Батько. Украина

Наш бронепоезд

Ноябрь 1918, Екатеринославская губерния

В пять утра на станцию Гуляй-Поле пришел срочный телеграф от Нижняковского и Липского: «Состав разгрузку подан зпт задерживается ремонта водокачки».

В пять тридцать поднятые по тревоге четыре эскадрона при двух десятках тачанок выступили на Пологи, следом потрюхала настоящая батарея — три орудия под командой самого Белочуба.

Такая суматоха объяснялась всеобщим убеждением, что восставать против пана гетмана без бронепоезда недостаточно революционно. Другое дело, когда впереди анархического войска идет площадка с пушкой, над которой развевается черный флаг. Вот последние дни мы и ломали головы в рассуждении, где бы добыть бронепоезд, а тут такая удача!

Мчались в Пологи не только мы, но и пара юнге из немецких колонистов в качестве переводчиков. Жаль, Гашек застрял в Екатеринославе, он бы точно не помешал, но у него важное дело: принять Вертельника и Малаханова-старшего, чтобы связать их с рабочими железнодорожных мастерских и заводов города.

Хлопцы спешились и развернулись сразу, как перешли Конку, чтобы не пугать экипаж бепо кавалерийским наскоком, и укрылись за домами северной околицы. Я же с толмачами, Лютым и еще двумя ребятами немедля отправился к Нижняковскому.

— Вон, на дальних путях стоят, митингуют, — показал Юрко сразу после приветствий.

Н-да, несколько меньше, чем хотелось — бронеплощадка, бронепаровоз и три обычных пассажирских вагона, у которых толклось человек семьдесят-восемьдесят. На подножке, примерно на метр выше остальных, стоял, держась за поручень, крепко сбитый парень в голубовато-серой форме.Он размахивал зажатой в свободной руке кепкой-бергмютце и говорил, обращаясь к товарищам. Чуть поодаль, у следующего вагона, кучковались несколько офицеров.

Картина вполне ожидаемая: Австро-Венгерская империя, как огородное пугало, из которого выдернули подпорку, стремительно разваливалась. Первыми, еще в октябре, рванули из «тюрьмы народов» чехи и словаки, опередив давно глядевших на сторону венгров. Вторыми буквально через день подсуетились на Балканах, где провозгласили независимость Хорватии, Славонии, Далмации, Боснии, Краины и Герцеговины. Третьими в гонку включились галичане, объявив Западно-Украинскую народную республику. С ней, правда, случилась прыкра несподиванка — Галицию (и тем более Львов) поляки считали своею и уступать кому-либо не собирались, так что польско-украинская война вспыхнула мгновенно.

Наконец, последними, после официального перемирия со странами Антанты, раздуплился парламент в Будапеште, объявив Венгрию республикой. Лоскутная империя окончательно упокоилась, перестала существовать, окочурилась, отошла в небытие, сыграла в ящик, двинула кони, поставила лыжи в угол и склеила ласты.

Солдаты экс-кайзеррейха, набранные в новообразованных странах, естественно, оказались свободными от присяги и больше всего на свете желали свалить из обернувшейся жутко негостеприимной стороной Украины. Стремление это захватило даже австрийцев и германцев — еще бы, местное население, еще недавно прятавшее глаза при появлении любого немца, смотрело с нехорошим прищуром, словно прикидывая, куда воткнуть нож.

— Митингуют, — высказал очевидное Голик. — небось, решают, куда и как двигаться.

— Ничего, мы им подскажем. Как думаешь, без стрельбы обойдемся?

— Так они, Нестор, и так разбегаются! Я тут прикинул — за последний месяц через район тысяч двадцать дезертиров просквозило, если и на остальных фронтах так же, то к новому году у них вся армия разбежится.

— Вот и хорошо, нам же проще. Пошли! — я одернул бекешу и в сопровождении Нижняковского, Лютого и юнге двинулся через пути.

По мере приближения к бронированному монстру стало ясно, что это в большей степени монстр и в меньшей бронированный — австрияки слепили его из того, что было. Все их штатные панцерцуги воевали на узкой колее с Италией, а в Приазовье пришлось колхозить самоделку. Метода известная — на большегрузной платформе строили стенки из шпал или из двух слоев досок с засыпкой песком, обшивали железом и вуаля, бронеплощадка готова. Почти как наш недобронепоезд, на котором Щусь и Полонский с морячками в Крым прорвались. Кстати, давно от них вестей нет, как бы головушки не сложили.

— Трехдюймовка русская, — определил Юрко пушку на площадке.

— Ага, небось, штатную пожалели, поставили трофейную, ну так нам же со снарядами проще.

— И шесть… нет, семь пулеметов.

— А где седьмой-то? — вытянул шею Голиков.

— Вон, башенка торчит, видишь?

— Ага…

— А из нее пулемет.

Вместо привычного водяного кожуха «шварцлозе» из командирской башенки торчал куда более узкий ствол, не дай бог под промежуточный патрон.

— Это что за творение, Юра?

— Шкода, модель «ноль девять», под манлихеровский патрон.

— Никогда о таком не слышал.

— Редкая штука, не часто встречается.

Но какой Юрко молодец — разглядел и опознал!

Тем временем мы добрались до группы офицеров, один из которых нервно ходил туда-сюда вдоль вагона и топорщил усы — прямо как тигр в клетке, только хвостом себя не бил.

— Граждане офицеры, кто командир бронепоезда?

Нижняковский и один из юнге начали переводить вдвоем, переглянулись и продолжил один Юрко.

С австрийскими знаками различия я так и не понял, кто есть кто, но «тигр» представился сам:

— Гауптман Сагнер. Вы местное начальство? Когда нам освободят путь?

— У меня для вас две новости, гауптман, — взял я его под локоток. — С какой начать?

— Для начала представьтесь.

— Нестор Махно, командующий Революционной повстанческой армией.

— Гм… — остальные офицеры тем временем подобрались поближе.

— А это поручик Нижняковский, начальник здешней милиции или варты, как вам удобнее.

На Юру Сагнер посмотрел с куда большей приязнью, чем на меня:

— Когда нам освободят путь, поручик?

Юра глазами показал на меня.

— Давайте начну с хорошей новости. Мы забираем у вас эту бандуру, — я махнул рукой на бепо, — и снимаем с вас все заботы по ее эксплуатации.

— Что же тогда плохая? — криво усмехнулся гауптман.

Вокруг, кроме офицеров, постепенно росла толпа из солдат, сперва тихо, а затем все более оживленно обсуждая переговоры. Н-да, дисциплинка в сыгравшей в ящик Императорской и Королевской армии так себе — солдаты, в большинстве славяне, не желали почтительно слушать начальство и, тем более, помирать в припорошенных снегом степях Украины.

— Плохая, что мы отправим вас в Александровск в этих же вагонах, но заберем почти все оружие.

— Да что вы себе…

— Не надо так нервничать, гауптман. У нас триста бойцов при двадцати пулеметах, справа тупик, налево мы вас не выпустим, на околице развернута батарея. А будете спорить, еще и таран организуем.

Солдаты загомонили и вытолкнули вперед конопатого мужика с двумя звездочками на петлицах:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, — осторожно начал он, — ребята, по правде сказать, не думают, что нам стоит воевать.

Гауптман зарычал, снова напомнив тигра:

— Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Как только солдат начинает думать, это уже не солдат, а штатская вонючка! Размышления никогда не доводят…

Но мужик не стушевался, а бухнул напрямую:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, если дойдет до боя, большая часть попросту сбежит.

Гауптман остался в одиночестве — прочие офицеры тоже предпочли бы свалить по-доброму. Как всегда, основной вопрос решился быстро и без споров, мы «обменяли» бронепоезд на обычный паровоз, который дотянет два вагона с бывшим экипажем в Александровск. Но вот спор о количестве винтовок для самоохраны чуть было не сорвал всю сделку. Когда стороны охрипли и я уже думал, что придется брать с боем, командирская башенка внезапно скрипнула, ствол пулемета наклонился и выдал очередь.

Пули просвистели обочь вагонов, мы, солдаты и офицеры мигом прижались к стенкам — туда пулемет на доставал.

Гауптман Сагнер пересчитал офицеров по головам:

— Тойфель! Это опять придурок Баутце! Фельдфебель, возьмите двух человек, пройдите вдоль площадки и выдерните кадета из башни!

Минуты через две из броневагона донеслись вопли «Да здравствует государь император Карл Первый!», «Мы победим!», «Да здравствует Австрия!» и так далее, а через мгновение в открытую дверцу вылетел, нелепо размахивая руками и ногами совсем молодой офицерик и грохнулся на насыпь.

— Самый большой дурак в экипаже, — зло процедил один из солдат, а выпрыгнувший следом из вагона конопатый фельдфебель с удовольствием заехал кованым ботинком по ребрам копошившемуся на земле кадету Баутце.

— Хальт! — заорал Сагнер. — Отставить!

Фельдфебель отставил, но следующий за ним солдат пнул кадета еще раз.

В итоге мы сошлись на двадцати винтовках и ящике патронов, все остальное забирали в качестве добычи. В качестве прощания устроили митинг и братание, объяснив (насколько хватало возможностей перевода и понимания славянских языков) происходящее с нашей точки зрения. Офицеры, разумеется, слушать не стали, отсиживались в вагоне, а вот четверо нижних чинов, причем из них два артиллериста, решили влиться к нам.

«Овечка» гуднула, лязгнула, подцепила вагончики и после маневра на станции весело задымила в сторону Александровска. Нам же остался недобронепоезд, к которому Федор Липский привел паровозную бригаду из трех человек, Паня Белочуб прислал артиллеристов, тоже троих, а на пулеметы посадили ребят с тачанок. Командиром, по первости, хотели назначить Нижняковского, но он наотрез отказался, и должность досталась Тарановскому.

— Так, хлопцы, а есть ли на станции белая краска?

— Много ли надо, Нестор?

— На бронепоезд.

— Зачем??? — ахнул наш комсостав.

— Так зима же, смотрите, снег лежит, — я потыкал пальцем в крыши ближайших хат.

— Камуфляж, — произнес на французский манер Нижняковский. — Защитная окраска, так маскируют танки и корабли.

Липский почесал затылок:

— Нет, столько точно нету…

— А навесни назад перефарбовуваты? — влез Лютый.

— Ну да.

— Тоди вапном побилыты треба, його змыты можна.

Точно, известка! Чего я в краску уперся, непонятно.

Пока перекрашивали состав на зиму, по всему району шла бурная движуха: мы готовились к расширению операций, члены ревштаба по обыкновению мотались во все стороны и скоро пришли к пониманию, что Гуляй-Поле хоть и заслуженное село, но инфраструктура в нем до уровня потребной для «столицы Приазовья» не дотягивает.

А дел у нас становилось все больше, особенно после решений осеннего съезда Советов. Белаш и Вдовиченко схуднули с лица, сколачивая из аморфных отрядов регулярные части, а Савва и Крат уматывались в лежку, создавая тыловые службы почти с нуля. Немало хлопот доставили немецкие колонисты, поскольку после ухода оккупантов кое-где приходилось выстраивать отношения по новой. В меннонитских округах, например, вокруг Федоровки-Фридрихсталя под Мариуполем все было просто отлично — сами меннониты больше пацифисты и потому еще весной с радостью передоверили самооборону нашим отрядам в обмен на хозяйственную помощь. К тому же, меннониты по своим внутренним закидонам не считали себя немцами, хотя происходили из Германии и говорили на немецком.

А вот остальных колонистов пришлось малость встряхивать — разболтались за время оккупации, понравилось кое-кому чувствовать себя первым сортом, а остальных — вторым. Только немцев в любом уезде никак не больше десятой части, а половина населения мало того, что за нас, так еще и вооружена.

В Новокарловскую под Пологами отправились тоже вместе с Нижняковским — к несменяемому начальнику милиции, варты и стражи в волости привыкли. Народу взяли немного — три тачанки с зачехленными пулеметами, два десятка конников, да четыре подводы с бойцами. Можно было и авто или броневик для солидности, да бензину и масел не напасешься по колониям разъезжать.

— Правильно у людей жизнь устроена, — слегка прищурился Юрко, когда тачанка загремела колесами по булыжной мостовой на въезде в колонию, — почти два года в стране буча, а у этих полный порядок…

По сравнению с украинскими, еврейскими и даже греческими селами, стоявшая вдоль балки Новокарловка выглядела куда ухоженней: вместо изгородей между дворами густо росли кусты бузины, сейчас облетевшие, а летом, небось, зеленевшие в полное благолепие. Сама улица обсажена грушами-дичками, тянувшими вверх голые ветки, за ними, вдоль палисадников с запорошенными снегом клумбами — посыпанная песком дорожка.

— А это что такое, не знаешь, Юрко?

Нижняковский посмотрел на выделявшуюся среди черепичных или железных крышу из серых плиток:

— Этернит, материал такой, навроде шифера или сланца.

— Шифера? — слегка обалдел я от привычного слова. — Откуда берут?

— Так вон, за той околицей общественный кирпичный завод, там и делают.

Пока мы дотрюхали до небольшой площади с местной школой, лютеранской церковью и домом старосты, на ней уже занял позицию отряд самообороны, выставив из-за укрытий винтовки. Юрко привстал в тачанке и помахал рукой, из дома раздался окрик и на крылечко вышел староста-шульц.

— Гутен таг, херр Судерман!

— Гутен таг, херр Нишнаковски!

Из чердачного окна исчезло толстое рыло «льюиса», самооборонцы вылезали на свет и сходились в некое подобие строя. Ветерок донес вкусный запах ольховой стружки и мяса — не иначе, где-то рядом коптили припасы на зиму.

Только нас деликатесами не угощали, а встретили настороженно, ожидая предъяву за поведение некоторых колонистов при оккупации.

— Герр Судерман, — устроился я за канцелярским столом, — несколько человек из вашей колонии участвовали в карательной экспедиции в Белогорье, в ходе которой было расстреляно пятеро селян.

— Это Императорская и королевская армия! — староста попытался свалить все на оккупантов. — Мы только показывали дорогу!

— А могли бы и не показывать, — я выложил кулаки на стол и придвинулся вперед, сверля взглядом старосту. — И уж точно не стоило колонисту Штолю принимать участие в расстрелах. Так что выдайте его нам.

Шульц потеребил крест за пазухой и отрицательно помотал головой.

— Тогда предлагаю уравнять счет с Белогорьем: мы сейчас расстреляем пятерых, по-моему, это будет вполне справедливо. Как там в Писании сказано, око за око и зуб за зуб?

— Невозможно! — каркнул староста. — Это ветхозаветная заповедь, Христос наоборот призывал не противиться злому!

— Да-да, и как этому призыву соответствуют расстрелы? — я встал и навис над Судерманом всем корпусом. — Так что давайте поступим по христовой заповеди «просящему у тебя дай»: выдайте нам Штоля. Остальное забудем, было и прошло.

Он молчал, глядя из-под кустистых бровей с проседью и наконец выдавил:

— Я не могу решить сам, нужен собирать приходской совет.

— Совет это прекрасно, мы как раз за власть Советов, если вы забыли, но времени у нас в обрез.

Шульц встал, приоткрыл дверь, негромко позвал, и вскоре за столом уже сидели еще шестеро немцев. На удивление, наше требование прошло почти единогласно — сам староста воздержался, но его лицо сразу разгладилось, ушла резкая складка между бровей.

Уставший переводить Юрко уже было выдохнул, но тут немцы насели на нас с просьбой повлиять на соседей — коммуну в ближайшей к колонии усадьбе, задираются. Пришлось согласиться.

Решения приходского совета ждала на выходе небольшая толпа, половину которой составляли наши хлопцы, вполне дружелюбно общаясь с местными. Среди почти одинаковых кожушков и бекеш (разве что у немцев поаккуратнее и побогаче) затесалось одинокое черное пальто то ли пастора, то ли кюстера. Все прочие трепались, курили, менялись с немцами мелочевкой, кое-кто пытался обжиматься с фройляйн, но успеха не имел — женщины из колоний практически никуда не выезжали и оттого говорили только на немецком. Но разве это может стать препятствием при взаимной приязни?

Осталось только добиться такой же приязни между колонией и коммуной, куда мы и направились. Они возникали снова, как только закачалась оккупационная власть и вместе с ней власть гетмана, а мы начали восстанавливать Советы. Крупные и не очень землевладельцы тут же побежали из своих имений в Екатеринослав и даже в Киев, где надеялись пересидеть новую волну «черного передела».

Второй подход к снаряду проходил куда более организованно, без табора и неразберихи создания первых коммун полтора года тому назад. Во всяком случае, в коммуне имени Кропоткина в наступившем зимнем затишье занимались инвентаризацией сельхозорудий, ремонтом и подготовкой к весне. Переписали не только сеялки-веялки, но и мебель, книги и вообще все имущество поместья.

— Канделябры бронзовые, старинные, восемь штук, — бубнил плюгавый мужичонка, записывая очередную строчку в гроссбухе. — Портреты в золоченых рамах, две штуки… А, здрасьте, Нестор Иваныч!

— И вам не хворать, Григорий Порфирьевич! Что переписываете?

— Да вот, красоту панскую решили в школу отдать, пусть детишки любуются. И роялю туда же, пусть учатся.

— А есть кому учить?

— С этим пока худо, — поморщился счетовод, — может, кто из проезжающих осядет, или сами кого сыщем…

— Добре. Председатель где?

— Семена перебирают, а потом на поля с товарищем Максимовым собирался, чтобы прикинуть, где снеговые бурты делать.

— Максимов школу ведет?

— А как же, в каждый приезд!

Заседание совета коммуны в присутствии меня, Нижняковского и приехавшего с нами делегата Новокарловки Ганса Лайера прошло быстро и по-деловому. Настоящие и выдуманные проблемы обозначили, подумали, как разрулить, договорились и отправили немца восвояси.

И тут же совет насел на меня с новыми претензиями на колонистов!

— Ша, хлопцы! Чего же вы при Лайере молчали?

— Ось ще, з буржуямы розмовляты! — буркнул самый молодой из членов совета, но старшие его молчаливо поддержали.

— Это почему же они буржуи?

— Та от як багато жывуть! Якщо в ных у кого чотыры-пьять коней та десяток корив, то вин бидняк!

— Так они точно так же работают с утра до вечера! И кто вам мешает теперь жить так же? Земля та же, инвентарь тот же, агроном вас учит… Чем дуться и завидовать, лучше бы поучились у соседей!

— У гроби мы такых сусидив бачылы, про каральну експедыцию памьятаемо.

— С этим мы как раз с ними разобрались, Штоля будут судить в Белогорье.

Новость вызвала оживление, но убедила не окончательно:

— Все равно они против Советов!

— Ага, только избирают свой и живут, как он решит. Всей разницы, что у них приходской, а у нас рабочих и крестьянских делегатов. Вы бы лучше не старые раны бередили да искали, к чему прицепиться, а вместе работали да богатели.

— Так я о том им все время и говорю, — подключился к разговору подошедший Гриша Максимов, образованный анархист, приехавший со мной из Москвы. — Тщательная обработка земли, запруды оросительные, четырехполье, механизмы всякие, овощные культуры…

— Вот, — прервал я Гришу, а то бы он весь учебник агрономии пересказал, — есть что перенять.

— Що, знову батрачыты на ных?

— Так с честной оплатой не грех и поработать. Вон, у них свой кирпичный заводец есть, почему бы и вам такой не построить?

Застряли мы в коммуне допоздна, в Пологи вернулись ополночь.

Украина же поднималась против гетмана. Чуя неминуемое поражение Центральных держав, Скоропадский попытался найти поддержку у Антанты, для чего издал «Федеративную грамоту» с новым политическим курсом на возрождение единой, федеративной, небольшевицкой России. Вот только помощи у союзников не сыскал, а многих своих сторонников оттолкнул.

В Белой Церкви образовалась «Украинская Директория» во главе с Винниченко, Петлюра поднял «сичевых стрельцов», снова заполыхало подавленное было снарядами и шомполами немцев повстанчество. Федор Гребенко рвался повести своих таращанцев обратно на правый берег Днепра, в родные края, но мы уговорили их остаться до взятия Екатеринослава. А брать его предстояло в любом случае — уж слишком важный город и мост, опять же, отличное место для «столицы Приазовья». Нет, мы бы и от Харькова не отказались, тем более, что командовавший Павлоградским боеучастком Марченко, почуяв слабину у гетманцев да оккупантов, двинул свои хлопцев на север. Буквально в несколько дней «павлоградцы» заняли Славянск, Лозовую, Изюм, Старобельск и Купянск, вбирая в себя отряды местных батек. До Харькова оставалась всего сотня верст, но… Но стоявшие там войска перешли на сторону Директории, а полковник Болбочан арестовал губернского старосту и гетманское командование.

Следом за Австро-Венгрией разваливалась Украинская держава, и все торопились урвать от нее побольше. На Правобережье двинулись две «советские украинские дивизии», собранные из отступивших в нейтральную зону повстанческих отрядов — тех, что предпочли идти к большевикам, а не к нам.

В Севастополь пришла эскадра союзников — британцы, французы, итальянцы и греки, через два дня в Одессе, невзирая на австро-немецкий гарнизон, высадились сербы и польские легионеры, а следом за ними пришли транспорты с французской дивизией.

Александровск, лежавший на нашем берегу Днепра, мы заняли без боя, стоило только гуднуть нашему бронепоезду. Мы очень рассчитывали, что в путейских мастерских найдется железо, пригодное для обшивки еще парочки вагонов, но обломились — только в Екатеринославе. Там подготовкой занимались Вертельник и слесарь Малаханов, но до взятия города, разумеется, никаких работ провести нельзя.

Пришлось вспоминать фокус с деревянными пулеметами, александровские рабочие со смешками наскоро соорудили на двух платформах деревянный каркас, обшили досками и прорезали «бойницы». Пушку на всякий случай поставили настоящую, и покрасили тоже по боевому — зеленой и белой краской.

Там же, в Александровске, меня сыскал и вызвал к прямому проводу Винниченко:

— Здесь Винниченко, здравствуй, Нестор!

— Здесь Махно, привет!

— Просьба есть, у нас трудности в Екатеринославе…

— Какие?

— В городе формируется офицерская дружина…

Это совпадало с данными Голика — две, а то и три тысячи человек, при нескольких орудиях и десятке пулеметов. По всем приметам они собирались двинутся на Дон, но могли и захватить столицу губернии.

— Мы направляем туда бронепоезд «Сичевик», но сил у нас все равно мало. Ты можешь поддержать захват города?

О как. Несколько месяцев назад мы договорились с Винниченко, что вся Екатеринославская губерния входит в нашу «сферу влияния», Национальный союз в нее не лезет, а тут прямо подразумевалось, что Екатеринослав отходит Директории! Нет, каковы самостийники, на ходу подметки режут!

Высказывать претензии Владимиру я не стал, поскольку такая «поддержка» соответствовала нашим планам чуть больше, чем полностью — глядишь, не только город займем, но еще отожмем бронепоезд в качестве компенсации за нарушение договора.

— Разумеется. Когда и сколько сил необходимо?

— Я сообщу дополнительно. До свидания.

— До свидания.

Штаб Революционной повстанческой армии в составе меня, Белаша, Вдовиченко и примкнувших немедля приступил к планированию операции. По прикидкам Голика и Задова, у гетмана оставалось от силы тысяч двадцать войск, у Директории с атаманами набралось бы вдвое больше, но тысяч сто пятьдесят-двести немцев еще не успели покинуть Украину…

Ночью в штаб пришли две срочные новости. Первая — телеграмма из Купянска сообщала, что к нам на подмогу из России проследовал бронепоезд «Анархия». Вторая — что из Таганрога эвакуируется 215-я немецкая дивизия, та самая, что расстреливала третью волну советского десанта.

И что ее эшелоны придут в Екатеринослав одновременно с нами.

Не было ни гроша, да вдруг алтын

Ноябрь–декабрь 1918, Александровск

Голик со значительным и таинственным лицом склонился над штабным кругом:

— Псст… Бронепоезд не нужен? Даже два. Недорого…

Понабрались, понимаешь, шуточек у попаданца.

— Лева, не дури мне голову, и без того кругом идет, говори дело.

— Дело так дело. Бронепоездом, что через Купянск идет, командует некто Щусь.

— Наш???

— Судя по тому, что у него в заместителях Евген Полонский, наш.

Вот это новость! Вот это радость! Живы, значит, оба курилки, не сгинули в Крыму, Новороссийске и куда их еще судьба забросила!

Но Белаш отнесся к новости философски и куда серьезнее:

— А второй?

— А второй в Запорожской Сечи.

— Лева!!!

Голик вздохнул и выдал такое…

Планирование похода на Екатеринослав пришлось отставить в сторону и разбираться с новоявленными запорожцами, возжелавшими принять нас в кош или как это там у них называется. С острова Хортица (sic!) в Александровск переправилась целая делегация, на которую с немалым изумлением взирали обыватели уездного города. Так-то они за последние времена привыкли к взбрыкам украинизации, но в этом случае выглядело настолько гипертрофировано, что вызывало оторопь или смех. Правда, жители твердо усвоили, что смеяться в лицо вооруженным людям неблагоразумно, и потихоньку хихикали в поднятые воротники.

На встречу с нами ехало настоящее запорожское воинство: подбоченясь, в свитках яркого сукна и высоченных меховых шапках со шлыком, на конях с лентами в гривах. Над ними развевалось истрепанное до полупрозрачности и некогда малиновое полотнище с белым крестом, непосредственно под ним ехал человек с заткнутыми за широкий пояс кавказским кинжалом и… булавой, как бы не более древней, чем знамя.

— Едрит ту люсю… Это что еще за?

— Кошевой атаман новой Запорожской Сечи Юхим Божко со старшиной, — изо всех сил давил ухмылку Голик. — Знамя, между прочим, настоящее.

— Музей грабанул? — изумился я.

— Ну, не то, чтобы грабанул… Дмитро Яворницкий сам отдал.

— Кто таков?

Голик скорчил укоризненную гримасу:

— Так известный ученый, хранитель музея в Екатеринославе и факультетом заведует там же. Ты что, не знал?

— Не-а…

— Его еще Репин среди запорожцев рисовал, ну, писарь, в середине, помнишь?

Да, некрупный дяденька… представляю, сидел такой знайка-ботаник, а к нему ввалился вот этот вооруженный карнавал, тут не то что исторические ценности отдашь.

— Надеюсь, он им не самое лучшее выдал.

— Ну, старинное казацкое Евангелие удержал, так и сказал «Это величайшая культурная ценность, только через мой труп!», весь город поступком восхищался.

Разных, очень разных людей выплеснула наверх революционная буря, многих с весьма крупными тараканами в голове. Многих заклинило на собственном величии, некоторых на древнем, но все ползли наверх, наверх! Но видали мы карликов и покрупнее — наше ряженое казачество на рубеже веков могло дать этим очков сто вперед. Во всяком случае, эти себя медальками не увешивали.

Мелькнули неописуемой ширины красные, синие и зеленые шаровары, когда воинство соскакивало с коня. По знаку Юхима стоявший по другую сторону знаменосца козак выудил из торбы свиток, развернул и принялся зачитывать:

— Цым усьому старшому и меншому вийську Запоризького товарыству, и всим обывателям, кому про те знаты належало цым универсалом нашым ознаемым: уряд полковныцтва вручаю пану Нестору Махно, як справний и розсудлывий людыни, дозволяючы ий миж вамы порядкы керуваты, и все, що належыть до старшынства справляты, добрых мылуваты и на ных респект надаваты, а злых и злочынных слушным коринням караты по праву и суворой справедлывости. Дан у Сичи на острови Хортыця, року 1918-го, вийська Запоризького кошовый отаман Юхым Божко.

Однако поторопился я насчет медалек — универсал или указ написан гусиным пером, с завитушками и как бы не на пергаменте. Такие закидоны сочетаются с трехдюймовой артиллерией и бронепоездами только при сильном невменозе, и я невольно окинул взглядом Пушкинскую площадь.

Из окон электростанции и Народного дома на цирк с конями смотрели наши пулеметы, но их почти скрыли обалдевшие не меньше меня хлопцы.

— Дай нам видповидь, пане Махно, чы згоден ты вступыты в звання полковныка Вийська Запоризького!

Интересные дела, сперва звание навесил, а только потом спросил, согласен ли.

— А кто у нас гетман, пан Божко?

Юхим гордо откинул голову назад и выставил правую ногу, уперев руку в бок. Сия пантомима должна была означать, что я разговариваю с будущим паном гетманом, новым Хмельницким, главой Запорожской Сечи (то есть трех окрестных губерний) и носителем новой славы козацтва.

— Выборы были? Нет? Понятно. Сидор, разоружай их к чертовой матери.

В свое время у заокеанской полиции использовалась тактика «заведомо подавляющей силы» — это когда на арест бытового хулигана приезжают не два, не пять и даже не десять, а человек двадцать-тридцать. Люстры на машинах крутятся, шоу, даже самый обколотый и обдолбанный сообразит, что сопротивление бесполезно. Примерно такое же действие оказали и два десятка люйсистов — булава это хорошо и даже почетно, но против автоматического огня не тянет.

Субтильный Божко пытался возражать, но грубый и нетактичный Лютый попросту дал ему леща, и на том всякое сопротивление закончилось.

Разоружали «козакыв» до самого вечера — Юхим успел набрать в Сечь почти тысячу человек и, пользуясь служебным положением в еще гетманской железнодорожной страже, захватил ее арсенал. Вот на Пушкинской площади, которую ни Центральная Рада, ни гетман даже не подумали переименовать, выросла кучка винтовок и пистолетов, встали в рядок дюжина пулеметов и вывезенные с Хортицы шесть орудий.

— Так, Лева, — придержал я Голика под конец мероприятия. — А где обещанный бронепоезд?

— В Никополе, на станции.

— А что же ты молчишь???

— Да в порядке все, Нестор, за ним уже послано.

— Кто поехал?

— Задов и твой московский приятель, Розга.

Размахивая «универсалом» Божко и мандатом от Революционного штаба, эта парочка задурила голову командиру бронепоезда и пригнала утром в Александровск практически близнеца «австрийцу». Конечно, хотелось получить больше, чем паровоз и самодельную бронеплощадку, но дареному (вернее, доставшемуся на халяву) коню в зубы не смотрят.

Но два это все равно больше, чем один, и мы, наконец, выступили на Екатеринослав. Пользуясь адской неразберихой, когда неясно в каком городе чья власть, мы отправили в обход через Кривой Рог и Верховцево три состава, набитых хлопцами под охраной обоих бронепоездов. А со стороны Синельникова двинулись подводы селян на воскресный базар. По-хорошему, сотни две бойцов надо было забросить в город раньше, но Белаш и Вдовиченко выступили против — ну десяток еще туда-сюда, пересидит тихо до сигнала, а вот остальных как удержать? Сорвутся хлопцы, завалят все дело.

Передовой командный пункт Вдовиченко вынес прямо в поселок Нижнеднепровский, на товарную станцию. В полуверсте поднимавшийся над Днепром туман скрывал от нас Амурский мост, но мы точно знали, что на нем с той стороны ждут нас два орудия и десяток пулеметов.

— Окончательный план такой, — поежился от сырого холода Белаш. — Железнодорожный отряд разворачивается у Горяиново и атакует город с северо-запада. Как только они дадут сигнал, пушки и пулеметы у моста закидывают гранатами три десятка хлопцев, затем…

— Погодь, хлопцы откуда возьмутся? Гранаты какие? Рдултовского?

— Так те, кого на базар уехали, да еще ночью переправили.

— А гранаты французские, системы Лемона, — успокоил Голик.

— Да ладно? Где взяли?

— Где взяли, там уже нет, — улыбнулся одними глазами Лева.

Вот это удача! Это настоящие лимонки, с нормальным запалом, которые не требуют при метании такой акробатики, как гранаты Рдултовского! Нет, смотрятся они хорошо — все статуи революционных матросов ими увешаны — но людей приходилось долго и настойчиво обучать, добиваясь автоматизма непростых действий. А лимонка — снял чеку, стукнул капсюлем по твердому и кидай!

— Так, хорошо, дальше?

— Дальше вон, — Белаш показал за спину, где вереница грузчиков выкладывала на большегрузных платформах стенки из мешков с песком. — Там ставим четыре пулемета по ходу и десяток по сторонам, паровоз толкает вперед, следом две конных сотни, дальше пехота.

Но все пошло наперекосяк — штурм города начался изнутри.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Власть утекала из рук стремительно рассыпавшегося гетманата и немецкого командования, запершегося вместе с ландверным полком в казармах, взобраться на ее вершины нашлось немало желающих. Мутила городская дума, за последний год вобравшая в себя всех крупных спекулянтов, среди которых терялись интеллигентские фигуры вроде Яворницкого. Мутили украинские эсдеки и эсеры, боротьбисты, самостийники. Мутили даже сионисты, формировавшие собственный «курень» из отрядов самообороны.

Но за час до назначенного нами времени случилось то, что должно было случиться давно: сцепились офицерские дружины, собранные в помощь Корнилову, и сторонники Директории, которых вскоре будут звать исключительно петлюровцами. И тех, и других было тысячи по три, да с пулеметами. Тяжелая батарея, стоявшая в городе, как доносили разведчики, объявила нейтралитет, и когда со стороны вокзала бабахнули два орудия, это стало полной неожиданность для всех.

— Сидор, пошли хлопцев узнать, что там на вокзале.

— Зараз, батько.

— Пора бы нам атаковать, — нервно разгладил усы Вдовиченко.

— Погоди, пусть они друг друга передушат, тогда мы вступим.

— Так немцы те, дивизия, уже в Синельниково, через час будут здесь, по телеграфу передали…

— Отбей вдоль линии, что в городе бой, пусть остановят эшелоны.

— Так они домой рвутся!

— Домой, а не в бой, подождут.

Снова громыхнули пушки с вокзала, снаряды с посвистом ушли вдоль Екатерининского проспекта и разорвались где-то ближе к Соборной площади.

Примчался посланный Лютым хлопчик, без раздумий сбегавший по льду на ту сторону:

— Там бронепоезд!

— Где???

— На вокзале! Большой! Два вагона в броне, с пушками! И паровоз весь в броне! В настоящей!

— А чей он?

— Да бог весть… буквы намалеваны, а какие — не разобрал.

Бронепоезд, немцы какие-то… Голова пухнет.

И город жалко, все-таки я в нем родился лет пятьдесят тому вперед. Я кусал губы, соображая, что вообще происходит, нужно ли атаковать сейчас или правильней вообще отказаться от штурма. И не я один — весь штаб напряженно думал.

— Офицеры все больше в казармах собирались, — Голик махнул рукой куда-то в сторону Соборной, — а самостийники возле рыбаковской балки.

— Бронепоезд мог хоть с Николаева, хоть с Киева подойти, — возразил Вдовиченко. — Хрен его знает, чей он.

— Но стреляет-то в сторону офицеров? Тем более Винниченко обещал прислать «Сечевика».

— Тогда так, товарищи, — решился я. — Давайте сигнал гранатометчикам.

— А наши, что по чугунке едут?

— Доберутся, вступят. Мы же хотели, чтобы они гарнизон отвлекли? Ну так куда больше отвлекать-то, все друг с другом дерутся.

По всему городу, не ослабевая, грохотала стрельба — то в отдалении, то совсем рядом.

— А если бронепоезд по нас ударит?

— Надо рисковать, а то еще и немцы подоспеют.

Паровоз без гудка толкнул набитые десантом платформы, над поселком взвились две красные ракеты, и через полминуты, когда состав уже разгонялся, на том берегу забухали взрывы.

Когда на побитые гранатами орудийные и пулеметные позиции из тумана над рекой выкатилась туша поезда, ощетиненного винтовками и пулеметами, с дымящим позади паровозом, пушкари и пулеметчики запаниковали, а когда следом выскочили, раскручивая над головой шашки, два эскадрона, вообще бросились наутек.

Часть десанта спрыгнула у бывшего заслона зачищать окопы, остальные выгрузились на вокзале, и паровоз тут же потащил состав обратно за следующей партией, за таращанцами.

Брянскую часть города, вокруг одноименного завода, наши заняли быстро. На путях за локомотивным депо действительной обнаружился бронепоезд с надписью на борту «Сичовый стрелец», но окончательной ясности это не внесло — части сечевых стрельцов воевали и за Австро-Венгрию, и за Центральную Раду, и за гетмана Скоропадского.

А бронепоезд хорош, куда там нашим самоделкам — два вагона с коническими башнями, пушки миллиметров по семьдесят пять, по шесть бойниц для пулеметов на борт. Большая сила, если он за Директорию, то вполне гайдамаки могут у нас Екатеринослав отжать.

Платформы сновали между Нижнеднепровской и вокзалом, перетаскивая наши отряды, вернее, уже полки. Понемногу мы заняли центр до Яковлевского сквера, где в мое время построили оперный театр, но дальше продвижение застопорилось — гайдамаки сидели себе вдоль Рыбаковой балки и двигаться дальше, туда, где почти через сто лет на месте городского кладбища встанет Днепр-Арена, не желали.

Проспект, улицы и переулки пустовали, только пули посвистывали, срезая и без того голые ветки деревьев, но любопытные обыватели то и дело мелькали в окнах, заваленных матрасами или узлами с тряпьем. Последним усилием мы взяли квартал с губернаторским домом, почтой и телеграфом, но тоже застопорились.

Штаб перебрался в реальное училище, сюда стекались посыльные, сюда по действующим линиям телефона звонили с донесениями, Белаш, сопоставляя данные, пытался нащупать уязвимое место в обороне офицерской дружины.

— Хлопцы заскучали, — сформулировал проблему Вдовиченко, принимая очередные сообщения.

Ну да, все привыкли к партизанской войне в степи — налет, удар, отход! Налет, удар, отход! Романтика! А тут вязкий городской бой, да еще с весьма опытным противником. Не говоря уж о гайдамаках, откровенно саботировавших приказы своего начальства. Ну да желание на чужом горбу в рай въехать не вчера родилось. А офицеры воевали цепко, не стесняясь устраивать опорные пункты в магазинах и даже контратаковать, мы же распылили силы на контроль города и «союзников».

— В лоб их не возьмешь, надо бы к Днепру припереть и понемногу давить, — закончил рассматривать карту с пометками Белаш. — Обойти через еврейское кладбище, да только сил нет.

— Как это нет? — раздалось от двери.

В проеме, заполняя его целиком, стояли в обнимку Задов и Вертельник, из-за их спин маячили братья Малахановы.

— Прибыли? Все три состава?

— Все три, разгружаемся. Там бронепоезд гайдамацкий мешается…

— С ним потом разберемся. Боря, у тебя люди есть?

— Красногвардейский отряд Брянского завода, человек пятьсот, только опыта у них никакого.

— Так сменить наших, кто улицы патрулирует! — тут же распорядился Вдовиченко.

— Погодь, — тормознул я его, — у меня для них еще дело имеется. Максим!

Старший Малаханов молча раздвинул Задова и Вертельника плечом и шагнул вперед:

— Ну?

— Бери три-четыре десятка рабочих, снимайте с бронелетучек орудия, ставьте их на трамвайные платформы и обкладывайте мешками или чем найдете.

— Сделаем, — Максим забрал у Белаша мандат, развернулся и вышел.

— Ха! — Вдовиченко на радостях хлопнул Белаша по спине так, что тот икнул. — Вот тебе и бронепоезд, вот тебе и две тысячи бойцов!

А я почуял, что победа точно будет наша. Жаль, конечно, что колея у нынешнего трамвая не сопадает с железнодорожной, а то можно было бы прямо загнать наши площадки в город. А может и нет — черт его знает, выдержит ли трамвайный путь такой тяжелый состав?

— А я, пожалуй, с конными пойду с юга пошумлю. Эй, хлопцы, готовьте тачанки!

Но известие, что штаб переехал в реальное училище, уже облетело город, и к нам, помимо связных и посыльных, устремились и другие лица, которым позарез требовался именно Махно. Екатеринослав мы возьмем, это без вопросов, но это значит, что будет сформирован Совет, за места в котором стоит пободаться. Вот и рванули ко мне меньшевики, эсеры, члены крестьянского союза (это в городе-то) и прочие «общественные деятели».

Первыми подсуетились евреи — в Екатеринославе они составляли более трети населения. По внешнему виду они заметно отличались даже от гуляй-польских евреев, не говоря уж о жителях земледельческих колоний. Нет, парочка с пейсами и в кипах имелась, но все остальные выглядели как самые обычные коммерсанты — костюмы, галстуки, пальто, шляпы и котелки.

— Пан командующий, — аккуратно поклонился глава делегации, держа на отлете бобровую шапку, — еврейская община города просит о снисхождении и защите…

Логично, а кого еще просить? Ни гайдамаки, ни офицеры в юдофилы не годились, а про нашу еврейскую роту знали по всему Приазовью.

— …просит вас войти в положение и охранить синагоги и Еврейскую больницу…

— Коротше! — набычился Лютый, но я остановил его рукой.

Мне поплакались на бедственное положение общины и очень просили не вести боевые действия вокруг Жандармской балки, где сосредоточились аж десять синагог. Интересно, а офицеры согласились там не воевать?

— Как знак нашей признательности, мы просим принять от жителей города, живущих коммерцией и ремеслами, совершенно расстроенными в силу продолжительных беспорядков. небольшую сумму в сто тысяч…

— Батько! — гаркнули от двери. — Оба бронепоезда поданы в депо!

— Товарищ Махно! — тут же вломился следующий посыльный. — Два десятка тачанок готовы, эскадроны построены!

В рядах делегации зашушукались, в том числе сразу двое — в уши председателю.

— …в триста тысяч, — закончил свою речь делегат.

— Сидор!

— Га? — отозвался брат.

— Прими у граждан! А мне, извините, недосуг, но за свое имущество можете не беспокоится.

На всю эту сцену с изумлением взирали прибывшие в самый ее разгар гайдамацкий отаман (или кто он у них там) и сопровождавшие его пять человек конвоя, не менее красочные, чем Юхим Божко. Когда делегация вытолкалась вслед за Саввой, один из конвойцев, глядя им вслед, пробормотал:

— И як им друга дружки не стыдно, что они уси жыды?

Отаман, бывший штабс-капитан, вместо согласования действий предпочел делить шкуру неубитого медведя и затребовал для размещения своих войск все городские казармы. Вдовиченко насупился, Лютый вообще скрежетнул зубами, а я собрался послать созничков лесом, но вовремя заметил, что Белаш вытаращил на меня глаза и тыкает пальцем в карту.

Скосив глаз, я догадася, что хочет сказать Виктор: оставшиеся свободными казармы как раз в занятой офицерами части города.

— Сразу все казармы это, пожалуй, слишком. Давайте так: кто какую займет, тот в ней и располагается.

Гайдамаки малость сдулись, но штабс нашел выход:

— Если вы поддержите нашу атаку с юга!

Ну, именно этим я и собирался заняться.

Пять километров в обход заняли у нас немногим более часа, и еще столько же пришлось дожидаться неторопливое воинство Директории. Несмотря на заранее согласованный план атаки, гайдамаки в бой не рвались, поглядывая на хлопцев исподлобья и жуя на ходу кто хлеб, кто сало, а кто цибулю.

Кое-как в круговерти вестовых, ординарцев и прочих носителей шаровар удалось выцепить назначенного командовать поручика или хорунжего, черт их разберет, выстроить людей к бою и начать.

Загрохотали вдоль цепей выстрелы, с тачанок хлестнули пулеметы. Несколько дуром шедших по улицам людей заметались, пытаясь заскочить в запертые калитки или перелезть заборы, на Преображенском соборе забухал набатный колокол.

Эскадрон, раскидывая снег и грязь, поскакал вверх от балки к артиллерийскому лагерю, чтобы захватить нейтральные орудия. Встречь ему застрекотал «максим», но конница успела набрать разгон и вломится в редкую офицерскую цепь — только для того, чтобы попасть под пулемет с фланга.

Нахлестывая коней, уцелевшие хлопцы уходили из-под огня, гайдамаки сразу залегли и отползали назад. За ближайшие постройки бегом стекались люди в шинелях с винтовками, готовясь к контратаке. Оставалось надеяться только на тачанки — гайдамацкая пехота побежит, к бабке не ходи.

Так и вышло, офицеры рванули вперед. Я, пытаясь унять бухающее почище набатного колокола сердце, повел десяток тачанок навстречу.

Как мы развернулись — не помню, помню только, как орал «Огонь! Огонь! Огонь!»

Десять пулеметов помножили контратаку на ноль, пришедшая в себя кавалерия довершила дело. Мы взяли артиллерийский парк, вышли к Севастопольскому кладбищу (которое я помнил сквером), и отжимали офицеров в сторону Потемкинского сада.

От Екатерининского проспекта загрохотали две пушки «трамвайных бронепоездов», разбивая баррикаду на углу Соборной площади. Я привстал в тачанке посмотреть, что впереди, и свалился обратно — пуля клюнула меня в плечо.

— Батьку! Цилый? — рванулся ко мне Лютый.

— Вроде да, — зажимал я рваный край бекеши, из-под которого сочилась кровь.

— Навищо вперед лизеш? — выговаривал мне Сидор, сдирая с меня одежду и бинтуя руку. — Сыдив бы ззаду, та командував!

— Хлопцы, батьку поранило! — покатилось по цепям.

«Вот сейчас моральный дух рухнет, и все, привет» — пронеслось в голове, но все получилось вопреки моим ожиданиям — наши отряды как подстегнули.

— За батьку за Махна! — взревело в нескольких кварталах, бухнули еще раз пушки на трамваях, загремели пулеметы. — Ура!

Неожиданный и дружный натиск переломал к чертовой матери рисунок боя, навязанный нам офицерами, где-то через час Вдовиченко совсем прижал их к берегу Днепра и добивал пулеметами.

Меня на трамвае эвакуировали в реальное училище, где выдернутый туда же доктор раскрутил намотанное Лютым, не переставая ругательски ругать «варварскую перевязку», выудил пулю, от чего я чуть на стенку не залез, обработал рану и забинтовал по науке.

Полежать и справиться с головокружением не вышло — примчался посыльный с донесением, что возбухает командир «Сичевого стрельца» и надо тащиться на вокзал.

— Вертельник где?

— Зараз знайдемо!

— Пусть заблокирует отход бронепоезда! Цистернами, вагонами, паровозом — чем угодно.

— Нестор Иванович, — тронул меня за здоровое плечо Федор Гребенко, командир таращанцев, — а давайте я попробую вам бронепоезд добыть? Ну, в благодарность?

— Да как ты его добудешь?

— Парад им устроим, — усмехнулся Федор.

Над бронепаровозом дрожал горячий воздух, пушки вернулись в походное положение, даже все бойницы, кроме одной на борт, закрылись тяжелыми крышками. Федор добрался до стальной стенки и постучал в нее. Отодвинулась заслонка, через смотровую щель на Гребенко уставилась пара черных глаз, затем грохнул засов и распахнулась толстая дверь.

Из бронепоезда вылез офицер с тремя звездочками на воротнике:

— Сотник Придыбайло, с кем имею честь?

— Поручик Гребенко, по поручению головного атамана.

— Петлюра здесь? — удивился сотник.

— Должен прибыть в течении получаса, мы получили телеграф из Кременчуга. Необходимо построится для торжественной встречи.

— Выходи строится! — проорал в раскрытую дверь сотник.

Внутри железных вагонов загремело, затопало, наружу полезли пулеметчики, артиллеристы, телефонисты, наблюдатели и паровозная бригада.

Строй бодро дотопал до вокзальной площади, где уже развернулись несколько тачанок и стояли бойцы Федора, так что сдача оружия командой бронепоезда не затянулась. Часовые, оставленные стеречь состав, тоже передали свои посты нашим людям без стрельбы.

— Принимайте машину, Нестор Иванович, — доложил Гребенко.

— Вы как, в таращу?

— Не, немцев с вами отобьем, тогда и двинемся.

— Добре.

Падал легкий снежок, когда от Соборной площади примчался очередной посыльный:

— Офицеры сдаются!

— Порубаты их усих, — тут же встрепенулся Лютый.

А вот хрен тебе. Одно дело в бою, другое — после. И не надо мне тут классовой ненавистью прикрываться.

— Сидор!

— Шо?

— Назначаю тебя ответственным за прием пленных. Никаких расстрелов, головой за каждого отвечаешь. И пошли сыскать тех морячков, что с нами остались.

— Щуся та Евгена зустричаты?

— Нет, всех ко мне.

Ну что же, Екатеринослав наш, половина дела сделана, у нас три бронепоезда, осталось только разобраться с целой немецкой дивизией.

Каждой твари по паре

Декабрь 1918, Екатеринослав

Что в немцах поражает — так это пресловутый орднунг. Вот у нас революция — бей, круши, гони гусей! Пожар всероссийский, сопряженный с бардаком и наводнением, власти нет, ну и так далее. В армии чинопочитание отменили, командиров в хрен не ставят, кругом агитаторы, и одному богу известно, что завтра конкретная часть выкинет.

А немцы? Революция, кайзер отрекся и свалил, так немецкие дивизии должны превратиться в скопища неуправляемых дезертиров? Ан нет!. Эберт чинно-благородно объявил республику (Либкнехт, правда, тоже, но спишем на излишнюю экзальтацию), договорился с Генеральным штабом, что никаких «главнокомандующих прапорщиков Крыленко» не предвидится, профсоюзы заключили соглашение с бизнесом, все довольны.

В полках и дивизиях все прошло по той же схеме: выбрали солдатские советы, включили в них офицеров. Все небоевые решения принимал совет, все боевые — командир части, опять же все довольны. Во всяком случае, именно так выглядело поначалу.

О прибытии мотовагона с делегацией нас уведомили по телеграфу, ради такого дела встретили немцев на перроне и, чтобы не откладывать в долгий ящик, провели в кабинет начальника вокзала, где их уже дожидались двое юнге и Татьяна.

Посланцы 215-й дивизии выглядели как заступающий в караул взвод — два офицера, фельдфебель, трое унтеров и десяток солдат. Но командовал один из унтеров — полноватый розовощекий немчик с голубыми глазами за стеклышками очков, чистый Йозеф Швейк, будь он чехом. Его и звали Йозефом, только фамилия подкачала — Мюллер. К тому же, он сносно говорил по-русски, и я первоначально его принял за переводчика.

— Найн, я председатель комитета дер дивизион, — чуть-чуть вздернул голову унтер, а офицеры подтвердили заявку молчаливыми кивками.

— И за какие заслуги вас избрали? — не удержался я.

Он потупил взгляд и принялся протирать запотевшие с холода очки:

— Я есть социал-демократ, депутат Ландтаг, унд кандидат для Райхстаг.

То есть де-факто комиссар от правящей партии при дивизии.

— Недурно.

— Наша дивизион избрала меня в комитет, комитет эээ… решил просить фридлих… — он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.

— Мирного, — сквозь зубы подсказал офицер, косясь на Татьяну, ведшую протокол.

— Йа, мирного прохода!

— Мы не возражаем, но в обмен на имущество и вооружение дивизии, — как можно радушнее улыбнулся я.

Немцев как током долбануло:

— Найн! Унмюглиш! Это нельзя!

Офицеры вообще вскочили и потребовали немедленно прервать переговоры. Унтер и еще два солдата выступили против, и некоторое время мы наблюдали, как немцы препирались совершенно без нашего участия. Наконец, унтер (сразу видно опытного парламентария) уболтал старших по званию, и офицеры сели обратно, хоть и пыхали возмущением.

После первого взрыва недовольства унтер попытался объяснить нам невозможность такого соглашения: имущество принадлежит Германии, распоряжаться дивизионными запасами без санкции Генерального штаба никто не рискнет. Орднунг, туды его в качель. И юридические обоснования.

Но я-то парламентарий поглавнее, у меня опыта дебатов и разгребания юридических тонкостей куда больше, да еще таких, что эти вот немчики даже близко не представляют.

— Скажите мне, херр Мюллер, на каком основании немецкие войска находятся на Украине?

— Вертаг… договор мит генераль Скоропадски!

— Совершенно верно. Но сейчас, мейне херрен, мы на пороге одного важного события, которое может радикально повлиять на вашу судьбу.

— Хм! — задрал нос обер-лейтенант.

— Надеюсь, вы в курсе, что по всей Украине идет восстание против гетманской власти?

— Бандитен, — выдохнул второй офицер.

Нет, ребята, с таким настроением вы слоника не продадите.

— Да, бандиты тоже есть, как это не печально, но важно другое: со дня на день гетман Скоропадский отречется от власти.

Обер-лейтенант пожал плечами: нам-то что за дело?

— И с этого момента немецкие войска утратят легитимные основания пребывать на Украине, ибо ни с Директорией, ни с Приазовской республикой, которую я представляю, никаких договоров не заключали.

Слово «легитимный» из моих уст удивило их, пожалуй, больше, чем грядущая перспектива оказаться в статусе расформированной банды ландскнехтов.

— И любая власть, хоть местная, хоть центральная после этого будет рассматривать вас как незаконное вооруженное формирование, — щегольнул я еще одним термином времен моей молодости, — да к тому же иностранного происхождения. Вы же образованные люди и понимаете, чем это может кончится?

— Мы можем прорваться с боем, — на совсем хорошем русском заявил обер-лейтенант.

— Можете. Как вы знаете, у вас одна дорога, через Амурский мост, а в городе у нас три бронепоезда, — развел я руками.

Офицеры скосили глаза на карту Екатеринославской железной дороги на одной стене, а потом на общую карту железных дорог Российской империи на другой. От сколько-нибудь спокойной границы с Венгрией их разделяла почти тысяча километров, и на каждой станции им мерещились те, кого они столько месяцев третировали и понукали.

— Не желаете сделать перерыв, осмотреть бронепоезда?

— Найн, — Мюллер откинулся на стуле и оглядел своих камрадов.

Молчаливое солдатское большинство как-то не горело желанием воевать.

— Мы должны доложить ваши условия генералу фон Верниц.

В коридоре вокзала затопали сапоги, Лютый приоткрыл дверь посмотреть, что там, и в образовавшуюся щель влезла рука под погоном с желтой выпушкой телеграфиста:

— Экстренная товарищу Махно! Из Славянска!

Сидор передал мне бланк: «Здоров нестор вскл мчимся будьмо синельникове семь годин тчк задержи другий батальон 71 полка ландвера той дивизии тчк це те гады что пленных таганроге стреляли федос»

— 71-й ландверный полк у вас в дивизии?

— Да, в чем дело? — обер окончательно принял на себя общение.

— Пока вы думали, условия изменились. К нам на подмогу идет еще один бронепоезд, его команда требует выдачи второго батальона за расстрелы в Таганроге.

— Мы должны доложить герр генералу, — встал Мюллер, за ним поднялись остальные.

— Воля ваша, — я повернулся к Татьяне: — ты все записала?

— Да, Нестор.

— Отдай ребятам, пусть переведут на немецкий, а потом в типографию. Распечатать тысяч пять листовок, раздать солдатам дивизии.

Рожи у офицеров и Мюллера вытянулись, а кое-кто из солдат недобро на них зыркнул, но все дисциплинированно вышли, откозыряли провожающим на перроне и убыли под тарахтение движка мотовагона.

В городе между тем постреливали — люди Голика и Задова зачищали остатки, Вдовиченко подтягивал наши силы поближе к расположению гайдамаков. Они-то и преподнесли первый сюрприз.

Сотник «гайдамацкого куреня» не старался быть святее Папы Римского — вместо жупана и шаровар носил обычную шинель и офицерский мундир, принадлежность к украинской армии символизировал только нашитый на стандартную папаху шлык, да и тот не сильно длинный. Причем я бы поставил патрон против винтовки, что при необходимости этот шлык легко убирался внутрь папахи. Справная портупея, даже свисток на месте, сапоги не щегольские, а такие, что можно не одну сотню верст протопать, все подогнано, ничего не болтается — чувствовалась в сотнике надежная основательность крепкого хозяина, вроде Глуха, Немыри или Гречаного, только без лишней жадности и злобы.

И в глазах такая мужицкая хитреца, не як бы усих надурыты, а способность правильно вписаться в любые обстоятельства. Дернули из села на фронт? Ну что же, пойдем в школу прапорщиков. Фронт развалился? Тогда в солдатский комитет. Гражданская война? Защитим своих. Раскулачивание? Не вопрос, сдадим все имущество в колхоз и выберемся в председатели. Причем я уверен, что односельчане такого в председатели внесут прямо на руках.

— Доброго дня, в мэнэ декилька запытань до пана Махна.

— Товарища Махна, — я показал на стул, — садитесь.

Сотник тут же подтвердил первое впечатление: мгновенно и без неудовольствия перешел на русский, разве что с более мягким «г».

— У нас в курене, то есть батальоне, много солдат с Александровского и Павлоградского уездов, среди них общее настроение присоединиться к вашей армии.

— Так за чем же дело стало?

— Ну так остальные не из ваших мест, хотели бы узнать об условиях.

— Условия простые, на общих основаниях. Уроженцы наших мест обычно вливаются в полки и батальоны своих сел и деревень…

— А если кто не захочет? Или те, кто издалека?

— Из них создаем отдельные полки. Или вы интересуетесь остаться командиром? Вы по званию кто?

— Поручик, в армии Украинской державы сотник, то есть капитан.

— Военное образование?

— Школа прапорщиков, затем ускоренные курсы. На фронте два года.

То есть я угадал.

— Это хорошо, нам знающие и опытные военные нужны. Только у нас командиры выборные…

— Так это же сплошной митинг будет! — слегка откинулся на спинку сотник. — Воля это хорошо, но до определенного предела…

— Выборность до боя. В бою беспрекословное подчинение и дисциплина.

— Ага, — крякнул он, — как у запорожцев на походе.

— Как-то так, да. Теперь если насчет довольствия, то об этом лучше узнать у товарища Крата или у Саввы Махно.

— Ваш брат?

— Да, старший.

Через полчаса сотник доложил, что он с куренем вступает до нашей армии. А поскольку человек он основательный и уважаемый, то за ним потянулись и другие, особенно из числа наших земляков, мобилизованных в армии УНР и Украинской державы.

На бегу успел перемолвиться с выскочившим из ниоткуда и умчавшимся в никуда Гашеком — Ярослав подгреб под себя три городские типографии и срочно налаживал выпуск газеты «Воля» и листовок. И очень тряс меня, что нужно публиковать программу, поскольку его уже замучили вопросами.

— Нестор, у тебя программа есть?

— Как же можно без программы?

Мы же не бандюги с большой дороги, мы же идейные. И все стоим за свободную личность, ага.

— Так где она?

— Будет, Ярик, будет. Вот соберем Съезд Советов и на нем примем.

Тоже еще головняк, но без этого никак, коли у нас в руках большой город, то этим нужно воспользоваться на всю катушку — не в смысле экспроприации материальных ценностей, хотя и в этом тоже, а для того, чтобы погромче о себе заявить. Люди, конечно, и так к нам идут, но если мы объявим программу, то качество и количество этого потока могут сильно повысится.

— Несторе, тут до тебе бильшовыкы, — доложил через полуприкрытую дверь Лютый.

Ну вот, опять языком чесать. Хотя что я жалуюсь? Сидел в Госдуме шесть созывов и ровно тем же самым занимался — говорил, говорил, говорил… Вот сейчас за грехи мои тяжкие и расплачиваюсь.

— Давай, — махнул я рукой.

Вошли двое, сильно напомнившие юзовских, Вукова и Репу — два здоровяка, один в коротком пальто с поднятым воротником и шапке пирожком, второй по нынешней моде, в кожанке и картузе, но замотан длинным кашне. И как только уши не отморозил, непонятно.

Вошедший раскрутил шарф…

— Петро! Живой!

— Живой, Нестор, живой, — протянул здоровенную ладонь тот большевик, с которым мы бодались на дебатах года полтора назад. — Это вот Семен.

— За чем пожаловали? Если места в Совете просить — так на то выборы будут, кто смел, тот и съел.

Семен в пальто криво усмехнулся, а Петр помотал пальцем:

— Не, как ты сказал, стегать общих противников желаем.

— Чем же?

— Так у нас коммунистический батальон.

— Так-таки и батальон? — прищурился я, хорошо зная нынешнюю повадку навешивать себе названия «на вырост»

— Ну… человек четыреста.

Так и есть — это по моему времени мотострелецкий батальон в четыре сотни вполне обычное дело, но тут роты по двести-двести пятьдесят человек, а батальоны и больше тысячи могут быть!

— Оружие есть?

— Ну, так… Есть ружья и пистолеты, а винтовок маловато. И пулеметов нет, а у тебя, мы знаем, запас.

— Не, ребята, пулемет я вам не дам.

Семен скорчил Петру рожу «ну я же говорил».

— Потому как мы их не на помойке нашли. Вот если заработаете — другое дело.

— Как заработаем?

Я взял листок и нарисовал то, что давно делали в Александровске — диски для люйсов, а потом добавил схемку кожуха «максима» или «шварцлозе» с горловиной для воды, льда и снега. Семен с Петром посмотрели, переглянулись и одновременно кивнули:

— Можем.

— Сделаете, так и винтовок дам. Но только давайте сразу договоримся. Мы за революцию, и вы за революцию. У нас свобода агитации для всех социалистических партий, на митингах и в газетах можете что угодно говорить, но решения Ревштаба будьте добры исполнять без вопросов.

Они опять переглянулись:

— Мы коммунистический отряд…

— Ну нет, так нет. У нас дисциплина, либо вы подчиняетесь командованию, либо идете сами по себе.

— А большевики в Ревштабе есть? — насупился Семен

— Пока нет, изберут — будут.

Товарищи коммунисты отпросились на посовещаться с батальоном, я взялся за подготовку программы к съезду, чтобы понять, как нам обустроить Приазовье, но с вокзала доложили, что явились немцы с ответом от генерала Верница — они готовы сдать имущество, но батальон не выдадут, вооружение и тем более орудий нам не видать ни за что, ибо это унизительно и против воинской чести. Угу, а как крестьян пороть и пленных расстреливать — это прямо благородно по самое немогу. Ничего, проводили их восвояси, демонстративно подогнав к мосту все наши бронепоезда.

Штаб во главе с Белашем послал в Нижнеднепровскую агитаторов — немцы идут, ховайтесь или, того лучше, уезжайте. А Федосу с Полонским кружным путем, чтобы не через занятое 215-й дивизией Синельниково, отправили телеграмму с планом действий.

Паня Белочуб тоже умчался на ту сторону Днепра, смотреть местность и прикидывать, где немцы могут развернуть батареи. Ведь если дело дойдет до боя, то они непременно попытаются загасить бронепоезда и вообще наши позиции. А у нас — тяжелая батарея в артпарке.

— Пушки-то есть, и снаряды к ним есть, — почесал в затылке Паня Белочуб, — только с расчетами напряженно. Моих на бронепоезда забрали.

— А много ли надо?

— Если необученных, то человек сорок.

Я присел за стол и набросал несколько строк, которые передал Татьяне распечатать. Пару копий затолкал в карман, еще пару оставил размножить.

— Сидор!

— Га?

— Хрен на, айда со мной! И морячков наших бери тоже, им работа будет.

Пленных офицеров набралось не так уж и много — дрались они крепко, многих поубивало, кое-кто удрал, благо мы наступали с одной стороны и не обложил город целиком. Голик утверждал, что на островах Монастырском и Становом могут скрываться человек пятьдесят, но я сомневался — там жилья нет, а костры палить, так сам спалишься.

В арестантские роты прямо напротив штаба в реальном училище Лютый согнал четыре или пять сотен офицеров — и место приспособлено, и удрать трудно. В прогулочном дворе при местном дисбате, несмотря на мороз, толклось довольно много золотопогонников. По большей части курили, недобро посматривая на наших караульных. Я поднялся на площадку над воротами и пододвинул Сидора за локоток вперед:

— Ну-ка, свистни!

Лютый свистнул так, что вся тусовка мгновенно замолкла и вытаращилась на нас.

— Граждане офицеры! — откашлялся я. — Есть ли среди вас медики и артиллеристы?

Пленные стекались в плотную кучу ближе к воротам, недобро поглядывая на стоявших у меня за спиной моряков. Как только отпала необходимость скрываться, зависшие в районе флотские немедленно вытащили из ухоронок свои тельняшки, клеши, бушлаты и бескозырки и теперь форсили напропалую. Что наводило офицеров на скверные мысли — они и матросы резали друг друга только в путь.

— Расстреливать будете? — ернически спросили из толпы.

— Зачем же, есть работа по специальности.

Среди офицеров поднялся легкий гул.

— А остальных, значит, расстреляете, — утвердительно заметил тот же голос.

— Ну, если кто желает быть расстрелянным, то кто мы такие, чтобы отговаривать? Есть желающие? Нет? Вот и хорошо. Тогда так, кто готов дать честное слово более не воевать и отправиться домой, тех отпустим.

Гул взлетел до небес, к собравшимся во дворе присоединялись до сей поры сидевшие в здании.

— А вы кто такой будете, господин хороший? — обладатель ернического голоса, брюнетистый капитан в кавалерийской, до полу, шинели протолкался вперед.

— Командующий Революционной повстанческой армией Нестор Махно.

— С-сука! — свистнуло в толпе сквозь зубы.

Но остальные ко мне имели куда меньше претензий: зверств и массовых расправ за нами не водилось, многих офицеров-земляков мы приняли на службу, так что некоторое доверие к нам наличествовало.

— А потом все равно расстреляете? — упорствовал капитан.

— Тех, кто откажется дать слово — да. Предстоят бои с немцами, сил и возможностей содержать вас под стражей у нас нет.

Внизу откровенно матернулись, но зато наметилось разделение: в дальнем от нас углу собиралась группа непримиримых, ближе к воротам пробирались интересанты, остальные шумно спорили, тыкая руками и окурками в разные стороны. Основной вопрос был — а не обманут ли?

— В конце концов, что вы теряете? У вас есть шанс, вы им можете воспользоваться. Короче, пятнадцать минут на размышление, после чего артиллеристы и медики — сюда, готовые прекратить борьбу под честное слово — вот сюда, остальные в здание.

Вряд ли в жизни этих людей случатся еще минуты такого накала, когда надо либо отринуть все прежние убеждения, либо добровольно пойти за них на смерть. За пятнадцать минут споры и ругань взвились до такого градуса, что караульные предпочли взять винтовки на руку, но до драки все-таки не дошло, хотя несколько человек расплевались окончательно, с обоюдными проклятиями.

— Становись! — гаркнул я по истечении срока.

Из массы офицеров потекли сперва одиночные люди, потом все более плотные ручейки и, наконец, во дворе образовались две группы, а третья ушла в здание. Я повернулся к матросам:

— Давайте, братки, как договаривались.

Первую группу человек в двадцать завели в помещение охраны, где морячки разложили свои приблуды.

— Кто готов дать слово? — я протянул листовку с напечатанным на машинке текстом.

— Эк у вас все серьезно… — ее принял седой подполковник.

— А как же, не в бирюльки играем.

Он зачитал обязательство не поднимать более оружия в гражданской войне и отдал бумажку следующему.

— Раздевайтесь!

— Я же говорил! — отчаянно вскрикнул совсем молодой прапорщик. — Расстреляют!

— Пардону просим! — перекрыл возгласы матросский бас. — Нам только правая рука нужна. Скидавайте рукав и все. Первы, подходь. Руку задери вверх…

Подполковник осторожно последовал приказу.

Бац!

Ему в подмышку впились иголки самодельной тату-машинки.

— Ай! Твою мать, сукин сын!!! Ты что делаешь???

— Тиха! — рявкнул басовитый. — Вы что думали, бумажку подписали и все, просто так отпустят? Нет, шалишь, граждане хорошие, теперь если кто с этим попадется — мигом к стенке!

— От нас требуют слово, но ему не верят! — воскликнул прапорщик. — Каинова печать!

— Почему же каинова? — я внимательно следил за реакциями офицеров. — Вы слово дали, мы ему поверили и в подтверждение сделали отметку. Или вы хотели нас через колено прокинуть, а? Ведь нет же? Не хотели?

— Не хотели, — буркнул прапорщик, а вот капитан в заднем ряду ощерился совсем нехорошо.

— Тогда чего вам боятся? Лет через пять от пота сама сойдет. А за пять лет война так или иначе закончится.

— Да уж, господа, — подполковник успел натянуть мундир и надевал шинель, — снявши голову по волосам не плачут.

— Вам-то хорошо, Николай Викентьевич, — процедил капитан, — вы первый, иголки чистые, а ну как нам заразу занесут?

— Не сахарные, не растаете, — басовитый матрос демонстративно налил в плошку спирта и макнул в него иголки.

Морячок по соседству потянул носом и всем лицом осудил разбазаривание ценной жидкости. На всякий случай погрозил ему кулаком, а затем повернулся к подполковнику:

— Одевайтесь и свободны. Погоны рекомендую снять, во избежание недоразумений. Если снова попадетесь с оружием в руках — разговор будет короткий.

— Я слово дал! — вскинул голову подполковник.

— Вот и хорошо. А если кто заразы боится, желающие могу после процедуры кожу спиртом протереть.

— Лучше бы внутрь, — гыгыкнул незмеченный мною остряк.

— Спирта не напасемся.

Офицеры понемногу повеселели, даже начали подшучивать и посмеиваться, ну и пошло-поехало — матросики лепили татухи одну за одной.

Наконец, дошло дело до артиллеристов, коих набралось человек тридцать.

— Вот что, граждане, мы тут немцев бить собираемся…

— За что это? — немедля возбухнул офицер с узким костистым лицом, которого я немедля окрестил «Мышлаевским». — Они же эвакуируются.

— Пленных расстреляли в Таганроге, несколько тысяч человек. Мы такое не прощаем.

Кое-кто скептически хмыкнул — надо же, пленных! Сволочь красную, вернее сказать.

— Так скажу, это наш дом, мы с вами можем хоть все горшки в нем перебить, это наше внутреннее дело, а вот немцам соваться не стоило. Короче, у нас есть тяжелая батарея, без нее будет туго. Отработаете — свободны.

— Что, даже без честного слова?

— Да.

— А, черт с вами! — отчаянно махнул «Мышлаевский». — Готов еще разок вломить немцам!

За ним подписались человек двадцать пять, остальные отказались.

Лютый и матросы сортировали пленных, когда ко мне снова приперлись коммунисты.

— Обсудили с товарищами, нам подходит, — начал Петро. — Я командир батальона, Семен комиссар.

— Только если ваш штаб…

— Наш общий штаб, — перебил я Семена.

— Хорошо, только если штаб в наши внутренние дела не лезет и ячейкам не мешает собираться.

— Годится. Куда пулеметы на доработку отправлять, решили?

— Так на Брянский завод, там примут.

Десяток работяг-коммунистов забрали первые «максимы» (правда, пока без затворов) на сани и отправились вваривать горловины. Пока шла погрузка, Семен рассматривал в окно происходящее в арестантских ротах.

— Офицерье? Куда их?

— Кто дал слово более не воевать, отпустим.

— Да всех их расстрелять, сволочь кадетскую! — прохрипел Семен с такой злобой, что я почуял за этим что-то очень личное.

— Вот и займись теми, кто откажется.

Петр вытянулся лицом, а вот Семен, наоборот, оскалился:

— Кровью повязать хотите?

— Кто их только что расстрелять предлагал? Или, товарищ комиссар, за нашими спинами отсидеться желаете? Так у меня сейчас лишних людей нет, все город к обороне от немцев готовят. А вас в бою я пока не видел, так что вот вам посильное дело.

— Всех под нож? — не выдержал Петро. — Не по-людски это.

Неожиданный для большевика гуманизм я пресек практическими соображениями:

— А что с ними делать? В дупу целовать? Им дали выбор, они выбрали. То есть это те, кто при первом же удобном случае будут в нас стрелять и хорошо еще, если не в спину.

Семен утянул за собой пребывающего в сомнениях Петра и что-то ему втолковывал по дороге. Коммунистический батальон, зябко топчась на месте и пуская облачка папиросного дыма и пара, выстроился перед зданием арестантских рот, Петр каркнул команду. Из здания вывели человек восемьдесят, рабочие перекинули винтовки с плеч и повели их, как тут говорили, «к Духонину в штаб» без всяких видимых сантиментов.

Гайдамацкий гарнизон Екатеринослава сокращался с каждой минутой до величин совсем незначительных — к нам не примкнули только самые свидомые. И то, в городе не остались, а предпочли свалить в направлении Директории, но уже без оружия. Винниченко попытался нам по такому случаю заявить протест, но я легко отбил тем, что гайдамаки пытались действовать вопреки нашему соглашению о разделе сфер влияния.

Так что получился у нас самый что ни на есть Ноев ковчег: анархистов навалом, эсеры имеются в количестве, большевики есть, бывшие гайдамаки есть, если немцев побьем, наверняка еще из них кто-то присоединится. До полного комплекта не хватает марсиан с треножниками и польских гусар.

— Несторе, а що з ликарямы робыты?

Война и немцы

Декабрь 1918, Екатеринослав

Вопрос Лютого застал меня врасплох, я опять не успел влезть в черновики программы, пришлось идти разгребать самому. Врачей, фельдшеров и санитаров набралось от силы две дюжины, и я решил побеседовать с каждым. Большинство предложение служить в медсанчасти нашей армии восприняло спокойно — клятва Гиппократа, не все ли равно, где людей спасать и лечить. Но стриженный под ноль медик прикурил папироску и наморщил нос бульбочкой

— Почему к нам другое отношение?

— В России слишком мало образованных специалистов, чтобы ими разбрасываться.

— Хорошо, с врачами понятно. А инженеры? Я знаю, что среди пленных офицеров были инженеры.

Я поморщился:

— Да, недодумали. Не учел. Сейчас пошлю за ними, может, еще успеем.

Врач выпустил табачный дымом вверх и вправо, изображая сарказм:

— Гуманист, значит?

— Есть такое. Анархизм вообще учение гуманное, но мы не о политике. Встречный вопрос: вы на кадета или буржуя мало похожи, как в офицерскую дружину попали?

— Мобилизовали, еще при гетмане. В Киеве тогда всех, даже вчерашних студентов, гребли, вот и меня забрили. Прислали сюда, здесь в дружину…

— Из Киева, значит… — пробормотал я, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Да, вся семья из Киева.

А у меня щелкнуло — ему бы монокль!

— На Андреевском спуске проживали?

— Да, в документах указано.

Ну я и схватил его бумаги — точно, Михаил Афанасьевич! В тыл, в санитарный отдел, подальше от передовой, сберечь и сохранить! Но врач Булгаков как-то не горел желанием трудиться на благо Приазовской республики, упирая на страсть анархистов к разрушению, пришлось его уговаривать и пообещать более подробный разговор, как немцев отобьем.

— І що ты його вмовляв, Несторе? Взяты за шкирку, струсыты и побиг бы, як ошпареный! — посетовал Лютый, терпеливо ждавший, чтобы отвезти на позицию тяжелой батареи.

За городской чертой, на выгоне выстроились в ряд четыре шестидюймовые гаубицы с зелеными щитами. Вокруг них возилось человек сорок, чуть поодаль, перед палаткой стояли на треногах артиллерийская буссоль и дальномер. В палатке спиной к печке-буржуйке над растянутой по планшету картой сидел «Мышлаевский», столик перед ним украшали бинокль и другие приборы, «шедшие в комплекте» с батареей. Прикуривая одну папиросу от другой, он елозил линейкой по карте, «шагал» по ней циркулем и сверялся с данными на листке. Если данные совпадали, он быстро писал вычисления на другом, изредка заглядывая в книжечку с таблицами. От палатки к расчетам и обратно метался с приказаниями Паня Белочуб.

Пойманный мной за рукав, он на молчаливый вопрос горячо зашептал:

— Все путем, Нестор! Настоящий артиллерист, сразу видно, не в штабе сидел! Мне бы так работать!

На меня офицер обратил внимание только после того, как закончил расчеты.

— А, господин командующий! — ухмыльнулся «Мышлаевский». — Проверить решили? Прошу, прошу…

И он сунул мне свои выкладки.

Ах ты ж сучок хитровывернутый! Я призвал на помощь все спокойствие и просмотрел листки — расчеты велись по делениям угломера, в которых я ни уха, ни рыла, ну разве что помнил мнемоническую фразу «дуй в тысячу». Но мне требовалось поставить артиллериста на место, я небрежно вернул ему бумажки, напрягши остатки полученных в школе знаний:

— Вот в делениях не силен, мне бы синусы-косинусы, по таблицам или разложением в ряд Тейлора…

Длинная рожа офицера вытянулась еще больше, но он справился с удивлением:

— Гимназию заканчивали? Или, паче чаяния, университетский курс?

Очень подмывало брякнуть, что Императорское Высшее Техническое училище, но он же меня мгновенно на провалах в теории поймает:

— Да так, понемножку, самоучкой. Простите, так и не знаю вас по имени-отчеству?

— Капитан Скабичевский Павел Павлович, герба Роля.

— Ого! И все-таки, Пал Палыч, покажите, как вычисляете.

Он взял чистый листок и быстро-быстро накидал на нем формулы и цифирные столбцы.

— Как это вы ловко выводите!

— Достигается упражнением, — не без гордости приподнял бровь капитан.

— Что скажете насчет наших прикидок и позиции?

— Насчет прикидок… ваш прапорщик Белочуб, знаете ли, весьма толковый артиллерист, его бы подучить годик-другой… хотя о чем это я. Позиция как позиция, бывало и хуже. Если немцы развернутся, как предполагается, накроем если не третьим, то пятым залпом.

— А точно добьете?

— Мы-то с запасом дотянемся, всё-таки шесть дюймов. Им же ответить нечем, у них одни трёхдюймовки остались, тяжелой артиллерии нет, всю на Западный фронт услали. Здесь-то их гаубицам перестреливаться не с кем.

— Вот и хорошо, главное, чтобы они мост не попортили.

— Не извольте беспокоится, господин командующий! — ернически вытянулся Скабичевский.

— Просьбы есть?

— Папирос побольше.

Тачанка привезла нас с Лютым с позиции в штаб, где меня встретил злобный взгляд Крата. Я уж думал, что у нас случилась беда со снабжением, но никак не мог понять, почему Филипп злобится на меня — до того момента, как он вывалил свои претензии. Он, оказывается, думал, что я ездил не на батарею, а в новую тюрьму, арестантов освобождать! И потребовал от меня объяснений, почему до сих пор не выпущены все узники и не разогнана стража. Мы же анархисты, мы должны разрушать все символы государства, особенно связанные с насилием над личностью.

Мои аргументы, что все политические на свободе с первого же нашего дня в городе, эффекта не возымели. Крат требовал освободить вообще всех, включая уголовных, а я в очередной раз думал, как объяснить неглупому, честному и принципиальному Филиппу, что прямое, в лоб, осуществление анархических догм никак делу свободы не послужит. Наоборот, бредовая идея о «естественных противниках государства» или же «социально близких» приведет только к лишним издержкам.

В реале Махно после взятия города освободил всех, уголовники почуяли, что власти нет и немедленно занялись грабежами, в которых обвинили, разумеется, анархистов. У них, конечно, у самих рыльце в пушку было, но даже по воспоминаниям сторонников белых, крестьянская армия грабила куда меньше прочих. Но все равно, любви обывателей это не прибавило — когда махновцы отступали, по ним постреливали и обычные жители.

Все это я пытался втолковать Крату, но наталкивался на железобетонное убеждение, что уголовники суть стихийные анархисты, поскольку выступают против государства. Пришлось распроститься с надеждой выспаться и устроить для желающих лекцию о происхождении семьи, частной собственности и государства.

Уголовники против государства не потому, что они анархисты, а потому, что хотят занять его место — во всякой банде есть власть, есть иерархия. Как вообще появилось государство? Появился избыток продукта, появилась необходимость его защищать, за счет избытка стало возможно содержать вооруженных людей, которые мгновенно увидели, что сила на их стороне и назначили себя главными. Воины почти не отличались от разбойников — с условно своих стригли шерсть, условно чужих безжалостно грабили, робингудовщина в некоторой степени. А потом нашелся самый сильный или самый умный и объявил свою шайку единственно легитимной, а всех остальных — разбойниками. Кто посообразительней, пошли к нему на службу, кто затупил — тех вырезали или загнали за можай. И все, на отдельно взятой территории некая шайка присвоила себе право распоряжаться людским имуществом и жизнями. Конечно, у государства и организация получше, и задач побольше, оно даже демонстрирует заботу о подданных (Робин Гуда помним?), но в своей основе оно все та же шайка. Систематизированное насилие, отдай добровольно или отниму втрое больше.

Спорили мы не знаю сколько времени, и не спать бы мне вообще ни минуточки, но очень кстати приперся Розга, его-то я и вытащил перед товарищами:

— А скажи, Паша, вот сидел ты в тюрьме…

Малаханов передернулся.

— …потом тебя выпустили, город богатый, полиции нет, что бы ты делал, только честно?

— Как что? Нарубил бабок, хоть стопором, хоть шнифом, хоть скачком! А потом смылся и прогулеванил все, ищи-свищи!

— Вот так, Филипп. А там таких десятки, кто будет с их делами разбираться?

— У нас патрули есть, — буркнул Крат.

— Ага, хлопцы наши, сельские. А как в селе с ворами поступают?

— Смертным боем бьют! — загомонили товарищи.

— А в городе у патрулей винтовки. И твоих освобожденных начнут стрелять.

Филипп, бормоча про властнические повадки, встал и вышел. Убедить я его не убедил, но хоть печальные последствия дал представить.

Сна ухватил я минут двести, не больше — растолкали самым бесцеремонным образом:

— Немцы!

— Где? В городе?

— Нет, в Нижнеднепровской!

Не просыпаясь, сунул ноги в сапоги по-тревожному — поверх накинутых на голенища портянок, не наматывая. Побежал в штаб, хорошо, что совсем недалеко, на другой этаж ремесленного училища, а то ведь и ноги сбить можно.

Штаб работал и принимал донесения, Вдовиченко еще не добежал, а Белаш уже на месте, он-то меня и успокоил:

— Пока только один эшелон пришел, выгружаются.

Выдохнул, перемотал как следует портянки и вообще привел себя в порядок, а то командовать с неумытой рожей можно, но авторитету не способствует. Тем временем наши части выдвигались на позиции, тяжелая батарея доложила, что готова к стрельбе, появился и принял команду Вдовиченко:

— Нестор, твой офицерик не сбег?

— Белочуб не докладывал, проверим, — услал я на выгон конного, а сам вывалил на Вдовиченко мучавший меня вопрос:

— Как думаешь, они по льду атаковать не попробуют?

— Эт вряд ли, — расправил усы Трофим. — Немец к такому привычки не имеет, Днепр широк, а лед разбить снарядами легко. К тому же, сильных морозов еще не было, лед слабоват, вон, ниже Александрова река вообще не встала.

Пользуясь образовавшейся паузой, я влез в документы штаба. От первого же у меня глаза полезли на лоб:

г. Екатеринослав

Господину министру внутренних дел

Докладываю в дополнение к телеграмме от 19 ноября за № 9916, что в Александровском уезде оперируют крупные шайки при пулеметах и артиллерии: вокруг Гуляй-Поля шайка анархиста Махно, у Больше-Михайловки шайка Каретника и у Покровского шайка Кирьякова. Все имеют много оружия и патронов, особенно после ухода австрийских войск. 14 ноября начальником варты 6-го района было предложено…

Белаш хихикнул:

— Переверни, Нестор.

Ффух, наше донесение написали на обороте гетманского:

«Мы как повстанцы первого движения на Украине, бывшего 117-го стрелкового полка, которые как сыны крестьян стояли грудью при взятии Павлоградского уезда. Теперь мы не знаем, откуда появилось на нас недоверие в движении…»

— Это, черт побери, что такое?

— Это Куриленко. У него случилась перестрелка с нашими же, пока разобрались…

Ядро и наших старых командиров мы натаскали писать боевые донесения как положено, без революционной фразы, сухо и по делу. Чтобы взял такое в руки, и сразу ясно — кто, где, какими силами, что произошло, что требуется и ты ды. А тут втянулись в армию новые отряды, и с ними целая проблема наросла — штабная культура низкая, пока разберешься, в чем суть, башку сломаешь. А еще приходится гонять посыльных и слать телеграммы, уточнять. Надо при штабе школу какую учредить, натаскивать командиров.

Пока немцы выгружались да разворачивались (батареи, кстати, они поставили ровно так, как предсказал Белочуб), я просмотрел кучу последних документов — в городе взяли изрядно телефонного имущества, шанцевого инструмента, санитарных запасов, ровно то, что нужно для нормальной армии. Еще успел немного поколдовать над программой к съезду, но меня прервал далекий свист и разрыв где-то не берегу Днепра.

— Начали, — оторвался от карты Белаш. — Теперь все от батареи зависит.

— Давайте-ка, хлопцы, разъедемся пока, а то нехорошо будет, если нас одним снарядом накроют.

— Я на вокзал, — тут же отозвался Вдовиченко.

— Тогда я на батарею. А ты, Виктор?

— Я тут останусь, должен ведь кто-то.

Пока я на дежурной тачанке с Лютым добрался до выгона, немцы успели бахнуть еще три-четыре раза — пристреливались. Капитан Скабичевский, деловитый и собранный, застегнутый на все пуговицы и крючки, все так же сидел в прокуренной палатке и отдавал распоряжения.

Рядом с ним появился на отдельном столике полевой телефон, при котором возился боец.

— Вот, господин командующий, — показал в сторону аппарата папиросой капитан, — ночью телефонную линию подключили до Покровской колокольни.

— Наблюдатель?

— Так точно, с дальномером. А то, знаете ли, стрелять с закрытых без корректировки дело совсем бестолковое.

— А кого отправили?

— Нашлись, из числа служивших в артиллерии, слава богу, а то ведь пришлось бы гнать вашего прапорщика или самому лезть. Кстати, вы не давали распоряжений, сколько можно израсходовать снарядов?

Еще когда мы только-только захватили батарею, пришлось решать, как с ней поступить дальше. Пантелей буквально задушил собственную песню — таскать тяжелые орудия можно, но лучше этого не делать. И ладно, что на каждое требуется упряжка из восьми лошадей, но все равно медленно-медленно, поскольку французы втюхали Российской императорской армии модель без рессорного хода. А у нас война маневренная, тачаночная, скорость передвижения войск есть основной фактор нашей тактики. Как ни душила жаба, как ни стенал Белочуб, решили отстрелять боезапас до железки и загнать гаубицы обратно в парк, сняв на всякий случай замки. Вот я не думал ни секунды:

— Да хоть все!

Задребезжал переносной телефон, Скабичевский, не выпуская из руки в перчатке дымящуюся папиросу, схватил трубку:

— Да! Цель вторая, влево два-ноль, недолет сто — принял!.

Быстро черкнув в своих бумагах и сделав отметку на карте, крикнул в приоткрытый полог:

— Господин прапорщик!

Стоявший у палатки Белочуб закатил глаза под лоб, но отреагировал:

— Слушаю!

— Всем орудиям: влево ноль-пять, зарядить. Основному: прицел плюс два, три снаряда очередь, плюс одно деление на выстрел — огонь.

Паня козырнул и побежал к орудиям, почти сразу рявкнула гаубица.

Немцев накрыли вторым снарядом, на что капитан плотоядно усмехнулся:

— Знай наших! Если наблюдателя с колокольни не собьют, все посылочки доставим получателю!

И пошла работа — он отмечал разрывы, вносил поправки, успевал прикуривать новые папиросы и совсем не обращал внимания на остальное. Любо-дорого смотреть — человек с головой ушел в любимое дело.

Бухали гаубицы, дребезжал телефон, Пантелей носился туда-сюда от Скабичевского к орудиям, но через полчаса наблюдатель доложил, что от немцев к мосту движется группа под белым флагом.

— Знаете ли, — удовлетворенно пыхнул табачным дымом Скабичевский, — как мы им две батареи накрыли, так сразу переговариваться возжелали.

Парламентеры дули щеки, обер-лейтенант на голубом глазу заявил, что немецкие батареи прекратили огонь исключительно из соображений гуманизма, дабы не разрушать город. От такой заявы даже депутат Мюллер несколько офигел, но Вдовиченко скучающим голосом сообщил, что мост заминирован и взлетит на воздух, если хоть один эшелон попробует его перейти. Немцы кобенились, но сдулись после нашей демонстрации — мы дали им десять минут на укрытие личного состава, после чего Скабичевский с немалым удовольствием разнес последнюю, третью батарею немцев. Жаль, конечно, что орудия нам не достались, но что делать.

Не солоно хлебавши, парламентеры умелись. Не знаю, сколько бы они еще думали, но от Синельникова подошел бронепоезд «Анархия», с которым мы держали «обходную» телеграфную связь через Александровск, Пологи и Чаплино. Первые же снаряды с него сподвигли генерала фон Верница принять наши условия.

Принимать немцев остались Вдовиченко с Белашом, а я отправился проверить, что там с орудиями, и возле артпарка застал не только Белочуба, но и Скабичевского.

— Я уж думал, вы давным-давно отбыли, неужто решили с нами остаться?

— Вот уж дудки, господин командующий! — мотнул головой капитан — Привык, знаете ли, всякое дело до конца доводить. Вот сдам орудия в парк, сделаю вам ручкой и адью, до встречи на полях сражений.

— Жаль, искренне говорю, жаль. Сидор, дай-ка саквояж!

Лютый подал кожаную сумку из тачанки.

— Вот, Пал Палыч, возьмите.

Я протянул капитану несколько золотых монет, но его реакция меня обескуражила, Скабичевский прямо вызверился:

— Да пошел ты нахрен, господин командующий! Я с германцем не за деньги воюю!

— Вы не так поняли, Пал Палыч. Это ни в коем случае не плата, это вам на дорогу. Времена, сами знаете, непростые, в пути пригодятся. Берите, берите, не кобеньтесь, как немцы.

— Может, вы мне еще и кузовок с едой на дорожку спроворите?

— Почему бы и нет, хорошему человеку не жалко. Может, передумаете, а? Нам артиллеристы ой как нужны.

— Нет уж, — расслабился и сгреб монеты Скабичевский. — Странный вы человек, Нестор Иванович, другой бы давно меня пристрелил и дело с концом.

Двое суток, пока частями разоружали и переправляли эшелоны дивизии, оставив традиционные десяток винтовок и пол-ящика патронов на вагон для самообороны, «Анархия» гуляла по путям, неприветливо шевеля стволами орудий.

Наконец, генерал Верниц погрузил в офицерский вагон свои «вильгельмовские» усы и общее недовольство (чем живо напомнил мне полковника Швейцербата, немецкого коменданта Таганрога) и убыл в фатерлянд, оставив нам на съедение двадцать офицеров и пятнадцать унтеров второго батальоне 71-го полка, которых немедля определили в опустевшие арестантские роты.

В пять вечера, когда солнце уже свалилось за горизонт, из мрака за Амурским мостом с ревом выполз бронепоезд, разбрызгивая из поддувала красные и золотые кометы. Прогрохотав по фермам, он с гвалтом, стуком, грохотом вполз под станционный семафор, еще раз дико заревел и по лязгающим стрелкам свернул с главного хода на запасные пути Екатерининской дороги.

Наши бронеплощадки на фоне отбитого «Сечевика» смотрелись бедными роственниками, а на фоне этого монстра уж и не знаю как. Три броневагона закованы в зеленоватую броню до самых верхушек рельсов, два орудия молча таращились черными дулами вперед и назад, граненая глыба паровоза тихо с урчанием выбрасывала искры на шпалы. Из открытых бойниц торчали тупые рыла пулеметов и сочились тонкие струйки пара.

Злобно просипев и громыхнув буферами, бепо остановился, скрипнула бронедверь паровоза, открыв взглядам освещенное красным заревом нутро, по лесенке вниз ловко скатился высокий человек, с ног до головы закованный в черную кожу.

— Федос!

— Нестор!

Мы влипли в объятья и долго не могли оторваться — набежали остальные, куча-мала росла и прыгала, радостно вопя, так что до Евгена Полонского дело дошло не сразу, но его тоже облапили со всех сторон — наш ведь, свой!

Команду бронепоезда, почти исключительно моряков, расхватали встретившие знакомых наши матросики и утащили к себе, праздновать встречу. А мы, чтобы не ходить далеко, устроились на вокзале.

Главной неожиданностью стала речь Щуся — почти правильный русский, с небольшими вкраплениями суржика. От военно-морского форса осталась у Федота только бессмертная тельняшка и, тоже неожиданно, натянутая на околыш кожаной фуражки лента с золотыми буквами «Свободная Россия». Полонский вместе с Федосом тоже перешел с клешей и бушлата на кожу (что понятно — внутри железки с острыми углами нужна одежка попрочнее), еще одного матроса в скрипящей с головы до ног униформе броневиков нам представили как Дмитра.

Узколицый парень лет двадцати пяти с длинной шеей, в непременной тельняшке насторожил меня затаенным в глубине глаз выражением загнанного зверя, и я постарался наводящими вопросами выяснить, кто это и откуда.

— Дмитро у нас дуже великий начальник! — хлопнул узколицего по спине Федос. — Командовал Особым отрядом при ВЧК!

— Попов, — сунул он мне ладонь. — Не слушайте этих балаболов, никакой я не начальник. Ушел я из ЧеКи, свободу искать, ребята говорили, у вас тут хорошо.

— Ага, когда боя нет, то хорошо, а как война — хоть увольняйся.

Погыгыкали, выпили по маленькой за встречу, а потом я навел ребят на рассказы о былом. Ох, помотала их жизнь за какие-то полгода!

Отряд Полонского и Щуся сумел в апреле пробиться в Крым, там из наших матросов сформировали команды, которые обеспечили уход из Севастополя крейсеров «Кагул» и «Прут». В Новороссийске своими руками корабли и затопили, после чего примкнули к Таманской армии, с которой пробивались на восток. Ходили в штыковые на пулеметы, безжалостно резались с казаками, у Святого Креста догнали армию Сорокина, с ней держались, сколько могли, против Корнилова. Щусь пил не пьянея и рассказывал о диком ожесточении последних боев, когда убивали не только пленных, но и раненых, о повешенных и разгуле чекистов…

А потом кончились боеприпасы и оборванная, голодная, тифозная армия отступала четыреста верст через калмыцкие степи в Астрахань. Где их тоже не сильно ждали, а местная власть успела так ловко зарегулировать рыбную ловлю, что в городе начался голод. Матросы сумели подняться по Волге до Царицына, влились в отряд Петренко, дали жару белоказакам, надыбали себе бронепоезд…

Федос хлопнул еще стакан. За него косел Попов, с каждой рюмкой все больше теряя навык членораздельной речи. Наконец, он промычал нечто невнятное, привалился к стене и вырубился. Щусь повел на него глазом, дернул ноздрями и все тем же трезвым и четким голосом продолжил свою повесть.

В Царицыне живыми из первоначального отряда осталось от силы человек двадцать, зато примкнули новые, в том числе таганрогцы, а когда посыпалась гетманская власть, Щусь и Полонский прихватили еще моряков-петренковцев и отправились через Купянск завершать свой анабазис.

— А почему в Царицыне не остались? Там же Артем, да и Сталин вроде к нам хорошо отнесся… — запустил я пробный шар. — Глядишь, в командармы вышли бы.

— Большевикам кланятыся? — оскалил зубы Федос. — Як собачка, перед ними на задних лапках бигаты? Бачылы мы таких, та только их все одно расстреляли.

Это верно, сколько их было, красных кондотьеров? Скольким застила глаза карьера красных Бонапартов и спасителей отечества, да где они все? Муравьев расстрелян в Симбирске, Сорокин в Астрахани, впереди мятеж Григорьева, суды над Думенко и Мироновым, странная смерть Щорса… Даже если удержаться до конца Гражданской, не факт, что потом долго проживешь — судьбы Котовского и партизанского вожака Ефима Мамонтова не дадут соврать. И это не говоря о грядущей через двадцать лет «Большой Чистке», которая сметет Тухачевского, Якира, Уборевича и сотни других.

Прав Федос, на сто процентов прав, служить большевикам — ходить под смертью, лучше уж в честном бою.

— За що вгодно стрелялы! — придвинулся и дыхнул перегаром Щусь. — Попадет якийсь сволочи вроде Минина вижжа под хвист и привит. Або в ЧеКа заговор придумают…

— А то заговоров нет, — хмыкнул я.

— Есть, как не быть, — Полонский по градусу находился где-то между Щусем и Поповым. — Только настоящий заговор спецов ЧеКа прошляпила, начштаба Носович удрал, а чекисты потом хватали кого попало, чтобы оправдаться. Вот мы и решили сюда пробиваться, тут хоть за дело помрем.

— Вы это бросайте, пусть кадеты помирают, а вы мне живые нужны.

— Навищо?

— Вы на Березань сходили?

— Да когда? — ахнул Полонский. — Не было времени вообще!

— Ну вот вам и дело.

Вы не ждали нас, а мы приперлися

Декабрь 1919, Екатеринослав

Щусь и Полонский, даром что поддатые, тут же сделали стойку, как услышали «снаряды». И мгновенно протрезвели, только Попов во сне помычал, завозился, встал и убрел, нащупывая путь рукой. А эти двое вцепиись в меня. Будто первый раз про Березань услышали, я даже не понял сначала, отчего такая реакция.

Разъяснили — если с винтовочными патронами еще так-сяк было, то вот снаряды для трехдюймовок приходилось выцарапывать чуть ли не с кровью. «Вацетис, Троцкий, где, сука, боеприпасы?!» — полупартизанские отряды моряков и анархистов не горели желанием переформировываться в регулярные части Красной армии, ее командование, в свою очередь, не спешило эти отряды ставить на снабжение. И все бы ничего, но при этом красные командармы исправно посылали анархистов в бой, зачастую на самые тяжелые участки.

Забавно, что в этом противостоянии на стороне анархистов оказался Сталин — просто потому, что у него нарос конфликт с Троцким из-за военспецов и методов создания новой армии. Кобу поддерживало немало «царицынцев», как местных, вроде Минина, так и эвакуировавшихся с Украины вместе с Артемом — Ворошилов, Бубнов, Каменский, Пятаков…

Только за Троцким стоял вполне здоровый и дееспособный Ленин, в которого тут не стреляла Каплан и который один перевешивал всю эту свору. А также фактический начальник некоего образования на месте Генерального штаба генерал-майор Бонч-Бруевич, родной брат управделами Совнаркома (по сути, личного секретаря Ленина). И эту позицию не поколебали даже переходы на сторону антибольшевицких сил не то что комполков, а командармов из военспецов Махина, Богословского и других.

Так что когда Царицын отстояли, морячки решили сваливать, пока не поздно, в родные приазовские пенаты. И судя по тому, как резво взялась Красная армия за казаков не только красновских, но и вполне советских (а с Дона к нам валил все усиливающийся поток), очень вовремя. Методы приведения к общему знаменателю у всех этих троцких и мининых известны: в лучшем случае расстрел каждого десятого, а в худшем — поголовный.

Снарядную экспедицию образовали прямо тут, на вокзале, благо далеко ходить не нужно. Собственно бронепоезд, к нему три эшелона с пехотой и три эшелона под погрузку. Сила такая, что возможность проезда через Кривой Рог на Херсон ни у кого сомнений не вызвала. В Херсоне вроде бы власть Советов, во всяком случае, гайдамаки там едва-едва шевелились, так что можно установить контроль над городом. Днепр там вообще не замерзает, порешили мобилизовать подходящие плавсредства и артели грузчиков, да вывезти все одним махом. Если лед не встанет — то в Александровск, если встанет — то вышлем еще бронепоезд, конвоировать поезда со снарядами и прочим хозяйством.

Устаканив детали, оба моремана умчались раздавать указания, готовиться к походу и разгонять вечернюю дрему вокзала начальственным рыком и флотскими загибами в бабушку, в бога и в три господа душу мать.

Почти все морячки из команды, хоть и поддатые наравне с командирами, бодро кинулись выполнять — снаряды же! Только Попов не кинулся, поскольку на вокзале его не нашлось, и таганрогцы незнамо где шарахались.

Выяснилось это не сразу, а только когда они, одновременно довольные и злые, материализовались из ночной тьмы.

— Где вас черти носили? — рыкнул Полонский.

— Немцев кончали.

— Каких еще немцев? — не въехал Полонский.

— За Таганрог. Своей рукой в расход списал! — Попов вытащил из деревянной кобуры и продемонстрировал маузер, а таганрогская часть команды подтвердила угрюмым гулом.

Твою мать. Мы-то собирались устроить нечто вроде показательного процесса, чтобы всем стало ясно — за расстрелы пленных будем мстить беспощадно. А Попов, зараза, своим своеволием все с ног на голову поставил, теперь, получается, мы пленных расстреляли. Ну я ему и высказал все, в духе недавних матросских загибов.

— У нас, товарищ Попов, суд есть.

— Да какой суд? — поддержал Дмитрия Щусь. — Це офицеры и унтера второго батальона 71-го полка, с ними все ясно! Воны приказали наших расстреляти и расстрелом командовали! Будь-який суд бы их приговорил!

— Что немцев приговорили бы, Федос, это несомненно. Но дисциплина стоит на том, чтобы самовольных действий не допускать, эдак кто хочешь начнет стрелять кого угодно!

— Кадеты, нимцы та буржуи наши вороги! Стрелять их безо всякого суда!

— Нельзя, Федос. Надо, чтобы люди не самоуправство, а справедливость видели, тогда они за нами до конца пойдут. Я все понимаю, ожесточились вы сердцем, да кто бы не ожесточился? Только если у тебя дом сгорел, не надо другие поджигать. Не надо зло в мире множить, его и без нас не расхлебать. Наша правда должна быть выше мести!

Щусь имел что сказать, но сдержался, Попов выдохся, а Полонский отмалчивался.

— Что молчишь, Евген?

— Разбаловался он в своей ЧеКе, — буркнул Полонский, кивнув на Попова, решившего убрать маузер в кобуру.

— Хватит меня ЧеКой попрекать! — взвился Попов, заталкивая трясущимися руками пистолет в коробку, промахиваясь и сатанея еще больше. — Я оттуда сам ушел! Пусть Спиридонова и Прошьян с большевиками хоть целуются, а я не буду!

Попов, наконец, справился с деревяшкой, защелкнул крышку коробки и принялся шарить по столу в поисках выпить, но я вовремя убрал бутылку:

— Хватит.

Он еще пошипел немного, выпуская пар, а потом выдал такие расклады, что даже я обомлел. Так-то я знал, что у коммунистов с поддержкой на селе все не слава богу, но чтобы такие цифры… За лето в двадцати из тридцати губерний, оставшихся под большевиками — семьдесят восстаний и полторы сотни выступлений. К осени восстания охватили половину всех уездов.

— Под Клином, в моих родных местах, чрезвычайка так всех запугала, что бабы боялись горшок со щами на стол поставить, а то комбедовцы увидят и донесут.

— Так отменили комбеды…

В глазах Попова сверкнул черный огонь:

— Отменили, как же. В газетах пропечатали, а на местах все по-прежнему.

Н-да, весело у большевиков. Хорошо до красного террора дело не дошло, но такими темпами наверняка дойдет, и никакие мои разговоры с Лениным и Дзержинским это не отменят.

Разошлись мы друг другом недовольные.

Чем хорош большой город — так это наличием больших помещений, куда может влезть много народу. А на съезд Советов Приазовской республики приехало больше пятисот человек, так что Зимний театр мы забили под завязку. Командиры отрядов, делегаты крестьянских и рабочих Советов, подотделов, штабов и повстанцев — да, если подходить чисто с правовой точки зрения, любой юрист такое представительство опротестует. Это же не прилизанная-причесанная «демократия» с точным соблюдением квот и процедур выборов, это народная стихия. Обеспечить правильные выборы делегатов в точном соответствии с регламентом невозможно, все шевелится и меняется ежедневно, те же харьковские уезды впервые в таком участвуют, практики еще нет. Но в целом, здесь собрались именно те люди, за которыми идет подавляющее большинство населения. Народные вожаки, партизанские командиры, лихие батьки, уважаемые селяне — все прошли через мандатную комиссию, которой лихо управляла товарищ Махно.

Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина — приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но — традиция.

Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.

Начали докладами с мест — где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.

«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… “ и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: „организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы“. Но у людей, когда они слушали „за великое дело освобождения трудовых народов всего мира“, горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.

Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.

Хоть смурной и мутный с недосыпу, но на холодный и выметенный ради такого случая перрон я вышел в радостном предвкушении, ожидая увидеть своего рода дипломатическую миссию, с которой мы, наконец, устаканим отношения Приазовья и России.

На мосту свистнул паровоз и через несколько минут втянул на вокзал Екатеринослава состав из пяти вагонов первого класса и двух салон-вагонов, положенных министрам или большому путейскому начальству. Не хухры-мухры, сразу видно, большие люди едут, борцы за равноправие.

Первым с площадки сошел совсем старорежимный проводник в полной железнодорожной форме, даже пуговицы и кокарда с орлами, протер поручни и встал у лесенки. Вторым появился Артем, в обычном пальто и теплой шапке, а за ним повалила целая толпа, в которой я с удивлением опознал Ворошилова, Пятакова и еще пару полузнакомых лиц, которых видел то ли в Москве, то ли в учебниках истории.

С Артемом мы обнялись вполне радостно, но он сумел обломать мои ожидания парой фраз:

— Вот, познакомься, это члены нашего временного Совета народных комиссаров.

— В каком смысле «нашего»?

— Нашей республики, — разулыбался Артем.

Кажется, у евреев было специальное слово, описывающее такую сверхнаглость, и его мне напомнил обомлевший не меньше меня Задов, стоявший за моим плечом. Сквозь зубы, еле-еле слышно он пробормотал:

— Видал я всяких поцев, но чтоб такая хуцпа…

Ну что же, будем лечить.

— А что же не в Харьков?

— Харьков еще у гайдамаков, — простодушно брякнул Ворошилов.

— Н-да, задачка…

— В чем? — удивился Артем.

— Не знаю, как там в России, но у нас тут власть Советов. Вот сколько я помню, съезд еще никакого правительства не утверждал и не назначал.

— Так за чем дело стало? — усмехнулся Артем.

— Ну, товарища Клима знаю, наш, луганский, с тобой я уже давно знаком, а этих вот в первый раз вижу.

Чтобы не собачится на вокзале, всю толпу большевиков (совнаркомом я их решил не называть и всем нашим наказал поступать так же) увели кормить-поить, а тем временем я экстренно раздавал указания. Когда их предоставили в Зимний театр к открытию второго дня заседаний, начался цирк.

— Товарищи крестьяне и рабочие! — воздвигся над столом президиума Боря Вертельник, — к нам приехало новоиспеченное где-то правительство Украины, составленное только из большевиков-коммунистов. Это правительство уже собирается произвести свою большевистскую монополию над Советами. Мы все, товарищи, должны задать себе вопрос: допустимо ли это?

Зал недружелюбно зашемел, все взору устремились в ложу, куда мы усадили Артема со товарищи.

— Товарища Сергеева, известного нам по партийному прозвищу Артем, мы знаем и просим ответить на вопросы! Федор Андреевич, пожалуйте на трибуну!

Артем одернул суконный френчик и выбрался на сцену. Боря вынул листочек с подготовленными вопросами.

— Какой будет Украина, самостоятельной или зависимой от Великороссии?

— Социалистической Советской Республикой, — отчеканил Артем, — федеративно связанной с Великороссией.

— Какими войсками занимается Украина со стороны Великороссии?

— В Черниговскую губернию и далее Правобережье идут войска, сформированные в России из украинских повстанцев, отошедших в нейтральную зону во время немецкого нашествия.

— Какая власть будет на Украине?

— Советская власть,

— Какие должны быть выборы в Советы на местах?

— Относительно этого будет издан закон после, — Артем взял за горло графин, будто хотел задушить его, набулькал себе в стакан воды и махом выпил, — но мы расположены думать, что в Советы будет посылать своих людей только партия большевиков…

Гул в зале взлетел до потолка, но Артем продолжил, перекрывая шум:

— …так как все другие партии выступают против освобождения народа.

С галерки засвистели, закричали, Вертельник еле-еле угомонил собрание.

— Каким образом создано ваше правительство?

— Часть наших товарищей прибыла из Москвы, — Артем стоял, взявшись обеими руками за края трибуны и слегка наклонившись вперед. — Кандидатуры пяти комиссаров временного Совнаркома выставила партия большевиков Украины. Из них трое рабочих и два крестьянина.

— Эти два комиссара, их выбрали крестьяне? И крестьяне ли они сами?

— Они сами крестьяне, — отбил Артем. — А так как они состояли членами партии большевиков, то партия их назначила на посты комиссаров.

— Долой! — вскочил представитель от Ново-Павловской волости.

— Долой! — поддержали его и другие, Боря затряс колокольчиком.

Но зал разошелся настолько, что послышались предложения гнать самозванных комиссаров, несколько человек даже вскочили и направились к большевицкой ложе с очевидным намерением выкинуть гостей на мороз.

Ну в самом деле, приехали неизвестные хрены и с ходу объявили себя наиглавнейшими начальниками. Пришлось вступать мне, не желавший успокаиваться зал удалось кое-как утихомирить только обещанием ответить на вопросы с мест. Ну и началось…

— Где были ваши коммунистические отряды, когда мы дрались с австрийцами и немцами? — голосом, перекрывавшим грохот батареи, гаркнул Белочуб. — Удрали?

В ложе вскочил Ворошилов:

— Мы отступили в Царицын и дрались с белоказаками!

— Дрались, подтверждаю, — остановил я перепалку. — И беженцев вывезли несколько тысяч.

Паня фыркнул, но все-таки сел обратно.

— А вот скажите, товарищ, — хитро прищурил глаз повстанец с дивной фамилией Чернокнижный, — говорят, что у вас многие правительственные посты занимают бывшие николаевские генералы и офицеры. Почему в среде рабоче-крестьянского правительства находятся такие лица?

— Эти генералы и офицеры уже стали наши, многие состоят членами партии большевиков, им можно всецело доверить дело организации Красной Армии и руководство ею.

В зале откровенно заржали — про измены Махина, Носовича и Богословского знали. Я поднял руку, дождался подобия тишины и постарался пустить разговор в другое русло:

— Товарищ Артем, каково отношение России к Революционной повстанческой армии?

— Товарищи, официального соглашения еще нет, но мы предполагаем войти в такое соглашение, чтобы получать всю необходимую помощь для борьбы с контрреволюцией. Мы рассматриваем Повстанческую армию как союзную.

— Каково отношение к союзникам, которые заняли Одессу и Севастополь?

— Ввиду того, что союзники не признают советской власти, мы находимся на положении войны с союзниками.

— Перерыв? — тихонько спросил меня Вертельник.

— Перерыв.

После объявления антракта Артем отпустил кафедру и расстегнул верхнюю пуговицу френча — мне показалось, что из воротника пошел пар. Я подхватил Сергеева под руку и увел за кулисы, оставив за спиной пустой графин.

Но силен Артем, надо отдать должное — едва мы оказались в мало-мальски тихом месте, да еще в окружении товарищей по партии, он насел на меня с требованием немедленно поддержать Красную армию и начать наступление на Донбасс, Харьков и Киев — растопыренными пальцами, в трех разных направлениях. Но я знал, что ответить на такую вопиющую стратегическую нелепицу:

— А сколько у тебя, товарищ Артем, в эшелоне товарных вагонов?

— Не надо нас роскошью попрекать! — влез очкастый волосан со шкиперской бородкой. — Мы в поезде работаем!

— Спокойнее, товарищ Затонский! — осадил его Артем.

Ага, известный украинский большевик Затонский, я, кажется, видел его то ли в Москве, то ли в Курске, и насколько я помнил, он не переживет тридцать седьмой год. Впрочем, как большинство «временного совнаркома».

— Нет у нас товарных вагонов, Нестор.

— Ай-ай-ай, — притворно огорчился я и даже охватил ладонью рот и подбородок, — значит, патронов ты нам не привез?

— Да сколько можно! — взревел Артем.

— Сколько нужно, столько и можно! Обещал — так сделай!

Мы чуть было не принялись орать друг на друга, но тут очень кстати подошел Ворошилов, и я поступил иначе:

— Климент Ефремович, к вам вопрос, как командующему армией.

— Слушаю, товарищ Нестор.

— Вот скажите, можно ли воевать совсем без патронов?

— Это как, вилами, что ли? — простодушно удивился Клим. — Чушь это, конечно, нельзя!

— А вот товарищ Артем требует, чтобы мы наступали без патронов…

Сергеев довольно отчетливо скрипнул зубами.

— Да еще в трех направлениях сразу. Из Харькова мы, положим, гайдамаков выбьем, а вот с Киевом не знаю, у Петлюры тысяч сорок войска, он всяко гетманцев раньше нас выбьет.

— У товарища Махно договор с Винниченко, — шепнул на ухо соседу Затонский.

— На Дон и Донбасс идет вся армия Корнилова, нам против нее хорошо бы в обороне удержаться, да еще союзнички в Крыму в любой момент укусить могут.

— Да, где уж тут во все стороны наступать, — нахмурился Ворошилов. — Но Харьков нужен! А там мы с Петлюрой сами разберемся.

Народ в перерыве успокоился, перекурил, над самозванцами поржал и уже в нормальном состоянии приступил к рассмотрению нашей программы.

— Товарищи! — задал тон Вертельник. — Теперь я хочу сказать вам, что если раньше все силы были направлены исключительно на фронт, где стояла опасность, угроза свободе, и работу на местах некому было проводить, а от этого немало пострадала наша хозяйственная жизнь, то теперь, когда мы нанесли неприятелю удар, когда мы чувствуем себя сильнее, наше внимание должно быть обращено на устройство своей экономической и политической жизни.

Ну и понеслось. Власть — исключительно Советам. Никаких ревкомов, комбедов и тому подобного. Выборы — всеобщие, равные, тайные и без партийных списков. Власть, понимаете ли, народу, а не партиям. Но самое главное — выборы непрямые, то есть село избирает свой Совет, он избирает делегатов в Совет волостной и так далее, до самого верха. Причем делегата можно в любой момент отозвать, если не справился или занесло. Да, не очень оперативное управление получается, но у нас на этот случай есть Революционный штаб, которому дано право объявлять волости на военном положении и брать всю власть на себя. А так Советы формируют наказ, подбирают (или нанимают) сотрудников Исполкома и этот наказ ему вручают.

Земля, разумеется, крестьянам. Культурные земледельческие хозяйства, то есть опытные, показательные, поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса — объявляются достоянием всего трудового народа, там предписано создавать в коммуны, артели и товарищества, дабы не терять производительности. И привлекать на работу по найму специалистов — агрономов, ветеринаров и так далее.

Заводы, ясное дело, рабочим. И точно так же, как в волостях, избираются сперва Советы участков, они делегируют в цеховые и дальше, в заводские. И тем же манером Совет нанимает инженеров, техников, бухгалтеров и даже, прости господи, менеджеров для текущего управления. То есть людей, владеющих нужными профессиями.

Вот с миром народам у нас пока не очень, кругом война. Но, основываясь на прежнем опыте, постановили вести работу среди еще не примкнувших к нам повстанцев и батек — соблазнять программой, перетягивать к себе, если не удается всех, то хотя бы часть. А коли они начинают действовать поперек, то разоружать.

В качестве министерств, пардон, наркоматов, образовали отделы при ЦИК Республики. Товарищей коммунистов из начальственных кресел подвинули почти целиком, оставив только опытного финансиста Земита, екатеринославца Квиринга, адвоката Хмельницкого и самого Артема.

А чтобы большевики не так сильно переживали, проголосовали отправку ста восьмидесяти вагонов с хлебом в Москву и Петроград — мы много сгребли из того, что не успели вывезти немцы, зерно предполагалось отдать в фонды при Советах, но вот часть пустили на помощь голодающему пролетариату.

После всех дневных свар, заседаний, споров, обсуждений резолюций, голосований и разговоров в кулуарах голова у меня гудела, как пивной котел. Не будь за спиной опыта еще первых перестроечных митингов и нескольких созывов в Госдуме — ей-ей, рехнулся бы. А так довез меня Лютый на тачанке до штаба за пять минут, и я полез на третий этаж, где мне отвели комнатку, на ходу расстегивая портупею и бекешу в надежде упасть и заснуть.

Хрен там.

Меня дожидался самолично Михаил Афанасьевич, жаждавший общения.

— Что, в санитарном управлении дел нет? — сумрачно попытался я отбояриться.

— Так я еще согласия не дал, — желчно парировал Булгаков. — Вы обещали поговорить, как немцев отобьете. Я третий день жду.

Вот же настырный… Делать нечего, пришлось послать за чаем и пригласить Булгакова к себе.

— Наша Родина находится на самом дне бедствия, — прикурил папироску Михаил, — и загнала ее туда ваша «социальная революция». Отсюда вопрос: а что будет дальше?

— Дальше мы защитим свой выбор и построим новую жизнь, — очень я не хотел углубляться в дебри теории и отвечал кратко.

— На Западе кончилась война, там зализывают раны и куют новое могущество, а мы вместо производства убиваем друг друга. И я боюсь, что мы опоздаем.

— Видите ли, Михаил, мы и без революции необратимо опоздали, — видя его недоумение, я со вздохом принялся объяснять. — Россия, по сути, скатывалась к положению колонии. Что мы продавали? Зерно, лес и так далее. Что мы покупали? Да все что угодно, от золингеновских бритв до броненосцев! То есть меняли сырье на высокотехнологичную продукцию, а такой обмен всегда неравноценен. У нас нет возможности тащиться вслед за Англий, Францией и Германией, нам надо срезать угол.

— И как вы это себе представляете? — сарказм из будущего писателя так и сочился.

— Единый план, по которому будут воздвигнуты не единичные заводы, на которые хватило денег у предпринимателей, а мощные комплексы. Например вот здесь, — я показал рукой за стену, — на Днепре, можно построить несколько электростанций, превратить Александровск и Екатеринослав в промышленные центры. В сочетании с углем Донбасса и зерном Приазовья можно совершить колоссальный рывок!

— Без помощи Запада? — он затушил папиросу в пепельничке и взялся за следующую.

Мне показалось, что табаком он забивает другую, более сильную тягу, но я все равно попросил его курить поменьше, после чего он полуотвернулся и выдыхал дым в сторону.

— Англичане могли бы дать нам в долг, памятуя, как мы били Германию, оттаскивая ее от Парижа.

— Оказанная услуга ничего не стоит. Да и проценты по долгу они бы назначили немаленькие. Запад постарается нажиться, а не помочь нам, зачем им лишний конкурент? К тому же, мы для них те же самые негры, только с белой кожей. Чужие, дикие, с непонятным языком.

Писатель замолчал на несколько минут, потрясенный этой новой идеей, я даже побоялся, что его хватит кондратий. Но нет, вместо этого к нам почти без стука ввалился Голик и огорошил так, что замертво чуть не упал я:

— Татьяну арестовали!

— Кто???

— Чекисты.

— Да откуда у нас в Екатеринославе чекисты?

— С Артемом приехали.

И за ней следила ГубЧеКа

Декабрь 1918, Екатеринослав

Одной Татьяной, как выяснилось, дело не ограничилось — самозванная губернская ЧеКа выселила Екатеринославскую биржу как «контрреволюционное заведение», засела в ее здании и и принялась хватать всех, кого посчитала кадетами или буржуями.

— А ты куда смотрел? — напустился я на Голика. — И Задов тоже? Что за бардак, у нас в городе неизвестно кто дома захватывает и арестами занимается!

— Мы сперва посчитали, что это под совнарком, секретариат какой, вот и упустили, — повинился Голик.

— Караулы вокруг есть?

— С ними два взвода, человек пятьдесят. И еще из коммунистического батальона переманивают.

Да уж, хуже воровства…

Мало того, что не спросясь приехали руками водить, так еще и ЧеКу с собой притащили. Предусмотрительные, не откажешь.

— Иди в штаб, вытребуй у Вдовиченко человек двадцать с люйсами, десяток тачанок с максимками, ну и сотню пеших. А, нет, я сам пойду. Пока вышли патрули, обложить здание, только тихо.

— Стрелять, если что?

— При неподчинении.

— Нестор Иванович, — внезапно подал голос притихший на время Булгаков. — Я согласен.

— Согласен на что? — я напяливал обратно бекешу, ремни и оружие.

— Работать у вас в санитарном управлении.

Интересно, это его мое отношение к ЧеКа так впечатлило или что?

— Найдите доктора Лося, скажите, что вам поручена профилактика тифа и других эпидемий.

— Но я венеролог!

— А я сапожник.

Разбуженный Вдовиченко долго не мог понять, откуда у нас ЧеКа, но когда окончательно проснулся, развил бурную деятельность. Буквально через пятнадцать минут поднятые по тревоге 1-й и 2-й Повстанческие полки оцепили квартал, где на моей памяти стоял «днепрогэс» Горсовета, извините, миськой рады. В здании биржи горел свет на втором этаже и в двух окнах первого, наружный караул отсутствовал — грелся внутри.

Главный подъезд, однако, заперли, но как это обычно бывает, упустили из виду черные лестницы и входы со двора. Пока мы препирались с дежурным, не желавшим нас пускать внутрь, Лютый, Розга и люйсисты вломились через другие двери.

Когда щелкнул замок, отъехал засов и мы вошли, нам открылась дивная картина — обошлось без стрельбы, человек десять лежали носом в пол, еще двое сидели у стены, размазывая по лицам кровавые сопли. Напротив них притулился на приступочке люйсист, пошевеливая стволом.

Мы двинулись по парадной лестнице на площадку второго этажа, шедший впереди Лютый откровенно размахивал черным маузером.

В одну секунду были открыты две тяжелые створки, и все шедшие оказались в зале биржи, а хлопнувшая в это время служебная дверь показала, что вторая группа с черного хода подошла также своевременно.

В зале сидело несколько обомлевших от нашего визита человек, в том числе Петр Шаровский, немедленно выставивший вперед ладони:

— Я никого не трогал, я только с бумагами!

Вот ведь жук, успел устроится! Ну да нам легче разгребать будет.

Плавно открылась дверь одного из нескольких кабинетов по периметру зала, оттуда вышел человек в кожанке, глаза его расширились, папка с документами упала на пол, а в руке невесть как появился браунинг. Он мигом навел его на ближайшего к нему люйсиста, но у того нервы сдали раньше, и еще до того, как чекист успел выстрелить, раструб пулемета полыхнул огнем.

Грохот потряс биржу. Зазвенели осколки витража, полетели щепки из треснувших дубовых панелей на стенах, посыпалась штукатурка, запрыгали по полу отработанные гильзы. Запах горелого пороха перебил солидные, устоявшиеся ноты бумажной пыли и восковой мастики для паркета.

Черную кожу разорвало в трех местах, чекиста отбросило к стене, он рухнул на пол, нелепо дергая ногами.

Стрельба вызвала панику во всем здании, но затихла после первой же очереди — идти с пистолетиками на пулеметы энтузиастов не нашлось даже в ЧеКа. Больше никто не оказался не только убит, но даже ранен, все чекисты предпочли добровольно сдаться. Хорошо, что Попов со Щусем и Полонским в экспедиции, они бы не посмотрели, устроили бы ту еще бойню…

Застреленного Сидор повернул на спину и удивленно присвистнул:

— Дывысь, Несторе, це ж той матрос, що з Антоновым у Лозовий був!

Я подошел, присмотрелся — точно, мрачный матрос по фамилии Богомолец, только без грандиозной выставки оружия, которую он таскал на себе в нашу первую встречу.

— Председатель ГубЧеКа, — подал тихий голос Шаровский.

— Хрен с ним, арестантки где?

Арестованных женщин за ЧеКой числилось, к счастью, немного, Татьяну нашли почти сразу.

— Ты как? — кинулся я к ней.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Таня.

— А чего дрожишь? — обнял я жену. — Все кончилось, бояться нечего.

— Я не боюсь, я замерзла. У меня кожушок и кожанку отобрали, а в подвале холодно.

У меня дернулась верхняя губа, обнажая зубы, арестованные чекисты поспешили отвести взгляды.

— Как они тебя взяли? Где?

— Сама пришла, — поуютней устроилась в объятиях Татьяна.

—???

— Понимаешь, они арестовали папу, я побежала вызволять.

Ну ясный перец, нет у коммунистов более страшного врага, чем коллежский асессор пятидесяти с лишним лет от роду. Хорошо хоть псевдотещу не догадались в подвал упрятать.

— Ты так больше в одиночку не делай.

— Хорошо, а где папа?

Изрядно помятого господина Ольшанского добыли из подвала, он все еще пребывал в прострации от внезапного ареста и не вышел из нее даже после двух стаканов жадно выпитой воды. Пришлось набулькать самогона, который пошел у него носом, зато привел в относительно дееспособное состояние.

Он пригладил редкие седые волосы и слабым голосом поведал, как чекисты прошлись по всем квартирам доходного дома Миренбурга. Ну да, он же прямо за углом от биржи, к тому же, там сплошь таблички на дверях с указаниями чинов и должностей — ни далеко ходить, ни искать буржуев не надо. Вот тестя и выдернули из семьи, заодно ценности конфисковали.

Он понемногу выдавливал слова, перемежаемые лишь всхлипываниями и сморканиями в платочек.

— Не поддается описанию, что мы пережили! Шрапнели так и свистели над нашим домом!

Татьяна фыркнула и вышла. Ну да, это чистые «у страха глаза велики» — что пальба батареи Скабичевского, что бой с офицерской дружиной происходили заметно дальше.

— Духовная семинария, где гуманитарные факультеты Университета, получила восемнадцать пробоин, из них восемь навылет!

Интересно, как это он посчитал, если все время, по его же словам, сидел дома?

— Два снаряда попали в общежитие семинаристов, к счастью там почти никого не было, убило всего несколько человек! Снаряды рвались в частных квартирах!

Он все больше воодушевлялся, постепенно речь его выровнялась и полилась потоком:

— В воздухе стоял невыносимый гул от пальбы! Стекла в окнах дребезжали и лопались! Дома тряслись так сильно, что падали картины со стен!

Дошло до драматических пауз и картинных жестов — асессор Ольшанский наверняка посещал все без исключения банкеты и собрания, где произносил долгие речи и тосты.

— Мы лежали на полу в передней без окон, совершенно изнуренные от бессонных ночей и беспрерывного гула. Но моральное состояние было хуже физического! Все явственнее к звукам артиллерии примешивались ружейные залпы и стук пулеметов. Осколки лязгали о камни мостовой, пули дождем сыпались на крышу. Стреляли так сильно, что уже нельзя было различать ударов! Мы все спустились в более безопасный вестибюль, — это слово он произнес на французский манер, — первого этажа и молча думали о смерти! Только ваш приход успокоил нас, обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал организованную армию и твердую власть. И тут такое!

Он чуть было не пустился в описание чекистских мерзостей, но тут ребята притащили найденное пальто с бобровым воротником:

— Ваше?

— Да! Да! А остальное? Портисигар, портмоне, портфель…

— Пока нет возможности найти все. Давайте-ка мы отправим вас домой…

— Там стреляют! — чуть не взвизгнул Ольшанский, хотя стрельбы на улицах уже несколько дней как не наблюдалось.

— Не бойтесь, мы дадим вам сопровождающих.

— Я не дойду, я измучен…

— Вы живете за углом, неужели не осилите двести сажен?

Он встал на демонстративно дрожащие ноги, принял пальто и с видом оскорбленной невинности удалился, поддерживаемый под локотки двумя чуть не ржущими хлопцами.

Вот уж подвезло со свойственниками, надеюсь, триста метров он сможет пройти, ноги не подкосятся. Наверное, это прочитала у меня на лице вернувшаяся Татьяна:

— Не обижайся, он, в сущности, хороший человек.

— Нисколько не обижаюсь, — я чмокнул ее в висок.

Дальше кое-как не без подсказок Шаровского наладили работу: делопроизводители подавали бумаги, арестованные следователи объясняли, кого и за что взяли, а мы, как при разгрузке Александровской тюрьмы, образовали тройку и почти всех выпускали. В самом деле, не может быть основанием для ареста и обвинений в контрреволюции должность профессора университета!

Но это я так наивно полагал, а вот товарищи чекисты в свое оправдание подсунули мне циркуляр, где черным по белому член коллегии ВЧК наставлял «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли обвиняемый с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». М-да, красного террора нет, а мысли есть, и что-то никто против такого подхода не возражал.

К исходу второго часа, когда работа наладилась, я решил свалить, но надежду хоть немного поспать убило явление Артема и Ворошилова.

Начали они с борзого наезда — чего это я себе позволяю?

Я даже несколько опешил, а потом со злости, что мне не дают спать, чуть не взял Артема за грудки:

— Я позволяю? Я???

— Ты арестовал сотрудников ВЧК!

— Вот это реприманд неожиданный! Буква «В», насколько я помню, означает «Всероссийская», так?

— Да, — недовольно согласился Артем и дернул меня за руку, которой я держал его за лацкан: — Да отцепись ты уже!

— А что они тут забыли, а? Ты документы Приазовских съездов Советов читал?

— Читал! И что?

— Покажи мне там место, где написано «создать чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем»! Или «призвать на помощь Всероссийскую ЧК», а?

— Все равно я требую их немедленно освободить! Сейчас же!

— Никакая республика не потерпит у себя на территории чужую или неподконтрольную тайную полицию! Да-да, не надо морщится, ЧеКа и есть тайная полиция! Вот, полюбуйся! — я сунул ему в руки пачку постановлений об аресте уже освобожденных лиц. — А мне помнится, что недавно в «Правде» один ваш товарищ писал что «задача отнюдь не состоит в физическом уничтожении буржуазии, а в ликвидации тех причин, которые порождают буржуазию».

Цитата из Ленинской статьи несколько сбила пыл Артема, он пролистал бумаги:

— Ну и что? Чиновники и профессура.

— Вот именно. Где там буржуи? Вот ты в Высшем техническом учился, у тебя хорошие профессора были? Жуковский там или Лебедев?

— Хорошие! — реанул Артем, не понимая, к чему я клоню.

— А представь, что их такой вот Богомолец арестовал, как буржуев. И кто красных инженеров учить будет? А нам тут заводы строить!

Ворошилов уловил паузу и обратился к Артему:

— Я говорил и в ЦК писал! Губернские ЧеКа пропитаны уголовщиной! Полнейшие произвол и безответственность!

Удивительное дело, Клим не утратил еще принципиальности, не переродился в вешалку для мундира и орденов.

— Иначе и быть не может, — добавил я. — Вы создали бесконтрольный орган, который сам арестует, сам расследует, сам судит и сам казнит. Лучших возможностей для злоупотреблений и придумать невозможно!

— Smart ass, — пробормотал Артем, даже не обратив внимания, как из зала вынесли завернутый в портьеру труп Богомольца.

— В общем, так. Говорил и повторюсь: буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы не знаете, твердый революционный порядок, суд и право на защиту.

— Что, и чекистов судить будете?

— А как же, за самоуправство.

Сотрудников ГубЧеКа после допросов отправляли в арестантские роты, а мы, окончательно распростившись с надеждой на сон, устроились в одном из кабинетов и продолжили дискуссии.

Если насчет инженеров и профессоров бывший студент ИВТУ возражений не имел, то вот аресты чиновников и управляющих полагал нужными. На что я его совал носом в их же намерения — ЧеКа ведь по борьбе не только с контрреволюцией, но и саботажем, и преступлениями по должности. Вот будут среди здешних чиновников саботажники — уж мы их сразу к ногтю!

С управляющими та же беда, год назад большевики провели «красногвардейскую атаку на капитал», имея целью форсированную ликвидацию частной собственности. Банки национализировали, фабрики, заводы, железные дороги, землю — крушили не саму буржуазию, а изымали у нее экономическую базу. Дело в условиях социальной революции нужное, только кампанейщина с налету привела к уходу специалистов, а методы рабочего контроля знания и опыт заместить не могли. Результат — дезорганизация, развал и спад в промышленности. Нет производства — нет товаров. Нет товаров — нет обмена на хлеб. Нет хлеба — люди уходят из городов. Люди уходят — кирдык производству и так далее.

Вот я и давил на то, что махом проблемы решать чревато, потом не расхлебаем. Кстати, Ленин-то спохватился и с весны топил за «государственный капитализм», отчего правоверные коммунисты откладывали тонны кирпичей.

Отсылка к Ленину помогла — Ворошилов напомнил про Главкожу, созданную еще до революции, но реформированную так, что в ее комитетах треть мест осталась за «буржуями», а две трети ушло рабочим. Я добавил, что таким же образом стоит действовать и в угольной, и в сахарной промышленности, но Артем для порядку все равно бурчал, что нас пожрет стихия мелкобуржуазного разгильдяйства.

— Ну так и хорошо, что стихия! Энергии много, если ее правильно использовать — можно очень быстро продвинуться в нужном направлении. Наша сила как раз в том, чтобы чувствовать поток, уметь им пользоваться и временами немного менять направление.

— Почему немного?

— Снесет. Ты же сам говорил, что стихия. Корабль же не ходит против бури, а лавирует.

— Странно ты понимаешь революцию, Нестор.

— Я понимаю ее так, что это не расстрелы, не ЧеКа, не разверстка. Революция это братство трудящихся, свобода и взаимопомощь.

— Твоими бы устами…

На утреннее заседание съезда я приперся раздираемый зевотой. Желание спать не прогнало даже известие об отречении и бегстве гетмана, встреченное громовой овацией, а также сообщение, что «украинские советские дивизии» наступают на Чернигов.

Но больше всего делегатов взволновали ночные события — появление и ликвидация ЧеКи. Многие из товарищей, приехавших в наш район из России, крайне неприязненно относились к этой структуре, они не пожалели красок, когда большевики попытались внести на голосование вопрос о создании «Приазовской ЧеКа». Ход понятный, инициатива имеет инициатора — кто предложил, тот и осуществляет, таким нехитрым образом они пытались легализовать чрезвычайку, но обломались при дружном отпоре делегатов.

Еще коммунисты спровоцировали дискуссию, когда предложили запретить всем, кроме себя и анархистов, заниматься пропагандой. В этом решении тоже виделось двойное дно — опираясь на возможности России, запрудить республику своей литературой и агитаторами, потихоньку довести дело до идеологической монополии. Но их заткнули весьма многочисленные в наших краях эсеры и незнамо как затесавшиеся на съезд боротьбисты, а наши анархисты выступили против такого подхода «из принципа». В итоге делегаты практически единогласно утвердили свободу агитации всем социалистическим партиям. Кадетов и националистов постановили цензурировать, но в наших условиях это означает, что они смогут издаваться только при согласии профсоюза печатников, что практически нереально.

Быстро и без больших споров прошло предложение Вертельника «оказать помощь товарищам рабочим» и загрузить, насколько возможно, заводы Александровска и Екатеринослава заказами. Сельхозинвентарь в обмен на продукты, плюс некоторые наши оружейные хотелки, вроде дисков к люйсам, плюс ремонт паровозов, да мало ли… Пусть лучше делом займутся, чем коммунистов слушают — те покамест только лапшу на уши вешают, а от нас рабочие никакого худа, кроме добра, не видели.

Еще вотировали строительство эрзац-бронепоездов. Паня Белочуб нашел способ, как не расставаться с шестидюймовками — взгромоздить их на платформы, что снимет головняк с гужевой тягой и очень сильно прибавит мощи нашему бронекулаку. В который после ремонта и наладки должны влиться несколько бронеавтомобилей — как оставленных «на залегание», так и три штуки, захваченных по городам и весям.

Наконец, съезд перешел к пункту «Разное», я уж возрадовался, что вот сейчас быстренько обсудим сияющие вершины будущих заводов и довольные разойдемся.

Не тут-то было.

За последние месяцы к нам понаехало немало идейных анархистов самого разного толка. Часть из них впряглась в работу и тянула если не военные и хозяйственные, то культпросветовские дела, часть осела в больших селах или городах и влилась в местные группы. Но самые выдающиеся теоретики, чьих фамилий я никогда не слышал, малость отъевшись, попытались собрать вокруг себя идейных сторонников. Кое у кого получилось — некоторые батьки, ставшие командирами полков и батальонов, в понимании учения Прудона, Бакунина и Кропоткина сильно плавали, но желали непременно прослыть анархистами, для чего возили при себе таких вот понаехов.

Они-то и устроили нам настоящий цирк под занавес съезда.

С трибуны лохматущий, как рисовали анархистов советские карикатуристы, и весьма живописный персонаж в черном френче и пенсне излагал видение анархической идиллии, в которой не нашлось места городам. Ну вот совсем. Потрясая не сильно чистыми патлами он убеждал, что города есть рассадник эксплуатации и отчуждения человека от человека, обильно цитировал классиков учения и сыскал одобрение если не большинства, то многих. Так-то у нас движение крестьянское, а селяне к городам всегда относились недоверчиво, рассматривая их как источник всяких неприятностей, начиная от полицейских исправников и судов, заканчивая налогами и завышенными, по их мнению, ценами на промышленные товары.

В зале хохотали и подначивали патлатого — жги, мол! Делегаты окончательно забили на постоянные требования Вертельника и президиума выходить курить в коридоры или, того правильней, на улицу. Но там на курильщиков сыпался мелкий снежок, а в тепле кожушки и полушубки мгновенно промокали и забивали все запахом мокрой овчины. Так что обонять крепкий махорочный дух, может, и лучше, Борис махнул рукой, и во многих местах зала вверх потянулись сизые дымки.

— Только полное разрушение! — голосил патлатый. — Сжечь, раскатать, сровнять с землей проклятые города, заводы, биржи и железные дороги, чтобы снова не возродилась буржуазия, эксплуатация и государство!

Он дал петуха, грудь перехватило — захлебнулся собственной экзальтацией. Чтобы продышаться, он схватился за графин и налил стакан воды. В этой внезапной паузе прозвучал рассудительный голос с третьего или четвертого ряда:

— А керосин откуда брать? Или, к примеру, мануфактуру?

Зал восторженно замер, а потом прыснул смешками — в партере, в ложах, на галерке и через полминуты хохотали все. Действительно, а куда продавать зерно, если не будет городов? Сыр и молоко? Где брать подковы, ботинки, косилки и веялки, стекло и тысячи других предметов, без которых жизнь станет трудна и неудобна?

Артем махнул рукой:

— Я смотрю, у вас весело.

— Бывает.

— Ладно, с этой чушью сами разбирайтесь, я на телеграф.

Пока он выбирался из ложи, патлатого без лишних слов спихнул с трибуны Крат, и я чуть не схватился за голову — ну сейчас он даст!

— Тут товарищ верно заметил насчет керосину, — начал Филипп. — Но я хочу к этому добавить.

Он откашлялся и развернул вынутую из кармана бумажку.

— Положим, воевать можно в сшитых дома шароварах, опорках и полушубках, хотя в форме удобней. Кожаную амуницию могут делать сельские шорники, подковы ковать кузнецы, да только наковать надо много, очень много.

— Сколько, назови!

— Я, товарищи, не могу назвать точную цифру, чтобы она по всему миру не расползлась и до наших противников не долетела. Но уверяю вас, даже все наши кузнецы, если их мобилизовать, Повстанческую армию обеспечить не в состоянии.

Он хлебнул из налитого патлатым стакана и продолжил:

— Бинты, положим, мы сами можем наделать. Но где взять йод, медикаменты, инструмент врачебный? И самое главное, где взять, по самому скромному счету, несколько миллионов патронов? Не говорю уж о снарядах к орудиям, склады мы выбрали до донышка…

Патлатого под веселый свист погнали со сцены.

С разным возились до вечера, но в конце концов управились. Все, съезд завершился, теперь Гашеку работы по горло — распечатать и распространить материалы.

Телеграфный узел в здании правления Екатерининской дороги кипел: беспрерывно трещали все три аппарата, зачумленные телеграфисты только и успевали, что принимать и отправлять депеши. Хорошо еще Затонского со товарищи утром сопровадили обратно в Россию, а то вообще не продохнуть бы.

— Ну, что в мире стряслось, пока мы дурью маялись? — я тяжело уселся на свободный стул и сильно потер глаза, чтобы не слипались.

Дербенджи, старый матрос-телеграфист, а ныне начальник связи Повстанческой армии, сунул мне пучок лент и стопочку бланков с наклеенными бумажными полосками.

Так, наступление из России, заняты Гомель и Конотоп, части Украинской державы разбегаются или переходят на сторону красных. Значит, гайдамаки в Полтаве и Харькове уже в полуокружении, надо их подтолкнуть, чтоб сдернули и оставили нам города. Я показал телеграмму Вдовиченко, мы переглянулись, он кивнул и перешел к соседнему аппарату для связи с Марченко.

Донская армия под натиском из Царицына, Саратова и Воронежа разваливается, станицы Урюпинская, Усть-Медведицкая и Нижне-Чирская в руках наступающих. Казаков щемили не только на фронте, шедшие следом за войсками чекисты и комиссары вовсю устанавливали новые порядки. К нам с Дона тянулись многие, подробности рассказывали — страх и ужас, неудивительно, что казаки восстанут.

Артем долго говорил по прямому проводу с Курском и Москвой, потом устало отвалился, а телеграфист принял новое сообщение.

Начало послания, зачитанного Дербенджи, я пропустил, поскольку меня одолела зевота и я чуть не вывихнул себе челюсть, но когда услышал фамилию «Корнилов», взбодрился.

И было от чего.

За лето и осень Корнилов зачистил от красных Северный Кавказ, получил снабжение от союзников через Новороссийск и Туапсе, реорганизовал армию в три корпуса и двинулся на север. Согласно телеграмме, его войска занимали линию Новомихайловская-Егорлыкская-Торговая-Великокняжеская, примерно в ста-ста пятидесяти километрах от Ростова и угрожали левому флангу наступающих от Царицына войск.

— Пришла беда, откуда не ждали… — пробормотал я.

— Так уж и не ждали? — поддел Артем. — Генералы в Донецкий бассейн рвутся, от угля нас отрезать.

— Ну вот и хорошо, теперь я знаю, что с чекистами твоими делать.

Артем дернул подбородком вверх — ну?

— Штрафную роту создадим. Пусть на деле покажут, как умеют контру уничтожать.