Батько. Приазовье

Ховайся в жито!

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Давно замечено: дела обычно идут косяком, и чем важнее и срочнее главное дело, тем больше на тебя валится мелких, отвлекающих. И никакой тайм-менеджмент, никакие курсы по эффективному разделению задач или вычленение приоритетных действий никак этот принцип не отменяют. Если аврал — значит, вскоре он усилится, а если ты к этому не готов, то все вообще полетит в тартарары.

Мы только что вернулись с позиции под Федоровкой, где более-менее удачно отбились от шедшего мимо отряда Дроздовского. Во всяком случае, ущерба им нанесли больше, чем поимели сами.

Но следом за Дроздовским шел первый австрийский отряд.

То есть до появления немцев и окончательного нашего перехода в подполье оставались один-два дня. Мы готовились к этому и раньше, но, как обычно, многое откладывали на последний момент. И тут как началось…

Где больше года носило Сашко Каменюку, никто не знал — как случилась в Питере революция, так больше весточек не присылал. Жена его месяца два погоревала, а потом взяла приймака из сербов и к весне ходила на сносях, а тут и Сашко объявился.

Важный, при шашке и револьвере, в ладном пальто поверх офицерского кителя, только без погон. Сапоги новые, на заказ шитые, с калошами — прямо с подводы в в грязюку на Базарной! И даже кожаный саквояж вместо заплечного мешка — ну точно барин! Соседи прилипли к окнам, кое-кто вышел на улицу, посмотреть, что дальше будет, а самый сообразительный послал хлопчика на завод Кернера, где работал серб-приймак.

Сашко проследовал в дом, после чего немедленно подтвердился скандал — сначала взревел Каменюка, следом завизжала жена, упало тяжелое, заголосили старшие дети, с дребезгом и лязгом покатилось жестяное ведро, не иначе от пинка сапогом…

Когда Сашко, намотав на руку волосы жены, бегом протащил ее из дому, выволок во двор и шваркнул головой об дерево, подоспел серб.

— Хей, ты си чоловик! Что радишь? Са бабой бориш се? — закричал он, мешая русские, сербские и украинские слова.

Сашко обернулся и бросил жену, она бессильно сползла по стволу и завалилась на бок.

— А-а-а, ссука! — оскалился Каменюка и потащил шашку из ножен.

Давя друг друга, собравшиеся у плетня соседи шарахнулись.

— Убивают! — заголосили бабы.

Вот на эти крики мы с Саввой и кинулись из Совета, даже не закончив подводить итоги вылазки под Мелитополь. Но опоздали — серб при виде шашки метнулся в калитку, но Сашко в два прыжка его догнал и рубанул сзади, развалив наполы. Зеваки дернули врассыпную.

— Ану, кинь шаблю! Не балуй! — еще на подходе крикнул брат.

— Мое дело! — прохрипел Сашко, сжимая в чуть подрагивающей руке шашку.

По улице за нами бежали, дробоча сапогами и ботинками бойцы еврейской роты, дежуривший по Гуляй-Полю.

Каменюка, стоя над зарубленным, поднял на них красные глаза:

— А-а-а, жиды!

— Брось шашку! — повторил я.

Сашко, поднимая клинок, шагнул нам навстречу.

— Кинь! — Савва поднял пистолет и направил его в лоб Сашко.

— Да пошли вы, иуды! — он замахнулся.

Ба-бах! — грохнуло у меня за спиной, вместо глаза у Сашко вспухло кровавое месиво, он покачнулся, сделал шаг и упал.

Щегольская фуражка укатилась в канаву.

— Лютый, мать твою, куда поперед батька лезешь? — выплеснул я адреналин на своего вечного спутника. — Его повязать да судить…

— Нехрен таких судить, — мрачно перебил меня один из вернувшихся соседей. — Жинка-то кончилась…

— А ребенок? — только и выговорил я.

— Выкидыш, — немолодая баба прикрыла рот уголком платка.

Вызванный доктор Лось подтвердил четыре смерти. Следом незнамо откуда появился долговязый настоятель Крестовоздвиженской церкви и, недобро поглядывая в нашу сторону, принялся распоряжаться подготовкой к похоронам.

— И чому вин взбисывся? — протянул Лютый, запихивая в барабан новый патрон вместо отстрелянного. — Ну байстрюк, подумаеш, велыка справа, може Сашко й сам байстрюк.

— Зовсим люди з глузду зьихалы, — печально резюмировал Савва. — Щойно, видразу за зброю хапаються. Вже четвертый схожый выпадок у волости. Все вийна, будь вона неладна, що буде дали, и подуматы страшно.

Подвывали набежавшие бабы-плакальщицы, а мы вернулись в Совет, где ждали срочные дела и мелкие делишки. Едва-едва очухались от внезапного смертоубийства, как ввалился Евген Полонский в сопровождении полноватого матроса с кошачьей рожей.

— Батальон в порядке? Раненые, убитые, имущество? — немедленно насел на него Крат, но Евген отстранил его рукой и прошел прямо к моему столу:

— Дай бронепоезд!

— Чего вдруг? — опешил я.

Он дернул шеей, помедлил, а потом выпалил:

— Сдаю батальон.

— Вот это новости, — потянул себя за ус Вдовиченко.

— Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою. Чего это тебя в командиры бронепоезда потянуло?

— Мы порешили, в Крым пробиваться будем.

Крат, я и Вдовиченко переглянулись — с одной стороны, при немецкой оккупации бронепоезд, даже такой условный, как наш, девать некуда. Это же не броневики, с которых поснимали и попрятали все ценное, а сами корпуса раскидали валяться по трем гуляй-польским заводам. А с другой, мы предполагали наш квазибронепоезд отправить на восток, вывезти раненых, а дальше как решит команда — может, отойдут с большевиками к Царицыну или зарубятся с казаками у Луганска, по обстановке.

— Так, Евген, давай подробнее. Кто такие «мы»?

— Все наши, на митинге проголосовали, — влез котообразный. — Идти к братишкам, в Севастополь.

— Вечно у вас, у флотских, бардак! — брякнул я в сердцах, и эти слова услышал как раз зашедший Щусь.

— Чого це бардак? В нас порядок!

— Да вот, Федос, моряки порешили в Крым прорываться.

— Ну то им пры нимцях тут не сховатыся, воны ж чужынци, кожного за версту выдно, — сдвинул папаху на глаза Щусь и поскреб в потылице.

Тут-то он прав — морячки в наших краях фигуры инородные, выделяются, ладно бы десяток-другой, их можно по дальним селам раскидать, за своих выдать, но флотских к нам набежало аж три сотни! Столько не спрятать, им точно валить надо. А еще на восток быстренько подрывались Гашек, а также осевшие в наших краях австро-венгерские пленные, от чехов до хорватов. Если к румынам на луганских заводах или к сербам, воевавшим на стороне Антанты, будущие оккупанты претензий не имели, то с подданными двуединой монархии все обстояло гораздо хуже. Согласившись вступить в добровольческие части они де-факто перешли на сторону противника, а за такое военная юстиция любой страны без лишних разговоров могла наладить на виселицу, как де-юре изменников.

Но мы-то рассчитывали моряков отправить охраной при санитарном эшелоне.

— Ну предположим, а что, в Севастополе спрячетесь? Немец ведь и туда дойдет!

— Там корабли! — горячо возразил Полонский.

— У море пидемо, до Новоросийська! — поддержал его Щусь.

— Артиллеристов не отдам! — внезапно очнулся Паня Булочуб.

— Та яки гарматы пид нимцямы? — хохотнул Федос.

Полонский тоже улыбнулся:

— Действительно, Пантелей, зачем?

— Не отдам! — упрямо набычился Паня. — Немец уйдет, откуда орудийную прислугу брать? Пусть учат втихую!

— Ха! Не виддасть вин! А ось выкусы! — Щусь свернул немаленький кукиш и сунул под нос Белочубу.

Пришлось со всей дури хлопнуть ладонью по столу, выбив пыль из папок:

— А ну прекратите!

Спорщики разошлись по разные стороны.

— Садитесь, думать будем.

Отпускать матросов очень не хотелось — бойцы упорные, умелые, хоть и своевольные. Символ революции, туды их в качель. Но чего не отнять — на флот брали в среднем более образованных, чем в серую пехоту. Машинисты, гальванеры, сигнальщики и куча других полезных специальностей, от коков до черт знает кого, даже до татуировщиков!

А это, кстати, мысль…

Но с Черноморским флотом, как помнил, творилась невероятная чехарда — он то объявлял себя украинским, то удирал от немцев в Новороссийск, то часть кораблей топил там по приказу из Москвы, то возвращался, то на него лапу накладывали союзники… В итоге белые увели остатки в тунисскую Бизерту, где линкоры бесславно доржавели до разделки на металл.

Оставлять всю массу мореманов нельзя, ломать их через колено не получится, время для настоящей дисциплины еще не пришло, значит, надо думать, какую пользу извлечь. Не отдать корабли немцам и Раде? Неплохо, наверняка умений хватит увести в Новороссийск на один-два корабля больше, но этой вольнице особой веры нет… Разве что поставить во главе прорыва человека понадежнее, чем Полонский.

— Федос!

— Га?

— Собирай всех наших, кто на флоте служил, пойдешь на бронепоезде старшим.

— О це дило!

— А как же… — подскочил на стуле Белочуб.

— Спокойно, Паня! Евген, человек десять артиллеристов надо оставить, нам без них зарез.

— Двадцать, не меньше!

— Хорошо, Паня, не меньше десяти и не больше двадцати, если согласятся. Понятно?

— Зробимо, — кивнул Щусь.

— В Севастополе хрен пойми, что творится, в любом случае надо уводить корабли.

— Народу мало, — посетовал Евген.

— Что не сможете увести — топите.

— Та як же це?

— Вот так, Федос, чтобы немцы с гайдамаками в нас с наших же кораблей не стреляли. И вот еще, пошли к Крату, пошушукаться надо.

Поставив Лютого в коридоре у двери и плотно ее прикрыв, я потянул к себе обоих мореманов:

— Есть кто татуировки делать умеет?

— Ты що, Несторе, наколку захотив??? — чуть не заржал Щусь. — «Анархия маты порядку», да? Чи русалку з якорем?

— Да тише ты, оглашенный. Есть у меня одна мысль, но пока не скажу. Так что, умеет кто наколки делать?

Оба наморщили лбы и с грехом пополам припомнили троих.

— Их в распоряжение штаба, для особых поручений. Остальных, кроме артиллеристов, забирайте и рвите в Крым прямо сейчас, время дорого. Если не будете волынку тянуть, успеете проскочить, пока немцы гарнизонами не встали. И при возможности, разведайте остров Березань, у Очакова.

— А що там?

— По данным Голика, интендантские и артиллерийские склады 7-й армии.

— Багато… — мореманы стрельнули глазами друг на друга.

— Мародерством не увлекайтесь, снаряды там к пехотным орудиями. И форма не флотская. Так что разузнайте, что где, на будущее.

— Зробимо, Нестор.

Они умчались собирать флотскую команду на бронепоезд, а я вернулся в большую комнату Совета, носившую отпечаток поспешного и панического бегства: пыль коромыслом, посреди Татьяна упихивает документы Совета, штаба и Ревкома в ящики, два бойца ей помогают, снуют туда-сюда встревоженные товарищи и посыльные.

И дребезжит полевой телефон, специально протянутый сюда с телеграфа — чтоб не бегать с каждым сообщением.

Грядущая оккупация оставляла нам небогатый выбор — оставаться или уходить? Если уходить, то на север или на восток? На севере Троцкий, там нас быстренько раскассируют недобрыми методами вплоть до децимации. На востоке тоже не сахар, там Царицынская оборона, Сталин и черт знает кто еще.

Куда не плюнь, всюду клин — время горячее, выведут в чистое поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб, чтоб навсегда запомнил.

Тем более что абсолютное большинство нашего «войска» никуда от родных сел не двинется. То есть в Царицыне или еще где мы появимся небольшим отрядом, что сразу поставит нас в подчиненное положение. А здесь, в Приазовье, я практически царь, бог и воинский начальник — за год наработан авторитет, создана относительно устойчивая структура, есть оружие и запасы.

Так или примерно так с поправкой на отсутствие послезнания рассуждали и остальные члены штаба, Совета и вообще наши командиры. Единогласно утвердили — остаемся и готовимся пускать немцу кровь. Но остаемся по-разному: например, Савва и вся наша «милиция» вывешивает украинские флаги. Большая часть просто возвращается по домам, поливать грядки машинным маслом. А вот основное боевое ядро, те, кто сильно засветился и кому никак не стоит попадаться на глаза немцам и гетманцам, которые вот-вот скинут Центральную Раду, уходят прятаться на дальние хутора и в лес. Чем дальше в лес, тем здоровее вылез, известное дело.

Ради этого Голик, Задов и набранные ими хлопцы занимались «профилактическими беседами», как это назовут впоследствии: ходили по селянам, кого мы подозревали в симпатиях к самостийникам или, того хуже, к немцам. И без шума и пыли объясняли политику Приазовской республики: мы тут все местные, друг друга знаем с детства и кто чем дышит — тоже. Вон, Софрон Глух против общества выступил, и где теперь Глух, и где его хозяйство? Дымом по ветру ушло. Поэтому лучше жить всем в мире, а то мало ли дураков со спичками бегает.

Удравшие с началом «черного передела» помещики остались неохваченными, но тут уж ничего не поделаешь. Да, наверняка придется эвакуировать коммуны из усадеб, поскольку немцы начнут старые порядки насаждать. Ничего, главное, мы обошлись без раскулачивания колонистов, теперь у них с нами нормальные взаимовыгодные отношения. В Зильбертале, например, мы два орудия спрятали, герр Шенбахер обещал при необходимости задекларировать их как принадлежащие тамошнему «отряду самообороны».

Коли найдут, то заберут их наверняка, но хоть какая-то надежда есть. Мы же за год столько всего нахомячили, что теперь мучаемся — с собой не унести, прятать сложно, оставлять жалко до сердечной боли. Ладно там винтовки да форму — раскидал по людям, вроде и нет ничего. А двести «люйсов» куда девать? Это ведь только кажется, что на большом подворье куча мест для ухоронок. Спрятанное желательно время от времени вынимать и смазывать — значит, на два метра в землю не закопать. Чтобы случайно не нашли — значит, чердаки да сеновалы, где постоянно возятся ребятишки, отпадают. Чтобы не нашли не случайно — значит, не годятся все привычные места. В любом сельском доме бумаги и документы хранят за иконами, деньги и ценности — в тряпице за стрехой. Вот и остается на деле хороших тайников раз, два и обчелся.

Да еще человеческий фактор — сегодня боец с нами, а завтра у него в голове перемкнет, и он пойдет за гетманцев, добровольцев, красных, петлюровцев, да хоть за черта лысого, выбор-то богатый. И это если от всех ужасов гражданской войны попросту не съедет с катушек, как Сашко Каменюка.

Оглядел с тоской помещение Совета — привык за год. Вот лавка, на которой сколько раз ночевал, вот стол за которым собиралась Гуляй-Польская группа анархистов, Ревком и Совет, как ни назови. Имущества уйма за год наросла, от обычных перьевых ручек до полевого телефона. Татьяна все по уму обустроила, шкафы-папки, нормальная канцелярия. Тоже суетится, разбирает наши бумаги, часть уже во дворе жгут.

Только учетные записи Крат не костер отдавать не пожелал, вцепился — не оторвать. Тоже пришлось время тратить, которого на другие дела не хватает.

— Филипп, ты понимаешь, что случится, если они хоть частью попадут во вражеские руки?

— А как нам потом без картотеки войско восстанавливать?

— Да как начинали, так и придется. Жги давай, не трать время попусту.

Все равно упирался, сдался только после обвинений в бюрократизме.

А когда я всю мелочевку разгреб и собрался, наконец, заняться своими делами, на крыльце затопали, сбивая грязь с обуви, стукнула дверь, и в общий гам вписались Лев Голик на пару со Львом Задовым, а следом за ними Дундич.

Этому хоть кол на голове теши — «австрийцы идут, валить надо» — пофиг. Ни черта не боялся, только посмеивался: «Я серб, всима речи да сам из Белграда». Отличить серба из Королевства от серба из Хорватии или Боснии проблематично, тут он прав, но это только до появления хотя бы одного человека, знавшего его в лицо. А там иди, доказывай, из Белграда ты или из Сплита, вздернут и не поморщатся.

— Само тебя чекаем, — звякнул он шпорами, — коньички эскадрон спреман… э-э-э… готов на посмотр.

— Пятнадцать минут, — я показал завал своего барахла на столе, которое никак не успевал разобрать, — и приду.

Но Голик едва заметно покрутил головой, а потом мотнул ей в сторону — пойдем, выйдем, есть секретный разговор. Что он, что Лева Задов вид имели уставший, но чрезвычайно таинственный.

Пришлось развести перед Дундичем руками и отправиться за разведчиками-контрразведчиками опять же в комнатку Крата.

— Заговор у нас, — начал без предисловий Голик.

— Какой еще к чертям собачьим заговор? — взвыл я в сердцах.

— Агентов Центральной Рады.

Час от часу не легче…

— Давайте по порядку, рассказывайте.

— Показать бы надо, мы там несколько человек арестовали.

Гуляй-Поле село хоть и большое, тысяч на пятнадцать человек, но все присутственные места лепились поближе к Базарной площади и собору. Бывшая полиция, которую занимали Савва и милиционеры — тоже. Не из государственнических соображений, а просто там имелся телефон и холодная, куда время от времени брат сажал буйных или пьяных.

— Переродимся в угнетателей! — возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. — Вы эти властнические штучки бросайте!

— Та я хоч зараз кыну, — добродушно возражал Савва, — та що ты зробыш из такымы як Петро?

Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый — все отлично, а как выпьет — сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.

За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.

— Вот, — показал на него Голик, будто это все объясняло.

— Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, — поспешил добавить Задов.

— Очень интересно, но ничего непонятно.

— Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.

— Какие записки? — я все еще ни черта не понимал.

— Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.

— А кто писал?

— Без подписи. Но есть некоторые мысли…

Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:

— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?

— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.

Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:

— Меня попросили…

— Кто?

Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:

— Наум Альтгаузен.

— Который постоялый двор держит?

— Да…

— Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.

Альтгаузена привели тут же — его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый — если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.

— Рассказывайте, гражданин Альтгаузен.

— Что именно вас интересует, гражданин Махно?

Времени ходить вокруг да около совсем не было, пришлось в лоб:

— Про денежную помощь фронтовикам, если они возьмут власть. И учтите, я с вами возиться не намерен, соберем сход, пусть он вас с Вульфовичем судит.

Желваки на его скулах напряглись — у любого богатого человека куча недоброжелателей, они наверняка сумеют убедить сход в вине подсудимого, даже если ее и не было.

— Я все объясню. Вы же понимаете, что сюда придут немцы?

— Мы-то понимаем, — сел напротив и выставил на стол свои немаленькие кулаки Задов, — а вы не уводите в сторону, говорите по делу,

— Так я по делу! Если придут немцы, то с ними придут украинские власти! А вы же знаете, как они относятся к евреям!

— Боитесь, значит?

— А как же! Вот мы и хотели соломки подстелить, чтобы…

— Вроде как за украинскую власть боролись, — хмыкнул Голик.

— Ну да! Поймите, граждане, какой еврей будет против свободы? Тут нет ничего такого, что вредило бы революции! Скорее это повредит нашему обществу, потому что эти деньги должно выплатить из нашего кармана.

— Свои жизни нашими выкупить решили, да? — набычился Задов и добавил пару слов на идиш.

Альтгаузен побледнел.

— С кем договаривались? — давил Голик.

— Виногродский, Соловей, Щаденко… — назвал Альтгаузен заводил гуляй-польских самостийников.

— Пишите все в подробностях, — я сунул ему бумагу и карандаш, а сам встал: — Часового к нему, а мы пошли.

Все трое поименованных жили тоже недалеко, потому арестовать их решили сами, для скорости — а то люди все в разгоне, все заняты, пока до Совета, пока решение проголосуют, да еще наверняка лишние дела навалятся, лучше так. Дернули с собой трех «милиционеров» и побежали.

Щаденко увидел нас в окно, сообразил, что дело худо и начал стрелять.

Дзынькнуло стекло в хате напротив, залаял кобель, хлопчики-милиционеры попрятались в канаву.

— Я те щаз постреляю! — заорал из-за угла Задов. — Я те щаз в дом бомбу кину!

Щаденко затих.

— Бросай пистолю в окно и выходи с поднятыми руками!

— А вы мене застрелыте!

— Хотели бы убить, дали бы по хате из кулемета! Выходи, не зли меня!

Из окошка вылетел плоский браунинг и шлепнулся на вытоптанную землю перед домом, подняв небольшое облачко пыли.

Щаденко ничего скрывать не стал — да, заговор. Да, исполнители — еврейская рота, командует Шнейдер. Да, ее убедили через уважаемых членов общины. Арестуют всех по списку — кого в Совете застанут, кого по домам. Выступление назначено сегодня на семь вечера.

Голик машинально вытащил часы на цепочке — пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.

Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.

Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался — цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.

Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:

— Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.

— Чего это? — хохотнул Задов.

— А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.

— Так в семь же вечера!

Виногродский осклабился:

— Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.

Твою мать… Там же в Совете — Татьяна!

— Стой! Стой! — раздалось от Базарной.

Я поднял глаза — нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.

Ледяной поход

Апрель 1918, Кубанская область

Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.

У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем — «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду — и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь — чтобы кони не успели вспятить.

— Огнеприпасы и винтовки на голову! — пронеслось по цепи. — Вперед!

Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.

В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.

Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.

Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.

Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…

Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…

Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?

От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.

Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.

Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…

Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира — и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.

Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку — офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.

Всю ночь слышались одиночные выстрелы — добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после сна в натопленной хате и обжигающего супа с лапшой Дубровин вышел во двор.

К плетню прислонили троих «товарищей» — уже без шинелей, в одних рубахах.

Пригнавший их офицер гаркнул, выкатив белые от ненависти глаза:

— Стать смирно! Ну!

Пленные, как могли, исполнили — двое были ранены, третий, парнишка лет шестнадцати, крепко избит. Пятеро марковцев деловито скинули винтовки с плеч, взяли наперевес и резко, как на обучении штыковому бою, сделали выпады.

— Ой, убили, убили! — неожиданно высоко, срываясь на фальцет, заголосил избитый, хватаясь за пропоротый живот.

Хекнув, первый марковец добил его коротким ударом. Остальные принялись стаскивать с убитых сапоги.

— Браво, господа, браво! — раздалось от калитки.

За плетнем, верхом на грязной лошади, сидела молоденькая баронесса Боде, ординарец генерала Эрдели. Пока еще были силы, по этой красивой девушке с голубыми глазами вздыхала половина молодежи Партизанского полка. В круглой меховой шапке набекрень, в высоких лакированных сапогах и хорошо подогнанной бекеше она была чудо как хороша, даже несмотря на мрачную славу смертельной ненавистницы большевиков.

— Да как же так, девонька? Это же не по-христиански так… — хозяин дома, седой дед с клюкой, широко раскрытыми глазами смотрел на тела убитых.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — вздернула губку баронесса. — Большевик?

— Вахмистр в отставке, хозяин, стал-быть, дома. Негоже так с людьми…

Ба-бах!

Дубровин аж подпрыгнул от неожиданности.

Софочка де Боде небрежно всунула в кобуру дымящийся револьвер, из которого она только что застрелила старика, потянула повод и шагом отъехала от плетня.

Пленных «товарищей» отправляли в расход буднично — не тащить же их с собой, не говоря уж про то, чтобы отпустить. Если «красной» признавали всю станицу или хутор — могли и сжечь, к такому тоже все привыкли.

Но вот убийство старика-вахмистра — баронесса словно вошь с рукава сбила щелчком ногтя — заставило Дубровина передернуться.

И снова в бой, оплачивать кровью каждый дневной переход, отступать некуда, только вперед. Ново-Дмитровскую брали в рукопашной — берегли патроны. Защитники дрались остервенело и даже сумели вырваться из окруженной станицы, а несметные резервы красных удивительным образом остались без движения. Ново-Дмитриевской не подали помощи даже из лежавшей всего в шести верстах Афипской, что позволило разбить «товарищей» по частям, невзирая на бешеную стрельбу с бронепоезда, единственного, который смог подобраться к месту подрыва путей.

Станицу и железнодорожную станцию обложили со всех сторон, чтобы ни один большевик не выскользнул — и только тогда Корнилов скомандовал штурм. Осажденные, зная, что деваться им некуда, бились отчаянно, но долго продержаться против свирепого натиска добровольцев не смогли. Крепче всего большевики держались именно за станцию, где стояли несколько эшелонов с запасами Кавказского фронта, особенно с огнеприпасами, которых у добровольцев почти не осталось. Красные решили было «не доставайся же ты никому» и подожгли вагоны, но это только подхлестнуло атакующих.

Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.

Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» — пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.

Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк — все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся — будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.

Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:

— Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?

Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.

Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.

Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.

— Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, — показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.

И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.

Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем — красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.

Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.

— Господа, курить есть у кого?

— В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.

— В городе хорошо…

— Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…

— …и на бульвар! Барышни, пиво…

— Тут, кстати, неплохое винишко местное.

— Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.

От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили — что там?

— Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! — и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.

У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»

Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд — и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей — сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.

— Корнилов! Господа, Корнилов!

На невысоком калмыцком коньке ехал со своим штабом главнокомандующий — такой же невысокий и калмыцкий на вид. Он предпочитал видеть все сам и отдавал приказания, показывая рукой направление, отчего на полушубке смешно топорщились мягкие погоны с генеральским зигзагом.

Над головами с шелестом в сторону такого желанного и такого недостижимого города пролетали редкие шрапнели. На окраинах Екатеринодара густели цепи красных, оттуда непрерывно била артиллерия. Стрекотали пулеметы, пули цвиркали совсем рядом.

— Ваше превосходительство, подстрелят… — адъютант упрашивал Корнилова уйти в безопасное место.

Но генерал с достойным лучшего применения упорством торчал на виду.

Целый день прошел в бесплодном натиске. Красные отбивались, но сами не атаковали. Патронов и снарядов у них, в отличие от добровольцев, хватало с избытком.

К вечеру второго дня, когда наконец подтянули и бросили в бой бригаду Маркова, генерал Казанович поднял свой Партизанский полк, забрал последний резерв и быстро повел к оврагу на пути к городу.

Навстречу взревели пулеметы, но… все пули летели над головами.

— Не трусить, господа! Солнце за нас, бьет им в глаза!

— Прицел слишком высок, ха-ха.

В овраге к полку примкнула сотня корниловцев, у которой только что убили командира.

— Ур-р-ра-а-а-а!

Дубровин вместе со всеми бежал на стену огня и — красные бросили свои выдвинутые вперед окопы и удрали к самой окраине города.

Смеркалось.

— Господа, мы не знаем, где наши! — передал по цепям Казанович. — Посему как можно чаще кричите «партизаны»!

— Партизаны, вперед!

— Что за партизаны? — рявкнули от казарм Екатеринодарского полка.

— Партизанский полк!

— Здесь марковцы и кубанцы!

— Где Марков?

— На правом фланге, у конно-артиллерийских казарм!

— Мы атакуем окраину, передайте генералу Маркову просьбу атаковать вслед за нами, правее!

— Будет исполнено!

Четырьмя развернутыми линиями Казанович повел отряд, ориентируясь на указания офицеров, некогда живших в городе. На этот раз красные не уперлись, а почти сразу разбежались, бестолково расстреляв несколько сотен патронов.

Полк двигался по широкой немощеной улице, проверяя отходящие вбок переулки. Никто не сопротивлялся — одиночные большевики принимали партизан за своих, но тут же умирали на штыках.

В глубине темных неприветливых кварталов попался первый красный разъезд. В него пальнули, он пальнул в ответ, пуля больно клюнула Дубровина в руку. Штабс-капитан чертыхнулся, передал винтовку соседу и едва перевязал плечо, как на них выскочили еще четыре всадника. Вспыхнул конус света электрического фонарика:

— Эй, кто такие?

— Варнавинский полк! — отчаянно прокричал Дубровин.

— А, свои, — успокоились кавалеристы, но их тут же перекололи.

Еще несколько разъездов переловили так же, командиры рот пересели на добытых коней. Стрельбы при этом ни слева, ни справа слышно не было, о положении других частей добровольцев оставалось догадываться.

Полк двигался дальше, в полуночной тьме посвистывал ветер, ноги разъезжались в липкой весенней грязи. Изредка в строю раздавался горячечный шепот: «Легче, легче, господа! Не напирайте!»

Слева по ходу открылась небольшая площадь, а за ней — казармы Самурского полка, тихие и настороженные. Посланная разведка вернулась с обескураживающей новостью:

— Там девятьсот пленных австрийцев!

— И что, они не разбежались? — подъехавший Казанович наклонился с лошади к разведчикам.

— Их стерегут тюремные стражники, поставлены еще до занятия города большевиками!

— Ваше превосходительство! — неожиданно подал голос слабеющий Дубровин. — Там наверняка есть чехословаки, они могут драться вместе с нами!

— Не знаю, господа, насколько это уместно…

— Каждый штык на счету, Ваше превосходительство! — заупрямился Дубровин.

Генерал оглядел сгрудившихся возле него бойцов — во всех глазах в неверном ночном мраке светилась уверенность, что лучше уж с немцами, чем с большевиками.

Встать в строй согласились триста пленных, удвоив силы отряда. На Сенной площади Казанович приказал занять оборону и ожидать подхода марковской бригады. В напряженной тишине появились две повозки — одна санитарная, другая с хлебом, который мгновенно разобрали. В толчее Дубровина пихнули в раненую руку, он побледнел и выронил винтовку.

— Голубчик, — заметил это Казанович, — да вы ранены!

— Ничего, Ваше превосходительство…

— Давай-те-ка в тыл!

— Я лучше останусь в строю.

— Не перечьте, я дам вам лошадь и донесение к генералу Маркову. Постарайтесь доставить его побыстрей, а то наших частей нигде не видно.

Он еще немного подумал и добавил:

— Можете снять погоны на случай встречи с «товарищами».

— Что отвечать, если спросят, какой части?

— Кавказского отряда, пленные показали, что он недавно выгрузился на Черноморском вокзале.

Дубровина подсадили в седло, и он шагом двинулся обратно.

Окраину, через которую прошел Партизанский полк, снова заняли большевики, но по их спокойствию штабс-капитан понял, что об отряде добровольцев в тылу они не знают.

Несколько раз его окликали:

— Эй, браток, что там за стрельба в городе?

— Да часовой с перепугу пальнул, а сейчас все тихо.

— И кто эту панику пускает? Говорили, что кадеты в город ворвались.

— Вранье, не верьте.

— Сам-то куда?

— В передовые окопы, с донесением.

— А, ну, удачи.

До самой последней линии обороны Дубровин доехал спокойно, а когда из неглубокого окопчика, почти невидимого в темноте, привстал матрос с винтовкой, поднял здоровой рукой нагайку и хлестнул коня, сорвав его в галоп.

— Эй, куда! — заорали сзади. — Там кадеты!

— Их мне и надо!

Только когда он, изо всех сил вцепившись в гриву, чтобы не свалиться, отмахал половину расстояния до позиций марковцев, сзади стукнул выстрел.

Дубровин мчался, и ветер толкал его в спину, разгоняя ночные тучи. Конь разбрызгивал копытами тающий снег, огибая по кривой три или четыре трупа на пригорке.

Едва лошадь перемахнула ново-мышастовскую дорогу, из канавы выпрыгнули двое и схватили ее под уздцы:

— Стой! Тпру!

— Пожалуйте в гости, господин большевичок!

В него вцепилось несколько рук, перехватив раненое плечо так, что он взвыл от боли. В глазах потемнело, и в себя он пришел через несколько минут:

— Господа…

— Молчать, сука! — двинул его прикладом ближайший офицер.

— Хорошая одежка, — разглядывал его другой. — А ну, раздевайся, чтоб не попортить.

Те же руки содрали с него шинель, открыв погоны.

— Ты смотри, погоны нацепил!

— Господа…

— Молчать!

— У меня донесение…

— На небе отдашь!

— Погодите-ка…

Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.

— Наш, из Партизанского полка.

— Уверен? Что же, прошу прощения, — с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. — Сами понимаете, обстановочка нервная.

— Где донесение? — подошел крепко сбитый полковник.

— Вот, — морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.

Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.

В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.

— Что там?

— Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!

Последнее, что разглядел Дубровин — клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.

В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…

— Это что, госпиталь? — повернулся он к соседней койке.

— Войсковая больница, — улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.

— А Екатеринодар… взяли?

— А вы как думаете? — улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.

— Взяли… — штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.

Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…

Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров — и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.

В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.

— И все почему? — радовался сосед. — Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!

Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» — как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны — мы еще посмотрим, чья возьмет!

На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму — пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.

Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места — по Красной улице, упиравшейся в войсковую больницу, шла обтрепанная часть под андреевским флагом.

— Отряд полковника Дроздовского, — тут же объяснил всезнающий прапорщик-корниловец. — От самой Румынии прошли, из Ясс, пробились аж до Ростова. Взяли его штурмом уже после нашего ухода.

Дроздовцев от подножия памятника Екатерине приветствовали вожди Добровольческой армии — генералы Алексеев, Корнилов, Марков, Деникин и невесть откуда взявшееся беглое Кубанское правительство.

Всего тысяча с небольшим дроздовцев дошла сюда, в Екатеринодар.

Всего тысяча, но Дубровин видел в их глазах все ту же отрешенность и готовность к жертвам, которые помогали Добровольческой армии побеждать.

Так, из одиночек, как сам он и многие другие, пробиравшиеся к генералу Корнилову, из сотен и тысяч родится неодолимая лавина, которая сметет «товарищей».

Внезапно кольнула совесть — а как же тот, в Пологах? Но Дубровин горько усмехнулся — честь русского офицера не купить за деньги и кусок хлеба с салом.

Еще сочтемся. Обязательно сочтемся.

Еврейское казачество повстало

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Виногродский дернулся влево, Голик за ним, оба влетели в Задова, пока отпихались и освободили руки, набежавшие караульные уставили на нас винтовки и отобрали оружие.

Лева Задов долго и витиевато ругался на идиш, а потом на нем же принялся втолковывать нечто бойцам еврейской роты, в основном, парням лет семнадцати-двадцати. Они и так не были слишком счастливы выполнять такую задачу — все-таки нас в Гуляй-Поле уважали — а от Левиных речей посмурнели еще больше. Смысл я улавливал, не так уж и сложно разобрать незнакомый язык, если в нем через два слова на третье попадается «революцие», «жандармен», «совет» или матерный загиб. Тем более, что «брудер», то есть братья, я понимал. Лева взывал к их революционной совести и грозил страшными карами, но парни все равно вели нас по назначению.

Я поглядывал по сторонам, соображая, можно ли дать деру, но так и не развязанный Виногродский злобно зыркал на меня и подпихивал плечом на середину улицы, подальше от заборов.

В который раз я проклинал свою дырявую память — вот сейчас-то я отличненько вспомнил историю с «мятежом еврейской роты», да толку, дорога ложка к обеду. Нет бы в голову стукнуло на пару недель или хотя бы дней раньше. И как глупо все повернулось — чуть было не ухватили мятеж за дупу, так нас самих повязали.

А ведь и расстрелять могут.

Татьяна!

От мысли о том, что с ней, меня пробрал мороз. А потом догнали другие — а что будет со всем сделанным? Неужели все псу под хвост? Ну ладно милиция, она отчасти готова. Коммуны… коммуны должны уйти под крыло колонистам. Тайные склады? Тоже не пропадут — есть назначенные хранители. Как ни крути, а немцы начнут выкачивать зерно, люди возьмутся за оружие, повстанчество все равно полыхнет по всей Украине. Может, размах будет поменьше, но все равно будет! Вместо одного батьки Махно встанет десяток или полсотни батек, кто-нибудь да выдвинется — земля наша талантами богата. Вон сколько красных кондотьеров за год-два появилось — Думенко, Григорьев, Тухачевский, Сорокин, Якир, Миронов, Блюхер, Котовский! И не сосчитать. А сколько погибло в первых боях? Нет, не все так страшно, не я, так другие поведут тачанки по степи, батька Белаш или батька Вдовиченко.

Если, конечно, их тоже не арестовали.

Вдоль по улице за плетнями то тут, то там высовывались головы любопытных и ударным фронтом по Гуляй-Полю расходилась волна «Махно арестовали!». Новость разносили стремительные мальчишки, жители побоязливей затворяли ворота и захлопывали ставни, но большинство глазело, а часть даже кинулась за оружием.

Увещевал Задов впустую, еврейские парни, хоть и встревоженные реакцией селян, довели нас до Совета, где ждал очередной не то чтобы сюрприз — там распоряжался Лева Шнайдер. На полу валялись затоптанные обрывки портретов Кропоткина, Бакунина и основателя нашей группы Сашко Семенюты.

— Где Тарановский? — дернулся к нему Голик.

— Арестовали, — буркнул Шнайдер и отвернулся.

— Где Ольшанская? — достал я его кончиком сапога.

Шнайдер дернулся и переспросил:

— Товарищ Татьяна?

— Какой она тебе товарищ, паскуда… — процедил Задов.

Шнайдер отодвинулся от нас подальше, за спины парней, и оттуда бросил:

— Ее Кузьменко забрала.

И то хлеб, Агаша девка боевая, да к тому же из «Просвиты», Татьяна в безопасности. Относительной, разумеется, как и все вокруг.

Но как же все по-дурацки… Хорошо, что прапорщик Сашко Тарановский, поставленный командовать еврейской ротой, в заговоре не участвовал. Плохо, что его взяли, плохо, что Шнайдер перекинулся. Прямо мятеж левых эсеров.

О! Эсеры возбухнут в начале июля, если меня не грохнут, есть время предупредить, да только надо ли?

— Ну ось тепер побалакаем, — Виногродский закончил выпутываться из веревок и расправил плечи. — Думалы, ваша взяла? А ось вам дулю з маком! Недалека та годына, колы наша армия вступыть у Гуляй-Поле, не всим буде прощено, особлыво анархистам. Памъятайте, що наши союзныкы-нимци сыльни! Воны допоможуть нам видновити лад у краини!

Национальным самосознанием Виногродского расперло так, что даже Шнайдер сплюнул в угол. А самостийник совсем раздухарился и расписывал нам планы строительства светлого будущего, словно злодей из фильма категории В:

— Выженемо кацапив, прытыснемо…

Надо отдать должное — перед словом «жыдив» он поперхнулся и проглотил его, сообразив, что не стоит так уж подставляться при евреях. Хмыкнув, Виногродский запахнул пиджак и гордо вышел, оставив нас под надзором Шнайдера и парней из еврейской роты.

Голик прошипел сквозь зубы:

— Ты что же это делаешь, гад?!

Глаза Шнайдера заметались,

— Что я? Старики так решили.

— Та-ак… — мрачно протянул я. — То есть ты, член гуляй-польской группы анархо-коммунистов, выполняешь не решения группы, а приказы «стариков»? И вы тоже?

— Продали свободу и революцию, — поддержал Голик, а Задов опять добавил на идише.

Парни, красные как помидоры, смущенно переглядывались, и только один тихонько вякнул:

— Какой еврей будет против свободы?

— Да вот вы и получаетесь контрреволюционерами и против свободы!

— Кто у вас командир? — спросил я вякнувшего.

— Ну… Лейба.

— Служил?

— В драгунах, воевал, вернулся по ранению с медалью.

— Где он?

Парни опять как язык проглотили, только Шнайдер буркнул:

— Арестован.

— Вот это номер! А кто же командует?

— Отец его, он тоже в роте. И раньше он командовал.

— Погоди-ка, — наморщил я лоб. — Это как такое получается, командир Лейба, а командовал его отец?

— У нас так положено, нельзя, чтобы сын отцу приказывал…

Картинка приобрела более четкие очертания: самостийники запугали верхушку общины, те надавили на стариков, старики приказали молодежи подсуетиться…

— И что, никто не возразил?

— А как возразишь, если надо родителя слушаться?

Вот ведь… Представления XXI века сыграли со мной дурную шутку: привык, что евреи практически неотличимы от других членов общества, вполне светские ребята, да еще обычно с неплохим образованием. Ну, хорошо знали, с какой стороны у бутерброда масло — да где таких нет? А тут евреи по сути — сплоченная религиозная каста со средневековыми порядками, замкнутая, строго выполняющая древние установления. Плюс почти беспрекословное подчинение раввинам, цадикам или кому там еще. Ну, как современные мне хасиды и прочие «ультраортодоксы», которых сами евреи не шибко любят. А тут фактически все еврейское население — «хасиды». И в революцию приходили те евреи, кто полностью оторвался от привычного образа жизни, что и породило феномен оголтелого комиссарского племени. Ну в самом деле, это же как янычары — одних забирали от родителей силой, другие вырвались сами, у обеих групп разорваны все связи с прошлым, то есть никаких тормозов не осталось.

На крыльце загомонили, послышался скрип, треск, в дверь ввалился увешанный отобранным у нас оружием Виногродский в сопровождении Соловья и Щаденко. Последний бросил на пол сорванные со входа флаги — красный с лозунгом «Вся власть Советам на местах» и черный с надписью «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!»

Не успел я в который раз подивиться парадоксу общественного сознания, которое одновременно выступало за власть Советов и против всякой власти, как красный от важности Соловей встал на полотнища грязными сапогами и позлорадствовал:

— Ось вам!

За ними в Совет набилось еще десяток человек, все из нашего «проблемного» списка. Я вопросительно посмотрел на Голика с Задовым, ребята только слегка пожали плечами. Ну да, сам же про человеческий фактор вспоминал. Ветер переменился — зашевелились.

Интересно, а где остальные роты? Почему они не реагируют?

— Усих радяньскых заарештувалы и усих командырив, — словно отвечая на мои мысли, заговорил Щаденко. — Анархистив переловылы майже всих.

— Тыхо мынулося?

— Пъятеро видстрилювалыся, та их повъязалы. Тилькы Вертельнык та Билочуб втиклы.

Ну хоть эти сумели удрать! Но представляю, как сейчас ликуют все наши враги, притихшие в последнее время.

Заговорщики рылись в оставшихся после эвакуации бумагах Совета и радостно обсуждали, как выдадут нас отрядам Центральной Рады и что те с нами сделают.

Однако бог не фраер, а скорее всего, анархист — на улице заржали лошади, раздались крики, пара крепких плюх, ругательства на идиш, а потом на крыльце зазвенели шпоры и в Совете появился рассвирепевший Дундич в сопровождении своих кавалеристов. Пользуясь некоторым замешательством, он без лишних слов сунул в рыло первому попавшемуся, за ним в дело вступили конники, а чуть погодя — мы.

Отбуцкали заговорщиков от души, вымещая все страхи и нервы, я не отказал себе в удовольствии расквасить сопатку Щаденке. Дальше у всех отобрали оружие, быстро отделили евреев и отправили по домам, а самостийников сдали Голику и Задову.

— Тащи мыло и веревку, — состроил злобную рожу Голик, после чего информация потекла широким потоком.

Была бы у нас еще неделька — вычистили бы к чертям собачьим всю шовинистическую шушеру, да только немцы уже в Екатеринославе и Александровске, не сегодня-завтра сюда припрутся.

За полчаса выпустили всех арестованных, водворили на их место помятого Виногродского с компанией и отправили бойцов разоружать еврейскую роту. Возбужденный победой Дундич рассказывал, как ждал меня на смотр, как заметил нездоровую движуху в селе, как прибежал к нему Вертельник, как они вихрем помчались на выручку…

— Твои все здесь? — остановил я его излияния.

— Да, осим тех кои конвой.

— Давай прямо сейчас смотр проведем.

— Тако е мрачно!

Секунд пять я соображал, что тут мрачного, а потом рассмеялся:

— Не мрачно, а темно! Ничего, справимся, пошли.

Сумерки еще не совсем погасли, так что тревожился Дундич зря, полторы сотни всадников по команде «Садись!» ловко запрыгнули в седла, но тут удивляться особо нечему — крестьянские парни, к лошади привычны с детства. Все, как один, сидели спокойно и непринужденно — новичок верхом как корова на заборе, озабоченная удержанием равновесия, сразу видно.

— Хорошо сидят! — не удержался и похвалил парней.

— Шлюсс добро, — согласился Дундич.

Он уже втолковал мне, когда начинал подготовку эскадрона, что шлюссом называется глубина и крепость посадки, этим же термином, к моему удивлению, пользовались и в русской кавалерии.

— А конья барва не едина, — пожаловался Олеко, вогнав меня в ступор смешением сербского, украинского и русского, но тут же заметил мое состояние и добавил: — Колир не един.

Нашел о чем беспокоится — масть не подобрана! Это в мирное время в «парадных» эскадронах можно увлекаться такими штучками, а нам не до жиру. Сейчас еще ничего, лошади сытые, ухоженные, то ли еще будет, когда все стороны Гражданской начнут выгребать конский состав по мобилизациям!

Справа материализовался Лютый, всем видом изображая неодобрение. Отчасти он прав: не надо было ломиться с Голиком и Задовым без него. Сидор парень отчаянный, с ним нас вряд ли бы повязали. Зато могли бы пристрелить на месте.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя тревоги прошедшего дня и постарался сосредоточится на том, что мне показывал и рассказывал Дундич.

С самого начала он выедал мне мозг, что упряжь неправильная, казачья, с одним поводом. Дескать, по-настоящему управлять лошадью можно только с двойным поводом — на трензеля и мундштук, а с одним это глупости. Но мало-помалу освоился, глядя на прибившихся к нам казаков, которые на отлично управлялись и с одним поводом.

— Шашки… — прокричал Олеко, и весь строй взялся за эфесы, вытянув клинки сантиметров на десять, — … вон!

Сверкнули и устроились на плечах лезвия.

— Товарищ председатель Совета, — тщательно выговаривая слова, откозырял мне Дундич, — коньички эскадрон на посмотр готов!

Хлопцы радостно скалились — еще бы, только что подавили заговор! Разве что казаки снисходительно глядели на наши игры.

Обмундирование и экипировка у всех не сказать, чтобы совсем одинаковая, но близкая. Во всяком случае, выглядит все как строевая часть, а не конная банда — фуражки и папахи, ремни, шашки, карабины за спинами… Сапоги, опять же, у всех добротные.

Я кивнул Дундичу, он тут же рявкнул:

— В нож… ны!

Ловко, на три счета, шашки с хищным шелестом влетели обратно.

— Добри хлопци, усих порубають, — резюмировал Лютый.

Этому лишь бы рубать, но мы делали ставку на огонь, в каждом взводе по одному-два «люйса». Ничего, дойдут руки, сделаем вообще отдельную сотню пулеметчиков.

Пока мы ходили между рядами и слушали объяснения Дундича, как учил ездить без стремян, солнце совсем закатилось и смотр пришлось закончить — не с керосиновой же лампой осматривать каждого? Вот так же, как ночная тьма, наползал к нам и туман войны — где немцы и гайдамаки, сколько их, куда идут, что намерены сделать? Достанет ли у нас сил и упорства им противостоять? Да хотя бы хватит ли патронов? Артем ведь так и не поделился вывезенным из Луганска…

— Добры, да, — довольно поправил аккуратные усы Дундич. — Вси могут едни друге науче.

— Вот это ты порадовал! — хлопнул я его по плечу. — Эдак мы кавалерийскую дивизию соберем, коли обучатели есть. Главное, не стратить их по-глупому в первых боях.

— Трубача нема, коя е дивизийа без трубача?

— Ничего, будут тебе и трубачи, и барабанщики, и целый оркестр, дай только время.

На самом деле, чтобы развернутся в дивизию у нас людей-то хватит, а вот всякие службы, начиная с медицинской, прихрамывают. Как мы ни старались, а пока все полукустарно, многое еще предстоит сделать.

Если, конечно, немцы нам дадут шанс.

Когда мы вернулись к Совету, там уже топталась очередная делегация — седые старики в ермолках и длинных лапсердаках поверх жилеток. Среди них пытался затеряться Наум Альтгаузен, но с его ростом это получалось плохо, тем более, один согбенный дедок выпихивал его вперед.

Из делегации выдвинулся самый пожилой и самый почтенный:

— Гражданин Махно, у нас до вас дело…

— Слушаю, только коротко, — вот чего мне сейчас не хватало, так это часика два выслушивать плач на реках Вавилонских.

Но жаловаться дед не стал, хотя и зашел издалека:

— Горе в том, что все считают евреев умными. Есть и такие, а есть и дураки, что в цирке показывать можно. Мы-то жизнь прожили, знаем, но молодежь…

При этих словах согбенный дедок зашипел на Альтгаузена, снова попытавшегося спрятаться за спины, и даже отвесил ему подзатыльник.

— Вот-вот, — глянул на них искоса ходатай, — но молодежь у нас не спрашивает, а думает, что все знает сама.

— Давайте к сути, уважаемые, время дорого.

— Времени всегда много больше, чем денег, — горестно покачал головой еврей. — Если бы мы могли его продавать, то стали бы богаче чем…

Чем кто я не узнал — раздраженно кашлянул. Дед спохватился и заговорил о деле:

— Этот шлимазл, — он показал на потупившегося Альтгаузена, — и его дружки, такие же шлимазлы, сперва делают, а думают только потом. Мы очень просим не помнить зла, которое они вам доставили.

— Все?

По делегации прошло шевеление, на свет явился увесистый сверток.

— Вы могли бы не объявлять о том, кто виновен?

— И не собирался. Люди злы, на нервах, только погрома нам и не хватает. Деньги оставьте, нам потребуется другая помощь.

— Какая?

— Когда придет время, скажу.

До утра не сомкнули глаз — доканчивали самые последние дела, даже вытрясенное Голиком из самостийников прочитать не успел. Уже под утро Лева Задов недобро спросил:

— И шо с ними делать будем?

— Та ничого вже не треба! — усмехнулся Лютый, мотавшийся всю ночь по селу с поручениями.

— То есть?

— Розстрилялы их.

— Кто???

— Наши хлопци.

— Кто приказал???

— Сам розпорядывся.

— Твою мать…

— А чого з нымы робыть? Контра, агенты зрады, одна дорога — у расход.

Вот в таком раздрае выехали затемно в Пологи, где Федор Липский готовил наш последний эшелон.

В темной степи по сторонам дороги выстрелила молодая, изумрудная зелень, оттенявшая желтоватые полоски жнивья. В балочках и канавах весело журчали ручейки, на безоблачном небе вставало жаркое солнце.

От его лучей над землей поднималось марево, недвижную гладь прудов и ставков тревожил только плеск рыбы. Поодаль, на пригорке, лениво крутила крыльями мельница, в ярком свете, высоко-высоко заливался жаворонок.

Почти на каждой десятине, несмотря на несусветную рань, возились селяне — успевшие раньше всех уже пахали, другие только впрягали лошадей в плуги, опоздавшие торопливо подъезжали.

— Всюду жизнь, — раздумчиво протянул Белаш. — Людям что немцы, что гайдамаки, ничто их не остановит, коли землю своей считают.

А ведь он прав — это в учебниках годы гражданской описаны как нескончаемая цепь боев, наступлений, поражений, геройства и так далее. Сплошь армии, контрразведки, ЧеКа, продотряды, в лучшем случае — митинги и восстания.

Но кто-то в это же время сеял и убирал хлеб, шил одежду, варил сталь, ремонтировал паровозы… Если вдуматься, сколько там в Красной, белой и национальных армиях было на максимуме? Миллионов пять, не больше, а в боях участвовало и того меньше. И это в стране с населением в сто пятьдесят миллионов! Вот они, эти миллионы — пашут на земле, вытягивают Россию из ямы, даже если сами не воюют. А мы, по сути — шоблы сильно вооруженных придурков, только мешающих нормальной жизни.

— Эх, сейчас бы в поле… — поддержал Белаша Вдовиченко. — А приходиться воевать.

— Да что поделаешь, — свернул цигарку Белаш. — Земля и воля наши, никому не отдадим.

В Пологах эшелон уже стоял под парами, ждали только нас. Загрузили в него несколько пушек, интернациональный отряд из бывших австро-венгерских пленных-добровольцев, часть нашего архива и запасов. Еще уезжала отдельная группа работников Советов, вперемешку эсеров, анархистов и большевиков, кому оставаться под оккупаций слишком рискованно и кто по тем или иным причинам не мог партизанить.

Федор Липский оставался — он, хоть и коммунист, но особо не засветился, а стрелочники нужны при каждой власти. Мы рассчитывали, что вокруг него сложится подполье, и всемерно этому способствовали.

Оставался и Юрко Нижняковский — уставший, но как обычно, подтянутый, выбритый до синевы, в отглаженной форме при начищенных пуговицах и бляхах.

— Как у вас, Юрий Владимирович?

— Все готово, — он слабо улыбнулся, — флаги пошиты, даже повязки жовто-блакитные сделали, милиция перекрасится за полчаса.

— Я вот что думаю, — взял я его за локоть и отвел немного в сторону. — Немцы с Центральной Радой не уживутся.

— Социалисты и монархисты?

— Не только, немцы это орднунг, а у Рады, сами знаете, с организацией и управлением так себе.

Нижняковский кивнул.

— Вот, так что полагаю в ближайшее время они либо установят оккупационную администрацию, либо, скорее всего, более удобный им режим.

— Вы про «Васыля Вышыванного»?

— Кого?

— Эрцгерцог Вильгельм-Франц, полковник австрийских сечевых стрельцов, они его так называют. Чем не кандидат на престол?

— Или гетмана какого найдут, — поддакнул я, имея в виду Скоропадского, — в любом случае грядет реорганизация милиции и вообще органов охраны. Так вот, не вздумайте уходить в отставку!

— Почему?

— Нам очень пригодится свой человек на посту начальника полиции или стражи всего уезда.

— А ваш брат?

— Юрий, ну что вы как маленький, при выборе между темным селянином и офицером кого назначат?

— Вы настолько мне доверяете? — иронично хмыкнул Юрко.

— Вы порядочный человек, в худшем случае мы просто разойдемся.

— А если не порядочный?

— Значит, я ни черта не понимаю в людях.

От последнего вагона бежал Гашек — не знаю, как это у него получалось, но бежал он солидно, не торопясь.

— Тискарню загрузили, — доложил Гашек.

— Ты за нее особо не держись, если что, новую добудем. Главное, себя сбереги.

— От судьбы не уникнуть, если что и произойдет, то йен чиста случайность, як рек стары Ваничек з Пельгржимова, когда был по тридцате шесте раз ввержен до тюрьмы.

Нижняковский хохотнул и отошел к своим милиционерам.

— Депеша из Чаплино! — высунулся в открытое по случаю тепла окошко телеграфист.

— Что там?

— Немцы! Целый эшелон!

Значит, и здесь скоро будут. Словно в подтверждение, аппарат застрекотал снова, телеграфист исчез из виду, но появился через полминуты с куском ленты в руках:

— Теж в Орехове…

Тридцать верст до Полог, будут здесь самое большее через полтора часа, самое время нам валить.

По-быстрому обнялись и охлопались с уезжающими, паровоз свистнул, сдал назад залязгавшие буферами вагоны, свистнул еще раз и медленно потянул состав.

Я развернулся от путей и сделал шаг в сторону коновязей, но телеграф не отпускал…

— Товарищ Махно! Вас к прямому проводу!

— Кто?

— Э-э-э… какой-то Артем из Таганрога…

Чертыхнувшись, послал Лютого подвести коней поближе, а сам, не тратя времени на обход телеграфного пункта в поисках двери, запрыгнул внутрь через окно.

— Махно у аппарата, здравствуй, Артем!

— Здесь Сергеев, здравствуй, Нестор!

Оба телеграфиста, дежурный и прибежавший ему на подмогу, нависли над аппаратом Бодо, из которого лезла и закручивалась в спираль лента.

— Последние новости, позавчера на совещании большевиков Украины принято название Коммунистическая партия Украины, в скобках «большевиков».

Вот радость-то, и ради этого надо было нас задерживать?

— Также корниловские отряды взяли Екатеринодар.

А вот это новость… В моей-то версии истории штурм окончился неудачей и гибелью Корнилова. Неужели это я так успел наворочать или просто стечение обстоятельств? Хотя… На Северном Кавказе у красных сил хватало, там проблема в командовании, а вот Добрармия теперь вряд ли сольется в экстазе с донцами, это открывало интересные перспективы.

— Далее, в силу тяжелого противостояния с контрреволюционными отрядами генерала Краснова, правительство Донской советской республики эвакуируется в станицу Великокняжеская. Для противостояния с Красновым мы собираем все силы, луганские и юзовские отряды переформированы в 5-ю армию, Совнарком назначил командармом Ворошилова.

Какой, к чертям, Совнарком? Чего они играются? Там же несколько эшелонов, разномастные вооруженные отряды, какая из них армия? Но замах у большевиков оказался куда круче:

— Твои силы необходимо свести в 6-ю армию, при согласии мы назначим тебя командармом.

Вот спасибо-то, милостивцы! Без вас бы мы ну никак не управились.

Скрипнул зубами и продиктовал ответ:

— Формирование армии невозможно, немцы заняли Чаплино и будут в Пологах самое позднее через час. По моим данным, они заключили предварительное соглашение с Красновым и намерены оккупировать Область Войска Донского.

Аппарат замолк, остановилась катушка с бумажной лентой — в Таганроге осмысляли переданное. Ничего, управились быстро, за три или четыре минуты.

— Готовы ли партизанские отряды гуляй-польского района подчиняться общему командованию и прикрыть восточную часть губернии от нападений казачьих отрядов?

— Общее командование приветствуем. Что насчет прикрытия, — не удержался я и вставил Артему шпильку, — то в нынешнем положении, при острой нехватке огнеприпасов и, в особенности, патронов, это затруднительно. Кроме того, напоминаю, что мы с минуты на минуту ожидаем прибытия немецких эшелонов.

Вот так и закончился наш разговор, а когда состоится следующий — неведомо.

Нижняковский откозырял издалека, мы уселись в седла и бодрой рысью отправились на север. Уже за околицей нас догнал победный гудок паровоза — с запада к Пологам приближался густой столб черного дыма над немецким эшелоном.

Мы ушли с большого шляха на окольные пути, через пару часов вброд перешли Гайчур, а через день добрались до Великомихайловки. Село также называли Дибривкой из-за окружавших его дубовых лесов, в которых мы устроили базу. Там же, в Великомихайловке, осели Агаша и Татьяна, учительницами в школе, там же я надеялся узнать, как дела у Щуся — из Крыма от него весточек не было, но, может, он что-нибудь передал родным?

Но главное, там начнется наша повстанческая эпопея, и я всю дорогу напряженно думал — много ли я успел, насколько лучше готова к грядущему Махновия?

Да, не готовила меня думская жизнь к такому — ладно был я председателем, был варлордом, теперь буду партизаном…

Вокруг Дибровского леса

Май 1918, Екатеринославская губерния

В Дибровский лес я впервые попал в девятом классе — тот же школьный учитель-энтузиаст, что возил нас смотреть Каменную Могилу, организовал поход. Вокруг дубравы сложилось немало преданий, связанных с кошевым атаманом Сирко и батькой Махно, и «экскурсию» с такой темой начальство из РОНО наверняка бы не допустило. А вот поход в природный заказник, для ознакомления с «комплексом флоры и фауны степного Приднепровья» — это запросто.

Великовозрастные балбесы в нашем лице прошли по тропе за сотрудниками заказника, подивились на «Дуб смерти», с серьезными рожами выслушали объяснения историка, что все это фигня, что пленных махновцы стреляли или рубили, а не вешали. Что характерно — совсем не упомню у одноклассников шуточек типа «москаляку на гиляку», Днепропетровск-то город сильно русский, это во Львове в те годы могли отмочить что-нибудь типа «маю час, маю натхення», а у нас даже в голову не приходило.

Дуб, кстати, здоровенный, но нас тогда больше волновала ночевка в палатках с девчонками, так что запомнили мы мало. А зря — автобус привез и увез нас как раз через те места, где я блуждал в буране. Знал бы прикуп, внимательней смотрел бы в окно. Впрочем, чего сейчас жалеть, время не воротишь.

Так что сейчас один из немногих лесов в степи, пусть он высажен всего лет шестьдесят назад, мы осваивали заново — даже местных до недавнего времени сюда не допускали, для чего будущий заказник обнесли рвом.

Базу обустроили по заветам Ковпака: несколько групп землянок, окопы, вынесенные наблюдательные пункты и так далее. Конечно, тут совсем не Брянские леса, тот же Спадщанский лес под Путивлем раза в три больше, но що маемо, то маемо. В конце концов, у немцев нет еще опыта крупных антипартизанских акций с полным оцеплением лесных массивов. Получилась натуральная робингудовщина: можно охотиться на косуль и кабанов, а также устраивать собрания под дубом.

И тренироваться, тренироваться, тренироваться… Верховая езда, обучение всех и каждого пулеметному делу, приемы стрельбы, первичные тактические знания от служивших унтерами и прапорщиками — все это я заставлял изучать и практиковать ежедневно до изнеможения.

Белаш как-то вечером, поглядев на расползающихся по землянкам хлопцев, попенял мне:

— Зачем их так гонять? В бою не подведут, я уверен, пусть лучше сил набираются.

— Виктор, ну представь, что в бою погиб пулеметчик. Кто его заменит, а?

— Ну, это ладно, а остальное зачем?

— Вот ты по малолетству на куркулей батрачил, потом на машиниста выучился, много ты на работе отдыхал?

— Так то работа… Там хозяин или начальник выгонит, если бездельничаешь.

— Вот то-то, а война такая же работа, только спрос жестче: не уволят, а убьют. И потом, если хлопцев не нагружать, начнут лениться, гулеванить, расползутся по бабам…

— Та знимемо з баб! — хохотнул внимательно слушавший Лютый.

— Ага, тут война, а он уставший.

С боевыми акциями первые недели решили не светиться, вести разведку. Для чего каждое воскресенье отряжали «торговцев» на базар — набивались в помощники к знакомым из Великомихайловки или других окрестных сел, добирались до Покровского и Чаплино, а то и до Синельниково и Екатеринослава, но то уже на несколько дней. Голик и Задов работали с информаторами, строили сеть подпольных ячеек, я тоже не отставал — несколько раз пробирался ночью в хату, где квартировали Татьяна и Агафья.

Отдельных комнат у них не водилось, постельную акробатику мы с Татьяной с известным сожалением заменяли политинформацией — в школы потоком шли новые указивки пополам с газетами и воззваниями. Центральная Рада спешила наштамповать побольше деклараций и декретов в тщетной надежде, что хоть что-то неведомым образом сработает.

Более образованный педагогический коллектив оказался ничуть не меньше подвержен эпидемиям слухов, чем темные селяне. Всей разницы, что последние списывали происходящее на дьявольщину, а учителя старались найти более материалистические основания.

— Столько разговоров было о Болбочане! — шептала Татьяна, прижавшись ко мне. — В школе все восхищались, как лихо он занял Мелитополь…

— Это когда?

— Ну, ты рассказывал про офицерский отряд с броневиком, вот как они ушли, пришел Болбочан со своим корпусом.

— Корпусом? Не шутишь? — я обнял и слегка встряхнул Татьяну.

— Так в газетах писали, Запорожский корпус. Он потом сбил большевиков с Перекопа и занял Севастополь

— А красные?

— Говорят, разбежались.

— А корабли?

— Подняли украинские флаги.

Я чуть не выругался — это что же, ухода в Новороссийск не будет?

— А потом немцы потребовали уйти из Крыма, поскольку это не территория Украины и чуть было не разоружили корпус. А корабли, кто мог, подняли красные флаги и ушли.

Ф-ф-фух… На радостях я поцеловал Татьяну в висок.

— Ты слушай, слушай. Дней десять тому назад немцы ввели военно-полевые суды, Центральная Рада протестовала, но ее разогнали и назначили генерала Скоропадского гетманом.

Ага, то есть «переворот Скоропадского» дело рук немцев. Я-то думал, что это внутренние украинские разборки…

— Он арестовал членов генерального секретариата, съезд хлеборобов подтвердил гетманство, гетман провозгласил Украинскую державу.

— Так, а что республика?

— Ну так разогнали же!

Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут — выбираться из села, когда за каждым забором готов зайтись в лае цепной пустобрех, задачка не из простых. Зато в дневной суете легко выходил задами и удирал огородами. Однажды вообще у калитки Белаш и Лютый нарочно проехали на возу с сеном, так я выскользнул и зарылся в пахучие травы. Так и доехали до Покровского, на базар.

По обычаю он проходил напротив собора на частично замощеной площади, несколько лавок вокруг уже стояли заколоченными, но в остальных кипела торговля.

Со всех сторон в Покровское по степным раздольным шляхам пылили тачанки, рокотали большими колесами фургоны колонистов, звякали стальными втулками сельские возы — на разные голоса, каждая повозка на свой. Одна скрипела, другая дребезжала, третья визгливо скрежетала, четвертая на каждой кочке трещала так, будто собиралась развалиться на куски.

Мычал и блеял пригнанный на продажу скот, между рядами уже прохаживались немецкие патрули, а офицеры с подобострастными переводчиками из местных приценивались к хлебу, салу, мясу и прочему съестному. Кроме воза с сеном, мы выкатили на продажу четыре пары откормленных уток, выданных нам доброхотом из Великомихайловки, со строгим указанием купить на вырученные деньги «якогось ситца». Разложив товар и оставив возчика на продаже, мы огляделись.

— Тут ихний цилый батальйон стоить, — прищурился Лютый.

— Две роты, — поправил Белаш, кусая травинку. — Голик вчера докладывал.

Я вытряхнул набившуюся за шиворот колючую сенную труху:

— Пошли, глянем.

— Далеко идти придется, на городской выгон.

— Пошли, пошли, ноги разомнем.

Едва мы покинули базарную площадь, как сзади вскипели заполошные крики:

— Рятуйте, грабуют!

— Стой!

— Хапай його!

— А, падла!

Мимо пулей пронесся пацанчик дет десяти, прижимая к груди свистнутое, за ним тяжело топали сапогами трое или четверо мужиков, но в силу разницы в скорости и весе заметно проигрывали. Уж не знаю, чего там малец спер, бублик или пару подметок, но гнаться с криками «Убью!» по такому пустяковому поводу явно через край.

На выгоне дудел микро-оркестр — туба, барабан, труба и почему-то аккордеон. Под мелодию, в которой с некоторым трудом угадывался штраусовский «Марш Радецкого», сотни две или три распаренных солдат топали, поворачивались и перестраивались, повинусяь окрикам толстого капитана, не слезавшего с лошади. И без того серая форма и кепи покрывались еще более серой пылью, взбитой ногами. Лошадь капитана крутила головой и чихала, лица солдат счастьем не светились.

— Помнишь, Виктор, что я тебе говорил? Боец должен быть ежечасно занят.

— Це тупая муштра, толку от нее…

— Это верно, панам офицерам австрийским невыгодно каждого учить, и тем более никто не будет с солдатам объяснять про анархию.

Белаш надул щеки, сдерживая смех — видимо, представил анархическую пропаганду в рядах Кайзеровской и Королевской армии. А чего ее представлять, если у нас целый Гашек был?

По возвращении на базарную площадь я заметил, что несколько на отшибе, там, куда реже заглядывают патрули австрийцев, тихонечко барыжат военным имущество, причем не только русским. Поглядывая по сторонам, ушлые мужички предлагали солдатские одеяла, ранцы, шинели — не иначе, уже наладили каналы к профессионально вороватым интендантам. Больше всего покупатели интересовались длинными, хорошей стали штыками — колоть скотину лучше не придумаешь.

Пока мы разглядывали подбитые железом ботинки, продавец понизил голос:

— Патроны не нужны?

Впрочем, он тут же ловко накрыл торчащие из-под холстины ботинки и одним движением ловко опрокинул на нее кучу мелкого барахла — винтиков, пружинок, гирь для часов…

Его поведение стало понятно в ту же секунду, как за спинами раздалось:

— Halt!

Мы обернулись — три патрульных, офицер и переводчик из местных в рубахе, вышитой красными узорами.

— Где третий? — настороженно спросил он. — Вас трое было, где он?

Лютый, действительно, куда-то испарился, когда мы возвращались с выгона, так что мы с Белашом только пожали плечами. Офицер затребовал документы, мы сунули свои бумаги. Переводчик развернул мой бланк и вчитался — Константин Иванович Андреев, из мещан, уроженец Суздаля Владимирской губернии, учитель…

— Понаехали, — сквозь зубы процедил переводчик.

— Wer ist das? — нетерпеливо притопнул офицер.

Переводчик раскрыл было рот, но я напряг все невеликие знания немецкого и опередил:

— Их бин эээ… леререн, учитель, ан дер шуле.

— Lehrer?

— Я, я, — и прикусил язык, чуть было по инерции не ляпнув «Фольксваген».

— Какой школы? — влез переводчик.

Великомихайловку я называть не решился — слишком близко, этот въедливый типок здешний, а местная интеллигенция наперечет, вполне мог знать.

— Новоселка, под Мелитополем, — отбил Белаш, тоже имевший учительские документы. — К родне приехали, в Дибривку.

Офицер выслушал подручного, свернул документы и чуть ли не бросил их Белашу, затем небрежно взмахнул рукой «За мной!», развернулся и пошел. Недовольный переводчик засеменил следом, подозрительно на нас оглядываясь.

— Отвык я от подпольной работы, — шепнул Белаш, — руки трясутся.

— А у меня колени, пошли в шинок, сядем, заодно и поедим.

Лютый, словно наблюдал за нами, появился, стоило мне взяться за ручку двери в кабак. Перекусив, мы еще раз обошли село, подмечая дома, в которых расположились австрийцы, по каким маршрутам и как часто ходят их патрули, где встали ротные кухни и так далее.

И в моей голове на план села наложилось читанное про Махно.

С мая в губернию понемногу возвращались первые робкие помещики, но их уверенность росла и прямо-таки подскочила с организацией гетманом «Державной варты». Всю городскую и уездную милицию УНР переименовали, начальниками поставили бывших офицеров или полицейских, все подчинили губернским старостам, как назвали губернаторов. Появилась и новые звания — роевый-чотовый-бунчужный-значковый с новыми погонами, в которых поначалу путались все, даже наиболее свидомые гетманцы.

Но вартой гетман (или кто у него там в министрах) занимался серьезно — ее пополняли людьми, оружием, создавали структуру. Чем сильней становилась варта, тем уверенней вели себя землевладельцы, а действия все больше отдавали попытками провернуть фарш обратно.

Алексеенко, Милашевский, Пашкевич и десятки других вернулись в поместья, кое-где выгнав силой расположившиеся там коммуны. Мы-то своих наставляли уйти заранее, не доводить до конфликта со стрельбой, но сработало это не везде.

Помимо земли и усадеб новые-старые владельцы затребовали возврат инвентаря, и вот тут ждала настоящая засада: если барский дом или конюшню не увезешь, то сеялку-веялку — запросто, а более мелкий сельхозинструмент еще и спрятать можно так, что никто не найдет.

Помещики поумнее ограничились сбором того, что на поверхности, некоторые даже выкупали свое имущество, но большинство предпочло заняться силовым возмещением. И по селам прокатилась волна обысков, проведенная немецкими и австрийскими частями. Любви ни к панам, ни к оккупантам это не прибавило, наоборот, поднялось глухое пока ворчание.

На станции Гайчур, куда мы добрались в очередном разведвыходе, меня чуть не обнял кондратий. Мимо таблички «Зализнична варта» мы постарались прошмыгнуть незаметно, и это почти удалось, но дверь со скрипом распахнулась, в проеме возник вартовый и цапнул меня за плечо со словами «А ну стий, Нестор!»

Ох, как меня накрыло — если стражник назвал меня по имени, значит, опознал и сейчас нас будут вязать. Краем глаза проследив, как Лютый сунул руку в карман за пистолетом, я повернулся и чуть не заорал: меня держал Савва.

— Ты как здесь? — только и выдавил из себя. — Тебя же начальником милиции оставили…

— Перевелы служыты на зализныцю. Ходимо, випьемо и закусымо.

В небольшом пристанционном буфете с остатками прежней роскоши в виде одного из трех зеркал (второе сперли, третье раскололось от пули еще год назад) «пану вартовому» и нам подали пузатый чайник и чашки двух видов.

— Давай в подробностях. Почему не сообщил?

— Як ни? Передав, та тилькы звъязного хлопця в армію забрылы.

И он выдал все по новой — притихшие было после самосуда Лютого самостийники зашевелились, но до серьезных акций еще не сподобились. Зато потребовали сместить Савву с поста начальника милиции, как сотрудничавшего с Советами. Это совпадало с гетманской политикой — назначать командирами бывших офицеров, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

— Ось мене и турнулы, — Савва хлебнул чайку и полез за кисетом.

— А откуда столько офицеров взяли?

— Та з Росии тикають.

При благосклонном отношении Скоропадского к «белой идее» на Украину из России бежали толпами, один только Киев принял несколько десятков тысяч офицеров, не считая Одессу, Харьков, Екатеринослав и прочие города и веси.

Вот их и пристраивали — кого в новую гетманскую армию (полученную методом переименования «украинизированных» частей старой императорской), кого в старосты, кого в державну варту и на другие должности.

— И как?

— Покы що ничого, терпымо. Тилькы мало хто украинською розмовляе.

Ну да — «Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…» — как зло высмеивал Булгаков устами поручика Шервинского.

В общем, как ни просили за Савву селяне, упирая на «при нем порядок был, грабежей не было!», его спихнули и разжаловали даже не в наказные, а в рядовые вартовые. Совет и остатки ревкома, земельный комитет и все прочее полностью разогнали, не помиловав и профсоюзы. То есть официально, через указы в газетах, их не запрещали, но прижали вполне заметно.

— Понятно… Ну что же, на железной дороге нам глаза очень нужны, ты, главное, не теряйся, связного мы пришлем.

— Це добре, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Эх, хорошо в Дибровском лесу! Дубы — высаженные и природные в котловинах — осины, клены, ясени, на песчаных почвах сосна и белая акация, цветок эмиграции. Красота — сиди себе, охоться потихоньку да радуйся.

Но каждый день из леса выбирались хлопцы — кто в разведку, кто тайно проведать родных, кто найти подход к новоназначенным чиновникам и стражникам. Изредка приводили гостей, приносили новости. Дошла, наконец, весточка от Щуся — он с братишками ушел из Севастополя в Новороссийск на крейсере «Прут», бывшем турецком «Меджидие».

Немцы активно устанавливали собственные порядки — разогнали Советскую республику Тавриды, вышибли красногвардейцев из Таганрога и вообще отвесили по щщам «фронту» товарища Антонова, отчего установилась демаркационная линия, а повдоль нее — нейтральная зона, где стороны не держали войска.

Донская советская республика тоже закончилась: отряд Дроздовского, несмотря на потерю броневика в бою с нами, взял Ростов, а чуть позже и Новочеркасск, совместно с казачьими отрядами генерала Краснова.

На Украине же скопилось изрядно польских войск, целый «2-й корпус», что изрядно нервировало немцев, тем более, что восемь тысяч хорошо вооруженных поляков застряли под Каневым, всего километрах в ста от Киева. Немцам пришлось в середине мая устраивать настоящее сражение, с приличными потерями, но результата они добились — часть корпуса рассадили по лагерям военнопленных, часть рассеялась.

Увидев, что немцы без малого получили по сусалам, возбудились украинские эсеры, и в начале июня полыхнуло в соседнем с Каневским уезде.

— Они два немецких отряда разбили и Звенигородку взяли! — размахивал руками Задов. — А мы сидим, как мыши под веником!

В яме, под навесом из веток, трещал костерок, на огне булькал здоровенный медный чайник, а штаб обсуждал перспективы.

— А сколько там немцев было? Рота? — скептически возразил Вдовиченко. — Роту разбить не так уж и сложно. А у нас в Покровском две роты, да в Чаплино еще три, за час на подмогу доберутся.

— Не знаю пока, — сбавил обороты Лева. — Только немцы в Синельникове троих повесили!

— И в Волновахе семерых, — зло добавил Голик. — Еще таблички повесили на грудь «Разбойники».

Я сжал зубы — похоже, это у немцев врожденное, и это пока цветочки, ягодки лет через двадцать могут быть.

— За что повесили?

— По-разному. У кого помещичье нашли или оружие, кто зерно сдавать отказался, двое отстреливались, их прямо ранеными на виселицу и наладили. А мы, Нестор, все прятаться будем?

— Нет, не будем. Правы хлопцы, пора. Немцы уже реквизициями занялись, хлеб собирают для отправки в Германию.

Прикинули, посчитали — сил маловато, даже если собрать всех залегших на дно из соседних сел. Но если взять внезапно, да еще с люйсами… Заспешили посыльные из Великомихайловки в Христофоровку и Бойковское, в Гавриловку и Подгавриловку, в Новониколаевку и Григоровку, — бойцов из собственно Покровского решили не привлекать, чтобы не подставить под карательную ответку. Очень долго планировали отход — коли не поляжем все в бою, то трофеев будет выше крыши, их надо вывезти и спрятать.

Малые группы по пять-шесть человек поехали на возах и тачанках по соседним волостям, подальше от нашей лежки, добывать форму вартовых. С того времени гетманцы меньше чем вдесятером в патрули не ездили — побаивались. И ходить поодиночке стало опасно: дадут по башке, очухаешься потом в лучшем случае без шаровар и в канаве. Даже в шинках нужно было оглядываться — напоят и разденут. Или того проще, здоровые Вертельник и Задов пролетарскими кулаками в нокаут отправляли с одного удара, а потом с повязанным вартовым можно и поговорить спокойно.

— Это что, форма? — разглядывал я ворох царского обмундирования.

— Так вот же, — ткнул Голик в криво вырезанный из сукна трезубец, пришитый к рукаву.

— И вот, — Задов показал мятую фуражку с таким же знаком.

На всю кучу одежды нашлись только две настоящие кокарды со штампованным трезубцем.

— Говорили, что к августу новую форму пошьют, — как бы оправдывался Голик, — синюю с золотым галуном.

— Ничего, обойдемся пока без галуна, нам же легче.

В ярмарочный день в Покровское народу валило как бы не вдвое больше, чем обычно — гнали скот, несли курей и уток, погоняли медлительных волов тянущих возы с товаром. В половине повозок под сеном, корзинами, тряпьем, клетками с живностью лежали винтовки и пулеметы.

Пообвыкшиеся австрийцы деловито вышагивали по базару, надменно оглядывая толпы народа, мешанину картузов, соломенных шляп, папах и цветастых женских платков. Интенданты торговались, скупая птицу, свиней и коров для ротных кухонь, расплачивались гетманскими гривнами. Бумажки эти, с невообразимой быстротой отпечатанные, живо напомнили мне «купоны», «зайчики», «карбованцы» и прочую экзотику девяностых. Взял посмотреть — почти фантик, на плохой бумаге, почти без защиты, тусклыми красками.

— Да-а… есть у меня один знакомый по Бутырке, он такое за полчаса нарисует, не отличишь.

— А що, думаеш, не малюють? — гыгыкнул Лютый.

— Думаю, что вестей от хлопцев из Григоровки и Бойковского нет.

По плану они должны перекрыть железнодорожные пути из Чаплино и Гуляй-Поля, чтобы сюда, в Покровское, на станцию Мечетная не примчался вдруг эшелон с подмогой. Пока мы разворачивались, расставляли лучших стрелков и подгоняли возы с пулеметами в нужные точки, австрияки протопали с выгона в занятую ими под казарму школу.

— Обед у них, все там будут, — сощурил глаз Задов.

На площадь въезжали запоздалые фургоны из Новониколаевки, с них спрыгивали бабы и девчата, и я не сразу сообразил, что все они на голову выше баб и девчат из других сел. А еще все в платках, повязаных будто бы от степной пыли — одни глаза видны.

— Ану, пишов! — щелкнула за углом плетка, в базарную суету втянулась совсем чужеродная колонна: человек тридцать мужиков со связанными за спиной руками под охраной десятка всадников-вартовых.

Арестантов усадили у церкви, старший над конвоем спрыгнул с коня и пробежал в бывший участок, откуда через минуты три вернулся уже в сопровождении наказного. Австрийцы тоже подтянулись поглазеть на пойманных, следом зеваки и новониколаевские бабы.

Все в сборе, только вестей от «железнодорожников» так и нет.

— Что будем делать? — слегка толкнул меня в бок Белаш, тиская в кармане наган.

Я закусил губу — рискнуть или нет? Если ждать, то в любую минуту «баб» могут разоблачить, и так уже сколько времени прошло.

В принципе, группа Вертельника должна по сигналу захватить станцию и телеграф на ней, чтобы никто не успел поднять тревогу. Если выгорит, то блокировать пути особого смысла нет. У Бориса четыре пулемета и два десятка бойцов, должен справится.

— Лютый, свисти!

Сидор вложил четыре пальца в рот и свистнул так, что с колокольни с возмущенными криками сорвалась стая птиц, обдав скопившихся пометом. Внезапно это оказалось нам на руку: австрийцы уставились в небо, проклиная крылатых тварей на все лады.

Арестанты внезапно скинули веревки и выхватили штыки.

Патрульных, закупщиков и вартовых перекололи почти без шума.

Один только выстрел, но его хватило, чтобы в школе закричали и забегали.

Шесть пулеметов хлестнули по окнам, бухнула первая граната.

Только австрияки воевали по несколько лет, успели опыта набраться и после неразберихи первых минут начали отвечать все уверенней.

Да только против десяти пулеметов даже две хорошо обученные роты не играют, вот и получился у нас пат: они в школе засели, а у нас штурмовать сил нет, побьют многих.

— Сидор!

— Га?

— Запали возы с сеном, двинь к ним под окна!

— А застрягнуть? Ворота вузьки.

— Черт… Тогда возьми десяток хлопцев, подберитесь под стены, закиньте внутрь гранаты.

— Мало их…

— Да хоть горящую солому! Выкурить их оттуда!

— Ага, зробимо.

— Нестор! — крикнул через две телеги Голик. — Хлопец с Бойковского прискакал! Там все добре!

Ну хоть это хорошо.

Минут пять перестрелка затихала, пока Лютый с ребятами под телегами и меж повозками подбирался к школе, полз вдоль заборчика и, наконец, оказался под окном.

И пошла потеха!

Грохнули две гранаты. Огненный пучок влетел в окно, следом второй, третий…

С площади мы видели, как внутри вскакивали солдаты, и по ним тут же били наши стрелки.

Через полчаса, когда до нас успел добраться и посланец из Григоровки, австрийцы выкинули белый флаг.

Вали кулем, потом разберем!

Июнь 1918, Екатеринославская губерния

На степном проселке верстах в десяти от Чаплино съезжали на обочину телеги.

Много телег — как бы не полсотни.

Мужики спрыгивали на землю, потягивались, разминаясь после дороги, осматривали лошадей и повозки, все ли в порядке. Убедившись, что все путем, приматывали поводья к передкам и оглоблям, надевали лошадям торбы с овсом, сходились кучками подымить и поговорить.

Солидный дядька с пышными черными усами повернулся к соседу:

— Гэй, Мирон, не знаешь, чого нас позвали?

Спрошенный, долговязый и полуседой, залез в карман подвернутых до середины икр штанов, выудил кисет и, сворачивая козью ножку из газеты, немногословно буркнул:

— Ни.

— Сказалы буты, лопаты та мишкы взяты, — подошел суетливый мужичок, все время поправляя то шляпу, то штаны, то ворот рубахи.

— Це мы, Опанас, и без тебя знаем.

Черноусый тоже скрутил цигарку, молча затянулся злым самосадом, выпустил дымок. Ржанула лошадь, переступила рыжими ногами, дернув телегу.

— А ну, не балуй! — осадил ее долговязый Мирон.

Суетливый снова забормотал, топоча босыми ногами теплую дорожную пыль:

— Що ж так не вчасно, лито, найгарячиша робота! А мы тут стоимо, чекаемо невидомо чого…

Черноусый пожал плечами:

— Серьезные люди просили, надо уважить.

— Це само собою, але хотилося б розумиты…

Мимо пробегал молодой хлопец, посланец тех самых «серьезных людей»:

— Скоро все поймете, дядьки! Немножко подождать осталось!

— А чого ж не одразу сказаты? — не удержался и бросил ему вслед Опанас.

Но хлопца и след простыл — он бежал вдоль телег дальше, подбадривая собравшихся.

— Смотри-ка, — черноусый ткнул в сторону Чаплино.

Далеко-далеко, где железная дорога делала первый поворот, поднимался едва заметный столб паровозного дыма.

— Что за поезд, — он поглядел на солнце и прикинул время. — Вне расписания, что ли?

— Хлиб вывозять, щоб им повылазыло! — сплюнул на обочину Опанас.

— У нас у Павловке выгребли усе пид рек-ви-зи-ции, — зло выговорил трудное слово Мирон, — до зернятка. Как до урожая дотянем, невидомо.

— Да сейчас-то ладно, греча поспеет, озимь, выдюжим. А вот если они так осенью?

Мужики посмурнели.

Немец, хоть он и австриец, сила обстоятельная и непреклонная, кое-кому довелось уже отведать батогов, когда попытались воспротивиться и не отдать назначенное уездным старостой по разнарядке.

Ветерок донес издалека посвист поезда.

— Ходко идет, почитай, как курьерский, — опустил руку от глаз черноусый.

— Торопятся, — буркнул Мирон, — щоб им повылазило.

За поездом, кроме мужиков, наблюдали и мы, сотня бойцов при двух взятых в Покровском австрийских пулеметах «шварцлозе» и пяти «люйсах», лежа в узкой полоске нечастых кустов, метрах в ста от крутого поворота железной дороги.

Хлопцы нервно чесались, проверяли винтовки, но закуривать остерегались — лично обещал за курение в засаде отвинтить голову и сказать, что так и было. Меня тоже потряхивало, и я уже в пятый или шестой раз докопался к Лютому:

— Все выдернули, точно?

Сидор только тяжело вздохнул, уткнулся носом в землю и тихонечко завыл.

— Все, все, я проверил, — вступился Белаш. — На двести шагов ни одного костыля, выдернули и рядом положили.

Но меня все равно не отпускало:

— Надо было на триста, вдруг не хватит…

— Уймись, Нестор. Липский говорил, что и ста шагов за глаза.

Паровоз выкатил состав на последний прямой участок перед поворотом, свистнул еще раз и наддал ходу. Лютый зачарованно привстал на руках…

— Да ляг ты! — неожиданно треснул его по спине Белаш. — Не торчи башкой!

Лютый обиженно завозился, укладываясь в траве.

Вот паровоз в густых усах пара вошел в поворот…

Первый вагон миновал воткнутую вешку…

Второй…

Третий…

Черт, неужели не сработает???

Я чуть было не врезал с досады по земле кулаком, но тут паровоз накренился… Вагоны медленно и величественно клонились на бок, сильнее, сильнее — и завалились.

С жутким грохотом слетел под невысокий откос паровоз, три первых вагона упали на бок и скользили по инерции. Трещали доски, визжало железо, звонко лопнула сцепка, гнусно скрежетал тормоз.

Заорали на немецком и еще вроде бы на каком-то славянском языке, с площадок на нашу, безопасную от падения сторону, прыгали уцелевшие солдаты в серых швейковских кепках.

Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:

— Огонь!

Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек — и все.

За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели — и не зря, над головами засвистели шальные пули.

— Ложись, братцы, ложись! — заполошно проорал черноусый. — Не дай бог зацепит!

— Так лошичка! — застонал Мирон. — Вдруг убьют!

— А так тебя, дурака, убьют! — черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.

Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:

— Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.

Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно — от поворота дороги во весь опор мчался всадник.

— Кто там верхи бегит?

Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:

— Э-ге-гей! Давайте швыдко!

Вдоль телег побежал давешний хлопец:

— Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!

— Навищо, бисов сын? — рявкнул долговязый Мирон.

И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:

— Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!

— Хлеб? — загомонили возчики. — Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!

Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.

С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.

У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника — его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.

Бойцы обдирали трофеи — мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.

Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.

Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица — резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную — точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности — это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.

Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:

— Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…

В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.

— Извини, дядька. Мы не хотели, война…

— Не хотели они… — он безнадежно махнул рукой и скривился.

У хвоста вагона бахнули два выстрела — видимо, добили раненых. Кочегар посмотрел на меня исподлобья:

— Что, нас тоже кончите?

— С чего вдруг? — аж замер я от удивления. — Вы свои, мы путейских не трогаем.

— А Микола?

— Несчастный случай, — скрипнул я зубами. — И так скажу, то ли еще будет, это только цветочки, хлебнем мы войны по самое горло.

— Умеешь обрадовать.

— Какой есть.

А вокруг кипела ожесточенная работа — возчики и хлопцы отряда перекидывали мешки с зерном в телеги, обгладывая эшелон, как стая пираний сдуру залезшего в реку бычка.

От первых отъехавших повозок, груженых хлебом, весть разнеслась по ближайшим хуторам и селам, оттуда на праздник халявы ринулись новые возчики:

— Що тут сталося?

— Та хлопци Махна нимецькый потяг з хлибом завалылы! Нагрибай, скилькы можеш!

— А нас не прогонят?

— Так Нестор сам поклыкав забыраты!

— От добрый батьку, про народ думае!

При виде рассыпанного и затоптанного зерна новоприбывшие сперва болезненно кривились и даже пытались собрать его заскорузлыми ладонями, но потом общий азарт овладевал ими, бросая к не опустевшим до конца еще вагонам.

Две телеги, поданные к последнему вагону, спутались оглоблями и постромками, дергались и ржали лошади, а возчики уже схватились за грудки:

— Куда лезешь, бисов сын??? Моя очередь!

— Брешеш, моя черга! Здай назад!

— А ну, прекратить! — рявкнул я, но был послан в два голоса, но по одному адресу

Меня как ужалило — из-за лишнего мешка халявы готовы друг другу глотку порвать — и я наотмашь хлестнул нагайкой, задев обоих.

Рубаха на плече одного лопнула, вспух красный рубец.

Этого хватило — больше никто не рвался нарушить порядок, только косились настороженно.

Покрикивали возчики, высвистывали кнуты, хлопали от встряски пустые мешки, шуршали лопаты. Мужики изнывали в работе, рвали последние силы, как на току в пору обмолота — больше, больше, еще больше! Над составом вились в воздухе полова и пыль, коричневой коркой оседая на потных телах.

Серые кучи мешков и золотые горки зерна стремительно таяли, дошло до подбора остатков.

— Опанас, гляди, ты с землей сыпешь!

— Ничого, потим провию! — жадно загребал широкими махами Опанас.

Вот так бы всегда — васильковое небо, жаркое солнце, кипучая работа и море хлеба…

Но нет.

Со стороны Чаплино донеслась пальба — не иначе, посланные на проверку дрезина или разъезд влетели в одну из двух засад, перекрывших железку и проселок.

— Люди! — я вскочил на ближайшую телегу. — Увозите быстро, немец идет, мы долго не удержим! Давай, пошел, в Чаплино не суйтесь!

Долговязый Мирон дрожащей от перенапряжения рукой пошарил в кармане, выудил кисет и только с третьей попытки свернул цигарку, просыпав половину табака. Чтобы прикурить, он плотно прижал локти к бокам — так огонек меньше гулял, и он справился сразу. Затянувшись, выдохнул густой дым:

— Дякуем, батько! Не забудем, коли допомога нужна — спытай на Вовчанском хуторе Мирона Архипова.

Немцы добрались до места крушения только часов через пять. Зерна вокруг поезда осталось на две жмени, да что там зерна — запасливые селяне поснимали с разбитых вагонов железные детали и даже поломаные доски, хорошему хозяину все сгодится.

Был эшелон и не стало эшелона.

Раскатанные десятками телег колеи расходились в разные стороны — ищи ветра в поле! Даже сидевшие среди обломков кочегар и машинист не могли ничего толком сказать — первый мычал, изображая контуженного, а второй только и выговорил, что гепнуло его о землю, очухался, когда уже все закончилось.

В Дибровском лесу на берегу Волчьей заседал штаб — разбирали налет.

— Как оповещение прошло?

— Добре, Нестор, — грыз травнику Голик. — Лучше всех хлопчики молодые справились, они шустрые.

— Молодые — это как?

— Лет по шестнадцать-семнадцать. Глазастые, не устают.

— Надежные?

— Пока ни один не провалил задание и не проболтался.

— Это хорошо, вы самых лучших проверьте и в подпольную работу включайте.

Голик и Задов снисходительно переглянулись и уставились на меня, излучая смесь иронии и добродушия: не учи ученых.

— Ладно, ладно, не таращьтесь, что старшие?

— У дидков и дядек работы полно и отговорок полна кишеня, — проворчал Задов.

— Ну да, — ухмыльнулся Вдовиченко. — Как зерно дармовое разбирать, так всю работу позабыли.

— Зато мы весь эшелон без следа разобрали, а то бы спалили, — возразил Белаш.

Члены штаба, кто из крестьян, аж всхлипнули — непредставимое дело своими руками хлеб жечь, а ведь пришлось бы.

Разобрали весь процесс — от сигналов сбора, места для засад, расположения пулеметчиков и вплоть до кузнецов из трех разных сел. Там отковали наддергиватели и лапчатые ломы, которыми Лютый со товарищи повытаскивали костыли из шпал. А нет костылей — рельс от давящей на него центробежной силы поезда заваливается набок, а следом и сам поезд. Все просто, никакого динамита не нужно.

— Какие планы, Виктор?

— Думаю, Пашкевича окоротить надо.

— Почему его, а не Милашевского, к примеру?

И Пашкевич, и Милашевский владели многими сотнями, если не тысячами десятин и вернулись на австро-германских и гетманских штыках.

— Так Милашевский все больше уговорами действует, а Пашкевич лютует. Коммунаров велел пороть, пока имущество не вернут.

Вдовиченко недовольно засопел, а Белаш продолжил:

— Кто не выдержал, сеялки-веялки вернули, а вот троих насмерть батогами забили.

— И что, не боится, что ему красного петуха пустят?

— Так у него целый отряд варты стоит, почитай, рота без малого, человек семьдесят.

— Значит, займемся Пашкевичем.

Голик кивнул и сразу же поднялся с травы — выслать разведчиков, опросить наших людей в селе и в поместье. Белаш занялся уведомлением боевых групп о времени и месте сбора, командирах и паролях. Вдовиченко с Лютым отправились перебирать наши запасы гетманской и австрийской формы, но тут вышла неожиданность — хлопцы наши в среднем покрупней австрияков, много комплектов не подошло.

— Тут рядом еврейская колония есть, — посоветовал Задов.

— Не понял, как это поможет?

— Да чтоб среди евреев портных не сыскалось? Об заклад готов биться, за сутки все перелицуют.

— Тогда ты и займись, только тихесенько.

— Само собой, — оскалил зубы Лева, прекрасно представляя, каково это кататься по губернии с возом снятой с убитых формы.

Информаторы и доглядчики подтвердили наличие отряда варты и двух десятков вооруженных людей гражданского сословия в поместье. А еще они притащили розыскную листовку, обещавшую за поимку «злочынця та розбийныка Махно» кучу гетманских фантиков-карбованцев.

Но все больше дивились не на сумму награды, а на мои приметы.

— Зростання малого, двох аршын та трьох вершкив, — читал Белаш.

Я с грехом пополам перевел на привычные меры — сто пятьдесят шесть или семь сантиметров.

— Не, врут, — заметил Вдовиченко. — Ты вырос, еще Вертельник говорил.

И точно, во мне уже было никак не меньше метра семидесяти пяти.

— …слегка горбат, узкоплчеч, руки длинные, телосложение среднее, — продолжил Белаш, скептически оглядел меня и заключил: — Точно врут.

Руки у меня вряд ли укоротились, но я-то сам вытянулся, вот и пропала длиннорукость. И узкоплечесть с телосложением туда же — подкачался за год с лишним работ, тренировок и верховой езды.

— Это из дела, что на меня в Екатеринославской тюрьме завели. Читай, что там еще?

— Глаза светло-карие, волосы темно-русые, усы и борода русые, шрам на левой щеке…

Я невольно потрогал щеку — а где шрам? Куда он делся?

— Ты колы з каторгы повернувся, шрам був! — припечатал Лютый.

Потом внимательно меня еще раз осмотрел, прикинул рост и вдруг заржал:

— Та ты чаклун! Характернык!

— Да какой я колдун, — отмахнулся я, а потом подумал, что такие слухи не повредят, одни побоятся с колдуном связываться, другие, наоборот, быстрей вольются в наши отряды.

… К поместью Пашкевича двигался небольшой отряд — впереди обер-лейтенант и фельдфебель верхами, за ними два взвода австрийской пехоты и поодаль, глотая поднятую европейцами пыль, человек тридцать вартовых. Замыкали колонну десяток пленных и две телеги с наваленными мешками.

— А що, Несторе, ты й по-нимецькому можеш? — спросил, подъехав к офицеру фельдфебель.

Знания мои, кроме общего для мужчин моего возраста минимума «их бин больной», «хальт, цурюк», «гитлер капут» и «хенде хох», усилил еще и некоторый практикум из девяностых-нулевых, когда мы общались с немецкими профсоюзниками и даже затевали совместные проекты. Не беглый хохдойч, разумеется, но с грехом пополам разобрать, что мне говорят, и сказать в ответ пару-тройку фраз я мог.

— Немножко.

— Теж на каторги вывчыв?

— Ага, и еще английский.

— Ну, точно характернык! — развеселился Лютый.

— Цыц, скаженный! — прошипел я сквозь зубы. — Голос умерь, мы уже близко, услышат.

Солнце садилось, накатывали лиловые южные сумерки, с другой стороны к поместью, обмотав тряпками и подвязав все, что могло звякнуть, грюкнуть и стукнуть, подбирались несколько групп во главе с Вертельником.

Стоявшие в воротах широкого двора усадьбы два вартовых, когда колонна появилась из-за поворота, засуетились, а потом один добежал до флигеля, и к ним на подмогу выскочил еще десяток стражников во главе со старшим.

Колонна все так же неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:

— Хиа! Ком цу мир!

Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:

— Що накажете, пане обер-лейтенанте?

— Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!

— Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!

Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.

— Це хто? — указал на них старший.

— Бильшовыкы та анархисты, — наказной протянул ему кисет. — Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.

Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.

От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.

— Що, поросята теж полонени?

— Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.

— Га-га-га! — захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.

Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.

— В дом! — закричал офицер, спрыгнув с лошади.

«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.

Треснули от пуль и зазвенели осколками стекла, выскакивавших в окна встречали огнем из «манлихеров».

— Кто с оружием — смерть!

С задов усадьбы тоже раздалась пальба — вовремя подошел Вдовиченко.

Все закончилось минут за десять, я прошелся по разгромленным комнатам усадьбы, болезненно кривясь при виде простреленного пианино, разбитых ваз или продырявленных картин.

— Пашкевич где?

— Убили. Вздумал из браунинга отстреливаться.

— Нестор, там дети!

В дальней комнате тряслись от ужаса четыре дамы от двадцати до пятидесяти лет, обнимая выводок плачущих ребятишек и девчонок.

— Добрый вечер, пани, — элегантно козырнул обер-лейтенант. — Не волнуйтесь, мы бойцы Нестора Махно, с женщинами и детьми не воюем.

На дворе бахнул запоздалый выстрел, все вздрогнули.

— Что там?

— Один удрать хотел!

Оставшуюся в поместье прислугу или гостей, в общем, всех, кто без оружия и не оказывал сопротивления, загнали в ту же комнату.

— Слушайте внимательно и не говорите потом, что не слышали, — обратился я к ним. — Сидите тут до рассвета, никуда не выходите.

Несколько человек бросили быстрые взгляды на старшую даму — видимо, хозяйку.

— Мадам Пашкевич, если не ошибаюсь?

Она судорожно кивнула.

— Не усугубляйте свое положение. Проследите за тем, чтобы все оставались в доме до рассвета. Если кто, не дай бог, выскочит раньше, мы спалим все имение. Ясно?

Хозяйка затрясла подбородком, из задних рядов донесся сдавленный всхлип.

— Хлопцы, форму, оружие и ценности в телеги! Быстро!

Вот так и пошло-поехало — за первой акцией вторая, за второй третья, четвертая, пятая…

— Бить оккупантов и гетманцев! Каждый день! — надрывал я глотку на сборе очередного отряда. — Нельзя только в плавнях да лесах прятаться, найдут, обложат и выкурят! Надо бить постоянно, пусть помалу, ударил, отошел и через день-два снова ударил! Наша сила в том, чтобы они не знали, откуда будет следующий удар! Чтоб дергались, чтоб ночью при любом звуке вскакивали!

По всей Екатеринославщине и соседним уездам Таврической и Харьковской губерний действовали наши отряды. Голик и Задов активировали оставленные на залегание ячейки, они добывали информацию, где и когда можно устроить налет или засаду, вот и гремели выстрелы. И каждый раз с выдумкой, с подковыркой — где в нищих переоденутся, где свадебным поездом прикинутся, а то остановят в степи паровоз с вагонами, высадят пассажиров, а сами с пулеметами въедут на станцию и разнесут ее.

Австрийцы задергались, заперлись в гарнизонах и даже на базары высылали патрули не меньше взвода, да еще с пулеметом — боялись. Гетманские вартовые метались, каждый день теряя людей, их начальство бушевало и требовало изловить меня.

Злость срывали на селянах — лупили батогами, хватали и увозили в тюрьмы, а то и просто стреляли на месте. По любому, самому пустячному подозрению, могли наложить безумные штрафы, а коли не заплатить — секли, отбирали хлеб и живность, выдавая издевательские расписки.

Не помогало.

Вопреки конвульсиям власти, селяне стискивали зубы — еще бы, помещики отнимали землю! А есть ли обида страшнее, чем забрать у крестьянина землю? И неважно, что ее в ходе «черного передела» отобрали у помещиков, народное море твердо считало землю — своей!

К нам потекли люди — дай оружие! дай патроны!

Большую часть приходилось оставлять по селам и хуторам, чтобы не лишать наши отряды, передвигавшиеся верхом или на повозках, мобильности. Сегодня мы ударили у Павлограда, завтра — под Великой Новоселкой, послезавтра — рядом с Ореховым. Гремели выстрелы у Лозовой, Токмака, Волновахи…

Голик и Задов сбивались с ног, формируя из добровольцев сети оповещения и поддержки — все, кого мы не взяли, становились нашими глазами и ушами, они прятали наши повозки и оружие, выхаживали раненых, собирали еду и фураж, меняли лошадей. Везде нас ждал теплый прием и свои люди.

По широкому полю по ровному шли в колесном громе семь тачанок. Возницы правили, стараясь идти ровной линией, не вырываясь вперед и не отставая. За ними, двумя такими же ровными шеренгами скакали всадники, человек пятьдесят, отплевываясь от пыли и поминая Нестора, незнамо зачем придумавшего такую забаву.

Со средней тачанки пронзительно, так, что его в стуке колес расслышали все, засвистал Лютый, прокричали команду отделенные, шеренги разделились надвое и завернули направо и налево, открывая фронт тачанок. Лютый свистнул еще раз, тачанки развернулись, всадники снова построились перед ними и повторили маневр. А потом еще раз, и еще…

— Ну вот что тебе эти скачки дались? — Белаш снял фуражку, чтобы стереть пот со лба, на котором четко нарисовалась полоса: снизу пыль, сверху чисто.

— Тяжело в ученье, легко в бою.

Подъехал Вдовиченко на кобыле:

— Да какое это ученье, где тут бой?

— Кто у нас столярничать умеет? — озадачил я товарищей вместо того чтобы вступать в спор.

Они подумали, кликнули еще несколько человек, и у нас набралось как раз семеро столяров и плотников.

— Смотрите, вот здесь и здесь, — ткнул я в заднее сиденье тачанки, — нужно сделать канавки, шириной в вершок, на расстоянии двенадцать вершков…

— Та навищо? — изумился Лютый.

Но я проигнорировал его возглас:

— Еще нужны вот такие клинышки.

— Действительно, Нестор, зачем? — посерьезнел Белаш.

— Сейчас узнаешь.

Тачанка-тавричанка

Июнь 1918, Екатеринославская губерния

Пулемет, чуть не уронив его четырехпудовую тушу, взгромоздили на заднее сиденье. Колеса соколовского станка плотно вошли в канавки между приколоченными рейками, но для гарантии их подбили клинышками и закрепили длинным штырем.

— У нас в дивизии для пулеметов двуколки были, — потер подбородок Вдовиченко. — Но с них пулеметы для стрельбы на землю снимали, а повозку с конями в укрытии держали.

Лютый подергал пулемет туда-сюда:

— Мицно сыдыть. А зниматы як?

— А снимать не надо, прямо отсюда стрелять.

— Колы тикаемо, чы що? — заржал Сидор.

— Зачем же… — раздумчиво протянул Белаш. — Быстро выкатился на позицию, отстрелял ленту и умчался. Здорово придумано. И с шеренгами в разные стороны тоже, теперь понимаю…

— Только любая повозка не годится, нужны подрессоренные, чтоб не растрясти.

— Попы на таких любят ездить и заседатели.

— Ни, найкращи брычкы у колонистив, — мечтательно протянул Лютый. — З дуба, дно зализом оковане, по бортах и спинци трояндами та макамы розпысани, дуже гарно. И ресора мякше.

— Вот и собирайте такие. У буржуев и помещиков реквизируйте, у колонистов выкупайте или меняйте.

Колонисты-немцы с оккупантами, конечно, вась-вась, просто в силу происхождения, но и нам не враги, во всяком случае, пока. За прошлый год мы сумели удержать людей от раскулачивания слишком богатых (но весьма трудолюбивых) соседей и даже наладили с колонистами сотрудничество — совместное патрулирование, сопровождение торговых обозов и так далее. Савва во главе милиции вообще неплохо справлялся, очищая район от ворья и грабителей, залетные у нас не держались.

А Голик, зараза такая, еще и слух запустил — мол, если кто выдаст наших или еще какую шкоду сделает, то мы запомним и непременно такому доброхоту сожжем хозяйство. Пример покойного Софрона Глуха по волостям широко разошелся, да он и не один такой был, так что в этот слух поверили крепко.

— А квиточкы я б зафарбував, бо дуже буржуазно выходыть, — размечтался Сидор, — та напысав бы щось на зразок «Анархыя — маты порядку!»

— А спереди тачанки надпись «Хрен догонишь», а позади тачанки надпись «Хрен возьмешь», — пропел я неожиданно пришедшие в голову строки.

— Во, добре! — обрадовался Лютый.

— Ты бы лучше подумал, как воду для пулеметов возить, — резонно осадил его Белаш. — В бочонках, что ли? Или банки якесь найти?

— Так для керосину, — подсказал Вдовиченко. — Можно жестянщикам заказать, или у австрийцев сменять, у них похожие есть.

— Займитесь. И подумайте, что-как сделать, чтоб по уму было, патроны там под рукой и все такое.

Тем временем хлопцы установили все пулеметы. Мы по очереди сели за гашетки, поводили стволами туда-сюда, прикинули, как лучше размещаться пулеметчику и заряжающему. На двух повозках пришлось малость подпиливать спинки, чтобы кожух не цеплялся.

Тиха украинская ночь.

Месяц бочком-бочком карабкался вверх, за хатами отдавали дневной жар синие в сумраке поля. Стерлись краски и очертания, их сменили звуки и слабые, еле угадываемые запахи.

Мы с Лютым крались, прижимаясь к плетням на задворках и шикая на не в меру бдительных собак — местные Сирко, Вовкуны и Гавчики к нам попривыкли, особенно после вкусных косточек, а вот тезка Сидора, лохматый кобель Лютый, признавать никак не хотел. Спасала чрезмерная брехливость пса, лаявшего на каждый звук или прохожего, на что хозяева давно перестали обращать внимание.

Сидор таскался со мной после той самой листовки с наградой за мою голову. Увидев сумму аж в сто тыщ карбованцев, он насмерть уперся отпускать меня одного. Я знал, что в тот вечер Агафья будет дома и мое общение с Татьяной ограничится сводкой новостей да разговорами, и довольно легко сдался.

И не прогадал.

Лютый, несколько одичавший без женской ласки, немедля взял Агашу в осаду и нам больше не мешал. Уж не знаю, какими там политинформациями он Кузьменко обаял, но утром оба выглядели довольными, хоть и прятали глаза.

Вот и сейчас он не обращал внимания на текший за шиворот ночной холодок, а двигался вперед, к теплой и даже горячей Агаше — настолько целеустремленно, что не стал тихонько скрестись в раму согнутым пальцем, а сразу застучал костяшками. Стекло задребезжало и расплескало рябью неверный свет месяца.

Хорошо, что нас ждали и открыли сразу, а то Лютый бы от нетерпения все село перебудил. Сидор немедля уволок Агафью на ее половину, плотно закрыл дверь и оставил нас вдвоем. После первых объятий и поцелуев Таня торопливо пересказала последние новости — немцы требовали выдачи (или, как минимум, разоружения) чешских добровольцев, Москва давила, по Транссибу начались стычки, чехословаки уже взяли под контроль Челябинск и Пензу. То есть все шло по проторенному пути, за исключением взятия Екатеринодара Корниловым.

Дальше у нас нашлось гораздо более приятное занятие, чем политические разговоры, которые попросту неудобно вести под одеялом, особенно без одежды. Ритмичная возня и приглушенные охи за стенкой доказывали, что вторая пара тоже времени даром не теряла.

И все бы хорошо, но уже на рассвете в окно заполошно забарабанили.

— Гетьманська варта! — таращил глаза пастушок, присланный с лугов, куда на ночь гоняли селянских коней.

— Где, сколько? — я напяливал штаны, прыгая на одной ноге.

— Батько казав, сотни тры, та ще дви чы тры роты австриякив, село оточують!

А вот это плохо — если оцепление, то это спланированная акция. Интересно, с чего бы они нагрянули сюда, в Великомихайловку? Неужели кто-то предал, и облава по наши головы?

Лютый, уже одетый, расспрашивал паренька, а я судорожно соображал, что делать.

— Так, оружие оставить, девушки спрячут. Ремни и прочее военное тоже. Документы с собой?

— Ага, на Перерепенку.

— Отлично, — я тоже проверил, на месте ли мои бумаги, — у тебя здесь запасная одежда есть?

— Ну, трохы маю… тилькы для себе…

— Бери мешок, запасную туда, еще мелочей, будто в город собрался! Таня, дай свой саквояж!

Начались суматошные сборы, Таня и Агаша, в одних ночных рубашках, метались по дому, открывая шкафы и ящики, на что завороженно смотрел пастушок. Наконец, он сглотнул и вспомнил о наказе:

— А що сказаты тату про облаву?

— Скажи, шо Нестор знает за облаву. Все, вперед!

Я чмокнул Татьяну, Лютый — Агашу, и мы выскочили во двор, а потом и на улицу.

— Отдышись. Идем спокойно, степенно, я учитель, ты маляр, мы собрались в Чаплино, сейчас идем в Орестополь, к возчику, с которым сговорились ехать до Покровского.

Мы шли, поеживаясь от утренней прохлады, наблюдая, как по улицам катится волна тревоги — выскакивали хозяева, скликали ребятишек, затворяли ворота, хлева и сараи…

Широкая улица упиралась в реку Волчья, за которой раскинулось соседнее село, Орестополь. Мост стерегли человек двадцать, лошадей гурьбой привязали поводьями к перилам на другой стороне.

Мы шли почти по обочине, нисколько не прячась, шагах в двадцати нас окликнули:

— Хто таки? Чы е документы? — вартовый с нашивками шагнул вперед, закидывая винтовку за спину.

— А как же, пан начальник, пожалуйста, — мы протянули наши бумажки. — Я учитель, а Семен маляр.

— Андреев… Перерепенко… — вчитывался он, а еще один невысокий вартовый подскочил поближе и зашептал ему на ухо.

— Та ни, не може, — отмахнулся он, — шраму немае.

— Як бог святе, пане чотовый!

Чотовый оторвался от паспортов:

— Куды йдете?

Мы забубнили легенду, он внимательно нас разглядывал, а потом скомандовал:

— Ану, пидийдить! Що из собою?

Мы шагнули вперед, я распахнул саквояж — чистое исподнее и два взятых у Татьяны учебника, они-то и убедили вартового. Переворошив вещи и не найдя ничего подозрительного, он сравнил свой рост с моим, потом ухватил за плечо наушника, придвинул ко мне, сравнил его…

— Тю, дурный, вин же твого зристу, а цей выще! — и отдал нам документы: — Проходьте, паны добродии.

Мы не торопясь, хоть внутри все и тряслось, вступили на мост, а за спиной слышался горячий шепот:

— Хрыстом-богом клянуся, це вин!

Лютый скалился:

— А казав що не чаклун, ось як очи видвив!

За мостом Сидор, пользуясь табунком лошадей, как прикрытием, скользнул им под брюхи и полез, расстегивая подпруги. Когда остались две последние, он незаметно отвязал их поводья.

Сзади затопали сапоги, я обернулся — по улице к вартовым бежал местный лавочник, размахивая руками. Не дожидаясь продолжения, мы вскочили в седла и с места рванули в галоп.

Крики нас не остановили, а пара выстрелов заставили пригнуться ниже к гривам.

Лютый обернулся и заржал — наверное, увидел, как падают с коней решившие нас догнать вартовые.

А от северной околицы донеслась пальба — сперва редкая винтовочная, потом частая, а потом вступили пулеметы…

Первый натиск австрийцев на Дибровский лес хлопцы отбили, но в любом случае это означало, что оккупанты вычислили нашу базу и теперь не успокоятся.

То есть за нас взялись всерьез…

Попытки контратаковать привели только к тому, что по Дибровскому лесу начали палить из орудий, и мы волей-неволей решили сменить дислокацию. Тем более, что в повстанческий район гнали все больше и больше войск — армейские части, австрийский и хорватский ландвер, венгерский гонвед, появились даже германские полки, хотя тут не их зона. Разведка каждый день приносила вести о появлении в Приазовье саксонских артиллеристов, тюрингских гусар, померанских гренадеров или силезских драгун…

Вот и на основное ядро, когда мы выбрались из леса всем табором и рванули на восток, навалились вюртембергские уланы.

— Вот сучата… — пробормотал Вдовиченко, опуская трофейный цейсовский бинокль.

У меня такого не было, я видел только далекую конную массу:

— Что там?

Колеса тачанки подскакивали на стерне, и Трофим ответил, только когда мы выбрались на относительно ровный шлях, чтобы не прикусить от тряски язык:

— Да вот, смотри, — сунул он мне бинокль, — в парадной форме выделываются!

Я вцепился в борт и прижал окуляры к глазницам. Передо мной запрыгало изображение надвигавшихся эскадронов — синяя форма с желтыми обшлагами и воротниками, черные уланки с пышными белыми султанами, даже пики с черно-красными флюгерами! Конечно, тут им не стылые окопы Первой мировой, тут нет колючей проволоки десятками рядов, тут ровная степь и какие-то жалкие повстанцы, необученные крестьяне!

— Совсем нас этот Вюртемберг не уважает, слушай! — я вернул бинокль.

По сигналу горна уланы ловко перестроились в атакующие шеренги и наддали хода.

— Ничо, сейчас мы им видок попортим! Давай как учились!

Вдовиченко проорал команду, наши тачанки развернулись в линию, а конники сбились перед ними в большую кучу, закрывая от догонявших кавалеристов.

Уланы надвигались штормовым валом, на сытых конях, уверенные, что даже если у нас и есть пулеметы, то успеют доскакать и поднять на пики, пока мы снимем «максимы» с повозок да поставим на землю.

Визгливо скрежетнул горн.

По его сигналу уланы перешли на галоп и склонили острия, нацелившись, кого колоть первым. Даже на рессорной тачанке я чувствовал, как дрожит земля от сотен копыт, и чем меньше оставалось до страшной стены улан, тем больше заползал в сердце холодок. Я схватился за пистолет, хотя какой толк от пистолета…

Вдовиченко махнул,

Пронзительно засвистал Лютый, и хлопцы, как мы многажды делали на тренировках, свалили вправо и влево. В пыли, поднятой лошадьми и повозками, уланы приняли маневр за бегство и рванулись вперед еще сильнее, прямо под тупые рыла пулеметов.

— Огонь! — завопил я, не дожидаясь, когда дистанция сократиться до пистолетного выстрела.

Заложило уши, из-под кожухов хлынул вперед золотой водопад стреляных гильз, первую шеренгу улан срезало как бритвой.

— Огонь! — орал Вдовиченко, привстав в тачанке.

— Палы! — кричал Лютый, озирая побоище шальными глазами.

Засекались и падали кони, вылетали из седел и кубарем катились по полю уланы, а пулеметы все били и били, пока вюртембергцы не кончились.

Наши конники, разошедшиеся в стороны, вернулись, чтобы добить уцелевших, но таковых нашлось мало.

Белаша аж трясло после увиденного, он нервно курил и не знал, куда деть руки.

Через полчаса, ободрав на трофеи бывшие эскадроны, мы двинулись дальше, оставив за спиной воняющее смертью поле, заваленное трупами людей и лошадей вперемешку.

Меня от этого зрелища прямо расколбасило — нет, я и Глуха сам зарубил, и убитых уже нагляделся, но вот чтобы так, конвейером… Читал ведь многократно про махновскую тактику, про пулеметный полк или сотню люйсистов, только одно дело читать, а другое — увидеть воочию, на расстоянии вытянутой руки. Остальные тоже выглядели пришибленно, вряд ли даже служивые встречали такую скоротечную и массовую смерть на войне. Разве что Лютый скалился — с него, как с гуся вода: порезали несколько сотен человек пулеметами, вот и славно.

Так что у нас теперь есть вундервафля.

Меняя шаг на рысь и обратно добрались до ближайшего хутора, обступили колодец. Слез с тачанки, опираясь на Лютого — сам не рискнул. Из прохладной глубины выдернули журавлем бадейку воды и минуты за две-три осушили ее. Глядя на жадно пьющих хлопцев, я скинул ремни, оружие и рубаху:

— На меня…

Вторую бадью вылили мне на голову, потом еще одну, потом охладились и понемногу пришли в себя товарищи — начались непременные шуточки, смешки и подначки. Тронулись дальше и уже заиграла гармошка, запели песни:

Пулемëтчик Грицко справный, Хоть он с виду неказист, Бьет немецкую заразу, А потому что анархист!

У костерка в Григоровском лесу опять заседал штаб. Первичное возбуждение после разгрома улан отпустило, головы снова заработали нормально, по всему выходило, что ситуация будет ухудшаться.

— Не отстанут от нас, — ворошил угли палкой Белаш.

— Может, в Россию прорваться? — предложил Вдовиченко.

— Нет, Трофим, — повернулся я на бок, — даже до Валуек двести с лишним верст. И потом, что ты будешь делать в России? Там власть большевиков, анархические отряды им не нужны.

— Угу. Запишут в свою армию и пошлют с чехословаками воевать. Или с кадетами да офицерами на Кубани.

— Думаю, немцы вчерашней операцией не ограничатся, — заметил Голик, а Задов ему поддакнул. — Будет больше войск, загоняют, как зайцев.

— Тогда, товарищи, надо временно разойтись малыми отрядами, укрыться по балкам и урочищам. Сохранить людей, оружие, тачанки и ждать…

— Чего, Нестор? — хмурился Белаш. — Люди растеряны, с одной стороны, большевики с их подлым Брестским миром, с другой немцы и их вассал гетман.

— Ты же видишь, что людей все больше притесняют, отбирают землю, скот, хлеб, несогласных порют и даже расстреливают. Народ нам помогает и будет помогать все больше и больше, так что нужно сохранить силы и готовить общее восстание.

— Против немцев-то? — хмыкнул Голик.

— Немцы не вечны. Думаю, не позже ноября они сдуются.

Да, тяжело и больно уходить из района, где мы так много сделали. Но какой выход — убиться об немцев? Мы огрызались, провели еще несколько боев, пустили под откос три или четыре эшелона, пока от большого отряда нас не осталось два десятка человек — остальные веером расходились по Приазовью и залегали в ожидании сигналов. Мы пытались пробиться в Новоспасовку, родное село Белаша и Вдовиченко, но оккупанты оттесняли нас на восток, за Кальмиус. А в Области Войска Донского у нас с поддержкой было слабовато, если не сказать хуже, и там бы немцы на паях с красновскими казаками нас передушили, как слепых котят.

Июнь 1918, Таганрог

За Мариуполем пришлось оставить последнюю тачанку в греческом селе и далее путешествовать пешком — новоспасовские к себе на родину, а Голик, Задов, Лютый и я дотопали до Азовского моря и в хуторе Широкий сторговались с рыбаками довезти нас до Таганрога — я надеялся найти там кое-кого из анархистов или даже большевиков, чтобы установить связь с Артемом.

Можно было добраться и по суше, вдоль Миусского лимана, но там ждали неизбежные патрули, заставы, проверки, не считая шансов налететь на обычных грабителей. От них мы бы наверняка отбились (еще бы, четверо бойцов да с револьверами), но излишняя пальба непременно вызвет совершенно ненужный интерес к нам со стороны властей, неважно, донских, немецких или гетманских.

А так — солнце, лето и море. Впервые за долгое время получился день отдыха, и мы все либо отсыпались, пока баркас неспешно шел под парусом, либо умиротворенно любовались Меотидой.

Утреннее солнце с востока било в глаза, море сверкало. Но пока мы шли, оно несколько раз менялось — от штилевой голубизны до глубокой синевы под свежим ветром, от крупной зыби до игривых барашков, от клочьев пены до кисеи теплых брызг.

Встречались нам другие баркасы, хозяева издалека приветствовали друг друга — здесь все знали всех, рыбачили на одних и тех же банках, продавали улов на одних и тех же базарах, строили лодки у одних и тех же мастеров.

А мы наслаждались нежданным покоем и загорали.

Уже в ночи баркас ткнулся в берег, хозяин с матросом при нашей помощи выволокли его на песочек, после чего все дружно постучались к хозяйскому куму. К моему удивлению, тот даже не подумал возразить, когда к нему на ночлег вперлись шесть человек. Ну да, морское братство — сегодня тебя притерло к моему берегу, завтра я у тебя найду крышу от непогоды.

В Таганрог, лежавший совсем недалеко, с утра отправился Лютый — ознакомиться с обстановкой и поискать старые связи, но буквально через два часа он примчался обратно и впихнул в мазанку… Гашека!

— Ты же… — ахнули мы, считавшие, что Ярослав давным-давно находится на советской территории, а не здесь, где в случае опознания его может повесить любой немецкий комендант.

Он только плечами пожал — так вышло.

— А как же ты?

— Выдавал себя за немецко колониста, идиота от нарождения.

Швейковщина какая-то, но вот в русском языке Гашека произошел качественный скачок, он заговорил вполне бегло и почти чисто. Видимо, сильно приперло.

В отличие от потрясенного встречей Лютого, Гашек остался верен себе и нахватал по дороге еды — хлеба, копченой рыбы и оплетенную бутыль с вином литров на пять. У хозяина мазанки мы прикупили картохи, постного масла и всяких мелочей, так что стол получился вполне приличный.

Ярик рассказывал, как он дурковал и прикидывался, как его посадили на гарнизонную гауптвахту с немецкими солдатами, как военный врач орал «Этот молодчик думает, что ему поверят, будто он действительно идиот!», но сбавил обороты после эпической сцены в сортире, когда Гашек скомандовал «Встать! Смирно!»

Товарищи ржали до слез, а я радовался, что для бессмертного «Швейка», похоже, материала наберется гораздо больше.

— Ладно, рассказывай, что тут творилось, с кем связь есть…

Еще до немцев, при Донской советской республике, большевики разоружили отступивший в Таганрог отряд Маруси Никифоровой, а ее саму арестовали и вознамерились судить. Но малость просчитались — не только анархисты, но и левые эсеры встали за нее горой, даже Антонов-Овсеенко прислал телеграмму в поддержку. Почти все свидетели выступали в ее пользу, так что суд постановил не только освободить Марусю, но и вернуть отряду оружие.

— Так, а дальше?

— Немцы пришли на самом начатку кветня, мая.

— А советские?

— Отступили по морю, в Ейск. Много лодий.

Куда делась Маруся — неизвестно, скорее всего, ушла с красными на другой берег. Там, в Кубанской области корниловцы вовсю устанавливали контроль над казачьими землями, разрезав силы большевиков надвое — часть отступила на Тамань и Черноморское побережье, другую оттеснили до Ставрополя. Красные временами бодались с немцами, но вяло — войск у Советов полно, но с организацией и толковым командованием беда.

А в самом Таганроге и вокруг стояли два полка германского ландвера, несколько эскадронов баварской кавалерии и… остатки вюртембергских улан. А также малость артиллерии и несколько самолетов, летавших с поля недалеко от нас.

За пару дней в пригороде мы несколько раз выбирались в Таганрог, при каждой встрече с патрулями убеждаясь, что у нас на руках безукоризненно сделанные документы.

Но как же меня колбасило! Не от риска провала, а от вида серой формы и рогатых касок немцев! Да еще винтовки те же самые — «маузеры-98»! Накрепко впечатанный архетип, от карикатурного изображения в «Мальчише-Кибальчише» до жутковатого в «Иди и смотри» — так выглядит враг! Причем они оказались тут внаглую, нахрапом — даже по Брестскому миру зона оккупации ограничивалась Екатеринославской губернией, из которой Ростов и Таганрог уже лет шестьдесят как передали в Область Войска Донского. «А мы не знали», ага, как же. Очень хорошо росточки будущего Рейха заметны, если знать, куда смотреть…

В Таганроге мы нашли нескольких старых товарищей из Гуляй-Поля и Новоспасовки, даже сумели провести нечто вроде собрания под видом пикника в Елизаветинском саду, сильно испоганенном недостроенным заводом по выпуску аэропланов. Заодно посмотрели, как вокруг ангаров суетились немцы из авиаотряда.

Порешили при первой же возможности нелегально возвращаться в район, взбодрить уже имеющиеся малые боевые группы и создавать новые, заниматься саботажем, сбором и сохранением оружия, конфискацией ценностей, а также совершать акты возмездия.

Первыми уезжали Голик и Задов — по отдельности, но оба на поездах, с комфортом. На прощание я обнял обоих:

— Смотрите, чтобы наши вас ненароком под откос не пустили!

Проводили, помахали и вместе с Лютым пошли в рыбацкую мазанку.

По улицам шатались немецкие офицеры, мелькали пикельхельмы, в серых полевых чехлах и без, сверкающие лаком, фуражки и где-то вдали мелькнула одинокая австрийская каскетка. Дамы и барышни «из общества» строили немцам глазки, господа вежливо приподнимали шляпы — все лучше, чем большевики, успевшие отметиться в городе террором.

Ночью нас растолкал хозяин:

— Хлопцы, там сосед с ночного лова вернулся…

— Вот радость-то… — пробурчал я, пытаясь продрать глаза и понять, какого хрена из-за такой новости потребовалось нас будить.

— Так корабли валом идут из Ейска, буксиры баржи тянут! Тральщики, транспорты!

— И что? — сонный туман в голове не давал врубиться.

— Красные идут! Кораблей пятьдесят! Это ж сколько народу, дивизия, не меньше!

— Точно дивизия?.

— Точно! Баржи-болиндеры, каждая человек по восемьсот вмещает!

— Хто боиться, тому в очах двоиться, — зевнул Лютый. — Бреше вин.

— А если нет, Сидор? — я наконец сел на топчане, спустив босые ноги на земляной пол. — Ярик говорил, что красные как раз в Ейск отступили. Что, если решили обратно вернутся?

— Так у ных из нимцямы мыр, щоб им обом повылазило.

— С Россией мир, с Россией! А эти — Кубано-Черноморская республика, они мир не подписывали!

Понемногу я расчухал — если это действительно красные, а кроме них вроде быть некому, то они наверняка высадятся где-нибудь в округе, если не в самом городе. По нашим прикидкам у немцев в Таганроге и вокруг наберется тысячи три, не больше, но это войско качеством куда выше. Так что светит серьезный такой замес, попадать в который обывателем крайне некстати, обе стороны могут грохнуть ненароком в ходе боев или последующей зачистки победителями.

И куды крестьянину податься?

Союз пролетариата и беднейшего крестьянства

Июнь 1918, Тверская губерния

Вот кого Паша Малаханов совсем не ожидал увидеть в родной деревне Коломно — так это своего старшего брата Максима, давным-давно осевшего в Питере.

Он-то больше всех порадовался Пашке, младшему в семье, а вот средние братья Агафон и Семен встретили «москвича» довольно холодно. Еще бы, сколько лет носа не казал, а тут здрасьте-пожалуйста. Не добавил радушия и сразу заявленный Пашей отказ работать — дескать, у меня деньги есть, готов поделиться, а пахать ни-ни.

Жены братьев поклонились, как принято в деревнях, и занялись по хозяйству, а племянникам дела и того меньше. Лето же, кто постарше — работает, кто помладше — у них лес, речка да озеро, тоже занятий хватает.

Выглядел Максим странновато, Пашка долго его разглядывал, а потом сообразил, что одежда брата слишком разнородна. Штучные, на заказ шитые брюки отличной шерсти — и вытертый пиджак, который не каждый ночлежник наденет. Крепкие сапоги — но без обязательных калош. Даже вытянутый, но пустой карман жилета намекал, что из него не столь давно исчезла тяжеленькая луковица часов.

Сам Пашка мог появиться сущим франтом, даже в лаковых штиблетах, клифте с отливом и при серебряной цепке поперек живота, только он еще не сошел с ума, чтобы дразнить своим видом красногвардейские патрули, новые власти и просто кучу завистливого народа. А в пиджачках, рубахах навыпуск, сапогах и картузах ходила половина мастеровых Москвы и еще половина крестьян под Москвой. Ну, еще штаны в полоску, что сразу видно было, что парень свой, в доску.

Средние братья косились, так что поговорить старший и младший устроились в трактире — деревня стояла на некогда оживленном Новгородском тракте, государевой дороге из Москвы в Питер. Но уже давно все грузы возили по чугунке, а по тракту ездили только местные, изредка останавливаясь отдохнуть в придорожном кабаке.

— Ну, давай, брат, за свиданьице! — Максим поднял стопочку водки.

Половой дотащил обильный заказ Павла, на что брат посмотрел настороженно:

— Деньги-то есть?

— Не боись, бабок хватит.

— Где ж ты так разжился?

Паша вовсе не собирался раскрывать все карты и приврал:

— В ресторане служил, официантом.

— Халдеем, значит, — погрустнел брат.

Паша пропустил подначку мимо ушей — обижаться не на что, сам баки вкручивал.

— А хоть бы и халдеем, что с того?

— Я-то думал, ты вслед за мной, в пролетарии, в металлисты пойдешь…

В металлисты Паша подался с самого начала, но платили у Гужона мало, а новые дружки научили широко гулять, вот и закончилась его рабочая жизнь, а началась рисковая и лихая.

— А какой смысл? Ты вот пошел, слесарь не из последних, а в деревне у братьев подъедаешься.

Максим вскинулся:

— И ничего не подъедаюсь! По хозяйству помогаю, слесарю на сторону!

— А чего же не в Питере?

Брата аж перекосило:

— Убег.

— От кого???

— От ЧеКи.

Пашка захохотал так, что на них обернулись немногочисленные посетители:

— Ну ты даешь! От своей пролетарской власти?

— Да какая она своя, — выдавил сквозь зубы Максим и полез за табаком. — Мы уполномоченных избрали, чтобы наши нужды донести, а большевики все гайки закручивали. Так большинство наших потребовало созыва Учредительного собрания, а они ЧеКу натравили. Обыски пошли, аресты. На первое мая митинговали, особенно в Колпино, Ижорский-то завод вообще встал, а людям есть надо и семьи кормить!

Максим всунул самокрутку в рот и принялся хлопать по карманам в поисках спичек, но Паша достал свою зажигалку и щелкнул ей под носом у брата.

— Так эти… — Максим выпустил дым и проглотил лезшее на язык слово, — стреляли в рабочих!

— Да ну???

— Вот тебе и «да ну»! Ну, мы как услышали, так забастовали, с нами путиловцы и арсенальцы. Да только забастовку придавили, а уполномоченных по тюрьмам.

— Круто пролетарская власть берет, как при царском режиме!

— Меня предупредить успели, сюда подался. Впрочем, рано или поздно все равно пришлось бы.

— Это почему? — подлил брату в стопку Паша.

— Голодно в Питере, работали, почитай, вполсилы, ну и получали так же, если вообще получали. У нас с завода половина по деревням разъехалась, и на других заводах так же.

Братья выпили еще, закусили грибками и соленым огурчиком.

Паша загрустил — он тоже рванул в деревню не от хорошей жизни.

А ведь так здорово все шло!

Тот каторжный, которого он приволок на хазу, стронул привычный уклад. Розга, как знали Пашу Малаханова московские деловые, уже с мая прошлого года присматривался к анархистам — их повылезало как собак нерезаных, а все их группы носили громкие названия вроде «Лава», «Немедленные социалисты», «Смерч», «Борцы», «Коммуна», «Буря» и так далее. От митингов анархисты перешли к печати литературы, от литературы — к созданию боевых групп, от групп — к захвату особняков и уплотнению прежних владельцев. Особенно пышным цветом расцвело все после октября, от установления в Москве советской власти до переезда правительства из Питера.

Паша аж зажмурился, вспомнив, как они «разгружали» особняк на Гончарной — само здание захватили анархисты и чуть было не уничтожили всю буржуазную роскошь. Хорошо Розга и деловые подоспели вовремя и сумели убедить раздухарившихся борцов за безвластное общество, что одежду, столовое серебро и мебеля можно продать и таким образом получить средства «на революцию». Львиная доля вырученного, разумеется, анархистам не досталась, тем более, что они даже не узнали о найденных в доме драгоценностях.

Всю зиму Розга шатался по этим особнякам, надеясь встретить того каторжного. Зимой анархисты кое-как объединились в федерацию, о чем пропечатали все газеты. Работать стало проще: одно дело заявить, что реквизицию проводит неведомая анархистская группа, а другое — что Московская федерация.

Как тогда, в «Мартьяныче».

В знаменитый московский ресторан в подвалах Верхних торговых рядов они ввалились честь по чести, с отпечатанным мандатом, от вида которого метрдотель некоторое время хватал ртом воздух.

— Граждане! — громогласно объявил Дьяк, когда при виде вооруженной группы умолк небольшой оркестрик. — Мы представляем Московскую федерацию анархистских групп! Сегодня мы пришли выполнить свои идейные требование! Прошу всех сдать деньги и драгоценности и не препятствовать обыску!

Сговорчивости публики очень способствовали то ли зверская рожа Дьяка, которую пересекал криво заживший шрам, то ли нацеленные в потолок револьверы в руках тридцати налетчиков.

Широко улыбаясь, Розга ходил между столиков, подставляя отобранный у официанта поднос, на который московские буржуи складывали лопатники и бабки, снимали с пальцев фондели и собачки, а их дамы расставались с красным товаром и сверкальцами.

Дьяк тем временем выгреб из кассы ресторана полмиллиона рублей, а потом роздал всем брошюрки, которые они прихватили в клубе анархистов, сделал ручкой и весь хоровод свалил без единого выстрела.

А брат еще спрашивал, хватит ли денег на трактир.

Но с правительством в Москву переехала ЧеКа, сразу же взявшись за устранение конкурентов. А то кому понравится, что грузин, хозяин чайной, и его работники начали палить в чекистов, не делая различия между ними и налетчиками? Да еще угробили одного, за что ЧеКа расстреляло пять человек «за убийство, спекуляцию оружием, вымогательство и дикий разгул».

Краник прикрутили и довольно жестко. В конце марта, прикрывшись именем члена ВЦИК анархо-коммуниста Федора Горбова и подложным ордером Моссовета, анархисты и примкнувшие деловые конфисковали у товарищества «Кавказ и Меркурий» запасы опия и продали их. Но буквально через три дня по клубам прокатилась оглушающая новость — ЧеКа арестовала Горбова! Члена ВЦИК! Потом его, конечно, отпустили, но сам факт показал, что времена меняются.

Однажды в марте Розга зашел в особняк Цетлиных на Поварской. С балкона над входом свисало черное полотнище с белыми буквами «Клуб анархистов», внутри было существенно чище, чем в прочих клубах, обстановка пострадала меньше — горели великолепные матовые люстры, но окна плотно закрывали шелковые гардины. В щелку между ними Розга заметил, что около дома шляются странные люди, а присмотревшись, понял, что они промеряли шагами расстояния до ближайших зданий, определяли, какие входы и выходы есть в доме, где проходные дворы, которыми обитатели «клуба» могут удрать…

О своих подозрениях Розга немедленно сообщил коменданту здания, но тот, занятый подготовкой то ли митинга, то ли дискуссии, отмахнулся, и Паша предпочел свалить на привычную хазу.

Где все было тоже не слава богу — Дьяк решил, что им не помешает собственный особняк поближе, и наметил подходящий дом на Мещанской.

— Верное дело, — объяснял он подельникам за самоваром и баранками, — два этажа, каретный сарай, а живет купеческая семья в девять человек, с ними шесть человек прислуги, дворник и конюх.

— Не стоит, Дьяк, — влез со своими сомнениями Розга, — ЧеКа задавит.

— Хазу, может, и задавит, — раздумчиво возразил Дьяк, прихлебывая по-московски чай из блюдечка, — а клуб анархистов не тронут. Опять же, Сухаревка рядом, мешки да барыги.

Розга только пожал плечами, но про себя решил на рожон не лезть.

Набрали тогда человек пятьдесят с оружием и первого апреля заявились всем табуном удивлять хозяев. Поначалу все шло хорошо, Розга даже затырил себе на карман мелочевки, не забывая поглядывать в окна. И вовремя заметил, как приехавшие на грузовиках солдаты перекрывают улицу.

Он, как и все деловые, смылся еще до начала стрельбы, бестолковой и суматошной, оставив расхлебывать анархистов. Но с того дня ЧеКа взялась серьезно, недели через две почти все особняки, занятые анархистами, окружили летучие отряды и войска.

Розге пофартило — он шел в «Дом Анархии» на Дмитровке, где можно было поесть и выпить совсем без денег, лишь предъявив членский билет федерации, но дойти не успел. Издалека, из-за спин солдат, он видел, как оцепляют квартал, как из горной пушки у входа в особняк отстреливались анархисты, как по ней дважды ударила привезенная трехдюймовка, принудив к молчанию, как появился отряд молчаливых латышей…

По всему городу ликвидация «Черной гвардии» завершилась к двум пополудни. Большинство «клубов» ввиду очевидного преимущества властей сдались без сопротивления, отпор дали только в пяти или шести местах.

Сводка в утренней газете скупо перечислила результаты: убито около сорока анархистов, десять-пятнадцать чекистов и солдат, в особняках найдено золото. Московскую Федерацию ЧеКа обвиняли в связях с уголовниками, что особо раздували большевицкие газеты «Известия» и «Правда».

Поползли тревожные слухи, что погибло не сорок, а расстреляно еще почти столько же человек, что арестована целая тысяча, но Розга, видевший бой своими глазами, привычно поделил на два. Но пятьсот арестованных тоже не сахар, тем более, что новости о разгроме анархистов потекли из других городов — большевики взялись серьезно. И шепоток, что по результатам облав и арестов начат большой розыск, тоже спокойствия не добавлял.

Месяц Розга отлеживался на хазах в Марьиной Роще, но с каждым днем чувствовал, что чекисты закручивают гайки все туже, нервы не выдержали, и он на всякий случай сдернул из города.

— Ну что, еще по одной и пойдем? — голос брата разрушил такие яркие воспоминания, и Паша вздрогнул.

Но сразу уйти им не удалось, два новых посетителя трактира снимали на ходу шапки и обсуждали последние новости:

— …целый отряд, при оружии!

— Где? — тут же воспылал интересом трактирщик, вытирая руки о заляпанный жирными пятнами белый фартук.

— Так в Заречье, из Питера приехали, митинг созвали!

— И много их? И кто такие?

— Так человек двести, вроде как красногвардейцы.

— А чего приехали?

— Так кто их знает…

— На митинге не говорили?

— Так мы не дожидались, нам ехать надо.

Цель прибытия отряда определилась назавтра, когда в Коломно дотопала его треть, человек шестьдесят. Максим, глядя на них, обрадовался — настоящие питерские пролетарии, но Пашу больше заинтересовал их предводитель, чернявый на волос и глаз, в кожаной куртке, несмотря на летнее тепло. Черная хромка бликовала на солнце, когда он, опираясь на двух красногвардейцев, влез на телегу и предложил начать митинг.

Собрались в основном бабы, старики и детишки, а мужиков слушало мало — большинство на заработках.

— Граждане советской России!

Максим внимательно осмотрел чернявого и тихонько шепнул Павлу на ухо:

— Не, этот не из наших. Поди, какой присяжный поверенный или вообще газетчик.

А оратор продолжал надрываться:

— Мы совершили революцию и через год, самое позднее через два, уничтожим полностью все угнетение человека человеком, отменим деньги и откроем для всех и каждого общественные кладовые!

Собравшиеся удивленно загудели, раздались смешки.

— Но сейчас питерский пролетариат погибает от голода!

Максим нахмурился и в подтверждение закивал: так и есть, погибает.

— Мы, питерские рабочие, говорим вам: поделитесь добровольно хлебом! Мы оплатим его по государственным тарифам, утвержденным Наркомпродом!

Тут у брата прямо челюсть отвисла и вовсе не оттого, что чернявый причислил себя к пролетариату, а от несусветной глупости просьбы. Какой хлеб в Тверской губернии? Это же не Поволжье, не сытые малороссийские губернии, не благословенная Кубань! А здесь болота, глины да суглинки, хлеб всегда рос худо, отчего крестьяне местные предпочитали не пахать да сеять, а занимались отхожими промыслами или уходили на заработки. Вон, в том же Заречье карьер, песок и гравий для Николаевской дороги добывают, сколько там земляков работает?

Так или примерно так отвечали мужики оратору, но пронять его не удалось.

— Если вы не желаете помочь народной власти справиться с голодом, я уполномочен Наркомпродом прибегнуть к реквизициям!

От таких слов митинг быстро разошелся, а чернявый повел своих мрачных бойцов из двора в двор. Невзирая на бабские вопли и причитания, выгрузили запасец у лавочника и двух кулаков, на что остальные злорадно похихикали. Да только зря — принялись и за них.

— Граждане! Выдайте излишки зерна! — почти кричал чернявый в одном из дворов.

Хозяева исподлобья смотрели на десять человек с винтовками, стоявших у ворот:

— Нет у нас излишков.

— Мы заплатим! — чернявый потряс в воздухе пачкой керенок.

— Да кому они нужны? — пробормотал мужик с аккуратной бородкой. — Царские еще туда-сюда, да и то…

— Не разводите контрреволюцию! Царские деньги революция отменила! Берете или нет?

— Да нету у нас, — почти простонал мужик.

— Давайте! — чернявый махнул красногвардейцам, и они ринулись в дом и пристройки.

Заголосила хозяйка, упала и покатилась бадейка, испуганно замычала корова. Дом и двор переворачивали вверх ногами, изредка с торжеством вытаскивая к воротам мешок муки или отрубей.

— Вот, ознакомьтесь, — чернявый сунул в нос хозяину отпечатанные в типографии листки.

— Нам без надобности, — с тоской смотрел на разорение хозяин.

— Тогда слушайте: декрет ВЦИК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими».

Чернявый забубнил по бумажке, возвышая голос в особо важных местах — половина продовольствия отряду, вторая половина Наркомпроду, установленные каким-то советом народного хозяйства цены, опять же, совместно с Наркомпродом и все такое прочее.

В каждом дворе старики при виде отбираемых запасов чихвостили этого Наркомпрода последними словами, не стесняясь женщин и детей.

Во двор к Малахановым продотрядовцы набилось не как ко всем, вдесятером, а сразу человек двадцать — прослышали, что тут четверо братьев, десятерых могут и не испугаться. Семен, как глава дома, от выдачи излишков отказался, от сунутых в нос бумаг отшатнулся, а когда по крыльцу загремели сапоги красногвардейцев, вообще уткнулся в стену, чтобы не видеть. А вот его баба терпеть на стала:

— Люди! Что ж это делается! — заверещала она на пол-деревни. — Последнее забирают!

Она вцепилась в мешок и тянула его на себя из рук продотрядовца с отчаянными глазами.

— А нам что жрать? — хрипел он, вырывая мешок обратно.

— Да хоть траву, а мне детей кормить!

— А мне не кормить, что ли? — взревел питерский и дернул так, что мешок порвался, по земле рассыпалась картоха, а баба не удержала равновесия и шлепнулась на задницу.

— Э, мил человек! — дернул чернявого за плечо Максим. — Негоже так!

— А ты кто такой? — вызверился на него чернявый.

— Я брат хозяина, такой же питерский пролетарий, с Обуховского…

— Может ты и был пролетарием, — запальчиво возразил чернявый, — а сейчас обычная мелкобуржуазная сволочь!

— Ах ты гад! — взревел Максим и с размаху засадил ему кулаком по сопатке.

Чернявый отлетел сажени на две, разбрызгивая кровавые сопли и еще полминуты сосредоточенно щупал нос — цел ли? А когда убедился, что ничего не сломано, утер юшку и сухо скомандовал:

— Арестовать!

На Максима навалились вшестером, Пашка ринулся на подмогу, а вот Семен и Агафон предпочли не усугублять. Когда улеглась поднятая возней пыль, взорам открылись шестеро взмыленных и помятых красногвардейцев и два связанных брата, старший и младший.

— Куда их? — жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.

Чернявый зло ощерился и выкрикнул:

— В ЧеКу сдадим!

Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.

Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.

Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.

Дальше пошло веселей — Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.

— Эй, браток, — стукнул каблуком в дверь Максим. — Выведи до ветру!

— Не положено! — буркнули из-за двери.

— Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!

— А где жил?

— В Церковном переулке, второй дом от угла.

Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:

— Ну где ты там, выходи!

Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:

— А я?

Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.

— Рвем когти!

Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.

Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.

Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.

За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.

— Поесть бы чего, живот тянет, — запихнул он картонки поглубже в карман.

— На площади наверняка трактир есть, — подтянул ремень тоже оголодавший брат.

Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.

Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:

— Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова — расстрелять.

Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:

— К бою! Целься!

И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:

— Огонь!

От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.

— Круто берет ваша власть, — снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов

В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:

— Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…

— Ничего, на первое время у меня бабки есть.

— А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?

Пашка сморщил нос:

— Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…

— Да какая разница, сейчас или потом!

— Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.

— Чего?

— Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.

Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:

— Гражданин, можно газетку почитать?

Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку — «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».

— Твои, что ли? — нахмурился Павел, брат молча кивнул.

Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось — замер, пихнул и показал.

— Н-да, круто взяли, — только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.

Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами — но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:

— Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.