Батя

Глава 1

1.

В очереди к аналою он стоял смиренно, тихо морщась от боли и еще сильнее опираясь правой рукой на трость. После долгой службы ныла уполовиненная нога, но он упрямо ждал, молча вглядывался лик Николая Чудотвоца и сокрушался сердцем о своих грехах.

Отцу Александру, седобородому старцу с чистым благоообразным лицом он каялся в том, что часто стал думать о людях плохо, что злится, осуждает, негодует и впадает в уныние... и когда говорил - в светлых грустных глазах его искрились слезы. Не забыл и о главном своем, страшном грехе, ничего не утаил и не ничего не забыл ни перед Богом, ни перед священником, ни перед собой. Отец Александр с ласковой улыбкой прочел разрешительную молитву над преклоненной головой, покрытой епитрахилью (1), а затем благословил раскаявшегося грешника.

Из храма Михаил вышел припадая на больную ногу. На половине пути он вдруг с отчаянием заметил, что идти больше не может. Он присел на кстати подвернувшуюся лавочку и впервые за последние шесть часов дал ноге отдых. Облегчение тела наложилось на легкость души после исповеди, и в этот момент Михаил почувствовал себя совершенно умиротворенным... Однако пора было на работу. Посидев еще пяток минут, он встал и пешком отмахал четыре автобусных остановки до конторы.

- Батя! Батя пришел! - поприветствовал Михаила Андреич.

Он крутил в руках пачку сигарет. Пальцы его украшали наполовину сведенные татуировки. Михаилу интересно было что они означают, но он все время забывал спросить. Не успевал.

Андреич отсидел три года за убийство в драке, после мотался по случайным заработкам и уже начал пить от безысходности, когда Михаил, или как уважительно называли его в конторе, Батя, взял его к себе установщиком окон под честное слово, просто пожалев. Поставил условие - не пить и не красть. Смотрел при этом ласково, доброжелательно и сразу подумалось тогда Андреичу: если и этот обманет, то как же людям-то потом верить? Жить-то как? Андреич, которого не раз внаглую швыряли с работой и кидали на бабки (бывший зэк - не человек) как-то сразу проникся к новому начальнику и тут же завязал с водкой. Разевать рот на чужое добро ему и в голову не приходило - все-таки он не вор, а честный человек, хоть и сидел. Первая зарплата - белая как декабрьский снег, выплаченная вовремя и сполна, обрадовала его словно ребенка. Потом последовала вторая, третья, шестая,двенадцатая... В конторе он закрепился и очень скоро стал одним из бригадиров, постепенно раздал долги, оплатил накопившуюся коммуналку за комнату в общежитии. На Батю он был готов впахивать и днем, и ночью, по первому зову, просто потому, что это был первый человек, который поверил в него без оговорок и относившийся к нему без опаски и надменности.

Только потом, где-то месяца через четыре, чисто случайно, Андреич узнал, что Михаил и сам имеет погашенную судимость, и не очень любит про это говорить. Наличие судимости многое объясняло, но больше озадачивало - за что вообще этого почти святого человека можно было под суд отдать? Другая большая тайна, о которой тоже в конторе знали все, но о которой все молчали, заключалась в том, что Батя - в прошлом приходской священник, был извержен из сана (2) за то самое, за что оказался осужден. И если судимость в глазах Андреича никак с образом Бати не вязалась, то священству его он нисколько не удивился.

- Здравствуй, Андреич! - поздоровался Михаил и протянул руку, потом кивнул администраторше Люде и бухгалтеру Артемиде Павловне, - Здравствуйте, девушки!

Молоденькая Людочка приветливо улыбнулась, а дородная бухгалтерша, разменявшая шестой десяток, густо вздохнула от удовольствия - кажется, кроме начальника девушкой ее уже никто не называл.

Зазвонил телефон. Люда взяла трубку и проконсультировала потенциального клиента о расценках и сроках установки окон. Разговаривала мягко и вежливо, ничего не навязывая, почти сразу сказала о скидках для пенсионеров и договарилась о встрече. Именно их - пенсионеров - много среди клиентов. Батину контору они«передавали» из рук в руки, потому что цены действитльно льготные и никакого обмана. Такие малоимущие клиенты - это работа почти в ноль, с минимальной прибылью, но им никогда не отказывали. Это считалось чем-то вроде «политики партии».

Пока Люда говорила по телефону, Артемида Павловна кормила Батю чаем и плюшками собственного приготовления. Когда онаподкладывала на его тарелку добавку, в ее жестах и повадкепроскальзывало что-то заботливо-материнское.

Улыбчивая Люда - очень толковая и прилежная девочка из многодетной семьи, училась на заочном и работала, чтобы содержать двух младших сестер, отца-инвалида и закладывающую за воротник мать. Пышная Артемида Павловна давно заслужила пенсию, но была еще в силе и разуме, чтобы зарабатывать своим трудом. Дома ей быстро становилось скучно, к тому же подрастали четверо внуков - их нужно помочь одеть-обуть-накормить, да и подарки подарить, на это тоже копейкой не отделаешься.

Андреичу не хотелось огорчать Батю, но правда все равно вылезет наружу, поэтому пришлось огорчить.

- Валерки не будет, Бать, - сказал он, выбрав момент.

- Почему? - насторажился Михаил.

- Сорвался.

- Опять! - с обреченной тоской во взгляде произнес Михаил, и через минуту раздумий и внутренней борьбы спросил: - И где он?

- Да кто его знает, где он ширяется! - зло отрезал Андреич.

Его огорчало, что неудачливый наркоман Валерка, человек хоть и хороший, но слабовольный, снова не оправдывает доверия Бати. Пройдет неделя-две, Валерка вернется с повинной и вновь, как уже не раз бывало, будет прощен и принят обратно. Наверное, только один Господь Бог знал, чего стоят Бате эти прощания. Лично у Андреича руки чесались навтыкать Валерке по хребтине.

- Митрич на заказе?

- Да, Михаил Васильевич, только уехали, - ответила Люда. - На Автозавод. Квартира - три окна, на весь день.

- А у тебя кто?

- Бабка, одно окно, здесь недалеко, Бать. Я сам справлюсь.

- Один-то? Нет, я с тобой поеду.

Бабка жила одна. Однокомнатная квартира в хрущевке на втором этаже дышала чистой бедностью. Ничего лишнего, все только самое нужное. Мебель старая, советская, техника помнила перестроечные времена, телевизор еще с кинескопом. Везде самодельные салфеточки, скатерочки. В вазе синего стелка полинялые пластмассовые цветы.

Пока затаскивали окно, Михаил весь облился потом - с хромой ногой тяжело, хорошо, что нести невысоко. За главного бабка приняла Андреича - тот и старше, и солиднее. С ним и вела переговоры. Батя по обыкновению своему только посмеивался и разубеждать ее не стал.

Когда выламывали старую раму в комнате, бабка сидела на кухне и вздыхала. Пахло валериановыми каплями. На чешской стенке с подвисающей дверцей, где-то под белым покрывалом, которыми была занавешена от пыли и грязи вся мебель, громко стукал будильник.

Пройдясь по комнате взяд и вперед, Михаил вышел к бабке:

- Анна Николаевна, у вас есть инструменты?

- Какие? - испугалась бабка и потянулась к пузырьку с лекарством.

Больше ничего не спрашивая, Михаил спустился к «Газели», вынул из-под сиденья зеленый слесарский чемоданчик и вернулся в квартиру. Пока Андреич обрабатывал стыки у окна герметиком, он прикрутил дверцу в стенке, приколотил шатавшуюся ножку табуретки и прибил почти отвалившийся косяк в двери.

Бабка смотрела на происходящее с опаской и недоверием, хваталась за сердце.

- Не надо... Не надо, пожалуйста... У меня нет денег! Только на окно!

- Мы от души, бабушка, - успокаивал ее Батя.

Когда рассчиталась по квитанции - ни рубля лишнего, бабка успокоилась, попросила прощения:

- Спасибо вас Бог... Ведь некому... Старик мой умер, а зятя не допросишься... Пенсии ни на что не хватает. На окно еле-еле скопила. Так дует зимой, что простужаюсь.

- На кухне у вас тоже плохое окно.

- Знаю. Но все сразу не тяну. Если доживу, то на будущий год сделаю... - помолчав, бабка все-таки решается спросить: - А с ногой-то что у тебя, сынок? Тяжело небось по лестницам?

- Боевая травма, - отшутился Батя. - Нормально, привык.

Андреич собирал инструменты, а Михаил протер подоконник и присел на него, чтобы дать ноге передохнуть. Из окна виднелся вытянутый, похожий на воинский шлем, купол маленького храма. По горизонтальной планке креста по-хозяйски расхаживала какая-то черная птица, вроде грача или вороны, и пробовала клювом позолоту. «Цыц!» - подумал Михаил и птица тотчас, будто услышав и испугавшись его оклика, расправила крылья и в бреющем полете ухнула куда-то вниз. Михаил от неожиданности рассмеялся.

Напоследок они подмели, как умели, полы, большую грязь убрали и доволокли весь строительный мусор до свалки. Михаил еще хотел полы протереть, но бабка так засмущалась, что почти выгнала помощников вон взашей, грубовато и по простонародному.

- Чай, не инвалидка... Нужны мне помощники! Разве мужик может полы мыть? Тока развезешь мне тут все...

Из окна бабка посмотрела как уезжают ремонтники и, повинуясь какому-то неловкому, но искреннему чувству, перекрестилась на церковь и повторила:

- Спаси вас Бог.

***

По-родственному благословить Мишу на учение в семинарии было некому: бабушка, сызмальства водившая его в церковь, умерла, когда внук заканчивал школу, родители преставились пятнадцатью годами ранее - по пьяной лавочке угорели от закрытого печного дымохода. Хорошо, что трехлетний Мишка в ту ночь остался с бабушкой в ее доме, иначе и он бы задохнулся от ядовитого дыма.

Из школы выпустился в восемнадцать, и решил отслужить в армии. Не то чтобы очень хотел, но посчитал своим долгом. Служил недалеко, в области, в часть попал в хорошую и даже удивился насколько быстро и незаметно пролетели два года. Привычка держать себя в строгости, смирении и умеренности, усвоенная Мишкой при приобщении к церкви, отлично помогала без проблем соблюдать воинский устав, стоически сносить все солдатские лишения и совершенно при этом не страдать.

Вернулся уже с окончательным решением почти по пути духовному. В город поехал с рекомендательным письмом местного священника и благочинного отца Николая к архиерею. Поступил легко, учился с удовольствием. Наставники не могли нарадоваться на прилежного, старательного и прозорливого деревенского самородка. Выпустился из семинарии Миша «по первому разряду», то есть в числе лучших. Был рукоположен в диаконы и получил распределение клирикомв тот самый приход, где началась его духовная жизнь. Через год он стал уже священником. Любимый и уважаемый им отец Николай, к тому времени по состоянию здоровья уже вышел «за штат» и богослужебной деятельностью не занимался.

Сколько приятных минут провел Михаил в доме отца Николая! Престольные праздники, заговенья и разговенья, каждую свободную минутку стремился он посвятить человеку, которого считал вторым отцом. За неимением своей семьи, он всем существом привязался к отцу Николаю и матушке Евдокии.

Особенно любил Михаил слушать как отец Николай поет. В маленькой комнате, которая когда-то планировалась под детскую, но так ею и не стала, матушка садилась за пианино и начинала играть. Сильная и величественная, нежная и тихая музыка лилась из-под маленьких сухоньких пальчиков старушки, а ее благочестивый старичок становился подле, открывал рот и голос его, могучий и бархатный баритон захватывал, казалось все окружающее пространство.

Именно в его исполнении Михаил впервые услышал "Отчалившую Русь":

«О, Родина, счастливый и неисходный час!

Нет лучше, нет красивей твоих коровьих глаз!

Тебе, твоим туманам и овцам на полях

Несу как сноп овсяный я солнце на руках!»

Потрясение было столь велико, что он несколько минут приходил в себя и не мог вымолвить ни слова. Голос и музыка, соединяясь и разъединяясь, перекатывались как вода по порогам горной реки и завораживали, гипнотизировали своею первозданной, исконной, природной мощью.

«Светись Преполовеньем и Рождеством светись,

Чтоб жаждущие бденья бессмертьем напились!

Тебе, твоим туманам и овцам на полях

Несу как сноп овсяный я солнце на руках!»

Не верилось, что такое... такоесильное, такое смелое, такое настоящее мог написать и исполнить обыкновенный смертный человек... Откуда взял такие простые, но большие слова крестьянский сын Есенин и каким образом сложил их между собой, чтобы получилась такая чистая и светлая сила у его стиха? Как такая нечеловеческая, невообразимая мощь, дающая слову полет, высоту и значение, поселяется в ветхом тельце больного священника и сухоньких пальчиках маленькой слабой женщины?

Какой у отца Николая был голос! Голос наместника Бога! Такими голосами излечивают души. Он умел проповедывать, да так что смягчалось и утешалось всякое сердце. На его проповеди ходили как на концерты и как за беседой с другом. Его мнения слушались, с ним спорили и не соглашались, его слов ждали и им верили... Михаилу очень бы хотелось быть похожим на своего наставника, но голос... Его подводил тихий, маленький голос. Голос для повседневных разговоров маленькой жизни, а не для божественных проповедей.

Спустя полгода после рукоположения Михаила в священники, зимой, в Рождественский пост отец Николай скончался от инфаркта, и Михаилу вместе с двумя батюшками из соседних приходов пришлось омывать и «покрывать лице его воздухом» (3). Во время отпевания Михаил едва сдерживал слезы: сердце переполнялось горечью потери, но вместе с тем каким-то нерациональным счастием, а душа трепетала, пресыщаясь величием и торжественностью момента. Его духовник и близкий друг отправлялся в Царствие Небесное и обретал вечную жизнь возле Престола Господня. Тогда Михаил впервые всерьез подумал о том, что умирать - не страшно, особенно если жизненный путь твой устлан благими деяниями и к Богу ты отправляешься с чистой совестью.

После кончины главы семьи в доме отца Николая он всегда был желанным гостем и всячески поддерживал безутешную вдову. Впрочем, на это времени ему было отпущено немного. Через семь месяцев матушка Евдокия отправилась вслед за своим почившим супругом. Сердце ее не выдержало разлуки с благоверным, которому она посвятила без малого полвека своей жизни, и однажды ночью просто перестало биться. Сначала затих голос, затем потухла музыка, и маленьких их дом, видевший много человеческого счастья, вдруг окутался тишиной...

По самой природе своей отец Михаил относился к смерти как к явлению вполне обыденному и закономерному, и, если уже говорить совершенно откровенно, отпевания он любил совершать гораздо более, нежели отпускать другие требы, вроде венчания или крещения. Было в этом обряде нечто, успокаивающее его душу, нечто спасительное и вдохновлящее, заставляющее вглянуть на мир будто бы новыми глазами. Смиренность покоя, тихая обреченная тоска, звенящая скорбь по ушедшей жизни — всем этим он напаивал свое сердце как живительной влагой, хотя сам порой немного пугался сей странной своей особенности.

Покойников отец Михаил, конечно, не боялся. Дети часто спрашивали его про страх, а он отвечал, что бояться следует суда Божьего, а не покойников.

Ребятишки любили приходить к церкви. Молодой батюшка, недалеко ушедший от них по возрасту, не бранился на шалости, никогда не ругал за сорванные в саду за храмом яблоки и не брался поучать настырно о жизни, как делает это большинство взрослых. Зато умел красиво петь, знал множество занятных историй - и не поймешь, и не разгадаешь сразу, библейские они или из головы выдуманные! - да еще и баловал всех сладостями, которых всегда в его карманах было пруд пруди. Эти сладости, до коих и сам отец Михаил был большой охотник, прихожане приносили в церковь на помин души. А поскольку известно, что священник питается от алтаря Господня, то ничего зазорного не имелось в том, чтобы вкушать сии яства. Часть продуктов всегда шла в общую трапезу для служителей и работников, а часть отец Михаил забирал себе и обязательно — обязательно! - делился со всей окрестной малышней. Так что в окрестостях церкви никогда не утихал детский гомон. Кого-то из прихожан это раздражало, а отец Михаил только радовался — еслу уж не суждено ему иметь своих чад, то хоть присмотрит за чужими.

Братья Сергеевы — старший Сашка, спортсмен и кормилец семьи, и младший Васька, обормот и хулиган, жили на соседней улице и приезжали чаще на велосипедах. Умный и рассудительный девятиклассник Сашка всерьез интересовался семинарским обучением, любопытный Васька таскался за ним хвостом и дразнил «бурсой». Часто между братьями вспыхивали стихийные потасовки, заканчивавшиеся, как правило, победой боксера Сашки. Васька брата любил и уважал, но поддевать его считал своим братским долгом. Когда же получал взбучку, то и ее принимал как должное и всегда первый шел на мировую.

- А чего в священники? Иди сразу в монахи! - подначивал брата Васька, - Маманя ишь как обрадуется! Единственный разумный сын и потомства не оставит!

- Я тебе сейчас рыло начищу, - обещал немногословный Сашка.

- А как же несопротивление злу насилием?

- Непротивление, дурак!

- Сам такой!

- А ну иди сюда!

Отец Михаил в их разборки не вмешивался, лишь наблюдал со стороны и усмехался умиленно. Улыбка его пряталась в густоте медно-коричневой бородки. Отец Николай, сам носивший длинную, лопатообразнуюбелую бородищу, которая бы сделала честь и самому Деду Морозу, в шутку обозвал однажды аккуратно постриженного, коротко побритого отца Михаила либералом, на что тот, в общем-то, и не особенно возражал.

На летних каникулах Сашка устроился пастухом — пасти сельское стадо. Ходил через три дня, иногда брал с собой и Ваську.

В то роковое утро, когда невдалеке от села, в поле рванул газопровод, была Сашкина очередь. Взрыв случился именно в том месте, где шла коровья тропа к водопою. Сашка погиб сразу. Его обгорелые останки удалось обнаружить только после того, как спасатели полностью потушили пожар. Ваську нашли раньше — он находился дальше от эпицентра. Вертолетом его доставили в областную больницу, где он и умер от множественных ожогов не приходя в сознание ровно в день похорон старшего брата.

Отец Михаил отпевал обоих. На их осиротевшую мать было страшно смотреть. Она бродила по дому тенью, смотрела безумно, почти не ела. Кто-то распустил слухи, что, дескать, с головой у нее не в порядке. Но прошло время, и женщина пришла в себя, стала очень набожной и на всю свою невеликую зарплату посудомойки ездила по монастырям на богомолье.

Когда приходилось бывать на кладбище, отец Михаил всегда старался заглянуть к Сашке с Васькой. Стоя на ухоженной могилке, он доставал из кармана подрясника конфеты и оставлял гостинец у подножия памятника с двумя черно-белыми фотографиями. Язычество, конечно, но так — казалось ему — поминать не очень грешно и даже где-то правильно. Все-таки эти были его ребята, его дети, к которым он прикипел всей душой и о которых, не проходило дня, чтобы он не вспоминал в молитве.

(1) Епитрахиль — принадлежность богослужебного облачения священника или архиерея — длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь, спереди сшита или скреплена пуговицами, надевается поверх подризника или рясы.

(2) Извержение из сана - лишение священнослужителя (диакона, священника, епископа) всех прав клирика, низведение его в состояние мирянина. Самое строгое из специальных (клерикальных) церковных наказаний. Носит карательный и безвозвратный характер, то есть изверженному клирику сан не возвращается.

(3) Согласно православной традиции при погребении священника лицо его покрывается специальным вышитым платом, так называемым воздухом (с ударением на «у») в знак того, что он был совершителем Тайн Божиих. Омывают и одевают новопреставленного трое священников, а сам чин погребения существенно отличается от чина погребения мирян.

Глава 2

2.

Андреич бодро крутил баранку, «Газель» задорно скакала по дорожным колдобинам и рельсам травмайных путей. Михаил, минорно мурлыкая себе под нос и глядя в окно, растирал натруженную половину ноги. С новым протезом он уже почти совсем свыкся, но культя порой, особенно после тяжелых нагрузок, нет-нет да и поднывала.

- Болит?

- Немного.

- Я говорил не надо было тебе со мной ехать, Батя.

- Не могу я так. Как бы ты один-то?

- Позвал бы кого-нибудь из своих, договорился бы за бутылку.

- Это не дело.

- А это - дело? - кивнул Андреич на протез. - Совсем инвалидом заделаешься, без ноги останешься. Че мы без тебя делать-то будем?

Михаил рассмеялся:

- Все, похоронил меня. Небось не сахарный, не расстаю. Мне работать в радость. Я люблю, когда все, что обещано, сделано.

Сказал и снова замурлыкал, уже веселее.

- Че поешь? Не знаю такого.

Газель замерла на светофоре. Михаил откашлялся. Неожиданно задорно и звонко пропел:

- «Мелколесье. Степь и дали.

Свет луны во все концы.

Вот опять вдруг зарыдали

Разливные бубенцы.

Ой вы, сани, сани, сани!

Звоны мерзлые осин.

У меня отец — крестьянин,

Ну, а я - крестьянский сын!

Неприглядная дорога,

Да любимая навек,

По которой ездил много

Всякий руссский человек.

Ой вы, сани, сани, сани!

Звоны мерзлые осин.

У меня отец — крестьянин,

Ну, а я - крестьянский сын!»

Андреич так заслушался, что пропустил зеленый свет и очнулся только, когда сзади раздались требовательные рыки клаксонов. Вжал ногой газ и восхищенно цокнул языком:

- Ну ты даешь! Тебе бы в опере петь! А по разговору и не понять, что петь умеешь!

- Нет, я что... У меня баловство и голос хлипкий, - покачал головой Михаил и тяжело вздохнул - вспомнил отца Николая. Потом добавил: - Не то что петь, я и говорить-то как следует не умею. Дара у меня нет говорить.

Вроде шутил, но в тоне его сквозило стартельно скрываемое, но все равно прорывающеся наружу отчаяние.

- Зато ты, Батя, человек хороший! Это я тебе авторитетно заявляю!

Улыбка осветила лицо Михаила, только вот глаза по-прежнему остались грустными-грустными. Явно относительно себя он имел какое-то другое, не очень лестное мнение.

Бодрый ведущий по радио вещал последние новости:

- Сегодня стало известно, что правоохранительными органами задержан водитель, избивший двенадцатилетнего мальчика, который снял его машину на фотокамеру. Им оказался двадцативосьмилетний бизнесмен, в прошлом сотрудник прокуратуры. Напомним, что инцидент произошел два дня назад во дворе дома по улице Металлургической. Мальчик катался на велосипеде по придомовой территории. Водителю «Вольво» показалось, что тот задел его автомобиль, открыл дверь и начал кричать в адрес ребенка оскорбления. В ответ на них мальчик достал мобильный телефон и сделал снимок. После этого мужчина вышел из-за руля и нанес ему шесть ударов кулаком в лицо. В результате...

Михаил скривился словно от боли, протянул руку и несколько раз подряд нажал кнопку переключения частот. Радио всхлипнуло и затараторило приятным женским голосом:

- И о погоде. Сегодня в течение дня, с сохранением в ночные часы преимущественно ясная погода, возможны небольшие осадки...

- Гонишь, - предупредил Михаил, на мгновение задеражавшись глазами на лике Спасителя, прикрепленном на торпеде, и снова уставился в окно, - Сбавь, пожалуйста.

На следующем светофоре Андреич тайком посмотрел на него. Батя больше не мурлыкал, сидел задумчивый. Большие натруженные крестьянские ладони его с прожилками выступающих вен машинально сжимались и разжимались в кулаки. Блестело, словно новенькое, обручальное кольцо на безымянном пальце. Смуглая кожа кое-где была заметно темнее и сморщеннее, будто старее. Андреич знал, что такие шрамы остаются от ожогов. У самого похожее пятно, только светлее, было на ступне - от пролитого нечаянно кипятка.

Светофор моргнул зеленым глазом, мотор снова взревел, «Газель» тронулась. Плелись теперь со строго разрешенной скоростью. К правилам дорожного движения Батя относился строго и того же требовал от тех, кто сидел за рулем. Сам же за баранку не садился никогда, хотя у Андреича складывалось впечатление, что управление автомобилем для него — штука знакомая, уж больно ловко разделывался он с постоянно барахлящим в «Газельке» мотором. Просто золотые руки! Любую поломку находил за пять минут и заставлял технику работать с полпинка! Но не шоферил, отговариваясь отсутствием прав и больной ногой. Первая проблемы была при желании решаемой, а вот второй довод, конечно, весил много... Несмотря на убедительную аргументацию, вопросов меньше не становилось. Любопытство подмывало, но спрашивать Андреич не спрашивал. Стеснялся что ли?

Нет, Андреич был не из стеснительных. Просто не любил людям в душу лезть. Человек, если он что захочет рассказать, то расскажет сам, не надобно его почем зря бередить, вот и все.

***

К концу обучения все семинаристы, но только те, конечно, кто собирался в священники, а не в монахи, старались найти себе невесту и жениться, чтобы как можно скорее рукоположиться в сан. Девушек себе присматривали воцерковленных - студенток-регентш из духовного женского училища или дочерей знакомых священников. Столь узкий выбор объяснялся не столько сословными традициями, сколько необходимостью. Будущая матушка должна понимать на что идет, какие тяготы и лишения священнической жизни ей предстоят, должна быть подготовлена морально и сама желать выйти замуж за будущего батюшку.

За год до окончания семинарии у Миши не то что невесты, даже кандидатки в таковые не имелось. Женатые и помолвленные товарищи над ним посмеивались - мол, довыбираешься, в монахи придется идти! Миша в монахи идти не хотел, но и брать себе в жены первую попавшуюся регентшу или иконописку не собирался. Ждал чего-то... Любви что ли, настоящей? Знака какого свыше, который подскажет: вот твоя судьба, бери, хватай! Сердце молодое давно жило в предвкушении счастья, и разрушать эту сладость ожидания намеренным поиском и выбором невесты значило предать самого себя.

И ведь дождался своего знака.

Шел по улице, ел мороженое. Засмотрелся на падающую золотую листву в парке через дорогу, споткнулся на ровном месте, выронил из рожка прямо на черный свой семинарский китель белый сливочный шарик. Достал платок, стал оттирать потеки - вроде не заметно, что пятно, в общежитии застирает. Только спрятал платок в карман, как из-за угла на него выскочила рыжая девица в клетчатой юбке до колена и черной водолазке. Столкнулись больно. Девица отпрянула, охнула почему-то, застыла, вытаращив на него большие карие глазищи из-под золотистой челки. В этих глазищах Миша тут же и потонул. Чуть не умер там же на месте пока не сообразил, что надо дышать, хотя бы через раз.

Девица очнулась первая. Извинилась. Засмеялась - словно ручеек зажурчал.

Она была невероятно привлекательная, неуловимо манкая и красивая холодноватой, высокомерной красотой. К такой с мороженым не подступишься. Но смех преображал ее совершенно, превращал в ребячливую озорницу Пеппи. От кого-то, возможно от Бога, ей достался счастливый, невысокомерный характер.

- А знаете, - сказала она, - Вы теперь обязаны на мне жениться! Мне две минуты назад гадалка нагадала, что первый, кого вот за этим углом встречу, тот мой суженный!

- Я готов... - только и вымолвил Миша непослушными губами, на что девица еще больше развеселилась.

- Вот прямо так на первой встречной и готовы?

- На вас - да.

- Вот чудной! - поразилась девица и представилась: - Меня Маша зовут. Для друзей - Маруся.

- Миша.

- Мишка да Машка - смешно.

- Маша, а пойдемте погуляем? - выдохнул Миша и сам себе в душе поразился — как это он так решился спросить дерзко.

Маруся прожгла нового знакомца оценивающим взглядом - Миша машинально прикрыл ладонью пятно от мороженного. Тряхнула огненными густыми космами, струящимися до самой поясницы, ответила отважно:

- А пойдемте, Миша!

И первая взяла его под локоток.

С этого момента жизнь Миши незаметно для него, но неумолимо и твердо пошла совсем не по той дороге, по которой должна была идти, по которой он хотел, чтобы она пошла, и которую он будто бы видел перед собой. То, что теперь Миша желал видеть и видел впереди, с каждым днем все более и более становилось миражом.

Маруся хоть и была крещеной, оказалась девушкой настолько далекой от церкви, насколько это вообще возможно. Службы никогда не посещала, посты не соблюдала, богословных книг не читала. Сообщение о том, что на священников учатся, повергло ее в изумление.

Сама она по разумению отца-бизнесмена пошла в юристы, училась на первом курсе и ей все нравилось. Семья их была более чем обеспеченной, и она могла даже отправиться в какой-нибудь заграничный Гарвард, но выбрала родной ВУЗ. Миша сразу понял, что между ним и ею - огромная пропасть, преодолеть которую будет невозможно. Совсем не такою должна быть жена священника... Но поделать с собою ничего не мог. Как видел рыжую головку, распахнутые глаза с чуть подкрашенными ресничками, конопушки на носу, так и забывал обо всем на свете.

Конопушек этих Маруся ужасно стеснялась, а Миша ими любовался. А однажды, когда она завела разговор о том, чем бы их, таких негодных, вывести, по какому-то наитию сверху взял да и расцеловал их все - на носу, на щеках, на лбу. Маруся от неожиданности застыла как изваяние, а потом сама потянулась к нему губами.

В общежитие после таких свиданий Миша возвращался как полупьяный, в каком-то чаду, улыбался глупо и старался не обращать внимания на дружеские подколки товарищей.

- Рыжие, говорят, - хохмил Димка-хохол под одобрительный гогот друзей, - либо подарок неба, либо проклятие, либо ангелы, либо бесы... У тебя которая, Мишка?

Мишка молча кидал в остряка подушкой и отворачивался к стене. В такие минуты к нему возвращалась возможность рассуждать здраво, он мрачнел лицом и падал духом. Внутри него шла жестокая борьба между голосом разума и голосом сердца, и трудно было разобраться какой же из них прав. От тяжелых дум спасала только молитва.

В феврале Маруся пригласила его в гости. Он подумал - познакомит с родителями, а она для другого. Если бы знал сразу, то и отказался бы приходить. А когда понял уж поздно было.

Миша стеснительно потоптался в светлой просторной прихожей. Посмотрел куда бы пристроить букет, купленный на последние деньги.

Маруся цветы забрала, подала тапочки и поманила за собой:

- Ты проходи, не бойся. Родителей нет.

- Как нет?

- А так. Мама к бабушке улетела во Владик, а папа по делам в Краснодаре.

Такой большой и богато обставленной квартиры вживую, то есть не на картинке или по телевизору, Миша еще ни разу не видел и по первости растерялся. Ходил, шаркая тапочками, по паркету, разглядывал мебель и картины, в огромном количестве развешанные по стенам во всех пяти комнатах и даже на кухне. Подавленный роскошью, сел пить чай. Ему страстно хотелось сбежать из этой квартиры-музея обратно в общежитие на продавленную койку к щам «по-семинарски», сваренным в бидоне при помощи кипятильника из лезвий. Но он сидел на диване как приклеенный и ждал чего-то, что должно было произойти и что произойти ни в коем случае не должно было.

Маруся принесла альбом, подсела поближе, стала листать странички, комментируя фотографии.

- Вот тут мне два годика. Смешная, правда? С телефонной трубкой как взрослая прям... А тут пять лет, беззубая и бессовестно рыжая. А это я на первых соревнованиях по фигурному катанию. Первое место взяла. А вот это уже международные, через два года. Серебро, так обидно было... Канадка ушастая накосорезила, а ей все равно больше баллов поставили... А это последние сборы, мне тут тринадцать.

- Почему последние?

Маруся погрустнела, но ответила через силу:

- На тренировке упала неудачно, позвоночник сломала в двух местах. Папа лучших врачей ко мне приставил, позвоночник починили, а кататься, сказали, больше нельзя. Мол, второй раз упадешь - можем не собрать. Вот так...

Маруся захлопнула альбом, чуть не прищемив Мише пальцы, и заплакала:

- Зачем я тебе это рассказываю?..

Миша погладил ее по голове, как маленькую девочку.

- Ты очень любила кататься, да?

- Я хотела стать Олимпийской чемпионкой.

- Какая ты у меня деловая!

- Я - веришь, Мишка? - одно время хотела даже таблеток наглататься от отчаяния. Духу не хватило. Я никому об этом не говорила. Даже родителям. Понял? Вот какой секрет тебе доверила.

Миша притянул Маруся к себе, обнял. Она ткнулась ему в плечо, ее прерывистое дыхание щекотало кожу на шее. Нужно было что-то сказать. И он сказал:

- Хорошо, что не хватило духу. Самоубийство - это грех большой.

Маруся отстранилась, тут же перестала плакать, обиженно похлопала влажными ресничками:

- Я думала ты скажешь: хорошо, потому что иначе бы мы с тобой не встретились. А ты про грехи опять. Дундук.

Так была Маруся хороша в этой своей притворной женской обиде, что Миша не удержался и поцеловал ее крепко. Крепче и смелее, чем целовал раньше. Будто в голову что-то ударило.

Маруся возмущаться не стала, на поцелуй ответила жарко, сделалась податливой, обмякла под его руками.

Грохнулся об пол фотоальбом. Миша очнулся.

- Нельзя, нельзя, Машенька... родная моя, дорогая, не надо... милая, хорошая... Грех ведь... - лепетал он, трясущимися пальцами пытаясь застегнуть наполовину уже расстегнутую рубашку.

- Мишка, ты меня любишь?

- Люблю. Любил и любить буду. С первого взгляда и до последнего вздоха.

- Так какой же это грех, Мишка, когда двое так друг друга любят?

Спросила и поцеловала его, да настолько сладко, что он и сопротивляться больше не смог, правалился в дурман. И разум не помог.

Шли наугад, два неопытных, любопытных капитана. И то ли разверзлись небеса и спустили в их головы и тела древние знания о том, как и что нужно делать, то ли просто удача сопутствует влюбленным, но получилось все как нельзя лучше. Миша по натуре не был эгоистом, он чувствовал Марусю лучше, чем себя самого, и интуитивно крался по дорожке, которую подсказывало ему ее отзывчивое тело. Маруся же просто хотела любить Мишу, и она любила, забыв про себя. Они не брали, а отдавали, каждый со своей стороны. А, как известно, когда отдаешь, тебе возвращается сторицей.

Миша и не думал, что так бывает. Словно какое-то вдохновение подмывает изнутри и укладывает нелепые слова в красивые строчки стихов. Нелепые слова — это руки, ноги, губы. Его, ее. Нелепые, как у всех. Стихи — то, что они ими вытворяли. Откуда что берется? Были обыкновенные руки, ноги, губы. Как у всех. А поди ж ты, что из этого сочинилось. И что-то подсказывало, что сочиняется такое не у всех. Не у всех сочиняется такое. А у них почему-то сочинилось. Душа ликовала от восторга. Это был наивысший миг счастья — соединение телесного, духовного и интеллектуального познания жизни.

Маруся, играясь, укусила его за ухо. Миша извернулся и впился в ее белое, вкусное плечо. Она потянула его к себе за волосы и они соединились жадными ртами, превращаясь в единый организм с одним дыханием на двоих. И сердца их бились в такт движениям, плясали парный танец, замирая и отстукивая ритм бьющей через край страсти.

А может, это все им показалось — и стихи, и восторг, и одно дыхание на двоих? В дурмане как в тумане не поймешь что правда, а что иллюзия.

После всего, когда Миша пришел в себя, то испугался не на шутку. Сел, схватясь за голову.

- Что же мы натворили? Что я натворил!

- Опять ты о своем. Я ведь обижусь. Другое-то можешь что сказать? Или нехорошо тебе было? - Маруся привстала с постели, прижалась к нему, провела ладонью по волосам, по лицу, - Нежный мой, ласковый, трогательный... Родненький мой. Гладенький, как мальчик... И зачем тебе бороду растить как у деда старого?.. Скажи, плохо тебе было со мной?

- Машенька, ну что ты, я же не про то...

- А про что?

- Нельзя ведь до свадьбы.

- Прям уж так и нельзя?

- Нельзя. Священник и невеста его венчаться должны непорочными, чистыми, понимаешь?..

- Так ведь к тебе не пристает дурное-то.

- Ко всем пристает.

- И к святым твоим тоже?

- Ну так я-то не святой! - упрямился Миша для виду, а сам улыбки не мог сдержать - так Машенька в споре хороша была, раскраснелась, глазками стреляла воинственно.

- Да, ты не святой. И ты - не все! - отрезала Маруся, горделиво вскинула головку, тряхнула волосами - как огонь вспыхнул: - И что, прямо все так и выполняют? Все до свадьбы - ни-ни? Не верю. Может когда так и было, а сейчас времена не те.

- Времена всегда не те, - серьезно заметил Миша. - А выполняют или нет - дело совести каждого. Теперь и мне с этим жить.

- Ты так говоришь, будто убил кого.

- Не убил, - вздохнул Миша и замолчал надолго. Потом встрепенулся, рывком повернулся, взял ее белую, нежную ручку в свою, прижал к губам раскрытую ладошку:

- Я недавно прочитал стихотворение, оно мне очень понравилось, потому что про нас с тобой. Слушай.

«Ты большая в любви. Ты смелая.

Я — робею на каждом шагу.

Я плохого тебе не сделаю,

а хорошее вряд ли смогу

Все мне кажется будто бы по лесу

без тропинки ведешь меня ты.

Мы дремучих цветах до пояса.

Не пойму я — что за цветы?

Не годятся все прежние навыки.

Я не знаю что делать и как.

Ты устала, ты просишься на руки.

Ты уже у меня на руках...»

Сверкнули карие глаза из-под рыжей спутанной челки:

- «Видишь, небо какое синее.

Слышишь, птицы какие в лесу?

Ну так что же ты? Ну? Неси меня!»

Миша болезненно улыбнулся и окончил:

- «А куда я тебя понесу?»

И то не были слова поэта, то был его вопрос.

- Я дурак, да?

Маруся поцеловала его в лоб и произнесла серьезно:

- Я люблю тебя, Мишка-дурак...

Великим постом вместе сходили на службу. В распахнутой шубке, в бежевом длинном платье, в прозрачном белом платочке, обвязанном вокруг головки, смотрелась Маруся словно невеста. Миша бросал на любимую теплые взгляды и все силился понять, о чем та думает, что чувствует.

Когда вышли на мороз, спросил:

- Ну что?

Маруся улыбнулась:

- Так поют хорошо, словно ангелы... А батюшка уж больно гугнивый. И видно, что злобивый. Из тебя лучше выйдет, ты добрый.

- С чего ты взяла, что он злобивый?

- Не знаю, лицо у него такое... неприятное. И вообще, не спрашивай меня. Взяла и все.

Миша поразился ее проницательности. Отца Сергия он немного знал и слышал про него, что тот действительно довольно вспыльчивый и резкий, хотя и отходчивый.

- Ты тоже могла бы петь в хоре.

- Не могла бы, Мишка. У меня голоса нет.

- Ну хорошо, нет так нет. Но как жена священника ты должна разбираться в церковных делах... Я берусь тебя учить.

- Миш... - Маруся остановилась и серьезно посмотрела на жениха. - Я тебя очень люблю и уважаю... Но можно не торопиться? Я не смогу это все усвоить сейчас, у меня голова кругом пойдет.

- Как не торопиться? Нам нужно пожениться, я закончу семинарию, меня рукополажат и мы уедет к месту службы. Быть женой священника это все равно что быть женой офицера, только еще сложнее. Нужно поскрее войти в курс дела, чтобы быть готовой...

- К чему спешить? Меня экзаменовать будут? Разрешения на брак не дадут, если не угожу?

Маруся вдруг разозлилась, горделиво вскинула головку и пошла скорее. Миша едва ее догнал.

- Тебя не будут экзаменовать, но ты же понимаешь... Тебе самой будет легче!

- «Будет», «должна»! - раздражалась Маруся, - Пока мне только страшнее и страшнее. Как будто не в замуж собираюсь, а на войну.

- В какой-то степени так и есть.

Миша обнял невесту и перевел тему. От этого разговора на душе его остался неприятный осадок, а сердце вновь царапнуло сомнение.

- За кого? За попа?! Ополоуемла ты что ли? - взревел Марусин отец, когда дочь призналась родителям, что выходит замуж. - Даже и думать забудь.

Мать сидела молча в кресле, не встревая, пока муж и глава семьи рассерженным львом ходил по кабинету. Маруся была похожа на них обоих: от матери взяла высокомерную холодность внешности, от отца — рыжий цвет волос, рассудительность и упрямство характера.

- Мы любим друг друга, папа. Его скоро рукоположат и мы уедем...

- Куда? К черту на рога? Что бы моя дочь - и попадья? Нет, Елена, ты только посмотри, что твоя кровиночка удумала!

- Глеб, по-моему, ты слишком близко к сердцу это воспринял. Подумаешь, увлеклась девочка хорошим богобоязненным мальчиком. Так это же ей скоро наскучит самой, - рассудительно поддакнула мать. - Хорошие быстро надоедают, уж я-то знаю.

- Не допущу! - Отец сел за стол и помотал головой, словно отгонял от себя морок. - Вот что, Мария, не дури. Хочешь замуж - есть и получше кандидаты, посолиднее, а не эта мышь церковная. Да и лет тебе мало, учиться еще и учиться, рановато замуж.

- Какой другой? Не надо мне другого. Я Мишку одного люблю и любить всегда буду.

- Вечная любовь! - рассмеялся отец. - Рюши, бантики, розовые мечты. Вечной любви не бывает, дочь моя.

- Зачем ты насмехаешься?

- Потому что ты несешь чушь! Ну выйдешь ты за него, и что? Год-два и все, ушла любовь, останутся суровые будни. А ты вообще знаешь что такое попадьей-то быть? Рассказывал тебе твой женишок про судьбинку, которая тебя ждет? Нет, не рассказывал? Ну так давай я тебе расскажу, а ты послушай. Закончит твой попчик семинарию...

- Не называй Мишу попчиком!

- Не перебивай отца! Закончит твой попчиксеминарию и пошлют вас в тьмутаракань, куда даже дорог нормальных нет. Что глаза таращишь? Если у попчика твоего прихватов нету, то и пошлют его туда, куда нормальный человек в здоровом разуме сам никогда не поедет! Это везде одинаково - что у нас, что у них. Нету связей - ты никто!

Ну вот, приедет он в деревню Нижние Брыли, в которой из достопримечательностей только развалившийся колхоз «Красные щёки» и руины церкви, заросшие бурьяном. А, ну может еще памятник какой с красной звездой, у которой местная алкашня по пятницам заседает... Поселят вас - раз уж ты с ним собралась ехать - в полусгнившей избенке. И то в лучшем случае! А то и угол какой выделят при церкви. Хорошо, если буржйка какая будет для отопления.

Ладно, возьмем, к примеру, дом. В доме печное отопление, газ до Нижних Брылей не дошел и не дойдет уже никогда, потому как и деревни такой на картах нету давно... Печка топится плохо, дымит. И неудивительно! Ее надо было летом проверять, а не осенних заморозков ждать, когда ее и переложить уже нельзя. Печку надобно уметь топить. А кто топить будет? Ты, дочка! Потому как попчик твой дома будет появляться в лучшем случае раз в сутки, потому как будет заниматься восстановлением храма - бурьян с крыши убирать, под земляным полом настоящий пол искать, стругать, штукатурить. Службы опять же вести, требы отпускать... Или как там у них это называется?

Отец вопросительно посмотрел на мать, та лишь пожала плечами.

- Ну ладно, не важно. Важно то, что муж твой в быте семьи принимать участия не будет, потому как не до того ему, не до этих мелких забот. Все будет на тебе... А у тебя рученьки белые, к тяжкому труду непривычные, надорвешься быстро... В первый же год ты понесешь. Все тяготы беременности переносить будешь одна, ходить за тобой будет некому. Успеешь ли доехать до райцентра, где есть роддом - вопрос. Можешь дома родить с бабкой-повитухой, а то и вообще в чистом поле в телеге какого-нибудь сердобольного деда, который согласиться свезти тебя в больничку... Хорошо, если роды без осложнений и ребенок здоровый, а если нет? Тогда трагедия... У тебя больной позвоночник, не забывай, за тобой нужен постоянный пригляд.

Ну ладно, возьмем самый благополучный исход. Ты родила, вернулась домой с дитем. Опять же - все одна. По дому, за ребеночком. Водопровода, канализации в деревне нету. Вода из колодца на своем хребте. Отходы из дома тоже. Туалет на улице. Особенно зимой это прекрасно. Чтобы ребенка помыть и самой вскупнуться воду надо греть заранее. Лучше с утра. А где? Конечно, в печке. А печка плохая, напоминаю, больше дымит, чем греет. А с ребенком нужна постоянно горячая вода. Как хошь, так и вертись.

Дальше. В деревне без своего хозяйства не прожить. Значит будет у тебя сад и огород, скотину заведете. Хрюшки-курочки. Опять же - все на тебе, мужу-то некогда. Посадить-прополоть-урожай собрать - ты. Скотинку накормить, обиходить, убрать за ней - ты. Завтрак-обед-ужин сготовить, да не абы как, а по постному меню, да из того, что бог послал на убогие поповские денежки - зарплатка-то у попов мизерная! - все это ты, ты и снова ты! А у тебя кроме всего еще и ребенок маленький плачет в избе. Кстати, про накормить. Магазин в деревне один, и тот плохой. Хлеб там сразу привозят позавчерашний. Аптеки нет и не было никогда. Детский врач в райцентре опять же. А в холодной избе ребеночек часто болеть станет... Через полгодика ты опять понесешь. Потом еще раз и еще. Не успеешь предыдущего грудью откормить, как уже следующий на подходе! А что? Предохраняться попам нельзя - грех, говорят! Аборты нельзя тем более. Так и станешь рожать с периодичностью раз в полтора года, если здоровье позволит. Дети если все выживут - хорошо... Десять ртов, мал мала меньше и за всеми пригляд нужен. Попробуй, прокорми такую ораву. Словом, к сорока годам у тебя ни красоты былой, ни здоровья. Ты замученная старая баба, вся насквозь больная, расползшаяся как квашня, с вылезшими от авитаминоза волосами, с обломанными ногтями. А попчик твой к тому моменту церковь восстановит да может полюбовницу какую из симпатичных прихожанок заведет - не чету тебе! Жить станете в разных комнатах, как соседи - разводиться-то попам нельзя! Вот и вся твоя невеслая жизнь, доча. Хочешь ли такой судьбы?

Маруся подавленно молчала, по щекам ее текли тяжелые слезы. Речь отца произвела на нее сильное впечатление. С этой стороны на их с Мишей отношени она не смотрела, а надо было бы... Отец подошел, обнял ее, поцеловал в рыжую макушку.

- Мы ведь с матерью не просто так тебя отговариваем, потому что такие злые, а потому что добра тебе желаем. Любовь она ведь быстро проходить. Фьють - и нету! А с человеком, за которого вышла, тебе потом всю жизнь маяться придется. Я тебе рассказал, как будет, а ты подумай хорошенечко - надо ли оно тебе. Ты у нас девочка разумная. Верю, что решишь все верно...

- Как это - венчания не будет? Что ты такое говоришь, Машенька?

Над Мишиной головой сгущались первые апрельские тучи - иссиня-черные, тяжелые, грозящие. Маруся зябко куталась в курточку. Парк опустевал, воздух отвратительно мертвел.

- Свадьбы не будет, Миша.

- Почему? Что случилось?

- Я просто подумала и решила... что так будет лучше.

- Для кого? Для твоего отца?

- Посмотри на меня, Миша. Посмотри внимательно и ответь: я похожа на матушку? Ты веришь, что я смогу ею стать? Только сам себе не ври. Не ври сам себе! Ты же и сам все понимаешь. С самого начала понимал. Я же замечала, как ты иногда на меня глядел - будто оценивал та ли я кто тебе нужен или нет.

- Ерунда, ерунда, Машенька! Если и было что подобное, то ерунда это все, глупость. Главное ведь, что я тебя люблю! Мы любим друг друга! А с любовью человек все может преодолеть, все трудности... Или, - Миша остановился на полуслове, со страхом взглянул любимой в лицо, которое она прятала за густыми волосами, - или ты разлюбила? Тогда скажи прямо.

- Я уже все сказала, - губы Маруси дрогнули, словно она собиралась заплакать. - Прощай... Прощай, Мишка.

Развернулась и пошла, цокая каблучками по асфальту.

Он догнал ее у аллеи, схватил за руку:

- Маша!

- Не ходи за мной! Никогда. Всё. Всё!

Она холодно взглянула, решительно выдернула руку и ускорила шаг.

Дождь полил безо всякого предупреждения, сразу сплошной стеной. Черный семинарский китель вымок почти моментально. Потрясенный произошедшим Миша стоял недвижимо и бездумно, словно придавленный какой-то невидимой плитой, беспредметно уставясь в глубину опустевшей аллеи.

- Нет, не ангел...

Маруся вернулась домой, с трудом стянула с себя влажную куртку, из последних сил разделась, легла в постель, укрылась с головой одеялом и дико завыла, закусывая зубами угол наволочки. Истошный, тоскливый вой глухо бился о стены. Слез у нее почему-то не было.

В соседней комнате громко работал телевизор. Мать ее не слышала.