Баюн и сердце мира

Пролог. О том, как стать драконом.

"Знаете, в положении умирающего

есть свои преимущества.

Когда нечего терять — не боишься риска".

Рэй Брэдбери

Где-то на Юге, примерно сто лет назад до основных событий.

Сквозь густые переплетения нижнего яруса тропического леса с трудом продирался высокий золотоволосый и голубоглазый человек. Не смотря на слабость и бесконечные падения, он снова вставал и брел вперед, не выпуская из левой руки изогнутого лезвия. Правая рука безжизненно висела. Страшно хотелось пить.

Одежда его была истерзана в клочья бесчисленными колючками, сучьями и камнями. Из многочисленных порезов и глубоких ран по всему телу сочилась кровь.

Над ним вились хищные мухи, некоторые уже копошились в ранах. А с потревоженных листьев на него падали черные лесные пиявки и немедленно присасывались.

- Врешь, меня так просто не возьмёшь, - шептал белый человек себе под нос, переваливаясь через очередной лежащий ствол дерева.

Пот заливал глаза, но смахнуть его уже не было сил.

Опутанный лианами, заваленный полусгнившими упавшими стволами лес был тёмен, душен и влажен. Никто в здравом уме не рискнёт пробираться по нему. Но выхода не было. На них напали из засады на безопасном прежде пути. Отряд весь разгромлен. Он спасся чудом и смог скрыться в этом проклятом лесу.

Лес жил своей чуждой жизнью. В нем шуршало, гукало, выло. Пронзительно мяукал павлин.

Внезапно впереди вроде бы блеснуло синевой. Может, чащоба кончится, и он выйдет к реке. Надежда придала сил. Проломив подлесок, человек рывком смог подняться на небольшой каменный выступ и обреченно замер.

Он стоял на кромке высоченного скального обрыва. Впереди густой яростной синевой сияло небо, а внизу, под вертикально уходящей вниз стеной располагались, словно звенья кольчуги, каменные природные чаши, наполненные молочно-голубой жидкостью, которая изливалась из верхних в нижние каскадами. В белесой дымке испарений вдали снова поднималась стена леса.

Стон разочарования вырвался из груди человека. Пути не было.

Позади в крики и завывания лесных обитателей вплелись новые звуки. Через джунгли по его следам, не скрываясь, ломилась погоня.

Встретив взгляд первого преследователя, выскочившего из зеленой чащи, презрительной улыбкой, белый человек встал на самый край уступа и, раскинув руки, спиной полетел вниз в странную молочную воду.

Сбившиеся на скальном обрыве потрясенные преследователи успели увидеть фонтан брызг над погружающимся телом.

- Не захватили, сильный, демон. Но теперь от него ничего не останется, в этой водичке не выживает никто, да еще с такими ранами. И хребет наверняка сломал о воду.

Бормоча такие слова и делая знаки, отвращающих злых духов, преследователи скрылись в джунглях.

Внизу, из сомкнувшихся молочных вод всплыло лицом вверх упавшее тело. Там, где из него вытекала кровь, началось бурление, словно вода закипела. Глаза человека внезапно широко распахнулись, страшная боль исказила уже было успокоенные черты.

Угасающий взор увидел в небесах заклубившиеся черные тучи. Крик боли разорвал тишину под скалами. Словно в ответ полыхнули гигантские ветвистые молнии, белые с фиолетовым отливом. Спустя долгое время воздух расколол оглушительный гром, заглушая новые ужасные крики. Белый человек внезапно забился в непрозрачной молочной воде, невольно ее глотая и захлебываясь. Вода вокруг него уже бурлила ключом.

Небо полностью затянуло черно-синими тучами. Молнии не угасали, впивались ослепительными корнями в небеса, вонзаясь совсем близко. Вокруг гулко гремело и озарялось бело-голубым сиянием. В природном бассейне билось и ворочилось тело. Оно теряло человеческие очертания, становясь все больше, больше, обретая огромные крылья, длинный хвост с шипами и гибкую шею с зубастой змеиной головой.

В сиянии змеящихся ветвистых молний из воды тяжело взлетал огромный ящер-дракон. Чешуя цвета грозовых туч отражала свет молний.

Новорожденное чудовище, ликуя, взмыло ввысь, туда, где клубились черные массы и рождались разряды. В безумном восторге дракон пробовал свои возможности, закладывая виражи, лавируя среди электрических всполохов, почти мгновенно поднимаясь ввысь и падая к самому лесу.

Одна из молний попала прямо в тело дракона. Но он не потерял высоту, а весь окутался голубым сиянием, в глубине его тела послышался рокот, и из пасти вырвалась длинная и широкая огненная струя.

Месть!

Эта мысль затмила все другие, что клубились в драконовой голове, словно грозовые облака. Ликующе зарычав и выпустив еще одну огненную струю, дракон устремился в сторону ушедших преследователей.

Глава 1. О детстве волчонка, нашего первого героя.

"Самое тяжкое бремя, которое ложится на плечи ребенка, — это непрожитая жизнь его родителей".

Карл Густав Юнг

Сейчас и на Севере. Рутения.

Горячая весенняя звезда Сурья зажигала молодую листву яростным зеленым огнем. Лес был полон ликующей жизни, свистом, щебетом и движеньем. Месяц ярец-травень вступил в свои права.

По старой лесной дороге неторопливо ехали трое.

Впереди покачивался в седле крупный муж, на голове летняя мурмолка легкомысленно сдвинута набекрень, поверх холщовой рубахи кожаная с клепками безрукавка, рукава перехвачены медными широкими браслетами. На бедре висел меч в ножнах, к поясу пристегнута булава. Из-под одежды на руки и могучую шею, где покоилась массивная гривна, выплетались сложной вязью красные татуировки-обереги, знаки Варны. Высокие купены вдоль обочины задевали своими белыми соцветиями-колокольцами холщовые гачи и обмотки над кожаными сапогами, вдетыми в стремена. Пальцы мужа крепко сжимали узду, на них красовались перстни с родовыми знаками.

Воин зорко поглядывал вокруг и часто оглядывался, посылая улыбку едущей за ним женщине. Его жена пыталась одновременно править своей лошадкой, озарять супруга ответной улыбкой и крепко держать перед собой сынишку. В такт лошадиных шагов качались височные кольца, повторяя узорочьем перстни мужа.

Пятилетний мальчонка весь извертелся, взбудораженный хмельным сияющим лесом с его загадками, долгой поездкой, желанием побегать и размять ноги. Не помогали ни песни-потешки, ни сказки, на которые мать была мастерица.

- Потерпи, лада моя, Добравушка, осталось не более дня пути, скоро отдохнем.

- Да, милый, мы понимаем, - отозвалась жена, а сынишка на время присмирел под строгим взглядом отца.

Довольная улыбка Гудима скрылась в усах. Чудесная у него жена, красавица, верная, спокойная, привычная к переездам за время его службы по пограничным заставам. А сейчас они едут в его родовую деревню с мыслью осесть там постоянно.

Служба кончилась, когда на порубежную заставу приехал посланец с вестью, что прежнее число воинов содержать столица не будет, времена, мол, спокойные и расходы лишние не нужны. Вот и пришлось ехать в родные края, чтоб там начать новую жизнь.

Да, уже почти сто лет Рутению не тревожил враг. Но с недавних пор, как ведали купцы на торгах, дальнее и самое обширное королевство Эрбиния стремительно заглатывало небольшие, пограничные с Рутенией княжества. А по северным границам проживавшие там дикие угры пока ещё боялись сильного соседа и сидели тихо.

Было обидно, что так закончилась верная служба, и в спокойную жизнь на границах верилось мало. Спокойствие дарует только надёжная защита. Хотя здесь, рядом с жильем не должно быть тревожно.

В первом весеннем зное подала голос птица Живы.

- Кукушка, кукушка, сколько мне жить? – в шутку шепнул воин. Но она упрямо смолкла.

В монотонном шуме леса Гудим невольно расслабился, не ожидая опасности на своей земле. Светило Сурья вставало в зенит, путники окутались жаркими душистыми испарениями пробужденной земли и зелени, всех разморило, даже сынишка притих и впадал в дрему.

Добрава привычно вскинула взгляд в спину мужа и успела заметить мгновенный взблеск маленькой костяной стрелки, что ударилась в его шею, и оцарапав, отскочила под ноги лошади. Гудим замедленно повернулся к семье, рука его шарила меч, но сам уж начал крениться к земле.

- Бегите, - прохрипел он, падая оземь.

Мать ласточкой снялась с коняшки и, зажав ошалелого сынишку, бросилась к мужу.

- Яд, угры, беги, - медленно ворочая языком, втолковывал Гудим.

Добрава, взвившись, оглянулась окрест, из-за поворота лесной тихой дороги, не торопясь, выходили, скалясь, пятеро, смуглые, невысокие, черноволосые, в шкурах.

Бабе от мужика не убежать, и сын… Наклонившись над мужем, затолкала сынишку в глубокую нору под корнем придорожной ели, расправила над ним молодые свёрнутые листья папоротника, отчаянно приговаривая:

- Сиди, затаись, схоронись, молчи!

Вставая, прихватила мужнин меч и замерла над его телом, готовая защищать.

К ней с глумливыми ухмылками подходили враги. Добрава даже пару раз успела взмахнуть мечем, прежде чем его выбили длинной палицей. Затем ее замотали в вонючую шкуру и погнали в глубь леса. Она успела оглянуться. На поверженного мужа замыкающий враг смачно плюнул, мельком глянул под корень ели и поспешил за своими. Лошади не нужны были зверолюдям, их бросили убитыми на дороге без седел, сум, припасов. Ребенок помеха в долгой дороге, сам сгинет в лесу. Чужаки довольно гомонили между собой. Засада была удачной. Без боя, одной отравленной стрелой они получили так много хороших вещей, железо и крепкую сильную женщину с волосами цвета Сурьи.

Все стихло.

По-прежнему жужжали в разморенном зное мошки, звенели первые комары, пели птицы. Мир и покой царили вокруг.

Из-под молодых кучерявых листьев папоротника выглянул настороженный мальчонка, озираясь вокруг в горестном недоумении. Все произошло очень быстро, без особых криков и шума, только лошади ужасно хрипели, когда им резали шеи. Но, главное, батя лежит странно и молча, никогда он так не делал, мамы нет, все непонятно и от того страшно.

Быстро подполз он к отцу, единственному, что осталось у него от прежнего мира. Всегда такой огромный и сильный, батя лежал на спине без движенья, только грудь его вздымалась в неровном дыхании. Малыш принялся тормошить его за плечо, заглядывая в глаза и причитая:

- Вставай, батя, ну вставай же, где мама? Пойдем за нею!

Гудим с трудом обратил на него взор, медленно, с трудом вытянул из-под головы шнур с оберегом, стянул с руки родовой перстень, и нанизав его на гайтан, притянул сынишку, накинул ему на грудь, затолкав теплый металл под рубашонку.

- Иди в деревню к атхарвану, скажешь, сын Гудима, - прошептал еле слышно, угасая.

Больше отец не отзывался на настойчивые причитания сынишки, переходящие в надрывный плач.

Малыш осознал, что он остался совсем один, один на белом свете, отец молчит и не отзывается, как чужой, мамы нет.

Беда накрыла его с головой, погрузив в рыдания, отрезав от всего мира. Наконец, рыдать не осталось и сил. Икая и захлебываясь вздохами, малыш еще раз попытался сдвинуть отца с места. Но тело стало совсем тяжелым, холодным, пугающим, по нему сновали муравьи, это был уже не его батя.

Вскочив, малыш ринулся прочь с дороги, в самый лес, не разбирая пути, под горку, куда понесли его ноги. Долго бежал он, а потом устало плелся, падая, вставая, хныча и поскуливая, просто бессмысленно двигаясь. Но вот осознал, что очень хочется пить и есть, но пить больше. Ведомый инстинктом, двинулся малыш в ложбину, откуда тянуло прохладой. И верно, на дне тенистого овражка журчал чудесный прозрачный ручей, похожий на те, из которых он пил с мамой в дороге. Радостно взвизгнув, встав на четвереньки, принялся пить, вытянув губы трубочкой. Но за кустом услышал малыш фырканье, словно там были собаки. Кинулся малыш к знакомым звукам, и точно, два пушистых щенка лакали воду.

Ох, и обрадовался малыш! Собачки! Он не один! Подбежав к ним, стал их гладить, тискать, радостно ворковать. Щенки заскакали вокруг малыша, покусывая его, бодая, принимая в свои игры.

Сверху, с обрыва пристально следила за детьми волчица.

В пришлом ребенке не ощущалось угрозы. И был он такой маленький, глупый, пропадет один. Волчица обследовала все окрестности, но не смогла обнаружить никого из его стаи.

К норе они пришли все вместе, волчата и человеческий ребенок, и отцу-волку пришлось смириться с тем, что мать-волчица взяла приемыша.

Так малыш прибился к волчьей семье. Ночевали в норе, вместе с волчатами он пил волчье молоко, потом учился с молодняком премудростям охоты, жевал корешки и листья, ягоды, только сырое мясо не любил и оставлял почти все своим братьям-волчикам. По осени был принят в стаю, где научился правилам поведения и всем волчьим сигналам. А в полнолуние вплетал свой звонкий голос в общий вой. Стал малыш тощий, но жилистый, гибкий, двигался теперь совсем не по-детски, а легко, перетекая по-звериному. Лишь во сне, бывало, приемыш тихо скулил, бормотал чужеродные звуки, и из-под сомкнутых век текли теплые соленые капли.

Волчица, глядя на приемыша, все больше тревожилась. Уже наступали первые холода, а шерсть так и не наросла на малыше. Не выживет он зимой.

И вот когда ночи стали холоднее, темнее и длиннее, волчица решилась. В волчий час повела она своего приёмыша нехоженой тропой, в сторону, которую звери всегда избегали. Выйдя из надежных лесных стен, пересекли они убранное репище и подобрались бесшумно к бревенчатому частоколу селища. Под самой деревянной стеной, огибая по низу закопанные стволы, шел старый лисий лаз. Чтоб узнать об этой тайне, волчице пришлось словить и хорошенько придушить хитрого лиса, лишь тогда он указал свой старый ход. Лис пользовался им очень редко, когда наступала голодная пора. А у людей всегда можно разжиться курочкой, хотя это было рискованно, деревню хранили страшные волкодавы.

Но мать-волчица верила, что псы не тронут детеныша. Ведь он из рода из их повелителей.

Наступило прощанье. Детеныш нежно обнимал свою приемную мать, зарываясь в густую шерсть, не понимая, почему она так настойчиво отсылает его к звериным врагам. За лето он почти позабыл людей, яркие лесные впечатления стерли из детской памяти и лица, и человеческую речь, и обиход. Было ему обидно, грустно и страшно. Но волчица настойчиво толкала приемыша в сырой, дышащий ледяным холодом лаз. Пришлось малышу свернуться, сжаться и нырять в страшную темноту. Ободрав плечи, пальцы, локти и коленки, замирая от ужаса застрять, раскровянив спину о торцы закопанных на солидную глубину бревен, ребенок вынырнул на свободный и теплый после лаза воздух по ту сторону частокола.

Стояло новолуние. В свете ярких осенних звезд Млечного пути, кипящих светлой рекой на небосводе, малыш огляделся. Позади черной стеной вздымался частокол. Впереди угадывались темные горбы крыш, оттуда несло жарким и сильным духом скотины, птицы и человека. А из проулка и с боков подступала, сверкая отраженным светом звезд в глазах и на ощеренных клыках, песья стая.

Люди не держали ночной охраны, полагаясь на псов-убийц. Они легко справились бы и со зверем, и с чужаком. Но сейчас псы пребывали в раздрае. Из-под стены вылезла неведома зверушка, остро пахнущая исконным врагом, но эта зверушка смело шла им навстречу, как и дети повелителей. А человеческие щенки неприкосновенны.

Вожак глухо заворчал, морща черный нос, выставляя клыки, готовый вцепиться в тонкое горло. Малыш смело, как привык со своими братьями-волками, шагнул ему навстречу и, ухватив за нижнюю челюсть, так же зарычал, бестрепетно глядя в глаза вожака. И тот признал власть человека, лег, выставляя брюхо и повизгивая. Остальные псы не посмели тронуть странное дитя, усмирившее вожака. Малыш доспал остаток ночи в теплой собачьей куче, прикорнув к мохнатому боку.

Но с медлительной хмурой зарёй, когда из домов стали выходить первые люди, собаки бросились выслуживаться перед ними, яростно облаивая малыша, и подбегая к людям, требовали их участия. Взволнованные жители спешили за псами и замирали в опасении перед странным существом, что стояло посреди улицы и зыркало на них из-под спутанной грязной гривы глазами цвета летней травы на темной мордахе.

- Оборотень! Как есть, оборотень! И собаки его не берут! Какой страшенный, а взгляд-то какой! Сглазит, не иначе. Анчутка! Убить его! В костер! Зовите атхарвана! – такие крики, панически нарастая, неслись из кружащей вокруг малыша толпы.

Людская масса выставила на малыша острые вилы и косы. Но пока его не забивали.

- Дорогу! – раздался зычный голос, и толпа раздалась, пропуская высокого человека в белой льняной рубахе и меховой безрукавке.

На грудь его спускался на шнуре Перунов знак.

Молча человек смотрел на малыша. А малыш изподлобья всматривался во взрослого. Ему сразу стало понятно – вот вожак человеческой стаи, а не крикливые брехуны вокруг. Малыш сделал к нему шаг навстречу, глядя снизу вверх, глаза в глаза. Не было в человеке ни зла, ни страха, только сила духа отпечаталась в суровых чертах. Такому подчинился бы и волк-отец. Атхарвана тоже притягивало это странное дитя в полузверином оборванном обличье. В глазах маленького ребенка светились ясный пытливый ум, твердость характера и воля, что было необычайно для такого возраста.

Внезапно улыбка сверкнула на лице атхарвана, и он медленно протянул к малышу раскрытую ладонь.

- Кто ты, дитя? Почему ты здесь?

Неотрывно глядя в глаза атхарвана, малыш нашарил на груди отцовский оберег и поднял его на грязной ладошке вверх.

- Батя сказал, иди в деревню, ищи атхарвана, батя Гудим,- голос малыша был сиплый, трудно было говорить, как люди, не рычать по-звериному.

Его забила дрожь, нахлынул запоздалый страх перед теряющей человечье обличье толпой, и воспоминания о прежней жизни с отцом и матерью, столь старательно спрятанные разумом во время звериной жизни, стали стремительно возвращаться назад.

Все произошедшее с ним в столь краткий промежуток времени: прощание с матерью-волчицей, страшная сырая черная нора под стеной, оскаленные морды волкодавов, дико рычащая, хуже собак, и визжащая толпа, в молчании распавшаяся на обычных людей, таких, как его родители, все это оказалось слишком большой нагрузкой для ребенка, и он осел без сознания под ноги атхарвану.

- Затопить баню, принести одежду мальцу и еды полегче, - уронил атхарван в пространство, подхватывая тощее тельце и унося его к своему жилью.

Качнувшись, словно просыпаясь от дурного сна, толпа стала рассасываться, встревоженно гудя пересудами.

Атхарван был жрец деревенской общины.

Без жреца не мыслима жизнь в общине. Он говорит с богами по праздникам, проводя их милость на страждущих людей, он решает неразрешимые трудности, с которыми простому человеку не справиться, определяет, когда сеять, когда собирать урожай, врачует души, разрешает споры, ведает и лечением тела, направляя руку травницы, следит за справедливым распределением благ общины, чтобы у всех было по труду и потребности, чтобы не были обижены одинокие старики, вдовы, а сироты жили у добрых соседей. Он учит детей грамоте, счету, выявляя одаренных. Ему же подчиняется староста, который избирается на сходе общины. Староста же ведает всеми работами, расставляет на них людей, оценивает припасы, которые распределяют на сходе старейшин, а заключительное слово всегда за атхарваном.

Жрец-атхарван - отец общины, его слово закон, цель его справедливость и благо всех вверенных в попечение.

Поэтому никто не смел оспорить решение атхарвана, когда он принял лесного ребенка в общину.

Ошарашенного и обессиленного малыша отмыли в жаркой бане несколько женщин, выбранных атхарваном за спокойный нрав, рассудительность и чадолюбие. Своей пастве он дал послабление, поручив это не одной, а нескольким, чтобы им не было страшно касаться лесного человечка, и можно было посплетничать о нем, и пожалеть его, а главное, разнести по всей общине, снова перемывая ему кости, что найденыш, такой же, как и их дети, только слишком худой, мелкий и слабенький.

Но, понимая, что малыш всегда будет чужой, особый, не такой, как все, атхарван, не мучая никого, забрал ребенка в свое жилище. Чистенький, накормленный мягкой кашей, малыш проникся доверием к человеку-вождю и рассказал, что смог вспомнить своим детским умом, стремящимся забыть страшное. Рассказ его также слушали мудрые деревенские старики- старейшины. Они и вспомнили Гудима, отосланного с купцами в юные годы для прохождения воинской науки прежним атхарваном. Сообща примерно восстановили события дня потери родителей, сильно тревожась известием о нападении и похищении женщины.

Давние сказы о битвах с уграми были почти забыты. Ведь поселения ругов по окраинам страны давно никто не тревожил. Перуново воинство раньше справно несло свою службу, обеспечивая мир и порядок везде.

Боги подарили людям широкую полосу земли от запада до востока, разделенную Срединными Горами. Полоса эта омывается океанами. Нет более других земель в Яви, только незамкнутая лента со складками гор в середине развернулась под Полярной звездой.

Две расы живут, разделенные горами.

Северная земля-лента, что вдоль Срединных гор, омывается соленой, кипящей под ветрами водой.

На северной и восточной частях земли-ленты - руги, страна та Рутения, у океана по краю с запада – Эрбиния, в ней живут эрбины, а по северному побережью обретаются племена угров.

От Эрбинии широким проливом отделен архипелаг Оловянных островов. Там множество королевств воюют за первенство, там правят лорды.

Руги поделили свою землю на пять частей.

В центре – оплот и смысл всей Рутении, город-столица Стол, мать всех городов, где высится твердыня Храма Всех Богов. Это Перун, Велес, Ярило, мать Мокошь и Сварог-отец Вседержитель, что сварганил мир. Рядом с храмом - терем Верховного князя. Он верховодит варной воинов. Ему подчиняются четыре княжества, как Сварогу другие божества.

Стол - столица, середка государства стоит на четырех опорах, четырех варнах.

С западной стороны у Ледовитого океана первая опора - вотчина воинов. Перун, Первый защитник правды и мира блюдет ту землю. Храм его в городе Перунограде, что раскинулся на реке Перынь. Воины, несущие дозор на суше, зовутся Русы. Воины, охраняющие морские пути, носят прозвище Варяги - идущие кипящей под свирепыми ветрами водой.

Край купечества на западе у Срединных Гор. Здесь Велес, покровитель животных, скотий бог, бог торговли, путешествий, чародеев и поэтов следит за порядком. В городе Волосово стоит его главный храм.

С востока примыкает к горам земля пахарей-кормильцев. Покровитель их Ярило, бог плодородия, буйства роста, ярой жизнетворной силы. Верховный город в том краю Ярославль.

А к Ледовитому океану на северо-востоке раскинулась земля робичей, искусников-розмыслов. Они ведают все уменья, необходимые для жизни страны. Там правят женщины, там храм Макоши в городе Матиславле. Макошь - мать всего сущего, мать-созидательница рукотворного богатства, коша, покровительница ремесел, богиня Судьбы, Старшая Пряха.

Кольца дорог опоясывают страну, соединяя ее воедино. А от столицы, как лучи Сурьи, отходят тракты во все вотчины, пересекая кольца.

Каждая варна делает свое дело, зная его безупречно, для общего блага. Так заповедовали боги.

Все живут друг для друга, даже без одной части порушится порядок, падет страна, станет добычей эрбинов и угров, что в зависти к достатку мечтают растерзать ее на части.

А в южной части ленты-материка за Срединными Горами живут дасы. Темны они ликом, любят яркие краски и нет у них единого порядка. Земля, как лоскутное одеяло, поделена на княжества, что враждуют друг с другом. Потому нищий живет там народ, хотя у князей их копятся богатства несчислимые.

Великий Род принес себя в жертву, сотворив в пустоте из тела своего основу мира, разделил свет и тьму. Сын его Сварог сварганил из них три царства, соединив их мировым древом. Создал порядок. В светлой Прави, в Сварге поселил старших богов, чтобы сверху присматривали за Коном. В Яви сварганил моря и реки, леса и поля, заселил живностью простой и разумной, богами младшими и их подручными. А Навь отдал тьме и богу Пекла. Но пуст был мир и скучен. И тогда создал Сварог из частицы мира, частицы Рода первых людей - Светлых ругов, оживил их божественным огнем молнии, так появились внуки божьи, в которых горит неугасимый огонь творца. Из первых родичей народился народ, что живёт теперь на просторах Рутении - своей Родине.

Но темный бог Пекла от зависти родил змееподобных выползков, от них пошли эрбины, что поклоняются Смоку поганому.

И идёт меж богами борьба по сию пору, борьба за души людские. Поднимутся ли люди до своей божественной сути, сотворенные по образу и подобию божьему, или останутся пресмыкаться?

Атхарван помнил, что столетие назад произошел раскол его страны, умер последний Хранитель Севера, прошедший испытание богов. Никто не смог больше пройти эти испытания. Часть народа от каждой вотчины, от каждой варны, не согласная с новым выборным правлением, ушла за Срединные Горы после долгих споров и раздоров. От них не было известий. После чего потихоньку миропорядок стал расшатываться, нарушались законы жизни по правде и по совести, жажда власти и наживы охватила умы всех правителей варн, во всех частях страны.

В вверенной атхарвану общине разброд умов и нравов не затронул пока никого. Здесь все еще жили по заветам богов. Атхарван Буривой пришел в пору зрелости в отдаленную глухую деревню на смену ушедшего в Ирий старого жреца и строго следил за нравственностью паствы.

И вот последствия раскола и раздоров докатились и до окраинной деревни страшной вестью. Порушен порядок, начались набеги.

Общинники не держали обученных воинов в селище. Надежные заставы всегда хранили их. Но видно теперь придется самим думать о своей безопасности.

Сход порешил поспрошать о воинах, ушедших на покой, на ближайшей ярмарке, пригласив их через купцов. Надо и оружием для боя озаботиться. Столько забот навалилось на атхарвана.

Но главной заботой Буривоя стал приемыш.

Глава 2. О родственниках, пиратах и колдунах.

"Я от бабушки ушел

И от дедушки ушел…"

Колобок, русская сказка

Оловянные острова в Западном океане, объединенное королевство Дал Риада, через пролив от Эрбинленда. Лет за десять до описываемых выше событий.

На головокружительном скальном обрыве, на самом краю стояла маленькая человеческая фигурка. Серебром сверкало небо и море, пронзительно верещали кайры, чайки и олуши, ныряя за рыбой, подножье огромных скал грыз прибой, тая белой пеной. А песчинка-человек простирал руки к морю, что-то кричал, стараясь перекрыть грохот волн. Он был совершенно голый, вместо одежды жилистое тело покрывали сплошь синие рисунки: звезды, травы, звери. Ветер несщадно трепал его волосы и длинные усы.

Это пикт

Под ногами корчился пленник.

- Отец морских путей, великий Змей, пошли мне восприемника, время мое на исходе!

Быстро разрезав путы, взывающий почти без видимых усилий подхватил жертву и скинул вниз, прямо во вздымающуюся волну, что лизнула утес до самого верха. Пленник не всплыл.

- Значит жертва принята. Спасибо, отец путей, буду ждать.

В слепящем серебре вод мелькнула темная длинная спина морского зверя.

Через некоторое время.

Скалистый остров, покрытый жёсткой травой и чахлым кустарником, сотрясался от жесткого ветра, что сдувал пронзительными сырым дыханием с его поверхности все живое. Красно-черные полосатые уступы берега содрогались от ударов огромных свинцовых валов, кипящих в трещинах скал кружевной пеной. Темное небо клубилось тяжёлыми сизыми тучами. Ни птиц, ни зверей, только вой ветра и грохот океанских волн. Ледяные соленые брызги неслись меж каменных холмов вглубь острова.

Там, в его сердцевине, меж двух черных отрогов спряталась маленькая долина. На дне ее морщилось тусклой серебряной рябью небольшое озеро, вкруг него росли скрученные ветрами деревья, а в дальнем, укрытом от ветров торце долины можно было разглядеть хижину. Она почти сливалась с горой, у подножья которой стояла, ибо стены ее были из камня от этой горы. Лишь слабый, красно-желтый свет, живой и теплый из крохотного отверстия в стене выдавал присутствие людей в этой мрачной земле.

В хижине жил старый колдун-пикт.

Маленький, бесприютный, самый отдаленный этот клочок земли, тем не менее, был широко известен в архипелаге Оловянных островов, в состав которого он и входил. О колдуне Мокумине знали все жители Оловянных островов, о нем говорили с почтением и страхом даже на материке, в Эрбинленде, особенно на его побережье. Все, кто плавал по бурным водам, в трудную минуту своего опасного ремесла просили мысленно у него помощи. К нему привозили на лечение израненных вождей верные соратники, ему доставляли богатые подарки по обету, данному в море, избежавшие гибели мореходы. Он лечил болезни, поднимал на ноги безнадёжных, но мог наслать сумасшествие, порчу и вызвать бурю. Говорили, что Мокумин сын морского змея.

Не каждый мог попасть к нему на остров. Нежеланные колдуну гости не могли пристать к берегу в единственной пригодной для того бухте даже при полном штиле.

Но в этот ненастный день колдун был не один. Молодой крепкий мужчина в расцвете воинского возраста варил на очаге похлёбку. Длинные волосы цвета начищенной меди он заплетал в длинную косу. На светлом лице, к которому не приставал загар, светились синие глаза. Не взирая на прохладу, он был обнажен до пояса. На нем был лишь шерстяной килт до колен. По скуластому лицу и поджарому телу перемежались белые шрамы и синие узоры, которые шевелились от движений крепких бугристых мышц.

Он проживал у колдуна уже второй год.

Да, нелюдимый колдун сам не отпускал от себя этого воина. Он оказался единственным человеком, кто вызвал у пикта расположение. Они не раздражали друг друга.

Молодой воин попал на остров жестоко израненным.

- Не жилец, - так сказали сердобольные сопровождающие колдуну. - Не возись с ним, никто по нему не заплачет. И платить за него не будем.

Мореходы привезли на лечение к колдуну своего капитана, а раненый был к нему в довесок.

- Не бросать его, он спас мне жизнь, я ему обязан, вдруг, повезет и оклемается, - велел капитан своей команде.

И фатум снова резко изменил жизнь не нужного никому умирающего воина.

Он был единственным сыном эрбинского купца и жительницы королевства, что ютилось в бухте одного из Оловянных островов. Родня негоцианта была против подобного союза, потому брак заключили по обряду пиктов. Торговля процветала, купец богател, и проживал в портовом городе Эрбинленда. Любимому сыну были наняты лучшие учителя. Молодой Родерик Бернстайн получил превосходное образование: будущий купец знал несколько языков, разбирался в коммерции, мимо не прошла и куртуазная поэзия, ну, и худо, бедно, умел держать в руках клинок.

Но пришло моровое поветрие с гнилых бедных окраин, родители скоропостижно скончались. Мать и отец сгорели друг за другом в мучениях в одночасье. Родерик был в отчаянии от бессилия помочь. Он горячо молился об исцелении любимых родителей Смоку, главному божеству Эрбинленда, обещая большие пожертвования, но бог оказался глух. А лекари отказались врачевать даже за огромную плату.

- Наши умения не могут спасти от черной чумы, - лекарь говорил глухо из-под страшной клювастой маски, от неё несло вонючим дымом от тлеющих в острие снадобий, отгоняющих заразу. - Лучше бы вы, молодой человек, покинули город, пока сами не слегли.

Слуги, кто разбежался, кто тоже умер. А родственники успели скрыться из города и выжили.

Но все когда-нибудь кончается. Вот и мор сошел на нет, в город спешно потянулись люди, стремясь занять опустевшие дома.

Молодой Бернстайн оказался один на один со всей своей эрбинодней, которая внезапно объявилась и заполнила завещанный ему дом. От отца остались склады с товарами, причал с тремя грузовыми коггами, да дом рядом у соборной площади, в два окна по фасаду и аж в четыре этажа. Весьма богатое наследство!

Лет молодцу уже к тому было не мало, целых восемнадцать, и он был изрядно обучен отцом. Но по законам Эрбинленда ему ещё полагался опекун. Балованный родительской любовью молодой наследник не мог и предположить в своих кровных родственниках никакого коварства.

Вертлявые тётушки и дядья со своими вторыми половинами никак не могли допустить утечки наследства мимо их загребущих ручек какому-то полукровке, который мог перевести капитал за границу, на Оловянные острова. Брак отца при желании можно было оспорить в Эрбинленде и начать тяжбу за наследство. Но на семейном совете решили избавиться от наследника по-быстрому. Зачем делиться с жадными судейскими?

И вот после небольшого семейного торжества в честь юбилея опекуна наследника, где молодому Бернстайну обильно подливали крепкого вина, а закусывать не давали, он неуверенно брел домой. Его провожали под руки пара дюжих племянников.

Молодец не следил за дорогой, громко хвастаясь внезапной самостоятельностью и доверчиво делился своими мечтами. Но опоры под руками внезапно не оказалось, вокруг сгущалась темнота глубокого вечера, заливая чернотой стены узкого тупичка между незнакомыми домами с глухими стенами. Пахло тиной и помоями. Квартал не его, это явно окраина, где-то возле порта. Пьяный парень судорожно завертел головой, чувство опасности заставило стремительно трезветь, но было поздно. Сильный удар по темечку прервал его метания.

- Как здесь тесно, размахнуться толком негде, ну-ка, сдвинься, сейчас я его добью!

- Постой, - один из племянников повис на руке другого. - Погоди, давай его продадим в порту, деньги поделим, что ж добру пропадать! Мой папаша удавиться дать мне денег на расходы, а здесь такая удача!

- А и верно! В город дороги ему уже не будет, а мы скажем, что мёртв, как все и хотели!

Очнулся Бернстайн от жара нагретой палубы, что мерно качалась под его щекой. В сливную щель виден был удаляющийся порт, в нем кипело оживление, рыбаки мирно разгружали лодки с утренним уловом, в конце пирса гомонил рыбный рынок.

Он лежал связанный на боку. Голова раскалывалась, тело онемело, горло пересохло.

Никому до него не было дела…

Богатого наследника больно пнул под ребра жёсткий сапог.

- Ну вставай, раб! Твое место в трюме!

Его и других рабов везли на торг. Предательство нежных родственников, положение раба ввергли парня в жуткое отчаяние. Будущее стало беспросветно.

- О великий Смок! - взывал Родерик, мотаясь в вонючей воде по пояс, скованный вместе с другими рабам в трюме.

Их корабль попал в жестокий шторм. Запертым, позабытым в темноте, тесноте рабам казалось, что море, завывая и гремя, содрогнулось, вздыбило волны от самого дна. Оно сейчас проглотит их, раздавит деревянную скорлупку, в которой заживо похоронены несчастные. Рабов швыряло о борты, било их же цепями. Стоны, крики, треск обшивки, скрип шпангоутов, грохот волн слились в безумную какофонию.

- О великий Смок! Помоги мне! Не дай сгинуть, избавь от цепей, дай избавление! Выполню все, что ты захочешь, что в моих будет силах, отдам тебе самое дорогое! - задыхаясь в смрадном трюме, то шептал, то кричал в ужасе Бернстайн.

Но шторм только усилился. Несколько рабов уже захлебнулись в вонючей трюмной жиже, утягивая живого под воду, но Бернстайн держался, силы его истощились, но он не сдавался. Лютая злоба поднялась в нем, придав второе дыхание.

- Будь ты проклят, отец лжи! Будь проклят, Смок! Ты молчал, когда умирала моя семья, молчишь и теперь, ничем не помогаешь! Отвергаю тебя! - закричал Родерик в исступлении, сплюнув вонючую воду.

- Боги моей матери! Боги Дал Риады! Взываю к вам! Не дайте погибнуть, спасите сейчас и потом!

И шторм стал затихать, швыряло все меньше, он выжил, выжил! Надежда на лучшее слабо затеплилась в Родерике.

Но пока жизнь его была подобна существованию безгласной скотины, которой помыкают все, кто может. Он снова падал в пучину отчаяния, но вновь и вновь возносил молитвы богам Дал Риады.

Звериное желание жить, жить любой ценой обуревало его, затмевая мысли о каре преданного бога своей Родины.

Юноша страшно отощал, ослаб, со спины его не сходили свежие раны и язвы от побоев девятихвостой кошкой за попытки сохранить достоинство и непокорство.

Особенно доставалось Родерику от вертлявого юнги. Наглый юнец задирал раба, что был с ним одного возраста, с особой жестокостью. Бернстайн решил, что тот мстит таким образом бесправному сверстнику, мстит слабейшему за свои собственные тычки и унижения от команды. Видимо это поднимало его в собственных глазах. И Родерик возненавидел юнца лютой ненавистью.

Под вечер рабов вывели на палубу проветриться, чтоб на торгу товар смотрелся поживее. Скованные цепями по рукам и ногам они сидели в унылой тоске и равнодушно смотрели на дивные краски угасающего дня. Малолетний гаденыш пробирался между измождёнными телами на нос когга. Дойдя до Родерика, он живо подскочил и прыгнул с размаха ему на пальцы откинутой руки. Дикая боль пронзила Бернстайна. Взвыв, не думая, он вскочил и обрушил свои цепи на голову юнги, что заливался хохотом. Юнец рухнул, как подкошенный, с проломленной головой.

Бернстайн стоял в ошеломлении, но не опускал взгляд, не падал на колени в трусливом раскаянии перед живо сбежавшейся командой.

- Пусть умру, но не как трус! - прорычал он.- Убивайте!

В глазах его горела решимость дорого продать свою жизнь.

- Убить его! За борт! Морскому дракону на ужин! - гомонила команда, тыча оружием в строптивого раба.

Остальных пленных быстро смели в трюм.

Вышел капитан. Он молча пристально разглядывал Родерика. Кивком подозвал боцмана.

- Это его нам продали в порту?

- Да, мой капитан.

- Он рыжий, он не похож на эрбина. Такие не сдаются. Это плохой раб.

- Да в воду его!

- Нет… Из таких вырастают хорошие воины.

- Капитан?

- Расковать, дать еды, заменит этого стервеца.

Так жизнь Родерика опять заложила крутой галс. И он вознес горячие благодарственные молитвы богам своей матери.

Его приняли спокойно, приказы капитана уважали, да и повод посчитали достойным. Мореходы Родерика сильно не задирали, сами все были отчаянные, на когге плавали бывший оруженосец и грабители, и разорившийся купец. Но все безоговорочно подчинялись семье владельца посудины, она была основой команды. Их когг прозывался Пьяной Белухой.

Капитана своего матросы любили и уважали. Вокруг него расходилась непоколебимая уверенность. Его движения, голос, взгляд утверждали: я знаю, как надо. И пока капитан никогда не ошибался.

Когг курсировал вдоль торговых морских путей между Эрбинлендом и королевствами Оловянных Островов. Приходилось и грабить купцов, и везти фрахт самим, отбиваясь от себе подобных, каким ещё боком повернется фортуна, дело было житейское.

Так Родерик Бернстайн, бывший богатый наследник, прекрасно образованный, помнящий наизусть множество изящных сонетов, стал пиратом.

Родерик драил палубу, вязал узлы, ставил паруса, взбирался по мачтам, помогал на камбузе, прислуживал капитану, сил оставалось только рухнуть ненадолго в гамак в кубрике. Он был самый младший, за него все решали, его дело подчиняться.

Родерик ненавидел свое новое ремесло. Но выбирать не приходилось. К тому же, ему ещё и повезло, нежный юнец не страдал от морской болезни.

- Ну как?! Небось, рад, что фатум вынес тебя к нам? Доволен?! - хлопая Родерика по плечу, спрашивал пьяный боцман после удачного рейса и ещё более удачной продажи добычи в порту нортумбрийского Лотиана, что на Островах.

- Ещё бы! Пусть ветер удачи всегда дует в паруса Пьяной Белухи! - бодро отвечал Родерик.

Сам он лишь делал вид, что участвует в попойках. Пьяных Родерик теперь презирал. Вино делает мужчину слабаком, он уже в этом убедился. Кстати, капитан не участвовал в попойках никогда.

Поднимая кубок, делая вид, что глотает, пьяно шатаясь и обливая себя ромом, юнга быстро научился играть недалёкого нестойкого к выпивке юнца, и прикидывался заснувшим от крепкого рома, выпадая из компании.

- Эх, сосунки! Какие теперь нежные!

- А помнишь, как мы с тобой… - и забыв про нового юнгу, пираты начинали увлеченно вспоминать похождения молодости.

"Что ж, работа, есть работа, другой у меня нет, деваться некуда, - думал Родерик, прикорнув у мачты, подальше от веселой компании. - Слава богам моей матери, что избавили от рабства! И может, хоть какой капиталец скоплю, а там сойду на сушу, осяду на Островах, заведу честную торговлю, в Эрбинленд проклятый не вернусь. В общем, пиратство полезный опыт, так сказать, изнанка купеческого ремесла. Ничего не попишешь…."

Родерик плавал на Белухе уже несколько лет. Скопить пока удалось немного. Все ценное он хранил в банке в родном городе своего капитана.

Молодой Бернстайн заслужил уважение команды после горячих стычек и участия в торгах. Капитан теперь завел привычку брать его с собой, и юнга, стоя позади, часто незаметно шептал разумные советы при яростном торге. Всё-таки он успел усвоить уроки отца. А капитан оказался больше пиратом, чем купцом.

Боцман лично обучал Родерика бою и морской науке. Но неподдельным интересом юнга загорался, когда слушал корабельного лекаря, вместе врачуя многочисленные колото-резанные раны мореходов.

"Но все же, что хорошего в этой узкой палубе, вонючем трюме, в гамаке, веревки которого впиваются в тело, - тоскливо думал Родерик, глядя в небеса на вольных чаек. - А ведь есть ещё крысы, тараканы и черви в сухарях, тухлая вода и прочее… А мир вокруг такой большой и прекрасный, но не доступный…"

Соль оседала на лице, скрипели снасти, когг мерно нырял в волну.

Пьяная Белуха совершала очередной рядовой рейс.

На окоеме в слепящих бликах Сурьи соткался чужой корабль. Он угадывался смутной точкой в расплавленном на воде свете. Через пару склянок судно едва увеличилось в размерах, и только к вечеру стало ясно, чужак хочет сближения и явно с недобрыми намерениями.

Все это время капитан пытался идти вдоль цепочки скалистых островов, выискивая укромное пристанище, но ветер и рифы не давали такой возможности. В бой вступать было совершенно нежелательно. Когг перегружен, в этот раз жадность пересилила, и манёвренности у судна почти не было, а спрятаться и переждать пока не удавалось.

Опускалась ночь, Сурья расписал небеса и море чудесными красками, они истаяли. Пала тьма. На когге старались говорить тихо, голос по воде разносится далеко, и факела не зажигали.

- Видать когг очередного оловянного лорденыша, - мрачно бормотал в бороду капитан. - Эти выблядки не могут прокормиться в своих королевствах, так грабят на прибрежных путях, словно честной коммерции им мало!

- При всем почтении, мой капитан, но вы бы на их месте при случае поступили также.

- Да, но не совсем! Мы не режим глотки тем, кто остался в живых после захвата, мы бы отпустили их на корабле в свободное плавание, вверяя морскому дракону. А эти бешеные лорды топят или сжигают все суда, что берут на абордаж!

Родерик, слушая эти разговоры, молча сменил меч на короткий палаш, чтоб удобней драться среди такелажа.

На рассвете стало ясно, что им не повезло, оторваться от врага не удалось. Ровный ветер гнал судно вдоль берега, не уйти в открытое море, не пристать в бухту не выходило.

Преследователи видны уже совсем близко. На мачте вилась красная тряпка - предупреждение о нападении. Корабль был трехмачтовый. Фок и грот-мачты несли прямые паруса, а бизань - косой, что позволяло судну легко лавировать при боковом ветре. Коггу не уйти.

На главном парусе ветер раздувал герб города-владельца.

- Точно, это каракка из Альбы, пощады не будет, - боцман сплюнул за борт.

Родерик мрачно смотрел на противника. Как всегда перед боем заболела голова, отвращение к будущей бойне вызывало тошноту и неуправляемую зевоту. Но со стороны казалось, так равнодушно зевать может только хладнокровный боец.

- Ну ты крут, малец! Ещё бы за борт поплевал, как боцман! - ткнул Родерика в бок его напарник.

А молодому пирату тоскливо думалось:

"И конца, краю этой жизни нет, безнадёга…"

Корабли медленно сближались, вот уже на полет стрелы. На Пьяной Белухе по борту подняли щиты, они сразу оперились воткнутыми стрелами. То же сталось и с чужим бортом.

Родерик мельком глянул на капитана. Глаза упоенно горят в предвкушении драки, рот ощерен, весь подался вперёд, как бойцовый пёс. Два разини, постанывая, вытаскивали из своего мяса стрелы. Им никто не помогал. Пращники и лучники, разместившись за высокими зубчатыми надстройками на баке и юте, вели непрерывный обстрел противника. Им отвечали тем же.

Чужаки смеялись, улюлюкали, называли их мазилами, мореходы Белухи не оставались в долгу.

- Вы дети каракатицы! - орал матрос с чужого борта. - Иди ко мне, я напою тебя твоей кровью!

Команда карраки нарочито громко хохотала, отпускала тупые шуточки, вела себя, как хозяева жизни, сразу стало ясно, что народ там собрался молодой, буйный, но непуганый.

Жажда боя уже пела и в Родерике, от нетерпения он почти подпрыгивал. Голова была пустая и ясная.

Наконец, корабли сблизились, с двух сторон полетели абордажные крючья, корабли крепко приложило бортами.

С диким воплем сиганули разукрашенные синей вайдой и белой глиной противники.

Пошла потеха!

Звон и лязг металла, крики и предсмертные хрипы, палуба стала скользкой от крови. Родерик рубился рядом с капитаном, в какой-то миг они остались одни против пятерых. Стоя спина к спине, капитан и юнга отчаянно бились.

Перед Родериком оказался странный франт в богатой одежде, но лицо разрисовано под оскал черепа. Словно сама смерть в его обличье бросалась на Бернстайна. С ненавистью Родерик всадил палаш прямо в его размалеванную рожу. Других он не запомнил. Потом из-за юта выскочила подмога, добивая чужаков. Капитан и юнга осели на тела под ногами.

Осознал себя Родерик во мраке капитанской каюты, медленно скосив глаза, увидел капитана на койке всего в повязках и отключился.

Потом чувства вернулись к нему, пока он глотал теплую воду из поилки. Когда ему вливали в рот жидкую овсяную кашицу, над ним говорили:

- Кинг Кинаэд Мак Альпин объявил нас вне закона. Теперь нам в их порты путь заказан. Этот бешеный юнец зарубил сынка кинга, ихнего принца, того, с размалеваной рожей. Ему, видишь, скучно было во дворце, восхотелось подвигов, вот он тайно от папаши и утек с дружками в Стратклайд, вышел в море, да напоролся на нас.

- Зря ты их отпустил, - забубнил другой голос.

Родерик узнал боцмана.

- Уж они бы никого из нас не оставили живыми. Эти дворцовые стервятники, выслуживаясь, расписали кингу, что наш малец прям свирепый великан. То- то они выспрашивали про Родерика у нашего лекаришки трепливого.

- Ничо… отсидимся в нортумбрийском Лотиане. Наш король нас не выдаст, - с одышкой прошептал капитан.

Родерику пришлось напрягать слух.

- Ну, ну. А малыша объявили личным врагом Кинаэда по всей Дал Риаде. Ты же слышал про свирепость Мак Альпина. Родерик изгой на Островах. Теперь любой может пленить его и привезти к кингу за весьма недурное вознаграждение, скажу тебе.

- Пока повезете его со мной к колдуну. А там, как морской дракон рассудит.

Следующий раз Бернстайн очнулся в маленькой холодной каменной клетушке, слабо теплится очаг, было темно.

На слабое его движение подошёл странный человек. В полумраке казалось, что он темнокожий.

- Колдун, верно… - с тревогой подумал Родерик, глядя тому в лицо.

Лицо было почему-то синего цвета, сухое, с острыми скулами, обтянутыми морщинистой кожей, на нем ярко выделялись неожиданно молодые светлые глаза, к бритому подбородку свисали седые усы. Длинные рыжие волосы, прошитые белыми прядями, струились по голым плечам, где причудливо вились переплетения зверей, звёзд, трав. Синие татуировки покрывали все тело, кроме пяток и ладоней. Человек был голый, лишь чресла небрежно подвязаны старой шкурой.

Колдун неожиданно улыбнулся Родерику мягкой улыбкой.

"Такой старый, а зубы - молодому на зависть."

И после этой странной мысли юноша заснул спокойным здоровым сном.

Капитана Пьяной Зубатки давно не было на острове колдуна. Верная команда увезла его излеченным почти полгода назад, но молодого воина колдун велел оставить.

Родерик поправлялся медленно. Старый пикт кормил его, ухаживал, как за сыном. И вот он здоров.

Но колдун всё не отпускал юношу, просил погостить. Родерику идти было некуда, и он согласился. Ему было интересно.

За это время в бухту не раз заходили корабли, привозили больных, припасы. За хижиной, где жили пикт и Родерик, притулился ещё домик, там и лежали болезные до поправки. Они менялись часто. Но никого старый пикт не расспрашивал о жизни, не водил собирать травы, не показывал снадобья, не рассказывал о тайнах человеческого тела и, самое главное, о тайнах человеческого сознания.

- Человеком управлять просто, надо знать лишь, что желает он. Выбор невелик. Люди хотят либо найти любовь, либо власть и богатство. Или боятся их потерять, - объяснял Мокумин. - Человек существо легко внушаемое, на его слабостях можно легко играть, как на флейте.

Неожиданно Бернстайн увлекся, у него открылся дар к лечению и внушению.

А колдун торопился передать свои знания. Он стремительно слабел, таял словно свеча. В последние месяцы Мокумин сильно сдал.

Родерик прикипел к нему нерастраченной сыновей привязанностью. Вечерами они подолгу беседовали. Колдуну было любопытно в юноше все, он выспрашивал о родителях, доме, о пиратах и торговле, ловко выведывая желания своего постояльца. А Родерику хотелось выговориться, довериться хоть кому-то.

- Отец мой эрбинский купец, мать была дочкой мелкого лендлорда из Дал Риады, а нянька рутенская рабыня. Оттого знаю я три языка, и знаком с богами трёх стран . Но от Смока я отрекся, он не ответил на мои молитвы. Молюсь теперь богам матери.

Колдун кивал.

- И правильно. Какой из тебя эрбин? А боги Дал Риады хранят тебя.

Мокумин под разговор наносил на лицо Родерика синюю вайду.

- Расскажи о Рутении.

- Нянька моя Светлана, говорила, что живут у них жрецы, свободные, и рабы-холопы. Законы у них строги, и никому из этих сословий не дано разрушить границы между ними путем бракосочетаний. А если, кто возьмёт жену из другого сословия, то искупают сей проступок ценой жизни. Лишь одаренные дети могут при посвящении перейти в другую варну.

- Что ж, и у нас также, - одобрил колдун. - Ты много в жизни успел потерять, о чем больше всего жалеешь?

- О том, что не смог вылечить отца и мать. Все бы было иначе. Мне их очень не хватает.

- А что хотел бы для себя сейчас?

- Посмотреть мир. Что я видел пока? Вонючий когг! Кровь, да грязь.

- А чего бы желал добиться?

- Хочу, чтоб никто мне был не указ, и чтобы мои приказы исполняли. Чтоб за меня не решали! Надоело подчиняться! Но для того нужна власть или по рождению, или по деньгам, или по силе, или по знаниям. А ничего нет у меня. И все, что скопил, пропало. Буду вольным наемником, что ещё делать?

Молодой Бернстайн задумался, молчал. Колдун не мешал.

- Хотел бы ещё уметь так лечить, как ты, но, видать, ученье долгое дело. Да, хотел бы, чтоб никто мне был не указ!

И вот время пришло, в эту ненастную ночь колдун совсем занемог. Он лежал на каменной лежанке, крытой шкурами, бледный, с провалившимися щеками. Дышал с хрипом, дрожал.

- Как помочь тебе, какой заварить травы? Ты скажи только! Что болит?! - Родерик сильно тревожился.

- Морской дракон привел тебя по моей просьбе. Ты хочешь власти и независимости, я дам их тебе.

За стеной завыло, заухало. Волосы Родерика встали дыбом. Его пробила дрожь. Но торговая выучка не подвела.

- Что взамен потребуешь?

Колдун некоторое время всматривался в лицо ученика, сомневаясь.

- Станешь верховным жрецом Морского дракона, продолжишь мой путь.

После незаметной заминки Родерик кивнул. Лицо его ничего не выражало.

- Слушай и запоминай! - колдун выталкивал слова с нутряным присвистом. - На третий день в пещере заберёшь всю захоронку.

Он пошарил под изголовьем и вытащил пергамент, вложил в руки Бернстайна.

- За тобой придет корабль, отвезёт в Альбу, в главный храм для благословения. Я призвал их вчера.

Родерик изумлённо отшатнулся.

- А как же ты? Я не могу оставить тебя одного совсем больного!

- Недолго мне осталось, меня ждут, помоги уйти спокойно, разбери над ложем крышу, чтоб душа не металась зря, ища выход. Скорей, меня торопят.

- Как скажешь.

"Какой неудобный обычай." - подумалось Бернстайну.

Родерик вышел из хижины. В ночном море бушевала буря. Остров содрогался от ударов гигантских валов. Вершины скал были окутаны промозглым туманом. В густых сумерках клубились неясные тени, особенно много их вилось над хижиной. Мурашки пробежали по коже Бернстайна. Но он стоял в сгущающейся темноте, глядя на крышу. Ветер нещадно трепал его волосы.

- Значит опять за меня все решили? Опять кидает меня, как щепку в океане? - сопротивление нарастало в душе Бернстайна. - Без меня меня женили! Так говорила моя нянька. Похоронить здесь себя заживо? Ну, уж нет! Но дар его приму, посмотрим, кто сильнее. Больше не хочу быть безвольной игрушкой рока!

Он бесстрашно забрался на крышу, взмахами разогнав черные тени. Они вились вокруг человека, окатывая промозглым холодом. Раскидал плоские плитки сланца, обнажив балки. В хижину ворвался ледяной ветер и неверный свет звёзд сквозь разрывы в мятущихся черных тучах. К ночи ощутимо подморозило. С моря доносились монотонные удары волн о берег. Вернулся в хижину. Последнее тепло от очага уходило в дыру в крыше.

- Дай воды испить, - колдун протянул исхудалую руку.

Сделав глоток, он облился водой и вцепился в запястье Родерика, так, что точно синяки будут.

И старый колдун мгновенно захватил власть над сознанием не опытного Родерика. К нему потекли видения битв, пыток, мольбы, благодарности, тени, лишенные посмертия, чужая прожитая жизнь и лишь толика знаний о врачевании и власти над человеческим разумом.

Ужас заполз в душу, Родерик не мог пошевелиться. В дыру в крыше сочилась тьма, клубилась и сбивалась в комья по углам хижины.

Родерика колотило и трясло, он покрылся холодным липким потом, голова трещала, из глаз хлынули слезы.

- Бери мои знания готовыми. Теперь и ты можешь управлять чужими мыслями и лечить. Остальное получишь после благословения, когда принесешь жертву в Альбе. Помни! Не убивай своими руками, не то дар лекаря покинет тебя! И будь готов вернуться для служения морскому владыке! Он ждёт!

На хижину обрушился особенно сильный удар ветра, с крыши посыпались камни. Ослепительно в ночи вспыхнул белый свет молнии. Гром грянул рядом, словно горный обвал.

- Тебе помогут, не оставят, - прошептал колдун, глядя лихорадочно блестевшими глазами в глаза Родерика.

Захрипел страшно, задыхаясь, выгнулся дугой и умер. И снова грянул гром, словно раскололись скалы.

Родерик отпрянул, его передёрнуло, он с трудом высвободил свою руку от скрюченных пальцев мертвеца. На коже наливались синяки. И вдруг схватился за голову, замычал от боли, затрясся.

- Горит, горит голова, огонь кругом!

Тело колдуна облепили сгустки мрака, рванули его вверх, в дыру в крыше. Стонал и выл ветер, сверкали молнии, над головой громыхало.

Родерик, содрогаясь от ужаса, ничего не соображая, кинулся вон из хижины, спотыкаясь, достиг озера и рухнул по плечи в ледяную воду. Слегка полегчало. Родерик выполз из воды, ошалело водя взором.

Голова раскалывалась.

- Голоса, голоса говорят, кто?! Что вам надо?!

- Теперь мы с тобой, ты нашшш, ты нам завещщщан, - шипели одни.

- Мы научим тебя, мы поможем тебе, ты с нами получишь желанное, слушай нас, верь нам! - звенели другие.

- Кто вы?!

- Мы духи воздуха, а мы воды, нет, мы с гор!

- Мы перешли к тебе, Мокумин отдал нас тебе, мы обучим тебя всему, что знаем!

- Дай работу! Приказывай! Приказывай!

Голова человека словно взорвалась, и сознание покинуло его.

Очнулся Родерик от лютого холода, его трясло в ознобе. Он лежал в хижине у пустого ложа. Сквозь прореху в крыше сочился серый утренний свет. Мертвого колдуна нигде на было.

Родерик, спешно подняв верхние складки килта, завернулся в него по плечи, но ткань была совершенно ледяная и сырая, пришлось снять. Затеплил очаг, выпил горячего. Повесил сушить мокрый килт.

- Страшный сон! Иль явь? А тела старика нет.

Выйдя наружу, так голым и обошёл вокруг хижину. Никаких следов. Словно и вправду духи утащили мертвого колдуна в дыру крыши ночью.

Голова была смутная, тяжёлая. Он остался один на острове.

На третий день Родерик полностью вернул самообладание и, прочитав указания на пергаменте, отправился в пещеру брать завещанное.

Пещера находилась в глубине острова. Войдя в мрачный зев в горе, Родерик осмотрелся. Высокий зал плавно уходил в темные недра. Родерик не любил темноту. По счастью, клад был прикопан обломками породы недалече от входа. За многие десятилетия жизни колдун скопил здесь в дубовых ларях, окованных железом, золотые и серебряные монеты, дорогое оружие, драгоценные украшения, просто самоцветы. Кожаные мешочки с ними истлели, и даже в полумраке они радовали глаз яркими огнями.

- Однако! Мокумин побогаче самого эрбинского круля!

Подумав, Родерик набил кожаную сумку лишь монетами, да выбрал себе меч по руке из странного, почти белого металла. По острию спускались узоры, причудливо сплетаясь вязью. Меч удобно лег в руку, вот ножны потом придется обновить.

Выйдя на вольный воздух, Родерик обратившись лицом ко входу, поднял руки, завел заговор. Слова сами приходили на ум легко, без раздумий. Теперь вход в пещеру к сокровищам не найдет никто, а Родерик ещё вернётся за остальным, когда нужда возникнет.

Бернстайн уже вполне освоился с новыми знаниями, что передал колдун. Голова была ясной, впереди ждал целый мир, который ляжет к его ногам.

Сегодня стояла прекрасная погода, как и настроение. Лёгкий бриз ласково перебирал волосы Бернстайна. Море радовало глаз густой синевой. Начинающий колдун стоял на вершине утеса у входа в бухту и смотрел, как входит в нее знакомая каракка. Ветер выпячивал на парусе герб города Альбы. Вот и первое испытание.

- Старый забавник! Что ж, я пройду твою посмертную проверку. Но гнить здесь не буду! Не хочу такого конца! Прощай!

Родерик ощущал в себе силы и уверенность, а главное - право повелителя.

Судно встало в бухте, к берегу шла на веслах лёгкая лодка.

Мореходы безропотно подхватили лёгкий узел спустившегося к ним Бернстайна, помогли забраться в лодку. После коротких повелений вопросы никто не задавал, все исполняли молча. Бывшие враги не признали его.

На каракке Бернстайн, подойдя к капитану, заглянул ему в глаза.

- В Эрбинленд, в порт Убр.

Духи воздуха надували паруса, судно летело прочь от Оловянных островов.

Бернстайн стоял, вцепившись в борт, даже пальцы его побелели. Пред ним в волнах скользили темные кольца Морского зверя.

- Ты обещал нам! Принял дар и бежишшшь! Предатель! - шел гул по воде.

У Родерика потекла из носа кровь. Но он не собирался отступать от задуманного.

- Вернусь! Обещаю! Но должен отомстить я! И приду! Клянусь!

- Что ж, месть, это хорошо, жду… Посмотрим.

Команда не замечала ничего.

Глава 3. О модном лекаре

"...Заметь,

что не Богов я мясом угощаю, а сам себя.

Утроба - вот наш бог, и главный бог при этом.

Пища есть, и чем запить найдется на сегодня,

Ничто не беспокоит - вот и Зевс тебе, коль ты разумен.

А людей, которые изобрели закон,

Чтоб нашу жизнь украсить - в Тартар их!"

Эврипид, драма "Циклоп"

Человек по имени Воигость Сварожич, а прежде бывший пират Родерик Бернстайн рассматривал город с верхнего гульбища Красного Дворца. Холеное лицо его лучилось самодовольством.

Столица Рутении сверкала белостенными храмами и теремами в лучах низкого зимнего Сурьи. Белели заснеженные крыши. Рядом радостно горели червонным золотом купола Храма Всех Богов. Город внизу шумел, горожане хрустко скрипели валенками по свежему морозному снежку, спеша по делам, по улицам текли сани с товарами и дровами, сверху было видно, как над площадью витал пар от дыхания людей.

Воигость глубоко втянул морозный воздух. Удивительно, но только ядрёный утренний холод ожег ноздри, вкусную нотку горчинки вносил дровяной дым из печей. Над заснеженными крышами города он поднимался столбами, розовыми в холодном свете Сурьи. Здесь не было привычного для Эрбинии густой смеси из миазмов нечистот, едкого угольного дыма каминов и жареной уличной еды.

- Да, руги весьма чистоплотны, и города их хороши, - думалось Воигосту Сварожичу. - Пожалуй, вот место, где я хочу остаться навсегда и умереть здесь.

Холод пробрался под узорчатую ферязь, пора было идти в тепло терема.

Позади приоткрылась дверь, бесшумно подошёл холоп, держа на весу шубу из чернобурых лисиц. Воигость благосклонно кивнул. Слуга укутал его плечи теплым роскошным мехом, поправил пушистый опашной воротник, отступив, смиренно ждал приказаний. Воигость шевельнул кистью руки, отпуская. В перстнях сверкнули самоцветы. Рука ласково огладила черный с белой проседью густой мех.

Ружские шубы были прекрасны, выложенные нежным мехом изнутри, к телу, а сверху крылись богатыми тканями. Полы застегивались на множество драгоценных пуговиц, самоцветов в золотой оправе, запястья щедро украшены богатой вышивкой. В Эрбинленде такая шуба стоила бы огромное состояние. У Воигостя она была крыта темно-зеленой парчой с золотым узором. Красота одежды чудесно гармонировала с его волосами цвета меди.

В это чистое светлое утро Воигость был полностью доволен жизнью, улыбка сама просилась на лицо. Он сделал правильный выбор.

Воспоминания закрутили колесо времени.

В порту Бернстайн расстался с командой из Альбы, велев забыть о себе навсегда. Родной Убр встретил начинающего колдуна привычными запахами, шумом и суетой порта. Старый город источал резкие ароматы сточных канав, свежей выпечки, жареной рыбы и дождя.

Первым делом Родерик зашёл в лавку старьевщика. Ходить в килте здесь было неосмотрительно. Прикупив приличное, слегка поношенное платье горожанина среднего достатка, не привлекая внимания, Бернстайн неспешно совершил прогулку по городу, обошел рынки, послушал торги на бирже. Его никто не узнавал.

Ничего за эти годы не изменилось. На тихой респектабельной улице возле ратуши служанка все так же мела утром высокие ступеньки отцовского дома.

С любимыми заботливыми родственниками Бернстайн расправился быстро.

Нечаянно столкнувшись на бирже, мельком взглянул в глаза своего дяди. На следующий день тот полностью разорился, совершив безрассудную рисковую сделку. Весь город шумел об этом. А через день бывший опекун молодого Родерика повесился в чулане своего дома на крюке для колбас.

Подсев к племянникам в таверне, где они заливали горе, Бернстайн выпил за компанию с ними и незаметно ушел. По дороге два брата страшно поссорились, и после жестокой поножовщины не выжил никто.

У стен городского собора Бернстайн встретил свою тётку всю в глубоком трауре, разом постаревшую, потерявшую прежнюю привлекательность.

- Примите мои соболезнования, - Бернстайн коснулся ее руки.

Женщина посмотрела пустыми глазами, кивнула и удалилась неверной походкой. Прихожане сочувствственно шептали ей вслед. Утром она выпила кофе с ядом.

Бернстайн твердо помнил: своими руками не убивать. Итак, долги он получил, больше его здесь ничего не занимало. Сбросив прошлое, как змея старую шкуру, молодой колдун Родерик сменил и имя.

Отныне он зовётся Вудворт де Мойес.

Промозглым осенним утром дилижанс увозил молодого лекаря Вудворта де Мойеса всё дальше и дальше от морских берегов. Морские духи покинули его в пути, обиженно стеная, но начинающий колдун не сильно этим огорчился. Самое главное в даре старого пикта - дар внушения оставался с Вудвортом.

Молодой колдун с удовольствием общался со своими случайными попутчиками, часто смеялся и рискованно шутил. Речь его стала быстрой и непринуждённой, словно кто-то неслышно шептал нужные слова. Он говорил без малейшей неловкости даже о делах малоизвестных ему. Старый колдун, умирая, передал не только свою силу и память, но и великую уверенность в себе.

В обществе наемников, обедневших рыцарей, негоциантов и богатых вельмож, что встречались в дороге, на постоялых дворах, везде молодой Вудворт де Мойес чувствовал себя легко и свободно. А с ним не понятно почему невольно обращались с опасливым уважением.

Меж тем, дорога привела Вудворта в небольшой тихий городок. Здесь было всегда тепло, к старым домам подступали виноградники, под окнами цвели розы и гортензии. Ничто не напоминало о море. И главное, здесь находилась большая лечебница, куда богатые вельможи свозили своих родных, страдающих душевным нездоровьем. Именно на них и решил молодой колдун оттачивать и развивать свой дар внушения.

Сняв в доме почтенной вдовы три комнаты, а также получив к ним в придачу прекрасный стол, Вудворт без проблем устроился в лечебницу умалишённых помощником лекаря.

Дела его шли в гору.

Все подопечные быстро стали тихи и разумны, послушно выполняли все указания, забыв о буйстве и приступах. Крепкие санитары стали практически не нужны. Директор заведения в восторге сообщил об успехах своей методики лечения родным пациентов, и некоторых даже забрали домой.

Но Вудворта подобная трактовка не устроила. Немалые суммы плыли мимо него в карман владельца клиники. В результате возвращенные по домам пациенты бились в истерике, крича, что хотят ещё раз увидеть любимого доктора де Мойеса и проклинали директора.

Де Мойес стал популярен, дар его развивался и оттачивался. Он открыл свою лечебницу, к нему везли не только настоящих сумасшедших, но и строптивых дочерей, не желающих выходить за стариков, непокорных беспутных сыновей, неуступчивых родственников, чтобы те переписали завещание, похотливых жён и мужей.

По предварительной переписке они заселялись в местной гостинице, а на обед для постояльцев приходил де Мойес. И после нескольких совместных трапез непокорные дочери безропотно шли под венец с престарелыми женихами, беспутные наследники радовали отцов своей исполнительностью и ответственностью в делах, беспробудные пьяницы становились трезвенниками, блудливые жены образцами верности, а завещания переписывались в пользу заказчиков.

Дело Вудворта процветало, приносило прекрасный доход, а главное, необыкновенное удовольствие власти над людьми. Тот небольшой дар, что получил молодой воин от морского колдуна, рос потихоньку, Вудворт ощущал его горячим шариком в своем солнечном сплетении.

Меж тем, вместе со способностями молодого колдуна рос и городок. Повсюду открывались рестораны, отели, модные магазины и банки. Но они не успевали вместить растущие толпы посетителей лечебницы де Мойеса.

Вудворт завел охрану, чтоб не допускать к своей персоне без очереди страждущих. Он отстроил большой богатый шато на главной площади, прямо напротив ратуши. Охрана его исправно взымала немалый процент с владельцев рестораций и отелей.

Теперь Вудворт не посещал обеды в пансионе. Личный прием проходил по записи, и цену за него клиенты передавали друг другу шёпотом. А по назначенным дням все проходы на ратушную площадь перекрывались, публика пускалась только по безумно дорогим билетам. Но большая площадь все равно плотно заполнялась людьми. Де Мойес выходил на балкон своего дворца. Толпа восторженно кричала, свистела и топала ногами. Женщины от избытка чувств визжали или падали в обморок. Специальные служащие вытаскивали их в прилегающие дворы, чтоб не затоптали.

Вудворт вздымал руки к небесам. Все стихало.

Он вещал горячо, с напором, непрерывно подкрепляя слова жестами, зажигая толпу, вводя ее в экстаз. Руки его мелькали, как две змеи, подкрепляя короткие рубленые фразы.

- Возлюбленные братья мои, я исцеляю вас от всех болезней! Верьте мне, и вы забудете о болячках! Язвы заживут, нутряные боли исчезнут, слепые прозреют! Блаженство снизойдет на вас! Мне нужна лишь ваша вера, по вере и воздастся!

Толпа качалась в такт движеньям рук колдуна, слов у людей не было, лишь восторженное мычание стояло над площадью, глаза у всех были пустые, бессмысленные и блестящие от слёз восторга.

Вудворт смотрел сверху на своё стадо, на разинутые рты, на протянутые молитвенно к нему руки.

- Экие двуногие животные, обладающее речью, а я их пастырь. Так и хочется отправить всех на бойню! - думал колдун, даря вслух чудесные обещания.

А на лице его проступало сладострастное выражение упоения властью.

В центре площади располагался фонтан-поилка для лошадей. Но после подобных массовых сеансов исцеления страждущие вычерпывали воду до дна, полагая ее чудодейственной. И многие исцелялись! Ведь половина наших болезней в голове. На восторженные рассказы об этом Вудворт скромно пожимал плечами, в душе удивляясь чуду слепой веры.

Ну, а кто умер, отвергнув лечение традиционными методами, сам виноват, сомневался, значит, в силе де Мойеса.

Бывший раб, пират, колдун, дважды предатель веры двух стран процветал и благоденствовал.

Шато его переполняли драгоценные предметы искусства, бесценные фолианты. Состояние де Мойеса было огромным. Прекрасно сложенный, белокожий, с медной гривой и яркими синими глазами колдун был неотразим и без всякого внушения. А белые жгуты шрамов на лице и теле придавали ему необыкновенный шарм в глазах женщин.

К услугам его теперь были первые красавицы Эрбинленда. Вудворт, издеваясь над ними, выходил в огромную переполненную дамами и прихлебателями приемную, и предлагал женщинам тянуть жребий, чтоб посетить его спальню. Счастливице приходилось драться на дуэли с соперницами, отстаивая свое везение.

Единственно, что слегка тревожило, это отношения с богами.

До Вудворта дошли новости с побережья: небывало жестокие зимние бури потопили почти все эрбинские корабли. Попытки задобрить хозяина путей, Морского дракона оказались напрасны. Во внешней торговле теперь нужда и упадок. По морю ходят только суда пиктов, они и диктуют цены на рынках, безбожно их задирая. Эрбинленд понес огромные убытки. Великий колдун Мокумин больше не помогает.

- Я уже влияю на судьбы государств! - усмехался про себя Вудворт.

К морю он не собирался. Но все же, с облегчением узнал, что на покинутом острове поселился новый жрец-колдун.

Вудворт понял, что богов можно задобрить, обмануть, словом, договориться.

Де Мойес щедро делился доходом с духовной властью. И духовенство не брезговало услугами Вудворта.

А Смоку, которого он предал, отрекшись, Вудворт отстроил новый собор, считая, что тем получил его прощение.

- Прими мое подношение, Великий Змей, отец лжи, - бормотал Вудворт, разглядывая великолепное убранство собора.

Он успокоился, высшие силы не тревожили более.

Внезапно его одолела скука, ему нечего было желать. Де Мойес стал подумывать о политике.

- А не стать ли мне внезапно найденным первенцем нашего герцога, подмененным во младенчестве? Забрать под себя всю провинцию?

Но пока Вудворт занимался рутинной работой. Стоя на балконе своего дворца, он дирижировал послушной толпой.

Напротив, из-за полупрозрачной занавески на окне ратуши Вудворта пристально разглядывал незнакомец.

Худощавый и гибкий, в скромном камзоле, где богатство выдавала лишь уникальная кружевная отделка, он не выглядел обычным бюргером. Поколения убийц, предателей, отравителей и завоевателей отметили его облик жесткостью и надменностью. Копна черных с проседью завитых волос обрамляла худое лицо, карие глаза бесстрастно и цепко отмечали все детали действа на площади. Это был круль Мюррей Эрфито, король всего Эрбинленда.

- Дальновизор мне, - не оборачиваясь, протянул он руку, отягощенную перстнями.

- Вот, мой круль, - бургомистр, не разгибаясь от подобострастия, вложил в руку венценосца небольшую подзорную трубу.

- Пригласить его ко мне сюда после сеанса, - Эрфито повернулся плавным движением матёрого убийцы.

- Будет исполнено, мой круль!

Вудворт, не сказать, что был удивлен приглашением к тому, кому не отказывают, слишком нескромно он жил, а это рано или поздно должно привлечь внимание сильных мира сего. Но он не боялся, уж если толпа была ему послушна, с одним человеком он справиться легко, никто не сможет причинить ему вред.

"Мда, пожалуй, я слишком расслабился, "- думал Вудворт, стоя перед крулем.

Перед ним был пока единственный человек, на которого не действовало колдовство Мокумина.

Карие глаза венценосца походили на стылый змеиный взгляд. Таким взглядом змея лишает добычу воли. Казалось, сам Смок смотрит глазами круля.

- Вы мне нужны для дела, милейший. Отправитесь в Рутению, там войдёте в верхние эшелоны власти, поставите преданных моей короне людей на все ключевые посты. Ваша задача - расшатать устои общества, ослабить варну Перуна и подготовить быстрый и по возможности мирный переход Рутении под руку Эрбинленда. После завершения этой миссии, я сделаю вас своим наместником и женю на принцессе Изабо. Она, как раз, вступит в брачный возраст.

Вудворт был ошеломлён и раздавлен. Снова он простая пешка в руках игрока. В нем все восстало.

- Но, ваше величество! Я не чувствую в себе сил и способностей для такой великой миссии! Я не могу! Не справлюсь!

- Чушь! Мне рекомендовали вас, как весьма способного молодого человека. Да и выбор у вас не велик. Либо трон наместника и принцесса, либо дыба палача. На него тоже не подействуют ваши штучки, - и круль неожиданно мелко захихикал, потирая руки.

Вудворт содрогнулся, он чувствовал себя, как мышь перед кошкой, которая вонзает когти и подкидывает живую игрушку.

- Свои дела сдайте моему казначею. Вы выезжаете через пятнадцать дней. А пока вам предстоит ознакомиться с планом " Ост"* .

Колдун понял, что сгибается в согласном поклоне и лобызает перстни на протянутой руке.

*План " Ост"

В нашей истории «Генеральный план «Ост» – основы правовой, экономической и территориальной структуры Востока» был разработан ещё до войны в 1941 году Главным управлением имперской безопасности фашистской Германии.

Глава 4. О злоключениях молодого Баюна в стране полнощной.

"Чудо всегда ждёт нас где-то рядом с отчаянием".

Эрих Ремарк

Тёплые, мягкие руки матушки обняли избитое тело Марджари со спины и закачали в нежных объятьях.

- Мы с тобой, мой котёночек, моя радость, ты не один… - шептал родной голос.

- С тобой… Ты не один… - прошелестели знакомые мужские голоса.

- Матушка! Ты же умерла? - слеза просочилась между зажмуренных век, и Марджари распахнул глаза.

Земля холодила избитое и затекшее тело. Связанные руки и ноги онемели, голова раскалывается от пульсирующей боли.

Прямо под носом тройка рыжих муравьёв тащили вялую зелёную гусеницу. Муравей-разведчик стоял перед щуплым телом мальчишки и задумчиво шевелил жвалами. Ласково грел осенний Сурья. Лёгкий ветерок принёс запах костра, жареного мяса и враждебные злые голоса. Не сразу, но звуки чужой речи обрели в голове Марджари смысл.

- Спасибо, родные, за науку, - мимоходом скользнула мысль.

Марджари закрыл глаза и напряг слух.

- Тупые тупики! Что скажет шаман! Будете в наказание Великой ночью стучать от голода зубами! Всего один пленник с такого-то большого обоза!

- Так получилось, старший, видать лесные духи хранили ругов, то ж их леса, наши духи из тундры здесь не имеют силы. Хорошо, хоть ноги унесли.

“Урги-зверолюди! Они напали на нас! А попался лишь я? Слава Богам! Значит деда жив!” - заскакали бешено думы в больной и разбитой голове Марджари. Он все вспомнил.

По голове его стукнули и утащили бездыханного с собой. Попался, как кур в ощип, как кутенок безмозглый.

Невысокий тощенький, но жилистый подросток, ежась от ночного холода, стоял под старой берёзой на краю лесной опушки, смотрел на ночное звёздное небо и вдумчиво журчал. Завязав порты, он двинулся к месту ночёвки у деда под боком, на телеге, в составе купеческого обоза. Внезапный удар по темечку вышиб дух и подкосил ноги. Падая, всё же успел он пронзительно крикнуть:

- Тревога!

Да.Так и было. Память вернулась.

Марджари снова распахнул глаза, его жалили везде, где была открытая кожа, за руки, шею, обжигающие укусы поднимались к затылку.

“Муравьиная тропа, ой, гады! В уши полезут!”

Возмущённое восклицание вырвалось невнятным мычанием, рот был забит вонючей кожей. Голову пронзило болью, затошнило.

Заскрипел песок, и перед извивающимся подростком встали две тёмные фигуры. Они ржали от восторга нечаянной забавы, хлопая себя по ляжками. А потом, подняв за грудки мальчишку, один из них швырнул его на муравейник, куда деловито текли ручейки мурашей.

Марджари скатился наземь, стараясь отползти подальше, извиваясь, мыча от боли, стирая зудящую кожу о землю.

Но раздалась злая ругань, звуки ударов и затрещин, воздев Марджари и придерживая его твёрдой рукой, старший угр принялся отряхивать насекомых, выговаривая:

- Недостойные даже собирать олений помет! Хотите загубить единственную добычу? Так сами пойдёте в дань!

Марджари, опухший, красный от муравьиного яда, был все же окачен холодной водой, напоен и чуть подкормлен. Но всё равно, большую часть пути захватчикам пришлось тащить его волоком, а потом гнать пинками. Марджари ждал, что его прибьют, но нет, урги гнали и гнали добычу на Север, в страну полнощную.

В дороге с пленником обращались грубо, вымещая злобу за неудачный набег. Его тошнило, его почти не кормили, он ослабел от голода и от бесконечной дороги в темнеющих сумерках на север. Стремительно наступала полярная ночь. Стояли почти зимние морозы. Марджари трясло от холода и истощения. Но надежда, что дед жив, грела и давала силы.

Всю дорогу, кляня себя за слабость, вспоминал он свою недолгую жизнь, наказы родичей. Это давало силы, подымало дух.

“ Ненавижу, - твердил Марджари, лёжа на холодной земле во время ночёвок. - Дрянь, что разнюнился, ради них не смей быть слабым, ты сможешь, ты вернешься.”

В лесах Рутении мирно и тихо проживал старинный род Баюнов.

Родичи старались особо не мелькать в людных местах, старались не обращать на себя внимания знатных бояр, витязей и купечества.

Но для сведущих Баюны были весьма известны. Их услуги были всегда востребованы в среде жречества. Они служили Велесу.

Баюн никогда не прибегал к грубой силе. Он мог в разговоре с убийцей разбудить в нем раскаяние, так что убийца сам сунет голову под топор возмездия. В ветхой болящей старушке пробудит сладкие воспоминания юности, и она отойдет в мир иной без боли, с улыбкой, ощущая себя счастливой молодой красавицей. В прожженном воре он разбудит совесть, и тот решит, что он честнейший человек, за счастье почитающий делать людям добро бескорыстно.

Сила Баюна в его слове. Он создает иной мир в мыслях человека, открывая в нем спящие чувства, и тот свято верит в них, будит совесть, может себе на погибель.

Владели Баюны чарами Убеждения, были они душеведами.

Род Баюнов строго хранил заветы Хранителей Севера жить по чести и по совести, помня о ценности человеческой жизни, стараясь никому невольно не причинить горе.

Уходили в лесные тайники мальчишки с наставниками, чтоб выйти в мир Баюнами-хранителями, помощниками Велеса-батюшки.

Так обучали и Марджари, самого младшего отпрыска Баюнов. Пока ещё невысокий, с подростковой хрупкостью, с золотистыми волосами, глазами цвета пасмурного неба, он был самым любимым внуком деда Брячислава.

И часто дед говорил внучку, заканчивая свои наставления:

- Расти большой, да не будь лапшой, тянись верстой, да не будь простой.

Несмотря на скрытность, молва о Баюнах шла в разговорах на тайных советах знатных людей. Многие хотели прибегнуть к их помощи в своих делах честных и нечестных. В последние годы в основном нечестных.

С недавней поры после Великого Раскола за родичами охотились продажные воины, нечестивые купцы, бояре, которые хотели самовластья в подотчетных владениях. Запугиванием, насилием пытались теперь добиться от Баюнов послушания и выполнения неправедных приказов.

Семьи Баюнов редели. На последней ярмарке была похищена тетка Марджари, дивная красавица, выданная замуж в род Рысей. Молодой муж защищал ее до последней капли крови. Кто похитил молодицу осталось загадкой.

Потому на совете старейшин рода решили разделиться семьями и уйти во все вотчины под чужими личинами робичей, купцов и воинов, чтобы их не нашли и не истребили род окончательно.

Марджари ушел с дедушкой Брячиславом в купеческий край Велеса.

Отец и мать его погибли. Сначала боярин выкрал мать, и вымогательством принуждал отца внушать своим воинам неправедные мысли. Но мать покончила с собой, освободив отца, и тот натравил этих воинов на боярина, но и сам был ранен смертельно в сваре. Дед успел укрыть и увести внучка, так и растил его один уже пять лет, стараясь передать родовой дар и тонкости владения им.

В плен Марджари попал по осени.

Они с дедом возвращались с ярмарки на Осенины, когда все годовые работы закончились, и можно было себя показать и других посмотреть. На Осенинах кто присматривал невесту, кто уже заключал сговор, чтоб споро сыграть свадьбу на Новолетие.

Ярмарка проходила в дальнем городище. Баюны хотели получить весть о своих родичах, на ярмарку должен был приехать доверенный человек. Но его не было.

Всем было весело на празднике урожая, только два Баюна, молодой и старый были мрачны. Они не знали, что сталось с их родичами, неужто, никого не осталось более!

Дедушка был страшно подавлен, отсутствие вестей подкосило его, он стал бледен и слаб, держался за сердце. Марджари вился вокруг деда, боясь за его здоровье, угадывая его желания, надо сыскать лекаря, надо обеспечить ему покой и удобства.

Пограничные заставы распустили, и на дорогах теперь шалили тати. Пора возвращаться. Понурые Баюны тронулись в путь с обозом, на который напали ночью.

Марджари как раз отошел по нужде и, увидев чужих, поднял тревогу. Все успели отбиться, кроме Марджари.

По голове его стукнули и утащили бездыханного с собой. В дороге обращались грубо, вымещая злобу за неудачный набег. Из разговоров Марджари понял, что он единственный пленный. Во всех старых родах детей учили нечеловеческим языкам, теперь Марджари мог все понимать, притворяясь бессознательным. Его тошнило, его почти не кормили, он ослабел от голода и от бесконечной дороги в темнеющих сумерках на север. Стремительно наступала полярная ночь. Стояли почти зимние морозы. Марджари трясло от холода и истощения. Но надежда, что дед жив, грела и давала силы.

Наконец, они прибыли в стойбище. Их окружила толпа, возмущенно кричавшая при виде единственного пленника. Хотя шаман, оглядев тощего заморенного больного подростка, почему-то остался доволен. Велел откормить и глаз не спускать.

За Марджари ходила девочка, которая его сначала боялась, а потом смеялась над неумехой, что не знал простых правил, чтобы не сгинуть в полярную ночь. Но Марджари был ей благодарен, он не умер, даже почуял прилив сил, благодаря ее заботе, и стал обдумывать побег. Жив ли его дедуля, пережил ли он и потерю последнего внука, как он?! Эти мысли терзали его, выедая душу. Увы, пока не поднимется над землей Сурья, эти мысли придется оставить.

В чуме было душно, вонюче, все не по нраву, но все же лучше, чем снаружи. Во мраке ревел и выл ветер, сек по шкурам чума снежными иглами. Страшный мороз сразу пресекал дыхание, склеивал инеем брови и ресницы. Когда ветер стихал, Марджари слушал, как трещат и лопаются льды, гремит, разрываясь от холода земля. В небе трепетали светящейся зеленью и фиолетом завесы северного сияния. С цветного неба шептало, потрескивало, куда-то манило. Марджари чувствовал, как ничтожен человек перед силой природы и богов. Но все же, жизнь была и здесь, на краю мира.

И вот, после особо сильной бури к стойбищу вышли ледяные великаны. Бубен шамана глухо вызывал всех из теплых чумов. Кучка людей замерла перед двумя ледяными чудовищами. Рост их был выше дерева стоячего, как прикинул Марджари. Тела их были словно из оплавленного округло льда. Сквозь них мерцал зеленью свет полярного сияния. Они казались полупрозрачными призраками. Страх стискивал ледяной рукой человеческие сердца.

- Дань, - проскрежетал великан.

Шаман, очнувшись, бросился к Марджари и выпихнул его вперед.

- Он один стоит троих! – крикнул шаман, задирая голову.

Чудовищная прозрачная длань стиснула Марджари и стремительно вознесла к великаньей голове. Отрок не смог разглядеть черты лица, голова была гладкой, без глаз, но его изучали. Это было очень страшно и больно, словно в теле засновали ледяные иглы.

- Принято! – согласились великаны.

И Марджари оказался прижат к гладкому льду тела, в холодном кольце руки. Мороз окончательно вытеснил остатки тепла из-под меховой одежки. Марджари трясло в ознобе от холода и ужаса, а затем он впал в оцепенение. Словно все внутри него исчезло, растворилось в чудовищной ледяной длани.

Исчезли в голове все мысли, только широко открытые глаза отстраненно замечали окружающее. Странная красота полярной ночи вызывала невольный тихий восторг в замеревшей душе. Зелено-желтое с фиолетом прозрачное сияние в небе трепетало и танцевало, уходя в немыслимую высоту. Холодные иглы звезд проглядывали сквозь него. Мрак отступил. В белой пустыне громоздились торосами ледяные дворцы, ровный покров испещрился черными змеящимися трещинами. Скрежет льда, шорох и треск полярного сияния вносил сметенье в душу. И Маджари все смотрел заворожённо, не закрывая глаз, вперед на изменчивые картины ледяного царства. Великан нес его, крепко прижав к груди, убаюкивая мерным шагом. Страх исчез, спокойная отрешенность наполнила душу подростка.

Впереди, разорвав зеленое сияние, отраженное льдами, сначала робко, а затем все ярче и сильнее, разгорался теплый рыжий огонь. Именно к нему стремительно нес Марджари великан. Все ближе они. И вот стало понятно, это в огромной прозрачной глыбе льда бьется и танцует живой цветок рыжего горячего пламени. Он горел сам по себе, без всякого топлива. Глыба льда не таяла. Казалось бы, такие чуждые друг другу, огонь и лед смотрелись единым целым.

Поражённый зрелищем Маджари и не почувствовал, как великан поставил его у ледяной прозрачной стены с огненным цветком внутри. Отрок двинулся к нему на затекших ногах, спотыкаясь и раскинув руки, словно желая обнять. Приникнув ко льду, за которым жил пламень, Марджари счастливо вздохнул и закрыл глаза. Все оставшееся человеческое тепло стремительно уходило в лед. Но вдруг огонь взвился внутри прозрачного кристалла. Его яркие языки словно омыли Марджари, будто и не было ледяной преграды, и снова задвигались в прежнем плавном танце.

Марджари почувствовал, как все в нем ожило и наполнилось небывалой силой. Отпрянув от чудесного кристалла, он смог оглянуться. Рядом громоздилась поленница из замерзших человеческих тел, покрытых снегом. Дальше, кругом стояли ледяные великаны, сверкая бликами от огня и небесного сияния. Они справляли обряд жертвоприношения, и жертва эта - он, Марджари! Подросток оглянулся на живой огонь, ища в нем поддержку. Пламень приветливо махал ему рыжими лентами.

- Он отпустил меня, и я уйду! – крикнул Марджари великанам, хотя голос его был подобен шепоту.

Но великаны угрожающе качнулись к нему, тогда огонь взвился до самой макушки ледяной глыбы, и великаны, ворча, отступили. Ноги Маджари сами понесли прочь, в темноту вечной ночи. Он двигался, словно ведомый кем-то, не замечая, как преодолевал глубокие черные трещины во льдах, нагромождения торосов. Неведомая сила тянула человека из царства ледяной смерти на границу, где обитали люди.

Не помнил Маджари, как вышел к стойбищу, вроде бы песец впереди бежал, подзывая его тявканьем. Появление подростка отметили собаки, захлебываясь лаем, но держась на расстоянии. Подойдя к чуму шамана, Маджари оглянулся. Над окоемом из темноты поднимался узкой кромкой живой свет Сурьи.

- Нет, это все не со мной, - успел подумать Маджари, падая на руки шамана.

Несколько дней подросток пролежал в беспамятстве. Он изменился. Волосы его стали совершенно седые, их белизну было видно даже сквозь грязь. А когда он, наконец, открыл глаза, шаман отшатнулся, узрев стальной ледяной оттенок.

- Ну почему, зачем он к нам вернулся?! Из страны смерти никто не возвращался. Оживший мертвец? Духи переродили его, и теперь он будет сильный колдун. Ох, не к добру. Лучше бы сгинул у великанов, как и все они,- такие мысли обуревали шамана, разглядывающего щуплого подростка.

Но причинить вред он боялся. Север отпустил мальчишку, и нельзя идти ему наперекор.

Марджари стали лучше кормить, и вскоре он стал выбираться из чума, беспрепятственно, без прежнего надзора бродить вокруг стойбища, мечтая о побеге. Никто не заставлял его больше работать, а еду давали с почтением, стараясь не смотреть в страшные прозрачные, словно замершая вода, глаза.

Весна уже робкими шагами пошла по земле. И все радовались карканью первого прилетевшего ворона, вот потекли бесконечные ручьи, потянулись шумные стаи перелетных птиц, что вернулись на гнездовья. Нетерпенье обуревало отрока. К деду, к дедуле, скоро, скоро! За день он стал уходить все дальше и дальше от стойбища. После жуткой зимы Марджари сильно ослаб и теперь вырабатывал выносливость.

В своих прогулках он стал видеть странных существ, что ходили вокруг, старательно огибая людей. Это существа играли друг с другом, ловили рыбу в ручьях, шли куда-то по своим делам. Иногда они задевали людей, и те спотыкались на ровном месте. Марджари почему-то совсем их не боялся. Они притягивали его, были интересны. Он стал приносить им часть своей трапезы, существа сначала его дичились, но потом привыкли, даже иногда одаривали его своей добычей. Они пытались с ним говорить, и Марджари стало казаться, что он их начинает понимать. Отрок пытался расспросить о них шамана, но тот в страхе только делал отвращающие духов знаки.

Между тем Сурья уже поднялся высоко, полярное лето вступило на порог тундры, и Марджари поставил себе срок бежать на Родину следующей ночёвкой. У него все было готово: припас, нож, огниво. Когда все стихло, все заснули, Марджари выбрался из чума и двинулся на полдень.

Но тут его окружили незримые для других существа. Они что-то пытались ему сообщить, подталкивая, уводя в сторону, обступив плотным кольцом, словно прикрывая его от кого-то. И тогда Марджари увидел медвежуть, огромного белого медведя, который принялся крушить чумы, принюхиваясь и рассматривая обезумевших спросонок людей.

Незримые другим сущности все же успели, смогли растолковать Марджари, что это за ним пришло чудовище, посланное ледяными великанами. Никто не должен знать их тайну.

Медвежуть уже занес лапу над отроком, чтоб размозжить ему голову, но сущности всей толпой выпихнули человека из-под удара. Так Марджари получил только длинную рану вдоль тела, и падая, успел заметить еще одного негаданного спасителя родного обличья, что насадил медвежуть на копье.

Глава 5. Об отрочестве молодого волка.

"Доброе детство - лучшее наследство. "

Сорок мудрых правил афонских старцев.

Взятый на воспитание лесной малыш быстро вспоминал правила жизни людей. Атхарван решил назвать его Врика - волк, ребенок забыл свое истинное имя.

Все дикие звериные привычки жестко выбивались из Врики тяжелой дланью атхарвана. Наступала зима, приходилось носить много тесной одежды для улицы, ходить в кожаных сапожках, а потом в валенках, сидеть за столом, есть не руками, хоть и мытыми, а ложкой, соблюдая правила вежества по старшинству, учиться красиво резать мясо столовым ножом, брать его двузубой вилкой, кости класть на отдельное блюдо.

Буривой учил Врику непрерывно. Ребенок стал для него подарком богов. В душе атхарван решил, что именно для воспитания этого найденыша, боги привели его в отдаленное селище.

Бесчисленные "почему?" так и сыпались из маленького Врики, как из дырявого мешка. И атхарван много говорил с ним, как со взрослым, объясняя мир подробно, но в простых образах. Буривой ни с кем за свою жизнь не говорил так много, как с этим малышом. К концу дня он даже ощущал хрипоту в горле. Но его радовал такой пытливый ум. Другие дети принимали мир без вопросов, как должное, не стремясь понять причины и следствия.

Чадо ругов до семи лет радовались беззаботной жизни, весело играя по всему селищу. Их не обременяли ни ученьем, ни помощью по хозяйству. Они лишь должны были не нарушать правила поведения общества, чтить стариков, слушать старших, не обижать животных. Любой из взрослых мог им сделать замечание и его беспрекословно слушались. Но с семи лет детская вольная жизнь кончалась. Наступало отрочество.

- Отрок* значит - не имеющий права голоса! Без нужды не говорящий со старшими. Всем ясно? – сурово спрашивал наставник, глядя в глаза притихшим мальцам. - Говорить можно, лишь когда я спрошу. А покуда вы должны исполнять мою волю и молчать. Вы должны научиться подчиняться, чтобы понять, как потом приказывать. Должны выучиться молчать, чтобы вас слышали. Всем ясно?

Раньше их в этих летах отдавали в чужой род пасынками, чтоб росли мужчинами, подальше от мягких рук бабья. А теперь вот, нет…

Помимо ежедневных послеобеденных занятий с атхарваном, отроки непрерывно были заняты посильной помощью по хозяйству в огороде, дома, на скотном дворе, сенокосе. Играть было почти некогда.

С восьми лет работы разделялись на мужские и женские. Женщина царица в доме, мужчина владеет во дворе. Но не зазорно было мальцу сварить кашу, а девчонке вместе с охотниками ставить силки и стрелять из лука.

Все дети были выносливы, малочувствительны к жаре и холоду.

Несмотря на вечную занятость, мальчишки успевали и подраться, и поиграть в верченку-вышибалочку и в лапту. Зимой дружно брали снежные крепости, мелкие катались на санках. А отроки старались не уступить друг другу в лихости и съехать со снежной горы высотой в два роста по обледенелой крутой дорожке, стоя на ногах. На праздниках водили совместные с отроковицами хороводы. Все жили одной дружной семьей.

На занятиях в общинном доме атхарван помимо грамоты и счета учил сельских детей мироустройству, рассказывал о богах, заставлял учить молитвы и заговоры, которые надо было повторять во время соответствующих работ.

- Это, - объяснял атхарван, - поможет полностью сосредоточиться на деле и обрести уверенность в себе. Рука тогда не дрогнет, разум не подведёт.

Но только Врику учили больше всех. Буривой требовал от мальчишки учить еще все приграничные наречья угров, эрбинов и языки королевств Оловянных островов. Приходилось учить звездочётство, страноведенье, рудознатство, траволечение, строение человека и рисовать карты. Приходилось даже заучивать стихи из старых книг атхарвана и играть с ним в шахматы. Врика должен был собирать травы с травницей в определенные лунные дни, учился готовить мази и сборы, стал сведущ в ядах, мог заговорить кровь и лечить переломы. Научился делать из листьев и трав тонкие листы для голубиной и вороновой почты. Также Врика вынужден был готовить и дома, и на костре, плести сети, веревки, шить себе одежду из полотна и выделывать шкуры, мог даже стачать сапоги. Хорошо, хоть, что ткать не заставляли.

И везде он должен был добиться совершенства.

Врика злился и не понимал, зачем это ему нужно. Но атхарван невозмутимо пресекал все попытки бунта.

- Детская голова - это пустой бездонный сундук, чем больше в него положишь в отрочестве, тем больше знаний запомнится на всю жизнь, даже неосознанно, и когда все вроде бы забыто. А в нужный момент выучка всплывет в памяти, выручит и может даже спасти жизнь.

Но Врика считал, что его мучают, ведь сверстники это не учили.

- Им и не надо,- говорил атхарван, - жизнь их ограничена этим частоколом, за ним все чуждо и страшно, а здесь привычно, просто и спокойно, мирок их узок, не играет божественными цветами знаний, не манит своей безграничностью, другого они не хотят. Новое пугает, и от незнания их страхи. Ими легко управлять. А ты не таков. Тебе тесно здесь. Не даром боги сохранили тебя, а затем привели ко мне.

И Врика старался делать все на совесть, чтоб наставник не огорчался, ведь единственный человек во всем мире, который любил его и которого беззаветно любил Врика, был суровый атхарван.

- В наших головах живет все сущее Родом, - продолжал Буривой Ратмирович. - Глубоко прячется в нас враг Сварога, подлый Смок. Он понимает только свою жажду и голод. Ведь он старый змей. Он жил только для себя задолго, как создали нас. Это он толкает людей на обманы и подлости, чтобы захватить себе всего побольше: еды, вещей, золота, власти… Его может прогнать только чувство, что присуще всем, осененным Живой. Это любовь. Её подарила нам Лада. Это дружба, материнские и отцовские чувства, это любовь к женщине, любовь к Родине. И да, это чувство есть у диких зверей, ты и сам видел.

Врика кивал.

- И совсем немного в голове остаётся места для самого человека, на жажду познания и жажду творения. Сварог оживил первых людей посланной молнией, своим огнем. И теперь в нас горит огонь творца. Но у многих он гаснет от дыхания Смока. Мы все внуки божьи, нам дана воля выбора путей своих, но по праву внук Дажьбожий, лишь тот, кто творит, творит не во зло, для Смока поганого, а для светлых богов, во благо людское. Смок родня огненному змею, змею Горынычу, в Нави живущему. Горыныч сушит, убивает токи жизни на поверхности земли, затворяя водные жилы, обезвоживая мир. А Смок сушит людские души, затворяя в них созидательные потоки, подчиняя души иссушительной жажде, жажде наживы. А удовлетворить ее невозможно.

Конечно, Врика лукавил, ему многое было интересно, и он сам замечал, как просты и скучны его сверстники. Невольно он чувствовал свое превосходство над ними. И когда отроков брали на охоту, каждого в свой черед, Врика лучше опытных следопытов читал следы, а отряд всегда приходил с богатой добычей.

Погодки и взрослые его не любили за особенность, друзей у Врики не было. Ему так и не забыли чудное появление в общине, невольный страх перед непонятым не исчез, а даже укрепился. Ведь атхарван никого не брал больше к себе на воспитание, потому Врика и здесь был не как все.

Часто, с разрешения атхарвана, Врику выпускали одного ночью за стены. Тогда Врика бежал в чащу, подзывая своих лесных братьев-волчиков, и вместе они радовались встрече, вместе гнали дичь. Никогда больше после появления Врики селище не тревожили дикие звери, не пропала ни одна корова, ни овца. Но это не отложилось в памяти жителей.

Поначалу Врика искренне хотел участвовать в совместных детских играх, но встретил злобный отпор, и приходил к атхарвану в синяках и ссадинах. Он не жаловался никогда на побои. И атхарван стал учить Врику приемам охотного боя.

Охотный бой рукопашный и оружный в Рутении был придуман для тех, кто им на жизнь зарабатывает, заклады ставя.

На сухом песке пятна бурой крови. Буривой, раскачиваясь всем телом, топотал себе в такт ногой. Это плясовая - топотуха, ломанье. Движения бойца на первый взгляд просты и незатейливы, нет показухи, вычурности. Неуловимый рывок, промельк перед глазами, и Врику снова сшибает в пустоту. Буривой Ратмирович подаёт руку:

- Уменье бойца не в драке, а в том чтобы увернуться, не дать себя коснуться. Тело твое должно обтекать противника, как ветер, не задумываясь над приёмом! А ты всё ждёшь, чтоб увидеть и упредить!

Буровой приплясывает, притопывая перед Врикой, и вдруг удар! Скорость его движения вызывает ветер.

- Ну, ведь уже почуял, когда пошёл удар, хотя его не видел?-

- Да, верно.

- Молодец, но я мог убить тебя, ведь ты замер! Между осознал и ответил целая жизнь. Удар надо успеть осознать и ответить, борись за свою жизнь…

- Ничего, скоро и ты сможешь не хуже, - утешал Врику суровый атхарван. - Терпение и труд все перетрут. Терпение есть наивысшая добродетель воина. Терпение даёт умение.

И Врика отрабатывал связки охотного боя до седьмого пота.

Наставник невозмутимо учил приемам, пояснив, что в открытой драке Врика теперь всегда может защититься.

- Но, - продолжал он. - После надо быть всегда настороже, ожидая камня в спину или ловушки, если ты побьешь вожаков детской ватаги. Такова человеческая природа, Смок не дремлет, это только у зверей нет подлости и зависти.

Так Врика научился честному кулачному бою и подлым ухваткам из засады, бою кистенем и кастетом против одного и против толпы. Но теперь он всегда побеждал.

Позже Врика мог лишь вглядом изподлобья, волчьим взглядом, как шептались за его спиной, отвадить любителей подраться и сказать гадость в лицо. Зато за спиной его шепотки про оборотня, волчьего выкормыша и прочее не унимались. Но Врика не обращал на брехливых внимания.

В селище приехали жить два отставника с ближайшей заставы. Их поселили у вдов, чему те были рады. Матерые воины учили мужиков и подростков оружному бою, поставили дозоры на стенах. Бабы и девки теперь ходили в лес по грибы и ягоды под надзором, словно курицы при петухе. Никто не тревожил жителей. Но из соседних деревень приходили вести, что да, есть пропавшие девки и молодки.

Врика учился воинской науке вместе со всеми, и не было прилежнее ученика. Скоро приближался возраст посвящения Перуну, когда отрок, прошедший испытания становился мужем, и мог выбрать путь воина. Но уметь биться с оружием должны были все.

Возраст совершеннолетия наступал в двенадцать лет**, когда отроки достигали семи пядей во лбу. После мальчиков обучали родовым ремеслам по склонности или воинскому искусству.

Именно после посвящения-испытания, совершив переход из отрочества во взрослые, можно было выбрать варну по своему призванию. Но такой переход из варны в варну разрешался лишь раз.

Одни избирали покровителем Ярило-пахаря, другие становились робичами-ремесленниками, прося помощи у Макоши, матери сотворенного искусными руками блага. А новопосвященные деревенские воины могли пойти в воинский край на обучение и службу, могли переселиться в край Макоши и робичи.

Молодой должен был претерпеть множество мук и опасностей, а в конце - умереть тяжкой смертью, чтоб воскреснуть новым человеком, полноправным взрослым.

А если отрок не выдерживал испытаний, оставаясь незрелым к этому возрасту, то он навеки становился вечным ребенком общины, неполноценным существом, робей, робом, рабом. Им распоряжалась, наказывала и несла за него ответственность община.

Врика был уверен, что легко пройдет посвящение.

Он давно выбрал свой путь, он из варны воинов, воином и станет. Потому как самое страстное желание Врики было отомстить за мать и отца.

Зная об этом, атхарван готовил себя к разлуке.

Он видел, что путь приемыша скоро уведет его из селища, удел мирного пахаря не его. Атхарван передал Врике почти все свои знания. Теперь его воспитанник мог выжить везде, и сердце наставника было спокойно.

И это самое сердце говорило атхарвану, что срок его жизни скоро выйдет. Никто не знал сколько ему лет, сельчанам казалось, что мудрость его всегда была с ними. Но у атхарвана осталось последнее незаконченное дело.

Врика должен стать воином, пройдя посвящение. Этот обряд проводился для всех подростков, но для него меч должен прилюдно вручить отец. Староста, выражая мнение общинников, говорил атхарвану, что меч нельзя вручить безродному чужаку.

- Что ж, я введу Врику в свой род, и сыну своему вручу меч.

Староста и община были поражены, так безродный войдёт в высшую жреческую Варну, так перед ним откроются любые дороги!

И это тоже не прибавило любви к приемышу в общине.

Праздник Перуна наступал весной с приходом весенних гроз, с пробуждением стрел Перуна. Заканчивались Велесовы дни, наступало Перуново время.

Накануне пеклись обрядовые хлеба и готовилось угощенье, много говяды печёной, вареной, творога и сочива.

Старики загодя творили на солоде сому для всей общины и для бога.

Этот праздник считался одним из главных, когда славили своего мудрого, могучего и благородного покровителя. В этот день сталь звенела во славу бога-воина, защитника справедливости, бога-защитника всех родов.

На ранней зорьке, пока не погасла утренняя звезда, все мужчины, что сть в селище, собрались в храмовине. Каждый имел при себе свое оружие. Пахарь шел с топором и ножом, воин с мечем, охотник с луком и гарпуном.

Атхарван Буривой и староста зажгли священный чистый огонь под славу, выводимою мужами. В него воздавали требы Перуну и предкам. Подношения людские улетали в дыму к Прави. Вот все требы возданы, и Перун благословил оружие, сложенное у его кумира.

Над чистым огнем атхарван проносил мужские обереги под крепкие заговоры от смерти и поражения.

Два лучших мужа боролись под пение остальных. Это Велес отступал, отдавая бразды правления могучему Перуну. Вот и его победа.

Затем вокруг костра выстроились три хоровода. Внутренний хоровод из отроков, средний из мужчин расцвета жизни, а внешний из матерых мужей. По знаку атхарвана они двигались, распевая славы и создавая единый поток родовой силы в суровом мужском плясе.

После этого наступило время посвящения в воины.

В великой тайне мужи нарочитые держали испытания уготовленные молодым. Отроки лишь знали, что им надо пройти три ступени. Выиграть в честном бою, пройти искус, где помогут храбрость, смекалка и доблесть, и проявить любовь. Это было самое трудное, ведь надо было и победить, и помочь сопернику.

Начинали с кулачек, где в зачин выходили с семилетнего возраста. Старшие отроки бились в середине. Но основное действо зачиналось, когда выступали взрослые.

Затем отроки уходили в лес, где ждали их тайные испытания смерти и воскрешения, для каждого свое.

Прошедшим с честью все искусы отрокам отцы вручили мечи. И Врике вручил древний меч его отец-атхарван.

Полные радости все двинулись к реке запускать Огневиц, на которых просили желаемое.

А после, уже светлой весенней ночью праздник завершился всеобщей трапезой-братчиной.

На площадь, вокруг догорающего костра вынесли лавки и столы, в миг заставленные снедью. Все веселились, ходили от стола к столу, обменивались благопожеланиями, готовясь вскоре вместе трудиться на благо общины.

Никто не заметил, как тихо исчез из веселой сутолки атхарван.

Врика с праздника ушел рано. Все равно его никто не ценит, так думал он, наливаясь обидой, только приемный отец. И как ему сказать, что месть за родителей, так долго лелеемая, должна уже совершиться. Врика собирался завтра проститься со своим названным отцом и идти на Север. Но ком подступал к горлу при мысли о прощании.

Войдя в их жилище, Врика никого не нашел. Выскочил на улицу и встретил псов, которые повели его в полном смятении к храму, тихо скуля и громко воя. Там лежал его истинный отец, суровый атхарван с нежно любящим сердцем, и улыбка застыла на лице его. На собачий вой уже сбегались сельчане.

После погребального обряда, собравшего всю общину, Врика собрал щепоть праха атхарвана, закатал его в комочек глины, проделал сквозное отверстие и после обжига повесил на шнуре себе на шею вместо перстня отца, который не снимал с детства. Теперь это прах его щура. Перстень же переместился на палец.

Врику уже ничего не держало в селище. Староста просил его остаться и взять на себя бремя атхарвана, ведь он теперь и из жреческой Варны и всему обучен.

- Лишь на время, пока не пришлют нового жреца, - говорил староста.

Но Врика мрачно ответил, надменно застыв лицом:

- Я вам не был нужен раньше, а теперь вы мне не нужны, - и ушел навсегда из общины, где его никто не любил, став изгоем.

Староста долго глядел в спину уходящего юного мужа, перебирая в уме жизнь Врики в селище, и тяжко вздохнув, сотворил вслед изгоя обережный крест.

*Отрок - от древнего приставочного корня *отъ «прочь», «против» и основного корня ректи - «говорить», ср. отречься. Слово рокъ в славянорусском языке средних веков означало «говорящий» (закономерное историческое чередование о/е в древнем корне). Первоначально отрок - «не говорящий от своего имени, не имеющий права голоса на вече, в семье». Причинами отрочества могли быть как положение раба, во всем согласного с волей господина, так и несовершеннолетний возраст, незрелость подрастающего человека, согласующего свое поведение с родителями и старшими. Однокоренные слова: речь, рок, порок, отречение, отрицание и т.д.

Глава 6. О встрече и разлуке.

"Ох, уж эти подростки! Думают, что главное — иметь побольше друзей. Достаточно и одного. Одного единственного, но своего".

Бездомный Бог (Noragami) фэнтези- манга.

"Они сошлись, вода и камень, стихи и проза, лед и пламень…"

Александр Сергеевич Пушкин " Евгений Онегин"

Снова, как в детстве, Врика был совсем один в лесу. Конечно, теперь он обучен и зверьем, и человеком, и ничто ему не страшно. Но чувство потери, одиночества вновь выедало его душу.

Ушел за грань единственный человек, которому Врика был дорог. Который последние годы был одержим мыслью успеть передать ему все, что умел сам. А Врика, как глупый щенок, сопротивлялся ученью, огрызался, ленился. Много крови Буривоя он выпил своим упрямством.

Врика корил себя, что так мало говорил хороших слов, слов благодарности, тому, кто его вырастил. И теперь не вернуть ничего, атхарван так и не узнает, как Врика его любит. Рука сжималась на глиняной подвеске.

- Когда-нибудь и у меня будет свой дом, тогда я положу твою частичку, Буривой Ратмирович, в красном углу, и ты будешь чуром-защитником моего рода, - шептали губы молодого парня, пробирающегося нехожеными звериными дорожками, все дальше к Северу, в полнощный край.

Скоро Врика стал чуять пристальный, но не враждебный, взгляд в спину. Следящий за ним то появлялся, то ненадолго оставлял его. И вот на привале, сев спиной к костру, Врика громко позвал:

- Выходи, брат!

Из стены ночного леса выступил огромный волк. Он свесил набок язык, в желтых глазах его таились лукавство и радость. Внезапно прыгнув к неподвижному Врике, волк упал на спину у его ног, стал радостно извиваться, подставляя живот для ласки. Потом, вскочив, низко и неистово закрутил пышным хвостом, встал на задние лапы и вылизал в знак любви и буйной радости от встречи все лицо человека.

- Братик мой, братик-волчик, - ворковал, тиская огромного волка, Врика.- Долго же ты меня искал. Пойдешь теперь со мной, пойдешь? Не хочу быть один…

Серый волк клал лапы на человека, жался к нему и лез шершавым языком в лицо. Теперь Врика не одинок, теперь он может выкинуть из головы все плохое и смело идти избранной дорогой.

Два молочных брата из разных племен легко двигались сквозь тайгу. Расцветающая жизнь будоражила кровь. Скоро братья вступили в тундру. Бесконечная холмистая равнина сверкала бликами Сурьи в прозрачных водах бесчисленных озер, ручьев и рек. Пестрота цветущей земли поражала красками. Под негасимым сиянием животворящего Сурьи звенели на разные голоса огромные стаи птиц. Братик-волчик от такого количества добычи потерял меру, и Врика на привалах не успевал все съедать.

Врика стал все чаще погружаться в самосозерцание, как учил атхарван, улетая ввысь в птичьем сознании. Так он увидел большое стойбище.

Теперь Врику несло к мести, как стрелу к цели.

Отловив пса-вожака, подчинив его сознание, Врика смотрел его глазами и слушал его ушами. В который раз он вспомнил атхарвана. Много знаний не бывает. Врика легко понимал всех жителей стойбища.

Вот, что узнал он.

У зверолюдей после зимы настали большие трудности. Раньше они похищали людей, чтоб разбавить свою кровь от кровосмесительных браков и завести рабов. Но последние годы к ним зимой выходят инеистые великаны, требуя живых людей в дань. Матерью Врики тоже откупились от чудовищ.

Лишь один человек вернулся из ледяного плена, это белый подросток, осенью приведенный из набега в стойбище. Он вернулся из плена с началом лета, и все его теперь боятся. Высокий, худой, скуластый. Волос снежный стал, как вернулся к людям, а глаза сверкают прозрачным льдом на засмуглевшем от полярного солнца лице. Угры его очень бояться и почитают. Взгляд его невиданных глаз внушает ужас.

Даже собаки-охранники его боялись и страсть, как не любили, чуяли чуждое псам северным. Вот о чем поведали Врике псы у чумов белой ночью, покорившись сильному пришельцу-вожаку.

Решил Врика, не откладывая, вырезать все стойбище за эту ночёвку, оставив в живых только белого подростка. Больше не осталось пленных в стойбище.

Только двинулся Врика волчьим бесшумным шагом к ближайшему чуму, где спали вождь и его семья, как завыли псы, лаем зашлись. Но не на Врику они всторожились, а хрипя от ужаса и пятясь, отбегали от белого медвежутя огромного, что встав на дыбы, ростом был выше чума и метал его лапами со всем содержимым. Вот снес он еще чум рядом, а за ним отрок со снежной головой, одетый и с котомкой за плечами, пятится от чудовища. Медведь уж всех охотников зверолюдей разорвал, разметал и к белому отроку подступает. Но тут Врика псов северных натравил на жуть белую, чтоб сзади нападали, в зад вцеплялись наскоками. Да пока медведь отвлекся на собак, назад повернувшись, всадил ему в брюхо столб, на который чум опирался, сам еле увернулся от лапищ, что замолотили, от рева оглох. Успел, однако, белоголового подростка отшвырнуть подальше от медведя ревущего. Да сам отпрыгнул. Не зря его учили. Рухнул на землю медвежуть, земля вздрогнула. Псы накинулись, терзая чудище, бьющееся в агонии.

Наконец, тишина пала вокруг.

Шума боя не слышно более, другие звуки проступили. Оглянулся Врика - разоренье вокруг, пахнет кровью, содержимым кишек. Стая, урча и рыча друг на друга, тушу потрошат, куски вырывая. Гнус въется, песцы в отдалении тявкают, подпрыгивают в нетерпении, ждут своей доли. А далее, на плоской ладони тудры - светлый мир живет, радуется, трепещет и поет тысячей звонких птичьих голосов, славя жизнь и свет Сурьи, равнодушный к смерти.

Тряхнул головой Врика, успокаивая шум крови в ушах, пошел искать белоголового отрока. Лежит тот, глядя в бездонное синее небо ледяными глазами, и щеки его бледнеют. Из груди, сквозь разодранную меховую одежду кровь толчками выходит, сверху мошка вьется.

- Нет, врешь, не уйдешь, - возмутился Врика.

Рыкнул по-волчьи, потащил его к ручью, что вокруг в изобилии бежали к океану. Омыл рану. А тут и братец-волк на зов прибежал. Сунулся мордой к ране, по носу получил, воды проточной налакался, да рану и зализал. Сверху Врика налепил мха, разжеваного с травками, ремнями кожаными стянул грудь. Ткани в стойбище не водилось. Напоил раненого. Смастерил волокушу, материала вокруг множество, выбирай. Обшарил останки стойбища, собрал запасец в дорогу и двинулся прямиком на полдень.

Стая бесхозных теперь псов нагнала его. Не привыкли они жить без вожака-человека, хоть и полудикие. Даже с волчищем, трусившим рядом зигзагами, смирились. Тогда впряг их Врика в постромки самодельные, чтоб волокушу с белоголовым отроком тянули. Носы они морщили на него, но вожаку не прекословили, тянули бодро.

Так и шли все стаей на юг. Отрок в горячку не впал, Врика наложением рук хоть не мог исцелить, но в травах разбирался отменно. Учили и волчица, и атхарван. Понял Врика: любое знание - ценность в жизни, не угадаешь, где пригодится. Отказываться от знаний нельзя и надо самому новых искать. Так думал он, глядя в светлое небо белыми ночами на стоянках.

И вот, чудной отрок очнулся и сказал свое имя - Марджари.

Радость Врики была безмерна!

Наконец, он не один. За одну бессонную ночь успел Врика поведать о себе все в подробностях. Марджари внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы. Пока Врика бурно излагал свою жизнь, Марджари тягостно раздумывал, что он может открыть новому человеку, можно ли ему доверять.

Никому он не должен открыть правду о себе. Ведь Маджари из рода Баюнов.

Слушая Врику, Марджари отчаянно тосковал. Ему тоже ужасно хотелось рассказать все о себе новому другу. Природу Врики волчепсову, друга верного, он понял, разгадал почти сразу, по паре слов. Он может довериться Врике, это такое счастье, он не одинок, и напряжение потихоньку отпускало Марджари. Но вспоминая дедовы наказы, о себе рассказал скупо, не выдавая свои тайны. Что ж, надо быть себе на уме, наблюдать, размышлять. И теперь на Марджари еще долг жизни. Он счастлив, что остался жив и не покалечен, хотя быть обязанным ужасно неприятно.

Но Марджари был справедлив и старался как мог быть благодарным Врике, помогая по мере сил.

Постепенно, продвигаясь к обжитым краям, подростки сильно сдружились. На лесных ночевках они, переделав неотложные дела, полюбили рассказывать разные притчи, о которых ведали им наставники, удивляясь обширным знаниям друг друга. Им было интересно вместе, каждый перенимал новые навыки, сведения. Оба были очень рады, что могли говорить обо всем на равных. Часто, лежа у костра, глядя на звезды, они доходили до мудрых споров, мечтая и предлагая, что надо изменить, чтобы жилось всем хорошо, снова по чести и по совести.

- Как тебе повезло, что ты рос в дальней деревне, наверно, нигде больше не сохранилось жизни по старым заветом. Ты видел, как должны жить люди. И тебе так повезло с приемным отцом,- говорил Марджари, вороша палкой угли.

- Ты имеешь такие чистые правильные представления о жизни среди людей. У меня, к сожалению, совсем другой опыт. Когда мы придем к людям, прошу тебя, будь осторожен, не верь слепо каждому слову, - пытался заронить сомнения во Врикину душу Марджари.

Но видел он,что это безуспешно, его новый друг простодушен и доверчив, и Марджари становилось грустно.

Молодой Баюн окончательно поправился. Еды у них было вдосталь, сами охотились, и волчик не забывал принести подарки. Не ослабли, окрепли даже в пути.

Пеший путь долог и лето близилось к завершению. Через месяц волчик попрощался с человеческими братьями на своей, ему понятной границе. Этому очень обрадовались псы, они сразу расслабились.

А скоро отроки наткнулись на тропку широкую, не звериную, наконец-то, близко жили люди.

И вот долгожданная встреча.

На лесной тропе увидели они двух высоких женщин в просторных подпоясанных рубахах темно-синего полотна, поверх - кожаные безрукавки. На ногах - кожаные же сапожки. Сумы за спиной, на поясах короткие мечи-акинаки, на шеях шнуры с оберегами. На голове черные платки, волос не видно. Только сверкают на Сурье серые глаза и зубы белые, лица от загара почти черные, неулыбчатые, властные, жесткие. Крепкие, сильные, сухощавые. Не воительницы, но и не матери. Кали-га перехожие.

Кали-га, не дрогнув, остановились, глядя на выскочивших молча из леса псов, а затем вышедших оборванных, вонючих, грязных парней, у которых светлыми остались только глаза. Собаки, на удивленье друзей, не облаивали, не рычали, стояли, неистово крутя хвостами, вывалив языки из пастей, улыбались странным женщинам, поскуливали от радости.

Некоторое время обе стороны молча разглядывали друг друга.

- Кто вы, путники, куда идете? - властно вопросила одна из женщин.

Марджари вскинулся надерзить, но подавился под насмешливым взглядом, а Врика все доверчиво выложил, ибо как пес, почувствовал неизъяснимое расположение к ним.

- Что ж, вам повезло, что встретили нас первыми в миру. Зовите нас Кали-га, мы служим черной Кали, Ночной Макоши, и наш долг помочь вам.Сначала вам надо очиститься телесно, а то вас растерзают поселяне, примут за нечисть лесную, уж больно вы страшны стали на вид и духовиты.

Вспомнили отроки своих наставников.

Черная Кали - самый страшный образ Великой Матери, она правит творением, сохранением и разрушением, круговоротом жизни. Беспощадная воительница, что рубит головы навьям заблуждения, лжи и безволия и благословляет к исполнению желаний. Кали-га, Кали идущая, странствующая по городам и весям, выявляет одаренных детей и отправляет их на обучение, следит за общим настроем в умах, иногда верша суд там, где не справляются атхарваны.

Расспросив Врику и Маджари об их чудесной встрече и прежнем житье, вызнав, что оба сироты из жреческой варны, Кали-га предложили отвести отроков в город на перекрестке Кольца и Спицы. Там был храм, а городом правил знатный боярин. Там у Кали-га были свои интересы, а заодно они хотели пристроить к делу отроков, потерявших род.

Марджари был очень рад встрече. Теперь он знал свой дальнейший путь: в Стол-столицу, в Храм Всех Богов! В разговорах Кали- га обмолвились, что там живут ведуньи, они могут сыскать пропавшего человека. Надежда найти деда не отпускала молодого Баюна. Хорошо бы уговорить Врику податься в столицу вместе.

Подростки продали северных псов, на вырученные деньги обновили одежду, отмылись в бане для путников и были готовы.

Из деревни грунтовая дорога привела к тракту Колеса. Еще до Раскола широкие тракты были вымощены крупным темным камнем. И до сих пор, спустя почти сто лет, на дороге почти не было колеи. Лишь в некоторых местах, где покрытие лишилось мощения, появились ямы, наполненные водой.

Низкие серо-синие облака вытянулись в небе мокрой куделью, ветер нес дыхание влаги. На сухие плиты дороги упали первые капли, пятная её темными точками. Тонко запахло прибитой пылью. И заморосил холодный дождик. Мокрые травы источали сильное благоухание, но все перебивал резкий бодрый запах крапивы вдоль обочины.

Путники шагали, накрытые плащами из вощеной рогожи, что дал им возчик. С ним они шли в город Узла на Кольце и Спице.

- Почему такие замечательные дороги не чинят, ведь должен же кто-то следить за ними? - возмущался Врика.

- Да, ты прав, - отвечала Кали-га. - Раньше везде были дорожные службы. Но теперь их никто не содержит, и даже больше, местный народ потихоньку растаскивает мощение на свои нужды.

- Эх, а какие, говорят раньше были повозки! Самоходные, без лошадей, могли за неделю проехать все Большое Колесо, вот такая у них была скорость! – вступил в разговор возчик. - Мне мой дед еще рассказывал, самоходные повозки были сцеплены в поезда, одни везли товары, а другие только людей.

- Да вы и сами можете увидеть их, вернее, то что от них осталось, вон, приглядитесь, тот холм, что зарос кустом, одна из таких. Из крепкого железа, до сих пор ржа не сточила, - Кали-га любезно указала рукой под откос дороги, внимательно наблюдая за отроками.

На лице Врики была написана совершенно детская обида на несовершенство мира, а Маджари мрачно хмурился.

- Что ж, от них, пожалуй будет толк, в них нет равнодушия, - шепнула одна Кали-га другой.

- Да, надо о них позаботиться.

Пока Кали-га обсуждали подопечных, возчик рассказывал о городе на Узле совсем дремучим, ничего не знающим отрокам. Ему было приятно показать себя бывалым и сведущим молодой деревенщине.

Всему голова столица Стол, где находится Храм Всех Богов, а в нем правит Собор Атхарванов. В собор входят атхарваны Велеса, Перуна, Ярилы и жрица Макоши. Они и чародеи тоже. Главенствует над ними Атхарван Сварога. Он является Хранителем Севера. Все эти атхарваны верховная власть для ругов. В Столе сидит и Верховный князь. Ему подчиняются бояре-вожди воинской варны, что на местах следят за порядком, но последнее время они тяготятся надзором атхарванов, желают укрепления власти варны воинов.

В городах всем заправляют бояре. Они должен следить за порядком везде, безопасностью жителей и торговых гостей, купеческих обозов. Для того у них есть дружины.

- Если ты, парень, хочешь быть воином, то просись на обучение в дружину, - говорил возчик Врике.

-Да! Я хочу быть воином, надо попросить Кали-га, чтобы нас туда взяли, - Врика восторженно смотрел на Маджари.

Но тот лишь неопределенно пожал плечами, хмуро глядя под ноги.

И вот они прибыли, наконец, миновав предместья, в Узел. Маджари город не впечатлил, он уже видел такие, пока скитался с дедом, а Врика глазел по сторонам горящими глазами.

Дома казались ему огромными. На каменных палатах, часто в два яруса, были надстроены по два сруба-терема, украшенных окнами с резными наличниками, балкончиками, гульбищами. В каменной части палат располагались лавки, склады, поварни, топки и прочие службы. Средний бревенчатый сруб был для зимнего проживания. Тепло подавалось из нижних печей вверх по каналам в каменных стенах в полы под срубом. Верхний ярус был летний, холодный. Там в теплое время года любили жить девицы в своих светлицах.

Многие терема были разноцветные от покрытия глины с известью. Глина защищала дом от огня, известь от насекомых и гнили. Уличные фасады радовали глаз яркой росписью из цветов и оберегов, Полканов, улыбающихся Львов и Идрика- зверя, вставшего на дыбы.

Широкие улицы замощены, где камнем, где спилами могучих деревьев, грязь нигде не чавкала под ногами, вдоль мостовых проложены канавки для стоков. В городе не воняло, при каждой хоромине, даже при малой избе на окраине был сад- огородик, усадьба, в дальнем углу которой из выгребной ямы сливали жижу, переслаивая сорняками и палой листвой. Постоит такая куча года три- четыре, и получается чудесная плодородная земля. А кто ленился то делать, платит исправно золотарям.

Народ ходил в сапогах, даже детишки бегали в узорчатых сапожках. Женщины величаво плыли в ярких платьях, в кокошниках, изукрашенными жемчугами и каменьями. Девицы гордо несли на головах жемчужные венцы. Сзади, под прозрачной завесой за ними струились светлым водопадом длинные кудри или тяжело свисали косищи в руку толщиной в лентах с надкосниками. Мужчины щеголяли яркими кафтанами.

Но не смотря на внешнее благополучие, везде, на всем лежал отпечаток некой тревоги, настороженности и ожидания неприятностей.

Калига-га, простившись с возчиком, свернули к площади.

Врику и Маджари они повели к местному атхарвану, что жил при белокаменном храме у перекрестка четырех дорог – большого Колеса и Спицы, ведущей в Стол.

Невысокий, но внушительный и какой-то при этом уютный храм выходил на городскую площадь высоким крыльцом. Позади огороженное низкой каменной оградой к храму примыкало подворье, там и жил городской атхарван.

После неспешной беседы за угощением и обмена новостями Кали-га велели атхарвану отправить Врику с письменным наказом о принятии отроком в боярскую дружину, а Марджари снарядить с купеческим обозом в Стол на обучение при Храме Всех Богов. Врика тоже мог выбрать жреческую стезю, но пока он был не готов расстаться с детской мечтою стать воином.

- Многое вам дано, но много и спроситься, - сказали на прощание Кали-га.

Отроки долго стояли, обнявшись при разлуке. Едва обретя, каждый терял друга. Снова призрак одиночества поднимался за плечами. Небесные Пряхи опять навязали новых узлов на путях жизни.

- Ну, не красны девицы,- нетерпеливо буркнул им обозный старшина. - Попрощались и будет.

Марджари уходил, непрерывно оглядываясь. Обоз выступит ещё не скоро, пока его не составили, может он успеет ещё свидеться с другом.

Врика утром был представлен под светлые очи боярина. Очень не понравился главный человек города отроку. Взгляд тяжелый, недобрый, лицо отечное, в красных прожилках, нездоровое. Не таким представлял себе Врика городского хранителя, кто б от него бы спас.

Стал Врика служить витязю, чистить оружие, коня, заботится о вещах, а в свободное время его и таких же оруженосцев дружинники обучали бою разным оружием.

Но Врика сразу разочаровался городом, боярином и дружиной.

Общительный отрок, пропадая в редкое свободное время в городе, за несколько дней успел наслушаться всякого.

На торжище шептались, что воины боярские совсем распустились, девиц чести лишают, растлевают, насильно затаскивая в дружинный дом, отцов, что с жалобой приходили, пытали и запугивали, купцов проезжих грабят, если не платят сверх пошлины, а то и убивают забавы ради. И все молчат, ибо боятся.

Но чаша терпения переполнилась, и атхарван на праздничной службе изобличил принародно обнаглевшего боярина к восторгу всех прихожан, стыдил и стращал божьими карами. Уж сильно накипело. Народ согласно гомонил, требовал справедливости.

- Покайся, нечестивый! Одумайся, пока не поздно!

Боярин прожёг атхарвана взглядом и, не сказав ни слова, покинул храм. В нем все клокотало.

- Старый пень! Учить меня вздумал! Погоди ужо! Найду на тебя управу!

Мрачный, словно туча, боярин вспоминал, как в последний приезд в Стол отчитывался о доходах Великому Князю, привезя его долю. На робкое замечание, что беззакония им не спустят, князь страшно разорался, брызгал слюною.

- Какой закон! Ты знаешь, что есть Князь?! Кон* Аз**! Закон - я! Коназ, князь! И кто здесь суд вершит, по твоему?!

Боярин, стоя на ковре перед князем, как провинившийся юнец, скосил глаза в угол палаты, там в полумраке сидел на лавке сам Главный Атхарван Воигость Сварожич, Хранитель Севера. Он одобрительно кивал на каждый княжеский выкрик и довольно щурился.

Что ж, раз творимое одобряют высшие, то какие могут быть сомнения и опасения.

***

Расстроившись, что не смог достучаться до совести боярской, атхарван решил прибегнуть к крайнему средству, написать в Стол. Ему с боярином не совладать. И сел решительно писать донесение в Храм Всех Богов о преступлении законов человеческих и божеских.

- Искрен! - крикнул служку. - Неси с голубятни турмана*** столичного.

Краткую записку он послал с голубем. А подробности в запечатанной суме отдал обозному старшине. Обоз, наконец, неспешно тронулся в путь, увозя Марджари к новой жизни.

Поутру жрец не вышел на службу. Встревоженный служка кинулся к нему домой и запнулся на пороге, отворив тяжёлую дверь. Атхарван лежал на ложе бездыханный с синим от удушья лицом, от ложа смердело.

***

К боярину вошёл доверенный витязь, протягивая птичью тушку, между пальцев свисала маленькая головка на тонкой шейке.

- Что за гадость?!

- Голубь слетел с храмовой голубятни и свернул к Столу, отделился от стаи. Наш сокольничий подбил его. Все ж, знатные сокола у тебя, боярин! А жрец уж боле не напишет.

- Молодцы! Не забуду. Давай сюда, - отвязав трубочку, боярин осторожно извлёк тонкий листик и принялся читать. - Ну подлюга! Успел-таки наклепать в Храм! И пишет, что подробности везёт друже его, обозник.

- Понял, не волнуйся, воевода, все сделаем.

Купеческий обоз мирно двигался в Стол. Благополучно миновав пару крупных сел и небольшой городец, возы вступили в густую вековую чащобу.

Ясный день сменился сырым сумраком. Вкусно пахло прелым листом, грибным духом, на лицах оседали летучие паутинки. Кроны уже утратили яркий зелёный огонь лета, листва начала буреть, слетать с тихим шорохом. В дубовых кронах скрипели сойки, стремительно поглощая ещё незрелые жёлуди. Вдоль дороги с густых орешников цокали, ругаясь на обоз, белки. Они опасались людей, хотя жадность не позволяла уйти от спелых орешков, вдруг куст займут другие.

Но сойки, резко крича, взлетели, а из густого подлеска вдоль обочины выскочили тати в кожаных личинах. Никто не ожидал нападения в середине спокойного края, охрана обоза была малочисленна. Пара мгновений, и все было кончено. На земле стонали раненые, лежали убитые.

Марджари мирно дремал на телеге, притулившись к мешку. При птичьих криках, распахнул глаза, ничего не понимая. К нему метнулось из леса полупрозрачное мохнатое тело и скинуло подростка с телеги.

- Лешаченок?! Взбесился!

Но лешак пинками загнал Марджари под телегу, не смотря на его сопротивление, а после исчез. Уже согнувшись под возом осознал Марджари, что беда, нападение. Кругом крик, чпоканье железа, входящего в плоть, ржанье коней, бьющихся в упряжках. И Марджари сьежился в тени, затаился под телегой, прижавшись к колесному ободу, опасаясь, чтоб только не раздавили его ненароком.

По другую сторону колеса рухнул обозный старшина. Рука его шарила за пазухой, он вытащил небольшую суму и подпихнул ее в щель тележного настила, снизу. Взор его встретился с Марджари.

- Довези в Храм, отдай Атхарвану Перуна.

Марджари только успел кивнуть, блестя круглыми глазами.

- Вот ты где, собака! Где письмо!

Перед Марджари остановились ноги в щегольских сапогах и в портах из дорогой ткани.

- Такое тати не носят! - пронеслась мысль.

Кто-то сильный вздел тело старшины. Хрусткий звук и несчастный отлетел далеко от воза, снова рухнув, весь в крови, с разбитым лицом. Его споро обшарили двое.

- Ничего нет!

Старшину били ногами, требуя послание.

- Да он сдох уже! - раздался возмущенный вопль.

Марджари замер, слившись с землёй, скукожился, стал совершенно незаметным. Спешно натянул поглубже на яркие белые волосы темный колпак.

- Никакого риска! Выживание любой ценой! - звучал голос деда Брячислава стуком крови в ушах.

Тати, ругаясь, шли вдоль обоза, вспарывая и сбрасывая тюки с возов, обыскивая тела под стоны раненых. Марджари переползал с одной стороны телеги к другой, а после и вовсе стек в канаву, под нижние густые ветви лещины. Его никто не заметил.

- Этих добить?!

- Да пёс с ними, сами сдохнут, следующий обоз нескоро, и волки подсобят. Уходим!

Наконец, раздосадованные и недовольные тати убрались, бросив убитых и раненых. Отрок цапнул суму, запихав ее за пазуху, и кинулся к раненым.

Теперь Марджари просто обязан донести это письмо атхарвану Перуна.

* Кон - по-старому граница, предел.

** Аз - местоимение я. Аз есмь - я существую.

У каждой из букв азбуки есть свое название, и если прочесть эти названия в порядке алфавита, получится:

«Азъ буки веде. Глаголъ добро есте. Живите зело, земля, и, иже како люди, мыслите нашъ онъ покои. Рцы слово твердо — укъ фърътъ херъ. Цы, черве, шта ъра юсъ яти».

Сложив все слова азбуки, получаем молитву: "Я бога ведаю. Глаголю: добро есть жизнь…" или, по-современному один из вариантов перевода этого текста таков:

«Я знаю буквы: письмо — это достояние. Трудитесь усердно, земляне, как подобает разумным людям — постигайте мироздание! Несите слово убеждённо: знание — дар Божий! Дерзайте, вникайте, чтобы сущего свет постичь!»

***Турман - старинная русская порода почтовых голубей.

Глава 7. О предательстве высоких богов в славном городе Столе.

"Менять веру — менять и совесть".

Русская пословица

Первое предательство непоправимо. Оно вызывает цепную реакцию дальнейших предательств, из которых каждое все больше и больше отдаляет нас от точки нашего исходного предательства.

Ричард Роджер

Обоз ружских купцов, прибыльно распродав товары в Эрбинии, торопился в родные края, по домам. С ними шел в Рутению молодой купчик Воигость со своим приказчиком и охранником. Приказчик всячески опекал своего хозяина, вился вокруг него мелким бесом, сглаживая невольные шероховатости в общении с осанистыми важными купчинами, что возникали, несомненно, по неопытности, не давал хозяину попасть впросак.

А дар Воигостю от колдуна-пикта заставлял его спутников позабыть все огрехи, что от невежества.

Охранник же молчал, как рыба, иногда скупо роняя слова по делу. Оба были готовы отдать жизнь за молодого торгового гостя, не понимая сами истоков своей преданности.

Духи воздуха, гор и леса не смогли проникнуть с Воигостем-Родериком в Рутению. Местная чисть и нечисть была возмущена вторжением чужаков в свои приделы, и устроив бурю, посторонних прогнали. У Воигостя из даров Мокумина остался лишь дар внушения. Но пока и его вполне хватало.

Воигостю было очень трудно, но выручали воспоминания детства.

Его нянька-рабыня Светлана привязалась к хозяйскому сынку всей своей измученной душой, щедро изливая нерастраченную любовь, предназначенную для отнятых детей, пестовала и тетешкала чужого мальца, говор ее журчал, словно ручей, она щедро пересыпала свои разговоры шутками-прибаутками, смешными побасенками. Именно благодаря ей Воигость так свободно владел ружским языком и письменно, и устно, прекрасно понимая его тонкости.

А пока он собирал информацию, жадно расспрашивал купчин о столице, о правящей четверке Атхарванов, о порядках. Каждый рассказывал свою часть, не удивляясь вопросам, сведения лились рекой, а после все благополучно забывали о допросе.

Правят у ругов Атхарваны, значит и ему необходимо внедрится в их Совет.

Постепенно сложился четкий план действий, осталось только добраться до Стола.

В столице Воигость купил небольшую хоромину на каменном подклете, нанял стряпуху, приказчику велел ждать его, а сам каждый день бродил по городу, изучая его, людей, слухи, собирая сплетни. В отдалении за ним следовал телохранитель.

Воигость пробовал потихоньку подчинять ругов по одиночке и кучно. Руги не эрбины, легко не внушались, он подбирал к ним ключики, пробовал и так, и этак. И дар не подводил, затачивался, становился сильнее. В солнечном сплетении маленький прежде шарик колдовской силы почти жегся, ощущался уже поболе яблока.

Воигость исправно ходил в Храм Всех Богов на службы, стоял впереди в толпе, весь серый и неприметный, исподволь изучая лица, поведение верховных Атхарванов.

Сначала он сильно отвлекался на разглядывание богатых одежд верховных жрецов. В Эрбинленде накоплены огромные богатства в храмах, а сами жрецы скромно ходят в черном. Оттого роскошь чужих служителей притягивала, манила и завораживала.

В Рутении считали, что Верховные Атхарваны - избранники богов, бренные телом, но имели способности необыкновенные и действали по велению Высших. Никто им не указ, кроме всевидящих справедливых богов. Они их наместники на земле.

Потому и ходили ружские жрецы в сверкающих, как Сурья, златотканных платьях или таинственно мерцающих бархатах, или в парчовых одеяниях со всеми оттенками дневного светила: лимонно-белых, жёлтых, багряно-оранжевых, обильно усыпанных жемчугами и самоцветами, что переливались радужно и искрили, словно звёзды на осеннем небе.

Дивился Воигость и ружским богам. Не требовали они злата-серебра, ни жертв кровавых, как в странах закатных.

А больше всего дивился колдун Сварогу, богу-творцу, главному средь ружских богов.

Родил его Род и дал жену ему – Ладу, из дыхания своего сотворенную, силу светлой любви, движущую силу мироздания. Лада стала одним из воплощений матери всего сущего Макоши.

Сварог и Лада явили светозарного Дажьбога, дающего свет, блага и жизнь, теплого Сурью.

От них же пошли старшие боги, они сотворили тварный мир наш. Сварог в кузнице небесной Сварги выковал небесные Коны – законы миропорядка на изначальном Алатырь-камне, в следовании которым все сущее прибывает.

Оттого любая кузня – это храм Сварога, а кузнец – проводник его воли.

Вот и в Столе, столице огромной Рутении, в главном Храме Всех Богов алтарь Сварога непривычен иноземцу, нет там ни злата, ни серебра, а есть наковальня и горн, где всегда горит огонь и плавится металл, а на наковальне лежит молот.

Но больше всего поражало Воигостя, что требы такому суровому и могучему богу приносили творогом да сырниками, из него печеными.

- И-и, мил человек, творог – суть сотворенное, а сырники – образ хлебов небесных, – отвечала на вопрос колдуна ветхая бабка в темном платочке, с подозрением щурясь на Воигостя. – Нашим богам не нужны особые жертвы. Наши боги лишь учат, что вера в них помогает людям жить. Что ж ты, милок, простого не знаешь? Чему тебя мамка учила? Да гой, ты еси, молодец, али не гой? – неожиданно громко заголосила старушонка.

Воигость, нервно поклонившись бдительной бабке, поспешил скрыться, вмешавшись в толкучку на площади. Колдун даже забыл в панике внушить вредной старухе забыть о нем. Да, никогда ещё Воигость-Бернстайн не был так близок к провалу.

Покрутившись возле Храма ещё сороковину, попытав по одиночке храмовых служек расспросами, Воигость решил, что готов к решительным действиям, силы накоплены.

Отшумели праздники, свидетелей мало, ничто не отвлекало.

Зайдя в Храм в будний день, Воигость отловил служку посолиднее.

- Отведи меня, добрый человек, прямиком к атхарванам нашим, на Совет Верховный, не мешкая, – глядя пристально в голубые глаза, велел он.

Служка безропотно повернулся и споро зашагал вглубь величественного сооружения, петляя широкими гульбищами и узкими переходами.

Под мышкой держал Воигость для достоверности старую книгу на дощечках, в узорчатую тряпицу завернутую. У дверей палаты, упредив служителя, колдун дёрнул его за руку и, глядя в глаза, велел забыть о нем и уйти.

И вот встал Воигость один в пустом гулком переходе. Дрожь пробежала по коже - помолиться бы кому для бодрости, да не кому. Но нет, сомненья прочь, сейчас или никогда, всех разом! Пан или пропал! Вдохнув три раза глубоко, словно ныряя в омут, колдун нажал на дверную ручку.

К нему разом повернулись четверо, что сидели за широким столом. Непринужденно улыбаясь, Воигость двинулся к ним.

- Кто таков? – густым басом вопросил атхарван Перуна дерзкого, посмевшего нарушить ход беседы.

- О великие! - обратился Воигость, - лишь желание передать вам величайшую ценность в трёх государствах, вывезенную из страны заморской оправдывает мою торопливость! Вот дивная книга знаний тайных, в ряде стран запретных, достойная только жрецов величайших!

Жестом фокусника Воигость развернул на столе сверкающую золотой нитью ткань, медленно вынимая старую толстую книгу, завернутую в красный плат. Трое из жрецов смотрели на его руки, но женщина, старшая ведунья Макоши не спускала взор с лица его, полная неясного подозрения. На лбу Воигостя-колдуна выступила испарина. Внезапно он вздел алый шёлк с книги, замахал лёгкой трепетной тканью перед своим лицом, стараясь держать взглядом всех четверых, зарокотал повеление.

Жрецы в возмущении пытались вскочить, отвести взгляд, вскричать, но лишь невнятное мычание вырвалось из уст их.

- Смотреть в глаза! Слушать мой голос! Вы мне покорны, воля моя закон для вас!

Воигость горел, как в огне, от напряжения, по лбу, с бровей в глаза натекал едкий пот. Жрецы сильны, сопротивление их было ужасно, оно ощущалось, как страшная тяжесть, давившая, словно могильная плита. Но он видел, что Атхарваны теряют силы, все страшно бледны, дрожат от натуги, стараясь сбросить его колдовство.

“Надавить ещё чуть!” – у Воигостя пошла носом кровь.

Он держал взгляды четверых, давил повелением, и вот Перуныч и Ярилыч сдались, закачались в такт словам его, взоры их опустели, они откинулись без сил на спинку скамьи.

Но двое не сдавались: Велесович медленно поднимался, продираясь сквозь оцепенение. Воигость, перегнувшись через стол, схватил его за плечи, упёршись лоб в лоб, глаза в глаза зашипел со всей силы приказ подчинения. И Велесович рухнул на сиденье, как подрубленный.

“Готов! Трое есть!”

Но пока Воигость разбирался со жрецами, слабая позабытая женщина - ведьма Макоши, вывернулась из-под его чар, ухитрилась сбросить его магию и ударила лучом белого света из сомкнутых ладоней.

Сила чистого света жёстко швырнула Воигостя об стену, рядом рухнул светец с металлическим гулом. Свечи, шипя, раскатились и погасли, в белокаменной палате воцарился сумрак.

- Ууу, ведьма проклятая! – со стоном-рычанием Воигость, шатаясь, рванул к ведьме.

Закинув ей голову и уставясь в ее полузакрытые глаза, он зарычал:

- Смотри на меня, ведьма! Повинуйся, ты раба моя!

И женщина повалилась кулем без сил на лавку.

“Всё, она сломлена!”

Все четыре жреца водят пред собой мутными больными глазами, постанывая и покачиваясь. Лица их бледны, черные синяки в подглазьях.

“Дело сделано! Они в моей власти!”

Воигость рухнул на придверную лавку, голова трещала, провел по лицу рукой, стирая пот, и несколько мгновений тупо смотрел на алую кровь в ладони.

- Тьфу, из носа так и течет. Кафтан испортил. Как назад идти…

Он оттер лицо подолом рубахи, посидел, зажав нос, дышал ртом.

Наконец, Воигость собрался. Приведя себя в порядок, встал перед ружским правителями, пощелкал перед ними пальцами, привлекая внимание. Вот они смотрят на него безропотно.

- Я новый Хранитель Севера, я прошел все испытания! Вы их засвидетельствовали и признали. Я теперь пятый Верховный Атхарван Совета, жрец Сварога, Воигость Сварожич, и вы приняли меня. И больше никаких вопросов откуда я и кто я - это Бог привел меня к вам. Так всем и отвечайте. А теперь зовите служек, объявите им благую весть и устройте праздник.

Атхарваны, страдая жестокой головной болью, исполнили все повеления. Были призваны служки, отданы распоряжения. На завтра объявили праздник обретения Хранителя Севера, прошедшего все испытания. Все забегали, засуетились, спешно готовя обряд.

Воигость остался ночевать в Красном дворце в гостевой палате, опасаясь оставлять надолго сломленных жрецов. В несусветную рань, после совместной с ними трапезы, обновив жрецам-Атхарванам подчинение, новоявленный Хранитель двинулся в Храм.

С площади доносился мощный рокот, словно морской прибой.

- Толпа собралась, и когда узнали? – досадливо подумал Воигость.

Но ликование теплой волной поднималось в нем.

На Красной площади клубилась тьма народа. Толпа гудела пересудами, взбудораженная радостной вестью. Из Красного Дворца, по Красному Крыльцу спустился Воигость как новый Хранитель в сопровождении жрецов и прошествовал к Храму Всех Богов.

Под торжественные песнопения провели для него обряд введения в Атхарваны Сварога. А в завершении нужно было ударить молотом по священному ключу от земель Рутении, что лежал на наковальне. Завершить его ковку.

Воигость взглянул с усмешкой на кумира Сварога, что возвышался за алтарем-наковальней. Грозный бог успокоительно светился медово-золотым сиянием металла.

“Вот я и в сердце твоем, говорю теперь от имени твоего, а что можешь ты, поедатель творога?!”

Легко взметнул сильными руками священный молот, готовясь к удару, но рукоять выскользнула и молот обрушился всей силой замаха, по ногам колдуна. Воигость подпрыгнул, извернувшись, но все же страшный удар задел носок правого сапога. Искры сыпанули из глаз, и крепкая морская брань вырвалась из уст его.

Атхарваны вскинули головы, и в глазах у них прояснилось, но Воигость Сварожич прорычал повеление, проскрипев в конце зубами от боли и досады.

- Не было этого! Забудьте мой промах! Все прошло по обряду!

И снова стали жрецы тихи и послушны.

Лишь молодой служка, подглядывающий из-за дальнего опорного столпа, скрылся от греха в незаметную дверцу придела, бормоча в страхе:

- Ой, не дело! Плохая то примета! Не удержит, видать, ношу свою...

На широкое храмовое крыльцо к народу Воигость вышел, ведомый под руки двумя Атхарванами, а двое шли позади. Ветер шевелил длинные волосы, сверкавшие на Сурье чищенной медью, слепили золотом его жреческие одежды.

Воигость вспомнил круля.

“Что мне круль… Я сам себе король и бог, и в этой стране теперь тоже, это мой триумф, и ничто мне его не испортит. И никакие боги мне не указ”.

Широко улыбаясь, Воигость милостиво махал восторженному народу. Вверх летели шапки, над площадью перекатывалось раскатистое "Ур-ра!". Воигость стоял из последних сил, боль яростно билась в ноге, вонзаясь в голову, стирая с лица улыбку.

Почти провисая в руках Перуныча и Яриловича, Воигость вернулся под спасительную сень Храма. Там его подхватили безмолвные служки и отнесли в покои. Нога опухла и зверски болела. Но Воигость, вспоминая учение колдуна-пикта, худо-бедно, смог вытребовать снадобья и лечил себя сам.

Каждый день приходилось хромать на совместные совещания Атхарванов. Теперь его почти тащил на себе давно подчинённый и оттого верный телохранитель. А бойкий приказчик стал секретарем-порученцем, глазами и ушами начинающего Атхарвана Сварога.

Руги были весьма сильны, это не хлипкие предсказуемые эрбины. Воигостю каждодневно приходилось обновлять, укреплять подчинение четверки Атхарванов, но время шло, установилось их привыкание к магии, и уже не надо было колдовать до изнеможения.

Хотя на Советах, все равно, Велесович и Любомара, верховная ведьма Макоши, имели свое, отличное мнение и часто шли супротив слова Воигостя.

Приходилось быть начеку.

Сильно давить было нельзя, одурманенные сразу пробуждались, как спящие вулканы. И устранить их пока нельзя: ни отравить, ни подослать убийцу, слишком заметны, а положение Воигостя как нового Атхарвана Сварога пока шатко.

“Ничего, будет и на моей улице праздник”, – он почти полностью вжился в новый образ, даже мыслил совершенно по-ружски.

Воигость теперь жил в богатых палатах при Храме, снова окружил себя роскошью, сытно ел, сладко пил, но за первый год своего правления сильно спал с лица. Повреждённая нога ещё долго можжила, года три иль больше, напоминая о себе к перемене погоды.

“Что ж, это мне хорошее напоминание, чтоб не расслабляться”.

Но азарт владел Воигостем, не покидая его, и ничто уже не смущало. Он со всем пылом погрузился в дела Рутении, вникая в тонкости правления.

Да, народ здесь, хоть и наивен, не испорчен коварством и стяжательством, трудолюбив безмерно, но слишком уж печется о правде, о совести, а главное не терпит грубого давления, принуждения. Сразу бунт.

Но самое неприятное и не слишком понятное инородцу то, что ругам скучно жить лишь ради одной наживы, самого святого в Эрбинленде. Нет, подавай им высокую цель, возвышенную идею, которая должна вести к светлому будущему не только собственной мошны, но чтоб польза была и для всех! Вот где дикость-то!

Оттого действовать следует тонко, исподволь.

Надо знать своего врага в лицо и бить его же оружием: необходимо тщательно изучить ружскую историю, и полностью переписать её, извратить в свою пользу.

Развращать власть имущих, ведь, как известно, рыба гниёт с головы. Ну, это проще всего. Слаб человек у власти и нет предела его желаниям, и теряет он под конец облик свой человеческий.

Не забывать и о стаде: запустить в люд новые присказки, стереть из памяти окончания праведных поговорок.

Переписать им летописи в нужном ключе, подменив все понятия на эрбинские ценности, учить по ним молодняк, а старые изъять, пустить на растопку.

Потихоньку говорить, что белое, это чёрное, изменить все сказы и былины этой страны, выдергивая из них нужные куски, переставлять акценты, подтасовывать факты, замарать грязью великих героев, и найти им замену – лжецов, предателей. А если их нет, то придумать!

“Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищна”,* – Воигость задумчиво откинулся на спинку резной скамьи.

И долбить, долбить это в ружские головы, не слушая возражений. А после к новому появится привычка, отцы ещё возразят, а дети проглотят ложь, не жуя, и не подавятся.

“Хочешь победить врага, воспитай его детей”, – покивал себе Воигость, в голове его теснились новые мысли, только поспевай записывать.

И чтоб думать забыли о том, что это их земля с сотворения мира, внушить, что пришлые они, неведомо откуда взялись, что лаптем щи хлебали, в шкурах рычали, и языка-то своего у них нет, а все знания чужие, допустим, от предков эрбинов иль неведомого сгинувшего народа. Чтоб себя стыдились, а иноземцам в рот смотрели. Чтоб росли иваны, родства непомнящие.

И учить их поменьше, дабы думать совсем разучились о высоком и лже верили без раздумий.

Так, глядишь, пара поколений и, да, эту страну можно брать без боя.

“О чем это я? Ага, о поговорках. Вот, например, что за честь, коли нечего есть. Или: от работы кони дохнут, а конец надобно забыть”, – Воигость довольно скрипел пером, записывая. Он наслаждался своей властью.

А сколько дел впереди: непочатый край, поле непаханное. Воигостю очень нравилась ружская речь, такая образная, яркая, такая сочная. Надо признать, в закатных странах языки весьма убоги на образы.

Но, увы, на все задуманное требуется время.

- Что ж, чем труднее задача, тем дороже отдача. Ну, это прямо про меня, не в бровь, а в глаз!

И колдун расхохотался.

*Йозеф Геббельс 1897-1945 гг. Нацистский преступник, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды.

Глава 8. О чародеях, вкусной и здоровой пище, и певцах-боянах.

"Самый удобный способ познакомиться с городом —

это попытаться узнать, как здесь работают,

как здесь любят и как здесь умирают".

Альберт Камю

"...изоб нет, одни палаты".

Александр Сергеевич Пушкин «Сказка о царе Салтане, о сыне его, славном и могучем богатыре Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди»

Пограбленный обоз все же прибыл в Стол.

Спрашивая дорогу у пожилых горожанок, чтобы его не надули, Марджари добрался до Храма Всех Богов, где попросил служку провести его к атхарвану Перуна, желая отдать письмо лично в руки.

Атхарван Перуна, огромный крепкий муж с бритым черепом, с которого свисал седой оселедец, без бороды, но с роскошными длинными усами, выслушал о нападении на обоз, мрачно прочёл жалобу на своего боярина, потом изучил отзыв Кали-га и устроил Марджари допрос-искус.

При сем в палате находился ещё один знатный муж – атхарван Велеса, степенный, с простецким открытым лицом в обрамлении опрятной короткой бородки. Серые глаза его светились лукавством. Длинные русые волосы он убирал в косу. Но когда жрец справлял обряд, творил чары, распущенные космы притягивали силу трёх миров.

Сей жрец служил богу-мудрецу, покровителю искусств, владыке чародейства. В услужении Велеса находились все звери лесные, а в его дружине собрались могучие волкодлаки-рыкари, невры.

Марджари ему весьма понравился обтекаемыми и осторожными ответами, а также своими знаниями. И атхарван Велеса согласился взять его на обучение в Чародом при храме.

Учились в нем только отроки. Их прозывали чарознатцы. Первые два года все учили общие уроки, постепенно отсеиваясь. Но Храм не бросал отчисленных, пристраивая их к лекарям, к робичам или устраивал на нижние воинские чины.

Проучившиеся же восемь лет получали звание ведуна-чародея, а самые способные становились атхарванами.

Старые чародейские роды старались учить своих детей дома, но обедневшие и сироты стекались в Чародом. Чародеи, прошедшее домашнее обучение, могли выбирать себе занятие сами, а окончившие Чародом десять лет работали на благо страны.

Но отрок со способностями может родиться и в простой семье. Таких и ищут Кали-га, направляя на учебу, чтобы раскрыть их дар.

Ибо владение чарами проявляется сильнее только при выдержке и умеренности в плотских желаниях. Кому много дано, с того много и спросится. Чародей должен нести ответственность не только за судьбу своей личной души, но и за судьбу веры, за все сообщество. Владеющий чарами становится знатью, цель которой служить и развивать свое отечество.

Чародей применял свои способности в определенном деле, и это приносило доход его семье и роду, давало уважение и признание, продвигало на верхние ступени знати в варне. Деньги не цель, деньги лишь средство.

Дети старались развить дело родителей, улучшить или расширить его, а не просто прожить состояние.

"Так делай, чтоб тебе хорошо, а никому не худо”. " Честь дороже выгоды!" – эти слова знали во всех чародейских родах.

Так было раньше.

Конечно, среди чародеев встречались нечестивые, для которых важнее только свои страсти и желания. Но чары не терпят предательства. Дар их утекает, словно вода из разбитого сосуда с каждым предательством и разбазаренным состоянием.

– Отец накопил, а сын раструсил, – говорили про таких.

Но с недавних пор чародейские роды постоянно и неявно уничтожались неведомым врагом. Имущество их исчезало. И никто не занимался их поисками, не взирая на усилия атхарвана Велеса. Почему-то в высоком Совете никого это не тревожило.

И теперь высокородных чародейских родов не так и много, а слабых все больше.

Все меньше рождалось одаренных детей, чародеев не хватало, мало атхарванов, они потихоньку заменялись на знахарей со слабыми способностями. Уважение и мастерство жречества падали.

Интересный подросток, присланный Кали-га, явно был одаренным.

Лето клонилось к закату и набор на учебу кончался. Марджари успел вовремя.

Атхарван Велеса забрал его с собой, и повел по переходам из служебных помещений Храма в Чародом.

– Кто твои родители?

– Я сирота, – бойко отвечал Марджари.

– Каков твой род? – продолжал расспрос атхарван.

– Я не знаю его, – не моргнув, соврал отрок.

Атхарван бросил острый взгляд.

– Я чую в тебе большой запас сырой силы. Ее надо суметь обуздать на пользу созидания и защиты. Твое место в варне Велеса.

– Да, владыка, – склонил голову Марджари.

Почти переходя на бег рядом с широко шагающим жрецом, Марджари исподтишка его разглядывал.

“Надо же, угадал, зоркий глаз. Мы Баюны испокон веку служим Велесу”, – одобрительно думал будущий чародей, едва поспевая вприпрыжку.

***

Марджари был очень рад. Он, наконец-то, обрёл надёжное пристанище и только от него зависело надолго ли.

Временно, до занятий его поселили в странноприимном доме при храме, где Марджари работал трудником за еду и кров.

До открытия Чародома после летнего отдыха было ещё время, и Марджари вовсю знакомился с городом.

Стоял чудесный теплый жнивень-разносол*.

Сурья ярко озарял шумный город, улицы и площади его кипели веселой ярмаркой. По ним текли во всех направлениях дроги, розвальни, вереницы обозов. Между ними просачивались извозчичьи пролетки, изредка громыхал по брусчатке рыдван. На перекрестках случалась сутолка. Кучера, извозчики, ломовые яростно ругались.

Городовой вдохновенно указывал им очередность пути лёгким шестопером, разводя затор. Грохот колес не умолкал, от него дрожали стекла в лавках. С лёгкой пылью ветер доносил от них то сладкое благоухание поздне–летних яблок: анисовки, коричного, то острый запах лука и свежей рыбы в бочках, то нежное веяние цветочного мыла.

Горожанка в жемчужном уборе, перебегая улицу, семенила сапожками красной юфти, и уронив лукошко с покупками, громко ахнув, запричитала расстроенно. Сердобольные пешеходы беззлобно посмеивались над нею, помогая собирать рассыпанное.

Сурья играл в позолоте вывесок, выхватывал яркие пестрые навесы, подсвечивал разноцветными огоньками леденцы на палочках в руках детей.

По улицам текли реки товаров.

Нет конца телегам и розвальням. Колыхались витые шнуры со свинцовыми печатями на тюках. В них везли ящики иван-чая чистого и с добавками, везли штуки сатина и рогожи, пестряди, муслина и тончайшего виссона, оберточную бумагу, слитки олова и меди, болванки железа и чугуна. Обдавали прохожих зловонием телеги с кожей.

Разносчики свежих новостей сбегали с пешеходных дорожек на середину улицы и совали под нос горожанам листки с яркими зубоскальными рисунками, объявлениями и последними новостями столицы.

Красив город Стол.

Вот взгляд падает на лавку дорогих благовоний с затейливой вывеской. Вход в неё по высокому белокаменному крыльцу под сенью с тонкой резьбой придали внушительному терему дворцовый вид.

Старинный храм выставил сбоку свои крепкие стены. А впереди манят в непогоду теплые ряды в крытых улицах.

На теремах в несколько срубов в высоту, на двух, трехярусных белокаменных подклетах жарко горела алая краска, белели украшения карнизов и наличников, сияли пестротой изразцы. Множество окошек, куполов и башенок придавали домам живость, лёгкость и красоту. И всякий приезжий тотчас понимал, что он в столице, которой надо любоваться и восхищаться.**

Везде всё продавали и покупали.

Кругом мальчишки крикливо расхваливали уличный товар. На широком прилавке манят золотистые кисти винограда вперемежку с наливными яблочками. Поодаль сахарные арбузы и медовые дыни лежат горками. От дивного сладкого запаха кружилась голова, на него слетались поздние осы.

Быстро растущего и от того всегда голодного Марджари тревожили густые запахи съестного, доносившиеся со всех сторон, с лотков, из открытых дверей трактиров, от пекарен, съестных лавок.

Разносчики в непрерывной суете предлагали взвары из ягод, квас грушевый и яблочный, вишневый.

– Коли с квасу не запляшешь, так и с чая не споешь!

- Попей кваску, разгони тоску! – звонко выпевали квасники.

В ожидании осенней прохлады их перекрикивали сбитенщики.

– А вот сбитень***–сбитенек! Кому сбитня моего?! А все кушают его: и воин, и купец, и заезжий молодец, и холоп, и скороход, да и весь честной народ!

– А от нашего сбитня головушка не болит, уму–разуму не вредит!

– Не пей пива кружку, выпей сбитня на полушку!

Пирожники нахваливали пирожки с ливером, мясом и кашей, с жареными стерляжьими молоками, с яйцами и луком, с капустой, с яблоками и вареньем, печёные и пряженые, горячие из берестяных коробов. Большим спросом пользовались простые кокурки–подорожники****. А дальше стоял рыбник, а чуть ближе предлагали нежную ветчину в большом куске с розовым жирком, а там жареные мозги в сухарях.

Взор сладкоежки разбегался от изобилия лотков и лавок с левашниками, кулагой, смоквой, постилой***** и пряниками.

Иногда удавалось подработать на посылках, и Марджари мог позволить себе эти маленькие радости.

Но сначала Марджари копил скромные заработки на плату ведунье при Храме Всех Богов. Он хотел узнать, жив его дед, жив ли кто из его рода. Но ворожба дала однозначный ответ: нет, он остался совсем один на белом свете, все родичи мертвы. Марджари, последний Баюн, ходил мрачный и несчастный, горькая потеря почти сломила, раздавила его.

Но слова покойного деда: " Никогда не сдавайся" звучали в памяти.

И мир вокруг был так прекрасен! Силы жизни, бурлящие в молодом теле, наказы почивших родных не давали погрузиться в мрачную пучину тоски.

Каждое утро, при любой погоде, пока не начались занятия, бродил Марджари по огромной главной площади Стола – Красной и окрестным улицам.

Красная площадь являлась Ступицей города, от нее расходились широкие спицы-тракты, пересекаемые множеством колец-улиц. Отрок старался приходить как можно раньше, когда на площади было мало народу, и никто не мешал в восторге осматривать огромный розовый на рассвете и белоснежный днём Храм Всех Богов.

Его высокие белокаменные стены были украшены затейливой объемной резьбой, обрамляя наличниками окна, входы, и опоясывая храм кружевными лентами. В зрительно выверенных точках, подчеркивая красоту здания, играли бликами яркие изразцы из поливной глазури.

На стенах храма, в резьбе оживала история сотворения мира. Древо жизни давало приют волшебным разумным зверям, птицам и первым людям. Младшие боги резвились среди цветов, лики старших богов взирали с верхних ярусов, а на выступе верхней части неслась золотая колесница Сварога. В синеве лучились золотые главки, осияя мир благодатью Рода. Над главным входом в Храм располагалась яркая мозаика. На ней Сварог в обличье Перуна на вздыбленном коне пронзал копьём подлого Смока, навье порождение, которому поклонялись в Эрбинии эрбины.

Марджари мог часами кружить под стенами, рассматривая ожившие картины мира.

Над белокаменным чудом сияли золотые купола четырех приделов четырех старших богов и алтарной части Сварога.

По правую руку от храма возвышался дворец Верховного Князя, поражая приезжих размерами и великолепием отделки, хороводом башен и переходов с цветными застекленными окнами. На площадь выходило огромное Красное Крыльцо. Гульбище-вход на него открывался с третьего яруса дворца.

Лестница, отделанная красным ярким камнем ступеней и белыми резными перилами, изящно спускалась сходами и площадками на мощеную площадь. В нижнем ярусе дворца находились различные приказы, столичные и главные для всей страны. Рядом находилась воинская княжья гридница.

По левую руку на Красную площадь выходил фасад Чародома. На лицевой части мозаикой изображены были его покровители, четыре старших бога. За ним, уходя в глубину города, находился чарознатский квартал, где предстояло жить во время учебы и Марджари.

Вокруг бурлила жизнь столицы. Площадь окружали богатые гостиницы, трактиры в несколько ярусов, замыкали площадь торговые гостиные ряды.

Как и везде, в Столе нигде на дверях Марджари не заметил замков и запоров. Руги никогда не крали друг у друга и засовы ставили лишь от зверя лесного, от бера могучего, за городом. И только на дверях лавки купца из Эрбинии отрок с удивлением разглядывал замки. Что это такое ему объяснили с усмешкой соседние ружские купцы.

Впервые тогда он и увидел эрбина. Ладно, что одежда незнакома, на то он и гость торговый. Но лицо, руки, тело чужеземца были распухшие, весь он словно утопленник оживший. Так Марджари впервые увидел толстяка.

Что ещё неприятно удивило Марджари в облике чужеземного купца, так это его совершенно бабье лицо. На нем отвратительно обвисали голые щеки. Чужеземец был брит, у него не было ни бороды, ни усов, непременных для зрелого руга. Все отроки холили свои пробивающиеся волоски на подбородках, ибо густая опрятно стриженая бородка была признаком мужской силы. Лишь воины в долгих походах брили лица и головы для сохранения чистоты тела, оставляя лишь оселедец.

Такой отличный от всех, эрбинский купец был единственный в рядах среди ругов, но тем не смущался, сидел невозмутимо, поджидал покупателей, любовался на Храм, где Перун насаживал Смока на копьё. Да только не больно к нему шли, видать, брезговали.

“Подождем, посмотрим, – думал заезжий купец. – Сначала я, потом и другие подтянуться. И все попривыкнут”.

Раньше чужеземных торговых гостей не пускали в Рутению. Ружские купцы сами вывозили свои товары в Эрбинию, они же добирались до Оловянных островов, сами торговали, не давая нажиться чужим. Но скоро будет иначе. Он был первым, кому удалось просочиться на ружский торг. И поспособствовал в этом лично Верховный Атхарван Воигость Сварожич, но говорить об этом вслух, ни-ни, нельзя.

Когда эрбин добрался до границы с Рутенией, на таможне в приграничной крепости после придирчивого осмотра его товара – многих штук сукна разной выделки и расцветок, ему пришлось поменять все свои деньги, серебряные ефимки на ружские ногаты. Купец все ещё переживал этот обмен.

Вес ефимков пересчитали на чистое серебро. Затем, из общего количества чистого серебра вычли пошлину, а остальное выдали купцу в виде ружских ногат. Они были изготовлены исключительно из серебра. Золото руги не любили. Золото допускалось лишь в храмах и в жреческих одеждах. Пошлина обошлась купцу в пятнадцать процентов всего привезённого серебра, весь сбор должен был уйти в казну. Такой невыгодный порядок для иноземца опирался на военную силу Рутении. Да, пока она сильна...

Купец грустно прикидывал, сколько он мог закупить чудесных ружских товаров на эти проценты. Перед глазами плыли меха, тончайший льняной виссон, так любимый аристократами, воск на драгоценные свечи без копоти и запаха горелого сала в пудах вощеных, вкуснейшие сорта меда, светоносный янтарь, моржовая кость, бочки со скатным жемчугом, расписная финифть со сканью, черненное серебро для эрбинских красавиц. А ещё можно купить зерна, древесины, что здесь в избытке. Только на вывоз рабов, парусины, металла и оружия пока был наложен строгий запрет.

А металла в Рутении немерено. И где? Кто мог подумать – в их болотах! Почти в каждой деревушки по пути в Стол купец видел ряды плавильных печей для получения железа из болотной руды для деревенских нужд. Он даже поначалу испугался, приняв их за адский огонь из земли. А ещё у них есть богатые рудники, из той руды куют прекрасное оружие.

Эта страна была отвратительно богата, и богатства эти, к сожалению, пока не давались в эрбинские руки.

В обширном Эрбинленде не было подобного изобилия. Все средства уходили на содержание рыцарских дружин и строительство укреплений.

Конечно, и без того он не останется в накладе, продав все, что сможет увезти из этой страны втридорога. Но было обидно.

После обеда эрбинский купец закрыл снятую лавку на сложный замок и отправился в банк на соседней улице, решив отложить часть ружских денег на черный день.

Городское казначейство для торговых гостей, банк по– эрбински, поразило купца размерами, богатой отделкой и впечатлением неприступной крепости. Огромное здание с толстыми стенами, могущими пережить осаду, тем не менее смотрелось красиво среди соседних хоромин. Внутри широкая и крутая лестница вела в просторный сводчатый зал, украшенный яркой росписью по белому. Смотрелось светло, богато и празднично. Охраны никакой в глаза не бросалось. В палате стоял гул от голосов, шарканья подошв по плитам пола, скрипа писчих перьев и щёлканья счетов.

За длинными столами, покрытыми красным сукном сидели дьяки, на столах лежали приказные толстые книги, над ними висели резные доски с названиями приказов. У каждого рядом стоял свой сундук с приказной казной и разменные денежные ларцы на столах. Сундуки были округлые, чтоб легко можно было выкатить, случись пожар.

Купец с интересом наблюдал, как к дьякам подходили в очередь мальчишки лет десяти–двенадцати, лохматые, бедно одетые, посланные с кушами или за кушами в огромные суммы своими хозяевами. Он выкладывали увязанные в столбики монеты, мусолили грязные пальцы и считали их вместе с подьячими. Огромные деньги здесь ни у кого не вызывали трепета, их без всякого бережения бросали словно репу. Перед глазами купца за малое время промелькнули состояния.

И он все не мог надивиться, что детям, по его понятию несомненно неграмотным, ибо в Эрбинленде простолюдинов за грамотность казнили, без всякой опаски и надзора поручают такие суммы. Про честное купеческое слово он ещё не слыхивал.

“Какое доверие! Какие возможности! В такой стране и не нажиться? – говорили его разбегающиеся глаза. – Да надо быть кретином!”

Эрбину хотелось глубоко и сладко вздохнуть. Славное житье в этом сытом и сочном Столе.

***

Пока Марджари осваивался в столице, на Совете Атхарванов всех богов обсуждали донесение, им переданное.

Верховный атхарван Сварога, Хранитель Севера Воигость Сварожич уже почти позабыл свои прежние имена. Давненько не вспоминал он свою молодость, когда был пиратом Родериком и модным лекарем де Мойесом. Сменив, словно змея, старые шкуры, он полностью вжился в новую.

Воигость Сварожич отпустил окладистую бороду, удачно скрывавшую шрамы на лице и почти всегда теперь брюзгливо сложенные губы. В бороде его от забот появилась седина, придавая ей в целом морковный оттенок. Колючим взглядом синих глаз он пытался понять и изменить настроение атхарванов на совете.

Сегодня Воигость Сварожич был очень недоволен. Совет желал покарать нечестивого продажного воеводу. И все попытки замять это решение, повлиять на атхарванов никак не удавались.

Особенно сопротивлялись ему Бранибор Велесович и верховная ведьма Макоши, мать ведающая Любомара, женщина среднего роста, неопределенного возраста, с белым, почти светящимся спокойным ликом. Воигость никак не мог повлиять на этих двух. Сегодня даже атхарван Перуна не поддался ему. Он находился в дурном настроении и ни на кого не поднимал глаз.

“Стыдно ему за боярина своего, что ли? – с досадливой иронией думал атхарван Сварога. – И эта, всегда молчит, молчит, а потом, как припечатает супротив моих слов, так вся моя магия осыпается с них. С виду Велесович и ведьма такие простаки, а как мешают! Только Ярилович нынче податлив, с ним никаких трудностей нет”.

– А кто ж доставил это самое донесение? – прочистив горло и придав голосу спокойное любопытство, вопросил Сварожич.

– Отрок, Кали-га найденный, – подсуетился Ярилович.

– И как звать, какого роду-племени? – донимал Сварожич.

– Марджари, сказывал, сирота, – буркнул Перуныч, по прежнему не поднимая глаз.

Он мрачно подёргал серьгу в ухе, покрутил длинный ус. Он страдал.

– Мы устроили ему искус, очень способный отрок, и Кали-га его не зря к нам направили. Я собираюсь включить его в списки первогодок в своем ведомстве, – кинув беглый взгляд на Сварожича, твердо и с некоторым вызовом проговорил Бранибор Велесович.

Сварожич мазнул глазами по лицу ведьмы. Верховная мать, казалось, безучастно сидела, не вникая в разговор, отрешённо рассматривая облака в окне, но вот она подняла темные веки и в упор, без всякого выражения уставилась на Сварожича.

“Уу, ведьма, проклятая колдунья! – думал Верховный Атхарван Сварога, Хранитель Севера, Воигость Сварожич, любезно ей улыбаясь. – Ждёт, чтобы я возразил, приготовилась меня припечатать!”

По всеобщему решению совета, храня старые устои, решили наказать завравшегося боярина, чтоб другим неповадно было. Особенно настаивал Перуныч. Его грызла совесть за такой беспредел в вверенной варне. Он так и не на кого не поднял глаз.

“Невозможно работать!” – в досаде думал Хранитель, отчаявшись поймать взгляд Перуныча.

И Сварожичу пришлось согласиться со всеми. Он с трудом удерживал себя, чтобы не забарабанить пальцами по столешнице.

“Как с ними трудно. Как просто было раньше. Так совсем поседеешь от них. Ну, не время ещё, будет и на моей улице праздник, – зло думал Хранитель с безмятежным видом. – Подождем пока, но я ничего вам не забуду”.

Из Стола к виновному боярину послали бояна с приговором.

Бояны – странствующие певцы и сказители, они же разведчики и связные. Они несут в мир волю Храма. Все должны покориться этой воли, не чиня препятствий.

Боян прибыл в город, где сидел опальный боярин. Велев вести себя вместе с сопровождающими сразу к боярину, он представился ему, показав знак своей варны, и приказал собрать всех завтра на пир, где будет петь.

Боярин чуял подвох, но был вынужден был согласиться и велел готовить, всех созывать в условленный срок.

Вот все собрались, рассевшись за столами в просторной дубовой гриднице. Светлый Сурья проникал в высокие окна и золотил бликами развешенные на противоположной стене оружие и стяги. Во главе стола восседал боярин, по бокам боярыня и сынок его, великовозрастный детинушка. Вдоль стен теснилась челядь.

Утвердив столбом на колене гусли, боян пропел приговор боярину. Перечислив его прегрешения, он от имени Всех Богов потребовал, чтобы мир отрёкся от нечестивца, все должны покинуть отступника от правды: и дружина, и челядь, и семья. Он хоть и жив, но мертв для богов. Нет более у него ни чести, ни достоинства, пустое место теперь он. Семья его лишается родового имени, имущество отходит в казну Храма, сына его и жену отправят в край Макоши, как рабов безымянных.

– Что? Ты спятил, боян! С кем говоришь! – взвился с мечом детинушка.

Но его мигом скрутили свои же слуги боярские, приложив неласково за все обиды прежние.

Боярин сидел, как оглушенный. Ведь князь обещал ему защиту и покровительство в поборах и непотребствах, ведь он щедро с ним делился, и так подставить его! Все кончено. Рядом выла боярыня, ломая руки, теребила мужа за рукав.

Верная дружина, у которой рыло тоже было в пуху, сидела недвижно, отводя глаза.

Семью его увели. Никто не смотрел на опального, словно он стал бесплотным, словно пустое место. Верные витязи поспешили молча разойтись. Слуги, усевшись на освободившиеся места за столом, радостно пировали, наперебой перечисляя бояну все прегрешения опороченной дружины. Служки записывали. Боян перебирал струны гуслей, внимая.

Да, боярин стал совершенно лишним, ненужным. Потерять все в один миг…

Он вышел за ворота на площадь. А здесь волновалась толпа горожан и торговых гостей. Им уже объявили волю Храма. Народ бурно обсуждал нежданное торжество справедливости.

И вот все заметили вышедшего боярина. Тотчас от него отвели взгляды, люд повернулся спинами, а многие и плевали потом вдогонку уходящему из города его порочному хранителю.

Разум боярина мутился от обрушившегося несчастья. Ноги сами понесли к древнему святилищу Перуна, что осталось с тех времён, когда ещё не строили храмов, хоромин для богов.

На высоком холме перед рекой вонзался в небо Кол – огромный плоский кусок скалы, подобный мечу в руке бога, неся в мир Силу. С него грозно смотрел лик воина, с другой стороны было высечено громовое колесо. У подножия лежал алтарный камень.

Вышедший на шум шагов служка, безразлично окинув взглядом опального, снова скрылся. В полном расстройстве всех чувств рухнул гордый боярин на колени перед искусно резаным изваянием своего покровителя. Вперил в него молящий взор. Губы шептали о прощении.

– Ты мне больше не нужен, – раздался рокот в смятенном сознании.

Шатаясь, боярин побрел прочь из храма, из города, из жизни. Никто больше его не видел.

Вместо изгнанного боярина народ на вече выбрал самого честного и правильного воина, ничем не запятнавшего себя. Им оказался простой витязь, которого не любили в старой дружине. Его боярство начнется под приглядом нового атхарвана и уважаемого старого бойца, что давно оставил службу и не замарал свое имя. Боян закрепил этот выбор и собирался отбыть в столицу.

Но Врика, в полном расстройстве, бросился к нему, говоря, что не хочет оставаться в опозоренной дружине, и горячо просил взять его с собой в Стол, где можно учиться, как Марджари.

* Месяц август.

**Образ города Стола вдохновлён реконструкцией Ю.П. Спегальского средневекового Пскова, его палат и крепости. Изображение палат можно посмотреть в моих иллюстрациях. Кстати, средневековый Псков являлся самой большой крепостью Европы.

***Сби́тень (от глагола «сбить» — соединить вместе — старинный русский горячий напиток, сваренный из мёда, пряностей и трав. Известен с XII века. Подробные описания приготовления сбитня даны в Домострое (XVI век). До появления в России чая сбитень был популярным горячим напитком, употреблявшимся в зимнее время года. Прекрасно согревал и повышал иммунитет. Безалкогольный. Приготавливали его и разносили по зимним улицам в специальных самоварах с ручкой, как у чайника на рынках, ярмарках, народных гуляньях и других многолюдных местах города. Пользовался огромной популярностью.

****Кокурки-подорожники

Кокурка ( курица), какурка или какорка – пирожок с запеченным внутри яйцом. Готовили его быстро и просто – в ржаную муку добавляли сметану или простоквашу. Замешивали тесто, тонко раскатывали. Яйца варили, очищали и защипывали в эту сдобную ржаную лепешку. 10 минут в печи – пирожок готов. Такие пирожки любили брать с собой в путешествие. Называли их ласково – какурочки-подорожные, подорожники, подорожнички.

*****Постила

Пастила поначалу писалась через "о". Это объяснялось особенностями приготовления: "постила" от "постелить" на стол.

Глава 9. О скрытности и одиночестве, а также ученичестве.

"Уметь выносить одиночество и

получать от него удовольствие — великий дар.”

Бернард Шоу

“К молодым людям нельзя относиться свысока. Очень может быть,

что, повзрослев, они станут выдающимися мужами.

Только тот, кто ничего не достиг, дожив до сорока или пятидесяти лет,

не заслуживает уважения.”

Конфуций

Боян устроил Врике искус и был приятно удивлен разнообразием его знаний. Он привез его в столицу, где лично представил атхарвану Велеса с просьбой принять в Чародом. Ведь Врика был усыновлен жрецом, а, значит, он тоже из варны Велеса.

Хранитель Севера Воигость Сварожич смотрел списки первогодков. Он всячески старался их сократить, вычеркнув в том числе и Марджари.

- Худший враг любой пропаганды – образование, – бормотал Воигость.

Это правило из поучений пикта о воздействии на сознание колдун прекрасно помнил.

Но совет воспротивился сокращениям, и список учеников утвердили на Совете большинством голосов. Перуныч в душевном раздрае из-за чувства вины пока был плохо управляем. И приняли всех.

Марджари и Врика, счастливые, встретились в стенах Чародома, они опять будут вместе, да ещё учиться в одном ведомстве.

Молодых чарознатцев расселили по одному в узкие клети. В них находились широкая лавка из спила дубового ствола, крытая овчиной, на ней и спали, стол, поставец, полки для книг и сундук для вещей.

На первом общем завтраке в трапезной палате было объявлено, что через полгода перволетки должны будут изготовить для себя скатерти-самобранки, то есть сплетенную вручную, которые станут кормить их на протяжении всего обучения, каждого в своей клети. Эти простые чары и будут им проверкой. Плетя эту скатерть-самобранку из крученых нитей, каждый должен вспоминать о той еде, которую хотел бы видеть на своем столе.

Яства должны быть простые, сытные, соответствовать временам года и не приносить вреда здоровью при частом употреблении. Нити для скатертей-самобранок любезно предоставит Храм Макоши, их прядут его воспитанницы отроковицы, Юные Василисы, будущие чародейки.

Сначала все будут учить общие уроки, а через три года ученики по советам наставников выберут личную подготовку.

Потянулись годы учебы.

Марджари прекрасно помнил заветы своих родовичей Баюнов.

- Ни с кем не порти отношений! – звучал в голове голос отца. – Будь со всеми ровен, но без подобострастия. Не суди сразу человека. Приглядись. Неприятных сторонись, но неприязнь не высказывай.

- Налаживай отношения, с кем только можешь! – вторил дядя. – Спрашивай о здоровье, о родной стороне, а там тебе все сами и расскажут. Люди больше всего любят говорить о себе. А ты учись слушать, не перебивай, про тебя никому не интересно. Научись хвалить человека, даже для самого распоследнего можно придумать, за что похвалить. Меж тем выспроси, что тебе надобно, человек и не заметит. И будет считать тебя своим другом. Ведь тот, кому мы все о себе открыли, становиться в наших глазах близким.

- О себе тоже надо рассказывать, особенно, если вас собралось много, – наставлял дед. – Иначе посчитают, что таишься, имеешь мысли черные, камень за пазухой. Но болтать можно только, что и все, дабы выглядел, как все, не выделялся. Помни! Будь всегда начеку! Храни тайну рода!

Так юный Баюн и жил. Скрытность въелась в него, как южный загар. Он строго соблюдал наказы родовичей, чтоб сохранить тайну своего дара, тайну рода, не выдав себя ни словом, ни делом.

У Марджари появилось много добрых знакомцев и в Чародоме, и в городе. Его считали своим парнем, звёзд с неба не хватавшим, но обходительным, и везде были рады видеть и поболтать о том, о сем. Ведь редко, кто из нас умеет слушать.

Но больше всего нравилось Баюну учение.

Все годы в Чародоме это было его главной радостью.

Новые знания он впитывал, как губка, тем более, что многое переплеталось и дополняло его родовые умения. Особое удовольствие доставляло проживание в одиночестве, можно было читать вечерами при светоче, что хочешь и сколько хочешь, пусть и в ущерб сну. Страстно полюбил Баюн книгохранилище, где был, пожалуй, самым частым гостем среди чарознатцев.

Жажда знаний так влекла Марджари, что снился ему много раз очень приятный сон. Вот стоит он в сумрачной комнате со множеством дверей и начинает поочередно открывать их. А за дверями – палаты, где до потолка высятся полки, на которых книги, свитки, толстые стопы карт и рисунков. И Марджари их упоенно перебирает, ищет знание, и восторг наполняет его от мысли, что найдет он сокровище. Ведь здесь собрана мудрость людская за многие поколения. И день после такого сна всегда был удачным.

Думалось Марджари в будущем остаться после обучения в Чародоме и работать в книгохранилище.

Так и радовался Баюн своему уютному одиночеству. Молодой чарознатец с удовольствием гулял один по столице, скользя в толпе, словно рыба в воде, оставаясь для людей неприметным и невзрачным, невидимкой.

Быть одиноким среди людей, вот лучшее удовольствие для Баюна!

Несвязанный с другим человеком, вольный в своих передвижениях, независимый от чужих желаний. Не надо напрягаться в разговоре, слушать чужие докучные речи и отвечать на них, так, чтобы собеседник не почувствовал обиды, насмешки и твоей скуки.

Никто не обращает на тебя внимания, зато можно разглядывать всех людей, которые чем-то зацепили взгляд. Столько характеров, столько чувств, которые то выплескиваются, как кипяток из сосуда, то тлеют, готовые возгореться. Мужчины, женщины, дети, все неповторимы на полотне Великих Прях.

Если бы Марджари был живописцем, он с удовольствием бы запечатлевал таких ярких, сочных и разных в красоте и уродстве людей.

Эти одинокие прогулки чрезвычайно развивали в Марджари дар чувствовать людей без слов, читая по лицам. Сам же он был совершенно бесстрастен. Это тоже было полезно. Лишь иногда, невольно увлекшись, молодой Баюн забывался, и люди вызывали в нем живой отклик. Тогда его невидимость сразу исчезала. Человек чувствовал его внимание, невольно находил взглядом, и обоих пронзал ток молчаливого осязания. Это было неприятно и совершенно не нужно. Марджари первый отводил взгляд и растворялся в толпе.

Люди были очень интересны Марджари, но он не любил их.

Как обычно, первым бросалось в глаза плохое, чужие недостатки. Как обычно, про бревно в своем глазу из пословицы не вспоминалось.

Видел Баюн пустых, мелочных, бессмысленно суетливых, тщеславных, завистливых и падких на лесть. Они вызывали у Марджари только презрение.

Встречал молодой чарознатец и тех, кто тоже видел в других эти слабости и умело пользовался ими для своей выгоды. Они вызывали у Марджари отвращение.

Но молодой Баюн честно признавался себе, что плохих людей, Слава Богам, мало в великом Столе.

Потому что вскоре увидел он над городом нежное трепетное светлое сияние. Природа его волновала неизвестностью. Усилив внимание, понял Марджари, что это свет чистых душ.

От честных, добрых, бескорыстных и бесхитростных людей исходил такой радостный теплый свет. Его и называют душевное тепло.

Слава Богам, кругом хороших людей было много. И это было так прекрасно!

Так, в наблюдениях за людьми просыпался и креп в Марджари родовой дар, дар душеведа.

Молодой Баюн невольно стал чувствовать за чистые души ответственность. Ведь добрые люди бесхитростны и от того беззащитны, как дети. При встрече они всегда вызывали у Марджари болезненное желание их защитить, выступавшее в острейшее противоречие с желанием быть незаметным. И Марджари это часто удавалось.

“Я не злой, я справедливый”, – думал он о себе.

Поддавшись порыву, Баюн то тратил свои скромные сбережения на тайную помощь, то присылал необходимые лекарства, то невзначай, в случайном разговоре сообщал остро необходимые сведения, могущие помочь попавшему в беду сломать тяжёлые обстоятельства и найти выход.

Добрые и действенные советы были готовы сыпаться из него, как из дырявого мешка. Но он останавливал себя, ибо научился распознавать, что советы не всегда и нужны страдальцам.

Сначала Марджари долго не мог понять, почему его помощь довольно часто вызывает раздражение, а то и злобу. Лишь через пару лет до него дошло, что многие любят страдать, упиваться своими мучениями и делиться ими с окружающими. Попросту, ныть.

Одни желали, чтобы их жалели и говорили им слова участия, нянькались с ними, а другие своим нытьем получали от искренне сочувствующих весьма действенную вещественную поддержку, тем и жили, паразитируя на чужой доброте.

А молодой Баюн привык решать свои трудности сам, не прося помощи. Внезапное чужое участие смущало его, заставляло чувствовать себя обязанным помощнику.

- Если есть трудность, от неё надо избавиться. Всегда найдется такая возможность, – рассуждал Марджари. - Даже, если не сразу. Не нравиться что-то в жизни, измени это. Сильным духом, если человек не отчаялся, если идёт из последних сил, не изменив себе и мечте, Макошь всегда посылает Сречу-удачу.

Но были, кто предпочитал привычно страдать, не желая перемен. И от того, кто предал мечту и махнул на все рукой, богиня судьбы отворачивает свой лик. С ним пойдут по жизни теперь Лихо Одноглазое, кривая Несреча прямиком туда, где плачут Карна с Желею.

"Все живут так, как им хочется. Не нравиться, добейся лучшего, – думал Марджари. – Все в твоих руках, боги помогают упорным, дают возможности, а использовать их или нет выбор человека. Все мы вольны в своей жизни, мы внуки божьи”.

Ещё молодому душеведу приходилось скрывать, что он видит и может управлять потусторонними сущностями, которые обильно толклись рядом с людьми, словно комары летом. Они жили за счёт человеческих чувств, питались ими.

Одни сущности были вовсе не благостные: лень, зависть, злоба, стяжательство, удовольствие от насилия. Этим сущностям всегда не хватало такой пищи, и они заставляли людей бездумно портить свой мир.

Люди и сами могли дать отпор тому невидимому, кто толкал их на злые дела, но для этого надо было напрягаться, прикладывать усилия, чем-то жертвовать. А плохое делается легко само, только дай себе слабинку. Дальше человек словно несся с крутой горы, и остановить его падение очень трудно.

Но радовался молодой Баюн, видя среди сущностей множество светлых созданий, которые опекали чистые добрые души, отгоняя от них темных недругов.

В общем-то, в большинстве своем люди оказались по сути своей средние, где-то правильные, живущие по чести, по совести, а где-то дающие слабинку, зависящие от влияния сильного и давления обстоятельств, ведомые.

Это души ведомых испускали такое ровное теплое сияние, а рядом с ними, питая их силой, горели жарко светочи подвижников, людей, что живут ради других.

И много светочей видел молодой душевед в славном городе Столе во время прогулок.

Теперь Марджари точно знал, для чего наделён даром душеведа. Он, последний Баюн, должен оберегать и хранить свет чистых душ по заповедям Велеса, во славу Рода!

Тайну о сиянии добрых душ молодой Баюн не доверил никому, даже закадычному другу Врике.

Врике всегда было интересно рядом с Марджари, ему нравилось слушать его рассуждения. Он часто любил их оспорить, но прав обычно оказывался Марджари.

Марджари был одинок и очень ценил свою свободу от привязанности к кому-либо, допуская к себе лишь одного Врику, его он по-своему любил, как мог, и всегда был ему рад. Врика стал для Марджари, как младший брат, хотя и имел годы поболее.

Второй человек, которого ценил и уважал Марджари - это атхарван Велеса, Бранибор Велесович, умный, знающий и бесконечно терпимый к чужим недостаткам. Но это не мешало ему пользоваться этими недостатками на благо страны, выжимая из людей все, на что они были способны. Марджари восхищало это умение управлять множеством, требуя от каждого полную отдачу по их способностям.

Марджари и Врика учились под личным присмотром Бранибора Велесовича, в его ведомстве. После пристрастного опроса первогодок, узнав, что отроки владеют мыслеречью животных, знают языки нечеловеческие соседних племен, считают волков побратимами и уже владеют несложными заклинаниями, атхарван велел сообщать себе обо всех их успехах.

Друзья были не похожи друг на друга.

Так Врику Бранибор Велесович определил в конце обучения в отряд имени Волхва Всеславича, знаменитого чародея-разведчика, там молодые чарознатцы постигали тайны перевоплощения в любого человека, любого возраста, пола и сословия.

Атхарван разгадал неспокойную суть Врики.

- Тебе очень повезло. Боги наградили тебя умением легко узнавать новости в любом месте, среди любых людей, на любую тему. Таких людей немного, дар их надо гранить, и лишь немногие после учебы получат высшую похвалу.

На лето Врика был отправлен в ученики к загадочному купцу. Живя у него, по утрам отрок оттачивал свою память. Он смотрел несколько мгновений на стол, где причудливо были раскиданы разные предметы, большие и маленькие. После их накрывали полотном, и Врика составлял список всего, что там находилось с описанием и количеством.

Его запускали в разные покои, охватив взглядом за пару ударов сердца, которые также надо было описать с указанием всей обстановки. Иногда там что-то менялось, обычно мелкое, и это требовалось быстро обнаружить.

В послеполуденные часы Врика сидел на торгу в лавке, скрытый тонкой занавеской, наблюдая многочисленных посетителей купца, его учителя. К концу дня Врика отчитывался обо всем, что видел и слышал, строил догадки об истинной цели посещения и высказывал свое мнение о характере человека, насколько можно было судить по лицу, речи и поведению.

После обеда купец требовал переодеваться. Он прекрасно умел менять личину, махнув кисточкой по лицу в одном месте, проведя чёрточку в другом, делая Врику неузнаваемым. Лавка была набита самыми разнообразными одеждами, и Врика наряжался то юным лоточником, то горшечником, то боярским сыном. Купец наметанным глазом сразу находил малейшую неточность в его облике и подолгу объяснял тонкости поведения людей той или иной варны, как они ходят, здороваются, смеются, оскорбляют других или благодарят.

Во Врике все пело от восторга, когда он примеряя одежды, менял речь и поведение.

Наконец, Врику забрал от довольного им купца скучный на вид, унылый подьячий и повез его в Чародом к очередному занятию. Но неожиданно подьячий оказался весьма словоохотлив и не закрывал рот всю дорогую.

- Тебе многое дано, но ты не должен кичиться этим, а должен держать язык за зубами. Тебе надо в Чародоме прилежно учить уроки, не думая о постороннем. А когда ты станешь мало-мальским обученным ведуном, то сможешь вернуться к купцу, если захочешь.

- Можно многое достигнуть, изучая старые книги в хранилище, - продолжал подьячий. - Нужно также знать языки всех соседей. Полезно читать старые сказки на разные голоса. Изучить движение звёзд на небе. Но важнее уроки измерений. Молодец, овладевший этим знанием, может, скажем, прогуляться по незнакомой местности и, поглядев на нее зорким глазом, унести с собой изображение этой страны, а для того не худо бы знать точную длину собственного шага…

Перед Врикой сиял огромный широкий мир с обилием чудесных знаний и возможностей. Из всех чарознатцев, возвращающихся на учебу, ни один не был столь преисполнен рвением, как Врика.

Марджари от него не отставал.

Два друга рьяно впитывали знания в Чародоме.

А пока молодой Баюн изучал людей и чародейские искусства, его тоже изучали.

Он очень интересовал Бранибора Велесовича. Таких закрытых одиночек не было ещё в Чародоме. Чарознатец был безусловно талантлив, искусник на затейливые полезные обереги, но сила его явно крылась в чем-то другом.

И атхарван Велеса ненавязчиво присматривал за Марджари с первого же года, когда он сразу обратил на себя внимание.

Глава 10. О встрече с красавицей Авикой.

"Это большая удача в жизни — найти такого человека,

чтобы было приятно смотреть, интересно слушать,

увлеченно рассказывать, не тягостно молчать,

искренне смеяться, восторженно вспоминать

и с нетерпением ждать следующей встречи.”

Габриэль Гарсиа Маркес

Всегда так тщательно скрывающий свой истинный дар Марджари привлек к себе внимание ради юношеской бравады, ради молодой красавицы, нарушив защиту Чародома в самом начале обучения.

Но потом Марджари не раз вспоминал этот день с удовольствием.

Произошло все в самом начале учебы.

Раз в год - после первых Осенин, на Новолетие в Чародоме устраивались совместные праздники с юными василисами Храма Макоши. Осенней распутицы ещё не было и воспитанницы приезжали в Стол перед началом новых занятий повидать родичей и провести вместе с ними многочисленные праздники вересеня.

Праздник устраивался в день закрытия Сварги.

В этот день прекрасная Жива возвращалась в небесные чертоги Ирия, уступая землю зимушке-зиме. Юркая и проворная ласточка уносила в клювике золотые ключики на небеса, и Жива замыкала врата Ирия до зимобора, до весеннего равноденствия.

На Новолетие все руги пировали обильными дарами Живы, славя ее в веселых песнях и закличках, помогая тем самым быстро достичь небес.

Праздник в Чародоме проводили в огромной главной палате, которая крытыми переходами с затейливыми башенками и крыльцами соединялась с учебными и жилыми теремами.

Недаром ее называли Красной, самой красивой, созданной для веселья и пиршества. Каждый входящий в нее при взгляде на белые высокие своды, где вились затейливо червленые, лазоревые и золотые цветы, невольно улыбался, чувствуя, как душа его наполняется радостью.

В этой палате было место и для игр-похвальбы отроков, и для хороводов юниц, и для совместных хороводов. Стояли там и столы обильные, яствами заставленные: пирогами мясными и сладкими, сочивом, печевом, медами, орехами, постилой ягодной и яблочной, грушами да наливными яблочками, а также жарким и верченым.

За столами можно было остудить горячие головы холодным взваром и отведать сладости, а потом перебить сласть соленьями, не думая о завтрашних последствиях. Молодость все перемелет. Это изобилие готовили василисы, у каждой был свой урок, и девы кормили понравившихся молодцев своим кушаньем, хвастая домовитостью.

Собираясь на это гуляние, наряжаясь, девы шептали:

- Стану я, благословясь, пойду, из избы дверьми, из ворот в ворота. Выйду на чистое поле, умоюсь божьей росой, утрусь красным Сурьей, опояшусь светлым месяцем, утычусь чистыми звездами. Пойду я, Любава, в пир-беседу ко подружкам своим. Всех бы я подружек была бассей и милей, все бы на меня зрили и глядели: красны девицы, молоды молодицы, пожилы мужики, неженатенькие. Будьте мои слова крепки и лепки. Всем моим словам ключ и замок.

Потому все девицы были красавицы и радовались вниманию.

И вот на празднике Новолетия наши друзья познакомились с прелестной нежной юницей Авикой.

Первым ее увидел шустрый Врика.

Свысока поглядывая на красных девушек, юных василис первого года обучения, уже вовсю стрелявших в парней глазами, он заприметил средь них писанную красавицу. Она невозмутимо оглядывала молодцов, равнодушно скользя синими, как небо весной, глазами по лицам. Но не было в ней холодности и надменности. Просто дева была спокойна, словно гладь лесного озера. На нее хотелось смотреть, не отрываясь. То как она изящно ела, склонялась к подругам, слушая их болтовню, кивала им и улыбалась, все было исполнено чарующей прелести, необыкновенной женственности.

И Врика глаз от нее не отрывал.

Марджари, не дождавшись от друга ответа на свои слова, обернулся к нему и был поражен глупым счастливым и отсутствующим выражением его лица. Проследив взгляд Врики, и он разглядел девицу.

Она, как раз, шла в хоровод. Врика, словно на поводке, устремился за нею. Ему удалось подобраться к ней близко и поймать во время танца упавший кружевной платок. Сложенный, он был нежно схоронен за пазухой.

Маджари, ясное дело, тоже сразу ее приметил, но словно кот, был скрытен.

Как и было ему завещано, он не высказывал своего интереса явно, оставаясь безразличным и холодным. Но те, кто привлек внимание Баюна, находились под неусыпным присмотром.

Вот и за Авикой он тайно приглядывал, карауля удобный случай, чтобы обратить на себя внимание самой красивой девы на этом празднике. Задор молодой охоты, витающий в Красной Палате, увлек и Марджари.

А Авика же совершенно не обращала никакого внимания на взгляды отроков, она привыкла, что все смотрят на нее с жадным интересом. Взор она не опускала в смущении, ведь боярышней была родовитой и чародейкой будущей. Авика в совершенстве научилась скользить взглядом по лицам, ни на ком не задерживаясь, но успевая рассмотреть и оценить человека.

Она долго оттачивала это умение на подругах и умела это делать не обидно, совершенно естественно. А когда приходилось говорить с мужчинами, смотрела не в глаза, а в точку между бровями. И напрасно они ловили ее взгляд. То есть, она смотрела в лицо, твердо помня ученье батюшки, что если человек в беседе прячет взор и смотрит в сторону, он или врёт собеседнику или душевно нездоров.

Вот пришла пора ей с подругами освежиться, и стайка красавиц двинулась к дверям из палаты.

Врика, решив пока все узнать о прелестнице, кинулся к ее наперстницам, а Марджари, напротив, неторопливо последовал за своим интересом на расстоянии.

Выйдя на гульбище, подруги примолкли, затихли и, отстав, вовсе скрылись, а перед Авикой явились два великовозрастных недоросля, выпускники-восьмилетки. Один из них встал в отдалении на страже, а второй, рухнув перед девицей на колени, перегородил путь к отступлению. Авика оказалась в ловушке.

Стоящий перед ней парень бормотал что-то о внезапной любви, поразившей его сердце, и прочие глупости. Сам при этом подбирался все ближе к ее пышному парчовому сарафану.

Своим поведением молодые чарознатцы нарушали все правила приличия, поведение их было оскорбительно для девушки.

Авика затравленно озиралась, звать на помощь некого, она совершенно беззащитна. Мгновенно заболела голова под ставшим неимоверно тяжелым жемчужным венцом. Придется призвать, чтоб напали на наглецов, или мышей, или котов, кто будет ближе. Девицу пробило ознобом от отвращения происходящего, и мысленно она послала зов помощи. Не кричать же знатной боярышне в голос! Парень же пытался обнять ее колени, охватывая многочисленные жесткие складки сарафана.

И в этот миг из-за поворота показался Марджари.

- Ооо, вы, судари мои, переходите все грани вежества, – громом прозвучал его голос. – Отпустить немедленно деву!

- А то что? Вали, пока цел, мал еще сосунок, – к Марджари двинулся тот, что стоял на страже.

А наглый поклонник пытался ухватить и обмусолить Авике ручку, все что-то бормоча про свои чувства. Авика задыхалась от гадливости, отталкивая его руки и голову.

"Но где же коты, – заполошенно думалось ей. - Почему не слышат зов? - ведь она видела на окне перехода сидящего могучего северного кота. - А этот щуплый белоголовый первогодок против взрослых парней ничего не сможет!”

- Знать нет у вас вежества рожоного и ученого, – молвил Марджари. – Невежы вы, неотецкие сыны!

Это было страшным оскорблением.

Нечестивый страж угрожающе сделал шаг к Марджари, но словно напоролся на лезвие в его взгляде, заскулил и согнулся у стены. После жизни на Севере Баюн приобрел замечательное новое умение, не раз выручавшее его в молодецких стычках.

Наглый поклонник, елозивший у ног Авики, мгновенно распрямился, развернув руки в жесте силы против Марджари, но споткнулся и упал на плиты пола лицом вниз. И видимо разбил нос, из-под головы потекла струйка крови.

В этот момент с двух сторон гульбища, наконец-то, вылетели три кота, шерсть дыбом, хвосты трубой дрожали в напряжении, с ощеренных морд летел страшный мяв и шипение. С разбегу они бросились на уже безобидных противников и стали рвать их когтями, нанося глубокие царапины и утробно воя.

- Брысь, глупые! Вы опоздали! – прогнала четвероногих защитников Авика.

Ей даже стало жалко исцарапанных поверженных наглецов. Но внимание девицы сосредоточилось на Марджари. С улыбкой кота, вылакавшего миску сливок, он приблизился к ней, церемонно округлил локоть и произнес:

- Позвольте сопроводить вас, сударыня, куда вы направлялись. Почту также за честь доставить вас после в Красную Палату.

- Премного вам обязана, сударь, – искренне проговорила Авика и неожиданно для себя, зарделась, опустив взор.

И тут со смущением углядела, как коты гребут задними лапами на стонущих противников.

Марджари усмехнулся и остался стоять, привалившись к стенке у дверей женских покоев.

Когда Авика с некоторым опасением вышла, не было ни зверей, ни их жертв, ее встретил непроницаемый первогодок, и непринужденно беседуя не о чем, они двинулись к веселящейся толпе.

- Меня зовут Авика, – неожиданно для себя сказала юница, улыбнувшись.

- А меня назвали Марджари.

Кивнув, он растворился среди чарознатцев.

Так несколько растерянная Авика навсегда запомнила этого молодца.

Над головами молодежи развернулась сеть Поиска.

"Кто-то нарушил обережное кольцо Чародома магией разума. Его надо срочно опознать и обезвредить”, – встревожился Воигость Сварожич, он сидел за столом с другими наставниками и наблюдал за подопечными.

Но сеть, колыхнувшись над Марджари, стекла с его головы и поплыла дальше.

Бранибор Велесович остро глянул в толпу учеников.

"Ну, остолбень, дуботолк, орясина, чуть не попался,– ругал себя Марджари, и усмехнувшись, все же подумал. – Оно того стоило”.

Один лишь единственный раз появилась Авика на посиделках в Чародоме, но Марджари с теплотой вспоминал маленькую и беззащитную василису. Хотя воспоминание скоро стёрлось другими событиями. А Врика только и говорил о прекрасной деве. Он вызнал, кто она такая, где ее дом, кто подруги, где ее можно ещё увидеть.

Раз увидев нежную юницу на незабываемых осенних посиделках в Чародоме, Врика пал жертвой ее обаяния. Хотя Авика даже не заметила его, он не смог забыть милый образ, и навязчивое желание увидеть прекрасную деву стало неодолимым.

Все годы обучения в свободное время он стремился, словно стрелка магнита на север, к дому Авики. В отличии от других столичных боярышень, дева больше не появлялась на посиделках, куда были званы и молодцы.

Авика наезжала в Стол только во время не частого отдыха от занятий, на Осенины.

Отец берег ее, как зеницу ока, отпуская лишь в Храм к старшим наставницам. Блуждая по ее улице, где дома воевод и знатных чародеев стояли в окружении садов, за высокими крепкими тынами, Врика с замиранием наблюдал, как хрупкая и нежная, со струящимися волосами под расшитым прозрачным убрусом, в высоком венце его недосягаемая любовь выходит из широких ворот и движется в Храм Всех Святых, едва видимая за широкими спинами телохранителей и яркими платьями мамок-нянек, что окружали ее плотной коробочкой. Не было возможности даже словить ее взгляд. Но даже эти редкие возможности увидеть нежный лик своей любимой Врика почитал за счастье.

Врика жил от встречи до встречи, храня облик Авики в своем сердце. Ему страстно хотелось совершить какой-нибудь подвиг во имя Авики, чтобы она заметила его и оценила. Но возвышенная любовь не мешала ему радоваться жизни, заигрывать с красавицами и выполнять поручения атхарвана Велеса со всем пылом и интересом молодости.

Марджари было непонятно такое кипение чувств. Он считал, что его друг умышленно разжигает в себе страсти. Но Врика, узнав о множестве препятствий, напротив, только укреплялся в возвышенной любви.

Фотографии в русских костюмах от Русского Дома моды Аверьяновой

Глава 11. О прекрасной деве и василисах.

“Годы детства — это прежде всего воспитание сердца.”

Сухомлинский В.А. педагог и писатель

Авика родилась в семье знатного боярина старинного рода. Поколения его родовичей скопили много богатств, завели поместья во всех вотчинах и усадьбу в Столе, верой и правдой служа своей Родине.

Мать свою Авика не знала, она умерла в родах. Перед смертью мать успела поручить свою доченьку двум богиням берегиням-хранительницам Ладе и Леле, Великим Рожаницам.

Леля – покровительница весны, созревания, зарождения новых жизней. Лада – защитница семьи и материнства. Соблюдая законы Лады, семьи могут жить в мире, согласии и душевной гармонии.

Когда в семье любовь и ласка, то жизнь в семье, как будто в сказке.

Маленькая Авика крепко любила своего батюшку. Он так и не смог забыть красавицу жену, не взял в дом ей мачеху.

До семи лет боярин воспитывал дочку сам, не бросил полностью на мамок-нянек.

Малышку держали в строгости, капризам не потакая, ее учили обихаживать себя самостоятельно, да ещё заботиться о питомце, северном лесном котенке, что собирался вырасти в огромного котищу. Девочка сама должна была готовить ему на поварне, вычёсывать и убирать, когда тот гадил по младости. Так приучали к ответственности.

Батюшка подолгу беседовал с малышкой обо всем, на что падал ее любопытный взор. Отец открывал дочке устройство мира, рассказывал об отношениях между людьми, словно взрослой, исподволь готовя дочь к трудностям и обманам будущей жизни.

Посвященные Ладе и Леле девушки должны были выходить замуж только по настоящей любви, к его великому расстройству, а не по родительскому сговору. И батюшка страшился трудностей, боли и разочарований, ожидающих его нежную малышку, что подстерегают в поиске истинной любви.

Но посвящение богиням матерью произошло при свидетелях, нарушить его нельзя, иначе извратится судьба кровиночки, и Пряха Доля порвет нить её жизни, кинув обрывки Недоле. А уж как та завяжет, запутает узлы жизненного пути, никто не ведает.

Так говорила знахарка-повитуха, так подтвердила жрица Макоши, что свидетельствовала при записи Авики в родовую летопись.

Маленькая Авика, не смотря на свой возраст, была совершенно прелестна. И прелесть ее, неосознанное обаяние притягивали к ней взгляды окружающих. В ней не было врождённого кокетства, повадки ее радовали естественностью, искренностью и радостью жизни. Поведение малышки при этом было полно чувства собственного достоинства, но просто, без глупой важности.

Батюшка не раз замечал оценивающий взгляд своих гостей и друзей, что имели подрастающих женихов, да и сами ещё могли думать о браке. Все они старались одарить малышку нехитрым детским подарком, пряником, лентой. Испрося дозволение отца, заводили с Авикой разговоры, спрашивали ее мнение о разных событиях, умиляясь рассудительным и точным ответам из уст ребенка.

Эти наблюдения очень омрачали душу батюшки, терзали его думами о будущем дочки. Ведь он не вечен, Авика его поздний ребенок, красота ее расцветает, и кто станет ее защитником в грубом мужском мире, пока она не найдет свою истинную любовь, мужа-заступника.

И после тяжких размышлений батюшка удалился в Храм Всех Богов, попросив о беседе главную жрицу Макоши, богини Судьбы, Старшей Пряхи, Матери всех богинь, Матери плодородия, хранительницы переходов в Навь.

Макошь всегда следит за дочерьми, обещанными ее богиням, и ведьма, мать ведущая, знала о трудностях боярина.

- Авике скоро стукнет седьмой годочек, – говорила мать Любомара. – Девочка входит в возраст учебы, в эти годы уже можно надолго отлучать дитя от родных. Пошли дочку в Матиславль, в училище Юных Василис, что в нашем краю. Это лучшее место учебы для юниц. У посвященных богиням раскрываются таланты редкие, кто сможет отточить их дома? Только под приглядом сестер гранятся алмазы юных дев-чародеек. Все наши девы могут и сами за себя постоять в трудную минуту, и сестринство наше их обережет. Боги дарят нам талант, а мы его воплощаем в жизнь, и это наш подарок богам, смысл жизни нашей, что нам даётся. Ты ведь и сам знаешь, коль зачахнет дар Авики, твоего единственного дитяти, зачахнет и сила твоя, сила твоего рода.

Так говорила, увещивала жрица опечаленного боярина.

Как не трудно свыкнуться с мыслью о расставании с утешением его, кровиночкою милою, но не видел другого пути для Авики батюшка. Одно утешение будет ему, отпускали юниц строгие сестры домой раз в год на большие праздники, что потребно встречать всей семьёй радостно.

Вот настатал час прощания с милой доченькой, утешением родительского сердца. Хотел батюшка снарядить с Авикой целый поезд из возов с нужными вещами, любимыми игрушками, да мамками-няньками. Но в ранний час явилась из Храма младшая ведунья, глянула на суету на дворе, усмехнулась, головой покачала.

- Не серчай, батюшка воевода, – молвила. – Есть все у нас для твоей доченьки, что потребуется.

Отобрала белья на смену, зимней одежки велела отложить и котище дозволила взять с собою.

Велела Авике проститься с батюшкой, вывела со двора за ручку, усадила в возок, и покатила маленькая Авика, батюшкина радость, в новую жизнь.

Авика, конечно, расстроена была разлукой с милым тятенькой, и неизвестность пугала, но сердце ее трепетало больше от предвкушения нового.

Сначала жрица привезла Авику с котищем и сундуком в Храм. Там, в одном из внутренних дворов под сводами гульбища щебетала стайка девчушек, отобранных для обучения. Авика легко перезнакомились со всеми.

Дети галдели, показывали своих любимых куколок, которых им разрешили взять из дома, у некоторых, как и у Авики, были собачки и коты. Они сразу стали всеобщими любимцами. Всех их накормили, погрузили в возки и повезли в новую жизнь.

За несколько дней маленький шумный девичий курятник под присмотром воспитателей добрался, наконец, до училища Юных Василис. Находился он в центре обширной долины, окружённой вековой дубравой.

Рядом раскинулся главный город края Макоши – Матиславль.

Пересекая дол, текла спокойная река, в ее излучине возвышался Храм Матери Макоши, выходя лицом на широкую площадь. А к торцу его, в окружении садов и дубравы, примыкали палаты василис.

Владения Макоши вольготно раскинулись в долине, не стесненные охранными стенами. Приволье открывается глазам паломника. По цветущим почти до самых снегов заливным лугам бродят тучные храмовые коровы, что питают своим молоком юниц, нежно играют пастушьи жалейки, могучие собаки следят за стадами тонкорунных овец, в садах зреют плоды и ягоды, цветники кружат голову благоуханием, в небесах вьются птицы, на крышах аисты прилепили свои гнезда.

На рассвете луга сверкают алмазами холодной росы, и от окрестных деревень пахнет теплым парным молоком. В зоревой час над долиной низко пылает утренняя звезда, а воздух чист и вкусен, словно родниковая вода. Прекрасна земля Великой Матери.

В училище Юных Василис блюли строгий уклад жизни.

С петухами юницы вставали, обливались водой во дворе и зимой, и летом, затем одевались в одинаковые платья, разные кроем лишь по времени года.

Дальше, после молитвы в Храме шли на скромный, но сытный завтрак, затем девицы расходились по работам, кто в саду, кто в огороде, кто на скотный двор, часть шла в поварню, другие на колку дров. Работы давались по возрасту и силам, не взирая на чины отцов.

После обеда девицы расходились по учебным палатам, где изучали не только общие мудрости, но и чары, склонность к которым открывали наблюдательные сестры – наставницы. Так Авика, работая в саду и огороде, невольно пользовалась силой земли, вода открывала ей свой нрав, а наставницы помогали понять и усилить дар.

Девицы постигали Лад, знания о мире в семье, разницу взглядов на жизнь у мужей и женщин, непрерывно удивляясь различаем и единству этих совершенно разных сообществ.

Юные василисы учились лечить, врачевать трудные раны, могли принять роды. Узнавали, как растить скот и плоды, как забить и разделать на мясо животину, как заготовить припасы, распределив их до следующего урожая по едокам, могли приготовить вкусную пищу и для праздника, и для похода. Ткали, красили полотно, шили одежду.

В совершенстве знали ведение хозяйства и надзора за челядью, прекрасно вели расходные книги, могли и прибыльно торговать на ярмарке. Они могли управлять обширным поместьем и прожить в крестьянской усадьбе.

Юных василис учили выживать при любых условиях, они должны сплотить и помочь выжить и тем, кто будет рядом с ними в трудную годину.

Девы, многие из знатных родов, попробовав черной работы, уже без спеси относились к простому люду, с уважением, ценя чужие усилия.

Но главное, что прекрасные хозяйки и будущие матери семейств были сильными чародейками, ворожеями, ведуньями. Каждую богини наделили своим даром.

Даже Зевана-охотница отметила часть василис.

Девы воительницы также обучались при Храме. Удалые поляницы, в совершенстве зная женские уменья, в старшем возрасте учили тонкости ратного дела. Лихо владели они оружием, скакали на любимых конях, а последний год обучения проводили в пограничных крепостях. Видя женщин с оружием, эрбины отписывали своему крулю, что у ругов худо с воинами. А витязи только усмехалися. Поляница для витязя лучшая жена.

Все василисы служили Макоши, служили богине всю жизнь. Те, кто выходил замуж, служили ей в своей хоромине, в своем домашнем храме, выполняя дела с молитвою и любовью.

Часть оставалась наставницами в Матиславле. А кто вошёл в возраст, после вдовства часто уходили в леса, селились на тайных тропах, ведущих в Навь, не пускали на погибель случайно забредших неведающих, путая и пугая их страшно, чтобы отбить охоту ходить по запретным лесам. Они отрекались от своих имён и прозывались одинаково – Бабы Яги, Хранительницы Путей.

Всех юных василис, что учились, в народе отличали по приметной одежде и называли Василисы Прекрасные.

А те, что окончили обучение, служили при храмах в своих вотчинах, пока замуж не выйдут. Их народ, любя, звал Василисы Премудрые.

И все василисы, молодые и старые, девы и замужние составляли сестринство единое, помогая друг другу во всех концах страны.

За девами, посвященными богиням, приглядывали особо. Наставницы загружали их уроками более других, и спрашивали больше.

Как посвященной Ладе и Леле, девице возбранялось проливать кровь людскую оружием, даже для сохранения жизни своей. Внушали ей, должна хранить целомудрие до замужества особо строго, иначе утратит путь свой, каким ведут ее богини, и потеряет дар свой навеки. Судьба ее найти пару себе лебединую только по сердцу, только по любви.

В краю Макоши, обучаясь ведовским искусствам, Авика чувствовала себя спокойно и безопасно. Среди подружек и наставниц она радовалась воле, хотя дни ее были расписаны по минутам.

А когда подступали радостные семейные праздники, и девы выпархивали из учебного гнезда по домам, для Авики начинались сложные времена.

Храм никому в дорогу не давал охрану, только Авике. Нежная и слабая на вид, с необыкновенной женственностью в каждом движении, с тревожным испытующим взглядом беззащитной лани, она сразу вызывала у всех встречных мужчин желание собственника владеть этим сокровищем единолично.

Всю дорогу в Стол, к любимому батюшке ехала она, укрытая полупрозрачным убрусом*. Под ним было жарко, душно, плохо видно, но зато мужчины не оборачивались ей в след, не застывали столбом на ее пути.

"Вроде бы лицо, как и у всех, – горестно думала Авика, разглядывая себя в зеркало. – Ну что их всех тянет ко мне, как мух на мёд, зачем мне это! Тоска зелёная, никуда не выйти в городе, ни в лавки, ни к подружкам на посиделки, ни по городу погулять. Как выйдешь, так сзади толпа собирается всяких разных глазеющих с дурными мыслями”.

Лишь раз удалось Авике побывать на празднике-посиделках в Чародоме, да и то без приставаний не обошлось.

И Авика тепло вспоминала молодого первогодока, что заступился за нее пред старшими парнями, не побоявшись.

А главное, что несказанно удивило девицу, ничего не просил он, не настаивал на дальнейшем знакомстве, не бормотал всякие глупости, вел себя просто, как хороший знакомый, и не пытался навязываться! Без всякой корысти! И это был единственный молодец, о ком Авика думала без отвращения, да где он теперь!

- Милая Авика, – говорила наставница. – Не ропщи, это испытание тебе, но ты справишься, богини не оставят тебя защитником, что убережёт ото всех.

И Авика терпела, а что же делать, но начинала потихоньку ненавидеть род мужской за навязчивость и право силы, которое не считается с женским мнением.

Когда все девы-подруженьки стали по возвращении с праздничных свиданий с семьями поговаривать о женихах, что им выбраны по сговору, начали тихо хихикать и мечтательно замирать во время учёбы, Авика совсем сникла.

"Где этот суженый-ряженый, когда он ещё меня найдет, так может и останусь в девках”, – уныло думалось красавице.

Не вынеся ее тоскливого вида среди всеобщей восторженной озабоченности женихами, Авикина закадычная подружка решила ей погадать в зеркале на суженого.

Ну, правда, надо ж знать, как он выглядит, а то Авика лишь скользит по лицам мужчин, во избежание у них появления ложных надежд. Так и мимо пропустит пару свою.

Дождавшись месяца просинец, в Велесовы дни девы приступили к обряду.

Распустив косы и сняв все украшения, села Авика перед зеркалом в окружении двух свечей.

- Не спится, не лежится, про милого грустится. Суженый-ряженый, явись ко мне наряженый!

Авика пристально вглядывалась в темное настольное зеркало. Верная подруженька подглядывала из-за плеча. Стекло отражало лишь ровно горящие свечи, ничего не показывая.

Но когда Авика уже собралась обиженно возмущённо обернуться с жалобой к подруге, в темной глубине замерцал ещё огонек. Приближаясь, он оказался бликом на боку бело-льдистого чудо-зверя, дракона, таких Авика видела в древних манускриптах. Сидящий боком дракон будто почувствовал взгляд и обернул к деве змеиную голову. В ужасе Авика и подруга закричали, замахали руками, свеча упала и погасла, а зеркало снова стало темным.

Авика безудержно рыдала.

Прибежали разбуженные сестрицы, все взволновано обсуждали гаданье, попутно пытаясь утешить подругу. Даже завистницам стало жалко Авику. А она все рыдала, уже совершенно опухшая от слез и охрипшая.

Позвали наставницу. Та сразу велела напоить страдалицу успокоительным и заставила умыться холодной водой. Девицы были разогнаны в опочивальни.

Авику укутали в пуховую шаль, напоили горячим сбитнем, и она была уже в состоянии жаловаться на горькую судьбинушку, придется ей замуж идти за чудище-драконище.

- Глупая ты девчонка! – сердито выговаривала наставница. – Не дано нам знать волю богов. Увидев отблеск будущего, нельзя его понять полностью. Это как, сидя в темной пещере, видеть кусочек неба, и думать, что весь мир таков! Ты же не знаешь цельной картины. Боги не шутят глупые и злые шутки. Это только люди на них горазды. Боги живут нашей верой в них и помогают нам всегда. Не думай о непостижимом и верь своим берегиням. Живи по правде и воздастся сторицей. А подружке твоей я ещё задам жару, мы же вам толковали, что не следует гадать и пророчествовать. Только запутаетесь и путь свой извратите. Спи, милая, утро вечера мудренее.

На утро Авика успокоилась, признав правоту жрицы. Подруги поговорили и забыли. И батюшке Авика решила ничего не рассказывать. И так он весь в тревоге за нее.

Батюшка, принимая доченьку в Столе на праздники, радовался, глядя на свою расчудесную раскрасавицу-кровиночку, но и печалился все пуще. Никуда не выпускал он ее из дому. Все дни веселия, что бушевало на улицах города, Авика проводила взаперти, но батюшка, как мог, старался скрасить ее вынужденное заточение.

И то, раз в дом проник сын его лучшего друга под видом нового конюшенного с бородою наклеенной, у скоморохов купленной.

Когда батюшка с Авикой во время полдника**, душевно беседуя, гоняли чаи в садовой беседке на воздусях за теремом, подобрался тать, бороду сдернул, кровиночку напугал, леший, в ноги боярину пал, требовал отдать доченьку ему в жены. Клялся любить и холить, от приданного отказывался, сам хотел заплатить боярину за дочку!

Не стерпел такого поругания боярин.

- Детьми не торгую! – крикнул, да велел взашей на улицу выкинуть, а с отцом оскорбителя, другом бывшим, не встречался более, оскорбление не забывая.

Ах, как казнил себя боярин-батюшка, что плохо заботился о жене своей покойной, пренебрегал ею часто, слезы заставляя проливать, груб был, нарушал лад семейный, держа в забвении и небрежении. Знал бы, что так все обернется, носил бы на руках жену свою, тогда бы не стала она поручать дочку заботам богинь, не изверилась бы жена в нем.

Но хуже всего, боярину донесли, что Авикой заинтересовался сам Великий Князь.

Все бояре подчинялись ему. А князю покровительствовал сам Хранитель Севера, Воигость Сварожич. Такому жениху отказать сложно.

Пока князь начал встречаться Авике только на пути в Храм в редкие выходы. Он со свитой загораживал проход ей по улице. Спешивался, шел с Авикой рядышком, смотрел масляными глазами, расспрашивал, когда она закончит обучение, когда вернётся к отцу под крыло. Есть ли у нее кто на примете, а то, он может помочь сватовству.

Но Авика отвечала скупо, холодно, глаз на князя не поднимала, при расспросах о себе замыкалась, жалась к нянькам, телохранители сразу ненавязчиво подходили ближе, князя пытались отсечь от предмета его вожделения.

Покуда князь сватов не засылал, только пугал Авику и батюшку разговорами как бы при случайных встречах. Князь был старый, противный, с толстыми красными губами сластолюбца, обвисшими щеками, с холодными злыми глазами, спрятанными в складках кожи. И такой смел распускать губы на молоденькую девицу, тьфу, срамота!

Авике и нашим чарознатцам оставался последний год учебы.

* Убрус - тонкая полупрозрачная ткань. Представляет собой полосу из очень тонкого белого кужельного льняного полотна. Полотна шириной 30—70 сантиметров и длиной от трёх до пяти метров. В полотенчатом уборе украшением выступают кисти и бахромы на концах и краях полотнищ или с тканными на концах узорами. Начельная часть выделяется драгоценной вышивкой. Убрус у знатных женщин мог быть шёлковый. Укладывался вокруг головы поверх подубрусника — мягкой шапочки, закрывавшей волосы, — и завязывался под подбородком, закалывался булавками или его концы свободно опускали на плечи. Убрус могли придерживать на голове обручем. Поверх убруса иногда надевали меховую шапку.

**Приемы пищи зависели от светового дня.

Летом, ранним утром первый прием пищи выпадал на 4-5 часов утра- снеданок или "ЗА УТРОК". То есть, следующий за утром. И писалось это слово раздельно. Позже его соединили в одно. Стали писать "заутрок". По истечении некоторого времени букву "у" заменили на "в". И получился "завтрок" или "завтрык". ( Бранья Горка - Баранья Горка, смысл утрачен, но благозвучно). Завтрак был плотный и по возможности высокобелковый.

В 9 часов утра обедали - "ВЫТЬ". Слово "обед" изначально обозначало не прием пищи, а время суток. Время до и после приема пищи. До и после ЕДы. Да, в слове "обед" явно заметен корень "ед". А "об" служило приставкой, несущей смысл "вокруг чего-то", то есть и до, и после (сравните с объехать, обход и др.). Раннюю церковную службу назвали «обедней» .

После обеда - лёгкий ПОЛДНИК в 12 часов дня, когда солнце достигало полдня и пекло особенно сильно. Затем обязательно спали, отдыхали. ЛжеДмитрия так и разоблачили, он не отдыхал в это время.

В 14 часов — паужин, подвечерок. Это тоже был не слишком плотный перекус.

В 18-20 часов — ужин или вечеря. Ужинали всей семьёй. Лечь спать без ужина считалось чуть ли не грехом. Исходное обозначение последней трапезы - "вечеря", которое из речи исчезло совсем. Впрочем, в церковнославянском оно используется, как и глагол "вечерять". Еще все знают это слово по библейской "Тайной вечере".

Потом образ жизни изменился, названия и время приема пищи сместились.

Глава 12. О веселых Святках и молодецких забавах.

"Заиндевело, завьюжило…

Ветер в трубе как орган!

…Вьётся оконное кружево,

Где-то, шумит балаган…

…Щечки румяные сладкие.

Губы как вишня в соку

Взоры невинно туманные

Голову кружат мою…

Снежная крепость построена,

Взята ватагой парней!..

Стайками девушки стройные,

Ждут от них дерзких затей.

Щечки морозцем прихвачены,

Шубки, лишь тело согреть !

-Что же стоите, горячие?

Дайте, на вас посмотреть!

-Может с горы покатаемся?

-Ветер студёный в лицо!

— Может друг дружке понравимся,

Сватов зашлю на крыльцо?!”

Маргарита Грант

Авика больше не появлялась на посиделках в Столе, а другие девы исправно на них бывали. Там-то на Марджари и Врику, закадычных друзей, и положили глаз, ещё в самые первые Велесовы Святки, что отмечали первогодки в столице.

После Новолетия в Чародоме ярких отроков сразу заметили и оценили, на них гадали, им посылали приглашения на все праздничные вечерки.

В самые длинные три ночи и самые короткие дни между ними, когда наступает Корочун, Велес, бог Трех Миров, открывает Переходы в Навь, Явь и Правь. Вместе с ним идут его верные невры-волкодлаки, а волки в эти дни по лесам играют свои свадьбы.

Наступают Большие Велесовы Святки.

На улицы выходят духи.

Для них на больших перекрестках все три ночи горят жаркие костры, чтобы души умерших предков могли обогреться, как раньше, в пламени любви, а зло отгоняется чистым огнём.

Духи предков навещают своих родичей, помогают им, подсказывают, к ним обращаются в гадании. Но с ними прорываются в мир и навьи порожденья, их надо напугать, отвадить от дома. Это забота ряженых.

На Велесовы Святки рождается молодой Сурья – Коляда после самого короткого дня в году.

В эти дни на радость ребятишкам во всех домах пекут фигурки коровок, бычков, овец, птиц и петухов. Ими украшают стол, окна и дарят колядующим. Хозяйки готовят поросенка с кашей или кабанью голову с хреном, студень из говяды, гуся в антоновке. Ведь на праздничный ужин в дом заходят души умерших предков, и лучшую еду на столе для них оставляют до утра...

Девы загодя шили себе затейливые святочные наряды, готовили угощения. Девицы и молодые парни всех сословий и варн собирались в хоромах, что в складчину выкупали для посиделок. Девицы мыли и скоблили сообща горницу, украшали ее лентами, своим рукоделием. Парни заранее топили дом и готовили сладкие гостинцы для своих любушек. Именно в это время складывались пары, завязывалось жениховство.

Чарознатцев звали на праздники все. Будущие чародеи были завидными женихами, даже если им придется отработать десять лет.

В большие Велесовы Святки молодежь не училась целых восемнадцать дней. Все они все были плотно заняты гостями-посиделками, колядками, играми ряженых.

Молодые чарознатцы загодя готовили личины навий, зверей и покойников. Чем страшнее, тем веселее и спокойнее пройдет год. Натянув вывороченные мехом наружу тулупы, в рот вставляли длинные зубы из брюквы, лицо мазали сажей или ладили кожаные личины, прицепляли бороду из мочала, крепили рога и огромные уши.

Дружною толпою с криком и буйным смехом они выкатывались из Чародома и рассыпались по заранее поделенным улицам. Целью их были посиделки. По дороге они безнаказанно пугали прохожих, крали вещи и выкидывали их по пути, пробирались в подворья и затыкали ветошью печные трубы, рассыпали поленницы, подпирали снаружи двери и пачкали навозом дверные ручки, творили пакости, словно навьи, опережая их.

За ночь ряженые успевали ворваться в несколько хоромин, где молодежь проводила вечерки. Измазанными в саже руками они старались облапать, ощупать как можно больше красавиц, особенно надменных и заносчивых. Приглашенные на посиделки парни по началу им не мешали, давая нашутиться, набуянить, в горнице стоял страшный визг, соленые шутки, наконец, ряженых сообща со смехом выталкивали за порог.

В другую хоромину ватага в личинах вносила покойника и укладывала его посреди на пол. Испуганные девы наклонялись глянуть, а покойник, резво вскочив, начинал колоть их тупой иголкой в мягкое место. Опять шум, визг, хохот, ряженые друзья наигрывали на гусельках, дудели в рожки, распевали похабные песенки.

Главное, чтобы ряженого не узнали под личиной, тогда он выходил из игры.

На другой вечер, вчерашние ряженые, чисто умытые, в лучших нарядах, расчесав буйные кудри, чинно собирались на колядки, уступив свои личины в очередь товарищам.

Сначала дружная смешливая толпа ходила под окна колядовать, просить пирогов. Впереди шла самая бойкая и голосистая девица, она-то и несла разукрашенный кошель для пирожного сбора. Она вела толпу и делила с шутками-прибаутками добычу.

Каждая семья ожидала колядовщиков, одаряла их угощением и с искренней радостью слушала колядки-благопожелания, славу новорожденному Сурье:

"Коляда, коляда!

Коляда пришла,

Радость принесла.

Дай тебе боги

На поле природ,

На гумне примолот,

Квашни гущина,

На столе спорина,

Сметаны ти толсты,

Коровы ти дойны!”

"Коляда-коляда, Отворяйте ворота,

Открывайте дверцу, Принесите хлебца,

Доставайте чашки, Положите кашки,

Угостите калачом, Не болейте нипочём!

Дай Бог радости тому, Кто да в тереме-дому!

Дай на поле рожь густу, Дай похлёбку не пусту,

Да белой холстинки, Да в хлеву скотинки!

Коляда-коляда, Будет жизнь у вас сыта!”

После веселого обхода домов молодежь, разодетая в обновки, собиралась в заранее жарко натопленной посиделочной хоромине на общую пирушку, где делила и съедала все, чем их одарили, не забывая и девичьи припасы. Затем молодежь плясала под дуду и гусли, творя обряд, чтобы избежать неурожая, слушала страшные небылицы и былинные сказы, состязалась в остроумных загадках. Каждый старался блеснуть скорой отгадкой, стоял хохот, шум и гам.

- Шли гурьбой: тёща с зятем, да муж с женой, мать с дочкой, да бабушка с внучкой, да дочь с отцом. Много ли всех?

- Четверо!

- Летела стая тетеревов, села на рощу деревов; по двое на дерево сядут – одно дерево лишне, по одному сядут – один тетерев лишний.

- Четыре тетерева и три дерева!

- Заря-заряница, красная девица, по миру ходила, слезы обронила, месяц видел, Сурья скрало.

- Роса!

- Меня бьют, колотят, ворочают, режут; я всё терплю и всем добром плачу.

- Земля!

- Без рук, без топоренка, построена избёнка!

- Гнездо!

- Ходит без ног, рукава – без рук, уста без речи!

- Тень!

- А, ну! Кто разумом быстрее?! Летело стадо гусей, попадается ему навстречу гусь и говорит: " Здравствуйте, сто гусей!". Они ему отвечают: " Нас не сто гусей, а как бы было ещё столько, да полстолько, да четверть столька, да ты бы, гусь, с нами, то и было бы нас сто гусей!". Так сколько ж их летело?!*

Невесты на выданье управляли ходом посиделок, сидя на лучших местах, а новые девицы теснились смущённо у входа. Между ними ходили нарядные парни, подсаживались, заводили беседы, дарили карамелью, пряниками, щелкали девам орехи. Шум и веселье продолжались на игрище далеко за полночь.

Девицы и парни поочередно выводили плясовую:

"Как по лугу, лугу,

По зеленому лугу,

Ай люли, ай люли!

По зеленому лугу.

Разливалася вода,

Расстилалася трава,

Расстилалась трава,

Трава шелковая.

Как у молодца, молодца

Разгорелися глаза,

Разгорелися глаза,

Что девчонка хороша,

Что девчонка хороша,

Плясать по кругу пошла.

Сама пляшет, рукой машет,

Приаукивает:

«Ау, ау, пастушок,

Ау, миленький дружок,

Ты скотинушку паси, —

Ночевать ко мне ходи!»

Пастух ночку ночевал, —

Он овечку потерял,

Как другую ночевал, —

Со ярочкою.

"Кабы знала молода,

Не манила б пастушка,

А сама бы стерегла,

Про себя бы берегла.

Ай люли, ай люли!

Про себя бы берегла."

Молодые ходили рядами, кругами, отбивая дробь крепкими ногами, завивались цепочкой, кланялись друг другу и целовались в завершении хоровода.

Поцелуи разрешались только на Святки. В другие дни года нравственность блюли очень строго.

Крепкий пол из толстых плах звенел и колебался от дробного перестука каблуков.

Девы во время пляски сохраняли чинность, держа голову чуть свысока, не делая лишнего притопа и так, чтобы складки наряда не шелохнулось от быстрого движения. Они плыли по полу невесомыми лебёдушками, неземными созданиями. Этому заранее учились. Ведь под платьем приходилось споро работать ногами.

А парни показывали свою удаль молодецкую.

Чем больше колен мог продробить плясун, тем большее уважение он вызывал. Часто посиделки превращались в состязания: кто больше, сложнее или смешнее выдаст коленцев. Для того должны быть большие сила, ловкость и выносливость.

Врику и Марджари заслуженно считали лучшими плясунами. Они готовились к святочные посиделкам, загодя разучивая сложные связки, выступая на пару и отдельно. Никто из парней не мог их переплясать, выделывая такие сложные движения. Горе-соперники нередко шлепались на пол под звонкий смех красавиц в попытке их повторить. Раскрасневшиеся, с разметавшимися кудрями чарознатцы так и притягивали яркие манящие девичьи взгляды.

На Святки за молодыми на посиделках старики и младшие братья не присматривали, так что скромная и строгая в другие дни молодежь разгоралась, разухаривалась вовсю.

Понравившуюся девушку парень вызывал для беседы с глазу на глаз на крыльцо, становясь ее вечеровальником. И тогда, раз в год молодые могли всласть нацеловаться на морозе под яркими звёздами без всякого надзора и осуждения. Намерзнувшись, довольные, крепко обняв, парни вели свою добычу с припухшими алыми губами и томным взором снова в тепло. А там с каждым часом веселье разгоралось жарче. Под срамные развесёлые песни, от которых у неопытных красавиц горели уши, тянули жребий, и девы усаживались на колени к выигравшему, а тот жарко целовал девицу, если она соглашалась.

В конечном счете каждый находил себе пару по душе, если не благодаря личной склонности, то в результате случайного перебора.

Заканчивались посиделки далеко за полночь. Вечеровальники провожали своих усталых подруг домой, нацеловывая их уже совершенно несопротивляющихся, томных и поддатливых до одури, а сами потом ещё долго гуляли взбудораженные по улицам, устраивая по пути переполох в домах, стуча по заборам, дразня дворовых собак и задирая прохожих.

В темноте стылой ночи звонко разливалась молодецкая песня:

"Выйду я на улицу, Сурьи нема,

Девки молодые свели меня с ума.

Выйду на улицу, гляну на село,

Девки гуляют и мне весело.

Выйду на улицу, гляну на село,

Девки гуляют и мне весело.

Матушка, родная, дай воды холодной,

Сердце моё так и кидает в жар.

Раньше я гулял в зелёном во саду,

Думал на улицу век не пойду.

Раньше я гулял в зелёном во саду

Думал на улицу век не пойду.

А теперь под вечер аж пятки горят,

Ноженьки резвые в пляску хотят.

Я пойду на улицу, к девкам пойду,

Голосом звонким я им подпою.

Я пойду на улицу к девкам пойду

Голосом звонким я им подпою.

Девки голосистые звонко поют

И мне молодому спать не дают.

Девки голосистые звонко поют

И мне молодому спать не дают.”

Почтенные отцы семейств пробуждались в гневе, но, вслушавшись, усмехались, ворочались на другой бок и засыпали. А жены их ещё долго улыбаясь воспоминаниям, повторяли слова песни, и после снилась им молодость.

Марджари и Врика очень любили это веселое время, время забав, не слишком добрых, вкусной сытной еды, а главное – недоступных красавиц, что раз в год позволяли парням вольности. На святочных посиделках друзья перещупали всех девушек Стола на выданье.

После наступали Малые Святки, и Велес, уже как скотий бог, даровал плодовитость домашней скотине.

А по окончании Святок, в Водогон все ряженые обязательно купались в проруби, чтобы смыть с себя грехи и начать год чистыми. Окунаясь в дымящуюся паром прорубь, два друга смывали не только грехи ряженых, но и множество приворотов. Оставалось радоваться, что василис не было в это время в городе, привороты простых девиц, не чаровниц, были слабые и легко сводились ледяной водой.

Особенно старалась боярышня Огнева, из сильного рода, положившая глаз на Марджари. Она не пыталась любыми средствами обратить на себя внимание Марджари, как другие – она привыкла, что все сами обращают внимание на неё. Вместо этого она ненавязчиво дала понять, что не против, если в числе жертв её красоты и обаяния окажется и будущий чародей.

Для надёжности Огнева приговаривала-выпевала приворот на каждые Святки, с той самой поры, как познакомилась с Марджари.

- Встану я, благословясь, пойду, перекрестясь, выйду в чисто поле, в чистом поле есть океан-море, в океан-море стоял старый дуб, под этим дубом сидел старый заяц, я, внука Божья Огнева, возьму старого зайца в белые руки, выну ретивое сердце, бурую печень, как серый заяц не может ни быть, ни жить без ретивого сердца, без бурой печени, также внук Божий Марджари не мог бы ни быть, ни жить, ни пить, ни есть, ни думу думать, ни мыслю мыслить, ни речи говорить. Показалась бы внука Божья Огнева внуку Божьему Марджари белее свету белого, яснее солнца красного, милее отца-матери.

Марджари даже было дано понять через третьих лиц, что его сватам не откажут.

Молодому чарознатцу было лестно такое внимание, но уж слишком оно обременительно. Он проявлял чудеса обходительности, вертелся в праздничные дни, как уж на сковородке, стараясь не обидеть ни одну из дев и не дать загнать себя под венец. В Чародом он возвращался с вышитыми калитами, набитыми гостинцами, любовно для него приготовленными.

вот образ Марджари

За годы учебы, на праздниках, что проходили каждый месяц, кроме летней страды, друзья перезнакомились почти со всеми боярскими и купеческими родами, что проживали в Столе.

- Что ж такое! Ну зачем все сразу хотят замуж! – возмущался Марджари своему другу. – Мы же просто радуемся жизни! А дев так много! И все такие разные, всех хочется узнать поближе…

- А что ты хочешь? Ты ведь идёшь среди нас, словно за спиной твоей реет плащ Велеса!

- Ну и что?

- Да то, что любая девчонка сразу чует в тебе вожака, вот они и липнут.

- Конечно, на Святки мы перецеловали всех… но потом… Не улыбаюсь им, не заговариваю… Да я лишний раз посмотреть боюсь на них на улице! Не дай Бог, чего себе навоображают! И вообще! Не доросли мы ещё до жениховства, я так весь в учебе, и внешность у меня обычная.

- Ха! Словно им нужен повод! – Врика улыбался до ушей. – А я тебе давно говорил, что ты не такой уж и страшный. В общем, понять деву тебе не дано, предоставь это мне.

- И что теперь с этим делать? Проходу не дают, так очами и стреляют, – жаловался Марджари. – Мешают, из Чародома не выйти.

- Что делать, что делать? Надо с этим как-то жить. Весь наш брат делится на двое: парни, охочие до девиц, и те, за которыми бегают эти девушки, – поучал Врика. – Ничегошеньки не попишешь, мы относимся ко вторым. Придется тебе смириться с этим, братан. Я вот смирился и получаю удовольствие.

- И верно, – бормотал молодой Баюн. – На тебя тоже возводят присуху, лишь чуток пореже.

- Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает, – мурлыкал Врика себе под нос.

*36+36+18+9+1=100

Глава 13. О разладе.

"Мы знаем, есть ещё семейки,

Где наше хают и бранят,

Где с умилением глядят

На заграничные наклейки...

А сало... русское едят!"

Сергей Михалков

Второй зимний праздник, не менее любимый Марджари и Врикой, была широкая Масленица. Душа радовалась в предчувствии весны-красны, ожидая прихода животворящей Живы.

Ежегодно стольный градоначальник сообщал городскому голове о том, что Хранитель Севера, Верховный Атхарван Сварога "соизволил дозволить" скоморохам и лицедеям приступить к постройке балаганов, каруселей, стрельбищ, чайных лавок, ледяных гор, катков согласно представленному плану. Управа благочиния надзирала за порядком на забавах и игрищах, не забывая о денежных сборах в пользу воспитательного дома. В годы крепких морозных зим гулянья устраивали на льду реки Столы, а в иные на Красной площади.

И вот наступали заветные дни Комоедицы – неделя до и после начала весны. Причем первые три дня назывались «узкой масленицей», народ ещё занимался хозяйственными делами, а гуляли и веселились в основном дети и молодожёны, а с четверга же начиналась «широкая масленица», работать в эти дни запрещалось. Все непрерывно ходили в гости друг к другу.

В широкий четверг у гор и качелей собирался весь город, устраивались самые людные катания на санях.Тут купцы показывали друг другу своих чистокровных рысаков, свои дорогие шубы, жен и дочерей. Выезжали все, у кого был конь, и по улицам Стола наперегонки неслись разномастные упряжки. Самые отчаянные лихачи носились наперегонки по льду широкой Столы.

За годы учебы друзей в Чародоме все больше иноземцев прибывало в столицу. Особенно много мельтешило их на праздники. Чужаки ходили плотными кучками, половина из них была охранники. Они совали свой нос везде, громко осуждая ружские обычаи и быт. Часто эрбины, не стесняясь, на ломаном ружском вышучивали увиденное, презрительно цедя через губу про диких варваров.

У друзей руки так и чесались начистить им рожи, что они и делали поначалу с превеликим удовольствием.

- Ты сначало по-человечески говорить научись, образина, а потом хайло* открывай!

Все руги владели кулачным боем, а Врика к тому же на совесть учил друга приемам боя охотного. Но в этот год по приказу Хранителя иноземцев трогать было строжайше запрещено, а их самих на улицах города появилось немерено.

С удивлением друзья узнали, что в знатных родах теперь стало почетно приглашать в гости чужеземных титулованных путешественников.

Вот и молодая эрбинская графиня, гостившая у бояр Разумовских, с удовольствием участвовала в масленичных катаниях. Она с завистью писала в своем послании:

" Особенно у них роскошны купчихи. Уборы у них расшиты жемчугами прекрасного качества, золотой и серебряной нитью сложными орнаментами, салопы богатых тканей оторочены бесподобными мехами. Таких к нам даже не привозят! Сами они белятся и румянятся, оттого лица чрезвычайно ярки. На праздники они катаются в великолепных расписных колясках или санях, запряженных прекрасными лошадьми, называемые рысаками."

***

- Дорогой, с этим надо что-то делать! – возмущённо говорила королева Абигейл своему крулю, отложив письмо графини. – У простых ружанок драгоценных мехов и и жемчугов больше, чем у меня!

- Не волнуйся, моя птичка! Мы работаем над этим и, смею заверить, достаточно плодотворно, ещё немного усилий и терпения и колосс на глиняных ногах, эта Рутения, эта кость в нашем горле, наконец, падёт! – отвечал круль Эрфито, куртуазно целуя ее в щёчку.

В этот момент блоха с пышного парика королевы, минуя изящную блохоловку, ловко запрыгнула к нему на камзол.

***

Да, эрбины загоняли добычу, свободную пока Рутению, используя все слабости рода человеческого.

Молодые скромные барышни на выданье, краснея, пялились на развратно колыхающиеся сиськи, торчащие из кружев нарядов приезжих аристократок. Увы! Платья боярышень были слишком скромны и не так возбуждали мужчин. А боярские сынки всякий раз судорожно сглатывали, когда при нарочитой поступи эти сиськи тряслись, взгляд смешных молодых ругов выше декольте не поднимался, и они не видели довольно-злорадной улыбки эрбинских блудниц. Отцы же их только отводили глаза.

- Тьфу, срамота, а поди, не приветишь их, попадешь в немилость к Хранителю! – жаловались бояре своим женам.

***

"Туземцы настолько скромны, что это скучно! До сих пор мне так и не удалось завести интрижку в их семье, ни с отцом, ни с сыном. А мы так не привыкли, тело требует любви, в конце концов. Мне даже стало плохо от столь долгого воздержания!

И что ты думаешь, милая Аннет? Меня сводили в баню, уверяя, что там я все поправлю. Больше я в эту ловушку не пропаду! И они испортили мой любимый парик! А что такое баня, отпишу тебе позже, до сих пор не могу прийти в себя." – писала подруге фрейлина королевы, гостившая в Рутении.

***

Боярыня вечером отчитывалась хозяину дома:

- Ну наконец-то, батюшка, смогли мы заманить блудницу в баню, две девки ее отмывали в мыльне, все замаялись! Воды извели, жуть! Да парик ее стирали, не поверишь, блохи так и заскакали, пришлось кипятить его в щелоке! Ты уж дозволь, батюшка, отселить ее в дальнее крыло, пусть там и сношается со своим кучером, чтоб не прилюдно.

***

- О могучий Смок! Помоги моей наперснице вернуться невредимой из этой страшной Рутении! – восклицала чувствительная королева, читая письмо своей фрейлины.

***

Хуже всего по мнению горожан стало открытие множества кабаков.

Держали их, опять же, иноземцы, наладив непрерывный поток крепкого вина из-за кордона. На жалобы горожан Хранитель объяснял, что такая коммерция выгодна стране, ибо с кабаков идёт в казну весьма недурной доход, и запретил их трогать.

Простой народ, не пивший раньше хмельного, а пиво варили только на праздники для обрядов и понемногу, постепенно пристрастился к зелёному змию, к одной из личин Смока поганого. После широкой Масленицы на скудельню везли скорбные подводы с бездыханными телами жертв лихого разгула. Одни напивались до смерти, другие во хмелю падали в сугробы и замерзали, третьи гибли в кулачных боях, любимой масленичной забаве.

" В течении всего праздника ряды саней везли бездыханных на погосты" – злорадно отписывал канцлеру в Эрбинленд скромный эрбинский купец.

Воеводы и атхарваны тщетно посылали Велесовы указы, чтоб руги пьяны не напивались и опосля на кулачные бои не выходили, на качелях не каталися, с ледяных гор по пьяни не съезжали, дабы не чинить себе членовредительства, а то и гибели…

***

К Хранителю на неофициальный прием заглянул эрбинский амбассадор.

- Как осваиваются наши дорогие гости? – осведомился Хранитель, лично подливая в бокал из хрустального графина привозной напиток. Слуги были удалены.

- Все идёт прекрасно. Мы фактически контролируем почти все торговые пути Рутении, а это значит, что скоро будем контролировать и ход мыслей этой страны. Но возникла маленькая проблемка.

Хранитель изобразил лицом живое внимание, жуя нежнейшее верченое мясо косули. Гарниром к нему были соленые рыжики по-купечески. Они и сами были сытны, как мясо. Рыжики солили в бутылках, на засол отбирали те грибочки, что проходили в горлышко. Такие бутылки экспортировали прямиком в Колчестер, сразу к столу круля.

- Несколько деликатного свойства… – продолжал амбассадор, смакуя пряный грибок. Он блаженно прижмурился. – Наши гости жалуются на отсутствие женской ласки. Так далеко от дома, от привычных заведений, здесь даже прислуга в трактирах мужчины, некого щипнуть за задницу к глотку доброго вина!

Хранитель помрачнел.

Он вспомнил суровых и строгих ружанок, которые волею несчастных обстоятельств оказывались покрыты позором. Казалось, такие должны пойти по рукам. Но нет! Эти женщины с отрезанной косой в знак позора или кончали с собой, или добирались в приграничье и вступали в отряды Зеваны, чтобы искать смерти в первом же бою.

- Боюсь, мы несколько торопимся. Нашим гостям придется потерпеть. Здесь это не пройдет так сразу.

- На какие жертвы приходиться идти во имя высокой цели! – со смешком отвечал амбассадор, налегая на мясцо. – Но время работает на нас. Расшатать устои такого закостенелого в своих заблуждениях народа трудная задача.

Амбассадор сделал значительное лицо.

- Мне велено передать: ваши усилия высоко ценят.

- К сожалению, это долгий процесс, – поморщился польщенный Хранитель Севера. – Но итог окупит все наши жертвы. А темный и грязный народ этой страны мне глубоко безразличен. Я служу короне моего повелителя!

И служил.

Постепенно, год за годом заезжие купцы потихоньку вытесняли ружских, слово честное купеческое ничего уже не значило, по городу открылось множество ломбардов и сразу появились пропойцы, голь перекатная, закладывающие там последнее. Ружские банки вытеснялись иностранными.

Уже всюду пестрели вывески лавок на эрбинском, в обиход прочно входили чужие слова, и те, кто болел душой за свою страну с ужасом отмечали, что речь обывателей пестрит нечеловеческими словами, а свои они забывают, многие не могут перевести свою молвь на ружский, не могут вспомнить даже простые слова и вскоре совершенно разучатся говорить на родном языке.

- Надо брать налог за вывески на эрбинском! Если Хранитель так радеет о доходе страны! – возмущались Марджари и Врика.

Но, увы! Их некому было слушать.

И даже своих родных скоморохов на гуляньях вытесняли балаганы инородцев. Народ смотрел их получасовые комедии с большим интересом, смеясь над непривычным чужим говором, а кощуны скоморохов не набирали привычной выручки.

На праздниках все больше народу появлялось в чужеземных нарядах, все больше искали привозных лакомств. Среди знати стало принято смотреть на прежде любимые забавы со снисходительным презрением.

Завелись в крупных городах иноземные рестораны, где основном блюдом стали пляски доступных полуголых эрбинских блудниц, которые разоряли отпрысков богатых семейств, заодно награждая срамными, невиданными прежде болезнями за их же деньги.

Гордые прежде своей родовой силой и знатью, а ныне нищавшие старые роды прикармливались эрбинами и вводили в обиход чужие обычаи, попиравшие основы, на которых держалась страна: честь, совесть, семья, верность, преданность. Зазвучали слова: где лучше, там и Родина.

Отрокам уже не интересна была история родной страны, и отцы их больше знали о деяниях Эрбинии и Оловянных островов, чем о своих предках. Довольные иноземные учителя знатных недорослей безнаказанно вешали им лапшу на уши о кровавых ружских тиранах, а те и рады были повторять за ними, черня подвиги дедов.

Нет, чтоб поискать в старых книгах остатки правды. Безграмотная молодь доверчиво глотала наживку, не задумываясь.

Дошло до немыслимого: старые родовитые дома выискивали в своих родословных чужеземные корни и гордились тем, отрекаясь от своих ружских предков.

Более того, некоторые роды, чтобы поправить свои дела, за большую приплату женили своих отпрысков на эрбинских бабах.

- Тонко работают, – возмущался Врика. – К своим дочерям чужих мужиков не допустят, а бабу в дом не зазорно взять, и ублюдки теперь эрбины будут! Оттуда пригреют, и будут они служить у нас на благо чужой стране!

- Не люблю людей, – в который раз говорил Марджари. – Что у нас за народ! Не иметь никакой гордости, продавать свою честь за ногаты, повторять о себе мерзости, сказанные врагами, быть падкими словно дикари на яркие чужие побрякушки, отвергать с презрением свои ценности. Не знать свою историю!

- Все, кто воображает, что, избавившись от обычаев, законов, рода, Богов, тем обретут свободу, превращаются в жалких рабов Смока и его тварей, – восклицал он.

- Да, люд, как дитя малое, кто даст пряник в цветной бумажке, за тем и идёт, – с грустью вторил Врика.

- Стаду всегда нужен пастух, а куда ведёт нас Хранитель, радетель наш? Странным кажется ответ…

С этим вопросом друзья ходили к наставнику, Бранибору Велесовичу.

- Собор во всем согласен с Хранителем, против выступаем только мы с главной матерью, а против троих, мы не сила, решает большинство, – мрачно отвечал Атхарван Велеса.

На столе его лежали жалобы ружских купцов, что эрбины ездят открыто по всем городам и весям, скупают у населения товар оптом, платя серебром сразу, дороже, чем свое купечество, ведь они не платят налоги, и таможенный сбор им понизили, тем подрывая отечественную торговлю. Да и не поддельное ли их серебро? Проверить надобно...

Теперь они все сметают у робичей, что под руку подвернётся, товар придерживают на складах, цену набивают, ничего не боятся. Производства скупают и разоряют.

Ведь Хранитель даровал пришлым право экстерриториа́льности, тьфу, язык сломаешь! Не подсудны они закону ружскому теперь и творят у нас, что хотят, да посмеиваются.

И текут из Рутении бессчетно в Эрбинию воск, сало, зерно, масло сливочное, льняное да конопляное, ворвань, ткани, пушнина, белорыбица, металлы и оружие, парусина и лес по бросовой цене купленные, а обратно везут ерунду сущую: оловянная посуду, сукна шерстяные, перчатки, туфли, зеркала и гребни, да пуговицы. Лишь бабам утеха, мужам разорение, а государству позор и разруха.

Велесовы лазутчики доносили о смутах из-за недостатка товаров, неоправданной дороговизны, на рудниках бунты, народ голодный волнуется.

И по всему выходило, что четыре Атхарвана Собора не справляются со своими обязанностями, а Хранитель единственный истинный заботник народа.

А от Собора он требовал решительных мер, казней бунтовщиков, чтоб настроить народ супротив Высокого Совета! Не бывало такого в Рутении!

Страна вокруг становилась чужой, неприветливой к ее исконным жителям и все более удобной для проживания чужеземцев.

Знать разлагалась, но простой люд ещё мыслил здраво.

- Все пороки от безделья, – говорили в народе.

В трактирах по окраинам Стола шептались под громкие песни скоморохов:

- Хранитель-то наш в Красном дворце для бояр пиры закатывает, почитай каждый день, там вместо медов наших рекой текут вина, ум последний им отшибает, волю разрушает!

- Все по-новому, а когда ж по-правому?

- Эх! Прежде жили не тужили; а теперь живем - не плачем, так ревем.

- Это да! Было житье, еда да питье; ныне житье - как встал, так и за вытье.

- А я вот что слышал: воины шептались, что в Стол слетается чёрное воронье – смоковы колдуны! И будто ихний собор у нас в городе строить хотят! Не бывало такого святотатства!

- Ох, и замышляет Воигость Сварожич что-то, беду для нас ужасную! Смока к нам запускает! Куда Собор смотрит!

А скоморохи всё играли, заглушая разговоры, плясали топотуху, пели злые глумы:

- Раньше ели редьку с квасом, да зато пердели басом, теперь чужое всё едят, не пердят, а лишь шипят!

*Хайло – отверстие в топочной камере печи, закрывалось заслонкой.

Глава 14. О широкой Масленице, кулачных боях и разоблачении колдуна.

"Как люди не хитри, пора приходит — и всё на воду свежую выходит.”

Уильям Шекспир " Король Лир"

Снова в Столе гуляла широкая Масленица. Шел последний день праздника. Мара-Морена дочь Макоши, сестра Лады и Живы покинет сегодня мир Яви вместе с Велесом, передавая власть над землёй богам, что отвечают за цветение, плодородие и новый урожай.

Ласковые теплые ветра принесли оттепели, звонкие капели с крыш. Утренние туманы поедали снег, делая его зернистым, ноздреватым и рыхлым. Пришла весенняя распутица, дороги развезло, на реках лёд пожелтел, покрылся черными промоинами. По откосам на полуденной стороне выступили проталины, проплешины, а у края слежалого снега вытянулись стебельки жёлтой мать-и-мачехи. В голых мокрых садах неистово и оглушительно чирикали воробьи, радостно звенели синички.

Всю широкую Масленицу пекли блины. Ими прощались с душами родичей, которые покинут Явь вместе с Велесом.

По всему городу из поварен вырывался упоительный запах свежеиспеченных блинов.

Врика и Марджари, а с ними Домаш, их товарищ по Чародому из Перунова ведомства решали, не зайти ли им напоследок в Воронинский трактир, где на вывеске «Здесь Воронины блины» была изображена толстая ворона с блином в клюве.

Выбор блинов в трактире был огромен: гречневые, ржаные, на ситной муке, с припеком. На любой вкус: кружевные тонкие или пышные и рыхлые, нежные и пушистые, с начинками, завернутыми внутрь или с заедками, поданными отдельно, и, наконец, обрядовые, размером с небольшое блюдце, политые топленым маслом.

За приглашающе открытой дверью мелькали половые в белых рубашках с красными кушаками, они несли блюда с золотыми стопками горячей выпечки, тягали ведерные самовары. Из трактира, дразня и заставляя невольно глотать слюну, вырывался в холодный воздух вместе с жарким паром соблазнительный дух горячего лакомства.

- Как на масленой неделе в потолок блины летели, – шумно поведя носом, пропел Врика.

Парни оживились и стали считать складчину, прикидывая сколько смогут съесть горяченьких блинцов с начинками.

- Поберегись! – мимо неслась тройка, где сидела с отцом боярышня Огнева.

Дева чинно глядела перед собой, только на мгновенье стрельнув глазами по друзьям, сверкнула улыбкой. Домаш проводил долгим взором тройку с девицей и вскинулся тяжело на Марджари. Он знал, что Огнева привечает его друга.

- Ой, да не ревнуй понапрасну! Я ещё долго прохожу вольным неженатиком без шапки. Ещё не нашлась такая девица, что околпачит меня навек! – и Марджари, рисуясь, провел рукой по своим буйным белым кудрям.

Женатые всегда ходили в шапках на людях, без колпака-мурмолки зимнего или летнего, женатому что в исподнем выйти.

- Ну, блины и поцелуи счета не любят! – вернул всех к делу Врика.

- Где блины, тут и мы! – поддержал его Марджари.

Успокоенный Домаш кивнул, и парни снова принялись считать, сколько смогут съесть жирных сытных блинцов.

На площади стояла огромная Масленица, приготовленная для действа. Перед ней на размягшем в кашу снегу готовили молодильный бой для призыва весны-красны в березозол-протальник, просинец.

Улыбающийся гусляр звонко забренчал незатейливую песню, под неё руки, ноги у всех сами заходили, запритоптовали. Мальчишки в толпе высоко в лад зазвенели закличками-веснянками:

- Уж ты пташечка, ты залетная!

- Ты слетай на синё море, ты слетай на синё море!

- Ты возьми ключи весенние, замкни зиму, отомкни лето!

Два борца ломали скобаря.

Руки, ноги, тело все двигалось расхлябанно, не пойми как, но подчиняясь звону струн. Вот бойцы вошли в раж, заскользили друг перед другом, легко, непредугаданно, отзываясь не то, что на движение противника, а аж на дуновение ветерка.

Песня вела поединщиков, мелькали пудовые кулаки, глаза зрителей едва улавливали быструю изменчивость движений, только знатоки могли понять прошёл ли удар или было всего лишь касание.

Мальчишки приплясывали рядом, галдя от восторга громче грачей, люд кричал в азарте. Гусляр зорко следил, нет ли первой крови, струны звонко пели.

Из-под ног поединщиков вылетали брызги талой воды, от тел их валил пар, смазывая движения. Но вот боец могучим захватом увлек на себя соперника, и тот кряхтя и задыхаясь провалился в бурлящую жижу.

Гусли победно пропели и замолкли.

- Будя, будя, братцы, – улыбаясь, проговорил гусляр.

Толпа радостно зашумела, обсуждая поединок. Бойцы, разбрызгивая искрящую воду, исходя паром, обтерлись поданными рушниками и предали телеса тулупам. Их повели переодеваться.

- Что за варварство! Как свиньи, барахтаться в ледяной жиже! Фуй! – надменно обсуждали поединок эрбины.

- Это Перун с Велесом вели поединок, притягивая скорые Перемены, Мору– Морозу погибель, Яриле торжество. По обычаю, для здоровья, чтоб кровушка молодилась, утехи ради, – заискивающе тараторил, оправдываясь, пытался пояснить сопровождающий руг.

Высокомерно оглядев бойцов, эрбины двинулись смотреть взятие снежного городка.

На льду реки уже возвели городок – две высоких стены, между ними ворота, с зубчиками, фигурами. Для прочности все облито водой.

Одна часть бойцов охраняла городок, другая нападала. Народ делился поровну. Врика и Марджари были защитники.

- Эй, иди к нам, поиграй для потехи. Али труса празднуешь?! – веселый народ замахал эрбинам в толпе зрителей.

- У них кишка тонка против нас встать! – шумела и подначивала толпа. – Задора у них нету, мешком стукнутые, убогие!

- Да разве тож мужики?! Стоят, как в штаны насравши! – выкрикнул звонкий девичий голос из пёстрой толпы баб, пришедших на потеху.

- Стоят у стенки, дрожат коленки, платочки в руках теребят! – изощрялись молодухи.

Грянул могучий хохот.

Бурно посовещавшись, от чужаков отделились двое помоложе, видно из охранения. Они встали к нападавшим.

Звонко забренчал разудалый наигрыш, масленичный городничий взмахнул рукой, осаждавшие ледяную крепость бросились на приступ. С лихими криками защитники пустили в ход метлы, затрещали трещотками, застегали прутьями коней нападавших. Лошади горячились, вставали на дыбы, шарахались к зрителям, а те со смехом и визгом разбегались.

Многие уже отступили от ледяных стен, качая головами с ухмылками, потирая ушибы, кряхтели от увечий, но самые упорные, развернув лошадей вновь кидались на приступ городка, а их встречали ударами и едкими насмешками.

Битва продолжалась, пока один раззадоренный храбрец не разметал защитников, он влетел в ворота и в наскоке снёс верхнюю перекладину. Нападавшие радостно загомонили и завершили разгром городка. Тут потеха и закончилась. Храбреца угощали медами, качали и подкидывали, а после все повалили на братчину – общее угощение и веселье участников взятия снежного городка.

Но на снегу остался один из бойцов, обиженно-недоуменно он стирал с лица конский навоз, а рядом друг его шарил по снегу, одной рукой прижимая под глазом комок снега.

- Вот! Вот свинчатка! В снежок закатана! Какой шаврик брыдливый это сделал?! – возмущённо кричал боец.

Народ начал оглядываться. Эрбин, что был в игре, шагнул за спины своих.

- Он это! Наши не подлецы, правила блюдут!

Пострадавший мужик ринул с головы шапку, бросил ее обземь под ноги чужаку.

- Поединок! За честь нашу поруганную!

Сопротивляющегося эрбина впихнули в круг.

- Неча класть говно и свинец в снаряды в честном бою, подлая рожа!

Поединщик пошёл вкруг супротивника топотухой-ломаньем, вроде с натугой, словно бер лесной, но с плясовой легкостью, притопывая, приплясывая, все в нем зашевелилось, заходило ходуном. Не понять, где мелькнёт, вот сорвался внезапно в бок, а вот снова вязко потек, пляшет мужик скобаря*.

Не взять его ударом эрбину, так и не коснулся. А ружский боец налетел вдруг вихрем внахлёст, вперебой, сминая плоть противника. И сразу уход вприпяску. Снова перевалил эрбину с щеки на щеку, пересчитал ребра.

Налитый злобой эрбин с трудом держался на ногах, ожесточенно тыча кулаками в пустоту. А мужик-боец там, где не ждали, прошёл волной-перекатом, своротил супротивнику салазки, начистил рыло. Всё! Готов! Эрбин глотает снежную кашу.

Народ ревел, славя своего бойца, что махал победно своим сотоварищам. Поединок окончен. Честь, поруганная, восстановлена.

Но инородец, молча вскочив, всадил узкий кинжал в спину победителя. Не ожидавший такой подлости, народ потрясенно смолк. Боец замедленно повернулся, сделал шаг к испугавшемуся своей смелости эрбину и свернул ему шею мгновенным захватом. А после тяжело осел в снег.

- Бей, подлюг!

Это был злой беспощадный мордобой. На снегу осталось несколько неподвижных тел чужеземцев. Толпа мгновенно рассосалась. Тогда городовой, стоявший в отдалении, вышел вперёд и стал наводить порядок.

Возмущённого Хранителя все уверяли, что никто ничего не видел и не слышал. Наказывать некого, чужаки сами померли в давке, бывает.

Марджари и Врика были потрясены подлостью эрбинов. Они долго и бурно обсуждали этот день.

- Нет у них ни чести, ни совести. Верить им не в чем нельзя, – это твердо усвоили друзья.

- Не эрбинам, не Хранителю, – добавлял про себя Марджари.

Он давно понял, что с Хранителем не все чисто. Это было ещё, когда он вызвал первогодку к себе в хоромы для личного знакомства. Атхарван Сварога, званый Воигостем Сварожичем, был злопамятен и не простил отроку, что тот привез письмо, нарушившее его планы.

Хранитель сидел в величественном кресле и постукивал пальцами по столу. Увидев Марджари, он ласково улыбнулся и наградил добрым обволакивающим взглядом.

- Садись, мой мальчик, – кивнул он на лавку.

От такого непривычного и неприятного обращения у Марджари, если бы он был зверем, вся шерсть встала бы дыбом. Но он твердо помнил завет деда:

"На будущее запомни, никаких действий, что привлекут внимание. Ты должен быть тихий и незаметный, никакой возможности неудачи! Ты последний в роду! Он не должен закончиться на тебе! Что бы ни было – вживайся! Сдери с себя шкуру, вывернись наизнанку и улыбайся. И так, пока не обретёшь силу."

- Меня зовут Марджари, владыка, – напомнил он, стараясь казаться робким и смиренным.

Глаз он не поднимал. Так было спокойнее.

- Я помню, Марджари, помню, ведь ты у нас храбрец, выживший при нападении на обоз и доставивший столь важное послание. Оно изменило жизнь многих людей.

В словах Хранителя звучала издёвка. В Марджари боролись желание дерзить и наставления деда, быть внешне тихим и незаметным.

– Что ты, владыка, я всего лишь бедный сирота-первогодок.

Марджари не отрывал глаз от половых плах, его кинуло в жар от бешенства. Но он надеялся, что лицо его не выдаст, и полыхание щек будет приписано смущению. Только бы голос не подвел.

– Не смущайся, Марджари, мальчик мой, – ворковал Воигость Сварожич, Хранитель Севера. – Я не обижаю отроков.

– Да, владыка… Мне говорили, что вы любите мальчиков…

– Что?! – тон Хранителя резко изменился. – Кто тебе это сказал?!

– Ну... все же знают, что вы чадолюбивы, – бормотал Марджари, усиленно смущаясь. – Это все говорят, владыка. Вы так добры к детям, владыка…

“Чего это он так взвился?” – недоумевал Марджари.

Хранитель облегчённо выдохнул.

– Не стесняйся, мой мальчик, – он вышел из-за стола и погладил Марджари по голове, пытаясь приподнять его лицо, чтобы заглянуть в глаза.

Но чем сильнее он давил на подбородок, тем упрямее Марджари упирался взглядом в пол.

– Хочешь марципан?

– Спасибо, владыка, но я боюсь есть незнакомое. Я животом часто маюсь. Простите, владыка.

– Тебе ничего не будет от пары кусочков, мальчик мой.

– Нет, владыка... Спасибо, владыка... Я боюсь, владыка...

– Ты слишком робок для смельчака, мальчик мой. Не стесняйся, посмотри на меня.

Но Марджари затряс головой и ещё упорнее уставился в пол.

– Ничего, малыш, привыкнешь, – со скрытой досадой произнёс Хранитель, отчаявшись вызвать доверие. – Как тебе твое учение?

– Очень нравится, владыка. – Марджари старался держать лицо.

“Сам ты малыш, старый пень”, – думал он.

– Тебя там не обижают?

– Нет, что ты, владыка...

– Может, ты не хочешь признаться? Не стесняйся, мальчик мой, говори всё как есть. Я обязательно помогу тебе.

– Всё замечательно, владыка.

– А почему ты не захотел пойти по тропе Перуна? Это для честных, смелых и отважных.

– Если бы я был таким, я не дожил бы до этого дня, владыка. Я так не умею…

– Гхм-м... Ну, хорошо, Марджари, ты можешь идти.

Не раз потом Марджари, следя за Хранителем, успевал засечь его взгляд, брошенный на собеседника, глаза в глаза, взгляд колючий и острый, требующий немедленного исполнения. И ему подчинялись.

Напряжённо вспоминая, что он успел узнать у родовичей, Марджари решил, что чары Атхарвана Сварога это чары Принуждения, чары, заставляющие людей выполнять желания Воигостя Сварожича против их воли.

В Марджари, как в потомственном Баюне, все возмущались против такого противоестественного использования дара.

Это ведь прямое насилие!

Баюны имели дар схожий, но они не заставляли людей. Они только могли открыть в человеке те грани души, разбудить те чувства, что люди задавили в себе, спрятали и забыли.

А выпущенные из-под спуда, эти чувства вели людей новой дорогой. Но путь-то они выбирали сами!

Да, Баюны могли мастерски играть на чувствах, могли добиться от убийцы полного раскаяния, но он приходил к покаянию сам. Баюны никогда не ломали личность, заставляя людей делать им неприсущее.

Но хуже всего, что Хранитель мог повелевать целыми толпами.

Он, непрерывно вещая скорым голосом, говоря много и не о чем, как решил Марджари после осмысления сказанного, действовал на толпу словно факир, играющий на флейте, на змею. Об этом отрок прочёл в старом манускрипте храмового книгохранилища. Змея впадала в транс, качаясь в такт мелодии, и забывала свою ярость и жажду укуса, выполняя волю факира.

Марджари не раз мог видеть, как возмущенный несправедливостью люд, бушевавший перед Красным Крыльцом, внимая речам Хранителя Севера, успокаивался, раскачивался в такт взмахов его рук и, пошумев бесплодно, расходился, позабыв о причинах, приведших его на площадь.

По особому распоряжению атхарвана Велеса Марджари был допущен не только в ученическую часть, но и в хранилище старых книг, свитков, пергаментов и древнейших книг из дощечек. Там и нашел Марджари древнее слово для чар Главного Атхарвана – всеобщий гипноз.

А главное, молодой Баюн все никак не мог разглядеть его души! Атхарван был как мертвый!

“Проклятый упырь правит в моей стране!” – думал чарознатец.

Это было страшно.

И стал Марджари Баюн творить обереги особые, для защиты разума всех, кто дорог ему.

Уверенный в своих выводах, но желающий, чтобы их опровергли, Марджари пришел к атхарвану Велеса.

Но тот, внимательно выслушав отрока не развеял его сомнения, а напротив, задумался глубоко, помрачнел и послал за старшей ведуньей Макоши. Марджари пришлось повторить свои наблюдения и ей.

Сообща, но с видимым усилием, словно продираясь сквозь выставленные запреты, два верховных атхарвана Собора принялись вспоминать, откуда, вообще, взялся в Столе Хранитель. Марджари, считая, что для благого дела можно, тихонько помогал их памяти открыться и сбросить оковы, вспотев от усилий. Верховные правители не заметили воздействия. Марджари свято старался соблюдать наказ деда, никому не раскрыть свой истинный дар.

И вот, хоть и с трудом, но правители восстановили картину появления Главного Атхарвана Сварога.

Никто не знал, откуда он взялся. Но старая ведунья смутно помнила, что вроде бы из семьи, что жила рядом с границей.

После смерти последнего Хранителя Севера никто так и не смог занять его престол, пройдя испытания богов. Из-за этого и произошел Раскол. А вот Воигость Сварожич спустя годы смог пройти испытания! Собор это помнил, и объявил его Хранителем Севера, Атхарваном Сварога всему люду.

– А какие испытания, в чем они заключались?– донимал любознательный Марджари.

Но атхарван Велеса Бранибор Велесович и старшая мать Любомара, верховная ведунья Макоши смущённо потупились, долго мялись и признали, наконец, что не могут сказать, в чем они состояли.

- Будем честными, – молвила старшая мать, – скорей всего их и не было, а мы, весь Собор под его проклятым заклятьем!

Бранибор Велесович задумчиво покивал.

- Да, уж. И на старуху бывает проруха.

- Значит, Главный Атхарван правит незаконно!

- Ну, а ещё, что вы знаете про него? – донимал Марджари.

- Вспоминаю вроде бы, что он был женат, а на ком не помню. Жена померла, сын был, – с трудом вспоминала старшая ведунья.

- Да, теперь и я это вспомнил! Пиры Хранитель любит, послов эрбинских на них всегда зовёт, а потом дома их привечает без свидетелей. Я, грешным делом, давно стараюсь за ним присматривать. Сейчас все и вспомнил! А лет пять назад, вроде, к нему посол эрбинский в дом все шастал, и он с ним сына в Эрбинию отправил, как бы учебу продолжать в их университете.

– То есть, он сам роду не нашего и сына своего от нас убрал, может затевает что? – не унимался Марджари.

Правители переглянулись.

- Ещё что есть? – пытал парень наставников.

- Атхарван Перуна у него в полном подчинении… И великий князь наш.

- А Ярилы атхарван, пожалуй, ему не полностью подвластен, часто супротив идёт!

- Ну, а вы? – спросил наглый парень.

- И мы против, иначе бы ты здесь не сидел! – атхарван Велеса щелкнул Марджари по носу. Тот радостно ухмыльнулся.

- Что ж, спасибо,что помог нам очиститься от чар, но сильно не наглей, сиди, как мышь под веником, такие чародеи нам самим пригодятся! Ну, иди, иди, теперь уж не ученическое это дело, – с этими словами Марджари выпроводили за дверь.

Он вышел с чувством проделанной тяжёлой работы. Но самая трудная ее часть будет впереди. Баюн не может позволить такому навьему порождению ходить по родной земле.

Время стремительно летело. Чарознатцам осталось полгода обучения. И сам Хранитель собрался вести их занятия! Молодежь была в восторге, ведь это такая честь, что такой могущественный чародей поделится с ними знаниями. В Марджари же все восставало против подобной чести, но не явиться было нельзя.

Перед занятием он рассказал о своих подозрениях Врике, взяв с него клятву о неразглашении. Но Врика не поверил другу.

- Не, ты не прав, того быть не может! Он великий, уважаемый чародей! Его слушает Собор! Они его приняли! Воигость Сварожич всегда творит только добро, его любят все! – горячился Врика.

- Ну ладно, ты не веришь мне, но обещай, что сядешь со мной позади всех и не будешь смотреть ему в глаза. Вообще, не смотри в глаза!

Врика был в недоумении, но друг плохого не посоветует.

А Хранитель Севера Воигость Сварожич испытывал сегодня необыкновенный подъем.

Дар его вырос, открывая новые горизонты. Пришло время взять под свою руку и молодую поросль. Молодые чарознатцы внимали с огромным интересом, от них шли излучения, которые усиливали, питали магию западного колдуна. И эта магия, ими же и усиленная, обрушивалась на беззащитных юношей, сковывая их истинную волю, заставляя считать Главного Атхарвана Воигостя Сварожича самым лучшим и праведным человеком в их жизни, служить которому – счастье.

Повинуясь взмахам рук колдуна, чарознатцы раскачивались в такт, не отрывая от него глаз. Марджари вынужден был все время пихать Врику в бок локтем, чтобы не дать ему войти в одурь, как всем. Сам Марджари, чтобы чужая ворожба не овладела им, считал про себя, складывая и умножая трёхзначные цифры.

Хранитель наслаждался властью над слабейшими существами. Это ведь даже не люди, сидящие перед ним – его верные рабы. Магия укреплялась, ширилась, теперь он может повелевать и выпускникам Чародома.

Но в потоках сладчайшей силы, идущей к нему от рабов, которых даже смешно называть чародеями, возникла нотка горечи, что отравляла и ослабляла его, отвратительный диссонанс в гармонии магии. Как здесь говорят, ложка дегтя в бочке меда.

Всматриваясь поочередно в глупые преданные лица, Хранитель добрался до последних рядов. Там шла какая-то возня между двумя чарознатцам, лицо одного из них было ему знакомо. Памятный белоголовый юнец что-то втолковывал второму, которого Хранитель опознал, как любимчика этого ненавистного атхарвана Велеса.

Неужели они не подчинились ему, они противятся, смеют заниматься своими делами! Пока такое сопротивление он видел только у атхарвана Велеса и его подружки, этой старой ведьмы, что служит Макоши.

Но Хранитель взял себя в руки и довел ритуал до конца. Теперь все, сидящие здесь, кроме этих двоих, его рабы. А этих двух надо уничтожить. И поскорее.

Врика чувствовал себя очень странно, словно он пытался погрузиться в сон, в котором на него накатывал рокот голоса Хранителя. И когда он пытался распознать, что ему говорили, лучший друг резко и больно бил Врику в ребра локтем, а то и вовсе, щипал с вывертом за ляжку. Врика выныривал изо сна, шипел на Марджари и слышал с ужасом:

- Я для вас мать и отец! Желание мое – закон вам! Приказ мой важнее жизни вашей! Скажу, умрите, и вы с улыбкой пойдете на смерть! Скажу, предай истинных отца и мать своих, и вы их предадите! Смотреть мне в глаза! Слушать мой голос! Я бог для вас, а вы верные слуги мои!

Врика снова впадал в сон-подчинение и снова получал тычки.

Наконец эта пытка кончилась.

Хранитель, словно нож сквозь масло, шел через толпу чарознатцев, устремляясь к друзьям, но Марджари, схватив Врику за руку, потащил его прочь. Они долго бежали, плутали по переходам и гульбищам. Марджари хотел запутать возможных преследователей. Подозрительность его обострилась безмерно. И вот они стучаться в покои атхарвана Велеса.

Сухо и четко Марджари изложил события дня. Врика, вне себя от возмущения, вставлял яркие дополнения. У него опять нарушилась стройная картина мира.

- Значит, он перешёл к открытым действиям, считает, что все у него под надзором и в его власти! – озабоченно рассуждал атхарван Велеса. – Чародеям этого года уже нельзя доверять и ничего поручать… Что ж, сколь верёвочку не вить, а концу быть. А вам надо скрыться. Вы слишком дороги Велесу.

– Мне есть, чем вас занять, – продолжал атхарван. – Пока отдохните в соседних покоях. Жаль, что не успели вы получить грамоту об окончании Чародома. Не успели ничего создать, чтобы доказать звание чародеев.

– А я на всякий случай заготовил, вдруг пригодиться. Вот! – засуетился Марджари и вытащил обереги. - Если такой оберег не снимать, он будет насыщаться теплом тела, и никакое принуждение не будет страшно, даже от Хранителя Севера.

– О! Как вовремя! Постараюсь, чтобы их носил весь Собор. Теперь ты полноправный чародей. Утром получишь о том грамоту.

Наконец, Марджари и Врика, крепко сжимающий свой оберег, отправились спать в тайный покой.

Атхарван срочно вызвал старшую ведьму Любомару и все ей в красках описал. Верховная мать сразу же повесила оберег Марджари себе на шею.

- Да, настало время решительных действий. Нам нужны доказательства для Собора. Ярилин атхарван оденет оберег сам, а атхарвану Перуна наденет жена его, уж я за этим пригляжу, – решила она. – Врику забирай себе, а для Марджари у меня дело. На Переходах неспокойно. Ткань мироздания трещит и рвется. Навьи порождения стали пересекать границы, и где-то будет прорыв... Но пока мы не поняли, где. Твой чародей этим и займется. Заодно, от Главного Атхарвана убережем.

По утру друзья расстались.

* Как пляшут скобаря, можно посмотреть в замечательном клипе группы Отава Е "Сумецкая". Владение телом, пластика бойцов потрясает.

Глава 15. О Соловье-разбойнике, мече-кладенце, Змее Горыныче и первой смерти Марджари.

Когда тебе плохо — прислушайся к природе.

Тишина мира успокаивает лучше, чем миллионы ненужных слов.

Конфуций

Марджари вывела на рассвете тайным ходом за город молодая василиса. Имел при себе молодой чародей огниво, топорик, засапожник, меч да запасец на первые дни.

- Ну, сзади пень да колода, впереди путь да дорога, – ведунья сотворила над молодым чародеем обережный крест, и они разошлись.

Снова Марджари остался один, снова перед ним раскинулся широкий мир и множество дорог.

Велено ему идти наобум, потому что кривая дорожка выведет всегда, куда надо. И во времени он не ограничен, сколько хочет, столько и идёт, может заворачивать, куда глаза глядят. Но должен привечать все, что по пути попадется. А когда устанет от дороги, должен обязательно посетить селище Бранья Горка.

Странное поручение, конечно, непонятное. Но кто он такой, чтобы перечить старшей ведунье.

И пошел Марджари в мир наблюдателем.

Много встречал в пути интересных людей, много несправедливости видел и притеснений.

Старые крепкие здоровые обычаи исчезали стремительно.

Народ, особенно в больших городах, дичал и оскотинился буквально на глазах. Всех охватывала жажда бессмысленных разрушений при неспособности властей хранить порядок.

Витязи-заступники уже давно не жили по совести и правде. Сами стали разбойниками.

И купцы давно не делились с миром, как раньше. Не строили лечебниц, училищ, приютов для стариков бессемейных. Все себе хапали, словно в Ирии богатства им пригодятся. И от того дар купеческий вырождался. Роды исчезали. Дети не могли повторить деяния отцов, мельчали, а внуки только проедали остатки состояний, от спеси пустой надуваясь.

"Таким, - думал Марджари, - до Ирия не добраться. Растают, растворятся меж звёзд на Млечном пути и не вернуться сюда никогда более. "

Торговлю их, предприятия, дедами созданные, инородцы скупали, разоряли. А потом сами такой же товар из королевства везли, втридорога продавая. Свои продукты стоили дороже, привезенных из королевства!

И боярские роды продавали свои земли инородцам. А те, став хозяевами, безбожно обдирали народ, живший там испокон веку.

Беднела страна, нищала, дичала, разбойничала. Гас свет ружской души, тускнел, темнел.

Искусники, розмыслы ничего не творили, потому что строить негде и не на что. То что осталось, не чинилось, службы все распустили. На всем, куда глаз падал, лежала мерзость запустения и разрухи, словно страна давно воевала и не могла оправиться.

Марджари видел, народ уже не уважает Перунову варну, совсем разуверился в ней. Витязи сами держали татей отряды, которые грабили, не стесняясь и средь бела дня.

Зато в мирных Ярилиных сословиях возродились кулачные бои, стенка на стенку. Робичи вызывали на рукопашный бой воинов, подначивая их на слабо, на бой пустыми руками, и немало их уже полегло. Но Перун на Ярило обиды не держит.

В кулачных боях не было правил, кроме одного – лежачего не бить. А кто в руках железо таил, тому руку отрубали. Под игру гуслей скоморохов, что задавали ритм движениям, на площадях сшибались две людские стены. Бились жестоко со страшными лицами, многие не поднимались вовсе. Позади молодых бойцов частенько вставали старики, подпирая себя клюкой, а другою тыкали в азарте в спины, чтоб молодежь билась бойчее.

И что больше всего поражало инородных торговых гостей и наводнивших города путешественников, по окончании боя робичи улыбались и обнимались со своими супротивниками, словно не били их смертным боем с искаженными зверски лицами.

А в тайных кузнях, в краях Макоши и Ярилы ковалось оружие. В края эти стекался люд за защитой и помощью. Кулачники не давали разгуляться разбойникам, потихоньку выбивая их покровителей. Земли, слава Богам, в этих краях было немерено, и беженцы накрепко оседали на ней. Ведуньи-василисы распределяли работы и всем нуждающимся оказывали помощь. Из храмовых закромов раздавался запас зерна.

В этих двух краях наладилась своя торговля, устанавливался порядок. Робичи создавали ополчение. Страна готова была расколоться на две части.

И Марджари знал, кто приложил к этому руку, кто наводнил наглыми инородцами полстраны, кто ее разорял, кто развратил знать, оберегающую ранее родную землю. Сердце его болело от отчаяния и бессилия при виде медленной гибели Родины.

Но что он мог? Ведь ему самому пришлось бежать, скрываться от могучего колдуна, опутавшего всех благостными речами и обещаниями.

Марджари шел один, не принимая предложений двигаться со товарищами. Видеть чужую боль было невыносимо. Он никому не мог облегчить страданий. Ведь корень их был недоступен. Ему не вырвать его.

Снились Марджари мучительные сны, где уходил он от людей темными узкими коричневыми ходами и безуспешно скитался в поисках выхода, спускаясь все ниже и ниже по бесконечным лестницам.

- А ведь знаем мы, коричневый цвет тоски, а тоска и уныние это смерть души человеческой! – говорил себе Марджари, просыпаясь на стоянках с тяжёлой головой.

- Эх, вот если бы я был правителем, то искоренил бы всю заразу на моей земле! Но полно, что думать о несбыточном, только душу травить, – увещевал себя чародей. – Если б, да кабы, во рту выросли грибы!

В тоске Марджари продолжал путь, как велено, куда глаза глядят, куда ноги несут. В таком мрачном настроении ноги и завели его в пустынь, где людей не было, только звери дикие рыскали в чащобах. Но не боялся Марджари зверья. Чародею Велеса все они подручные, все братья меньшие.

И остался Марджари жить в диком лесу.

Разгоралось лето.

Наткнувшись в странствии на молодой сосняк, решил Марджари в раздражении пробраться сквозь его частокол.

Молодые сизые сосенки искололи всего его иголками, запятнали пальцы липучей смолой. Но чародей, почему-то, почувствовал к ним нечто сродни нежности, и продирался, стараясь не ломать упругие ветки. Под сосенками росла высокая, седая, с острыми краями трава. Она резала руки.

Марджари с сожалением наступал на островки невысоких в бархатно-серебристых чешуйках стеблей бессмертника – кошачьих лапок с маленькими желтыми цветочками. А рядом, из-под сосенок выглядывали крепкие блестящие маслята с облепленными песком ножками.

За молодым сосняком шумел светлый бор.

На высоких песчаных гривах росли корабельные сосны. Холмы, покрытые сосновыми лесами, шли к окоему, словно морские валы. Низины промеж них поросли перьями папоротника, а на вершинах качались хрупкие колокольчики.

Бор далеко и чисто светился красным янтарем стволов. Лучи Сурьи пронизывали его насквозь, будя в душе радость. В горячем от зноя воздухе мешались благоухания трав, смолы, нагретой хвои, сладкой земляники.

Далее, за бором резко падал крутой обрыв, опоясывая обширную долину. В середине дола отражало густую синеву неба широкое озеро, из него изливалась речушка. В небе парил ястреб, по берегам озера бродили цапли, в воде играла рыба, из тростников выплывали утки. У дальнего берега величаво скользила по воде лебединая пара. За озером снова шли волнами голубые дали лесов.

Зной, тишина.

Достал Марджари топорик, срубил дерево, да вытесал себе лопату широкую, крепкую.

На сухом песчаном взгорке чародей вырыл землянку немаленькую, чтоб в полный рост ходить, примкнув к склону тремя стенами, укрепил брёвнами по всем четырем сторонам, возвел опоры, уложил накат из стволов потоньше, настелил обрешетку из хвороста и мха. Сплел большой берестяной пестерь* на лямках. Самое трудное и тяжёлое было носить в нем глину из-под обрыва, умаялся весь, пока копал да таскал.

- Эх! Глаза бояться, руки делают! – подбадривал себя Марджари. – От работы кони дохнут, а люди крепнут. Терпение и труд все перетрут!

Насыпал на крышу глины в локоть толщиной и притрусил землёй, покрыл дёрном. Прокопал канавки водоотводные по обводу крыши. Раскрепил дымовое отверстие. Уплотнил глинобитный пол.

Потом бродил по окрестностям, выбирая камни особые, чтоб в печке угара не давали. Натаскал к землянке целую кучу. Внутри сложил из них каменку.

Возвел лежанки вдоль стен и соорудил стол, полки. Вытесав топориком доски, сбил дверь крепкую в жилище, укрепил на петлях кожаных. И оконце сделал волоковое для света.

Пара девятин** и готова землянка!

Прибрал Марджари вокруг следы строительства, запалил костерок, сжигая щепу, и любовно оглядел творенье рук своих. Верно говорят, мужик должен владеть топором сноровисто, как ложкой в каше. Тогда нигде не пропадешь.

Прекрасное, теплое и сухое жилье. И зимой тепло будет. Недалече родничек бьет. Много ли человеку надо.

Сидя на обрыве, Марджари любовался миром. Ни тревог, ни забот. Вот вожделенный покой для такого одиночки, как он.

Здесь и зимовать решил. Ведь волен он в своем пути.

- Благодать! – Марджари говорил с собой вслух. – Комаров мало, ветром сносит, черничник в западинке рядом, по осени грибов насушу, дичины накопчу в яме. Надо корзин наплести поболе и из глины посуды наделать. В озере корневищ рогоза натаскать, просушить, помолоть для лепёшек. Скоро созреют на озере орехи чилим, на всю зиму хватит. Ещё дровишек заготовить… Так вся дурь из головы и выйдет! О мировых скорбях и не вспомнишь!

Марджари привалился к стволу старой сосны. По ее коре тонкой цепочкой бежали к вершине крохотные мураши. Теплый ветер поднимал из долины сладкий запах цветущих белым кружевом трав на заливных лугах, гудели пчелы, птицы в кустах по обрыву буйно пели, чирикали, журчали, мельтешили, по земле стремительно носились их тени.

Эх, хорошо!

Каждый день Марджари плотно был занят. Даже пришлось составить твердый распорядок, иначе не поспеть с желаемым.

Охота, рыбалка, обход силков, заготовки, плетение ёмкостей для хранения, лепка и обжиг посуды, готовка, вдумчивые неторопливые трапезы перед входом в землянку на двух пеньках, купания в ключевом озере и просто блаженное ничегонеделание, лёжа на теплой земле, и разглядывание облаков в небе.

Ветер по берегам озера разгонял духоту бора. Приятно было чувствовать спиной теплый шёлк молодой травы и смотреть на белые громады кучевых облаков. Марджари впадал в дрёму-истому. В памяти сами выплывали строки:

"...Быть вольным, одиноким,

В торжественной тиши раскинутых полей

Идти своим путем, бесцельным и широким,

Без будущих и прошлых дней. " ***

Молодое тело не уставало, и чародей на ранней зорьке танцевал в утреннем тумане, перетекая в связках охотного боя, выполняя растяжки. Движения его были точны, скупы и расчетливы. Каждая косточка, каждая жилочка переливалась и играла волнами, этот танец совершенного тела завораживал красотою и пугал своею мощью одновременно.

Мелкая девчонка-лешачонка, восторженно вздыхая, подглядывала из-за выворотня и исчезала в разгоравшихся лучах Сурьи. От поклонницы оставались на видном месте дары – крепенькие чистые маслята и лисички.

Слепил и обжёг чародей себе забаву – звонкую окарину. Тёплыми вечерами играл на ней Марджари, любуясь красками закатного Сурьи.

Светило опускалось за окоемом, и меркнувшими небесами овладевала вечерняя заря. Она щедро разливала краски: от густой синевы до прозрачного розового перламутра.

Марджари самозабвенно выводил чарующие звуки, они исходили из самого его сердца. Глаза чародея не отрывались от меркнущих небес, где ещё долго, среди звезд дотлевала заря над туманными далями. Под нежные переливы неуклюже танцевали, тихо хихикали и похрюкивали от удовольствия в соседних кустах лешачата.

За работой Марджари на разных языках пересказывал себе прочитанные книги и сочинял вирши во славу красоты мира. Никаких самокопаний и тоскливых воспоминаний о людях! Скучно не было совершенно!

"Весь в делах, весь в заботах. Даже не всегда до захода Сурьи домой поспеваю. Скучен день до вечера, коли делать нечего, – довольно думал чародей, взбираясь по натоптанной тропинке из долины к землянке на ночевку. – И сам себе хозяин!"

Полюбил Марджари смотреть на Сурью.

- Что мир людской? Суета и маета, кровь, обман, дурость и нажива, и подлость. Зачем о нем волноваться, всем не помочь, ничего не изменишь, не в моей то власти. А по сему и переживать о нем нечего, – стоя на высоком взгорке, Марджари смотрел на Сурью, встречая рассвет. – Все суета, а счастье только здесь.

- Ураа! Слава, Сурья! – чародей вскинул в приветствии руку и отправился по своим каждодневным делам.

Стал Марджари благостный, добродушный, улыбка блуждала на его лице. Радовала и занимала его простая красота мира: пение соседа-соловья, новый цветок, спелый ягодник, потешный выводок лисят.

- Что ж, вот и обрёл я вожделенный душевный покой. Над ним я славно потрудился и радует меня все окружение. Надо будет только для полного счастья книг раздобыть.

В этот раз Марджари сидел, обсыхая после купания на озерном бережке. Перед ним плавно скользила лебединая семья. Лебедка не привыкла к человеку и уводила свой выводок подальше, а к берегу, грозно раскрывая огромные крылья и шипя, спешил лебедь-отец прогнать чужака.

- Ладно, ладно, ухожу, – смеясь, Марджари поднялся, собирая вещи. – Ух, грозен!

Знал он, разгневанный лебедь может заклевать насмерть человека. Лучше уступить хозяину озера.

- Мда, семья – вот истинная ценность нашей жизни. Лишь за неё надо бороться, – и Марджари окатило вдруг тоской, как ледяной водой в жару.

В мыслях вспомнилась вереница красавиц. А ведь ни одной не удалось тронуть его сердце.

- Я, что? Не умею любить? – недоуменно спросил себя Марджари. – Одиночество прекрасно, когда есть кому сказать об этом.

Человеку всегда надо то, чего у него нет, всегда желание несбыточного отравляет радость бытия, хотя нередко и толкает на великие свершения.

И в невольном страхе от этой мысли стал Марджари уходить все дальше от своего дома, часто ночуя под открытым небом, в поисках новых впечатлений.

Продвигаясь по дорожкам звериным, Марджари заприметил и тропы, человеком натоптанные, потом слух его стал различать в лесном хоре звук чужеродный, подделку под птичьи разговоры. Баюн насторожился, весь подобрался, на него напала короткая зевота, что повышает бдительность.

- Никак тати посвистом переговариваются? И сюда разбойники добрались! Скверна расползается повсюду. В моем лесу!

И понял он, что не хочет быть только наблюдателем, а хочет изничтожить заразу хоть на малом участочке своей земли.

Забурлила, закипела в крови злая горячка действий. Невмешательство и отстраненное наблюдение за миром были мгновенно забыты, жажда справедливости гнала вперёд. Все сомнения были отринуты.

И пошел Марджари, не скрываясь, беспечно. И с липы огромной на него сеть свалилась, опутала. Подергался Марджари для приличия, как жертве полагается.

Выскочили к нему разбойников дозорные, схватили, принялись руки вязать, себя хвалить, над Марджари насмехаться.

Черны-чернехоньки были их души.

И вся злость, чародеем накопленная, вырвалась наружу. Стал он сказки баять, песни мурлыкать, татей выспрашивать, совесть в них искать.

Глаза у разбойников слезами налилися, Марджари они развязали, в ноги ему пали, стали каяться, злодеяния свои описывать. Тошно от их слов сделалось Марджари.

- Как земля вас носит, проклятые! – в сердцах выкрикнул.

Зарыдали в голос разбойнички, ножи достали засапожные и порешили себя.

Плюнул на них Марджари и дальше пошел, без погребения оставив зверям зверей на растерзание.

Шел он в логово их лесное.

Туда, как они сказывали, свозили старых родов целые семьи на пытки и терзания, чтобы они признались, куда клады схоронили перед побегом с мест родных от притеснения.

Верховодил всем витязь знатный из Стола самого. А помогал пытать мужей ему идолище поганое, с человеком обликом едва схожее. Если кто в ответах запирался, витязь белы ручки сам не марал, отдавал на расправу идолищу. Называл его ласково, Соловушко.

Соловей тот, разбойник, свистом с ума сводил пленников. Сидит он в пещере, к нему людей ведут ногами, а выносят руками. А витязь только, знай, в Стол грамоты шлёт с голубями, про то, где богатства лежат. А баб родовитых, как все наиграются, в Эрбинию увозят, там в дома непотребные продают. А детишки малые никому не нужны, в овраг их кидают.

Все кипело в Марджари. Таким нечего осквернять землю! Уничтожить мразь!

В боевой горячке, не скрываясь, и вломился он в логово разбойное. В полный голос присказки баюнские пел, чародейством наговоры укрепляя, мечом себе помогая. Бросились тати сами пленников выпускать из нор, руки им развязывать, на колени перед ними падали, головы под ножи подставляли.

Мужчины, глянув на женщин своих, убивали злодеев без жалости. А вот из пещеры и витязь выскочил на шум побоища. В миг схватили его и забили пленники, не дав раскаяться под песни баюнские.

Марджари обнимали, тормошили, благодарили всячески, старались одарить. Всплакнувшая старая боярыня даже сунула в руку Марджари на память добрую свою ароматницу, чудом сбереженную – сосуд крохотный из финифти затейливый, что на цепочке носят с маслами благовонными.

Но дело было не кончено. В темной пещере затаился Соловей-разбойник.

Бестрепетно ступил Марджари в зев пещерный. За спиной его держались кучкой обессиленные спасенные.

Пещера длинным ходом вела в недра. Из многочисленных расщелин сочился неяркий свет. В темноте у стены засек Марджари шевеление. Навстречу ему выдвинулся то ли человек чудовищный, то ли зверь невиданный.

- Ха, мясо само пришло! – чудище сложило губы трубочкой и засвистело.

Марджари свел пред собою руки, целя на толстую бычью шею. С трудом сжимая в руках воздух, он давил, давил. Чудище задыхалось, свист его истончился, резал слух.

Со свода пещеры стали сыпаться камни. Глаза Соловья выпучились, он упал на колени, сипел уже. Камнепад усилился. Сталагмиты и сталактиты взрывались мелкой крошкой. Чудище сипело, хватаясь за горло. Из горла его лезла какая-то мерзость, живая. Туша Соловья валялась уже бездыханной. А тварь, в нем живущая, ползла к Марджари, непрерывно пронзительно воя, так что из ушей человека пошла кровь. В яростном усилии уничтожить Марджари давил, не касаясь, в прицеле глаз мерзкое порождение.

Тварь, сидящая на камнях, уже сжалась до размера горошины, но все выла в тональности, почти не слышимой человеческим ухом. Пещера содрогалась и рушилась. Марджари все топтал и топтал мерзость сапогом подкованным, но она не лопалась и была ещё жива.

Тогда Марджари, содрогаясь от омерзения, подцепил тварь ароматницей подаренной. Эмаль на ней вся сразу пошла трещинами, но устояла. Марджари завинтил резную крышку и сжал ароматницу в кулаке. По руке в плечо пошла дрожь колебаний, но вот они затухли, камнепад прекратился.

Медленно, шатаясь, поднялся Марджари. Отёр лицо, кровь размазывая. Он не слышал, как снаружи, всем миром разбирали каменный завал бывшие пленники. Сознание покинуло его, чародей осел на осыпи.

Очнулся Марджари в шатре, в котором раньше жил витязь неправедный. Словно сквозь толщу воды доносились женские причитания. Голова раскалывалась от боли. Глаза с трудом открылись. Молодые и старые боярыни заулыбались восторженно, застрекотали радостно, но лечение, к счастью, не оставили.

Никогда ещё за Марджари так не ухаживали, не заботились. Даже, когда он был дитем несмышленым. Слух постепенно возвращался к нему.

- Выходил внук Божий Марджари из двери в двери, из ворот в ворота, во чистое поле, под светел месяц, под частые звёзды. Идет путем-дорогою в Беловодье. В им двое ворот, лежит бел камень Алатырь. На этом камне сидят тридевять девиц, тридевять лихоманок, они баяли, рассуждали, как в мир идти, мирские кости трясти. Услыхал их батюшка Морон, они ему взмолилися, они ему поклонилися: отпусти нас, батюшка Морон, век по веки не пойдем мы в этот дом, так со внука божья Марджари сойдём, век по веки не было, век по веки не было, век по веки не было.

Освобождённые пленники не спешили уходить из бывшего разбойного лагеря. Мужчины вооружились, несли дозор и ходили на охоту. Женщины обжили и навели порядок во временных жилищах. Все ждали, когда очнётся их спаситель, его не бросили.

Как только Марджари стало полегче, мужи держали совет. Чародей рассказал им все, что видел в своем странствии, поведал им, и кто виноват, по его мнению, во всех бедах. На совете решено было всем пробираться в край робичей и Макоши, там искать пристанища. А Марджари решил опять уйти один. Людское внимание тяготило его, снова хотелось покойного одиночества.

Пока Марджари был слаб, за ним стала ухаживать, в конце концов, только одна боярышня, оттеснив своих подружек и старших. Насилия она избежала чудом. Ее берегли для продажи по особому заказу. Оттого, избежав беды, она сохранила и прежний норов. Сияя яркой красотой, она властно помыкала всеми, даже своей матерью. Но к молодому герою-чародею обращалась пока с трепетом.

Марджари поначалу были приятны ее заботы, но потом он стал тяготиться ею. Властный тон в разговоре и привычка повелевать без всякого права, избалованность, не знающая отказа, вызывали неприязнь.

- Обещай мне, – горячо шептала дева при прощании, грудью напирая. – Обещай, что ежели свидимся, ты женишься на мне. Люб ты мне! И я тебе люба, я же вижу! Ответь, миленький мой. Да? Батюшка согласен, я спрашивала его.

- Как могу обещать, коли не знаю, что будет со мною завтра, – пытался удержать девичий напор красавец чародей, не обидев. – Нельзя обещать, не положено нам.

" И зачем так напирать, колено разболелось даже", – думал молодец сумрачно.

– Что ж! Все в воле Макоши! Но помни меня, не забудь! – боярышня влепила поцелуй и умчалась, раздосадованная.

Не дав Марджари уйти, из тени выступил старый боярин, отец девы.

- Постой, разговор есть, – смущенно-мрачно начал он. – Спасибо, что не воспользовался сумасбродством девичьим. Хотя я и согласился бы на родство с тобой. Но хочу отблагодарить тебя за спасение наше и за дочку особо. Безоружный почти ходишь ты. Негоже это. Но мечом владеешь, я видел. Хочу завещать тебе наш родовой меч-кладенец. Сына уже не будет, передать некому, а ты будешь достойнее многих. В кургане Красная Могила спрятана усыпальница, там предок мой лежит, похоронен он с мечом заговоренным, непобедимым. Мне раньше без надобности был он, а теперь не по силам. Вот перстень. Коснешься сначала кургана, и откроется ход. Коснешься меча и возьмешь его себе. Будет твой навеки. Всегда к тебе вернется. А коли без перстня брать, умертвит вора на месте. Владей! Прощай.

Разошлись их дороги.

Двинулся Марджари снова, куда глаза глядят. Шел лёгким быстрым волчьим шагом. Завалы буреломные перепрыгивал, ручьи перешагивал, реки переплывал. Ветки под ним не ломалися, былинки не гнулися. Зверьё с пути само убиралося. Легко ему было и вольно.

Удаль молодецкая, отбурлив в крови, успокаивалась. Сны злые на ночевках не тревожили. Душевный покой вновь вернулся, так хорошо и мирно в дикой пустыни ему было. И забыл он про меч-кладенец. Да и как сыскать его?

Проснувшись как-то в сыром утреннем тумане, продрогнув изрядно, Марджари стал решительно собираться.

- Пора возвращаться восвояси, в мой светлый бор, в мою уютную землянку, нору мою, – с усмешкой сказал себе чародей. – Погулял и будет.

Но раздался резкий вскрик. Оглянувшись в тревоге, разглядел Марджари на нижней ветке черного коршуна. Коршун пристально вглядывался в человека желтыми глазами, поворачивал голову, хлопал крыльями.

- Не больной, не раненый… Не простая птица, видать.

Коршун крикнул зло, требовательно, крыльями ударил, очертил круг над Марджари и, пролетев подальше, снова сел на ветку нижнюю, толстую, клекоча призывно.

Так и летал кругами, подзывая, маня Марджари. Пришлось ему поспешать за ним. Тревога охватила сердце, что-то случилось, видно.

Вот расступился лес, и вышел он в поле да во чистое, бескрайнее. Ничего не растет на поле том, ни кустика, только трава сухая, острая. Знать, осквернили землю пролитой кровушкой, родить перестала. Посреди поля пустынного холм великий, курган высокий, Могила Красная.

Обошел Марджари курган вокруг, Сурья путь свой уж завершает. Где вход в усыпальницу на поле-поляне в высоком кургане? Как сыскать его?

Приложил он перстень дареный к подножию. Слова сами из уст вылетели.

- Мать Сыра Земля, расступись! Ход в нутро отворись!

В тишине вечерней при красном закате стек с вершины оползень к ногам Марджари и явил клеть рубленую из лиственниц, в недра ведущую. Затеплил чародей гриб-трутовик, поднял повыше и двинулся внутрь.

Пройдя ходом деревянным, низкосводчатым, очутился в срубе широком. Посреди лежит витязь могучий, роста великого в полном облачении воинском богатом. Руки крепко сжаты на мече железа черного. По бокам его конь любимый боевой в сбруе с золотом и жена-поляница верная, оружная в золотых доспехах положены. Как живые все лежат, словно уснувшие.

Не успел Марджари толком разглядеть все подробности в тусклом свете трутовика, как вздох прошел по усыпальнице, тела пред ним колыхнулися и прахом осыпались. Содрогнулся Марджари. Решил не задерживаться. Шагнул к витязю, на кости стараясь не встать. Рука сама потянулась к заветному оружию.

- Прости, великий воин! Правнук твой послал меня к тебе. Заповедал он мне Меч твой. Дозволь забрать.

Коснулся перстнем меча черного, из костей потянул, вытащил. Поклонился в пояс и прочь пошел.

- Владей с честью! – в шорохе шагов послышалось.

Вышел из горы – уже звезды колюче мерцают алмазным холодом, из-за леса далекого луна полная, красная, тревожная всходит.

Посмотрел Марджари на меч чудесный, из клада взятый. Из черного железа неземного он, ни ржи на нем, ни царапинки, заворожил взор тусклым блеском. Как кузнец с ним справился, выковал? Знать, тоже чародей был знатный.

По желобку клинка шла надпись чертами и резами, глаголя: "обнажаша по совести". О таком оружии пели бояны-сказители в былинах своих, пред таким мечем не устоит никто, даже нечисть.

Марджари крутанул меч вывертом кисти, тот со свистом рассек воздух. Справный меч, ладный, точно по руке Марджари пришелся, словно для него ковался, да к чему ему меч такой, не воин же...

Шел Марджари через поле великое, думу думал тяжёлую, зачем взял меч из кургана? Владение подобным оружием ко многому обязывает, а в Марджари все противилось давлению обстоятельств, не хотелось никаких обязательств.

- Дурень, надо было не брать, оставил бы в склепе, сам загнал себя в ловушку. Ну, ладно, дело сделано, утро вечера мудренее.

И усталый чародей устроился на ночлег в поле на границе с лесом, меч-кладенец драгоценный, однако, сжимая крепко.

И увидел он то ли явь, то ли видение.

Не ночь это, а день ясный, да только вид странный, ужасный.

Вдали гора, белой шапкой накрытая. Пред ней озеро великое в долине глубокой, скалами зажатое. Пустынь кругом каменная. В озере не вода, а отрава смердящая кипела, бурлила, жёлтым паром исходила, алым мерцала.

Вот струи ядовитые высоко забили, на берег выплеснулись. Не текли они в озеро, а слипалися, сдвигалися, вверх поднималися. Получилась капля расплавленная, как человек недоделанный. Стояла, шаталася капля та да двинулась по камням. И ещё одина из брызг огненных слепилася, к первой сместилася.

Вот уж много тварей этих набралось. Стоят они толпой, качаются, к горе подбираются. А потом навьи порождения двинулись, потекли вереницей меж скал в седловину.

Здесь словно ветер подул, все размазалось, поплыло цветным маревом и застыло картиной новою.

Снова ночь, уж поздняя, и над лесом луна кровавая высоко взошла. Как темный лес зашатался, раздался в стороны, а из него гора багровая поднялась, земля застонала. Волны смрада подземного ядовитого от горы задули. Земля содрогнулась, гора лопнула, из нее, словно сукровица из ран, ручьи огненные потекли, по пути лес сжигая. Вот поток огненный силу набрал, в реку смрадную превратился, жаром заполыхал.

Заворочалась гора, задрожала, полезло из нутра ее чудище страшное, Змей Горыныч огненный. Пасти открыл, огонь извергал. Через реку смрадную мост раскинулся раскалённый, из лавы багровой. Двинулось чудище по мосту, черную корку с прорехами, огнями мерцающими, лапой на прочность пробуя.

В ужасе бросился к нему Марджари, не разбирая сон это или явь. Перейдет Горыныч Змей мост каленый, всю землю огнем зальёт, погубит, людей изведет.

Бежит Марджари к мосту, меч-кладенец сжимает, скорей, не пустить навье порождение на землю родную!

Добежав, закрутил мечом чёрное коло, зарычал, завыл голосом диким звериным, напал яростно, напористо. Горыныч головы поворотил, удивился. Стал огнем жечь, шеями с разных сторон подбираясь. Марджари рванул рубаху на себе в ярости, извиваясь, уклоняясь, мечем рубя бешено.

- Это значит, смерти он не боиться, раз рубаху сорвал, – шепнула одна голова другой.

- А мы тем более!

Поливал огнём Горыныч молодца.

Волосы, одежда, все уже горело, кожа обугленная пузырями лопалась при движениях. Перед мысленным взором Марджари вырос кристалл ледяной. Внутри рыжее пламя, безвредное, приветливо кивало, махало лепестками огненными. От глыбы льда прозрачного, что его заключала, холод шел освежающий, лютый.

Движения Марджари стали порывисты, ожогов и ран он не чувствовал, головы навьевого порождения падали, как груши спелые. Плясал он перед чудищем пляску охотного боя, пляску смертную, непрерывно нападая, не давал передышки. Но вскоре на гибких шеях снова головы отрастали, огнем человека вновь поливали.

- Один со всеми, один за всех, один против всех!**** – приговаривал, задыхаясь Марджари, и рубил их, рубил.

Казалось, бой бесконечен, а силы таяли.

И тогда, взлетев в подскоке яростном на последнем дыхании, чародей разрубил чудище на полы, пополам, до хвоста. Куски туши осели в жидкий огонь, гора выкинула в чёрное небо багровый столб огня и серого пепла и осела подземь. Лавовые реки застыли черным камнем.

Все стихло.

Тело Марджари, все в корке горелой, в ранах лежало на горячих камнях. Но рука меч-кладенец не выпустила.

*Пестерь – берестяной короб на берестяных лямках для переноса тяжестей за спиной аналогично рюкзаку.

**Неделя раньше состояла из девяти дней: понедельник, вторник, тритейник, четверг, пятница, шестица, седьмица, осьмица и неделя ( последний день -нерабочий, отдых, неделанье). А месяц – из сорока дней.

*** Валерий Брюсов

**** Группа Грот

Глава 16. О медовой ловушке, добродетелях и бисере.

Предательство нельзя прощать хотя бы потому,

что сами предатели никогда себе не простят собственного предательства,

а значит, будут всегда опасны – и предадут ещё.

Марио Пьюзо

Предателей презирают даже те,

кому они сослужили службу.

Публий Корнелий Тацит

Сувор Годославович, воевода дружины имени Волхва Всеславича читал послание из Храма.

" Врика Буривой. Чародей. Лишен чувства страха. Всегда уверен в себе. Не теряется в безнадёжных положениях. Не терпит давления. Мыслит непредсказуемо. Сдержан. Вынослив. Склонен к риску. Чем сложнее задача, тем смелее действует. Дар – предчувствие опасности. Любит путешествовать, собирает редкое оружие."

- Вот и опробуем, сможет ли он стать волкодавом-одиночкой, как советует Бранибор Велесович.

***

В краю Макоши, в тихом городце Малые Льзи, рядом со старым рудником, на подворье при маленьком храме, на отшибе артель розмыслов творила в тайне новое оружие, на пользу стране, ворогам на погибель. Други-розмыслы жили в Малых Льзях бобылями, у одиноких старушек на постое, семьи их находились далече. Ради высокой цели все терпели вынужденную разлуку и одиночество, храня целомудрие.

Времена наступали сложные, розмыслы старались пореже бывать на людях, избегая докучных расспросов любопытных. Все были связаны клятвой молчания о своем деле.

Среди них трудился и молодой, подающий надежды пригожий Всемил. Всю девятину братия напряжённо творила, а в последний день – неделю отдыхали, старшие, в основном, по домам, а самому молодому Всемилу хотелось праздника, общения, ведь дело молодое, и он ходил вечерами столоваться в трактир.

В это время в городце осела пара иноземных путешественников: отец и дочь. Отец прихворал, они снимали две комнаты наверху и спускались в общую трапезную. Всемил, раз увидев дочь-красавицу, ходил теперь в трактир каждый день.

Молодой руг вполне сносно говорил по-эрбински. Старый отец привечал молодого руга, ненавязчиво расспрашивая его, дочь щедро улыбалась, блестела глазами и зубами, касалась ненароком его рук, склонялась к молодому, давала вдыхать аромат своих волос, щедро надушенных духами с жасмином, позволяла заглядывать в декольте заморского платья.

Мозги молодца совершенно размягчились от поощрений красавицы, а чувства резко обострились, туманя разум, и он в полном забытьи отвечал на вкрадчивые вопросы отца, каков же род занятий его. У Всемила голова от смешков и улыбок девицы работала только в одну сторону: батюшка его милой пытает, годен ли он ей в мужья! Что ж в том, что он инородец. Вот как добр и обходителен!

- Я не простой человек у нас! И доход мой велик! А занят я новинкой необычайной, нашим врагам на погибель, – и незаметно почти все и выложил.

Девица восторженно ахала, щебетала на ломаном ружском языке, мило картавя, всякую нежную чушь, ласково наглаживала руку молодца. Он и позабыл о расспросах, как и о клятве.

Красавица была совершенно доступна в сравнении с местными строгими девицами, охотно обжималась в темных углах и страстно целовалась.

Так молодой розмысел и утратил свое целомудрие, ум его совершенно зашёл за разум, порушилась его целостность, и Всемил совсем потерял свою мудрость.

Молодца мучала ночами похоть, днём он ходил рассеянный и бледный, злобно слушая дружеские насмешки и нарекания за невнимание к делу.

Дым надежды на взаимность совсем задурманил голову Всемила.

Но пока молодые страстно вздыхали, старый эрбин совершенно поправился и крутился по городку, вынюхивая, выспрашивая, вертелся возле подворья, где работали артельщики.

И вот вечером Всемилу внезапно объявили об отъезде в Эрбинию. Сердце молодца было разбито.

При разлуке молодые были безутешны, орошались слезами, обменялись кольцами и обетами неизменной верности. С первой станции она написала к Всемилу дважды, после третьего ночлега ещё письмо, потом велела одному общему знакомцу ему кланяться, а после об ней нет известий! И вот пришла весточка: отец красавицы внезапно умер в дороге, она в тоске, в чужой стране, без друзей и поддержки, и лишь воспоминания о милом Всемиле дают ей силы не впасть в отчаяние. Ах, если бы он был с нею!

Всемил, в полном восторге спешно прибежав в свое съёмное жильё, суматошно побросал необходимые вещи в суму, и крикнув на бегу старушке-хозяйке, что уезжает навсегда, кинулся проситься попутчиком в уходящий торговый обоз.

Встревоженные отсутствием Всемила други-розмыслы расспросили его хозяйку, трактирных половых и в полном смятении бросились к атхарвану, чтобы тот сообщил о происшедшем в Стол.

В Столе голубятник дружины Волхва Всеславича принял голубя с посланием.

На перехват перебежчика Врика был отправлен один. Это была его проверка, может ли он работать самостоятельно, как лазутчик высшего звена.

А молодец мчался к своей любви, меняя коней на ямских станциях, истратив на то почти все свои сбережения. В деревне у пограничной заставы произошло радостное воссоединение возлюбленных, и эрбинская красавица спешно вывезла свою добычу за кордон. А там уже ждали наготове упряжки, помчав восторженного влюбленного все дальше от родного дома. Как бы почивший отец соблазнительницы давно уже приготовил встречу своего нанимателя с ценным розмыслом.

Красавица примчала Всемила в замок графа Апперсона, неприступный и суровый, посреди распаханной долины на высокой скале у порожистой речки.

Река закладывала тесную незамкнутую петлю вокруг выхода скальных пород, который век подтачивая их основание. Стены замка со стороны реки казались продолжением горы, внизу бесновалась вода в белой пене. Но со стороны долины скалы плавно понижались, сходили на нет в распаханные поля, огороженные каменными изгородями с узкими калитками или приставными лесенками, чтобы графские овцы не выедали посевы арендаторов. Место в целом было унылое, безлесное, с каменистой почвой, и со стен замка просматривалось до самого голубого окоема..

Между огороженным полями были редко разбросаны маленькие хижины арендаторов, соединёнными узкими дорогами, которые сводились в небольшой городишко Эбервилль с костелом и таверной.

Граф отнёсся к Всемилу с интересом.

- Очень рад вас видеть, молодой человек! Моя племянница много писала о вас. Знаю, знаю о вашей любви, но отца Элизабет, увы, нет с нами, оттого именно я должен о ней позаботиться и выгодно отдать малышку замуж.

- Но как! Ведь она обещалась мне! – Всемил бросил потрясенный взгляд на девицу.

Элизабет сидела в уголке и скромно обмахивалась веером. Она молчала.

- Вы нищий и безродный, никому не интересный здесь эмигрант. Вы ничтожество! Как я могу отдать за вас свою любимую племянницу?

- Элиза?! Но ты говорила…

Девица поиграла бровями и поощрительно кивнула.

- Я могу создать для вас такое оружие, которое прославит вас в бою, подчинит соседей и будет высоко оценено вашим крулем! – думая только о деве, воскликнул Всемил.

- Да? Элизабет говорила что-то подобное, но что женщина понимает в войне! Что вы сможете сделать один? Без ваших ружских товарищей?

- Да, – твердо ответил молодец. – Я сделаю все. Мне нужно трёх помощников, помещение и эти материалы.

Всемил, сев к столу, набросал список необходимого.

- Все у меня в голове, а окончательные записи отдам только после нашей свадьбы.

- Ну, ну, не надо горячиться, молодой человек, ведь я могу узнать ваши секреты и в пыточной.

- Как угодно. Но жизнь без любезной моей Элизабет не дорога мне.

- Однако... Не будем перегибать палку, как у вас говорят, – граф кинул взгляд на девицу. – Решим полюбовно. Вам создадут все условия.

Граф Апперсон вышел, а девица кинулась на шею Всемила.

***

Врика тайно пересек границу и, встав на след, отправился вдогон.

Обозревая долину с замком глазами подчинённой им пустельги, Врика мысленно составлял карту. Днём к замку не подобраться, долина великолепно просматривалась, со стороны реки подхода не было, оставался лишь этот маленький городишко Эбервилль. К удаче разведчика поселение стояло на оживлённом тракте, и можно было затеряться среди проезжающих.

Стояла ночь. Моросил мелкий нудный дождик, ветер вздыхал резкими порывами. Врика сидел посреди равнины перед замком, привалившись к каменной изгороди, выжидая полной темноты, чтобы спокойно пересечь открытую местность, не привлекая внимания стражи на стенах. Камни высасывали последнее тепло из тела, но прикрывали от ветра.

- Терпение – главная добродетель разведчика, – вспоминал Врика слова своего наставника, дрожа мелкой дрожью от холода. – Спешка это главный и смертельный враг в разведке. Ждать и ещё раз ждать, расставив ловушки. А спешка хороша для ловли блох.

Лазутчик прогнал несколько раз снизу вверх напряжение по мышцам для разогрева. Стало получше. Вздохнув, Врика ещё раз восстановил в памяти все события.

Действовал чародей-разведчик через самое слабое звено в обороне и охране замка, через баб.

Ведь гарнизон обслуживали прачки, кухарки, швеи. У господ имелись горничные. Они выходили из замка в городок на рынок и в лавки, а там их ждали поклонники. Врика только успевал перевоплощаться в конюхов, возчиков, коммивояжёров. За короткий срок узнал про входы-выходы, явные и тайные для ночных свиданий, после Врика под видом стражника выведал план замка. Худа та мышь, которая одну лазею знает.

Эрбинские женщины вызывали у разведчика отвращение. Блудливые похотливые кошки, даже приторно скромные с виду девицы лезли к нему с липкими поцелуями при непродолжительном ухаживании.

Врика привык к величавым, полным достоинства ружанкам, воплощению красоты, чистоты и нравственности. Представилась перед глазами безупречная Авика.

И здесь некстати Врика вспомнил, как посетил первый раз эрбинскую столицу Колчестер со своим наставником. Именно там он увидел первый раз пьяную женщину. Она буквально вывалилась из ярко освещенной внутренности какого-то кабака, хохоча и икая, цепляясь за идущих мужчин, жалкая и отвратительная.

- И нам хотят навязать такую жизнь. Замарать наших женщин. И этот Всемил! С его помощью!

Воздушным катком с воем и ревом прошел по долине ночной ветер.

- Терпение – добродетель осла, – сердито подумал окоченевший Врика.

Потом тяжко вздохнул.

- Нет, конечно. Терпение – добродетель хищника.

Наступил волчий час, когда все спят самым крепким сном. В черноте ночи дрожащий пламень редких факелов на крепостной стене пускал неверные дорожки бликов по мокрым камням.

- Пора, не видно ни зги*, – сказал себе Врика. Сам он прекрасно видел в темноте с волчьего детства.

Смутной тенью заскользил Врика через поля к подножию замка. Страже не увидеть его со стен. Шел, отсчитывая контрфорсы, покрытые склизким мхом. Вот и узкий лаз. Протявкал лисицей.

- Симон? – прошептали с испуганной надеждой из темноты хода.

- Да, милая.

Без скрипа отворилась тайная дверь, протиснулся внутрь. В узком ходу пискнул женский голос, прошуршало по стене.

- Готова. К утру оклемается, – равнодушно подумал разведчик.

Тише тени Врика крался по служебным коридорам.

- Живут, как в склепе, холод собачий в их каменных замках! Но хотя бы здесь не каплет.

По извилистым ходам, где едва могли разойтись двое, разведчик пробирался к южной башне.

В конце галереи, за тяжёлой дверью находилась караулка, а за ней, в самой башне, как уверяли горничные, секретная лаборатория приезжего мага.

Врика застыл перед дверью, чутко ловя звуки.

- Человек от трёх до пяти, не меньше.

Кто-то явно дремал, остальные азартно играли в кости.

- Однако, его здесь содержат, почитай, как пленника, такая охрана, – мелькнула мысль у Врики.

Легонько постучав костяшками пальцев в деревянную дверь, Врика замер. Не сразу, но она скрипнула, открываясь, выпуская огромного мужика. Врика прыгнул из темноты на охранника, с лета ударив в надключичный узел. Громила медленно сполз по стене с недоумением в глазах.

- Ну, бугай, силен как бык, – отрешённо подумал Врика, добивая его ударом в кадык щепотью пальцев, как копьём.

Влетев внутрь, разведчик мгновенно охватил взглядом помещение, с разлету снял полусонного охранника у стены на лавке. Ещё трое. Двоим, игравших в кости за столом, нанес удары в одинаковые точки между бровями, одному ногой, второму – выброшенным из рукава свинцовым кистенем на шнуре, точно промеж глаз. А с офицером охраны пришлось повозиться. Уходя от его меча подкатом, вложив в удар всю силу, достал его ногой, закончив ударом ребра ладони в горло. Прошло все без криков, тревогу никто поднять не успел.

Свернул всем шеи для надёжности.

- Чисто.

Сняв с пояса офицера ключи, отпер дверь в башню.

Круглая зала богато освещалась двумя пудовыми свечами из жёлтого воска, воткнутыми в двурогий железный светец. Пламя их дрожало от сквозняка из узких окон, но блеск не достигал вершины остроконечных сводов, покрытых копотью от небольшого горна в углу и тяжёлой печи у стены. На дубовом столе посреди залы были навалены свитки, папки и пергаменты, стояли тигли и ящики.

Из темного угла за столом, привстав из кресла, испуганно смотрел молодой русоволосый мужчина.

- Кто ты? – еле слышно молвил он по-ружски.

- Ты за мной, я знал, ждал, – лихорадочно зашептал предатель. – Я так рад, что ты за мной! Они меня обманули, заставили! Ты меня заберёшь?!

Врика молча подходил к нему, огибая стол.

- Не убивай, я ценен, все у меня в голове, я не держу записи, потому что они меня обманули! Я землю съем**, что ничему их не учил!

- Да, в общем-то, нам ничего и не надо, кроме твоей жизни, - молвил Врика.

- За что?! Скажу, скажу, все отдам, только не убивайте, все скажу, они меня обманули, заманили, заставили!

- За что? За будущую кровь, что прольётся с твоей помощью. Мы просто уничтожаем всех, кто гадит родной земле.

Врика неспешно подошёл. Всемил сполз на холодный грязный пол, валяясь в ногах. По лицу мужчины потекли слезы градом, черты исказились.

- Отпусти, мил человек, – целуя Врикин сапог, шептал Всемил.

Врику передернуло. Впервые он видел такое. Этот… был же рождён ругом! Что ж с ним сделали?!

"О великие! Что за зараза эрбины! – брезгливо подумал разведчик. – Так покорежить человека, сделать своим подобием! Из вольного духом сделать раба!"

Тошно стало Врике, мерзко, гадко. Словно он вступил в огромную свежую коровью лепёшку и не может выбраться из дерьма.

- Всемил, сам подумай, – зазвучал проникновенно голос Врики. -Ты предал всех нас за смазливую мордашку. Сомнительное счастье против кровавой бойни на твоей Родине. Смерть твоих матери и сестер за поцелуй чужеземки. Если оставлю жизнь, тебя найдут, ты снова испугаешься, и приведешь к нам беду. Потом предашь снова, ты будешь помнить, как целовал сапоги, и будешь мстить нам. Ты уже мертвый, Всемил, ты хуже мертвого.

Всемил тоненько выл.

Врика взял его за волосы, поднял лицом кверху. Глаза предателя были зажмурены, ресницы слиплись от слез. Он тихо скулил.

- Всемил, хочешь совет? Посмотри мне в глаза, может Вышние боги дозволят переродиться другим.

Но Всемил зажмурился ещё пуще. Взмах ножа, и для него все кончилось.

Больше никогда волкодав Велеса не метал бисер перед свиньями, никогда больше не снисходил до душеспасительных разговоров с предателями.

Быстро запалив все, что могло гореть, следуя наказам розмыслов из Всемиловой артели, оставив двери открытыми для тяги, Врика покинул замок тем же путем. Уже седлая коня на постоялом дворе в Эбервилле, оглянулся на зарево пожара в замке. Там пылало горючее вещество, что придумали ружские розмыслы, взрывались крепкие стены.

"На чужой каравай рот не разевай, граф Апперсон," – злорадно подумал лазутчик.

С чистой душой Врика двинулся на Родину.

*Зга – колечко под дугой, в которое продевается повод от уздечки и на которое вешается поддужный колокольчик.

** Самая сильная клятва Матерью Сырой Землёй

Глава 17. О злоключениях Авики. Ой, беда, беда...

Но, дойдя до этих злоключений, я сам испугался.

Салтыков-Щедрин М. Е., Дневник провинциала в Петербурге, 1872

Просто-напросто все злоключения сами собой стали учащаться, наворачиваться друг на друга, шириться и расти, подобно тому, как маленький снежный комочек, толкаемый ногами ребят, сам собою, от прилипающего к нему талого снега, становится все больше, больше, вырастает выше человеческого роста и, наконец, одним последним небольшим усилием свергается в овраг и скатывается вниз огромной лавиной.

Куприн А. И., Яма, 1915

Вот и окончено училище Юных Василис. Авика, как всегда, в плотной завесе, не обращая внимания на духоту, мерно качалась в седле на смирной лошадке. Как всегда, она ехала под охраной по широкому тракту, ведущему в Стол. Мысли о будущем одолевали ее.

Отец писал, что великий князь собирался к ней свататься.

Батюшка и ведьма Макоши вместе объясняли ему, что Авика вольна в своем выборе, в этом нет над ней власти отцовской, а только воля богов, и чтобы князь не держал обиду на семью. Вроде бы князь был сильно недоволен, но вел себя пока вежливо.

Но и сам батюшка не желал бы такого мужа для дочери любимой. Ходят разные слухи про князя великого, про дела его грязные, а к женам жесток он, сказывают, уж пятая померла. И управы на него нет, жаловались миром собору храмовому, но Главный Атхарван Сварога произнес речь пред миром о заслугах и достоинствах княжеских, и все разошлись успокоенные, словно медовухи опилися.

Хотя Авика не слишком задумывалась о старом развратном князе. О делах она будущих заботилась.

Пока она не замужем, Авика должна отработать младшей ведуньей Макоши в Храме Всех Богов. Ей уже рассказали, что ее долг будет улаживать семейные трудности, на которые в основном приходят жаловаться женщины. Хоть и молода она, а распутывать пряжу Недоли, искать выход из неладов семейных, лучше ее никто не может, так ей старшие ведьмы сказывали. Видать Рожаницы ее устами говорят.

Ещё батюшка хочет отдать ей полностью управу всеми делами, помогая только советом. Он уже стар и устал от долгой жизни. Дел у нее хватит, печалиться о своей жизни будет некогда. Охранников батюшка уже набрал, она сможет даже гулять и ходить в гости. Не так уж и плохо.

Так, под житейские думы Авики отряд въехал в раменье, густой сумрачный лес из старых елей. Деревья, что выходили к дороге, склоняли свои ветви до земли густой темной завесой в кружеве серых лишайников.

Резко заскрипели сойки.

Старшина отряда предупреждающе вскинул руку. Все остановились, быстро достав оружие, подняв щиты. И из густого подлеска на отряд вылетели оборванцы в личинах.

Не было произнесено ни слова.

Нападающие с наскока залпом выпустили стрелы. Перезарядили луки, снова пустили рой, перезарядили, выстрелили. Охранников молча и быстро расстреливали со всех сторон. Но батюшкины люди доказали свою преданность, они, окружив Авику, закрыли ее грудью и щитами. Для них этот подвиг был последний. Одна за другой были расстреляны их лошади, с филигранной меткостью стрелы входили им прямо в глазное яблоко.

Авика была готова расплакаться от бессилия и страха, ее люди вокруг гибли стремительно, а она ничем не могла им помочь. С тонким визгом кони рушились на землю, их всадники уже были мертвы. Спасенья не было. Последняя лошадь, взметнув комья земли, рухнула на бок, задавив старшину отряда. Открывшись для лучника, он тут же получил стрелу в горло и умер, захлебываясь кровью.

Все произошло почти мгновенно.

Охрана была перебита, а Авика крепко схвачена и стянута за локти сзади лесными образинами. Никто даже не стал грабить поклажу. Горестная Авика поняла, что именно она являлась целью нападения, и именно она стала причиной гибели честных людей.

Ее грубо протащили через лес, потом посадили впереди татя на коня, все также со связанными за спиной руками. Чтобы она не упала, разбойник, грубо притискивал ее к себе, лапая за грудь и бедра. Она пыталась звать на помощь, пыталась укусить татя за руку, но он закинув ее голову, потянув за косу больно, до слез, прошипел в лицо:

- Не буди зверя во мне, боярышня, а то могу и не сдержаться, подпорчу твое личико.

Рот ей заткнули вонючей тряпкой.

Остальные тати ржали в голос, наблюдая ее трепыхания.

Густые сизые сумерки опустились на лесную дорогу. Душегубцы подъехали к широкой опушке, где была стоянка, и их ждали. Навстречу вышел воин, сдернул Авику с седла, развязал руки.

- Не будешь делать глупостей, боярышня, будем с тобой хорошо обращаться. Даже не пощупаем. А то страсть, как хочется знать, чем девка простая от боярышни отличается. Но пока не бойся, пока от нас тебе ничего не грозит.

- Зачем вы меня похитили?

- Красота твоя сразила самого великого князя, он послал за тобой. Отец твой возомнил о себе много, отказался отдать тебя по хорошему, а нашему князю не отказывают.

- Отец мой жив?– мертвея от страха за батюшку, спросила Авика.

- Жив, старый пень, ничему ему не сделалось.

- Что ж, поняла я судьбу свою, покоряюсь. Но твои люди были грубы с невестой князя, накажи их!

Поиграл предводитель бровями в изумлении от девичьей наглости. Но Авика смотрела твердо, уверенно в своем праве.

" Может такая гонористая и княгиней нашей станет... – подумалось разбойнику. – Уважу на всякий случай."

И предводитель, неожиданно крутанувшись, зарубил с замаха того, кто вез Авику.

- С девой сей вести себя вежливо! – рявкнул вожак на подельников.

" Боги великие! Что за душегубцы безумные!" – Авика содрогнулась в ужасе, побелела вся.

Тати зашумели, заворчали, словно собаки одичалые, но вожаку не перечили, труп оттащили, деву явно не задирали.

Болело все тело Авики, руки затекли, нижнюю часть ломило нещадно от неудобной долгой езды, очень хотелось в кустики. Стараясь держать осанку и не показывать слабость, белая от ярости и страха, подошла она к костру, где в котле булькало на ужин хлебово. Улыбаясь костровому, забрала половник, со словами, что еда дело бабье, стала помешивать, потребовала показать припас, поворошила в нем, покидала ещё в котел добавок.

После попросилась в кустики. Ее крепко обвязали вокруг пояса веревкой и повели на край стоянки, где она зашла в тень и присела, кусая губы от унижения, пока все душегубцы пялились в ее сторону. Глаза Авики под ресницами шарили по сторонам, вот травка нужная, ядовитая, а вот поганочка маленькая со шляпкой зеленоватой и бахромой на ножке, наклон, и они в ее рукаве. Мысленно испрашивала дева прощения у богинь Рожаниц, Макоши-хранительницы судеб, готовясь прервать чужие жизни.

Вернувшись к костру, Авика, смущённо улыбаясь, помешала в котле половником, опустив руку пониже, вытрясла траву и грибочки в еду. Вроде бы никто не понял ничего, хотя эти рожи не водят с нее глаз. Дав каше пропитаться ядом, она, принужденно улыбаясь, разложила ее по подставленным мискам, так, чтоб ей самой не осталось. И стала скромно пить кипяточек из берестяного стаканчика.

Тати жадно доели, мелькая ложками, а потом схватились за животы, их стало корежить, на губах появилась пена. Вскоре Авика стояла на поляне в окружении мертвых тел.

Да, многое знают юные василисы.

Лишь один предводитель возился в кустах, вызывая у себя рвоту. Он почти не ел. Ему полегчало. Шатаясь, он бросился за Авикой.

- Ну, дрянь, не хочешь под князя лечь, сейчас подо мной будешь! Сколько мужиков загубила, девка поганая! Добро бы, они померли в честном бою, так нет, подлым бабским приемом извела сотоварищей! Ничо, девкой меньше, бабой больше, – бормотал он, избивая смертным боем полуобморочную девицу. Она уже не сопротивлялась. Тать развязал порты и навалился на деву. Дыша смрадом, зажал ее руки, задирая подол и шаря по телу.

- Прощай, Леля непорочная! – мысленно крикнула Авика.

Но разбойник охнул, дернулся, глянул на Авику отрешенным взглядом и рухнул на нее всем весом. С шеи его потекла на деву черная кровь. Поражённая и ничего не понимающая Авика повела глазами. Из-за головы насильника показалась усатая морда рыси, шумно принюхалась и скрылась. Авика не знала что и думать, то ли бояться зверя, то ли благодарить за спасение. С трудом спихнув тяжёлое тело, девушка села на земле, оглядываясь.

Дрожа от отвращения к самой себе, Авика раскачивались взад вперед, тихо постанывая. Вот что ожидало ее и с князем. А теперь она убийца, хоть и для защиты. Чувствуя себя загаженной, Авика обхватила себя крепко руками, задышала мерно. Что теперь дальше делать? Куда идти?

Когда ее везли к стоянке, Авика потеряла направление, сейчас она совершенно заблудилась в этом дремучем лесу. Поляну окружала стена вековых деревьев, за ними был мрак, Сурья уже закатился, чтобы по нему понять направление, мох и лишайник, что должны расти только с северной стороны, покрывали стволы со всех сторон. Куда податься?

Уже стало совсем темно. На поляне лежали неубранные тела. Похоронить она их не сможет. Скоро сюда придут хищники, оставаться здесь нельзя. Надавала себе по щекам, чтобы отвлечься и взять себя в руки. Потом, светя себе головешкой из затухающего костра, отринув брезгливость и страх, обшарила тела, стоянку, собрала небольшой запас.

Авика нашла нож по руке, кресало и кремень, сухой трут, кусок хлеба и вяленое мясо. Наткнулась на маленький котелок для воды. Упихала все в котомку. Можно сказать, богато.

Надо уходить в ночь.

Стояло новолуние. Ветер разогнал темные облака и в небе закипела светлым сиянием Молочная река, Млечный путь в Ирий.

Звезды светили так ярко, что Авика углядела лесную тропинку, ярко очерченную тенями, по ней и пошла прочь от поганого места. В темноте шуршало, кто-то куда-то пробирался, кто-то бился и пищал предсмертным писком.

Дева шла медленно, пытаясь углядеть что-либо в темноте, дрожа мелкой дрожью от напряжения всех чувств и ночного холода, спотыкалась, падала и вышла к ручью. Там, на бережке и рухнула от усталости, решив, что если загрызет ее дикий зверь, то так тому и быть, а сил идти нет.

Проснулась Авика поздним утром от птичьего бодрого щебета. Ломило все тело от непривычного ночного холода, ночной сырости, отсутствия мягкой перины. Умывшись, пожевав хлебушка, испив водицы, побрела Авика по течению ручья в надежде, что выведет он ее к реке, а река, как водится, к людям.

Долго шла она лесными бережками, путаясь в травах, что буйно росли на влажной земле, отбиваясь от гнуса, взлетавшего тучами из-под ног, спотыкаясь на кочках. Потом лес истаял в тощие и кривые деревца, пошло мелколесье, под ногами заплеталась высокая острая мурава, а ручей растворился в бескрайнем ровном лугу.

Твердь исчезла внезапно, под ногами пружинило и чавкало, в следы натекала вода. А глубоком мху прятались обломанные и заострённые временем острые, как пики, стволы берёзок – колки. Авика чуть не пропорола ногу, приходилось идти медленно, глядя под ноги, очень осторожно. Сурья жестоко парил тяжелыми пряными ароматами цветов багульника – болотной одури. От испарений болела голова.

Погруженная в свои раздумья, сосредоточенная на монотонной ходьбе, Авика заплутала на огромном болоте.

В страхе она оглянулась окрест.

Стояла удушливая духота, пахло прелью. Под ногами хлюпала тёмная торфяная вода. Но надо идти, надо не думать, что под слоем слежалого перегноя покоится глубокое подземное озеро. В таких, сказывают, живут черные, как уголь, огромные щуки.

От жары небо выцвело почти до белесой серости. И все вокруг было душное, белесое, в мареве. Впереди шумела на ветру болотная трава, позади ещё виднелись редкие кривые берёзки и сосенки. Пружинистый мох затянул след. Яростно кусались слепни и мошка.

Полная безнадежность.

Взрощенная в бережении и холе, хоть и знающая черные работы, Авика была совершенно не приспособлена к выживанию в таких условиях. Да, она могла работать и обеспечить себя в крестьянском хозяйстве, но не на голом болоте. Горько корила себя Авика , что не прошла поле с сестрицами василисами, полянницами удалыми, Зеваной выбранными. Вот эти девицы везде себя чувствовали, как дома: и в лесу, и в лугах, и горах, и болото им нипочем.

Опять непонятно, что делать. Ясно одно, сгинуть не хочется.

Так, день клонится к закату. Надо где-то ночевать, желательно на сухом месте, надо найти палку-посох, надо поесть, поделив скудные остатки еды. В голове прекратилось беспорядочное испуганное мельтешение мыслей, сложилось подобие последовательности действий, можно приступать.

В вековом мху открывались взгляду небольшие чёрные окна-колодцы. Вода в них казалась неподвижной. Но пристально вглядевшись, Авика видела, как из глубины темной воды все время подымается тихая струя, а в ней кружат сухие листики брусники и старые сосновые иглы.

Держа направление на пучок из трёх кривых засохших берёзок, осторожно пробуя ногой путь, Авика выбралась на сухую гриву. Ее появление напугало лягушек, бросившихся в черную воду, окружавшую почти весь островок. Там они замерли, глядя на девицу выпученными глазами.

Неожиданно Авика нашла на сухой земле подобие невысокого вала, проросшего чахлой травой, замкнутого в кольцо, а в середине его несколько камней, невесть, как взявшихся на болоте. На плоском камне были сложены источенные ржой стрелы. Задумчиво постояла над ними, то ли это кострище, то ли это алтарь неведомого болотного божества.

- Знать, в стародавние времена здесь было огромное озеро. Теперь заросло оно, стало болотом, а здесь был островок. Может, на нем спасались от врага в пустыне вод. Слава Богам, он не ушел под воды, остался, – говорила себе успокоительно Авика, осматриваясь.

На всякий случай, подальше от камня со стрелами, чтобы не тревожить болотных духов, при свете угасающего дня, под вопли птиц, собрала сухой травы, горстку веточек и бересты от засохших деревьев и отдельно разожгла костерочек. С наслаждением попила горячего травяного настоя, пожевала хлебца малый кусочек. После разделась догола, ведь никого нет в округе, быстро смыла у болотного окна липкий едкий пот, оделась, свернулась калачиком и заснула.

Дневная жара спала, и лягушки оглушительно заурчали-забурчали в ночи громкогласным хором свадебные песни. Но девица спала беспробудно тяжёлым сном.

При свете звёзд из болота на Авикин островок бесшумно вытекла огромная рептилия, то ли ящерица, то ли лягуха. Поводила змеевидной головой над телом Авики, словно принюхиваясь. Девица застонала во сне, зашевелилась. Чудище бесшумно стекло назад, и болотная вода сомкнулась над ним.

Очнулась Авика, открыв взор в разгорающееся рассветное небо. Тошнило. Тело было стянуто путами. Ломило затылок, видать, по голове ее во сне крепко стукнули. Сама она лежала в люльке плаща, что несли четверо заросших зверовидных мужика. Под их ногами чавкала вода, но шли они по болоту бодро, в ногу, Авика мерно качалась в такт шагов, проплывая над травами. Рот ее опять был заткнут, на сей раз, острой режущей язык травой.

- О Великие Рожаницы, Матери Заступницы, что опять со мной творят! Как спастись! Не оставьте! – мысленно взывала Авика. Слезы градом потекли по лицу от ужаса и от слепящего Сурьи.

- Может это мне в наказание за убийства содеянные? – терзалась беспомощная дева.

Но долго ли, коротко ли продолжалось их движение, верхушки тростника расступились, и похитители вышли к чистой воде, где ждала их лодка.

Скинули они Авику на днище, все синяки от побоев тотчас отозвались острой болью. Сами стали отвязывать с ног мокроступы плетеные.

Авика смотрела на них во все глаза.

- Боги Великие! Куда меня занесло! Это же дряговичи, лягушатники! И дорог к ним нет, и никто не найдет меня, а сама не выберусь я с болот их!

Плакать Авика уже не могла, нос почти не дышал, а рот заткнут.

Молча и слаженно, не глядя на пленницу, ее похитчики влезли в лодку и споро загребли. Мелькали однообразные протоки в стенах тростника, разлетались с пути птицы, в водах играла рыба. Равнодушный Сурья разбивал свой свет на воде в слепящие блики.

Долго плыли они, но вот лодка ткнулась в твердь и замерла. Авика не видела, куда они причалили, спиной сидела. Ее подхватили, скинули на плечо здоровенного мужика и опять куда-то потащили. Кровь прилила к голове, тело взвыло от боли, сознание покинуло пленницу.

Очнулась она уже развязанная, без кляпа во рту в темной рубленной клети, где свет и воздух шли из высокого узкого проруба под потолочными балками. Рядом стояла крынка с молоком и краюха хлеба на лопухе. В углу приткнулся глиняный ночной горшок. Авика жадно приложилась к живительной влаге, вгрызлась в хлеб. Пыталась подпрыгнуть или повиснуть, хватаясь за бревна, чтобы выглянуть наружу, но срывалась, ничего не добившись, только заноз насажала в руки.

На шум, отворив крепкую низкую дверь, вошли две молодицы. С уборов их на виски свисали металлические подвески в виде лягушачьих лапок. Молча вынесли они горшок, вновь зашли, содрали, не смотря на сопротивление, с Авики лохмотья, что остались от дорожной одежды. Затем в клеть вошёл страшный, поросший волосом мужик, весь увешанный оберегами из костей, перьев, глины.

- Се колдун, – отрешённо подумалось Авике.

Силы покидали ее, равнодушие к происходящему окатило волной, заморозив чувства.

- Опоили, что ли, – лениво проплыла мысль.

Колдун повертел не сопротивляющееся тело, щупая синяки и ссадины, жёстко схватив, повертел опухшее от укусов лицо, поцокал неодобрительно. Рыкнув неразборчиво, мотнул головой. Молодицы выволокли Авику в баню, отмыли, пропарили, намазали тело снадобьями, непрерывно вливая Авике горькое зелье.

Она покорно глотала, воля совершенно покинула ее, голова была лёгкой и бездумной, лишь глаза равнодушно замечали происходящее. Потом ее притащили, едва передвигающую ноги, в ту же клеть и уложили голую на шкуру.

Тяжёлый сон опустился на Авику.

Открыла она глаза внезапно, уставившись на светлеющее окно-проруб. Ничего не болело. Краем глаза заметила движение. По прежнему равнодушно проследила, как над ней склоняется странный молодец. Он ласково оглаживал Авикино тело, гладил лицо, трогал сокровенное. Она лежала, как бревно, отстраненно наблюдая.

- Что же странно в нем? – медленно текла мысль.

- Глаза! Да! – слегка оживилась дева. – Глаза, словно змеиные, зрачок нечеловеческий и мерцает желтизной с прозеленью.

Равнодушие разбилось осколками, Авика вяло пыталась отпихнуть гадкие наглые руки. Молодец усмехнулся, наклонился, впился Авике в губы, зашарил языком. Откинувшись, всматривался выжидательно. Авика с трудом подняла руку и вытерла рот. Молодец гневно вскрикнул что-то, вошел колдун.

Разговор Авика не поняла. Молодец гневался, колдун лопотал оправдательно. Глянув со злобой на деву, вышел.

Молодец все тискал и целовал бесчувственное холодное девичье тело. Авика висела в его руках, словно мокрая тряпка. Наконец, раздосадованный, он бросил ее на шкуру и ушел, гулко хлопнув дверью. Авика, мелко дрожа, свернулась клубочком и сомлела.

Глава 18. О неподьемном сейфе и медведе на карте.

Волка ноги кормят.

Русская поговорка

Над Рутенией сгущались тучи. Гроза шла из Эрбинии. Бранибор Велесович в чрезвычайном беспокойстве мерил шагами покои. На столе лежало донесение: министр иностранных дел Эрбинии ждёт от связного сведения о боеспособности варягов и русов, планы пограничных крепостей, численность застав. Министр собирается сделать доклад крулю: достаточно ли Рутения потеряла обороноспособность, готова ли страна к вторжению. Эрбинский шпион замечен у границы.

Врика стоял перед атхарваном и слушал задачу.

- Все бумаги необходимо изъять, покуда сведения не дошли до круля. Желательно все вернуть на Родину, но ежели будут трудности, уничтожить.

Врика, загоняя лошадей, спешил в Эрбинию. Он ворвался в Колчестер, разминувшись с посыльным буквально на полдня, бумаги уже оказались у министра, их только доставили.

Спешно вымывшись на постоялом дворе, Врика рыскал вокруг дворца министра. Его владения находились за прочной оградой и хорошо охранялась.

Стремительно опускались вечерние сумерки. На задний двор почти уже в темноте вышли передохнуть и подышать воздухом два лакея и хорошенькая горничная. Как обычно слуги сплетничали о господах. Из их болтовни Врика вызнал имя служанки и то, что она убирает в кабинете.

- Хозяин с утра всем доволен, редкий случай, в карты, что ли выиграл?

- Не, это связано с тем пыльным господином, что прибыл после завтрака. Он привёз какие-то бумаги. Хозяин запер их в тот свой шкаф, ну, ты знаешь, без ручек, без дверей, ущипнул меня за зад, а после дал монетку. Я им подавала напитки, но так и не поняла, как он открыл свой шкаф.

- Это называется сейф, глупышка.

- Аа, то-то он на радостях сразу поскакал к своей певичке, – вступил второй слуга.

- Угу, появится, значит, не раньше полудня.

- А мадам?

- А мадам очень рада, уже два ребенка, она, что дура! Надо и о фигуре подумать, тоже упорхнула собирать пыльцу со своих поклонников.

- Ну ладно, пошли, господа порхают, мы работаем, завтра тяжёлый день, они едут на бал.

- Идите, я ещё чуток посижу, уж больно хороший вечер, – раздирающе зевнув, пробормотала горничная.

Приникнув к пролому в кладке ограды двора, Врика нежно позвал:

- Эжени, Эжени!

- Ах! – встрепенулись горничная. – Кто это? О, мой бог!

- Это я, любовь моя, наконец-то, ты одна, и никто не мешает!

Как во сне, служанка прильнула к разрушенной ограде, пожирая глазами ладного кавалера. Нежная беседа их затянулась, пока Врика не вызнал все, что она знала. А вскоре, ругаясь, появился дворецкий, шуганул окрыленную горничную со двора и запер все двери.

Возвращаясь на ночлег, Врика перебирал в уме полученные сведения. Сегодня министр с бумагами не работал, сегодня он провел день, как обычно у своей любовницы, вернётся на утро, утомленный. Он весьма слаб на женщин, а также собирает диковинки, оттого всегда нуждается в деньгах. Часто продает свои безделушки, ибо содержать дом, жену и любовниц весьма накладно.

Ни свет, ни заря Врика уже шел по убогому кварталу, что граничил одной стороной с трущобами, а другой тянулся к домам среднего достатка. Врика оглушительно забарабанил в рассохшиеся двери узкого, мрачного, покрытого сажей, изъеденного смогом кирпичного дома. Здесь проживал его осведомитель, обедневший столичный щеголь, чудом поддерживающий иллюзию благополучия на балах и приемах. На жизнь он зарабатывал, в основном, шулерством. Уже давно посольские выкупили все его векселя, держа тем на коротком поводке, и довольно часто подбрасывали монету за нужные сведения.

Эрбинский дворянин из древнего рода не страдал по этому поводу, скорее, наоборот.

- Родина там, где платят больше, – заявил он с жеманной улыбочкой и стал работать на Рутению.

- О, мой бог! Мистер Герхардт, вы перебудили всех соседей, вы меня компрометируете! - воскликнул он, открывая дверь Врике.

- Да бросьте, падать вам почти уже некуда. И нечего копаться, я тороплюсь! - отвечал Врика под личиной негоцианта с Оловянных Островов

- Ну, тише, тише, мой друг. А вы весьма кстати, я изрядно поиздержался.

- Неужели есть ещё куда падать? Вы и так стоите на крыше самого дна. И это прекрасно, мне надо, чтобы выкрали очень тяжёлый предмет из дома министра Эвальда Ионгейма. Эту вещь почти невозможно оторвать от пола. Мне не приходилось воровать, а вам?

- Я ещё не дошёл до такого, – признался щеголь. – Но думаю, при должном опыте, это дело не хитрое. Надо обратиться к профессионалам. У меня есть знакомый моего знакомого. Очень ловкий парень… Если столкуетесь…

Чуть позже Врика уже спускался в подвальчик, где за стаканом скучали воры и бывшие сыскные агенты в ожидании работы. Он подсел к одному типу, что дремал над своим пивом.

- Эй, проснись, есть дело! – затормошил его Врика.

- Ну? – открыв неожиданно трезвые глаза, промычал немытый, заросший мужик. Взгляд его блеснул и охватил всего Врику быстро, цепко, взвесив на весах опыта.

- Ты теперь не агент, а Бернард Уайтхем, у тебя антикварная торговля на улице Данвидзее в Стратклайде.

- Это где ж?

- В вольном городе. Ты приехал сюда утренним дилижансом, вот тебе паспорт жителя Оловянных Островов.

- И где они? – спокойно спросил мужик, допивая пиво.

- Очень далеко. Там тебя никто не поймает.

В полдень министр Эвальд Ионгейм принял у себя торговца стариной с Островов, степенного, полного достоинства, в богатом платье и синей звездой на щеке, приехавшего в столицу на охоту за предметами роскоши.

Торговец внимательно осмотрел несколько картин, шкаф с коллекцией статуэток. Понимающе усмехнулся.

- Весьма специфические. Ваятель, несомненно, был знатоком ваших борделей. Но у мня заказ от герцога Каслмейна. Вынь да положь ему свадебный подарок невесте, ужасно привередливый особе.

- Есть ещё шкаф с бронзой, собрание холодного оружия, неплохие ковры из Парсы. Пожалуй, вот и всё, что могу вам сейчас предложить, – несколько сникнув, огляделся хозяин.

- Сами понимаете, господин министр, мода диктует нам свои правила на товар. Слава богам, что к нам она приходит с задержкой, успев смениться у вас на другое. Кстати, вон тот столик очень бы подошёл, – проговорил, ещё раз осмотрев кабинет, торговец.

- Ну что вы, я сам недавно приобрел его и не успел налюбовался, – оживился министр. – Это редкая вещь из Рутении; столешница инкрустирована перламутром из раковин перловниц, в отделке использованы породы кедра, лиственницы и яблони. А какая резьба! – министр поцеловал кончики своих пальцев. – Весьма тонкая работа.

- Тридцать ефимков!

- Сто пятьдесят!

- Ооо! Пятьдесят!

- Сто!

- Семьдесят!

- Согласен!

- По рукам! Составим расписку, заверим подписями, все, как полагается! Вы очень любезны, лорд Ионгейм. За вещью я пришлю сегодня же вечером.

- Ах, вечером. Я еду на бал, но отдам все необходимые распоряжения своему дворецкому.

- Премного вам благодарен, лорд Ионгейм.

Наконец, господа отбыли на свой бал.

Буквально через час в усадьбу вломилась, грохоча, огромная крытая повозка. С неё, шатаясь, слезли два громилы. Потрясая распиской, они громогласно требовали отдать им купленные мебеля.

Дворецкий, отпрянув от густого сивушного духа, что окружал возчиков, успел только указать направление к кабинету, как был сметен с пути мощными плечами. Лакеи поскорее распахнули дверь, чтобы мужланы не выбили ее по дороге.

Все суетились, восклицали, стоял гомон, полный бардак!

Вломившись в кабинет, оставляя на пушистом светлом ковре ошмётки вонючей грязи, грузчики, опрокинув по пути стул, крякнув, легко подхватили массивный, совершенно неподъемный на вид шкаф и поволокли его на выход, не замечая суеты дворецкого. Тот пытался заступить путь громилам-возчикам, выкрикивая тонким от волнения голосом:

- Поставьте на место немедленно! Это не та вещь! Для вас столик! Продан столик! Вон там! Вы все перепутали! Верните шкаф!

- А нам плевать! Прочь с дороги! – рявкнули пьяницы.

Пока дворецкий соображал, не позвать ли стражу, возчики, с грохотом запихнув шкаф в повозку, уже выезжали за ворота. Вокруг дворецкого, возбуждённо жестикулируя, галдели слуги.

- Ах, мистер Освальд! Верно, когда торговец увидит не то, что купил, он завтра пришлет на замену, – успокаивали дворецкого сердобольные горничные.

- Да, конечно, подождем до утра, а господам после бала не до мебели будет, – утешал себя несчастный дворецкий.

Но в темном подвале Врика уже рубил топором шкаф-сейф, который можно было открыть только ногой, зная череду нажатий резных завитушек у самого пола. Забрав все бумаги, Врика тщательно сложил их в непромокаемый тюк.

- Ну, бывайте! Может ещё увидимся.

- Вы знаете, где нас искать, мистер Герхардт. Всегда рады помочь за такие деньги.

Рачительные грузчики тщательно подобрали все доски и щепки от шкафа, не оставив никаких следов от сейфа, пару ночей можно провести в тепле, бесплатное топливо!

***

Мистер Герхардт, негоциант с Оловянных Островов трясся в почтовом дилижансе к границе Рутении. Там его ожидали связные Велесова отряда, там он отдаст бумаги, и их доставят в Стол.

- Скорей бы, – думал Врика, прикрыв глаза и сжимая зубы, чтобы не прищемить язык на ухабах.

Попутчик, слава Велесу, был только один, пожилой эрбинский викарий. Пока не стемнело, оба пытались читать газеты.

- Наконец-то,– радостно воскликнул викарий, прочитав статью об удачных набегах в порубежье, – круль взялся за Рутению! Ужасная, дикая страна, такая угроза для нас! Недаром на наших картах на землях Рутении нарисован медведь с окровавленными зубами, щелкающий пастью в нашу сторону!

- Чем же Рутения грозит вашему крулю? Насколько я слышал, руги совершенно мирный народ, никогда не нарушают ваших границ и честно торгуют.

- Ну что вы! Хорошо сидеть вам на своих островах и смотреть на Рутению издали! А она нависает над нами, как огромная гора, давит и подавляет!

- Да чем же?

- Эта страна подавляет своим присутствием! И разве справедливо, сами подумайте, как негоциант, иметь столько богатств и не разделить их с соседями! Мы и сами прекрасно можем вывозить все, что у них есть, минуя ружских купцов! Они совершенно не достойны того, что имеют! Надо принять закон, что если природные богатства не используются владельцем в полной мере, значит их может забрать тот, кому они нужнее!

- Но это же чужое государство!

- И что? Смок велел делиться! А кто не делает это добровольно, не достоин существования!

Во Врике все кипело от возмущения, но он не мог спорить, он не должен выдать себя.

- Вот уж точно про эрбинов сказано: глаза видят, брюхо просит, язык скажет, руки сгребают, – вспомнил поговорку разведчик.

Но какая непрошибаемая ненависть, какая зависть, затмевающие все доводы рассудка и здравого смысла!

- Это не люди, это двуногие без чести, без совести. Они всегда будут нашими вековечными врагами, добрые соседские отношения невозможны, – думал взбешённый Врика, притворяясь, что дремлет.

Глава 19. О бабе Яге, сером волке, гребешках и девичьих лентах.

Когда человеку кажется, что всё идёт наперекосяк,

в его жизнь пытается войти нечто чудесное.

Далай Лама

На границе Врика перешёл на родную сторону и благополучно передал все ценные бумаги.

Живя в Эрбинии, пришлось брить лицо, чтобы не выделяться, и Врика теперь отсиживался в лесу. Безбородого мужика засмеют, бабы с девками и навозом могут закидать. Он охотился, удил рыбу и ждал, когда отрастает его борода, краса и гордость молодого мужчины, отдыхая душой после Эрбинии. И вот настала пора возвращаться.

Врика, весёлый и беззаботный, подпевая птицам, шел по родным лесам. Скоро он выйдет на тракт, ведущий к Узлу, а там и столица, где отдых, друзья, куда должна приехать его нежная Авика.

Прямо перед ним, молча, из леса вышел здоровенный палевой масти волк. Встал, загородив путь, внимательно рассматривал Врику янтарными глазами. Уши стоят сторожко, а низко опущенный хвост метёт дружелюбно.

- Ты что, брат? – недоуменно спросил его Врика,– случилось что? Тебе нужна помощь?

Волчище согласно покивал, подошёл вплотную, осторожно взял полу Врикиного кафтана в зубы и повлек его в сторону от пути. Врика послушно двинулся рядом.

- Ты хоть намекни, что произошло,– вопрошал встревоженный Врика.

Двигались они быстрым волчьим шагом, а стоило замешкаться, волк тянул человека за одежду.

Стемнело, но они шли по лесу и ночью, оба прекрасно видели в темноте.

Пройдя немало, на рассвете они вышли к тыну широкому, где висели на столбах черепа звериные, а там и человечий череп светится жёлтой костью.

- Вот куда ты завел, брат, к Ягине. Неужто ей помощь нужна?!

- Избушка, избушка, нам в тебя лезти, хлеб-соль ести, встань по-старому, как мать поставила, к лесу задом, к нам передом! – крикнул Врика заветные слова бестрепетно.

За частоколом на курьих ножках – высоко срезанных стволах с комельями устроена была домовина, изба смерти с прахом ведьмы. В проёмах домовины желтели кости, качаясь на ветру, свисала змеёй её коса. Перед Врикой, зловеще каркая и хлопая крыльями, сидела стая черных воронов.

Но после слов заветных морок снесло ветром, и открылась взору большая добротная изба с пристройками. Во дворе гуляли куры. Распахнулась дверь, на крыльцо выбежала моложавая старушка.

- Наконец-то, пришли! Спасибо, серый, погуляй покуда. А ты, добрый молодец, заходи, отдохни. Напою, накормлю тебя, как водится, а баню топить недосуг. Просьба до тебя великая и помощь твоя немедленная требуется.

Врика взошел в избу, потянул носом запахи духмяные из печи печива и хлебова. Потом умылся под рукомойником, Ягиня подала ему вышитый рушник, накинула на стол скатерку, быстро выставила угощение.

Врика ел, нахваливал, а Ягиня рассказывала.

- Есть у меня внученька названная, из василис молодых. Отец ее домой в Стол ожидал, не дождался. Из края Макоши она выехала с сопровождением. А потом нашли на тракте ее витязей побитых только косточки, а самой нет. Но жива она, я ворожила, и отцу о том весть послала, что жива дочка. Молит он найти ее, ничего не пожалеет в награду. Я серого послала, чтоб молодца привел справного, вот он тебя и нашел. Ну что, берешься сыскать?

Страшное подозрение камнем пало в разум. Отодвинул Врика горшок со снедью, ложку положил.

- Уж не Авикой ли зовут твою внучку названную?

- Точно, а ты знаешь ее?

- Да что сидим здесь, куда бежать-то, искать ее, милую?! – заметался по избе заполошенно.

Насилу Ягиня его усадила на лавку.

- Сядь, торопыга! Сейчас ворожить буду, где она. Я ведаю, а ты смотри да запоминай.

Достала Ягиня блюдечко с поливной глазурью, белое с голубой каёмочкой. Из корзины, пошарив, вынула яблочко наливное. Стала катать его по блюдечку, заговор выпевая. Врика напряжённо смотрел на донышко. Вот под яблочным бочком глазурь растворилась, увидел он, словно птица парящая, озеро огромное в берегах болотистых, посреди остров немаленький. На нем селище, в селище терем, в тереме клеть темная, а в ней на полу Авика обнаженная, скорченная, в синяках лиловых. Застонал Врика, вскочив.

- Смотри, как добираться будешь,– рявкнула Ягиня.

Снова парил взор Врикин над озером, потом к берегу метнулся, там к тропке звериной спустился, стремительно пролетев над нею, у тына с черепами замер.

- Все ли запомнил, молодец?

- Да, бабушка, да собирай скорее! Сейчас и пойду!

Наметав запас в суму, Ягиня особо сложила гребешок частый и ленту шёлковую, что девки в косы вплетают.

- Как найдешь Авику, да погоня за вами будет, отдашь ей, она знает, что с ними делать. А сидит взаперти она у дряговичей, видно в жертву ее выбрали их хозяину навьему, Ящеру поганому. Ну, Боги тебе в подмогу, успей спасти ее от погибели!

Врика мчался по лесу дремучему заветной тропкою. Лишь пару часов позволил он себе вздремнуть и снова пустился в бег. Зверьё дикое с пути разбегалося, птицы замолкали. Но возник и потек в беге рядом огромный волчище, Врикин брат лесной, слуга верный Велеса. Метнув взгляд на него, Врика оскалился радостно, уверенность в победе наполняла его. Так бежали они волчьим шагом до болота гиблого вкруг озера огромного. Там серый брат, завертел носом, лапы ставя осторожно, дорогу понадежнее выбирая. Войдя в холодную воду поплыли они рядом, толкая попеременно мешок непотопляемый с запасами.

Долго плыть пришлось. Врика замёрз, силы его таяли. Вот и берег долгожданный! Но волк резко свернул, поплыл в бок, вдоль берега. Врика, доверяя ему, без плеска греб следом.

А на берег вышли люди, смеялись, что-то радостно обсуждали. Вода далеко разносила их говор. Врика вслушивался в речь, память его быстро выискивала знакомые звуки. В который раз возблагодарил он отца своего названного, что вдолбил в голову нерадивого отрока столько знаний, языки нечеловеческие. Звуки сложились в знакомые слова.

Вот, что разобрал Врика.

Хозяин озера, Ящер увидел на старом святилище подарок, подношение людское – невесту себе, молодую красавицу. Скоро колдун сломает ее, отдастся она Ящеру, родит ему ящерят, покорят они земли окрестные, а жителям селища, как слугам верным награда будет: деревни, где недруги их проживают.

Забурлила у Врики остылая кровь.

- Твари, нелюди!

Выбравшись на берег в укромном месте, названные братья встряхнулись и двинулись к терему высокому, хоронясь от прохожих. Волк остался, слившись с тенью от стены, Врика скользнул в дом. Ноздри его дрожали от мерзкого чуждого запаха, и вел он его к двери под лестницей. Надавив ее, Врика бесшумно втек в темную клеть.

Перед ним две молодицы, закатав рукава, держали слабо вырывающую изможденную Авику. А колдун, стоящий спиной к Врике, вливал в рот какое-то пойло, давя ей челюсти, чтобы она разжала зубы.

Кровь закипела у Врики в жилах, красный туман затянул глаза.

Схватив колдуна за волосья, Врика мгновенно перерезал ему горло. Та же участь ждала и молодиц, они даже не пикнуть не успели. Авика в ужасе отползала в угол, вся залитая черной кровью колдуна.

- Авика, Авика, не бойся милая, не бойся, отец твой послал за тобою меня, сейчас уйдем отсюда, ну же, успокойся, все уже хорошо, хорошо…

Так приговаривая нежным голосом, Врика словно дикого оленёнка успокаивал замученную девушку, попутно стирая с нее кровь подолом молодицы. Потом он быстро раздел вторую. Натянул на Авику чужое платье, поднял на руки. Авика была совершенно невменяема, только водила глазами.

Быстро вынес свою драгоценную ношу на воздух. По пути попалась ещё баба. Но взгляда Врики было достаточно, чтобы она сползла по стене в беспамятстве.

Волчище, появившись из тени, подставил могучую спину. Врика уложил на него бесчувственную Авику, и они понеслись к берегу.

Войдя в воду, незамеченные беглецы стремительно удалялись от поганого селища. Авика распласталась на волке, рядом, придерживая ее и тянув за собой мешок с запасом, греб Врика.

Берег уже почти скрылся из виду, когда ветер разнёс над водой истошные вопли.

"Уже нашли их, – мерно гребя, думал Врика. – Скоро погоню соберут. Надо успеть до леса."

Названные братья брели уже по мелководью, когда сзади забурлило, заплескало волной. Они побежали к лесочку, напрягая все силы. Авика, пришедшая в себя от холодной воды, что есть силы вцепилась в мокрую волчью шерсть, обхватив зверя ногами. На них сзади накатывала волна, неся огромного Ящера.

- Моя!!! Верни!!!

- Да хрен тебе!

Беглецы едва успели увернуться от чудища, буквально в шаге от его пасти. Только волчий хвост укоротился на ладонь.

Чудище, увязнув в илистом берегу, отстало. Зато в след ткнулись лодки дряговичей. Они устремились в погоню. Озерные люди не отставали. Беглецы теряли последние силы. Волк, поворотившись, рявкнул на Врику.

- Да! Забыл!

Врика зашарил в мешке, сунул на бегу в руку Авики гребешок. Она, всмотрелась в него пристально, лицо озарилось пониманием. С силой швырнула Авика гребень назад, под ноги преследователям.

- Заступи, схорони! – прозвенел ее голос.

Мгновенно между беглецами и дряговичами вырос дремучий лес до небес. Густой, непролазный, буреломом запутанный.

Волк свалился на землю, бока его вздымались. Врика рухнул рядом. Авика распласталась между ними. Сознание ее после холодного озера прояснилось, она уже могла здраво оценивать события.

- Кто ты, добрый молодец? – вопросила и вспомнила кровь, хлеставшую на нее с зарезанных.

Вот и воплотилась мечта Врики, совершил он подвиг для своей любимой. Но с девами так сложно, не угадаешь, что скажет.

- Ты меня знаешь, Авика.

Она с сомнением рассматривала его. Теперь Авика хорошо распознавала блеск в мужских глазах.

- Спасибо, молодец, что спас меня из плена страшного, от погибели. Но назовись, не помню тебя я, прости за это.

- Врика я, ты видела меня в Чародоме, когда была у нас на празднике. Я чародей Велеса теперь. А призвала меня на помощь старая Ягиня по зову отца твоего, – несколько обиженно отвечал Врика.

- Не сердись, Врика, милый, – песней звучал ее голос.– Век тебе благодарна буду за спасение свое. Стану я тебе сестрицей названной, а ты мне братцем милым.

И отвесила земной поклон Врике. Мать Сыра Земля слышала клятву, воротить слова невозможно.

Врика не смог скрыть обиду и разочарование. Он-то надеялся на жениховство, на любовь взаимную. И вот те, на. Милый братец. Ловко. Ещё не одна дева не предлагала ему стать другом и братом.

Да, не чародею Велеса тягаться с василисою.

Что ж, сказанного не воротишь, надо держать лицо. Врика встал, молча раздал всем еды, с суровым видом осмотрел волчий хвост. Авика подошла, подержала обрубок в ладонях, почесала лобастую голову серого брата, обняла за шею, шепнула в мохнатое ухо:

- За ночь отрастет лучше прежнего, не печалься.

Волк боднул головой Авику в бедро, хитро глянул на молодца.

"Ну вот, даже волку смешно, как меня провели", – хмуро думал Врика.

- Надо уходить, скоро дряговичи прорубятся сквозь чащобу, – сказал мужественно.

Снова спешно пошли. Но Авику опять пришлось усадить на волчище, сил у нее почти не осталось.

Врика не мог сердится на нее. Он заботился о ней, как о маленькой, и вправду, словно о сестре младшей. Молча продираясь сквозь лес, он вспоминал видение светящегося белого тела в лапах гнусного колдуна. Только ощущение оскверненной красоты и горячее желание ее защищать, ничего похожего на то, что поднималось в нем, когда он играл с девками.

Долго ли, коротко ли пробирались они через лес, стежки-дорожки всё стелились под ноги, и быстро бежать с Авикой волку было уже не по силам. Волчище все чаще прядал ушами, вслушиваясь в звуки за спиной.

Братья названные обменялись взглядами.

- Что?

- Погоня снова близка. Гонит болотных людей страх перед Ящером. Если вернутся пусту, им не жить.

Обо тоскливо глянули на Авику.

- Догоняют? – догадалась она.

Ей кивнули.

- А нет ли ещё в запасе чего-нибудь?

- Да! – радостно хлопнул себя по лбу Врика. – Бабушка дала ленту в косу! Хотя зачем она нам…

Но пошарил на бегу и вытянул свёрнутую голубую ленту, передал Авике. Она, покрепче ухватив волчище рукой за загривок, извернулась назад и распустила ленту за конец по ветру.

- Развейся, разлейся, широко, глубоко, без брода, перехода, волною плесни, нас охрани! – прокричала звонко Авика, выпуская ленту.

И не лента это вылетела из девичьей руки, а вода прозрачная тугой струёй забила, забурлила, сметая деревья, понесла сучья, заворочала валуны и разлилась широко, успокаиваясь. Только волны накатывали на берег, где стояли потрясенные беглецы. Рядом выплывала на сухой бережок живность лесная, отряхивалась, отфыркивалась, и возмущённо глянув на Авику, спешила скрыться за взгорочком.

Авика, закусив губу, пристально всматривалась в далёкий край нового озера. Там поочередно всплывали, качаясь, тела болотников. Понурив голову, она отвернулась.

Врика кивнул серому братцу, тот понятливо подставил бок. Авика взобралась сверху, и уже спокойно они продолжили путь.

Вот и частокол с черепами. Врика снова крикнул слова заветные. Морок сгинул, изба открылась взору, Баба Яга радостно выскочила на крыльцо.

- Заходите, гости дорогие! И ты волчище-молодище, и тебе угощение припасено! – ворковала она над заморенными путниками.

Авику, подхватив под белы рученьки, на лавку усадила, поднесла ей взвару медового, укрепляющего. Врику в баньку отправила попариться. Да вскоре он за столом из горшочков наворачивал угощение: густое хлебово с молодой бараниной, кашу перловую пуховую с лисичками на топлёном маслице, в печи томленую, запеканку творожную с грушами, заедая медом тягучим. Волчище хрустел во дворе свежей убоиной. Уложив осоловевшего Врику спать на лавку широкую, дубовую, накрыв мягкой овчинкою, Ягиня увела Авику в баню в свой черед. Теперь женщинам никто не мешал наговориться и попариться.

Там, в бане Авика и нарыдалась вдоволь на плече бабушки, все ей поведав без утайки. Как из-за нее погиб отряд батюшкин, как она чуть с честью не рассталася, как убивицей стала, да не единожды, как голая лежала перед Ящером поганым, а он щупал её за места тайные, как Врика, что теперь братец ее названный, тоже видел ее голой и бесстыдной, и что все это произошло из-за похоти старого князя блудливого. И надо поскорее подать весть батюшке, что жива она и в безопасности. Ягиня слушала, уточняла, паря веничком, синяки лиловые смазывая, ребра треснутые повязками стягивая. Отмыв внученьку названную, повела в дом, одела, накормила, да на печку спать уложила.

- Утро вечера мудренее, не печалься, деточка, все решиться в срок свой, а боги за нами присмотрят.

Выйдя во двор, послала с вороном весть об Авике в Стол, в Храм, а оттуда и боярина известят.

Прошлась по двору. Врика сидел понурый на завалинке, наглаживая ёжкиного* кота. Черный котище раздраженно бил хвостом, но терпел, понимал, человеку плохо.

- Что с тобой, касатик**? Видна печаль по ясным очам, кручина по белу лицу. Ты все сделал, как надобно, пришел вовремя по промыслу божьему. Боярин наградит тебя. Что ж кручинишься? Али любишь ее?

- Эх, бабушка… Что червь в орехе, то печаль в сердце!

И Врику словно прорвало. Никому он про любовь свою не рассказывал, даже Марджари. А тут, как на духу выложил Ягине, и как увидел первый раз Авику, как бегал караулить ее выходы из дома, как мечтал подвиг для нее совершить, чтоб заметила, оценила, полюбила его навеки… А она… Братом назвала! А слово не воробей, назад не воротишь. И самому не ясно теперь, как он любит ее, как девицу, али как сестрицу...

- Вот какие вы скорые с девы любви требовать. Ведь и не знала она тебя раньше-то. Да потом, как умом не тронулась в плену поганом. И бесстыдной ты видел ее. Хоть честь она свою не потеряла, боролася, стыдно ей с тобою быть, а с братом можно. Брат простит, поймет, защитит. Леля и Лада ее сберегли, нас послали во спасение, не нам идти супротив воли богов. Да и ты, будь честен пред собою, плотской ли любовью любишь ли? И имена у вас, словно у родных – Врика и Авика. Теперь она будет тебе сестрицей преданной, а счастье твое впереди еще поджидает. Река — не море, тоска — не горе.

По утру Ягиня повела Авику в лес по ягоды, наказав Врике их дождаться. В лесу, без лишних ушей она успокаивала, увещевала девицу, что во всем изверилась, не понимая, как жить ей дальше.

- Не думай, что богини тебя бросили без пригляда. Кто рысь послал, кто соткал, связал нити путей ваших, Врикины и твои? Только они. Леля отворот держала, чтобы зелье змеиное приворотное на тебя не действовало. От зелья этого девица невинная сама на мужика напрыгивает. А Ящеру, чтобы потомство от чародейки получить, жертва нужна добровольная, чтоб сама отдалась ему. Веру не теряй, уныние это смерть! Отравит жизнь твою и угаснешь зря. А ты на свет явилась не даром, долги свои не раздала ещё богам. Должна жить по чести и по совести, как сердце велит. У всех своя ноша, неси ее достойно. Пока ошибок ты не сотворила. И не убивица ты. Не терзайся напраслиной! Жизни прервала насильников и татей злостных, их Недоля привела к тебе на казнь от руки девичьей. Возмездие это им за души прежде загубленные, а ты орудие.

- И Врики не смущайся, – продолжала Яга. – Леля вела тебя, когда ты братство ему предложила. Теперь можете спокойно смотреть в глаза друг другу, стыд твой между вами не встанет, мучить видениями не будет. Всё идёт своим чередом, милая, все хорошо.

Так приговаривая, привела Ягиня бледную Авику в двор. Там Врика дрова колол, чтобы время занять, помочь, да чтоб дурь в голову не лезла. Накормила Ягиня молодежь, Авику добавку заставила съесть, воркуя:

- Уж исхудала-то, как! С личика спала! Одни глазищи остались. Кушай, кушай побольше.

После велела собираться.

- Дам вам клубочек, поведет он тропкой тайной через Нижний мир, быстро выйдите к Столу. Но только никуда сами не сворачивайте, по сторонам не глядите, а то до смерти там блуждать станете. Обернетесь, назад не вернётесь!

После слов таких Врика и Авика бежали за клубочком сереньким след в след. Авике братец названный велел первой идти, чтобы глаз с нее не спускать, в мороках не затерять. Так шли они, шли, по сторонам не смотрели, Авика глаз не сводила с клубочка, а Врика с Авики. Да клубочек весь размотался, ниточкой лег на тропинку. Подняли головы: стоят они на площади в Столе перед Храмом Всех Богов. Вокруг город шумит, а из хором княжеских сам князь великий выходит с витязями своими.

Увидал Авику, остолбенел, к ней поспешил.

Хотел девицу схватить, Врика грудью заступился, Авика отскочила подальше, руки раскинула, крикнула звонким голосом:

- Слова и дела! Защиты и справедливости! Он ответчик! – и на князя перстом указует.

Народ в миг вокруг собрался, витязей смели, оттеснили, Авику с князем в кольцо взяли, к Храму повели. Оттуда уже вышли атхарваны. Ведьма Макоши Авику увидела, к ней бросилась, руку ей скорей на плечо положила, под защиту взяла.

Взошли на крыльцо они широкое, чтобы миру их видно было. Авика снова прокричала "Защиты и справедливости". Вышел сам Хранитель суд судить. Указал народу, кто ответчик, а кто истица.

- В чем обвиняешь, боярышня, князя нашего славного? – вопрошал.

Авика миру поведала, как домой ее не дождался батюшка, как отряд ее перебили нечестивые слуги княжеские, а саму ее к князю должны были везти на поругание, к браку насильному принуждая. А никто не смеет сестру василису насилием брать, принуждением жениться!

Князь руками разводил, говорил, что врёт боярышня полоумная, а сам он ничего знать не знает.

Но народ и так уж на князя распутного озлоблен был давно, и много уж непотребства именем его творилось. Толпа зашумела, заволновалась, напирать стала на крыльцо белокаменное. В князя кидать стали камни, мостовую разоряя, огрызки разные. Завел Хранитель речи свои обольстительные, успокаивающие, но в этот раз сила его не подействовала супротив гнева народного, слишком много люда недовольного. Слишком уж люд разошелся, слишком гневался, совсем колдуна не слушал. Решил Хранитель пожертвовать подручным своим, отдать толпе для успокоения. Встал он рядом с князем перепуганным, за плечо взял.

- Люди добрые! Совершите суд над насильником!

Князь в изумлении ещё к нему оборачивался, а Верховный Атхарван его уже спихнул с крыльца в руки толпы кипящей. Забурлила она над князем и схлынула, оставив тело растерзанное на мостовой.

- Отныне я возьму ношу тяжёлую княжескую в придачу! Раз вы себя князя лишили!– провозгласил громогласно Хранитель и удалился в Храм.

- Ловко! – молвил атхарван Велеса. – И народ успокоил, и власти себе добавил. И нас на то не спросил.

Народ, радостно гудя, расходился по делам своим, мимо князя проходя, плевали на него. Витязи спешно унесли тело от поругания.

Авика сестрами из храма в свои хоромы отведена была к батюшке, а Врика к Бранибору Велесовичу двинулся про приключения свои сказывать.

Рассказала и Авика подробно батюшке боярину о своих злоключениях, о том как Врика спас ее, и как она сделала его братом названным.

Родовитому гордому боярину Врика рода незнатного сначала не пришелся по сердцу. Но в дом пригласил Врику для благодарности. После, беседуя с ним, в шахматы играя, дела обсуждая, зауважал его, и по нраву он стал. К тому же Врика был облачен доверием атхарвана Велеса, и старшая ведьма Макоши всегда с ним была приветлива. Все это не раз с надеждой заставляло боярина спрашивать дочку, не ощущает ли она к красавцу Врике каких-либо чувств неродственных. Но Авика терпеливо отвечала, что нет, и не предвидится.

Врика же был рад любому поводу увидеть Авику и подолгу гостил в тереме ее, часто оставаясь на обед и ужин. Но эти дни были редки, по-прежнему ему приходилось надолго отлучаться по делам Велеса.

Опять из дома Авика выходила только в Храм Всех Богов, где несла служение богиням.

Слух об Авике-миротворице полетел по городу, да весям окрестным.

- Соединяет она разорванные узы, врачует души людские, – передавали друг другу люди.

Очередь к ней загодя записывали храмовые василисы.

Юной деве легко удавалось помирить свекровь с невесткой, тещу с зятем, разобрать жалобы на золовку-колотовку, на свояка иль свояченицу, вернуть непутёвого мужа в семью, утихомирить склочника, восстановить мир и лад. Одиноких несчастных устраивала она в храмы на службу, притесняемых стариков в богадельни, где им был уход и уважение. Для каждого находилось слово доброе, а нуждающимся и помощь от храма.

- Хотя и своей семьи нет, и молода ещё, а мудра не по годам, людей читает, как книгу, – говорили об Авике в народе. – Берегиня наша!

Тем снискала Авика снискала любовь простого народа. По утрам, идя в Храм, она непрерывно отвечала на приветствия, ей втискивали корзины с благодарными подношениями за оказанную помощь. Охрана, ее сопровождающая, к концу пути была нагружена подарками. Матери, указывая на нее детям, говорили:

- Наша Леля идёт!

В знатных чародейских родах она стала завидною невестой. Все знали, что должна Авика выйти замуж только по любви, но это никого не смущало. Притягательность девы усиливалась с каждым днём. Каждое движение ее тела, хоть и сокрытого просторным скромным платьем, невольно излучало мощный будоражащий зов женственности.

К ней засылали сватов, не считаясь с отказами, и не по одному разу. Ее преследовали на улицах, стараясь вести беседы через охранников, никого близко не подпускавших. В дом просились гости, раз сама она никуда не ходила. Покоя отцу и дочери не было.

Авика окончательно возненавидела род мужской.

Жизнь ее стала совершенно невыносимой.

Об этом она сквозь невольные слезы от обиды на себя и свое окружение говорила верховной ведьме Любомаре:

- Я чувствую себя пленницей, заключённой в светелке. Наглые, бессовестные мужчины, молодые и старые, все слетаются ко мне, где бы не явилась, как мухи на мёд! От их сальных взглядов хочется мыться в бане непрерывно! – жаловалась Авика. – Отказы мои в самых вежливых словах сквернавцы эти считают оскорблением! Речи их сладкие, искусительные заканчиваются угрозами! Слово "нет" их только подстёгивает!

Мать Любомара держала Авику в объятиях, гладила по спине, сочувственно кивая. К кому же идти ребенку со своей бедой, как не к матери.

Авика вжималась мокрым лицом в её плечо, продолжала бубнить севшим голосом:

- Даже в детстве я не лила столько слез, как сейчас! Чувствую себя вещью, дорогим товаром, а не живой душой!

- Терпение, дитя мое, терпение, это наше главное убежище.

- Ненавижу!!! – взвизгнула Авика, прянув в гневе от жрицы. – Всех мужчин ненавижу! Весь род мужской!

Верховная мать спешно снова заключила деву в успокоительные объятья.

- И батюшку видеть не могу! – в ожесточение продолжала Авика. – Ведь по его вине мать разуверилась в мужской защите и отдала меня богиням. Да и где те богини со своей помощью…

Любомара молчала, давая выговориться, лишь непрерывно прижимала к себе деву и гладила её.

- Вот помнишь мое гадание на жениха, мать? Я тебе сказывала ране, – истерика Авики затухала. – Страшный дракон, прекрасная пара для меня, уж он-то отгонит всех блудодеев. Но дракона всё нет...

Увидев Авику близко на крыльце Храма во время судилища, хоть и заморенная она была, исхудалая, и сам Хранитель попал под ее чары. Красивее девы не встречал он в трёх странах, и союз с народной любимицей, к тому же, упрочит его положение. Всякая чушь про браки по любви, суженых-ряженых, обещаний богиням – всё глупые туземные суеверия, ничего более. А посуленная принцесса страшно далеко, но если дойдет и до неё дело, с супругой всегда может что-то случиться. Решено, боярышня Авика станет его женой!

Хранителю доносили теперь о всех настырных женихах, и вскоре с ними стали происходить разные неприятности с членовредительствами, несчастные случаи, пара женихов даже погибла. Один на охоте, под другим мосток провалился, так и погиб с лошадью.

На супрядках*** в тереме боярыни Брянчиковой, собрались её закадычные подруги, солидные матери семейств. Посидев недолго для порядка за принесенным рукоделием, боярыни приступили к главному в этот вечер, к чаепитию. Вот к нему бабоньки отнеслись серьёзно, вдумчиво. Чай заварили на молодильных травах да на яблочных дольках сушеных, с серединкой, выбирая те, что с семечками. Такие чаи пили девицы для хорошего цвета лица и здоровой кожи.

Душевно беседуя за угощением, согласно кивая друг другу, каждая старалась молвить свое слово:

- А я уж, так рада, так рада, что отказали моему сыночке, ведь что выходит? Несчастья Авика приносит женихам своим! Намедни Часлав Белозер к ней сватался, и что?!

- Что?! – подруженьки-сплетницы легли грудями на скатерть узорчатую, чтобы не упустить ни словечка, сблизили кики рогатые.

- Словил стрелу на охоте на уток! Где утки, и где охотники! Земля и небо! – боярыня Сапегина вплелась в беседу. – Убили его! Подстрелили!

- Ах, нет же, злой рок то, ну, встал под выстрел, – сверкая глазами, вступила другая.

- А стрелу-то никто не признал…

- Дознание было, ничейная стрела!

И боярыни многозначительно переглянулись.

- Вот я и говорю вам, истинно, чёрный сглаз у Авики на женихов-то! – победно заключила боярыня Бранчикова, откинувшись на спинку скамьи резную.

Все эти сплетни приводили Авику в отчаяние. В один из приездов Врики, когда он пришел на шахматы, Авика расплакалась у него на груди. Боярин мрачно рассказал молодцу о происходящем. Врика обещал придумать что-нибудь.

Опросив свидетелей несчастных случаев с помощью своих друзей, обследовав место происшествия, поговорив с Атхарваном Велеса и ведуньей Макоши, Врика понял, что все несчастья подстроены. Подпилены балки у моста, настил проломился, лошадь с поломанными ногами утонула, утянув всадника. По всему, именно Хранитель устранял возможных соперников, а доказать нечем.

А вскоре и сам Хранитель послал сватов к Авике с предупреждением, что ему не отказывают. Не то пострадает ее отец. И Авика попросила время привыкнуть к мысли о замужестве с ним. Верховный Атхарван был ещё противнее князя. Почему-то чары его на деву действовали отвращающе.

Авика была в ужасе. Из-за неё опять гибнут люди, и теперь безвинные! А ведь дар ее – созидание, но она несёт смерть! И дева твердо решила исчезнуть, уйти в пустынь.

Как обычно, поутру молодая чародейка отправилась в Храм, но домой не вернулась.

Боярин поднял шум, дочку опять украли, косо смотрел на Хранителя, но тот сам был в полном недоумении. Учинили розыск, который ничего не дал. Боярин погоревал и замкнулся в мрачном одиночестве, никого не принимая, кроме Врики.

Главный Атхарван Сварога лично опросил с воздействием на разум всех сестер в Храме, но следа не было. Авика словно улетела. И да! Ведь в Храме есть ступы!

К Воигосту Сварожичу привели старшую ведьму Макоши мать Любомару. Грубо схватив ее за подбородок, не скрываясь, глядя в глаза, Главный Атхарван погрузил ее в транс, велел говорить ему только правду на все вопросы.

Оберег, что дал Марджари, мгновенно раскалился и впечатался в кожу.

- Куда ты отправила на ступе Авику, старая ведьма?

- Да, ведьма я, не чета тебе! Улетела она на Баранью Горку, вот и сыщи ее теперь! – захохотала старая жрица и без чувств упала на пол.

Хранитель велел ей забыть о допросе и приказал отнести в покои, сообщив сестрам, что прихворнула их старшая.

Лучшие лазутчики отряда Велеса из последнего подчинённого выпуска были посланы на поиски Авики. Но все вернулись ни с чем. Прекрасных дев в селищах вокруг Бараньей Горки хоть пруд пруди, а раскрасавицы чародейки Авики нет.

Но жрица не лгала! Ему наедине не может сопротивляться не один чародей!

Так Воигость Сварожич потерял след Авики.

*Ежкин кот – кот Яги. Правило чередования согласных

**Касатик – ласточка ( диалект.)

*** Супрядки – один из видов помочей, заключавшийся в совместном прядении пряжи. На супрядки приглашались женщины и девушки, но иногда могли присутствовать и мужчины. О назначении супрядки хозяйка извещала накануне или поутру; к вечеру все супряжницы в лучших своих нарядах приходили с готовой пряжей и нитками, и хозяйка устраивала угощение с пением и плясками.

Глава 20. О Бабе Яге Милоладе, живой и мертвой воде, о любви и жизни.

Счастье не бывает сразу готовым.

Оно случается благодаря вашим действиям.

Далай Лама

Авика летела из Храма на ступе в густой и сырой туче. Туча истекала слезами дождя, Авика вся промокла, в лицо бил ледяной ветер. Зато с земли никто не засек ее, она вылетела за город незаметной. Обычно сидящая в ступе окружала себя коконом, и ни ветер, ни дождь не были страшны летящей. Но тогда ее видели с земли.

Мать ведущая Любомара, Верховный Атхарван Макоши отправила подопечную к своей наставнице, Бабе Яге, любимой бабушке Милоладе.

Полет был долгий. Сурья уже трижды ходил по небу. Летела она над густым бором. Заблестело блюдце округлого озера, над ним возвышалась сопка, поросшая стройными соснами. Авика разглядела за сопкой селище, а на вершине её частокол, в обережных черепах – старый жальник, внутри избу смерти на курьих ножках. Чихая и дрожа, Авика, наконец, приземлилась возле нее.

Выбравшись из ступы, Авика крикнула заветные слова. Морок потек туманом, растаял, явив большую избу с гульбищем, частыми окошками в резных наличниках, затейливым балкончиком под окном светлицы.

На гульбище за столиком с самоваром сидела Баба Яга, попивая крепкий настой зверобоя с оладушками. На голове белый платочек поверх кики рогатой, лицо старенькое, сморщенное, но доброе, с лукавой улыбкой, а глаза яркие, пронзительно синие.

- Заходи, девица, давно тебя поджидаю, когда ещё ворон с запиской прилетел!

Окружив Авику заботой, под шутки и прибаутки, Баба Яга её в баньке попарила венечком душистым, промыла гриву волос квасной гущей, напоила, накормила и спать уложила.

И так хорошо стало Авике у Яги Милоладе, покойно, так она разнежилась и успокоилась, что в светлице на перинке спать укладываясь, с улыбкой сказала:

- Сплю на новом месте, приснись жених невесте!

Всю ночь снился Авике большой бурый медведь. Ранен он был, несчастен. Мотал головой, мучился, рычал. Но Авике не страшен был. Обняла она его, приголубила. Медведь вздохнул тяжко, обхватил ее лапами, к себе подгреб, и спать улёгся, Авику собой от всех спрятав. И Авике так славно с ним стало, так уютно, что она во сне и заснула.

Проснулась девица здоровая, отдохнувшая, полная сил.

Сон свой вспоминала, дивилася. Никогда ей медведи не снились, а все знают, что примета верная! Знать, где-то рядом суженый бродит, найти его надобно.

Бабы Яги в избе не было. На столе стояла крынка с молоком парным, под полотенцем льняным хлеб, в горшочке мед. На полу лежали золотые квадраты света из частых окошек, придавая горнице радостный праздничный вид.

В горницу зашёл малец белоголовый, вихрастый, лет шести. Застенчиво глянув на девицу, сел на лавку широкую под окном, улыбнулся ей робко.

-Здравствуй, миленький, как звать тебя, величать?– спросила Авика, улыбаясь.

- Ермилом кличут, живу я у бабушки, а ты кто будешь?

- А я Авика, тоже здесь поживу.

- Так ты, девица, из наших будешь!

Авика сделала вопросительные глаза, приглашающе поведя рукой к столу.

- Ну, из стражей! Нас здесь целое селище будет, – жуя хлебушек с медом, молочком запивая, тарахтел малец. – Нас к бабушке родичи на здраву отдали. Мы раньше все хворые были, безнадежные, а теперь, во, смотри, какие здоровые! Нас бабушка заговаривает, в печке перепекает, теперь, кто здесь живёт ничем не болеет!

- А, так вы жихарки! – поняла Авика.

- Не, неправильно говоришь. Жихарки были, когда болезные были, при смерти, а теперь – стражи! Только я мал ещё. Но учусь! И не хуже других буду!

- Конечно, Ермил, – сказала Авика, облизнув ложку медовую. – Я сейчас посуду помою, и пойдем, ты мне все покажешь.

Малец согласно покивал, наглаживая рыжего кота.

Стояло ласковое дремотное утро. День обещался быть вёдро*.

Басовито гудели пчелы, над головой носились с писком ласточки, лес благоухал смолой, сухими иголками, цветущим вереском. Песчаная дорожка вывела их к деревне в несколько десятков дворов. Звонко кукарекали петухи, за околицей звенели детские голоса.

- Красно Сурья превосходное, как ты сходишь и выкатаешься, так и мой суженый и ряженый, катись и торопись ко мне. Да будет так!– подумалось Авике.

Малец доверчиво цеплял девицу за руку и непрерывно болтал.

- Селище наше зовётся Бранья Горка. Раньше здесь брань – битва была страшная. Там, за лесом поле дикое, с тех пор на нем не растет ничего. Плохое место. Я сам видел, я стражей упросил, меня возили. Мы ведь на Переходе живём. К родичам почти никто не уходит, как поправится. Все жихарки бывшие здесь остаются. Надо ведь плату платить за исцеление. Но ты не думай! Баба Яга никого не принуждает! Мы сами! Должен же кто-то Переход защищать от Навий. Я и матери так сказал, когда проведать приходила.

- А что мать?

- Ну, всплакнула, потом поцеловала, обняла крепко, – вздохнул малец,– да сказала, чтоб у стражей всему научился, не ленился. А я, что, не глупец, от ученья того жизнь зависит. Меня хвалили!

- Молодец! А много вас здесь живёт?

- Да, к бабушке и девчонок носят. Как заневестятся, так семьи заводят, всем миром дом рубят. Вон, видишь, с той стороны изба свежая, бревна светятся, как масло топленое. Растет деревня помаленьку, – солидно говорил Ермилка.

Так болтая, спускались к озеру. В заводи под присмотром двух старших девочек плескались малыши с писком и визгом. Над ними носились, сверкая, стрекозы.

В садах зрели ягоды, возбуждённо скворчали скворцы, проверяя их спелость, на яблонях и грушах галдели галки, примеряясь к сладким грушам и ранним яблочкам, а в небе канючила семья канюков, переговариваясь с потомством, выглядывая добычу. В деревне было пусто. Взрослые и отроки были, кто на работах, кто в дозоре, лишь у околицы высоко в гнезде дробно стучали клювами аисты.

Среди этого благостного утра страшно прозвучал испуганный женский крик, загомонили дети, сердито загудели мужские голоса.

Авика бросилась на шум, а ну как, нужна ее помощь!

Из леса на носилках мужики несли чёрное тело. Женщины бежали рядом, плача и причитая. Тело было почти все обуглено, из трещин сочилась сукровица. Лица не разобрать, лишь белые зубы, не покрытые плотью, сверкали оскалом на Сурье. Одежда не сохранилась, только толстый широкий пояс с кожаною калитой остался на теле. Черные горелые руки сцепились на мече из черного же металла.

Авика смотрела в ужасе. Рот рукой зажала. Кто сжёг человека? С кем бился богатырь?

Мгновенно появившаяся из ниоткуда Баба Яга с ходу начала распоряжаться. Стражи плавной рысцой несли носилки к ее двору и докладывали на ходу.

- Переход открылся на заре. Сильные возмущения были. Явь искажалась, багровая гора лопнула, реки огненные текли, смрадиной полные, а его к нам выкинуло. Мирослав наш Горыныча разглядел, но не цельного, располовиненного на раскаленом мосту. А потом его тушу в Навь втянуло. Проход закрылся, а воина в поле вынесло. А меч какой, посмотри, мать! Заговоренный! Железа черного, со звезды упавшей добытого! Сдается, это он Горыныча остановил, к нам не выпустил!

Позади взрослых, ловя обрывки разговоров, бежала ребятня.

- Сражался он! На реке Смородине! Бой на Калиновом мосту! Да со змеем Горынычем! – подскакивая в возбуждении, выкрикивали они.

- Вот так и сказки сказываются, – мелькнуло у Яги. – да добавить надобно, а было то у Бараньей Горки...

Баба Яга завернула к бане, за садом стоящей, отворила низкую дверцу. Стражи сноровисто занесли тело. Авика просочилась следом, притулилась к стенке, чтоб не мешать.

Баба Яга встала сбоку от носилок, руками повела, тело взлетело, зависло над полком, ничего не касаясь.

Яга протянула руку. Ближайший страж вложил в нее острый нож. Она взрезала, распилила пояс кожаный на герое, осторожно вытянула. Удалила остатки одежды. Меч из рук осторожно вытащила, огляделась. Страж вперёд шагнул, принять хотел. Но Яга головой покачала, глазами пошарила, Авике вручила. Под тяжестью оружия девица согнулась, но держала крепко.

Яга запела тихим голосом, зашептала.

- Леда на дороге, леда на пороге, леда на озере, леда на реке, на семи верстах, на девяти перстах. Жар снимаю, прогоняю!

Из открытого низкого окошка повеяло холодом. Черпая воду, кропила Яга сожженного, и коркой льда покрывались ожоги, охлаждая внутренний жар.

Стражи и Авика вслушивались в напевы.

- На море на Окияне, на свят-божьем острове Буяне лежит бел горюч камень Алатырь…

Синее безбрежное холодное море с белыми льдинами им привиделось. Надо льдами вздымается остров, сверкая в лучах Сурьи, а на вершине его искрит ослепительно бел-горюч камень. И вышли из света его три женщины: отроковица, молодуха и старуха, все в одеждах золотых. Отроковица на героя глянула, слезинку жемчужную уронила, матери иглу подала золотую. Молодка вдела в иголочку золотую нитку серебряную, старухе протянула. Бабка старая склонилась над увеченным, воткнула в грудь его иглу золотую с ниткой серебряной, стежки сделала, да нить после узелком завязала. На Ягу глянула, кивнула.

Яга в ладоши хлопнула, и рванулись навстречу стены банные, дивный вид отсекая. Видение сгинуло.

Распрямилась Яга, оглядела встревоженный народ.

- Мирослава с дозора смени, пошли ко мне, лично пусть всё расскажет. Пока идите все.

- А как он, – робко спросил страж. – Жить будет?

- Не знаю.– после краткого молчания тяжело ответила Яга.

Понурившись, воины тихо вышли. Осталась лишь Авика, не в силах шевельнуться.

Достала Яга ароматницу женскую из калиты скукоженной, хмыкнула, повертела задумчиво, в кулаке сжала, во что-то вслушалась.

- Береги, ему потом отдашь, не открывай только, а то беда будет.

- Он выживет?!

- Ты в том ему поможешь.

- Готова я, бабушка Милолада, – Авика и шаг вперёд сделала.

Усмехнулась Яга невесело.

- В ступу свою садись, полетишь искать воду живую и мертвую. Дева непорочная до заката должна сыскать и принести те воды, покуда душа его ещё рядом с нами. Если успеешь, то выживет молодец.

Вихрем бросилась Авика к ступе, взмыла в небо.

А Баба Яга, бросив взгляд внимательный на молодца, все ли она пока для него сделала, в предбанник вышла, да свистнула.

Пред нею возник домовой, а с неба, громко каркая, ворон черный спустился. Ворон на жердине сидит, на Ягу глядит, головой вертит, крыльями похлопывает.

- Перо и бумагу для вести воздушной, – повелела Яга.

В миг принес домовой требуемое, подставку утвердил, писчие принадлежности разложил и сгинул с глаз долой.

- Из Браньей Горки. Переход открывался, огнем изливался, Горыныч порублен молодцем заезжим, что обожжен зело. Опознать нет возможности, меч-кладенец при нем. По всему, ваш посланец. Девица на месте, молодец на лечении. Близится Разлом.

- Ну, миленький, не подведи, – привязала Яга берестяной лёгкий туесочек, сажей замаранный, на черного ворона. – Попутного ветра!

- Кворр! – ответил ворон, взмывая.

***

Авика летела на восход, далёко, не близко, высоко, не низко, пристально вглядываясь в зелёный ковер лесов, в мелькание зеркал озёр, что слепили ее, ловя свет Сурьи,

- Только бы успеть! Да где сыскать! Спросить надобно.

Опустилась на полянку пригодную, в травы медовые нырнув по самую маковку.

- Дедушка Леший, поговори со мной, помощь твоя требуется тому, кто с Навью сражался! – звонко прокричала.

Оглядывалась, озиралась окрест, ответ ожидая. Лес шумел, словно прибой морской.

- С Навью, говоришь. А расскажи про то, – проскрипело дерево под ветром.

Все поведала Авика и замерла в надежде.

- Мертвую воду найдешь под третьей горкой по левую руку. К подножию пойдешь. Из норы там ручей бежит. Вот тебе сосуд, руками той воды не касался, набирай осторожно.

Из-за стволов вышла медведица с медвежатами. Они, играя, катили колбу из камня серого. Авика взор опустила, чтоб медведице в глаза не смотреть, сосуд подняла с трудом, весу в нем не мало. Медведица рыкнула, медвежат лапой подпихнула, в лесу скрылася.

- Благодарствую, дедушка! А живую сыскать где?

- На закат метнешься. Полдня тебе лететь. Увидишь озеро великое. Один берег его из камня белого. Из камня того бьют двенадцать ключей. Среди них один с водою живою, а какой, не ведаю. Извара то место кличут.

Девица внимательно слушала, кивала.

Позади завозились, из густой травы медвежонок выкатил сосуд не маленький, из глины лепенный, берестяными лентами от нагрева оплетенный,

- Под ноги глянь, не споткнись, то тебе сосуд для живой воды, – проскрипел леший.

- Век благодарить буду, дедушка, за науку! – поклонилась Авика лесу в пояс, в ступу вскочила, в небо взвилась.

Стремглав летела, горки отсчитывая. У третьей снизилась, покружила. Вся гора кустом, лесом поросшая. А вот обрыв высокий тянется. Спешилась Авика, подбежала к нему. Обрыв тот не из камня крепкого, а из песка красного, да такого плотного, что и веткой не царапается. Пошла Авика вдоль подножия. Ничего не растет под обрывом красным. Глядь, пещера высокая, да не глубокая, впору от дождя только хорониться. А в углу пещеры той, и в правду, нора темная, узкая, в нутро песка красного уходящая. Из нее бежит вода чистая, прозрачная, ручей зачинает. А в ручье том ни водоросли, ни жемчужницы, ни рыбки не водится. Бежит ручей быстрый и глубокий по ложу чистому, пустому, песочком играя.

- И впрямь, мертвая вода.

Осторожно набрала водицы редкостной в сосуд каменный и снова в небо взмыла. На закат правила, куда Сурья клонился.

Вот, наконец, озеро раскинулось широкое, а вот и скалы камня белого в лучах Сурьи сверкают.

Выскочила Авика из ступы, кинулась к ним. Словно былинные волоты выложили из плит длинных, ровно обточенных, берег озёрный, что выше дерева стоячего, ниже облака ходячего. А из середины его, из щелей между плитами с шумом бьют, кипят белопенно двенадцать ключей и, сливаясь в одну струю бурную, по камушкам в озеро впадают. Пара лебедей с лебедятами пред устьем в озере плавают, мелкую рыбёшку, что в лучах Сурьи на мелководье греется, поклевывают. По бережкам ручья белопенного травы пышно цветут луговые.

- Вот и живая водица! – в восторге закричала Авика, мощью воды растревоженная.

Подставляя под все ключи сосуд не маленький, Авика под всеми водами омылася, обрызгалась, из всех ключей воду невольно попробовала.

Набрала Авика воды и живой, и мертвой, скорей возвращаться надо.

Погнала метлой ступу, покрикивая, краем глаза следя, чтоб вода из сосудов не выплескивалась. А Сурья уже к окоему прислоняется, в тучу черную садиться. Ой, быстрее надобно!

Вот подворье Ягинино. Взметнув тучу иголок сосновых, осадила ступу Авика. Сама выскочила, сосуды тяжёлые вытащила, слова заветные выкрикивая.

Развеялся морок, двор открылся.

- Слава Сварогу! – подбежала Яга, как молоденькая, сосуд подхватила, с Авикой в баню бросилась.

- Это водица мертвая?

- Да, бабушка Милолада.

Ягиня подняла тяжёлый сосуд каменный, над воином наклонила, всего полила, омыла, на все его тело большое хватило воды мертвой.

- Зачем мертвой сначала надобно? – шепнула Авика.

- Как оживить, коли старое не сгинуло. Старая плоть умрет, вода ее на новую поменяет. Сама смотри.

И на глазах изумлённой Авики черные корки сожженной плоти отвалились, являя красную молодую кожицу, что нарастала, светлела и розовела.

И предстал перед ведуньями, молодой и старой, добрый молодец, красавец писаный, но бездыханный.

- Ах, бабушка! – вскричала молодая чародейка, за сердце схватившись.

- Ну что ещё? – недовольно глазом зыркнула старая.

- Знаю я его, молодца этого! Чародей он, в Чародоме видела, давно, правда…

- А как звать его, ведаешь?

- Да, мы друг другу назвалися… Марджари, сказывал!

- Точно помнишь?

- Да, бабушка Милолада! – зарделась молодая.

- Ну и хорошо, ну и славно.

- А теперь очеред живой воды, – сказала Яга.– Я его омывать сей водицей буду, а ты зови по имени, молча зови, но докричись, чтоб душа его в тело это вернуться захотела.

Встала Авика перед изголовьем, в лицо молодца вглядываясь. Холодное лицо, белое, мертвое.

Яга лила живую воду.

- Марджари, Марджари, отзовись, в свое тело вернись! – мысленно кричала Авика, не сводя глаз с него.

- Это я, Авика, зову тебя, вернись к нам, мы ждём тебя, здесь Сурья теплый, ласковый, здесь травы цветут, пчёлки гудят! Вернись к нам скорее, мы любим тебя, мы ждём тебя, вернись, вернись!!!

Нет, не отзывалась душа на призыв. Мертво лежал Марджари, не шевелился.

Яга недовольно зыркнула на молодую чародейку.

- Вот бестолковки пошли нынче, дозваться не могут, – ворчала про себя старая ведьма Милолада, мать ведущая. – Чему их там учат? Потом выскажу все старшей! Простого не знают! На любовь только приманить душеньку можно, только к свету любви она потянется! Да где ее здесь взять!

А душе Марджари было хорошо.

Боль, разума лишающая, исчезла, стало так спокойно, легко, радостно.

Душа парила в горних высях, купаясь в молочных облаках, ликуя, выныривая из них, взметалась к Сурье, омывалась чистым белым светом. Душа сделала свое дело, повела Марджари на бой, выстояла, теперь можно радоваться. Ничто не мучит, не тревожит, вот оно, счастье! Скоро откроется путь вдоль Молочной реки, скоро душа по звёздной дороге отправиться в Ирий! Идти далеко, сорок дней, а там вечный покой, пока боги не призовут снова, но это ещё не скоро.

Облака раздвинулись, образуя окно. Душа глянула вниз. Тревога нарушила её безмятежность. Душа пристально всматривалась в землю ругов, поселения на которой светились нежным сиянием чистых душ. Но среди них множились чёрные язвы, распространяясь от Стола в Эрбинию.

- Нет, не хочу больше! Не хочу боли и страданий, я уже отдал дань богам! – кричала душа.

Отвернувшись от земли, душа всматривалась на восход, там поднимался Месяц Месяцович, изгибаясь влево, на убывание. Там должна начинаться у первой звезды дорога в Ирий.

А вот и первая звезда! Душа устремилась к ней. Но с Млечного пути сошел на облака крылатый пёс, Семаргл, вестник богов. Заступил путь.

- Пропусти, пропусти! Не держи! – молила душа Марджари.

- Ещё не время тебе, прости, воин-чародей, – качал головой пёс, виляя цветущим хвостом. – Тебя ждут внизу, не все совершил ты, последний Баюн. Вернись.

- Не могут приказывать боги! Мы – внуки ваши, пути выбираем сами! – строптиво кричала душа.

- Верно, – вздохнул Семаргл и растворился в синеве.

Горько зарыдав, душа вновь пустилась в полет, бездумно следуя путем Сурьи.

- Никто внизу не ждёт, не зовёт, один я остался на белом свете, кому я нужен, зачем возвращаться, – плакала душа в тоске слезами кровавыми.

В это время, Авика бесплодно взывая, стискивала руки в волнении.

- Никчёмная! – воскликнула она себе.– Не на что не годишься! О, Леля Прекрасная, Лада Премудрая! Научите!

И она нащупала флакон-ароматницу, что нашли у Марджари.

Женская вещь, он хранил ее трепетно, берег, значит, любил кого-то.

Странное чувство затопило ее. Обида, что не она в памяти Марджари, а она, ведь, достойнее многих!

И такой он необыкновенный, со странной, почти неземной красотой. Авика во все глаза разглядывала обнаженного чародея.

Это уже не прежний щуплый подросток, что вступился за ученицу Авику.

Молодой бог. Волосы белые, слегка вьются, брови темные, вразлет, нос, как стрела прямой, лоб высокий, губы так красиво твердо очерчены, и подбородок под короткой русой бородкой тоже такой твердый, волевой. Лик не властно-грубый и не мягкий. А все в нем в меру, на лице печать ума. И весь он прекрасен яркой мужской красотой. Как она раньше его не замечала?

- Да вы же только раз и виделись, – шепнул ей внутренний голос.

- И что, – строптиво возразила Авика своему внутреннему голосу. – А я, вот, и запомнила его сразу, с первой далёкой встречи! Он был не как все они! Даже имя его помню…

- Что толку, – шептал голос. – Не оживить его тебе, все напрасно, только воду извели, так в мечтах твоих и останется про суженого-ряженого. Хотя он голый лежит, не ряженый,– глумился голос.

И такая ярость затопила Авику, такая злость. Непонятно на кого только. Да какая разница!

- Не отдам! Мой он! Вернись, любовь моя, вернись, Марджари! Как жить без тебя буду! Вернись, Ладо мое!

Душа, уныло паря в закатном небе, услышала далёкий призыв.

- Девичий голос, и зовёт меня. Смутно знакомый. Странно, ладом называет. Посмотреть, что ли?

Слегка повеселев, душа решила вечер скоротать до безвозвратной ночи. Пронзая тучи, устремилась к земле. Лес, озерцо, сельцо, подворье Ягини старой.

- Фу, глупые шутки шутишь, – рассердилась душа. – Покой мой горний смущаешь! А ведь в таком возрасте! А все туда же!

Решила душа в глаза посмотреть блудодейке древней и на зов влетела в баньку. А там над телом его голым она стоит, склонившись, руки заламывает, его заклинает, да ещё кто-то в углу темном за каменкой затаился.

Собралась душа рявкнуть "Бесстыжая!", напугать Ягу. Поднырнула пониже, в лицо глянула. Да и замерла в оторопи.

- О боги великие! Какая раскрасавица!

- Марджари! Любый мой! Единственный! Не покидай меня, горемычную! Вернись ко мне, к твоей навеки Авике!

- Авика! Да! Я здесь, с тобой! – закричала душа, невольно в тело свое нырнув.

Последний луч Сурьи погас в оконце банном.

- Успели! Спасибо, Великая Мать! – с чувством прошептала Яга Милолада, хоронясь в темноте, в углу, чтоб не спугнуть душеньку. – В моем возрасте и такие переживания!

Слезы горячие полились потоком на лицо молодца. Он распахнул глаза свои льдистые, прозрачно-серые, поймал Авики взгляд.

- Ты жив! Вернулся! Душа моя!

Авика, сияя улыбкой сквозь слезы, покрывала поцелуями Марджари, везде, куда могла дотянуться. Он протянул руки, обнял ее, поднимаясь. Она прижалась к нему всем телом, дрожа от восторга. Марджари тоже задрожал.

- Так, хватит! Рано ещё, восстал только! – раздалось из угла.

Авика, вздрогнув, спешно отпрянула. Марджари внезапно обнаружил свою наготу, прикрылся неловко, озирая одежду.

Яга вышла к молодым, накинула на Марджари рубаху длинную. За руку взяла, за собой повела.

Авика, вся пунцовая, шла позади. Марджари оборачивался, ловя ее взгляд. Авика одаривала его взором, словно подарком, оба лучились счастьем.

Марджари чувствовал себя так странно. Тело плохо слушалось, он спотыкался на ровном месте. Авика обхватила его за пояс, подставила плечо. Марджари боялся придавить ее своим весом, боялся причинить малейшее неудобство. Яга шла впереди, иногда оглядываясь.

- Ну вот и сладилось, – устало думала она. – Все, как старшая предсказала. А я уже сомневаться начала в успехе.

В избе Яга уложила Марджари на овчины мягкие, на лавку широкую. Авику, шатающуюся от переживаний, в светлицы услала. Сама на печку взобралась.

- Ну, наконец-то, – вздохнула и заснула сном хорошо поработавшего человека.

Люди спали, лишь рыжий котище лежал на груди Марджари и пел целебную песню. Он должен был помочь своему родичу, как Велес заповедовал.

Спал Марджари три дня и три ночи сном беспробудным. Авика вся извелась. Рядом сидела, за руку держала, на губы пёрышко клала, с ложки меж зубов воду капала.

Яга ворчала на молодую. Она тоже была неспокойна, всё ж таки не каждый день героев оживляла. И тревога её выплескивалось на младшую.

- Да устал он безмерно! Слыхано ли дело, супротив Нави выстоять! И не жилец был. А теперь во сне восстанавливается, силушки набирается. Ты куда ароматницу дела?

- Здесь она, бабушка Милолада,– Авика на ладошке протянула требуемое.

- Храни, не теряй, ему передашь.

- Кто она такая, что подарок сей так важен ему?

- Фу, молодь глупая, одно на уме у вас, хоть и чародейки. У него и спросишь! Меч-то, куда заховала?! – склочно вопросила Яга.

- Да вот, он, бабушка, под лавку спрятала.

- В водах-то тех волшебных сама омылась ли? – донимала сварливо старая ведьма.

- Только в живой воде, бабушка Милолада. И наплескалась в ключах, и испила из всех, не удержалась перед их силушкой! А какой ключ с водицей живою, не ведаю...

Яга осмотрела девицу пристально сверху донизу, задумчиво похмыкала:

- Что ж, хорошо, поживём, увидим…

- Плохо я сделала? – в испуге вскинулась Авика.

- Нет, что ты, деточка, от живой воды лишь благо бывает. А какое оно, видать, позже узнаешь...

На третий день стал Марджари во сне метаться, стонать, рубить, криком кричать звериным. Авика еле его за плечи удерживала, чтобы с лавки широкой не сверзился.

- Это память к нему возвращается. Ну, пришла пора стол накрывать, – решила Яга.

Весь день в печке парилось, варилось, томилось, пеклось. Решили готовить герою блюда полегче, налегая на рыбное. В речке, что впадала в деревенское озеро рыбы было немерено, кишмя кишела. Бабы и дети её подолом ловили, мужиков не тревожа. Благоухание печева дошело до деревни, народ прибегал, смотрел в дверную щёлочку на спасителя своего и убегал к братчине тоже готовиться.

Рано утром распахнул глаза Марджари. Изба чужая. И Авика рядом притулилась, его придерживает. А красивая какая… Только пить очень хочется и есть. Шевельнулся. Авика вскинулась, улыбкой озарилась. Поила, поила молодца, потом кормила, кормила, ворковала над ним. Молодец ел так, что за ушами трещало, лишь глазами влюбленно позыркивал.

В один присест приговорил добрый молодец большой хлебальник** с мясными щами горячими, огневыми, леща жирного, запеченного с кашей, карасей в сметане, томленых так, что косточки их под языком сами таяли, щуку запечённую в квашеной капусте, отдышавшись, приговорил рыбник с сёмгой, топленым маслицем политый, на верхосытку умял пирожков дюжину с яйцом и луком зелёным, вареники в сметане, пряников сладких ржаных, запивая их сытою. Отдышавшись, подъел левашники***, а на заедку прикончил мазуню****.

Яга с печки на них глянула и на другой бок повернулась.

К полудню Марджари сил набрался, но с Авикой все не мог наговориться. Они говорили непрерывно, торопясь поделиться мыслями, впечатлениями, воспоминаниями. Радость переполняла их, что на все в мире они смотрели одинаково, мнения совпадали, желания были общие.

Рассказал Марджари и о своем побратиме Врике. Авика очень обрадовалась и в ответ поведала о своих злоключениях, и о том, как Врика стал и ее братом названным.

- Теперь у нас один брат на двоих! И дорог он нам обоим!

Марджари почувствовал, как гора с плеч свалилась, а то мысль, что увел невесту побратима и друга, начала отравлять душу. А он стал и её братом! Так кстати!

Марджари был от девы в полном восторге! Не из-за её красы редкостной, говорил он себе, а от ума её, что раньше в женщинах не волновало, от трезвости суждений, обширных интересов и стремления улучшить мир вокруг себя. В этом их желания совершенно совпадали. Так думал он, как серьезный, рассудочный чародей. Но уста его сами выводили любовную песню:

- Авика, душа моя, – страстно говорил Марджари, глядя в девичьи глаза. – Ты прекрасней всех дев на свете! От взгляда твоего сердце замирает в восторге, голос порождает безумные надежды, улыбка твоя подобна лучам светлого Сурьи! Ты дивное творенье богов. Брови твои соболиные, очи сияют ярче звёзд, уста сочнее вишни! Волосы словно ветви плакучих берёз на ветру, ушки твои подобны маленьким раковинам, ланиты нежнее лепестков шиповника. Ты самая желанная из всех дев на свете. Жить без тебя страшнее смерти!

Авика, слушая это, только рдела, как маков цвет. Вроде бы и слышала она подобное не раз, но не трогали ее раньше эти речи, а теперь в душе царили восторг и радость, и тело млело сладко.

- Я готов снова умереть смертью лютой, лишь бы каждое утро видеть твое дивное лицо, твои плечи, твои бедра, целовать уста твои сахарные, что подобны бутону распускающийся розы, гладить твои волосы! – мощно мурчал пригожий чародей.

Дева таяла от восторга и трепетала, никогда с ней не бывало такого!

- Авика! Милая! Мы, как две половинки! Ты чувствуешь это?!

- Да, Марджари! Словно ты моя утраченная часть!

И верно, Авика ощущала, что общение с Марджари вновь вернуло ей веру в людей, она стала цельной, она снова могла служить богине от всей души, как требовал её дар. Ненависть и разлад ушли из ее сердца. Не сможет она дальше жить без Марджари!

Свет души Авики слепил молодого Баюна.

"Конечно, черные души так и стремятся к ней, как навозные мухи на мед, чтоб вкусить, приобщиться божественного света и замарать, растоптать от бесплодности своих усилий”, – думал молодец.

- Ежели примешь меня, отныне я твой защитник! – молвил Марджари.

И Авикина маленькая ручка согласно утонула в ладони чародея.

Молодые совершенно позабыли, что не одни. Яга на печке тоже слушала любовные песни, и улыбка цвела на старческих губах. Грёзы далёкой молодости кружили хоровод в её памяти.

- Ах, ну просто Баюн! Хорош! Какая сила убеждения! – одобрительно думала Яга.

Но делу время, потехе час.

Молодым пришлось отвлечься друг от друга. Яга потребовала подробный рассказ о странствиях и битве с Навью. Авика, слушая, сидела вцепившись в руку Марджари, замерев от ужаса. Чтобы девица отмерла, Яга Милолада заставила и ее поведать о поиске чудесной воды. Все вызнав, разрешила Яга на пир идти.

Община закатила пир на весь мир, братчину. На улице выставили столы, снедью заставили.

Марджари за белы руки принимали, за столы белодубовы сажали, за скатерти браные, за яства сахарные, за питья медвяные.

Стражи, их жены, детишки, все жихарки бывшие, все радовались защитнику, славили его и чествовали, жизни радовались. Марджари, на что не любил пиры долгие и сборища людные, ему там завсегда скучно делалось, а здесь не стеснен был неловкостью, даже весело стало, как давно не было. Авика любимая рядом сидела, руки его не выпуская. Марджари не сводил с неё глаз, все время стараясь коснуться рукой, плечом, коленом, подкладывал ей вкусные кусочки. Авика млела.

- Как кот ластится, – подумалось Яге. – И славно, крепче узы лягут.

Девицы местные, хоть и вздыхали завистливо, но за молодых искренне радовались. Всем было хорошо. Мир вокруг был прекрасен.

Лишь Баба Яга зорко за всеми следила, ко всему готовая. Перед праздником ворон принес послание ответное из Стола: "Мир разломился".

Потому на следующий день Яга после завтрака велела Авике и Марджари отправляться в столицу.

- Попутного ветра! – махала Яга им платочком.

Ступа с молодыми сделала круг прощальный и понеслась к цели.

Марджари бережно сжимал девицу в своих объятиях.

- Авика, взгляни на меня, может, потом у нас времени не будет… Я один, и ты одна… Без тебя мне жизни нет! Будешь ли ты женой моей?

- Да, милый мой, согласна я, ждала только тебя, теперь я это знаю…

Где-то на краю девичьего сознания мелькнул глаз ледяного дракона из гадального зеркала.

"Нет, только Марджари нужен мне, пусть Лада и Леля что хотят, то и делают, а только он мой суженый!" – пронеслась строптивая мысль.

Авика прижалась к Марджари, он крепко обнимал свою невесту. Оба были счастливы, но мучила мысль, что ждёт впереди? И Авика зашептала, обняв любимого:

- Возьмите, птицы летящие, горсть земли. Берите звери и вы по горсти. Вырыта яма, да есть ход прямой. Помоги идти ровно внуку твоему, Марджари, так, чтобы ямы все обойти. Четыре стороны, четыре силы, помогите! От пропасти глубокой уберегите. В пропасти темно, в жизни светло. Дальше от ямы, ближе к Сурье. Чур, чур, чур, храни Марджари. Сила моя большая и слово мое крепко. Тьма, отойди, сила помоги! И слово мое истинно, да будет так! – и сотворила крест обережный на любимого.

У окоема собиралась гроза. Перун, посланец Сварога на черной туче в сполохах молний тоже летел на Стол.

*Вёдро.

«Вёдро, ведрие, ведренье — краснопогодье; ясная, тихая, сухая и вообще хорошая погода; противоположное — ненастье» Владимир Даль «Толковый словарь живого великорусского языка». Слово произошло от праславянского vedrъ — «ясный, солнечный». От него же образовались болгарское «ведър» и македонское «ведар» с похожим значением, а также чешское vedro, что переводится как «жара». Праславянское vedr близко древнегерманскому wetar или wedra. От него, в свою очередь, образовались современные слова weather, vader, veder, что с английского, шведского и норвежского переводится как «погода». В Никоновской летописи, созданной в XVI веке, писали: «Во граде во Чернигове бысть в те четыре дни ведро и воздух благорастворенъ, и кротко, и тихо, и светлость вельна зъло».

**хлебальник" – колобок, каравай из которого вынимали мякиш и подсушивали в печи до румяной корочки. После чего в этот "горшочек" наливали щи и ели их вприкуску с мякишем.

***левашники это маленькие пирожки с ароматной начинкой из ягод с добавлением патоки или меда.

**** мазуня – ломтики редьки, пропитанные патокой и пряностями.

Глава 21. О бесславной смерти колдуна и царе светозарном.

Каждый живет, как хочет,

и расплачивается за это сам.

Оскар Уайльд " Портрет Дориана Грея"

Ступа неслась над городом.

Марджари и Авика, свесившись вниз, с тревогой смотрели на толпы людей, бегущих к Красной площади. На подступах к ней дрался люд, бился жестоко. В центре площади стоял помост, на нем плаха, палач в маске под защитой витязей. Такого не бывало ещё у ругов!

Из Храма Всех Богов вели четверку Собора связанных, в жреческих золотых одеждах разодранных. А перед лобным местом на белом коне гарцевал Хранитель Севера Воигость Сварожич в бело-золотых одеждах, рукой поводя, вертясь во стороны, толпе вещая, зубы заговаривая.

Среди витязей, стоявших в оцеплении, Марджари признал и своих товарищей по Чародому. Знал он, что молодые чародеи под принуждением колдуна, но все равно, было гадостно. Опять на Марджари накатила ярость и бешенство. Жажда справедливости заставляла кровь клокотать от нетерпения.

- Старая Мать еле идёт! Неужто мучили ее?! – закричала Авика в гневе.

- Сажай перед Хранителем! А потом в толпу беги, не оглядывайся!

Заложив крутой разворот, Авика осадила ступу перед Верховным Атхарваном. Молча выскочила, и не оглядываясь, бросилась в толпу. Она всецело доверяла любимому. Народ отвлекся неожиданным явлением потерянной Авики-Лели, заклятье колдунское слегка ослабело. Люд замахал кулаками вдохновенно. Цепь русов-воинов разбилась, и Авика влетела в толпу. Народ вздохнул радостно и сомкнулся за ее спиной.

А возмущенный Воигость опознал в белоголовом ее спутнике пропавшего чародея Марджари.

- Подлый предатель! Взять его! – быстро пришел в себя Хранитель, указуя на него.

Воигость Сварожич всегда был готов к непредвиденным случайностям, ведь в жизни задуманное почти никогда не идёт гладко.

Но Марджари было не сбить с толку выкриком.

"Мели, Емеля, твоя неделя”, – злобно мелькнула мысль.

Закрутив мечом черное коло, он крикнул во всю мочь:

- Божий Суд!!! Я защитник им, ты ответчик!!!

И бросил об земь свою шапку, и ногой притопнул. Это был вызов на поединок.

Белый конь взвился на дыбы. Укротив животное, Хранитель Севера спешился, все равно, скакать некуда.

Колдун совершенно не был готов к битве с опасным бойцом. Давно уж в спорных вопросах его выручала магия. Он, конечно, владел дуэльными приемами своего Эрбинленда, но эти руги! Они сражаются совершенно варварски, в бою, как звери дикие, беспощадные. Хуже пиратов.

Страх заполз в его душу. Подавленный накалом возмущенной толпы, колдун растерялся и потерял управление ею. Народ, обуреваемый страстями, и вовсе вышел из подчинения. Витязей смяли, чародеи, верные рабы, словно пытались очнуться от мучительного сна, хватались за голову, мычали от головной боли. И страдальцам намяли бока в запале.

Черно-синие тучи клубились над белостенными теремами и Храмом. Стремительно темнело, поднялся яростный предгрозовой ветер, но никто не обращал внимания на небеса.

Люд бушевал, крича:

- Божий Суд!!! Бой!!! Бой!!!

Четырех атхарванов Собора отбили от стражи. Палач потихоньку слез с помоста и скрылся.

Колдун обвел народ ненавидящим взглядом, бледнея от ярости, заиграл желваками.

- Столько лет работы! Ну, ты у меня попляшешь, как у вас говорят!

Он вперился взором в глаза Марджари, требуя немедленного подчинения, зарокотал повеление.

- Пронзи же себя своим мечом! – закончил требовательно.

- Да, как же, раскатал губу! Рано пташечка запела — как бы кошечка не съела!

Марджари завел боевую баюну. Колдун почувствовал, что его верная магия словно, грязная вода, стекла в землю, и он остался без защиты.

- Что ж, прибегнем к старым испытанным методам.

И лжехранитель картинным жестом выхватил из ножен меч светлого металла.

Воигость давно уже не брал в руки оружие, но память тела вкупе с лютой злобой на сосунка не подвела. Беспощадная жестокость застыла на лице его. Он напирал на молодого чародея, быстро рубя вниз, слева, справа, в лицо. Руки сами выводили пиратские финты. Летели искры от мечей.

Но чёрный клинок Марджари бешено крутил мельницу, отбивая светлый меч колдуна, прощупывал, изматывал. Воигость не мог предугадать, какой удар вылетит из черного коло, рубящий, колющий, с какой стороны.

Пришлось вспомнить молодость. Мгновенно припав на колено, Воигость почти достал противника по внутренней стороне бедра, там самая толстая жила, сейчас кровь забьет фонтаном!

Но, увы! Лишь отрезанный лоскут повис на портах поганца.

Толпа замерла, дыша единой грудью, звучал лишь звон оружия.

"Достойный противник, – думал Марджари, сберегая дыхание. – Где так наловчился?"

- Кто ты? Как имя твое истинное? – крикнул Марджари.

Он отскакивал, уворачивался, оставаясь невредимым, колдун все не мог пробить его защиту. А черный меч уже нанес мелкие уколы, лишая уверенности более зрелого противника.

- Ну, блоха! Увидишь небо с овчинку! – прошипел Воигость.

- Наши в поле не робеют!

Колдун резко метнулся, выбросив меч в длинном выпаде, целя в грудь Марджари. Чародей едва успел извернуться, отбивая, левой рукой перехватил вражье запястье, дёрнул колдуна вперёд связкой охотного боя. Воигость, не ожидая рывка, пролетел дальше, теряя равновесие, Марджари же, шагнув навстречу, нанес мощный удар в челюсть кулаком, сжимающим меч. Искры брызнули из глаз Хранителя.

- Наткнулось рыло на кулак! В сусалы ему да под никитки! – азартно загомонили в толпе. – Бери за виски, да давай в тиски!

- Вдарь ему промеж крыльев! – орали советчики.

Колдун растянулся на земле, меч его отлетел. Боль вдруг прошила правую ногу, вонзилась в мозг иглою и исчезла.

"Поедатель творога!" - Воигость вспомнил, как глумился над Сварогом в его храме, и содрогнулся предчувствием расплаты.

Страх сжал сердце ледяной рукою.

Толпа ревела, оглушая.

"Меня сейчас растерзают! Как князя!"

Трижды предавшего богов, человеку без Родины, в эту минуту ему страстно захотелось возвать к высшим силам, чтоб вернуть уверенность в себе, но кого просить?!

И он вспомнил глупое правило чести ругов – лежачего не бьют. Родерик Бернстайн опустился на колени перед Марджари. Толпа в презрении засвистела, завыла:

- Убей его! Он предатель!!!

Марджари занес меч, собираясь подойти для удара, но стало гадостно, убить можно в бою, а вот так…

И тогда из клубящихся туч над Красной площадью пала на колдуна слепящая белым огнем молния. Волосы у всех стали дыбом. Раздался взрыв, взметнулись тучи пыли. Ветер споро ее развеял и перед потрясенными замолчавшими людьми скорчился обугленный труп.

А через тридцать стуков сердца грянул оглушительный раскат грома, словно обрушились каменные горы.

- Божий Суд!!! Слава Сварогу!!! – заревела толпа.

- Я понял, Сварог, врага жалеть нельзя, – молвил чародей, запрокинув лицо к небу.

И, да! Черные тучи над его головой разошлись, образуя окно, и на Марджари обрушился столб света.

Народ, изумлённый, замер.

В круг выскочил всеми привечаемый за доброту и правильность суждений столичный юродивый Васенька.

- Се Сар!!! Сар!!! – указуя на замершего Марджари перстом, громко закричал он. – Сар, цар светозарный!!! Знак то! Богом выбранный!!! Сварогу слава!!!

И весь народ на площади волною, возбуждённо переговариваясь, опустился на колени перед богоизбранным царем, благодать несущим.

Гроза, не пролившись, стремительно уходила из столицы. Снова мир озарил благостный свет Сурьи.

- О, Великие! Как-то всё очень быстро! – в тягостном предчувствии простонал Марджари-тихушник, но в восторженном гомоне его никто не услышал.

- Но ты сам этого хотел! Вот оно!!! Ты восстановишь справедливость на Родине, вернёшь былое величие! – ликующий внутренний голос Марджари-вождя заткнул привыкшую прятаться половинку своей сути.

К Марджари, растолкав всех, выбежала счастливая Авика, обняла с разбегу и с чувством поцеловала. Новый царь крепко обнял ее. Народ в восторге загудел.

- И суженым оказался! Слава царю и царице!

Марджари слегка отпустило. Он не один, уже легче.

К нему пробились спасённые верховные атхарваны. Улыбались, радовались, благодарили.

Наконец, атхарван Велеса провозгласил:

- Венчаем царя и царицу на царство! И свадьбу играем!

Народ уже изнемогал от накала чувств.

Их подхватило напором и людская волна внесла в Храм новоявленных царя со царицею, жрецов и схлынула, плескаясь у высокого крыльца в ожидании.

Влекомый вперёд, Марджари схватил на ходу за рукав атхарванов Перуна и Ярилы. Жажда деятельности обуревала его.

- Подручных Воигостя взять и в поруб, пока не сбегли.

Служки уже несли из запаса наряды праздничные.

Спешно послали за отцом Авики.

Марджари в свадебном кафтане, расшитым золотой нитью, был красив, как молодой бог. Белые волосы его, стянутые обручем, струились по широким плечам, как жрецу полагается, льдистые глаза сверкали точно самоцветы, на твердых губах сияла улыбка.

Подружки невесты ели молодого глазами, распевая положенные венчальные песни, крепкие груди вздымались от вздохов. Но они знали, не затмить им никогда Авику.

Марджари не сводил с нее глаз. Руки молодых сплетались, взоры прикипали к друг к другу.

Молодая была чудо, как хороша! Красное аксамитовое платье невесты, расшитое золотым узором, искрилось в лучах Сурьи, прозрачный убрус, словно туман, стелился за Авикой, стекая с жемчужного убора. Марджари был переполнен законной гордостью, что такая девушка выбрала его.

- Да, в каждом, отмеченном Живой, боги заложили стремление оставить след в роду, составить пару, вырастить потомство, для того и живём, а все прочее суета, – Марджари вспомнил лебединую семью на своем озере. – Слава Великим, что Авика полюбила именно меня!

Жрица Макоши соединила руки молодых венчальным полотном, оплетая сложным узлом. Стали они единым целым, супругами. Жар окатил их волною, взгляды новобрачных встретились с восторженным изумлением. Закрепляя обряд поцелуем, молодые приникли друг к другу.

- Моя! – выдохнул Марджари.

Его Авика такая яркая, смелая, стойкая, сильная духом, его!

- Твоя, ничья боле, – прошептала Авика, уткнувшись в супружескую широкую грудь.

Сзади атхарваны в несколько рук вознесли над молодым царем золотой венец и бережно опустили ему на голову.

- Слава!!! Слава!!!

Счастливый батюшка Авики вытирал невольные слезы. О таком чуде для доченьки и не мечталось! Лучшего зятя и не найти!

Потом был пир честной, а затем начались трудности.

Глава 22. О царстве-государстве.

Что такое закон? Выражение воли

господствующих классов.

В. И. Ленин

Нежданно-негаданная царская свадьба лучшего друга и возлюбленной Авики стала для Врики тяжёлым ударом. Но так решили боги, а кто он, чтоб с ними спорить, рушить узы побратимства, отравлять счастье той, кого он боготворил.

Врика видел, что его любовь стала совсем недосягаема. Ему было понятно, никто не сможет занять место Марджари в сердце молодицы. Врика был близко к своей любимой, как никогда, он видел ее во дворце почти каждый день, старался услужить, чем мог, исполнить хоть какое поручение, провожал ее больным взглядом. Но никогда он не был так далек от любимой.

Авика же была полностью поглощена своим мужем. Она стала для него другом, соратником и пламенной любовницей.

А Врике оставалась возможность довольствоваться отраженным светом чужой взаимной любви, которая щедро изливалась Авикой на всех, кто был с ней рядом. Все знаки внимания, оказываемые ей, Авика принимала просто, без игры и кокетства, с благородным достоинством, и невольно Врику наполняло новое чувство, затмевающую любовную тоску – уважение.

это Врика

А Авику переполняли счастье и радость, ей хотелось делать добро для всех, кто просил ее помощи, приходя к ней в Храм. Она снова обрела веру в людей, снова могла служить той, что была одновременно и Девой, и Матерью, и Старухой. В этом была радость ее дара, ее талант. И Авика истово старалась облегчить людям страдания, вникая в их трудности, забирая их боль и печали.

Народ по достоинству оценил свою защитницу. Каждый день под окнами дворца собирались толпы. Люди ожидали выхода своей утешительницы, тихо сидя на мостовой, не нарушая порядка, чтобы Авика-матушка не сердилась. Мужчины приносили к воротам дворца цветы, А утром на пути Авики благоухали уже свежие охапки. Матери подносили к ней детей, чтобы она их благословила, а девы собирали пыль от ее следов, чтоб и им было такое семейное счастье.

Бояны уже пели сказы о любви лебединой пары, молодого царя и красавицы царицы.

Жрицы Макоши, наблюдая такое небывалое почитание молодой жены царя, пришли к согласию, что Авика теперь стала живым воплощением Лады, коей и посвятила ее при рождении покойная мать.

Авика-миротворица выбрала несколько помощниц, которые помогали ей разбирать дела, часто надо было уяснить тонкости, чтоб суд был праведный. Все это, конечно, отнимало много сил, но Авика гордилась, что так может помочь делу мужа в укреплении царства. Часто она рассказывала Марджари о случаях, ее поразивших, и царь мог оттачивать свои законы, чтобы они действительно приносили пользу народу.

Марджари и Авика после вступления в брак вели очень насыщенную жизнь. Они даже не удалились в Авикино поместье на медовый месяц, на чем поначалу настаивал счастливый батюшка молодой жены.

А во дворце в четыре утра, с первыми петухами доверенный домовой-постельничий бесшумно появлялся в опочивальне и будил Марджари. С тихим стоном разлепив глаза, молодой царь нежно целовал спящую утомленную Авику, подтыкал вокруг нее одеяло и бесшумно удалялся.

Вогнав ноги в поданные домовым сапоги и накинув лёгкую одежду, Марджари устремлялся на утреннюю пробежку по дворцовому саду, окунался в озерцо, и окончательно взбодренный, выпив чару родниковой воды, был готов к делам государственным. Разбирал донесения, читал послания, накидывал планы совещаний, составлял список неотложных задач. Его порученец звал на простой, но сытный завтрак и забирал список первоочередных дел для оповещения советников.

Подходила цветущая, как роза Авика, и они завтракали вместе в малой трапезной. Это время было для всех свято, и никто не смел нарушить их уединение. За утренней недолгой трапезой молодые обсуждали текущие дела, рассказывали друг другу о затруднениях, если таковые случались.

Авика часто решала проблему чисто по-женски. Там, где Марджари видел решение в силе, круша препоны, Авика стремилась найти выход, обтекая препятствие словно вода, затратив меньше усилий, но не менее действенно. Марджари восхищало это умение, и, бывало, он пересматривал свои решения. Авика была полноводной рекой, Марджари огнем, сметающим преграды на пути. Вместе они дополняли друг друга и были единой силой.

После молодые расходились по неотложным делам. Марджари шел к своим советникам заниматься устройством царства, а Авика вместе с жрицами Макоши удалялась в храм. Сначала Авика истово молилась у образа богини, прося мудрости, терпения и силы, чтобы помочь нуждающимся в ней. А в храме ее уже ждали просители, жалобщики, казначеи и искусники вотчины Макоши.

Обедали врозь.

- Мужа кормить точно в срок! И советников его заодно. Приносите прямо им в палаты, пусть там и откушают, где думы думают. А то занятостью отопрутся, – строго выговаривала царица дворцовым домовым. – Не хватало ещё, чтобы мой Марджари, заработавшись, потерял здоровье, служа государству.

Молодая жена неусыпно следила за самочувствием, питанием и отдыхом мужа. Ладо свое надо беречь.

И лишь на позднем ужине супруги снова встречались. Это было время для двоих. По негласному уговору дела не обсуждались. Все решалось утром, утро вечера мудренее. Вечера были наполнены ласками, страстью, негой и мечтами.

Авика мягко и ненавязчиво оберегала покой мужа. Марджари стал для нее якорем в мирской жизни, не давая полностью уйти в самозабвенное общение с богиней, уйти от мира, он вернул Авике смысл ее жизни, дал покой ее душе и защиту, помогая жене раскрыть в себе новые грани Лады-заступницы для своей семьи и для своих подданных.

Создав свое уютное гнездо, каждый мог спокойно заниматься своим делом, черпая в чувствах силу и уверенность.

Да, если бы не каждодневная ненавязчивая забота и поддержка Авики, помощь Атхарванов Собора четырех богов, Марджари бы не вынес огромной нагрузки и ответственности, что обрушилась на него.

Перед внутренним взором Марджари все время стояли виденные за время скитаний обнищавшие города и веси, толпы вдруг ставших ненужными отставных служивых, сироты, наглые хари татей на спокойных прежде дорогах и лоснящиеся рожи обнаглевших от безнаказанности бояр, что обязаны сберегать лад в ружской земле.

Сердце его болело, что он не может мгновенно навести порядок в своем царстве. Но теперь все зависит от него, и Марджари старался, очень старался. Раз боги дали такую возможность, нельзя её упустить, а там будь, что будет.

Очень хотелось быстрее все наладить. Вчера было рано, а завтра уже поздно.

Самый тяжелый был первый год.

Приходилось вникать во все. Но потихоньку многое в управлении прояснялось, ясны стали причины и следствия, обозначились препоны явные и скрытые. Сложной задачей было подавить тихое сопротивление прикормленных прежним Хранителем наместников-воевод и поддерживающих их атхарванов в крупных храмах. Необходимо было всем им найти замену и убрать, не вызывая смуты.

- Проклятые клопы! Присосались! Наглые твари тащат все, что видят, врут, как дышат, хапают взятки да ещё за этакую службу плату берут из казны! – возмущался молодой царь. – Удавить бы их всех прилюдно…

И казна была пуста, что и следовало ожидать.

А надо было выплачивать чудовищное количество вспомоществований и пособий. Имея самые протяженные границы, приходилось содержать самое большое войско и боевые ладьи, надо было платить жалованье атхарванам, содержать училища, больницы и богадельни. А ещё Марджари мечтал возродить былую славу розмыслов, изобретателей и искусников, ему страстно хотелось, чтобы в стране снова заработали все механические чудеса, которые были до Раскола.

Очень помогали Бранибор Велесович и Врика, который стал главой подразделения Велесовых лазутчиков, получив на совете звание воеводы. Они нашли тайные схроны Хранителя, из которых непрерывно и поспешно эрбинские купцы вывозили ружские богатства своему крулю. Найденного с лихвой хватило на главные расходы, и совет во главе с царем вздохнули с облегчением.

Казна стала быстро пополняться и неправедно нажитым добром продажных приспешников Хранителя. После принародного обличения боянами их с семьями, лишив достоинства, отправляли под надзор в край робичей на тяжёлые и грязные работы. Многочисленные родственники, престарелые отцы и матери пытались припасть к ногам юного царя в попытке разжалобить и вымолить прощение.

- Что посеяли, то и получили, – отвечал Марджари на слезы, поклятия и угрозы. – Сожаление здесь недопустимо, оно мешает достижению цели.

Убеленный сединами воевода грозил царю:

- Ждите! И на тебя обратятся молнии!

- Я не боюсь огня, я уже прошел его, – отвечал Марджари. – И знаю, что внутри страны буду поддержан всеобщим одобрением от самых низов народа, повсеместно и поголовно.

- Всем мил не будешь, – говорил Марджари. – Каждый судит правителя на свой лад, особенно если ему отказали в просьбах. А из этого уже можно вывести оправдание предательства, хоть ты сто раз объясни, почему просьба его невозможна. А если уступишь, посыпятся новые просьбы, дашь палец, руку откусят! Потому, каждый должен знать, что закон тверд и наказание неминуемо!

Трудности не убывали.

Должностные лица ежедневно жаловались то на погоду, то на нерадивость подчинённых, то на другие причины, мешавшие им исполнить свои обязанности. Старую косность мышления переломить было очень трудно.

Опять проявился у Марджари его взрывной нрав. Часто из палаты вылетали солидные бояре с безумными глазами и трясущимися руками.

- Я помню, – говорил им вслед царь тихим и страшным от сдерживаемой ярости голосом. – У каждого невыполненного дела есть имя.

И поток жалоб на трудные обстоятельства иссяк, дела пошли бодрее. Местничество искоренялось. Марджари было стыдно за свои срывы, ведь ему далеко еще до четверти века, а приходится повелевать зрелыми мужами, годящемися ему в отцы, а то и в деды. Царь-сосунок, но царь!

Марджари раздражался, приходилось тратить много сил, чтобы держать себя в руках. И надо было сдерживать свои баюнские чары. Служение государству должно быть добровольным и бескорыстным, осмысленным. Очень помогало умение видеть сущности, что витали вокруг человека. Но светлых пока мало было в его окружении.

И с одобрения Собора атхарванов в управление страны стали входить молодые чародеи, незнатные, но даровитые, незакостенелые, искренне болеющие душой за благо Родины. Так друг по Чародому Домаш стал вскоре незаменимым помощником Атхарвана Перуна.

При больших трудностях собирался совет, и все должны были высказать свое мнение. Начинали с младших, самых горячих, а в конце выслушивали опытных и осторожных старших. Но выбор всегда был за царем, он успевал взвесить за и против, и ему было проще принять верное решение.

Марджари постепенно стал понимать, где достаточно слова, а когда надо не пожалеть времени и отдать письменное распоряжение. Где можно простить оплошность, а когда необходимо строго пожурить. При особенно трудных решениях Марджари приглашал искусников и розмыслов, вникал во все тонкости вопроса. Научился не горячиться, стал прост и приветлив в обращении.

Молодой порученец Марджари был счастлив, служа своему государю. Он теперь почаще бывал дома, в семье и рассказывал своей супруге в минуты отдыха:

- Наш царь-батюшка, хоть и молод, да удал! Как быстро все наладил! А какой обходительный! Ни слова грубого, ни высокомерия к нижестоящим. При этом нельзя его упрекнуть в чрезмерной мягкости или в неумении повелевать.

- А каков он в быту, в жизни домашней?! – от любопытства у жены аж носик шевелился.

Ах, как она будет рассказывать о царе своим подружкам!

- В частной жизни государь очень скромен, одевается просто, в еде и питье обходится без излишеств и отличается ревностной преданностью супруге. А государыня наша Авика женщина редкостного разума и добродетели... Они, словно пара лебединая, душа радуется, на их любовь глядючи.

Дела налаживались постепенно.

А вскоре Авика, радостно блестя глазами, шепнула ночью супругу радостную весть. Марджари перестанет быть последним Баюном, семья ждала прибавления.

Все у них было хорошо в их маленьком мирке, но не всем это нравилось.

В переходах дворцовых, когда Марджари возвращался в хоромы вечером, из тени вышла Огнева. Путь заступила царю, качала венцом жемчужным горестно:

- Как ты мог, Марджари, царь-батюшка, променять меня на Авику блаженную! Ведь люблю тебя больше жизни, все готова для тебя сделать, мил сердечный друг! Вернись ко мне, буду тенью твоей верною…

- Прости, Огнева. Но не сладилось бы у нас. Разные мы. Ты не сможешь стоять за плечом моим.

- А твоя Авика может?! – с гневом воскликнула Огнева.

- Мы не о ней здесь говорим, – твердо ответил Марджари. – Но у неё будет трудная жизнь, я не умею любить, не завидуй понапрасну.

- Врёшь, – горько прошептала она. – Узы бы вас не связали.

Марджари чуть помолчал, подыскивая слово.

- Я чувствую за неё ответственность.

И пошел дальше. Огнева стояла пунцовая, с губою закушенной, глядя вслед ему. А потом решилась, не сдержалась.

- Встану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, не из дверей в двери, не из ворот в ворота. Выйду в чистое поле. В чистом поле стоит огненный столб, из-под этого столба течет огненная река, по этой реке плывет лодка, в этой лодке сидит кот с собакою, вместе хребтами, согнившими зубами грызутся, метутся, друг друга ненавидят. Так же бы Авика с Марджари сидели вместе хребтами, стыкалися зубами, дралися, щипалися, одной думы не думали, одних мечтов не мечтали, за один стол не садилися, на одну постель спать не ложилися. Ключ в воду, замок за щёку, – и вслед с ладони дунула.

Но Авика, увидев Марджари, сразу углядела на нем черную паутину порчи, и попросив не удивляться и не спорить, повела его за ручку, да умыла холодной водой со своей ладошки, приговаривая:

- Как с гуся вода, так с тебя худоба.

Потом трижды поцеловала в лоб, в уста сахарные и в щёки, порча и истаяла.

Но это было мелочью.

Война стояла на пороге Рутении.

Глава 23. О первой войне.

"Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»

Крылов, басня "Волк и Ягнёнок"

«За первые три недели боев войска 3-й танковой группы понесли большие потери…Значительное влияние на состояние морального духа личного состава оказывает также упорное сопротивление противника, который неожиданно появляется повсюду и ожесточенно обороняется… Упорство русского солдата объясняется не только его страхом перед комиссаром, оно находит свое обоснование в его мировоззрении».

Фашистский генерал Г. Гот

В своей любимой резиденции, в крепости, вознесенной над Колчестером - столицей Эрбинленда на неприступную гору, круль и канцлер вели вечером разговор, попивая мальвазию, отдыхая после славной охоты и обильного ужина.

- Ваше величество, теперь многие дворяне сколачивают состояния, торгуя рутенскими товарами, но разве дворянин может торговать, как презренный купец? Среди аристократов идут жестокие споры об этом.

- Что ж, сто лет назад это считалось низким. Стезя аристократа это власть и война, а на войне хороши любые средства, важен результат. И сейчас торговля наше оружие, что откроет путь к власти. Скоро всем миром будут править торговцы. И мы должны быть первыми среди них! Сейчас такое удобное время для наживы. Ты же приобрел себе поместья в Рутении?

- Да, мой круль, и не одно.

Одобрительно кивнув, круль Мюррей Эрфито прошёл по драгоценному паркету к окну, задумчиво глядел на город внизу.

Канцлер мысленно перебирал, чем лично владеет его повелитель. Венценосная особа ловко утаивала от подданных размер своего состояния. Но канцлер, можно сказать по долгу службы, был в курсе его дел. Круль не брезговал ничем. Даже самые грязные притоны и бордели в Колчестере приносили огромный доход именно ему, венценосцу и добродетельному ханже.

Жадность клокотала в крови избранника Смока.

- Так что тебя тревожит, мой милый?

- Ваше величество! Мы потеряли лучшего резидента, что долгие годы готовил для нас почву в Рутении, и я боюсь, что наши вложения пропадут в этой стране.

- Есть только две нации, мой друг, нация волков и нация овец, стая и стадо. Старого волка стадо может и затоптать с перепугу, но время расставит все по местам. Не бойся. Он успел подготовить для нас почву, а мы ее уже засеяли. Всходов ждать недолго. Скоро эта земля, как и другие, будет нашей. Вся знать их давно нами куплена, а их тсар, этот сосунок ничего не сможет противопоставить мудрости Смока.

Канцлер склонился перед своим крулем.

***

Весть о гневе Сварога, покаравшего предателя Хранителя, и восшествии на престол выбранного самим Сварогом молодого царя облетела пограничные пределы. В областях, где эрбины скупили земли, начались бунты. Народ жёг их поместья, избивал иноземных господ и их приспешников. Почти все новые владельцы ружской земли были изничтожены за жестокость и злобу к люду.

Круль был рад поводу, наконец, начать войну.

Зная о неготовности Рутении к войне и разладе в перуновой вотчине, круль отправил небольшую, но хорошо обученную армию на захват вотчин Перуна и Велеса. И повод был прекрасен: защита эрбинской собственности, купленных земель, которые, как объявил круль, таким образом перешли во владения Эрбинленда.

Круль был уверен, война будет короткой и победной, армия в Рутении разложена до полной недееспособности, народ развращен и ненавидит власть имущих. Его хищники легко загонят добычу.

- Я освобождаю моих доблестных солдат от любых терзаний морали и угрызений совести по отношению к дикому народу Рутении, – вещал круль перед своей армией. – Можете делать с ними всё!

Эрбинские хоругви перешли границы Рутении.

Пограничные заставы-предатели открыли им тракты-спицы, ведущие в глубь страны. По ним гарцевала эрбинская конница, сметая спешно собранное ополчение, разоряя по пути села и малые города вдоль тракта.

В Стол полетели послания с известием о нашествии. Навстречу спешно выдвинулись конные части русов. Ведьмы Зеваны в сумерках летали над дорогами воздушным дозором. Предупрежденное население на пути захватчиков жгло все ценное и пряталось в лесах.

Первое столкновение ругов с кавалерией эрбинов было проиграно. Слишком давно руги не воевали в крупных сражениях, слишком много было предателей среди воинов-русов, слишком внезапно чужеземцы вторглись в страну. Не все ружские части успели подтянутся к границам.

За прошедшие годы эрбинские купцы-лазутчики неплохо успели изучить земли, которые сочли для себя лакомым куском. Чужая армия знала, где ей удобно дать бой и навязала его, не дав подготовиться ружскому войску.

Из утреннего промозглого осеннего тумана раздался нарастающий грозный гул тысячи копыт.

Ружская конница спешно выстраивала свои порядки. На них из тумана неслись с трепещущим прапорцами на пиках, в шлемах с перьями, в звериных шкурах поверх ярких одежд, с высокими крыльями за спинами на деревянных рамах, словно у духов смерти, хоругви гусарии. Ветер пел в их крыльях песню смерти.

Сначала хоругвь шла шагом, потом перешла на рысь, затем в галоп, и в нескольких шагах от порядков ругов ринулась в карьер, выстраиваясь колено в колено, увеличивая плотность и силу удара. В первой шеренге скакали самые опытные всадники, отлично обученные при покорении Эрбинлендом множества пограничных княжеств. Тараном враг вломился в строй витязей, насаживая их на пики, пронзая разом по несколько человек.

Ряды смешались. Рев, крики, визг и ржание лошадей, звон и грохот оглушали. Кипела сеча. Над полем ножом по нервам носились сигналы боевых труб. Гусария накатывала на витязей-русов волнами, но они отбивали атаки, заманивая врага вглубь своего строя ложными отступлениями, нарушая строй противника и навязывая ближний бой.

- Держи строй! Плотно стой! – рычал воевода, размазывая по лицу кровь, заливающую глаза.

Пехота, ощетинившись копьями, под прикрытием щитов медленно отступала. На нее наскакивали эрбины, вонзая пики в бреши в строю. Из-за прикрытия пехоты вырывались конники, рубя саблями и палашами. Ноги скользили в крови, спотыкались об убитых. Люди рубили и кололи, раззявив рты в диком крике, им вторили визгом кони. Охваченная со всех сторон вражеской конницей, теряющая в ее наскоках плотный строй, но снова восстанавливая ряды, пехота коробочкой упрямо двигалась из окружения, топча павших.

Ружских воинов было слишком мало. Передовой полк был разбит. Но его мужество задержало вражью армию, дав возможность подтянуть новые силы.

Эрбины, воодушевлённые победой, стремительно продвигались вглубь по тракту.

Навстречу врагу спешила свежая рать, созванная отовсюду.

В этот раз поле для битвы выбрали руги, навязав брань врагу.

Передние ряды всадников хоругви, вызывающе пестря яркими одеждами, нацелили пики на противников, готовясь вздеть их на острие. Ружская конница гарцевала на месте, сдерживая коней. Гордые гусары собирались вонзиться в их ряды, словно нож в масло, но внезапно земля перед ними расступилась, провалилась, и всадники обрушились в глубокую длинную яму на пути лавы. На дне ее торчали заостренные лесины. Они пронзали вражеских коней. Храп, стон, визг и ор стояли над полем. Началось смятение. Хоругвь завязла, всадники пытались развернуться, терзая коней удилами, уйти во фланги.

Ружская конница, раздавшись в стороны, огибала гиблый ров, заходила с двух сторон с тыла.

Врика гарцевал на горячем коне в первых рядах ружской конницы, не отрывая взор от врага.

Крики, стоны, грязную брань, чмоканье клинков, входящих в плоть, всего этого он не слышал. Остался только стук крови в ушах, безумный блеск Сурьи на стали, презрение к смерти и желание забрать с собой побольше жизней супостатов.

И Врика ворвался в яростное, воняющее кровью, дерьмом и горячим металлом пекло. Он пластал и рубил, его несло в упоительным танце смерти, конь под ним вертелся и мозжил копытами, кусался и лягал. Вокруг всадника ширился круг опустошения, в котором прорастали семена победы.

Внезапно, заходя в тыл эрбинов, стелясь по нетронутой копытами траве, понеслись серые волчьи спины. Громкий вой стаи, загоняющей добычу, раздался одновременно с двух сторон, заглушая топот копыт и крики. Велесовы рыкари заливисто играли голосами, подбираясь с боков к вражьим всадникам.

Кони ругов были привычны к волчьему вою. А лошади гусарии не вынесли атаки со всех сторон волчьей стаи, инстинкт самосохранения преодолел приказы всадников, кони вздыбились, лава смешалась, всадники падали под копыта своих же лошадей. Началось жуткое смятение. Кони без седоков разбегались.

Рыкари, скинув с головы и плеч волчьи шкуры, бросались в бой обнаженные по пояс, в каждой руке по клинку. Все они были обоерукие воины. Острия выбивали искры из эрбинского оружия. Скользкие тела рыкарей блестели потом, кровью своей и чужой, от них валил пар, окружая каждого белым мороком. Эрбины видели духов смерти во плоти, внушающих ужас и лишающих воли к победе.

- Урраа!!! Бей, давай! Слава Перуну!!! – крики, хрипы и визг, всё перекрывал победный клич ругов.

В первой ночи после боя над полем стоял сплошной крик и стон, который постепенно стихал, израненные теряли силы.

Весь тракт, ведущий к границе, был усыпан раздавленными телами. Это своих же безлошадных давила в спешке отступления бегущая гусария. А по обочинам сидели умершие от ран.

Непобедимая хоругвь была разбита. В лесах местные мужики безжалостно добивали врага, выслеживая и загоняя в болота.

Руги гнали супостата к границе. Ужас встретил их на освобождённых землях.

Родная земля была усеяна, завалена трупами. Это были мужики, бабы, дети, старики со старухами. Те, кто не успел скрыться в спасительных лесах, те, кто сопротивлялся, те, кого застали врасплох, пленные, которые не поспели за стремительно отступавшим врагом.

Старики, распятые на воротах, изнасилованные женщины, которым после вспороли животы и навалили в них камни, дети, насаженные на колья оград, затоптанные копытами старухи. Сожжённые заживо в запертых деревянных храмах жители целых деревень.**

Сердца воев сжимала костлявая рука и не отпускала. Вина раздирала их души, они оказались слабы, чтоб защитить свою землю или умереть за неё достойно. Замученные взывали о мщении.

- Нелюди, нелюди… Твари проклятые, ненавижу, – шептал молодой ратник, слезы текли по его щекам, он не замечал их.

Они проезжали мимо голой девочки, распятой на сорванной двери, залитой снизу кровью, с выколотыми глазами. Искусанные синие губы, черные пятна на шее, смертный ужас в искаженных чертах.

Копыта коней поднимали пепельные вихри.

Душа воинов просила крови.

- Не могут люди убивать так! Мучить на потеху и радоваться! То нелюди, Нави проклятые!

Воевода отдал приказ:

- Пленных не брать!

Ночью на привале говорили у костров:

- Нет, не люди то пришли к нам с войной! Не может человек творить зверства такие! Душа не вынесет, мысли о таком не зародятся! А значит нет души у врага нашего! Зверь без разума, тело без души – Навь, демоны проклятые, смоковы выползки!

- И следует их бить без всякой жалости, стереть с лица земного, чтоб семени Навьего в Яви нашей и в помине не осталось!

- Не люди то! Они переполнены злобой и ненавистью, они мучили, убивали, упивались болью, и остановить их может только такая же боль. Нелюди… и смерть им такая же лютая!

Так говорили промеж себя руги, продвигаясь освобожденным землями. В Эрбинленд успели вернутся жалкие крохи гусарии.

**Описание зверств фашистов во время Великой Отечественной войны.

Глава 24. О клятве, загорной стране и свадьбе на Красную Горку.

"Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

а вместо сердца пламенный мотор".

Марш авиаторов, музыка - Юлий Хайт, текст- Павел Герман

" У России нет друзей, кроме армии и флота."

Александр III

- Зачем ты лично полез в бой?! Ты начальник тайной службы! Твое дело управлять, а не саблей махать! Думаешь, мне не хочется?! Но терплю же! – распекал Врику молодой царь и побратим. – Твоя жизнь нужна государству!

- Прости, государь. Мне жизнь не мила, ты и сам все понимаешь.

- Брат, прости… Так получилось.

- Да, теперь знаю, выбираем не мы, это нас выбирают.

- Прошу, береги себя, хотя бы ради Авики, ты нужен ей, ты брат наш!

- Хорошо.

Врика вышел от царя мрачнее тучи. Марджари задумчиво смотрел вслед.

- Ему не к кому возвращаться, его никто не ждёт, кроме нас с Авикой, но душе нужно иное...

На гульбище Врику поджидала царица. Охватив витязя взором с головы до ног, убедилась, что ран нет, брат названный цел и невредим.

- Царица, – склонил голову Врика.

- Брат мой милый, я так рада, что ты вернулся! Прошу, не рискуй понапрасну, – взволнованно начала Авика.

- Вверяю жизнь свою тебе, моя богиня. Распоряжайся ею, – внезапно Врика встал на колено. – Я пёс твой, живу для тебя.

Лицо Авики изменилось, стало строгим, холодным, неземным. После короткого молчания, коснувшись рукой плеча витязя, она кивнула величаво:

- Да будет так. Принимаю службу твою, – молвила отстраненно и удалилась под шелест тяжёлых одежд, не оглядываясь.

***

Первая война с Рутенией, которая должна была быть быстрой и победоносной, оказалась проигранной эрбинами.

По всей Рутении велась работа с народом.

В проповедях атхарванов, в глумах скоморохов, в песнях боянов восхвалялась слава прежних лет страны до Раскола, сила народа, его смекалка и достижения. Новостные листки печатались только после разрешения атхарванов Велеса. Народ воспрял. Простой люд ненавидел эрбинов. Их всех выдворили из страны.

В пограничье эрбины устроили было карательные вылазки егерей, но были выловлены местными мужиками, избиты и повешены вверх ногами. Больше к ним не совались.

Тайная служба Велеса искала предателей, отслеживала их связи. Было раскрыто несколько заговоров и предотвращены покушения на царя. Эрбинские выкормыши всё ещё лелеяли надежды на прежнюю жизнь.

Везде раздавались призывы к бдительности. Ведь раз предавший, но прощеный, всегда ударит в спину, а потому врагов за спиной не оставляют.

Восстанавливались пограничные крепости. Воинская варна возвращала уважение к себе в народе.

В стране постепенно наводился порядок. Все воспряли, в людских душах царил подъем, ведь всем хотелось постоянства и благополучия.

В людях горела радостная надежда, в каждом кипел животворящий дух, который вел к новым совершениям, высоким целям, на пользу дому, на пользу отечеству.

Забурлила торговля, промыслы и добычи достигли небывалого развития. Чинились дороги, розмыслы изобретали новые механизмы и восстанавливали старые, повсюду строились новые дома и производства.

Резко повысилась рождаемость. Впервые со времён Раскола в стране стало так безопасно на дорогах, что городские жители стали посылать на лето своих детей, что называется, посылкой, с письмоношами в их повозках в пределах дневного пути к родственникам в деревни.

Марджари непрерывно вкладывал деньги в искусников, промыслы, тракты, придорожные стоянки, в рудники, а полученная прибыль шла на войска и флот.

***

В Эрбинленде начались волнения.

Крулю пришлось поволноваться, подавляя восстания взбунтовавшихся князей у границ Рутении. Завоеванные княжества тоже возжелали освобождения и независимости от эрбинов.

К молодому и непризнанному за границей царю в трудный час сразу же послали о помощи, братской помощи своих послов порубежные соседи. Но Марджари Баюн не купился на вдруг возникшие дружеские чувства братьев меньших.

- Мы бы согласились помочь, но только при условии добровольного вхождения всех этих братушек в состав нашего государства. Они станут нашей вотчиной, править там будет наш наместник, и жить они будут по нашим законам, – говорил Марджари на боярском совете. – А иначе высосут из нас все соки, втянут в затяжную войну за свои интересы, а как добьются своего, ещё и обгадят.

- Зазорно им будет вспоминать, что выжили с нашей помощью, забудут, что наши воины в их земле за их волю кости сложат, захотят в памяти поколений самим быть великими и ужасными воителями, - продолжал Марджари. - Потребуют самостоятельности, в трудную годину переметнутся к сильному, пойдут лизать снова пятки эрбинам и ударят нам в спину. Будут кричать, что мы тоже их притеснители. Знаем мы их! Суть их рабы! Лижут руку бьющую и кусают руку дающую. Нет, гусь свинье не товарищ, соблюдаем невмешательство. Чем их больше передерется, тем нам здоровее. А мы должны копить силы для своей защиты. Не делай добра - не получишь зла.

Круль залил кровью взбунтовавшиеся земли. Поражение в Рутении надо было загладить победой над восставшими. Заодно и показать ругам свой боевой дух.

На укрощенных землях скопилась огромная армия. Была она несколько потрепана, но обучена и многочисленна.

- Вновь убийцы скопились на наших кордонах. Снова они жаждут крови младенцев в колыбелях, матерей и стариков. Всех, кто дышит и кого им не угнать в рабство, – думал Марджари, меряя шагами свои покои. – Надо срочно поговорить с главой розмыслов.

***

Низкие зимние тучи подсветились с земли огнями тысячи костров. Мелкие поселения стали многолюдны. Это в пограничье ружские полки вставали на зимние стоянки.

Канцлер в панике вызвал к себе посла Рутении.

- Как отзывался ваш тсар о войне в наших провинциях? К этим неблагодарным Мольше, Волгарии и Брехии?

- Что мы соблюдаем невмешательство.

- Но мой круль удивлен, отчего же тогда ваша армия стоит на границе наших Волгарии и Мольше? К чему эти маневры?

- Ружские войска внутри своего государства вольны передвигаться в любом направлении, не отдавая никому отчёта, – надменно ответил посол.

***

Круль метался в своем кабинете, крича на канцлера.

- Вы довели ситуацию почти до конфликта! Немедленно отправьте в Стол маршала Генцервальда, пусть вырвет у Марджари Баюна мирное соглашение, что он не нападет на Эрбинленд! Мы не готовы к открытым действиям!

Атхарван Велеса сказал, что царь Генцервальда не примет.

- Но от чего же? Маршал высоко ценится не только в Эрбинленде. Он был частый гость на соколиных охотах вашего Хранителя!

- Теперь это не слишком хорошие рекомендации. К тому же есть у нас такой сокольничий Аника Хват, он каждый месяц сопровождает государя на охоту, но не позволяет себе напрашиваться на приемы в Красный дворец.

***

Меж тем, в царской семье отметили второе прибавление. К маленькому Баюну Авика подарила мужу ещё и дочку. Марджари трепетно любил свою золотую парочку, Благомира и Божидару, стараясь проводить с ними как можно больше времени. Ведь не даром говорят: ребенок, что воск, что хочешь, то сольешь. И он пел им на ночь колыбельные, сидя в детской, ведь это и заговор, и молитва. И у него на руках они засыпали быстрее, чем у няньки, впитывая родительскую любовь.

***

После первой войны с Эрбинией стало понятно, что одной численностью врага взять сложно. Было ясно, и что грядет война новая. Все готовились.

Розмыслы, вдохновлённые высокой целью, работали без продыху, оставляя лишь один день – неделю, день, когда не работают, для побывки дома, чтоб проведать своих, помыться в бане и прихватить гостинцы. Их семьи свезли в один городок, поближе к мастерским.

Такое затворничество быстро дало плоды. Выполняя наказ государя, они создали новый вид виманы, летучего корабля. Он проходил ходовые испытания и весьма успешно. Довольные розмыслы уверяли, что корабль превзойдет старые образцы, те, что некогда изгои угнали на Юг.

Царь прибыл на показательные полеты вместе с царицей и ближними боярами, всеми, кто был посвящен в замысел. Государь был доволен.

- Орлы! Слава вам, искусникам! Вы истинные Руги! Ведь каждый, исполняя свою работу на совесть, творит славу Родине, созидая ее частичку на своем рабочем месте. Вернём честь и славу своему отечеству!

- Урра!!! – громовым раскатом был ему ответ.

За быстроту и качество исполнения государева наказа розмыслы получили награды немалые.

Марджари приказал набрать и обучить летучую дружину…

Но не всем хотелось летать. Воеводы и розмыслы готовили гуляй-город.

Это была походная передвижная крепость. Она состояла из двойной стены из крепких дубовых плах. Между стенами было не менее трёх сажений, места было довольно и разместиться, и вести бой оружием. Пехота получалась защищённой и спереди, и с тыла. Стены крепости по торцам замыкались и были снабжены отверстиями, куда выставлялось оружие. Гуляй-город можно было растянуть на любую длину, даже до семи вёрст, а можно было замкнуть в кольцо.

Походную крепость возили за войском разобранными частями, уложив на телеги. Телеги с запряженными лошадьми связывали в поезд. А лошадей со стороны не видать, они закрыты поклажей, словно навесом. На месте поклажу скидывали по мере надобности. Ставилась крепость легко, доски быстро прилаживались друг к другу, входя в пазы, ведь все мужчины Рутении владели топором.

Главный над всем был гулявый воевода, собирали и разбирали гуляй-город розмыслы, государевы дьяки ведали казной и припасами, писали указания по сбору и перевозу передвижной крепости.

Государство под рукой Марджари Баюна укреплялось.

***

У воеводы Врики, наконец, появился свой дом в Столе, где он утвердил в красном углу обережный лик своего щура* с прахом отца приемного и перстень отца истинного. Теперь у чародея даже случалось свободное время вечерами, и тоска потихоньку начала заползать в его сердце.

Все острее он чувствовал свое одиночество. Он стал третьим лишним во дворце. А приходилось по долгу службы непрерывно встречаться с царской четой. Их счастье радовало его, но хотелось бы и себе такого. Потому мысль о полете на новой вимане в дивную страну Синдх все больше занимала разум лучшего лазутчика Велеса.

О ней Врика вычитал в старой-престарой книге, написанной еще до Раскола. Эту книгу ему повезло найти в своих военных походах в разрушенном и разграбленном купеческом поместье. Она была так стара и замызгана, что эрбины побрезговали даже пустить ее на растопку.

Но Врика, как и Марджари, весьма ценил книги. Тем более такие старые и редкие. И находка себя оправдала.

В найденной книге говорилось о путешествии на торговой вимане храброго купца за стаями птиц через Срединные горы. Подробно были рассказаны трудности перелета, остановки, города, дан краткий словарь языка дасов, народа за Срединным Горами.

Купец со товарищи, попав в страну чрезвычайно смуглых людей, решили не привлекать внимания. Они спрятали свой летучий корабль в горах, и спустились пешими в долины. Измазав лица и руки темной краской, стараясь не сверкать светлыми глазами, они бродили среди местных людей по их сёлам, городам, базарам, храмам, дивясь и закупая диковинки.

И Врика упоенно читал на ветхих страницах удивительное:

"Пахари растят на кустах белую шерсть, не хуже, чем на овцах, а потом из нее делают прочные яркие ткани, в которых не жарко. А вот более поразительно: дасы получают мёд без пчел! Они добывают тростниковый сок и варят его на огне. Так он становится твердым и хрустит на зубах, а на вкус слаще меда!..."

***

Марджари видел неугасимую любовь-почитание своей жены у единственного друга Врики. Это его огорчало и мучило. Конечно, он знал, что Авика его полностью душой и телом, и никогда не предаст, не унизит его изменой.

Но такая нескрываемая безнадёжная любовь отравляла жизнь ему и жене. Словно Авика была виновата, что не может ответить на чувства его лучшего друга.

Друга надо, наконец, женить.

Да и неженатый молодой мужчина по ружским обычаем ущербный человек. Пора уже. Холостой – не с кем покалякать; помрешь – некому поплакать.

Марджари решил заговорить с Врикой о сватовстве к какой-нибудь девице.

Глядя на царя больными глазами, Врика отвечал, что ему всё равно на ком жениться.

- Все пустышки, в них только болтовня некстати, сплетни, измены, враньё и жалкая жестокость. Второй Авики нет.

- Ну и ну, даже я так не думаю о женщинах, – пораженно заметил Марджари.

- Пусть Авика, сестра моя названная, подыщет невесту, плохую она не посоветует, а я из рук ее и яд выпью. С лица не воду пить, умела б жена пироги печь. Красота приглядится, а щи не прихлебаются.

Тяжело вздохнув, Марджари пообещал, что поговорит с супругой о сватовстве.

Авика искренне обрадовалась такой просьбе и бодро принялась за дело. Как и всем благополучным замужним женщинам, ей было радостно помочь в создании новой семьи. Сыскать невесту дело было не хитрое. Вокруг Врики всегда вилось много девиц. Даже Авикины помощницы неровно дышали к зеленоглазому красавцу.

Лично Авике очень нравилась Яромила. Она была спокойной, рассудительной и мягкой нравом. И конечно, она была хороша собой.

Авика вызвала свою помощницу на разговор. Женщины гуляли в заснеженном дворцовом саду.

- Яромила, тебе нравится Врика?

- Да, как он может не нравиться.

- А замуж за него ты бы пошла?

- Он же тебя любит, царица.

- Не говори глупости, он брат мой названный. Ему нельзя меня любить! Так пошла бы?

- Да, с радостью… если ему не в тягость буду. Я знаю, что могу рассчитывать только на уважение, не больше.

- Что ж, это точно будет, он благороден и справедлив. Вот и славно! Жди сватов, батюшка твой, думаю, не откажет первому царскому советнику.

Невеста была очень похожа на Авику, как говорили в Эрбинии: один типаж, только попроще, без совершенства черт. И Врика послал сватов к отцу Яромилы. Согласие было получено, свадьба сладилась.

На Красную Горку, к полноводным разливам рек, дабы детей рождалось много, чтобы ружский род заполнял землю, подобно рекам в весеннее половодье, и сыграли свадьбу.

Святость брака закрепили венчанием во храме.

Жених-князь, золотой Сурья обручался золотым кольцом. Невеста-княгиня, светлая Луна обручилась колечком серебряным.

После венчания молодые поехали в дом Врики. На крыльце стояли посаженные, встречая новобрачных хлебом-солью, давали запить кружкой кваса домашнего. После жених и невеста кланялись им в ноги слаженно, одновременно, чтобы в семье не было разногласий. Входящих в дом молодых осыпали хмелем, овсом, рожью и ногатами, желая им счастья и богатства.

Первый день свадебного застолья назывался княжий стол.

Пару торжественно усадили во главе стола, гости расселись по старшинству. Молодые почти ничего не ели, не пили хмельного и не разговаривали. Невесте на колени посадили маленького мальчика, чтобы рождались сыновья. Свадебный дружка просил родителей благословить молодых, после все гости говорили напутствия и пожелания, одаривали подарками.

Вот запели величальные песни:

- Где был лебедь, где лебедка была? Лебедь был на синем море, лебедка на тихих заводях. Нынче они на одном заводе. Нынче они одну травку клюют. Нынче они одну воду пьют.

А потом завели охальные частушки, молодоженов с шутками-прибаутками повели в опочивальню и оставили одних.

*Щур

Чур (Щур) – славянский бог охраны семьи, права собственности, защиты, покровитель границ, целости, оберегания, домашнего очага.

Глава 25. О дивной стране Синдх, парсах-переселенцах и белых аспарах.

…Признак государства — наличие особого класса лиц,

в руках которого сосредоточивается власть.

В. И. Ленин

…Государство — это организация имущего класса

для защиты его от неимущего.

Ф. Энгельс

На далеком Юге.

По другую сторону Срединных гор раскинулась дивная страна, страна Синдх.

С горных ледников текут бурные реки к Молочному океану. Черными ночами он катит молочно-опаловые волны на пустынные берега. У прибрежной полосы светло, как днем. Это светится планктон.

Но дальше - темнота. В ней у океана раскинулись непроходимые джунгли. В них растут огромные деревья, вершин их не видно с земли. Гладкие стволы оплетены сетью лиан. Одни растения цветут, другие сбрасывают жёлтые мертвые листья, рядом зреют плоды.

Здесь, в лесу темно и сыро. С лиан падают на путника пиявки и древесные змеи. Под ногами в опавшей мокрой листве кишат огромные насекомые и ползают ядовитые гады. Путник может пробираться вперёд, прорубая тропу острым железом. Пронзительно кричат птицы, и следят за незваным человеком жёлтые глаза тигра. Без нужды не ходят в страшные джунгли.

Зато на плодородных равнинах между горами и джунглями кипит жизнь людей. Люди те невысоки, носят заплетенную косу, а сами наги и не покрыты. Они трудятся от рассвета до заката. Дети в семьях рождаются каждый год. Земля их богата, но сами они бедны. Слишком много их на земле. Часты у них жестокий голод и моровые поветрия.

Правят ими жадные раджи, воюющие друг с другом за земли и подневольных простых людей. Вдоль рек тянутся сады раджей, а в них спрятаны дворцы. В дворцах накоплены бесчисленные богатства: яркие ткани, золото, драгоценные самоцветы. Эти лалы-самоцветы добывают в предгорьях Срединных гор.

А на белых вершинах гор обитают боги страны Синдх.

Но прилетели на воздушных кораблях со Срединных гор невиданные люди. Были они белы кожей, высоки ростом, широки в плечах, на лицах мужчин росли волосы, а кудри их были цвета закатного Сурьи. И называли они себя парсы.

Первому поколению переселенцев-парсов с далекого Севера пришлось очень тяжко.

Длинная вереница небесных кораблей, грузовых торговых виман, ведомая опытными кормчими, летела за перелетными стаями журавлей и горных гусей. Эти изящные и хрупкие на вид птицы преодолевали огромные высоты, следуя над горами в потоках жестоких ветров без отдыха.

Изгои не могли предположить, какие трудности их подстерегают в высокогорном перелёте.

Затрудненное дыхание, замутненное сознание, странные видения, страшные головные боли, понос, обезвоживание. Часть изгоев скончалась в полете над ослепительными равнодушными горами от остановки сердца. Женщины и дети, укутанные в меха, лежали без чувств внутри виман, окоченев от жуткого холода.

Но небольшая горстка крепких мужей, которые нашлись по счастью на каждой вимане, стиснув зубы и не отвлекаясь на повальные страдания товарищей, вели свои корабли за такими хрупкими на вид, но стойкими более людей птицами.

Спасла изгоев от горной болезни необычайная выносливость горных гусей, которые преодолели всего за полсуток все заоблачные хребты Срединных гор. Также, без посадки, следуя за стаей, виманы скоро пошли на снижение по ту сторону гор, где их ждала неизвестность. Только быстрая потеря высоты спасла большую часть переселенцев.

Неизведанная огромная страна грозилась поглотить и растворить отцов-основателей. Поэтому переселение происходило частями.

Сначала потрёпанные жестокими ветрами на горных перевалах виманы опустились в обширной затерянной долине. Там бывшие руги чинили свои воздушные корабли, лечили обмороженных и обессиленных, исследовали окрестности и, самое главное, ждали разведчиков, посланных для определения дальнейшего пути.

Три лёгкие виманы полетели на три стороны, оставив за спиной холодные горы. Слава Богам, вернулись все. Посланцы начертали подробные карты. На них были и огромные реки, текущие с гор, и долины, и обширные болота. Были даже и небольшие пустыни.

Новые земли оказалось огромны и манили невиданными сокровищами. Процветающая земля была везде возделана, вдоль рек тянулись сады, в которых сверкали на Сурье дворцы и храмы странных очертаний. По дорогам двигались огромные животные, переносящие тяжести.

Больших городов не наблюдалось, только один на берегу самой широкой реки мог претендовать на звание главного города. Решено было захватить именно его. Там имелась обширная площадь, где могли приземлиться несколько виман, а за городом, на высокой и широкой скале возвышался огромный дворец, который и решили сделать своим первым домом. Такое место легко оборонять.

Женщины и дети с несколькими виманами остались в предгорной долине в ожидании известий, а воины на крупных кораблях полетели на бой.

Рассветные лучи Сурьи едва коснулись золотом крыш дворца. Неожидавшие нападения его жители досматривали сны, когда сверху обрушились потоки огня, сжигающие придворцовые казармы. Выбежавшие в ужасе дасы увидели дивного змея, летящего по воздуху, за ним стелилась по небу полоса цвета лотоса, подобно пробору в волосах неба.

Боя не было. В страхе все ринулись из дворца и пристроек, охваченных огнем, который родился из яда небесной змеи. А невиданных белых и высоких ростом захватчиков приняли за посланцев разгневанных богов.

Князь и его семья были безжалостно убиты, а его челяди была объявлена воля захватчиков. Отныне эти земли переходят в их подчинение, и слово пришельцев закон для этой земли.

Захват города прошел также внезапно и быстро. На обширной базарной площади ошеломленным горожанам были предъявлены отрубленные головы прежних правителей, белые пришельцы почтили местных богов в главном храме, жрецы были удовлетворены, а население готово было принять любую власть, лишь бы не стало хуже и не оскорбили любимых богов. Белые небесные люди понимали это, и правила вежества были соблюдены.

Переселенцев-парсов страшно поразили множество местных храмов в виде перевернутой огромной ступы. Тщательно проработанные резчиками по камню эти храмы были почти полной копией их виман. Значит, северяне уже проникали в южные приделы, поразили воображение дасов и оставили о себе неизгладимую память, как о богах.

И в этот раз дасы сочли пришельцев своими богами, что снизошли к ним с гор. И белые люди повели себя, как боги.

Парсы разбирали жалобы на прежнюю знать и часто не в их пользу. Для всех людей земли Синдх были установлены новые законы и их строго соблюдали.

В захваченном княжестве наладилась почти прежняя жизнь, только все сборы текли теперь к небесным пришельцам. Но голод покинул умирающие деревни, и тигры-людоеды, что расплодились прежде и безнаказанно охотились на людей, не бродили больше по дорогам. Их извели дасы-охотники из дружин новых властителей.

Парсы не забирали у бедняков все до последнего, как раджи, а оставляли половину, чтобы семьи могли пережить сезон дождей и дождаться нового урожая. Города стали чище, а болезней меньше, ведь белые пришельцы не терпели грязь и отбросы. Они разрешили устраивать праздники с красочными шествиями в честь богов.

Парсы помнили старые заветы своей северной Родины: сам живи и другим давай.

И местный народ мог теперь веселиться, позабыв на время тяжёлый труд, что раньше удавалось только в храмах.

В храмах курились благовония, дающие покой и радость забвения от тягот жизни. В них жрецы вещали о смирении, о поиске божественного успокоения и уходе в нирвану, позволяющей прервать бесконечную цепь тягостных перерождений.

Были также отменены многие ужаснувшие парсов обычаи. Например, отрубать руки и ноги - это было привычным наказанием даже за мелкие проступки. Запретили ужасный обычай четвертования, которое должен был публично исполнять самый близкий родственник: сын убивал отца, мать - сына.

Здешние жители теперь почитали за счастье увидеть белого парса. За его конем всегда бежали восторженные толпы с радостными песнопениями, а под ноги кидали цветы. Ведь парсы стали первыми властителями, что заботились о простых людях.

Они покарали жадных раджей, не признавших новую власть, всепожирающим беспощадным огнем, изливая его на дворцы с небесных кораблей. Парсы опасались, что надменные раджи объединяться против незваных пришельцев. Но местные князьки оказались в большинстве своем слишком горды и самоуверенны, чтобы выбрать себе предводителя, и предпочли дружить с белыми людьми, платя им дань.

Несогласные - тхуга бесшумно нападали на пришельцев из засады. Мятежники знали край, как свои пять пальцев, и коварно нападая, стремились извести новых властителей по одиночке или малыми отрядами. Тхуга взывали к Черной Кали, пляшущий на черепах своих врагов, и уводили пленных к алтарям богини, обильно орошая их кровью.

В одной из стычек была захвачена белая женщина. Парсы берегли своих женщин, как зеницу ока. И потому это была очень ценная добыча. Красота ее была непривычна и необычайна. Пленницу взял в свой дворец один из князей Синдха по праву сильнейшего.

Через год он был полностью в ее власти, выполняя все желания и капризы красавицы. Князь уверял, что она живое воплощение небесной девы аспары, снизошедшая до него. А ещё через год ее маленький сын был объявлен княжеским наследником. Раджа был счастлив. Его сын от белой женщины был подобен богу. Глаза словно небо, волосы ребенка цвета Сурьи, а кожа не смуглела под его лучами. Слуги боготворили малыша.

И вот парсианка, убедившись, что ее кровь перебила отцовское наследие, решила сообщить о том в свою варну, своим родичам. Она тосковала по ним и очень хотела вернуться. Ее белый сын может стать парсом.

Раджа был готов на все для своей красавицы, лишь бы она была к нему благосклонна. Он послал смиренное послание в семью жены с известием о белом внуке.

Парсов в стране Синдх было очень мало. Они могли полностью в ней раствориться через столетие. Потому чистота крови строго блюлась, браки с местным населением строжайше были запрещены, и совместных детей не было. Парсы стали замкнутой варной правителей и воинов.

Поэтому известие о совместном ребенке, сохранившем наследие пришельцев, весьма заинтересовало старейшин родов. Похищенную парсианку успели оплакать и смириться с ее потерей. И вдруг возможность возвращения с пополнением! Это открывало простор для новой линии поведения и решения прироста парсов.

Посланники придирчиво осмотрели совместного ребенка двух разных народов и признали его юным парсом совершенно без изъянов. Радже было дозволено великой милостью через жену породниться с правящей варной, и с тех пор он стал верным союзником своих бывших врагов. Княжеский сын получил воспитание в варне и вырос в высокого плечистого блондина.

С тех пор у парсов появился обычай отдавать младших дочерей в жены местным князьям, покупая таким образом их преданность.

Получить в жены белую красавицу для раджей была великая честь и награда. Все девы обучались для брака, соблюдая традиции Макоши, чтобы мужья их почитали и были рады служить новой семье. А туземные служанки обогатили их умения новыми знаниями.

Белые женщины были весьма искушены в законах Лады, прекрасно умели управлять крупными поместьями, непринужденно вели светские беседы в выгодном для парсов духе, а также услаждали слух пением, исполняя северные и южные напевы, сочиняли стихи, были сильны телом, владели оружием и воинскими приемами и неизменно добры и справедливы со слугами.

Оттого коренное население стало считать парсианок воплощениями своих богинь и преданно служило им. Зачастую княжествами правили именно белые аспары.

Все женщины парсов должны были родить не менее шести детей. Численность парсов потихоньку росла.

А вот попытки пришельцев брать в жены местных женщин не увенчались успехом. Они были бесплодны в подобных союзах.

Постепенно к четвертому поколению парсов жаркий свет южного Сурьи, местные обычаи и верования окончательно изменили суровых северных завоевателей.

Они стали называть своих богов новыми именами, отражающими суть, чтобы туземцы тоже могли им поклоняться. Им пришлось вникать в запутанные сложные отношения многочисленных, часто враждующих племен, чтобы успешно управлять ими. Постигнуть правила поведения раджей, чтобы ненароком не уронить себя в глазах простых дасов, и соблюдать сложные правила и обычаи, чтобы не оскорбить их по незнанию и не вызвать вооруженных столкновений.

То что было безобидно в родной земле, здесь несло угрозу.

Так один из родов понес тяжёлую потерю молодого наследника.

А ведь он всего лишь похвалил красивого ребенка своего преданного туземного слуги. Рыдая в предчувствие жестокого наказания, тому пришлось зарезать во сне своего господина, чтобы похвала его не сглазила малыша.

Парсы непрерывно учились на ошибках.

Молодые властители втирали в кожу настой орехов, чернили волосы и уходили в странствия по стране Синдху, смешиваясь с многочисленными толпами на ее дорогах. Так постигались обычаи и тонкости поведения подвластного населения.

Простой народ Синдху был миролюбив, добродушен, бесхитростен и чадолюбив. Узнав многочисленные суеверия, можно было легко добиться его расположения.

Но свергнутые правители были злопамятны, коварны и бесчестны по меркам бывших ругов. Их любимым оружием были яд и кинжал в спину из-за угла, а слово, данное чужакам, они не держали. Удержать князей могли только страх за свою жизнь и иногда, за жизнь своего потомства.

Если в родной Рутении добродетелью была жизнь по чести и по совести, то в дивной стране Синдху бывшие руги быстро уяснили, что цель оправдывает средства, когда речь идёт о выживании. С волками жить, по волчьи выть.

Глава 26. О парсах-оборотнях Ажиаре и Багхе и Соли земли.

"Черт возьми, сэр, жениться – ваша обязанность.

Вы не можете всегда жить в свое удовольствие.”

Оскар Уайльд " Идеальный муж"*

Все эти предания о жизни правящей варны в земле Синдху рассказывали маленьким Ажиаре и Багхе их наставники и родные.

Ажиара была веселой и озорной дочкой главы самого сильного рода парсов. Багха - сыном и наследником соседского. Их земли имели общую границу, отцы дружили, и естественно, у них возникла мысль оженить отпрысков.

По малолетству жениха с невестой помолвку заключали родители договором. А в двенадцать лет будущие супруги сами осознанно давали согласие на брак у семейных алтарей, закрепляя помолвку кровью и отвечая своими чарами за верность клятвы.

Так юных чародеев с малолетства приучали к ответственности за свои действия.

Малышей обручили, но жизнь для них пока не изменилась.

Дети часто гостили в дворцах друг у друга, играя и придумывая проделки, доставляющие немало хлопот их кротким смуглым нянькам.

Нередко между ними происходили драки за какой-нибудь вожделенный предмет. Виноватым неизменно становился самолюбивый Багха, ибо девочек обижать нельзя, они, мол, слабее. Хитрая Ажиара показывала Багхе язык из-за спины нянек. Особой любви она у мальчишки не вызывала. Но с ней было интересно, Ажиара первой придумывала невозможные проказы, в которых нельзя было не принять участия.

Балованный слугами, пресыщенный родительской любовью, Багха не испытывал ни малейшей потребности в сердечных привязанностях, зато наличие красавицы невесты тешило его тщеславие, ведь можно было хвастать своим почти взрослым положением перед друзьями.

Но эта свобода длилась, как принято было и у ругов, до семи лет. Как раз, к этому возрасту детская голова почти достигала взрослых размеров и могла впитывать потоки знаний. Обучение велось раздельно при храмовых училищах.

В училищах дети парсов изучали магию.

Руги-изгои, покинувшие Север, не все были чародеями. Но с годами, проведенными в Синдху, чары обрели все их потомки.

Древние боги земли Синдх имели свои виды на белых пришельцев. И даже Черная Кали была к ним благосклонна.

Природные умения, подаренные северными богами, усилились магией покоренного населения с вливанием новой крови. Обряды диких предгорных племен, таинственных родов, скрывающихся в тропических лесах, служение богам равнинных людей, все постепенно впитывали и развивали парсы в училищах, передавая накопленные знания своим детям.

После долгих обсуждений и исследований старейшины признали, что их народ прошел сложные изменения, и теперь они все не совсем люди.

Ибо главное отличие парсов от их северных предков стало оборотничество.

Но чтобы обращение прошло успешно, подросток должен на своем посвящении съесть как можно больше вещества под названием Соль Земли. Это очень мучительно, и не все способны проглотить эту соль.

Некоторые так и не смогли измениться. Каждый испытывал свои ужасные ощущения. И счастливые отроки, которым удалось обернуться, важно отвечали малышне на вопрос - на что это похоже?

- Ну, представь, что ты должен съесть ведро сырого мяса. И чем больше съешь, тем крупнее твой зверь.

И впечатлительные дети таскали в поварне убоину, пихали в рот, пытались глотать и тошнили по кустам.

Это новое свойство тела парсов открылось случайно на бесплодной земле между владениями двух семейств.

Предок Ажиары из первых поселенцев по имени Гарджа был ранен врагами, но смог доползти до соленого каскадного озера. Умирая в его водах, он на грани безумия напился соленой воды. Соль проникла в его кровь и через раны. Его рвало, муки были безмерны, но очнувшись, он понял, что находится в теле дракона. Дракон отомстил врагам и после многочисленных занятий научился менять свой облик.

Позже он посвятил родичей в свою тайну. Кончина его не ясна потомкам, он таинственно исчез из своего дома во время грозы. Как говорили слуги, господин улетел в обитель богов.

Дом Гарджа стал главным среди парсов, распространяя Соль Земли среди достойных.

Со своим соседом по чудесному озеру род то враждовал, то заключал династические браки, соперничая за власть над парсами и над страной.

Но оба дома признали, что скрывать от своих же такое чудо, дающее им преимущество над всеми людьми, они не в праве. Цель их жизней - возвышение парсов.

Все парсы свято хранили тайну оборотничества, не выдавая свойства Соли Земли туземцам.

Но в глубоком секрете старейшины насильно накормили ею местного человека, и он умер, не превращаясь, не вынеся мучений. Из того порешили, что соль для дасов бесполезна, но тайну превращений следует блюсти.

Детей в училищах с малолетства учили владеть собой в сложных неожиданных ситуациях, чтобы они могли быстро овладеть своими чувствами для возврата человеческого сознания в момент оборота.

И Багха, и Ажиара в свой срок прошли обряд превращения. Все происходило в храме в присутствии волнующихся родичей и приглашенных гостей. Храм достался парсам от прежних владельцев. Им ничего не пришлось переделывать. Обряд проходил в огромном зале, украшенном искусной тонкой резьбой по камню. Напротив входа в зал возвышался огромный кумир Перуна- Индры.

Ажиара и Багха были настроены весьма решительно. Каждый желал утереть нос другому, намереваясь проглотить как можно больше Соли Земли, чтобы его зверь стал самый крупный.

Отроки не могли подвести своих родных, и ревниво поглядывая друг на друга, старательно пили на выдохе густую молочную жидкость, разъедающую их глотки солёной горечью. Чтобы не тошнило, они высоко задрав головы, глотали и считали в уме действия с трёхзначными цифрами. Это очень помогало отвлечься.

Но вот больше не лезет. Все кости скручены жестокой болью, тело раздирается изнутри. Подростки корчатся на каменных плитах.

Мать судорожно стискивает руку мужа. Любимое нежное чадо бьётся и кричит в муке. Но вмешиваться в первое превращение нельзя. Из нежного девичьего тела лезет горб, раскрываясь крыльями, выкручивается белая шея, покрываясь змеиной чешуёй, а нежное личико приобретает оскал рептилии.

Неловко переступив лапами, молодая красная драконица захлопала крыльями, завращала желтыми змеиными глазами. Она осознала себя девочкой Ажиарой в чужом непривычном теле. Очень хотелось глянуть в зеркало, что получилось, красива иль страшна? Но в зале зеркал не держали. Огромное чудище, выгибая длинную шею, пыталось рассмотреть себя со всех сторон и понять, что же оно за зверь собственно?

Наконец, оставив безуспешные попытки осознать, кто она теперь, Ажиара обратила внимание на окружающих. Вот взбудораженные родители, кажется они довольны и ошарашены.

"А где же Багха? Интересно, кем стал он?" - драконица вспомнила о своем дружке - женихе.

Неловко потоптавшись, Ажиара повращала длинной шеей и углядела свирепого огромного тигра странной серебристой масти с яркими черными полосами. Из алой пасти у него торчали внушительные белые клыки. Тигр обалдело водил огромной башкой, пробовал языком клыки, пытаясь захлопнуть пасть. Путаясь в лапах, он повернулся и уставился на самое красивое существо - мощную драконицу дивного густо-кораллового цвета. От восторга тигр издал оглушительный рев, заметив краем глаза, как человечки прижались к стенам.

Возбужденно хлестая хвостом по бокам, тигр ревел, упиваясь своей мощью и властью над кучкой слабых людей. От них выступил кто-то в золотом одеянии, воздев повелительно руку, упорно кричал тигру какое-то слово. Но саблезубый зверь недовольно дёрнув ухом, решил наказать наглеца и изготовился к прыжку.

- Багха, Багха, сынок, ты человек! Ты человек! Вспомни! - кричал мужчина.

За его спиной рыдала нарядная женщина.

Но красавица-драконица почему-то не поддержала его. Издав страшный рев, она метнулась вперёд и выдала струю огня перед мордой изумленного тигра. Он затряс головой, потер лапой опаленные усы и, рухнув на плиты, снова стал человеком, перепуганным подростком, рыдающим от ужаса почти содеянного убийства своих родителей.

Огромная драконица, слегка заплетаясь в лапах, подошла и дружески потыкала его носом.

- Спасибо, Ажиара… Ты спасла меня.

Драконница затряслась, пошла рябью и стала привычной вздорной подружкой. Девчонка непривычно нежно погладила его по руке.

- Ничего, ничего, ты был такой красивый и страшный. Ты самый лучший. Потом попробуем снова, - и улыбнулась ему.

К детишкам опасливо подошли родители, стали поздравлять, восхищаться их новым обликом. Взрослые возбуждённо переговаривались, давно никто не оборачивался в таких крупных и необычных существ.

Праздник удался.

Багха неловко и смущённо повернулся к родителям.

- Прости, отец, я не хотел. Прости меня.

- Все обошлось, не терзайся. Ты не забудь то ощущение, когда ты смог к нам вернуться. Это поможет впредь.

- Я вас так люблю! - воскликнул Багха и крепко обнял своих родителей разом.

Позже наставник смешал с грязью самоуверенного отрока за потерю самообладания.

- Как ты мог! Ты собирался сделать себя сиротой! Будешь теперь обращаться только в присутствии учителей!

Уши Багхи от стыда пылали огнем. Он потерял веру в себя. И эта вздорная девчонка, Ажиара, конечно, она спасла его семью, но ведь теперь она будет задаваться, будет считать его слабаком, не владеющим собой молокососом! А он ведь взрослый, у него помолвка, но теперь она будет относиться к нему, как к несмышленышу, которого приводят в чувство шлепком! А ведь она должна уважать и почитать его!

Но он всем ещё покажет!

В Ажиаре Багхе нравилось не все. Конечно, она была мила, не хуже других девчонок, с ней было интересно играть, но нынче она во всем стремилась подчеркнуть свое превосходство, ошеломить познаниями и умениями. Общение с ней стало непрерывным соперничеством за первенство, она стремилась подмять и покорить, не считаясь ни с чем.

Багхе непрерывно приходилось доказывать своими знаниями, что он лучше. На встречу друг с другом оба старались подготовить что-нибудь новенькое, ошеломительное. Но с другой стороны, общение их было необычайно увлекательным и азартным.

А ещё, что хуже всего, она научилась недурно интриговать, ссорить и завлекать. Багха сейчас осознал, что непонятные стычки с его закадычными друзьями, были исключительно ее достижением.

Багха смутно понимал, что Ажиаре надо на ком-то оттачивать свою просыпающуюся женственность, сверстников в ее окружении было не много, но не на его же лучших друзьях!

И теперь она такой красивый дракон… И она умеет летать! Багха давно не видел ее, после осторожных расспросов, ему сказали, что Ажиара учится летать на дальность, высоту и грузоподъемность.

"Что же придумать? Как поразить ее, чтобы она признала его превосходство?" - терзался мыслями Багха.

И он придумал.

Через месяц все прежние зрители были собраны в дворцовом саду рода Багхи. Конечно, там была и Ажиара. Был установлен помост, за ним поставлена стенка.

Багха, взойдя на помост, непринужденно обратился в огромного саблезубого тигра. Элегантно покивав восторженным зрителям, он встал боком у стенки, и глубоко вздохнув, приготовился. Его наставник вывел на помост смуглого даса в белом одеянии, несущего перевязь, наполненную кинжалами.

Мать Багхи испуганно схватила отца руку и возмущенно зашептала ему на ухо. Отец лишь покрепче обнял ее за плечи, велев не беспокоиться.

Встав в конец помоста, дас метал ножи, обрисовывая контур тигриного тела. Зрители не дышали. Зверь стоял не шевелясь и не моргая. Его жёлтые глаза неотрывно смотрели на эту вздорную девчонку. Ажиара, подавшись вперёд, прижала руки к горлу, и вздрагивала всякий раз, когда нож, пронзив воздух, со стуком входил в стену. Глаза ее, и без того большие, сделались совершенно огромными.

Но вот кинжалы закончились. Тигр осторожно боком отодвинулся от стены, оставив за собой щетинистый рисунок, и коротко рыкнув, превратился в человека. Дас рухнул на колени, уткнувшись лбом в доски. Сияющий наставник поднял и увел потрясенного туземца.

Багха углядел его на базаре в нижнем городе. Дас метал кинжалы вокруг маленькой девочки, своей дочери, как выяснилось, собирая скромную плату. Отрок и наставник с огромным трудом сумели его уговорить, когда дас понял, что от него хотят. Цель - белый человек, и не человек вовсе, а страшный тигр! Да, эти парсы воистину небожители! И метать ножи в божество! А вдруг он промахнется! Нет, нет, нет!!! Стоя на коленях, дас вздымал сложенные ладони и закрывал глаза. Но богам не отказывают. Тем более, когда награда их щедра.

Итак, все получилось. Багха показал всем свидетелям его позора высокое самообладание в шкуре зверя и прекрасно отточенное мастерство превращений. Потрясенные глаза Ажиары лучшая его награда, что бы потом она не сказала.

Но Ажиара прекрасно владела чувством момента и могла вести себя соответственно обстановке.

Она первая среди гостей кинулась к Багхе и крепко обняла его. В конце концов, скоро их полная помолвка.

- Ты был прекрасен! Какая сила духа, какое владение собой! Ты лучший! Никто так не может! - Ажиара восторженно сияла на него лучистыми глазами, рука ее нежно и дружески лежала на груди Багхи.

Девочка прекрасно помнила уроки наставниц: прикосновениями можно управлять человеком. Можно заставить поверить в искренность сказанного, поверить в твои чувства.

И в сердце Багхи, наконец-то, воцарился покой. Самолюбие его было удовлетворено. Он, сдержанно улыбаясь, принимал поздравления родителей и гостей. Можно и расслабиться, чуть-чуть.

Ажиара позволила себя оттеснить от будущего жениха. Какой же он смешной! Так рисковать, чтобы доказать свое превосходство. И все это, чтобы она не смеялась над ним. Она и не собиралась. Всем девочкам объясняют тонкости мужского поведения. Она же не лохня, чтобы дергать тигра за усы понапрасну. И потом, все равно, она лучше всех. Среди парсов она второй дракон после своего прадеда. И она умеет летать!

Вскоре два рода пышно отметили полную помолвку Багхи и Ажиары.

Юный жених вполне благосклонно относился к своей нареченной. Она больше не раздражала его самолюбие и была довольно покладиста.

Молодые закончили обязательное обучение и ожидали свадьбу.

Но ужасное событие нарушило безмятежную жизнь.

Родители Ажиары, облетая с надзором свои владения на вимане, попали в тропическую свирепую бурю и разбились о скалы. Ажиара внезапно осталась сиротой. Женщина без мужской защиты не должна оставаться во враждебном мире. Хоть и обучена Ажиара управлению землями, но на них слишком много желающих и из своих же парсов, и из князей-дасов. А Соль Земли не должна исчезнуть из рода дракона Гарджи.

Престарелый дед Ажиары срочно затеял свадьбу помолвленных. Багха чувствовал себя настоящим мужчиной, берущим под защиту рыдающее слабое создание. Свадьба, хоть и несколько быстро слаженная, была пышной. Чрезмерно бледная невеста рассеянно улыбалась и украдкой роняла слезы.

С гор посыльные доставили бересту, на которой жрец записал имена брачующихся, вложив новую страницу в храмовую книгу.

Два породнившихся дома жили, расширяя свое влияние на всю страну.

По ту и эту сторону Срединных Гор наступило благоденствие. Но боги всегда требуют платы.

*прим. автора.

Пьеса английского писателя. По ней снят прекрасный советский фильм 1980 года с тем же названием, интрига держит в напряжении, костюмы замечательные, диалоги остроумны и ироничны. Экранизаций было много, но эта - лучшая.

Глава 27. О посольстве на Юг.

Что, как не риск, придает вкус к жизни?

Коко Шанель

Вот и Марджари с недавних пор чувствовал некое беспокойство. Слишком все успокоилось, наладилось, не может это длиться долго. Беспочвенная тревога накатывала на него в последнее время.

А Врика и его товарищи тщательно готовились к перелету через Срединные горы. Оставив семьи в Столе, они совершали восхождения на вершины гор Срединного хребта, пробуя, каково это выживать на непривычных высотах. На них смотрели, как на безумных. Но именно так им удалось прочувствовать все ощущения горной болезни, ледяных ветров, слепящего Сурьи и нехватки воздуха.

Если бы не записи в старой книге, молодые лазутчики Велесова отряда ни за что бы не поверили в возможность преодоления заоблачных вершин.

Горы были необычайно красивы. Погода стояла ясная, дружине везло. Вершины, промороженные сверху, нависали над миром, от них веяло холодом смерти, вселяя робость и восхищение.

Врика начал писать путевые заметки. Он сам не понимал зачем. То ли, чтобы прочла Авика или Яромила, то ли для потомков. Но ему хотелось, чтобы необыкновенные ощущения не забылись.

"Места вокруг безлюдные. Внизу, в долинах леса смотрятся пушистым темным ковром. Реки - голубые вены. Чем выше мы идём, тем холоднее и свежее воздух. Ещё хочется пить… Небо над нами неправдоподобно высокое, все кругом совершенно беспощадное для таких букашек, как мы. И мы, мелкие блошки, ползем по тропам вверх, бросая своим упрямством вызов древнему величию. Радость переполняет меня."

Наконец, к Новолетию Врика со товарищи подготовили свою виману, продумав, казалось бы все. Распрощавшись с семьями, они жили в предгорьях, ожидая своих пернатых проводников.

После тяжёлого перелета над горами вимана с посольством северной Рутении достигла южных предгорий Синдху.

Врика и его помощники, понимая с пятого на десятое слово, частично бурными жестами пытались говорить с восторженно глазеющими на них местными. Северяне смогли, наконец, объясниться со старым дасом, сельским жрецом, который начертал им путь в главный синдхский город, к парсам.

Руги были готовы к изменениям в нравах изгоев, но такого они не ожидали.

Когда северная вимана, ведомая по подсказкам проводника-даса, приземлилась на огромном поле, где удерживаемые прочными канатами из конопли, парили чужие виманы, ее сразу взяли в захват вооруженные люди со смуглой, кожей и в белых одеяниях. Увидев летучую дружину новой виманы, они пали ниц, и один из них, офицер почтительно спросил, какого рода благородные парсы, прибывшие в почтенный род Гарджи. С трудом Врике удалось растолковать, что они послы далёкой страны.

Весь летучий отряд с почтением повели в далекий дворец через чудесный сад. В нем пронзительно кричали павлины и скакали обезьяны, среди жасминов и магнолий белели изящные резные каменные беседки, журчали фонтаны. Даже сам сад говорил о необыкновенной стране чудес.

Посольство по пути усердно крутило головами, озирая невиданных ярких птиц, противно мяукающих павлинов.

- Глянь, видать они и есть жар-птицы, - пихали друг друга незаметно в бок летучие дружинники, - так и переливаются огнем хвосты-то!

А вот тигры в зверинце на северян не произвели впечатления. Хотя офицер охраны очень на это надеялся.

- Тю, а это никак, тигры! Мелкие какие-то, неяркие! Наши в тайге помощнее будут!

Понравилась зато ругам пантера своей черной лоснящейся шкурой, переливающимися под ней мышцами и ненавидящими всех желтыми глазами.

- Хорош зверь, ужас в ночи ходящий! - ухмылялись руги.

Обезьяны у северян вызвали чувство гадливости, а слон уважительные замечания.

Но офицер был разочарован, он хотел поразить северных послов, ведя их дальним путем, а они не слишком дивились. Не знал он, что вся дружина перед отлётом изучила старую книгу о полете за горы от корки до корки, рассматривая обильные цветные картинки и разбирая к ним надписи.

Добрались и до дворца. В несколько ярусов, из красного песчаника, с причудливыми беседками на верхнем прогулочном гребне, со множеством затейливых башен он весь был покрыт тонкой резьбой: сплетенными людьми, животными, цветами. Встречные слуги непрерывно кланяясь и почтительно сопровождали ругов в парадные покои, куда уже входили оповещенные Багха и Ажиара.

Правители поняли, что видят посланников с далёкой родины, но им было уже затруднительно понимать их речь. Был призван старый жрец, что хранил священный родной язык.

В его ожидании послы, как равные парсам, были усажены перед тронами. Прекрасные прислужницы в ярких одеждах, усыпанные украшениями, взмахивая черными густыми гривами волос, звеня браслетами и притягивая взгляды северян голыми животиками, закружились по жесту Ажиары вокруг северян, предлагая напитки, сласти и фрукты.

Пока все вежливо улыбались и рассматривали друг друга. Южанам послы далёкой родины показались несколько бедноваты в своей лёгкой льняной одежде, обильно расшитой красными обережными узорами. Загорелые лица обрамляли ровные густые бородки, из-под летних богато расшитых колпаков- мурмолок вились буйные кудри всех оттенков золота.

Но слишком мало украшений на северянах, мало блеска, ничего золотого, лишь на шеях тускло посверкивали серебряные массивные гривны и цепи с висящими оберегами. На руках, опять же, серебряные кольца-печатки, без жарких каменьев. А парсы уже давно привыкли к павлиний роскоши в окружающих их вещах.

" Как-то бедновато смотрятся наши дальние загорные родичи, как бы просить чего не стали." - думал, рассматривая послов, Багха.

Северян же, одетых по их мнению вольготно и богато по погоде, больше всего поразило отсутствие бороды у молодого правителя, но слава богам, у него хоть остались пышные закрученные усы цвета спелой пшеницы.

Молодой князь был молод, весьма крепок телом, хоть и несколько тучен, затянут в кафтан серебристой парчи, расшитый золотой нитью, на вычурном поясе висел кривой меч в золотых ножнах. Пальцы унизаны кольцами с самоцветами. Голова его была покрыта тюрбаном с алмазной брошью, на груди покоилось широкое ожерелье из самоцветов.

- Бедняга, жарища стоит, небось вспотел весь, так засупонился, - шептались по меж себя северяне.

Вот жена его, безусловно, была красавицей. Всё в ней радовало глаз. Белое лицо княгини в обрамлении перевитых золотыми украшениями рыже-золотых волос сияло доброжелательной ослепительной улыбкой на сочных алых губах. Тело правительницы охватывали лёгкие ткани, как и у прислужниц, только ярче и богаче, шею, руки и даже изящные щиколотки обвивали золотые браслеты с каменьями. Она вся сверкала и переливалась в лучах Сурьи на высоком троне.

- Знатная краса! Но слава богам, что в носу кольца нет, как у остальных женщин! Как они с ним едят?! - переговаривались руги, приятно улыбаясь.

Наконец, в зал спешно вошёл слегка запыхавшийся и взволнованный жрец в бело-золотых одеждах. Дело пошло быстрее.

Бахге северяне преподнесли прекрасный меч с отделкой из резной моржовой кости, а супруге его многоярусное янтарное ожерелье с крупными прозрачными каменьями цвета меда и такие же серьги. Женщина была очень довольна.

Жрец в полном восторге от ругов дотошно выспрашивал их обо всем, что приходило ему на ум в волнении. Багхе и Ажиаре приходилось даже переспрашивает его в непонятных местах, он в запале, забывал им переводить.

Гостей проводили в покои отдохнуть и совершить омовения, позже ожидался пир.

Наконец, слуги сгибаясь в поклонах, доложили, что пир готов, оповещенные соседи прибыли, все ждут правителей и дорогих гостей.

Парсы на пиру рассказывали о себе с законной гордостью, похвалялись своими успехами, хвастаясь перед северными сородичами.

Северяне завороженно слушали истории покорения чуждой страны малой горсткой смельчаков. После Врика рассказывал парсам новости далёкой родины, о создании государства под рукой одного человека, выбранного богами, царя. Также он помянул о возможностях взаимовыгодной торговли с южанами. Но если северянам было интересно многое: самоцветы, яркие тонкие ткани из растительной шерсти, пряности, то парсам были не нужны ни меха, по понятным причинам, ни зерно. У них все было свое. Только янтарь слегка заинтересовал парсианок.

Старейшины парсов дотошно расспрашивали ругов о делах далёкой родины, о покинутых родичах. Но более ни в ком загорные гости не вызвали особого интереса.

Ругам любезно предложили жить во дворце в ожидании отлёта птиц на север. Целыми днями они бродили по садам, огромным храмам, по городу, по шумным базарам, дивясь нищете жителей и роскоши их правителей, сопровождаемые почтительными слугами, готовыми ответить на все вопросы.

На строгих ругов неизгладимое впечатление произвела каменная резьба южных храмов, где сплетались в немыслимых позах мужские и крутобедрые женские тела.

Летучая дружина, все молодые здоровые парни поначалу даже отводили взоры, но сладострастные изваяния так и лезли в глаза повсюду. Скромных северных гостей смущали возбуждающими благовониями, осыпали лепестками цветов, тревожили завораживающими взмахами ладошек, окрашенных в рыжину, звоном браслетов, сверканием черных глаз и игрой бедер. И вся дружина почти полгода со всем пылом молодости отвечала на восторженное почитание смуглых знойных красавиц с золотыми кольцами в носу.

Только всегда надменно-холодный ледяной красавец Врика с изумрудными очами, словно у бога, не сдавался пылким чаровницам. А они так старались, пели, плясали, вращали бедрами, вскидывали маленькие окрашенные хной ручки, немыслимо изгибались в поясе, стреляли подчерненными длинными глазами. Но Врика так и не сдался.

- Вам не нравятся здешние женщины? - участливо спрашивала Ажиара, скрывая усмешку. - Вас домогаются лучшие красавицы нашего дворца!

- С вами никто не сравнится, прелестнейшая, - учтиво улыбаясь, отвечал Врика. - К тому же я счастливо женат.

- Ах, какая верность! Вы достойны хвалебной песни, непременно закажу ее нашему певцу! - кокетничала хозяйка дома.

В общем-то, нежданные гости несколько стесняли молодых правителей Ажиару и Багху. Ведь их надо как-то занимать, развлекать. Для них устраивали охоты на тигров, катания на слонах, водили смотреть танцы храмовых плясуний, ожидая, когда же гости удалятся.

Поэтому хозяева были рады уважить просьбу Врики о путешествии на самый край земли. Как раз руги успеют вернуться к перелету горных гусей на север и не будут мозолить глаза во дворце.

Снарядив караван из мулов, дав проводников, посольство отправили к Молочному океану за новыми впечатлениями.

Врика писал на стоянках свои заметки:

" Вначале мы шли по высокогорью, и воздух был для нас терпимый. Но потом при спусках в долины жара стала невыносимой. Нередко - нехватка воды. Вода часто грязная. Запасы пропитания пополняем охотой. У двоих началась лихорадка.

... Сурья палит немилосердно, туземцы голые. Живут грязно и бедно.

Я спрашивал деревенских жрецов, отчего простой люд так смиренно покорен. Это их удивило. По вере здешней брахманы-волхвы, раджанья-воины и вайшью-общинники вместе с холопами-шудрами, родились из уст, рук, бедер и ступней Первочеловека-Пуруши. Оттого самый нищий голый шудр, увидевший по дороге на поле вдали золотую свиту раджи, всегда знает, он и раджа его - части одного тела. А как нога может бунтовать против головы?

Глупею по мере того, как чернею, а чернею я с каждым часом. Но впечатлений много. Хватит на две книги. Если меня не съедят, я вернусь к тебе.

... Но сегодня ночью мне предстоит спать на воздухе, если вообще придется спать, потому что пантеры приходят ночью. В темноте воют шакалы и бродят вокруг стана. Здесь есть и тигры, и слоны, они нередки, как у нас лоси, и лучше с ними не встречаться. Я в ужасном виде: платье мое изрезано колючками, кожа обгорела и медно-красного цвета, левый глаз воспален от солнца, нога болит, потому что упавший на горном перевале мул придавил ее своим телом. Остальные не в лучшем виде, но не жалуются. Всем хочется увидеть край земли.

Мне кажется, что мне снятся одновременно два сна, один неприятный и тяжелый для тела, другой восхитительный для глаз. Я стараюсь думать только о последнем и забываю о первом. Я совсем забыл свой язык; здесь я говорю на пяти наречиях сразу. Но я доволен своей поездкой. Она меня пьянит, как крепкая брага.

….Здесь очень жарко, очень грязно, удивительно зеленый цвет воды в реке. Царапины не заживают и превращаются в язвы.

На берегу, где разбросаны домики местных жителей, - заросли искривленных деревьев с подозрительно темной, словно после пожара, зеленью. Изредка показывается какой-нибудь зверь, собака может быть или шакал, смотрит с сомнением и убегает. Кое-где полуголые дасы, дервиши или так, бедняки, которым не нашлось места в городах, сидят у самой воды часами и смотрят в нее, не отрываясь, будто колдуя.

...Молочное море - самое жаркое из всех морей, оно представляет картину грозную и прекрасную. Вода, как зеркало, отражает почти отвесные лучи солнца, точно сверху и снизу - расплавленное серебро. Рябит в глазах, и кружится голова. Здесь часты миражи, и я видел у берега несколько обманутых ими и разбившихся кораблей.

Острова, крутые голые утесы, разбросанные там и сям, похожи на неведомых чудовищ. Эти острова необитаемы из-за отсутствия источников для питья. Плывя на лодке, можно видеть воду, прозрачную до ребристых песков на дне, бледно-синюю, как глаза убийцы. Оттуда временами выскакивают, пугая неожиданностью, странные летучие рыбы.

Ночь еще более чудесна и зловеща. Широкой полосой прибрежная волна светится ярким молочным светом, так, что обширные пески побережья освещены до самых джунглей. А там стена мрака. Южный Крест боком висит на черном бархате неба, которое, словно пораженное дивной болезнью, покрыто золотой сыпью других бесчисленных звезд. На закате вспыхивают зарницы: это далеко грозы сжигают леса и уничтожают целые деревни».*

Дойдя до края земли, до берега Молочного океана, насмотревшись и надивившись, караван северян повернул назад, в столицу Синдху. Чудеса загорной страны приелись ругам, и воспоминания о доме бередили души. В гостях хорошо, а дома лучше.

Врика представлял, как будет рассказывать о путешествии своим Марджари и Авике, и уста его выводили песню, непривычную для здешних мест:

Глубоко, глубоко

В колодези вода

Глубоко, глубоко

Под землею руда

Глубже того мое горе

Глубже того мои скорби

Глубже того

Широко, широко

Разлилась река

Широко, широко

Разбрелись луга

Широко, широко

Разлеглись поля

Шире того свет благодати…

Далеко, далеко

Убежал мой конь

Далеко, далеко

Ускакал мой конь

Далеко, далеко

Не догнать его

Далеко, далеко

Не поймать его…

Дальше того моя печаль

Дальше того моя тоска

Дальше того…

Высоко, высоко

Улетел сокол

Высоко, высоко

Залетел сокол

Высоко, высоко

Поднялся сокол

Высоко, за облака

Улетел сокол

Высоко…

Выше того моя радость

Выше того моя любовь

Выше того…**

Соратники летучего воеводы дружно подпевали, и ружская песня звенела, разливалась над землёй Синдх.

Вот и прибыли в столицу, а там подошёл срок праздника обряда превращений молодых парсов. Старейшины, после долго совета, решили допустить на него и ругов. Тщеславие победило скрытность.

На пышном ужине Врика недоверчиво слушал снисходительно-надменный рассказ Багхи о сути обряда, о том что парсы выше всех смертных, и ругов в том числе, ибо их отметили боги этой земли, и они не люди, как таковые.

Но беда подбиралась к надменным парсам.

*Это парафраз воспоминаний Николая Гумилева о путешествиях.

**Песня Сергея Старостина

Глава 28. О ракшасах- вали и испорченном обряде.

Необъяснимое есть объективная реальность.

Эрнст Мулдашев

Высоко в неприступных отрогах Срединных гор затерялась маленькая глубокая долина, древний кратер. В середине его кипело, бурлило огненное озеро. Пучились, шевелились по краям его причудливые потёки расплавленного камня. Потихоньку они расползались от своей колыбели, принимали различные формы, пробуя в каком виде легче двигаться по острым холодным камням.

Эти существа вышли из подземного мира, суть их совершенно враждебна всей жизни, что цвела под лучами Сурьи.

Движение живых камней шло долгие годы. Горячая колыбель, лавовое озеро со временем остывало, и живые камни вынуждены были искать новое место обитания.

Они постепенно обрели разум, жажду познания, на которое их толкало желание превратить холодный мир вокруг в подобие огненного озера, где так привольно жилось прежде.

Себя они осознали Вали - живыми камнями, валунами.

Бродя по своей долине, перетекая со скалы на скалу, вали нашли тоннели, что пробили в породе гор древние лавовые потоки.

Горячее озеро из кипящей лавы окончательно остыло. Холод спустился с вершин в долину. Существа стали хрупкими, трескались. Обменявшись мыслями, а всё, что знало одно существо, знали и ему подобные, чуждые всему живому с теплой кровью, жидкие камни каплями потекли в старые лавовые тоннели, которые в незапамятные времена пробили выходы вниз, на юг, в страну Синдх.

После долгих блужданий подземными ходами вали вышли на поверхность у подножия Срединных гор. Открывшийся враждебный мир вызывал желание его уничтожить. Вали быстро учились, принимая формы тел встреченных существ. Теплокровные вызывали отвращение своим видом, но кровь их была хороша. Соленая жидкость из мягких тел неожиданно помогла живым камням стать гибче, двигаться быстрее.

После длительных наблюдений вали утвердились в мысли, что самая удобная форма тела у людей. Путем долгих проб они научились всасываться им через глотку, выдавливая из беспомощных существ их душу и превращая жертвы в бездушных. В человеческих телах жилось гораздо удобнее. Но мягкие людишки быстро изнашивались и окаменевали в страданиях.

Живые камни стали понимать их речь, научились и сами издавать осмысленные звуки. Стали различать по ярким покровам, что наматывали на себя люди, кто из них подчиняется, а кто повелевает. Часто меняя свои оболочки, вали открыли свою неуязвимость перед примитивным людским оружием.

Живые камни нуждались в солёной живительной влаге и им непрерывно требовались свежие жертвы.

Беднейшее население дальних деревень само продавало своих домочадцев. Простые дасы называли этих существ ракшасами - демонами. Но жадность затмевала им глаза и заставляла служить врагам человечества.

А вали было, что предложить. Самородки и самоцветы, столь ценимые людишками, легко доставались ими из скал и не имели для вали цены.

Мир людей был враждебен, но интересен. Живые камни в телах бездушных, ведомые любопытством и смутной надеждой перемен, продвигались все ближе к самым заселенным землям Синдху.

Там они узнали о парсах, об их могуществе, о чудесных превращениях в несвойственные их сути формы.

Живые камни тоже хотели жить. Жить в удобном для них мире, в мире горячей кипящей лавы, жидкого огня. Они тоже хотели умножить свои сущности, ведь все, как оказалось, множатся. Особенно эти человечки, их бессчетно.

Но пока вали могли лишь менять их тела, подбираясь все ближе к дворцам парсов. Подкупом и мучениями их слуг, вали узнали главную тайну человечков: парсы тоже могут меняться, и для изменений нужна соленая жидкость, что так похожа на человеческую кровь, только гораздо лучше, ибо она солонее.

Подкупив слуг парсов дивными каменьями, вали смогли проникнуть на обряд оборотничества.

***

В огромном храме дома Гарджи собрались приглашенные на посвящение во взрослые.

Все готово к обряду оборотничества.

В пяти узорчатых чашах, размерами с немалые вёдра, жрец торжественно растворил бело-голубой порошок Соли Земли, насыпная ее из мешочков плотного шелка. Пять подростков стояли в ряд перед алтарем, на котором покоились чаши с Солью. Молочно-опаловая жидкость блестела в свете Сурьи, проникающим сквозь резные окна. Отроки смотрели на чаши с решимостью и опаской. Родители, приглашенные гости, все празднично разодетые стояли вдоль стены в отдаленной части огромного храмового зала.

По удару гонга отроки стали глотать жидкость. На их лицах постепенно застывала гримаса отвращения и борьба с тошнотой.

Один, отпихнув сосуд, зажав рот, делал судорожные глотательные движения, глубоко задышал второй, задрав голову. Они пошли рябью, тела их стали ломаться, терять человеческие очертания. И вот перед зрителями сидят обезьянка и водяная крыса. Стон разочарования донёсся от их родичей. Другие отроки, видя такие никчемные плоды, правильно дыша, удвоили свои усилия по глотанию едкой жидкости. Один стал ланью, другой медведем, третий леопардом.

Врика был потрясен.

"Руги тоже должны иметь такую диковинку, просто на всякий случай, - сразу мелькнула мысль. - Как достать? Ведь не дадут!”

В это время один из приглашенных, пожилой солидный парс, стоящий в задних рядах, неожиданным быстрым рывком оказался у алтаря, схватил недопитую чашу с Солью Земли и жадно припал к ней. Раздались изумлённые и гневные крики. Нарушивший обряд парс обвел всех пустым взглядом и из старого тусклого человека стал молодым и свежим. Схватив другую чашу, где были остатки соляного раствора, он бросился к выходу. Возмущенные парсы устремились за ним, нарушитель выскочил в галерею.

- Держи его, взять его!!!

Клинки отскакивали от странного парса, кожа его расползалась под ударами, обнажая тусклый текучий серый расплав. Одержимый раскидывал людей голыми руками, прорываясь к выходу.

Врика, бежавший в толпе преследователей, сорвал со окна занавес с длинным витым шнуром. Выскочив вперёд, раскрутил и подсек шнуром ноги. Одержимый упал. Кожа на нем лопнула, и из неё вытекла здоровая серая капля, а на полу галереи осталась сухая человеческая шкурка.

Капля неспешно потекла по лестнице в сад. Потрясенные люди опасливо шли следом, пытаясь разрубить ее, проткнуть, причинить хоть какой ущерб. Но тщетно! На серой поверхности ракшаса острия оставляли лишь неглубокие вмятины, не причиняя особого неудобства.

- В яму его! Гони в яму!

Каплю гнали остриями сабель и пиками в старый сухой колодец в саду. С грохотом обрушившись на дно, капля страшно заметалась, пытаясь взобраться на стены. Но к счастью, колодец оказался достаточно глубок. В нем было холодно и сыро, и живая каменная капля скоро затихла.

- Что это?! - воскликнул потрясенный Врика.

- Мы сами видим это впервые! - гомонили парсы.

- Это бездушный, мой господин, это ракшас. В нижнем городе давно о них знают. Они ходят среди людей и иногда покупают за самоцветы наши тела, когда старые изнашиваются, - стоящий рядом слуга почтительно сложил ладони перед грудью, склонившись.

- Почему бездушные?!

- У демонов нет души, господин.

- Откуда знаешь?

- Тело живёт, разум мыслит, душа чувствует. Убей тело, получишь труп. Убей разум, будет животное. Убей душу и увидишь демона*, существо без капли человечности, мой господин. Он ракшас-демон, мой господин.

- Ишь, какие мудрецы эти дасы, - дружинники летучего отряда переглянулись.

- Почему нам не доложили! - вспылил Багха.

- Но это ахимса, господин. Если правда может вызвать насилие, лучше промолчать, - произнес, застыв в поклоне слуга.

- Непротивление злу?! - поразились северяне.

- Что за народ! Как он выжил! - изумлялся Врика.

- Значит они уже покупают тела парсов! Парсы сами продают им свои тела?!

"Какая гадость”, - думал Врика.

- Как же проверить, кто ещё не одержимый?

- Мы забыли про наших отроков, про их первое превращение!

Торжественный праздник перехода во взросление путем оборота был безнадежно испорчен. Над надменными парсами черной тучей зависла беда.

*Галина Гончарова

Глава 29. О войне парсов и вали, посольстве Юга на Север, царских пирах и ЛжеМарджари.

Когда человек нам не нравится, мы найдем любые поводы отказать ему в помощи,

а если он нам нравится, мы всегда убедим себя, что ему необходимо помочь.

Бернард Шоу

Началась война с парсами за источник Соли Земли, войска людей оказались бессильны перед врагом.

Под личиной раджей бездушные возглавили недовольных парсами. Многочисленные потомки князей, утративших власть, хотели отмщения. Они с радостью шли за демонами, лишь бы вернуть свое господство.

Вали удалось войти в тела парсов нескольких родов, что были на задворках варны. Среди парсов началась междоусобица. Раджи захватывали свои земли назад. Правящие парсы терпели поражения. Вали упивались солью, становясь все сильнее. Правители страны Синдху резали друг друга, не понимая, что не выживет никто. А простым людям грызня в правящей верхушке была безразлична.

Дома Ажиары и Багхи потеряли свои месторождения Соли Земли.

Войска туземцев, подчинённые парсам, не могли дать отпор неуязвимым бездушным. Робкие миролюбивые люди не имели стойкости и упорства в бою. Их воины бились умело, но они всегда были готовы к смерти, а не к победе вопреки всему. К тому же ракшасы совершенствовались. Они научились воздействовать на слабых людишек, подавляя волю, внушая им полное подчинение.

Лишь воздушные налеты на виманах и применение сохранившегося в родовых храмах небесного огня, давали парсам преимущества в войне с ракшасами и прежними правителями Синдху.

В доме Гарджи и рода Багхи тоже хранились запасы небесного огня, ещё привезённого изгоями с Севера. Пламя из ёмкостей, сброшенных с виман, выжигало все: дерево, камни, людей. Вода его не гасила, его можно было забросать песком, но дасы такой тайны не знали. Парсы берегли небесный огонь, на тайных складах его осталось мало, а новый не делали, потому расходовали понемногу.

Горячие молодые головы из отряда Врики успели поучаствовать в боях с восставшими дасами, ведомыми бездушными. Несколько северян были ранены, один тяжело. Врика строжайше запретил своему отряду ввязываться в стычки. Он должен сохранить своих людей и доставить домой важные сведения. Все руги перешли жить на свою виману, спешно загружая ее запасами для перелета.

Ведомые ракшасами, дасы сожгли ночью часть драгоценных виман домов Ажиары и Багхи. Врикиному отряду удалось отбить нападение на свой летучий корабль без ущерба. Руги решили лететь на рассвете в горы, подальше от населенных мест.

Но этой же ночью ракшасы напали и на склады с небесными огнём. Его больше не осталось у парсов. Страшное зарево полыхало несколько дней, оставив после себя выжженную черную пустыню.

Кончились запасы небесного огня, а место производства его разрушено и захвачено, парсов становилось все меньше.

С мятежными князьями новые правители и сами бы справились, но бездушные-вали в их рядах были неуязвимы и упорны. К тому же все роды понесли невосполнимые потери драгоценных виман. Новых давно не строили, уменье утратилось, парсы уже не хотели работать ни руками, ни головой, ибо это недостойно властителей.

Перед лицом внезапной напасти гордые правители оказались беззащитны.

Спешно прибывшие представители всех родов парсов, кроме двух предателей, прямо на летном поле порешили отправить с ругами одну из сбереженных виман на Север с просьбой о военной помощи.

Лететь с посольством сообща отправили Ажиару и Багху, как самых сильных молодых магов.

Врика не смог отказать в просьбе сопровождения. Уж больно ужасны были толпы дасов с пустыми глазами, лезущих на приступ парсианских твердынь, их невозможно было остановить. Они падали, лишь полностью обескровив от нанесенных ран. Это было страшно, противоестественно. Мысль, что такая зараза может завестись и на его земле, что тварей надо задушить в своем гнезде, заставила согласиться на помощь.

Северянам пришлось разделить свою дружину на два корабля и возместить недостаток молодыми парсами.

***

Врика стоял в нагольном овчинном тулупе, в меховом зимнем колпаке на голове, овчинных же рукавицах и в валенках. Шуба не боярская, зато теплая, надёжная. Запас одёжек на холода был извлечён из нутра виманы, как только поднялись к горам.

"Не до жиру, быть бы живу”, - думал летучий воевода, поднимая воротник.

Кинжальный ледяной ветер норовил сдуть все с палубы, в том числе и человека из укрытия в надстройках.

Щуря слезящиеся глаза на ближние ослепительные пики гор, на летящую впереди стаю журавлей, что казалась стайкой бесплотных комариков перед могучими холодными горами, Врика с тоской думал о доме, о том что несёт на Родину плохие вести, ненужные трудности, представлял, что скажет Марджари, думал о своей жене… и об Авике.

Единственно, что утешало Врику, это увесистый мешочек с Солью Земли, для надёжности хранимый им за пазухой. Его удалось прихватить в суматохе из храма на обряде оборотничества при нападении бездушного. А его товарищи везли на Родину семена растительной шерсти - хлопка и разных пряностей, чтобы отдать в край Ярилы на разведение.

Снова Врике и летучей дружине удалось пережить перелет через Срединные Горы. Небольшой прежний опыт им очень помог, но у Врики на вимане было несколько раненых. В ледяном стылом заоблачном поднебесье дружина потеряла трёх товарищей.

- Как там изнеженные южане? - думал с тревогой летучий воевода Врика, рассматривая в маленькое окошко упорно следующую за ними разукрашенную виману. - Конечно, мы поделились мехами, но все же, как холодно и плохо здесь, на крыше мира.

В очередной раз вознося хвалу мудрым богам за то, что перелет был короткий, даже двухдневный никто бы не выдержал, дружина посадила свою потрепанную ветрами виману у подножия гор на своей земле, точно во временном городке летунов. За ними опустился летучий корабль южан. Встречающие розмыслы и целители помогали спускаться дружинам.

Счастливых ругов обнимали и тискали встречающие други. Хлопки по плечам, дружеские тычки, радостные восклицания и улыбки со всех сторон окружали Врику. Из южной виманы выходили ошалелые парсы, мрачный и бледный Багха, потерявший всю спесь, выносил на руках белую, как смерть, Ажиару, по глаза закутанную в меха. Ее положили на носилки, и споро понесли в ближайшую избу к целителям.

После недолгого отдыха северная и южная дружины двинулись в Стол.

Утомленная Ажиара колыхалась в седле, стиснув зубы. Она ещё не пришла в себя. Конечно, парсианка легко бы восстановилась, совершив оборот в драконицу, но здесь нельзя было выдавать свою тайну. Надо терпеть…

Багха заботился о ней в своей резкой и властной манере. Заморенная Ажиара поначалу не откликалась, безропотно выполняя все его указания, но почти доехав до Стола, супруги начали привычно пререкаться. И Багха очень обрадовался, что его Ажиара ожила и стала прежней, язвительно-колючей. В ледяном Поднебесье Багха понял, что мог потерять жену, и неожиданно эта мысль сильно его напугала.

Теперь уже южное посольство въежало в северную столицу.

Теперь южане глазели на добротные, крепкие и, главное, теплые жилища ругов. Они с удивлением находили сходство с южными храмами в золотых куполах ружских соборов, в кокошниках северянок и золотых уборах южанок, росписях стен травами и цветами, да и узоры на тканях были почти одинаковы.

А главное, колесо жизни, великий коловрат, многократно встречающейся в оберегах и на всем, к чему прикасалась рука искусников, повторялся одинаково по ту и по эту сторону гор. Дружинники и южное посольство азартно искали сходства и бурно их обсуждали.

- Знать, одни и те же боги создали наши земли!

- Да, мы поняли, что дасы верят в наших богов, только под другими именами.

- Да, сами боги велят нам жить дружно, так и расскажем о том вашему царю!

- Ишь, как запели, когда хвост прищемили, как нужда возникла! - уныло думал Врика. - То-то Марджари обрадуется!

Посольство устроили в бывшем дворце верховного князя, где проживал сейчас и царь со своей семьёй. Места было вдоволь, ведь это был целый город в городе. Он делился на части: жилую для царской четы и покоев ближних бояр, если они задерживались допоздна, служебную часть, где решались дела государства и располагались приказы, и часть придворную, богато украшенную, для приемов, увеселений и размещения гостей.

Чужаки легко могли потеряться в огромных строениях и садах, потому не рисковали исследовать дворец без провожатых и были все время под надзором.

Пока посольство обживалось, Врика докладывал царю и Совету Атхарванов о своем путешествии. Скромно в дальнем углу длинного стола, крытым ярким шерстяным ковром сидела царица.

- Считать парсов своими родичами это ошибка. Они разительно изменились. И эти изменения не только в чудном действии Соли Земли, их мышление отлично от нашего. По нашим меркам у них нет чести и совести, не так, как у эрбинов, но суть одна. Их выгода во всем, их превосходство превыше всего. Ко всем они относятся, как к вздорным неприятным детям, с которыми, к их сожалению, пока надо считаться. Но слившись с магией местного народа, обрели они, безусловно, невиданные способности и ведут работу по выведению беспорочных слуг, новой породы людей из подвластных дасов. Не думаю, что это будет долго, местные безропотны и терпеливы, как скот.

- Торговля с нами их не интересует, - продолжал Велесов лазутчик боярин Врика. - у них есть все для роскошной жизни. Разлюли малина. Их товары дорогие диковинки для нас. Но мы имеем то, что они утратили безвозвратно. Это механика наших розмыслов. Сейчас она возрождается снова, как и не было века застоя. У них же все помыслы ушли на создание живых игрушек, скрещивание животных и людей, игры, запрещённые нашими богами. Всё-таки чужие боги южной земли очень изменили их.

Верховные руги внимали разведчику. Ведь самое главное в речах Врики его выводы.

- Их виманам более столетия. Конечно, они их берегут, все части предохраняют от ржи и гниения, но корабли изношены. Я думал, грешным делом, что их посольство навсегда останется на каком-нибудь горном пике. У нас есть, что предложить им для торговли - наши новые виманы. Товар редкий, штучный, на вес золота в буквальном смысле. Они не откажутся, деваться им некуда. Тем более, когда восставшие раджи сожгли половину из них. Для парсов это огромные потери. Эта мерзость, эти живые камни, что восстали у них, вот главная опасность для нас. Если они как-то проникнут на нашу сторону, извести их будет почти невозможно. Их оказалось достаточно много, чтобы захватить месторождение Соли Земли, а ведомые ими дасы за их спинами грабят и жгут города парсов безнаказанно.

- Значит, это их я видел там, на Переходе, это Навьи,- медленно проговорил Марджари.

Авика быстро в тревоге глянула на мужа. Все на совете знали о делах Марджари на Переходе.

- Да, боги показали именно их. Ты, царь, видел начало Разлома. Это предупреждение, что оно затронет всех, - кивнула мать Любомара.

- У нас есть против них безотказное оружие, какого нет у южан, - пробасил Перуныч. - Это воевода Мороз!

- Да, слава богам, зимы у нас крепкие, но робичи хотят жить, наконец, в покое, лучше бы как-то ещё обезопасить себя… - проговорил Ярилыч, глядя на царя.

- Мы должны успеть подготовиться! - вскинулся Марджари, сжимая кулак. - А время стремительно течет, как вода сквозь пальцы!

- Розмыслы работают по всем оговоренным направлениям, - поднял на него взгляд Бранибор Велесович.

- Как долго?

- Ещё год, примерно, но опытные образцы готовы.

- Надо тянуть время. Посольству пока отказать, оружие и виманы нужны самим. Это наша сила против эрбинов. Парсы будут уговаривать, уступим позже, но за великую цену.

- Ха, торговаться пошлю своего воеводу Домаша… Он мастак руки выкручивать, ему бы в купцы надо было податься, - хохотнул Перуныч.

- Да будет так!

Все встали и, уважительно поклонившись друг другу, разошлись. Всех ждало множество дел.

***

- Снулая рыба, - думал Багха, глядя на нежное личико Авики. - Да, губки алые бантиком, глазки бездонные озера и прочее, и вся такая нежная, скромная, видать тихоня унылая. Как есть, снулая рыба, - здесь он глянул на жену и довольно ей улыбнулся. - Моя сударушка огонь-баба, бывает даже перебор. И красота ее ярче, затмевает даже насурмленых дасок.

В это время Авика подносила Багхе поднос с пышным хлебом, украшенным сложными узорами из теста и знаками Сурьи, солью и стопочкой сомы. Глаза ее по обычаю были опущены долу, лицо ничего не выражало. Багха щипнул от коровая*, макнул в соль.

- И здесь соль! - мелькнула у него мысль.

Улыбнувшись располагающее, крякнул, глотнув крепкой сомы.

- Теперь язык у него развяжется, - злорадно подумал Марджари, сидя на резном белом троне из кости морского зверя.

Отдав поднос служке, Авика села на трон поменьше рядом с мужем. По бокам недвижно застыли рынды в белых одеяниях.

Переговоры начались.

Как и было задумано, на прямые, но вежливые требования, северяне не давали четкого ответа. Нежеланных гостей приходилось терпеть, ведь они могли покинуть страну только под осень, ведомые стаями птиц.

***

А обстановка в стране была тревожная.

За последнее время удалось предотвратить не мало вредительств. Но положение потихоньку выправлялось. Внутренние службы стали работать слаженно. Всех налетчиков, сочувствующих эрбинам, уничтожали при любой попытке действия. А вот упорство, с которым эрбины и их приспешники продолжали эти попытки, вызывали сильную обеспокоенность. Поджоги, убийства, похищения людей, разбойные нападения и подбивание недовольного меньшинства на волнения - это уже всем порядком надоело.

А теперь добавилась новая головная боль, парсы просят, нет, даже требуют военной помощи!

Худо бы пришлось царю с царицею, если бы не ближние бояре и боярыни. Загорные гости не скучали. Их потчивали лучшими блюдами, расспрашивали о чудесном Синдхе, сочувствовали трудностям и восхищались успехами. С ними все непринужденно разговаривали, много и о пустяках, оглашая только строго выверенные дозволенные сведения. Вот, что значит воспитание!

Боярыня Огнева негласно была приставлена к Ажиаре и щебетала с ней о женском, муж ее, воевода Домаш развлекал Багху. Воевода был непревзойденный балагур, душа застолий, страстный охотник и исполнял службу с воодушевлением. Царственные парсы и их свита оставались одни только ночью. Приставленные слуги доносили боярину Врике обо всех их встречах и передвижениях.

А царская чета ругов занималась своими неотложными делами, почти не встречаясь с жаждущими этого гостями.

- Ведь страна такая большая, у правителей такое множество обязанностей, народ не поймет, если царь будет уделять ему меньше внимания, - объясняли южанам.

И только раз в месяц на пышном пиру гости видели, наконец, царя. Но он не производил на них должного великолепного впечатления. Сияла только его одежда светлым золотом и блеском самоцветов. А вглядевшись в царское лицо, было видно, что он какой-то весь серый, что происходило от непрерывной усталости. Чем-то вечно озабоченный Марджари не блистал ни красноречием, ни остроумием. Даже его необычная молодая красота, казалось, потухла под гнетом забот.

Марджари не любил пиры, считал их пустой тратой времени, но положение обязывало, а раз так, то и из этой царской повинности можно извлечь пользу. Царь бесстрастно наблюдал за гостями и непрерывно провозглашал здравицы в честь дорогих гостей. Сам при этом не пил, лишь пригублял, усы лишь смачивал.

Гостям же приходилось часто вставать, кланяться, произносить здравицы ответные:

- Всем гостям по сту лет, хозяину так двести, да всем бы вместе!

- Привет за привет, любовью за любовь, а завистливому — хрену да перцу, и то не с нашего стола!

И гостям приходилось пить до дна из неподъемных серебряных ковшей меды белые хмельные, а из золотых - меды красные стоялые. Багхе разъяснили, что пить надобно до дна непременно, дабы выказать тем уважение к государю.

От таких упражнений жор только разгорался. Стольники подносили пирующим новые яства, непрерывно подливали в чаши и внимательно слушали разговоры захмелевший гостей. На другой день в ведомстве Врики все хмельные речи тщательно записывались и ложились отчётом на стол Марджари. Ведь, что у пьяного на языке, то у трезвого на уме.

Царица, скромно сидящая рядом с Марджари Баюном, не сводила с мужа глаз и подкладывала ему на блюдо лакомые кусочки. Она, как пояснили гостям, не имела в делах на царя никакого влияния.

- Унылая квочка! - сердито думал Багха, кидая на нее злые взгляды и ожесточенно поедая горячую закуску - жареный костный мозг на горячих ломтиках пряного ржаного хлебца.

Багха успел уже сегодня откушать ломоть холодной белуги, опустошил мису ушного из молочного кабанчика с овощами, отдышавшись, приговорил селяночку со стерлядкой, как золото жёлтой, нагуленной, с двумя расстегайчиками. А взор его уже метался между пряженым ягненком в овощной подливке с моченой брусникой, запеченным гусем с солёными белыми груздями да рыжиками и кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, в которой было все: от налимьей печени до вязиги с жареными в сухарях белыми грибами.

Одновременно глазами Багха поедал осетровую икру, темно-бирюзовую, что завлекательно блестела в серебряной икорнице в виде царь-рыбы, в ней призывно торчала серебряная ложка с бирюзовой эмалью в тон. Рядом зазывно манила из хрусталя икра белужья, ее серо-серебристые крупные перлы, нежные, как сливки, так и тают во рту!

икорница, сделанная в Златоусте

А стольники в алых кафтанах вчетвером вносили уже в трапезную палату на серебряном блюде балык севрюжий, величины непомерный, сочный и жирный, а за ним белорыбицу белую и глянцевитую, как атлас! Такая вкуснота, язык с ней проглотишь!

Изобилие ружских блюд, особенно рыбных, приводило южных гостей в восторг. Исполинских рыб к царскому столу привозили со Студеного моря живыми в огромных бочках, но в одну бочку в сорок вёдер помещалась лишь одна рыбка. Южан водили смотреть на это чудо.

- Уф! - Багха развязал пояс, откинулся на спинку скамьи и медленно цедил из кубка ядрёный можжевеловый квас для пищеварения.

- Видит око, да зуб неймет! - с лёгкой усмешкой глянула на мужа парсианка, давно уже перейдя на лёгкие заедки, запивая их клюквенным морсом и сытою.

Подблюдные песни гремели, застолье продолжалось новыми переменами блюд.

В завершении пира вновь переодетые не менее роскошно стольники прибирали со столов и внесли сахарный кремль. Тщательно вылепленный, со стенами, башнями, палатами, фигурками конных и пеших людей он весил пудов** пять! Столы вокруг украшались сказочными сладкими львами, пардусами, птицами. На столах расставили позолоченные дерева, вместо листьев и плодов на них висели сладости: коврижки, пряники, сдобы и пирожки.

И напоследок стольники на золотом блюде занесли огромный, трехпудовый, духмяный, ещё теплый разгонный пряник, уже поделенный пряничной доской по числу пирующих. Его появление означало, что пир окончен и пора расходиться.

Доска для оттисков разгонных пряников

Царь встал из-за стола, что стоял опричь на возвышении, и громогласно благословил:

- Всем вам жить, богатеть, добра наживать, лихо избывать!

Гости слаженно прогудели ответную здравицу венценосной паре, и пошумливая, покачиваясь, принялись расходиться.

И вот, после пира, пышного и долгого, оглушенный скоморохами, перепивший медов стоялых, красных и белых, переевший множество мясных и рыбных блюд, столь редких для Синдха, вместо того, чтобы осоловеть от переедания и мирно подремать, недовольный собой, хитрым царем Севера, чуждой обстановкой и всем на свете, как водится, Багха нашел корень всех бед - свою женушку.

- Он очень неуступчив, не поддается ни на какие уговоры и посулы! - бушевал Багха перед Ажиарой. - Мы сидим в этом городе скоро полгода, а ничего не добились! Даже обольстить его не смогла! Скоро птицы полетят домой, а что мы привезём родным!?

- Сар Баюн не так примитивен, как ты думаешь, он не чувствителен к лести и верный семьянин, - Ажиара пыталась не раздражаться.

- Мне пришлось унижаться, мне пришлось просить! Просить мне! Прямыми словами клянчить военную помощь! - расходился ее муж.- Я тоже Сар!

" Ну, пока ещё нет, - мысленно отвечала ему Ажиара, стараясь держать себя в руках. - Несварение у него, что ли?"

Да, время течет, как вода сквозь пальцы, от их посольства нету толка, все надоело, раздражает, она привыкла к теплу и лёгким одеждам, а здесь всегда прохлада, и ей тоже очень хочется домой к дедушке!

Женщина сидела, не поднимая глаз, чтобы не подстрекать злобу мужа. Но гнев ее нарастал. Она знала, что ее ярость захлестнет их обоих черной волной, надолго затопив добрые и теплые отношения, так тщательно ею выращиваемые.

Раньше в пылу ссор, она даже невольно искала оружие, но часть сознания ее понимала, что эту черту переступать нельзя. На них слишком большая ответственность, сила их в единении, не смотря на все попытки Багхи вывести ее из себя. Если она сорвётся и ответит на его оскорбления, он впадет в длительную обиду, обвиняя ее во всех неудачах. Но дракон внутри был в бешенстве от вынужденного подчинения тупым грубым мужчинам.

"Уу, как я вас всех ненавижу, всех злобных, мерзких мужчин, - думала в сердцах южная магиня, - как бы без вас мы легче жили, если б удалось найти другой способ размножения. И войн бы у нас не было! А то вам всё неймётся!"

Парсианка сидела перед зеркалом, внимательно изучая чудесную шкатулку-поставец, подаренную ей царицей Авикой. Шкатулка была большая, в виде домика, с серебрянными оковками по углам, выложенная цветными яркими эмалями и перламутровыми пластинами. Внутри имелось множество отделений потайных и явных, ящичков, перегородок. В ней были места для ожерелий, серёг, колец, частых гребней, заколок и зеркальца.

Именно его задумчиво вертела в руках Ажиара, совершенно не отвечая буйному Багхе. А ведь долг её успокоить, восхищаться им, щебетать обнадеживающие, придумать, наконец, выход из тягостного ожидания! Он подскочил к жене в возмущении, вырвал зеркало из рук и хлопнул об пол.

- Ты меня совершенно не слушаешь! Кому я тут распинаюсь! Для чего ты тут! Ничего не можешь, даже помочь, когда требуется! Дура бесполезная!

- Заткниссссь… - прошипела, вставая Ажиара. - Не делай из себя посмешище. Слуги слышат! Не разыгрывай тупицу!

Толкнув опешевшего мужа на лавку, Ажиара подняла зеркальце, внимательно осмотрела его. Оно не разбилось, ведь было серебряным, лишь на эмали задней стенки появилась тонкая трещина.

- Сделаем так, - и наклонившись к уху мужа зашептала.

В вечерних сумерках две закутанные фигуры выскользнули из дворца. Приставленные к дорогим гостям слуги и охрана спали беспробудным наведенным сном, кто где. Избегая освещенных светильниками улиц, южные маги, не привлекая ничьего внимания, добрались до закрытой лавки в переулке. Постучав условленным стуком, дождались, когда приоткроется щелка в дверях и скользнули внутрь.

От угла дома отделилась серая тень и подобралась ближе к закрытой двери. Окна были плотно притворены ставнями, а дверь не поддавалась. Соглядатай остался ждать снаружи.

В доме тем временем Ажиара нежно ворковала молодому ругу:

- Ты очень нас обяжешь своей помощью! Понимаешь, мы в вашей столице уже почти год, а кругом столько соблазнов, и все недешево… Все наличные деньги у нас кончились. Ссуди мне под залог, ну хотя бы десять ногат, а вот и залог. Его подарила мне сама царица! Эта вещь стоит гораздо больше!

Говоря так, она непрерывно ходила по темной лавке, водя пальчиком по вещам, нарезая круги вокруг детины, взмахивая плавно руками. Тот едва успевал поворачиваться за ней, провожая глазами. Неподвижно, словно старый комод, стоял в темном углу Багха.

Детина был сын вдовы, эта лавка была её. Она торговала подержанными вещами и была весьма скуповата к своим детям. Дочь держала в черном теле, заставляя работать по дому, как чернавку, а сыночка любила, холила, потакала, оплачивала его дорогостоящие блажь и дурь, но изводила потом нравоучениями. Дети не любили свою мать и друг друга. Детине давно было пора жениться, но мать отчаялась найти ему невесту, ее свахам отказывали, о сыне шла дурная слава блядуна и растратчика.

Само же чадушко мнило себя вполне достойным мужем, но только очень уж хотелось доступной любви и власти, безграничной в мечтах, как у царя.

Сынуля был бы рад сейчас провернуть дельце, получив выгоду, минуя мать, но было ему отчего-то не по себе, чего-то страшно, хотя он и раньше занимался подобным.

- Я не могу продать эту вещь напрямую, меня все знают, это вызовет неприятные разговоры, это отразится на наших переговорах с вашими замечательным царем-батюшкой! А ты потом сможешь спокойно продать ее дороже и получить весь барыш, никто и не поймет, чья она, увидев ее в твоих руках!

Детина и сам все это прекрасно знал, и деньги ему нужны.

Ажиара остановилась напротив, прекратив свое, как ему казалось, нервозное кружение. Только Багха, прищурившись, в свете свечи видел прозрачные нити, опутавшие детину.

- Да давай уже, показывай, - грубо сказал беспутный сын, стараясь казаться солидным и опытным.

- Так ты согласен?

- Да, давай!

Здесь Ажиара счастливо и открыто улыбнулась ему, запустила руку в небольшой кошель, висевший на запястье, и вытащив сжатый кулачок, внезапно подняв его до уровня глаз детины, сдула с него прямо в лицо едкую пыль. Он ойкнул и стал валиться на бок. Выступивший из темноты Багха положил его ровно на пол. Ажиара поместила детине на лицо то самое серебряное зеркальце и запела-зашептала непонятное.

Молодец смотрел в серый металл и чувствовал, как холод овладевает его конечностями, поднимаясь дальше от паха к грудине, и как последнее тепло выходит с его дыханием и оседает на запотевшем серебре, наложенном на лицо. Глаза его закрылись, душа покинула тело и угнездилась в тусклом зазаркалье. Тело умерло.

- Что так долго возилась? - недовольно забурчал Багха.

- Делал бы сам, такой умный, - огрызнулась Ажиара. - Он должен был сам попросить, сказать, что согласен.

- Ну, пошли отсюда скорее!

Тихо вышли они из дома и в темноте пробрались в свои покои во дворце. Соглядатай заглянул в темную лавку, споткнулся о мертвое тело. Мертвец не имел никаких видимых повреждений. Обследовав все в лавке, соглядатай на рассвете отправился на доклад к боярину Врике.

На утро, ни свет, ни заря Ажиара подстерегла царя в саду, когда тот должен был возвратиться после купания в озере в свои покои на завтрак.

Южанка сидела на холодной скамье и куталась в теплый платок, что подарила ей царица, дивилась от скуки невесомому плетению из козьего пуха на тонкой нити, что грело, как печка. Авика пропустила плат сквозь свое кольцо, сказывая, что пуховая паутинка согреет и в мороз. И правда, сначала магиню познабливало от холодного росистого утра, а теперь даже жарко. Или это от волнения?

" Ну и где его носит? Сколько можно сидеть в холодной воде?! "- Ажиара передернулась, стягивая пуховый платок у горла.

Ее все раздражало, она не выспалась, тянуло зевать, настроение было склочное.

"Всё приходится делать самой! От мужа никакого проку!" - сварливо холила свои обиды Ажиара.

Багхе не удалось узнать царские привычки, хоть он и сулил ближней челяди южные самоцветы, соблазняя их блеском. Пришлось идти самой, искать стражника, что стоит в смене у царских покоев, жарко лепетать о желании своем встретить царя пораньше, пока дворец пуст, кидать томные взгляды, глубоко дышать, и краснея, вложить дрожащими пальчиками в лапу стража огненный лал. Страшно представить, что он о ней подумал! О верной жене! Видать, пожалел дуру блудливую. И вот сиди теперь в мокром саду, дрогни, жди, покуда северный царь наплещется в ледяной купели! Ну, наконец- то! Вон он, в начале дорожки.

- Рани Ажиара?! Доброе утро. Что ты здесь делаешь в такую рань? А где твой муж, почему одна?

- Ах, я плохо спала, у вас очень душно в покоях, и я вышла в сад. Так кружится голова! А Багха спит, ему все нипочём! Ах, мне кажется, я упаду!

И парсианка споткнулась, падая на грудь Марджари. Он подхватил ее под локоть. Запрокинув лицо, нежно и смущённо улыбаясь, Ажиара вонзила в грудь Марджари длинный шип. Царь медленно осел на кстати стоявшую скамью.

Южная колдунья уложила его боком, чтобы лицо смотрело вверх, положила ему на губы все тоже серебряное зеркальце и снова запела-зашептала. Пот потек у нее по вискам. Вот последние слова заговора, и она присела рядом, подпихнув царское тело. Проглядела в зеркальце и погрозила в него пальчиком.

- Что ж! Не хотела я, да ты, царь, сам виноват! Не тянул бы кота за хвост, так остался бы жив! Не обессудь теперь.

Улыбнувшись, спрятала зеркальце в калиту.

- Ну садись же! - пихнула царское тело в бок.

Марджари сел, захлопал глазами, стал ощупывать себя.

- Встань, походи туда, сюда.

- Где я? Кто я?

- Ты теперь царь, - хихикнула колдунья. - Можешь делать, что хочешь, никто тебе не указ, только я! А я сразу улечу, как только ты прикажешь снарядить с нами свой отборный полк на всех своих виманах и больше меня не увидишь! Ты понял?! А дальше катайся, как сыр в масле, что не прикажешь, все выполнят! Любовь столичных красавиц и неограниченная власть тебе доступны!

- Сударыня, вы исполнили мои самые смелые мечты!

- Ну пойдем, малыш. Сейчас мы выучим твою речь, ты соберёшь совет и огласить свое повеление. Не оплошай! Не то накажу! - и магиня сжала кулачок.

ЛжеМарджари пронзила страшная боль от макушки до пят, и он снова рухнул на садовую скамейку.

- Повинуюсь, госпожа…

*Коровай или каравай -

Слово каравай - славянское. Оно до сих пор сохранилось у восточнославянских народов: у русских и белорусов - это каравай, украинцы произносят - коровай, и относятся к этой традиции все одинаково уважительно.

Вероятно, название произошло от слова коро́ва, которое в русских диалектах имеет также значение «невеста» (смол.); дар должен был вызвать плодовитость, подобно тому как бык символизировал жениха.

Когда в языческой Руси ещё не ведали о христианстве, уже тогда на свадебных пирах готовили специальный хлеб - прообраз свадебного каравая, обязательно круглый, схожий солнцу. У древних славян Бог Солнца считался главным покровителем, и заслужить его расположение для новой семьи было обязательно.

Среди восточных славян распространена традиция встречать гостей хлебом-солью - ржаным караваем, который выносят на вышитом полотенце, сопровождая ритуал песнями и пожеланиями добра.

Каравай также использовался в Древней Руси на похоронах. Ко дню похорон выпекали каравай, его клали на крышку гроба, а на кладбище раздавали родным.

**Пуд - мера веса, равна 16,4 килограмма

Глава 30. О подменном царе, половине пророчестве и второй смерти Марджари.

Подражая кому-то, мы только острее переживаем собственную ущербность.

Хосе Ортега-и-Гассет

Все эти дни Авика была очень занята и расстроена. Эту ночь она провела не во дворце с мужем, а в покоях при Храме. Старая мать, главная ведьма Любомара, старшая ведунья Макоши умирала. За годы ученья Авика привязалась к ней всей душой, и вот, теперь она покидает ее.

- Авика, я ухожу… на тебя возлагаю все надежды. Жизни наши не имеют цены, боги судят нас по поступкам. Да поможет тебе Макошь найти истину, - с трудом, но четко проговорила верховная мать обрядовые слова, и после душа ее отошла в горние пределы.

Все ведуньи, что столпились в покоях у ложа старой ведуньи, склонились перед плачущей царицей. Последними словами верховная жрица передала бразды правления именно ей. Теперь Авика стала и верховной жрицей, новой матерью всей стране, и царицей.

" Как я понимаю Марджари! Такая ответственность! А хотелось быть только женой и матерью его детей!" - подумала царица.

Часть ведуний осталась готовить прежнюю жрицу к погребению, а три ведьмы, самые доверенные повели Авику в тайную палату, где хранилась Книга Тайн, которую могла читать только верховная мать. Дав в руки Авике светоч, доверенные жрицы остались у дверей снаружи.

Авика, затеплив светцы, осмотрела пустые белокаменные стены. Обширные покои без окон. Посреди, на полу из цветных каменных плит стоял каменный же поставец. На нем, на двух широко разведенных ладонях вырезанных из белого мрамора возлежала огромная Книга. Благоговейно и боязно шла к ней Авика. Читать пророчества, знать будущее было страшно.

О книге ходили слухи, что написала ее сама Макошь. И прочесть в ней можно было только то, что должно скоро совершиться, да не простыми словами, а непонятными, смысл которых раскрывался не сразу.

Толстая книга была открыта посередине. На странице ошую красными затейливыми буквицами было выведено:

"Царский дом вернёт драгое,

Будет дело то благое.

Дом отдаст кровь в жертву Миру,

Сердце примет эту виру,

И закроет Нави ход,

К ладу будет переход.

Волк вернёт царицу ночи,

Камни вновь закроют очи.

Мироздания ткань срастётся,

Снова жизнь в Явь возвернется.”

Одесная страница пустовала.

- И что это значит, - растерянно шептала Авика. - Чем может помочь это знание? Что же сулит будущее? Какие опять невзгоды?

Выучив все слова наизусть, озадаченная и растревоженная Авика покинула тайную палату. Она торопилась домой, желая поскорее рассказать обо всем мужу.

Но Марджари поразил ее в самое сердце своим странным поведением.

Неестественно возбуждённый, он не пожелал слушать ее, а стал грубо тискать, срывая одежды, не слушая возмущенных протестов и недоуменных вопросов. Такое грубое насилие муж никогда не позволял к своей любимой. И здесь в покои вошли дети со своей няней. Они всегда приходили в этот час пожелать спокойной ночи родителям. Авика судорожно приводила себя в порядок. Дети облепили отца, радостно загомонили, спеша рассказать о прошедшем дне, но всегда прежде заботливый отец, нежный муж, ее Марджари грубо и резко отпихнул своих детушек, заорав няне:

- Уведи щенков с глаз долой!

Опешившая нянька не сразу повиновалась. Найдя взглядом бледную Авику, вопрошающе смотрела. Авика едва нашла в себе силы кивнуть. Детей увели.

- Ну что ломаешься? Давай в постельку! - оборотился к жене Марджари с похотливой усмешкой.

- Не сегодня, милый, я плохо себя чувствую! - и Авика прытко выскользнула за дверь.

Там, подавив вскипевшие слезы, она послала за Врикой.

- Врика, что случилось с Марджари? Он не в себе! Таким я его никогда не видела! Ты ничего не заметил?

- Да! Сегодня был совет, и царь повел себя весьма странно. Он велел отправить все, все! Виманы с нашими южными гостями в Синдх, да не одних, а с отборной дружиной Перуна, нашими лучшими воинами, в такое-то время! Это обескровит наши войска! Ставит под удар все цели! - возмущённо говорил Врика, бегая по коврам взад и вперёд.

- И все смолчали?!

- Как же! Все изумились, пытались вразумить его, ведь раньше он хотел совсем иного. Но Марджари вскочил и заорал "Царь я или не царь?"

- О великие! Словно другой человек!

Врика резко повернулся и замер. Утренний доклад! Его подняли ни свет ни заря, соглядатай из тайной стражи поведал о ночных хождениях по городу четы парсов. И мертвец в лавке после их посещения! А вчера вечером донесли и о подозрительных расспросах южного гостя. Какая здесь связь?

Авика с надеждой смотрела на него.

- Завтра объяви гостям, что зовешь вечером на прощальный пир. Они должны уйти из своих покоев надолго. Попробую что-нибудь узнать.

Они разошлись.

В покинутой царской спальне бегал кругами ЛжеМарджари. Возбуждение ещё не покинуло его.

- Дрянь! - он стукнул кулаком по изголовью кровати. - Уй! Зашиб! Царица! Ломается, как целка! Так хотелось попробовать поскорее царского тела! А ведь какая краля, не врут. Все довели сегодня! Хуже родной матушки. Ещё мне указывать будут, что делать! Хоть эта ведьма южная сгинет завтра с глаз долой, а с остальными я разберусь, попляшите у меня! И выпить нечего! Этот царь все кабаки закрыл! Ха, я ж за него! И открою снова, да сказывали, в Эрбинии такие дома есть веселые, с бабами, и никто не ломаеться! Надо у нас завести.

Рано поутру Ажиара и Багха указывали слугам, что и как сложить для дальней дороги. Вошла сияющая свежестью Авика. Парсы с интересом вглядывались в ее лицо.

- Сегодня, дорогие гости, ждём вас на пир прощальный пред долгою дорогой, - лучезарно улыбаясь, говорила Авика.

- Ах, зачем же утруждаться. Мы и вещи уже сложили, загостились у вас, пора и честь знать, - загудел Багха, целуя любезно Авике ручку.

- Ах, что вы, что вы, нет, нет, никаких возражений, и примета на то есть верная, так ждём непременно, - пожеманившись и посверкав Багхе глазами, Авика ушла.

- Что-то она больно бодрая сегодня, видать, новый муженёк по нраву пришелся, - задумчиво мурлыкнула Ажиара, оглядывая покои, все ли собрали.

- Да про того руга сказывали: бездельник, бабник и дурак, - сказал Багха, развалившись в креслах. - Ох, и быстро он загнобит им все царство!

Ажиара вытащила из ларца зеркальце, всмотрелась.

- Все слышал, царь-батюшка? Сам виноват, не тянул бы с помощью, так и сидел бы на троне у жены под боком. А теперь там другой греется!

Ухмыльнувшись, спрятала зеркало в ларец снова, на ключик заперла, да на шею его повесила.

Довольные парсы сидели на пиру на почетных местах, за них поднимали здравницы медами стоялыми, блюда вносились чередой. Царь громко рыгал, напробовавшись без меры, дышал в лицо царице перегаром. Парсы исподтишка смотрели на них с усмешкой.

Все дивились непривычному поведению государя. Тревога витала над всеми.

- Не муж мой эта скотина! Колдовство черное! Их рук дело, вон как зыркают! И уедут завтра, как правду узнать? Что делать? - смятенно думала царица, любезно улыбаясь.

Врика, никому не доверяя такое тонкое дело, сам проводил обыск в покоях южан. Он перетряхнул все сундуки и узлы. Приходилось после складывать все также, а это не быстро. Ничего подозрительного. Вот и ларец, его он купил гостям по просьбе царицы. Врика вытащил связку отмычек, привезенных из Эрбинии. Ларчик легко поддался. Перебрав безделушки, Врика вытащил со дна его и зеркальце. Там, в глубине призывно махал ему человек. Потрясенный Врика всмотрелся.

- Марджари! Боги…

- Помоги, друг, - донеслись тихие слова.

После пира южане спешно покинули дворец и двинулись обозом к горам. В предгорье их должны ждать летучие корабли и лучшие воины севера.

***

Врика и Авика сидели в дальней дворцовой горнице, крепко заперев дверь. Они, склонившись голова к голове, слушали рассказ Марджари о южной магии, о переселении душ из тела в тело.

Как не хоронились названные брат и сестра, конечно, челядь дворцовая их заметила.

Боярыня Огнева, стала женой ближнего воеводы Домаша, и преданно служила новому царству, не оставляя своим вниманием царскую чету. Себе она призналась, что вышла за Домаша, желая быть ближе к человеку ею безответно любимому...

Марджари восхищал ее, она была пристрастна ко всем, кто окружал царя. Его дела, настроение Марджари, отношение к нему Авики, все живо занимало ее. Огнева пыталась понять, чем кроме светлой спокойной красоты могла прельстить Авика такого необыкновенного, многогранного, сложного человека, как Марджари.

Всем Огнева была, несомненно, лучше Авики. Она ярче, живее, она как яркий огонь, что жарко греет. Так говорил ей муж в пылу страсти. А царица внешне всегда холодна и спокойна, говорит мало и по существу, вечно озабочена своими делами, ровна со всеми, смеётся редко, только улыбается. Правда улыбка ее хороша, особенно когда она смотрит на мужа, даже глядеть на них в это время неудобно, словно остальные все лишние. И гуляя мимо царских покоев, довольно часто Огнева слышала заливистый женский и мужской смех, а теперь к ним добавился и детский радостный писк.

Одно твердо уяснила Огнева. Ни царю, ни царице власть над людьми не нужна. То, к чему все так обычно рвутся, для них тяжёлое бремя, нелюбимая, но необходимая ответственная работа. И они стараются выполнить ее, как можно лучше, ничего не желая себе от власти лично. Они были бы счастливы и в хижине, если б могли отдать правление в надёжные руки.

Но таких рук Огнева не видела. Если не царь, то кто же поднимет с колен и убережёт страну. И Огнева незаметно для себя, тоже стала оберегать царскую чету.

Поэтому, когда причесывая по утру боярыню, ее сенная девушка сказала новость, Огнева почувствовала, будто мир ее порушился.

- А царица-то вечор с боярином Врикой заперлись в дальнем покое и сидели там долго, почти до первых петухов! Срам какой, оба венчанные! Так царя обманывать, бесстыжие! Про любовь-то их, значит, не брехали, возвернулась она снова!

- Откуда знаешь?

- Да мой любушка стоял на страже, а они мимо шли, вот и сказал по утру.

- Молчи о том, и своему вели, коли любит. Посмотрим, все ли так просто здесь.

Огнева уже знала от мужа о необъяснимом поведении царя на совете. Мрачный и возмущенный Домаш пересказал ей в лицах все события. Никто не мог понять царя. И ведь именно Домашу пришлось возглавить северную летучую дружину. Спешно собравшись, простившись с Огневой, с тяжёлым сердцем Домаш двинулся из дворца вместе с южанами в поход на Синдх.

***

- Что же делать, что же делать?! - Авика металась с утра в своих покоях.

Она проскользнула в свою молельню, где в красном углу висел образ Параскевы.

- Мать великая, Макошь владычица, Параскева заступница, надоумь, что делать, как беды избегнуть!

Древнее резное изображение богини выступало из старой, почти черной доски, вскинув руки в защитном жесте. Молитва принесла успокоение смятенному разуму, а с покоем пришло и решение.

ЛжеМарджари храпел в опочивальне. Видеть его не хотелось, и было даже страшно. Оставив повсюду следы своего утреннего присутствия, Авика, поговорив о текущем со своей доверенной сенной девушкой, навестив детей и дав наказ удивленной, но молчаливой няньке, к отцу не пускать, отправилась в Храм.

Доверять никому нельзя, слухи о диком поведении лжецаря опорочат Марджари, потом не отмыться. Молва ходит, говор бродит, на что наткнется, тут и преткнется. Надо действовать быстрее.

Взбираясь на башню по узкому ходу крутой и вьющейся внутри стены лестнице, Авика напряжённо думала, все ли она понятно написала. На руке в прочной кожаной перчатке у нее сидел лесной ворон, самолично выращенный Авикой из птенца, рука подгибались под увесистым птичьим телом.

В ходу было темно, хоть глаз выколи, царица поднималась по крутым ступенькам, держа свечу в другой руке, касаясь для опоры стены плечом и локтем. Ворон похлопывал крыльями, чтоб удержать равновесие, волновался от близости свечного огня и тревожно заглядывал хозяйке в лицо то одним, то другим глазом.

Вот и верхняя площадка башни. Ледяной ветер пронзил до костей, пошатнув тело и погасив светоч.

- Лети, Квор, туда, - царица указала рукой вдаль. - Где было твое гнездо.

Авика тщательно привязала черную берестяную коробочку на лапу ворона, что любезно была ей подставлена.

- Ну лети, миленький! На тебя вся надежда, - она погладила блестящие антрацитовые перья.

Засвистели крылья, бархатистое карканье было ей ответом. В душе царицы клубилась такая же непогода, как и в смурном небе.

Но придя во дворец, Авика, как ни в чем не бывало, вошла в царские покои. Ее встретил злой ЛжеМарджари. Делать ему было совершенно нечего. В дворце он два дня, а никакой радости, только страх и скука. И дома была скука. Злоба на всех кипела в нём. Да ещё жена сбежала из опочивальни.

- И где тебя носит, беспутная?! - начал он.

- Ах, не сердись, дорогой, дела мои требовали отлучки. А что я тебе принесла! Какая медовуха! Из дворцовых погребов! Испей, золотце, сегодня холодно, ветрено, голова у всех смурная, ты и повеселеешь!

И Авика поднесла самозванцу на подносе кубок бесценный. ЛжеМарджари плотоядно оглядел красавицу, что смотрела преданно, виновато и заискивающе, оглядел протянутый чудесно украшенный кубок, втянул пряный запах напитка и почувствовал себя вполне счастливым. Выпил все до дна, крякнул, утерся и впился в сочные губы. Царица не сопротивлялась. Напротив, повлекла его в опочивальню, усадила на перину, стянула сапоги. Улыбаясь игриво, расстегнула кафтан и толкнула на подушки.

- Ну, наконец-то! - вяло протекла мысль, и ЛжеМарджари сомкнул в беспамятстве глаза.

Авика вытерла рот, закинула на постель его ноги, с сомнением оглядела.

- Сойдёт!

Были вызваны в царскую опочивальню целитель, верховные атхарваны, доверенная боярыня Огнева.

- Ахти нам! Приболел царь-батюшка! Сомлел вдруг! Горит весь, видать просквозило где. Что делать? Лечить как? - слезливо вопрошала Авика.

Целитель осматривал царя, остальные мрачно теребили бороды. Может оттого вчера царь и чудил, что болесть подкралась. Да приказа его не отменить.

Огнева пощупала царский лоб, и вправду, горит, жаром пышет. Лекарь не смог опознать хворобу, но прописал покой и выдал множество указаний.

Все грустно вышли. Пока, по накату, дела и без царя можно решать, но недолго.

Авика облегчённо вздохнув, даже не взглянула на тело в своей постели. Вышла в смежный покой. Там ждала ее Огнева.

- Могу ли помочь тебе, царица?

Авика пытливо и мрачно вглядывались в прежнюю соперницу.

- Пригляди за ним, прошу. Не пускай никого, кроме лекаря, да девушки моей, не выпускай его из покоев.

- А ты что, царица? - с вызовом допытывалась боярыня.

- Мне отлучиться надобно, срочно.

- С боярином Врикой? - в упор спросила Огнева, ожидая смущение, мгновенно отведенный взгляд.

Но царица опять удивила ее. Твердо и испытующе глядя Огневе в очи, ответствовала:

- Да, и надолго. То дело всех наших жизней. Всех в стране. Не спрашивай боле.

Смущённо Огнева сама отвела взгляд, склонив голову.

Из Храма прислали весть, ворон вернулся, в руки никому не даётся. Послав за Врикой, царица понеслась подземным ходом в Храм. Вместе прочли послание: "Жду".

Глава 31. О тревогах.

Беспокойство, страх — это естественный продукт разума,

способного предвидеть будущее.

Джон Апдайк

И снова летит Авика на ступе. Но только вместе с ней тесниться неловко в ступе брат названный. Но что делать, неудобно, но терпим.

Сурья уже третий раз клонился к окоему. Вот и бор густой. Заблестело блюдце округлого озера, рядом селище, над ним сопка, поросшая стройными соснами. А на вершине частокол, в обережных черепах звериных, внутри - изба смерти на курьих ножках.

Авика с облегчением посадила ступу возле нее. Врика крикнул заветные слова.

Морок потек туманом, растаял, явив большую избу с гульбищем, частыми окошками в резных наличниках, затейливым балкончиком под окном светлицы.

На гульбище за столиком с самоваром в душегрейке сидела Баба Яга Милолада. На голове белый платок поверх кики рогатой, лицо старенькое, сморщенное, как яблочко печеное, но доброе, глаза яркие, синие и тревожные.

- Заходи, владычица, давно тебя поджидаю, когда ещё ворон с запиской прилетел!

- И слова те же, и снова Марджари в беде…- скорбно подумалось Авике.

Обогрев, напоив и накормив гостей, Баба Яга всматривалась в зеркальце, откуда душа говорила с ней.

- Вот что, милые. Кинула я клич по соседкам, по цепочке нашей. Нашли мы Ягу старую, дремучую, в глуши дикой живущую. Лететь к ней долго даже птице, дело будет не быстрое.

Гости тягостно вздохнули. Авика спрятала зеркальце с душой мужниной за пазуху, прикорнула, сомлела на лавке. Врика, глядя в пол, играл желваками на лице. Ягиня, повздыхав тягостно, собрала запас на дорогу, уложила гостей спать-почивать.

Когда над лесом поднялся куполом белый свет Сурьи, гости вышли на затянутый утренней наледью двор. Яга обняла их крепко, сотворила над каждым обережный крест, и ступа взмыла в холодный утренний воздух. Долго ли, коротко ли, летели Авика с Врикой в глушь дремучую.

Вихрь за ступой обрывал с крон золотые уборы, закручивал в спирали, тащил позади пестрый хвост из листьев.

Никогда ещё не был Врика так близок к своей любви и так далек от нее. Авика же всеми помыслами была с мужем. На стоянках говорила с ним подолгу, глядя в зеркальце, обнадеживала. Ведь пока вспоминают душу, она с нами. Опять тоска ела Врику поедом. Но вот жальник и старая замшелая изба смерти. Врика вылетел из ступы, выкрикивая заговор. Его пытка близостью к недоступной любимой кончилась.

- Избушка, избушка, нам в тебя лезти, хлеб-соль ести, встань по-старому, как мать поставила, к лесу задом, к нам передом!

Морок сгинул. Из старой избы по скрипучему крылечку спустилась, держась за перильца, стуча клюкой, ветхая согбенная старушка.

- Фу, фу, ружским духом пахнет! Живых не пускаю!

- А душу бестелесную приютишь, бабушка?

- И где ж она?

- Вот, бабушка, - Авика подала зеркальце Яге.

Из тусклого зазеркалья ей махала душа Марджари.

- Бедолага… Кто ж его так? Да уж… И что хотите?

- Тело для него сотворить, и душу туда поселить.Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу, - горестно молвила Авика.

Старая Яга пожевала губами, морщины разошлись по лицу лучами.

- Помогу я, матушка, но дело не быстрое.

***

Огнева исправно ухаживала за царем. Сенная девушка, молчаливая и всецело преданная царице, безмолвно ей помогала. Объявили, что Авика тоже прихворнула, оттого и не показывается на люди, а лечат ее василисы.

Боярыня и чернавка спаивали каждый день царю напиток, оставленный Авикой. И государь лежал в беспамятстве тихий и безобидный. Огнева снова стала сомневаться в праведности Авики.

А тут и питье кончилось. Пока девушка его готовила, да настаивала, царь очнулся. Обвел вокруг взглядом осмысленным, углядел боярыню. Огнева ему радостно заулыбалась, наклонилась подушки взбить, а Марджари, которым она так восхищалась, вдруг оскалился гадостно, повалил на перину, под подол полез, приговаривая:

- Такая краля, да сама в постель просится! Щас по быстрому тебя ублажу, а опосля пожрать принеси живой ногой, а то жена моя постылая голодом морит, не кормит!

Сказать, что Огнева была поражена, ничего не сказать. Она даже не сопротивлялась в оторопи, но грубый натиск привел ее в чувство. Ринув царя на постель, она бегом скрылась за дверью. А взамен в опочивальню вплыла невозмутимая сенная девушка с подносом, где явства стояли и кубок немаленький с хмельным. Вспыливший было государь мгновенно успокоился и вцепился в чашу узорчатую. Содержимое ее быстро перекочевало в царский желудок, а спустя пару мгновений царь снова лежал на подушках, тихий и безобидный.

Огнева осторожно глянула в дверную щелку.

- Что с ним?! Как мог! Словно Смок похотливый! Не мог Марджари! Что за питье? Не он это!

- Вот и сказала ты всё, боярыня, - склонилась перед Огневой сенная девушка. - Не спрашивай боле, сама не знаю, а наказ матушки нашей Авики мы должны выполнить.

- Держать в беспамятстве?!

- Именно. Пока мать ведущая не вернётся.

Задумчиво оглядев царское тело, Огнева кивнула.

А Авики все не было.

Огнева блюла царский покой, играла с его детьми. Своих пока у нее не было, и она очень привязалась к царевичу и маленькой царевне.

В играх с детьми, заботах о царском теле, тревожных мыслях о муже, улетевшем в неведомую страну, ежедневном отчёте боярской думе о здоровье царском время тянулось невыносимо медленно. А Авика все не возвращалась.

Боярыня Яромила часто заглядывала во дворец перекинуться словом, сидела с рукоделием или качалась со всеми на качелях во дворцовом саду. Она не жаловалась, но тревога, съедавшая ее, сквозила во всех движениях. Спрашивала вестей о боярине Врике, опускала взгляд, чтоб не заметили слезу.

Врика исчез из терема, даже не простившись, оставив лишь записку на столе, что срочно едет по казённой надобности. Боярыни не поминали в беседах царицу и Врику вместе, но Огнева видела, как ревнивые подозрения разъедают душу подруги.

Огнева знала, что не было лада в семье Врики и Яромилы. Милая, спокойная и разумная до замужества боярыня Яромила неожиданно проявила вздорность и тяжёлый норов.

- Думал я, что жена моя тихая да мягкая, как воск, а оказалась, грубая и толстокожая, как синдский слон, - как-то обмолвился воевода Врика своему другу царю на вопрос, что ж не спешишь домой к супруге.

Теперь Яромила не помогала в Храме, сидела в тереме, как подобает замужней. Налаженное хозяйство не требовало больших усилий, а молодых нерастраченных сил было много. От скуки она вываливала на Врику ворох сплетен, рассказов о мелких бабих хлопотах. Мужнины дела ей были неинтересны, далеки, они не влияли на её узкий мирок. Да и не пускал ее Врика в свои дела, никогда не о чем не рассказывая, ничем не делясь.

И виделись они редко, все дни напролёт Врика пропадал в приказе, приходил усталый, почти всегда мрачный, часто запирался с ключником в палате, а супружеские встречи происходили лишь в трапезной и в опочивальне.

Но Яромиле отчаянно хотелось внимания, признания ее достоинств, её домовитости, похвалы! А того не было, и она злобилась. Но муж с высоты государственных забот не замечал мелочных для него усилий жены, ведь это ее обязанность, не так ли?

Часто супругу приходилось просить ее помолчать, ибо в молчании она кажется красивее. Врике было противно слушать визгливый голос, когда Яромила толковала о тупых слугах, о том как она устала от хлопот по хозяйству, а муж все где-то занят и занят, а она все одна и одна, и внимания ей не уделяет, поговорить он с ней не хочет!

- Да о чем с тобой говорить, - тоскливо думал Врика. - Тебе ж никто, кроме самой себя и не интересен. Ты и слушать других не хочешь.

- Вот подрастет сынок, расскажу ему о Синдхе, слоника вырежу, - мечтал Врика.

Люди всегда хотят того, чего у них нет.

Один желал покоя дома, нежности и молчаливой заботы, другая - ласкового слова и похвалы. Обоим не хватало тепла душевного и общих интересов.

Молодые были слепы и глухи друг к другу, копили свои обиды. А ведь были в одной упряжке - супруги.

Что имеем не храним, потерявши, плачем.

Да, не заладилась семейная жизнь, но просить совета для лада у Авики было стыдно. А поругаться - душу отвести, Врика считал ниже своего достоинства. Яромила же просто боялась делать это.

К тому же боярыня Яромила оказалась безмерно ревнивой. Одно утешало Врику, жена его хранила верность, не помышляя из бабей злости об измене. Боярин знал о том доподлинно от ключника, что неусыпно надзирал за домом.

Глава 32. О том, как вали узнали про Сердце Мира.

…Отношения между правящими и управляемыми должны быть установлены на почве права раньше,

чем они могут стать и оставаться сердечными.

Сначала право, потом справедливость!

Ф. Энгельс

В далёкой стране Синдх парсов теснили с обретенных земель войска восставших раджей. Прекрасные аспары - их жены парсианки были заперты в темницах вместе с маленькими княжичами. Вали, вселившись в тела их мужей гнали под сабли парсов кротких дасов. Путь их к стольному граду был залит кровью, запах ее будоражил и придавал вали сил. Не смотря на то, что живых каменных капель было не слишком много, их воздействие на людей, колдовство ракшасов, как шептали дасы, позволяло гнать на бой толпы, что сметали сопротивление парсов.

Пересекая походом с подвластным войском обширную долину, вали в облике раджи, увидел на огромном скальном уступе серого гранита, господствовавшего над местностью, странные углубления, черные норы в сплошной стене. Забытое воспоминание о сухих бесплодных серых громадах гор, где нет этого отвратительного буйства зелени, потянуло вали к подножью скалы. Войско осталось ждать, а вали побрел к стене над долиной.

Там он прижался всем телом к поверхности скалы, ловя ложное дневное тепло остывающего камня. Вращал глазами, рассматривал неприступную отвесную гору. Среди беспорядочных обломков у ее подножия смутно обозначилась тропа вверх, прилепившись к камню, она вела к одному из черных провалов в теле горы.

Перетекая с камня на камень, бездушный нечеловечески быстро двигался к пещере. Черную дыру в скале снаружи прикрывал каменный балкон. Перевалив в темноту, вали замер. Заёмные человеческие глаза привыкали к переходу от яркого света к сумеркам пещеры.

Перед ним, следуя изгибу наружной стены, по обе руки раскрывались анфиладами высокие залы. Бесконечной лентой резьбы тянулись сцены войны двух миров, верхнего и нижнего. Вали завороженно рассматривал рельефы, освещенные дневным светом искусно скрытых снаружи окон.

Пустынны были залы подземного храма. Ветер подвывал из оконных проемов, и каменная крошка скрипела иногда под ногой бездушного.

За ним из темного хода следил старый сморщенный коричневый жрец. Он пристально изучал странные движения пришельца, а когда из человеческой груди выросла ложноручка и ощупала выступ резьбы, жрец вышел в зал. Старик не боялся вали, напротив, он был рад. Заветы поколений жрецов-хранителей всплывали в его памяти.

- О владыка! Мы долго ждали вас, а счастье встречи выпало мне. Позволь, я расскажу все, что запечатлено на этих стенах! - низко склонившись, жрец замер перед вали.

Тот был в удивлении, человек нисколько его не боялся.

- Кого же вы ждали, и кто вы?

- Вас, истинных владык мира. А я смиренный хранитель этого храма и слуга подземного бога.

И жрец приглашающе повел руками в глубь пещеры.

Бесконечной лентой шла повесть в камне о сотворении мира, об огне, из которого поднялись великие горы, пронзившие холодное небо, о битве владык подземного огня с небесными богами.

Победа осталась за небожителями. Им удалось укротить бушующий пламень, остудив его твердой водою, а потому по сию пору на вершинах гор лежат ледяные шапки, но истинный живой огонь холодные боги заключили в глыбу изо льда, прозрачностью и твердостью подобной алмазу, и спрятали его от всех в полнощном краю, на далёком Севере, там, где ледяной холод выстужает силу огня за полгода черной ночи.

Это и есть Сердце Мира.

Если разбить сей кристалл, то буйное пламя вырвется и заполонит все очищающей силой.

- Поколения жрецов передавали друг другу знания, что помогут подземным владыкам вновь овладеть миром. Люди лишь пыль на ладони мироздания. Горы вечны. Так пусть же очистительный огонь зальёт весь мир и вернёт сущему его исконный вид, погибнут недостойные и останутся лишь великие!

Жрец и вали стояли у карты, врезанной в камень. На ней был указан путь к Сердцу Мира.

Долго живя средь людей, каменные капли даже сами начали испытывать некие подобия чувств. Сейчас бездушное создание испытывало нечто похожее на благодарность.

- Пойдем с нами на Север!

- Нет, великий. Мой путь будет окончен здесь, - и жрец склонился перед вали.

Холодной рукой существо убило человека.

На закате, спустившись с горы, раджа поднял свое войско и увел из долины. Сильное землетрясение сотрясло окрестные горы ночью. Храм разрушился. В его обломках покоился последний жрец огненного бога.

Весть о Сердце Мира облетела всех вали. То, что знал один вали, достояние всех. Теперь у них появилась четкая цель. Их существование обрело смысл.

Бросив покорные человеческие стада, вали устремились к стоянке последних сохранившихся виман. Под покровом безлунной ночи живым камням не составило труда вселиться в тела бойцов летучих отрядов и поднять виманы в воздух. Они летели к Срединным горам.

***

Летучие корабли Севера перевалили Срединные Горы и парили в теплеющем воздухе предгорий, держа путь к столице парсов. Но дозорный ведущей виманы затрубил в рог, нарушая покой утра. Навстречу, к пути через перевал стремительно приближались чужие воздушные корабли, яркие, с причудливыми устрашающими украшениями. Все высыпали на палубы. Багха вглядывался в приближающихся.

- Нет, не может быть, это весь южный флот! Кто ведёт его?! Куда?!

На южных виманах тоже показались человекоподобные тела. Они стремительно перемещались неестественными для людей движениями.

- Это ракшасы!!! Они угнали все наши виманы! - возмущенно-испуганно закричала Ажиара.- Они правят к перевалу, к пути на Север!!! Их надо остановить!

Все руги были наслышаны о южных ракшасах, и на каждом корабле находился кормчий из первого полета на Юг. Они сталкивались с нечеловеческими тварями.

Северные виманы, следуя сигналам рога, выстраивались преградой, чтобы не пустить южные корабли. Но никто не думал прежде о воздушных боях. Корабли ругов несли запас новых снарядов, созданных розмыслами по приказу Марджари, в них содержались кислота и земляное масло, что взрывались при ударе, но только при падении сверху.

Корабли стремительно перемещались, руги старались оказаться над противником и метали снаряды. Южные виманы загорелись, их доверху лизало пламя, они разваливались на дымящие черным куски. Два северных корабля столкнулись в воздухе, взорвались и рухнули на скалы в грязно-бурых разрывах. Воевода Домаш протрубил перестроение.

- Багха, пусти меня, так мы погубим весь флот, кого же мы приведем?!!! - Ажиара выскользнула из рук мужа и вскочила на высокое ограждение виманы.

- Осторожно! - только и успел крикнуть ее муж.

Под тревожные крики ругов хрупкая женщина спрыгнула с ограды в пустоту. В смертельном падении раскинутые руки превратились в крылья, тело мгновенно изменилось, увеличилось, и под изумленные возгласы к захваченным виманам устремился юркий красно-розовый, коралловый, как гордо уточнил Багха, невиданный северянами зверь, дракон.

Дракон Ажиара металась между южными виманам, прицельно плюясь огнем на топливные отсеки. Корабли взрывались, сталкивались на лету и рушились на дно долины. Ракшасы, живые камни разбивались вдребезги на осколки при падении с высоты на скалы.

Едкий дым заволок небо и горы. Ажиара добивала рассредоточенные цели. С палуб северных виман все отряды следили за боем. Ругам было стыдно, что за них бьётся баба, хоть и в таком необычном виде. Все переживали за нее, наперебой кричали сверху советы и указания.

В пылу сжигания южной флотилии, в дыму и чаде один летучий корабль, прикрываясь горящими товарищами, перестроился в задние ряды и стремительно рванул в горы. Его исчезающие очертания заметили слишком поздно. Наблюдатели не могли докричаться о том дракону, он увлеченно выжигал остатки флота, упавшие на камни.

Наконец, дракон угомонился. Все, что могло гореть сгорело, осколки ракшасов разбросаны по всей каменистой долине и соединиться уже не могут. Приземлившись, дракон Ажиара разгребла лапой искалеченную северную виману. Бережно зажав в когтях два тела, тяжело махая крылами, она снова поднялась в воздух. Зависнув над летучим кораблем, опустила в подставленные руки тела. Эти руги были тяжело ранены, но живы. Им сразу принялись оказывать помощь.

И после, зависнув над Багхой как можно ниже, в падении дракон обратился женщиной. Муж поймал ее, они покатились по доскам, смягчая удар. Кряхтя, Багха склонился над женой. Под ее глазами темнели круги, едва разлепив веки, она чуть слышно шепнула:

- Неси меня на ручках…

Подняв Ажиару, Багха двинулся с ней во внутренние отсеки. В нем кипели гнев, возмущение и тревога за порывистую, непредсказуемую, чрезмерно самостоятельную и такую слабую жену. Руги на его пути разражалась восторгами и славили Ажиару. Багха злился.

- Выпороть бы ее, как дед порол, так ведь героиня! И почему я не дракон! Потеряли всю нашу флотилию! Но хоть не достанется никому...

***

Воевода Домаш присутствовал при убийстве захваченных в плен целых семей восставших раджей. Парсы вырезали всех безжалостно от стариков и женщин до грудных младенцев. Теперь из княжеских родов остались только пришлые аспары-парсианки и их отпрыски. Они и будут править во славу парсов.

Домаш был потрясен жестокостью южан. Дети для ругов святое.

- Ты что, не понимаешь?! Дети вырастают, а матери рассказами об отцах взывают о мести, и будут тогда снова новые бойни, новые восстания, - злобно скалясь, говорил Багха, вытирая кровавый клинок. - Врагов за спиной не оставляют!

Домаш понимал парсов, но убивать не в бою, казнить детей, это не по-божески.

Домаш велел готовить корабли к возвращению.

- Все, загостились, помогли, чем могли, и будет.

Хватит, чужая земля уже приняла в свое лоно тела погибших товарищей, бившихся за чужое.

Домаш ненавидел Юг и южан с каждым днём всё сильнее. Он совершенно не мог понять, почему такой всегда разумный Марджари, твердо отказавший сначала в помощи пограничным соседям, послал их сюда.

Нищета дасов, тощие коровы и свиньи, слоняющиеся по улицам, жрущие говно, и при этом почитаемые как святыни, мерзкие краснозадые обезьяны, изобилие змей и насекомых, мутная вонючая вода, которую пьют и тут же в нее гадят, своим он строго велел пить только кипячёную воду, так нет, трое уже померли от живота, жестокость учиненной парсами резни, вызвавшая одновременно отвращение и подлые мыслишки, что где-то они и правы, жара, сырость, смесь ярких красок и нечистот, отсутствие здоровой сытной привычной еды, все вызывало у воеводы Домаша брезгливость, гадливость и страшное раздражение.

Он вспоминал ухоженных буренок, о которых руги заботились, как о детях, сладкое парное молоко, прозрачные тихие реки, вспоминал свою молодую жену, свою яркую звездочку, как она подаёт на стол студень из говяды с хреном, пирожки пряженые на топлёном маслице со сладкой морковкой - барканики.

От чужой пищи с немыслимыми пряностями болел желудок. А без них, как объяснили парсы, даже местные люди мрут от поноса.

Домаш признавал из пряностей только честный чеснок и ядрёный хрен. А при воспоминании о свежевыжатом густом льняном маслице янтарного цвета с душистой горбушкой ржаного хлебушка и жгучем чесноком рот мгновенно заполнялся слюной, а мысли тоской.

Воевода ходил мрачный, как туча, и считал дни до отлёта. Терзания по Родине язвили его душу с каждым днём всё сильнее. И все северяне полностью разделяли эти чувства.

Ажиара, видя как руги не щадя живота своего, бились бок о бок с парсами во славу и жизни чужих правителей, стала вдруг мучиться угрызениями совести. Это было для нее так ново, так не присуще, а главное очень неприятно. Совесть глодала ее душу.

Руги отдают жизни за них, а она извела им любимого царя. Причем в трудную годину для всего царства, в момент его обустройства и попытке защиты от внешних врагов. И ей захотелось как-то отблагодарить ругов.

Оставшись одна в своих покоях, Ажиара искала загорный подарок, перламутровый ларец. Ага, вот и он. Перерыла все ящички, потайные отделения, но зеркальца нет! Нет царской души! Желание исправить содеянное стало невозможным и омрачило душу черной тоской.

Вызвав прислугу, Ажиара с пристрастием допросила даску, не трогала ли она ценный ларец, не рылся ли кто в его содержимом? Конечно, служанка все отрицала, да и Ажиара в ней и не сомневалась, ведь ключ от тайника с царской душой по прежнему на ее шее. Что произошло?

Говорить мужу о пропаже Ажиара не стала. Только будет злорадно вопить, что дура все проморгала, и какая от него помощь? Конечно, он придумал бы что-нибудь, Багха всегда ее поддерживал, но для этого надо было бы выслушать очень много неприятного.

А совесть все выедала душу и требовала действий, жаждала исправления содеянного.

И внучка пошла виниться к деду. Дед ее всегда любил, всегда выслушивал, решал ее трудности. Надежда на мудрость старшего окрылила.

Со вкусом расположившись на широкой террасе, родные пили освежающее. Дед внимательно выслушал историю Ажиары.

- Да, внученька! Совесть спать не даёт? Меньше врется - спокойней живется. С другой стороны, вы достигли своей цели, парсы спасены. Всё-таки, проклятые ракшасы с дасами изрядно проредили наши семьи. И тем приятнее, что жертв среди нас меньше за счёт весьма сильной и своевременной помощи. По-нашему вы правы, я и сам так бы поступил, коли не уломать было добром несговорчивого царя, а по-старому, по чести и по совести кругом мы виноваты.

- Руги нам не чужие, - продолжал дед. - Дорога над горами открыта, и общение двух стран неизбежно. Хотелось бы, чтобы руги относились к нам хорошо и были сильны. К тому же у них развивается механика, а мы утратили старые знания. А если их захватят эрбины, рано или поздно они проникнут и к нам, и неизвестно, кто будет хуже для парсов, ракшасы или Эрбиния. Больно эти эрбины завидущие и загребущие. У нас слишком много соблазнов для них, а войска толкового нет, и каждый парс наперечет. Пусть уж Рутения будет на страже наших границ.

- И что же делать, дедуля?

- Эх, малышка моя… Каждый наследник в нашем роду обращается к мудрости прародителя. А тебе, похоже, придется беседовать с ним лично.

- Ты о драконе Гардже?! Так это же предание, красивая сказка, и что значит лично?! Человек по имени Гарджа давно мертв, люди столько не живут!

- Люди да, но это дракон!

И дед поведал изумлённой Ажиаре об обителе дракона, чудесной горе с отвесными стенами и плоской вершиной, которую не видно из лесистых долин внизу. Сама вершина скрыта от взоров людей облаками, что опоясывают гору кольцом, и никогда ее не покидают. Никто из людей не может попасть наверх. Огромная гора с отвесным стенами, по которым изливаются водопады, дающие начало великим рекам, неприступна.

- Но ты, Ажиара, тоже дракон. Видно не зря боги воплотили в тебе этого зверя. Только ты можешь достигнуть обители предка и задать ему все свои вопросы. Он мудр, он даст нужный совет.

- Откуда ты знаешь это? Что там живёт дракон Гарджа?

- Я говорил с ним, когда мне было пятнадцать лет. Иногда он навещает своих потомков. Он приглядывает за нами.

- И как это никто не заметил такое чудовище? И ты никому не сказал!

- Он становится человеком. Но довольно! Ты что, сомневаешься в словах деда?! Время настало, собирайся в путь!

- А Багхе можно?

- Не только можно, но и нужно. Думаю, одну он тебя не отпустит, вот пусть и присмотрит за тобой. Я сам извещу его, ступай!

Низко склонившись перед дедом, Ажиара поспешила к себе.

Дед объявил Багхе, что Ажиара должна лететь к своему предку, решаются судьбы мира.

Уяснив, что тайная обитель находится в нескольких днях пути, в диких лесах, Багха взволновался. Дракон жены не так уж и силен, терять свою вздорную, но любимую жену не хотелось. Все южные виманы погибли. Придется опять обращаться к ругам. Воевода Домаш будет недоволен. Надо опять просить, это унизительно, но по всему выходит, необходимо.

Да, ружский воевода был страшно недоволен и непреклонен. Но Ажиара так умоляла о помощи, о последней помощи, и ее дед просил, и Багха гудел убедительно об увеличении и так достойного вознаграждения.

Вимана вылетела.

Глава 33. О Южном Хранителе.

"Никогда не забывай этой истины:

то, что ты получаешь от жизни,

это то, что ты жизни даешь."

Ошо

Гора возвышалась в центре страны, среди густых безлюдных джунглей. Некуда было даже приземлиться. А погода не баловала. Наступила пора дождей, летучий корабль летел в серой пелене, густом волглом* тумане туч, ливших свои хладные струи на непролазные враждебные джунгли.

На высоте было очень холодно. Корабль покрывался ледяной коркой, становился тяжелее и терял высоту. Весь отряд выходил сбивать лед. Домаш пребывал в постоянном напряжении. Он опасался не разглядеть в сыром тумане гору, боялся столкновения. На палубе попеременно стояли смотрящие, потом их отогревали горячим сбитнем из северных запасов.

И вот раздался сигнал рога дозорного.

Все высыпали на палубу, вглядываясь в мутную влажную взвесь. В ней проявилась чернота скальной стены, вимана полетела вкруг ее.

Из черных провалов в отвесной скале рушились белоснежные ленты водопадов и таяли в воздухе над зелёными джунглями, не достигнув земли. Рев воды, извергающейся с огромной высоты, глушил изумленные голоса летунов.

Летучий корабль по спирали пытался подняться выше, выше, и вот серая муть дождя посветлела, сменилась белой пеленой, она истаяла, и всех ослепил жаркий свет Сурьи.

Гора предстала во всей красе. С дальнего расстояния казалось, что кто-то срезал острым ножом каменный ствол. Издали верх горы был ровен, словно столешница. Казалось, огромный плоский остров плывет в белом море облаков.

Вимана подлетела ближе.

Черно-коричневые отвесные стены, изборожденные трещинами-морщинами, вздымались к синему небу. Иногда сверху свешивалась кудрявая зелень. Летучий корабль приземлился на ровную площадку из камня, блестящего на Сурье, словно чёрное стекло. Все высадились, оставив дозорных. Под горячими лучами одежды почти мгновенно высохли. Дул приятный слабый ветерок, странный на такой высоте.

Перед людьми расстилалась вовсе не ровная поверхность, ее пересекали трещины, путь преграждали уступы с невысокими густыми кустами, покрытые красными соцветиями, между ними открывались широкие углубления с прозрачной теплой водой, текущей по сообщающимися природным чашам к глубоким проемам, чтобы выплеснуться вниз из горной стены мощным водопадом.

Вода в этих плоских огромных блюдцах была теплая-теплая, и Ажиара, не слушая неодобрительный окрик и ворчание Багхи, брела по ним босиком, подняв юбки. Иногда от нее в панике порскали в стороны крупные черные рогатые лягушки и головастики. Над головами порхали разноцветные бабочки. Никакой другой живности путники не встречали, не было даже птиц.

Маленький отряд упорно пробирался к середине плоскогорья. Их движение прервалось раздраженным шипением. Людей окружили змеи. Они свивались в клубки, непрерывно двигались вокруг сбившихся в кучку людей, пробуя запах страха узкими раздвоенными языками.

- Тьфу, дрянь какая, как вернусь домой, никуда больше не поеду, одна скверна у них! - мельком подумал Домаш.

- Мой прадед не может причинить вред своей правнучке, - надежда озарила Ажиару. - Мы пришли с миром! Я внучка из рода Гарджи, мне нужны помощь и совет!

Едва замолк звонкий голос, змеи, шурша по камням, перестроились, образуя проход. Люди с опаской двинулись вперёд.

Их вели к самой крупной скале. В ее подножие вделаны высокие ворота из темного металла. На двух створках головами друг к другу, раздув капюшоны, поднимались на хвостах две кобры.

- Как-то не хочется туда идти, - шепнули за спиной Домаша.

И ему не хотелось.

Створка медленно приоткрылась. Все напряглись. Но к людям вышел совершенно обычный человек, высокий блондин в черной обувке, поджарый, загорелый, неопределенного возраста. На бронзовом от загара лице ярко сверкали синие глаза.

- Однако, вы долго добирались! Но прошу, судари, сударыня! - и блондин приглашающе повел рукой во мрак за дверями.

Ажиара уже открыла было рот для восторженных расспросов, но Багха задвинул ее за спину, сжав руку, и строго вопросил:

- Но кто ты, незнакомец?

- Ах, простите, не представился! - усмехнулся блондин, видно было, что его все забавляло. - Я скромный основатель рода этой прелестной рыжей красавицы, Хранитель Юга, дракон Гарджа!

Кивнув, он скрылся за дверью, люди, переглянувшись с сомнением, потянулись вслед ручейком.

За входом их встретил прохладный сумрак высокого купольного зала, из проемов по кругу лился яркий свет на полы искусной мозаики. На ней в центре сплелись в объятьях два дракона - белый и черный, а между ними в обрамлении голубых сапфиров была вделана рубиновая звезда. Стены украшали затейливо вырезанные колонны, а в торце зала, напротив входа стоял массивный резной трон из черного камня. На нём и восседал драконочеловек Гарджа. Теперь вид его был грозен, вселял трепет и совершенно утратил человечность.

Люди молча склонились перед ним.

- Я знаю ваши трудности, - зарокотал мощный голос.

- Ведаю о вашей хитрости, правители Юга, - тяжёлый взгляд драконочеловека придавил Багху и Ажиару. - Вы дали толчок цепи событий, нарушивших равновесие, вам и исправлять свои ошибки. Зараза, попавшая на Север, должна быть уничтожена! Юг и Север, плечо к плечу, не щадя живота своего, должны встать на защиту Мира!

В затихающих раскатах драконьего голоса из незаметных боковых проходов выползли, поднявшись на хвостах, огромные наги. Одни бережно держали человеческими руками тяжелую Книгу, в черном окладе с золотом, а другие споро воздвигли перед невольно отступающими людьми высокую подставку. На нее осторожно водрузили Книгу и открыли на нужной странице.

- Юг и Север, пророчество читайте вместе! - велел голос, подобный громовому раскату.

Южане и воевода Домаш шагнули к постаменту. Их обступила дружина летучего отряда, забыв страх перед нагами. На огромных страницах вспыхнула надпись. Одна часть ее была выведена красным, другая синим.

"Если камни оживут,

Пламя на снегу зажгут,

Мир разрушат, не вернут.

Встаньте в круг все пять зверей,

Не пустите нелюдей.

Юг пришлет дракона, тигра

Север - кота, овцу и волка.

Но пока не много толка.

Царский дом вернёт драгое,

Будет дело то благое.

Дом отдаст кровь в жертву Миру,

Сердце примет эту виру,

И закроет Нави ход,

К ладу будет переход.

Волк вернёт царицу ночи,

Камни вновь закроют очи.

Мироздания ткань срастётся,

Снова жизнь в Явь возвернется.”

Ажиара вслух прочла странный стих и недоуменно уставилась на предка.

- Да, не всё ясно сразу! В пророчествах всегда так, - с удовольствием покивал он.

- Нелюди - это ракшасы, что полетели к нам через Срединные Горы?! - вопросил Домаш.

- Правильно, - басом довольно мурлыкнул дракон.

- А дракон и тигр, это Ажиара и я?! - поспешил не уступить первенство Багха. Руги переглянулись.

- Правильно, - кивнул дракон.

- А остальные звери, и что значит: царский дом даст кровь в жертву миру?! - пытал в тревоге Багха.

- Не все сразу, дети мои, всему свой черед, - рокотал драконочеловек. - Одно должны вы уяснить теперь, немедля летите все на Север, боги смотрят на вас! На далёком окоеме обитаемых земель, в ледяной пустыне спрятали небесные боги Сердце Мира. Пока нет на Севере хранителя, его оберегают хель, ледяные великаны. Это огонь, заключенный во льду. Прорвется пламя сквозь лед, весь мир затопит огненными реками из недр. Погаснет огонь, стужа заполнит весь мир, а великаны окаменеют, застынут. Сердцу Мира нужна сила горячей жизни. Вот и требуют инеистые великаны дань от людей, так они пока хранят равновесие.

- Но ракшасы подземного царства стремятся к нему, - продолжал дракон. - Если они успеют первыми завладеть Сердцем, погибнет наш мир, и Север, и Юг, не останется никого, все зальёт испепеляющим огнем.

Люди ошеломленно молчали, усваивая сказанное.

- Идите! Вы должны найти белого дракона, хранителя Севера! Его зовут дракон Ладон. И, да, не забудьте прихватить Соли Земли, да поболе!

Дракон небрежно махнул рукой, наги потеснив отшатнувшихся людей, унесли Книгу пророчеств, дракон исчез, пока все суетились, и наги распахнув ворота, выпроводили гостей наружу, под яркий свет Сурьи.

Возбуждённо переговариваясь, путники потянулись к летучему кораблю.

Руги пребывали в большой тревоге.

Багха клятвенно обещал, что как только их корабли загрузят запасом для путешествия, они сразу взлетят к Срединным Горам.

Ажиара, прыгая с камня на камень за спиной мужа, грустила, что не увидела своего предка во всей мощи оборота. Но и так, ей было, что порассказать деду.

Вимана взлетела над горой и готовилась нырнуть в верхнюю облачность. Раздался изумленный крик дозорного. Все высыпали на палубу. Над летучим кораблем, не шевеля крылами, парил кругами огромный сизо-черный дракон.

- Вот это да!!! Вот это Хранитель!

Ажиара замерла в восторге, стиснув руки. Дракон спланировал пониже, закинул голову и издал трубный раскатистый рев, в заключении выпустив огненную оранжевую струю в синеву, а после набрал высоту и растворился в небе.

Вернувшись в столицу парсов, все спешно собрались в новый перелет. Дед провожал своих молодых.

- Лети, Багха, здесь уже все в порядке, я пригляжу за всеми. Дасы сломлены, парсы пристыжены, а предатели и отщепенцы уничтожены. Наш род снова в силе. Есть время и погулять по чужим краям.

- Да как бы не нужда отдавать долги, век бы Север не видал!

- И я бы, там мёрзну даже летом!

- А ты, малышка, веди себя хорошо, я ещё надеюсь покачать своих внучат!

Поредевшая вереница летучих кораблей северян спешила домой, на помощь своим.

***

Меж тем, угнанная вимана перевалила через Срединные Горы.

Подъем на огромную высоту не прошел для вали гладко. Их тела потеряли гибкость и быстроту, и ракшасы едва могли управлять летучим кораблем. Свирепая буря встретила их на северных предгорьях. Корабль спасти удалось, но его неумолимо несло на запад. Срочно надо было оживить тела горячей кровью, спрятать виману, понять где они, и как действовать дальше.

Спрятав виману в укромных скалах, ракшасы вселяясь в встречные тела людей, вызнавали устройство новой страны, ее веру и порядок.

Мысли у вали были просты: вытесняя души все более знатных людишек, заселиться в их правителя, поднять его войска и повести на Север, открыв себе путь к Сердцу Мира через обширную и враждебную землю. Но к их удивлению и прискорбию оказалось, что вали не могут вселиться в круля, как в других людей, и повелевать от его имени.

Круль под защитой Смока, а Смок родня огненному змею, змею Горынычу. Оба делают одно дело, и трогать их ставленников запрещено подземным владыкой.

Пришлось вали искать пути к нему через королеву.

А королева Абигейл была в расстройстве.

Сидя утром перед зеркалом, она придирчиво разглядывала морщинки в уголках глаз. Вот и пришла пора оцветать ее воспетой поэтами красе, а скоро и круль, покорный пока ее капризам, быстро найдет свежую замену, о ней забудут, ее сошлют в отдаленный замок, и зачахнет она в горе и забвении, соблазняя лишь свою стражу.

Раздражение и бессильная злоба поднимались в ней. Надо срочно излить их на кого-то, а то от расстройства будут новые морщины. А вот и горничная, так кстати.

- Дрянь, что ты мне принесла! Я это не одену! - рука привычно взметнулась, нанеся пощечину.

Да только отбила ее больно. А верная безропотная горничная не упала как обычно, рыдая на колени, а встала перед своей королевой, нагло глядя ей в глаза, кожа на лице девушки разъехалась, обнажив серую тусклую поверхность, и это существо заговорило.

- Не бойся, королева. Я не стану причинять тебе вред. Напротив, помогу исполнить твое заветное желание.

- Кккакое? - с трудом вымолвила королева, прижавшись к стене.

- Ты получишь вечную молодость, королева, и власть над мужчинами.

- А взамен? - в королеве сразу заговорила эрбинская кровь. Страх забылся, пошел торг.

- О, сущие пустяки. Твой круль должен выполнить мои приказы.

- Согласна, я сделаю все.

Абигейл сразу поняла, что лично для неё угрозы от существа не будет.

- Тогда пои своего круля каждый день этим чудесным напитком. Он будет жаждать твоего тела и только твоего, ты будешь самой желанной. А после ты будешь озвучивать ему наши приказы. Нам надо, чтобы круль вторгся в Рутению, как можно скорее, открыл путь на Север. А там я научу тебя хранить вечную молодость.

- Ооо! Согласна, колдун!

***

Круль приятно проводил вечера на половине королевы.

Он не скупился на покои жены. В роскошно убранных залах с позолоченной лепниной, с беломраморными голыми статуями, с живописными плафонами на потолках, где летели в бело-голубых небесах толстомясые сочные полуголые аллегории войны, победы и торговли, все радовало глаз. Блеск позолоты ослеплеплял.

Здесь царил вечный праздник, толпилось множество придворных.

Поэты, закатывая в экстазе глаза, декламировали вирши, музыканты бряцали свои сочинения, остальные вели высокоумные беседы на злобу дня, одновременно предаваясь безудержному флирту.

- Ах, ну что вы говорите, война будет существовать до конца света! - изящная дама живо махала веером.

- Вы правы, моя прелесть, войны способствуют расцвету наук и механики.

- Да, граф, посудите сами, уверена, даже лекарское дело быстрее развивается в излечении боевых ранений, ведь в мирное время нет такой возможности практиковаться.

- И наконец, музыка, поэзия, чтобы они воспевали, если бы не было войн? - вставлял придворный менестрель, перебирая струны виолы.

- Верно, маркиз, это совершенно несправедливо, что дикари владеют такой огромной территорией, такими природными богатствами, а у нас всего не хватает!

- Что ж, зато у нас в избытке крепких молодых дворян, младших отпрысков без надежд на наследство, они жаждут славы, Рутения не устоит перед ними!

"Вот бы их всех, да в военный лагерь, в предзимье, в распутицу, продовольствие не подвезти, греться нечем, зато можно петь и музицировать." - думал круль с благодушной улыбкой, разглядывая слащавые рожи придворных.

***

При свете ночника в королевской спальне божественная красавица королева, лёжа на животе, выставив аппетитные ягодицы и болтая ножкой, вела пальчиком по потной груди венценосного супруга.

- Ах, Мюрри, мой герой, - мурлыкала она. - Ты так силен и могуч, тебе все доступно, а у меня износились почти все меха. Мне совершенно нечего одеть! Руги закрыли границы и не везут больше свои дивные товары. И захваченные прежде рабы или сдохли, или разбежались! Не пора ли начать новую войну?

Но Мюррей Эрфито делал вид, что спит, утомленный утехами.

Он был не готов к новой войне, но его подданные, доблестное дворянство вполне созрело до нее. Изрядно обнищавшая знать после победы Рутении жаждала реванша. А круль ждал донесений. Он не хотел рисковать снова. В Рутении творилось странное, круль был осторожен.

Ракшас-вали в теле канцлера получил, наконец, донесение из Рутении. Их час настал! Круль лично заслушал гонца-шпиона.

Рутенский царь внезапно занемог неизвестной болезнью после совета, где вел себя весьма странно, целители бессильны, царица и самый ближний боярин одновременно исчезли из дворца. А про них болтали, что были они любовниками! Наверняка сбежали, царя отравили. Главный Перунов воевода Домаш, правая рука Атхарвана Перуна внезапно отправился в непонятную экспедицию к Срединным Горам со своим отборным отрядом. Армия осталась без единоначалия. Атхарван Перуна стар и осторожен. Домаша нет. Народ встревожен слухами о болезни царя и пропаже любимой царицы, начались волнения, подогреваемые с помощью наших ефимок, роды ружский знати, влившие нашу кровь, поддержат изнутри, народ требует показать царя. Везде разброд и шатание.

Лучшего момента для нападения не сыщешь.

И круль согласился, нападению на Рутению быть.

* Волглый - сырой, влажный.

Глава 34. О новой войне в Рутении и самозванце.

Кто за свое дерется, тому и сила двойная дается.

Русская пословица

Молодое дворянство было уже прекрасно обучено в гусарских хоругвях, войска готовы, обозы для добычи составлены. Ведь даже в прошлую короткую и проигранную войну, те кто выжил, изрядно обогатились, вывезя массу награбленного. А кому повезло, успели увести в рабство приграничных ругов. Их мужчины такие крепкие, даже в рабстве работали на совесть, по другому не умеют, а женщины сплошь красавицы, не то, что свои, с хищными жёсткими лицами. Правда, как оказалось, эти руги слишком свободолюбивы. Почти весь полон разбежался, а женщины часто кончали жизнь самоубийством, презрев ласки хозяев. Но и не таких обламывали, теперь ошибки их содержания будут учтены.

Перед войной круль по обычаю в полном одиночестве посещал главный собор Эрбинленда, где с ним говорил Великий Смок.

У собора под мелким холодным дождичком осталась дожидаться свита. Сам круль, взойдя по высоким ступеням, скрылся за тяжёлой дверью.

Огромный собор из темного камня вздымал в небо зубчатые шпили, с его башен на все стороны света скалились уродливые горгульи, верные стражи Смока, демоны нижнего мира. Высоченные стены подпирали дуги контрфорсов, они выделялись на мрачном небе вдоль массива собора, как оголенные ребра полусгнившей туши. Через витражные высокие окна внутрь сочился ядовитый красный и синий свет, проходя сквозь стеклянные одеяния святых, утыканных орудиями пыток. Шаги круля гулко отдавались под сумрачными сводами, тающими во мраке.

- Великий Смок! Дай победу над неверными, жирной добычи, вечного господства! Подай мне знак, благослови этот поход!

И свечи на алтаре внезапно все вспыхнули одновременно.

- Во имя славы твоей! - воскликнул окрылённый круль.

За алтарной частью ракшас-вали в теле священнослужителя был доволен, порошки факиров из загорной страны прекрасно помогли показать это представление .

- Теперь вам придется заплатить мне равную цену за то, что я позволил провернуть этот фокуссс… - услышали все вали вкрадчивое шипение Смока.

Ранним серым промозглым утром хоругви непобедимой гусарии, пополненные новобранцами, жаждущими славы и добычи, двинулись к границам Рутении.

Восторженные горожанки и поселянки махали доблестным гусарам чепчиками.

- Все они такие красавцы, как на подбор! Храбрейшие из воинов, рождавшихся под солнцем! Не знаешь на кого и смотреть! Какие они нарядные! Ах, какие мужчины!

Да, гусарские офицеры и товарищи поражали пышностью своего платья и убранства, собольими, куньими и бобровыми шапками, блестящими шлемами с роскошными плюмажами, отделанным золотом, серебром и драгоценными камнями оружием.

За армией тянулись бесконечные обозы. Война дело затратное.

На одного гусара доблестной хоругви приходилось несколько человек обслуги, потом ещё от трёх до десяти коней, чтоб была возможность замены. Также ему полагалось иметь возы, запряженных волами. В них везли провиант и совершенно необходимые вещи. А волов можно было зарезать, если кончалась провизия.

Гусары привыкли к комфорту, и в обозе были топоры, цепи для связки возов, заступы для земляных укреплений, ковры, матрасы, простыни, скатерти, салфетки, сундуки, палатки, кровати, вино, сладости, любимые женщины, их дети и собачки. На одного гусара и трёх его холопов приходился обоз из не менее пяти возов. И это было хорошо. Чем больше возов, тем больше можно отправить домой добычи.

Настроение было у всех приподнятое, мысли самые радужные.

Первая война была не в счёт, так, проба пера, зато теперь непобедимая гусария напишет гимн богу войны ружский кровью!

Круля в походе сопровождал весь верный генералитет. В королевском обозе следовала королева и свора придворных. Их возы терялись в тучах пыли.

***

В Стол летели донесения: границы попраны, новое нашествие, хоругвям и обозам нет числа! Пограничные войска сдерживают натиск врага в жестоких боях, давая время собрать рать и укрыться населению!

После первой эрбинской войны порубежным воеводам Рутении был прислан приказ: все окрестные веси и городцы вдоль трактов на Стол должны иметь убежища в лесных чащобах, подготовленные захоронки для укрытия ценностей и продовольствия, кои спешно вывезти в случае нападения представлялось затруднительно. В случае нашествия каждая деревня, каждый городок, все должны знать, куда скрываться, по каким тропам. После бегства жителей, предупрежденных девами отрядов Зеваны, местные мужики делали непроходимые для вражеской армии засеки, оберегая тайну схронов. В лесах беженцев ждали полуземлянки на сухих взгорках, длинные общинные теплые избы, загоны для скота. Рачительные мужики, пережившие первое нашествие, успели заготовить и сена для живности. Запас карман не тянет.

Жители старались успеть поджечь все ценное, что не увезли.

Пока врагу не удалось заполучить в плен ни многочисленных вожделенных рабов, ни дармовой еды, приходилось обслуживать себя самим.

Круль был в раздражении.

- Пленных фактически нет! Что за люди, они не оставили мне даже гвоздя!

Но, конечно, пленные были. Их тщательно осматривали королевские придворные и отобранных уводили в лагерь королевы. Военные пребывали в лёгком недоумении, куда ей столько, но больше рабов не видели, а когда лагерь сворачивали для дальнейшего движения, находили обескровленные, иссушенные, изуродованные тела.

По армии ползли слухи: красавица королева пьет кровь захваченных детей и купается в кровавой ванне, потому она не стареет и так божественно хороша.

Но круля забавы его блистательной жены не волновали.

Он стремился к Столу, как пущенная стрела. Путь его лежал через богатый край, вотчину Велеса. Круль торопился поспеть до полузимника в его главный город Волосово, из него открывался прямой проход по ухоженным дорогам Спиц в сердце страны.

Купеческий край, хоть и опустевший, приводил захватчиков в восторг.

Хоть и многое было сокрыто, сгорело, но добра хватало. Движение армии даже несколько замедлилось. Каждый эрбин стремился набить свои карманы, мешки, возы. На Запад потекли тяжёлые обозы с награбленным.

Грабили все, что сделано человеческими руками: от старых сапог, сломанных грабель и лопат, до золотых украшений. Мебель, утварь, одежды, железо, производства, все, что сыскали, даже деревянные дома и храмы раскатывали по бревнышку и отправляли к себе. В Эрбинленде давно извели свои леса и строили из камня, дерево было очень дорого. А у ругов на долговечные постройки отбирают деревья, что росли в холодные годы, не рыхлые, смоляные - кондовые, их дома бесценны и стоят столетиями.

Увозили все, даже плодородный чернозем срезали с полей, грузили на возы и тащили в Эрбинленд, в свои поместья.

А что не взять, оскверняли и жгли. В чистых прежде белоснежных каменных ружских храмах, предварительно ободранных и обобранных, держали походные конюшни и устраивали нужники.

***

В Столе воеводы требовали явить им царя.

Огнева при вести о войне испугалась, и наказ Авики был нарушен.

Лжецарь очнулся на своем ложе в присутствии всего боярского совета. За мощные спины мрачных воевод прятались боярыня Огнева и сенная девушка.

Самозванец, очнувшись от вынужденного сна, потягивался, ерзал, потом открыл глаза и увидел себя в окружении суровых бородачей при оружии и в богатых одеждах. Он сполз по подушке и потянул на нос пуховое одеяло.

- Чево надо? Кто? Зачем? - сипло и тихо пискнул он.

- Война, батюшка-царь! - вперёд шагнул ещё крепкий совершенно седой муж в черно-золотом платье. - Собирайся, войску ты надобен!

- Нет! Не хочу! А вы на что! Да болен я!

- Ничего… обычай соблюсти должен, царь! Возглавить надобно. А повоюют за тебя другие, - Перуныч подозрительно вглядывался в лежащего.

Ничего общего с прежним Марджари. Ни в повадках, ни в речи, ни в разуме. Царицы нет, как нет и ближнего воеводы Врики. Бранибор Велесович сам в недоумении. Нечисто дело.

Но войску нужен вождь! И совет его предъявит!

К прорыву вражеской армии срочно стягивали войска.

Заканчивался грязник-листопад. Хуже нет воевать осенью. Весной ведро воды - ложка грязи; осенью ложка воды - ведро грязи.

Дороги превращались в стылое месиво. Впереди войск летели Зеваны, за ними спешили мостовики, настилая гати под охраной лёгкой конницы, по гати шла пехота. А после, по утоптанным брёвнам ступала тяжёлая конница. Следом скрипели телеги с припасами, крытые рогожами. Ружские войска спешили занять выгодное положение на пути эрбинской армии.

В ставке собрались главные воеводы Рутении. На походном столе расстелены карты, воеводы обсуждали донесения разведки. Эрбины стремительно продвигались вглубь страны по двум Спицам прямиком к Столу. Первое Внешнее Кольцо они уже миновали. Удобное место для битвы находилось перед узловым городом.

Все по заведенному Марджари порядку высказывали свои предложения по перестроению войск. Царь же не проявлял к происходящему никакого интереса, он сосредоточенно жевал липкие сушеные груши, цепляя их из кулька немытыми пальцами. Все участники высказались, осталось царское слово. Он глава всех войск. Он вождь. Бояре ждали в молчании, глядя на царя. Тот словно очнулся, торопливо дожевал, облизал сладкий палец, суетливо оглянулся:

- Что? Вы же все уже порешили!

- Что ты велишь, царь-батюшка?

- Я?! А что я? Вы воеводы, вот и воюйте!

Бояре молча и недоуменно переглянулись. Слух, что царь не тот, находил подтверждение с каждым днём. И разумная Авика исчезла.

Царь всем улыбнулся неуверенной смутной улыбкой, пожал плечиком и боком выскользнул из шатра.

- Ох, беда, беда… Ну разберемся с этим после победы. Продолжим! - и атхарван Перуна взял бразды в свои руки по всеобщему молчаливому согласию.

Глава 35. О решающей битве.

"Одна минута решает исход баталии; один час — успех кампании; один день — судьбу империи."

Александр Васильевич Суворов (1730–1800) — русский полководец

Скоро должна была начаться зима. Спасти круля могло только полное и быстрое поражение ружской армии. Бить наверняка, сильно бить, чтобы руги не поднялись!

- Мы пришли в Рутению не ради добычи, а идём сражаться за реликвии и честь Эрбинленда! - вещал круль перед своим войсками, фанатично сверкая глазами. - Помните! В войне для вас только одно правило - это никаких правил! Никакого снисхождения к врагу! Это унтермеш, это скот! Вы избраны, чтобы снести ненавистную помеху к новым просторам!

- Важна не правда, а эффект! - горделиво пояснял Мюррей Эрфито своим генералам.

***

Разведка доносила: враг близко, его армия нацелена в грудь ружской рати. Сто с лишним тысяч отборных матёрых вояк против молодого, недавно собранного и обученного и более малочисленного ружского войска.

Ружские войска заступили путь захватчикам, выбрав поле битвы раньше эрбинов. Руги поспешили занять прекрасное для боя место на сухой гриве. Две ночи скрытно рылись окопы, рвы, насыпали валы.

Шпионы круля доносили, что Перуныч, главный воевода Рутении крепит передовую. Следовательно, бить надо в тыл!

Но Перуныч, подождав, пока пехотинцы укрепили передовую, сказал:

- А теперь повернем стан! Ройте, соколики, с другой стороны!

Приказ воеводы не обсуждают, ему видней, все исполнили, копая по колено в ледяной воде. Расставили засеки, прикрыли волчьи ямы. Укрепили и тыл, также прочно, как и перед.

Сделав, что мог, Перуныч прилёг.

- Ну, перед боем отдохнуть надобно, - наказывал он порученцу. - Как круль пойдет, ты, голубчик, толкай меня поживее!

Стояли предрассветные сумерки.

Круль стянул свои части, но не спешил начинать сражение. Рядом крутились в ожидании на конях верные генералы с обнаженными головами, звенели сбруей и оружием.

Эрфито, сидя в седле, всматриваясь в далёкие, черные, без листвы, неприветливые леса, проступающие из серого сумрака вкруг унылого поля, покрытого мокрой жухлой травой, словно бурой шерстью. Весь в черном, круль смотрелся меж своих генералов в пестрых мундирах птицей- падальщиком.

К нему стекались шпионы. Лицо круля все больше хмурилось. Все выжидали. Наступающий день медленно проявлял серые окрестности.

- У нас неприятность, господа, руги успели укрепить передние позиции и тыл. План меняется! Начинаем с фланга, со слабейшего, правого! - конь под крулем горячился, нетерпение всадника передалось и животному.

- Труден первый шаг! Пустить инфантерию! Направление атаки на Стол!

Нервически жуя всухомятку бутерброд с ветчиной, круль возбужденно говорил адъютантам:

- Пока раскачаются! Вот когда мои орлы долетят до Узла, пойдет потеха! А сейчас я уничтожаю число противника!

На рассвете Перуныча растолкали.

- Круль идёт!

- Ну, слава великим! - атхарван воздел руки к тяжёлому небу, призывая вдохновение битвы. - Перун праведный! Дай разум, стойкость и волю к победе внукам твоим! Дозволь смыть позор с чести моей победой, принести мир и покой Родине!

Перуныч обозревал поле в подзорную трубу.

- Засадный полк побережем… Круль хитрит, он ещё не начал! Это присказка, не сказка. Бой впереди, судари мои!

Пехота гибла под натиском, отступавшие копились на высокой гриве.

Круль тоже смотрел в свою трубу, адъютанты непрерывно летали с распоряжениями. Обещанное чудо начинало сбываться, порой крулю хотелось орать от радости успеха.

- Мне везёт! Я же говорил, чудо будет!

К полудню круль захватил большую половину поля. Но инфантерия была на последнем издыхании.

- Час настал! Поле битвы очищено! Бросаем кавалерию на разгром пехоты!

Дрожала земля, над полем висел тысячеголосый ор и стон. Казалось, само небо должно лопнуть от этого крика.

Оглохшему от шума Перунычу кричали в ухо:

- Круль послал конницу! Идёт хоругвия!

- Ничо, круль воюет, а мои соколики ещё и не приступали!

В содрогании земли к ружскому войску, набирая разгон, неслась первая хоругвь. За плечами нарядных всадников трепетали на каркасах выложенные перьями встопорщенные крылья.

- Ах, они подобны ангелам смерти! - восторженно шептал круль.

- Пики к бою! Целься в пупки!

Яркая шеренга всадников ощетинились огромными пиками в три сажени, на них вились одинаковым цветом яркие прапорцы. Смотрелось страшно и нарядно.

Ружская пехота, увязая в раскисшей от крови земле, но бегом, бегом, спешно выносила из ближнего леска остроставы, острые заставы - заостренные одинаковой длины колья, сцепленные под прямыми углами друг к другу.

Первые шеренги хоругви из самых отборных гусар, не сдержав таранную силу удара, напоролись на острые лесины, пропоротые кони визжали, рушились, хруст сломанных пик, треск лесин остроставов и деревяшек крыльев, храп коней, стоны и крики, все смешалось.

Резкие сигналы трубы готовили к атаке новую хоругвь кавалерии, но в смятении добиваемой первой волны эрбинских гусар, руги выставляли гуляй-город.

Под звучные крики гулявого воеводы, перекрывающие ор битвы не хуже эрбинской трубы, бегом, бегом, погоняя запряженных лошадей, не взирая на кляклое месиво и павшие тела под ногами, розмыслы споро выкатывали основания-телеги, выставляли их цепью и на них вздымали крепкие и высокие щиты из дубовых плах, привезенных град-обозом. Стены гуляй-города подпирались раскосами, телеги скреплялись крючьями и петлями, выставлялись по всей линии атаки. Все сооружалось быстро, слаженно, отработанными движениями, эрбины в хаосе гибели первой хоругви ничего не смогли рассмотреть толком.

Перед несущейся лавой вдруг выросла крепость.

Грохот вонзающихся с разгона пик в дубовые стены оглушал, летела щепа, сила удара выдергивала из седел всадников и впечатывала их в землю, под ноги своим же соратникам, копыта обезумевших лошадей мозжили плоть.

Между щитами местами оставались проемы примерно в две сажени, откуда выскакивали конники в панцирях и добивали гусар, заманивали за стены на быструю погибель.

Но круль видел, что эта дикая ружская придумка из дерева медленно отступала под волнами новых хоругвий.

Виктория близка! Руги отступают!

В ставку неслись вестовые:

- Нам очень нужны гусарские пики, коих ни у кого не осталось, а здесь добыть их очень трудно!

- Мы поломали все наши пики, нужно срочно перевооружить кавалерию!

Разбрызгивая комья стылой грязи копытами своих лошадей, за ними спешили к крулю с постными минами его генералы.

- Ваше величество! Войска в истощении, пора заканчивать. Если затянуть, успех будет утрачен!

- Что за чушь! - орал на них круль в возбуждении. - Все идёт по плану! Мы задавим врага количеством, мы обессилим их! Нам не нужна половинчатая победа! Только полный разгром!

Но генералы толковали о возможном поражении.

- Нет! Они слабы, как котята, дух их сломлен, мы их задавили, осталось дожать!

- У них скопились силы на холме! Они готовы ударить нам в тыл! Ваше величество! Услышьте нас!

- Ах, так! Я круль ваш! Повелеваю вам! Одно усилие, один рывок, и победа наша!

Перуныч, выжидал терпеливо, как старик.

Учуяв перелом, Перуныч сыпал распоряжениями. Вестовые скакали от его ставки во все стороны. Высоко взметнулись оповещающие стяги, басом гудели сигнальные рога. Из лесков с двух сторон, по свежей земле, выходили два ружских свежих полка. Войска перестроились. И в ход пошел ураганный огонь новой придумки розмыслов.

- Ага, попался со своей кавалерией, сейчас увязнешь! - войдя в раж, воздевая меч, кричал Перуныч. - Заряжай, ребятушки!

Из скрытых кустами укреплений громыхнули пушки, в серых небесах летели зловещими кометами снаряды. Кони в панике бились от взрывов, мешая ряды, топча упавших. Гетманы хлестали плетьми людей и лошадей.

- В строй, щучья холера! В бой, в бой!

Над гвалтом, в дыму, в огне выросла вдохновенная фигура воеводы, кафтан разорван, панцирь иссечен, шлем порублен, глаза вытаращены, в руке обломок меча.

- Стой крепко! - рычал он. - Кто с места сойдёт, башку сорву!

Пошла новая волна хоругви, как волна в бурю, удар, гуляй-город дрожит, как скала под прибоем, отхлынули, снова пошли, ещё раз, стоят по пояс в крови, удар! Стоят!

Круль, весь бледный, орал на адьютанта:

- Коня мне!

Озверев, круль гнал свои войска.

Коня его убили.

Мимо бежали, брели из боя по кровавому месиву ошмётки блистательной гусарии, покалеченные и безумные.

Круль бросил в бой последний резерв вместе со своей личной охраной.

- О вас сложат песни! Вперёд, на врага!

- Пику к конской шее!

- Атакуй, шпорь лошадей, целься противнику в пупок!

Остатки непобедимой армии пошли в галоп.

Перуныч смотрел слезящимися глазами, как последняя надежда Эрбинии несётся по полю.

- Ну вот и пришел наш час! Клин клином вырубают! Пошли, милые!

Наперерез хоругви рванула на рысях ружская конница. В пыли, в ржанье, среди тусклого блеска палашей и сабель, всадники рубились и давили друг друга лошадьми.

К вечерним сумеркам разбитая гусария брела, едва передвигая ноги, медные кирасы их были иссечены так, словно руги секли их топорами. Началась агония эрбинской армии, остатки ее кидало из стороны в сторону.

- Я скакал от одной роты к другой… обещая повести солдат лично, угрожая им виселицей, суля им награды, но ничего не помогало! - задыхаясь, выкрикивал крулю гетман одной из хоругвей, весь порубленный, истекая кровью. - Все кончено...

Круль, с почерневшим от горя лицом, брел, не разбирая дороги, вокруг, сметая все с пути, с воем и топотом неслась в небытие его армия. Мюррей Эрфито ничего не видел вокруг, чуда не было, его предали! Круля сбили наземь, он скорчился на пропитанной кровью земле.

Несколько гусар неслись мимо. Невыносимая вонь острого пота вышибала последние мысли, кони мотали мокрыми гривами, по ним текла кровь. Гусары узнали в скрюченной черной фигурке своего короля. Его закинули в седло. Сзади, сабли наголо за ними скакали руги.

- Урра! - неслось в спины мощной волною.

Круля мотало в седле, руки дрожали.

- Оставьте меня, смерти мне, смерти! - кричал Эрфито, бросив повод.

- Ну уж, нет, ваше величество! - возмутился ближайший всадник, перехватывая его поводья. - Сейчас мы проиграли, а вот после будет полное дерьмо, вам его и разгребать!

В ружской ставке, с походной лавки, кряхтя поднялся Перуныч.

- Вот и ладно. Вот и конец, всему делу венец. Мстиша, подсоби подняться, ноги не идут, и попить бы. С утра маковой росинки во рту не было. Пошли к столу.

Вся непобедимая эрбинская армия была разгромлена.

Глава 36. О древней Бабе Яге Тихомире и втором воскрешении Марджари.

"Я прошел через сансару многих рождений.

Рожденье вновь и вновь – горестно."

Будда

Старая Яга помыкала новой старшей ведающей матерью и боярином словно холопами. Хотя Авика так себя с ней и ощущала. Какая из нее старшая, девчонка сопливая против древней и могучей Яги.

Царица поутру стряпала и убирала в избе, выносила помои, топила печь, раз в неделю пекла хлеба на всех. Врика в рассветных сумерках уходил на охоту, ибо Яге кормить дармоедов нечем, а самой уже много не надо.

Ещё каждый день Врика в указанном месте копал редкую белую глину и носил ее в старый сруб, вросший в землю, куда кроме каменки с трудом помещалось полтора человека. После строил на берегу тихоструйной лесной речки новую баньку.

Старый сруб находился в небольшой закрытой долине, в самой её середке. На равном расстоянии вокруг него впивались в небо могучие высокие камни, образуя Коло. Коло собирало, копило Силу, Кол посылал ее в небо, в обитель богов. Стоячие камни извергали в мир волшбу, являясь мужской силой, но образуя круг, создавали средство защиты и накопления, женскую часть чародейства. В слиянии двух сил и рождалась самая глубокая, истинная волшба.

Это было очень древнее святилище, его соорудили предки задолго, как потомки руги стали строить богам храмы- хоромы.

В срубе-баньке Авика из принесенной белой глины лепила мужа. Внутри, посреди пола был вкопан широкий и плоский камень, и на нем, на подстеленной рогожке она упоенно придавала глиняной кукле любимые черты. Вспоминала Марджари обнаженного, первый раз увиденного тоже в похожей бане. Смочив пальцы водой, выглаживала податливую мягкую и теплую от протопленной печки глину. И в памяти, и под руками словно уже оживала упругая плоть. В такт движениям рук Авика шептала, пела слова любви и примолкала только от нарочитого топота Врики, что подносил в бадье тяжёлую жирную глину. Но прежде Яга придирчиво рассматривала каждую копку, выкидывая комья с камушками, цветными вкраплениями.

И никогда и нигде ещё не было так тяжело Врике. Слушать каждый день нежный шепот, ловить любовные признания, предназначенные не ему, а холодной глине.

- О, боги! О, мать всего сущего, Макошь Великая! Слишком ты жестока к внуку своему!

Черная тоска лежала на душе воеводы неподъемной плитой, и не было радости для него в этом мире. Но Врика честно пытался разобраться в себе. Ведь он не чувствовал испепеляющей страсти к Авике. Ему вовсе не хотелось отнять ее у побратима и, увезя прочь, спрятать от всех. Его не сжигал огонь безумной любви, оставляющий пепел от всего мира. И страшно даже подумать, чтобы отнять супругу у Марджари, ведь он видел, как светится нежностью всегда суровое и бесстрастное лицо его при взгляде на Авику. И разве может причинить Врика ей вред такими действиями, она же живёт ради мужа, непрерывно спасая его?

Врика понимал, что хочет только одного: пусть оба они будут счастливы и всегда рядом с ним. И одно теперь ясно: без побратима и сестры его названной жизнь ему не мила, и никто ему из людей более недорог. Вот такая его любовь…

Но вот и готова кукла из глины.

Был призван в избушку Врика и придирчиво спрошен, какие черты ещё надобно поправить. Но кому ж не знать лучше своего мужа, как любящей жене. Проглядела на куклу и Яга. Велела протапливать сруб умеренно, чтобы глина сохла равномерно, не трескаясь. Топили на ночь и по утру. Теперь боярин рубил, колол и таскал дрова из промозглого осеннего леса, выкладывал поленницы. Врика был доволен. Это очень выматывало и помогало забыться глубоким сном.

Время шло, кукла сохла. И вот, наконец, пощупав сморщенной ручкой, словно сухой птичьей лапкой, просохшую глину, тщательно простучав куклу по всей длине и вслушавшись в звучание глины, старая Яга дала добро на новое дело - обжиг.

Врика разобрал крышу и печку у старой избушки. Авика страшно переживала, чтобы, не дай боги, на будущее мужнее тело ничего не упало. Но Врика работал, как золотых дел мастер. После царица и боярин вдумчиво собирали сушняк, подбирая хворостины по толщине.

Невысокие стены обложили сухим хворостом, дровами и, помолясь, запалили. Гореть предстояло долго, а подкинуть новых дровишек в гиену огненную затруднительно. Не подойти близко от жара. Над кострищем с гудением дрожал столб раскаленного воздуха. Полыхало почти четыре дня, а потом ещё неделю остывало в промерзшем предзимнем воздухе.

Осень задалась ранней, по ночам сковывало землю, в колдобинах под ногой хрустко лопался белыми трещинами тонкий ледок.

На остывшее кострище собрались все. Осторожно отгребли угли от звонкой куклы, лежащей с дремотной спокойной улыбкой под тревожными взглядами на каменном алтаре. Авика птичьим сухим крылом смела летучий пепел с милых черт.

Старая ведьма, оборотившись к красному рассветному Сурье, завела древнюю молитву:

- Встану я, внука Божья, Тихомира, дочь Анфисы, благословясь, пойду перекрестясь; умоюсь утреннею росою, утрусь тонким белым полотном и пойду из избы в двери, из дверей в вороты, под восточную сторону к Окияну морю. На том Окияне море стоит Божий остров, на том острове лежит бел горюч камень Алатырь. Камень Алатырь, никем не ведомый, под тем камнем сокрыта Сила могуча, и Силе нет конца.

Яга воздела руки к небу, и стих ветер, тучи в высоком прежде небе набухли серой мглою, опустились к земле низко-низко, легли брюхом на окрестные леса. Все затопил густой белый утренний туман, словно водою, остался только остров-святилище, из него по краю кругом-Коло торчат ввысь кости земли. Здесь теперь середка Мира и в ней камень Алатырь - алтарь, отмечающий начало всего, а на нем теплая кукла из глины.

- Есть в чистом поле Окиян море, и есть на Окияне море белый камень, - продолжала мать ведущая. - И есть под белым камнем всем рыбам мати: щука- белуга золотая, и перье золотое, и кости золотыя, и зубы золотыя. И приди, щука, к внуку Божьему Марджари, дай ему Силу!

Авика шевелила губами, повторяя вслед заговор. Поцеловав заветное зеркальце, передала его Яге. Взметнув его к Сурье слабой рукой, старая ведьма, медленно сложившись, опустилась на колена, прижала зеркало к холодным губам из глины.

- О великие отец Сварог и матерь Макошь! Отдайте нам Марджари Баюна, мужа, отца, друга, царя! И буде слова мои полны: которы недоговорены и которы переговорены, все по своим местам, крепки и лепки, замыкаю слово свое на ключ- небо высокое, замок- земля глубокая, и буде слово мое твёрже крепкого камня, крепче крепкого железа, отныне и до веку веков.

Резким птичьим вскриком отзвучали последние заветные слова. Все замерли. И мир вокруг стал недвижим.

Шестьдесят стуков сердца прозвучало в тишине. А может это кровь стучала в ушах Авики. С трудом опершись на руку, Яга потянулась за зеркалом. Больше никто не махал ей из мутного зазеркалья, а поверхность его запотела. Древняя мать без сил легла на остывшее кострище. Врика бросился к ней, а Авика к телу мужа. Оно постепенно наливалось живой белизной, грудь тихо вздымалась, под веками заметались глазные яблоки. Совершилось! Душа прижилась в рукотворном теле! Врика, держа на руках изнемогшую ведьму, потрясенно смотрел на чудо.

Авика гладила теплое тело и восторженно причитала:

- Марджари, Марджари, посмотри на меня, слышишь, это я, твоя Авика!

Снова пронзило ощущение уже происшедшего.

Слезы горячие полились потоком на лицо любимого мужа. Он распахнул глаза свои, льдистые, сияя прозрачной голубизной, поймал Авики взгляд.

- Ты жив! Вернулся! Радость моя!

Авика, озаряясь улыбкой сквозь слезы, покрывала поцелуями Марджари, везде, куда могла дотянуться, взметая дыханием пепел. Он протянул руки, обнял ее, поднимаясь. Она прижалась к нему всем телом, дрожа от восторга. Марджари тоже дрожал, но от холода, как подумалось Авике.

Туман окрест незаметно развеялся, явив полупрозрачные, в остатках позолоты осенние леса.

Наконец, все двинулись в избяное тепло. Бабу Ягу отпаивали травами с медами, Марджари, сидя за столом в одной посконной рубахе, споро черпал ложкой густое хлебово из перловки с сушеными белыми грибами с луком и морковочкой, наворачивал духмяное мясцо томленого с травами молодого подсвинка*, заедая квашеной капусткой с клюквою. Врика и Авика наперебой, счастливо смеясь, рассказывали, как шел обряд. Яга кивала, устало жмуря глаза.

Радостный Врика побежал готовить к помывке одушевленного тела новую баню, будничные дела пошли своим чередом.

Вечером все собрались при светце в избе, звучал смех, неторопливо текла задушевная беседа, вспоминали детство, смешные случаи прежней жизни. Напряжение последних дней оставило их.

Старая Яга сидела во главе стола, довольно разглядывая своих постояльцев. Такого чудесного дня давно не было в ее жизни. Царь с царицею крепко обнимали друг друга. Ёжкин мордатый дымчатый кот поочередно посидел у всех на коленях и всем спел мощную мурчальную песню, оставшись с Врикой. Врика сидел, зарывшись пальцами в его шелковую шерсть, выпутывал из неё репейники, блаженно жмурился и тоже что- то умиротворенно мурлыкал себе под нос.

На ночь зарядил нудный дождь, но всем было так хорошо, так уютно! В тёплой избе собрались самые близкие, любящие друг друга люди, а старая Яга была словно их общая, давно утраченная и вновь обретенная бабушка.

Они чувствовали себя единой семьёй.

И радовало все, что окружало: темные стены старого дома, басовитое мурлыканье кота, тихий треск углей в печи, тонкое пение закипающего самовара, упоительное благоухание подовых пирогов, вкрадчивый шорох дождя по крыше. Всё навевало покой и сладкую блаженную дрёму.

Коль семья вместе, так и душа на месте. Полное умиротворение. Вот оно - счастье!

Но медленно и хмуро отступали серые сумерки. Тусклый рассвет осветил озябшую землю. Рано поутру Баба Яга провожала своих постояльцев.

- Тебе, боярин, свою ступу отдам, не понадобиться мне она боле, а ты, старшая мать, замену ищи на мой Переход, пора уже.

Авика отдала Яге поясной поклон, обняла нежно и поцеловала ворчливую и всегда недовольную старуху.

Марджарии и Врика, сняв шапки, отбили ей земные поклоны в свой черед и тоже осторожно обняли хрупкие плечи.

- Да, вот ещё что, - подойдя к Марджари, старая ведьма придирчиво осмотрела его, как создатель свою работу. - Теперь ты в теле живом, да не полноценном.

Авика вскинулась тревожно.

- Дух твой молод, а тело хрупко, ну, как у старика, ни прыгать, ни скакать, не биться не моги, члены поломаются, не срастутся!

- И помочь нечем, бабушка?!

- Слыхала, есть средство, да у нас не водится…

- Так что же?!

- Соль Земли, сказывали в стране загорной есть…

- И мы добудем, бабушка Тихомира, благодарим за помощь и совет! - Врика выступил вперёд, отвесив поклон ведьме.

- Ну, боги в помощь, попутного ветра, лёгких путей!

Две ступы стремительно взмыли в воздух и скрылись за лесом. Яга сотворила им вслед обережный крест.

По небу низко мчались сизые набухшие тучи, не то со снегом, не то с дождем. Вверху, в разрывах, в немыслимой высоте белели лёгкие облачка, и из синевы над ними ласково посылал земле прощальное тепло Сурья. Высоко над головой, тихо курлыкая, прощаясь с Родиной, летел на полдень, трепеща, белый клин лебедей.

Старуха, одетая во всё белое, цвет смерти, постояла на дворе, смотрела на Сурью, не щурясь. Вышла со двора. Все ли она успела? Новая старшая мать увезла своего мужа и древнюю книгу заклятий, преемственность знаний сохранится, а боле ничего ценного у нее не осталось. Лучи звезды плавились в глазах старой ведьмы белым светом, слезы текли на впалые щеки.

- Ну что ж ты мешкаешь, оплошал ты, враг мой, теперь можешь и явиться! - злорадно прошептали сморщенные губы.

Древняя ведунья вознесла руки к Сурье и резко опустила их ладонями к земле. Разом рухнули обережные границы по окоему.

Холм, где стояла изба Яги, задрожал, в речку съехал пласт с лесом, погребая новую баньку, а изба вдруг занялась багровым бездымным пламенем, затрещала, заискрила, и из нее на двор вытекла туша Змея Горыныча.

- Опоздал ты, враг мой, не успел, нет их здесь уже! - торжествующе крикнула ведьма.

Утробный вой огласил леса. Туша Змея ползла из пламени, сжигая окрестности.

Старая Яга раскинула руки свои немощные в стороны, клюку отбросив, и двинулась Змею навстречу.

- Затворяю Переход на тыщу лет вперёд своей жизнью, теплой кровушкой!

Огонь охватил старуху доверху, взметнулся белым светом ввысь, а пламя страшное, багровое потухло, опало, оставив от Горыныча камни черные, с треском остывающие в холоде утренника. От старой ведуньи не осталось и пепла, душа ее летела в светлом небе быстрее ветра, выше туч.

***

Две ступы, наконец, достигли крыши дворца в Столе. Бережно помогая Марджари, все высадились, и не мешкая, бросились в царские покои. Стража отдавала честь царю, недоуменно переглядывалась за его спиной. Да, это их царь, и царица спешит с ним, прильнула к его руке, и боярин воевода Врика следом поспешает, все трое в прокопченой кострами потрепанной одежде, а кто ж тогда в поход ушел, кто же с врагом бьётся?!

В покоях радостным вскриком встретила их сенная девушка. Притворив крепко дверь, заскочила и боярыня Огнева. Девушка, частя словами, излагала последние новости. Огнева ела глазами царя, от которого не отлипала царица. А воевода Врика отстал где-то по пути.

- Пришлось нам разбудить того, чужого! Воеводы, да атхарваны требовали царя живого показать, народ гудел, война началась! Снова эрбины идут на Стол! Да споро! С ними, говорят, колдуны идут, и спасу от них никому нет! Вот и требовал народ, чтоб царь-батюшка лично войска возглавил, в ставку явился. Да давно это было, месяц два назад, верно? - девушка оборотилась к Огневе.

Та кивала, завороженно глядя на царя. Вот он ее прежний Марджари! Как стоит, как держится, какое достоинство в каждом движение, глаза сияют холодным божественным огнем, какая тревога в лице, и никакой трусости и паники, как у того.

- О боги! Кого же мы отправили?! - со стоном всхлипнула Огнева. - Что ж там твориться?!

- Боярина Врику ко мне! - оборотясь к двери, крикнул Марджари.

Из дверного полуоткрытого проема исчезли две головы стражей, загрохотали в беге сапоги, остальные жадно внимали.

- Так, собрать запас еды в дорогу на троих, принести живой ногой одежды походной, да умыться, - хлопнула в ладони царица.

Все отмерли, забегали, исполняя наказы.

- Без истерик! - царица строго глянула на Огневу. - Что дети?

- Все здоровы, слава богам, учатся, скучают!

По лицам царской четы волной промелькнула тоска, Марджари мотнул головой. Не время!

- Через полчаса в этих покоях!

Авика кивнула, все быстро метнулись в разные двери.

Первым делом Марджари кинулся в тайную горницу. Схватил меч-кладенец, покопался в ларце, все цело, лжецарь не добрался.

В назначенное время в передней царской палате собрались все трое в походной теплой одежде, с заплечными торбасами.

- Погодите, стойте! - Врика, тяжело переводя дыхание, тащил из-за пазухи мешочек. - Где вода пить, да поболе?!

- Вот, - растерянно глядя, Авика передала кувшин.

Врика спешно насыпал белые кристаллы, помешал ножом, протянул Марджари:

- Пей! То Соль Земли загорная! Пей до капли на выдохе, чтоб не тошнило!

Марджари вскинул брови, Авика в волнении заломила руки, Врика требовательно смотрел, ожидая нового чуда. Выдохнув, Марджари махом опорожнил весь кувшин. Задрал голову, гримасничал, давя горькое послевкусие, вспоминал отчёты Врики. Тело пронзило дикой болью, суставы выворачивались, все покровы сменились густой шерстью.

Авика, зажав рот, смотрела, как любимое лицо вытянулось в недобрую морду огромного черного мохнатого кота с изумрудными глазами. Зверь получился ростом в холке по плечо Врике. Переминаясь на голенастых сильных лапах, кот оглядел себя с боков, подергал ушами и взглянул на людей. Пасть оскалилась. Авика отшатнулась от белых клыков. Но зверь, вздохнув, лизнул ей руку, а друга благодарно боднул в бок. Врика приложился о стену. Авика бестрепетно обняла зверя за шею, зарылась в густую шёлковую шерсть и шепнула:

- А обратно?

Кот отошёл, присел, обвив себя хвостом, задумчиво глянул в потолок. Пошел рябью, и с пола поднялся Марджари. Взвизгнув, Авика повисла у него на шее, а Врика в восторге, от души хлопнул царя по плечу.

- Ух, ты! Получилось! Ну ты и зверь! Таких котов и в небылицах нет!

На шум в дверь сунулась охрана. Марджари махнул успокоительно.

- Мы в ставку!

Снова взвились с дворцовой башни две ступы. Неслись сквозь первый мокрый снег на запад. Летунам он был нипочём, их со всех сторон окружал прозрачный кокон. Марджари все щупал себя, щипал с вывертом, а под конец, не обращая внимания на тревожные вскрики жены, вонзил в мякоть ладони нож. И лезвие сломалось. Ступа со Врикой придвинулась чуть ли не вплотную.

- Что?! Что делаешь?!

Марджари показал обломок ножа.

- Не уязвим?!! Как парс, нет, как ракшасы, живые камни!

- Я человек!!!

- Да, любимый! Ты человек!

*Подсвинок - годовалый кабанчик

Глава 37. О Марджари, самозванце и третьей смерти.

"Если тебе не спастись от смерти,

умри, по крайней мере, со славой."

Эзоп

Две ступы, вынырнув из низких серых туч, налитых влагой, кружили над застывшем полем боя.

Над полем стоял сплошной крик, который угасал постепенно, люди теряли силы. Страшный железистый запах крови и нечистот шибал в нос, затрудняя дыхание. Не смотря на холода, над полем гудели поздние мухи.

При свете факелов цепью шли василисы, оказывая помощь, подзывая ополченцев, чтоб несли тяжёлых к шатрам лекарей. Походя, ополченцы успевали добить ещё живых супостатов, чтоб зря не мучились.

На краю леса светился изнутри теплым сиянием воеводов шатер. Ступы тихо осели пред ним. Дозорные изготовили было оружие, но увидев царя, царицу и воеводу Врику, растерянно опустили копья и сабли. Марджари, оглядев их строгим взыскующим взглядом, откинул полог. Внутри, у жаровни собрались все походные воеводы. Кто устало сидел на раскладных лавках, кто стоял, опершись на стол из щитов, рассматривая расстеленную карту. Все вскинулись на вошедших, глаза видавших виды мужей округлились, они недоуменно переглядывались.

- За кем осталось поле? - встревоженно вопросил Марджари.

- За нами… - пророкотал усталый, но мощный голос Перуныча.

Воеводы расступились, открывая его царскому взору. Перуныч, кряхтя, принялся вставать.

- Сиди, сиди! - махнул рукой царь и заключил вставшего старика в объятья.

- Благодарю, что устояли, что удержал землю ружскую!

- Ты ли это, батюшка?!

- Я, Перуныч!

Позади царица и воевода Врика, светясь улыбками, радостно кивали.

Перуныч отдернул полог, отделяющий часть шатра, там на походном ложе, укутанный шубой похрапывал двойник царя, от него несло винным зельем. Марджари, потемнев лицом, шагнул и махом вздернул его за грудки.

- А! Что! Кто посмел!

Глаза лжецаря замерли на его гневном отражении.

- Говори, тварь, кто ты?! - прорычал Марджари.

Самозванец пискнул полузадушенно, из под ног его натекла лужица. Марджари в отвращении поволок и вышвырнул двойника из шатра. Ошеломленные дозорные опять было изготовили оружие к бою. На воздух повалили за царем все воеводы, царица. В колеблющимся свете костров за действом наблюдал весь стан.

- Отвечай, скот, кто ты! - царь пинал отползающего двойника.

Неловко закрываясь рукой, лжецарь лепетал:

- Меня заставили, обманули, околдовали гости твои южные, баба во всем виновата!

Когда эти двое сошлись рядом, всем сразу же, без слов стало ясно, кто истинный царь. Не мог лядащий слизняк быть их Марджари.

Кровь закипела от гнева в жилах, не совладав с собой, с утробным рычанием царь вызверился на вставшего самозванца, все отшатнулись, вместо Марджари, прижав уши и яростно мотая толстенным хвостом, изготовился к прыжку огромный черный кот, шерсть дыбом. Оглушающе взвыв, котище рванул к убегающему лжецарю, опрокинул его на землю и из разодранной груди взмахом лапы, железными когтями выдрал кровавый комок. В отвращении стряхнул его об земь и, повернувшись задом, забросал труп землёй мощными взмахами задних лап.

Люди застыли в безмолвии.

- Ну, царь-батюшка… - потрясенно прошептал кто-то в оглушающей тишине.

- Мрряу!!! - взвыв, котище оглядел отступивших людей, нашел горящими в свете костров глазами царицу и двинулся к ней.

Воеводы было закрыли ее своими телами, слаженно вытащив из ножен сабли, но Авика, разведя их руками, кинулась к коту, споткнулась и уткнулась ему в шерстяной воротник, зарылась лицом в густой мех.

- Милый, ты победил, все хорошо, возвращайся к нам, ты мне так нужен! - горячо зашептала царица, обнимая зверя, вдыхая запах чистой шерсти и свежей крови.

Кот сел, вздохнул тяжко, по-человечески, образ его потек, смазался, и вот рядом с Авикой, держа ее за руку, стоит Марджари, царь Рутении.

- Се Сар! - пророкотал Перуныч, встав на колено в стылую грязь. За ним в темноте склонились остальные.

Усталое, обессиленные ружское войско почти не спало всю ночь, гул голосов, движение от костра к костру, волнение и радость от победы, от чудного явления настоящего царя не давало сомкнуть никому глаз. Все воины желали своими глазами увидеть вновь обретенных государей, всю ночь мимо четы текли в темноте людские тени.

Марджари пришлось просидеть на возвышении в свете кострища вплоть до рассветных сумерек, рядом примостилась укутанная в рогожу царица, дремавшая в полглаза. Воеводы, сидя кругом, поочередно докладывали истекшие события, описывали битву. На утро надо было добить эрбинов, чтобы окончательно раздавить поганого Смока.

***

Разбитые части эрбинов скитались в черной промозглой ночи по окрестным лесам. Солдаты боялись жечь костры, таились от каждого хруста ветки, вжимаясь в ледяную стылую землю. Они не спали всю кромешную ночь, дрожа от хлада и сырости, слушая в тишине ночного леса, как срываются с мокрых ветвей ледяные капли.

Но в тусклом сером рассвете, оглушительно хрустя сучьями под ногами, офицеры пошли чесом по окрестным рощам. Их круль прорыдал всю ночь, не давая сомкнуть глаз своим верным клевретам. Офицеры были злы, голодны, измучены, но настроены решительно.

- Пусть мы все погибнем, но смоем позор поражения от дикарей своей кровью!

Эрбинскую пехоту и безлошадных, прежде таких блестящих гордых гусар, что выжили в давке боя, били, гнали, отводили в поле, считали и строили.

- Ваше величество, под ваше командование удалось собрать целых десять тысяч дееспособных солдат!

- Всего десять! Ах, это все, что осталось от Великой армии! - продолжал горевать круль.

Тыловые обозы, запасы продовольствия, фураж, теплая одежда, все было утрачено. По мокрым холодным лесам с воем скитались рыдающие, утратившие блеск и лоск, эрбинские женщины, сопровождавшие своих амантов в поход. Армия осталась голой. Надо срочно возвращаться в свои земли, пока все они не сдохли в этих черных страшных лесах.

Вали, следующие за армией в обозе королевы, чрезвычайно тревожились. Их цель становилась недоступной. Продвижение сквозь враждебную Рутению зимой становилось затруднительным. Вали ещё не осознали полностью, что такое зима, но утренние заморозки уже достаточно их впечатлили. От холода и короткого дня живые камни теряли свои способности выдавливать души из человеческих тел, им требовалось много свежей крови, без пленных они будут уязвимы.

Надо было срочно оказать крулю помощь, и заставив его снова поверить в чудо быстрой победы, открыть себе путь к вожделенному Сердцу Мира. Смок требовал свою плату.

Королева пробилась сквозь толпу возбужденных, недовольных, гомонящих генералов и высших чинов. Каждый имел свой план военной кампании, мнения расходились. Круль же все так и находился в подавленном мрачном состоянии, ведущим к бездействию. За королевой следовали свитой придворные.

- Им-то что здесь надо, лизоблюдам?! - зло думали офицеры.

Но свита придворных с застывшими лицами упорно протискивалась за королевой мимо озлобленных военных.

- Мой круль, моя любовь, я привела наше спасение! - певуче и нежно обратилась королева к мужу. Он невольно поднял голову и не смог отвести взгляд от ее глаз.

- Эти … люди, они помогут тебе!

- Ваше величество, доверьтесь нам, повелитель вас не оставит!

- Мда? И каков ваш план?

- Смотри же, круль!

В блеклых лучах утреннего Сурьи странные придворные внезапно быстро растянулись редкой цепью по всему краю огромного истоптанного поля. Обратившись лицами к ружским позициям, протянули к друг другу руки, не касаясь, и не запели, а низко загудели на одной ноте. Тела их потеряли человеческие очертания, приобрели тусклый серый оттенок и растеклись в низенький вал по длине цепи.

К этому валу отовсюду катились камни, выворачивались из-под ног, выпучивались из земли, огибая испуганных людей, катились большие валуны и мелкие, сухими ручьями стекался со змеиным шелестом песок, и все это растворялось в длинной серой, мертвяче застывшей волне, и она росла, росла, все выше, утолщаясь и поднимаясь над лесом, простираясь уже от окоема до окоема...

Набрав толщину и высоту, вал покатил с гулом в сторону ружских войск.

Вскочив, круль смотрел вслед ожившими надеждой глазами.

***

А ружские войска уже двинулись в поход, готовые добить супостата. Вел их самолично Марджари, как и полагается царю. Атхарван Перуна с радостью и облегчением отдал ему главенство.

Марджари гарцевал на коне в окружении верных соратников, на губах его трепетала улыбка. Наконец, он обрёл себя, занял свое место.

Но в дробный стук копыт вклинился чужеродный звук, Марджари воздел руку в расшитой перчатке, останавливаясь. Движение прекратилось. Теперь все слышали странный гул. Кони тревожно прядали ушами, рыли копытом, раздували ноздри. Всадники удерживали их с трудом.

Над лесом поднялась, занимая весь окоем, серая тусклая стена. Она двигалась на войско, подминая и давя с треском вековые деревья, неубранные тела. Из земли, из под ног коней стали выползать камни, кони вертелись и хрипели от испуга, камни стремились к серой стене и сливались с ней.

- Все назад, скорей! - встав в стременах, закричал Марджари, оборотясь к своему войску. - Назад, назад!

Нечто родственное, недавно пережитое, знакомое нахлынуло на Марджари узнаванием. Его непреодолимо потянуло к серому валу, тело его мелко дрожало, жаждало раствориться в тусклой чужеродной стене.

- Это моя глиняная плоть отвечает на призыв. Это Разлом, это Навье порождение!

Войско отступало, но рядом упорно вертелись, с трудом удерживая визжащих лошадей, его порученцы, Врика, воеводы.

- Уходите все! - спешившись, Марджари хлопнул коня по крупу, прогоняя, и не оглядываясь на товарищей, кинулся вперёд.

-А ты, государь?!

- То дело мое! - крикнул Марджари.

- Смерти бояться, на свете не жить. - твердо сказал он себе.

Перуныч, с трудом сдерживая перепуганного коня, творил вслед царю обережные кресты.

На бегу Марджари нашарил в калите прихваченную из дворца ароматницу. Подбежав к живому каменному валу совсем близко, он отвинтил крышку с сосуда и вытряс на землю иссохшую черную горошину.

- Ну, давай, оживай тварь, теперь можно! Сослужишь службу, порушишь камни!

Упавшая в холодную лужицу, горошина стремительно набухала. Рост ее вызвал новые звуки, перекрывшие гул и треск, идущие от вала, добавил дрожания в землю.

Марджари выхватил меч-кладенец, воздел его к небу, завел баюну.

Сможет ли меч из небесного металла остановить тварь из бездны? Не открыл ли он путь новой страшной напасти? Эти мысли мелькали, заставляя вливать в баюну все силы.

Кони уносили его товарищей прочь от беды. Воеводы все оглядывались. Фигура человека казалась крошечной и беззащитной песчинкой на фоне огромной мертвенной стены. Но царь угрожал ей мечем, его песня перекрывала все звуки, заглушая вой, хруст и гул.

- Вот так, легко, быстро, без сомнений, с ясной твердой уверенностью, что жизнь вверенных тебе важнее собственной шкуры, - думал порученец, крутясь на взбешённой лошади. Сам он признался себе, что не смог бы заставить себя даже подойти к жуткому валу. - Вот истинный правитель! Вот истинный вождь! Всегда готов защищать… Но такой никогда не будет счастлив...

А меж тем, вой у стены нарастал, и движение ее замедлилось. Вой становился все пронзительнее, переходил в непрерывный тонкий визг, терзал уши, у всех раскалывалась голова от боли.

Перед Марджари, мелко дрожа, набухала свистящая тварь. Вот она уже с теленка. Серый пузырь то раздирал, то сжимал пасть, оставляя для свиста узкую щель. Марджари чувствовал страшный зуд во всем теле, нестерпимо хотелось чесаться, нет, разодрать свою плоть, избавиться от одной боли, заменив ее на другую. Но Марджари терпел.

Тварь не сводила с него маленьких красных глазок.

Вал завис над ними и остановился.

Он зазмеился трещинами, с его кромки покатились мелкие камушки, потекли струйки песка. Свист и визг достигли высшей ноты и стали не слышны уху. Марджари чувствовал себя разъятым на песчинки. С гребня вала посыпался щебень, загрохотали камни и покрупнее, норовя пришибить, трещины продольные и поперечные в стене росли на глазах.

- Ну, быстрее, быстрее же! - молил Марджари, не прекращая баюну.

И разрушение набирало силу. Вот от вершины вала по всей длине покатились огромные куски камня, загрохотали к подножью. Вот уже кровь пошла из ушей Марджари, ноги подгибались, сил стоять, приглядывать за тварью не осталось. Вал стал уже похож на старый выветренный горный кряж. Тварь раздулась победно куда больше человека, сейчас она его и заглотит. И Марджари, выкрикнув заветные слова, всадил в навью плоть меч из железа небесного. Тварь лопнула, изгваздав и Марджари, и окрестности. Человек рухнул на камни в сладостном беспамятстве.

Наступила гулкая тишина. Молчали люди, кони, птицы. И только ветерок робко дунул в лесную кромку. Все очнулись.

К царю мчались конники. Жив ли он? Опять, который раз жертвует собой во имя чужих жизней!

А окаменевших вали в народе прозвали Змиевы валы.

***

Царя в беспамятстве повезли в стан. Да он уж не дышал.

В великой скорби и печали прибыли с телом царя. Смятение и разброд овладели умами. Как жить теперь без надежи и опоры? Опять выбирать путь самим, а уж так привыкли сидеть за спиной царя-батюшки...

Все ощутили себя детьми брошенными. Нельзя земле без царя стоять.

И надо сообщить царице ужасную весть. Отрядили для того ее ближнюю василису.

Царица мирно коротала время в шатре за книгой. Но вбежала её доверенная, вся в слезах и растрепанных чувствах, пала на колени и завыла:

- Убилии!!! Убили нашего царя-батюшкууу!!!

Царица, вскочив, хлопнула в сердцах книгой об пол и вылетела из шатра. Вся в гневе, соболиные брови сурово свела, глаза мечут молнии, лицо горит, краса неземная, суровая богиня, а не жена скорбящая!

- Да кто посмел?!!!

Воеводы наперебой изложили события, дивясь царице. Где всегда кроткая и спокойная Авика? Нет, чтобы пасть мужу на грудь и прилично завыть, оплакивая! Кто поймет этих женщин?

А царица наливалась гневом. Воздух вокруг нее заискрил, защелкал разрядами, глаза чародейки засветились, все подались назад.

- Стоять! - рявкнула прежде мирная Авика.

И засыпала ближних распоряжениями. Все забегали, выполняя, полные недоумения и смутной надежды не пойми на что.

***

В шатре, всех выгнав, царица ворожила мужу. Сила живой воды, как гнев, кипела в её крови.

- Уж третий раз! Сколь можно?! Великие боги, пора и меру знать! Конечно, мой Марджари необыкновенный, один такой на всю страну, но сколь можно доводить его до смерти! Только обрела, как опять! Не отдам! - возмущённо выговаривала Авика, старшая мать Макоши всем богам и их подручным.

Содрав с мужа замаранную слизью одежду, обтерев его тело яблочным уксусом с ключевой водою, царица, хлопнув в ладоши, велела все вынести и сжечь, а меч-кладенец пронести над огнем костра, пусть Сварожич очистит его.

Оборотилась к ложу. Опять ее Марджари бездыханный, голый и прекрасный. Лепя заново его тело, она явно увлеклась.

Взяв в свои руки руки мужа, ведунья запела, слова приходили сами:

- Котя, серенький лобок,

Котя, острый коготок,

приходи к нам ночевать,

наших детушек качать...

Сияние окутало двоих, из рук чародейки потекли потоки Жизни. Сила вела Авику сама, без раздумий и запинок. Ослепительно совершенное в своей наготе мужское тело поплыло, потемнело, перед жрицей лежал, свернувшись в клубок, громадный черный мохнатый зверь. Морда его была прикрыта пушистым, словно щётка, хвостом, шерстинки шевелились от дыхания. Кот спал.

Спал он два дня и три ночи.

Заглядывающим атхарванам Перуна и Велеса царица показывала зверя в глубоком сне. Велела на третью ночь забить быка, положить у шатра, а всем отойти подальше. От кота шел жар, как от печки. Авика провела ожидание, лёжа в кольце лап, как на лежанке.

Наконец, зверь стал шевелиться, дергать ушами, приоткрывать щелки глаз. Потягиваться. Авика чесала ему за ушами, животик, налегая всем весом, чтобы тот прочувствовал ласку, говорила с ним. Из шатра стал идти ровный гул мощного мурлыканья. Весь стан отошёл на расстояние и с детским любопытством следил за государевым шатром, ожидая чудес.

Полог откинула тонкая женская рука, вслед за царицей, щуря зеленые глаза поверх ее убора, вышел котище. Вертел головой, ушами, усами. Учуяв мясо, взрыкнув, кинулся к туше, стал рвать ее когтями, жевать, склонив голову на бок, зорко следя, чтоб к его добыче никто не приближался. Царица, все почтительно ждали.

Насытившись, котище, не торопясь, тщательно вылизал себя сверху донизу, наконец, закончил, сел и строго обвел всех горящими глазами.

- Милый, вернись к нам, все ждут, а я уж так стосковалась, - замирая в конце, проговорила Авика.

Кот тяжело вздохнул. Расширив зрачки, всмотрелся в хмурое небо. Потек смазанными цветными линиями, и перед войском уже стоит могучий ослепительно прекрасный голый муж. С гордо поднятой головы струились по ветру длинные белые власы. Авика ахнула, заалела, как маков цвет, и сорвав свой плащ, укутала мужа.

Окрестности гремели многократным " Ура! " В небо летели шапки и шлемы, стучало железо о щиты. Народ ликовал. Славил царя-батюшку и царицу, великую чародейку.

Авика была счастлива. Атхарваны безмерно рады. Марджари тоже был рад своему очередному воскрешению, но тревожили мысли о предстоящих делах и новых испытаниях. А так хотелось домой, остаться, наконец, вдвоем с Авикой, с детками. Чтобы все оставили их в покое.

Но опять наступили трудовые будни. Но покой им только снился.

Глава 38. О возвращении Авики и Багхы на север, полном пророчестве и обороте.

"На земле всегда будут происходить опустошительные войны... И смерть нередко будет уделом всех борющихся сторон. С беспредельной злобой эти дикари уничтожат множество деревьев в лесах планеты, а затем обратят свою ярость на все, что еще найдется живого вокруг, неся ему боль и разрушение, страдание и смерть. Ни на земле, ни под землей, ни под водой не останется ничего нетронутого и неповрежденного. Ветер разнесет по всему миру лишенную растительности землю и присыплет ею останки существ, наполнявших когда-то жизнью разные страны."

Леонардо да Винчи

"Пророчества не сбываются, пока мы их не заставим."

Кэмерон Джейс "Скорбь Белоснежки"

Северные виманы торопились к Столу.

В столице, при взгляде сверху, все было на вид в порядке. Покружив, флотилия опустилась на луга за городом, а головная вимана села на Красной площади. Отовсюду к ней бежал народ. Из дворца, с трудом протолкавшись к спустившимся летунам, бросилась к мужу боярыня Огнева. Домаш до хруста сжал ее в объятьях.

- Лада моя, - жарко дыша ей в очелье, бормотал Домаш, обцеловывая женино лицо. - Рассказывай, как живёте-можете.

Отряд завели во дворец, кормили, от бани пока Домаш отказался. Огнева торопилась за едой изложить последние события. Она ежедневно получала с передовой вести с посыльными птицами. Сказывала Огнева про войну с Эрбинией, про битву великую и победу Перуныча, про подмену царя, его чудесное появление и превращение, про беду страшную, навью, что смог отвратить государь, да сам опять пострадал.

Домаш, сначала ел, хмурился, мрачнел, а после таких новостей кусок в горло уже и не полез.

- Надо лететь скорее, кабы новая напасть не пришла, а вал тот, каменный, от Юга принесло к нам бедой! - Домаш встал, оглядел соратников, что за длинным столом уписывали родное угощение. - Кончай жрать! Родина зовёт! Война у нас!

Огнева усмехнулась.

Друже вскакивали, похватав с собой пироги, строились. Все дружно двинулись на площадь к вимане, вон из дворца. За ними, кисло переглянувшись, в хвосте строя плелись южане.

Горожане махали платками и шапками вслед внезапно появившимся и также внезапно отбывшим летучим войскам. Флот, набрав высоту, мчался на Запад.

***

Круль, в восторге чуть не подпрыгивая, смотрел на движение в сторону ружский столицы страшной серой стены. Королева тоже смотрела, но ей было немного не по себе. Сердце ее томилось предчувствием платы великой. Генералы и офицеры, тревожно переговариваясь шепотом, стояли кучкой в отдалении. Никто не решался ступить на поруганную землю, что оставалась после ушедшего вала. Щепа, кости, почва, все перемолотое в пыль, утрамбованное в ровную серую пустыню, вызывало опасение и некоторое отвращение.

Но чудо было, вот оно, Великий Смок их не оставил, не оставит и после. Цена не важна, ведь платят другие.

Круль обратил сияющее лицо к своей свите, по лицу его текли слезы радости.

- Шампанского! - мгновенно отозвался бойкий адъютант, вытащив невесть как оставшейся целой в разбитом возу бутылку.

Все сразу радостно загомонили, поздравляли друг друга с победой, нашлись походные оловянные кружки, шампанского хватило лишь избранным, но волшба пьянила всех.

- Прозит! Прозит!

Все праздновали победу.

Королева все оглядывалась в сторону уходящего вала смерти. Она и заметила первая его остановку и разрушение. Горестный крик вырвался из нежного горла. Мужчины поперхнулись, недоуменно глядя на женщину.

- Там! - слабый взмах руки обозначил направление. - Ах, все кончено! Я не хочу умирать! - пронзительно и некрасиво закричала мечта поэтов.

Все вглядывались в серую стену. Самые сообразительные, молча, бочком стали выскальзывать из вельможно-военной толпы и деловито удалялись прочь. Вскоре возле круля и его королевы осталась жалкая кучка самых преданных крулю и самых влюбленных в королеву. Остатки армии устремились в Эрбинленд. На пути своем они уничтожали все, что не могли забрать с собой.

***

Флотилия Домаша достигла, наконец, передовой. Хоть и с опозданием, но ружское войско обрело свое победоносное оружие. Все были рады встрече подкрепления. Марджари обнял Домаша, играя желваками, молча слушал про поход на юг, про полет к Южному Хранителю и туманное предсказание.

Воевода Домаш улетел громить остатки эрбинов, сердце его пело. Наконец, он послужит своей Родине, наконец, он защищает свою, а не чужую землю!

Царица и ее василисы занимались ранеными, первой помощью, срочным лечением, питанием, банями, одеждой и перевозом покалеченных воинов на длительное лечение в больницы при Храмах Макоши.

Преследуя эрбинов, войско продвигалось по тракту мимо трупов с разбитыми головами, мужчин и женщин, участь женщин была страшнее. Разбрызганные серые мозги, черные сгустки крови, изуродованные тела усеивали пожухлую подмерзшую траву на обочинах. То были пленные, кто обессилил, кого не успели угнать за собой в Эрбинию.

Авика, следуя верхом за мужем вместе с войском, уже не отводила глаз от страшного. Было тяжело, но куда иголка, туда и нитка. Царица усиленно старалась дышать пореже и неглубоко. Воздуха не было, ноздри забивали всепроникающая ядовито-приторная вонь разложения и едко-горький запах сожженных домов и горелого мяса.

- Слава богам, что рано? холода пришли, нет мух, и мора пока нет, - думала Авика, провожая глазами женское тело с отрубленными кистями рук. - На браслеты её польстились, мрази.

Повсюду разнёсся царский приказ:

- Пленных не брать! За зверства бесчеловечные, творимые на земле, поступать с врагом, как с Навью, уничтожать без сомнения!

Войска Рутении стремительно гнали зверя в его логово, чтобы добить гадину, чтобы больше не подняла голову.

Страшное опустошение прекрасной раньше страны рождало в груди витязей праведный гнев и ненависть к эрбинам.

Разор, следы жестоких бессмысленных нечеловеческих зверств. И это учинили те, кто считает себя носителями культуры!

Выжившие выходили встречать войска. Они молчали. После пережитого не было сил даже радоваться. Многие плакали, и счастье, и надежда светились в их глазах, руки выводили обережные кресты на воинов.

- Дождались. Пришли, родимые!

***

Ставка царя занимала единственную целую избу в сожжённой деревне. Вдоль стен положили на чурбаки обугленные бревна, на них и сидели царь с воеводами, обсуждая дела насущные.

С трудом отворив покореженную дверь, в избу протиснулась царица. За ней несколько робко и виновато следовала правящая чета южан. Их гонор и надменность заметно поубавились.

Марджари встал, сверля их глазами, рука его нашарила рукоять меча. Воеводы тоже встали, не зная, что ожидать. Царица, подойдя к мужу почти вплотную, положив поверх его руки на мече свою, нежно проговорила, глядя в глаза молящим взором:

- Прошу, прими и выслушай их, милый.

Смерив тяжёлым взглядом южан, царь обратился к воеводам:

- Неотложное дело, судари мои, продолжим после.

Поклонившись, бояре выходили гуськом, любопытно глядя на южан. Остался лишь Врика.

Вперёд выступила Ажиара. Она начала, прочистив комок в горле.

- Нас привело к тебе, царь, дело важное всему миру, всем нашим царствам...

- Прощенья не просим, - прогудел Багха, выталкивая слова. - Сам бы такое не простил. Но ради мира… Сердца Мира!

Марджари шагнул к Ажиаре, сграбастал за отвороты распахнутого полушубка.

- Не была бы баба, убил бы на месте… - выдавил, глядя в бесстыжие глаза.

Но она молчала, и взор потупила. Багха рванулся, сверкая глазами, вырвал жену у Марджари, заступил вперёд. И царь с наслаждением двинул его кулаком. Багха отлетел в угол, с потолочных плах на головы посыпался старый мох-утеплитель.

Оба мужа с рыком мгновенно обернулись зверями, заполнив тесную горницу. Огромный свирепый черный кот прожигал изумрудными глазами тоже огромного белого саблезубого тигра, хвосты хлестали по бокам, уши у обоих прижаты, пасти ощерены, клыки торчат, шипение и вой, шерсть дыбом. В тесноте горницы оба зверя являли жуткое зрелище.

Ажиара, схоронившись за печкой, с восторгом смотрела на кота.

- Какой шерстюсик!

Врика уже вытащил меч, закрывая собою царицу. Но Авика, не особо удивляясь, не пугаясь и не слишком разглядывая тигра, бесстрашно выскочила на середину горницы, встав между зверями боком, чтобы видеть обоих, и хлопнула резко в ладони.

- Хватит! Обращайтесь назад! Нашли время!

От изумления и возмущения звери подернулись рябью и обратились в людей.

- Вот те и снулая рыба! Бесстрашная птичка! - уважительно подумал Багха.

Ажиаре было обидно, что ее мужа никто не испугался. Конечно, что бояться, когда такой мрачный котище рядом.

- Зато я всех могу напугать своим драконом! - хорохорилась женщина.

Мужчины молча сверлили друг друга тяжелыми взглядами.

- Так, что там о пророчестве? Домаш нам не смог толком его объяснить,- вернула всех к делу Авика.

- Да, я зачту, - прочистив снова горло, Ажиара с выражением завела:

“Если камни оживут,

Пламя на снегу зажгут,

Мир разрушат, не вернут.

Встаньте в круг все пять зверей,

Не пустите нелюдей.

Юг пришлет дракона, тигра

Север - кота, овцу и волка.

Но пока не много толка.

Царский дом вернёт драгое,

Будет дело то благое.”

- Дом отдаст кровь в жертву Миру, - подхватила Авика.

А дальше женщины закончили вместе, переглядываясь:

“Сердце примет эту виру,

И закроет Нави ход,

К ладу будет переход.

Волк вернёт царицу ночи,

Камни вновь закроют очи.

Мироздания ткань срастётся,

Снова жизнь в Явь возвернется.”

- Это северная, наша часть пророчества, я недавно его узнала, не успела вам рассказать, - повинилась Авика мужу и Врике.

Южане заговорили о сбежавшей вимане, о наказе южного Хранителя дракона Гарджи.

" Вот почему я смог уйти из ледяного царства; отсроченная жертва! Чтоб ценность выше! И самая высокая цена у жертвы добровольной, - мрачно думал Марджари. - Что ж, я готов. Жаль только, что успею так мало из задуманного."

Он быстро глянул на Авику.

" Хорошо, что ей не сказывал. Душа моя! Пусть боги пошлют тебе счастье и покой с другим после меня," - текли горькие мысли.

Меж тем, пророчество бурно обсуждалось.

- Значит, для спасения мира должна быть жертва Роду самая великая от владык Севера и Юга? - уточнила Авика.

- Ну почему сразу от Юга и Севера? Говорится только об одном царском доме, следовательно жертва только одна, а какого - не важно, - недовольно ответил Багха. - И где прячется дракон Ладон?

Авика взглянула на мужа. Лицо его дышало мрачной решимостью.

"О боги! В четвертый раз?! Одна беда не угасла, другая загорелась!” - возмутилась мысленно Авика.

- Я поняла, три зверя у нас уже есть! Кот - он вот, от Юга - тигр и я - дракон. А волк и овца? - тем временем бойко вступила Ажиара, скрывая смущение, ей было стыдно смотреть Марджари в глаза.

Вперёд выступил Врика.

- Если бы мы могли выпить Соль Земли, то стало бы все ясно.

Авику передёрнуло.

- А у нас всё с собой! Багха, давай!

Южанин снял с пояса мешочки, подал Авике. Она сморщилась, тяжело вздохнула и крикнула в приоткрытую дверь, велев принести две баклаги с ключевой водой. Соль растворили.

- Ну, на выдохе! Будем! - глядя друг на друга, Авика и Врика глотали едкую жидкость.

Горло драло, тошнота накатывала волнами, слезы потекли ручьем. Тела стали искажаться, меняться, и вот стоит в избе здоровущий волк с роскошным мехом, серый с рыжиной. Скалясь, он не сводит жёлтых глаз с небольшой и очень хорошенькой, изящной беленькой овечки.

- Фуу, то ли дело моя драконица! - северная царица опять разочаровала Багху.

- Авика! Радость моя! Во всех нарядах, душенька, ты хороша! Ну, возвращайся ко мне! - гладил овечку Марджари.

Серый волк в восторге не сводил с неё глаз, неистово метя у пола хвостом.

Овечка фыркнула, подернулись рябью и упала в объятья мужа Авикой. За ней превратился и Врика.

- Ну, брат, каков ты красавец, я и не сомневался в твоей сути! - Марджари, сияя, хлопал Врику по плечам.

- Да, Врика, ты очень красивый! - проникновенно вторила Авика.

Северяне улыбались друг другу, южане чувствовали себя лишними.

- Что ж, все звери в сборе, будем готовиться к походу на Север, а пока другие дела не терпят! - Марджари кивнул южанам.

Те понятливо встали и направились к выходу.

В Стол полетел заказ скорнякам на меховые парки по размерам, емкую и питательную пищу. Южан отправили в Стол под надзор в ожидании похода на Север.

Авика разослала по Переходам приметы угнанной южной виманы и описание сути ракшасов.

Глава 39. О победе, казни и начале похода к Сердцу Мира.

- Солдатушки, бравы ребятушки,

Кто же ваши деды?

- Наши деды - славные победы,

Вот кто наши деды!

-Солдатушки, бравы ребятушки,

Кто же ваши отцы?

- Наши отцы - бравы полководцы,

Вот кто наши отцы!

Народная солдатская песня 18 века.

А пока ругам было не до новых походов. Наступала зима, надо было успеть наладить тысячу срочных дел.

Домаш вернулся, круль и королева были пленены, остатки эрбинской армии добиты, награбленное возвращалось.

В Столе, на Красной площади готовили праздничное шествие в честь победы. Было захвачено множество штандартов и флагов, их решено было торжественно при стечении народа бросить к подножию Храма Всех Богов.

Но тут вышла загвоздка.

Витязи, овеянные славой на поле брани, брезговали брать в руки эрбинские флаги. Они не хотели мараться. Пришлось срочно василисам-искусницам создавать множество пар белых перчаток для действа.

И вот праздник! День Победы!

На Красной площади не протолкнуться. Чтоб не было давки, войска распределяли людские потоки. Все гульбища, балкончики, окна окружающих зданий были заняты зрителями. Везде реяли алые знамёна с золотым знаком Сурьи.

На Красном Крыльце весь в золоте, как божество, сошедшее на землю, сияя, как Сурья, стоял молодой царь, опора государства, Марджари Кот Баюн, жрец Сварога. Что царь воплотился в былинного стража на путях Нави, уже знали все жители Рутении. И золотошвейки воплотили свои самые смелые представления об осиянном небесным светом и выбранном богами человеке в его одеждах.

Рядом с ним в красном с золотыми прошвами наряде, а красный, как известно, цвет жизни, стояла царица-жрица. Вокруг них остальная жреческая троица: атхарван Перуна в черно-золотых одеждах, атхарван Велеса в бело-золотом, атхарван Ярилы в зелено-золотом платье. Рядом ближние бояре и воеводы.

Торжественно проревели рога, печатая шаг, на площадь вышли ряды витязей в сверкающих доспехах, в красных плащах, руки их в белых перчатках держали эрбинские флаги, ими мели землю. Быстро и слаженно бросали их ружские воины к подножью Храма Всех Богов, к стене, где Перун пронзал подлого Смока своим копьём. Площадь гремела победным кличем "Ура!!!". А после все поганые флаги и опоганенные белые перчатки сожгли, чтоб даже памяти о чужих знаменах не осталось.

Все радовались, на площадь выставили столы, вертели на кострах мясо, бесплатно разносили печево и сладости. Лучшие пивовары разливали свое пиво, из царских подвалов выставили меды стоялые. За порядком следили, не допуская пьянства и дебоша.

День Победы стали праздновать каждый год.

А побежденных в бою следовало принести в жертву.

Мир - тело Рода, для его бытия Род пожертвовал собой.

- От чего зачался наш белый свет -

Сурья красное от лица Божья;

Млад ясен месяц от грудей Божьих;

Утренняя заря, заря вечерняя из бровей Его.

Звёзды частые - от очей Божьих.

Ночи темные - да из дум Его.

Ветры буйные - из дыхания…* - пели жрецы в храмах.

И потому, когда мир где-то портился, нарушался, требовалось залатать прореху в мироздании, мир ждал требы, великой жертвы. В том и заключается весь смысл жертвоприношения. А самая великая жертва - венценосный правитель, основа народа.

В числе трофеев из замка круля в Колчестере привезли множество бумаг его канцелярии. В том числе был найден и «Генеральный план «Ост» – основы правовой, экономической и территориальной структуры Востока»**.

Негодованию ругов, когда они прочли сей документ не было пределов. Этот план, уготованный ругам при захвате Рутении, напечатали во всех новостных листах. Волна возмущения охватила страну.

***

Жрицы Макоши собрали уцелевших жертв королевы под свое крыло и провели дознание. На центральной площади Стола, на Красном крыльце дворца объявили суд, толпа заполнила всю площадь. Искалеченные молодые девушки с изуродованными лицами, отрезанными грудями, со страшными ожогами от сожженных волос медленно шли через толпу из Храма к Красному крыльцу. Люди молча плакали, провожая их глазами.

Девушки старались смотреть прямо перед собой, но иногда их взгляды встречались с искаженным от жалости лицами, и тогда в толпе раздавался вскрик-причитание. Люд позади скорбного шествия негодующие гудел. Несчастных жертв поддерживали василисы, помогая взойти на крыльцо дворца. Там их ждали Авика и ее ведуньи.

Бледная Авика, подойдя к перилам, взметнула руку, наступила тишина. Она зачитала преступления королевы против законов божеских и человеческих.

- Какую смерть заслужила колдунья?!

Толпа взорвалась криками, из нее взметнулись сжатые кулаки.

- Мучить! Муки! Как она их мучила!

- Да будет так, - твердо проговорила Авика. - Казнь завтра.

На Красной площади всю ночь стучали топоры, к утру возвели высокое Лобное место.

Королева Абигейл металась в тесноте узилища. Очень хотелось жить. Но ее не пощадят, руги жестоки и глупы, она не смогла выторговать себе жизнь за рассказ о ритуалах для сохранения вечной молодости. Конечно, ведь допрос вели эти старухи, ведуньи Макоши, это их зависть к ее дивной красе не позволила им понять ее, как женщина женщину, они и не помнят, что значит быть молодой и прекрасной! Увы! Она не смогла заинтересовать их. Да, ритуалы были жестоки, но весьма действенны.

Королева провела ладонями по лицу, по телу. Она вся горела, словно в лихорадке.

- Я ещё жива, я ещё могу!

В ходу вдоль узилищ раздались шаги. Это часовой.

- Помоги мне, Смок!

- Воды, воды, на помощь, умираю! - жалобный стон из-за двери остановил стражника. - О, дай мне пить!

Голос, словно пение иволги, подобный звучанию флейты, трепетный и замирающий, завораживал, взывал о немедленной защите. Стражник заглянул в смотровое окошко темницы. Скудный свет светоча проявил нежнейший трогательный лик, мольбы дивной беззащитной красавицы затмили все строгие наказы старшины.

Не отрывая глаз от трогательной красы, страж загремел ключами. Закрыв колдунью своим плащем, стражник, опытный боец, потерявший в войне всю семью, а вовсе не зелёный юнец, повёл свою повелительницу на волю, готовый отдать за нее жизнь.

И он ее отдал.

Их нагнали, одурманенного стража пришлось зарубить, так яростно он защищал колдунью. Проклятой заткнули рот, накинули мешок на голову и вернули в темницу.

Охраняли ее теперь девы Зеваны.

***

Узнав о происшедшем, вторая ведунья Рутении, правая рука Авики страшно встревожилась и вместе с доверенными василисами срочно отправилась в узилище.

- Мы должны принять все меры для безопасности нашей богоданной царской четы, сделать, так, чтобы колдунья не смогла наложить ни на кого проклятья перед смертью. Смертельное проклятие самое сильное.

- Да, эрбинскаяя королева изворотлива и ядовита, Смокова дочь, - все василисы были согласны.

В темнице ведуньи, впущенные Зеванами, взяли колдунью в круг, сомкнули руки и слаженно пропели заговор молчания.

***

Прибывший накануне в Стол палач всю ночь беседовал с выжившими жертвами королевы. Он многое узнал о казнях и пытках Эрбинии.

До войны кат был мясником, забивал скот на бойне. Он вызнал, что его пропавшая любимая сестра-красавица умучена эрбинской колдуньей. Месть кипела в его сердце. Тварь надо уничтожить! Что ж, он возьмёт на себя сию тяжёлую ношу. И казнь будет истинно эрбинская. Но очень не хотелось, чтобы потом ему вспоминали это прилюдное деяние. Потому он был в личине.

***

На рассвете площадь вновь наполнилась народом. Над толпой, что приглушённо гудела, словно взволнованное море, поднимался облаком пар от дыхания.

На Лобном месте все было готово. Рядом на помосте стояла клетка с крулем, поодаль водрузили большую жаровню, глубокий котёл, широкую колоду.

Королеву в рубище из мешковины везли в клетке через толпу. Кольцо стражей едва сдерживало напор жаждущих растерзать ее самолично. В нее швыряли камни и навоз. Но королева стояла, гордо выпрямившись, держась за прутья решетки. С лица ее не сходила надменная улыбка, взор устремлён поверх голов. Даже кровоточащие раны от меткого попадания камнями, не стёрли с лица презрения.

- Как бы раньше не зашибли! - озабоченно шепнула Авике ее доверенная василиса.

- Такие сами не уходят! - с ненавистью отвечала Авика.

На помост королева взошла гордо, с прямой спиной. С виска ее стекала кровь. Развернувшись к толпе лицом, она надменно оглядела бушующий люд.

"Презренная чернь! Отребье!" - метались в озлоблении мысли королевы Абигейл.

На мужа в клетке она и не взглянула.

- Упырица, смерть, смерть! - ревела толпа.

Кат-палач внимательно осмотрел колдунью. Она не сломлена, осталась горда, раскаяния нет и в помине.

Кат побледнел от ненависти. Он вспомнил услышанные страшные подробности колдовских ритуалов. Вспомнил свою замученную сестру.

Молча сорвал рубище. Мягко провел руками по ослепительному в лучах Сурьи гладкому совершенному телу. Толпа замолкла и задышала в сладострастном ожидании. Палач, крепко держа колдунью, повернул ее на четыре стороны, показывая всем.

Народ молчал, запоминая, и не было даже похабных мужских шуток. Королева задрожала в сильных руках, извернулась к кату. Мольба плескалась в ее дивных очах.

- Сделай это быстро, моя последняя любовь,- нежно прошептала королева, с надеждой всматриваясь в лицо ката.

Но слов ее не было слышно, лишь губы шевелились.

Глаза, полные ненависти, взирали на нее из маски.

- Для эрбинов кара будет по эрбинскому обычаю! Собаке собачья смерть! - громовым голосом выкрикнул в народ палач.

По белым ногам королевы потекла горячая моча, ее забила крупная дрожь. Толпа загудела в восторге, что дух ее сломлен.

- Убей! Бей! Бей! Смерть!

На Красном крыльце стояли, вцепившись в перила, Авика и ее жрицы, опекающие кучку искалеченных девушек. Бывшие жертвы подались вперед, жадно всматриваясь. Только одна горько навзрыд рыдала на плече старой жрицы, гладящей ее по голове.

На Красное Крыльцо вышел Марджари Баюн, царь-жрец Сварога. Встал рядом с Авикой, жрицей Макоши. По сторону царицы стояли ведуньи, со стороны царя витязи. Атхарваны Перуна, Велеса и Ярилы окружили чету по бокам. Распущенные власы верховных трепал вольно ветер, развевал чуб и усы Перуныча. Сила трёх миров - Прави, Яви и Нави нисходила на чародеев.

Марджари воздел руки:

- Пусть эта жертва очистит наш мир от скверны! - густой голос избранного Сварогом разнёсся над площадью.

- Во славу Рода! - подхватили жрецы.

Кат грубо схватил тело королевы. Подняв, бросил ее на колоду, разложив на спине. Поочередно отрубил ноги в коленях, руки по локти. Тело хрипело и билось в путах. Кровь хлестала, толпа ахала с каждым замахом единой грудью. Кат поднял то, что осталось за золотые косы, замаранные кровью, показал народу на четыре стороны. Снова кинул на плаху. Разрезал живот и достал крохотного младенца. Бросил в жаровню, где уже полыхало разведенное пламя.

- Смерть поганому семени! – визжали женщины.

Разрезал грудь королевы, вырвав сердце, показал его народу и бросил в огонь.

Круль в клетке, совершенно седой, осел в беспамятстве.

- Возлюбленные братья и сестры мои! Перед вами тот, кто пришел к нам с мечом! Тот, кто разорял и поганил нашу святую землю! Тот, кто жёг и убивал наших детей! Жестокостям нелюдя нет числа! Так пусть смерть его будет назиданием нашим врагам. Кто придет к нам с мечом, от меча и погибнет! Пусть тело его будет вечным тому напоминанием! Нет у нас жалости к врагам, ибо великодушие наше они принимают за слабость. Око за око! - голос Марджари разносился над всей площадью.

- Зуб за зуб! - единой глоткой отозвалась толпа.

- Великий Род принес себя в жертву за наш мир, укрепим его этой жертвой! - вскинул руки царь-жрец.

- Да будет так! – слаженно выступив вперед и вскинув руки, гаркнули атхарваны.

Извивающееся тело короля, привязанное к столбу, медленно и осторожно погрузили в глубокий чан с расплавленным металлом, стоящий над жарким раздуваемым помощниками пламенем. Дикий вой огласил площадь. Толпа колыхнулась в избытке страстей. Столб подняли. В стремительно гаснущем мерцании расплава проступили контуры тела и безумное лицо круля.

Так и стоит с тех пор последний круль Эрбинии Мюррей Эрфито, застывший перед Красным Крыльцом в назидание потомкам и на устрашение врагам.

А кат, чтоб очистить свой грех жестокости, женился на одной из изувеченных девушек.

После этих страшных казней Эрбинленд безропотно собрал дань, добровольно разоряя свои дома и храмы.

***

Расширенный совет верховных атхарванов, ближних бояр и поместных воевод, срочно вызванных в Стол, решал в Красном Дворце будущую жизнь Эрбинии. Каждый воевода прибыл уже со своим предложением.

После недели напряжённой работы боярской думы и царя все предложения были рассмотрены, самые удачные учтены, и был созван общий Поместный Собор.

В Знаменной палате, где стены украшены знамёнами и гербами самых крупных городов четырех вотчин, за длинным столом царь сказал речь, в которой четко определил свой взгляд на дальнейшую жизнь государства и озвучил новую судьбу Эрбинии.

- Какой мы хотим видеть новую Эрбинию? - вопросил царь, оглядывая бояр, воевод и почётных купцов. - Нам и голову ломать не надо! Все в высоком собрании изучили план Ост. Все, что эрбины уготовили нам, воплотим для Эрбинии! Никакого снисхождения! Горбатого могила исправит!

- Да!!! Верно! Верно! Что посеешь, то и пожнёшь!

- Точно! Не рой яму другому, сам в неё попадёшь!

- Эрбинские пленные работают на восстановлении хозяйства, на стройках, на хлопковых полях, рудниках, на строительстве дорог и каналов всю жизнь без права создавать семьи. На оставшихся эрбинов в королевстве накладывается дань. Новые браки запрещены. Запрещен эрбинский язык, капища Смока уничтожить, построить ружские храмы. На работы принимать только ружскоговорящих и истинно верующих в пятерку ружских богов. Детей после шести лет забирать у родителей и отправлять в край Ярилы на проживание и воспитание для черных работ. Их не учить ни письму, ни счету, ни каким-либо сложным навыкам. Пока человек безграмотен, он не имеет своих убеждений, им легко управлять, и он не опасен. В итоге будет создана ещё одна варна, варна чернорабочих. И смешанные браки с ней строжайше запрещены законом, караясь смертью для всех. Это варна неприкасаемых! История Эрбинии будет переписана, земли получат ружские названия, Смока должны забыть на веки вечные, жизнь пойдет только по заветам Сварога. Эрбиния делится на две части, которые войдут в состав прилегающих вотчин Велеса и Перуна.

Царское решение было одобрено единогласно всем поместным собором. Врагов за спиной не оставляют.

Всю знать королевства публично казнили на площади в столице Западного королевства, целыми родами.

Воевода Домаш вспоминал парсов.

- Нда, не обезглавленные, головы зла всегда отрастают вновь. И у каждого свое зло.

Любой желающий руг мог поселиться на новых землях, владея рабами из новой варны. Особое преимущество было для переселенцев-ратников, пострадавших в битвах.

Всем этим занимались доверенные воеводы Врика и Домаш.

Могучее прежде королевство стало захолустьем, скромной частью огромного государства ругов.

***

Бранибор Велесович, Врика и розмыслы тщательно изучали все ценное, что нашли в Эрбинии. Незазорно использовать и развить полезное во славу своей Родины. Пришлось создать добычные отряды.

Вот, например, столичным богомазам особо понравились портреты в фамильных галереях рыцарских замков. Они пришли с поклоном к Велесовичу, чтобы тот уговорил царскую чету запечатлеться для потомков на парсунах. Доказав Марджари пользу этого дела, за зиму нарисовали несколько парсун царя и царицы по отдельности и семьёй. Трудились над ними сразу несколько богомазов.

***

С далёких предгорий Срединных Гор бывшего Эрбинленда стали приходить слухи о жестоких вампирах, страшных упырях, что нападали на глухие деревушки и пили кровь их жителей. Навьи недобитки копили силы.

Марджари после этих сообщений велел парсам и Авике учиться ходить на лыжах.

В хлопотах и заботах отметили Велесовы дни, скоро провожать Масленицу. И в это время с пограничных к Срединным Горам и бывшему Эрбинленду понеслись донесения: одинокая вимана, попадающая под описание, летит, избегая многолюдья, в сторону Севера.

О пророчестве вызнали уже все, южане не скрывали для чего они вернулись в Рутению. Чтобы обелить свой подлый поступок, парсы обьявили себя защитниками ругов и всего мира. Приказ царя давно был выполнен, одежды, снаряжение, продовольствие, оружие, все держалось наготове. Промедление было смерти подобно. Марджари чуял это всем своим нутром, он слышал зов огня, особенно ночами, оставаясь наедине со своими мыслями.

***

Старшая ведунья, мать Храма Макоши Авика созвала своих василис.

- Сестры мои милые! Отправляюсь я с мужем в неизведанное. Жизни наши не имеют цены, боги судят нас по поступкам. Да поможет тебе найти Макошь истину, - четко проговорила верховная мать обрядовые слова и передала власть своей первой помощнице.

Все василисы в пояс поклонились Авике. Многие плакали. Обнимали сестру свою старшую.

- Лёгкого пути, попутного ветра. Наши молитвы будут с вами, - новая верховная ведьма сотворила обережный крест над Авикой.

- Сохраните наших детушек вместе с боярыней Огневой, - наказала царица.

По утру, когда небо над столицей играло нежным багрянцем зари, Красная площадь уже была полна народу. В середке её удерживаемая якорями парила вимана. Народ тихо гудел в тревоге, ожидая царя. И вот на Красное Крыльцо вышли царская чета в походной одежде, воевода Врика, воевода Домаш, верховные атхарваны, чета парсов.

Народ заволновался, раздались женские причитания.

- На кого ж ты нас покидаешь, царь-батюшка! Не оставь нас, родимый!

- Молчи, дура! За нас царь жизнь идёт отдавать!

- Возвращайтесь с победой! - перекрыл слезливые причитания мощный мужской возглас.

Марджари поднял руку. Толпа затихла.

- Возлюбленные дети мои! Идём на битву последнюю, решающую! Против Навий подземных из Пекла восставших! За вас, за весь белый свет! Передаю царство на это время в руки героев наших, надёжных. Править назначаю Верховного князя Домаша, Верховный Собор четырех атхарванов и царскую думу им в помощь!

Вперёд вышел Домаш, поклонился миру на четыре стороны в пояс, а царю наособицу.

- Клянусь пред богами Великими хранить царский дом, царевича Благомира и сестру его царевну Божидару! В том свидетели все!

- Сварог с вами! - вскинул руку царь.

- Да хранят вас боги! - отозвался народ.

Походники погрузились на виману, якоря выбрали, корабль взлетел, набрал высоту, люди творили вслед обережные кресты, расходились понурые, словно осиротелые.

Долго ли, коротко ли летел летучий корабль наперекор ледяным жгучим ветрам, непогодам. Но Сурья уже сиял над окоемом, не заходя, крася небеса багрянцем, светом жизни, даруя людям надежду.

Марджари указывал кормчему направление. Живой пламень во льду притягивал его своей силой. Баюн мог с закрытыми глазами показать путь. Сердце человека стучало в такт пляски огня все тревожнее.

Вимана уже миновала узкую кромку оттаявшего моря и углублялась в страну вечных льдов. Люди, особенно парсы, были подавлены величием белой холодной пустыни. Южане стали мрачны и молчаливы.

В один из дней над окоемом поднялась белая конусовидная гора со срезанной вершиной. Сурья окрасил ее стены нежно-розовым светом. Все столпились на палубе. Кутаясь в мех росомахи, Авика всматривалась в розовое чудо над голубыми полями, вспоминала тексты древних дощатых книг из храмового хранилища.

- Остров Меру! С него пришли наши предки! - восторженно крикнула Авика.

Огромная кальдера древнего вулкана росла на глазах, летучий корабль попал в восходящий поток у ее подножья, стал опасно набирать высоту. Лютый холод пробирал до костей и лишал дыхания. Обшивка трещала от мороза. Корабль терял управление. Решено было срочно садиться. Дозорный закричал, указуя рукой вниз. В ледяной расщелине застряла полуразбитая, но сохранившая яркие краски, угнанная южная вимана. Вокруг рассыпались замёрзшие человеческие тела в платье эрбинского королевства. Это был запас живой крови для вали, безвозвратно утраченный после крушения. От разбитого корабля к провалу между острых зубцов кальдеры вела цепочка глубоких следов.

- Мы спускаемся, а вы улетайте! Нас не ждать, это приказ! Теперь это дело пятерых!

Марджари руководил спуском припасов, нарт и ездовых собак. Все благополучно достигли льда. Попрощавшись с дружиной, спустились вниз и люди.

Вимана разворачивалась на полуденную сторону. Пятеро людей вскинули руки в прощании.

- Не стой, замерзнешь!

Женщин усадили на нарты, мужчины встали позади, собаки помчали их в гору по следу.

*Голубиная книга

** «Генеральный план «Ост» – основы правовой, экономической и территориальной структуры Востока» разработан в 1941 году Главным управлением имперской безопасности Германии.

По этому плану должны были быть депортированы на Восток или умерщвлены 31 млн человек «инородного населения». Для 14 млн «инородцев» планировалось будущее рабов.

«Мы должны убивать от 3 до 4 млн русских в год».

На опустевшие «восточные земли» нацисты хотели переселить 10 млн немцев.

Выселить в Сибирь планировалось 30 млн человек, причем не только русских. За Урал предполагалось выселить 85% литовцев, 75% белорусов, 65% западных украинцев, 75% жителей остальной Украины, по 50% – латышей и эстонцев. Крым должен был стать «чисто арийской» территорией под названием Готенгау. Туда фюрер хотел переселить своих любимых тирольцев.

На Нюрнбергском процессе фигурировала только шестистраничная выдержка из этого плана. Она известна в историко-научной среде как «Замечания и предложения Восточного министерства по «Генеральному плану «Ост».

В конце 80-х годов в федеральном архиве ФРГ был найден окончательный и утвержденный Гитлером текст плана «Ост», отдельные документы оттуда представлены на выставке в 1991 году.

Однако только в ноябре-декабре 2009 года «Генеральный план «Ост» – основы правовой, экономической и территориальной структуры Востока» был полностью переведен в цифровую форму и опубликован. Об этом сообщает сайт Фонда «Историческая память».

В 1991 году, Хьюстон, экс-премьер-министр Великобритании госпожа Тэтчер заявила буквально следующее... Цитата: “По оценкам мирового сообщества экономически целесообразно проживание на территории России только 15 млн человек”.

https://encyclopaedia-russia.ru/article/plan-ost

Глава 40. О чёрной ревности и искушении властью.

"Дай человеку власть, и ты узнаешь кто он."

Наполеон Бонапарт

Предают, как известно, только друзья,

к врагам никто особо высоких требований

не предъявляет.

Джордж Оруэлл

Вимана вернулась из похода на Север в Стол без царской четы. Народ ждал их, но постепенно привыкал к новому правлению воеводы Домаша. Память о Марджари Баюне и Авике стиралась повседневными заботами, бытом.

А воевода Домаш старался. Чем он хуже Марджари? Да, нет, он не хуже, даже лучше, просто ему не повезло, ему приходилось всегда быть вторым, но теперь-то он развернется и докажет всем, что достоин царского престола. Все прежде задавленные мечтания, спесь, высокомерие расцвели пышным цветом и выплеснулись сначала на Огневу, а потом на все его окружение.

Но Огнева видела разницу.

Марджари не любил власть, он нес её бремя только ради блага своего народа. Не было в нем тщеславия, надменности, напыщенной гордости, рисовки, с людьми он всегда был прост. В быту царь оставался черезвычайно скромным, много ли человеку надо? Но от него шла такая сила, что люди подчинялись даже его тихой просьбе. Марджари был истинный вождь.

Увы, Домаш оказался лишь обычным человеком, дорвавшимся до власти, и опьянённым ею безмерно.

Покои его наполнились кучей драгоценных вещей, кричащей роскошью. С каждым днём он терял чувство меры, воспаряя над презренным людом в своих глазах все выше, отвергая помощь и советы четырех атхарванов, считая их помехой, желая безраздельного правления. В царской думе Домаш также навёл свой порядок. Все так тщательно подобранные и сплочённые ближние бояре заменялись на подхалимов и льстецов. Их деловые качества Домашу были совершенно неинтересны.

Огневе муж стал неприятен, он не вынес испытания богов. Он оказался слабаком.

Одно утешало боярыню, она редко стала видеть мужа. И всю свою нерастраченную любовь, тоску по Марджари Огнева обратила на царских детей, Благомира и Божидару. Она стала им любимой и преданной нянькой, скрашивая разлуку с родителями.

Каждую пятницу, в день Макоши Огнева ходила в Храм. Верховный князь Домаш считал, что жена молит богиню о ниспослании детей, ему очень хотелось сына. После рассказов летучей дружины, прилетевшей из северного похода, в возвращение царя Марджари Домаш не верил. Пройдет время, и Верховный князь сам станет царем, а его потомок продолжит династию.

Но ведь есть Благомир, царевич, ему Верховный князь и сохраняет царство. Как быть?

***

Боярыня Яромила опять была одна, опять муж в отлучке. В общем-то, она почти и не видела своего боярина Врику. То он на Юге, то спасает царя, то наводит порядок в Эрбинии, а теперь на Север понесло. И везде с ним рядом царица Авика, разлучница. Мало ей своего мужа, так и Врика ею околдован навеки.

Никогда Врика не смотрел на неё так влюбленно, так преданно. Любимый муж - верный пёс чужой бабы, пусть и царицы. Яромиле было стыдно выходить в люди, казалось, все за ее спиной шептались о любовниках-блудодеях, которым, почему-то, царь прощал недостойную связь.

Яромила снова была на сносях.

Ей страшно хотелось мужниной заботы, чтобы он ее холил и лелеял. Да где уж! Настроение ее менялось почти каждый час от слезливой жалости к себе до жгучей ненависти к Авике и мужу, который так и не смог подарить ей такую же любовь. Что значат его редкие встречи, ласковые слова и подарки, все ложь!

Женщина терзалась и накручивала себя уже который месяц. Если первая беременность прошла спокойно и благостно, то сейчас Яромила, взвинчивая себя каждый день, была на грани безумия. И поделиться не с кем, даже боярыня Огнева, подруженька, была на стороне Авики, а в Храме жаловаться на бывшую старшую мать глупо. Не девкам же сенным жалиться! Да и холопы на глаза стараются не попадаться. Даже любимый сыночек, первенец не радовал мать, ведь он так похож на Врику!

Яромила сходила с ума от одиночества и тоски.

Да пусть они там все и останутся! Пусть сгинут! На Севере этом проклятущем! Все трое! А к ней, Яромиле, покой, наконец, придет, ревновать уж некого станет! И пусть от Авики проклятущей ничего не останется, пусть сгинет разлучница и дети ее! Вот Домаш, верный муж и царем будет не хуже, да только и ему эта Авика мешает детьми своими.

Семя крапивное! Всех извести!

***

В пятничный день, в день Макоши старшая ведьма, четвертый Атхарван Собора, принимала в своем покое боярыню Огневу. Женщины пили крепкую заварку из листьев орешника, монарды и смородины вприкуску с заедками, беседуя о дворцовых делах.

Собор был весьма встревожен переменами во власти.

Как атхарваны во всем поддерживали царя Марджари, живущего для своего народа, так они противились и не принимали Верховного Князя, радеющего для собственного блага в покорном государстве. Князь навевал неприятные воспоминания о прежнем Хранителе, Воигосте Сварожиче, слава светлым богам и Марджари, что нет ни его, ни Эрбинии!

Огнева была на стороне атхарванов. Она перестала уважать своего мужа, а как любить, если даже не уважаешь? И Огнева вовсе не хотела от него детей. Напротив, она просила богиню не давать ей потомство от постылого. А не будет детей, муж отправит ее к отцу, а после она сможет уйти служить в Храм.

Рассказав все последние новости о Домаше старшей ведьме, Огнева молча пригорюнилась.

- Мда… В общем, кот из дома, мыши в пляс. Вот что, Огнева… Ведаю, но не знаю, как то будет, Благомиру и Божидаре грозит опасность. Будь начеку. А ещё лучше, пожалуй, схоронить детей в надёжном месте. Сбереги их, они наша надежда. - велела старшая ведьма.

Встревоженная Огнева неслась во дворец. Опасность малышам, ее Благоше и Даренке! Случись что, как смотреть потом в глаза Марджари!

Возле покоев мужа, где он принимал просителей, Огнева насторожилась. Знакомый мужнин бас и женский голос, истеричный и злой. Что такое? И Огнева принялась подслушивать.

Женщина с ужасом внимала, как боярыня Яромила подстрекает ее мужа извести царских детей, обещая ему во всем поддержку. Ах, стерва! Сама же мать!

***

А дети резвились в дворцовом саду.

Здесь были не только царевы ребятишки, но и первенец Яромилы, чада ближних бояр и простой челяди. Авика не признавала сословных различий для беспортошного возраста. Все дети были примерно одних лет, ещё не вступили в пору отрочества, а потому чада резвились в простых рубашонках, многие и вовсе без портов.

Под чубушниками в белопенных цветах, источающих крепчайший томный аромат, на ковре дремали разморенные теплом Сурьи две няньки, не обращая внимания на страшный визг и писк подопечных. Топот множества ножек и ор оглашали извилистые дорожки. Часть малышни играла в прятки, часть училась метать ножички.

Огнева тихо скользнула из потайной калитки. Мимо с воплями неслась ватага. Огневе удалось выловить из нее Благошу.

Он был недоволен, насупился, раздумывая, не зареветь ли. Но нельзя, ведь он царевич, а не девчонка. И тетя Огнева такая странная сегодня, встревоженно зашептала, что надо быстро привести Божидару и не подходить ни к каким дядям, особенно к дяде Домашу. Тревога поселилась в малыше. Божидарка не хотела идти к тете, она с девчонками увлеченно играла в куклы, но Благомир посулил ей пряник, и они побежали к Огневе.

Боярыня спешно вывела детей через неприметную калитку садовника вон из дворца и отправилась в указанный старшей ведьмой дом на окраине Стола. Чада были в восторге от прогулки.

В убежище, поговорив с ребятишками, как со взрослыми, она оставила их, притихших и серьезных, на попечение двух василис и храмового охранника.

***

А в саду прогуливался Верховный князь Домаш.

Набрёл на нянек и внимательно осмотрел их из-за облитого белым цветом чубушника. Женщины сладко спали на расстеленном в тенечке ковре, одурманенные крепким густым запахом цветов, на лицах блаженство, сочные губы томно причмокивают, высокие груди вздымают лёгкие рубахи, сами бело-розовые, как цветы.

"Уу, бесстыжие, - подумал Домаш, чуя посторонние желания при виде вольготно раскинувшихся женских тел. - Небось, мужики снятся."

Хоронясь от нянек, он двинулся дале, выискивая детей. Все одинаковы. Белобрысые, круглощекие, в простых рубашонках, босые, глаза сверкают, щеки горят румянцем от беготни. Да где ж царевич?!

Малышня с визгом летела по дорожке.

- Благомир! Благомир! - звал Домаш.

Один из детей споткнулся и посмотрел на дядю с интересом. Вроде Благомир, хотя не мелковат ли? Но остальные чада пролетели мимо, не оглядываясь.

- Благоша? - дознавался князь. Малец сунул в рот палец, застенчиво глядя на взрослого. - Хочешь петушка на палочке?

Лицо ребенка озарилось щербатой улыбкой, и он доверчиво вложил ладошку в протянутую руку взрослого.

***

Огнева вернулась во дворец к обеду. Княжья чета чинно трапезничала. Челядь меняла блюда, вилась вокруг Домаша, предугадывая его желания. Огневе кусок в горло не лез. Наконец, Домаш отставил чарку со взваром, глянул на жену.

- Что-то ты бледна, милая.

- Знобит как-то.

"Жену новую надо брать, что ждать, когда эта родит, может и бесплодна вовсе, и холодна стала, не похожа на прежнюю, а эту отцу отправлю. Новая жена принесет мне сына, женю его на Божедаре, что с того, что будет старше она, с лица воду не пить. Так кровь моя и закрепиться. Девчонке самой не править, всем известно, чем бабы думают, никто бабьей власти не допустит."

- Спаси боги, - произнес Домаш, вставая из-за стола.

- Благодарствую, батюшка, - молвила Огнева, глядя в пол.

Здесь за дверями трапезной раздался топот, крики. Домаш весь подобрался, положив руку на нож, заткнутый за узорчатый пояс. Огнева побелела. Дверь распахнулась. Влетел стражник, пал на колени.

- Убили!!! - по лицу его текли слезы. - Убили!!!

- Да кого?! - рявкнул Домаш.

- Царевича Благомира!

- Кто?! А Божидара?

- Пропала!

" Кого же?" - Огнева осела на скамью.

Потом спохватилась и приспустила за мужем в сад. Из гостевых покоев боярина Врики выскользнула Яромила, сверкнув на Огневу глазами, устремилась следом.

В саду все толпились вокруг малыша, лежащего за кустом сирени. В груди его торчал ножичек. На белой рубашке темнело пятно крови.

Растолкав витязей-охранников, вперёд пропихнулась Яромила, жадно глядя на ребенка.

- Аааа! - вдруг завыла она. - Нет!!! Нет!!!

Боярыня рухнула на землю, забилась, держась за живот.

- Отошли все! Рожает она! Позвать василис! Царевича накройте и унесите! - властный голос Огневы разбил оцепенение мужиков.

Все забегали, роженицу отнесли в покои, из Храма срочно были вызваны атхарваны, Бранибор Велесович привел с собой лучшего дознавателя, всех допрашивали, входы- выходы перекрыли, во дворце стояло полное смятение.

В этой суете боярыня Огнева успела рассказать старшей ведьме о подлом подстрекательстве Яромилой князя Домаша на убийство богоданного царевича и немедленном ей возмездии. Убитый малыш был первенец Врики, но никто не понял того, ребенка никто не искал, ведь он пришел утром с матерью. А царевы дети в надёжном месте под присмотром.

Выслушав, верховная мать немедля отлучилась из покоев роженицы.

В суете и раздрае тело убитого ребенка под охраной спешно унесли в Храм для его сохранности и подготовке к погребению. Так пояснили встревоженному Домашу, не нашедшего убиенного в покоях.

Няньки исчезли из дворца.

Лучший мастер перевоплощений из отряда Волхва Всеславича с помощью кисти и краски придал трупику несомненное сходство с царевичем.

К боярыне Яромиле дворцового лекаря не пустили, её опекала толпа василис, сказали, сами справимся. А кормилицу, срочно найденную, запустили тишком. Яромиле помогли родить сыночка и отдали его кормилице, дверь накрепко закрыли.

Яромила корчилась от боли, истекая кровью. Окидывая мутным взором безмолвных василис вокруг её ложа, она пыталась и покаяться, и проклясть Домаша за убийство сына, поносила его за тупость и самонадеянность, пыталась оправдаться ревностью, молила о помощи.

Василисы терпеливо ждали ее кончины.

Дворцовым было объявлено: боярыня Яромила, не вынеся вида убиенного царевича, родила преждевременно и скончалась в родах. Ребенка еле спасли.

***

Поутру четверка атхарванов провела Собор.

- Дети в надёжном месте под неусыпным присмотром. К ним отправлена и кормилица с новорожденным сыном боярина Врики, - отчиталась верховная ведьма. - Смерть его первенца не будет напрасной.

- Дознаватель нашел след заговора против царских детей, ведущий в роды, что успели породниться до войны с эрбинами. И это на самом деле, - отчитался Бранибор Велесович.

- Убирать Домаша пока не след. В войсках его любят, замены ему пока нет. Доказательства прямого в убийстве нет тоже, - молвил Перуныч.

- Но слушок в народ о его вине запустить надобно, - предложил Ярилович.

- А сам он пусть вычистит те роды, что успели опоганить свою кровь, пусть сделает черную работу за Марджари, - злорадно молвил Бранибор Велесович.

Все согласно покивали.

- Да будет так! - заключила верховная мать Макоши.

***

Верховный князь Домаш был весьма доволен, улыбка сама лезла на лицо, приходилось делать усилие, придавая себе озабоченный и скорбный вид. Все сложилось, как нельзя лучше.

Царевича нет, сам он вне подозрений, свидетелей нет, заговор нашли весьма кстати. Уж он покарает ворогов, да и мошну свою пополнит.

Дура эта, Яромила померла вовремя, не надо утруждаться, а то с бабой свяжешься, не отмоешься.

С женой бы ещё разобраться, так все, вообще, прекрасно будет, по замыслам его. Видать, благоволят ему боги.

Но все же, доверяй, но проверяй. Следует провести свое дознание в отличие от Велесова. Куда делась девчонка? Сбежала от страха и пропала? Жива? Где бродит? Может приютил кто?

Но Божемиру не нашли.

Княжьи соглядатаи обшарили весь город, но царевна сгинула бесследно. Не обошли они вниманием и скромный домик на окраине, дознавались про семью в нем, живущую. Муж с молодой женой, кормящей новорожденного, сестра его, вдова молодая с двумя детьми погодками. Недавно приехали в Стол. Нет, не подходят под описание.

На сем Домаш и успокоился. А слух, что он царевича убил, и сам затихнет. Пошумят и забудут. У людей память короткая.

Глава 41. О битве за Сердце Мира.

Умереть за любовь не сложно.

Сложно найти любовь, за которую стоит умереть.

Фредерик Бегбедер

Отряд, ведомый Марджари, перевалив отроги древнего вулкана, спускался в долину кальдеры. Долина была так огромна, что кольцо гор, окружавшее ее, терялось, сливаясь на окоеме с небесами. Людям очень повезло, что кромешная ночь и лютый холод хоть и медленно, но начали угасать.

При низком, у самого окоема свете Сурьи все выглядело иначе, чем помнилось Марджари, но он точно знал, куда им идти. Во время ночёвок в тесном чуме, что везли на одной из нарт, Марджари почти не спал. Под сомкнутыми веками перед его мысленным взором плясал рыжий теплый пламень, ластился, манил и звал. Он звал его отдать отсроченную жертву.

Чародей так и не признался никому, даже Авике, о встрече с Сердцем Мира.

Собаки мчались по крепкому насту, вздымая ослепительную снежную пыль. Впереди, сливаясь с небом, громоздились торосы, красно-синие, они светились изнутри, подсвеченные низким Сурьей. Упряжки неслись стремительно, лица болели от снега и ветра, снег и замёрзшие капли собачьей мочи впивались мелкими иглами в щёки.

Мела сильная позёмка. В небе, почти чиркая по насту, неслись черные рваные тучи, а выше, в их разрывах светилось нежно-розовым серебром.

- Когда небо перламутровое, а тучи черные, обязательно пойдет снег, - тревожно думал Марджари.

Разбирая чум после ночёвки, все невольно восхищённо озирали небосклон: понизу красный, в середке голубой, стылый и прозрачный, сверху придавленный густым фиолетом. А к вечеру задул ветер, загудела пурга, все скрылось в непроглядной белой пелене.

Соратники были поражены и очень рады уменью Марджари выживать в ледяной пустыне. На расспросы пришлось отговориться, что научился в странствиях, пока не принял царство.

Страшный холод, как в середине долгой беспросветной ночи, уже спал, но все равно, было очень тяжело, особенно женщинам.

Все исхудали, ослабли, под глазами чернели круги, кожа болела и шелушилась, трескалась, из глаз от яркого света и ветра сочилась слеза и тут же примерзала. Врика молча страдал, не в силах помочь, глядя на обессиленную Авику. Ажиара была покрепче и тем очень гордилась.

Кончалась еда, а у собак корм. Было ясно, что даже если они победят, назад никому не выбраться.

Шли в человеческом обличье, сберегая звериные силы для битвы.

Но Багха ещё находил в себе пыл выплескивать недовольство на всех, в основном на жену, пока Марджари не рявкнул, что так он лишает и себя, и ее стойкости. Все знали, на что шли.

- При счастье бранятся, при беде мирятся!

А цепочка глубоких следов вела их вперёд. По расчетам Марджари они должны уже настигнуть Навий. Те брели пешком, скорость их меньше.

И вот все увидели, наконец, шесть черных точек. Это были последние уцелевшие враги. А за ними, угадывалось движение рыжего пятна посреди тёмно-синего безмолвия. И был это не отблеск Сурьи, то был огонь.

Словно второе дыхание открылось у Марджари. Безжалостно понукая своих спутников, он гнал их вперёд. В центре долины возвышалась огромная глыба прозрачного льда, а в ней бесновалось пламя. Оно не было теплым и приветливым, как помнилось Марджари. Оно несло угрозу, жаждало разрушения.

Вали-навьи своим видом оскверняли чистоту Севера. Холод здорово потрепал их. Человеческие прежде тела их были черны и страшны в изменённом уродстве.

Перед ними заступили цепью ледяные великаны, закрывая собой доступ к Сердцу Мира. Но беснующийся огонь, хоть и в оковах, лишал прежних стражей силы, тела ледяных великанов плавились на глазах, лишаясь конечностей, и тут же застывали причудливыми торосами. Навьи ломали их и лезли в проемы к вожделенной цели. Ледяная глыба с огнем внутри стала обтекать, терять четкие очертания.

Бросив нарты, люди ринулись в проломы вслед за Навьями. Только бы успеть!

- Превращаемся! - заорал Марджари.

И пять измождённых людей обернулись огромными грозными созданиями, полные сил.

Одновременно серый волк и черный кот послали мысленные приказы своей овечке:

- За спину!

Красная драконица с презрением кинула на нее взгляд и пустила огненную струю в ближайшего ракшаса. Звери швыряли тварей о торосы, черный кот раздирал их на куски железными когтями.

Навьи пытались воздействовать на разум противников, ведь они все же люди, должны им подчиняться. Но сила их разбивалась о жаркую молитву к матери всего сущего, возносимую жрицей в шкуре скромной овечки.

Твари лопались и ломались, плавились, крошились от ударов об лед, от металлических когтей, от жуткого холода и огня Ажиары. Злой грозный пламень тянул к ним языки, стараясь придать сил своему порождению, но звери не подпускали к нему Навий.

А лед, сдерживающий огонь, совсем истончился.

Вот все Навьи разбиты и рассыпаны осколками, но огонь не унимался, набрав силу, он бесновался в прозрачной темнице, по её стенам зазмеились трещины. Слышалось гудение, словно в горне, огонь стал страшным, темно-багровым.

Видать, пришла пора исполнить пророчество до конца. Надо отдать самое дорогое, затворить жизнью, теплой кровушкой главный Переход из подземного мира, из Пекла.

Звери обратились в людей. Встали почти вплотную к хрупкой прозрачной глыбе. Она истекала талыми слезами под напором зловещего пламени.

Кто принесет себя в жертву?

Мужчины быстро отошли подальше от женщин.

- И кто? - играя желваками, спросил Багха.

- Я. Не ссы. Только для жены соблюдем порядок. Кинем жребий для виду, но пойду я, это дело моё.

Багха кивнул. Стянул меховую рукавицу, достал из поясной калиты две ароматические палочки сандалового дерева, память о жарком Юге, сломал одну.

- Что вы там?! - тревожно закричала Ажиара, вытягивая шею.

К мужам спешили и Авика с Врикой.

- Тянем жребий.

Женщины тоскливо переглянулись.

- Мне быть, - спокойно молвил всем Марджари.

Ажиара вцепилась в мужа мертвой хваткой. Багха молчал, отведя глаза, рука его в рукавице крошила палочку.

Авика, подбежав, крепко обхватила Марджари, прильнула вся, прижалась. Он уткнулся головой в макушку жены, нежно держа любимую, глаза закрыты.

- Душа моя, свет очей моих, все для тебя, прости и прощай,- прошептал царь-жрец своей половинке.

У Врики просочилась соленая влага из глаз. Он отвернулся и побрел от них прочь вдоль прозрачной стены кристалла.

Авика поднялась на цыпочки, пригнула мужнину голову, крепко поцеловала Марджари и неожиданно прытко отбежала к Врике. Сердце ее колотилось в груди словно пойманная птичка в кулаке.

- Витязь мой! Исполни свою службу! - крикнула ему чародейка-жрица повелительно.

Быстро вложив в его руки нож, направила в свою грудь.

- Нет!!! - бросился к ним Марджари, не успевая.

- Служу тебе, моя богиня! - отозвался Врика бесстрастно.

- Любовь моя, за тебя и детей!

Струя горячей крови брызнула Марджари в лицо.

- Нет!!! - слился его крик и Врики.

Врика отмер, ужас содеянного охватил его.

Все произошло мгновенно.

Кровь Авики текла по льду, за ним ярилось пламя. Рядом бился ощереный волк, рычал на Марджари, выл тоскливо, перекрывая рев огня за тонкой преградой.

Багха стиснул жену в объятьях так, что у нее затрещали кости. Ажиару трясло, слезы катились градом.

Обломки вали превратились в белый песок.

Из торосов поднялись ледяные великаны, широко шагнув, двое уложили тело Авики рядом с Сердцем Мира. На Авике не осталось и капельки крови, сама она стала белее снега, а глыба льда, где бесновалось пламя, росла на глазах, и пламя меняло оттенок на бело-рыжий, приятный глазу, гудение его стихло.

Пред всеми сиял бел-горюч камень Алатырь.

Все замерли, глядя на Сердце Мира - Алатырь и хрупкое женское тело у его подножия.

Марджари, стоявший потрясенно в оцепенении, шевельнулся.

- Авика… - шепнул он, не веря, протягивая руку к ее лицу.

Его единственная любовь вновь была прекрасна, с чела стёрлись следы лишений, покой снизошел на совершенные черты. Но рука Марджари не смогла коснуться жены. Тело ее покрывалось прозрачной коркой льда, словно вплавлялось в прозрачную друзу.

Марджари рухнул на колени, обнимая хрустальный гроб.

- Нет, нет, ну почему так, зачем она, не я! Проклятые боги! Что ж ты наделал! - оборотился к побратиму.

Подскочивший сзади в обличье человека Врика грубо схватил друга-соперника за плечо, швырнул в снег.

- Ты никогда не любил её! Не ценил! Зачем ты взял ее сюда на погибель?! Отойди хоть сейчас! Она моя! Авика! Иду за тобой! - и Врика, пронзив себя ножом, рухнул на прозрачную друзу, обагрив её кровью.

Раздался взрыв, хрустальный гроб разлетелся осколками, по счастью никого не покалечив.

Авика поднялась из него.

Но нет, это уже сама Морана, последнее воплощение Великой Матери, пленившая бессмертие, что нарушает природный ход, повелительница зимы и смерти.

Лицо ее обрело небесное спокойствие, сияя белым светом. Замызганные прокопченые одежды сменились сребротканным нарядом, сверкающим алмазной снежной пылью, темный мех россомахи вокруг лица превратился в ослепительный венец богини.

Оставшиеся в живых не шевелились.

Багха и Ажиара потрясенно таращили глаза.

Марджари, очнувшись, привстав, тянул к жене руки.

- Пророчество исполнилось. Я сама попросила богов о смерти, любовь моя, оживлять тебя в четвертый раз выше моих сил. Сохрани нашим детям страну, вырасти их достойными.

Богиня осенила Марджари обережным крестом. Повернувшись, легко нагнулась, поцеловала верного Врику в лоб. Он шевельнулся, встал рядом. Изменения стремительно происходили и с ним.

И вот рядом с Мораной стоит её Белый Витязь, светясь холодным лицом. К ним шагнули ледяные великаны, склонились низко и повели вглубь голубой долины, вскоре все растворились в белом свете, исчезнув из вида.

Марджари сидел на снегу, обхватив себя руками, и раскачивался, глядя в одну точку.

Ажиара и Багха, переглянувшись, несмело подошли.

- Нам очень жаль, что все так вышло, - хрипло начала Ажиара.

- Очень, но ты ж мужик, живой, на тебе царство! - бодро увещивал Багха.

- И дети! Ты не один, - вторила женщина.

Багха попытался положить Марджари руку на плечо в сочувствии, но тот сбросил её, внезапно взвился пружиной, зарычал, как безумный, и оборачиваясь уже в прыжке, оказался на вершине глыбы с огнем, на бел-горюч камне, Сердце Мира. Южане переглянулись. Черный кот, такой чужеродный среди белизны, потоптался наверху и улёгся клубком, закрывшись от всех хвостом.

Горячка боя схлынула, и на людей сразу навалилось всё: лютый холод, страшная слабость, терзающий голод и страх будущего.

Ажиаре невыносимо хотелось устроить истерику. Вспомнить, что она слабая хрупкая женщина, выплеснуть напряжение в криках и слезах, но нельзя.

Во-первых, это лишит последних сил, во-вторых, такое поведение будет предательством ее спутников, а в-третьих, сама напросилась мир спасать. Но умирать не хотелось. Себя было очень жалко.

- И что нам делать? - тяжело вздохнув, кротко молвила Ажиара.

- Надоело все это: пророчества, превращения, боги! Домой хочу! - мрачно буркнул Багха. - И жрать!

- И я кушать хочу! А как домой добираться?! Да и бросать его негоже. Но что бы съесть?!

- Собаки!

- А! Будь, что будет!

Спустя несколько часов белый тигр и красный дракон с окровавленными мордами, довольно переглядываясь, потрошили мешки, доедая ещё и собачий корм, и скудный запас людской пищи.

Пожрав, все, что нашли, южане улеглись спать, тоже прикорнув у Сердца Мира.

Пробудились они в человеческом облике полные сил. Сурья все также озарял склон кальдеры нежно-розовым светом. Стояла на редкость хорошая погода, полное безветрие. Окрестности мерцали бело-голубым.

Мир спасен, но как остаться в живых самим? Надолго ли хватит их странной бодрости? Вопросы все те же. Отойдя подальше, Багха задрал голову, высматривая кота. И закричал, замахал руками, подзывая понурую Ажиару.

Южане, не сдерживая изумленных и испуганных возгласов, рассматривали огромного опалово-белого дракона, что спал на вершине Сердца Мира взамен черного кота.

- Так вот он какой дракон Ладон!

Разбуженный их голосами Марджари недовольно осмотрелся. Да, он не один, внизу топчутся эти жалкие людишки, они помогали ему. Память человека возвращалась к зверю.

- Я ещё и дракон, - безразлично думал чародей. - Так много всего, и всё мне одному. А толку… Их не вернуть. Но этих надобно спасти, сгинут здесь тоже.

Расправив крылья, Ледяной дракон, присев, взвился с места. Проносясь над упавшими от страха в снег людьми, схватил каждого в лапу и направился на полуденную сторону.

Глава 42. О возвращении.

Прошлое - родина души человека.

Иногда нами овладевает тоска по чувствам,

которые мы некогда ис­пытывали.

Даже тоска по былой скорби.

Генрих Гейне

В Столе объявили о венчании на царство нового государя назавтра поутру.

Народ загодя занимал лучшие места на Красной Площади, с запасом еды и теплой одежды.

Хорошее место успела застолбить и боярыня Огнева со своей новой семьёй: Благомиром, Божидарой, их телохранителем и нянькой. Накануне из Храма старшая ведунья прислала им приказ, быть на площади с царскими детьми. Маленький сын Врики остался дома с кормилицей.

Огнева жадно слушала людские толки. Будущего царя не любили, он уже успел порушить многое из созданного Марджари, народ опять нищал, опять терпел лишения. Более, тут и там шептали, что князь сам, собственноручно убил наследника Кота Баюна, светлой памяти Марджари.

Но затрубили золотые рога, из Красного Дворца двинулось шествие в Храм Всех Богов, где ожидалась священная служба.

Телохранитель поднял Благошу на закорки.

- Смотри, милый, вот враг твой, отнявший твое царство, тот, в золотом платье, - шептала Огнева, сжимая ладошку Благомира. - Ты вырастешь и возьмёшь все назад по правде, все будут рады тому!

Мальчик, насупясь, запоминал лицо человека в золотом одеянии.

Шествие прошло уже полпути до Храма под недовольный рокот, раздавались выкрики:

- Гляди, Домаш, новая метла по-новому метёт, а как сломается - под лавкой валяется!

- Домашка - рваная рубашка!

- Не хотим тебя, не по правде то, не по совести!

- Родной ты отец - да только не своим деткам!

- Марджари ждём! Убивец!

Великому князю Домашу свистели, плевали вслед. В толпу ныряли воины, вытаскивали смутьянов.

- Надо уходить, неспокойно, опасно для детей! - тревожно молвил охранник.

Огнева кивнула, стали выбираться из толпы.

Густая бегущая тень накрыла площадь, раздался свист рассекаемого воздуха. Все задрали головы кверху, закричали.

На площадь, снижаясь по спирали, спускался молочно-белый дракон, в лапах его были зажаты черными бревнами люди. Крича, давя друг друга, испуганный народ хлынул в прилегающие улицы, свита Верховного Князя отпрянула к храмовым ступеням.

Дракон сел посреди свободного места, ринув вперёд два человеческих тела. Они, полежав бездвижно, обратились в белого тигра и маленького красного дракончика, ростом белому по брюхо.

Все отпрянули ещё дальше. Площадь гудела возбуждёнными криками, стонами задавленных, вопросами любопытных.

Со ступеней Храма Всех Богов к чудовищам смело бежала четверка атхарванов.

- Это он, это наш Марджари! - кричал Бранибор Велесович весь в надежде, бесстрашно подбегая к белому зверю и благовейно касаясь его руками.

- Исполнилось, - облегчённо думала старшая ведунья, - это южане, царь-дракон, а где же Авика, где Врика?! И кто же жертва?! Овечка наша?!

Тело дракона под руками Велесовича потекло, уменьшаясь, и перед всеми стоит царь Марджари, страшно постаревший, грязный, заросший, седой как лунь, пропахший костром и потом, в оборванной засаленный меховой одежде, измождённый и мрачный.

Тигр с малым дракончиком оборотились южанами, выглядели они не лучше.

Народ радостно вопил, кидая в небо шапки, теперь задние напирали на передних, стремясь все разглядеть.

Великий Князь, пятясь, срывал златое облачение, собираясь скрыться.

- Всё ли подобру-поздорову? Что тут у вас? - мрачно-устало осведомился Марджари у Атхарвана Велеса.

- Да вот, князь восхотел царем стать, - развел тот руками.

- Он?! Где сын мой?! Где дочь?! - взрычал Баюн.

Велесович опустил очи долу.

В два шага Марджари очутился перед Домашем, наставив ему в горло свой меч-кладенец. Князь молча отступал, завороженный его видом, свое оружие достать он успел, но руки тряслись, Домаш выронил меч на мостовую, осел на колени, покаянно свесив голову.

- Сказывают, убил он детушек твоих! - раздался крик из толпы.

И все пережитое, все горе от потери жены и друга, весть о полной утрате семьи, самого ценного, что было в жизни Марджари, затопило его душу безудержной яростью.

- Предатель!!! - зарычал на всю площадь царь-дракон.

И вся ярость эта выплеснулась из чародея-царя дыханием огня, охватившего Домаша полностью в одно мгновение. Воя, горящее тело пробежало несколько шагов и рухнуло на мостовую.

Все опять отшатнулись, а Марджари пал на колени и стонал, раскачиваясь в безудержном горе.

- Все, все погибли, никого не осталось, ни Авики милой, ни Врики верного, ни детушек любимых… За что так, боги?!

На площадь из низкой тучи, кружась, падал редкий снежок. Все молчали, бабы всхлипывали.

- Пустите, пустите нас к нему! Скорее! - растолкав народ, на простор вырвалась женщина.

За руку она тащила мальчика, мужчина за ней нес девчушку.

"Успела, - облегчённо подумала старшая ведьма. - Молодец!"

- Вот дети твои, царь-государь! Мы сберегли их!

- Огнева?!

- Батя, батя!!!

Марджари облепили дети, он подхватил их, целовал, как безумный. Толпа ревела от восторга и рыдала от полноты чувств.

- А матушка где?!

- Матушка не может к нам вернуться...

Резко похолодало, снежок повалил гуще.

Из темной тучи в метелице спускались белые сани, влекомые снежными конями. Правил ими Белый Витязь Врика. Свесившись из саней, разглядывала площадь Морана-Авика. Сани коснулись мостовой, с грив коней слетал пушистый снег.

Морана выпрыгнула на землю, к ней кинулись дети, сразу признав в холодной богине родную мать. Следом бежал Марджари. Вся семья замерла, сомкнув объятья. Марджари покрывал горячими поцелуями ледяное чело жены.

- Ох, Авика! Такого боги мне не явили! - вытирала слезы старшая ведунья. - Велика жертва твоя, велика и награда!

Ледяного Витязя обнимал Бранибор Велесович, рассказывал ему о смерти Яромилы и первенца, о рождении второго сынка, которого взяла на воспитание боярыня Огнева. Белый Витязь хмуро внимал. Найдя взглядом Огневу, поклонился ей, та ответила земным поклоном.

Морана, сверкая снежным убором, обнимала мужа, забирая его гнев, боль потери, скорбь, вдыхая в него душевный покой и силы жить дальше.

Перецеловав детей, обняв Огневу и старшую мать, Морана села в сани, Белый Витязь хлестнул снежных коней, и богиня улетела в снежном вихре, оставив обещание прилетать на Родину каждую зиму гостить в семью.

Народ на площади улыбался сквозь слезы, все ликовали, славили царя и героев, победивших Навий, славили царицу милую, богиню строгую, что принесла себя в жертву миру, обеспечив покой на многия леты.

Наконец, уже в темноте толпа стала расходиться.

Устало бредя во дворец, Багха говорил Ажиаре:

- Как вернёмся, заведем кучу ребятишек!

***

Вскорости южан отправили в Синдх на летучем корабле.

Южане пожелали виману себе в подарок за заслуги.

- Какая награда вам?! Долги всего лишь вы отдали за подлость свою, но домой доставим, - отвечал им Марджари.

***

Ажиара все не могла успокоиться и возмущалась мужу:

- Надо же, какой злопамятный царь-дракон! Отказал нам в подарке, не дал виману за поход этот ужасный, за помощь нашу! А ведь без нас не сладили бы они с ракшасами! И мир бы погиб без нас!

Багха рассуждал, сидя в укромном уголке северной виманы, что несла их к Срединным Горам:

- Как опустимся в нашем городе, надо дружину с корабля во дворец увлечь на отдых, а сторожей связать, виману захватить, отогнать ее в дальний придел. Пусть там разберут корабль на кусочки, обмерят весь, да зарисуют. Дружину не пускать, но обращаться вежливо. А когда построят нам такой же корабль, то виману северную восстановить, да в путь обратный северян отправить.

Ажиара слушала внимательно, кивала, советы давала.

Но приземлившись на площади перед дворцом дома Гарджи и спустив царственную чету на родную землю, северяне тотчас сходни убрали, да подниматься стали.

Марджари как в воду глядел, предугадав, что парсы захотят захватить корабль себе. Летучая дружина имела строгий наказ, южанам не доверять, высадив их, сразу лететь в предгорья, где пополнив запас воды, править домой.

Эпилог.

"То, что нужно миру,

всегда противоположно тому,

что нужно душе."

40 мудрых правил жизни афонских старцев

А пока в Рутении бурлили слухи и домыслы о столичных чудесах, и Марджари пришлось давать отчет Верховному Собору и Думе в прежнем составе обо всем, что случилось на Севере. Новостные листки с описанием деяний царственных пар расхватывали из рук разносчиков, как горячие пирожки на морозе, увозили в глубинку. Все жаждали подробностей.

Вечерами Марджари предавался воспоминаниям, рассказывал детям и Велесовичу свою бурную жизнь, вспоминал все о верном Врике, о любимой Авике.

Для народа печатали каждую неделю новостные листки, где Велесович пересказал услышанное. Листки переписывали от руки, собирали в книгу, которую читали вечерами вслух за семейным столом.

Видя такой интерес, Бранибор Велесович позже написал полное Житие Марджари Первого, Кота Баюна, Хранителя Севера, Ледяного Дракона Ладона, воя с Навьями подземными и земными и жены его Авики, воплощением Великой Матери Белой Мораны, Утешительницы, что отдала жизнь свою за мирян, и верного друга их и побратима воеводы Врики Буривоя, Серого Волка, Белого Витязя.

Эта книга стала почитаемой в каждом доме, по ней учили читать детей, ибо заключала она все для воспитания, а также приключения необыкновенные.

Марджари, снова сев на престол, правил железной рукой. Наказ Авики-Мораны "Сохрани нашим детям страну, вырасти их достойными" стал для Марджари делом всей жизни. Государство богатело и развивалось, царил небывалый подъем. В народе бурлил животворящий дух, побуждая на великие свершения.

Боярыня Огнева вышла замуж за главу дворцовой стражи и родила двух близняшек. Она стала приемной матерью Врикиному сыну, воспитав его достойным продолжателем рода Белого Витязя. И царские дети любили и почитали её.

Между Югом и Севером наладилась торговля.

***

В редкую минуту покоя между делами Марджари выехал из Стола в сопровождении лишь одного сына. Стояло снова лето. Ранний рассвет позолотил росистые травы. Отдав сыну поводья, царь молвил хмуро:

- Вернусь вскоре. Вертайся во дворец.

Человек отошёл в поле и оборотился драконом. Сурья вызолотил и белоснежную шкуру. Расправив крылья, дракон без разгона снялся с места и исчез в небесах.

- Эх, батя, батя! - Благомир понуро правил лошадей в Стол.

Дракон летел над страной, его не замечали, он отражал синеву, снизу виднелся смутным облачком. Могучий зверь удовлетворённо озирал сверху свою землю. На землёй Рутении стояло нежное незамутненное сияние белого света, света чистых добрых душ.

- Что ж, жизни прожиты не зря, заветы Баюнов и жены моей милой я воплотил, свет моей Родины не погас.

И дракон с исполненым чувством долга стал искать свое озеро, свой светлый бор, место, где он был счастлив один.

Вот оно заветное озеро.

Все как прежде, цапли бродят по берегам, лебяжья семья плывет по воде. Блики на волне слепят глаза, благоухание молодых трав кружит голову. Взобравшись на обрыв, Марджари смотрел на мирную долину. Люди не пришли ещё сюда. Все, как прежде. Лишь его тропа от бора вниз, к озеру заросла тальником.

С трудом отыскал Марджари свое убежище от мирских тревог.

На бывшей полянке теснились крепкие сосенки. На крыше землянки буйно росли травы, кустарник. И не скажешь, что здесь было жилище. Найдешь, лишь уткнувшись в старую дверь в косогоре. Но дерево наружной стены не сгнило, только потемнело, посерело за прошедшие годы. Дверь не обрушилась, толстые ременные петли не истлели, поднажав, Марджари проник в землянку. Изнутри дыхнуло сыростью, промозглостью.

- Могильным холодом, - подумалось Марджари.

С потолка, меж бревен спускались веревками корни, из-под стола, усыпанного трухой и мышиным помётом тяжело заскакала потревоженная большая жаба.

Горько стало царю-чародею. Возврата в прошлое нет, не войти в реку времени дважды. Не словить прежнего счастья.

Кинулся с обрыва человек и под всполошенные крики птиц обернулся драконом, взмывая в небо.

***

На верхнем гульбище Красного Дворца, Марджари смотрел на Сурью. Рядом стояли дети.

Сын-надежа, который уже достиг поры зрелости, больших свершений, времени духовного совершенствования, тридцати трёх лет. Благомир давно правил сам, почти не прося у отца совета, немало совершив деяний на благо страны. Дочь-красавица Божидара. Давно отдана замуж в надёжные руки, уже и внучат довелось поняньчить. Сорок сороков после первого ребенка для нее уже миновали, она давно стала матерью ведающей.

Вот его родные. Но дети - отрезанный ломоть, у них свои семьи, своя жизнь. А он, как прежде один, но одиночество не в радость теперь.

- Не оставляй нас, батюшка! - Божедара хлюпала носом на плече отца.

Благомир же все понимал и не терзал батюшку напрасными просьбами.

Он видел, за эти годы светлый образ матери, ставшей грозной богиней, никто не смог затмить в сердце отца. Уж сколько пытались и родовитые, и из простых, все без толку. Лебединая верность. Отца он любил и почитал, решение его понимал.

- Годы стёрли все внешнее с души. Уж нет нужды мне играть в прежние игры. Все долги самому себе я отдал. Страна сильна, а ты обучен. Могу теперь я быть собой и жить, как сердце велит. Счастье это то, что здесь и сейчас можно разделить с самыми близкими и дорогими, оно так хрупко, такое крошечное - белый снег, тепло Сурьи, птичья трель, интересная книга, которую можно обсудить вечером. Меня ждут. Ничто не держит. Пора покинуть мир живых.

Царь-жрец-чародей обнажил голову, отдав сыну царскую мурмолку, отделанную соболем. Волосы его зашевелись, завились в потоке налетевшего ветра.

Жрец творил обережную молву.

- Встану я, внук Божья, Марджари Баюн, благословясь, пойду перекрестясь; умоюсь утреннею росою, утрусь полотном белым светом, красною зарёю подпояшусь, облекусь в облаки небесные, частыми звёздами обтычусь, красно солнышко положу на голову и пойду из избы в двери, из дверей в вороты, под восточную сторону к Окияну морю.

Есть в чистом поле Окиян море, и есть на Окияне море белый камень. И есть под белым камнем всем рыбам мати: щука-белуга золотая, и перье золотое, и кости золотыя. Чешуя золочена да серебряна, спина жемчугом сплетена, головка унизана, на месте глаз - дорогой алмаз, а зубы железные.

Щука-белуга хвостом махнула, леса пали, горы встали. Не изловить ту щуку ни нережками, ни ловушками.

Над щукой-белугой в синем Окияне на острове Буяне дуб стоит дубовый краколист, пред ним сидит кот Баюн с железными когтями, железными зубами, сторожит бел горюч камень Алатырь. Камень Алатырь, никем не ведомый, под тем камнем сокрыта Сила могуча, и Силе нет конца.

На дубе краколисте железный муж крепко стоит, далеко глядит, ставит Силою тын железный вкруг Мать- сырой земли русской, Матери нам еси родною. Встань железный тын от земли до небеси, с восхода до заката, с полночи на полудень, чтоб никто к нам не ходити, не летати, не пришататися, чтоб супостаты ратным оружием не махали, не убили, птицы клевучие не летали, огнем не плевали, мошка клятая не кусала, не бывати вреда, пакости, обиды и зла у нас не творити.

И буде слова мои полны: которы недоговорены и которы переговорены, все по своим местам, крепки и лепки, замыкаю слово свое на ключ - небо высокое, замок - земля глубокая, и буде слово мое крепче крепкого камня, твёрже твердого железа, отныне и до веку веков.

И Сварог ответил внуку своему весенним громом.

А в Сретение Громницу на Красной Площади представив народу нового царя Божидара Баюна, улетел Марджари Ледяным Драконом Хранителем Севера вслед за уходящей с холодом Мораной в северные пустыни к Сердцу Мира, к бел-горюч камню Алатырь.

Имя Авика стало любимое для девочек на многие столетия.

В храмовых скрижалях записали: стать Хранителем Севера может тот, кто не раздумывая отдаст свою жизнь за народ и пройдет испытание властью.

В палатах Баюна Первого не было роскоши, а осталось великое множество книг про все на свете, что помогало править государством. Теперь они хранятся в Чародоме, в Царском отделе.

Благомир Баюн овеял себя славой, продолжая дело отца и покончил с пиратами Оловянных Островов. Он ходил в походы на них с ружскими воинами, охраняющими морские пути, варягами, то есть, идущими кипящей водой.

Оловянные Острова стали данниками могучего государства Рутении.

Династия Баюнов правила более тысячи лет.

Багху и Ажиару на Юге избрали всеми родами парсов махараджей и махарани, они тоже основали династию.

Сказание о спасении Сердца Мира, где главными героями стали Багха и Ажиара из рода дракона Гарджи, Хранителя Юга, пели бродячие певцы по всем уголкам Синдха.

Тут и сказочке конец,

А мне мёду корец.

А кто здесь молодец,

Так я молодец!

НУ, как-то, так.

УРА!! КОНЕЦ!!!