Байки седого дракона (*30 иллюстраций)

Глава 1 - Всё возвращается на круги своя

В мрачном свете заката, когда небо окрасилось в алый цвет, на горизонте замаячил силуэт величественного города – Драконбурга. Лучше всего его было видно в полёте: высокие стены, сложенные из камня, казались неприступными. И каждому из местных было не всё равно, что о них подумают соседи. Потому что проблемы все были как раз из-за живущих поблизости. Работать соседи не хотят, вечно в чём-то нуждаются, а хуже того – пытаются забрать то, что пригодилось бы самим жителем «Королевства дракона», как его называли повсюду, рассказывая, как небылицы, так и завидуя достижениям местных.

«Королевство» дракона как начало формировать себя по округе, так и не могло остановиться. Всё дело было в правителе – Драконе Драконовиче, что на месте пепелища Деревни Дракона целый город возвёл, а из него уже начал республику формировать. Потому что очень удачный город получился.

Многое наворотил за последний год Дракон. От того обутые-одетые, сытые и образованные люди больше не сжигали других людей на кострах, не протыкали друг друга шпагами, саблями и не рубили мечами. Они же не вешали всех на всеобщее обозрение и не обезглавливали, если были с чем-то не согласны.

Признаться, честно, в Драконбурге никого даже на кол не сажали. Казалось бы, чего там смотреть на центральной площади? Но отринув всякое насилие меж собой, как раз на площадях и среди дворца совета, на партсобраниях и на заседаниях местных учреждений, люди дракона больше спорили на научные темы, вроде возможной тепловой смерти Вселенной чем обсуждая войны соседей.

Умные все по округе стали, образованные и говорили друг другу «товарищ», как и самому Дракону.

Подойдёт такой к Дракону, значок покажет и скажет:

– Спасибо, товарищ дракон, за нашу беззаботную жизнь без чумы и проказы. И за детей благодарим, за счастливое детство без заячьей губы и свинки.

Всё-таки медицина за последний год далеко ушла. Никто никому в глаз не плюёт, когда чирий вскочит. Да и мышей не толкут в труху, чтобы зубы почистить, зубной порошок предпочитают. Который – «драконий». Хорошо же, когда свои зубы лет до тридцати-сорока останутся! А дальше – кто знает?

А Дракон только оскалится в ответ своими зубами, размерами с коготь медведя и переспросит:

– Как там новая школа? Построили? Садики работают? А как насчёт университета? Нормальные преподаватели? Профессор тот толстый из Рима кроме латыни что-то путное рассказывает?

Всё-всё ему расскажет случайный человек из местных. Обо всём доложит. И на всякий случай свои советы даст. А то как же Дракон без его совета обойдётся?

Кипит трудовой город, обустраивается Драконбург, коптят небо фабрики и заводы, ума набираются люди, вместо того, чтобы в Крестовые походы ходить или набегами на дракарах вдоль всей Европы плавать. А чтобы почтить основателя такого разумного подхода к управлению Алой республики, (как сами того пожелали люди на собрании, устав, что их королевством называют), в благодарность за суету товарищу Дракону Драконовичу построили целый замок! Или Красному Дракону, сыну Золотого Дракона, внука Змея-искусителя, если касаться полной биографии.

Не дворец пионеров, конечно, как повелел выстроить сам Дракон для местных детишек, но и не филармония – лишние люди не сунутся. Считай, дом для своих. За былые заслуги под старость лет. Ему, да товарищу Нюри. Она же – бывшая королева Нюри, а ранее – похищенная драконом принцесса Нюри, которая теперь не только читала книги, но и свои писала. Для местной библиотеки. А кому надо – копию сделают хоть для Рима, хоть для Лондона, где пока по губам читают. И только – монахи.

Чтобы Дракон не ютился среди плотно застроенных каменных городских улиц, а спокойно себе приземлялся на крышу без разрушений своими могучими лапами, замок был не только с высокими смотровыми башнями для наблюдательной Нюри, но и с плоскими как блинчик площадками, на которые крылатый руководитель трудовой партии, избранный единогласно, мог приземляться с разбега, с наскока, с прискока, или даже с криком «уйдите все, что-то ветрено сегодня!».

Хорошая была и центральная площадка, удобная. А если дождь или снег, то Дракон прятался погреться от непогоды. Но уже не в промозглую пещеру, а Драконью залу, где заботливая Нюри не только за Дракошкой ухаживала и волком, но и о супе для Дракона не забывала, а ещё сама вела всякое хозяйство, из посторонней помощи лишь доставку товаров к двери принимая.

Волк в Драконьей зале появился сразу. Ещё до начала строительства замка посреди поля стояла его конура, которую Дракон повелел каждой городской собаке поставить, если рядом с человеком жила, а не в питомнике местном обитала на разведении и заботе. От того волка каждый из местных жителей собак развёл. И теперь каждый одомашненный пёс на улице подбегал к Волу и валялся на спине, подставляя ему пузо и принимая главенство волка-патриарха четвероного клана, который не в лесу где-то себе бегал, а целый город под охрану взял и на гостей города с подозрением смотрел. Тогда как местных не трогал. Потому жители намордников на собак своих никогда не одевали. Умные у них собаки в Драконбурге. Своих не тронут. А чужие лишний раз задумаются.

Но если с волком в замке Дракона всё понятно, а с Нюри тем более, то откуда же взялась в просторной зале Дракошка? На эту тему спорили даже местные. Одни говорили, что из яйца. Другие, что Дракон без всякого яйца принёс. Волка же он где-то добыл. Вот так и Дракошку добыл, а та привязалась и не уходит.

А ещё люди спорили, что появилось первым в городе, Дракошка или Вол? Потому что их часто видели вместе. Как и вместе с Нюри, которая выгуливала обоих по узким городским улицам или широким паркам и площадям.

Самой матери драконницы и хозяйке волкопса не нужно было большого пространства, чтобы приземлиться на улицу. Она не застревала среди каменных строений, не сносила деревянные постройки с разбега и не сдувала потоком ветра от крыльев крыши, (которые все как одну в соломенном виде запретили, как бы чего не вышло).

Глядя на то, как Нюри выгуливает маленькую розовую драконницу, люди уже гадали насчёт будущего цвета настоящего серьёзного дракона, когда вырастет. А пока у Дракошки от всей серьёзности были лишь зачатки крыльев и торчало два зуба из-под верхней губы. Тогда как внизу был целый ряд зубов-тёрок. Такими зубами она легко перетирала в кашу даже самые твёрдые косточки. И местные жители всякий раз пытались подсунуть ей ещё косточку. И ещё.

Маленькая же, растёт же!

– Так, Дракошка, оставь кости Волу, – советовала всякий раз мать крылатого создания, так как однажды действительно снесла яйцо. Но деталей того совершенно не помнила. Более того, его даже высиживать не пришлось. Однажды просто вернулась в замок с покупками в руках, а посреди залы сидит Дракошка размером с кошку и глаза голодные-голодные, а папа-Дракон её вылизывает и заботливо говорит так:

– Ох, яйцом ещё пахнет. Ну ничего, мы это дело сейчас подправим. Молока ей принеси.

– А Драконам можно молоко? – сразу поинтересовалась Нюри, привыкну, что её Дракон есть всё, хоть рыцарей в полном облачении, правда, доспехи потом погнутые выходят, но зато с той формы люди научились консервы на заводе делать. Супы в них закатывают и пюре, чтобы долго хранились. Полезно!

– Маленьким всем молоко необходимо, – кивнул Дракон. – Даже змею его пьют! Видела хоть раз, как уж корову доит?

– Нет, – призналась Нюри.

Она хоть и начитанная, но жизнь по книгам не освоить. Это Дракон всю жизнь наперечёт знал, за людьми из-под облаков поглядывая. А она только из башен на них смотрела. И то, чем дальше и интереснее, тем меньше видно. И так было ровно до тех пор, пока Дракон для неё подзорную трубу не придумал, потом бинокль, потом очки для чтения, чтобы смотрела куда хочет: вдаль, вблизи, снова в даль, но уже двумя глазами.

Стоило Нюри принести Дракошке молока в мисочке, как она тут же начала лакать его, лезть лапами, разлила половину, но и того, что попало, хватило, чтобы напиться в волю, а потом сонно заморгать и улечься прямо посреди залы.

– Как же это на полу прямо? – тут же разволновалась Нюри, которая всегда за что-то переживала. Сначала за то, как люди за год замок возвели. Потом за то, как это Дракон их инженерии, геометрии и прочему строительному делу научил за тот же год, а потом за то, как механизмы по городу начали ездить неодушевлённые. Самоходами их люди называли. Но они-то с драконом знали, что это первые прототипы роботов. Пока – на пару. А дальше – видно будет.

С тех пор, как Дракошка появилась на свет, а папа съел её скорлупу и вылизал морду родового лица как клубничное желе, Нюри переживала почти исключительно за неё. То полотенцами лицо вытрет, когда с волком поиграются, то лапы ей моет постоянно, пока Дракон не скажет: «но ведь у детей должен быть иммунитет, чтобы на каменном полу спать»!

Скажет и забудет, а ей потом сиди всю ночь под свечой, половичок тки, затем лежанку драконью делай, чтобы помягче было и с бортов не дуло. Ведь что ей иммунитет, если ребёнок косточки грызёт как пёс и ни слова ей не говорит, как Дракон? Да и заговорит ли теперь – вот в чём вопрос… о котором люди вокруг гуляющей с Дракошкой и волком Нюри тоже теперь судачили.

– Заговорит, не бойся, – успокаивал Дракон Нюри, постоянно пропадая днём на заводах и фабриках, чтобы самоходы лучше по улицам ходили.

Куда ходили? Да хотя бы за собаками убирали в автоматическом режиме или брёвна таскали за пределами города на лесопилках, к вящей радости лошадей и дровосеков, которые первый пар тем самодвижущимся механизмам своими дровами и обеспечивали… пока Дракон чёрное как ночь озеро не нашёл, раскопал и бочками приказал черпать, новый завод поставив на окраине города.

– Нефтеперегонный, – произнесла по буквам Нюри для Дракошки и повторила. – Попробуй сказать – «нефтеперегонный»! Ну или просто – нефть. Или – «папа». Слушай, а «мама» скажи, а?

Дракошка в ответ бегала за палками, кувыркалась через голову, пыталась поймать хвост или махать маленькими крылышками, но ничего не говорила. Только тяфкать начала, подражая Волу, которому её игра нравилась. И вспомнив, что он не только прародитель всех волкособак в Драконбурге, но и совсем молодой первопёс, он охотно принимал эту игру, и сам порой лаял от души, когда носились по узким улочкам за мышками или сидели с голодными глазами перед мясником, который сначала старался не обращать внимания, а затем оглядывался и пока никто не видит, кидал им кусочек другой или добавлял с довольным видом:

– Ну ладно, ладно, костей-то у нас пруд пруди! Держите по одной!

– Кости-то хоть не куриные? – тут же подбегала Нюри. – В горло не вопьются?

– Ну что вы, товарищ Нюри. Эти кости я бы сам грыз, если бы в том была нужда. Но нужны у нас никакой в городе нет, – и следов вручал ей окорок в дорогу или почки, чтобы Дракона Драконовича угостила, который сына мясника вылечил, запретив уринотерапией заниматься, как знахари советовали.

– Воду лучше пейте, – советовал всем горожанам Дракон и на фонтаны показывал, да краны общественного трубопровода. Не говоря уже о тех, что в баню заведены, а выводятся канализациями, скрытыми под землёй. Или по поверхности – водостоками, когда дожди идут сильные или снег тает.

А ещё каждый житель знал, что вода у них чистая, но лучше всё равно кипятить. Так потребление вина в городе и упало, а затем и производство. Зачем людям вино, если вода либо чистая, либо кипячёная? Разводить больше с вином не надо. А руки давно не винной водой моют или розовой, а мылом, которое на заводе мыловаренном и варят. И жира различных животных, которых пока ещё мыть не начали. Но кто знает, что ну будущий год будет?

Дракон в очередной раз дав дельный совет, улетел с площади Энтузиастов, оставив Нюри, Дракошку и Вола гулять в тенистом скверике, среди молодых деревьев, пышных кустов и людей, читающих на скамейках и среди беседок книги. В отличие от прочих парков, где люди начали бегать (одни или с собаковолками), причём не на работу или за животными по лесу, а для здоровья, на этой площади было много литераторов и читателей по той причине, что совсем недавно на её окраине поставили Новую библиотеку, тогда как в старый Архив доступ ограничили для узкого круга лиц, работающих с ветхими свитками или скрижалями. И теперь все читатели ходили за новинками в эту самую библиотеку. А чтобы далеко не ходить, по городу уже три новых библиотеки строили. И ещё три сквера и восемь парков разбивали. Для читающих, тренирующихся и бегающих, и музыкантов, которые тоже были не против на свежем воздухе порепетировать.

Взглянув на удаляющийся хвост дракона в облаках, Нюри расположилась на свободной скамейке, сложила очередной окорок в сумку, а оттуда вытащила пару мисок. Наполним её водой, мама-драконица, поставила их перед собой. Вол тут же приблизился, но первым пить не стал. Дождался подруги. Тогда как Дракошка сначала понюхала воду, потом осмотрелась, как учил папа, и только потом осторожно начала лакать, больше не разливая с разбега лапами.

– Так, ну контролировать ты себя потихоньку учишься. Но говорить-то когда будем? – заявила ей Нюри и Дракошка посмотрела на неё с укором. Пришлось погладить. – Ладно-ладно, не тороплю, – добавила мамашка и достала следом новую книгу из библиотеки.

Прочитав на обложке: «Волшебный хлеб», Нюри задумалась. Такого рассказа Дракон ей не рассказывал вечерами. Тогда как понятно, что все местные рассказы, истории, романы и прочие повести о дальнем будущем и совсем скором рассказывает местным только он, но в последнее время кто-то стал записывать. И то и дело попадались писатели, которые выдавали их за свои.

– Что это ещё за Мазур Эс такой? Плагиатор, поди, какой-нибудь. Вечно у моего дракона лучшие идеи воруют. Научили на свою голову, – забурчала Нюри, но книгу открыла и посмотрела на Дракошку. – Читаем?

Перестав лакать из миски, та тут же обвила ноги, как змея и захлопала глазами, давая понять, что вся состоит только из внимания.

– Ну, хорошо, – открыла первую страницу Нюри и погрузилась в чтение вслух.

Вол тяжело вздохнул и прилёг у куста рядом. В это странное время, когда человек открывал рот, а Дракошка хлопала глазами, ему приходилось сидеть без движения рядом и тоже делать вид, что внимательно слушает. Но зачем это делать, он не понимал.

Может, на следующий год дойдёт?

Глава 2 - Волшебный хлеб

Говорят, что в Первороге мечи звенят чаще, чем поют соловьи. И каждый местный житель лишь кивнёт на подобное утверждение, вздохнёт и добавит: «Во истину так»!

Расположенный в пограничных землях между территорией влияния Краснодона и Аркаима, этот пограничный город находится в «серой зоне» и переходит то к Западной Гардарике, то к Восточной. Но ещё чаще просто остаётся предоставленным самому себе. Как перед лицом многочисленных трудностей, вроде нашествия нечистой силы или постоянно терзавших дороги разбойников, так и среди редких светлых моментов, вроде сезона сбора урожая или праздников Солнцестояний.

Именно потому пограничный город умел приспосабливаться к любым условиям существования. И просто ценил редкие дни затишья, которые чаще всего бывают перед очередной бурей.

Запах ржаного хлеба, смешанный с дымом сторожевых костров и терпким ароматом можжевельника, витал над Перворогом лёгким облачком. Чем дополнял мрачный, израненный войнами пейзаж истерзанной Гардарики особым колоритом.

«Истинной Гардарики»! – так местные жители в почтенном возрасте называли былые деньки, когда страна ещё не была поглощена духом противоречий и люди умели стоять друг за друга, а не спорить кому первому рубить можжевельник, чтобы топить печи и не тянуть жребий, кому глубже заходить в чащобу.

Сунешься в марь – назад дороги нет.

Сам Перворог стоял как раз между густым лесом и дорогой на север, куда редкими конвоями отправлялись воины. В основном они уходили, чтобы уже не вернуться. Но если счастливчикам удавалось воротиться, то они гудели в харчевнях города до самого утра. И рассказывали такие небылицы, от которых волосы вставали дыбом.

Пограничье… В этой суровой земле и стояла пекарня тётушки Дары. Среди мрачных людей, привыкших ко многим испытаниям. Она была как оазис тепла и заботы, затерянный среди серых каменных стен крепости.

По одну сторону улицы к пекарне вела мощёная камнем мостовая верхнего района, по другую возлежал бревенчатый настил нижнего района города. Люди из разных сословий, всех возрастов и достатка, невольно сходились и пересекались в этой точке, и каждый отстаивал свою очередь без пререканий, не требуя к себе особого отношения.

Всем нужен был хлеб!

Тянулись к пекарне тётушки Дары люди от рассвета и до самого обеда. Свежая выпечка была по вкусу каждому. Приготовленная по пятидневной закваске она выходила словно со вкусом надежды и добавляла по капельке света в уставшие души с каждым куском. А насытившись, люди становились хоть на час, но добрее.

Пекарня трудилась с полуночи и до самого завтрака, а после лишь распродавала остатки, которые обычно разбирали к обеду.

Под руководством тётушки трудились самые разные люди. Так воин в отставке Троян без пререканий месил тесто мощными руками, а бывший беспризорник Лука, которого приютила почтенная дама в возрасте, (которая не имела своих детей), бегал за водой на колодец с парой вёдер в коромысле на плечах. И так по три-четыре раза на дню, за что всегда получал свою краюху.

Хлеб был так же необходим людям, как планы полководца Добролюба на завтрашний день. И заверения, подкреплённые широкими плечами дружины, что городу ничего не грозит ещё одну ночь.

Когда дела шли хорошо, говорили даже – «ещё одну неделю!». А вот планов на месяц вперёд никто не строил. Зато у каждого были планы на следующее утро, чтобы снова выстоять очередь и обменяться последними новостями.

– Слыхали? Слыхали чего? – бывало, спрашивала жена мельника Егора. – На севере дела-то совсем плохи. Люди ремни в кастрюлях варят. А о хлебе лишь мечтать могут.

Толпа тут же начинала пересказывать друг другу весть, что была новостью, а под вечер становилась старостью, а хлеб ценить ещё больше.

Как иначе? Ведь вдыхая запах печёного теста или только готовящейся среди ночи закваски, всякий проснувшийся по утру понимал, что ещё жив. И завтра будет та же сложная, суетливая, тяжёлая, но всё же – жизнь.

Что было известно о хозяйке пекарни? Тётушка Дара была женщиной с лицом, испещрённым морщинами, как старинная карта. С глазами, хранящими мудрость веков. Она любила труд и всякий раз пекла хлеб, словно творила чудо.

Каждый буханка, выходящая из её печи, была больше, чем просто пища. В хрустящей корке словно скрывалась частичка души той самой Гардарики – стойкой, несломленной, пропитанной горечью потерь и сладостью редких побед, да возродит её величие Белобог.

Раздвинулись широкие ставни пекарни! И народ замер в ожидании. Следом Троян показал полный поддон, полный румяного хлеба.

– Кто первый? Налетай! – прозвучал его задорный голос.

Первым в это утро получил булку молодой воин Ярослав и тут же не удержался – откусил кусочек.

Каждый, кто брал хлеб, оставляя мелкую монету в старом кувшине, обязательно делал кусь с края. И не могли устоять ни малые дети, ни взрослые перед этим искушением. Каждый сдавался, что суровый кузнец, что богатый купец.

«Увидел хлеб румяный утром – кусай скорее, а то несчастье будет», – так говорили люди, оправдывая первого покупателя. А вскоре это вовсе стало традицией.

Вот и Ярослав укусил, чтобы с людьми не спорить. Измученный бесконечными сражениями, воин тут же расплылся в добродушной улыбке. И пережёвывая, утёр скупую слезу, поминая павших, кому хлеба уже не отведать. В этот день он нашёл в хлебе тётушки Дары успокоение. Его сердце, огрубевшее от жестокости войны, таяло от вкуса доброго хлеба и ощущения дома, которым наполнялись улицы утреннего города. Вот и сам воин таял как снег под весенним солнцем при вкусе тёплого, насыщенного ржаного аромата.

Глядя на него в ожидании своей очереди, люди тоже могли сказать, что Ярослав на ближайший час-другой перестал быть лишь истребителем нежити, но ощутил себя человеком и вновь почувствовал вкус жизни, благодаря простому куску хлеба.

Следом молодая девушка Алёна нервно подхватила булку. Оскорблённая предательством любимого, она пришла в пекарню, разбитая и вновь одинокая. Но едва опустила монету в кувшин, как среди ставен показалась тётушка Дара и сама молча вложила в её руки хлеб с маком – символ надежды и веры в лучшее.

В сладком вкусе мака Алёна нашла силы простить и найти новую любовь, более крепкую и искреннюю. А Дара только улыбнулась ей, кивнула и снова скрылась в недрах пекарни за особой булкой.

А вот и старый волхв, хранитель древних знаний, получил от тётушки Дары хлеб с добавлением лекарственных трав. Этот хлеб поддерживал его силы, помогая бороться с тёмными силами, окутывающими благие земли. Он видел, как сама энергия земли вплетена в каждую буханку, наполняя их защитной силой.

И на всё это волхв мог лишь сказать:

– Добро и славно, Дара… как и всегда.

Тётушка всего города, кивала с почтением и обычно тут же собирала половину поддона на вынос. Ещё одна помощница – легконогая, трудолюбивая Сеша, тут же собирала булки в сумку и отправлялась по адресам тех, кто особо нуждался в хлебе. Это были кормящие матери, потерявшие мужей на войне, старые вдовы, чьи ноги уже почти не ходили от горя. А ещё девушка обязательно забегала в приют для малых деток и оставляла хлеб и свежие булки там, не требуя никакой оплаты.

А когда ей всё же пытались всучить монету, только улыбалась и добавляла:

– Взять никак не могу. Тётушка Дара не велела! – и быстрее убегала.

Глядя вслед этой девушке, никто бы и не подумал, что она уже несколько лет чинит пекарню, лазит латать крышу из подручных материалов, меняет прохудившегося доски пола и трудится среди бела дня по хозяйству по мере своих сил, пока прочие сотрудники отсыпаются после ночной смены в послеобеденные часы. Её заботой в помещении царит уют и комфорт. И прочим приятно работать.

Уж кем только Сеша не трудилась в городе, получив всякий опыт от няньки до посудомойки. Но нашла себя именно в пекарне, где её многочисленные навыки оказались к месту.

Все приходили за хлебом к тётушке… Но не все ценили дары Дары. Так один коварный военачальник, стремящийся к власти, однажды пытался использовать хлеб в своих коварных планах, добавляя в него яды и тёмные заклинания. Ибо вознамерился он свергнуть самого полководца Добролюба, для чего под видом простака нанялся на подработку в пекарню. Но печь тётушки Дары обнаруживала всякое зло, волей волхвов. И всякая злая добавка превращалась лишь в безобидный пепел по воле обережных сил.

Не подвели они и в этот раз, защитив хлеб. Когда Добролюб принял булку из рук негодяя и вкусил его, он лишь улыбнулся и похвалил за отменную выпечку. От чего задумавший недоброе негодяй так растрогался, что тут же сам во всём признался. И почти год работал он в пекарне бесплатно, пока не заслужил всеобщее прощение. С тех пор одумавшийся воитель верой и правдой служил в дружине, больше не творя зла, но стоя лишь за справедливость.

Отпустив Сешу с сумками раздавать хлеб и распродав первые два-три поддона с хлебом, обычно тётушка Дара приступала к десертам, оставив за работой лишь малую печь. И дело касалось уже не только сладких булочек. Пекла она и пироги. На эту раздачу сладкого приходили уже постоянные, проверенные клиенты.

Так пирог со сливами обожал владелец магазина тканей. Открыв свой магазин по утру, он работал час-другой, затем оставлял помощника вместо себя, а сам подходил к пекарне и с нетерпением ждал первых пирогов на прилавке.

Однажды тётушка расспросила его, почему именно пирог со сливами? Оказалось, что такой пирог он пробовал ещё в детстве, когда его родители были живы. С тех пор он так и не нашёл выпечку с тем же кисло-сладким ароматом сливы и нежным сливочным вкусом нигде, кроме как у почтенной Дары.

– Вы уж пеките его и впредь, – попросил на всякий случай мужчина, взял пирог и удалился, глядя на сгустившиеся тучи.

Стоило очереди за хлебом на улице рассосаться, как полил дождь. И уже в саму пекарню вошла женщина средних лет, промокшая до нитки. Хозяйка тут же предложила ей встать поближе к печи.

– Вряд ли мне это поможет. Я промокла до нитки, чтобы прийти за вашим вишнёвым пирогом, – ответила женщина. – Заболею, но хотя бы поем в радость. У меня сегодня день рождения.

Пока готовился её заказ, она не только согрелась, но и высохла. Ведь в пекарне всегда было тепло и сухо. А запахи сводили с ума.

Дара как раз вытащила из печи лимонно-маковый пирог, предложив:

– А, может, попробуете этот? Говорят, лимонная цедра отлично бережёт от простуды. Её привозят с далекого юга, где солнца столько, что хватает на весь год не только маку.

Женщина с интересом посмотрела на пирог, но лишь вздохнула:

– К сожалению, монет у меня не так много. Я пришла за вишнёвым пирогом и не рассчитывала на… прочие траты.

– О, какие глупости, – улыбнулась тётушка и всё же отрезала кусок от этого пирога и протянула на блюдце. – Это подарок в честь вашего дня рождения… Угощайтесь!

Просить женщину дважды не нужно было. Она тут же откусила кусочек и замерла. По щеке покатилась слеза.

– Что случилось? Вам не по нраву пирог с лимоном? – спросила тётушка Дара, но скорее для общей картины.

– Нет… Нет, что вы! Он… прекрасен! – ответила незнакомка, а затем всё рассказала.

Оказалось, что дело было не в самом пироге, а в болезненных воспоминаниях и связанных с ним одиночеством. Она вдруг вспомнила, как они с бабушкой ждали возвращения отца с сечи и всю ночь пекли пироги, чтобы порадовать его утром… Но он так и не вернулся. А вскоре не стало и бабушки.

– Но я… я должна быть сильной! – добавила женщина.

Тогда тётушка просто обняла её. Крепко. Кажется, что с этими слезами она завершила все свои предыдущие сложные этапы в жизни, начав новый, понятный и чистый лист.

– У тебя всё впереди, милочка, – подмигнула тётушка. – А вот и твой вишнёвый пирог поспел. Уже достаю.

Дождь перестал лить. В этот момент в пекарню забежал худощавый молодой человек лет тридцати и попросил найти для него такую снедь, чтобы он мог «поймать музу».

В самой пекарне у Дары всего один столик с тремя табуретками у солнечной стороны рядом со ставнями. И она предложила ему присесть туда, налила наваристого сбитня и подала свежий молочный хлеб с маслом на один присест.

– Как насчёт этого, молодой человек?

Юноша сел у окна, уставившись на хлеб.

– Разве хлеб может вдохновить? – задумался он. – Я всё же думал насчёт пирога.

– Хлеб – это не просто еда, а способ общения, сплочения и исцеления. Он объединяет людей, как музы объединяют наш мир с миром творчества и вдохновения, – улыбнулась тётушка.

Вкусив хлеба и отпив сбитня, молодой человек, представившийся Аломиром, начал нервно ходить у стола, щёлкая пальцами. Оказалось, что муза ему необходима как поэту, так как дружине нужна новая походная песня, что сплотила бы дух людей в походе на север. Но он не может придумать ни строчки, так как в душе – тоска. Ведь недавно он пережил болезненное расставание, потерял веру в любовь и теперь искал лишь спокойствия, чтобы снова быть полезным людям со своими песнями.

– Успокойся и ешь, – посоветовала тётушка. – Представь, что хлеб – это ты, а масло – твои мысли, мечты и желания. Они могут существовать отдельно. Но, чтобы их объединить, нужно приложить усилия.

Затем она принесла целую буханку нового молочного хлеба, показывая, как он лёгкий и воздушный, словно перышко. Аломир, вдохновленный её словами и демонстрацией, успокоился и снова попробовал хлеб. У него не было травмирующих воспоминаний о детстве или неприятных ассоциаций. Но вняв совету, он степенно ел кусочек за кусочком, погружаясь в свою Вселенную, где дремали его идеи, копились планы и теплилась любовь к жизни.

Вскоре глаза загорелись искрой творца. Кажется, он нашёл то, что искал.

– Я понял! Я понял! – подскочил он, обнял тётушку, отсыпал целую горсть монет ей в руку и тут же побежал вверх по улице, прямо ко дворцу.

Тётушка улыбнулась ему вслед, понимая, что у Перворога уже к вечеру будет новая песня, которую дружина исполнит в ближайшем походе. А с ней каждый второй шаг в сапогах будет как-то легче.

В этот момент на улице раздались крики. Дара вышла посмотреть, что случилось. Как оказалось, у пекарни стоял седой как лунь старик в лохмотьях и с коростой на лице. Кожа его рук походила на кору дуба, почти полностью сливаясь с поверхностью деревянного посоха, на который он опирался. Он не никого не трогал, лишь стоял на почтительном расстоянии и смотрел на выставленный на прилавке хлеб. Молча, но словно с надеждой. А люди обходили его стороной за два шага, делая всё, лишь бы его не коснуться.

– Что он тут делает? – говорили они.

– Шёл бы ты отсюда! – советовали ему другие.

Дара тяжело выдохнула. Это был прокажённый. Их изгоняли из города, дабы не «распространяли заразу». И не удивительно, что люди боялись их внешнего вида.

Но ещё те же самые люди говорили, что в лесу леший бродит. А чаще за этого самого лешего в лесу принимали этого старика и других подобных ему несчастных, коих поразила проказа. Они могли жить в самой густой чаще или вовсе на болоте, так как кожа становилась не чувствительной. И укусы комаров им был не страшны. Лес давал утешение прокажённым и словно принимал их за своих, охотно делился грибами и ягодами. А если умелы, то ставят силки и охотиться по мере необходимости, не зная нужды ни в мясе, ни жире, ни в сале.

За дарами леса всякий прокажённый, наверняка, вспоминал о прошлой жизни до изгнания и про себя мечтал о… свежем хлебе.

Дара прекрасно понимала в свои годы, что прийти в город прокажённому тяжело. Приходится переступить через себя и пойти наперекор толпе. И если человек не убоялся осуждения людей, то он необычайно силён духом. Потому хозяйка без раздумий взяла сразу три булки и подошла к прокажённому и протянула без боязни.

Её лицо, испещрённое морщинами, само в какой-то степени делало из неё прокажённую. Ибо старость людей не красит и всех равняет под одну гребёнку. А на там свете свидятся и вместе посмеются над глупостями, что пришлось пережить здесь.

– Бери, – сказала она спокойно. – Отведай моего хлеба. И ступай с миром!

Старик молчал некоторое время, а затем несмело протянул руку. Но взял лишь одну буханку. Тут же понюхал его жадно, втянув запах выпечки полной грудью и сложил буханку в котомку.

– Бери-бери, – протянула и две другие Дара. – Твоя дорога долгая, а я не обеднею.

Он кивнул, молча сложил драгоценную ношу, а затем сунул руку за пазуху и протянул руку перед собой, словно приглашая добрую женщину протянуть ладонь в ответ.

– Не нужно платы. Это подарок, – покачала головой тётушка, но мужчина замер как изваяние и не двигался.

Пришлось протянуть руку. Прокажённый тут же расправил пальцы и на ладонь владелицы пекарни упали три самоцвета и два бесцветных камня, драгоценность которых была так же неоспорима, как их чистота и прозрачность.

Рассматривая с удивлением дары на своей ладони, Дара на некоторое время выпала из реальности, а когда снова подняла голову, старика уже и след простыл. Он словно растворился в воздухе, оставив её с драгоценной платой.

Впервые за долгое время одинокая слеза покатилась по лицу самой тётушки. Сунув камни и алмазы за пазуху, она тут же подошла к кувшину на улице, в который покупатели совали монеты, забирая хлеб без её участия. И решительно унесла его в помещение задолго до обеда. Так как точно знала, что весь ближайший год будет раздавать хлеб всем жителям города, не взяв с них и самой мелкой монеты.

Но многие добродушные люди, вкусившие хлеба, всё равно оставляли монеты на прилавке. И раздавать хлеб нуждающимся получилось не год, а дюжину лет. А когда тётушки не стало, эту славную традицию подхватила трудолюбивая Сеша.

Так из года в год «пекарня тётушки Дары» так и не сменила названия, но стояла нерушимой бастионом надежды в мрачном мире Гардарики. А хлеб, испечённый по её рецептам, продолжал дарить людям не только силы для тела, но и крепость для духа, способность противостоять злу и помогать находить свет даже в самой тёмной ночи.

Ведь настоящий хлеб, как и настоящая любовь, всегда находит свой путь к сердцу.

Глава 3 - Золото, любовь, драконы

Свет огня уже вспарывал глубокую ночь, когда Нюри убрала очередную книгу новинок с колен и сказала Дракошке:

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что кто-то пересказал рассказ дракона. Из той поры, когда тот был совсем маленьким и романтичным и пытался понять людей. Как ты… только говорящий. А разговаривал он в основном с котами. С кем ещё поговорить, как не с котом по душам. Я скучаю по одному такому. Отличный был собеседник.

Дракошка, сама размером с кошку, повернула голову и смотрела на неё, высунув язык. В какой-то момент показалось, что сейчас залает, но сдержалась.

– С другой стороны, он ведь для этого людей уму-разуму и учил. Чтобы сначала выучились, потом подрожали, а по итогу сами делать начали, как будто так всегда и было. Так что, в принципе, мы ничего не теряем. Лишь бы так потом роботы делать не начали. Да, моя дорогуша?

Тогда мама погладила маленького дракона, добавив:

– Слушай, но ведь эти новые писатели не так уж и плохи. Однажды они тоже придумают что-нибудь путное про роботов. И про звёзды будут писать. А пока, так уж и быть, пусть пишут про темы, которые им ближе. Про рыцарей всяких и принцесс… хотя бы. Все с этого начинают, пока не поумнеют.

На этот раз они были уже не в парке на прогулке, а сидели у камина, глядя в огонь с удобного дивана. Смотрели на пару, одна на огонь синими глазами, другая зелёными как изумруды на чёрные буквы на белёсом фоне. Дракошка сидела на диване рядом, как и полагается человеку, хоть пока и не говорила, а волк лежал на коврике у их ног, не слишком-то переживая за своё местоположение в приличном обществе. Главное, чтобы кормили и выгуливали.

Все рады бы сидеть при свете электричества, про которое так часто рассказывал Дракон, но он заявил, что их республике пока не достаёт материалов, чтобы создать искусственное освещение. Копать глубоко надо, динозавров каких-то доставать, а люди к этому морально не готовы. Соседи так те и дождю радуются.

– А у меня – лапки, чтобы всё самому настроить и сделать как надо, – добавлял по этому поводу крылатый патриарх и, как правило, показывал большие лапы Дракошке, пока та не начинала грызть его за кончики когтей. – Но если нас не будут доставать ещё хотя бы год, то я поставлю экспериментальную фабрику и заменю ручной труд людей на труд электрических самоходов. Уж эти нам накопают, нароют и даже руки мыть не придётся. Удобно же, рукастая?

Нюри в такие моменты высоко поднимала брови. Мол, а не приведёт ли все это к восстанию машин? Но Дракон намёков не понимал и продолжал талдычить своё, как типичный мужчина-вождь, альфа-самец и ответственный мыслитель:

– А все ручные конвейеры с механизмами мы заменим динамо-машинами, двигателями и движителями. Потом просто подходишь, кнопку когтем вдавил и всё. Иди себе дальше книги читай. Или пиши. Или роботов попроси написать. Уж они тебе не откажут.

– Как же это, роботы? – поразилась Нюри. – А люди? Они что, совсем писать перестанут?

– Люди обленятся. Писать, рисовать перестанут. Даже роботов настраивать научат… других роботов. А потом всё.

– Что, «всё»? – не уставала возмущаться Нюри дракону-предсказателю, который вместо того, чтобы дожди предсказывать и советовать, когда ботву всякую рассаживать, людям только книгу пророчеств через библиотекаря зачитал. А там всё такое диковинное, разное, толкуй как хочешь. Аж глаза разбегаются, а мысли – разлетаются!

– Потом всем сразу скучно станет, – признался Дракон и лизнув Дракошку в самый лобик, снова улетел на ночь глядя работать. В ночную смену. Пока было с кем работать и ради кого трудиться, работал он не покладая лап.

Нюри, Дракошке и Волу приходилось коротать ночи вместе. А чтобы всем лучше засыпалось, молодая мать брала очередную книгу и, сдув пыль с обложки с драконами, открывала первые страницы, показывая цветные, красивые иллюстрации самой маленькой в Драконьей зале.

– А я так считаю, моя дорогуша, пока ещё роботы не начали сказки писать, давай жить тем моментом, когда люди в творчество душу вкладывают.

* * *

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Иван-стрелец. Из лука метко стрелял, мечом неплохо махал, на службе у царя состоял, а свободное время в корчме пребывал. Мед-пиво пил, песни разухабистые пел, с дружками-стрельцами до ночи гулял – словом, жил не тужил и горя не знал.

Шла через то государство дорога – с южных гор сбегала, за которыми басурманские пустыни лежат. Ездили купцы чужеземные по ней, везли товары богатые – шелка, пряности, масла душистые, да самоцветы. Иной дороги на север не было, и царство с того богатело: кузнецы проезжим коней ковали, корчмари еду и выпивку подносили, воины караваны сторожили. А царь за проезд плату брал – треть того злата, что купцы на торгу в северных землях выручали.

Стонали купцы от царёвой подати, бороды рвали, ругались словами басурманскими, но платили, ибо другим путем было не проехать. Никаких альтернатив, оттого и расценки грабительские.

Был с юга на север один путь, так и его не стало вовсе. Объявился в царстве-государстве дракон – змей крылатый, с когтями железными, огнём дышащий, по-человечьи говорящий. Засел в горах, прямо посреди дороги, не даёт добрым людям путешествовать: огнём пыхает, коней купеческих жрёт, а добро в логово тащит.

Приуныли купцы басурманские, а царь и того больше. Как не станет проезжих, чем казну наполнять? Как монополию не потерять? На что новый дворец строить, чем за дочерью приданое давать?

Иван-стрелец же про дракона знать не знал, ведать не ведал, пока не прибежал в корчму царский урядник и не велел явиться пред очи пресветлого немедля.

Вылез Иван из-за стола, кинул корчмарю золотой от всех щедрот, и побрёл во дворец злой как чёрт, что догулять не дали. Но как зашёл в горницу и увидел царя-батюшку, злость быстрей снега на печке истаяла. Сидит государь лицом посеревший, рука, дрожа, в мешочке из шёлка шарит, да не осталось, видать, чужеземной травы ни на понюшку.

– Глянь, Ванюша, до чего дожились... в казне уж на царские радости денег нету! – пожаловался самодержец и слеза скупая в бороду сбежала. – А всё змей, злыдень крылатый! В горах угнездился, беззакония творит, людей добрых обирает! Пробовали откупаться – а змей человечьим голосом вещает: «На что мне доля, коли всё могу взять?» И берёт... Уж попляшут нынче все, кто на мою подать роптал! Да только и нам не слаще придётся.

Тревожно стало Ивану: коль такие дела творятся, то и жалованье стрелецкое задержать могут. Как же есть-пить, в кабаке гулять – без гроша в кармане?

Но виду стрелец не подал, утешить государя попытался:

– Не унывай, царь-батюшка! Сладят богатыри с гадюкой крылатой!

– Эх, стрелец, твоими бы устами... – царь вздохнул тяжко. – Раскидал змей наших богатырей, что котят! Коней пожрал, доспехи узорные на гору добра краденого свалил. Возвратились лучшие витязи с позором, сказывают – супостата ни меч, ни стрела не берет!

У стрельца сердце в пятки ухнуло, да не подал виду.

– Какой же службы от меня ждёшь, пресветлый, коль богатыри с позором вернулись?

– Сказывали мне, что ты, Ванюша, не самый в войске сильный, не самый меткий, но зато хитрый и смекалистый. Уж на что горазд байки десятнику скармливать, когда в корчме на ночь подзадержишься!

Только хотел Иван расхохотаться – над шутками царскими завсегда смеяться положено – когда самодержец продолжил серьёзно:

– Богатыри силой не взяли, так, может, ты хитростью возьмешь? На тебя, Ванюша, вся надежда!

– Надежда надеждой, а чем наградите, ежели справлюсь?

Царь засмеялся.

– Ох, правду люди сказывали – хитёр... Если змея прогонишь, дочку за тебя отдам!

Хоть как стрелец крепился, чтоб виду не подать, но от таких слов щёки скривило, словно от кислых яблок. Царевна – девица не юная уже, кокошником стропила цепляет, в плечах косая сажень, на лице черти горох молотили, а голосище – медведя переревёт.

– Дочь-то единственная, – подпустил царь в голос мёду, – наследником престола будешь!

– Дочь одна, да сыновей у тебя, пресветлый государь, пятеро, – напомнил Иван.

– И то правда. Запамятовал я, Ванюша... Головушка моя бедная, горемычная, без травы клятой трещит, аки полено в огне!

Обхватил царь голову руками, раскачивается на троне, сам на змея огромного похожий. В лице жадность со страхом борется, а Иван ждёт терпеливо.

Наконец, молвил государь:

– Если совладаешь с вражиной и открыт будет путь – получишь... тыщу рублей золотом, – сказал и скривился, будто хворь зубная одолела.

– Благодарствую за щедрость, государь, – поклонился стрелец, – да за тыщу с другими уговаривайтесь. Я себе цену знаю. Моя цена – десять тысяч!

Царь ахнул, глаза на лоб вылезли.

– Десять?! Не многовато тебе будет, Ванюша? Человек ты молодой, вольный, ни жены, ни детей... Может, за тыщу с тобой условимся?

– Десять тысяч рублёным золотом, – стоял на своём Иван, – или другого змееборца ищите. Вижу, их тут полный двор в очереди стоят… Али нет?

Закряхтел царь, заохал, да деваться некуда.

– Бог тебе судья, Ваня... Получишь свои десять тысяч. Иди на конюшню, выбирай коня!

Кони в царской конюшне отборные, один другого краше и резвее, но Иван решил всё же пойти пешком. Если змей до конины охоч, к чему искушать зверюгу? Забросил стрелец за спину верный лук, привесил два колчана, опоясался мечом. Девицы-чернавки из терема платочками вслед махали, слезинки украдкой роняли.

Миновал Иван околицу стольного града, повела дорога безлюдная в гору. Солнце то припекает, то за тучку спрячется. Долго ли, коротко ли, вот уже перевал виден, а в десятке шагов – дыра в скале огромная, из неё змеиным духом несёт.

– Эй, Змей Горыныч! – закричал стрелец. – Выходи!

Задрожала гора под ногами, и показалась – не из пещеры, а с другой стороны перевала – змеиная морда на шее длиннющей. Выбрался змей целиком, крылья расправил, будто красуется, солнце на чешуе золотисто-зелёным играет.

– Почто пожаловал, витязь? – проревел змей.

– Слухом о твоей силе и мудрости земля полнится, – польстил Иван, земной поклон отвесил. – Иные бояре думают тебя на царство звать. На престоле нынче старый болван зад отсиживает, сынки его – дубы-лоботрясы...

– Мне-то что? – выдохнул дракон струйки дыма. – Не нужно мне ваше царство.

– А что нужно?

– Золото.

Глаза Ивана чуть не выскочили на макушку:

– У тебя ж его и так – завались!

Дракон дико захохотал, колотя хвостом по скалам. Посыпались крупные булыжники, от одного Иван едва увернулся.

– Дурак ты... – прошипел змей, отсмеявшись. – Дурной, как все людишки. Злата много не бывает!

– Да неужто? – хмыкнул Иван. – Злато не само по себе дорого, а только тем, что за него на базаре выручить можно! Твоих богатств хватило бы скупить всю ярмарку – но ты не истратил ни монетки! На что копишь сокровища? И как их менять у людей собрался?

Дракон понурился, отвёл взгляд. Ивану на миг померещилось, что краска прилила к змеиным щекам.

– Жениться хочу, – наконец, буркнул змей.

Иван никогда прежде не слыхивал о драконьих девицах. В былинах все змеи – мужики, но ежели мозгами пораскинуть, то не из камня же они родятся?

– Чего? Зачем тебе это? – прищурился Иван.

– Скучно! – топнул передней лапой дракон-супостат.

– Какова же твоя невеста? Небось, раскрасавица?

Змей тяжко вздохнул, возвёл очи к небу:

– О, нет в мире слов, чтобы передать её красоту! Когда взмывает в небо на своих золотых крыльях, солнце стыдливо прячется за облачка... Сам посуди – пойдёт ли такая краса за неимущего?

Иван хотел было ответить, что если любит, то и в шалаше с милым жить за радость почтёт, но побоялся новой лавины, драконьим смехом образованной. Смолчал, прикусив язык. Каждый осуждать горазд. А ты попробуй – поддержи!

– И она верно ждёт, пока ты в чужой земле богатеешь? – спросил витязь, общий кругозор расширяя.

Дракон понурился, поджал лапы под брюхо, веки надвинулись на глаза, оставив две узкие щёлочки, как бойницы.

– Надеюсь, что ждёт, хоть давно и не получал вестей. Слетал бы к милой, да людишки тут же добро растащат. За вами же глаз да глаз нужен!

– Быть может, я передам весточку?

Змей аж просиял:

– Спасибо тебе, добрый человек! Я и не подозревал, что среди людей добрые есть... прочие лишь бранились да булатом грозили. Один хитрован даже говорил – ты слетай, а я золото посторожу.

– Ха, видали мы таких! – кивнул Иван и поморщился.

Как только самому подобная мысль в голову не пришла?

– Мою милую найдёшь легко: живёт она в одинокой горе, неподалёку от славного града Шемахан, – продолжил змий, оккупировавший дорогу. – Скажи ей, что люблю, тоскую и думаю лишь о ней! Когда вернёшься с ответной вестью – щедро награжу!

– Мне ничего не надо, – с достоинством ответил Иван. – Всегда рад помочь доброму чел... дракону то бишь.

– Ну…смотри сам.

Чешуйчатое тулово вдвинулось в пещеру, освобождая дорогу…

Коротко сказка сказывается, да не скоро дело делается – вышел Иван к граду великому, высокой стеной обнесённому, с домами из мрамора да кровлями алыми. Узкая тропинка, едва различимая в песках, вела прочь, к скале мрачной. Первого же путника витязь спросил: там ли драконица обитает?

– Она жила в горе, но давно, – поведал путник. – Теперь у неё дворец в стольном граде Шемахане, краше султанового. Весь из мрамора, дверь из хрусталя, а крыша золотая, из половинок, что раздвигаются.

Долго плутал Иван по узким улочкам, лишь к вечеру отыскал дворец. На мраморных ступенях ни слуг, ни стражи. Витязь распахнул узорные, дымчатые двери, вошёл в горницу. Шёлковые ковры и вышитые подушечки вдоль стен манили прилечь, но Иван остался на ногах. Жажда раздирала горло, а на столике у дверей, как нарочно, примостилась чаша с питьём – но стрелец воздержался, заподозрив подвох.

С лестницы в верхние покои послышался шорох чешуек, щёлканье когтей. Драконица выплыла гостю навстречу, как лебёдушка. Чешуя червонным золотом отливает, шея несёт изящную голову гордо и прямо, огромные глаза небесной лазурью полны.

«Коль есть у драконов царица, то это, верно она», – подумал Иван, сгибаясь в поклоне.

– Доброго тебе дня, сударыня. Я Иван-стрелец из тридевятого царства, тридесятого государства, принёс тебе весточку от наречённого...

– Какого ещё наречённого? – сощурилась драконица. – Не того ли дурня зелёного, что лишь меня вспомнит, так сразу вздыхает и глазоньки к небу закатывает?

– Так-то о женихе говоришь? – вопросил Иван с обидой, словно насмехалась змея не над Горынычем, а над самим стрельцом. – Али не люб он тебе? А почему? Усы малы? Крылья не того размаха? Чем он тебе не по нраву?

Драконица засмеялась тонко, мелодично, словно зазвенели бубенцы. Сосуды на полках подскочили, а цветные стёкла в окнах задребезжали.

– Ай, Иванушка, ай да позабавил! Я уж думала, всем ведомо – не умеют драконьи девицы любить! Под венец идём с теми, у кого злата больше. Разве у людей иначе?

В душе Ивана шевельнулась гнусная мыслишка о девице из терема, что улыбалась ему радушнее прочих. Манит ли её стать да храбрость молодца... или жалованье стрелецкое?

– У людей всё иначе, гадина крылатая! – ответил он грубо, потому что обидно стало. – И что вы так до злата жадны? Нешто спать на нём мягче, чем на перинах?

Хозяйку от дерзости такой сотрясла мелкая дрожь, от гребня до кончика хвоста. Иван сжал рукоять меча, подумав, что тварь в ярости и сейчас кинется – но пригляделся и понял, что змея давится беззвучным смехом. Тонкие лапки обхватили живот, казалось, ещё миг – и драконица повалится на ковры, будет качаться, сшибая резные столики, но она уняла смех.

– Ох, какие люди невежды... – выдохнула, утирая слёзы. – Взаправду думают, что драконы на злате спят, а самоцветами любуются? Вовсе не для того нам сокровища!

– Для чего же? – вновь задал правильный вопрос стрелец.

– Для зелья бессмертия! – призналась собеседница. – Пока дракон пьёт в день миску расплавленного золота с одним толчёным алмазом, двумя яхонтами и тремя смарагдами – до тех пор не старится!

– Ничего себе у вас расценки!

– А ты как думал? Долго жить – дорого стоит.

Иван сразу поверил драконьей красавице. Он всегда чуял неправильность в байках о драконах, одержимых страстью к самому блеску злата. Нет, здесь страсть иного рода – сильнее и глубже.

Стрелец вновь оглядел красавицу: чешуя блестит, как зеркало, зубы сверкают белизной, глаза лучатся, хвост от бодрости кренделя в воздухе рисует. Не то, что Горыныч: шкура тусклая, морщинами изрезана, видно, дряхлость уже подступает... Он-то зелье бессмертия не готовит, всё для любимой бережёт.

– Неужто вовсе не жаль тебе Горыныча?! – в гневе крикнул стрелец. – Он весь извёлся от любви!

– Не жаль! – прорычала драконица, сбрасывая благожелательность. Приподнялась на задних лапах, крылья затрепетали, гоня ветер в лицо витязю, хвост выпустил шипы. – Не жаль, ибо я знаю истинную цену любви!

– У любви нет цены, это чистое и святое чувство! – заспорил человек.

Драконица втянула когти и шипы, расслабила могучее тело, но и смеяться не стала. Переспросила только:

– Чистое? Святое? Ох и зелёный ты, Иваша, похлеще Горыныча. А хочешь знать правду: что такое любовь и откуда берётся?

Иван кивнул. Хоть не верил, что драконица правду знает – откуда, если ей любовь неведома? – но и брехня сгодится, чтобы пересказать кому следует. К примеру, Горынычу, который, видно, ослеплён любовью и поныне не разглядел истинного лица невесты...

Хозяйка растянулась на подушках: шея красиво изогнута, крылья раскинуты вольно. Стрелец, приняв это как приглашение, сел напротив. Драконица подхватила со столика у входа чашу, через всю комнату – благо лапы длинные – протянула её Ивану.

– Взгляни! Это – напиток любви, – молвит крылатая. – Каждый, кто его пригубит, влюбится в первое же существо, которое увидит. Неважно, какое – глупое, злое, безобразное. Любовному зелью подвластны драконы, люди, звери... всё живое, окромя дракониц. Ибо оно – наши слёзы.

Иван рассматривал влагу, что колыхалась в золочёном сосуде. Чистая, прозрачная, на взгляд не отличишь от ключевой воды.

Драконица вновь опустила чашу на столик, вздохнула:

– Так в меня влюбился и Горыныч. Я была в ту пору девчонкой, училась летать. Упала, больно расшибла лапу, расплакалась. Он утешал меня, слизнул со щеки слезинку – и с тех пор ходил по пятам, как привязанный. Я сама была не рада. Я люблю волю, простор и вовсе не хочу замуж! Увы, от любви нет лекарства. Я отослала Горыныча подальше, сказав, что выйду за него, только если соберёт сокровищ ещё больше, чем я – иначе бы не отделалась вовек.

– Но это же не выход!

– А что тогда вообще, выход? – возразила драконица.

Глядя на неё, Иван разрывался между желанием рубануть холодную, бездушную гадину по шее (авось шкура понежнее, чем у Горыныча и поддастся мечу!) – и пожалеть её, так же, как жалел горного разбойника.

А главное – витязь не мог смекнуть, что делать и говорить дальше. Его хвалёное хитроумие впервые подвело. Чай, не харчевня с байками, а жизнь как есть!

Змеица молчала, ожидая от гостя ответа.

– Твой Горыныч грабит на дороге купцов, – нашёлся, наконец, Иван. – Чем же промышляешь ты, если ещё богаче?

– О, чем я только не занималась. Гадала на костях, работала в охране караванов, занималась вымогательством. Но разбогатела на том, что, по твоим словам, не имеет цены! – озорно подмигнула драконица.

– Что же это?

– Я помогаю принцам и принцессам обрести истинную, вечную любовь!

– Как это? – не понял Иван, которому лучше бы на пальцах объясняли, вместо словоблудия.

– Сперва нахожу царя или султана, который всё никак не сбудет с рук дочку-перестарка...

Иван поневоле вспомнил царевну из родной страны. Вот кому уж точно не видать любви без колдовских зелий.

– …затем ручаюсь, что всенепременно найду жениха, да такого, что будет на руках носить! – продолжила собеседница. – Иной папаша за это и треть казны не пожалеет. Да ты рожи тех невест видел? А стать? Иная хромая кобыла краше!

– Так-так, погоди, – старался не запутаться Иван. – Ты приходишь к царям, султанам и прочим шейхам и…

– Я как раз не прихожу. Чего я там не видела? – возразила драконица. – Но засылаю верных людей туда, как посредников, а потом к другому двору, где молодой принц жену ищет, и те мои люди уже советуют ему в Шемахан стопы направить, где мудрая колдунья – я то бишь – в волшебном зерцале лучшую невесту мира покажет. А дальше всё просто. Ко мне приезжает принц – а на дорогах-то наших, Ванюша, пыльно и жарко. Даже зимой. Заходит во дворец, а прямо у входа кубок с питьём. Как выпьет дурачок любовное зелье, так я в верхнем покое за шнурок дёргаю, и перед ним портрет принцессы открывается. И тут уж не важно, какова из себя – слеза драконья и к жабе молодца присушит!

Стрельца передёрнуло, как представил себя влюблённым в лягушку. А ведь сказывают, что с тёзкой-царевичем эдакое приключилось, но то точно – враки, небылицы.

– Истома любовная молодцу в сердце вгрызается, то в жар, то в холод его бросает, все думы, кроме тех, что о милой, прочь гонит. И молит меня принц: «Помоги добыть суженую – ничего не пожалею»!

«Ох, нелёгкое это дело...», – вздыхаю я, будто в печали. – «Прекрасная царевна в башне среди моря заперта, и стерегут её полчища великанов. Но горе твоё и мне душу ранит. За треть казны – добуду!»

«Вот же хитрая бестия»! – подумал Иван с невольным восторгом. – «И Горыныч, и царь наш перед нею – младенцы несмышлёные»!

Но чувств своих не выдал – негоже витязю перед змеевицей крылатой, да говорящей лицо терять.

Спросил лишь насмешливо:

– А ежели принц пожелает сам на тебе верхом за суженой ехать и сам с великанами бой принять? Раскроется ведь обман!

– Эх, Иванушка... Если и были когда отважные принцы, то перевелись. Нынешним бы чужими руками жар загребать. Бывает, пошлют со мной за невестой слугу – так я ему монет отсыплю, чтоб в лучший кабак завалился и не просыхал там. А сама плату с тестя беру и невесту привожу. И никто не в накладе: молодым – совет да любовь, отцам – внуков да старость спокойную, мне – злато. Говорят, любовь чудеса творит, но теперь-то ты, Иванушка, видишь – чудеса все от слезы драконьей!

Вскочил стрелец с подушек, одну руку в бок упёр, другой махнул презрительно:

– Пока что лишь слышу! Любой купец горазд свой товар нахваливать, но хорош ли на деле – не узнать, пока сам не испробуешь!

– Неужто сам хочешь испробовать, Иван? – обворожительно улыбнулась драконица. – Присушить девицу, что прежде неприступной была, как луна на небе? Да так, чтобы лишь смерть вас разлучила? Да? Что ж, возьми, да попробуй!

Достала из посеребренного шкафчика фляжку золотую, протянула молодцу.

– Вот. Мой тебе дар от чистого сердца – за то, что вести доставил и душеньку взвеселил. Порадовал ты меня, когда сказал, что Горыныч страдает.

На том и разошлись…

А за тридевять земель от града Шемахана, где Иван с драконицей повстречался, у окошка терема бревенчатого царевна грустила. От стрельца всё вестей нет – видать, сгинул. Батюшка кручинится: коль дела государственные не наладятся, то приданого, дочери достойного, не собрать. А без приданого кто ж возьмёт, так и состарится девой...

Поплакала царевна, потужила, да и собралась спать. Только прилегла да свечу задула – глядь, в окно скребётся кто-то! Человек ли, зверь – темно, не различить.

Замерла царевна от страха, даже крикнуть не может, а гость ночной шепчет:

– Прости, что испугал тебя, всего царства отрада. Но меня по делу важному послали. Желает с тобой повидаться тот, кто любит тебя больше жизни… Пойдёшь ли?

«Любит больше жизни – так, может, и без приданого под венец поведёт?! Кто же он? Отчего таился – ни мне, ни отцу слова не молвил? А, была не была – выйду»! – решила царевна и спустилась за провожатым по брёвнам сруба.

Ловкости ей было не занимать – ещё девчонкой этим путём от мамок-нянек сбегала. А там дорога известна: таясь в тени, прокрались через двор к конюшне. Стражи на пороге храпели по-богатырски, брагой несло так, словно целая бочка разлилась.

– Мы что же – коней батюшкиных уведём, ровно тати ночные?! – ужаснулась царевна.

– Батюшки бояться – век в тереме девовать! – отрезал неведомый гость.

Голос вроде знакомый, но чей? Не признает никак царевна...

Беглецы оседлали коней, промчались сквозь ворота, распахнутые настежь – в караульной так же храпели перепившиеся дружинники. Оставили за спиной спящий город, поскакали по степи, под луной и звёздами. Хотела царевна спросить у странного провожатого, куда везёт, да не осмелилась. И боязно ей, и сладкие грёзы сердце сжимают.

Велел провожатый спешиться, привязал коней. А дорога-то в гору пошла, нелегко царевне пришлось: с непривычки запыхалась, коса растрепалась, камни сквозь сафьяновые сапожки ноги колют.

– Не пойду дальше... – простонала, уцепившись за плечо провожатого. – Силушек нет!

– Ещё три шага, пресветлая! Три шага всего!

Незнакомец посторонился, пропуская царевну вперёд, в тьму кромешную. Ступила три шага – и вспыхнули прямо перед девицей огромные жёлтые огни.

Глаза Горыныча!

– Милая, светлая, прекрасная! – пророкотал мощный, но полный ласки и нежности голос. – Ждал я тебя всю жизнь, и счастье выпало свидеться! Приказывай, солнце моё – что ни пожелаешь, всё исполню!

Как же вышло, что Горыныч невесту забыл? Нет ведь силы против любовного зелья!

...Шёл Иван на север, из Шемахана к земле родной, и всё думал – что Горынычу сказать? Правду? Не поверит!

Долго ли, коротко ли – вот и перевал. Змей к витязю в нетерпении подступает.

– Ну что там моя невеста?! Жива ли, здорова? Привет шлёт?

– Невеста твоя за другого вышла, – набравшись храбрости, ответил Иван.

Взвыл дракон так, что земля содрогнулась, слёзы ручьями хлынули, повалился на дорогу, лапами и хвостом по скалам молотит, стенает так, что и мёртвого разжалобит:

– А-а, за что же мне это!!! А-а, оставила, бросила, променяла!!! А-а, за что-о-о?

Дождался Иван, пока горестные вопли немного поутихнут, достал из-за пазухи бутылку.

– Эх, Горыныч, горе твоё тяжкое, но мы, люди, знаем от него лекарство. Водички выпей, вином разбавленной – полегчает!

Змей у стрельца бутылку выхватил и в пасть тут же кинул. Крякнул, дух перевёл.

– Кажись, и впрямь полегчало. Только мало твоего лекарства!

Скрепя сердце, отдал Иван и вторую бутылку.

– Потерпи чуток, я больше принесу! – выкрикнул торопливо и бежать по тропке кинулся.

Дракон ему путь не преградил – как раз песню запевал.

Спел змей одну песню, другую, и вновь ему взгрустнулось. Двух бутылок лекарства народного маловато, на эдакую-то громадину! Когда глядь – на пригорочке третья блестит! Иван ли её оставил или в сокровищах купеческих была, в сторонке завалялась, не примеченная сразу? Раздумывать змей не стал – залпом выхлебал.

Бутылку Иван нарочно оставил. Но не вино заморское в ней было и не водица ключевая, а зелье любовное.

Почуял дракон сразу: слабеет горе, отступает. Кровь бежит быстрее, жар по телу разносит, сердце колотится, но мысли о неверной ни одной, даже лица её не вспомнить. Оглядывает змей горы, деревья, камни на дороге с не испытанным доселе беспокойством – словно ждёт дорогого гостя и проглядеть боится. Бродит в жилах зелье любовное, да влюбиться не в кого – никого живого рядом!

Уже среди ночи, тщетно вздремнуть пытаясь, заслышал дракон голоса с дороги, выполз путникам навстречу – а тут царевна! И Иван, что из терема её выкрал, за спиной девицы маячит, но стрельца дракон уже потом разглядел, иначе конфуз бы приключился.

От любви спасенья нет... окромя новой любви…

Что дальше было? Привела царевна змея в стольный град за собой – укрощённого, ручного, разве что не на поводке. Добрые люди и сам царь сперва перепугались, потом дивились, а вскоре пообвыкли. Поселился змей на площади перед теремом. Как царевну завидит – глаза загораются, речи цветистые с языка летят, в другое же время тихий и мирный, никому обиды не чинит, даже на коней зариться перестал.

Дорога через перевал вновь открылась, купцы по весне на торг заспешили. Только теперь гости не просто через царство проезжали, а в стольном граде задерживались – на живого дракона вблизи поглядеть. Царь быстро смекнул за погляд по десять монет брать и разбогател пуще прежнего. Приданое за дочерью несметное пообещал, слетелись женихи, как осы на мёд, – да отказала всем царевна. Так замуж и не вышла, но со змием до конца дней дружила: по головушке гладила, тайные думы доверяла, угощение ему носила.

Дракон её на спине катал и в предгорья подышать свежим воздухом возил – любила царевна там цветы дивные собирать. Змей тоже не женился, а умер вскоре после царской дочери, хоть и не старился, зелье бессмертия исправно выпивая.

Выходит, истинная любовь была? Кто знает, кто знает…

А Иван-стрелец женился на девице, что приглянулась, да не суждено им было в достатке и покое век прожить. Месяц после свадьбы минул, когда царь Ивана в измене государству обвинил и выгнал из страны с позором. Поговаривали люди, что не мог герой, страну от змея спасший, Родину предать – скорей уж государь десяти тысяч рублей пожалел.

Самому пригодится.

Молодая жена пошла за Иваном на чужбину – и впрямь любила молодца, а не жалованье стрелецкое. По гроб ему верна была, невзгоды скитаний делила. И зелье ни при чём здесь оказалось: для себя Иван ни капли не приберёг, всё на Горыныча истратил.

Выходит, всё же любовь? Кто знает, кто знает.

Глава 4 - Дрёмы и грёзы

Дракошка сладко сопела, когда вернулся Дракон. Солнце только-только начинало вставать, когда крылатый руководитель города влетел на площадку, затем сложил крылья, смахнув капельки воды от тумана, и лишь тщательно вытерев все четыре лапы о жёсткий коврик на входе, осторожно раздвинул массивные двери.

Просунув в первую очередь голову внутрь, Дракон присмотрелся. Храпел беспардонно волк, завалившись на спину, как собака, давно привыкнув к его запаху и не него не реагируя, тогда как Нюри уснула с книжкой на коленях, свернувшись калачиком. И только Дракошка сонно подняла голову, лупая на него глазами видящими и не видящими одновременно, как будто до сих пор видела сны.

– Ты ж моя маленькая, – обронил отец, подцепив когтем покрывало, укрыв любимую жену и лапой отворив выход на крышу, куда тут же устремился на утреннюю прогулку подскочивший Вол.

Дракошка неспешно потянулась, похлопала глазами и тут же высунув язык, устремилась к папе. В ней сочетались разные звериные черты. Грация досталась от кошки, преданность от собаки хозяину, а в глазах ума столько от прочитанных книжек, что вот-вот заговорит.

Тут же подцепив Дракошку на крыло, папа начал с ней играться, забывая обо всех тревогах и заботах. Он то переворачивался на живот и подбрасывал дочь под самый потолок, то облизывал её с головы до лап, смывая последний сон. Весело фыркая и порой порыкивая на него за излишнюю ретивость, Дракошка окончательно проснулась, разыгралась и пустив под каменный потолок огненный «ик», тревожно замерла, прислушиваясь к ощущениям внутри.

– О, да кто-то учится метать огненные шары. Что ж, вскоре твоё огненное дыхание будет совсем как у папы, – отметил Дракон и скормил дочке сырой бараний окорок на завтрак, что ждал своего часа в области залы, которую Нюри называла «кухней» с его лёгкой подсказки.

Он рад бы там поставить ей хоть холодильник, но пока удавалось собрать лишь «прохладный шкаф», где окорок и хранился в тени среди каменных полок.

Переложив сыто икающую дочь на лапы, следом укутал её в крыло, начиная успокаивать и качать как в колыбели.

– Давно тебе папа сказок не рассказывал?

Дракошка, что уже слушала сказки про разных драконов, лишь сонно моргнула, сытая и довольная игрой. И снова начала засыпать, досыпая то, что забрал утром с мамой.

– Даже и не знаю, выросла ли ты уже из этих сказок? – добавил тихо Дракон и продолжил почти шёпотом. – Как насчёт «Манюни на море»? Признаться, эти рассказы и меня успокаивают.

* * *

Солнце светит яркое-яркое. Под ногами песочек жаркий и мелкий. Нежный, как руки мамины. Где такой песочек взяли? Откуда насыпали?

Топает по нему Манюня, да нарадоваться не может. Ходит вокруг-бродит, да падает. А мягко падать. Удобно.

Поднимается и снова бежит вперёд. Смотрят на неё родители, наслаждаются. Энергии в ребёнке много. Всю никак не расплескать.

Зонтик тень даёт всей семье. Чтобы никто не сгорел, не облез, да солнечный удар не получил.

Под зонтиком на покрывале пикник накрыт. Чтобы каждый сил набрался.

Отдыхать нужно сил много иметь. Хорошо отдыхать – сил немеряно.

Рядом с тем зонтом море шумит. Волны на берег накатываются. Ох и нравится Манюне морской прибой. Волны в белые барашки превращаются. Крабики от волн разбегаются-прячутся. Маленькие, да шустрые.

Не сидится на месте малышке. Бегает вдоль берега ножками. А папа за руки придерживает, не дает упасть.

Набегает волна – поднимет вверх. Только пяточки волны оближут.

Убежит волна – опускает вниз. И босыми ступнями Манюня барашки белые топчет, да смеётся заливисто. Щекотно же.

Весело Манюне. В панамке она. Измазана кремом от светила яркого. А купальный костюм на ней синенький. Да в белую полосочку. Нет таких ни у кого не всем пляже. Модная самая на много километров вокруг. Пусть все завидуют.

Мама вдруг от зонтика поднимается. Да разбежавшись по берегу, в волну прыгнет.

– Ма-ма! – вскрикнет Манюня.

Испугается ребёнок не на шутку. Волны маму поглотили. Да море забрало. Где она?

А мама на глубине вынырнет. Да рукой помашет. Тут и легче Манюне становится. Все с ней в порядке. Можно дальше отдыхать.

Папа подхватит дочку под живот. И с ней в море войдет. Выше колен вода поднимается. Еще несколько шагов – вот уже и по пояс.

Папа дочку на волны положит. Укачивать. Или что рукой маме помахала, что все в порядке? Только не получается уже руками махать. Ножками Манюня активно гребёт. Ручками по воде барахтается. А голову над водой держит. За мамой смотреть. Удивления в глазах ребёнка много. На все море вокруг хватит.

Папа руку из-под живота не убирает. Пристально смотрит. А пока наблюдает, водит дочку по воде кругами. Да вокруг себя. И ещё больше эмоций в глазах Манюни. Вот же папа выдумщик. Вот это придумал развлечение! Качели-карусели из волн и воды устроил.

Устанет Манюня грести и плавать вскоре. Утомится купаться, да водой наслаждаться. Тут и мама подплывёт. Дочку за руку возьмёт, а папа за другую.

Вместе понесут из волн. Вместе поставят на берег. Да снова в кромку воды набегающей. И снова в воздух. На радость солнцу.

Летит Манюня над водой и песком. Ногами перебирает. А ветер-ветерок кусает, да покусывает.

И только дрожать от холода малышка начнет, как приземлят её на покрывало. И в большое махровое полотенце укутают. С головы до ног вся завёрнута. Тепло, хорошо.

Посидит с минутку Манюня на покрывале. Подсохнет. Да полотенце откинет. Поднимется. И снова к морю потопает. Аппетит нагуливать.

Как же хорошо на тёплом море с родителями купаться! Плавай, сколько влезет. Пока сон не сморит.

А как придёт Морфей, спи крепко, да сладко.

* * *

– Мама! Ма-ма! – повторила Дракошка, вместо того, чтобы уснуть, тогда как сам Дракон, развалившись на коврике у камина, задремал.

Ему даже волк не стал мешать, вернувшийся с прогулки. Сам лапы у входа обтёр, сам прилёт рядом, пробравшись под крыло. А кто первый проснётся, тот и покормит. Да вот хотя бы, сама Дракошка.

– Мама! Ма-ма! – повторила мелкая, крутясь возле Нюри, что возлежала на подушках и под пледом столь мягким, но пышным, что называли его «одеялом», так как оно одевало и согревало саму душу даже в самых промозглых замках в самый дождливый день.

– Ты… говоришь? – тут же приподнялась сонная мать, которая уже однажды проспала первые шаги Дракошки, а теперь так радовалась первым словам.

– Мама! Ма-ма! – старательно повторила кошка-дракошка, слизнула кусок мяса со щеки и посмотрела на неё чистыми, ясными как безоблачное небо, глазами.

– Ты ж моя хорошая! – тут же подскочила Нюри, отбросив одеяло-покрывало и подхватив её на руки, принялась кружить.

Вол выглянул из-под крыла дракона, принюхался. Но кроме остатков мяса на щеке, ничего полезного для себя не обнаружил и снова улёгся досыпать подле хозяина.

Тогда как в Нюри как будто фонтан энергии открылся.

– А блинчики? Блинчики будешь? – спросила она у дочери и понесла её на кухню.

Больше чем мясо мелкая любила только мамину выпечку. Дракон Драконович уверял, что в детстве все драконы всеядны. И вместе с молоком разрешал кормить дочку всем, что ползало, мычало, прыгало, летало и гремело костями. Но больше всего Дракошка любила мамины блинчики по утру, против которых даже волк не имел ничего против, и она оба как завороженные сидели и смотрели, как выливается тесто на раскалённую сковороду над камином.

Теперь же Дракон крепко спал, пропустив завтрак на рассвете, а волк, судя по влажных следам на каменном полу, уже прогулялся и доел кости за Дракошкой. Ни крошки не осталось. А в прохладном шкафу окорока как не бывало.

– Десертик? – улыбнулась Нюри, перекладывая первый блинчик на тарелку со сковородки.

Дракошка смотрела внимательно. Сначала она всегда хватала ещё горячий блин, с пылу с жару. Мать очень переживала, что обожжётся. Но Дракон заявил, что она может хватать хоть горящие угли, (чтобы было лучше пищеварение). Так что за это он бы точно не переживал. Организмы у драконов, всё-таки, устроены иначе. Зубы о камни точат, огнём дышат. Не всё, как у людей.

Но Нюри всё равно было тяжело смотреть, как дочь торопится и ест быстро, жадно, тогда мать пошла на хитрость. Едва уложив блин на тарелочку, она тут же поливала его всякой всячиной. То вареньем зальёт, то джемом намажет, то маслом смажет, чтобы пожирнее было. А всё это время разговаривает с Дракошкой, заставляет ждать, чтобы потом вкуснее было. Так блинчики и успевает остыть хоть немного.

Конечно, с добавками блины были вкуснее и дочь научилась выжидать, пока мама сходит до шкафа, возьмёт тару, откроет и извлечёт из неё что-нибудь вкусненькое поверх горячего. А потом уже – хвать!

– Маммм-а-а, шшш! – с довольным видом прошипела дочка, слопав первый блинчик.

– Ой, а чего это ты шипеть пытаешься? Ты же так всё прекрасно выговаривала! – снова начала переживать Нюри и посмотрела за помощью на дракона. Но тот лишь кончиком хвостика подёргивал, как и пёс рядом под крылом своим хвостом порой вилял в лёгком ритме.

Дракошка начала гипнотизировать сковородку и пришлось заняться продолжением готовки. Но чтобы дочь больше не шипела, Нюри вспомнила один рассказ, который ей Дракон ещё в пещере рассказывал.

– Я тоже знала одну девушку, которая шипела, – подмигнула Нюри, возобновляя готовку. – А знаешь, что с ней произошло? Она спорила с собственной тенью!

Дракошка замерла, вся превратившись в слух.

* * *

Долина Смерти встретила жарким, сухим ветром в лицо, будто из огромной печи, и зыбким, дрожащим маревом между каменными клыками.

Под ноги прыгнула тень. Вытянулась резко, будто стремясь одним прыжком достать до горизонта, затем налилась чернотой и… медленно поднялась с земли, чтобы занять место за моим плечом.

В голове зазвучал вкрадчивый шепот:

«Куда спешишшшь? Навстречу гибели? Сколько горячих голов нашло её здесссь…»

Она широким жестом обвела белеющие тут и там в песке черепа, кости, обглоданные дочиста. Свежие, еще не успели пожелтеть.

«Всссе они думали, что дойдут».

– Я не все.

Тень взвыла – и тут же расхохоталась.

«Конечно, нет! Ты хуже! В тебе нет сссилы, чтобы выдержать Переход. Вссспомни, сколько людей твердили тебе об этом, с самого детссства».

– Я помню.

Много, да. И не дураки совсем. Ну и что? Люди судят поверхностно. Экономят ресурсы мозга. Они видели мои смирно сложенные на парте руки, но не замечали цепкий, оценивающий взгляд. Слышали тихий, тонкий голосок, но не могли прочитать мои мысли. Стоит ли удивляться, что выводы сделали неверные?

«Не может же быть, чтобы все они ошибалисссь»?

– Почему нет? Люди ошибаются часто.

На это возразить нечего, но Тень тут же зашла с другой стороны:

«Ладно, допуссстим. Но ты забыла, что у тебя даже в Волшебной Долине не вышло ничего? А ведь там сама земля помогает, и не нужно вот это…».

Она брезгливо кивнула на повозку с моим снаряжением.

Волшебная Долина. Да, конечно. Как всегда. Любой разговор Тень так или иначе сводит к ней. Она влюблена в этот волшебный край ещё с тех пор, когда мы с ней были единым целым и вместе мечтали о том, как поселимся в Долине и будем счастливы.

Влюблена настолько, что не замечает случившихся за последние годы печальных перемен и видит Долину прежней, какой та была в зените славы. Мой поход кажется ей безумием, непонятной блажью. Повернуться спиной к самому прекрасному и благодатному месту на земле и углубиться в мрачную Долину Смерти…

Вот только Волшебная Долина уже давно не та. Магия, дававшая ей жизнь и процветание, утекает уже не по капле, а целыми потоками, что вскоре станут рекой. Там дети-оборванцы дерутся за кости с тощими собаками, а некогда величественные замки превратились в руины.

Но для Тени всего этого нет. Она убежденно и с таким жаром расписывает чудеса Долины и царящий там покой, музыку богов и голоса богинь. Она всё ещё видит единорогов, танцующих на радуге. А я порой сомневаюсь: вдруг это я сошла с ума? Вдруг это мой рассудок повредился и рисует картины запустения и разрухи там, где их в помине нет?

Но потом встречаю кого-нибудь из бывших жителей Долины или путешественника, проезжавшего через нее, и, слушая их рассказы, заново убеждаюсь: нет, мне не мерещится. Другие люди тоже это видят, не только я.

Не я одна от этого бегу…

«Да, бежишь! Ты всегда убегала, поджав хвоссст! А ещё надеешься выжить в этом жутком месте».

– Не просто выжить. Получить силу. Какой мы никогда бы не обрели в Долине.

«Ха! Ты всё равно не дойдешь. А когда упадешь без сил и не сможешь больше сопротивляться, я войду в это тело ссснова и заберу его себе.

– Зачем это тебе?

«Я вернусь в Долину. Построю замок рядом с подругами – Феей и Ведьмой. Буду жить счастливо и без забот. Смотреть, как пляшут на поляне единороги в свете полной луны. А ты… тебя не будет. И поделом. Зря замахнуласссь на то, что не под силу».

– Ещё не вечер.

Больше не говорю ничего, берегу дыхание. Горизонт становится ближе. Шаг за шагом, я продолжаю этот путь.

Тень хохочет снова, но в этот раз её смех звучит вымученным.

«Хочешь поупираться ещё? Ну ладно. Я дождусссь. Мне ссспешить некуда».

Она замолкает и снова падает под ноги безвольным силуэтом, повторяющим мои движения. Теперь на какое-то время притихнет, но этот разговор – не первый и не последний.

Она всегда возвращается и никогда не исчезает полностью, ведь она моя тень. Мой главный враг. Да-да, именно она, а не колосс, виднеющийся в расплавленном мареве где-то на другом конце долины, огромный даже на фоне гор. Он враг не больше, чем мишень в тире: стоит себе на глиняных ногах и ждет, когда свалят.

А вот Тень… Она будет бродить по моей крепости и рассказывать солдатам, какие они идиоты, что сидят здесь, командир у них слабак, проиграет битву при любой удаче врага, и нет нужды погибать вместе с ним. Пусть откроют ворота неприятелю, а их за это осыплют золотом.

Всё ради того, чтобы занять мое тело и жить вместо меня.

Она сможет жить, а не таскаться по пятам бесплотной тенью, только если я умру.

Вряд ли ей обломится. Я живучая.

Впрочем, она тоже.

Глава 5 - Человек с крестом

Дракон резко поднял голову от просторного коврика-лежанки на каменном полу и ещё не открывая глаз, проворчал:

– Почему ты ей детские сказки не рассказываешь?

– Ну потому что они… злые, – призналась Нюри, и вдруг поняла, что не знает ни одной сказки, в которой бы кого-то не убивали, не похищали или не отправляли на верную смерть. – А если рассказывать истории про богов, то они вообще для взрослых. Потому что боги – самые злые! Что северные, что южные, что западные, что восточные, они все тотально ненавидят людей, но называют это – испытанием. Как по мне, так истории с драконами, где рыцаря испытывают доблестью, отправляя в логово дракона, гораздо мягче.

– А при чём тут боги? – приоткрыл один глаз дракон. – Боги нужны, когда люди ничего не знают. Потом их берут всех и сметают в одну кучку. Это называется единобожие. Когда уже что-то знают, но пока не всё могут объяснить. А раз и всё, вообще никаких богов не надо, когда в микромир и макромир как в зеркало люди смотрят!

– Как это… не надо? – прищурилась Нюри. – А кто людей за собой вести будет? Кто сделает лучше?

– Сами, только сами, – буркнул Дракон и с усилием разлепив второе веко, добавил. – Знаешь, а ведь в наших краях всё чаще видят человека с крестом.

– Что ещё за человек? Чего хочет?

– Да уж известно, чего. А ничего хорошего с его появлением не предвещается, – окончательно поборол сон Дракон и подполз к столу, перебирая лапами как ящерица, за своей порцией вкусняшек на завтрак.

Так-то товарищи на ночном заседании корову целую вручили на выходе, перекусил перед сном. Но желудок вчерашнего добра не помнит.

– Ты поэтому до ночи работаешь? Из-за этого человека? – тут же накидала ему горку оладий на тарелку Нюри и покрыв это всё десятком блинчиков, как следует полила сверху мёдом, после чего подняла тарелку и наклонила.

Дракону оставалось лишь наклонить голову и как следует открыть рот. А еда сама вся в пасть залетела.

– Работаем потому что надо работать, – ответил с набитым ртом Дракон. – Нам никакие люди с крестами не указ. Хотя с другой стороны, наши крестьяне сами только креститься после грома перестали. Их ещё вести и вести!

– Куда вести? – уточнила Нюри, потому что Дракон постоянно хотел куда-то уйти, а ведь ещё совсем недавно жил себе спокойно в пещере с котом.

«Видимо, девушки влияют даже на драконов», – решила Нюри и тут же улыбнулась: «Тем более – принцессы и королевы».

– К светлому будущему, – ощерился Дракон, прожевав и проглотив в один присест, после чего добавил. – Там же все бессмертные будут. Сами, считай, как боги.

– Хочешь сказать, что люди будут жить больше… тридцати лет? То есть – до глубокой старости в пятьдесят?

– И сто проживут, и двести, и тысячу, главное – не заскучать, – кивнул Дракон и посмотрев на мирно спящую Дракошку, опустившую голову поверх волка, начал свой новый рассказ.

* * *

Земля прыгнула навстречу, ощетинившись еловыми ветками. Быстрое как пуля падение. Легкий страх, удивление, наслаждение от потоков ветра, бьющих в лицо. Восторг!

Марианна раскинула руки – падение замедлилось. Теперь она парила в восходящих теплых потоках. Внизу тайга: бескрайнее море сосен, похожих на острые зеленые свечи. Впереди и по сторонам ­– ­безмятежная лазурь.

Свобода лететь куда угодно кружила голову. Не боясь разбиться или столкнуться с самолетом, девушка ловила кайф от этого ощущения.

В этом мире ей ничего не грозило. Она вечно молода.

Молода и бессмертна!

Скользя навстречу океану, проступившему на горизонте чуть заметной синей дымкой, она засмеялась… но чья-то грубая рука бесцеремонно схватила за плечо, встряхнула с силой.

Распахнув глаза в кромешной темноте, Марианна взвизгнула: совсем близко, в паре сантиметров, нависло чужое лицо! Серое, с заметной щетиной.

– Ну наконец-то проснулась, – странным глухим голосом произнес незнакомец, чуть отстраняясь. – Крепко спите, миледи. Одевайтесь. Нужно уходить.

Марианну бросило в жар, сердце заколотилось. Кто он такой? Как попал в квартиру? Грабитель или… насильник? Нет, не похоже. Что ему нужно?

«Какая я к черту миледи?» – подумала девушка.

– Да кто вы такой?!

– Тот, кого послали спасти вас. Здесь нельзя оставаться. Вас убьют. Они уже едут.

Глаза привыкли к полумраку, и в пробивающемся сквозь портьеру свете фонарей Марианна разглядела высокую, широкоплечую фигуру незнакомца и блеск оружейного ствола, висящего на ремне у него на груди.

– Кто – они? Как вы сюда попали?

– Нет времени объясняться. Вставайте же!

С этими словами он сгреб ее за плечи и вытряхнул из постели так, что едва устояла на ногах.

– Одевайтесь. Быстро! – подстегнул строгий голос.

Лучше подчиниться, а то еще пристрелит… Она торопливо натянула джинсы под ночную рубашку, сунула ноги в ботинки, накинула теплую куртку. Руки тряслись, никак не могла застегнуть молнию.

– Да быстрее же! – рявкнул незнакомец и, стиснув железным капканом ее руку выше локтя, потащил к балконной двери.

Повеяло холодом – дверь распахнута настежь. Отшвырнув портьеру, незнакомец выволок Марианну на балкон и направился к пожарной лестнице.

– Что вы делаете? – слабо запротестовала Марианна.

Незнакомец не ответил, зато из квартиры донеслись звуки ударов: молотили по входной двери, что-то вопя. Раздался оглушительный треск, послышался топот сапог по паркету, гортанные выкрики на незнакомом языке.

– Шевелись, если хочешь жить, – прошипел незнакомец, увлекая Марианну за собой по запасному выходу. Она едва успевала переставлять ноги по лестнице, чтобы не упасть. Хватала ртом холодный воздух, кашляла, но продолжала следовать за ночным незваным гостем.

Громыхая по ржавому железу пожарной лестницы, Марианна и ее похититель спустились до земли и уже собирались шагнуть на тротуар, но автоматная очередь подстегнула скорость сердца. Пули раскрошили старый серый асфальт. Девушка и понять ничего не успела, как застыла на месте. Одна девятиграммовая предвестница смерти угодила в лестницу, высекая искру. Марианна вскрикнула, закрывая лицо ладонями.

Незнакомец направил дуло автомата вверх к окну – дал короткую очередь.

Девушка услыхала резкий вскрик. Перед ней на асфальт рухнуло тяжелое тело, неестественно вывернув шею при падении. Она отвернулась, давя тошноту. Незнакомец схватил за руку и потащил к автомобилю. Среди отблеска окон и фонарей девушка разглядела контуры небольшого джипа цвета хаки. Дверь оказалась не заперта.

Втолкнув на заднее сиденье, владелец «паркетника» защитного цвета приказал с металлом в голосе:

– Пригнись и не высовывайся. Голову не поднимай. Что бы ни случилось. Поняла?

Марианна кивнула. Захлопнув дверь, незнакомец сел на переднее сидение. Никто не заводил автомобиль, но еще не остывший джип рванул с места. За рулем кто-то был – снизу-вверх было видно только массивный бритый затылок.

Её похититель или спаситель ничего не объяснял. И заподозрить можно было как в первом, так и во втором. Незнакомец только выставил дуло автомата из окна и пальнул назад, не высовывая голову.

По заднему стеклу застучали камушки. Марианна приподнялась. Они что, на гравийку уже выехали? Откуда в городе гравийка?

– Пригнись, кому говорят!

И Марианна поняла. Пули!

Вжавшись в сиденье, она с ужасом прислушивалась, наблюдая, как расползается паутинка по пробитому заднему стеклу.

Снова застрекотал автомат спереди. Сзади взвизгнули тормоза, затем донесся скрежет металла. Водитель вопил по рации, ревел мотор, автомобиль нарушал все возможные правила ПДД. Благо – ночные улицы пусты. Мало кто пострадает.

Водитель крутил виражи, резко вписываясь в повороты. На одном Марианну с размаху впечатало макушкой в дверь. От боли на глазах выступили слезы. Судорожно вцепившись обеими руками в сиденье, она больше его не отпускала, ногами уперлась в переднее кресло.

Куда ее все-таки везут? Кто эти люди спереди? Кто стреляет? А главное – зачем? Что с неё взять? Простая лаборантка в НИИ. Ни сбережений, ни богатых родственников. однушка на окраине столицы – и та съемная. Проекты, над которыми работала в последнее время, интересны только узкому кругу специалистов. Ничего такого, что могло затронуть интересы влиятельных лиц.

Разве только работы её отца – Валерия Шаповалова…

Отец много лет изучал биологические механизмы, ответственные за возрастные изменения у млекопитающих и рептилий. Хотел создать вирус, который отключит биологические «часы». Такой в теории даст людям вечную жизнь, а многим и вечную молодость.

В научном сообществе над идеями отца смеялись, многие считали его сумасшедшим и заявляли, что люди должны умирать, чтобы не было перенаселения и у других был шанс пожить. Он смеялся в ответ. И продолжал работу.

Одна из его попыток привела к успеху! Марианна, тогда ещё студентка, сама видела и даже гладила эту змею: тридцатилетнего полоза, бодрого и подвижного, в блестящей, как рыцарские доспехи, чешуе. При том, что обычно полозы живут не дольше двадцати лет, этот был долгожителем. С одной важной поправкой – бодрым, подвижным, без признаков старения.

Отец вскоре пропал без вести. Не оставил никакой записки, никаких подсказок, что случилось и где его искать. Исчезли и все подопытные животные – змеи, ящерицы, черепахи – на которых он испытывал вирус.

Скорчившись на заднем сиденье джипа, который немилосердно трясло, Марианна внезапно очень ясно осознала, что отца могли похитить и убить. Куда же теперь везут ее по явно проселочной дороге?

В груди разливался мертвящий холод. Она стиснула челюсти, давя рвущийся наружу вой отчаяния.

Что за долбаный мир… Почему сейчас? Столько ещё не сделано.

Джип остановился у небольшого домика, похожего на сторожку. В окнах ни огонька. Только свет фар позволил Марианне рассмотреть здание. Затем фары погасли, хлопнула дверца.

– Вылезай! – приказал незнакомец, открывая заднюю дверь.

– Ты спас меня или похитил? – спросила Марианна, едва встала на затекшие ноги, в них словно воткнулись сотни игл.

Она пошатнулась, но незнакомец подхватил, не дав упасть, и, крепко взяв под локоть, потащил к зданию, так ничего и не ответив.

Водитель остался за рулем. Быстро оглядевшись, Марианна заметила по обе стороны дороги темные, простирающиеся в бесконечность поля, ночное небо, усеянное непривычно крупными и яркими звездами.

Где-то далеко за городом. Минимальное световое загрязнение. Идеальное место для убийства. Труп не скоро найдут.

Холод страха потек по телу, сковывая движения.

– Куда вы меня ведете?

– Скоро увидишь, – бросил незнакомец сквозь зубы.

Внутри сторожки оказался лифт, что весьма удивило. Втолкнув девушку в кабину, похититель ткнул в нижнюю из двух кнопок. Лифт плавно пошел вниз. В тусклом, красноватом свете лампы Марианна разглядела на стенах выцветшие плакаты о гражданской обороне. Явно еще советских времен. Затем осторожно покосилась на похитителя.

– Что тут под землей?

Его лицо было открыто. Признаться, будь на нем балаклава в первый момент встречи, она вряд ли пошла бы с ним хоть куда-то. А вот руки, держащие автомат, были в перчатках. Точно, похититель. Идеальная экипировка для убийцы. Только зачем везти ее в какой-то подвал? Могли просто в поле прикопать. Может, все-таки не убьют?

Лифт тихо вздрогнул, остановившись. Двери с легким скрипом раздвинулись. Впереди виднелся тускло освещенный коридор: стены наполовину побелены, наполовину выкрашены жабье-зеленой краской, под потолком тянулись жгуты толстых черных проводов.

Похититель снова взял Марианну под локоть, протащил примерно до середины коридора и втолкнул в низкую металлическую дверь.

В этом помещении было мрачновато, о его размерах оставалось только гадать. Круг света от точечного светильника выхватывал только часть поверхности массивного письменного стола, заваленного бумагами, свет вокруг себя не распространял.

Похититель подтолкнул Марианну к столу. Она зашагала покорно, уже почти уверившись, что убивать ее не будут. Привезли в этот бункер или подпольную лабораторию с какой-то другой целью.

Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть верхнюю из бумаг в стопке прямо под лампой, она стиснула челюсти, давя крик. Не может быть! Откуда…

– Марианна Валерьевна, – с подчеркнутой, почти издевательской вежливостью произнес похититель. – Вам знакомы эти бумаги?

Марианна поняла, что лгать нет смысла. Если уж им в руки попали бумаги отца, то ответ уже знают.

– Д-да. Знакомы.

– Вы можете их прочитать?

Она помолчала, прежде чем ответить с обреченным вздохом:

– Да. Могу.

– Прекрасно. Нет в мире ничего лучше сотрудничества, – донеслось сбоку. Этот голос принадлежал не похитителю, а еще одному лицу в помещении. Вспыхнул высокий торшер, осветив человека, развалившегося в роскошном кресле. Он и сам выглядел типичным голливудским злодеем: седой, но крепкий, кряжистый, с бульдожьей челюстью и колючим взглядом, в костюме-тройке в тонкую полоску. Такой Марианна раньше видела только на Гордоне Гекко.

– Прежде всего… – проговорил он вкрадчиво, голос был глубокий и сильный, – …прошу нас извинить за бесцеремонность, с какой вас сюда доставили. Мы были вынуждены так поступить, так как речь шла о вашей жизни. Пожалуйста, присаживайтесь.

Он указал на точно такое же кресло напротив своего. Робко приблизившись, Марианна присела на краешек мягкой ткани.

– Могу я узнать, – робко начала она, – с кем… э-э… имею честь?

– Зовите меня Меценатом.

– С чего вдруг?

– Я мог стать настоящим меценатом для вашего отца, Марианна Валерьевна. Я всей душой желал успеха его экспериментам. Не раз предлагал денег на проекты. Безвозмездно, разумеется. Любую посильную помощь. Но ваш отец, возможно, из-за каких-то своих предубеждений, всякий раз отвергал эти предложения.

– Он… старой закалки. Надеется на государственное финансирование.

Марианна попыталась вспомнить, упоминал ли отец когда-либо о щедрых меценатах, предлагавших ему финансирование, но ничего подобного не приходило на ум. То ли отец держал это в тайне, то ли главарь похитителей попросту лгал.

– Погодите, мог? Где мой отец? Вы знаете, где он?

Меценат, чуть помрачнев, ответил:

– Увы, нет. И потому нам нужна ваша помощь. Вы ведь сумеете расшифровать записи отца? – он кивнул на стол с бумагами. Марианна проследила за его взглядом.

Листы, аккуратно сложенные в стопку под лампой, были исписаны знакомым почерком – его узнала сразу. Как поняла и то, что речь идет о его экспериментах с вирусом на рептилиях. Эту латынь могли разобрать и похитители через приложение-переводчик. Дело нехитрое. Но вот последовательность, детали, выводы – здесь нужен был специалист-геронтолог, биолог, химик. А лучше все сразу.

Присмотрела и улыбнулась. Часть текста отец вел записи секретным шифром, который сочинил специально для переписки с Марианной и научил, когда еще была маленькой. Так они оставляли дома друг другу записки, которые не могла понять мама… мама, как же нам тебя не хватает.

Ключа к коду не знал никто. Это был как вымышленный язык, который порой придумывают близнецы для общения только друг с другом.

– Зачем мне расшифровывать это для вас?

– Взамен вы получите награду, которая превзойдёт все ожидания, – тут же предложил Меценат. – Достаточную сумму денег, чтобы не думать о них вообще.

Марианна поморщилась. На ней висела ипотека, кредит на смартфон, и дом был забит дешевыми крупами, которые предстояло есть еще несколько лет, чтобы оплачивать коммуналку и разбираться с долгами.

– Дом у моря в любой стране, на ваш выбор, – ухватил эти сомнения языкастый искуситель. – Если у вас есть какое-нибудь еще заветное желание, мы могли бы его исполнить. Сотрудничать с нами выгодно, Марианна Валерьевна. Сытая жизнь.

Марианна вздрогнула, возвращаясь в реальность.

– Или пуля в голову?

– К чему же такие крайности? – Меценат смотрел пытливо, чуть прищурившись, ждал ответа.

– Моё желание – вернуть отца. Живым и здоровым. Деньги – второстепенное.

– К сожалению, это не в нашей власти. Мы не знаем, где он. И жив ли? Что угодно другое – пожалуйста.

– Мне надо подумать.

– К сожалению, времени у нас как раз не так уж и много. Даю вам минуту… итак, вы готовы нам помочь?

Она вдруг поняла, что минута прошла в ступоре. А за вкрадчивой мягкостью его голоса ощущалась сталь. Этот человек вовсе не просил. Он делал предложение, от которого нельзя отказаться.

Итак, секрет за сладкую жизнь или смерть и возможная быстрая встреча с отцом? Мучил ее и другой вопрос – главный труд отца мог открыть злодеям технологию, которая сделает их владыками мира. С их финансовыми возможностями они могли таких дел наворотить, что проклянут Марианну миллионы замученных душ.

Взгляд Мецената ощутимо давил. Марианна уставилась в пыльный пол.

– Не похоже, что у меня есть выбор… Да, я расшифрую записи для вас. Обещайте, что я уйду живой и…

– … богатой, – быстро подхватил он. – Всенепременно. Вы приняли мудрое решение, Марианна Валерьевна. Клянусь, не пожалеете. Могу я также попросить вас внедрить вирус нашим милым зверушкам? Вряд ли кто-то справится с этой работой лучше вас.

– А у вас есть полоз?

– У нас есть всё.

Шло время…

– Значит, это и есть наш бессмертный?

Меценат в небрежно накинутом на плечи белом халате улыбнулся, разглядывая упитанного варана в прозрачном кубе террариума.

Пожилой ящер, проживший уже две недели сверх предельного официально зафиксированного срока для своего вида, медленно повернул приплюснутую голову. Веки задрожали, приоткрыв глаза, сплошь затянутые мутной белесой пленкой. Затем варан повалился набок и затих. Больше он не шевелился.

Лицо Мецената вытянулось, а лоб между бровей прорезала сосредоточенная морщина. Сощурив глаза, он наблюдал, как врачи вынимают рептилию из террариума, спешно подключают к приборам, чтобы спустя пару минут констатировать смерть – остановка сердца.

Услышав эту новость, Меценат обернулся к Марианне. Она ждала вспышки гнева: криков, оскорблений, даже летящего в лицо кулака – к этому была готова. Но то, что увидела в его лице, напугало куда сильнее.

Оно не выражало абсолютно ничего. Как череп под черным капюшоном Смерти. Глаза – два бездонных темных колодца, провалы в открытый космос. Она почти ощутила, как этот пустотный, немигающий взгляд, упершийся в ее межбровье, продавливает её сквозь пространство, двигает назад, миллиметр за миллиметром, пока не упрется спиной в стену.

– Зайдите ко мне на минутку, Марианна Валерьевна, – отчеканил Меценат и, развернувшись на пятках, вышел из лаборатории.

За спиной откинувшегося в кресле Мецената сиял огнями Манхэттен. Не настоящее окно, разумеется – это убежище глубоко под землей – а фото в 3Д. Раньше взгляд Марианны отдыхал на этом снимке после голых белых стен лаборатории. Но теперь живот все сильнее сдавливали щупальца страха. Небоскребы казались похожими на обугленные кости, а огни – на пожирающее их пламя.

– Вы сделали это нарочно? – проговорил Меценат почти ласково. – Умышленно саботировали эксперимент?

Марианна вскинулась в непритворном испуге:

– Нет! Что вы… Я бы никогда…

А вот с праведным удивлением, кажется, переиграла. Слишком уж брезгливо поморщился Меценат. Снова уперев ей в лоб свой давящий взгляд, он перебил:

– Избавьте меня от своих оправданий. Признайте прямо: вы ведь не хотите, чтобы мы получили эту технологию? Вы считаете, что ваш отец был прав, скрывая её от нас?

Марианна стиснула зубы, чтобы не вырвалось «да».

Да, отец был прав! Нет, эти люди не должны заполучить технологию бессмертия. Но признав это вслух, она подпишет себе приговор.

А пока…а пока и тут неплохо кормят.

Надеясь, что на лице удалось сохранить бесстрастное выражение, она проговорила с расстановкой, глядя между его седых, кустистых бровей:

– Я готовила сыворотку точно по инструкции. По рецепту отца. Не отступая ни на шаг. Возможно, в его расчётах ошибка…

– Найдите её! – перебил Меценат. – В следующий раз жду от вас результата. Можете идти.

Но следующий раз тоже оказался неудачным. Игуана умерла тоже. Свалилась с ветки, когда разжались ослабевшие лапы, и больше не шевелилась.

В этот раз Марианна решила не смотреть Меценату в лицо, уставившись на фрагмент стенной панели прямо над его плечом, но всё равно кожей чувствовала его взгляд, словно снимающий с её лица скальпелем слой за слоем.

– Зайдите ко мне.

В кабинете он, усевшись в кресло, чуть подался вперед. Сложив пальцы пирамидкой, благодетель тут же перешёл к делу.

– Вы глубоко заблуждаетесь, Марианна Валерьевна, если считаете себя незаменимой. В тот же день, когда вы согласились, – это слово истекало сарказмом, – сотрудничать, я отдал бумаги на расшифровку специалистам. И они уже близки к разгадке. Нет шифров, которые невозможно взломать. Суперкомпьютеры справляются со всем, рано или поздно.

Марианна словно ощутила удар под дых. Об этом она не подумала. Хотя, конечно, подобного следовало ожидать. С их деньгами и ресурсами сама матушка-земля раздвигала ноги.

– С вашей помощью мы могли достичь результата чуть быстрее… но в принципе обойдемся и без неё.

Каждое слово падало чугунной гирькой на весы где-то в груди. Значит, её жертва была напрасной. Они всё равно прочтут дневники отца… Или она все-таки сумела выиграть время, и он успеет обнародовать изобретение первым, чтобы никто уже не украл, не использовал в грязных целях?

Он ведь жив. Точно жив. Как иначе?

– Вы понимаете, что означает для вас отказ?

– Нет, – ответила Марианна, впервые взглянув ему в лицо. Всё та же бесстрастная маска, но в глазах читается приговор.

– Тогда подумайте. С вашим умом и аналитическими способностями нетрудно понять, отпустим ли мы на все четыре стороны человека, знающего о нашей организации столько, сколько узнали вы.

В животе засосало, будто там распахнулся портал в вакуум. Вот и всё… Это конец. Он говорит об этом практически прямым текстом.

Умолять передумать? Нет, уж лучше смерть. Да он и не послушает.

– Что теперь? – спросила она едва слышно.

Голос Мецената прозвучал непривычно холодно и твердо, будто говорила машина:

– Ваша судьба решится завтра утром. Я больше не буду давать вам шансы. Или просить подумать. Свой лимит доверия вы исчерпали.

На плечи легли чужие руки, грубо вздернули на ноги. Двое охранников протащили Марианну по коридору, чтобы запереть в ее же комнате.

Ночь она провела без сна. Оказавшись в просторной, обставленной как люкс в пятизвездочном отеле комнате, где жила с начала эксперимента, она забралась под одеяло, чтобы хоть немного согреться, – всё тело сотрясала дрожь.

Раскинулась на просторном, мягком ложе, но сон не шел. Вспоминался отец – как водил ее, совсем ещё кроху, в лес собирать грибы, учил разглядывать препараты под микроскопом, рассказывал об устройстве различных органов и тканей так увлекательно, что можно было слушать часами.

Нет, он точно жив… Хотя бы в её сознании.

Приходила уверенность, что поступила правильно, не выдав его главную тайну этим людям, похожим на джентльменов, но с повадками бандитов. Жаль лишь, что больше никогда не увидит отца. Не обнимет, уткнувшись носом в теплое, сильное плечо… Не закончит ничего, что хотела сделать, не побывает в далеких странах.

Почему вообще кто-то должен умирать? Пусть не в двадцать пять, перейдя дорогу бизнесменам-рвачам, а даже в восемьдесят. В этом возрасте наверняка тоже страшно и обидно уходить за черту, хочется пожить ещё… Почему, ну почему так по-дурацки устроен мир?

Уже под утро её сморило тяжёлое, мутное полузабытье. Проснулась в кромешной тьме. Не горели цифры на электронном табло часов, даже красный глазок электронного замка не разрывал абсолютную черноту.

Нет света? Или… ослепла? От этой мысли стало страшно.

Нашарив на столе фонарик – его всем жильцам выдавали как раз на такой случай – и включив его, выдохнула с облегчением. Круг света скользнул по стене, затем по двери с погасшим табло замка. Все-таки не слепая, просто свет пропал. Впервые. Возможно, не только у нее, а во всем подземном убежище.

Резануло понимание: если света нет – значит, электронный замок не работает и…можно выйти?!

Поспешно натянув одежду и побросав немногие пожитки в сумку, Марианна с замиранием сердца толкнула дверь – и та поддалась!

В коридоре тот же непроглядный мрак. Тихо, ни шороха. Пятно фонаря осветило голые стены, запертые двери.

А что, если это ловушка? Но может быть и единственный шанс! Как же быть?

Поколебавшись, она двинулась по коридору, стараясь ступать как можно тише. Бодрилась, готовая в любой момент отшатнуться к стене и погасить фонарик.

Одна из дверей оказалась открыта. Прижавшись к стене, Марианна осторожно заглянула внутрь. Ни души, только кучи бумажной соломки из шредера, опрокинутое офисное кресло, сдвинутый наискосок стол. Помещение явно покинули в спешке, но важные документы уничтожить не забыли.

Что же заставило похитителей сбежать, бросив её? Даже на лифтовой площадке ни охранника.

Лифт, понятно, не работает, но рядом в бесконечную высь карабкается металлическая лестница. Сколько там метров до поверхности? Не важно. На путь к свободе силы найдутся.

Едва дыша от усталости, Марианна дрожащими руками откинула люк – и сощурилась от яркого света прямо в глаза. Тут же нахлынули запахи: влажной земли, свежей травы, полевых цветов. Смеясь от счастья, она хватала ароматный воздух полной грудью и никак не могла надышаться. Легла в траву, глядя в безмятежно-лазурное небо.

Мышцы ныли после долгого подъёма, но на душе легко и радостно.

Она свободна!

Отдохнув, поднялась на ноги. Невдалеке виднелось шоссе, пустое, но не заброшенное – асфальт новенький.

Марианна зашагала вдоль дороги. Так доберётся до города или хотя бы до придорожной забегаловки, откуда можно вызвать такси… Хотя денег же нет. Ладно, об этом подумает, когда доберется.

Земля под ногами мелко задрожала, тишину разорвал рев мощного двигателя. Марианна поспешно шагнула на обочину. Тяжелая фура затормозила рядом, обдав волной горячего воздуха.

– Подвезти? – окликнул из открытого окна водитель.

Марианна всмотрелась: мужчина средних лет, лицо простое и доброе. Почему бы не прокатиться? Вряд ли он заодно с бандитами.

– Да… Благодарю вас, буду очень признательна.

Водитель улыбнулся:

– Залезай.

Она поспешно вскарабкалась в кабину. Фура тронулась мягко, рев мотора приглушил бормочущую из динамиков эстраду девяностых.

Водитель не пытался завести беседу, молча смотрел на дорогу. Это было странно: дальнобойщики вроде любят поболтать с попутчиками, хотя поручиться за это Марианна не могла. Сама автостопом не ездила никогда. Начиталась в интернете шаблонов.

Остановились пропустить грохочущий по рельсам поезд – бесконечную вереницу буро-ржавых контейнеров. Водитель включил радио, донёсся взволнованный голос ведущего:

– …и теперь приступили к клиническим испытаниям на людях. Ранее это средство показало свою способность продлевать жизнь земноводным и рептилиям практически до бесконечности. Его создатель, Валерий Шаповалов…

Отец?! Он жив и добился успеха?!

Марианна рывком нагнулась к приборной панели, чтобы не упустить ни слова, убедиться, что не ослышалась, когда из динамиков донесся до боли знакомый голос.

Отец сам рассказывал о своем изобретении, которое вот-вот даст человечеству бессмертие!

Марианна задохнулась от ликования.

Отец довёл свой труд до конца! Он скрывался где-то все эти годы, но всё же усовершенствовал вирус. Он победил, а похитители – проиграли, поэтому и бежали в спешке…

Теперь все будет хорошо. Лучше, чем можно мечтать.

Откинувшись на спинку кресла, она рассмеялась. От радости, облегчения, невозможного, абсолютного счастья, распирающего грудь.

– Эй! Ты чего ржёшь?

Повернулась. Водитель смотрел недоумевающе. Взглянув на его растерянное лицо, Марианна снова зашлась хохотом, но, все же взяв себя в руки, проговорила, указав на радио:

– А ты послушай… Ты только послушай. Знаешь… это мой отец.

– Да ладно?

Водитель нахмурился, но всё же вслушался в голос, рассказывающий о близком бессмертии, как вслушивались в тот миг миллионы людей по всему миру, ещё не понимая, что мир теперь изменится необратимо.

Земляне, не скованные более смехотворно коротким сроком жизни, устремятся к новым невиданным горизонтам. И скоро, совсем скоро, обязательно покинут этот тесный материнский мир, чтобы получить звание межзвездной расы.

Получить заслуженно.

Водитель пошёл на обгон длинного автобуса, но яма посредине дороги заставила сбросить скорость. Вернуться в свой ряд не позволил микроавтобус, прижавшийся сзади к автобусу, а позади фуры уже во всю моргал поворотником внедорожник, так же желающий обгона.

Дальнобойщику ничего не оставалось, как снова добавить скорости, чтобы завершить маневр обгона. Но на изгибе дороги выскочил встречный грузовик на полном ходу. Оба водителя заметили препятствие слишком поздно, запоздало надавили по тормозам. Но груженые многотонники подчинялись скорее законам физики, чем воле водителей.

– Держись! – закричал дальнобойщик девушке.

А она во все глаза смотрела как быстро приближается стена из металла, подсвечиваемая встречными фарами.

Марианна сжалась, сгруппировалась, но удар всё равно оказался резким и неожиданным. Тряхнуло. Ремень впился в грудь. Боль в шее! А затем её придавило металлом, ломая ребра, истерзало кожу осколками стекла. Внутри всё сдавило. И свет померк…

Очнулась девушка от резкого звука «болгарки» у самого уха. Искры коснулись щеки, и обязательно подпалили бы локоны на лбу, если бы тот только не был пропитан кровью. Затем спасатели подняли большой лист искореженного металла и по глазам ударил свет. Марианна моргнула, повела головой – сама! – вздохнула полной грудью словно только сейчас расправленных легких и осмотрелась… Кабину смяло в гармошку. Рядом на водительском сиденье расползлось кровавое месиво. А она видела, как двигаются руки перед глазами. Её руки. И смотрела на удивленные лица спасителей. Окровавленная девушка вызывала много вопросов.

Никто не понимал, как она выжила при лобовом столкновении, вдавленная парой металлических кулаков.

И только лёгкая улыбка на губах Марианны говорила о многом.

Она знала… Расчёты отца всегда были верными.

Глава 6 - За стеной

Не радовали Коршу Тура шелка заморские на расписных одеждах и блюда серебряные на богатом столе. Не обращал он внимания ни на трон золочёный с подлокотниками потёртыми, ни на жену-красавицу, что сидела рядом на подобном же, но на полголовы ниже, чтобы всякий в королевстве видел, что власть королевской семьи крепка и не нуждается в женской руке поверх тяжёлой кованной длани мужчины.

Бора «Каменное сердце» смотрела на мужа тусклым взглядом. Не по нраву ей новая роль в государстве. Была полноправной правительницей, а стала на вторых ролях. Вельможи мужу в рот заглядывают, барды лишь о нём песни спивают, девицы вереницей вьются, все от служанок до знатных особ из богатых семей. И каждая его внимания желает.

Нахмурилась Бора. Не того хотела! Не того её драконья кровь в жилах желала! Взять бы меч, да отсечь мужу голову с плеч. Вот и весь сказ!

С другой стороны, и сказать ему нечего. Нечего предъявить, некуда отправить. Всех вокруг покорил, под ноготь прижал, чуть пикнут – раздавит по праву сильного. Крепки их союзы с соседями, а все малые силы «независимых» вассальными или полу-вассальными сделали. К присяге привели. Покорные, как псы, что ждут кость под столом хозяина.

Лишь одно Алое недоразумение рядом и осталось со стенами высокими. Крепкие на вид, за раз не схватишь! А если зубы обломать, то свои роптать начнут, что какой-то город дрянной взять не смогли. Значит, не так уж и сильна королевская семья! Не так горяча в жилах её особая кровь. Так – кисель один.

Бора сжала подлокотник трона, глядя на сладкие персики с далёкой южной страны, с которой их торговые города шашни водят, где не замерзают порты даже в самые холодные зимние ночи, да и снег – скорее исключение.

Не радовали её ни сладкие персики, истекающие соком в руках, ни мужчина рядом. Дело своё сделал – сына зачал, под сердцем его носит, всякий раз исторгая из себя по утру самую изысканную еду. Всю красу с лица забрал, бледная как моль. Тень себя прежней. Но наследник – будет. А что ещё? Зачем теперь рядом этот неотёсанный мужик на троне? Что доспехах в тронной зале платье, расшитое крестами, предпочитает. А как на улицу выйдет, так всё чаще в рубище одевается и стяжательствами занимается, словно не король, а нищий попрошайка, который грех в себе изживает. Да никак не может понять, в чём тот грех состоит. В укрощении ли плоти, или в жизни бессмысленной? А рядом с ним духи павших вьются. И тоже смотрят на Коршу Тура с укором.

За что убил, если сам не знает, ради чего живёт теперь?

Бора стиснула зубы в раздумьях. Чем занять бестолкового мужа, кроме пиров и охот? Кроме куртизанок и массажистов умелых? Чем отвлечь? Ведь тот, кому дали прозвище в народе «Драконоборец», завершил объединение двух королевств воедино. Сделано дело. Пали приморские торговые города, обложены высокими налогами для покорённых. Подати щиплют зажиточных толстопузых торговцев, что вскоре сбросят вес и опустошат склады. Или худеть заставят своих крестьян и моряков, сокольничих и строителей, кузнецов и конюхов, чтобы вовсе работали без выходных. И спины гнули от зари до зари, чтобы знать ни в чём нужды не знала. Это – норма для королевства. Жить хорошо тем, кто наверху. Тогда как те, кто снизу, покоя не знают.

Отступил голод, ушли болезни, боги к ним милостивы, что во множестве своём, что в едином лице. Но от чего у неё ощущение, что не должен рядом с ней рука об руку муж сидеть? Как не сидел весь прошлый год, ночуя среди полевых шатров и трактиров.

«Сидел бы и там чавкал, а тут крошит постоянно, сморкается прилюдно в скатерть, сапоги ещё как снимет, хоть стой, хоть падай. Подумаешь, траншейная стопа. Ноги надо было чаще мыть»! – подумала королева озлобленно и натянув улыбку, обратилась к нему:

– Тур, муж мой, – сказала Бора ровным голосом, чтобы скрыть как разочарование, так и досаду на супруга. – От чего ты не весел? От чего нос повесил? Или подушки не мягки? И вина не сладки?

Тур перестал вяло жевать куриную ногу, сплюнул шкурку под стол обрадованной собаке и швырнув за трон кость остальной своре, тут же вытер пальцы о плечо своего платья для приёма гостей. Не то, чтобы высоких, но и не низких. За столом лишь генералы, вельможи, вассалы, да те, с кем пересекался по делам торговым, бытовым и вместе охотился, чтобы навыки боевые не растерять и жиром пуще всех обрасти.

– Вино твоё – кисляк, а подушка – каменная. Да и чего мне радоваться? – вдруг заявил он и посмотрел куда-то над столом, но не вдаль стола, а в глубину самого мироздания. – Ты книги его видела?

– Чьи книги? – откровенно удивилась Бора, так как последний раз видела паладина с книгой на свадьбе, из которой клятву ей прочитай. Всё-таки – образован. Просто ведёт себя как свин бестолковый. Ну потому что после свадьбы-то чего уже скрывать?

– Дракона! – поднялся с трона король, треснув по столку кулаком так, что у ближайшего вельможи парик от страха сполз на бок, а у генерала мясо поперёк горла встало. Но кашлять стеснялся. Лучше смерть, чем обратить на себя внимание за столом в такие моменты.

Корша Тур подошёл к генералу. В глаза, налившиеся кровью от натуги, посмотрел. А затем как треснул по спине от души! Кусок сразу из горла и вылетел. Поверх персиков сочных лёг, как бы желая подчеркнуть, что даже самое лучшее жаренное мясо смотрится неуместно среди дивных яств. Как король-воин со своими генералами среди знати за столом, которые локти на стол класть не желали, и курицей в друг друга не тыкали, покрикивая «а помнишь, как я его на пику с разбегу посадил? Голова так глаза пучила, я чуть с седла не упал!».

– В драконе всё дело в замке высоком, – продолжил король. – Он там книги диктует своим писарям дивные. У него же – лапки. Сам, мол, не может. Но словом владеет. А люди читают. Все люди! Что крестьяне, что дровосеки, что золотари и трубочисты. У них нет профессий постыдных, а всякий, кто работает, имеет уважение. Таков Драконбург, да покарает его гнев небес!

– Как это читают?.. Сами? – удивился генерал, который несостоявшуюся смерть уже вином запивал.

– Сами! – рявкнул король и снова треснув по столу, рукой повёл над всеми. – Я даже читал одну из их… библиотеки! Фу какое место, где всем бесплатно книги раздают.

– Как это раздают? Как это – бесплатно? А платит кто? – только больше удивлялся генерал, накачиваясь вином, как бурдюк водой перед походом.

– Ай, да чего я вам тут рассказываю! – махнул рукой король, вернулся к трону и достал из-под него походной мешок, а оттуда – книгу с простой, но крепкой обложкой.

Не золотом она расшита, не молитвами исписана и средневековыми анекдотами на форзацах, не трубадуры на ней изображены пышными иллюстрациями, а текста сплошной идёт на белёсом фоне. С пометками грифелем, а некоторые предложения даже подчёркнуты.

– Вот! – поднял книгу над головой Корша Тур. – Тут и про меня есть! Нет, вы только себе подумайте? Про меня, вашего короля!

– И что… пишут? – осторожно спросила Бора, прекрасно зная со сколькими женщинами король спит каждую ночь, так как сама их же и подсунула, чтобы руками своими не мытыми, липкими к ней не лез, пока матерью не станет.

А потом – тем более!

– В далёкой стране, – начал читать король первую строфу, – где горизонты обнимали небесные своды, а леса шептали древние легенды, жил-был Корша Тур. Король- крестоносец. Облачённый в сияющие доспехи, как звезда, что пробивается сквозь тьму, он познал множество побед на поле боя. От того сердце его было наполнено мужеством, а душа – жаждой справедливости. Но над его родиной нависла тень, зловещая и безжалостная, – дракон, чьё дыхание сжигало поля, а его крики разносились по земле, как предвестие беды.

– Дракон? – поразился генерал, расплескав остатки из бокала на расписную рубаху. – Дракон пишет про дракона? И про моего, значит, короля? А не много ли он там себе позволяет? Нет, ну вот вы мне скажите!

На него тут же зацикали, чтобы не перебивал.

– Этот дракон, известный как Дракон Драконович, был настоящим чудовищем и истинным олицетворением зла, что пронизывало жизнь людей, как ядовитые корни, проникающие в плодородную почву. Ведь этот самый дракон совершил неслыханное. Взял и помог паладину завоевать непокорных соседей, вылечив армию от диареи! А хуже того, также посоветовал людям южных городов почаще мыть руки. И самим мыться, стирая и меняя одежду хотя бы раз в неделю, что избавило их от вспышки холеры, тифа, и кто знает, возможно даже, бубонной чумы.

– Наша чума! – снова возразил подвыпивший генерал. – Хотим, болеем, хотим – нет! Какое он имел право, вообще?

Тут сам Коршка показал ему кулак и бравый генерал так быстро прикрыл рот, что щёлкнул челюстью. Тогда как сам король захлопнул книгу, вручил жене и добавил от себя:

– В общем, все мы понимаем, что некогда цветущая под пятами Зелёного и Синего королевства Драконья деревня под руководством узурпатора, рекомого Драконом сына Дракона, превратилась в захудалый, отсталый город-государство с высокими стенами, где презрели все традиции и не выстроили ни одной часовни. А ещё перестали «ходить по медведя» в кусты, но создали водовод, канализацию и прочие богомерзкие школы, институты и планетарий. Нет, вы только подумайте! У этих образованных крестьян теперь есть время смотреть на звёзды! А дальше что? Кузнецы перестанут ковать «пояса верности».

– Неслыханно! – тут же подхватила Бора, которая читала эту книгу и другую, которая, конечно же – молитвослов, который подарили ей на свадьбу. – Что это дракон себе позволяет? А давайте… убьём его!

Все в трапезной зале вдруг замолчали. Предложение королевы прозвучало как гром с неба.

– Убьём и завладеем всеми… книгами! – торопливо добавила Бора и тут же поморщилась. – Ну, чтобы сжечь их все, с самых лучших экземпляров предварительно сняв позолоту.

– Правильно, в хозяйстве всё пригодится! – тут же поддержал придворный казначей королеву, который снова не знал откуда взять новых средств, чтобы двор жил по средствам.

Все тут же посмотрели на короля, который поморщился и сжал пальцы в кулак:

– Проклятый дракон! Некогда процветающая болотная обитель с тучей комаров и топей превратилась в обитель страха и отчаяния под его вероломным правлением! Он забрал у местных жителей свободу и права. В том числе право каждый день терять родных и близких от какой-нибудь чесотки.

– Хотя бы чесотки! – тут же собрался в кулак уже генерал и оглянув всех мутным взглядом, добавил. – Раньше люди свободными от дракона были. Спокойно себе теряли своих близких, у гробовщиков и знахарей работа была. Каждый вечер, участвуя в общественных мероприятиях, глаза местных жителей наполнялись слезами, как реки, что текут в бездну. А теперь что? Они… радуются новому дню? И планируют дожить до седых лет? Да кому они нужны будут в свои тридцать при такой жизни?! Поймите, мне самому двадцать девять, нога моя из дерева, глаз из стекла, трёх пальцев нет, но больше трёх я считать и не планировал. А угоразди меня родится в той деревне, что получила статус города и что бы я там делал? Растил сады и множил детей число? Да куда мне с моим застарелым сифилисом больше трёх спиногрызов? Благо, что ещё семеро умерли во младенчестве и не видели этой богопротивной медицины дракона, который презрел все молитвы, а значит – попрал нашу веру в то, что мы сами объяснить не в состоянии.

– Тише-тише, – тут же положил ему руку на плечо бывший паладин. – Мы все отомстим дракону за наши обиды и несбывшиеся мечты! Потому что где это слыхано, чтобы у людей было время мечтать о великом? У человека, как раз, дело маленькое. Родился-пожил-умри, оставив место другим. А они чего там о себе возомнили?

– Смерть соседям! – тут же поднял казначей за столом чару вина. – Да поведёт в бой наши легионы достопочтенный Корша Тур, король объединённого королевства!

Следующей, кто поддержал тост, была Бора. Следом забрав у мужа книгу и доверив ему самостоятельно решать дальнейшие организационные вопросы, Каменное сердце удалилась в опочивальню, где разожгла свечи и всё-таки решилась дочитать свою вторую в жизни книгу… пока не сожгли. В конце концов, кто ещё поможет мужу добыть победу, если не разумная жена? Хитрый лис пройдёт там, где свора собак застрянет.

Бора улыбнулась впервые за долгие месяцы. Поражение её, впрочем, тоже устраивало.

* * *

Тот день был особенным. Ульяне предстояло выйти наружу и добраться до клиники, чтобы подтвердить статус.

Зачем его подтверждать? Геном не меняется в течение жизни! Впрочем, в стране, где безногие инвалиды должны каждый год проходить комиссию, чтобы государство убедилось, что нога не отросла и можно продолжать платить человеку пособие, удивляться подобному требованию не стоило.

Временная татуировка, которую Ульяна нанесла аккурат перед предыдущим выходом, уже почти стерлась, и девушка приклеила новую. На правую щеку, как всегда, прикрыть некрасивую родинку. Разгладила. Вот так, рисунок будет виден издали. Большая буква i, ярко-зеленая, горящая неоновым огнем в полумраке коридора. Бейдж с этим же символом приколола на куртку.

Покосилась на маску в одноразовой упаковке, сиротливо пылящуюся на тумбочке, но надевать не стала. Имеет право. Новый мир оставил эту мелкую привилегию таким, как она.

Холодный ветер хлестнул по лицу, но Ульяна только улыбнулась в ответ на грубоватую ласку. Влажный воздух казался свежим, как на горном курорте. Прошлый раз, когда она выбиралась из квартиры, еще была жара и духота.

Толпа потекла навстречу. Все в респираторах, медицинских масках. Натыкаясь взглядом на голое лицо Ульяны, многие хмурились, кто-то отшатывался, сжимая кулаки, но тут же расслаблялись, замечая татуировку, мимо проходили уже спокойно.

Некоторые, стыдливо отводя глаза и ускоряя шаг, мельком касались ее голой ладони. То ли соскучились по прикосновениям, то ли все еще верят в нелепый миф, что иммунитет можно «подхватить» контактным путем.

Вагон метро полупустой, до часа пик далеко. Ульяна устроилась посреди пустого сиденья. Рядом не присели, хотя в обоих концах вагона несколько человек стоят, держась за поручни.

Ну, как хотите…

Она достала электронную книгу и погрузилась в чтение.

Почти добралась до середины книги, когда справа донесся ропот, приглушенные масками проклятия. Ульяна взглянула туда.

По проходу брел, пошатываясь, человек без маски, но и без бейджа или татуировки имунного. Молодой. Долговязый. В черной куртке и спортивных штанах. Не обращая внимания на пассажиров, которые отпрыгивали с его пути, вжимались в кресла и торопливо вызывали на связь машиниста и ближайший опорный пункт полиции, нарушитель остановился прямо перед Ульяной.

Ухватившись за поручень, он обдал её несвежим дыханием и просипел:

– Эй… Ты к-красивая… Б-будем з-знакомы.

Странный взгляд – будто глаза мертвеца на еще живом лице. Впрочем, он уже все равно что мертв.

– Слы… Не молчи. Я с-с тобой раз-зговариваю.

Ульяна поспешно отвела взгляд, уставилась в окно мимо него – может, потеряет интерес и уйдет? Вот же угораздило! Пристал именно к ней. Впрочем, к кому же ещё?

То ли пьяный, то ли затуманивший сознание еще какими-то веществами «кавалер» покачнулся, снова влезая между ней и окном.

– Пойд-дём со мной… Не п-пожалеешь. Тебе ж… это… м-можно, да? У нас дети б-будут… как ты.

За окном вспыхнул свет. Поезд начал сбавлять ход, подползая к станции. Скорее, взмолилась Ульяна. Скорее! Ещё не хватало, чтобы этот урод…

Словно прочитав мысли, тот рыкнул сквозь зубы:

– Чо, сильно гордая? Думаешь, ты лучше д-других? Лучше меня? Тебе тупо повезло! От р-рождения… п-пов…

Договорить он не успел. В ближайшую дверь влетели полицейские, в своих скафандрах похожие на космонавтов, сгребли нарушителя и мигом выволокли из вагона. Он взвизгнул, когда под ребра врезалась дубинка, затем бронированный кулак.

Поезд тронулся. Ульяна еще видела, как нарушителя повалили на платформу и принялись пинать, сверху охаживая дубинками, затем снова замелькали стены туннеля.

Когда-то, вспомнила она, ещё до Великого Карантина или в самом его начале, толпы народу выходили на митинги из-за подобных случаев, требуя реформы полиции или даже отставки президента.

Как это странно сейчас… Жестокость по отношению к нарушителям карантинного режима стала привычной и принимают её с одобрением, даже с восторгом: это же ради нашей безопасности, спасают наши жизни! С разносчиками вируса только так и надо. Сами бы запинали, но надо держать дистанцию. Пусть уж наши бравые защитники, у них особые противовирусные скафандры…

За всю дорогу до клиники – без малого полтора часа – всего дважды видела других иммунных: седую старушку и крепкого мужика лет пятидесяти. Странно, вроде бы раньше на улицах их было больше… Наверное, сидят по домам, не высовываясь без крайней нужды, как и она: мало приятного гулять под обстрелом настороженных, а порой и ненавидящих взглядов. А может, сняли бейджи, надели маски и делают вид, что они такие же, как все.

Дождавшись результата анализов и получив электронную печать, продлевающую ее особый статус еще на год, Ульяна отправилась в ближайшее антикафе – подкрепиться и заодно отработать волонтерские часы, за них иммунным полагались налоговые вычеты.

Заведение называлось банально: «Антивирус». На входе табличка, разрешающая находиться в помещении без масок.

Едва перешагнув порог, Ульяна отметила, что обстановка та же, ничего не поменяли за годы, что здесь не была. Запах свежесваренного кофе – она еще помнила этот потрясающий вкус. Деревянные столики из Икеи, кирпичные перегородки, живые цветы, старые книги в стеллажах. Весь будто из тех, докарантинных времен, которые теперь вспоминают со светлой тоской.

В сердце шевельнулся острый осколок, напоминая, почему больше не заглядывает в такие местечки удовольствия ради, только отработать положенный минимум часов. Из них все равно возвращаться в новый мир, который на контрасте кажется еще более мерзким, холодным и серым. Не предназначенным для людей. В нем нельзя жить. Можно только запереться на все замки и ждать, когда вернется жизнь.

Из-за барной стойки сверкнула белыми зубами Ри, приветственно замахала рукой. Надо же, совсем не изменилась. Все тот же густой загар, пухлые губы и неоновая татуировка буквы i прямо в головокружительном декольте.

Когда-то Ульяна жила рядом, волонтёрила в этом кафе первые годы карантина. Она даже была здесь еще до вируса. Тогда это было котокафе. По дощатому полу и мягким диванам бродили добродушные коты, которых все желающие могли погладить, сворачивались пушистыми комочками на коленях посетителей, мурчали, терлись об ноги.

С приходом вируса, понятно, желающих гладить потенциально заразных животных не осталось и котокафе переформатировали в антикафе, с иммунными волонтерами в качестве персонала, а заодно и вместо котиков. О том, что стало с настоящими котиками, Ульяна предпочитала не думать, хотя ответ был очевиден: увезла карантинная служба и…

Присев за столик в ожидании, когда Ри принесёт кофе, она коснулась гладкого белого браслета на руке, разворачивая в воздухе проекционный ноут. На работе сегодня взяла выходной, но вдруг что-то срочное. Проверила почту: нет, ничего. Только бесконечные предложения от сайта вакансий: горничной, помощницей на кухню в богатые дома, в немногие уцелевшие по всему миру отели, где теперь останавливались только миллионеры.

С тех пор, как учёные впервые обнаружили иммунных, – людей, генетически невосприимчивых к вирусу, – все богачи хотели видеть у себя в обслуге только их: тех, кто гарантированно не заразит. В последние пару лет спрос явно превышал предложение, судя по тому, что рассылать эти предложения стали даже тем обладателям иммунного статуса, кто был давно и прочно трудостроен и с работных порталов либо давно удалился, либо вовсе никогда там не регистрировался. Контакты брали, по слухам, из единой государственной базы иммунных.

В наушнике заиграла мелодия вызова. Перед глазами возник аватар звонящего. Леся, старая подруга ещё по универу. Ульяна моргнула дважды, принимая вызов.

– Привет, Уль. Я… в общем, насчёт работы звоню.

Всегда бойкая, улыбчивая Леся выглядела тенью себя прежней: говорила чуть слышно, потупив глаза, пухлые щечки запали, а под глазами залегли круги.

– Я знаю, тебе много приходит… Может, есть что-нибудь и для меня?

Её голос зазвенел от волнения. Она вскинула на Ульяну глаза – всё такие же чистые, пронзительно-синие. Вот из кого получилась бы идеальная горничная в богатом доме: щебечущий голосок, милое личико, безупречные манеры и любовь к порядку. Но из-за вируса ее даже к периметру особняка не подпустят. Впрочем, и саму Ульяну, с ее грубым лицом, голосом простуженной вороны и привычкой говорить в лицо правду без прикрас, там особо не ждут. Если даже возьмут из-за статуса иммунной, то быстро выгонят.

– Прости. Я бы рада помочь, но… все вакансии только для имунных.

– Ясно. Прости, что побеспокоила.

– С деньгами как? До первого дотянешь?

Отель, где Леся работала администратором и вот-вот должна была получить повышение до менеджера, закрылся в первый же год карантина. Новую работу подруга найти уже не смогла: рухнула вся индустрия гостеприимства, без надежды возродиться хоть когда-нибудь. Леся откликалась на любые вакансии, писала резюме, ходила на собеседования, но других таких же безработных было слишком, слишком много. В центре занятости платили мизерное пособие, не всегда хватало даже на еду.

Леся потупила глаза. Щеки залились румянцем.

Не дожидаясь ответа, Ульяна перевела на счет подруги сумму, которая поможет продержаться ещё месяц. Выслушав сбивчивые благодарности и обещания непременно когда-нибудь отдать, все до копейки, свернула разговор и отключилась. На душе было гадко. Ей хотелось верить, что помогает подруге пережить трудные времена, но такое чувство, что только делает хуже, продлевая мучения, давая напрасную надежду, что всё ещё будет…

– Здесь свободно? Можно присесть?

Ульяна подняла глаза. Посетитель. Молодой парень с аккуратной стрижкой, ухоженной бородкой, будто только что из подпольного барбершопа. Следы от маски на лице почти незаметны: явно носит хорошую, дорогую.

­ – Да, конечно.

Парень тоже заказал кофе и, пока Ри его заваривала, завел разговор. Спустя пятнадцать минут Ульяна уже знала всю его жизнь. Парня звали Матвей, у его родителей до карантина было процветающее бюро экскурсий – водили небольшие группы гостей по особым маршрутам, показывали интересные, но не примелькавшиеся места города. Сам Матвей поступил на туристический менеджмент – как раз перед второй волной вируса. Границы захлопнулись наглухо, туристов не стало. Родители вложили половину финансовой подушки, накопленной в тучные годы, в какой-то стартап по организации виртуальных туров, который благополучно прогорел. Оставшейся половиной рисковать не стали, медленно и печально проедая ее с тех самых пор.

У Матвея на носу диплом, писать и защищать который все равно нет смысла – ну кто сейчас работает в сфере туризма? За перевод на другую специальность хотели запредельные суммы. Матвей пытался как-то крутиться сам, освоил разработку сайтов – они сейчас нужны всем. Зарегистрировался на биржах, но заказов пока негусто.

– Ничего, – повторял он, то поглаживая, то стискивая ее ладонь – явно кинестетик, истосковался по прикосновениям. – Что-нибудь придумаем. Выкрутимся.

Но в голосе звенело отчаяние. Пока еще не подмявшее целиком, но растущее внутри. К усталому смирению со своим положением бесполезного нахлебника, выживающего на нищенское пособие, этому парню еще предстоит прийти. Пока он готов барахтаться, взбивая масло, но вскоре станет другим – погасшей, выцветшей тенью, шепчущей и прячущей глаза.

Она видела много таких превращений.

Выговорившись, Матвей попросил разрешения ее обнять. Ульяна позволила, и весь остаток часа они просидели на диване в обнимку, молча, пока не затекли руки. Затем он поблагодарил ее за компанию, попрощался и ушёл.

Домой ехать не хотелось. Ульяна присоединилась к другому посетителю и двум волонтерам за соседним столом, играющим в настолки. Когда зал стал наполняться посетителями, ушла помогать на кухню. Повар был новый, но обрадовался добровольной помощнице так же, как прежний.

Ближе к полуночи в коридорчике, ведущем к подсобке, появилась хихикающая Ри. Вела за руку долговязого парня, который глупо ей улыбался. Парочка скрылась в подсобке. Щелкнул замок, отгораживая их от любопытных глаз.

Сексуальные связи между волонтерами и посетителями формально были запрещены, но за нарушение этого правила никого не наказывали. Государство стремилось свести живой – и потенциально заразный – секс к минимуму, спонсируя покупку вибраторов и искусственных вагин, чтобы их могли позволить себе даже нищие, но оставался какой-то процент тех, кого неодолимо тянуло именно на живое. Пусть уж лучше с иммунными…

Когда Ульяна уже надела куртку и, попрощавшись, направилась к выходу, ей пришло сообщение. Зачем-то развернула сразу, на ходу, хоть и понимала: наверняка очередной спам от центров занятости.

Но оказалось приглашение от медицинского центра. Подъехать по адресу и сдать кровь, это поможет разработке новой вакцины от вируса. От неожиданности Ульяна застыла посреди коридора.

Вакцина от вируса! Сколько раз её пытались создать, в том числе и на основе антител, которые производят организмы иммунных, но каждый раз эти попытки проваливались: либо вакцина оказывалась неэффективной, либо вирус мутировал.

Наверняка и в этот раз… Но что, если… Вдруг получится?!

– О, мне тоже пришло! – воскликнула Ри где-то за спиной, на кухне, откуда в коридор пробивалась полоска света.

– Поедешь? – поинтересовался Тарас, новый повар.

Она рассмеялась заливисто.

– Я что, дурочка? Сдаваться врачам на опыты? Мало ли чего вколют.

Ульяну отчего-то взбесили эти слова. Сгрести бы эту не-дурочку за кератиновую гриву, которой так гордится, и надавать пощечин! Пока вот такие сидят по норкам и боятся врачей, вирус убивает всех. Даже тех, у кого иммунитет. У них он тоже отнял будущее. Планы. Мечты. Радость и надежду.

Когда-то Ульяна мечтала объездить весь мир. Пройти по улицам, которые видела только в кино, поплавать с черепахами и прокатиться на слоне, встретить рассвет на берегу океана. А потом купить домик у теплого моря и жить там. Покупать свежие фрукты к завтраку на местном рынке, спускаясь по узким, мощеным улочкам, пахнущим шелковицей. Вечерами гулять по набережной, видеть вокруг веселые, расслабленные лица, любоваться поющими фонтанами и бросать монетки уличным артистам.

В прежнем мире все это было возможно.

Завтра она поедет в клинику. В конце концов, что она теряет? Если есть хотя бы небольшой шанс вернуть прежний, настоящий мир и она может этому помочь.

Некоторое время спустя…

– …О, а это наш феномен. Пятьдесят три года и всё ещё фертильна.

Сидящая на койке в стеклянном боксе женщина, с круглым беременным животом на голых коленях, повернула голову к посетителям, заслонившим свет. Гладкое, одутловатое лицо без тени мысли. Она не выглядела даже на сорок.

– За двадцать лет дала нам одиннадцать годных образцов, – продолжал профессор, обращаясь к толпе новых сотрудников. Они смотрели ошарашенно, как все, кто первый раз попадает на экскурсию в сырьевой блок. Но NDA подписаны, о разглашении можно не беспокоиться.

Женщина смотрела сквозь прозрачную перегородку пустыми, бессмысленными глазами пациента после лоботомии. В уголке рта повисла ниточка слюны.

– Впрочем, этот цикл уже, скорее всего, последний… Потом – на экстракцию.

Прежде чем увести новичков, профессор бросил последний взгляд на женщину – долгожительницу сырьевого блока, как и он. Только они двое остались с тех времен, когда производство вакцины только стартовало, и он, хоть и не признавался в этом никому, порой чувствовал к этому объекту что-то вроде привязанности.

Тогда энтузиасты-иммунные, желающие помочь науке, шли толпами. И помогали… Из плазмы их крови извлекали вещество, на основе которого только и смогли создать вакцину, дающую устойчивый иммунитет против вируса остальным людям. У мужчин предварительно делали забор спермы. Женщинам фертильного возраста делали лоботомию и осеменяли цикл за циклом, получая образцы для последующей экстракции. Всё во благо выжившего человечества.

На правой щеке объекта красовалась огромная родинка.

Как же её звали? Что-то на «У»… Или это была фамилия? Впрочем, какая разница? Объект и так изрядно послужил науке.

Глава 7 - Судьбы лихой изгиб

Это утро в величественном замке Дракона отличалось от прочих. Вместо того, чтобы лопать блинчики и рассказывать о собраниях с товарищами до поздней ночи, Дракон вдруг прошёл мимо зеркала Нюри. То висело в полный рост неподалёку от камина, и девушка периодически приводила себя в порядок, глядя на него и расчёсывая гребнем волосы. Обычное явление для людей, но вдруг перед зеркалом замер сам дракон!

Его тёмные чешуйки сверкали на солнце, как драгоценные камни в выставочном заде музея геологии, который недавно открыли. В зеркала дракон никогда не смотрелся, тем более по утрам, когда каждый сам не себя не похож. Но свет ложился так, что невольно сам залюбовался. Ведь даже крылатому созданию не чуждо понятие красоты и самолюбования, если ты и есть представитель той красоты.

«Как эффектно»! – ещё подумал Дракон, как вдруг его словно молния поразила.

Он заметил нечто странное. В его густых, красно-чёрных надбровных дугах, где волосы у людей заменяли драконам совсем маленькие чешуйки, чтобы вода с головы в глаза не затекала, вздумай он искупаться, или дождь не мешал наблюдать за округой с высоты смотровой башни, он заметил маленькую белую чешуйку.

Чешуйку, которой на его красно теле в чёрной окантовке просто не должно было быть!

«Мой первый седой волос»! – ужаснулся Дракон, больше привыкнув к людской аналогии, ведь с людьми он разговаривал гораздо чаще, чем с драконами. Хотя бы потому, что Дракошка толком ещё не говорила и лексикон её состоял из одного слова, которому он радовался, но… не от всего сердца.

А седая чешуйка его радовала ещё меньше. Она был как серебряная нить, перечеркнувшая всю его юность. Дракон вздохнул, поджал челюсть и тут же попытался соскрести когтем проклятый рудимент не его теле.

Но как бы не так, чёртова чешуйка отказывалась соскребаться с его надбровной дуги! И его сердце наполнилось бурей негодования.

– Нюри! – позвал он, обращаясь к своей верной спутнице по жизни, мудрой и заботливой, как никто из людей.

Но первой прибежала на зов Дракошка. И уставилась на него любопытным взглядом.

– Нет, дорога, не смотри на меня… – попытался прикрыть морду лица передней «верхней» лапой дракон, но когда дочка принялась вертеться у нижних лап, тяжко выдохнул и признался. – Я… старый!

Следом на зов прибежал волк. Тереться о лапы не стал, но активно завилял хвостом, показывая, что хозяин ему не безразличен. А ещё он всегда знает, как поднять настроение другому хвостатому и крылатому созданию.

В конце концов Вол просто уселся на зад и начал пристально на него смотреть, высунув язык.

– И ты туда же? – возмутился Дракон, но лапу убрал. – Ну что ж, смотри! На тебе! Вот! Видишь? Доволен?

Последней к Дракону подошла Нюри с деревянным ящиком, полным угля. Его она нередко подкидывала в камин, когда ночи были особенно холодны и дрова не давали достаточно тепла, как мог дать того уголь.

Во взгляде Нюри читалась искренность и понимание. Взяв кусочек угля, она приблизилась к Дракону.

– Мой Дракон, – произнесла она, – седые волосы – это не признак старости, а знак мудрости и опыта. Ты пережил множество приключений и стал ещё более удивительным за время нашего знакомства. Но если хочешь, я наведу тебе макияж и просто подкрашу эту…чешуйку.

– В смысле подкрашу? – с сомнением посмотрел на уголёк в руке человека дракона. – Я же среди туманов летаю и под облаками. Да я дожди вижу чаще, чем луну и солнце! Сколько, по-твоему, продержится этот уголь на моей чешуйчатой коже?

– Недолго, – кивнула смышлёная Нюри, довольная тем, что не придётся долго убеждать дракона в бессмысленных вещах. И убрав уголь обратно в ящик, обняла дракона за шею.

Всем нужна поддержка в трудные минуты принятия себя.

А вместе с тем прошептала:

– Помни, что каждый твой седой «волос» – это новая история, которую ты рассказываешь миру. И сдаётся мне, что пока появится вторая белая чешуйка, ты напишешь ещё не одну книгу.

– Надиктую, – поправил Дракон. – Если я ещё и писать начну, то занятие по душе потеряют три-четыре писаря. А один из них, кстати, вместо «роботы» всегда пишет «боботы». Его и зовут Бобом. Боб у нас – особый, глубокомысленный. Может перемножать в уме трёхзначные цифры без расчётов на бумаге, но всё равно будет раз за разом делать ошибку в одних и тех же словах. Но знаешь, что? Это не важно. Должно быть в людях какое-то снисхождение к таким, которые не такие как все. Сколько можно сжигать их на кострах?

– Действительно, – кивнула Нюра, которая тоже недолюбливала, когда собирают кучу дров, ставят столб, а к нему привязывают какого-нибудь бедолагу, который кричит, что не имеет отношения к колдовству, но колдун в рясе против, а дар его – в убеждении дремучих масс.

Такие вот и решают, как народу выходные провести: на казнь посмотреть с отсечением головы топором для разнообразия или послушать крики сжигаемых на костре, делая ставки на то, через сколько секунд закричит.

– Вряд ли Боб найдёт себе ещё занятие где-то, – продолжил Дракон. – Но раз партия обязалась о таких заботиться, мы всех пристроим. Всех поставим на своё место. А пишет неплохо. Правда, мне потом за ним вычитывать приходится, но это уже мелочи. Главное, что от себя ничего не добавляет, и остальные слова не перевирает. А то я диктую «я шёл по лесу», а они, знаешь, что пишут? «Дракон шёл по лесу, и лучи солнца падали ему на блестящую чешую, а в деревне на подоконнике стыл пирог». Ну какой пирог, я их спрашиваю. Один тут же добавил – «с яблоками!». Вторая кивнёт и добавит: «кто будет против шарлотки?». Потому что её Шарлотта зовут. Драконберг. А третий только переспросит: «А лес какой был? Лиственный или еловый?». Им детали нужны, понимаешь? Краски! А я историю рассказать пытаюсь. Без лишнего. Но повторяюсь, это мелочи.

– Конечно, мелочи, – улыбнулась Нюри. – Ни о чём не беспокойся. Пусть просто делают свою работу. Корректоры не помешают. Ещё и редактор вычитает. А на выходе получаются неплохие романы. Добрые. И людям нравится, даже тем, кто не понимает, зачем человечеству лететь колонизировать Андромеду. Только и делают, что спрашивают потом: брать ли с собой шубу и сколько нужно овса в дорогу?

Но Дракон, всё ещё крутившись у зеркала, не был в силах успокоиться. Он продолжал смотреть на своё отражение, которое показывало ему не только внешность, но и внутренние переживания. Он вспомнил, как в детстве летал над лесами, как спасал юных фей от старых, злых колдунов, и как радовался каждому новому дню на поляне с весёлыми гномами. Но ведь тогда он был гораздо моложе и хотел перевернуть мир. А что теперь?

«Теперь седеют чешуи, хвост на грозу ноет и старые раны дают о себе знать», – тяжело подумал Дракон, перед которым пронеслись как мелкие стычки, так ничего себе битвы, но в особенности грандиозные войны, в которых довелось поучаствовать. Или руководить.

В это время к ним подошёл сидящий до сих пор бездвижно Вол и положил дракону свою лапу на его нижнюю лапу. Мол, ты чего приятель? Я же с тобой!

Дракон посмотрел вниз, перестав пялиться в зеркало. Конечно, он знал его язык. Но переводил его редко, ведь Нюри не спрашивала. А ведь шерсть волка была тёмно-серой, как ночное небо перед дождём, и глаза светились тайной мудростью и житейской добротой.

– Дракон Драконович, – произнёс Вол на собачьем, (что всего лишь упрощённый волчий) и поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза, – ты не только крылатый повелитель многих двуногих, но и символ надежды для всех нас. Седые волосы – это следы твоей доброты и смелости. Они делают тебя уникальным и прекрасным, как свиная кость. А я толк в костях знаю. Поверь мне! Лучше тебя существа в мире просто не существует.

– Откуда знаешь? – прищурился Дракон. – Кто тебе такое сказал?

– А зачем мне с кем-то разговаривать на эту тему? Я и так знаю! – возразил Вол и пролаял с полной уверенность в голосе. – Мой хозяин – самый лучший!

Следом и Дракошка посмотрела на него так, слово хотела сказать: «ну ты чего, пап? Не грусти!».

И Дракон, услышав эти слова не ушами, но сердцем, почувствовал, как груз тревоги постепенно уходит. Он перевёл взгляд на Нюри и Вола и понял, что настоящая красота не в молодости, а в любви, которую они дарят друг другу, и в том, как преодолевают трудности на своём пути.

С этого дня Дракон Драконович стал гордиться своей первой седой чешуйкой. А все, кто был рядом, рассказал новый, только что придуманный рассказ, который позже трём, а то и четырём писарям диктовать, пока тому же самому не научит одного единственного робота.

Но его чертёж уже готов!

* * *

Фабрика никогда не спит.

В любое время дня и ночи она гудит слаженным гулом генераторов и турбин, возгоняющих пар. Жужжит, постукивает валами, пощёлкивает шестерёнками, как гигантский часовой механизм.

Хозяйка приезжает на рассвете. Метеором проносится по цехам, тут же подмечая, где что идет не так или можно лучше. Отдает распоряжения:

– На пол-оборота быстрее. А здесь сдвинуть левее! Замените ленту, эта вот-вот протрётся. Кладовщику скажите – я велела… Вот здесь нужно смазать. Вы пока на паузе. На третьем задержка, заготовки будут через час.

Её голос всегда ровный, а шаги настолько быстрые, что раздобревшим, отрастившим животы начальникам трудно успевать за ней. Она носит строгие мужские костюмы, а её длинные светлые волосы свободно спадают на плечи.

Обойдя всю фабрику, Хозяйка поднимается в кабинет. Здесь всегда тихо. Гул фабричных механизмов тонет без следа в толстых стенах, не достигая этой комнаты.

Что там? Массивный стол, шкафы, полные книг. Хозяйка их не читает – нет времени. Но есть огромное окно, чуть прикрытое тяжёлыми портьерами. Оно выходит на взлётное поле.

Это голое бетонное плато до горизонта, серое и тоскливое в любую погоду. Давно остывшее от жара корабельных двигателей. Но когда-то здесь готовились к старту настоящие ракеты. А из окна на это смотрела Другая...

Хозяйка вслепую находит нужную книгу. Поворачивает её под углом в сорок пять градусов. Секция шкафа вздрагивает, беззвучно скользит в сторону, открывая проход.

Ещё одна небольшая комната без окон. Серый полумрак. В постели, на белых простынях лежит девушка, чья кожа настолько же белая. Молодая, но с седыми волосами. Когда-то она выглядела близнецом Хозяйки, её отражением в зеркале, но давно превратилась в бледную тень, почти призрак.

Хозяйка опускается на колени рядом с постелью. Берёт полупрозрачную ладонь девушки в свои руки. Та открывает глаза, спрашивает едва слышно:

– Боишься, что я умру?

– Конечно, – отвечает Хозяйка. – Боюсь.

Другая кривит губы в подобии улыбки.

– Почему? Я уже давно ничего не решаю. От меня ничего не зависит.

Хозяйка молчит. Её не покидает чувство, что если Другая – уже давно чахнущая, едва живая – умрёт, вся фабрика, построенная на бывшем взлётном поле, рухнет в одночасье. Стены покроются трещинами, затем осыплются столпами пыли и машины умолкнут. Все! А затем нахлынет абсолютная чернота, Ничто, и поглотит остатки прочего.

Такое и вслух произнести неловко. Сама, когда к ней приходят с куда менее безумными идеями, смотрит прищурившись и требует фактов, обоснований, расчётов. Вроде как, почему вы думаете, что это будет работать? Вы проверяли это на практике?

Но проверять на практике своё самое мрачное предположение Хозяйка не хотела бы. Никогда.

– Как дела на фабрике? – спрашивает Другая.

Хозяйка возвращает ей улыбку – такую же кривоватую, асимметричную, но в её исполнении полную жизни.

– Ты ведь хочешь спросить, будем ли мы снова строить корабли. Не так ли?

Другая молчит.

– Так вот – будем! Один уже наполовину готов. Скоро старт.

Другая рывком садится в постели. К щекам приливает краска, возвращая прежний здоровый румянец. Она в волнении хватает Хозяйку за руку.

– Правда?! И ты возьмёшь меня посмотреть на старт?

– Конечно, возьму. Как же без тебя?

Другая, радостно вскрикнув, бросается ей на шею. Хозяйка обнимает её в ответ, чувствуя сквозь кожу торчащие позвонки. Совсем исхудала...

– За меня не переживай, – шепчет ей на ухо Другая, будто прочитав мысли. – Я – это ты. А ты невероятно живучая.

Впервые с самого Раздробления, с чудовищного известия, расколовшего одну душу на две, Хозяйка чувствует, что эта Другая половинка некогда единого целого – довольна. Не кричит от боли, но и не спит беспробудным сном.

А корабль, обвитый строительными лесами, и правда ждёт своего часа на поле. Его в свое время сделали настолько огромным, что и теперь с другого конца могут стартовать корабли, без опасности для фабрики.

Вот только... понравится ли он Другой? Времена изменились. Чтобы этот старт вообще стал возможным, Хозяйке пришлось пойти на компромиссы. Нормальные и привычные для неё, но ненавистные для Другой.

Ладно. Проблемы будем решать по мере поступления.

Услышав ровное дыхание Другой, задремавшей прямо в её объятиях, Хозяйка осторожно уложила её обратно на подушки и, взглянув на умиротворенное лицо спящей, тихо вышла из комнаты…

Корабль застыл посреди бетонного моря, будто вставшая на хвост рыба. Крылья-плавники торчат в стороны. Острой верхушкой целится в небо.

– Какой красивый... – шепчет Другая.

Она всё же упросила показать ей корабль, уже почти достроенный, и теперь стоит на галерее, опираясь на руку Хозяйки. На лице восхищение. Её явно не смущают ни двигатели непривычной формы, ни прочие отступления от прежней конструкции.

– Я хочу улететь на нём, – вдруг произносит она и исхудавшее, прозрачное лицо озаряется изнутри отчаянным светом, будто догорающая свеча.

– Нет, – тут же отвечает Хозяйка. – Твоё тело слишком ослабело. Ты умрёшь в полете.

Другая улыбается чуть насмешливо:

– Я умру и здесь… Недолго осталось.

Хозяйка вглядывается в её лицо. Решится ли Другая обмануть охрану, пробраться внутрь корабля и угнать его? Силы порой возвращаются к ней. Пусть ненадолго, но может и успеть осуществить этот самоубийственный план.

Отведя Другую обратно в её комнату, Хозяйка вызывает к себе начальника охраны.

– Если я снова приду осматривать корабль и захочу забраться внутрь, пусть меня не впускают, пока не назову тайное слово.

Она пишет слово на листе бумаги и показывает начальнику. Тот явно удивлён приказом, но обещает исполнить в лучшем виде. Взяв под козырек, выходит из кабинета.

Хозяйка остаётся наедине с собой – и решением, которое нужно принять.

Большие напольные часы в углу кабинета гулко отбивают время.

Истина такова, что если позволить Другой отправиться в полёт её мечты – она умрёт. Но если не отпустить её – она тоже умрёт. Она и так угасает с каждым днём. А прощание с мечтой только ускорит неизбежное.

«Но я хочу, чтобы она жила!» – подумала Хозяйка.

Часы отбивают время. Минута за минутой. Час за часом… а решения всё нет.

Хозяйка всегда гордилась своей способностью принимать решения быстро и легко. Сходу видеть лучший вариант. Но здесь лучшего нет.

Оба хуже.

Она никогда не отказывалась принимать решение. Но если оба выбора ведут к катастрофе… всё ещё можно отказаться делать выбор.

Хозяйка входит в комнату Другой и садится на постель у её ног.

– Я не буду тебя удерживать, – произносит она чуть слышно, но Другая тут же открывает глаза. – Если ты правда этого хочешь, я сама отведу тебя к кораблю. Но знай: если умрешь ты, умру и я. В ту же секунду.

Другая смотрит, будто не веря. Затем её щеки вспыхивают. Она бросается Хозяйке на шею. Та едва успевает поднять руки, чтобы обнять в ответ, когда...впалая щека и белые волосы взрываются облачком серебристой пыли. Блестящие пылинки оседают Хозяйке на лицо и руки, тут же впитываются, чуть пощипывая кожу.

От тела Другой не осталось и следа. Только простыни ещё хранят её тепло.

– Ты... – произносит Хозяйка, всё ещё боясь поверить.

«Да, я в тебе, – отвечает в голове знакомый голос. – Больше мы не расстанемся».

⠀ Так вот оно – решение!

Корабль стартовал точно в назначенное время. Провожая взглядом стремительно уменьшающуюся звёздочку, пока она не погасла совсем, Хозяйка подумала, что тогдашнее бегство от выбора всё же ей помогло.

Другая не улетела. И она не умрёт. А значит, впереди ещё один день, полный работы и лёгких поводов для улыбки или печали. Но это – её день. Ещё один живой день, из которых и состоит жизнь.

Глава 8 - Странная дружба

Там, где заканчиваются густые пограничные леса окрестных королевств и Алой республики, и начинается одно безбрежное море до самого горизонта, обитала странная парочка, о чьей дружбе ходили легенды. И дракон всегда ставил их в пример.

Один местный житель был единорогом по имени Эрион. Но сколь прекрасным было его имя, столь уродливым стал его маленький рог на лбу после одного несчастного случая на охоте. Глядя на жалкий обрубок, другие единороги отказывались с ним впредь дружить и отворачивали морды. А в какой-то момент вовсе выгнали из табуна, лишив всех регалий. Вот так и бывает, был хранителем леса, защитником его тайн и чудес, а стал изгоем.

Но что поделать, когда коллектив против тебя? Застучав копытами так, что Эрион был вынужден покинуть лес, он смирился и стал жить возле побережья.

Тогда как на самом побережье, подолгу сидя на камне подле морской взбитой пены и выброшенной на берег морской капусты, расчёсывала прекрасные кудри русалка. Она давно обитала вдоль берега. Её звали Тарана. Она и рада бы плавать среди себе подобных в стае русалок и тритонов на глубине, но всю её семью извели окрестные рыбаки, да лихие моряки из обоих королевств на утлых судёнышках, но с сетями и гарпунами. Все они как один почему-то решили, что кудри русалок отлично помогают от различных хворей и спешили выполнить поручение короля Корши Тура, который краем уха об этом слышал где-то в Риме, а может и Константинополе видел краем глаза на старом манускрипте. То дело десятое, но однажды, на Большой королевском совете, едва вернувшись с кровопролитной войны с южными портовыми городами, он действительно предположил, что дело обстоит так, а не иначе. А исполнительные подопечные тут же разнесли слух и создали указ, по которому всех морских чудищ с волосами и переловили за один сезон… кроме Тараны, что укрылась за прибрежным камнем.

Скрываясь от рыбаков и моряков, Тарана терпела палящее солнце. И то порядком повлияло на её кожу. Когда-то гладкая, нежная, белёсая, она покрылась чешуёй и струпьями гораздо выше хвоста, опоясала бёдра и протянулась до той имитации, что люди называли «грудью», тогда как русалки прекрасно знали, что это всего лишь плавательные мешки с запасом воздуха для длительного пребывания на морском дне. А если их накачать как следует, то можно барахтаться на поверхности даже в самый сильный шторм. Как буй!

Встреча изгнанного «полурога» Эриона и загорелой русалки Тараны была неизбежна. Его могучие ноги несли по зелёным просторам полян, а её глаза, подобные звёздам, искали в прибрежной волне нечто большее, чем просто траву и отражающуюся лазурь солнца. И однажды, когда солнце уже начинало тонуть в горизонте, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Эрион подошёл к берегу озера, где вода искрилась, словно покрытая драгоценными камнями. В этот миг он и увидел её. Русалку, у которой от всей красоты одни волосы и остались. Длинные как прибрежные водоросли, они плавали в набегающей воде прибоя.

– Держите меня семеро! – воскликнул Эрион, так как все единороги даже с поломанными рогами могли разговаривать. – Вот это ты канаты отрастила! Да ими можно удержать целый табун лошадей.

– Ты тоже ничего. Вон какой круп наел, – кивнула русалка, отвечая комплиментом на комплимент. – Ноги сильные, наверное?

Эрион, чувствуя, как его сердце стучит в унисон с ритмом природы, подошёл ближе. Впервые за долгое время его не называли четырёхногим страшилищем! И не били в его присутствии копытами.

– Так уж и наел, – добавил он и понял, что не мог оторвать взгляд от её грациозного стана, который был прекрасен и ужасен одновременно.

Не то, чтобы единороги часто видели рыбу, но даже Эрион понимал, что чешуя тех не должна выглядеть, как пожёванная шкура барсука или китовья отрыжка. Разве что плечи хорошо выглядят, так как струпья уже сошли и больше не висели лохмотьями как одежда оборванца, просящего милостыню подле любой деревни или входа в городские ворота города.

– Тренируешься, наверное, много? – продолжила русалка, которой надоело петь и расчёсывать волосы в одиночестве. Так бы все и состригла ради длинных диалогов в ночи под луной.

– А то ж! – фыркнул довольный полурог и придурковато заржал, как делают все кони и конеобразные, когда радуются, играются или не в состоянии контролировать эмоции.

Он тут же отбежал, боясь перепугать новую знакомую. Но русалка лишь рассмеялась, тут же тоже затихнув и добавив:

– Ой, у тебя такой смешной голос… а хочешь рыбы покушать? А то я навялила больше, чем съем. Куда мне одной столько? – и она выудила из-за камня окуней на длинной коряге.

– Я вообще-то, вегетарианец, – признался полурог и тут же закивал. – Но за предложение спасибо. Давно мне никто еды не предлагал. А хочешь, я тебе сам рыбы наловлю? – добавил он и тут же устремился к берегу, заприметив вёрткую рыбину, чешуя которой блестела у самого берега.

Не слушая ответа, он тут же сорвался в бег и нацелив рог прямо перед собой, старательно угодил им в волну… почти.

Будь у него прежний длинный рог, массивная рыбина была бы пронзена в два счёта! А так пришлось пониже наклонить голову, компенсируя недостаток длины, и его полурог угодил в отбегающую волну. Тогда как сам Эрион угодил в песок, как неудачливый копейщик остриём в землю. И волна почти тут же вернулась, накрыв его с головой!

– Бр-р-р! – подскочил выпятивший от удивления глаза полурог и закричал с перепуга! – Ухи! Ухи! Ухи мои!

– Что случилось? – тут же подползла к нему перепуганная русалка, пока полурог тряс головой во все стороны.

– Вода! – кричал он, фыркая и брыкаясь. – Вода затекла!

– Давай я вытру! – тут же предложила русалка и подползла поближе по влажному песку. – Стой ты, не вертись!

Эрион замер, но русалка не могла достать до его ушей, только до самых кончиков. И тогда он сам прилёг на песок, позволяя ей вскарабкаться себе на спину. А затем приподнялся и новая знакомая оказалась верхом.

– Слу-у-ушай, как тут высоко, – удивилась она, мгновенно вытерев ему уши пучком сухой травы, подсушенной солнцем на берегу.

– Ага, сам люблю смотреть на всех сверху-вниз, – признался Эрион и немного повертев головой, предложил. – А хочешь, я тебя покатаю?

Русалка тут же посмотрела на небо, на котором зажглись первые звёзды. Солнце больше не жгло её кожи нещадно, а под почти полной луной было довольно светло. Не так, как днём, конечно, но тоже ничего. Видно весь берег. Вокруг ещё влажный песок.

– Давай! – обрадовалась она, всегда мечтая посмотреть округу не только с глубин, но и как следует на поверхности.

– Тогда держись за мою шею! – посоветовал Эрион и едва мокрые пальцы обхватили её, помчался что есть мощи.

Ветер взвихрил локоны Тараны. Они расправились как парашютные стропы, про которые писал в своих книгах Дракон, нередко летающий над окрестностями и рассказывающий свои истории и древним местным жителям, которые издревле обитали здесь до того, как этих лесов коснулась нога человека.

– А что там дальше? – спросила Тарана.

– Дальше? Луга и поляны! – припомнил Эрион.

– А что такое луга и поляны?

– Ну, это когда много травы. Зелёной-презелёной! Только совсем не морской. – заверил её полурог. – И цветы повсюду. Красивые, как сама душа леса. А это только его окраина.

– Тогда покажи мне поляны и траву не морскую! – попросила русалка, уже насмотревшись на берег за свою жизнь столько, что хоть картины по памяти рисуй.

И он понёс её к траве и закрытым на ночь цветам и тропам. Хоженым и не хоженым. И всё это радовало русалку даже в лунном свете, так они и носились, пока Эрион не остановился на новой границе.

– А дальше что? – спросила она, вглядываясь в место, где было ещё меньше света.

– Дальше? Подлесок! – припомнил Эрион.

– А что это такое?

– Это когда молодые деревья и кусты повсюду. А на кустах ягоды, а на деревьях – листва сладкая.

– Тогда покажи мне подлесок! – обрадовалась новым впечатлениями Тарана.

И он понёс её к кустам и молодым деревьям. И всё это радовало русалку даже в тусклом свете.

– А дальше что? – спросила она, вглядываясь в мрачные тени впереди, куда вовсе не попадал свет луны. И полурог остановился на мрачной границе тени и едва заметного света, что почти не пробивался сквозь густые кроны.

– Дальше – лес. Чащоба, – сказал Эрион, не горя желанием возвращаться туда в любое время суток.

– Лес? А что это?

– Это когда стволы старые из земли торчат-стоят, могучие, что сама сила леса, и темно даже по полудню. Свежо там в любую погоду, ветер в ветвях гуляет, повсюду мох, а деревья такие, что устанешь вокруг одного бегать!

– Тогда покажи мне лес! – уже не могла удержаться Тарана, хоть и боялась тени.

– Но там много веток, – заспорил полурог.

– И что с того? Да мало ли какие коряги из земли торчат? Чего теперь, не плавать, что ли?

– А не боишься, что зацепят твои волосы, пока по воздуху будешь плавать? – уточнил Эрион.

– С тобой я ничего не боюсь! – вдруг воскликнула Тарана, прекрасно понимая, что ещё одной возможности побывать в лесу у неё просто не будет, а ради новых впечатлений и волосы потерять не жалко.

– Тогда погнали лошадей! – бодро воскликнул Эрион и сломя голову, бросился в самую чащобу.

Чего только не сделаешь, когда друзья просят?

Но бежал он не быстро и в основном по хорошо знакомым тропам. Полурог уже не боялся столкнуться с прочими единорогами, больше на ветки посматривал, чтобы наездницу не потерять. А та рот открыла и во всю на поляны волшебные смотрят.

Всякий единорог знает, что волшебные поляны только в самом дремучем лесу!

Эрион резко остановился. Прямо посреди самой большой поляны в свете проникающей сюда луны с неба вдруг приземлился могучий дракон! Широко расставив крылья, он прижал задними лапами траву, затем что-то осторожно водрузил на старый, трухлявый пень.

– Всё, малая, прилетели. У папы перерыв. Зря я целую бочку воды в дорогу выпил. И всё-таки не молодой уже всех с неба полевать «священным дождём»! Помню, люди как-то чуть новую религию не изобрели так, подставляя лица под тёплый дождь среди зимы. А они бы почаще под ноги смотрели. И вообще, кто жёлтые сосульки ест, тот глупец. Да, Дракошка? Нельзя такое делать! И ты не будешь, правда?

Полурог с русалкой замерли, боясь шевельнуться. А на пне том драконица маленькая. Головой по сторонам вертит. Тоже ей всё интересно, принюхивается, приглядывается.

– Мама? – спросила она вдруг.

– Да какая тебе тут мама? – возразил Дракон. – Тут – папа! Скажи «па-па». А я на тебя замок сразу оформлю. Волком клянусь, что сразу лапу в чернила окуну и на гербовую печать поставлю! Хотя товарищи тебя и так в обиду не дадут. Это же уже не деревеньщины неотёсанные, а так… увальни городские. Но они – способные малые! Уже право первой брачной ночи отменили.

– Ма…ма? – уточнила Дракошка, со всем согласная, кроме пополнения лексикона.

– Да, мама. Только «папа»! – уточнил могучий дракон успокаивающим шёпотом, чтобы не разбудить местных фей и гномов. – Ну хочешь я тебе расскажу, как Манюня гуляет с папой?

– Мама! – тут же обрадовалась Дракошка.

Тяжело вздохнув, Дракон обвился вокруг пенька, чтобы никуда не делась и водрузив голову на его край, начал рассказывать.

* * *

Широко шагает папа. Но с ним рядом бежать не надо. Посадил на шею и катает. Личиком воздух Манюня рассекает.

Далеко с его шеи видно дитятке. Весь двор и улицу. Остановку и почту. Все магазины, все машины видит ребёнок. А людей вокруг сколько, что глаза разбегаются.

Все вдруг стали маленькими и смотрят снизу-вверх. Завидуют!

Сидит себе Манюня-катается. Вроде без коляски, а как быстро едет. Вроде не сама идёт, а всё равно гуляет. Только ушки мёрзнут. Шапочку забыли. Руки-то себе папа освободил, а про главное забыл.

Вернётся папа с малышкой домой. Возьмёт шапочку. Да вновь гулять пойдут.

– Надо умными сразу быть. Но не всегда получается, – скажет папа сочувственно, чтобы ребёнок не смотрел с укором.

Так и до качелей дойдут. Пересадит папа с шеи доченьку. И качать начнёт.

Тихо качает – грустит Манюня. Быстро качает – боится Манюня. Как поймать ту золотую серединку, когда хорошо, но не боязно? Старается папа. Да не всегда удаётся.

Устанет катать папа дочку вскоре. Подхватит Манюню под руки, да на песочницу отнесёт. Посадит на песок. Сам присядет на корточки рядом, призадумается.

– А лопатку-то мы с совочком забыли, Манюнь, – скажет он снова, вздохнув.

Вздохнёт дочка. И вправду, забыли.

Снова вернутся домой, возьмут лопатку и совок. Да снова гулять пойдут. Поиграют несколько минут. Да обратно занесут. Не хочет сидеть дочь в песочнице. На руки обратно просится. А с них на шею. Там веселее. А зачем им тогда лопатка?

Папа вновь на шею дочь посадит, как занесут. Как отказать? И снова гулять пойдут. Снова быстро идут, только ветер свистит в ушках. Так и до лесенки детской дойдут.

Подсадит папа Манюню на лесенку.

– Давай, ползи вверх. Укрепляй мышцы. Ты же у меня сильная. А у мамы – тем более.

А Манюне мышцы ни к чему. Не ползёт вверх и всё тут – высоты боится.

Ручки совсем слабые. Падает. Скатывается. Только успевай ловить.

– Эх, рано ещё на лесенку, – вздохнёт папа, мысль о турнике в квартире подальше задвигая.

Но куда спешить?

Тогда папа нос почешет и снова Манюню на шею посадит. В магазин понесёт. Вкусняшек купить. Спорт спортом, а перекус по расписанию. От хорошего шоколада ещё никогда никому плохо не было.

Выйдут из магазина отец и дочь, на скамеечку присядут. У малышки в одной руке шоколадка, в другой сок. А у папы пища для размышления.

Сидит папа рядом, прислушивается, присматривается к дочке. Задумал чего-то, а вслух не говорит. Наконец, подтолкнёт в бок, и скажет шёпотом, чтобы никто не слышал:

– Скажи «па-па».

Приподнимет бровку Манюня. Ничего не скажет. Сок допьет. Доест шоколадку. И снова на руки попросится. Папа салфетки забыл. Так что можно о голову руки вытереть.

Вздохнёт папа, прически новой не замечает. Только вновь катает на шее и пристаёт к наследнице: скажи, да расскажи. Всё ему слово заветное нужно.

А Манюня говорить не торопится. Умная малышка растёт. Всё понимает. Вот и сейчас молчит, потому что чаще надо с доченькой гулять. Чаще на шее катать. Тогда и «папой» назовёт и ещё много чего расскажет. По секрету. Как маме.

– Ну, ладно-о-о, – вздохнёт отец.

Нагуляются вволю на пару. И домой уставшие потопают.

Вот уже и в лифт садятся. Вот уже на свой этаж Манюня пальчиком нажимает с подсказки папы.

Но тут лифт как моргнёт, да темнота на миг покажется.

Манюня вдруг забеспокоится, да как со страху скажет:

– Папа!

Отец только в улыбке расплывётся. Обнимет дочь. И домой оба вернутся весёлые. Мама смотрит на них, и нарадоваться не может.

Почаще бы так гуляли.

* * *

Дракон закончил рассказ и с выжиданием посмотрел на свою наследницу. А та молчит. Глазами только хлопает.

– Ну? – подтолкнул её Дракон, стараясь не давить, но и на месте стоять не позволит. – «Папа»!

Молчит в ответ. Глазками лупает.

– Ай, ну и ладно! – снова вздохнул Дракон и потянулся. – Я тут с тобой уже всю жопу отсидел. Разомнусь, пожалуй, перед полётом.

– Жопа! – радостно воскликнула тут же Дракошка и ещё громче добавила. – ЖО-ПА!

– Нет-нет-нет, – тут же принялся виться рядом Дракон, переживая. – Мама нас не так поймёт! Не жопа, а папа! Там тоже есть слог «па», но как меняет смысл!

– Мама – жопа! – тут же впитала как сухая губка воду дочка и обрадованно повторила. – Мама-то – жопа!

– Да не мама-жопа, а папа… та ещё задница, так как научил не тому, – начал бурчать Дракон, перетоптав на нервной почве половину волшебной поляны.

– Что ещё за жопы посреди ночи? – тут же донеслось от разбуженной феи с растрёпанной причёской.

– Да, и причём тут мамы? – добавил хмурый гном, высунувшись из-за пня, после чего честно признался. – Я тут тёплого дождя которую ночь жду. Говорят, часто посреди ночи бывает, когда крылатая тень луну закрывает. А вы мне мешаете. Лучше дождь только – зимний! Но он – ещё реже!

В этот момент Дракон и понял, что тугодумы не только среди людей бывают.

– Идите вы знаете куда? – тут же распахнул крылья дракон на половину поляны и добавил тихо, отвернув голову от Дракошки. – В жо-пу.

– Папа-жопа! – вторила ему дочь, распахнув на четвертинку пня все свои маленькие крылышки и даже немного зашипев на окружающих, чтобы не злили папу.

– Нет-нет-нет, не надо так говорить, – больше ни с кем не спорил дракон, только сгрёб дочку в охапку передними лапами, взмахнул крыльями и как следует оттолкнувшись задними от пня, взлетел прямо среди не сомкнутых в центре поляны крон деревьев.

Они, может, и рады бы сомкнуться, но это была любимая драконья поляна, на которую летал отдохнуть после тяжёлого рабочего дня. Здесь дракон кричал на пень, чтобы не кричать на людей. И это была та самая поляна, которая необходима каждому уставшему дракону время от времени.

Все местные жители тут же замолчали и ещё некоторое время смотрели на то, как крылатая тень поднимается и растворяется среди облаков, постоянно повторяя: «мама-золото, папа-хороший, поняла»?

Глава 9 - Твёрдая рука

Каждый день Эрион и Тарана встречаясь на побережье и их дружба расцветала, как цветы весной на волшебной поляне. Эрион делился с ней историями о лесах и животных, которые в нём обитают. О том, как он был хранителем и стерёг их покой, пока позволяли.

Тарана, в свою очередь, рассказывала ему о глубинах мирового океана и тайнах мелководья у побережья, о скрытых под водной гладью кораблях, что давно нашли там свой приют. И утопленниках, которые давно поросли ракушками.

Однажды вечером, когда луна совсем скрылась с небосвода, Эрион набрался смелости и спросил русалку.

– Послушай, я понимаю, что у тебя хвост, а у меня – всего полрога. Но что, если бы мы могли быть вместе, несмотря на все преграды?

– Звучит неплохо, мне хорошо, когда ты рядом, – призналась Русалка, в последнее время уделяя внимание не столько своим волосам, сколько его.

Они подолгу сидели у большого камня, и она чесала его локоны своим костяным гребнем, пока вокруг ползали ракушки и бегали крабики.

– Вот-вот, – кивнул полурог. – Такие как мы должны держаться вместе. А то придут другие, не такие как мы и… будет всё не так. А нам оно надо? Явится ещё какое-нибудь зло, а мы сидим как дураки по отдельности и знать не знаем.

Она взглянула на него с нежностью и ответила:

– Если любовь, как и вода и находит путь даже сквозь камни, то злу и камни не помеха. Оно везде проникнет!

Эрион кивнул. Конечно, за время, проведённое на побережье (сколько они тут обитают? Тысячу лет или тысячу минут?), их дружба переросла в нечто большее. В безусловную, платоническую любовь, которая сильнее любых предрассудков.

И полурог, с его могучими копытами, и Тарана, с её нежной, мокрой душой, пахнущей солью, стали символом того, что даже самые разные существа могут найти общий язык, если их сердца бьются в унисон. А море – всему свидетель.

Но как это часто бывает в сказках, на их пути встали преграды. Сначала это были лесные духи, завистливые и недовольные. Они начали шептать о запретной любви единорогам, которые вскоре прекратили ржать и начали переспрашивать:

– Как, тот самый, с половиной рога… полюбил?! – шептали они друг другу и били копытами в негодовании. – Он в своём уме? Любить могут только те, у кого большой рог! Есть большой рог, значит хороший любовник. Люби себе на здоровья, и пусть другие завидуют. Нет – рога, будь добр, молчи, сиди себе тихо в кустах и не сифонь.

Духи леса с тех пор часто говорили друг другу: «сифонь» или «не сифонь», чтобы быть хоть немного похожими на могучих единорогов, которые теперь пристально следили из леса за побережьем и даже из подлеска. Более того, они стояли среди кустов и нагло пялились на полурога, давая ему понять, что дальше травы он в лес больше не пройдёт. Тем более – с русалкой!

Самой же русалке никто не угрожал. Вокруг неё бегали лишь крабы, бодро щёлкая клешнями и подпевая: «чака-чака!» или «чака-чака-чака!» и пританцовывали. Это веселило русалку и полурога и вдохновлённые этим танцем крабиков, они не боялись единорогов. Они знали, что их чувства сильнее любых слов красивых, но бестолковых и завистливых созданий.

– Признаюсь тебе, Тарана, порой они едят мухоморы. Как и лоси. Так что нередко бывают не в себе. Нечего на них внимания обращать, - поделился секретом полурог. – А наша любовь – это не просто капля в море, которая высохнет на камне на солнце в миг, а целый океан, способный смыть все преграды. Тем более, если они… попахивают. Как те ребята в кустах. Ты знала, что они нюхают друг другу круп?

– Как волки? – удивилась русалка.

– Как существа, которые никогда не подтираются. Но я-то хотя бы купаюсь на побережье каждый день и соли мне здесь хватает, есть что слизывать, а они там смотрят друг другу на жопы и говорят что-то вроде: «Семеон, ну ты сегодня совсем плохо выглядишь» или «А, ты, Сараманда, совсем не изменилась». А как они это узнают, когда в тени постоянно обитают и деталей на солнце не видно? А всё так же – по запаху. Так что там каждая жопа единорога наперечёт. А нанюхавшись задов под вечер и наевшись мухоморов, они носятся по волшебной поляне во весь опор, пока рогов в дуб не врежутся. А уже утром друг друга отдирают, причитая: «Сараманда, ты опять по самый корешок вошла?» или «Семеон, но это же не дуб, а Сараманда!». В общем, табун. Табунные интересы. Так что, не обращай на них внимания.

Русалка кивнула. Действительно, не такие уж и крутые ребята эти единороги. Так, чего доброго, совсем вымрут.

Но сказав друг другу волшебные слова: «давай быть вместе», русалка и полурог теперь бели неразлучны. Он охранял траву у леса, повернувшись к единорогам крупом, поигрывая хвостом и покрикивая:

– Видали? Видали? А вот – шишку вам в бок! А Сараманде – в печень!

А Тарана всякий раз кричала: «шухер!», когда на горизонте видела корабли или хотя бы рыбацкую лодку. И они вместе прятались за камень или залегали в траве, чтобы зло не заметило их, не приплыло и не коснулось.

Оно ведь было совсем рядом, кожей и чешуей чуяли! Но вот откуда оно придёт, из дремучего леса или из-за светлого горизонта, они не знали. И продолжали жить в неведенье, просто наслаждаясь каждым моментом, проведённым вместе.

* * *

Каждый день Эрион и Тарана встречаясь на побережье и их дружба расцветала, как цветы весной на волшебной поляне. Эрион делился с ней историями о лесах и животных, которые в нём обитают. О том, как он был хранителем и стерёг их покой, пока позволяли.

Тарана, в свою очередь, рассказывала ему о глубинах мирового океана и тайнах мелководья у побережья, о скрытых под водной гладью кораблях, что давно нашли там свой приют. И утопленниках, которые давно поросли ракушками.

Однажды вечером, когда луна совсем скрылась с небосвода, Эрион набрался смелости и спросил русалку.

– Послушай, я понимаю, что у тебя хвост, а у меня – всего полрога. Но что, если бы мы могли быть вместе, несмотря на все преграды?

– Звучит неплохо, мне хорошо, когда ты рядом, – призналась Русалка, в последнее время уделяя внимание не столько своим волосам, сколько его.

Они подолгу сидели у большого камня, и она чесала его локоны своим костяным гребнем, пока вокруг ползали ракушки и бегали крабики.

– Вот-вот, – кивнул полурог. – Такие как мы должны держаться вместе. А то придут другие, не такие как мы и… будет всё не так. А нам оно надо? Явится ещё какое-нибудь зло, а мы сидим как дураки по отдельности и знать не знаем.

Она взглянула на него с нежностью и ответила:

– Если любовь, как и вода и находит путь даже сквозь камни, то злу и камни не помеха. Оно везде проникнет!

Эрион кивнул. Конечно, за время, проведённое на побережье (сколько они тут обитают? Тысячу лет или тысячу минут?), их дружба переросла в нечто большее. В безусловную, платоническую любовь, которая сильнее любых предрассудков.

И полурог, с его могучими копытами, и Тарана, с её нежной, мокрой душой, пахнущей солью, стали символом того, что даже самые разные существа могут найти общий язык, если их сердца бьются в унисон. А море – всему свидетель.

Но как это часто бывает в сказках, на их пути встали преграды. Сначала это были лесные духи, завистливые и недовольные. Они начали шептать о запретной любви единорогам, которые вскоре прекратили ржать и начали переспрашивать:

– Как, тот самый, с половиной рога… полюбил?! – шептали они друг другу и били копытами в негодовании. – Он в своём уме? Любить могут только те, у кого большой рог! Есть большой рог, значит хороший любовник. Люби себе на здоровья, и пусть другие завидуют. Нет – рога, будь добр, молчи, сиди себе тихо в кустах и не сифонь.

Духи леса с тех пор часто говорили друг другу: «сифонь» или «не сифонь», чтобы быть хоть немного похожими на могучих единорогов, которые теперь пристально следили из леса за побережьем и даже из подлеска. Более того, они стояли среди кустов и нагло пялились на полурога, давая ему понять, что дальше травы он в лес больше не пройдёт. Тем более – с русалкой!

Самой же русалке никто не угрожал. Вокруг неё бегали лишь крабы, бодро щёлкая клешнями и подпевая: «чака-чака!» или «чака-чака-чака!» и пританцовывали. Это веселило русалку и полурога и вдохновлённые этим танцем крабиков, они не боялись единорогов. Они знали, что их чувства сильнее любых слов красивых, но бестолковых и завистливых созданий.

– Признаюсь тебе, Тарана, порой они едят мухоморы. Как и лоси. Так что нерезко бывают не в себе. Нечего на них внимания обращать, - поделился секретом полурог. – А наша любовь - это не просто капля в море, которая высохнет на камне на солнце в миг, а целый океан, способный смыть все преграды. Тем более, если они… попахивают. Как те ребята в кустах. Ты знала, что они нюхают друг другу круп?

– Как волки? – удивилась русалка.

– Как существа, которые никогда не подтираются. Но я-то хотя бы купаюсь на побережье каждый день и соли мне здесь хватает, есть что слизывать, а они там смотрят друг другу на жопы и говорят что-то вроде: «Семеон, ну ты сегодня совсем плохо выглядишь» или «А, ты, Сараманда, совсем не изменилась». А как они это узнают, когда в тени постоянно обитают и деталей на солнце не видно? А всё так же – по запаху. Так что там каждая жопа единорога наперечёт. А нанюхавшись задов под вечер и наевшись мухоморов, они носятся по волшебной поляне во весь опор, пока рогов в дуб не врежутся. А уже утром друг друга отдирают, причитая: «Сараманда, ты опять по самый корешок вошла?» или «Семеон, но это же не дуб, а Сараманда!». В общем, табун. Табунные интересы. Так что, не обращай на них внимания.

Русалка кивнула. Действительно, не такие уж и крутые ребята эти единороги. Так, чего доброго, совсем вымрут.

Но сказав друг другу волшебные слова: «давай быть вместе», русалка и полурог теперь бели неразлучны. Он охранял траву у леса, повернувшись к единорогам крупом, поигрывая хвостом и покрикивая:

– Видали? Видали? А вот – шишку вам в бок! А Сараманде – в печень!

А Тарана всякий раз кричала: «шухер!», когда на горизонте видела корабли или хотя бы рыбацкую лодку. И они вместе прятались за камень или залегали в траве, чтобы зло не заметило их, не приплыло и не коснулось.

Оно ведь было совсем рядом, кожей и чешуей чуяли! Но вот откуда оно придёт, из дремучего леса или из-за светлого горизонта, они не знали. И продолжали жить в неведенье, просто наслаждаясь каждым моментом, проведённым вместе.

* * *

Корша Тур теперь сам подолгу сидел за книгами из республики среди свечей и канделябров над дубовым столом. Чем ещё заниматься, пока крепится богоугодный альянс против вероломного дракона и строится дружеский флот, в который войдут все судна ближайших королевств?

Да, у города-государства Драконбурга нет морских границ, но то она, то другая деревня убегают от собственных сюзеренов, и напрашиваются к нему в вассалы, чтобы тоже книги почитать. Так он и приобрёл небольшую полоску влияния на побережье, а дальше захватит густой лес, цветущие поляны и кто знает, может даже заберётся высоко в горы, чтобы подышать альпийским воздухом? Но пока этого не случилось, король-воитель точно знал, что на море флот будет доминировать над рыбацкими лодками дракона, а в горах его свободных крестьян встретят прекрасно обученные наёмники из егерей с крюками и «кошками» на ногах, вздумай дракон снова взобраться повыше и занять какую-нибудь просторную пещеру с котами.

Нет, это война будет самой необычной за все время столкновения сил в Европе! Нужно было применить такой хитрый ход, чтобы напрочь запутать дракона, сбить с толку, лишить возможности для манёвра, а потом атаковать в лоб, пока в себя не пришёл.

Следуя этому плану, бывший паладин Корша Тур и читал книги. Прочтёт одну – верблюдов в Африке выпишет с наездниками. Пусть, мол, усиливают конницу. Прочтёт другую – слона ему подавай. Из Индии. На такого дракон точно смотреть будет с удивлением, пока обычные солдаты его копьями колоть будут, мечами рубить и стрелами повсюду тыкать.

– Ха-ха, чтобы на ежа был похож! – заявил себе под нос довольный король и глянулся на тени в углу кабинета с камином. Спать в таком нельзя, а если пойти спать в спальню, то там наложницы снова замучают. А если пойти спать к жене, то там сын орёт. И мочится. Мочится и орёт. Ест, потом какает. Снова орёт. И если не дай бог взять на руки, то этот круг замкнётся и будет уже не до книг.

А откуда он тогда про верблюдов и слонов узнает, чтобы разгромить тактически дракона? И лишить его стратегической инициативы?

Взяв очередную книгу из стопки, Корша прищурился. Хорошие всё-таки книги у республики. Надёжные, тяжёлые, крепкие. Вместо щита можно использовать. А они, дураки там все за стеной, их бесплатно выдают на руки всем желающим. По абонементу. Закорючку только поставь. Крестик какой или нолик. И бери, да убегай, одурачив жалких, глупых библиотекарей. Так его шпионы, соглядатаи и прочие «глаза и уши» на вражеской территории ему книги и таскают. И жене. И казначею. И генералу. И бог знает кому ещё.

– А капило юске ад ангес! (A capillo usque ad ungues), – сказал бывший паладин и перекрестился впервые на этой неделе, пока от церкви не отлучили.

Что означало ровно следующее: «От волос на голове до ногтей на пальцах ног». Или с ног до головы, если кому было привычнее.

Хотя кто его отлучит, если он сам себе отныне церковь, царь и бог? Ибо король на земле – посланник бога, что сидит на небе! Хотя, как он там сидит и мягко ли ему, никто почему-то не говорил. Разве что драконьи книги богохульно намекали, что гром гремит не от гнева господа, а потому что молния сверкнула, устроив битву на небе частиц столь малых, что глазу не видать.

«Да брешет как всегда, наверное», – спокойно отмахнулся от этой мысли Корша, как отмахнулся от своих обещания дракону, обязательств и план на будущее, в которых они должны были породниться семьями.

Кому вообще нужно дружить с драконами? Что ему, делать больше нечего?

Прекрасно понимая, что дракона так просто не взять, король нахмурился так, как будто потерял последний зуб перед трапезой шашлыком. Чувствующий горечь утрат, он сразу собрал вокруг себя всех отважных воинов объединённых королевств и призвал всех желающих сходить в поход на дракона. И как звёзды собираются в созвездие, проходимцы и герои разных мастей собирались в городах и требовали немедленно выдать им жалование, чтобы основательнее подготовиться к походу. И одни, действительно, рады бы добыть себе доспехи по росту, тогда как другие добудут себе лишь сифилис от всех окрестных домов терпимости, ежели дать им хоть монету наперёд.

Но поход обязательно будет! Ведь он уже призвал каждого мужчину, способного поднять меч, обнажить его против чудовища, что все людские души. Потому что… ну что это такое? Только начнёшь книгу читать, а она берёт и заканчивается! А он, может, тоже не прочь про звёзды почитать и роботов. Да вот хотя бы своим куртизанкам в спальне, которые ничем удивить уже не могут, тогда как он их удивляет каждой главой вслух.

Скрипнув зубами и потерев сонные глаза, Корша отринул сон и всё-таки открыл следующую книгу.

Прочитает всего одну главу, а потом отоспится! Ну а уже утром, со свежей головой, он и куртизанок порадует и героям что-нибудь новое пообещает. И сыном займётся, а может и дочерью, если одна из любовниц не передумает. Ведь пока крепка не только его рука, но и… ум!

Однако, там уже будет совсем другая жизнь, а пока ему интересна та, что притаилась на белёсых страницах.

* * *

О приходе Жнецов немедленно узнал каждый, кто в тот момент смотрел телевизор, сидел за компьютером или держал в руках смартфон. Их корабли приземлились одновременно в каждом крупном городе Земли, на главной площади. На глазах ошарашенных туристов и местных жителей, жадно ловящих непонятное явление в объективы камер гаджетов, или тихо, под покровом ночи.

Корабли выглядели как идеальные белые сферы, диаметром примерно с трёхэтажный дом. Cкользили сквозь пространство без единого звука. Ни сопел, ни вырывающегося из них пламени. Что за сила приводит в движение? Приземлились мягко, не повредив покрытие, будто их бережно двигала огромная рука. Выпустили три тонкие, отливающие металлом, опоры.

Из каждого корабля вышла троица пришельцев. Гуманоиды ростом в два с половиной метра, тонкие, вытянутые. С кожей нежно-сиреневого оттенка, на удивление приятного глазу, и огромными фасеточными глазами на тонких лицах.

Тела пришельцев скрывали свободные белые одежды до пят. Рассмотреть можно только головы – удлинённые черепа с массивными лбами, лишённые волос – и тонкие кисти с длинными паучьими пальцами.

Сделав пару шагов от корабля, пришельцы замерли, не обращая внимания на взволнованную толпу. Затем тот, что стоял чуть впереди, заговорил – на языке той страны, где находился. Слова он выговаривал непривычно, но вполне разборчиво:

– Приветствуем вас, люди Земли. Мы – представители Высшего Закона Вселенной и прибыли для его исполнения.

Едва инопланетянин заговорил, прямая трансляция его речи включилась на каждом экране, подключённом к той или иной сети передачи данных: в домах, офисах и школах, на биржах и в аэропортах. Даже в барах, где болельщики напряжённо следили за ходом матча. И тем более на совещаниях правительств. Она пробилась в самые секретные и защищённые каналы, донося слова пришельца:

– Согласно Закону, один из представителей вашего вида должен отдать жизнь ради того, чтобы ваша цивилизация продолжала существовать. Он должен принести эту жертву добровольно и с радостью.

Люди по всему миру слушали, оцепенев от неожиданности и теряясь в догадках: это невероятно крутой и реалистичный розыгрыш – или невозможная, чудовищная правда?

– У вас семьдесят два часа на то, чтобы принести жертву. Время пошло.

* * *

Три месяца до прилёта Жнецов

Школьный коридор, только что полный оживлённых голосов и смешков, как-то странно притих.

Анна обернулась. По коридору шла девушка, будто сошедшая со страниц греческих мифов. Безупречные черты лица. Роскошные волосы золотым водопадом спадают на плечи. Небесно-синие глаза. Чистая гладкая кожа словно светится изнутри.

Красавица, казалось, плыла над полом, едва касаясь носками туфель. Ребята расступались перед ней.

Поравнявшись с Анной и Джинджер, она кивнула в ответ на приветствие, не замедляя шага, явно торопясь куда-то по своим делам. Вскоре её скрыли чужие спины.

– Кто это? – выдохнула Анна.

– Мелоди Белл. Дочь сенатора Белла.

– Королева школы?

Джинджер посмотрела на неё странно, словно решая, стоит ли посвящать новенькую в эту тайну.

– Да. Можно сказать и так.

– А где её подруги?

– У Мелоди нет подруг.

Нет подруг у королевы школы?! Это шутка?

Но лицо Джинджер было абсолютно серьёзным.

– Разве так бывает?

Джинджер улыбнулась.

– Бывает. Сама увидишь.

* * *

Пока простые граждане терялись в догадках, правительства городов и стран собирались на экстренные совещания.

Некоторые решили, что «пришельцы» – просто потерявшие берега пранкеры. Отправили наряды полиции – арестовать наглецов и хорошенько их проучить. Но когда до кораблей оставалось метров двадцать, полицейские упёрлись в невидимую стену.

Открыли огонь на поражение – но пули, ударяясь в невидимый щит, исчезали без следа. Тогда против инопланетян бросили войска. Но их силовые поля поглощали любые снаряды, ракеты и боеголовки с той же лёгкостью, не замечая разницы в силе атаки.

Сами пришельцы не двигались с места. Непрерывный огонь из всех калибров, грохот и взрывы, казалось, вовсе не тревожили их.

Щиты инопланетян пытались резать лазером – безрезультатно.

Применили газы и боевые отравляющие вещества, но и они не действовали на незваных гостей.

В других странах правительства оказались умнее. К кораблям потянулись делегации: разузнать у пришельцев побольше о них самих и о Высшем Законе.

Инопланетяне отвечали на все вопросы, но так, что их ответы ничего толком не проясняли. От всех приглашений отправиться на торжественный приём в их честь или хотя бы в апартаменты для почётных гостей – отдохнуть с дороги – отказывались вежливо, но непреклонно. Оставались у кораблей, будто часовые на посту: неважно, холод, дождь или жара.

Прямо на площадях для пришельцев накрыли столы с угощениями на любой вкус. Они не притронулись ни к чему.

Журналисты и блогеры вели с площадей круглосуточные репортажи. Кто-то, вспомнив стары игры и фильмы, назвал инопланетян «жнецами», другие радостно подхватили.

Правительства тем временем перешли к торгу. Жнецам предлагали нефть, золото, платину, медь, серебро, драгоценные камни, древесину, зерно, картины, музыку, живых бабочек и жертвенных животных, а также множество других, самых неожиданных вещей. Кто знает, что покажется ценным этим существам, непохожим на людей? Что примут в уплату за то, чтобы убраться с планеты, не уничтожая человечество?

Но Жнецы отвергли все подношения. А спустя двенадцать часов после высадки транслировали по всем каналам ещё одно обращение:

– Люди Земли, вы напрасно тратите время. Нас не уничтожить. Ваши дары нам не нужны. Нам нужна только жертва. Получив её, мы тут же уйдём и больше вас не потревожим.

* * *

Месяц до прилёта Жнецов

Анна ходила в новую школу уже два месяца. Подружиться с Мелоди у неё так и не вышло. Дочь сенатора держалась особняком: ровно и приветливо со всеми, но словно окружив себя невидимой стеной.

Мелоди увлекалась философией – и Анна записалась в дискуссионный клуб. Мелоди работала волонтёром в организации по защите окружающей среды – и Анна устроилась туда же.

Общаться по делу с Мелоди было легко, но от попыток просто поболтать она уходила с той же лёгкостью.

В тот день Анна, выйдя прогуляться между уроками, забрела в дальнюю часть школьного парка, где обычно никого. Но в этот раз она увидела Мелоди: та сидела, откинувшись на спинку скамейки, и глядела в пронзительную небесную синь, где проплывали редкие облачка. Её глаза казались осколками неба.

Анна хотела спросить, можно ли присесть. Но вместо этого выпалила:

– Тебе часто бывает одиноко?

Мелоди перевела на неё взгляд, слегка затуманенный, будто мысли блуждали где-то далеко.

– Никогда.

Она явно не горела желанием продолжать разговор. Но Анне показалось, что именно сейчас крепостная стена, окружающая Мелоди, истончилась немного. Её можно пробить – и внутри обнаружить маленькую напуганную девочку, которой кто-то когда-то сделал очень больно и теперь она прячется от всех. Ребёнка, который истосковался по любви и ласке.

– Мне кажется, тебя что-то гнетёт. Почему бы тебе не поговорить об этом с кем-то, кому можешь доверять?

Мелоди чуть приподняла брови.

– Почему ты решила, что мне это нужно?

– Всем людям это бывает нужно.

– Значит, я не человек, – ответила Мелоди ровно. Откинулась на спинку и чуть прикрыла глаза, снова вглядываясь в небо.

Анна побрела обратно к школе, чувствуя себя полной дурой. Не было никакого напуганного ребёнка. Мелоди не играет в одиночку, которой не нужен никто, – кроме разве что редких зверей в джунглях, которых нужно спасать. Она в самом деле такая.

Может, она и вправду из космоса?

* * *

На площадь выползла, порыкивая, боевая машина пехоты. Остановилась на почтительном расстоянии от корабля пришельцев.

Из машины выбрались два десятка солдат. Все добровольцы, лучшие в своих подразделениях. Выстроились в шеренгу.

Один из Жнецов тронулся с места.

Впервые с момента высадки кто-то из инопланетян оставил свой пост. Сердца всех, кто, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой, забились чаще.

Поравнявшись с первым солдатом, Жнец остановил на нём пристальный взгляд.

Солдат уже мысленно умер героем от рук инопланетных тварей, спасая своей жертвой человечество, зарабатывая посмертный орден и щедрую пенсию семье, когда Жнец произнес:

– Ты не радуешься.

И шагнул к следующему.

Выдохнул ему в лицо те же слова.

Затем снова и снова.

Каждый, чью жертву Жнец отвергал, в первый миг вспыхивал от радости – умирать не придётся – но затем, устыдившись, опускал голову.

Подойдя к чернокожему сержанту Джонсу, сияющему улыбкой от уха до уха – если он станет жертвой, правительство будет платить каждому из его большой семьи по миллиону долларов в год! – инопланетянин произнёс:

– Ты радуешься не жертве, а избавлению от нужды.

Улыбка Джонса увяла. Шумно выдохнув, он стиснул кулаки.

– Да вы издеваетесь! – выкрикнул Андреас, последний в строю, когда отвергли и его. – Мы все здесь готовы умереть! Мы пришли добровольно! Чего вам ещё надо? Мы радуемся так, как только могут люди, когда идут на смерть! Ради того, что любят больше жизни!

Жнец не ответил. Развернулся, направляясь обратно к кораблю.

Андреас бросился за ним, выхватывая нож. Замахнулся, целясь пришельцу между лопаток, но лезвие исчезло, едва коснувшись одежды.

В руке Андреаса осталась бесполезная рукоятка. Отшвырнув её, он попытался схватить инопланетянина, но руки только скользнули по силовому полю, укрывающему тело Жнеца невидимым скафандром.

Сослуживцы скрутили Андреаса, заломив руки за спину.

– Совсем спятил? Из-за тебя нас всех...

Но Жнец даже не обернулся. И, уж конечно, не стал мстить за неудавшееся покушение. Вернулся на прежнее место и замер, как статуя древнего бога в ожидании новых жертв.

Глава 10 - Твёрдая рука-2

Ажиотаж вокруг Жнецов только разгорался!

– Какого хрена им надо? – прошипела мать, напряжённо вглядываясь в экран.

Денни, младший брат Анны, уставился на неё, разинув рот.

Никогда раньше мать при них не ругалась.

– Да кто ж знает, милая, – отозвался отчим, хрустя чипсами. – Это же Чужие.

Мать резко обернулась к нему.

– А если эту долбаную жертву так и не найдут? Они просто возьмут и убьют нас всех?

– Не убьют. Людей на планете семь миллиардов. Кто-то что-то да придумает.

* * *

– Так прямо взять – и помереть? Гы-гы-гы, во прикол! Жжёшь, чувак...

Из автобуса на площадь выбирались наркоманы. Пошатывались на ходу, таращили глаза, странно размахивали руками. Все под кайфом от любимого снадобья и потому в самом бодром расположении духа. Даже собственная смерть казалась им уморительной шуткой.

Некоторые не могли найти двери. Им помогали санитары. Они же выстроили уже начавших разбредаться по площади любителей дурмана в подобие шеренги.

Жнец направился к строю.

Ближайший наркоман расхохотался ему в лицо и показал большой палец вверх:

– Классный костюм на Хэллоуин, братан!

– Ты радуешься не жертве, – произнёс пришелец со своим обычным безразличием и направился дальше.

Пять минут спустя санитары, тихо матерясь, погрузили в автобус пациентов в том же составе.

Всех их ждал жестокий отходняк. На дозы правительство не поскупилось.

* * *

– Мы делаем всё возможное...

Голос отца звучал сильным и уверенным, как всегда. Он стоял за трибуной прямо, с лицом человека, который полностью контролирует ситуацию. Но из толпы, пробившись сквозь усиленный динамиками голос оратора, донёсся выкрик:

– Что ж ты сам не пойдёшь жертвой?

– Да, давай! Выполни свой грёбаный долг, а не просто болтай о нём!

Оператор взял общий план, и стало видно, как первые ряды качнулись вперёд, напирая на полицейских. Камера тут же переключилась на отца.

Он умолк на полуслове, прислушиваясь к тому, что говорил в скрытый динамик начальник охраны. Затем сошёл с трибуны и, пригибаясь, поспешил к автомобилю. Толпа бесновалась, напирая на охрану и выкрикивая оскорбления.

Значит, отец ожидал чего-то подобного. Потому и настоял, чтобы они – впервые – остались дома и смотрели его выступление по телевизору, а не из первых рядов.

– Боже... – прошептала мать и порывисто обняла Мелоди. – Это конец. Прости нас, доченька. Мы не знали, что так будет...

В её голосе послышались всхлипы. Отстранившись, Мелоди увидела бегущие по щекам матери слёзы.

– Мама. Ничего ужасного пока ещё не случилось. Люди нервничают. Их можно понять. Но мы найдём выход.

– Полагаешь?

Мать смотрела на неё как маленькая испуганная девочка.

– Непременно, – заверила Мелоди, обнимая мать и гладя по волосам, таким же гладким и шелковистым, как у неё.

* * *

Измождённый человек, распростёртый на каталке, смотрел на Жнеца широко открытыми глазами. В глубине их билась, как птица в клетке, отчаянная надежда. Он не мог сесть – слишком ослаб – но изо всех сил вытянул шею, приподнимая голову.

– Ты радуешься не жертве, – бросил пришелец равнодушно, – а избавлению от страданий.

Человек содрогнулся всем телом. Затем уронил голову набок и заплакал.

Вместо быстрой и, вероятно, лёгкой смерти его теперь ждала медленная и мучительная.

Санитары развернули каталку, чтобы грузить его в машину и везти обратно в хоспис.

К кораблям пришельцев съезжались со всей страны безнадёжно больные. Умирающие от рака. Глубокие старики и те, кто не видел смысла жить дальше. Каждый был готов своей смертью, и без того неизбежной, послужить спасению человечества. Многие жаждали смерти как избавления.

Но Жнецы не находили в них той неведомой радости, которую ждали от жертвы. Их не трогали слёзы и мольбы. Милосердие было им так же чуждо, как жадность и страх.

По площади, запружённой каталками, инвалидными колясками и людьми на костылях, теперь бродили все три пришельца, оглашая каждому неизменный приговор.

До истечения срока ультиматума оставалось меньше суток.

* * *

Всю ночь с улицы доносились крики, топот, звон разбитого стекла, затем стрельба и вой сирен. Выглянув утром из окна, Анна увидела разбитые витрины магазинчиков напротив, разбросанный товар и несколько неподвижных тел на асфальте.

Занятия в школах отменили. По улицам ходили патрули – люди в полицейской форме и в военной. Отчим подпёр дверь мебелью и запретил Анне с братом даже нос высовывать на улицу.

Анна сидела в комнате, и мысль, которая сперва показалась безумной, постепенно перерастала в уверенность.

Это она должна стать жертвой!

Возможно, ради этого она и появилась на свет. Спасти мир своей гибелью.

Подкравшись к двери на цыпочках, она заперла её и так же бесшумно пробежала к окну. Выбралась. Затаив дыхание, спрыгнула на крышу пристройки – металлический настил грохнул под ногами – с неё на землю и, пригибаясь, побежала за угол, где её уже не увидят из окон.

Вдоль улиц виднелись обугленные остовы машин. Пахло гарью. Анна двигалась короткими перебежками, прячась от патрулей – вдруг у неё потребуют документы и, как несовершеннолетнюю, отведут домой?

К счастью, их было немного. До площади она добралась без приключений.

Сердце ёкнуло при виде сторожевой будки и двухчасовых с автоматами. Но их уже не обойти – оцеплена вся площадь.

Удача улыбнулась Анне снова: её пропустили даже без расспросов, только обыскав. Похоже, у солдат был приказ – пропускать всех желающих предложить себя в жертву, а задерживать только сумасшедших, кто надумает проникнуть с оружием и устроить бойню среди беззащитных людей. Несколько безумцев уже пытались ублажить Жнецов кровавой баней, начисто позабыв их слова о добровольности жертвы.

Людей было много. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то бормотал проклятия.

Через всю площадь вились три огромные человеческие змеи, их головы терялись там, где поблёскивал белый купол корабля. Анна встала в хвост ближайшей очереди, за стариком, который устало опирался на палку.

Порой вся очередь делала крохотный шаг вперёд. Ещё чью-то жертву отвергли...

Чего не хватает всем этим людям?

Они идут на жертву не из радости, а из чувства долга? Ради избавления от страданий?

Двигаясь вперёд вместе с очередью, Анна задумалась: чем же её радует жертва? Она станет героиней! Мама, отчим и Денни будут гордиться. И даже родной отец – тоже будет гордиться.

Умереть молодой – прекрасно. Не будет старости, морщин, болезней. Не будет взрослых проблем. Она не влюбится в подонка, который будет её бить. Не окажется в нищете на улице. Не будет день за днем таскаться на ненавистную работу, улыбаясь и чирикая в ответ на хамство, ведь иначе выгонят...

Мгновение боли – и всё. Больше никакой боли, никаких проблем. Никаких тяжёлых и грустных мыслей. Никогда.

Над толпой показалась голова Жнеца: непроницаемые фасеточные глаза, сканирующие каждого, будто камеры видеонаблюдения. Её бросило в пот. Опять думает о плохом! Так нельзя. Надо о хорошем.

Она представила памятник – прекрасный обелиск из белого мрамора, утопающий в живых цветах. Родители приводят сюда детей, чтобы рассказать о её подвиге. На памятнике её лучшее фото. Вот такой пусть помнят – молодой и красивой...

Отец смотрит издали со слезами на глазах. Теперь-то он понимает, кого потерял, и горько жалеет, что ушёл от них с матерью.

Старик шагнул в сторону. Она оказалась прямо перед Жнецом.

В голове стало пусто, словно все мысли вытянуло огромным пылесосом.

Жнец остановил взгляд на ней и тут же припечатал:

– Ты радуешься не жертве, а избавлению от страхов.

* * *

Когда до истечения срока ультиматума оставалось двенадцать часов, на площадь в столице прибыл президент. Он произнёс перед Жнецами такую речь о милосердии и ценности каждой жизни, что, когда он договорил, в голос рыдали даже мужчины у экранов.

Не изменились только лица Жнецов. После томительно долгой паузы один из них произнес:

– Закон един для всех.

– Хватит прикрываться законом! Вы просто смеётесь над нами. Сотни, тысячи людей пришли к вам по доброй воле, чтобы стать жертвой! Но вы всех отвергли. Вы требуете невозможного – того, что человеку просто не под силу! Вам просто нужен повод нас уничтожить. За что? Чем мы заслужили вашу ненависть?

В глазах президента стояли злые слёзы. Этих слов не было в сценарии. Он говорил от сердца – то, о чём думали в эти дни миллионы людей.

– Нам нужна жертва, – ответил Жнец безучастно. – Всего одна. Больше ничего.

* * *

– Это конец, – проговорила мать глухо, каким-то мёртвым голосом. Отвернулась от телевизора, уронила голову над подлокотник дивана. Плечи мелко затряслись.

Отец щёлкнул пультом, погасив экран. Придвинулся к матери ближе, обнял её, приговаривая с натужной улыбкой:

– Ну ты что, малыш... Ещё есть время. Что-нибудь придумают. Наверняка уже придумали. В правительстве – умнейшие люди. У них просто припрятан в рукаве козырь, чтобы эффектно бросить на стол в последний момент. Народ будет в экстазе. Всё рассчитано. Ты же знаешь...

Он говорил даже убедительно – большой опыт в политике, как-никак. Но Мелоди видела его улыбку.

Так отец улыбался, когда рушились все планы и оставалось только держать на лице хорошую мину.

Значит, время пришло.

То, что она смутно чувствовала, ещё только наблюдая за прилетом Жнецов, теперь обрело ясность – и силу намерения.

– Я хочу съездить туда, на площадь. Отвезёте меня?

Она произнесла это негромко, но мать обернулась тут же. Опухшие от слёз глаза сузились в щёлки, а губы сжались в тонкую линию.

– И думать забудь. Нечего там делать.

Отец положил руку матери на плечо. Она в гневе оттолкнула её.

– Почему бы и нет, Ольга? Съездим все вместе. Пусть посмотрит на этих... Её жертву точно не примут.

– Уверен?

– Абсолютно. Ничью не приняли. Для неё это будет ценный урок.

Мать нехотя кивнула.

Мелоди мысленно поблагодарила отца. Пусть даже он заблуждается, вскоре это будет уже неважно.

Он воспитывал её победительницей. И она оправдывала его доверие – становилась первой в каждом деле, за которое бралась. В учёбе. В спорте. В школьном парламенте. В волонтёрстве.

В этот раз она тоже не подведёт.

Кажется, она догадалась, что нужно Жнецам.

* * *

Бронированный автомобиль въехал на площадь в предрассветной тиши, нарушаемой только глуховатым шелестом колёс по каменным плитам.

Мелоди вышла первой и замерла, вдыхая тот аромат свежести, который бывает разлит в воздухе только ранним утром.

Площадь пуста. В воздухе скользили, тихо стрекоча лопастями, несколько репортёрских дронов.

У дальнего края виднелись камуфляжные палатки. Некоторые из стариков и безнадёжно больных, ещё недавно прибывавших со всего округа, решили здесь и остаться – встретить конец света там, откуда начнётся его гибель. Военные поставили для них палатки, благотворительные организации подвозили горячее питание.

До истечения срока ультиматума оставалось восемь часов и две минуты.

Мелоди задышала глубже, смакуя каждый глоток воздуха. Как же сладки последние минуты... Она умрёт не напрасно. Её жертва войдет в историю. Каждый ребенок в стране будет знать её имя. Запомнят юной и прекрасной. Старость и болезни не коснутся тела, не изуродуют...

Нет. Так думать нельзя. Это тщеславие и страх. Жертву из таких побуждений не примут.

Она закрыла глаза и постаралась ощутить под собой Землю – живую, дышащую планету. Рыхлую почву. Прохладу подземных вод. Бульканье пьющих её корешков. Тоннели, по которым снуют мыши, землеройки, кроты, муравьи: хлопочут, обустраивая норки, запасая пищу на зиму. Ещё глубже земля твердая, спёкшаяся от жара – он поднимается от кипящей в глубинах магмы.

Земля простирается во все стороны. Где-то далеко на её край, покрытый мелким белым песком, с печальными вздохами накатывает прибой, – вдох-выдох, вдох-выдох. Пахнет водорослями. Птицы кричат, приветствуя встающее из океана солнце. Шелестят ветви. В кронах резвятся маленькие, ловкие зверьки. Трава колышется волнами. Между стеблей снуют удивительные создания, похожие на крохотные, совершенные машины. Цикады поют, как симфонический хор. Одуряюще пахнет ночными цветами.

Эта планета будет жить. Она уцелеет и пребудет вечно. Радостное биение жизни, складывающееся из пульса миллиардов крохотных и огромных сердец, – пребудет вечно.

Она слушает этот ритм. Слышит дыхание самой планеты. Радость жизни вливается в неё с каждым вдохом, словно вино. Наполняет каждую клеточку тела до краев, пока она не ощущает, что задыхается от восторга, а сердце вот-вот разорвется от полноты нахлынувшего счастья.

Только тогда она идёт через площадь.

Под ногами бьётся огромное сердце планеты. Пульсация проходит через всё тело, громко стуча в висках. Она слушает только этот ритм. Полной грудью вдыхает воздух, и с ним по телу волной разливается радостная сила.

Из палаток наблюдают те, кому не спится. Дроны вертятся поблизости, ловя удачные ракурсы. Родители следуют в десятке шагов позади, отец придерживает мать за плечи. Всего этого Мелоди не замечает. Она дышит вместе с планетой.

Жнецы на своих местах. Никто из них не выходит навстречу.

На плиты падает длинная тень, макушкой касаясь корабля. Ликующе кричат птицы.

За спиной Мелоди поднимается солнце, окрашивая площадь в розовые тона.

Планета словно просыпается, чтобы взглянуть.

Она останавливается перед Жнецом. Вдыхает, чувствуя под собой всю планету. Ощущает всю её массу, плывущую по орбите вокруг Солнца. Чувствует всю бурлящую на поверхности жизнь.

Она и есть – эта планета и эта жизнь. А то, что стоит перед Жнецом, – лишь крохотная частица. Частица, которая сейчас ощущает всё тело: не впервые, но так полно и ярко, как никогда прежде.

– Вот радость, – произносит Жнец негромко, протянув к ней руку, но не касаясь. – Мы принимаем твою жертву.

Тишина.

Как после громового раската.

Получилось!

Её мир будет жить.

– Не смейте её трогать! Слышите? Она ещё ребенок! – мать с криком бросается на Жнеца, но другой инопланетянин перехватывает и держит за руки, пока она бьётся в истерике, призывая на их головы все мыслимые проклятия.

Первый Жнец кладёт руку на плечо Мелоди и ведёт к кораблю, где открылся проём.

– Мелоди! Откажись! – кричит мать. – Не делай этого, слышишь?

Она оборачивается, только войдя в корабль. Видит встающее солнце и залитую розовым светом площадь. Отец с матерью рыдают в обнимку, стоя на коленях.

– Жертва принята, – гремит над головой бесстрастный голос.

И Мелоди понимает, что осталось последнее – достойно встретить смерть. Не дрогнуть перед ней.

* * *

– Жертва принята, – прогремел нечеловеческий голос над каждой из площадей, где приземлились корабли.

Все Жнецы замерли. Некоторые на половине шага, будто в детской игре. Затем развернулись и, не обращая ни на кого внимания, направились обратно к кораблям, чтобы скрыться внутри.

Корабли втянули опоры и без единого звука взмыли в небо, уменьшаясь, пока не превратились в едва различимые точки.

Люди наблюдали, оцепенев и боясь поверить в чудесное избавление. Затем с криками бросились обнимать друг друга, даже незнакомые, кто смеясь, кто плача, а кто одновременно испытывая и радость, и печаль.

* * *

Внутри корабля пахло озоном и чем-то ещё странным, но приятным.

Круглая комната с белыми стенами, плавно перетекающими в такие же белоснежные потолок и пол. Посредине стол, похожий на операционный. Больше ничего. Никакой мебели и приборов. Нет даже ламп – ровный, яркий, но не режущий глаза свет словно испускает вся поверхность комнаты.

Жнец указал на стол. Мелоди послушно забралась. Легла на спину, глядя в мягко сияющий потолок.

На руках и ногах защелкнулись зажимы. Прямо жертвенный алтарь...

Жнецы окружили её с трех сторон, безучастно глядя фасеточными глазами.

– Можно задать вопрос? – попросила она, сглотнув пересохшим горлом. – Всего один.

– Разумеется, достойная дочь Земли.

– Почему Великий Закон требует... именно такой жертвы?

Она не особо рассчитывала на ответ. Жнецам задавали этот вопрос много раз, и каждый раз они уходили от ответа. Но, видимо, жертве полагались некие привилегии, поскольку тот же пришелец заговорил:

– Не мы установили Закон. Мы только изучаем его, наблюдая за сотнями и тысячами цивилизаций, которые рождаются во Вселенной. Закон гласит: цивилизация, которая подошла вплотную к Великому Переходу, практически не имеет шансов пройти его без Хранителя. Если не выбрать Хранителя, она погибнет.

– К Великому Переходу?

– Да. Он состоит в обретении власти над материей.

– А Хранитель...

– Им станешь ты.

– Я думала, вы убьёте меня!

– Мы не убиваем живых существ.

– А если бы жертву... то есть будущего Хранителя... не нашли за семьдесят два часа?

– Мы бы улетели. А ваша цивилизация продолжила бы свой путь к неизбежной гибели.

Значит, она зря боялась, что Жнецы уничтожат Землю? Отец с матерью боялись напрасно? Всё человечество зря тряслось от страха?

– Но почему? Почему вы сразу не сказали правду? Мы думали, вы уничтожите Землю!

– Мы хотели, чтобы вы так думали. Страх срывает все маски и обнажает суть.

В этом была логика. Безукоризненная, но полностью лишённая человечности. Впрочем, Жнецы ведь не люди... Объяви они, что ищут Хранителя, чтобы наделить его неким могуществом, к кораблям потянулись бы совсем другие люди.

А так – силу получит тот из людей, кто искренне готов умереть, чтобы жили Земля и человечество. Умереть счастливым.

Она прислушалась к своим чувствам, но так и не поняла, чего же в них больше – злости на обман или облегчения от того, что никому не придется умирать.

– Да. Я понимаю, зачем вы это сделали. Значит... значит, я не умру?

– Умрёт твоя прежняя сущность. И родится новая. Тебе страшно?

– Немного, – честно призналась она. – Но я готова.

Жнецы чуть склонили головы.

В тот же миг все её тело пронзила острая боль, прожигающая до костей. Она закричала бы, но связки тоже вспыхнули в этом огне... а затем боли не стало.

Она поняла, что парит в воздухе. Без всяких усилий, без поддержки. Смотрит сверху на макушки Жнецов и операционный стол. Там лишь горстка пепла – всё, что осталось от её прежнего тела.

У неё нет рук. Нет ног. Нет тела. Даже глаз, скорее всего, нет. Но она мыслит. Следовательно, существует.

«Значит, я... – проговорила она мысленно, ведь у неё больше не было ни губ, ни языка. – Всё получилось?»

Один из Жнецов поднял голову и взглянул прямо на неё.

«Да, – ответил, не открывая рта, но она ясно услыхала голос, уже не бесстрастный, а полный отеческой гордости. – С вознесением, Хранитель. Береги свою планету. Не дай своему народу погибнуть».

Она поняла, что слышит не только его голос. Шум прибоя. Шелест ветра в кронах деревьях. Ровный гул автомобильных моторов. Рёв самолетов и корабельных гудков. Человеческие голоса. Музыка. Трение литосферных плит. Скольжение нейтрино сквозь толщу планеты. Все эти звуки она воспринимала одновременно, но каждый оставался чётко различим, не смешиваясь в какофонию.

Она увидела всю планету. Во всех диапазонах – не только видимом, но и инфракрасном, ультрафиолетовом, рентгеновском, терагерцовом.

Как же красиво!

Она ощутила планету так, будто находилась одновременно в каждой её точке – или обволакивала всю Землю невидимым полем. Ледяной холод океанов у полюсов и тепло воды у экватора. Жар солнца на дневной стороне и прохлада ночной. Топот буйволиных стад и острые жала нефтяных буров. Кипение раскаленной магмы под тонкой корой. Проникающий шелест радиоволн.

В некоторых точках огромного тела планеты ощущалось покалывание. Сосредоточившись на одном из таких мест, она разглядела ребёнка под завалами рухнувшего дома. Малыш уже не плакал, а тихо всхлипывал от голода и страха.

Она потянулась к плите, грозящей рухнуть на обречённого. Проникла глубже, вошла в её атомарную решётку. Стиснула с одной стороны, уплотняя, чтобы удержать в равновесии, но тут же поняла, что долго так не удержит, ещё не настолько владеет новообретённой силой, так что одновременно потянулась вокруг, ища, кого позвать на помощь.

В паре кварталов развалины прочёсывали спасатели. Она коснулась разума старшего группы, внушая мысль немедленно проверить именно этот дом.

Старший вскинул руку, останавливая группу.

– Стоп! Кажется, я слышал плач. Вон там.

Наблюдая, как вытаскивают ребёнка, она поняла, насколько огромной властью теперь обладает.

Она может внушить людям любые мысли так, что не отличат их от собственных.

* * *

Мать рыдала, спрятав лицо на груди у отца. Он прижимал её к себе, рассеянно гладил по волосам. Слёзы жгли его глаза, бежали по щекам и никак не желали останавливаться.

Они не сразу заметили, что экран телевизора вспыхнул и на нём, строчка за строчкой, проступило послание:

Пап, мам, не плачьте

это я

всё хорошо

я жива

но это секрет

не говорите, пожалуйста, никому

я теперь хранитель

отвечаю за всю Землю

люблю вас

Послание было подписано детским прозвищем Мелоди, которое знали только они трое.

Наблюдая, как родители замечают послание, смотрят неверяще, а затем бурно его обсуждают, она ощутила, что отдала последний долг, связывающий её с прежней жизнью.

Теперь может полностью сосредоточиться на новых задачах.

Сколько же предстоит работы... Но она справится. Везде, где люди не справятся сами, она поможет.