Байки трактирщика

Глава 1 Несколько слов о владельце трактира ;Пьяный дезертир".

Несколько слов о владельце трактира

«Пьяный дезертир»

Знакомьтесь, Освальд Козлоухий – старый добрый трактирщик. С тех пор как он оставил службу придворного шута прошло не много, не мало, а почти двадцать лет. Да, Освальд был по-прежнему горбат, уродлив и, чего не скроешь - весел, только вот года взяли свое и теперь, плясать, скоморошничать да кувыркаться он уже не мог. Шелковые одеяния сменились пропахшими потом, луком и жареным мясом лохмотьями, некогда золотистые кудри поредели и выцвели, а тот хитрый блеск в глазах, истлел как последняя головешка в покинутом всеми на веке доме. Руки Освальда огрубели, лицо пожухло, а спина все чаще стала подводить старика.

Вместе с тем, Козлоухого и его скромный постоялый двор в этих диких, темным и очень сырых краях любили. Для сбившего ноги путника, это было настоящим спасением, для вдовы павшего на полях сражений воина, «Пьяный дезертир» всегда был возможностью быстро подзаработать, а для обычного пьяницы, двери трактира всегда были открыты, хоть ясным днем, хоть несущей смерть злой ночью.

Несомненно, Освальд был скромен и податлив, однако никто и никогда не воспользовался его радушием не заплатив. Лишь единожды забредший в эти края путник не пожелал платить. Пьянствующий в ту ночь под крышей постоялого двора отряд дезертиров мгновенно решили этот вопрос. Ратники выбросили наглеца в хлев свиньям, перед этим отрубив ему ступни. В ту ночь, Освальд, в знак благодарности нерадивым солдатам, переименовал трактир из «Слепого Бродяги», в «Пьяного дезертира». Оттого и название столь спорное. Некоторое время люди чесали в затылке, но потом свыклись. Да пусть называется хоть «Бродячий Мертвец», или «Слепой Охотник». Главное, есть куда прийти и есть чем поживиться.

Деревушка Еловый Мыс славилась лишь парочкой заведений, это похоронное бюро мистера Фергюссона, скотобойня, лесопилка да «Пьяный дезертир». Люди здесь суровые и за словом в карман не полезут. Промозглый туман, подступающий ночами к деревушке, заточает в себе лишь зло, ровно, как и лесная тьма, особенное липкая и густая в этих краях. Незнакомцев здесь не жалуют. Либо приноси пользу, либо проваливай куда шел. Вместе с тем, Освальд нашел в этих краях спокойствие. Отойдя от королевских дел, он обосновал в Еловом Мысе постоялый двор, завел хозяйство и освоил пивного варения дело. Местные тогда возрадовались. Все любили выпить свежего пива, отведать вяленого кабаньего мяса да посидеть в тепле, покуда за окном властвует ледяная тьма. Здесь, в «Пьяном дезертире», не возбранялось посидеть с кружкой пива и под треск поленьев в камине, поразмышлять о своем. Здесь и в дружном коллективе собратьев по оружию, или просто с друзьями, так же не возбранялось и обсудить предстоящую охоту. А коль в кармансах твоих полно серебра, можно и снять спальню на втором этаже и позабыться в нежных объятиях кабацкой шлюхи.

Только не единым этим славился «Пьяный дезертир». Даже самый дикий спор внезапно заканчивался, когда Освальд Козлоухий начинал рассказывать. Голос его был бархатистый, вкрадчивый. Этот голос буквально заполнял собой дурные, затуманенный спиртным головы посетителей. Мерзкий людоеды, поганые на вид полулюди, свихнувшиеся на поле битвы солдаты и даже вдовы, буквально с утра получившие дурные известия с фронта, замолкали и становились послушные точно дети. Под шипение жира, капающего в огонь со свиной туши, под тихое потрескивание свечей и дров, старый трактирщик предавался россказням. Покуривая свою трубку и смешно свесив свои короткие ноги, Освальд сидел на бочке у камина и все внимание было устремлено в его сторону. Добрый, бородатый бастард любил эти мгновения. Ровно, как и все, кто оказывался в тот момент рядом с ним.

И вот однажды, когда снаружи костлявая ночь бродила по окрестностям, заглядывая в окна, когда ледяной ветер громыхал в дымоходе и Еловый Мыс безлюдствовал, Освальд вновь забрался на свою бочку, по обыкновению напялил свой зеленый колпак, закурил трубку и поведал пьяницам одну из своих леденящих душу историй. То была история о пиратском проклятии.

Глава 2 Ожерелье мертвеца

Ожерелье мертвеца

Это была обычная с виду железяка, каких сотни в любом сундуке. Что-то вроде бижутерии - дешевых украшений, быстро теряющих позолоту и вызывающих аллергию. Однако старый безликий карманник, когда срывал загадочный медальон с шеи спящего у трактира пьяного пирата, не знал, что это не просто украшение. За посягательство на него любого ожидала расплата! Неминуемая и страшная, если быть точнее. Этой морозной туманной ночью, карманник по имени Рамран Грэмски был страшно проклят.

Старика привлек кроваво-красный рубин в центре медной круглой пластины. Медальон был старым и затертым. Он явно для хозяина представлял больше ценности, чем у скупщиков. Когда Рамран это осознал, и хотел было вернуть никчемное украшение пирату, но обнаружил что его уже и след простыл. Пират ушел в неизвестном направлении. Возможно, он был где-то неподалеку, блуждал в сыром тумане безлюдной бухты и, скрипя зубами, сотрясал небеса проклятиями. Рамрану было плевать. Он сунул медальон себе в карман в надежде выручить за него хотя бы пару шиллингов на базаре и пошел прочь.

Алчный Рамран Грэмски ковыляя домой не знал, что пират в данный момент выпал из шлюпки в беспокойную воду и утонул. Он так и не добрался до «Мертвой Грейс» что стояла на якоре неподалеку от берега, и был поглощен пучиной. Тяжелый бушлат и повидавшие время сапоги с налипшей грязью, мгновенно увлекли пирата на дно. Утопленник был лоцманом на «Мертвой Грейс». Он хорошо знал местный фарватер и любил свое дело. Однако это ремесло не помогло несчастному не пойти ко дну ядром и не стать кормом для рыб.

Рамран добрался до дома так ничем и не поживившись. На пути больше не попадались ни пьяницы, ни покойники, с которых можно было что-нибудь снять.

Нижняя губа старика сильно тряслась, когда он долго пытался вставить ключ в замочную скважину двери своего дома. Зрение Рамрана, как и его колени, было слабое. Также он страдал от бреда преследования. Пока Грэмски мучился со связкой ключей, ему слышались шаги позади, и казалось, будто чья-то рука вот-вот ляжет на плечо. Рамран обернулся. Никого не было. Однако ему померещилось, что у живой изгороди кто-то все же стоит.

- Кто здесь? – прохрипел старик, вглядываясь во тьму полуслепыми глазами. – Покажись! - Подул слабый ветер, и фигура рассеялась. Возможно, это был лишь сгусток тумана, зацепившийся за сухие ветви кустарников. - Черт бы все побрал, – буркнул Грэмски и продолжил выискивать ключ одеревеневшими от холода пальцами. Вскоре он его нашел и, отперев замок, поспешил внутрь дома. – Будьте все прокляты. Надеюсь, всех однажды настигнет котел, и жариться в нем вы все будете без масла!

Старик поспешно запер за собой дверь и некоторое время стоял неподвижно, пока глаза не привыкли к темноте.

Здесь, в доме одинокого Грэмски, было холодно и мрачно, как и в душе самого Рамрана. Затхлая вонь отсыревших книг и вещей щекотала ноздри. Кроме того, старый доживающий свой век дом, был завален никчёмным барахлом, которое скряга Рамран повсюду скрупулезно собирал.

Старик снял плащ-дождевик и повесил его на гвоздь в прихожей. Зажег свечу. Налил себе рома и стал пить, смакуя каждый глоток, будто эта бутылка была последней на земле. Старик даже огонь в камине не разжег и ел в холоде и мраке. Отужинав луковицей и вареным картофелем Грэмски, лег спать. Он долго бубнил что-то себе под нос прежде, чем отошел в мир своих старческих ужасающих снов.

Грэмски был одинок. С ним жили лишь клопы, бельевые вши и крысы. Больше никто его вынести не мог, его скверного характера, его чрезмерной ворчливости и вони тела! Жена Рамрана умерла десять лет назад от сердечного приступа, а его годовалая дочь, спустя два месяца - от голода.

По своей сути, старик Рамран был проклят за долго до того, как сорвал с шеи пьяного пирата талисман. Казалось, он был проклят всю свою жизнь - бессмысленную тяжелую жизнь. Даже не жизнь – существование. Груз бытия, к которому Грэмски был прикован цепями, с каждым днем становился все тяжелее. Кандалы от душевного холода старика, покрылись инеем и обжигали кожу. От черствости его сердца - кандалы заржавели. Теперь при каждом движении пленного, они издавали пронизывающий до мозга костей лязг. Рамран не мог сбросить эти цепи. Это была его ноша.

Старик проснулся в три часа ночи. Его разбудил стук в окно прихожей. Но стук негромкий, еле уловимый. Звук был монотонный, зловещий и леденящий душу.

- Что за черт? – произнес раздраженно Грэмски и поднялся с постели. Он надел тапочки и зажег свечу, что пребывала на прикроватном столике, там-же, где и талисман. Его Рамран безразлично разглядывал, когда пил ром. Он пытался определить цену находки. Рубин, как показалось старику, был стоящим. Хотя в ценных камнях Рамран не разбирался и даже боялся, что его скупщики поднимут на смех. - Будьте все прокляты. Кого нелегкая принесла?

Голос старика скрежетал, словно кто-то ерзал вилкой о тарелку. Изо дня в день. Постоянно. Даже во сне, он злобно ворчал.

Окно входной двери закрывала штора, но Грэмски отчетливо увидел за ней темный силуэт. Там действительно кто-то находился. Он монотонно стучал ногтем по стеклу.

- Кто бы ты ни был, - разозлился Рамран, отдергивая штору, - катись ко всем чертям. Господь милосердный!

На крыльце стоял покойник. Рамран сразу узнал в нем того ограбленного им пирата.

- Убирайся! – завопил обезумевший от страха Грэмски и грохнулся на пол. – Что тебе нужно от меня?!

Лицо, которое смотрело в окно, было ужасным! Перекошенным. Мертвым. Залитым тусклым светом луны! Это вздувшееся лицо покрывали пиявки и под кожей рылись огромные плотоядные жуки. Вода струилась по волосам и одежде утопленника, образуя на крыльце под ним лужу. Бушлат и полные морского песка сапоги, покрылись водорослями и раковинами. Казалось, пират пролежал на дне морском целую неделю! Он не ломился в дом, пытаясь сокрушить дверь, он лишь стучал черным ногтем по стеклу и смотрел Грэмски прямо в душу изъеденными пустыми глазницами.

Мертвец хотел что-то сказать. Он приоткрыл рот, но вместо слов изрек лишь насекомых. Твари побежали по синей физиономии покойника и попрятались в его коже. Мертвый пират беззвучно открывал рот, но так ничего сказать и не смог. Лишь хватал своими губами ледяной воздух.

- Срань Господня! – Рамран поднялся с пола. Он поспешил закрыть штору и избавить себя от столь ужасного зрелища. – Я верну тебе то, зачем ты пришел. Только прошу, убирайся к дьяволу! Больше никогда не являйся к моему дому. Заклинаю!

Грэмски бросился в спальню и вскоре вернулся к двери с дьявольским медальоном. Отодвинув штору, старик начал трясти им перед лицом усопшего.

- Ты ведь за этим явился? – Губа старика тряслась еще сильнее, руки дрожали. – Прости, я не знал, что эта вещь для тебя так важна. Забирай ее!

С этими словами Рамран открыл дверь и сунул талисман в карман мертвеца. Однако мертвец коснулся своими ледяными пальцами руки Грэмски.

- Умри, краб, - прошептал мертвец.

- Пресвятая Дева Мария! – вскрикнул старик, отдернув руку и в спешке запирая дверь. – Это не иначе холера! Господи!

Хлюпая сапогами и покачиваясь как на корабле во время шторма, пират убрался в неизвестном направлении. Скорее всего, в преисподнюю. Туда, откуда и взялся.

Потирая свою руку Рамран, глядел ему вслед. Мертвец, не доходя до калитки, растворился в ночном тумане. Наступила тишина. Казалось, ничего и не было. Будто никто и не приходил вовсе. От мертвеца остались лишь лужа на пороге да звенящий в ушах стук его ногтя о стекло.

- Слава Богу! – выдохнул Грэмски. Бледный старик отправился к шкафу, где стоял ром. Ему определенно нужно было выпить, чтобы прогнать ужас, царивший здесь минуту назад. – Проклятье! Это просто дурной сон какой-то! Неужто смерть где-то рядом бродит? У меня помутнение рассудка!

Однако то не было помутнением рассудка и даже игрой разума, то было пиратское проклятье. То самое, о котором лишь перешептывались, даже бывалые моряки! Это проклятие заразнее шерсти псины, издохшей неделю назад. Ужаснее объятий прокаженного или обезвоживания. Там, во тьме Бухты мертвецов, бродит слепой старик и чешется. Он никогда не умрет, и будет чесаться вечно. Его настигло пиратское проклятие. Но это не Грэмски. Грэмски проклят иначе.

Спустя минут двадцать после ухода мертвеца рука Грэмски начала болеть и источать запах гниющего мяса. Она покрылась слизью. Той, что покрываются подводные камни, зеленой и скользкой.

- Боже правый, – простонал старик, горестно лицезря свою конечность. – Она отвратительна! Что это за хворь такая?! Лишай? Тиф?

Через полчаса, конечность мужчины стала просто гигантской. Рамран был потрясен стоя у окна и разглядывая свою уродливую кисть в свете луны. Рука словно днище корабля покрывалась многочисленными раковинами, которые возникали буквально из пор.

- Это дьявола козни! – гремел старик, счищая ножом с руки моллюсков, пускающих под кожу несчастного свои каменные корневища. – Это проклятие, не иначе! Святая Анна! Смилуйся о, Боже!

Мертвец давно ушел во тьму, а ночь все никак не заканчивалась. Холодный ветер свистел в дымоходе, громыхал ставнями и срывал с деревьев оставшиеся сухие листья. Тучи заволокли луну, и стало темно как в пустой бочке. Где-то вдалеке слышались раскаты грома. Судя по всему, утро обещало быть дождливым и штормовым. В принципе для этих мест совсем не удивительно. Бухта всегда была сырой и туманной. От этого всюду цвела плесень. Она покрывала буквально все. Даже легкие жителей.

Грэмски устал бороться с моллюском и лег спать. Он просто рухнул в постель без сил. Рука, которой карманник сорвал пиратский амулет, приобретала уродливые формы. Она становилась крабьей клешней! Отвратительной и мерзопакостной клешней. Проклятие так и называлось «Крабья клешня». Оно карало воров. Именно тех, кто посягнул на заколдованные талисманы. Хозяин такого амулета был обречен на вечную жизнь. Обречен вечно носить его. Идти за ним хоть на край света. Только вот жизнь при таких раскладах, увы, теряла краски. Теряла вкус и вообще смысл. Что может быть страшнее смерти? Только жизнь, лишенная любви и всякого смысла.

Утро выдалось темным. К счастью, тучи миновали бухту и пролились в других краях.

По брусчатой дороге проехал дилижанс и Рамран от грохота его колес вздрогнул. Утро его было не добрым, это факт. Изодранная в клочья постель повергла старика в ужас. А ведь он решил, что прошлая ночь была лишь сновидением. Одним из его самых жутких кошмарных снов.

- Господи! – Грэмски сел на кровать и обреченно свесил крабью клешню. – Что мне теперь с нею делать?! Канаты рубить?! Работать гильотиной на казнях? Без своего воровского дохода мне действительно придется работать. Срань!

Грэмски отправился в кладовку и попытался разрубить клешню колуном. Но она не поддалась. Лишь несколько раковин откололись и упали на землю.

- В пекло! – взревел Рамран, и начал крушить своей одеревеневшей конечностью все, до чего она могла только дотянуться. Окна сарая, мебель, часть дымохода. – Я избавлюсь от тебя, даже если мне это будет стоить жизни!

Сокрушающая все на своем пути огромная крабья клешня уже кромсала живую изгородь во дворе. Грэмски в порыве гнева зашёлся пеной. Он был так увлечен, громя все на своем пути, что привлек внимание человека с темной душей. Он, только завидев Рамрана, точнее его особенность, не стал упускать возможности познакомиться с ним.

У изгороди, которую Рамран изрядно потрепал своей клешней, остановился обоз из вереницы расписных театральных фургончиков. Это были ярко-красные повозки, исписанные узорами и рекламой. Повсюду пестрели разноцветные флажки и шарики, которые создавали праздничное настроение. В здешних окутанных мраком краях подобное зрелище было большой редкостью. Безудержный детский смех. Клоуны. Силачи. Акробаты. Все это олицетворяла радужная вереница, остановившаяся у дома Грэмски.

Старик в недоумении замер посреди двора, когда из первого фургона к нему вышел директор этого праздника – худосочный высокий мужчина с длинным крючковатым носом и уложенными гелем волосами. Он подошел к калитке и какое-то время с восхищением изучал уродство Грэмски заставив того неловко себя чувствовать.

- Это чудо! – произнес восхищенный незнакомец так тихо, что его мог слышать только он сам. – Мне нужен этот урод.

- Кто вы? – опешил Рамран, который мгновение назад рвал и метал в бешеной ярости, а теперь стал центром внимания некоего загадочного директора цирка. Рамран не дождавшись ответа, взмахнул клешней и потребовал, чтобы незнакомец проваливал ко всем чертям.

- Я Реджинальд, – ответил мужчина в своей мягкой манере. Взгляд его все также был прикован к недугу Грэмски. – Как ты догадался я директор цирка. Мы колесим по всему миру. Даем представления для состоятельных людей и несем в души праздник.

- Я слышал о вас, – покачал головой Рамран, которому змеевидная внешность Реджинальда совсем не внушала праздничного настроения. Его черный костюм. Резкий пронизывающий взгляд. Цепкие длинные пальцы, сложенные домиком. – Вы скупщики детей. Компрачикосы!

- Можешь называть, как хочешь, - сказал Реджинальд. – Ты нужен нам. Мне нужен!

- Но зачем вам я? – изумился Рамран. – Цирюльником вашим работать? Я старый человек. Мои суставы уже не такие гибкие чтобы быть артистом вашего цирка. Убирайтесь.

- Ты уникален! – проговорил Реджинальд. – Мне не нужно чтобы ты веселил толпу, мне нужно, чтобы ты работал хирургом. Твоя клешня это… дар Божий! Погляди! Она Невероятна! Я видел, как ты ловко ею управлялся.

- Это всего лишь уродство! – проскрежетал зубами Грэмски, стыдливо пряча свое проклятие за спину. – Мерзкая клешня!

- Она несет в себе шарм. – Реджинальд улыбнулся, и его алчные глаза заблестели. – Кроме того, это универсальный инструмент по выкройке лиц детей и выворачиванию их суставов. Я буду тебе платить. Много платить!

- Сколько? – Грэмски словно ящерица облизнул свои губы и впился в незнакомца пытливым взглядом.

- Хватит, чтобы раз и навсегда уехать из этой заплесневелой дыры, - ответил Реджинальд, заключив очередного несчастного в свой пожизненный плен. - Ты увидишь весь мир! Будешь хорошо одеваться, и кушать больше одного раза в неделю. Тебя полюбят женщины! Красивые женщины!

Рамран всю жизнь мечтал покинуть это место. Место, где он презирает всех, и все брезгуют общения с ним. Место, где его маленькая дочь умерла скверной смертью, и могилы их с матерью поросли сорняком. Место, где Грэмски никому не нужен. Место, где женщины не легли бы с Грэмски даже за деньги, а дети часто издевались над ним и колотили окна в его старом доме.

- Можно мне подумать?

- Конечно. – Реджинальд вновь улыбнулся своей дьявольской улыбкой, обнажая редкие, пожелтевшие зубы. – Но ровно в полночь, мы покидаем эти места. Думай. Все в твоих… в твоей клешне. До встречи.

С этими словами владелец цирка, презренно окинув гниющий дом Грэмски, удалился с его двора.

Не успел обоз, груженный цирковыми артистами отъехать и на двадцать ярдов, Рамран бросился вслед. Он бежал в сорочке, одном тапочке и, размахивая уродливой конечностью кричал:

- Стой! Реджинальд! Черт тебя дери! Да стой же! Святая Анна.

Цирковые фургончики остановились. Реджинальд выглянул из окна на запылившегося урода.

- Вы уже подумали, мистер…?

- Грэмски, – тяжело выдохнул запыхавшийся старик. – Я Рамран Грэмски.

- Что вы решили, мистер Грэмски?

- Я… я согласен.

Реджинальд лукаво улыбнулся, кивнул и ответил:

- Это правильно. Забирайся в повозку, нас ждут великие дела!

С тех пор, проклятый Рамран Грэмски колесит по стране и уродует детей своей безобразной клешней.

Освальд закончил историю. Впрочем, и табак в его трубке сотлел. Где-то в дальнем углу трактира тихо рыдала женщина. Бесславный рыцарь, на чьих коленях восседала эта женщина, не мог понять почему она обливается слезами. Никто не мог понять. Трактирная шлюха вспоминала своего сына, маленького Генри. Он пропал два года назад. Возможно, маленький Генри сейчас, изуродованный и несчастный, веселит своим отвратительным видом толпу, а владелец цирка вторит хохоту толпы, бросающей под ноги уродцу монеты. Возможно…

Глава 3 Рудольф и воскрешатели

Рудольф и воскрешатели

Если вы спуститесь по главной улице Ингольгена до крыльца старого гробовщика Эрни Зеленокожего, затем свернете направо, лихо промчитесь по мосту над широкой сточной канавой, то непременно наткнетесь на один из самых старых домов города виноделов.

Этот маленький двухэтажный домик, с унылой кровлей и массивным, растрескавшимся дымоходом, уже много лет не ремонтировался. Ставни его окон выцвели, водостоки забились прошлогодней листвой и накренились, а крылечко уже начало постепенно подгнивать и осыпаться.

У дома, вы увидите две огромные бочки с водой. Но даже если вам очень жарко, не стоит опускать туда руки, потому что бочки полны пиявок. А знаете почему? Потому что в этом доме, проживает пожилой ловец пиявок Моррис, а вместе с ним Рудольф - его десятилетний сын.

Родился Рудольф не таким как все. Своей внешностью, мальчик вызывал желание отвернуться и задаться вопросом, как небеса смогли породить столь ужасное чудовище? Зверь, именно так выглядел Рудольф. Вместе с тем, там, в глубине густой бурой шерсти, ярко-зеленые глаза горели желанием жить.

Узрев своего уродливого первенца, Моррис разрыдался, но полюбил Рудольфа всем своим сердцем. Только вот Берта ту страшную ночь, которой появился на свет ее сын, увы, не пережила. Толи роды отняли у нее слишком много сил, толи слабое сердце Берты не пережило столь ужасного зрелища.

Вместе с тем, Моррис не отказался от малыша и принял на свои дряхлые плечи эту ношу. Он не мог поступить иначе, доброе сердце не позволило этого. Вместе с тем, не смотря на всю любовь отца, Рудольф должен был расти в одиночестве и оставаться таковым много, много лет. Разве кто-то захочет дружить с бедным мальчишкой, у которого внешность чудовища?

С той страшной ночи, когда свет увидел Рудольфа, а Берта его покинула, прошло уже десять долгих, голодных лет. Тогда Рудольф уже стал взрослым и начал понимать, что такое бедность. Рудольф был подобен ослу внешне, но не умом.

Однажды, Рудольф, не сказав ничего отцу, ушел в лес искать золото. Много на своем пути он повидал людей и много приключений пережил. Леса те полны гномов и троллей, неведомых существ и оживших мертвецов. Полны те леса хитрых разбойников, кровожадных монстров и рыцарей, отрекшихся от клятвы. Забрался однажды Рудольф в нору, переждать ночь. Только вот то была никакая не нора, а карман великановой рубахи. Семь дней к ряду Рудольф прожил в кармане великана, пока тому как-то не приспичило лечь передохнуть. Тогда Рудольф выбрался из великанового кармана и удрал. Было и то, что Рудольф угодил в цирковую труппу мистера Гильберта. Злым оказался владелец цирка и кроме того, жадным. Лишь чудом, Рудольф спасся и от него. К тому времени Рудольф и представить себе не мог в какой части королевства находится, никогда он еще не забирался так далеко от дома.

Однажды Рудольф уснул у поваленного дуба. Голод и холодная земля навевали дурные сны, но Рудольф был слишком уставшим с дальней дороги, поэтому не проснулся до самого утра.

Вскоре рассвело.

Рудольфа разбудили голоса. Они звучали неподалеку, но уже отдалялись. Сын пиявочника поднялся и увидел сквозь деревья двух молодых ребят. Мальчишки, топали по залитой солнцем тропе, и, что-то бурно обсуждали, размахивая руками. Одежды их были изношены и пыльны, а туфли – запачканы грязью.

Один из ребят, что был повыше и значительно худее, имел длинное коричневое пальто и шляпу. Для своих четырнадцати лет, этот мальчик обладал острым умом и в связи с тем, руководил этим маленьким отрядом.

Второй мальчик, на фоне своего старшего на четыре года приятеля, казался значительно меньшего роста. Носил он темно-зеленый заплатанный пиджак и такого же цвета короткие брюки. Это были обычные нищие, каких миллионы по всей стране.

Рудольф поспешил к ним.

Ребята замерли, услышав позади себя ломающиеся ветви кустарников, и стоило Рудольфу, выбрался на тропу, мальчишки разом подпрыгнули.

- Ты напугал нас, недотепа! – крикнули они Рудольфу. – Мы думали, ты судья. Или его сын.

- Извините меня, - сказал Рудольф. – Я не судья, и не его сын. Мой отец старый пиявочник.

Едва Рудольф сделал шаг навстречу ребятам, как один из них, тот, что был меньше ростом, вдруг бросился на него и свалил на землю.

- Ты следишь за нами?! – закричал мальчик, вознося над Рудольфом бритву. Именно с такой бритвой старый брадобрей Монти встречал клиентов на пороге своей цирюльни. - Признавайся, или я укорочу тебе нос, дубина!

- О нет! – воскликнул Рудольф, закрывая лицо руками. – Я не хотел застать вас врасплох. Простите меня!

- Застать врасплох? – рассмеялся мальчик, пряча бритву во внутренний карман пиджака и слезая с Рудольфа. – Что за вздор? Ты думаешь, что можешь застать нас врасплох? Как бы ни так!

- Да, я действительно следил за вами, - признался Рудольф, поднимаясь с земли и стряхивая с себя сухую листву. – Но я не желаю вам зла.

Ребята начали разглядывать Рудольфа. Они еще никогда не видели таких, как он.

- Откуда ты такой взялся? – Мальчик с бритвой ущипнул Рудольфа за волосы на его лице. – Сбежал с цирка уродов?

- Нет, - ответил Рудольф и склонил голову, пытаясь спрятать от ребят свое уродство. – Я отправился отыскать немного денег для своего бедного отца. Я люблю своего отца и не могу вынести того, как он беден.

- Только не надо рассказывать нам о любви и прочей ерунде! – сказал мальчик с бритвой. – Мы давно в это не верим! И всем давно известно, что никакой любви не существует. Все, кто верят в эту чушь, дураки и безработные. И глупые девчонки.

- Угомонись, Том, - сказал высокий парень, выступая вперед. – Приношу извинения за моего приятеля, он не воспитан. Знаешь ли, в работном доме нет таких понятий, как хорошие манеры и воспитание. Там знают лишь как урезать твою порцию, при этом повысив план работы. Мое имя Хокли Спайкс. – Высокий парень протянул Рудольфу руку, тот пожал ее. – А этот юноша – мой компаньон, его имя Том Бортолеймак. А как тебя зовут?

- Рудольф.

- Просто Рудольф? – Хокли в изумлении поднял брови. – Как твоя фамилия?

- Я… я не знаю, - ответил мальчик, вновь понурив голову. – Просто Рудольф. Это имя означает – избавитель от драконов.

- Бредни! – рассмеялся Том. – Драконов не существует. Это, как и любовь - все сказки. Если ты все еще веришь в сказки – значит ты сопляк. Сколько лет тебе?

- Десять, - ответил Рудольф.

- Для десятилетнего, ты слишком маленький и слабый. – Том Бортолеймак выпятил грудь и горделиво сказал: - Вот мне тоже десять лет, но свалил я тебя как девчонку.

- Я умею драться, - соврал Рудольф.

- Чего же тогда не дрался? – пристал Том.

- Я не хочу драться, - ответил Рудольф.

- А ты захоти, - упрямствовал Том. – Тогда я вмиг поколочу тебя. Почему ты так уродлив? – не унимался мальчик с бритвой. – Тебя держали в бочке или били о наковальню?

- Нет, - ответил Рудольф. – Мой отец любит меня, и в бочке никогда не держал. Я таким родился.

- Ты похож на чудовище! – рассмеялся Том.

- Угомонись. - Хокли снял с плеча сумку и достал оттуда кусок сыра. - Я тебя никогда не видел в этих краях. С какого ты города?

- Город Ингольген.

- Далековато, - задумался Хокли и протянул Рудольфу сыр. Когда тот схватил угощение и с жадностью принялся его есть, Хокли удивился: - Ты такой голодный? Ну дела!

- Я не помню, когда последний раз ел, - сказал с грустью Рудольф, жадно вкушая сыр. – У нас с отцом совсем нет денег. Я готов согласиться на любую работу, лишь бы принести отцу хоть одну монету.

Хокли и Том переглянулись. Возможно, именно в тот момент их головы осенила одна, и та же мысль. Хокли отозвал своего компаньона в сторону, и они некоторое время, о чем-то шептались. После вернулись и Хокли произнес:

- Мы поможем тебе заработать немного денег, уродец.

- Это правда? – Рудольф чуть было не заплакал от радости. Ах, какое чудо, что ему попались такие замечательные ребята! – Огромное вам спасибо! Вы очень добры!

- Идем с нами, и мы дадим тебе денег.

- Просто так? – изумился Рудольф.

Том рассмеялся.

- С какого дуба ты свалился, свиная морда? Конечно не просто так. Ты эти деньги отработаешь.

- Что мне нужно делать? – спросил Рудольф, следуя за ребятами.

- Ничего особенного, - ответил Хокли, а Том усмехнулся.

Вообще, Спайкс своим видом напоминал крысу - сгорбленную, тощую и пучеглазую. Глядя на него, складывалось впечатление, что он без угрызения совести может прибрать к своим загребущими рукам все, что плохо лежит, даже если оно находится в чужом кармане. На самом деле -так оно и было. Но Рудольф тогда об этом не знал. Том, в отличие от своего сухощавого товарища, на удивление, не только этим нищим краям, но и голодному времени в целом, был жирен и очевидно, Том Бортолеймак не редко мог слышать в свой адрес, что было бы неплохо его съесть - такого молодого и сального. Голод и нищета в этих краях были страшными.

Ребята прошли около трех миль по лесной тропе, прежде чем свернули с нее вглубь чащи и уперлись в заросшее плесенью и кустарником крыльцо небольшого дома с высокой крышей. От дома пахло гнилью и чем-то еще. Рудольф не мог понять, чем же.

Внутри было затхло. Это от дыма, что исходил от почерневшего со временем огромного камина на всю стену, где по приходу, Том поспешил развести огонь. Когда пламя весело затрещало, ребята уселись ближе к камину на старые кресла и, протянув к ласковому огню ноги, принялись обедать. Впервые за последние сутки, Рудольф съел что-то горячее и мясное - жаркое из капусты, картофеля и козлятины.

Рудольф снова вспомнил про отца, и снова чуть не заплакал. Наверное, это огонь в камине напомнил Рудольфу об отце. Напомнил о гостиной их с отцом дома, о чае с молоком и лепестками черемухи. Но мальчик сдержался и не заплакал, потому что не хотел плакать на виду этих ребят. Они непременно засмеяли бы его. Особенно Том. Он не только посмеялся бы, но и сказал, что хнычут только девочки и десятилетний мальчик никогда не станет мужчиной, пока он сожалеет о потере своих родителей. Том Бортолеймак так бы и сказал.

Рудольф совершенно не слушал, о чем толковали в этот момент Томас и Хокли, а толковали они вот о чем.

- Я придумал, как извлекать, - сказал Хокли, протолкнув в желудок картофелину большим глотком вина. – Так будет эффективнее и быстрее.

- Интересно. – Томас поправил поленья кочергой и снова уселся в кресло. – Но не все ли равно? Ведь главное результат.

Хокли отрицательно покачал головой.

- Рыть нужно не по центру, как мы делали раньше, - ответил Хокли, - а чуть подальше от изголовья. Роем вертикально, на необходимую глубину. Затем горизонтально, до тех пор, пока не упремся в изголовье. После пробиваем крышку, набрасываем петлю и тянем. Все. Не нужно выкапывать полностью.

- И времени уходит не так много, - подметил Том гениальность идеи приятеля.

Спайкс кивнул и налил себе еще вина.

- По моим подсчетам, - задумался Хокли, - не более получаса. Кроме того, этот метод экономит нам силы и после поимки, за нами не остается следов. С виду все на месте, а по факту - там ничего нет. Пусто!

- И родственники не умрут от горя.

На что Хокли ответил:

- Что, конечно –же нам, совершенно, не на руку.

Том снова ехидно усмехнулся. Своими желтыми зубами, он вновь разгрыз кость и со знанием дела высосал из ее недр вареный мозг. Разговоры о предстоящей работе навевали аппетит, а пожрать эти сироты любили. В перерывы между болтовней, они рыгали и даже соревновались друг с другом, кто рыгнет громче. Сиротам было весело.

Затем, Том вдруг спросил:

- А правда, что гробовщик мистер Бюркель бессмертный?

Хокли пожал плечами и ответил:

- Говорят, ему четыреста лет.

Том усмехнулся.

- И ты в это веришь? – изумился он, выпив вина. – Разве человек может столько жить?

Хокли на полном серьезе ответил:

- Если знать, как отпугнуть смерть.

Том Бортолеймак рассмеялся.

- Видать тебе вино ударило в голову! Как можно отпугнуть смерть, она ведь ничего и никого не боится!

Хокли на это ничего не сказал. Он не знал, что скрывает пожилой гробовщик и каким образом смерть обходит его стороной. Есть поговорка: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Видимо, мистер Бюркель понял смысл этого высказывания как никто другой. Хокли предложил не тратить время на бесполезную болтовню.

- Нас ждет тяжелая ночка, - сказал он. – И нужно провернуть наше дельце так, чтобы комар носа не подточил.

- Главное, чтобы этот урод нас не подвел.

Хокли допил вино, опустил кружку на стол, и ответил тому:

- Не подведет.

- Откуда такая уверенность?

Хокли Спайкс пожал плечами и задумчиво произнес:

- Захочет вернуться к отцу с деньгами, не подведет.

Рудольф к тому времени задремал. Тепло камина его разморило и мышцы, окоченевшие за ночь на холодной земле, наконец, расслабились и перестали содрогаться. Рудольфа уложили на диван и укрыли рваным льняным покрывалом. Так мальчик проспал до глубокой ночи. И спал бы и дальше, но чья-то твердая рука внезапно начала трясти его за плечо.

- Проснись, - послышался твердый голос. - Пора на работу. Вставай, уродец.

Рудольф потер глаза и поднялся. За окнами уже стемнело. Мальчику снился странный сон. В нем он видел мертвеца. Очевидно, часть разговора, Рудольф все же уловил.

Маленьким отрядом, ребята отправились на дело.

Рудольф шел позади всех и постоянно спотыкался.

- Гром и молния! – зашипел Том, когда Рудольф в очередной раз наступил ему на пятку и снял башмак. – Смотри под ноги, уродец!

- Простите меня, сэр, - ответил Рудольф, пытаясь помочь Тому с его башмаком. – Я все еще сонный.

- Да отстань ты от меня! – обозлился мальчишка и пригрозил Рудольфу кулаком. – Еще раз наступишь, поколочу! Идем.

Впереди всех шел Хокли. Шаги его были большими, но бесшумными. На Хокли по-прежнему было его старое, пропахшее дымом камина пальто, однако шляпу заменила тряпичная панама. Ночью сильно похолодало. Останься сегодня Рудольф на улице, непременно замерз бы.

Следом за Хокли шел Том. У него за плечом находился рюкзак с торчащей из него небольшой деревянной лопатой. Тогда Рудольф отметил, что впервые видит деревянную лопату.

Шли ребята по широкой лесной тропе. Путь им освещала луна. Она то выплывала из-за туч, то снова пряталась за ними. Вскоре, детей встретил металлический забор, ржавый и покосившийся. Между заплесневевшими прутьями этого забора свои гнезда свили пауки, а близрастущие деревья обвили забор ветвями и облокотились на него, как пьяница облокачивается на стойку в трактире.

- Сюда! - прошептал Хокли ребятам. Он ловко юркнул туда, где отсутствовали несколько прутьев. – Скорее! Ну!

Рудольф пролез через дыру в заборе и с ужасом осознал, что оказался на кладбище.

- Господи! – напугался он. – Зачем мы здесь?

- Скоро узнаешь, уродец, - ответил Том через плечо и, обернувшись, добавил: - Вздумаешь выкинуть сюрприз, увидишься с отцом лишь на том свете. Смекаешь, уродец?

Рудольф заметил блеснувшую в руке Тома бритву и ответил, что понял и пообещал вести себя тихо.

- То-то же. Идем, уродец.

Чтобы не закричать, Рудольфу потребовалась необыкновенная выдержка и смелость. Мало, кто способен на такое, ведь Рудольф еще ребенок, а оказаться ночью на кладбище, среди старинных крестов и полуразвалившихся надгробных памятников, страшно не только для ребенка. От этого и взрослый может с ума спятить.

Но Том и Хокли казалось, и вовсе не замечали ни крестов, ни надгробных плит. Они вели себя очень спокойно, словно для них, бродить по таким местам – привычное дело. По правде говоря – так оно и было.

- Это где-то рядом. – Хокли припал к одному из деревьев и указал, куда-то в туманную мглу. Ребята пригляделись. – Где-то в той стороне. Я чувствую – мы близко.

Рудольф ничего, кроме окутанных туманом могил не видел и ничего, кроме запаха старого леса не чувствовал.

- Ты уверен? – спросил недоверчиво Том и принюхался. – Я ощущаю лишь как смердит от этого урода.

- Грета сказала, что могилу никто охранять не будет, - продолжил Хокли Спайкс.

- Откуда она знает?

- Она была на похоронах и подслушала разговор родственников, - прошептал Хокли Спайкс. - Они говорили, что после похорон сядут на корабль и навсегда покинут эти места.

- Думаешь, Грете стоит доверять? – спросил Том. – Девчонкам я никогда не верил. Они… глупые и постоянно обижаются.

- Она еще ни разу нас не подвела, - ответил Хокли. – Я уверен – с ней можно иметь дело.

- Но к уродцу я все же пригляделся бы? – буркнул Том. – Мы его не знаем и видим впервые. Погляди на него – он дрожит как девчонка! У меня предчувствие, что уродец сдаст нас со всеми потрохами.

- Когда я тебя встретил, - отозвался Спайкс, - думал так же. Но я умею различать людей. Он не подведет. Правда, Рудольф?

- Не подведу, - ответил сын пиявочника и слова застряли в пересохшем горле.

- Не вздумай даже мысли допустить, чтобы загадить нам дело! Иначе… - Том похлопал по карману… - прирежу как никчемного ишака!

- Тише! – Спайкс приложил палец к губам. – Мне показалось, я слышал, как трещат ветки.

Ребята замерли. Сгрудившись у огромного дерева и боясь пошевелиться, они слышали, как бьются их сердца, слышали, как хлопает крыльями ночная птица. Ребята смотрели друг на друга огромными глазами и по сторонам. Деревья поскрипывали, черви копошились в могилах, шелестела листва, но больше ничего не происходило. Кладбище утопало в мертвом спокойствии.

- Ладно, - прошептал Том, - у нас мало времени. Старайтесь не шуметь. Рудольф, тебя касается. Иначе, нас услышит сторож, а он церемониться не станет. Будь уверен. Готовы? – Ребята одновременно кивнули. – Тогда, вперед.

Мальчики пошли.

- Что сделает с нами сторож, если поймает? – спросил Рудольф, чем снова вызвал смешок Тома. – Отправит в тюрьму?

- Держи карман шире! – усмехнулся Том через плечо. – Пристрелит, как пить дать!

- Пристрелит?!

- А ты думаешь, он с палкой ходит? – болтал Том. - Нет. У него ружье. В крайнем случае – кирка. Получал хоть раз киркой по голове?

Рудольф ответил, что нет, к счастью, не получал.

- А я получал, - припомнил Бортолеймак работный дом. - Приятного мало. Так что веди себя тихо, поменьше спрашивай, побольше работай. И не кряхти!

Ветер шумел верхушками деревьев и все трепал детей за волосы. Рудольф старался не думать о том, что где-то по близости мог бродить сторож. И его эта мысль пугала даже больше чем думы о мертвецах, уставших от своих тесных могил и решивших размять свои дряхлые кости.

Так же Рудольф заметил, что над их головами постоянно кружит огромный филин. Как две золотые монеты, блестели глаза старого филина, когда он с любопытством разглядывал пробирающихся сквозь сухие ветви кустарников ребят. О том, что это могла быть чья-то не упокоенная душа, в образе птицы, Рудольф так же старался не думать. Только вот мальчик все еще не понимал, зачем они здесь.

Каким же несчастным ощутил себя он, когда все осознал. И вместе с тем, каким глупым он вдруг себя ощутил! Даже осел догадался бы для чего нужно среди ночи отправиться на кладбище с лопатой и веревкой.

- Мистер Спайкс! – Рудольф вдруг обрушился на колени. Никогда в своей жизни он не был так сильно напуган как в эту ужасную минуту! – Прошу вас, отпустите меня! Я никому ничего не скажу! Прошу! Молю вас! Мистер Спайкс!

Мальчишки обернулись и замерли.

- Я же говорил! – выругался Том. – Он нежный как девчонка! Хоть и страшен как чудовище.

Хокли бросился к Рудольфу, сел рядом и зажал ему рот ладонью.

- Если ты и правда хочешь вернуться к отцу, - прошептал Хокли, глядя в испуганные глаза Рудольфа, - во имя маленького Иисуса – возьми себя в руки!

- Да что ты с ним церемонишься? – Том уже достал из кармана бритву и ее лезвие сверкнуло ледяным блеском. – Он подведет нас, как пить дать! Позволь я заткну его на веки.

- Будь мужчиной! – шипел Хокли и продолжал сжимать рот дрожащего Рудольфа. - Если у нас все получится, то обещаю, скоро ты встретишься с отцом. Ты хочешь вернуться к отцу? Хочешь ведь?

Рудольф смиренно кивнул, в его глазах блестели слезы. Рудольф бросал взгляд то на бритву в руке Тома, то на Хокли, сжимающего ему рот.

- Значит, делай все тихо и без лишних соплей. Идет? – Хокли был в тот момент очень строг, поэтому Рудольфу ничего не оставалось, как только принять свою несчастную судьбу. - Молодец. – Хокли медленно отпустил убрал руку от лица Рудольфа и вытер ладонь о полы своего плаща. Раздосадованный Том спрятал бритву. – К утру у тебя будут деньги, - продолжил говорить Спайкс. - Ты сядешь в кэб и отправишься к своему отцу. Только не испогань нам все. Идет?

Рудольф быстро закивал.

- Умница. – Хокли поднялся и помог встать Рудольфу. – У меня едва сердце не остановилось из-за твоего воя.

- Простите меня.

- Слава Богу, что все обошлось. Идем.

Проходя мимо Рудольфа, Том сильно толкнул его плечом и буркнул:

- Дубина стоеросовая!

И троица зашагала дальше. Долго они шли. Порой останавливались, прислушивались. Убедившись, что все спокойно, отправлялись дальше, в самую глубь старого, заросшего погоста.

Вдруг, неподалеку в тумане возникла тощая фигура. Хокли остановил всех и повернулся к Рудольфу.

- Тихо! – прошептал он. – Не шевелись!

Ребята замерли. Сутулый человек стоял спиной и пытался раскурить трубку. Он ругался всякий раз, когда спичка гасла. Безо всякого сомнения, это был сторож. Сердце Рудольфа едва не выпрыгнуло из горла, когда он увидел очертания ружья, которое сторож оставил под деревом. Несомненно, ружье было заряжено, и сторож воспользуется им без тени сожаления, даже несмотря на то, что перед ним дети. Воришки, преступники, но все же дети.

- Слушай, - обратился Хокли к Рудольфу шепотом, - у тебя появился шанс загладить свою вину и проявить мужество. Иначе, не видать тебе встречи с отцом как своих ушей!

- Что мне нужно делать? – спросил паршивый мальчик дрожащим голосом.

- Чертова сырость! – рявкнул в этот момент сторож. – Чертово болото! Чертово кладбище! Все спички вымокли!

Преступники затихли. Затем, Хокли продолжил:

- Я позабыл свои часы, - сказал он и лица воскрешателей расплылись в улыбке, только вот эти улыбки не предвещали ничего хорошего. – Иди и поинтересуйся у этого мистера сколько сейчас времени.

- Но ведь он тогда…

- Ты сейчас же пойдешь и поинтересуешься у этого мистера сколько сейчас времени! – зашипел Том Бортолеймак и сделал вид, что полез в карман за бритвой. – Иначе, выпотрошу тебя прямо здесь и сейчас. Иди, чудовище!

Рудольф тяжело вздохнул и отправился выполнять поручение. Сырой мох скрадывал шаги маленького монстра, оттого для сторожа было большой неожиданностью, когда кто-то легонько коснулся его плеча.

- Простите, мистер, - тихо произнес Рудольф, - не подскажите сколько сейчас времени?

Сторож обернулся, и трубка выпала из его рта.

- Господь Вседержитель! – ахнул побледневший от ужаса старик после чего рухнул в обморок.

Хокли и Том радостно вскрикнули и подбежали к Рудольфу.

- Молодец, уродец! – Хокли похлопал Рудольфа по плечу.

- Отлично, дубина! – вторил другу Том. – Ты уложил олуха одним лишь своим видом!

- Я не хотел!

Рудольфу было жаль сторожа, но отца ему было жаль больше.

- С твоей внешностью, - продолжал Том, - нам не страшны ни оборотни, ни восставшие мертвецы!

- Скорее, - скомандовал Хокли, - пока этот недотепа не очнулся! Идемте.

С тяжелым сердцем Рудольф последовал за ребятами.

Вскоре из ледяного тумана, возникла могила. От нее все еще веяло сырой землей и свежими цветами.

- Мы на месте, - коротко сказал Хокли.

- Не обманула Грета, - заметил Том Бортолеймак. – Если дело выгорит – женюсь на ней.

Хокли закатил глаза.

- Не время пустомелить, - сказал он. – Впереди у нас тяжелая ночка.

- Таскать мертвецов не мешки ворочать, - пожал плечами Том.

Колени Рудольфа задрожали, и он едва не рухнул снова. Но сдержался. Уж очень он хотел обнять своего отца. Для этого, Рудольфу нужно быть сильным.

- Начинаем отсюда. – Спайкс указал на то место, где было изголовье могилы и, скинув пальто и оглядевшись вокруг, принялся за работу. – У нас тридцать минут.

Том остановил приятеля.

- Может, доверим это Рудольфу? – спросил он.

- Я сам откопаю, - ответил Хокли.

- С его огромным носом, он справился бы и без лопаты.

- Я сам, - повторил Хокли, и лопата впилась в землю. – Носатый полезет в яму. Он тощее нас и не застрянет.

Хокли принялся за работу. Рудольф стоял в стороне, у высокого дуба, скрывающего под тенью своей раскидистой кроны его испуг, его уродство и перекошенный от страха рот. Рудольф с ужасом и изумлением глядел на то, как быстро увеличивается яма. Очевидно, мальчики уже не впервой совершают подобные омерзительные дела. Вскоре Спайкс полностью скрылся под землей. Он выбрасывал на поверхность куски глины и рыхлой почвы, а Том ловил ее и аккуратно нагромождал на приготовленный заранее брезент.

- Чтобы не оставлять за собой бардак, - объяснил мальчик Рудольфу. – Иначе сразу поймут, что могилу опустошили. Чтобы такого не произошло – мы аккуратно присыплем яму той же землей. Понял?

Рудольф кивнул.

Погода тем временем сильно испортилась. Ветер усилился и бросался на ребят со всех сторон, точно яростно противореча их омерзительному делу. Когда тучи прятали луну, становилось так темно, что едва было видно собственные руки! Но стоило луне высвободиться, как вокруг делалось светло и тени от молчаливых могил и угрюмых деревьев, приобретали резкие черты.

Изрядно вспотевший и грязный Хокли, выбрался из ямы и, вручив Рудольфу, молоток, сказал:

- Полезай вниз. Молотком пробьешь изголовье гроба, обмотаешь вокруг шеи веревкой и подашь нам знак. Живее, пока сторож не пришел в себя!

- Извините, мистер Спайкс, - спросил взволнованно мальчик, - а вокруг чьей шеи я должен обмотать веревку?

- Можешь своей! – вскрикнул Том и спугнул своим голосом того старого филина. Он сорвался с нижних веток дерева и, ухнув пару раз, унесся прочь. – Ну и дубина же ты.

- Ты должен набросить петлю на шею покойника, - терпеливо объяснил Хокли. После этих слов Рудольфу сделалось еще отвратительнее. Он побледнел еще больше, а слабость в ногах, была уже непреодолимой. – Затем поскорее выбирайся из ямы. Понял?

Невдалеке послышался треск веток. Мальчики замерли. Там, в кустах что-то было. Или кто-то. В этот момент сын пиявочника уже мысленно простился со своей жизнью. Висеть ему в петле. Но нет – то был всего на всего бродячий пес. Он вышел из тумана и уставился на ребят.

- Прочь! – взмахнул руками Том и животное убежало. – Скорее уже, дубина! Лезь вниз.

- И еще, - добавил шепотом Хокли, останавливая Рудольфа. – Если наткнешься на драгоценности…

- Забрать их?

- Нет! – рассердился Хокли. – В том то и дело, что ты ничего не должен брать из гроба. Ни кольца, ни единой монетки! Понял?

Рудольф кивнул.

- Иначе, точно посадят. Лезь!

Рудольф прихватил с собой молоток и веревку, после чего исчез в темноте сырой ямы. Он пополз по тоннелю прямо туда, куда этим утром опустили гроб. Здесь было сыро и темно. Земля обступала со всех сторон, но Рудольф не медлил – он полз вперед, к мертвому телу. Томас и Хокли ждали сверху. Они грызли ногти и озирались по сторонам.

Вскоре мальчик с волосатым лицом уже пробил стенку гроба и перекинул петлю через голову мертвеца. С поверхности уже доносились голоса ребят, они требовали шевелиться и пугали сторожем. Мальчик со звериным лицом поспешно затянул узел на холодной шее покойника и уже пятился назад, к свету, к свежему воздуху.

Когда Рудольф оказался на поверхности, он тихо заплакал.

- Ты чего ревешь? – Том заметил, как Рудольф вытирает слезы рукавом кафтана.

- Я боюсь, - ответил Рудольф.

Том помог Рудольфу выбраться из ямы, отряхнул его от сырой земли и смахнул с его головы могильного жука.

- Рыдают только девчонки, - сказал Том. – Держи крепче веревку. Сейчас начнется самое интересное.

Все трое разом взялись за веревку.

- На счет «три», тянем! – скомандовал Хокли, что держался за веревку первым. – Тянем!

Ребята что есть силы, дернули веревку и выволокли мертвеца наружу. От этого зрелища, сын пиявочника пошатнулся, и чувство восприятия этого мира, покинуло его.

Хокли и Том переглянулись и лишь пожали плечами.

- Ну и дубина, - хихикнул Том.

Недолго Том и Хокли размышляли, как поступить с Рудольфом. Они забросали его ветвями и листвой, а сами, с трупом наперевес, покинули кладбище.

На пол пути, Хокли вдруг остановился.

- Может стоит забрать ружье? – спохватился он.

- Ты умеешь им пользоваться?

Хокли замотал головой отрицая.

- Нет, - ответил он.

- И я не умею, - уныло признался Том.

Хокли немного подумал. Затем вспомнил слова Греты и сказал:

- Ладно, о ружье можно не беспокоиться – сторож его никогда не заряжает.

- Откуда ты знаешь? – удивился Том.

- От проверенных источников. Идем.

Не прошли ребята и нескольких шагов, как Хокли вновь остановился.

- Чего? – спросил Том, его лицо блестело от пота.

- Я, вот, что подумал, - сказал Хокли, прислоняясь к дереву, чтобы немного передохнуть от тяжелой ноши. – Мистер Лоренц скупает трупы для своих докторских экспериментов и берет за них всего каких-то тысячу кефров. Но эти трупы не первой свежести.

- Далеко не первой, - сказал Том и принял вид знатока. – И чего?

Спайкс редко советовался с Томом по части денег и вообще считал его не в той степени сведущим в финансовых делах, чтобы позволить ему совать туда свой нос. Но сейчас, в голове предводителя родилась нехитрая идея.

- Интересно, сколько мистер Лоренц даст нам денег за свежий труп, который еще не побывал в земле?

Том пожал плечами.

- А какая разница? – спросил он. – Труп, он и есть труп. Чего тут гадать.

Спайкс отрицательно замотал головой.

- Труп, не тронутый ни жуком, ни червем, ценится дороже, - сказал он. - Понимаешь?

- Нет. – Том в раздумьях поморщил лоб.

- Нам пора выходить на новый уровень и самим производить трупы. Не нужно ковыряться в могилах и рисковать свободой.

Бортолеймак засиял.

- Я не подумал об этом, - сказал он. - Ты хочешь убить того носатого и продать его свежим?

- Да, - ответил Хокли. – Отныне, - добавил он горделиво, - мы больше не воскрешатели. Теперь, мы производители!

- Отличная идея! – обрадовался Томас, и глаза его сверкнули. Он уже слышал шелест денег в своих карманах и вдыхал их запах. А еще, он примерял новый пиджак и лакированные туфли, о которых так долго грезил, в очередной раз латая свои старые башмаки. Их когда-то носил его покойный отец. – Мы станем богаты! За свежатину нам дадут много денег!

- Не обещаю золотых гор, - поправил размечтавшегося Томаса приятель. – Но часы на цепочке ты сможешь себе позволить.

- Еще я куплю себе сигару.

- А я куплю себе бутылку бренди, - поддался мечтам Хокли. – Но только настоящего! Не того шмурдяка, которым торгует Ханс.

- Голова у тебя варит что надо, Хокли Спайкс, - подметил Том. – И накой тебе возиться с мертвецами? Мог бы какое-нибудь дело открыть. Я стал бы твоим компаньоном. Зачем тебе мертвецы?

- Мне это нравится, - ответил спокойно Хокли. – В этом есть что-то таинственное, романтическое!

- Романтическое? – переспросил Том своего друга. Том не знал значения этого слова. Наверное, оно для него тоже было девчачьим. Не мужским словом. – Что значит: романтическое?

- Это высокие чувства, - сказал Хокли. - Наполненные положительными эмоциями и возвышенным мироощущением. Понимаешь?

Том кивнул головой. Но он по-прежнему ничего не понимал.

- Я думал положительные эмоции вызывают лишь деньги, - ответил Том и задумался еще больше.

- И деньги тоже, - согласился Спайкс. – Но важнее всего в жизни – это заниматься любимым делом, и еще получать за это неплохое вознаграждение.

Том не любил то, чем они с приятелем занимаются, Том любил лишь деньги. Ради денег, он готов был на все. Слишком несчастливое у него детство, голодное и неинтересное. И деньги, это единственная радость в жизни сироты Тома Бартолеймака.

- Мне по душе лишь деньги. – Том пожал плечами.

- Ладно, - обрезал Спайкс. - Давай отнесем тело домой, и вернемся за Рупертом… за Рудольфом.

- Только давай не сразу отдадим его мистеру Лоренцу, - предложил Том. - Сначала он поработает на нас, а через пару дней продадим его.

- Ты чувствуешь запах? – спросил Хокли.

- Нет, - ответил Том, принюхиваясь к холодному ночному воздуху кладбища. – А чем должно пахнуть? Что за запах ты чуешь, запах гниющих мертвецов?

- Запах перемен, - ответил воодушевленно Хокли. – Скоро, совсем скоро, все изменится. Вот увидишь, все будет иначе. Все.

- Скорее бы.

- Потерпи немного, - сказал Хокли. - Бери под руки, понесли.

- Я уже нес под руки, - насупился Том. – У меня уже спина болит. Теперь я несу за ноги.

- Какая разница?

- Тогда почему ты сам не несешь под руки?

- Мне приятнее нести за ноги, - ответил Хокли. – К тому-же, я старше тебя.

- Всего на один год.

- Бери, я сказал, - обозлился Хокли. – Не время спорить!

Том замолчал и подчинился. Так или иначе, теперь он богат! Пусть даже пока только в мечтах.

Ребята болтали про лучшую жизнь, которая их поджидает за поворотом всю дорогу до дома и обратно. Оказывается, не так много нужно этим детям, чтобы быть счастливыми. Совсем не много. Чистая одежда, плотный ужин, да безделушки, такие как часы на цепочке и курительные трубки ручной работы. Вместе с тем, у судьбы на этот счет были другие планы. Да. Судьба - непредсказуемая штука.

Когда Том и Хокли спустили тело в подвал и вернулись за Рудольфом, то обнаружили что его и след простыл. Мальчик пришел в себя и все вспомнил. Он вспомнил и Хокли и Тома и то, как помогал доставать из могилы мертвеца. Это повергло в ужас нашего героя, и он, вскочив на ноги, помчался прочь с кладбища с той быстротой, какую ему могли позволить ветви деревьев и глубокие рвы.

Долго еще Хокли ругался на то, что не додумался связать Рудольфа или хотя бы привести его в чувство. А ведь в его голове мелькнула эта мысль. Но теперь Рудольф сбежал, и вряд ли его догонишь.

- Где его теперь искать?! – Том не находил себе места. А ведь с рассветом он мог разбогатеть. Но теперь ему оставалось лишь со злости ломать себе руки и рассекать воздух своей туалетной принадлежностью. – Нужно было его сразу заколоть! Эх, было у меня такое желание! Не выручить нам теперь за него денег!

- Меня другое волнует, - сказал Хокли.

- И что же?

- Если его поймают, он всем растреплет о наших делах. А это значит – не быть нам богатыми. Жить нам теперь в работном доме. Если раньше не повесят.

- Господи! – Том схватился за голову. – Нам нужно бежать следом и догнать его, во что бы то ни стало!

- Вряд ли мы его теперь нагоним, - ответил Хокли. - Нам лучше стоит вернуться и поднять денежек хотя бы с той мертвой женщины, пока она не начала гнить. Идем отсюда.

Сигары, курительные трубки ручной работы и лакированные туфли, вместе с часами на цепочке в одночасье превратились в пыль, когда из-за дерева к мальчикам вышел сторож и поднял ружье.

- Стоять, обмороки! – зашипел старик. Том взвизгнул и молниеносно вскинул руки вверх. Он так сильно испугался в ту ночь, что мгновенно поседел и больше никогда не говорил. Хокли же, не издал ни звука. Он молча описался и дрожал всем телом, пока его штаны дымились в холодной ночи. - Попались, голубчики! – Старик ехидно заскрежетал своими гнилыми зубами. – Теперь вам не удастся улизнуть, малолетние преступники.

- Вы про что, сэр? – спросил дрожащим голосом Хокли.

- Я знаю, что это вы пятую неделю подряд, обворовываете могилы. Вскрываете гробы и таскаете из них мертвяков. Так ведь?

- Боюсь, вы ошибаетесь, сэр. – Хокли едва не плакал. Может от притворства, а может и впрямь был напуган. – Мы пришли навестить нашу несчастную тетушку.

- Расскажешь об этом полицейским. – Старик направил ружье в грудь Хокли. – Поворачивайся и шагай к воротам, малолетний преступник. А ты, жирный, шагай следом. И без фокусов. Пшли!

- Мы больше так не будем, мистер, - взмолился Хокли. – Честное слово. Мы пойдем в подмастерья и станем добросовестно трудиться. Обещаем!

- Горбатого лишь могила исправит, - сказал сторож и вдруг закричал: - Вперед, малолетние преступники! Иначе постреляю! И буду прав.

Томас и Хокли развернулись и покорно зашагали. Сторож шел следом и все твердил:

- Была бы моя воля, я бы применил на вас свои методы воспитания. Отдать вас полиции, это слишком гуманно. Вы заслужили наказания пострашнее, чем тюрьма.

Мальчишки не желали знать, о каких наказаниях говорил старик, но закрыть уши тоже не могли – руки их были подняты вверх.

- Мы, итак, слишком напуганы, сэр, - простонал Хокли, когда сторож принялся перечислять те ужасные наказания, которые еще совсем недавно были вполне законны. – Избавьте нас от подробностей.

Туман окутывал ноги ребят, и они мысленно мечтали раствориться в нем, лишь бы не слушать сумасшедшего старика. Каждый из ребят уже сожалел и содеянном, но теперь, увы, ничего не изменишь.

- Я все еще помню хруст суставов, с которым ломались руки мелких воришек, - рассказывал сторож по пути с кладбища. – Помню, как клеймили воришек бритвой, вырезая у них на лбу позорные метки. Как же громко кричали эти несчастные! Но их рыданий оттуда, из глубин подвалов, никто не слышал. Господи, как я любил то время. Как любил!

От этих рассказов, мурашки бежали по телу мальчишек, но убежать они не могли, слишком велик был их страх. Ружье сторожа, может и вправду было не заряжено, только вот никто из мальчиков совсем не желал этого уточнять.

Забегая вперед, я скажу, что никто не пристрелил малолетних преступников, никто не сломал им руки, и не клеймил бритвой. Ребят приговорили к пожизненному исправительному труду в работном доме. Там они повзрослеют, состарятся и умрут.

- А еще, - не унимался сторож, - воришек садили в бочки и не выпускали оттуда до самой старости. В этих бочках, они превращались в уродов! Кстати, насчет уродов… - старик вдруг задумался, в его памяти возник монстр, чья морда покрыта волосами, уши вытянуты, а глаза блестят ярко-зеленым светом. - … нет, определенно мне показалось. И привидится же такое! Шагай!

Похищенный мальчиками труп все же вернули в могилу, хотя родственники об этом не узнали – к тому времени они уже отплыли из этих мест.

Тем не менее, ребята разминулись. Рудольф заблудился, но дорогу к дому Тома и Хокли все же отыскал. Только вот Рудольф не знал, что пока он лежал без сознания, укрытый ветками среди старых могил, мальчишки отнесли краденый труп домой, и отправились в обратный путь, за ним. Еще Рудольф не знал, что в этот момент трупохитителей уже схватили и посадили за решетку в местном отделе полиции.

Мальчик вернулся домой воскрешателей, но дома было безлюдно. Лишь мрак прятался за каждым углом, и в обшарпанной деревянной мебели. Огонь в камине уже догорал. Оттуда ярко-красным глазком, глядела одинокая головешка.

- Мистер Спайкс? - произнес Рудольф, застыв в дверях. Никто ему не ответил. – Том? Вы здесь? Это я – Рудольф. – Снова тишина. – Видимо они отправились искать меня, - заключил мальчик и, стараясь миновать скрипучие половицы, прошел в гостиную. - Значит, подожду их здесь, чтоб снова не разминуться. - Рудольф сел на диван и протянул к камину озябшие испачканные могильной землей руки. Из камина повеяло нежным теплом. Мальчик подкинул дров и облегченно вздохнул. - Дождусь ребят здесь, - сказал он самому себе и прилег. – А пока, немного отдохну. Совсем чуть-чуть. Самую малость.

Рудольф стал прислушиваться к звукам тишины. Все было спокойно. Конечно, мальчик не знал, что в подвале, прямо под ним, лежит завернутое в простыни мертвое тело. Но оно мертвое, а мертвые, как известно, не ходят.

В дымоходе свистел ветер.

Уууух! Ууууух! – донеслось до Рудольфа, и от этого леденящего душу звука, похожего на завывания угрюмого призрака, по спине Рудольфа побежал холод.

Рудольф старался отогнать от себя страшные мысли и углубился в мечтания. Он начал представлять, как возвращается домой, в родной Ингольген и как они с отцом снова пьют горячий чай в гостиной. Страх и мрак отступил. Добрые мысли прогнали их, потому что добрые мысли всегда одерживают победу над мыслями плохими.

Рудольф пригрелся под покрывалом и вскоре задремал. Спал он тревожно. Все время был в ожидании, что вот-вот в дом войдут ребята и начнут громко обсуждать ночную вылазку. Еще они будут удивлены, как же им все-таки удалось разминуться с дубиной, как любил всех называть Том. Тогда Рудольф расскажет, что заблудился на обратной дороге и попросит у ребят прощения за свои слабые нервы.

Сон Рудольфа был тяжелым и неповоротливым. У сна была измятая одежда и грязная обувь. Пока сон устраивался поудобнее в голове мальчика, он уронил несколько полок с мыслями и те перемешались. Кресло, на которое уселся сон, постоянно скрипело и раскачивалось. Сну в голове Рудольфа определенно не нравилось и этот неповоротливый тип, все время норовил покинуть голову маленького Рудольфа.

За ночь ничего не произошло. Из подвала не донеслось ни звука и не поднялось оттуда ни одного призрака.

Ближе к утру, огонь в камине окончательно догорел, и Рудольф проснулся от холода.

- Что это за запах? – спросил он самого себя и поднялся с дивана.

Рудольф не знал, как пахнут подгнивающие человеческие внутренности. Конечно, если б он это знал, то непременно бросился бы прочь отсюда, но мальчику это было неведомо. Ровно как не было ему ведомо о том, что к дому уже подходят Том и Хокли, конечно же в сопровождении трех полисменов.

Когда Рудольф выглянул в окно, страх сковал его тело.

- Меня сейчас поймают! – вырвалось из груди Рудольфа, и он отпрянул от окна. – Схватят и посадят в тюрьму! Я преступник. Грабитель! Господи, я похититель покойников! Что же мне делать?!

Мальчишка бросился искать место, куда ему спрятаться. Спальня оказалась заперта на ключ. Был еще шкаф – огромный, старинный шифоньер темно-зеленого цвета. Там и решил испуганный Рудольф укрыться.

- Инспектор Гослин, - донеслось до Рудольфа с улицы, - позвольте, я первый войду в дом, вдруг там засада.

- Прошу, - ответил второй полисмен. – Только вот вы понапрасну беспокоитесь, инспектор Ирвин, эти куриные душонки петли бояться, как Дьявола. Они на такое не пойдут.

- И все же, сэр…

Через щелку в дверце шкафа, просачивался дневной свет и все то, что происходило далее.

Первым в дом вошел высокого роста констебль с длинными усами и тощей как у лебедя шеей. Рудольф с ужасом обнаружил в его руке револьвер и задрожал от страха. Если его не посадят в тюрьму, то причиной тому будет лишь смерть.

Вскоре, когда инспектор Ирвин убедился, что засады здесь никакой нет, в дом вошли и остальные. Деревянные полы заскрипели под тяжелыми ботинками полисменов, когда они начали расхаживать по гостиной и все изучать.

- Ну, - сказал инспектор Гослин, обращаясь к маленьким преступникам, - где мертвец?

- Здесь, - без утайки ответил Хокли и отбросил ногой в сторону потрепанный палас. В этот момент взору сына пиявочника и всем собравшимся открылась металлическая ручка в виде кольца. Казалось, она торчала прямо из пола, но стоило Спайксу потянуть за эту ручку, поднялся люк. Тогда Рудольф понял, откуда исходил тот тошнотворный запах. – Вон он, внизу, в простыне.

Констебли незамедлительно спустились в подпол. Инспектор Гослин остался снаружи. Том и Хокли, виновато склонив головы, стояли рядом. Рудольф не сразу заметил, что Том Бортолеймак стал седым как глубокий старик. Том дрожал всем телом и молча смотрел на свои башмаки. Как же сильно были напуганы воришки!

- Нашли, сэр! – донеслось из подпола. – Черт возьми – это миссис Бебельдур, сэр! Я ее знал. Она работала…

- Поднимайте! – скомандовал инспектор. – Разберемся.

- Поднимаем, сэр!

Инспектор поморщился.

- Ну и вонь! – выругался он. – О Боги!

Рудольф сидел в шкафу и немым призраком наблюдал через небольшую щелку, как из подвала полисмены вытаскивают труп. Мальчик прикрыл рот ладонью, чтобы вдруг не закричать. Рудольф боялся, что снова упадет в обморок, как прошлой ночью на кладбище. Тогда его арестуют, и он больше никогда не увидит своего отца.

Труп аккуратно уложили на диван. Из-под простыни показалась рука мертвеца, белая как пергамент и окостеневшая как ветка дерева. При виде этой безжизненной руки, Рудольф задрожал всем телом, мысленно, он снова вернулся во тьму могильной ямы, и снова едва не упал без чувств.

- Это дело их рук, сэр, - сказал один из констеблей, указывая на преступников. – Мы долгое время за ними охотимся.

- Это первый раз, - соврал Спайкс. – Первый и последний, сэр! Обещаем!

- Не вешай мне лапшу на уши, вор! – обозлился инспектор. – Положение ваше дрянное.

- Мы правду говорим, сэр! – взмолился Хокли.

- Стоит отдать вам должное, - продолжил инспектор, - изобретательности вам не занимать. Столько месяцев водили нас за нос! Придумали вы, конечно здорово, вскрывать гробы.

Спайкс заплакал. В одночасье его смелость, хитрость и уверенность рассеялись в воздухе как запах великаньих подштанников. Он вдруг стал обычным ребенком, нашкодившим и сожалеющим об этом.

- Остальное не мы делали, - проговорил сквозь слезы Спайкс.

- Мое терпение лопнуло! – прорычал, наконец инспектор. – Вам не избежать наказания и наказание то, будет мучительным для вас. Помяните мое слово, паршивцы.

Инспектор был очень убедителен, а еще, он казался очень жестоким человеком. На самом деле, он и был таковым, потому что он не любил детей. А детей-преступников, инспектор не любил вдвойне.

В старинном шифоньере Рудольф задыхался от пыли и запаха грязных вещей.

- Апчхи! – вырвалось у него и все, кто находился в доме, одновременно вздрогнули и повернули головы в сторону шкафа.

В ушах Рудольфа зазвенело, и тьма едва не поглотила его.

- Святые небеса! – раздраженно пробубнил мистер Гослин, направляясь к шкафу большими шагами. - А что у нас здесь? Очередной мертвец? Кого вы еще здесь прячете?

- Никого, сэр, - ответил Хокли. – Лишь эту миссис.

Едва мистер Гослин распахнул дверцы шкафа, как оттуда с громким криком выпрыгнул Рудольф и что есть духу, бросился из дома. Инспектор от неожиданности не удержался на ногах и всей своей громадиной обрушился в подпол, откуда только что изъяли покойницу.

- Это он! – закричал Хокли. – Ловите его! Это он похитил труп! Он виновник! Этот носатый урод!

Инспектор Ирвин выстрелил, но промахнулся, пуля угодила в окно, оставив там аккуратное отверстие.

- Скорее за ним! – скомандовал инспектор из глубины подпола, и констебли бросились за мальчиком. – Поймайте его и арестуйте! Живо! Приведите его ко мне! Он не должен уйти!

Неуклюжие констебли чуть было не навернулись с крыльца, спотыкаясь своими огромными сапогами обо все подряд. Рудольф тем временем уже скрылся в чаще леса. Мальчика не останавливали ни ветви, что хлестали по его лицу и били по шее, ни угрозы полисменов.

- Сегодня же, монстр, ты будешь повешен! – кричали полисмены. - Стой, носатый урод! Именем королевы!

Грянули два выстрела. Но ни одна пуля не достигла своей цели, и констебли вернулись в дом ни с чем.

Мистер Гослин в это время с огромным пристрастием стремился выпытать у малолетних преступников откуда взялось это собакоголовое существо. Хокли и Том часто в своей жизни врали и люди принимали их ложь за чистую монету. Но сейчас, когда по щекам Тома лились слезы искренности, инспектор и слушать не желал правду.

Сын пиявочника бежал прочь. Ветви деревьев хватали за его волосы и одежду. Глубокие рвы словно разинутые пасти, жаждали поглотить мальчика. Но Рудольф был слишком напуган. Лишь когда те страшные места остались далеко позади, Рудольф позволил себе отдохнуть.

Что-то звякнуло в кармане брюк урода, когда он повалился на землю. Рудольф сунул руку в карман и ему в перепачканную могильной землей ладонь опустились две золотые монеты. Что за чудеса, подумал мальчик, разглядывая монеты. Рудольф не выбросил драгоценности. Он вернулся с ними домой и отдал отцу.

Старый пиявочник и его сын больше не бедны. Но Рудольфу все еще снится та женщина, покойница. Веки ее закрыты, и под их тонкой кожей, куда родственники усопшей бережно спрятали две золотые монетки, теперь роятся черви. Мертвая женщина преследует воришку во снах и требует, чтобы он вернул то, что забрал.

Когда Освальд закончил историю, кто-то из посетителей будто нарочно уронил на пол монету. Она звякнула в тишине, и все вздрогнули. Уж не покойница ли вернулась забрать свое?

Глава 4 Иоганн и голова

Иоганн и голова

Поганый на внешность Иоганн Конеголовый, сидел в дальнем углу трактира и вкушал печеные бычьи семенники. В трактире «Неуклюжий рыбак» сегодня было особенно шумно. Деревенщины в этот день праздновали окончание посевных работ и гуляли на широкую ногу. Никто, казалось и вовсе не замечал незнакомца, чье поросшее темно-бурой шерстью лицо, уж больно походило на лошадиную морду - крупную, отвратную морду. Иоганн таким родился. Мать забеременела Иоганном от коня, когда хмельная уснула в хлеву. Ни горбуны, ни карлики, ни цирковые уроды, с кем однажды возлегла мать Иоганна не смогли посадить семя в ее лоно. Это удалось лишь бурому рысаку, случайно забредшему на чужой двор.

В шестнадцать с половиной лет, скотоголовый увалень Иоганн ни дня в своей никчемной жизни не работал. Он лишь бродяжничал по окрестностям королевства да стращал своим видом селян и лесных разбойников. Отбирал у них деньги и откусывал им кисти рук. Грязный точно хряк и вонючий словно сточная канава, он ночевал где застанет ночь, то под корневищами рухнувших дубов, то в заброшенных мельницах, то в разбитых войной замках. Иной раз, когда кармансы его засаленного дублета тянулись к земле от награбленных монет, Иоганн мог позволить себе остановиться в каком-нибудь постоялом дворе. Там он пил пиво, жрал звериные семенники и грубо брал кабацких девиц, крайне нуждающихся в деньгах.

Вчера Иоганн ограбил фермера, и теперь имел возможность поесть досыта и поспать всласть. Поэтому он и оказался в «Неуклюжем рыбаке». Пожилой владелец с омерзением на лице встретил Конеголового, но отказывать тому в гостеприимстве не стал. Платит и это главное. Не мало уродов захаживало в «Неуклюжий рыбак» и один гаже другого. Трактирщик привык к подобным гостям. Плати, не распускай руки и не приставай к Вайолет, вот и все, что требовал трактирщик.

Вместе с тем, рыжеволосая, зеленоглазая Вайолет в ту ночь пришлась по вкусу скотине Иоганну. Поглощая семенники, он наблюдал за миловидной дочерью трактирщика из тени. Она улыбалась посетителям, поднося им пиво и мясо, она была столь же грациозна точно лань и столь же добра к собравшимся как добра мать к сыну. Иоганн свистел носом и тяжело дышал от окаменелого своего мужского начала. Он возжелал дочку трактирщика с той же страстью, с которой заточенный в сырой башне узник желает свободы, а висельник воздуха.

Вайолет кружила между столами, обслуживая хмельной сброд, а Иоганн не сводил с нее глаз. Муж Вайолет ушел на войну полгода назад где и был зверски изрублен в куски на Гнилых болотах. Лишь когда трактир пустовал и Вайолет могла побыть наедине с собой, она всецело придавалась своим горестям и рыдала в подушку. То, что осталось от мужа сейчас покоилось на заднем дворе трактира, у хлева. Местный гробовщик как умел сшил куски незадачливого воина. Впрочем, не исключено, что некоторые части тела могли принадлежать и другому воину, ибо чудовищная участь постигла весь отряд, что вышел тогда к Гнилым болотам. Дикари не пощадили никого. Так родные и получили своих павших родственников – в холщовых мешках, кусками, лоскутами, обрубками да бесформенными шматками.

Ночь сгущалась. Холодная, промозглая, она расползалась по всей округе как трупная вонь. Иоганн любил ночь. Именно ночью, во тьме он вдохновлялся на грабежи и бесчинства. Эта ночь не стала исключением. Он во что бы то ни стало решил возлечь с прекрасной дочкой трактирщика. Захмелевшего скотоголового отпрыска уже не страшил ни кинжал, ни закон. Ни сам трактирщик. Пиво в ту ночь лилось рекой, и трактирщик едва успевал откупоривать одну бочку за другой. Всем было слишком весело, чтобы обратить внимание на последовавшего вслед за Вайолет Иоганна. Она вышла в ночь и направилась к хлеву за поросенком. Иоганн скользнул мимо празднующих деревенщин, покинул трактир, и тьма ночи поглотила его.

Вайолет, в свете луны быстро направлялась на задворки постоялого двора, туда, откуда несло сеном, навозом и лошадиным потом. Иоганн хрюкнул, предвкушая славные мгновения, и, шмякая башмаками по грязи, последовал за девушкой. Тишину нарушали лишь громкие голоса из трактира и далекий собачий лай.

И вот чудовище уже запер за собой дверь хлева. Вайолет обернулась и громко вскрикнула. Слабый лунный свет, проникающий сквозь щели хлева падали на ужасную морду Иоганна, на его дико вращающие в глуби шерсти звериный глаза. Пар потного тела Иоганна клубился, смешиваясь с темнотой. Выродок тяжело дышал и сверлил взглядом девушку.

- Прошу… - взмолилась Вайолет падая перед Иоганном на колени.

Иоганн молчал. Молча он бросился к девушке и начал сдирать с нее платье своими толстыми, уродливыми пальцами.

- Молю! – простонала Вайолет, когда монстр разорвал ее корсет и узрел грудь, нежную, пышную, вздымающуюся. – Умоляю, не троньте!

Монстр, не проронив ни слова, швырнул полуобнаженную девушку на сырое сено. Свиньи безучастно похрюкивали в своем загоне, дергали своими громадными головами, размахивали ушами и мяли под собою грязь. Деревенщины безмерно пили, а пожилой трактирщик подсчитывал деньги. В это время безобразный и молчаливый Иоганн навалился на Вайолет. Он крепко зажал ее нежные губы своей толстокожей жирной от бульона бычьих семенников ладонью и, тяжело дыша, начал поспешно расшнуровывать свои подштанники. В нос девушки ударил терпкий запах Иоганна. От него исходила вонь мочи вперемешку с тошнотворным запахом пота. Иоганн не мылся по меньшей мере уж как полгода. Вайолет больше не могла сопротивляться, она лишь закрыла глаза и мысленно попросила помощи у своего мужа, у несчастного Генри.

В этот момент земля на заднем дворе зашевелилась и, протяжно завывая, из недр могилы на лунный свет выполз полусгнивший мертвец. Одежда, в которую покойный был облачен, свисала с костлявого тела точно шматки паутины и пыли со стен и люстр заброшенного чертога. Черви и жуки сыпались с покойника. Пиршество их закончилось.

Смрад немытых междуножий звероголового истязателя заставил Вайолет рыдать. Сейчас зловонное семя выродка оросит ее лоно, и вскоре это лоно изрыгнет на свет столь же отвратительное существо. Голова ребенка будет конской, дикой и поросшей шерстью. Шея малыша будет изогнутой, с густой гривой. Когда несчастный отец узрит это существо, его сердце не выдержит. Вайолет не могла смириться с этой мыслью, но верзила Иоганн был слишком тяжел и силен. Вайолет оставалось лишь молиться, глядя в черные небеса сквозь рваную крышу свинарника.

Мертвец, с той быстротой, на какую были способны его обглоданные червями ноги, брел через скотный двор, мимо окон, где плясали черные тени пьяниц, мимо кур и свиней, разгуливающих сами по себе. Неведомая сила гнала Генри в сторону хлева, туда, где несчастная Вайолет дрожала в ужасе под чудовищным созданием.

Ворота сарая оказались заперты изнутри. Тогда мертвец вырвал с корнями свою голову, что когда-то была срублена с его плеч одним ударом топора, а после наспех пришита к телу. Мертвец бросил свою голову в грязь, пнул ее, и голова закатилась в хлев через щель одной из воротин. Остальное тело осталось за воротами, безголовое, качающееся на ветру.

Черные дыры, откуда когда-то на мир взирали голубые глаза, забились землей. Но мертвецу не нужно было зрение, чтобы понять куда следовать. И голова бесшумно покатилась вглубь свинарника. Вскоре голова уже запрыгнула на спину Иоганна и принялась его нещадно кусать черными, острыми зубами. Иоганн завопил диким кабаном и оставил Вайолет. Она укрылась рваными платьями и, прикрыв руками обнаженную грудь, отползла в дальний угол.

Иоганн зашнуровывал подштанники, а голова продолжала кусать его за босые ноги. Конеголовый шарахался от стены к стене, но так и не мог понять, что так сильно кусает его. Пока Конеголовый искал впотьмах свои башмаки, голова уже успела отгрызть ему несколько пальцев на обеих ногах. Так, без пальцев и без башмаков, урод бросился прочь. Больше он никому не докучал. Говорят, он, спасаясь бегством, угодил в паучье гнездо, где и был сожран дикими лесными тварями до самых костей.

Генри же, вернулся в свою могилу и более никогда ее не покидал, покуда не истлел до самого праха.

Эта байка очень повеселила пьяниц. Не смеялся лишь Освальд. Он мог и не рассказывать эту историю, чтобы лишний раз не бередить свое старое сердце. Вместе с тем, его дочери уже ничто, и никто не угрожает. Ни бастард, ни скотоложец, ни дрянной урод с бараньей головой не посягнет на ее честь. Освальд неоднократно ловил себя на мысли, выбрал бы он в зятья выродка или деревенщину с конским навозом вместо мозгов взамен на то, чтобы его Агнет сейчас не кормила собой червей. Одиннадцать лет прошло с того момента, как воды Кровавого пруда поглотили ее. Одиннадцать лет, но боль все еще прожорливым червем роет душу старого Освальда Козлоухого. Эта боль никогда не оставит старика.

Глава 5 Олаф и ведьма

Олаф и ведьма

Ошибся в тот вечер Олаф, когда пнул обездоленную, старую попрошайку и высмеял ее, рухнувшую в сточную канаву. Этим самым он решил свою судьбу. Вот с чего все началось.

Сын конюшего Олаф, после смерти отца, продал всех его лошадей и решил на радостях воспользоваться услугами кабацкой шлюхи. До того, восемнадцатилетний детина с женщиной никогда и не был, даже не знал, как ею пользоваться, ведь кроме как под хвост лошадей, он доселе и не заглядывал. Все село смеялось над недотепой Олафом, обзывая того скотоложцем и гоня отовсюду, куда наведывался несчастный недомужчина. Но теперь, когда Олаф сбагрил все десять голов королевскому скотному двору и выручил за них пять золотых монет, он был тверд в своих решениях и важным гусем вошел в местный бордель.

Только вот ни одна из тех павших жриц любви, что обслуживали в трактире «Картавый сказитель» не решились тогда возлечь с Олафом. Уж очень дурные слухи ходили о сыне конюшего, кроме того от него зверски разило отхожим местом и немытым скотом.

Лишь Марго – старая однорукая шлюха, согласилась этой ночью обогреть великовозрастного девственника. Олаф был отвратен для владельца трактира и даже с учетом наличия в его кармане денег, трактирщик посоветовал Олафу убираться ко всем чертям с порога «Картавого сказителя» и более никогда сюда не входить.

- Ты, Марго, как знаешь, - сказал тогда управляющий, - дело твое. Но в моем постоялом дворе и ноги не будет этого… выродка. Можешь спать с ним, но не здесь.

- У меня есть где спать, - сказал Олаф глядя Марго в глаза. Голос Олафа дрожал, как и все его тело. Страсть переполняла его, ниже пояса уже набухло и изнывало от желания. В трактире этой ночью было не так людно, лишь несколько человек. Но им не было никакого дело до продажной женщины, трактирщика и гонимого им Олафа, сгрудившихся у порога. - Идем скорее, иначе скоро рассвет.

- А деньги есть у тебя? – спросила в сотый раз Марго.

- Есть, - ответил Олаф, прыщи на его лице покраснели и гной выступил из всех нарывов разом. Глаза сына конюшего блестели в свете огня камина, пот крупными градинами катился со лба недомужчины, вонь его тела усиливалась. – Не бойся, я не обману тебя.

- Покажи деньги, конюх, - потребовала Марго, не однократно остававшаяся ни с чем, обслужив очередного до тошноты отвратительного мужчину. – Меня больше не проведешь.

Олаф хлопнул рукой по карману, где звякнули монеты. Старая шлюха все еще сомневалась. Трактирщик лишь пожимал плечами.

- Дело твое, - сказал он в очередной раз. – Коль тебе не противно находится с ним рядом и возлечь под него, иди.

- Боги праведные… - простонала Марго.

Тогда сын конюшего взял обрубок руки Марго в свои мозолистые ладони, понюхал его и гадко улыбнулся, обнажая сильно выступающие из-под верхней губы длинные, темно-коричневые зубы. Олаф никогда не нюхал женщину, он нюхал лишь то, что находится ниже хвоста у лошади. Трактирщик подавил в себе приступ рвоты и посоветовал Олафу выметаться, иначе те двое, за дальним столом, сдерут с него кожу и вышвырнут его ободранного на задний двор. Олаф не стал спорить, он привык к повсеместному гонению.

- Идем же, - пробубнил Олаф, и Марго согласилась.

Сын конюшего заплатил Марго за всю ночь и вместе они направились в его дом, что находился на краю села. Олаф шел очень быстро и постоянно молчал. Мысленно он был уже в своей спальне на втором этаже. Мысленно, Олаф уже снимал платья с Марго и вдыхал запах ее дряблых, теплых грудей. Там, в затхлой тьме спальни, Олаф уже мысленно брал Марго, грубо и до самого утра. Деньги уплачены.

Улицы были пусты. Холодный свет луны заливал всю деревню, а заодно и две одинокие фигуры на мостовой. Марго едва поспевала за перевозбужденным Олафом и постоянно просила того повременить. Но Олаф и не думал временить. Эти шлюхи такие, ты платишь сполна, а те потом тянут время. С Олафом такой фокус не пройдет. Он выдавит из Марго все до последнего цента, пусть хоть сам покойный отец явится к нему с того света и будет всю ночь скрипеть зубами у изножья кровати.

- Поспеши, шлюха, - требовал через плечо конеложец, бредущей позади Марго. – Коль будешь тянуть время, укорочу и вторую твою руку. В конце концов я заплатил тебе!

Марго хотела бросить уплаченную ей монету на брусчатку мостовой и помчаться прочь от Олафа, обратно в трактир, где пожилой владелец защитит ее. Но Марго не могла, этих денег хватит на то, чтобы сильно облегчить ее жизнь. Нужно лишь немного потерпеть. В конце концов, Олаф не самый безобразный, с кем ей довелось когда-то делить ложе. Взять хотя бы того солдата с гниющими ранами по всему телу. Или старика с ногами в обратную сторону. Пьяницы и свинопасы, карлики и могильщики, уроды и прокаженные, кто только не имел одинокую, безрукую Марго. Она будет сильной и отработает эту монету. Кроме того, потеря руки научила ее более не притрагиваться к чужим деньгам, к деньгам, которые она не заслужила, пусть и порою крайне нелегко сохранить сдержать свое слово в эти голодные времена.

На старом каменном мосту, словно из ниоткуда, возникла нищенка. Старая, сгорбленная, облаченная в рваные холщовые лохмотья, кишащие вшами, она шагнула навстречу бодрствующим. Лицо старухи утопало в глубоком капюшоне, лишь острый подбородок и дрожащая нижняя губа виднелись из его тьмы. Все ее жалкое одеяние покрывал репей и колючки, точно старуха только что выбралась из чащи. К слову, так оно и было.

Олаф остановился перед старухой и потребовал посторониться.

- Да поживее! – добавил сын конюшего.

Марго остановилась позади. Холод пробирал ее от вида незнакомки. Было в ней нечто зловещее, что-то отталкивающее, как если бы перед ними стояла громадная облезлая крыса, облаченная в человеческую одежду.

- Вижу кармансы твои не пусты, - лукаво произнесла старуха из-под капюшона, обращаясь к сыну конюшего.

- И что с того? – обозлился Олаф, отшагнув от пожилой незнакомки на шаг как от прокаженной.

- Долгих две недели я бродила по лесу, - уныло рассказала старуха, - и кроме личинок да ягод не едала ничего. Не угостишь ли ты меня горячим? Жаркое из козьих хвостов, краюха хлеба и сыра, вот и все, что мне сейчас нужно.

Но Олаф был резок с незнакомкой. Его рукой в тот момент управляло нечто злое, то, что заставляет мускулы дрожать, а сердце стучать, разрывая грудную клетку. Может быть то была жадность, может чувство, когда все планы летят к черту. Вероятно, и то и другое.

- Еще чего, старая дрянь! – крикнул сын конюшего, отталкивая попрошайку. – Всем лишь сунуть свою загребущую руку в чужой карман! Поищи дураков.

Старуха едва не упала, Марго в ужасе прикрыла рот ладонью.

- Олаф, - тихо произнесла кабацкая шлюха, - ты не потеряешь ни минуты своего купленного времени, если уделишь этой несчастной внимания. Я обещаю тебе.

- Взор! – бросил через плечо Олаф. – Я не собираюсь и минуты тратить на то, чтобы кормить бездомных! Я уплатил тебе сполна, так что закрой свою вонючую пасть и будь послушной, как и подобает шлюхе.

После этих слов, тучи поглотили луну и вдруг стало темно. Где-то протяжно взвыла собака. Сгорбленная тень бесшумно подплыла к Олафу.

- Ты жалкий плут и дуралей, и не имеешь права иметь детей! – крякнула старуха, после чего коснулась своей костлявой, подобной куриной лапе рукой там, где у Олафа все вздымалось. – Живи теперь с этим до конца своих дней!

Олаф ужаснулся и что есть силы пнул старуху. Та рухнула с моста в канаву и сточные воды разлетелись от нее в разные стороны.

- Там твое место, старая потница! – выкрикнул Олаф и рассмеялся. – Жить тебе с крысами и питаться одним лишь слизнем! – затем, Олаф обернулся к Марго и добавил: - Пошевеливайся!

Конеложец зашагал дальше, Марго покорно и молча отправилась следом. Она лишь на мгновение глянула в канаву. Странно, но старухи и след простыл. Неужели утонула?

Дом Олафа был мрачным, угрюмым и поросшим плесенью. Внутри извечно царствовали темнота, сырость и затхлость. Едва Марго переступила порог спальни скотоложца, он тут же принялся неумело и содрогаясь всем телом, обнажать женщину. Вскоре, голую, дрожащую от холода и напуганную Марго Олаф грубо повалил на постель. Постель та кишела клопами и муравьями. Кроме того, Олаф ночью не утруждал себя походами в туалет на задний двор и мочился прямо там, где спал. Оттого постель всегда была сыра и зловонна.

Марго смиренно легла и скорчилась от отвращения и холода сырой постели. Но Марго согревала мысль о той золотой монете, которой она по утру будет безоговорочно владеть. Эта монета решит все проблемы, и ее двухгодовалый сын более не будет питаться одной лишь прокисшей капустой да всем тем, что Марго удавалось умыкнуть с кухни «Картавого сказителя». Всего одна ночь, одна мучительно долгая и отвратительная ночь.

В обращении с женщиной, Олаф был резок, груб и неумел. Он сильно сжимал грудь Марго своими ледяными, шершавыми пальцами, прикасался к ним губами, дрожал всем телом и не знал куда себя деть и с чего начать. Марго закрыла глаза и решила помочь страдальцу. Чем скорее это начнется, тем скорее все это закончится. Не исключено, что Олафа хватит на один раз, после чего он уснет.

Марго опустила руку во тьму, ниже пояса конюшего, и принялась искать там то, чего у Олафа не оказалось. Марго вздрогнула, ее пальцы блуждали по заросшему лобку и вниз, но ничего того, что отличает мужчину от женщины, она нащупать не могла. Лишь сырая от пота шерсть и все. Марго отдернула руку, и физиономия нависшего над ней Олафа исказилась злобой.

- Я отвратен тебе, шлюха? – спросил он и стиснул зубы.

- Вовсе нет, - учтиво ответила Марго, разглядывая свою длань, блестящую от междуножной влаги Олафа. – Но как… ведь там…

Марго не могла подобрать слов, на ее веку такое впервые. Она повидала много мужских достоинств, кривых, коротких, схожих с головой столетней черепахи и еще более омерзительных. Тем мужчинам и правда нечем было похвастать перед кабацкой шлюхой, но они имели хоть малую часть того, что называют достоинством.

- А мне сдается, что я поган для вас, Ваше Высочество, кабацкая подстилка.

- Погляди сам, там… ничего нет.

Марго едва не хихикнула, но вовремя подавила смешок.

Олаф отстранился от женщины. Одной рукой Олаф по-прежнему упирался в постель, нависая над Марго, другой начал шарить у себя между ног. Вдруг лицо Олафа потемнело, как стены одинокой башни, залитой дождем.

- Какого Дьявола?! – взревел сын конюшего, вскакивая с постели. Он метался по тесной комнате как дикий кабан по клетке. В сотый раз трогал свою промежность, убеждался, что там действительно ныне пустошь и снова ревел. И вдруг, Олаф замер, в его затуманенную голову пришло озарение. – Старуха.

Олаф поспешно накинул на себя свои зловонные одежды. Марго, стыдливо прикрыв себя руками, дрожала от страха и одновременно сдерживалась чтобы не рассмеяться.

- Не вздумай удрать, шлюха! – рявкнул Олаф в адрес Марго перед уходом.

После этого, обезмужественный и разъяренный, Олаф бросился в ночь, искать ведьму. Марго же, не стала дожидаться возвращения Олафа, она оставила монету и, обливаясь слезами от смеха и ужаса, покинула жилище евнуха-конеложца.

Однако, сколько Олаф не искал ведьму, сколько он не сотрясал ночь проклятиями в ее адрес, злое колдовство имело свою силу до конца его дней. Так и бродил несчастный Олаф по свету, одинокий, злой, заколдованный и ни разу, не познавший женщину.

Трактирщик закончил рассказывать, снял с головы колпак и спрыгнул с бочки. Сегодня посетителей в «Пьяном дезертире» было на редкость мало. Старый одинокий викинг, пара шлюх да трое незнакомцев, своим видом напоминающих лесных разбойников. Камзолы их в репьях да сухой листве. Подле каждого из них лук и колчан, полный стрел, на поясе ножи. Краем уха трактирщик услышал, о чем болтали незнакомцы и лишний раз убедился, что перед ним лесные разбойники. Они планировали завтрашней ночью грабить цирковую повозку. Так или иначе, судьба их незавидна, каждого из них ждет темница, а после и сама госпожа петля.

Когда посетители разошлись, Освальд запер трактир и отправился спать. Несмотря на то, что Козлоухий валился с ног от усталости, уснул он не сразу. Он долго размышлял над своей историей и вспоминал каждую из своих женщин, с которыми когда-то имел возможность возлечь. Это были теплые и волнующие воспоминания. Конечно, самой любимой для Освальда была и останется Агата – воровка, карманница. Ее черные, густые волосы, в которые Освальд так любил зарываться, ее по-детски крошечная грудь, которую Освальд так любил целовать, ее губы… нежные как шелк и сладкие как дыня. А как она смеялась, когда напивалась вином! Освальд тяжело вздохнул. Жаль, но однажды Агату изловили и на глазах у всей площади равнодушно вздернули. Тех троих, что завтра собираются грабить артистов, ждет та же самая участь. Это была последняя мысль, посетившая в ту ночь Освальда, прежде чем он всецело отдался сну.

Остается неведомым откуда Освальд черпал идеи для своих историй. Кто-то клялся, что все это чистой воды истина, не боясь при этом и честь свою поставить на кон. Кто-то лишь забавлялся, ведь истории Освальда не оставляли равнодушным ни воина, повидавшего на своем пути многое, ни наивного простака, уверовавшего бы в любою чушь.

Вместе с тем, история о разбойниках, отправившихся грабить цирковые повозки, ни у кого не вызвало вопросов. Даже если учесть то, что тех разбойников постигла совершенно иная участь. Ужасней та участь была или мягче, судить каждому на свое усмотрение. Для одних умереть в объятиях петли благосклоннее и даже достойно, нежели от прикосновения прокаженного, для других – наоборот.

Освальд лишь пораскинул фантазией, относительно разбойников. Однако умолчал об этом, как и обо всем другом, чего могло случиться на самом деле, а что не более, чем выдумка.

Освальд оглядел пьянствующий сброд и когда споры относительно достоверности его историй поутихли, лукаво улыбнулся и начал рассказывать.

История о разбойниках, встретившихся лицом к лицу с настоящим злом.

Глава 6 Бруно

Бруно

Сырой октябрьский туман окутывал все кругом рваным одеялом и таил в себе зло. Осенний холод пронизывал насквозь, ледяными пальцами забирался за шиворот, сжимал горло и сковывал все тело. Ночь выдалась угнетающей словно безвыходное положение приговоренного к смерти и в той же степени зловещей, как тьма непролазного леса. Трактир «Кот и скрипка» был настоящим спасением для трех разбойников, как раз вышедших из такого леса. Грязные, голодные и промерзшие насквозь они сразу устремились к тому теплому свету, что терзал ледяную, сырую мглу и манил к себе уставшего с дальней дороги одинокого путника.

Улицы деревни были абсолютно пустынны, точно все жители вымерли. Домики, поросшие плесенью и окутанные тишиной, чернели по обе стороны размытой дороги точно надгробные плиты. Немые, мрачные и безжизненные они заточали в себе лишь тьму, окна домов и вовсе казались пустыми глазницами мертвецов, уставившихся в непроглядную ночь.

Однако троим бравым ребятам было плевать на окружающую их безжизненную чернь, они спешили к свету, к теплу камина.

«Кот и скрипка» - повидавший время слегка покосившийся трактир в два этажа, любезно принял посетителей. Вошедшие сбили с сапог налипшую грязь и сразу устремились к камину, греть задеревеневшие от холода руки. Сырость лесов стекала с их рваных, засаленных плащей, стекала по волосам, с одежды, образуя под вошедшими целую лужу. Оперение стрел в колчанах разбойников так же вымокло насквозь, как и все остальное, вплоть до подштанников.

Разбойники дрожали и тянули к огню руки, когда к ним вышел хозяин постоялого двора – старик с уродливым шрамом на верхней губе.

- Я Альвин, - представился старик. – Но все зовут меня Заячья губа.

- Наши имена тебе знать не обязательно, Заячья губа, - отозвался Хаг Ноготь и содрогнулся от нежного объятия тепла, исходящего от огня. – Прояви к нам гостеприимство и будешь жить.

Трактирщик оглядел разбойников, нахмурился при виде Эрни и спросил:

- А деньги есть у вас?

- Мы оплатим за выпивку и кров, старик, - ответил Хаг. – Будь спокоен. Хоть и имеем нрав рубить ступни.

Заячья губа потемнел взором, но канючить не стал.

- Милости прошу, - бросил он незнакомцам.

Разбойники огляделись по сторонам и решили занять место у окна, чуть поодаль от остальных посетителей. К слову, посетителей было не много, от силы человек пятнадцать – двадцать, они сидели за длинным столом в дальнем углу и о чем-то вполголоса бубнили, изредка оборачиваясь на незнакомцев. Как не вглядывались разбойники в лица тех людей, они не могли разобрать эти очертания. Лица те будто были объяты темнотой. Впрочем, удивляться было нечему, ведь сам трактир был практически погружен во тьму и ко всему прочему окутан табачным дымом. В таком сумраке трудно разглядеть даже лицо сидящего рядом. Однако разбойникам это было ни к чему, они прекрасно знали, как выглядят свои соратники.

У Хага Ногтя – самого старшего из бандитов, лицо было обгоревшим и изборожденным глубокими рытвинами. В детстве, обезумевший от выпитого отец бросил Хага в печь. Хаг чудом спасся, но лицо и часть головы успели обгореть. И глаза его теперь не закрывались полностью. Зрение с тех пор являлось не самой сильной стороной Хага, однако стрела, пущенная им, всегда попадала точно в цель.

Дик Бурый – средний по старшинству и последний по уму, в отличии от Хага порос шерстью целиком. Зловонного, неряшливого с роящимися в бороде блохами, Дика легко можно спутать со зверем, коль видимость леса будет упрятана туманностью и охотника подведет чрезмерная спешка. Дик не умел ничего, кроме как пить, иметь падших женщин и обращаться с арбалетом.

Эрни Псарь был самым младшим из бандитов. Тощий и большеглазый юноша пятнадцати лет выделялся из всей шайки, точно угодил к этим разбойникам случайно. Признаться, так оно и было. До того, как ступить на кривую дорожку Эрни помогал своему отцу разводить собак. Но случился пожар и вся псарня, а с нею и ее владелец, сгорели дотла. Тогда Эрни, оставшись сиротой, пришел к Хагу проситься в его отряд. Тот оглядел мальчишку. Щуплый, хилый. Хаг спросил Эрни, умеет ли тот обращаться с оружием. Тогда сын псаря вынул из своих ножен кинжал и одним ударом отсек голову бродившей рядом свинье. Хаг рассмеялся. Так Эрни и оказался в шайке лесных злодеев, лиходеев и грабителей.

Все трое уселись за стол, оружие же свое, старое и отнявшее не одну жизнь, разбойники бросили подле себя. Трактирщик стоял рядом, молчаливый и уродливый в тусклом свете огня. От трактирщика дурно пахло. Толи мертвечиной, толи гнилой дерюгой, из которой была пошита его рваная одежда. Хаг заказал три пива и вяленых свиных рыл, и, после того как трактирщик удалился, поведал соратникам:

- Дела у нас крайне скверны, парни. Деньгами, что у нас осталось, едва хватит оплатить выпивку и ночлег.

Дик скорчился от боли, ему все не давала покоя паховая грыжа, размером с крупное яблоко. И эта грыжа всегда реагировала на плохие новости, тянула и ныла. Вырезать бы ее да бросить на корм псам. Но где найти врачевателя в этих диких краях?

- В пекло трактирщика, - предложил Дик, когда боль поутихла.

- Укоротим его на голову и платить не придется, - поддержал Эрни, в глазах которого тем не менее блуждал испуг. Лишь два месяца прошло с той поры, как огонь отделил мясо от костей его отца и превратил его в месиво из собачьих шкур и пепла, а свой кинжал Эрни окропил кровью и вовсе меньше недели назад. Юн он еще и желторот, чтобы бросаться такими словами.

- А с остальными как прикажешь поступить? – буркнул Хаг. – Так же изрубить в куски? Жаждущий крови щенок. У меня есть идея получше.

Хаг бросил на стол листовку, которую сорвал с двери трактира мгновением ранее. Разбойники прильнули к ней.

- Циркачи? – усмехнулся Дик.

Хаг молча кивнул и обвел взглядом соратников. Те внимательно изучали листовку.

«Стар и млад! Спешите со всех ног, не жалейте никаких денег, бросьте все дела! Скорее спешите окунуться в мир сковывающего душу восторга и благостного ужаса! Вас ждет невиданное зрелище! Пугающий горбун и двухголовый силач! Женщина-коза и выпрыгивающий из бочки карлик! Силачи и факиры! Мужчина-саранча и девочка-ослица! Фокусники, шуты, певцы и плясуны! И впервые на публике: Рудольф – мальчик-пес. А еще много чего! Такого вы еще не видели и более не увидите никогда! Цирк мистера Гильберта!»

- Дело плевое, - пожал плечами Хаг. – Ограбить артистов все равно, что отнять игрушку у младенца.

- С ними может быть охрана, - предположил Дик. – Разобраться с… - Дик снова глянул на листовку, - с певцами да плясунами не составит труда. Но если и правда они возят с собой целое состояние не имея охраны, этот… - разбойник заглянул в листовку еще раз, - мистер Гильберт полный кретин.

- Не думаю, что с ними по всему королевству таскается целый отряд, - ответил Хаг, звучно втянул в рот содержимое своих ноздрей и, проглотив, добавил: - Но твои слова не лишены истины – опрометчиво возить с собой мешок с деньгами и полагаться на авось.

Трактирщик принес заказ и, получив пару серебряных, удалился.

- У нас есть лук и арбалет, - вставил Эрни. - Устроим засаду и нападем из чащи.

Дик осек Эрни:

- Наше дело – охрана, твое, Псарь – карлики. Понял?

- А почему это мое дело карлики? – насупился Эрни. – Я тоже хочу сражаться.

- Для сражений у тебя еще молоко на губах не обсохло, - Дик оскалил зубы в довольной улыбке. – Это тебе не свиньям головы рубить, здесь мужество нужно.

- Я не трус, - пробубнил сквозь зубы Эрни. – Сгожусь и на большее, нежели убийство скота.

- Одолеешь карликов, а между делом можешь отыметь женщину-ослицу! - Дик Бурый рассмеялся и своим хохотом привлек внимание нелюдимых посетителей. Те недовольно запричитали, мол, чего шумишь? – Небось с бабой то ни разу не был!

- Никогда мне твой нрав не был по духу, Бурый, - фыркнул Эрни и побагровел от обиды. – Твоя грубость может выйти тебе боком.

- Не тебе меня судить, соплежуй, - Дик припал к кубку и подавил боль в паху.

- Я не соплежуй!

- Вот возляжешь с уродиной, тогда посмотрим соплежуй ты или нормальный мужик.

- Глупец.

- А ты трусливый мальчишка, даже уродину отыметь не находишь мужества.

- Никто никого иметь не будет, - осек Хаг Бурого. – Решаем с охраной, берем деньги и сваливаем. Берем столько, сколько сможем унести, не больше. Нам нужен лишь свой кусок пирога. Лишь свой. Не хватало еще из-за жадности и легкомыслия стать кормом для червей. Всем ясно?

Хаг поглядел каждому из соратников в лицо и те, под его пристальным взглядом, согласились. Хаг отпил пива и заел его жирным свиным рылом. Остальные последовали его примеру.

- Славное время, парни, - сказал Дик и улыбнулся. – Можно грабить и убивать безнаказанно. Понравилась чья-то баба, взял ее, а дурня-мужа – в пекло! Захотел прибрать к рукам чужое, валяй! Поглядите вокруг: пьяницы, дезертиры, воры, убийцы… ужас, да и только, и нам это все на руку.

Хаг не любил столь громких слов, но в глубине души был с Диком согласен. Действительно, в королевстве сейчас царит полная неразбериха. Ухо нужно держать востро и при первой возможности брать свое. Не мешкать, не давать слабину, не проявлять к врагу снисхождения. Резать глубже, покуда сталь врага не поцеловала тебя, пускать стрелу точнее, покуда эта стрела не пропела печальную песнь посвятив ее тебе. Бить первым и при этом держаться подальше от виселицы, вот и все, что нужно знать в столь суровые темные времена.

- Мы получим свой кусок пирога, - продолжал Дик Бурый. – И то будет пирог с мясом!

Разбойники скрепили уговор, сойдясь кубками.

В этот момент с улицы послышался дикий рев, и посетители разом смолкли.

- Что это было? – ужаснулся Эрни. Этот дикий звериный вопль заставил парня вернуться туда, в псарню во время пожара и тело бросило в пот. С тем же остервенением ревела запертая в объятой огнем клетке свора. – Чудовище?

Трактирщик бросился к двери и в спешке опустил металлический засов. Затем он обернулся к посетителям, ужас застыл на его изуродованном лице.

- Бруно, - проговорил он, едва шевеля губами. – Ночь жатвы вновь наступила!

- Бруно? – Хаг с грохотом поднялся из-за стола, соратники поднялись следом. Они вмиг позабыли и о пиве, и о закуске. Хмель вмиг покинул их головы. – Кто он, этот Бруно?

Старый трактирщик вкрадчивым голосом рассказал:

- Это монстр и он вновь голоден! Этой ночью грядет жатва. Она неизбежна, как мучительная смерть в объятиях бешенства. Неизбежна, как ледяное прикосновение тьмы с заходом солнца и в той же степени пугающая, точно полчище одичавших крыс, бегущих поскорее вкусить плоть разворошившего их логово!

- Что за чушь ты несешь, старик?! – Хаг бросился к трактирщику и схватил его за грудки. – Откуда взялся этот Бруно?! Отвечай, Заячья губа!

В этот момент Бурый вновь согнулся пополам, он сильно потел и крепко сжимал рукой себя между ног. Пот градом катился по его дрожащему, заключенному в нечеловеческие объятия судороги лицу. Даже угодившему в медвежий капкан болвану в этот момент была неведома та боль, которую сдерживал в себе Бурый, боль, которой прокляла разбойника яичная хворь. Милостью небес и вовсе пришлось бы сотворить Дика Бурого евнухом. Но, каждому на этой земле суждено нести свой груз.

- Приятель, - Эрни подался вперед к Бурому, - опять недуг мучает?

- Отвали! – рявкнул сквозь зубы Бурый.

Тем временем Хаг продолжал выпытывать у немногословного трактирщика истину.

- Откуда взялась эта дрянь? Отвечай, Заячья губа, или познаешь меня в гневе!

- Арана - местная шлюха, возлегла со зверем и ее проклятое лоно извергло на свет бастарда, монстра! – проговорил трактирщик. – Мы изгнали шлюху со своим отпрыском в лес и теперь не знаем покоя. Смерть ждет каждого, кто повстречается на пути этого чудовища! Странно, что вы не повстречали его.

Рев повторился, но теперь, он был близко, совсем рядом, зверь шел сюда. Хаг отпустил трактирщика.

- Его можно убить? Отвечай, Заячья губа!

Остальные посетители молчали. Молчал и трактирщик, дрожал, гадил под себя и не мог более вымолвить ни слова. Он знал, что чудовище все слышит. А еще, он знал, что чудовище так или иначе получит свое. Оно всегда получало, оставляя после себя разорванные трупы, горы оторванных рук и смешавшихся с грязью отгрызенных голов.

- Что за чертовщина здесь происходит? – Хаг обернулся к посетителям и только сейчас смог разглядеть их лица, обращенные к свету огня. – Боги!

То были изувеченные лица, изорванные невообразимыми когтями, шрамы от этих ран ужасали. У кого-то не хватало носа, у кого-то глаз, у кого-то и вовсе головы были обглоданные до самой кости. Хаг мог поклясться, что видел среди собравшихся даже женщин. Однако мог и ошибаться – уж очень эти люди были изуродованы. Не удивительно, что все собравшиеся здесь дрожали от страха и прислушивались к звукам со двора. Там, в туманной тьме сейчас бродит чудовище, и оно чувствует запах крови. Оттого и деревня показалась разбойникам вымершей, когда они вошли, все ее жители сейчас здесь, в этом трактире.

Местные жители, что когда-то называли эти места охотничьими угодьями, теперь же совсем сбились с толку. Теперь же, они сами стали ощущать себя загнанным зверьем, скотом, сбившимся в кучу и дрожащим от любого звука.

- Если эта тварь из крови и плоти, - Хаг вышел в центр зала, его громадная тень заплясала по стенам трактира и те, что сжались в углу, оказались укрыты этой тенью будто одеялом, - значит она смертна! Мы убьем эту тварь! Кто с нами?

Дик, скрючившись по полам, переминался с ноги на ногу, грыжа его вздулась и горела огнем. Эрни как вскочил из-за стола, так и замер с кубком в руке. Грудь его тяжело вздымалась, а в глазах застыл испуг, точно его уже вели на эшафот. В тоже время и остальные посетители «Кота и скрипки» не спешили поддержать Хага Ногтя.

- Будете сидеть здесь как испуганные крысы и ждать, пока эта тварь не перегрызет вас всех?! – рявкнул Хаг и на его стариковских, обожженных губах заблестели слюни. Хаг вытер их рукавом. – Убьем тварь! Кто с нами?! Смелее!

Но и теперь разбойнику ответила тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине и ворчанием Дика, проклинавшего небеса и свою междуножную хворь. Тем временем монстр уже был за углом. Он крался, как человек на задних лапах, принюхивался и ощетинивался.

- Трусливые крысы! – долетало до слуха чудовища из глубины трактира. Это Хаг высмеивал сбившихся в углу жителей. - Негоже сыну шлюхи бесчинствовать! Так и будете сидеть и ждать пока эта тварь не войдет сюда и не сожрет вас с потрохами? Воспряньте духом и присоединяйтесь!

Горячее дыхание чудовища смешивалось с ледяным ночным туманом, шерсть чудовища вздыбилась, глаза горели в темноте, оскаленные клыки чудовища сверкали в тусклом лунном свете. Этой ночью чудовище вновь кого-то разорвет на куски.

- Святые угодники! - Эрни с криком отпрянул от решетчатого окна, когда из ночной тьмы выплыла огромная поросшая густой шерстью звериная морда. Она показалась лишь на мгновение, после чего вновь рассеялась во мгле, бесшумно и зловеще. – Вепрево пекло!

- Чего визжишь? – обозлился Дик на молодого.

- Оно здесь! – Эрни схватил кинжал и попятился назад, к центру зала, где Хаг уже натянул тетиву лука, готовый в любую секунду пустить стрелу. – Я видел тварь, там, за окном! Видел своими глазами!

- Замолкни! – рявкнул Хаг Эрни. – Бурый, к оружию!

Теперь, все трое замерли в ожидании. Под звуки, доносившиеся со стороны напуганных местных жителей - стук зубов, всхлипы и журчание мочи, налетчики ждали, сжимали оружие и ждали. Но ничего не происходило. Казалось, монстр ушел. Но монстр обошел трактир с заднего двора и уже карабкался по стене, к окнам спальни второго этажа.

- Ставни! – спохватился Заячья губа и бросился на второй этаж. – Я забыл запереть ставни! Святые небеса!

Нерасторопный Заячья губа спохватился слишком поздно и первым принял свою кошмарную смерть. Справедливо заметить, той сумрачной ночью смерти избежать удалось далеко не всем. Разбойники отпрянули, когда, гулко стуча по ступеням, в зал прикатилась голова Заячьей губы. Хаг пустил стрелу в самую тьму, туда, где громадная черная тень притаилась на самом верху лестницы. Стрела как всегда достигла цели. С глухим ударом она впилась в тело монстра и ночь разорвал дикий рев.

Тот же час «Кот и скрипка» затрясся от топота ног, все разом устремились к выходу, расталкивая друг друга и безжалостно давя под собой упавших. Смерть была здесь, повсюду, в каждом углу трактира, в каждой из ее сырых, кишащих клопами спален. Неминуемая погибель в одночасье затуманила разум несчастных, напрочь лишив их людского. Оборотень в один прыжок достиг свои жертвы. В разные стороны полетели куски плоти, головы части тел и пол вдруг стал скользким от крови.

Эрни принялся рубить. В ушах его звенело, залитые кровью глаза различали лишь силуэты. Старый, иступленный кинжал сына псаря дарил глубокие рассечения. Возможно, пару раз он и достал чудовище, но, в основном сталь его кинжала окроплялась кровью невинных. Кто-то, одуревшим Псарем был укорочен на длань, кто-то на ступню, кто-то даже на целую голову.

Хаг также лишился здравого рассудка. Он беспорядочно пускал стрелы в самую глубь этой невообразимой кучи из чудовища и истошно вопящих посетителей, бьющихся в запертую дверь. Проржавевший засов никак не поддавался, трактир оказался ловушкой и после – могилой. Монстр, высотой под потолок, рвал всех, кто оказывался в его лапах.

Дик Бурый же, стоял как вкопанный и ужас сковал его тело. Оно больше не слушалось этого прожженного охотника за чужим добром, арбалет безучастно пребывал в его обессиленных руках, а в оледеневших глазах Дика металось пламя и в центре его - обезумевший зверь.

Когтистая лапа со свистом рассекла пропитанный потом и кровью воздух, после чего скудный кладезь ума старины Дика Бурого предался огню. Отрубленная голова разбойника, подобно сухому мху тут-же вспыхнула и затрещала. Дик не успел понять, что произошло, однако в одном он сейчас был уверен точно – паховая грыжа его более не угнетала.

- Да помогите же нам кто-нибудь! – кричали люди в бессилии.

- Боги милостивые! – причитали другие.

- Откройте же эту чертову дверь! – вопили еще, пробираясь к забаррикадированному по растерзанным трупам выходу.

- Бруно, пощади! – молили некоторые. – Оставь нас, Бруно!

Кто-то и вовсе уже смирился со своей участью.

- Примите свою погибель достойно! – вторил он, глядя со стороны на царящее в стенах трактира безумие. – Боги послали нам искупление! Примите свою погибель!

Искупление этого безумца оказалось ужасающим – чудовище вырвало его голову вместе с позвоночником, хладнокровно отбросило все это в сторону и вновь ринулось рвать людскую плоть.

- Умри, исчадье ада! – Хаг беспорядочно пускал стрелы в самое пекло, одну за другой. Стрелы со свистом впивались в тушу чудовища и в тех, кто случайно оказался на их пути. – Отправляйся туда, откуда взялся – во тьму гадкого лона свой проклятой матери!

И вдруг, в душе у Хага Ногтя все похолодело, когда его ловкая рука очередной раз метнулась за спину, но вместо стрелы, его рука нащупала лишь пустоту – колчан был пуст! Кроме засохших насекомых, паутины и сырой листвы в колчане больше ничего не оказалось.

Монстр взревел и ринулся на Хага, свалил его и принялся своими громадными черными когтями рвать его плоть. Хаг в это время бил монстра ножом в бочину. Но чудищу эти удары казались лишь комариными укусами. При очередном ударе, ослабленная длань Хага скользнула по пропитавшейся кровью рукоятке ножа и лезвие отделило его пальцы. Но Хаг уже не чувствовал этой боли, глаза его, полные ужаса, застыли, сердце его было вырвано из груди и тут-же сожрано зверем. Эрни этого не видел, к тому времени он уже был разорван напополам. Последний его удар пришелся чудовищу между лопаток, кинжал сына псаря так и остался в теле монстра, вбитый в тело почти по рукоятку.

Каменные, заплесневелые стены трактира уже не сотрясались от безумных воплей, людские тени больше не плясали по ним в смертельном танце, вдруг наступила тишь. Избитая и окровавленная грудь монстра тяжело вздымались, глаза его бешено вращались, с когтей капала кровь. Стоя над своей добычей, монстр обнажал клыки, принюхивался. Монстра звал лес. Ноздри его раздувались, здесь не пахло лесом, лишь кровью, конским потом и содержимым выпотрошенных внутренностей.

Чудовище задрало морду к потолку и взвыло, извещая ночь о удачной охоте. Где-то в дали, взвыли бродячие собаки и тьма наполнилась ощущением неизбежной гибели всякого, кто застанет эту ночь под открытым небом. Чудовище жаждало убивать еще, жаждало бежать по лесной тропе и оставлять после себя смерть.

Зверь шагнул вперед, лапа его скользнула по залитому кровью полу, и зверь рухнул навзничь. Кинжал Эрни, торчащий в спине монстра, тут-же нашел путь к его сердцу. Монстр скорчился от боли и звериная его пасть, вперемешку со зловоньем, выдохнула жизнь. Вскоре, на полу лежал мальчик в чем мать родила. Бруно. Изрезанный, продырявленный стрелами, он замер в диком молчании. Бродячие псы продолжали выть и рыть грязь, как обезумевшие. Глаза их сверкали в темноте, они чувствовали в ночном воздухе смерть и бешенство заставляло их вертеться и кусать свои хвосты. Больше ничего не происходило.

Холодное октябрьское утро оглушил детский плачь. Он доносился оттуда, где несколько часов назад клочья шерсти смешивались с кусками плоти и крови, а людские вопли вторили звериному реву. Завернутый в старую холщовину младенец требовал грудь, но так и не получал молока. Это была девочка трех месяцев отроду и, будоража немую сельскую тишь, она извещала всю округу о своем праве на жизнь.

Огонь в камине давно догорел. Лишь последнее обугленное полено мерцало в сумраке трактира красным глазом смертельно раненого умирающего дракона. Погибель и стылость окружали малышку. Барахтаясь в сырых тряпках, она неистово внимала о спасении. Это спасение к ней снизошло. Отряд королевской гвардии волочился с фронта и волею судьбы, путь этого отряда пролегал как раз мимо деревушки, умерщвленной чудовищем. Заслышав детский плачь, воители бросились на помощь.

Дверь пивнухи была мгновенно снята с петель. В то ранее утро, трактир «Кот и скрипка» открыл солдатам свои ужасные секреты, а сиру Данстону Сабатону подарил дочку, о которой тот грезил и неустанно молил богов вот уже много-много лет.

Когда трактирщик закончил историю, кто-то в пол голоса, себе под нос буркнул, что жаль у этой истории нет продолжения и никому не суждено узнать о судьбе той малютки. Трактирщик это услышал и загадочно улыбнулся – у этой истории есть продолжение. Но прежде, кое-кому, кто любить пренебрегать гостеприимством, стоит рассказать о вежливом людоеде.

Глава 7 Дезертир и вежливый людоед

Дезертир и вежливый людоед

Отбился как-то непутевый рыцарь от отряда и заплутал в лесу. У болот, рыцарь посеял меч, щит обронил в паучье гнездо, куда едва не провалился, плащ же, изорвал о сухие ветви. После всего этого, послал рыцарь в кабанью задницу и короля и клятву в верности в придачу. Долго блуждал отрекшийся от клятвы сир по лесам, пока и вовсе не стемнело.

Клял тот дезертир все и всех, блуждая во тьме мертвых лесов. Досталось тогда всей королевской семье, а заодно и собственной. Ничего тот рыцарь не достиг в свои сорок лет, ни уважения, ни чести, ни достоинства, ни славы. Да и на поле брани ни свершил этот рыцарь великих подвигов, лишь путался под ногами соратников и в суматохе битвы не раз принимал своих за чужих.

Так и брел дезертир по лесу, вздрагивая от любого шороха, пока случайно не угодил на ужин к горному огру. Сидит тот огр посреди поляны и варит в котелке похлебку из картофеля и капусты. Глядит дезертир сквозь ветви как уродливое чудовище греется у костра и, что-то бормоча себе под нос, помешивает деревянной ложкой похлебку, но покинуть укрытие не решается. Всем известно, что тролли людоеды. Это в той же степени ясно, как и то, что троллям чужды доброта, красота и благоухание.

Тепло от огня приятно ласкало лицо дезертира, а запах вареного картофеля вынуждал желудок сворачиваться обезглавленной гадюкой.

Тем временем огр затянул песенку:

Брожу я один в лесу и средь гор,

Я словно изгнанник, как бес или вор,

Друзей не найду до конца своих дней,

Для всех я чудовище, огр-злодей!

Эта песенка вызвала у дезертира ухмылку и отбило всякий страх. Видимо огр тот не более, чем болван. Ломая ветви, дезертир выбрался на поляну и когда тьма явила троллю полуночного гостя, тот был несказанно удивлен.

- Вы рыцарь? – спросил тролль у человека в, пусть и изрядно потрепанных, но все-же доспехах.

- Верно, огр, - ответил дезертир, подходя ближе к огню, при этом ступая аккуратно. Этот поросший мхом и поганками увалень может и добр, но он все же дик. Все дикое и немыслимое пугает.

- Как вас величать, сир? – По добродушному, но уродливому лицу тролля блуждала искренняя заинтересованность, а еще, от тролля жутко несло хлевом, потом, нестиранными подштанниками и чем-то еще. Вероятно, плесенью.

Дезертир почувствовал это когда подошел к огню еще ближе и протянул к нему свои одеревеневшие пальцы.

- Величать меня, - начал было дезертир, но осекся, припомнив как при дворе соратники дразнили его «Сир Ослиная задница», за его трусость, нерасторопность и тугоумие, - а величать меня… сир Гундерик… Воинствующий!

- И много вы, сир Гундерик Воинствующий повидал на своем веку битв?

- Ох много, огр, - ответил дезертир, метая искрами из глаз на булькающую похлебку. – Иначе отчего меня прозвали «Воинствующий»? Одним ударом я рубил лошадей и наездников напополам.

- Мечом или топором, сир? – поинтересовался тролль. – Рубили.

- Мечом, конечно, - ответил дезертир.

- Но ваши ножны пусты, сир Гундерик Воинствующий, - заметил лесной монстр.

- Меч мой… мой меч затупился о кости врага, - соврал дезертир. - Я доверил его кузнецу, пусть наточит. Однако, будет тебе известно, огр я и голыми руками способен укоротить на голову. Меня рубили мечами и топорами, а я не обращал на это внимания и хладнокровно рвал головы.

- Не вежливо с моей стороны спорить, сир, - мягко произнес тролль, глядя снизу на гостя, - но у вас и шрамов совсем нет на лице.

Дезертир сглотнул подкативший к горлу комок, толи его утомило чрезмерное любопытство этого любителя пугать селян, толи нестерпимое желание припасть к жаркому. Возможно, и то и другое.

- Стало быть ты, огр, сомневаешься в моей храбрости?

- Не в коем случае, сир Гундерик Воинствующий, - замотал из стороны в стороны свой косматой головой монстр. – Не сочтите за грубость мою излишнюю внимательность. Я уверен – храбрости вам не занимать, меня лишь крайне заинтересовал тот факт, что рыцарь может запросто расстаться со своим мечом и отправиться в неизведанный путь.

Дезертир пропустил эти слова мимо ушей.

- Ну а ты, огр, много повидал на своем веку гор и спрятанных в их недрах сокровищ? – спросил дезертир первое, что пришло ему в голову. Он вспомнил сказки своей бабушки, в этих сказках тролли всегда находили в горах что-нибудь драгоценное.

И огр начал шарить по карманам своей грязной, наспех сшитой из кожи рубахи.

- У меня есть кое-что, - пробубнил огр улыбаясь, он что-то сжимал в руке. – А вы, сир, пока присоединяйтесь к ужину, я вам сейчас покажу.

«Давно бы уже пора предложить, лесное пугало», - подумал дезертир, но предпочел оставить эти мысли при себе.

Дезертир уселся подле котелка, взял ложку и принялся есть, стараясь выловить из темно-зеленой гущи картофелину покрупнее.

- Отчего твоя похлебка совсем без мяса, огр? – недовольно буркнул дезертир.

Монстр виновато пожал плечами.

- Не гневайтесь, сир, однако нынче ничего не удалось изловить. Откровенно говоря, мясо само приходит к ужину. А сегодня… почему-то нет.

- Само? Как это? – горячая картофели обожгла язык дезертира, отчего тот едва не выплюнул эту картофелину на землю. – Не может быть, чтобы мясо само приходило к ужину.

- Так и есть, сир, - отвечал огр. – Сижу, варю бульон, а мясо тут как тут.

- А чье мясо то, - дезертир дул на бульон, - оленье, аль кабанье?

- По-разному, - уныло ответил огр. – Лучше поглядите, что я отыскал прошлой ночью.

Огр достал из кармана драконий зуб и дезертир обомлел. Он позабыл и про свой нестерпимый голод, и про нестерпимое желание посетить отхожее место.

- Боги! – проговорил дезертир.

Глядя на драконий зуб в руке огра, дезертиру пришла в голову одна нехитрая идея. Он ясно представил, как хвалится перед соратниками этим зубом и утверждает, что самолично вырвал его из драконьей пасти. Тогда соратники воздадут сиру Ослиная задница должное по заслугам, а слова о его бесчестии, как и его дрянное прозвище, рассеются по ветру точно прах сожженного врага. Драконий клык отливал при свете огня черным цветом, играя как сталь, эта зловещая чернота завораживала. Дезертир явится ко двору героем, и утерянный меч не станет причиной насмешек. А меч тот, застрял в драконьем черепе. А дракон вместе с этим мечом в голове улетел на север. С таким трофеем, сира Ослиная задница в народе прозовут Угнетатель драконов. Но как заполучить столь желанную находку?

- Я слышал твою песенку, огр, - сказал дезертир, когда монстр поспешно убрал зуб с глаз долой. – Ты пел, что у тебя совсем нет друзей. У тебя действительно, совсем никого нет?

- Это очень грустная песня, сир, - ответил огр. – Простите, что вам довелось ее слышать.

- Брось, чудак, не нужно этого стыдится, - сказал дезертир с натянутой улыбкой. – Но теперь, ты не один. Теперь, у тебя есть друг. И не просто друг, а друг-рыцарь!

- Правда, сир, теперь мы друзья?

- Конечно, приятель! – ответил дезертир и скривился от этой мысли, а еще от того, что ему в еде попался волос. Огровская шерсть.

- Не могу в это поверить, сир! - Тролль раздулся от гордости и радости. – Вы не кривите душой, сир?

- Воистину так, - ушел от этой истины дезертир. – Будем друзьями?

Никогда еще дезертир не жал столь крепкой и мозолистой руки, какова была у огра. Совершать обман ему приходилось далеко не впервой и обман тот всегда оставался покрыт тенью. Дурил дезертир всех, начиная от короля и соратников и заканчивая своей женой. Если уж король остался слеп, даруя ему звание, да и жена не смогла учуять запах той дешевой кабацкой шлюхи, то чего говорить про лесного болвана? Обвести вокруг пальца этого толстокожего дуралея не составит труда. Но лесной болван, судя по всему, слишком дорожит драконьим зубом, так просто он не отдаст его. Сир Ослиная задница выкрадет этот зуб, а наутро его и след простынет. С этой мыслью солдат ел, с этой мыслью потом долго смотрел в огонь, с этой мыслью он и лег.

Вскоре, радостный тролль, прислонив голову к валуну, захрапел. Он вздрагивал, портил воздух и что-то бормотал, а дезертир, с отвращением наблюдал за этим со стороны. Он лежал по другую сторону от огня и, прищурив глаза, смотрел. Там, во внутреннем кармане этого недотепы, дуболома и просто вонючего нелюдима лежит то, что способно решить судьбу по меньшей мере одного человека, сира Ослиная задница, как в пример. Накой этому дуралею драконий зуб? Что он будет с ним делать? В зубах им ковыряться? Червей в земле с помощью него искать? Нет, эта вещица нуждается в разумном хозяине. Вот вернется сир Ослиная задница ко двору и узрят его недруги драконий зуб и рухнет ниц вся королевская дружина. Любая шлюха теперь возляжет с сиром Ослиная задница. Нужно лишь… забрать вещицу. Делов-то.

Сир Ослиная задница более не мог сдерживать себя. Он поднялся и, стараясь не шуметь, насколько это позволяли латы, подкрался к лесному чудовищу. Костер догорал и это было дезертиру на руку – его скрывал сумрак. И вот, рука медленно поползла в карман зловонной дряни. Вот, пальцы уже нащупали корень зуба дракона. Вот, пальцы уже сомкнулись на драконьем зубе. Тяни! Дезертир потянул. В тот же миг весь мир обрушился – огр проснулся и схватил дезертира за плечо. Дезертир и огр обменялись взглядами.

- Никакой вы не сир Гундерик Воинствующий, - с досадой проговорил огр. – Вы сир Гундерик Воришка.

- Я лишь хотел…

- Не сочтите за грубость, сир Воришка, - перебил огр, глядя дезертиру в глаза, которые тот постоянно отводил, - но я вынужден вершить вашу судьбу.

- Вершить судьбу? – нахмурился дезертир, рука которого все еще находилась в кармане огра. – Как это понимать?

- Волею судьбы мне выпало завершить ваш праведный путь, сир, путь придворного рыцаря и воина. Завершить вашу историю.

Дезертир понял в чем дело, он отдернул руку и бросился во тьму. Он уже и думать забыл о драконьем зубе, ради которого рисковал жизнь и который так и остался на своем прежнем месте.

- Вы не оставили мне иного выбора, сир, - сказал огр, тяжело вздохнул и последовал за несостоявшимся воришкой.

Дезертир со всех ног мчался по лесу, а тролль все не отставал. Монстру были ни по чем ни ветви, бьющие по лесу, ни глубокие рвы, ни торчащие из земли заплесневелые камни. Чего не скажешь о закованном в латы солдате. Тесные доспехи сковывали движения, да и гремели как сковороды в руках озлобленной кухарки.

- Боюсь, сир Воришка, - слышал дезертир позади себя, совсем неподалеку, - вы поступили опрометчиво, когда полезли в мой карман. Друзья так не поступают. Однако, увы, о ваших доблести и отваге более никто не услышит. Хоть, честное слово, мне самому прискорбно это осознавать.

- Оставь меня, огр! – крикнул через плечо дезертир.

- Боюсь, сир, это невозможно. С тяжелым сердцем, я сообщаю вам, что ваша погибель близка.

Дезертир сбросил с плеч плащ и он, рваной паутиной, остался на низко растущих ветвях.

Не долго дезертир оставался жив и трухлявый пень этому поспособствовал. Когда дезертир рухнул, людоед был уже рядом. Его залитая лунным светом морда не искажалась гневом, в глазах его не блуждала звериная дикость, даже гнилые зубы, и те не обнажались в свирепом оскале. Нет, физиономия людоеда отражала лишь скорбь, скорбь о предавшем друге.

- Сир Гундерик Воришка вы пренебрегли моим гостеприимством, - с сожалением в голосе поведал огр распростертому на земле дезертиру.

- Я не хотел ничего красть, - спохватился дезертир. – Я лишь хотел взглянуть, просто посмотреть. Я таких вещиц отродясь не видывал. Клянусь!

- Охотно верю вам, сир, - кивнул тролль, - вещица и правда диковинная. Но отчего вам понадобилось красть ее? Мы ведь друзья, я бы отдал вам ее просто так. На то и существуют друзья. Но вы поступили со мной бесчестно.

Дезертир тяжело дышал, пот заливал глаза и чудовище становилось размытым пятном. Сердце рвалось из груди, пытаясь пробиться сквозь латы.

- Согласен, - признался дезертир, чуть приподнявшись, может ему удастся вскочить и удрать. – Ты пригласил меня на ужин, а я отблагодарил тебе столь ледяной монетой…

- Осмелюсь спросить, сир, ради чего вам вообще понадобилась эта безделушка?

Безделушка?! Да при дворе эта безделушка помутит разум и королю, и псарю!

- Ради… женщин, - буркнул дезертир и на миг устыдился своих слов.

- Признаться честно, сир, я не могу принять в толк, как столь бесполезная вещь может поспособствовать любви? Я этой штуковиной обычно червей из земли выковыриваю. Жаль, сир, но эта вещица стала причиной разлада в нашей дружбе и как вследствие – вашей мучительной погибели.

- Я больше никогда не поступлюсь своей честью! – Дезертир вытер ладонью пот с лица. – Не тронь меня, и мы станем лучшими друзьями на свете! Обещаю!

Огр тяжело вздохнул и пар затанцевал в холодном сумраке. Черный лес вокруг огра безмолвно наблюдал за происходящим и никогда в своей жизни дезертир не видел столь зловещей картины.

- Пусть наша с вами дружба и не была столь долга, сир, - тихо произнес тролль, - но я вас не забуду и сохраню для себя ваш перст.

- Что? – внутри у дезертира все похолодело, очевидно с этим обезумевшим троллем договориться не удастся. – Накой тебе мой перст, огр?

- На память, сир, - ответил монстр. – И, разве что, временами поковырять в зубах.

- А все остальное? Ты заберешь лишь палец? Если так, то можешь забирать мой палец, да хоть два!

Тролль слабо улыбнулся.

- Полагаю, сир, вы не внемлите моим словам. Вы сейчас погибните. Но, обещаю, тело ваше не достанется ни воронью ни волкам. Иначе, это будет не благочестиво по отношению к вам, вашему званию и годам, отданным вами королю.

- То есть, ты сожрешь меня? – ужаснулся дезертир.

- Боюсь, так оно и будет сир, - ответил огр. – На то я и людоед. Прощайте.

Тролль ринулся убивать дезертира и ад вошел в жизнь несчастного.

- Друзья не едят друзей! – вопил дезертир, отбиваясь от тролля.

- Не впервой мне это слышать, сир Гундерик Воришка, - рассказал огр, выдавливая дезертиру глаза своими толстыми пальцами. – Увы, я вынужден причинить вам нечеловеческую боль, а после отнять вашу голову.

Когда пальцы монстра погрузили дезертира в вечную тьму, дезертир взревел, но продолжал все слышать и чувствовать. Он чувствовал колючий куст, в котором застрял, чувствовал сырость под собой, чувствовал холод, царящий в этом страшном лесу, слышал тяжелое дыхание огра, превращающего его в кровавое месиво. И еще чувствовал боль, нечеловеческую боль.

- Оставь меня, вонючий огр! – разрывал солдат сырую ночь криками. – Брось слепым, но оставь!

- Не сочтите за грубость мою настойчивость, сир Гундерик Воришка, - бормотал людоед, - но я вынужден отклонить вашу просьбу. Боюсь мне неугодно поступить иначе, но, признаться честно, и данные мои деяния не вызывают у меня никакой радости.

- Ты заплатишь сполна, лесная тварь! – дезертир полез за мечом, но нащупал лишь ножны, пустые и бесполезные. – Боги!

- Позвольте мне вашу правую длань, сир. - С этими словами людоед отгрыз у несчастного дезертира конечность и хлынувшая из культи кровь задымилась на холоде. – Благодарствую. Ступни ваши сойдут для наваристого бульона. Благодаря вам, сир, я не останусь голодным эти пару дней.

Тролль разрывал дезертира на куски и при этом неустанно благодарил его за ту или иную часть.

- Премного благодарен вам, сир за вашу голову, она сгодится для рагу. Жаль, что вы его уже не отведаете. Такова плата за мое гостеприимство и за ваше пренебрежение этим гостеприимством.

Дезертира становилось все меньше. Сиром Ослиная задница он прослыл, таковым и останется. Дезертир более не вопил, но даже сейчас, оставаясь лишь туловищем и головой, дезертир мог все слышать. Тролль пел песенку о своей незавидной судьбе. Слова эти дезертиру были знакомы. Вскоре дезертир услышал, как затрещала его шея – тролль вырывал ему голову.

Когда трактирщик закончил историю, все устремили взор к одиноко сидящему за столом в углу, потрепанному солдату.

- Неужто ты усомнился в моей чести, старый пивовар? – спросил тот, бросил несколько серебряных монет на пол и убрался к черту.

Глава 8 Дуб и пьяницы

Дуб и пьяницы

Уснули как-то под дубом двое вусмерть пьяных братьев-деревенщин. Спят себе и видят дурные сны. Много они в тот день выпили пива. Проспали они так, не нуждаясь ни в плаще, ни в мягкой перине до самого вечера. Спали бы и дальше, если б одного из деревенщин что-то не ударило по лбу. Звали его Йохан. Крупный, грубый и скудный на ум, он был старше своего братца на пять лет, так же он был сильнее его и глупее.

Проснулся Йохан, сел и стал тереть лоб, где выскочила шишка. Затем с дуба рухнул еще один желудь. На этот раз он угодил Йохану по макушке. Йохан вскочил и с неподдельной злобой уставился на дуб, под которым его пять часов назад покинули силы.

- Страх потерял?! – гаркнул Йохан дубу.

Но дуб молчал. С той-же непоколебимостью он сбросил очередной желудь. На этот раз желудь достал второго из деревенщин.

- Ай! – пробормотал второй пьяница, выскакивая из-под дуба точно тот ожил и собирался уничтожить в своих нечеловеческих объятиях любого, кто окажется рядом. – Кто вздумал драться?!

Звали второго брата Стефан. Физической силы ему досталось от матери меньше, а ума больше. Но ненамного. Оба они, поросшие бородой, зловонны, а со вчерашнего дня, покуда расплатились за выпивку в трактире сапогами, еще и босы, обозлились на дуб.

- Этому паршивому дубу нужно преподать урок, - решил Йохан, нащупав на своей макушке припухлость. Скорчился от боли и добавил: - Пнем ему полезнее будет.

- Вот-вот, - согласился Стефан, надбровная дуга которого сильно опухла и кровоточила. – Ты беги домой за топором, а я пока постерегу этого деревянного наглеца.

Сказано – сделано. Сбегал Йохан домой за топор и давай рубить дуб. Посыпались на дуралеев желуди горой. Привело это Йохана в дикую ярость, рубить стал он широко, размашисто. Стефан стоял рядом и любовался как от дерева отскакивает стружка.

- Руби! – твердил Стефан, сжав кулаки. – Руби, Йохан! Руби!

И Йохан рубил. Конечно, старина Йохан был силен. Но не всегда аккуратен. И это касается не только лишь женщин. В тот день Йохан был крайне поспешен и с таким нехитрым ремеслом как валка дерева.

Промахнулся Йохан и снес Стефану правую ногу. Отнял с первого удара, по самое колено. Разозлился тогда Йохан на дуб и стал рубить его во всю свою мощь. Щепки полетели в разные стороны. Пот лился градом по красному лицу деревенщины, дуб при каждом ударе сотрясался и казалось, посмеивался над пьяницами. Йохан бил топором дерево, а его братец скакал рядом на одной ноге и все прикрикивал:

- Руби, Йохан! Руби! Поделом ему!

- Я покажу тебе, дуб, как стоит обращаться с уважаемыми людьми! – кричал Йохан, снова и снова погружая топорище в ствол дерева. – Дубоголовый наглец!

Рубил Йохан дуб, не жалея своих сил, но вновь промахнулся и отрубил Стефану и левую ногу.

- Ах ты так! – взревел Йохан. – Ну держись!

От мощных ударов дерево дрожало всем своим естеством, а рядом на своих культях стоял хмельной Стефан и вопил во все горло:

- Руби наглеца! Не гоже обижать славных работяг! Руби, что есть сил!

А желуди тем временем продолжают сыпаться на хмельные головы неотесанных невежд. Бьют желуди с такой силой, что у невежд искры летят из глаз.

И снова Йохан промахнулся и вместо векового исполина, на сей раз, укоротил несчастного брата. Укоротил на целую голову. Упал обезглавленный дуралей в траву, а голова его укатилась в паучье гнездо.

Еще больше обозлился Йохан и поклялся, что даже ночь не заставит его перестать рубить. Звон топора разносился по всей округе до самого рассвета. В деревне уже закричали петухи и сырой утренний туман выполз из-под коряг и нор, окутывая все кругом. Стэфан давно остыл и в голове его уже роились черви, муравьи да пауки. Болван- же, все рубил и рубил. Семь потов сошло с него. Рукоять топора пропиталась насквозь кровью от мозолей. Йохан давно протрезвел, но продолжал колотить дуб.

Срубил все-таки деревенский невежа дерево. Затрещал дуб и рухнул прямо на недотепу Йохана, придавив того всем своим неподъемным весом.

Глава 9 Людоед и сын свинопаса

Людоед и сын свинопаса

Наведался однажды в «Дырявый щит» людоед. Голодный, злой и трезвый, он сказал собравшимся тем вечером в трактире пьяницам:

- Если среди вас есть смельчак, что сойдется со мной кубками и одолеет меня, я спокойно уйду. Но если опьянеет он первым, каждого из вас я выпотрошу и сожру!

В трактире стало тихо, ведь такого детину нелегко одолеть в пивной битве. Каждый из собравшихся был горазд на выпивку, только вот про людоеда давно ходили страшные слухи, что с кем бы он не сошелся кубками, монстр всегда одерживал победу, а всех, кто это видел, сжирал после подчистую. Громадный, уродливый и вонючий, людоед всегда получал свое.

В тот же вечер, волею судьбы, старый свинопас отправил в «Дырявый щит» своего сына и велел тому продать управляющему поросенка. Так, с тушкой через плечо, одиннадцатилетний Годвин стал свидетелем ужасной картины, где почти с пол сотни пьяниц, во главе с трактирщиком, замерли в ужасе и содрогались от одной лишь мысли быть ободранными, насаженными и на вертел и зажаренными людоедом.

Все устремили взгляд на вошедшего Годвина, тот молча оглядел собравшихся, шмыгнул носом и снял с плеча поросенка. Людоед сидел за столом посреди трактира и метал искрами на тушку в руках мальчика.

- Оставь порося и убирайся прочь, мальчишка! – сказал людоед Годвину. – Худоба твоя перебивает мой аппетит.

Бежать бы тебе, сын свинопаса прочь отсюда и навеки позабыть сюда дорогу. «Дырявый щит» сегодня сотрясется от воплей несчастных, обреченных на скверную погибель. Но Годвин казалось и вовсе не собирался никуда бежать, он лишь крепче прижал к себе порося.

- Отец не простит мне коль я вернусь домой без денег, - уныло ответил он, и людоед рассмеялся.

- За это можешь не переживать, мальчишка, - прохрипел людоед. - Когда я покончу со всем этим сбродом, перекушу и твоим отцом. Больше он тебе не насолит.

Годвин вздрогнул.

- Накой вам есть людей, мистер, ведь скота полно?

Людоед откинулся на спинку стула и ответил:

- Я жру людей всю свою жизнь, мальчишка. Люблю слушать мольбы и звук, с которым я сдираю с людей кожу. А хруст костей, услада для моих ушей. Не прими за хвастовство, но о моем рагу из человеческих внутренностей слагают легенды. Говорю, как на духу. Особенно если внутренности с гнильцой. А похлебка из подтухших органов… пальчики оближешь! И сегодня, этой похлебки будет предостаточно, ведь всем этим трусливым крысам не под силу со мной тягаться в выпивке. Каждого из них я выпотрошу, освежую, разделаю и сожру. Мы, людоеды, знаем толк в кулинарии.

Пьяницы сидели молча в тени людоеда и смиренно ждали своей незавидной участи. Все они поглядывали на дверь, но смелость в одночасье покинула их. Никто не решался на побег. Умереть первым, у всех на глазах, никому не хотелось. Единственный путь на свободу из «Дырявого щита» лишь через желудок великана и прямиком в отхожее место. Очевидно, все это понимали и были смурны.

- Останетесь ли вы верны своему слову, мистер, и отпустите всех, если я одержу над вами победу? – вдруг спросил Годвин, не веря тому, что говорит.

Ропот пронесся по собравшимся, и людоед рассмеялся. Тогда все узрели насколько велика и бездонна пасть монстра. Все пришли в ужас насколько громадны зубы людоеда. Сколько голов эти зубы отделили от тел и сколько костей эти зубы, похожие на торчащие из земли валуны перемололи! Все почуяли гнилостную вонь из пасти людоеда и многие не сдержали содержимого своих желудков. Грязь, вонь и ужас царили тогда в трактире.

Людоед замолчал, смахнул пот со лба и обратился к трактирщику:

- Подай нам эль, трактирная крыса!

Трактирщик незамедлительно выполнил приказ. Вскоре бочка эля была подана, а кубки наполнены. Годвин оставил тушку поросенка под ответственность владельца таверны и уселся напротив людоеда. Только сейчас, оказавшись с чудовищем совсем близко, сын свинопаса смог как следует его разглядеть, пусть это и было не совсем приятное зрелище. Заросшая грязной шерсть физиономия и вовсе казалась мальчику звериной мордой. Эти громадные ручища, способные выкорчевывать дубы, широкая шея, обхватить которую и семерым будет сложно, глаза, дико взирающие исподлобья, все это наводило ужас, особенно сейчас, когда это существо готово убивать и сжирать живьем.

Завсегдатаи «Дырявого щита» перешептывались и дивились отваге и безрассудству юноши, только вот никто, ни сами пьяницы, ни людоед не знал, что Годвин испил чего покрепче даже раньше молока из груди матери. Она родила Годвина и сразу оставила этот жестокий мир и отец, чтобы успокоить ревущего младенца, поил его грогом. Эль для Годвина лишь горькая пшеничная ссанина наряду с ромом, слегка разбавленным водой.

Людоед плюнул в огонь и одним глотком осушил кубок. Годвин поступил так же. Людоед усмехнулся, когда заметил, как лицо мальчишки скривилось от горечи эля и восполнил свой кубок. После второго кубка, Годвин более не корчился. Его передернуло лишь однажды, когда людоед начал мочиться под себя. Моча лилась на пол, образовывая там месиво из грязи и сена. Годвину был отвратен острый запах мочи людоеда, но он старался не обращать на это внимания и продолжал пить.

Людоед громко свистел носом, когда слышал восторженные отклики в адрес Годвина, мальчишки, юнца, бросившего вызов едва ли не горному троллю.

- Небось у тебя еще и яйчонки-то не опушились, - усмехнулся людоед, наблюдая как Годвин наполняет очередной свой кубок. – Брось эту затею, мальчишка и проваливай подобру-поздорову. Тебя я не трону. Обещаю.

- Я бросил вызов не только лишь ради себя, мистер, - ответил Годвин, поразительно быстро осушив тару. – Но и во спасение этих людей.

- Накой тебе сдались эти выродки? Погляди на них! Погляди в их лица! Пьяницы, балбесы и дуралеи! Каждый из них не достоин жить, и я лишь окажу услугу королевству, стерев их с лица земли.

Людоед уже предвкушал славный пир. Отужинав всеми собравшимися, монстр мог уйти в спячку на целую неделю. Бульон из голов этих пьяниц удастся на славу. А жареные печенки и сердца… Людоед сглотнул слюну, мысленно он уже жарил в котле содранную с очередного остолопа кожу. Эта кожа скворчит в масле, покрывается хрустящей корочкой. Затем людоед по обыкновению добавляет в котел лук с морковью и картофель, и мурлыча себе под нос какой-то мотив из детских песенок, принимается потрошить ободранного. Как правило к этому времени он еще остается живым и, вдыхая аромат своей жареной плоти, принимает свою участь.

- Любой из этих выродков, - продолжал людоед, - не моргнув и глазом перережет тебе горло, коль этого потребуют обстоятельства.

- Пусть так, - согласился Годвин осушив пятый кубок к ряду. – Я не отрицаю, что души их темны и я не берусь ковыряться в них. Не мне решать, кому жить, а кому умереть.

- Конечно, - людоед осушил кубок и с грохотом опустил его перед собой. – Это решать мне и вот, что я скажу: это полудурье нужно сокращать.

- Но леса полны зверья, - спорил Годвин. - Там полно кабанов и зубров. Лосей. Ешьте животное, а людей, оставьте в покое. Кроме того, если в раз съедать по пятьдесят человек, не минует и месяца, как от деревни ничего не останется.

Бочка опустела наполовину, когда людоед засомневался в своей победе. Вся эта болтовня сильно утомляла монстра, он жрал людей с пеленок и не сыну свинопаса, мальчишке, учить людоеда уму-разуму.

- Разорву в клочья… - пробубнил людоед, расплескав эль, не донеся до рта. – Выдавлю глаза… Размозжу головы!

Сброд с удивлением наблюдал, как Годвин снова и снова наполняет свой кубок и осушает его. Он точно прорва! Бездонный бочонок! Словно колодец! В сердцах пьяниц поселилась надежда. Каждый из них уже смирился со своей участью, но теперь, глядя на сильно захмелевшего людоеда, проигравшего спор, все начали оживать. Они в голос подбадривали Годвина, на что людоед недовольно фыркал и с каждым очередным выпитым кубком, становился все тяжелее.

Людоед в тот день был очень голоден, что и сыграло с ним злую шутку. Эль булавой ударил в его голову, а ноги и руки словно налились свинцом. Людоед понял, что дело проиграно и обещание его рассеялось по ветру как пыль. Коль людоед голоден, слово его и гроша не стоит.

Захмелевший людоед поднялся из-за стола и все в ужасе замерли. Он не сдержит свое слово и сожрет всех немедленно, прямо сейчас. Не кривя истиной, монстр так и намеревался поступить, ведь эль пробудил в нем не только лишь ярость, но и зверский аппетит. Людоед шагнул в сторону, но запнулся о свою же ногу и всей массой рухнул головой в камин. Людоед был слишком пьян чтобы подняться и все собравшиеся этому радовались. Монстр истошно вопил, пытаясь смахнуть со своей тлеющей головы языки пламени, но все было тщетно, огонь оказался прожорливее.

- Умри! Умри! Умри! – кричали посетители «Дырявого щита» размахивая кубками с элем. Тени, отбрасываемые посетителями плясали на стенах как неведомые существа. – Отправляйся в пекло, людоед!

Не моргая, Годвин смотрел как побежденный им великан перестает существовать. Пламя поглотило мясо с головы великана, обнажив кость, нижняя челюсть отделилась от черепа и покатилась по полу, прямо к ногам Годвина.

Вонь коптящей головы людоеда вынудила посетителей блевать, заливая полы рвотными массами. Многие бросились на улицу, к бухте, где можно умыться в ледяных водах моря, многие лишись чувств. Лишь Годвин, сын свинопаса оставался на своем месте. Он пил эль и глядел на то, как догорает голова людоеда.

Вскоре, несколько пьяниц выволокли труп людоеда на улицу и бросили его в хлев, на корм свиньям. После вернулись в трактир и продолжили веселье, выпивая за славного Годвина, избавившего селян от людоеда. Монстр больше никогда не войдет в двери этого трактира, и тьма не войдет следом за ним в это заведение. Монстр больше не оросит свое лицо человеческой кровью. Ужас миновал и все, кто сегодня стал этому свидетелем, радовались. Пьяницы трепали славного Годвина по волосам и выпивали за него. Трактирщик пообещал Годвину, что никогда не откажет ему и его отцу в гостеприимстве и в покупке у них поросят. Того порося, которого сын свинопаса принес, тут же зажарили и угостились всем трактиром. Славный был поросенок.

Стоящий в трактире шум, показался Годвину тягостным и он, попрощавшись со всеми, отправился домой, немного пьяный, но довольный и с деньгами.

Глава 10 Балбес и траводел

Балбес и траводел

Артур слыл в Сосновой Гриве – крохотном поселении окруженной со всех сторон хвойным лесом, местным дурачком. Все посмеивались над этим сорокалетним, глупым на вид и выходки детиной.

- Артур, Артур отымел всех наших кур! – кричали девушки вслед дурачку. – А раз женщина не скот, отыметь ее не смог!

- Придет Артур, горемыка домой, - вторили холостячкам женщины бывалые, - у него нет жены, он ляжет с козой!

- Артур, дуралей, гнать тебя взашей! – кричали еще.

Но Артур был безобиден. Даже блох, которых он находил в своей кровати, Артур не давил.

Грубый на вид, с огромными надбровными дугами и ступнями как у горного тролля, мужчина десять лет как схоронил родителей и с тех пор жил один. Ни скота, ни огорода Артур не имел. Питался он тем, что подадут в обмен на вспаханное поле или чистку свинарника. К слову и сами работодатели не баловали Артура. Кормили тем, что бросают собакам - костями, хрящами, обрывками кожи да козьими хвостами. Но и этому немногословный, но сильный детина был рад.

- Артур прохиндей, худший из мужей! – смеялись вслед местному козлу отпущения девицы, завидев того гуляющим в полном одиночестве по проселочным дорогам. – Никто с тобой не ляжет, слепая проститутка даже!

Заполнилась как-то выгребная яма у старого траводела, и за пару серебряных монет нанял он Артура. Провозился Артур с отхожим местом почти весь день, и когда работа была выполнена, явился балбес к траводелу за оплатой.

- Мне нечем тебя угостить, - рассказал старый траводел.

Обманом, себе во благо, недотепу Артура любой в Сосновой Гриве мог заставить работать. Да и заступиться за него было некому, ни женой, ни детьми он не обзавелся.

Артур почесал в затылке и хотел было уйти, но старый траводел остановил его. Ему стало жаль болвана.

- Идем со мной, увалень, - сказал старик и повел Артура в погреб. – Я вообще-то сюда никого не пускаю и то, что здесь хранится и выращивается, держится в строжайшем секрете. Ты ведь никому не проболтаешься, увалень?

Артур молча мотнул своей головищей, отрицая. Он никому не расскажет, да и кто ему поверит. Односельчане потешаются над Артуром, не дают ему и слова вымолвить. Немой и столь же унылый словно надгробная плита, балбес так и сгинет в одиночестве и даже смерть его придется всем на потеху. Подох дубина стоеросовая, ну и пес с ним!

Пропахший нечистотами выгребной ямы, Артур следовал за стариком в погреб. Каменные ступеньки уводили его вниз, туда, где тьма, потревоженная лишь огрызком огня от свечи в руках старика, обступала его со всех сторон. Артур принюхивался. Он никогда не вдыхал столь блаженного запаха, что витал в погребе траводела. Мягкий, дурманящий и головокружительный, он становился все сильнее.

И вот, недотепа оказался в небольшом помещении. Он огляделся, пытаясь в полутьме разглядеть все, что его окружало. Но помещение было практически пусто. Даже окон здесь не имелось, кротовья нора. Но сухая и без плесени. Земля погреба была устлана соломой. Артуру пришлось склонить голову, потому как потолок здесь был низок. Грубо выструганные полки у дальней стены были заставлены небольшими глиняными горшочками. Именно туда и направился старик, освещая путь пред собой тусклым светом от сильно коптящей свечи.

Старик поставил свечу в подсвечник на небольшом дубовом столе, снял с полки один из горшков и небольшой щепоткой сухой травы, что хранилась в этом горшке, забил трубку. Эту трубку старик всегда носил с собой, во внутреннем кармане своего стеганного холщового дублета. Пламенем от свечи, старик поджег траву в трубке, раскурил ее и протянул Артуру. Тот лишь стоял и непонимающим взглядом смотрел на дымящуюся трубку в руке старика.

- Не медли, балбес, - сказал старик слегка прокашлявшись. – Затянись. Вот так, гляди.

Траводел затянулся, выждал некоторое время, затем медленно выдул дым из своих дряхлых легких в пространство. Дым заплясал под потолком точно распутная танцовщица перед богачом. Артур не стал медлить и последовал примеру старого траводела. Своей широченной грудью Артур вдохнул так, что все содержимое трубки вмиг сотлело. Траводел ахнул и выхватил трубку из рук дуралея.

- Этого будет много, - сердито крякнул он и вытряхнул пепел из чаши. – Твоими легкими паруса раздувать в штиль. Выдохни, и убирайся. И забудь сюда дорогу.

Простак выпустил дым из заточения своего нутра и больше никогда не принадлежал себе. И без того крошечный мозг недотепы Артура и вовсе сделался размером с крысиный помет. С этого момента, волшебная трава пленила одинокого деревенщину. Мир в тот день для Артура приобрел совершенно иные очертания. Смеялись над ним, он смеялся в ответ. Псы кусали его, Артур отвечал псам тем-же. Свиньи в хлеву хрюкали, когда Артур проходил мимо, балбес также верещал боровом и рыл грязь своим носом. Ребятишки бегали за Артуром по всему двору, а он потешал их валяясь в грязи и жонглируя яблоками.

Только вот дурман волшебной травы однажды оставил недотепу. Трава перестала владеть разумом несчастного Артура, и весь мир вновь приобрел мрачные оттенки, балбес впал в уныние. Хохот односельчан снова резал тупым мечом его плоть, пьяницы в трактире перестали быть друзьями дурачку, а женщины более не вызывали ничего кроме отвращения.

При всем при том, Артур не забыл дорогу к старому траводелу. Более того, дуралей стал докучать траводелу, при чем и денно и нощно. Не давал прохода старику, требуя еще той волшебной травы.

Однажды Артур, когда тьма и затхлость его дома стали невыносимыми, вернулся к траводелу. Он начал бить кулаком в дверь жилища траводела и яростно требовать той волшебной травы.

Траводел в тот вечер угостил несносного попрошайку еще. На следующий день еще. И так, старый траводел угощал надоедливого соседа целый месяц, пока терпение его и запасы не оскудели. Траводел прогнал балбеса прочь и пообещал, что более не забьет трубку для него. А если тот все же явится, выпустит в него стрелу.

Долго Артур ревел в ночи и носился зверем по лесу. Он не мог смириться с тем, что магия навсегда покинула его худую жизнь. Смех односельчан раскалывал голову Артура булавой. Этот смех звучал в ушах болвана и не давал покоя. Лица односельчан, как ослиные морды, изрыгали на скудоумного односельчанина потоки слюней и брани. Артур носился по лесу, падал и кричал, но ослиные морды преследовали его.

- Эй, Артур - пустая башка, - вопили волосатые морды, - ты взрослый мужик, а все дурак дураком!

- Шут гороховый! – кричали ослиные морды, вдогонку Артуру, когда он, пробиваясь сквозь чащу, мчался прочь.

- Гусь ощипанный!

- Коровья морда!

- Дурень!

- Скудоумный!

- Твердолобый!

- Нищий умом!

Эти голоса звучали в голове Артура так громко и ясно, точно преследователи окружили его со всех сторон.

Когда Артур упал без сил он более не мог терпеть голоса в своей голове. Тогда он решил вернуться к траводелу и выкрасть все его запасы. Выкрасть или отнять силой, это уже было не важно.

Под покровом ночи, Артур пробрался во двор траводела, но в ту ночь, траводел держал ухо востро. Арбалет его был заряжен и как только незваный гость перелез через ограду, траводел опустил палец на курок и громко выкрикнул:

- Еще один шаг, дуралей, и я сдержу свое слово!

Громадная тень замерла, практически сливаясь с живой изгородью. Старик вглядывался в темноту, глаза его уже давно стали подводить, но сейчас, когда на дворе ночь и луна все никак не могла выпутаться из плена туч, очертания округи и вовсе сливались в одно месиво, зловещее, мрачное.

Громадная тень сделала шаг навстречу к дому, тогда траводел спустился с крыльца, где он дожидался непрошенных гостей и хорошенько прицелился.

- Не гневи богов, дуболом! – прохрипел траводел, когда косматая тень приблизилась к его дому еще на два шага. – Убирайся покуда жив! Последний раз предупреждаю, парень!

Но наглец и слышать ничего не желал. Ему нужна та волшебная трава, что заполняет горшки в подвале траводела, кудесника, мастера над табаком. Артур шагнул еще и ночную тишь прорезал свист стрелы. Что-то сильно ударило Артура в плечо. Балбес вскрикнул, но боли не почувствовал. Балбес не хотел зла, но тело более не принадлежало ему, как и разум. Балбес ринулся на траводела, и пока тот в спешке перезаряжал арбалет, достал его. Так, со стрелой в плече, детина Артур навалился на старика и своими громадными пальцами, выдавил ему глаза.

Затем обезумевший балбес наступил старику на голову и размозжил ему череп. Траводел более не шевелился. После этого, балбес бросился в подвал, роняя все на своем пути. Он так желал вернуться в тот волшебный мир, где нет зла и есть лишь радость, что смешал содержимое всех горшков за раз. Туго набитую травой чашу трубки, Артур опалил пламенем от свечи. После этого, не теряя ни мгновения, дуралей полностью вобрал всю магию в свои легкие и мир навсегда ушел у него из-под ног. Артур испустил дым а вместе с ним и свою душу.

Глава 11 Принцесса и сир Вонючка

Принцесса и сир Вонючка

Не сложно догадаться чем этот пожилой недотепа заслужил столь унизительное прозвище. Во время церемонии посвящения в рыцари, потный, пучеглазый и нескладный Гадилон не сумел унять шторм своего нутра и выпустил зловонного «шептуна» на волю. Рука королевы, разум которой помутнел от едкого зловония, дрогнула и меч обронился. Он звучно брякнул рукоятью о ступень, после чего отскочил и обезглавил придворного карлика-шута. Вот смеху то было. Все, кто находился в церемониальном зале, покатились с безудержного хохота, и лишь несостоявшийся рыцарь густо покраснел и навонял еще пуще.

Так или иначе, когда карлика, ставшего еще ниже на целую голову, выбросили в хлев свиньям, церемония все же свершилась и Гадилон стал сиром Бацинетом, каковым и хотел зваться. Только вот никто его так не величал. Сир Вонючка. Сир Адово гузнище. Сир Свин, или сир Свинья. Но никак не сир Бацинет. Даже благородный рысак, на которого впервые воссел сир Свинья, учуяв ноздрями желудочную вонь своего наездника, сорвался в галоп и ударился головой о дерево, подле которого вскоре и погиб.

Это так развеселило принцессу Женевьеву, что она сразу влюбилась в незадачливого рыцаря. Любая смерть, что случалась при дворе по вине сира Адово гузнище, заставляло сердце Женевьевы таять и трепетать. Лошади, учуяв вонь рыцаря, начинали остервенело брыкаться, убивая всех, кто оказывался рядом. Так, небеса уготовили погибель псаря. Одурманенный гнилостной вонью сира Свиньи конь лягнул псаря с такой силой, что у него оторвалась голова. Голову бедолаги так и не нашли. Видимо она улетела за забор и упала в ров.

От сира Вонючки шарахались все и никто с ним не желал ни упражняться в фехтовании, ни сидеть за одним столом. Однако глаза королевской дочери горели огнем при виде сира Вонючки. Молодая, светловолосая Женевьева более не могла вытерпеть тяготу к Гадилону и однажды увлекла его в погребальную. После ужина, когда сир Вонючка бесцельно бродил по двору, принцесса взяла его за руку и увела туда, где тьма скрыла их от посторонних глаз. Лишь погруженные в вечный сон бывшие короли стали тому свидетелями, как принцесса раздвинула ноги перед сиром Адово гузнище.

- Я полюбила тебя всем сердцем, отважный сир, - прошептала тогда принцесса Гадилону и принялась жадно развязывать все шнуровки, поддерживающие латы.

Доспехи с грохотом обронились на пол и этот звук отозвался гулким эхом в конце тоннеля усыпальницы.

- Разве мало вокруг достойных рыцарей? – удивился Гадилон, когда Женевьева уселась на плиту, задрала платье и привлекла его к себе.

- Мне нужен лишь ты, милый забавный чудак.

- Ваши слова не лишены истины, Ваше Высочество?

- Я перед тобой как открытая книга, великородный рыцарь. Бери меня, о мой пропахший мускусом жеребец.

- Да, Ваше Величество, - покорно ответил сир Зловонная задница и взял принцессу.

Сир Свинья в этот момент давал копоти больше чем обычно, оттого казалось даже мертвецы бранились и ворочались в своих могилах от нестерпимой вони. Король в это время бродил по замку в поисках дочери и грозил изрубить в куски каждого, кто проглядел Женевьеву. Нрав Женевьевы давно поселил в сердце короля тревогу и каждый раз, когда Женевьева вытворяла что-то из ряда вон выходящее, эта тревога сжимала сердце кроля все сильнее. Часовые носились по стенам, коридорам, обыскивали каждую залу и каждую башню. Но никому не пришла в голову мысль проверить погребальную. Будь так, сир Свинья давно был бы схвачен и обезглавлен.

Сир Свинья сорвал нежный цветок принцессы и первым покинул усыпальницу. Король не узнал о том, что произошло в подземелье. Однако события следующего дня бесповоротно приближали неизбежное.

В послании, которое ворон принес королю рано утром, говорилось о дикарях, поселившихся в ближайших лесах. Они собирают свое личное войско и готовятся к войне с короной. Тогда король послал отряд из ста отборных воинов укротить пыл варваров. Сир Свинья оказался среди них. При дворе этот рыцарь лишь мешался, а так, ему выпала честь доказать королю свою преданность. А сгинет, да и не жалко. Эта мысль украсила мрачное лицо короля улыбкой и с рассветом сир Бацинет, примкнул к отряду разведчиков и покинул Каменный кулак. Так король прозвал свою твердыню.

Прознав о решении отца, принцесса устроила очередной скандал и заперлась в своей спальне. Там она рыдала, проклиная отца и ничто не могло ее утешить. В тот день королю открылась тайна, принять которую ему оказалось не под силу.

- Небеса обошлись со мной слишком жестоко! – сетовал на свою судьбу король, лежа в постели в объятиях своей жены. – Моя дочь, моя Женевьева, никогда не возляжет с этим вонючим балбесом! И угораздило ее влюбиться в него!

Супруга как могла пыталась успокоить короля.

- Ты всегда желал дочери счастья, - говорила она, поглаживая мужское начало супруга, - и что может сделать человека счастливым как не любовь!

- Ты в своем уже, женщина? – возмутился король. – Женевьева еще девственница, ей всего шестнадцать!

- Ей УЖЕ шестнадцать, - поправила супруга короля. – Наша дочь впервые влюблена, так пусть это чувство ничем не станет изничтожено. Позволь им жениться. Позволь им зачать наследника.

Король отстранился от жены. Она оставила в покое уже налившегося кровью безмолвного руководителя мужа и принялась обнюхивать свою ладонь.

- Не желаю, чтобы моя дочь взращивала в своем чреве дитя от столь… неподходящей на то кандидатуры! – продолжал король и взор его был окутан мраком. – Если вернется, запру его в темнице, пусть стращает своей вонью преступников! А лучше бы ему и вовсе не возвращаться.

- Сладость моих очей, - сказала королева той ночью, - ты разобьешь дочери сердце, если так поступишь.

- Что ж, - ответил король, нахмурившись, - да будет так.

- Я всю жизнь прислушивалась к тебе, - рука королевы вновь возжелала ласкать, - послушай теперь ты меня. Этот человек, каким бы грехом не наделили его небеса, присягнул тебе на верность и без тени сомнения отдаст за тебя жизнь! Пусть он грязен желудком, но сердце его сверкает как меч. Пусть он дурен запахом тела и нутра, но душой он благоухает. Доверься выбору дочери, будь к ней добрее. Услышь меня, свет моих очей.

Семя короля оросило длань королевы, и королева сочла это согласием. Более той ночью, разговоры о вонючем рыцаре не нарушали ночной тиши.

Утро второго дня похода выдалось морозным. Завернувшись в ослиные шкуры, сир Свинья замыкал отряд. Осёдланная им кляча была стара и непривередлива. Оттого вонь наездника ее никак не угнетала. Сир Вонючка, погруженный в свои мечтания о принцессе и размышления о своем первом походе, пускал «шептунов» и клял свой желудок.

Не долго длился тот поход. Уже на третий день, весь отряд отправился в пекло. Шайка варваров напала на след воинов, когда один из дикарей, самый носатый, учуял в морозном воздухе запах человеческих нечистот.

- Прошли совсем недавно, - проговорил дикарь принюхиваясь. – Пару часов, от силы. Кто-то из них явно трусил и… много ел. Но не могу понять, чего именно, толи енотов, толи… фаршированного горохом тухлого гуся.

Застали дикари вояк на привале и безжалостно перерубили весь отряд. Единственный, кто остался в тот злополучный день в живых, был сир Адово гузнище. Пока варвары хладнокровно выкорчевывали королевских гвардейцев, тот сидел в кустах ракиты и опорожнял свой желудок. Похлебка из требухи, съеденная рыцарем накануне плясала в его желудке как пьяная сумасшедшая шлюха одного из постоялых дворов. И когда сдерживать эту дрянь стало невыносимо, рыцарь откланялся. Тогда на отряд обрушилась смерть, многочисленная, ужасающая и кровопролитная.

Спустя два дня, король вознес над сиром Вонючкой меч. Король был в недоумении – как этот недотепа остался жив. Вся сотня отборных ратников полегла, а этот балбес не получил и царапины! Но это дело поправимо. И король вновь улыбнулся, зловеще и злорадно.

- За дезертирство, за самовольное оставление поста, - гаркнул король, вознося над вонючим рыцарем меч, - именем короля, приговариваю тебя, сир Гадилон Бацинет к… - голос короля дрогнул. – Приговариваю тебя к…

Только вот не смог король опустить меч на зловонного рыцаря. В голове короля все еще звучал голос дочери, что обещала броситься с самой высокой башни и разбиться о скалы, если голова сира Свиньи отделится от его тела.

- Уму не постижимо, - проговорил король, - моя дочь и вонючий рыцарь! Где я нагрешил?!

Казалось над королем в тот момент смеялись все, часовые, застывшие на посту, вороны, кружащие над башнями замка и сами станы Каменного кулака. Да и предки тоже, ведь еще ни разу, приговоренный к обезглавливанию не уходил от своей участи и рука короля еще ни разу не дрогнула. Супруга, обдуваемая ледяными ветрами, стояла неподалеку и упрашивала мужа не брать на душу грех и помиловать засранца.

- Будь по- твоему, женщина! - король отбросил меч в сторону, туда, только что должно было повалиться обезглавленное тело. – Пусть теперь меня нарекут Униженный король!

Королева поспешила обнять супруга.

- Ради всех святых, отстань от меня, - буркнул король и покинул задний двор, грязь которого в этот раз не смешалась с кровью.

Этой ночью король сидел у камина, глядел в огонь и уныло качал головой, представляя столь немыслимый союз, союз Женевьевы и сира Бацинета -посмешища, пердуна, чревовещателя! Король пьянствовал элем, безмерно, как в самые гнусные моменты его жизни.

- Дочка короля и смрадный рыцарь… - бормотал король. – Вонючка…

Добытые когда-то им на охоте звериные головы глядели со стены и в полумраке покоев, казалось, усмехались над королем. Вероятно, королю это могло лишь померещиться, иначе, будь так, король давно сжег бы эти мертвые головы в огне.

- При всем дворе… - уныло качал головой король, - … у всех на глазах… стал посмешищем…

- Ты поступил верно, мой король, - мягко проговорила супруга с ложа.

- Ты не представляешь, как я сейчас себя чувствую.

- Зато твоя совесть чиста, свет моих очей.

- Чиста?! – Король одарил жену гневным взглядом. – Покуда какая-то тварина резала моих воинов как скот, этот злосчастный трус прятался в кустах! И я, при всем дворе, помиловал его! О какой чистой совести ты говоришь?!

Королева предположила:

- Откуда тебе известно, что сир Бацинет прятался? Может он, как и все, доблестно сражался?

- На нем нет ни царапины! – взревел правитель и вены на его шее вздулись. – Как ему удалось выжить? Единственному из всего отряда! Сир Бацинет… какой он сир Бацинет?! Смрадина, вот он кто!

- Но твоя дочь любит его, - напомнила королева супругу.

Король не хотел слушать этих слов и желал лишь одного – лишиться памяти и лишь памяти всех, кто видел, как его рука дрогнула.

- Как вообще такое могло случиться? Как так вышло, что я отдал указ о присвоении этому балбесу рыцарского звания?

- Сир Бацинет победил в турнире, - рассказала королева.

- И что ж, прям таки одолел всех?

- Да, мой король, - ответила супруга, - сир Бацинет…

- Не называй его так! – гавкнул король.

Немного помолчав, королева продолжила:

- Этот балбес съел больше всех козлиных яиц и одержал победу.

Король смутился и скривил физиономию.

- Турнир по поеданию козлиных яиц? Что это за турнир такой? Кто его устроил?

- Ты его устроил, милый, - мягко ответила супруга.

Король усмехнулся.

- Я что, был пьян в тот момент?

- Да, моя любовь, - едва ли не с виной в голосе ответила королева. – Вусмерть.

Ум владетеля зашел за разум, и он хихикнул. Потом еще и еще.

Вся твердыня была окутана спокойствием, когда это спокойствие прервал хохот короля. Он не смог принять таковой расклад, не смог представить, как выдает свою дочку, свою малышку Женевьеву за самого смрадного во всем королевстве дуралея в латах. Что скажут люди? Король валялся на полу кверху пузом и хохотал, а супруга не могла успокоить его. Никто из придворных не знал, добрый тот смех или сулит кучу смертей. В одном придворные были уверены точно – здравомыслие короля развеялось по ветру как дым. Сир Адово гузнище в это время наслаждался грудью принцессы, наслаждался ее губами, и верхними, и нижними, наслаждался ее волосами. Тело принцессы – молодое и нежное, переплеталось с телом сира Бацинета – дряблым и потным, а король задыхался от смеха, и неспокойная ночь властвовала вокруг замка.

Король смеялся так, что сердце его разорвалось в куски. Король умер. Последнее, что промелькнуло перед его глазами, была физиономия сира Вонючка, зловонье которого сравнимо с едкой гарью выжженных битвой земель.

Со смертью короля, Каменный кулак будто опустел. Однако временами, когда ночная тьма завладевает всем вокруг, стражники слышал в глубинах коридоров смех и болтовню. Кто-то, задыхаясь от смеха бормочет:

- Уму непостижимо! Будь этот вонючий рыцарь трижды проклят! Пекло! Свиная задница! Боги, чем я провинился перед вами?! Старый пердючий болван!

Однажды, когда у Женевьевы и сира Бацинета родился сын, эти призрачные бормотания прекратились.

Глава 12 Пивные Воители и конеложец

Пивные воители и конеложец

Рыло выхватил из морозного полумрака пучок шерсти, принесенный ветром, поднес к носу и вдохнул ноздрями его вонь.

- Чуешь? – спросил он, протягивая волосы другу.

Лось взял мех и последовал примеру соратника.

- Лошадиная, - сказал он задумчиво и пожал плечами. – Просто шерсть.

Лось вернул волосы ветру и отряхнул руки.

- Хмель услышал мои молитвы, - радостно произнес Рыло. – В свиную задницу сырую землю, Паучьи леса и холод. Нынче мы ночуем с комфортом.

Лось злобно фыркнул.

- Мы бродим уже неделю и ни одного постоялого двора, ни фермы, ни захудалого трактира! Я уже начал забывать вкус пива и вяленого мяса! А ты, едва нюхнув конской шерсти, говоришь о комфорте!

- Если верить карте…

- Карта эта как трактирная шлюха – лжива и никчемна! – выругался Лось и кулаком ударил по дереву. Дерево вздрогнуло, оросив воина сухой листвой. – Пивной небожитель, - обратился Лось к иссиня-черным, как гниющая плоть небесам, - укажи нам истинный путь, иначе он завершится едва, начавшись и бесславно, от холода и ядовитых пауков!

- Путь наш завершится так или иначе, - усмехнулся Рыло, - но не сегодня, и не в этих лесах. Гляди!

Воин указал туда, где сквозь тьму и заросли дубов вырисовывались очертания дома.

Одного из Пивных воителей звали Гоззо, что нарек себя Рыло. Это был грузный, немного уставший на вид, но обладающий не дюжей силой и пышными, заплетенными в косички усами воин. Рыло был одним из тех, кому плевать на свой внешний вид и запах. А воняло от это пивного рубаки похлеще чем от любого завсегдатая трактира, даже самого злосчастного. Особенно несло от его ондатрового плаща, сальных волос и сырых сапог, сшитых из кожи дикого секача. Кожаный дублет воина, так же давно дышал на ладан. Детина Гоззо не утруждал себя чисткой своих вещей. По большей степени, он утруждал себя крайне редко чем бы то ни было, если речь не идет о питве на смерть. От того Гоззо и вонял, и выглядел старше своих тридцати шести лет.

Чего не скажешь о втором доблестном Пивном воителе. Звали его Ансгар от рождения, но сам он прозвал себя Лось, высокий, горбатый и стабильный. Плащевидная накидка Ансгара, сшитая из меха молодой кабарги, не раз была окроплена кровью и пивом побежденного врага. Сапоги его не реже сапог Гоззо погружались в грязь и топь болотистых лесов. Холщовая рубаха Ансгара неоднократно прожигалась выпавшими из камина углями. Вместе с тем, Ансгар пользовался успехом у кабацких шлюх, которые к утру приводили вещи мужика в порядок - начищали сапоги, латали рубаху и вычищали из плаща насекомых.

Оба воина были разные по характеру, однако за словом в карман не лезли. Это их и объединяло. Ну, и конечно, объединяло их еще и пристрастие к пиву. А пили эти славные молодцы будь здоров. Еще и жрали при этом от пуза. Жаренные на вертеле оленьи ноги и туши диких вепрей тонули в пиве и в животах воинов за считанные часы! Те, кто садился напротив, так или иначе вскоре оказался упитым и отправлялся на дно кубка пивного бога, имя которого – Хмель. Что Рыло, что Лось, оба любили хорошую шутку, однако высмеивать пивного бога, ни тот, ни другой, не брался. Нет, суеверными они не были, они просто любили пиво, и нет на земле человека, кто любил бы пиво также. Вот и бродят эти Пивные воители – друзья детства, по всему государству и ищут того, кто сможет одолеть их в пивной схватке.

Воины вышли к дому и оглядели его. Это был обветшалый, слегка покривившийся дом в два этажа. Выложенные из крупного камня стены покрывали мох и плесень, окна были наглухо заперты ставнями, за ними властвовала темнота.

Рыло постучал три раза в дверь, что держалась на массивных металлических петлях и прислушался. Ответила тишь. Затем воин постучал еще, но уже более дерзновенно. Воители глядели друг на друга и, навострив слух, пытались уловить хоть звук. Поначалу было тихо. Затем в глубине дома послышались шаги, кто-то подошел к двери и спросил из-за нее:

- Кто здесь?

- Уставшие с долгого пути воины, - ответил Рыло.

Повисла пауза, затем громко щелкнул затвор, и дубовая дверь со скрежетом отворилась.

Перед славными воинами пива появился человек. Он держал в руке глиняный подсвечник с сильно коптящей в нем свечей и вглядывался во тьму перед собой. То был мальчишка, нещадно потрепанный временем и условиями трудной жизни. Скорее всего у него за плечами весьма незавидная судьба. Безрукавный дублет парня был не раз заплатан, растянутые шерстяные колготы потеряли всякую форму от застывшего на них навоза, громадные же ступни мальчика, прели в грязных башмаках с отстающими подошвами. Из-под копны спутанных грязных волос, на этот усеянный мертвецами мир взирали широко посаженные голубые глаза. Мальчишка был страшен по своей сути, словно приходился далеким потомком троллям или горбунам.

- Вы, случаем, не разбойники? – спросил парнишка и прыщи на его лице побагровели. – Предупреждаю…

- Будь спокоен, - сказал Рыло и выступил из туманной тьмы. – Мы здесь не для того чтобы причинить тебе вред. Если ты этого, конечно, не заслуживаешь.

- Ну, что вы…

Лось вышел следом.

- Нам поведали, что здесь живет конюх, - сказал он.

Парень пытался разглядеть лица полуночных гостей.

- Здесь лишь я, - проговорил шепотом парень. – Тот, кто вам поведал о конюхе и его семье, видно, давно не бывал в этих краях.

Пивные воители переглянулись.

- Что ж, - сказал Рыло, - видимо это так и есть.

- Что вам нужно, мужчины?

- Нам нужен ночлег, - немедленно ответил Лось. – И, если такое возможно - пару пинт пива да несколько кусков вяленого кабаньего мяса.

- Будем рады и хлебу с ломтем сыра, - вставил Рыло.

Парень замешкался, припоминая наличие содержимого своего погребка и скромно ответил:

- Этого у меня есть. Проходите, мужчины.

Нелюдимый юноша явно не был готов к незваным гостям, и, немного смутившись, впустил двух воинов. Он пропустил воителей вперед, после чего поспешно запер за ними дверь. Огрызок тусклого огня свечи, в котором все трое оказались, едва освещал на шаг перед собой. Однако юноша знал здесь любой угол, поэтому быстро повел воинов вперед по узкому коридору.

- Я, право, не ждал никого, - говорил через плечо парень, освещая путь впереди себя. – Мое имя Вигго. Я сын конюха. Но мой отец давно почил смертным сном. Скорее всего, на большой земле не знают об этом.

- Погиб на войне? – спросил Лось.

- Нет, - ответил парень. – Угодил в паучье гнездо.

- Да уж, - отвечал Лось. – Этих тварей здесь не мало. Мать тоже в иных мирах?

- Нет, - ответил Вигго. – И как вы забрели сюда, мужчины?

Вигго вонял луком, навозом и мочой. Вонь несвежего белья стелилась за ним следом. В самом помещении было душно и жутко пахло конюшней. Но, судя по всему, парнишку это особо не смущало, он жил в этой вони, он к ней привык.

- Так ты не ответил, где твоя мать, - напомнил Лось, явно не воспротивившийся бы в столь холодную ночь возлечь с ней. И плевать, как Вигго к этому отнесется. К слову, Лось был бы рад любой женщине в данную минуту. – Она живет с тобой?

- Нет, - ответил юноша.

- Учти, - предупредил Лось, - бессмысленно укрывать от меня женщин.

- У меня и мыслей таких не было, сэр.

- Так где она?

Вигго немного помолчал, и с грустью сказал:

- Ушла в бордель. – Коридор тем временем резко свернул направо. Стены здесь блестели от влаги, запах нечищеных конюшен разбавился с едкой вонью плесени. - Теперь, - уныло продолжал Вигго, - ею пользуются все, у кого завалялось в кармане пара лишних шиллингов. Будь то дезертиры, дикари или того хуже – викинги да бастарды.

Рыло злорадно хихикнул.

- Чертова твоя судьба, парень!

- Да, - с сожалением ответил Вигго. – Судьба моя незавидна. Не стать мне никогда нормальным человеком.

- Сколько тебе лет? – вопрошал Лось.

- Шестнадцать.

- Здоровый лоб, а все просиживаешь штаны! – прогремел басом Рыло и его голос отразился гулким эхом от заплесневелых стен. – Разве ты не хотел бы покинуть эту… свою обитель? Здесь еще и крыс, наверняка, полно!

- Полно, - ответил юноша. – Не велика польза от крыс, зато они жрут пауков. Те, в свою очередь нещадно травят клопов.

- Что за неведомая сила держит тебя здесь? – настаивал Рыло.

У Лося между тем нестерпимо чесалось в паху. Помимо сырых брюк, что промокли в глуши «Паучьего леса», зуд вызывали и долгое время немытые междуножья. Лось жаждал спросить Вигго о возможности омыть свои чресла в этом чертоге, но вскоре запамятовал, потому как разговор шел о другом.

- Я не могу бросить своих лошадей, - ответил юноша и тяжело вздохнул. – Это все, что осталось от отца. Моя конюшня. Кстати, я не узрел ваших лошадей, мужчины.

- Мы пешком, - ответил Лось.

- Жаль, - парнишка вздохнул. – Я бы приглядел за вашими лошадьми. Я умею с ними обращаться.

- И по духу тебе всем этим заниматься? – вопрошал Лось. – Ковыряться в навозе, не зная света белого. Заготавливать сено на зиму. Это ведь… такой труд!

- Да вы что? – изумился Вигго через плечо. – Я люблю лошадей всем сердцем! Мне ухаживать за ними лишь в радость.

Лось поинтересовался, откуда у парнишки такое влечение к лошадям, на что он ответил:

- Последнее время отец мало уделял внимания и времени нашей конюшне. Вскоре, когда от него ушла жена – моя мать, папа и вовсе перестал туда входить. Там был лишь я. Мне стало жаль оставлять лошадок на верную смерть, поэтому я принял конюшню как посланное мне господом богом ремесло. В лошадях я души не чаю.

- И сколько у тебя голов? – полюбопытствовал Лось, хотя если честно, ему было плевать, он лишь хотел быть учтивым гостем.

- Пять голов, - с гордостью ответил конюший. - Мой любимый – конь Расмус. Он хорош и послушен. Кстати, - мягко припомнил Вигго, - как имена моих столь поздних и нежданных гостей?

Воины озвучили свои леденящие кровь прозвища на что Вигго, обернувшись, ответил:

- Очень интересные у вас имена.

- Снаружи дом кажется куда меньше, - заметил Гоззо Рыло, которого жутко утомляла болтовня с конюшим.

К слову, Рыло утомляло все, что не связано с выпивкой и мясом. Однако не успел он открыть и рта, чтобы поторопить парнишку, как все трое оказались в небольшом зале, что скорее напоминал просторную кухню. Да, здесь было грязно, мрачно, на полу валялись горшки и скверно воняло гнилыми овощами, зато здесь был стол и стулья. К великой радости воинов пива, здесь, помимо стола и стульев, теплился огонь в камине.

- Располагайтесь, - услужливо прощебетал конюший.

- Испить мне безхмельного пива! – вскрикнул радостно Рыло, бросаясь к камину.

- Достать мне дохлую крысу из пивной бочки! – вторил ему Лось.

Когда теплые языки пламени обняли заиндевевшие пальцы воинов, холод отступил от их тел и животы размякли. Здесь было так тепло и уютно и плевать на беспорядок и вонищу.

- Славно погреть кости, - улыбнулся Гоззо.

- Славно не кормить собой пауков, - усмехнулся в ответ Ансгар.

- Гори в Дьявольской отрыжке, «Паучий лес»! – выкрикнул Гоззо. – И все те нечеловеческие твари, также горите!

Вигго спустился в погреб и достал оттуда небольшой бочонок знатного пива. В том же погребке отыскалось и мясо. Пусть и не кабаньего, но вяленая лисица с перцем так же пришлась по вкусу славным воинам.

И вот, выбравшись из паучьего плена, из сырых колючих зарослей, воины оказались здесь, в тепле и при добродушном, хлебосольном хозяине. Жрать приправленное жгучим перцем вяленое мясо и пить холодное пенное пиво, это все, что нужно в столь поздний час. И пусть за стеной хоть сам Дьявол бродит по лесу!

Когда Вигго упомянул свою мать и уточнил ее стоимость, Лось с грустью отметил, что в его кармансах денег на теплоту лона, изрыгнувшего потомственного конюха, увы, не достаточно. Но славный воин пива не дурно умел петь, что не могло не сыграть ему на руку. Лось был твердо уверен – едва он запоет, груди матери конюшего тут-же оголяться. Вместе с тем, не исключено, что эта женщина сейчас дарит ласку в другом месте. Плевать, значит так тому и быть.

Кубки были поданы на стол и пиво в них приятно зашипело.

- Хюгге! – выкрикнул Рыло, поднимая кубок.

- Хюгге! – вторил Лось, и воины вкусили пиво.

Хозяин тот же час был одарен восхищенным взглядом обоих воинов. Напиток во истину был бесподобен. Вкус терпкого хмеля и аромат дуба, заставили мужчин улыбнуться. Лось смахнул ладонью пену с усов.

- Не знаю, каков ты конюх, - проговорил с восторгом он, - однако, уверен точно, пивовар из тебя вышел бы славным!

- Это точно, - подтвердил Рыло, знающий о качестве пива не понаслышке. – Не «Удар копытом» конечно, но почище будет чем в некоторых трактирах. Иной раз там подают такую дрянь, что хочется трактирщика разрубить на куски.

Вигго скромно уселся чуть поодаль воинов и, пожав плечами, ответил:

- Не мои труды заслужила ваша похвала. Пивоварением занимался мой отец, хоть я и не разделял его интереса.

- А стоило бы! – хохотнул Рыло. – Овладев таким ремеслом, не жил бы сейчас в одиночестве и черт знает где.

- Любая баба возлегла бы с тобой, - добавил Лось. – И не поглядела бы на твои прыщи и явное кровосмешение!

Вигго немного смутился.

- У меня… еще не было женщины.

- Стало быть на твоем прыщавом лице баба еще не разу не восседала? – усмехнулся Лось.

Конюх слегка скривился, представляя сказанное и замотал головой. Ему даже сама мысль сделалась неприятной, не говоря уже о том, чтобы в действительности чувствовать на своем языке вкус женского нутра и задыхаться от ее вони.

- А вы? – спросил Вигго у Лося. – Сколько женщин было в вашей жизни?

Лось отпил из кубка и, громко рыгнув, ответил:

- Отвечу тебе так – сколько их было, ни за одну из них я не заплатил.

Воины расхохотались, вторя завывающему в дымоходе ледяному ветру. Тогда Вигго поинтересовался, куда воины держат путь.

- На юг, - коротко ответил Рыло и отхлебнул пива.

- А что там, на юге?

- Город зла, - произнес Рыло. Он вряд ли хотел рассказывать о Божественном сапоге первому встречному. Кто знает этого конюха? Может он среди ночи запряжет лошадь и помчится во Гварос и первым отыщет тот заветный пивной башмак. – И как часто здесь бывают люди?

Вигго, толи с грустью, толи с облегчением ответил, что совсем не часто.

- И зачем вам в город зла? – уперся лбом Вигго.

- Мы туда следуем, дабы… - начал Лось.

- На Турнир Десяти Питв! - перебил друга Рыло.

Лось усмехнулся.

- Точно, - сказал он и спросил конюшего: – Не слыхал о таком?

Вигго замотал головой. Тогда Рыло продолжил отклоняться от истины:

- Десять государств съедутся на этот знатный турнир. Все будут питься как черти! Там будут лучшие воины. Все смешается с потом и рвотой. Хмелъ тогда возрадуется!

- Представь, - добавил свое слово Лось, - бескрайнее поле, посреди, заставленные бочками с пивом и кубками столы. Развиваются флаги соседних государств, и под этими стягами, славные воины пива пьются будто дьяволы!

- И каков главный приз? – спросил конюх, хотя думал сейчас совсем о другом, о своей конюшне.

Воины пива посмотрели друг на друга и почти в оба голоса ответили:

- Почет и уважение. И много пива!

Конюху были чужды и разговоры о женщинах и о сражениях на кубках. Он давно свыкся с одиночеством, кроме того, внешний вид гостей вызывал у него лишь чувство тревоги. Эти путники не походили на славных воинов, своим видом они больше напоминали разбойников, душегубов или обыкновенных любителей мест где нальют. Однако Вигго был слишком труслив, чтобы выставить столь ужасных и незваных гостей за порог. В глубине своей несчастной души, мальчик даже предположил, что не переживет эту ночь. Поэтому, он извинился и попросил откланяться, дабы проведать лошадей.

- Дело правое, - ответил Рыло. – Только возвращайся скорее, не гоже нам в чужом доме хозяйничать.

- Ничего страшного, - попытался успокоить конюший воинов, - вы вправе распоряжаться моим домом и всем, что видите перед собой. Прошу, не стесняйте себя ни в еде, ни в уюте.

- Славный ты малый, - ответил Лось. – Проваливай к своим лошадям.

Вигго кивнул и, как призрак, поспешно исчез где-то во тьме дома.

Рыло вынул из кармана карту и разложил ее на столе.

- Дрянные места, - раздраженно буркнул воин. – Кругом лес и скалистые горы. И черт знает, что там водится! Да и люди здесь… - Рыло поглядел туда, где мгновение назад тьма поглотила конюшего, -… не внушают доверия.

Лось понимал, о чем речь, места здесь полны не только лишь ядовитых тварей, но также разбойников, бравых ребят – любителей прикарманить чужое, да уйма мелких отрядов королевской гвардии. Последние бродят по мелким деревням, отбирают у селян, (в интересах короля), животину, да вербуют мужчин. Уж не война ли близится? Впрочем, возможно, она уже давно идет. Черт его знает. Здесь глушь и новости с большой земли сюда доходят с большим опозданием. Да и люди здесь простые и временами даже дикие. Плевать они хотели на политические заварушки. Взять хотя бы этого конюшего, очевидно, он болван еще тот.

- «Лишайник» можно обойти вдоль русла «Змеиной реки», - подметил Лось, склонившись над картой. Удостоверившись в ее правильности, Лось перестал канючить и согласился, что карта, есть карта и славно, что можно распоряжаться и таковой. – Вот здесь. Спустимся по этим тропам к реке, - громадный палец Лося скользнул по карте ниже. – Получается небольшой крюк. Но, думаю, там спокойнее.

- Разве «Змеиная река» может быть спокойнее, нежели «Лишайник»?

- Змей я не боюсь, - ответил Лось. – Нежели подхватить лишай.

Рыло отпил пива, вытер усы и, едва заметно кивнул, соглашаясь.

- Нам бы до Великанова хребта целыми добраться, - сказал он размышляя. – Дней пять, а может и всю неделю, туда топать. - Великанов хребет тянулся длинною, искривленною зубастой линией от запада, вплоть до самого востока. Его обойти никак не удастся. – Спустимся к «Свинорылью», и пол пути как не бывало. Там и трактир какой будет.

- Лес у Великанова хребта полон троллей, - сказал Лось. – Если верить той отметине.

- Однако, сдается мне, - предположил Рыло, - с тех пор, как здесь ступала нога Трактирщика, что рисовал эти каракули, прошло не мало времени, и тролли все вымерли или ушли. Во всяком случае, я на это надеюсь.

- Если тролли и ушли, - с сомнением в голосе ответил Лось, - то не по своей воле. Да и не знавал я той силы, что способна заставить эти ленивые мешки по собственной воле покинуть свои насиженные места и уютные пещеры.

- В таком случае, не миновать нам встречи с ними.

Рыло внимательно глядел на карту и мысленно кружил над местностью бестелым духом в образе ворона. Тени танцевали на старом пожелтевшем пергаменте, и создавали неведомые образы. Вот и отряд королевских всадников, они пьянствуют у костра в чаще и жарят на вертеле кролика, чуть левее, угодивший в западню старый огр, он застрял своей волосатой ногой средь камней и ревет в ночи. Рыло кружил над стаей волков, раздирающих медвежью тушу средь густых сухих елей. Вон и бравые ребята, берущие по очереди сельскую девушку у брошенной много лет назад троллем пещеры.

Взгляд Гоззо скользил по карте как ворон скользит по небесной глади. Вон и кусок Гвароса. Далее – ничего. Карта оборвана.

- Мне нужно отлить и подышать свежим воздухом. – Лось поднялся, осушил кубок и направился к двери. – Черт бы драл этот дом! Ноги можно свернуть!

На предложение Рыла прихватить с собой факел, Лось отмахнулся и отправился искать выход подобно старой слепой крысе – натыкаясь на все подряд. Рыло остался один у камина. Он неспешно пил пиво и грыз сухое лисье мясо, наслаждаясь тишиной, едва нарушаемой потрескиванием поленьев в камине, да возней крыс в стенах.

Лось выбрался из окутанного мраком дома на улицу и его тот же час пронзил ледяной осенний ветер точно ножами. Лось ненавидел холод, он, прокляв север, спрятал шею в шкуру и поспешил осуществить нетерпимое.

- Чего уставилась? – буркнул воин на луну высоко в небе. – Тебе лишь бы подглядывать.

Ночь была спокойной. Где-то кричала ночная птица и горестно пищала разрываемая ею мышь. Больше ничего не происходило. Лось обошел дом в поисках отхожего места. Но в полутьме так его и не нашел, и пристроился у стены.

- Будь проклят этот холод! – Ансгар долго возился со шнуровкой на штанах и скрипел зубами. – Во имя богов! – разразился Лось и едва не обмочился, но вовремя успел вывалить наружу свое мужское начало и вздохнул с облегчением: - Истинное блаженство! Да.

Горячая струя темно-желтой, некогда бывшей пивом жидкости, дымилась в прохладном ночном воздухе. Лось сшибал этой струей мох с нижнего камня на стене, а вместе с ним и жителей этого мха – жуков и сороконожек, устроившихся на зимовку. Струя сбегала по стене, журчала в замёрзшей почве. Брызги орошали ботинки воина.

- Парнишка упомянул о конюшне, - сказал сам себе Лось, когда закончил со своими делами. – Надо бы взглянуть. Видимо, о лошадях он знает больше, нежели о женщинах, валящей с ног выпивке и знатных питвах. Чертов недотепа.

Ансгар вышел из-за дома, и оглядел задний двор. Он был взрыхлен лошадьми, от смешавшейся с конским навозом и сеном грязи веяло холодом и сыростью. Со всех сторон практически вплотную подступали черные скрюченные силуэты деревьев. Неподалеку в темноте, Лось узрел тусклый свет, что пробивался сквозь многочисленные щели конюшни. В этот момент, там заржал конь и послышался шепот Вигго:

- Тише, Расмус, тише. Будь молодцом.

Лось направился туда. По пути он размышлял о том, каким все-таки добрым к своим гостям оказался Вигго. Надо бы на обратном пути навестить его и отблагодарить. Может шлюху ему привезти? Да, изрядно захмелевший Лось так и решил – он привезет конюшему девку и поженит их. А ведь и правда – Вигго отличный парень. Он ни разу не дал и малейшего повода укоротить его на голову.

Из конюшни доносилась возня. Затем, Ансгар услышал голос Вигго. Он бормотал о том, что должен попрощаться. Но с кем и накой? Воин отыскал небольшую щелку между заплесневелых досок и заглянул внутрь. Воин узрел то, что вряд ли ожидал узреть, и злость сковала тело воина.

В свете догорающей свечи гнилозубый Вигго, привстав на табурет с короткими ножками, возжелал коня. Лось видел, как сутулый прыщавый идиот вновь и вновь входил ниже корня хвоста жеребца и всякий раз содрогался, точно пробираемый нестерпимым холодом.

Лось потянулся за секирой, чтобы войти и лишить мальчишку ступней. Но воздержался, Лось решил наказать молодого конеложца иным способом. Поэтому он бесшумно ушел и, вернувшись к пьянствующему Рылу, все ему поведал. Рыло нахмурился, отпил пива и кивнул.

- Стало быть, - буркнул в тиши Рыло и потемнел взором, - этот дуралей не напрасно интересовался лошадьми.

- Которых у нас, к слову, на счастье, не оказалось, – вставил Лось.

- Оказывается, этот малец - скотоложец.

- Кого только не попадается нам на нашем великом пути, - усмехнулся Лось и поежился от воспоминаний толи о том холоде, что за дверьми, толи от увиденного в конюшне. Возможно, и от того и от другого. – Очередной деревенский дуралей.

- На моем веку такое впервые! - Рыло налил себе еще пива, сделал могучий глоток и в раздумьях уставился в камин. Тень воина, заполонившая собой всю кухню, казалась неведомым косматым зверем, дрожащим от гнева. Сам воин не понимал, смеяться ему или проникнуться жалостью к лошадям, оказавшимся в таком положении и укоротить Вигго на голову безо всякой питвы. Рыло перевел взгляд с огня на Лося, сидевшего напротив и размышлявшего о том же и спросил: - Что скажешь?

Лось осушил кубок, закусил мясом, после этого ответил:

- Я сам упью конеложца.

- Да будет так.

- Думаю, - Лось метал глазами искры, - Хмель найдет этому балбесу применение.

Рыло съязвил:

- Но никак не при конюшне!

Воины рассмеялись, сошлись кубками и осушили их. Вскоре Вигго вернулся. Капли пота блестели в свете огня на его красном лице, зубы стучали от холода, конюх сильно сутулился. Вигго бесшумно прошел мимо воинов и остановился у камина.

- Слыхал ли ты когда-нибудь о питвах? – спросил Рыло, когда Вигго опустился на колени и скромно протянул к огню свои кривые длинные пальцы, мгновение ранее сжимавшие громадную задницу парнокопытного животного.

- О пивных, сэр? – уточнил Вигго слегка повернув голову в сторону сидящих за столом.

- О них самых, - проговорил Рыло и Вигго почувствовал в его голосе угрозу, гнетущую и повсеместную. – Слыхал?

Вигго вновь уставился на пламя и тихо сказал:

- Да, сэр. Но я не воин пива и сходиться с кем бы то ни было кубками, не хочу.

Воины переглянулись. Лось сплюнул на пол и ударил кулаком по столу, Вигго вздрогнул.

- А знаешь ли ты, чертов конеложец, - прогремел басом Ансгар, -что бывает с теми, кто отказался питься?

Вигго слышал об этом от отца. Жуткие вещи рассказывал тот до того, как угодил в смертельную паучью ловушку. Скотоложец вскочил на ноги и уставился на воинов полным тревоги взглядом. Сейчас конюх дрожал и потел сильнее чем обычно. А еще, Вигго вонял сильнее. От страха. Он глядел то на одного воина, то на другого, пытаясь найти хоть в ком-то из них поддержку. Взгляд этот был полон безнадеги и обреченности, ведь воины теперь знают правду и этого не изменить. Но конюх поддержки ни в ком не сыскал и бросился бежать. Однако Рыло пнул мальчишку в колено и тот обрушился на грязный каменный пол.

- Умоляю, мужчины! – закричал Вигго обливаясь слезами. – Не совершите греха! Берите все, что пожелаете, но не режьте меня! Молю вас!

- Никто не собирается резать тебя, конеложец. - Рыло одной рукой поднял парня с пола, точно он был лишь набитым сеном мешком, и усадил его рядом с собой. Парень был бледен, по впавшим скулам катились огромные капли пота, сухие губы искривились в ужасе. – Справедливости ради, - Рыло заботливо отряхнул парня от грязи, - такова мысль действительно посещала наши головы. - Лось кивнул. Но, посовещавшись, мы решили позволить тебе пасть как мужчина.

- Зачем? – пролепетал Вигго.

- Тогда, - ответил Рыло, - Хмель примет тебя как славного воина, упитого в питве. Либо…

- Либо? – ужаснулся Вигго.

- Либо, как трус и дуралей отправишься в Вепреву долину! – вспылил Лось. – Выбирай, конеложец!

Вигго заплакал. Сопли текли по его губам, к мокрому подбородку прилипла конская шерсть, парнишка был мерзок и вызывал лишь одно желание – разрубить его от плеча по пояс.

- Моя мать не переживет моей гибели! – рыдал Вигго.

- Твоя мать - шлюха, - перебил Лось парня. – Ей плевать на тебя! Она спит с дезертирами, браконьерами и дикарями! Она спит с карликами и уродами! Будь хоть раз в своей никчемной жизни мужчиной, признай это и пейся на смерть! Пейся, гадкий конеложец! Пейся!

- Я боюсь! – простонал Вигго, и опустил лицо в ладони.

- Бояться уже бессмысленно, - сказал холодным голосом Лось. – Сегодня ты не встретишь рассвет, но лишь тебе решать, как поступить со своей душой. За твои дела мы имеем право изрубить тебя в куски! При всем при этом, мы предлагаем тебе спасти свою душу и питься.

Рыло уже наполнял кубки. Конюх это увидел и зарыдал еще пуще.

- Умоляю! Я более не совершу того, чему вы стали свидетелями! Прошу!

Лось снял с пояса топор и при виде него Вигго замер. Слезы продолжали бежать по его впалым щекам, гнилые зубы стучали, но парень более даже не пискнул. Он скрючился, желая лишь одного – быть где угодно, но только не здесь.

- Мы будем питься до тех пор, - Лось с грохотом опустил секиру на стол и пододвинул кубок к себе, - пока Хмель не заберет одного из нас. В противном случае, - Лось сжал челюсти, нахмурился и добавил, чуть тише: - мы все будем глядеть как твои ступни поедает огонь в камине. После чего, это пламя поглотит и твои кисти рук, однако, как огонь поглотит твою голову, ты уже не увидишь. Пейся, конеложец! Во имя пивного бога, пейся!

Конеложец с ужасом глядел на сверкающее в огненном свете лезвие боевого топора Ансгара.

- Я не могу, - тихо возразил Вигго.

- В таком случае, ты познаешь сталь моего топора, - сказал Лось. – Этот знатный воин, что наполняет сейчас нам кубки, самолично выковал его во Псовом Чреве - в городе лучших на всей земле кузнецов. Гоззо знает толк в оружейном деле.

Гоззо кивнул, подтверждая выше сказанное, затем, вручил парнишке полный славного напитка кубок и взревел:

- Да восполнится питва!

Вигго послушно принял кубок, сделал глоток и содержимое его желудка оросило часть скамьи и пол. Воины пива расхохотались.

- Бывает и такое! – Рыло похлопал рукой по тощему плечу конюшего, тот склонился над жижей из капусты и картофеля и плакал. – Пейся!

Лось одним глотком осушил пол кубка. Вигго вытер дрожащей ладонью мокрые губы и, борясь с очередным позывом рвоты, вернулся за стол и вновь испил напитка. В этот раз, парнишка мужественно проглотил напиток, и пожаловался, что он прошел комом. Но напиток более не покинул его желудка. Вигго выпил еще. Первый в его жизни кубок пива дался конюху крайне невыносимо. Но вскоре, одуревшая его голова потребовала еще.

Рыло одобряюще кивнул и до самых краев наполнил кубок. Вигго справился и с ним. Рыло изумился, потрепал волосы конюха и в очередной раз наполнил его кубок.

- Мужчина должен много пить пива, - проговорил он, – и много жрать мяса! Мужчина не должен дрожать при виде крови и вывалившихся кишок, мужчина должен продолжать пить много пива!

- А еще, - вставил Лось, - мужчина должен брать женщин! Много женщин! И не позволять ни одной из них даже мысли допустить, чтобы воспротивиться твоему желанию.

- Я пью за свою мать шлюху! – выкрикнул с досадой захмелевший Вигго, отпил, подавился, прокашлялся и сказал еще: - Если однажды вы повстречаете ее в каком-нибудь борделе и так получится, что в кармансах у вас заваляется пара лишних шиллингов, передайте моей матери, что я простил ее.

Воины пива переглянулись и тяжело вздохнули. Вигго – один из самых жалких соперников, что сошелся с ними в питве. Однако уважение к врагу – это честь.

- Не имею представления, как мы узнаем твою мать, - спокойно ответил Лось. - Но обещаю, я передам ей твои слова.

Рыло кивнул.

- И еще, - добавил Вигго, собираясь с мыслями, - будьте нежны с ней. Она наведалась на своем веку и несправедливости и жестокости. Отец с ней всегда был груб… она не знает, что такое ласка…

Лось отпил из кубка, и твердо сказал:

- Будь спокоен, конюх, более нежного мужчины, каковым с твоей заблудшей матерью буду я, она не познает. Пусть и не в моих обычаях проявлять уважение к павшим кабацким девкам.

- Спасибо, сир Лось. - Вигго улыбнулся, представив, что все хорошо. В своих одурманенных мечтаниях, конюх не в одиночестве завершает жизнь, мать и отец рядом, отец жив, мать целомудренна и заботлива. – Спасибо, сир.

Лось ответил:

- Я не сир, я пивной воин. Я свободный человек и при дворе никогда не стану прислуживать. Меня воротит от милордов и всей королевской шайки, злость пробирает меня от слуг и их лицедейства. На дно пивной бочки всех придворных особ и всю эту знать!

Вигго извинился и спросил:

- А может вы, Лось, возьмете в жены мою мать? Она не из светлых кровей, простолюдинка, как и вы, я так понимаю. Но она хорошая.

Лось отвечал:

- В этом я тебе не помощник, конюх. Ибо негоже истинному воину пива брать в жены кабацкую шлюху. Теперь, удел твоей матери ублажать бродяг и дезертиров за пару монет.

Вигго рыгнул и скорчился, когда горячий воздух изнутри обжог его ноздри.

- Простите меня, сэр, - сказал виновато парень. – Не гневайтесь на меня за мою излишнюю смелость в разговоре с вами. Я никогда не был пьян и у меня никогда не было друзей.

Лось поглядел в окосевшие глаза Вигго и произнес:

- Пейся как мужчина и хватит точить лясы. Осознай всю серьезность ситуации. На войне нет места слабости, нет места бабской нежности. На войне нет места жалости. На войне есть лишь грязь, пот, кровь и враг. И пиво.

Более, на протяжении всей питвы, конеложец не проронил ни слова и лишь когда едва мог держать кубок и голову, заплетающимся языком проговорил:

- Чувствую, не одержать мне победу в этой питве, мужчины.

Рыло усмехнулся.

- Ты еще держишься молодцом, - сказал он. – Мы полагали ты сразу рухнешь. Ты точно не пился ранее?

Вигго улыбнулся и поблагодарил Рыло.

- Вы так добры ко мне, - пробубнил Вигго и икнул. – Чувствую, не увижусь я более с лошадьми. Захмелел я. Это приятное ощущение, но от того не легче. Я… уже на пол пути в… в то место, откуда нет возврата.

С этими словами Вигго пал. Он опустил голову на не струганный стол и более не шевелился. Воины молчали. Так же молча они выволокли павшего конеложца на задний двор, где и оставили. Лось занял одну из спален на втором этаже, Рыло же, не сомкнул глаз до утра, изучая карту и осушая один бочонок пива за другим.

Светало. Огонь в камине догорал и дома становилось холодно. Дневной свет гнал ледяной туман в лес, багровая заря словно хлынувшая из рассечения на шее кровь, залила горизонт. «Паучьи леса» утеряли свою чудовищность и уродство, что присуще им ночью при полной луне. Все вокруг приветствовало солнце.

- Я слышал скрип половиц, - рассказал Рыло Лосю, когда тот спустился. - Должно быть это призрак конеложца.

- Душа конеложца уже гниет в Вепревой долине. Или ты испугался призраков?

- Нам пора, - коротко сказал Рыло. – Позаимствуем пару лошадей этого балбеса.

Однако ни лошадей, ни самого Вигго, Пивные воители не обнаружили. Кутаясь в плащ, Рыло предположил:

- Лошади забрали его с собой. Погляди на след.

- Забрали с собой? Накой?

- Пес его знает. – Ледяной ветер крепчал. - Нам пора, брат. Черт знает, кого сюда еще нелегкая занесет. Да и отстаем мы, очень сильно. Божественный сапог должен достаться именно нам!

Лось так же глубже укутался от кусачего ветра в шкуру.

- А что, если никакого Божественного сапога и вовсе не существует? – уныло вопрошал он.

Рыло недоумевающе поглядел на соратника.

- Ты ставишь под сомнение наш славный поход? – спросил он.

- Нет, – ответил Лось. – Я ставлю под сомнение ту болтовню, на которую горазды пьяницы из грязных придорожных харчевен.

Рыло согласился.

- Ты прав, - он кивнул головой, - постоялые дворы на краю забытых богом деревень полны небылиц.

- Этим пустомелям лишь бы лясы точить. Дурные головы балбесов остры на выдумку.

Однако Рыло не разделял мнения друга.

- Только вот сердце мое подсказывает, что Божественный сапог не выдумка захмелевших дуралеев. Если такова воля пивного бога, мы на верном пути. Не падай духом, брат. Гварос нас ждет. Вот увидишь, мы еще изопьём из потного башмака пивного бога. Мы достигнем цели, но любой, кто встанет на нашем славном пути, будет упит или укорочен на голову. Ты мне нужен на этом пути. Ты со мной?

Ветер усиливался, черные ночные тучи быстро уплывали вдаль, дубы шумели голыми ветвями. Где-то кричали вороны. Хотелось пива, но погребок конюха уже был пуст. Там остались лишь обреченные на голодную смерть крысы.

Лось едва заметно кивнул и отвел взор от дома с наглухо запертыми ставнями. Ему стало нехорошо от мыслей, что жизнь навсегда ушла отсюда. Туман, клубясь, застилал вскопанную лошадьми землю. Судя по направлению следа, небольшое стадо умчалось в ту же сторону, куда держали путь воины - на юг. Именно там находится Гварос – город Божественного сапога.

Пивные воители отправились дальше, ступая в неизвестность с мыслями о награде – испить из башмака Пивного Бога.