Батько. Гуляй-Поле

Заря свободы

Март 1917, Москва

За ним шли.

Шли, прячась во мгле весенней метели.

Впрочем, какая весна в начале марта? Так, название одно, зима-зимой.

Чужие шаги он услышал еще на Божедомке. Его собственные глухо постукивали, и сперва он подумал — эхо, но сзади по камню мостовой отчетливо звякнула подковка.

Подняв воротник, он двинулся к перекрестку, на котором горел одинокий фонарь, а уже за ним резко обернулся.

Глаз уловил слабую тень, исчезнувшую во мраке подворотни. Или это ему померещилось? Но он точно слышал и скрип подтаявшего снега под подошвами, и хруст песчаной посыпки…

Холодный воздух, густой и вязкий, драл горло, заставляя дышать короткими, прерывистыми глотками. Снежная крошка, подхваченная ветром, билась в лицо, а переулки вокруг укутались темнотой и тишиной.

Шли настойчиво и явно за ним — но кто?

Охранка? Нет, после приказа нового министра юстиции он ей не интересен, да и где она теперь, та охранка?

Свои? Так свои могли бы просто подойти.

Грабители? Но что с него взять — пальто с чужого плеча да потертая меховая шапка-гоголь. Разве что денежное пособие, что ему выдали в университете Шанявского…

И что теперь? Бежать? Нет, он не побежит.

Сердце билось в ребра, пришлось сделать несколько вдохов-выдохов, чтобы унять стук в ушах. Он пошел почти беззвучно, выбирая, куда поставить ногу.

Да, вот он. Шаг. И еще один. Ровно в такт его собственному, только на мгновение позже. Он прибавил ходу — эхо ускорилось. Пошел спокойнее — шаги сзади тоже стали медленнее, но не пропали. Ни на мгновение.

Звать городового? Так они арестованы или попрятались, второй день не видать ни одного, а по рассказам сокамерников, должны торчать чуть ли не на каждом углу. Не говоря уж о том, что ему, именно ему, от полиции требовать помощи никак невозможно.

Мелькнула мысль, что в тюрьме было спокойнее, и он чуть не рассмеялся — ну да, на второй день после выхода на свободу получить по башке кистенем или что там сейчас у мазуриков в ходу.

Добраться бы поскорее до Каланчевки, там вокзалы, там людно и светло… Но метель не уставала. Казалось, что он шел сквозь нее, раздвигая занавески из тугой кисеи, изредка отмахиваясь от хлестких ударов в лицо.

Впереди тьма сгущалась — несколько фонарей не горели, оставив лишь смутные очертания стен, сходящихся в черную щель переулка. Редко-редко сквозь окна и ставни пробивался слабый керосиновый свет. Но ведь не бросаться же к этим ставням, не молотить же в них, не кричать! Да и есть ли причина для этого? Силуэт, мелькнувший за спиной?

Он замер, вглядываясь в черноту, пытаясь разглядеть движение, услышать дыхание, но двое вынырнули из снежной мглы совсем рядом и совсем неожиданно.

— Вечер добрый, господин хороший! — шутовски поклонился высокий. — Пожалте-ка лопатничек!

А его широкий напарник просто оскалился, блеснув в неверном свете стальной фиксой и вороненым стволом.

— Во-первых, не господин. А во-вторых, нет у меня бумажника.

— Ну-ка, грабки в гору! — широкий поддел его локоть револьвером.

Короткие рукава пальто сползли вниз, голое запястье с кольцом синяков и ссадин оказались прямо под носом высокого.

— Ну-ка, погодь, — остановил он широкого. — Это что?

— Кандалами сбил.

— В Бутырке чалился?

— Да.

— За что?

— Двух стражников убил и чиновника военной управы.

— Мокрушник! — ахнул широкий.

— А как же тебе галстух не надели да на журавля не вздернули? — подозрительно прищурился высокий.

— По малолетству. Заменили каторгой.

— Долго цинтовал? Да ты руки-то опусти, мил человек!

— Восемь лет.

— И все в баранках? — высокий кивнул на запястья.

— Как все бессрочники.

Высокий покрутил головой, а потом убрал что-то в карман:

— Ночевать есть где или тальянку ломаешь?

— Нет, откуда? Я же не здешний.

— То-то я смотрю, у тебя выговор странный… С Кубани?

— Екатеринослав.

— Какой масти будешь?

— Их хлеборобов.

— Па-а-нятна… — высокий прищурился на широкого, на секунду задумался, а потом предложил: — Айда с нами! Накормим, напоим, спать уложим! Кореша таких уважают!

Его провели еще более темными переулками и проходными дворами — высокий и широкий уверенно ныряли в неприметные щели меж домов или в калиточки косых заборов. Весь этот лабиринт подворотен, черных лестниц, полениц, сарайчиков он бы не запомнил, даже если захотел, в памяти остался только трепыхавшееся на ветру объявление на одном из углов, с оторванным на самокрутку краем:

…раторского величества повелению объявляю город Москву с 1-го сего марта

…щим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания

…сякого рода уличные демонстрации.

И подпись — «главноначальствующий генерал Мразовский».

В двухэтажном бревенчатом доме за крепким деревянным забором гостя провели скрипучим коридором в натопленную комнату. К мареву от печки прибавлялся табачный дым и копоть трех висевших над большим столом керосинок. Вокруг стола сидело человек шесть или семь, по большей части в щегольских сапогах и шелковых косоворотках, причем у некоторых на груди напоказ приколоты красные банты.

Четверо метали карты из потрепанной колоды, еще двое с интересом следили, как третий играл в «пять пальцев» острой финкой.

— Кого привел, Розга? — от стола откинулся хозяин, сумрачный мужик с широченными плечами.

— Каторжанина, из Бутырки!

— А ну, покажь руки! — тут же встал хозяин.

Через минуту он удовлетворенно кивнул и растолкал сидевших, освобождая место у стола.

— Корынец или фраер? — сунулся вперед парень с длинным узким носом.

— Двух стрельщиков замочил, — важно, будто сам это сделал, ответил Розга.

Сидевшие уважительно загомонили, на гостя посыпались вопросы.

— Ша! — остановил хозяин. — Сперва пошамать дайте человеку, да гари хряпнуть.

Из-за спин собравшихся на столе образовалась расписная супница с отколотым краем, дощечка с крупно нарезанным хлебом, миска с холодной картошкой, малосольные огурцы, чеснок, зеленый лук. Хозяин, явно гордясь посудой, налил гостю полную тарелку куриной лапши, от которой шел горячий пар. Звякнуло стекло, в граненую рюмку полилась прозрачная жидкость — не бодяжная хитровская ханжа, а честная смирновка.

Гость хлебал лапшу, чуть не жмурясь от удовольствия — нет, в Бутырке впроголодь не держали, но как же отличалась вот эта простая еда от тюремной баланды!

Сидевшие вокруг тихо переговаривались и неотрывно смотрели на только-только поджившие запястья, и дружно крякнули, когда он замахнул лафитничек холодной водки и хрустко закусил огурчиком.

Доджавшись, когда гость доест, хозяин крикнул в коридор:

— Шипуна тащи!

На стол водрузили самовар и связку баранок, супницу убрали, на ее место поставили такую же щербатую сахарницу с колотым рафинадом и щипцами.

— Ну, рассказывай, мил человек, за что чалился.

— Так говорил уже, двух стражников убил и чиновника военной управы, — как бы извиняясь, улыбнулся гость.

— А за что? Скок лепил?

— Нет, по приговору, за притеснения.

— Против власти, значит, шел?

— Всякая власть есть насилие над людьми.

— А как же без нее? — криво усмехнулся хозяин.

— Настанет время, когда не будет никакой власти. Человек создан жить в царстве свободы и справедливости, где власть не надобна вообще.

— Складно баешь, — усомнился хозяин, но тут же рыкнул в коридор, чтобы заткнуть некстати взвизгнувшую там гармошку.

— Я как считал, что государство, как форма организации общества и как форма власти над этим обществом, должно отмереть, так и считаю. Все мое сидение в тюрьме только укрепило и развило это убеждение, за которые я был схвачен властями и замурован на всю жизнь.

Гость обвел взглядом комнату — за тесно сгрудившимися в густом табачном дыму еле угадывались комод, железная кровать и буфет со стеклянными дверцами. Потемневшие от времени обои и закопченный потолок — обстановка небогатая, но все искупали глаза и жадное внимание слушавших.

Он говорил еще долго — о борьбе с государством, о долгих восьми годах в Бутырке, о болезни, о замечательных людях, которых он встретил в камере, о книгах, об устройстве будущей жизни, о братстве всех людей, отвечал на искренние или каверзные вопросы, но силы понемногу оставляли его.

Сильно закашлявшись и покраснев от этого, он устало посмотрел на широкоплечего:

— Извиняйте, осоловел, давно так не ел.

— Ложись-ка спать, мил человек, утро вечера мудренее. А вы пошли работать, слам искать, нечего тут рассиживаться.

Укрывшись пальтишком, гость сквозь слипающиеся веки последний раз оглядел комнату и провалился в сон до самого утра.

Стоило ему подняться, как хозяин, снова сидевший за столом, сгреб в мешочек разложенные перед ним монеты и бумажные деньги.

— Ну что, мил человек, куда дальше? У нас остаться не хочешь?

— Нет, мне к товарищам надо, в Лефортово.

— Кореша дело святое, — одобрительно повел широкими плечами хозяин, — в своем хороводе всегда легче. Да ты не торопись, поешь на дорогу.

Когда гость закончил пить чай с ситным, хозяин проводил его до выхода:

— Если что, приходи, поможем.

— Да я же не найду.

— У деловых спроси Розгу, его знают, а уж он ко мне приведет.

Подбежавший на взмах руки мальчишка вывел гостя на Каланчевку.

На больших улицах и площадях царил красный цвет. У кого в петлице, у кого на левой стороне груди, у кого на плече вились красные ленточки. Барышни щеголяли большими шелковыми бантами, кавалеры — красными галстуками. Некоторые дамы обтягивали красной материей пуговицы, а чиновники и военные — кокарды на форменных фуражках. Казалось, во всем городе только он один не нацепил на себя красный бант.

У пропахших хлоркой Трех вокзалов шумело людское сборище. Призывы и обличения сменяли клятвы и лозунги, ораторский пыл внезапно заглушали оголтелые вопли «Долой!» или хриплое «Ы-ррр-а-а-а-а!» Рокочущим грохотом, как колеса по булыжнику, перекатывались крики по всей площади.

Общее ликование захватывало, хотелось распахнуть пальто и бежать навстречу ветру, орать от радости — царь отрекся, темницы рухнули! Он шел и глупо улыбался, пробиваясь сквозь толпу на пустых рельсах — трамвайщики на радостях забыли прекратить забастовку.

Примерно через час блуждания по переулкам он добрался до берега Яузы, в угловом доме по Ладожской улице поднялся на третий этаж и постучал в обитую клеенкой дверь.

— Что вам, товарищ? — недружелюбно спросил в щелку высокий патлатый парень в потертом мундире зеленого сукна.

— Мне товарища Авдея.

— А вы кто? — тряхнул черными лохмами волосан, обсыпав плечи перхотью.

— Нестор Махно, третьего дня освободили.

Патлатый сбросил цепочку, распахнул створку и посторонился. Товарищ Авдей оказался ему полной противоположностью — полноватый невысокий живчик с прилизанным в ниточку пробором.

— Вас кто направил?

— Товарищ Аршинов.

— Вы из Бутырки? — догадался Авдей. — А что же сразу не пришли?

— Так нас сперва в Народный университет определили, а потом, когда я к вам пошел, к уголовным попал.

— Не ограбили? — деловито спросил Авдей, пригладив и без того гладкие волосы.

— Наоборот, — перекосился в ухмылке гость, — как узнали, что кандальный из бессрочных, напоили, накормили да спать уложили

— Прямо сказка! — хохотнул Авдей. — Ну что же, готовы включится в работу? Нам как раз люди нужны, сможете рассказать об ужасах каторжной тюрьмы?

Нестор одновременно кивнул и пожал плечами, что было сочтено за согласие, и его тут же втянула трехдневная круговерть.

Забежали в Высшее техническое училище, на днях переставшее быть Императорским (в честь чего студенты посрывали с формы погончики с вензелями, но оставили петлицы с молотками), прихватили там несколько человек и свернутый лозунг. Оттуда всех понесло в центр города, к памятникам Скобелеву и Пушкину.

— Там главные митинги, — объяснил товарищ Авдей.

— Еще на Таганке, — добавил лохматый, оказавшийся бывшим студентом, но так и щеголявшим в зеленой фуражке с околышем из синего бархата.

— Брось, Степан, там языком треплют да чушь всякую несут, — отмел предложение Авдей, — у них то все новые министры выкресты, то монахи в моченых яблоках империалы прячут. Нет, серьезный разговор только у Скобелева.

Туда они добрались под снежной крупой неожиданно ударившей метели, но она не остановила разгул народной свободы: у памятника качали одного оратора, с пьедестала стаскивали второго, а он не давался и цеплялся изо всех сил за изваяние солдата и его винтовку. Авдею тут же принялись трясти руки, а лохматый уже с кем-то лобызался.

Сбоку посылал проклятия неназываемым губителям русской свободы профессорского вида интеллигент, его подхватили и триумфально понесли на руках, не обращая внимания на упавшую шляпу и судорожные попытки поймать скачущее на шнурке пенсне…

Нестора оставили в сторонке, рядом хмуро переговаривались два прилично одетых господина:

— Слишком уж много «товарищей» шляется по улицам, всюду на первое место лезут какие-то хайлы,

— Боже, что они несут! Что они несут!

— Прямо по Мережковскому: «Но дурак никогда и нигде не умрет, бессмертна лишь глупость людская».

Пока Нестор соображал, что предпринять, обратно протолкался Авдей:

— Сейчас эсдек договорит, потом ты.

— Что я? — оторопел Нестор.

— Говорить будешь, что…

— Я не умею, — отодвинулся он.

— Научишься! Ты, главное, правду говори, как в тюрьме было.

Эсдек закончил яростную речь, ему воодушевленно хлопали, стук загрубевших ладоней напоминал удары града по мостовой.

— Товарищи! — заорал, едва взобравшись на ступеньки памятника и вклинившись в паузу, Авдей, — наш товарищ только что вышел из каторжного отделения Бутырки! Слово ему!

Крепкие руки подсадили Нестора повыше и он, неожиданно для себя самого, начал:

— Товарищи! Спасибо революции! Она раскрыла все тюрьмы для политических заключенных!

От угловой тумбы закричали было «На Таганку! К черту!», но крикуна быстро заткнули.

— Спасибо революционным труженикам! Вооруженным рабочим и крестьянам, частью в синих блузах, частью в серых солдатских шинелях!

Толпа удовлетворенно гудела, и этот гул накачивал его энергией и радостью, оттого слова полились сами:

— Пусть Временное правительство пыталось подчинить события революции своему уму-разуму! Но вы потребовали амнистии у социалистов-государственников! Революционный министр юстиции не замедлил выполнить это требование трудящихся! За несколько дней нас всех освободили из тюрем! Мы получили возможность взяться за продолжение своей живой работы среди трудящихся села и города! Той работы, что была начата нами в тяжелые годы подполья.

По площади прокатилась первые, слабые аплодисменты. А Нестор, все больше распаляясь от внимания слушателей, продолжал:

— Царскопомещичье правительство России замуровало в сырые застенки самый передовой элемент! Оно пыталось убить инициативу вскрывания лжи своего строя! Но политические невольники вырвались из тюремных казематов! Мы на свободе, в рядах борющихся против за революцию рабочих и крестьян!

Площадь загрохотала овацией.

— Из ворот Бутырской тюрьмы я вышел с убеждением, что свобода, вольный труд, равенство и солидарность восторжествуют над рабством под игом государства и капитала! С этим же убеждением я сразу же бросился в работу с группой товарищей, — Нестор махнул рукой в сторону Авдея и лохматого Степана.

Нестора накрыло удивительное ощущение: его слова отзывалось в слушателях и возвращалось обратно тугой волной эйфории, подхватывая его и наполняя самозабвенным восторгом. В памяти осталось только это чувство полета, а спроси кто, что именно он говорил, ответа бы не нашлось.

Потом были еще митинги, включая громадный общемосковский, из которого в голове засели только две вещи — пущенный наконец-то трамвай и цирковой слон в громадной красной попоне с лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое!».

— Надо же, в эсеры даже слонов принимают, — саркастически заметил Авдей и тут же пнул Нестора: — А ты рот не разевай, следи за карманами, мазурики никуда не делись.

Весь день толпы рабочих в черном, солдат в сером и «чистой публики» в красных бантах и ленточках заполняли центральные площади, островками выделялись «милиционеры», только что набранные вместо разогнанных и арестованных городовых. Больше всего среди них было неуклюже державших винтовки студентов и почему-то горцев в черкесках.

Но от карманных краж их присутствие не спасало, личности с бегающими глазами так и шныряли в толпе, ему даже показалось, что он видел Розгу.

Вечером они вернулись в Лефортово и расселись, вытянув натруженные дневной ходьбой ноги к печке-голландке, от белых с синей росписью изразцов которой шло ровное тепло.

Авдей распечатал принесенные днем письма и присвистнул:

— Завтра с товарищами идем захватывать Купеческий клуб.

— Зачем?

— Под штаб. Ты с нами?

— Мне домой надо, к товарищам. Группу восстанавливать, книг им привезти.

— Сейчас не в книгах сила, — угрюмо заметил лохматый. — Сейчас кто смел, тот и съел.

Махно устало посмотрел на него:

— Без надлежащего образования мало что выйдет. Нужна конкретно-положительная подготовка, социальная и политическая. Иначе будем, как слепые кутята тыкаться. Как мы одиннадцать лет тому назад, хотели много, да сумели мало. А все потому, что подготовки у девятерых из десяти не было. Организацию надо сколачивать, и школу при ней…

— Трусишь, значит, — хмыкнул лохматый.

— Брось, Степа, — остановил его Авдей, — ты же знаешь, за что товарищ в Бутырке сидел. Ты бы смог так?

Лохматый засопел и замолчал.

— Вот что, — повернулся к гостю Авдей, — я сведу тебя с товарищами из железнодорожников, они помогут тебя отправить. И вот, возьми на всякий случай.

В руки гостю перешел тупорылый револьверчик с коротким стволом, теплый от ношения за поясом.

— Это велодог, для самообороны. Стрелять умеешь? Черт, да что я спрашиваю, конечно, умеешь! Только смотри, патрон слабый, если что, стреляй в упор.

— Мне бы книжек лучше, — слабо возразил Нестор, но револьвер все равно спрятал за пазуху.

— Мои забери, они мне теперь без надобности, — пробурчал из угла лохматый.

— Вот за это спасибо!

На следующий день Авдей довел его до вокзала Московско-Курской железной дороги и сдал на руки товарищу из путейских. Что оказалось очень правильным — военное командование ввело отпуска для старослужащих и московские вокзалы затопили неимоверные количества солдат в возрасте.

Путеец развил бурную деятельность, и уже через час Нестор обзавелся билетом третьего класса и плацкартой. Всего багажа у него имелся небольшой чемоданчик, куда влезла смена белья да книги — читанные ранее «Что такое собственность?», «Хлеб и Воля», а также совсем незнакомые «Единственный», «Социализм, Коммунизм. Методы», «Федерализм» и еще полдесятка названий.

Компания из четырех богато одетых господ и одной дамы шествовала к относительно свободному пятачку у вагона первого класса, неодобрительно перекидываясь репликами:

— Столпотворение вавилонское!

— Представляете, исполнительные комитеты, комиссариаты и прочие организации, плодятся, как мухи!

— Им не достало людей!

— Берут кого попало! Расхватано все, что способно двигаться, писать, считать, болтать!

— Помяните мое слово, месяц такого управления, и Москва обратится в бедлам!

Нестор не выдержал:

— Вы, товарищи, не понимаете сути…

При обращении «товарищ» они шарахнулись от Нестора, как от чумного, и поспешили скрыться в синем вагоне. У желтых, напротив, кипел импровизированный митинг: козлобородый чиновник с огромным красным бантом отодвинул кондуктора и со ступенек призывал всех слиться в экстазе свободы, равенства и братства и даже затянул дребезжащим тенорком «Марсельезу» под хлопки второклассной публики. Над ними, кто беззлобно, а кто сумрачно, посмеивались шедшие в зеленые вагоны третьего класса.

Нестор занял третью полку, как насоветовал товарищ из путейцев, а чемоданчик пристроил под голову и укрылся пальтишком. Разные мысли переполняли его — как он встретится со старыми друзьями, кто уцелел? Две трети их группы сгинули под расстрелами, на эшафотах, в холодной Сибири или скитались по заграницам. Но все же группа еще жива, и надо будет узнать, насколько крепки ее связи среди крестьян не только в родном селе, но и за его пределами.

И как повести легальную работу, создать организацию, разработать ее средства и связать с массой тружеников, как наиболее заинтересованными в торжестве свободы и правды.

Нестор надеялся, что по возвращении в место рождения и жительства, где он оставил многих и много дорогого, близкого уму и сердцу, он сумеет сделать кое-что полезное среди крестьян. Эта надежда бодрила, награждала энергией и уверенностью. Он знал, что максимальным напряжением силы воли, при отчетливом понимании желаний трудового крестьянства, родится мощная революционная сила самодеятельности масс.

Опираясь на нее, организация сможет указать пути и средства подневольному классу к разрушению старого рабского строя, и к созданию нового, в котором рабство исчезнет, а власть не найдет себе места.

Но для этого прежде всего надо много знать.

Прочитать новые книги самому, понять, объяснить и передать товарищам.

Он достал первую сверху книжку, раскрыл ее и принялся читать в тусклом свете:

«Чего только я ни должен считать своим делом… Во-первых, дело добра, затем дело Божие, интересы человечества, истину, свободу, гуманность, справедливость, а далее — дело моего народа, моего государя, моей родины; наконец, дело духа и тысячи других дел. Но только мое не должно стать моим делом.»

Паровоз свистнул, подал назад, залязгали буфера. Еще минута — и поезд тронулся в путь, который приведет его домой.

Понемногу мечтательное возбуждение улеглось, мерный стук колес и тяжеловесные обороты не слишком удачного перевода с немецкого убаюкали мозг и он задремал.

Во сне его и накрыло.

Персональный пенсионер

203… год, Москва, ЦКБ УДП РФ

Дурное я заподозрил еще год назад.

Тогда при регулярном визите лечащий врач озабоченно покрутил трехмерную модель моей требухи, поразглядывал мерцающие на ней разноцветные огоньки и назначил десяток новых обследований.

Все последующие доктора так же озабоченно кивали, стараясь не глядеть в глаза, и выписывали направления на все новые и новые анализы. Да, возраст, да, старые болячки, но медицины лучше, чем здесь, нет больше нигде. Кремлевка, не хрен собачий, да еще 4-е отделение, «внутреннее», куда попадали только очень заслуженные люди. Экс-президенты, десяток-другой действующих и бывших министров, около пятидесяти чиновников и военных высокого ранга, столько же депутатов разной свежести, всего от силы человек полтораста. Да затесавшийся среди них я, Константин Иванович Андреев, некогда глава комитета Госдумы, а ныне персональный пенсионер.

Которому никто не рисковал поставить диагноз.

Пришлось наплевать на порядки и субординацию и через головы напроситься к Никите.

Он лично возился со мной часа три, не меньше, задействовав, наверное, все возможности Кремлевки. Наконец, он снял виртуальный шлем, пригладил седые волосы и выдал неутешительное:

— Ну что тебе сказать, Костя… дальше только хуже.

Услышать эдакое от старого приятеля, академика и знаменитого врача, прямо скажем, неприятно, но лучше уж так, чем неведение.

Бионическое кресло плавно встало вертикально и выпустило меня из объятий, я шагнул к Никите:

— Не первый день друг друга знаем, говори прямо — сколько мне осталось?

Никита, укладывая диагностические приборы в ячейки, шевелившие бархатными ворсинками, словно живые, бросил косой взгляд, на секунду задумался и выдал:

— При той же схеме год-полтора, может два… Но бывает и дольше.

Во фразе ощущалась некая недоговоренность, а мне совсем не улыбалось медленно угасать остаток жизни овощем под аппаратами и препаратами, поэтому, отбросив экивоки, я вцепился в Никиту:

— А при другой схеме? Если поменять? Есть на что?

— На хлеб, Костя, — буркнул Никита и отрезал: — Нет других схем. Вернее, нет рекомендованных и утвержденных.

— А не утвержденных? Давай, договаривай.

— Ну… как тебе сказать… ФЦМН ведет исследования, но до конца еще далеко.

— Ну хоть какие-то результаты есть?

— Пятьдесят на пятьдесят, эхо войны, — невесело шутканул Никита.

— То есть половина вылечилась? Да в моем положении это отличные шансы!

— Умерла, Костя. У-мер-ла.

— Однако… — потер я подбородок, но все же ухватился за соломинку: — Но тогда им наверняка нужно пополнение кроликов. Узнай, пожалуйста.

— Слушай, ну все не так плохо, Костя…

— Никит, мне терять все равно нечего. Что так я через полтора года дуба дам, что в ходе эксперимента. Зато появляется хоть какая надежда, а без нее жить вообще незачем.

— Ты уверен?

— Полностью.

Никита свет Игоревич покрутил головой, убрал шлем и оборудование в специальные ящики шкафа и только потом не очень твердо сказал:

— Я узнаю.

Спиды-ковиды и еще парочка «-идов», встряхнувшие всю планету за последнее десятилетие, неизбежно отразились на пациентах внутреннего отделения, особенно моего возраста и постарше. Семь или восемь пышных государственных похорон в Национальном некрополе за полгода без всяких сомнений говорили, что дело серьезней некуда.

В мыслях о грядущей кончине и способах ее избежать я в сопровождении прикрепленной медсестры отправился на выход. Упругое нежно-салатовое покрытие стен и полов, изначально бывшее фишкой 4-го отделения (вдруг кто из высокопоставленных пациентов упадет и ударится?), теперь использовалось во всех помещениях, вплоть до вестибюлей. Точно так же распространились по всем корпусам матовые светильники, дававшие свет, возникавший, казалось, в пространстве сам по себе, без источника. Первыми за него ухватились хирурги и с тех пор не могли нарадоваться.

Вдоль потолка, чтобы не мешать персоналу и пациентам, сновали роботы-уборщики, роботы-санитары, роботы-доставщики и роботы-сиделки, снявшие с медсестер и санитарок большую часть забот.

Сквозь мягко шуршащие пневмодвери меня довели до большого холла с ресепшен-регистратурой и сдали с рук на руки моему водителю, глазевшему на белозубые улыбки девочек за стойками.

Ну да, есть на что посмотреть, я бы тоже поглазел, будь лет на тридцать помоложе.

И поздоровее.

Как я сейчас понимал, здоровье начало сыпаться лет пять тому, но тогда списал все на возраст. Ну память сбоит, ну колени скрипят, но в ЦКБ отличные врачи, побарахтаемся. А потом вдруг полезли старые болячки, заработанные еще в девяностых и старательно загнанные эскулапами вглубь…

— Куда везти, Константин Иванович? — спросил водитель и я чуть не вздрогнул.

— На дачу, Володя, воздухом дышать.

Электромобиль с почти неслышимым шорохом тронулся с места и вырулил на трассу, а я откинулся на спинку заднего сиденья и задумался — как же я докатился до жизни такой, а? Впрочем, грех жаловаться и стыдиться нечего, жизнь не героическая, но вполне достойная.

Обычная советская школа в Днепропетровске, никаких «английских», «математических» и прочих «спец». Обычный учебно-производственный комбинат, куда мы ходили получать «профессию». Поначалу всех мальчиков записали в автослесари/водители, и мы увлеченно ковырялись в моторах. Потом то ли мастера уволились, то ли программу изменили, но в десятом классе я и еще пара ребят получили специальность «машинист». Не тот, который на паровозе, а который печатает на машинке. Ох, как все вокруг ржали — ну девчачья же специальность, но кто бы знал, как оно повернется…

Повернулось же в Советской армии, куда я попал со второго курса московского пединститута. Ну, обычное дело — курс молодого бойца, потом часть, штабные и замполиты разбирали новобранцев по умениям. Кто умел паяльник держать — того в радиорубку, кто мог нарисовать лошадь, так, что зритель безошибочно ее опознавал — в клуб, малевать плакаты и афиши, и так далее. Армия ведь не только стреляй-беги, в ней полно небоевых каптеров, поваров, свиноводов, ремонтников и так далее. Так что когда всплыло, что я умею печатать десятипальцевым слепым методом, штаб полка немедля затребовал меня в писаря.

И полгода я колотил приказы, рапорта, а также конспекты занятий для офицеров или даже курсовые работы — или как их там? — для тех, кто учился в академии. А потом произошел стремительный карьерный взлет — печатал я грамотно, новый комдив сразу оценил поданные ему бумаги без помарок и выдернул меня служить в штаб дивизии. Правда, радовался он недолго — процесс, как говорил тогдашний генсек КПСС, пошел: меня тут же прибрала вышестоящая инстанция, так что дембельнулся я из Свердловска с должности писаря штаба Уральского военного округа.

Работать приходилось много, в том числе за «блатных», кого пристроили на теплые местечки, но тогда я набрался опыта писать кратко, емко и доходчиво. Отчеты, взыскания, благодарности, распоряжения, служебки шли потоком, помимо воли оседая в голове, так что я до тошноты насмотрелся на технологии управления и вообще на внутреннюю жизнь войск, не слишком видимую снаружи.

В пединституте я восстановился на историческом факультете в те времена, когда под требования «ускорить» и «углУбить» перестройку СССР ускоренно двинулся к глубокой пропасти.

Шальная весна демократии многим сдвинула крышу, в стране как грибы росли непредусмотренные единственно верным учением организации, нагло именовавшие себя политическими. Как тогда шутили в КВН — «Партия наш рулевой? Партия, дай порулить!» Одних союзов «либеральных демократов» и «демократических либералов» возникло штук пять (из них выжила только ЛДПР Жириновского). В институте появилась «Демплатформа КПСС», «Демфракция ВЛКСМ», три или четыре «истинно ленинские» группы, кружок «конституционных демократов» и прочая, прочая, прочая.

А нам с друзьями ударило в голову самоуправление. Ну, так вышло, мы писали работы по ранним Советам и профсоюзам времен НЭПа и накопали там много интересного, о чем официально утвержденная версия истории помалкивала. И с пылом неофитов понесли свет знаний народу. Затеяли самиздатовский сборник «Мы — сами!», он неожиданно получил хороший прием и расходился влет не только среди нас, но и на митингах, демонстрациях и дальше по стране. Начальство институтское и партийное до поры смотрело на эти забавы сквозь пальцы, но когда мы вынесли на обложку анонс материала «За Советы без коммунистов», разгорелся дичайший скандал.

Нас не выперли из института только потому, что времена поменялись и по Москве прошли первые политические демонстрации, на которых требовали всего и сразу.

Мы печатали сборник, участвовали в движухе, обрели некую известность и, скорее всего, сгинули как и прочие идеалисты, если бы не пришел капитализм. Его никто не ждал, все верили, что еще чуть-чуть, немножко поднажать, наладить — и у нас будет самый настоящий социализм с джинсами и кока-колой. Как в Венгрии. Или даже как в Польше, со свободными профсоюзами. Но получился дикий капитализм — а какой мог получиться еще, если никакого другого никто не представлял? Нам ведь партийные агитаторы и пропагандисты только об ужасах и про загнивание вещали.

Вот в то время новообразованная профсоюзная газета и попала, как кур в ощип. В стране наблюдался дефицит компьютеров, принтеров да сканеров, а ВЦСПС от щедрот вдруг отписал изданию несколько комплектов, на обзаведение. Ушлый редактор немедленно и в полном соответствии с новыми веяниями создал при газете рекламное агентство, типа на самоокупаемость выйти. А как только оно раскрутилось, переквалифицировался вместе со всей редакцией в пионеров советской рекламы и скрылся в туман самостоятельного плавания, не забыв прихватить переоформленную с газеты на агентство технику.

К счастью, не всю — кое-что осталось, но без редактора, верстальщиков, художников и журналистов это легло мертвым грузом. Избранное на волне перестройки молодое профсоюзное начальство почесало в затылке и додумалось до того, что новым временам требуются новые решения. А раз так — то почему бы не пригласить на работу уже готовую команду, то есть редакцию сборничка в нашем лице?

Вот так началось самое веселое время в моей жизни, когда мы, несколько свежих выпускников пединститута, поднимали рухнувшую газету. Уже можно стало говорить обо всем, мы отрывались на полную катушку, шокируя «взрослую» прессу самиздатовскими подходами и радуя профсоюзное начальство растущими тиражами.

Мало-помалу известность газеты росла, СССР разваливался, ВЦСПС канул в небытие вместе со старыми, партийными кадрами, а появившуюся на его месте новую профсоюзную федерацию возглавили молодые по советским меркам лидеры. И они прибрали нас под свое крыло.

— Приехали, Константин Ианович!

Я вскинулся — точно, уже шлагбаум на воротах в поселок, еще метров триста и двухэтажная дачка, ни разу не особняк, но мне и семейству хватает.

— Спасибо, Володя, езжай домой, а я тут денька три побуду.

— А как же вы один?

— Ничего, справлюсь, с умным домом не пропаду, а если что, позвоню соседям или охране. Тем более, завтра домработница придет.

— Ну тогда до свидания!

Володя укатил, а я прошел в дом, встретивший меня слабым гулом газового котла — автоматика не просто получила сигнал электромобиля еще от ЦКБ, а ознакомилась с прогнозом и включила отопление, поскольку ночь обещали холодную.

Но я все равно разжег камин, настоящий, на дровах, не эти новомодные горелки или, того хуже, видеопроекции с инфракрасным обогревателем.

А вот разогнулся я не сразу, боль стрельнула вдоль позвоночника прямо в мозг, где взорвалась тысячей искр. Чуть не упал на колени и не рухнул головой в огонь, но удержался и, тяжело дыша, пережидал атаку. Прав Володя, нечего мне в таком состоянии одному делать, нужно, чтобы рядом кто-то был.

Но понемножку отдышался и добрел до любимого кресла, плюхнулся, включил массаж и, глядя на весело пляшущие на березовых полешках оранжевые язычки, вернулся к любимому занятию стариков — к воспоминаниям.

В качестве главной профсоюзной газеты мы пытались внедрять наши самоуправленческие идеи, но жизнь, что называется, вносила свои коррективы: пришли «святые девяностые», чтоб им. Мы мотались по стране и писали о полугодовых (и больше) задержках зарплаты, о гребаной приватизации, о забастовках, о вставших предприятиях, о глухом отчаянии в небольших городках, построенных вокруг единственного завода.

Время нервное до инфарктов — профсоюзы унаследовали немало недвижимости, на которую тут же нашлось множество жадных охотников. Да еще специфический налоговый статус и другие особенности, из-за чего у нас в редакции еженедельно появлялись разнообразные организмы с крайне выгодными проектами типа немедленной организации супер-банка, через который пойдут все зарплаты, трансформации домов отдыха в санаторно-курортный холдинг, запуска сверхпроекта «помощи ветеранам» и так далее. И это не считая обыкновенных сумасшедших, которые слетаются в редакции, как мотыльки на свет. Кто требует описать что его инопланетяне преследуют, кто приносит для публикации роман про бояр в девяти томах по триста страниц каждый, кто просто забрасывает письмами и кляузами по любому поводу.

Сколько раз к нам приходили серьезные мальчики в красных пиджаках, цепурах толщиной в палец и с тяжелыми барсетками, предлагая фантастические перспективы, да только мы не сломались, не прогнулись и не продались.

Чем особо горжусь — сумели организовать бартерную «зарплатную» схему, тогда многим вместо живых денег платили продукцией. Кому шифером, кому мягкой игрушкой, кому водкой, а кому и стальной арматурой… Вот мы и создали нечто вроде биржи, где полученное обменивалось или продавалось.

Только все это нервов стоило, меня в тридцать лет микроинфаркт шибанул. Потом головокружения начались, боли в суставах и так далее, но когда стало поспокойнее, организм справился, плюс доступ к хорошим врачам помог.

А как «угар НЭПа» прошел, руководство подкинуло идею создавать лейбористскую партию, для чего меня избрали в исполком профсоюзной федерации, а потом, когда опыта набрался, в Трехстороннюю комиссию по урегулированию трудовых споров. Труд и капитал в чистом виде, с арбитром-государством. Ну и пошло-поехало, в итоге пропихнули в Думу. Вот уж где дурдом похлеще редакционного!

Опыт общения с прожектерами и братками очень пригодился — народный избранник ведь близок к вожделенному корыту бюджета, если депутата обаять и навешать лапши на уши, можно и самому присосаться. Нет, ни в какие аферы я не влез, в сомнительных схемах не участвовал, дурацких законопроектов типа «все запретить!» не вносил и за них не голосовал. Работал, занимался все теми же трудовыми вопросами.

Понемногу появились квартиры, машины, дача… А ведь правы были классики, бытие определяет сознание — по моим же меркам начала девяностых я трансформировался в натурального буржуя. А еще, помимо положенных по закону благ, депутаты живут, так сказать, в «режиме наибольшего благоприятствования».

Журналисты, конечно, крови попили — любому, кто на виду, каждое лыко в строку. Сделаешь замечание — напишут «наорал», неудачно выскажешься — раздуют в попрание основ, купишь дорогую вещь — косяком пойдут намеки на левые доходы. Все под микроскопом, и жена, и дети, и ближайшие друзья.

Которых не так уж и много — Митю угробил инсульт, Юра погиб в Донецке, когда возил туда гуманитарку, после чего мы все чуть не пересобачились из-за спора о национальной политике. Едва сошлись в том, что большевики козлы со своей украинизацией. А три месяца назад помер Валерка, самый младший из нашей институтской группы самоуправленцев, и мы остались всего вчетвером. Леша еще в начале девяностых ушел в науку, стал крупным специалистом по махновскому движению и регулярно присылал мне свои книги. Федя набрался редакторского опыта и перешел в православный журнал, крестился и ныне воцерквленный человек. Колька поступил умнее всех — ушел на фриланс, журналистские расследования, аналитика и все такое.

В позвоночнике опять стрельнуло — нас осталось мало, мы да наша боль…

Добрел до стеллажа, проверил заправку анализатора-инъектора, присобачил его на руку, поморщился от укола. Дисплейчик выдал показатели — бывало и хуже, но все равно так себе, надо завязывать с сидением допоздна, пора спать ложиться.

За следующий день мне позвонили все домашние — беспокоились. Жена, сын, дочка, зять, старшие внуки… Спрашивали, как состояние, не нужно ли чего, тревожно всматривались в мое изображение на экране, выслушивали отказы и ссылки на то, что домработница уже здесь, после чего с облегчением прощались. Я не в обиде — у них хватает собственных забот, ни к чему дергать зря. Другое дело, если реально поплохеет.

Ближе к вечеру позвонил Никита:

— Привет, я договорился. Приезжай завтра часам к двум.

— С кем, о чем?

Он улыбнулся во всю ширь дисплея и повторил:

— Приезжай к двум, обсудим. Все, привет, у меня консилиум.

И отключился.

Я прямо всю голову сломал — что там такое серьезное, что он по коммуникатору не захотел говорить?

Серьезных оказалось аж трое — Никитин коллега-академик, с ним ерзавший от нетерпения молодой доктор наук, и тщательный до занудности юрист.

Академик вальяжно пожал мне руку, после взаимного представления доктор раскрыл свой диагностический кейс и буквально за несколько минут прогнал меня через экспресс-анализ. Академик рассмотрел голограмму отчета и важно кивнул:

— Вы нам подходите.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — тут же вступил юрист и подсунул мне планшет.

Думский опыт дал хорошую закалку, без которой продраться через юридический новояз порой невозможно — десять тысяч предупреждений о возможных последствиях эксперимента, побочных явлениях, отказы от претензий и прочая, прочая, прочая…

— Я согласен.

Юрист вытащил из портфеля верификатор:

— Вы же понимаете, Константин Иванович, одного вашего согласия мало. И подписи мало, и отпечатка пальцев.

Никита развел руками — ничего не поделаешь. Искины нынче такие картинки рисовать могут, что все актеры, музыканты и правоохранители воют, приходится серьезные документы «развернутым электронным согласием» подтверждать.

— Ну что же, — благосклонно кивнул мне академик, — ждем вас в Центре.

— А вы не можете хотя бы вкратце обрисовать, что меня ждет?

Он переглянулся с Никитой и юристом, а потом, уловив их согласие, ответил:

— Мы разрабатываем своего рода нанороботов, которые могут самостоятельно исправлять дефекты организма.

— То есть, Рыжий не все разбазарил?

— Ну что вы, — усмехнулся академик, — сколько лет прошло, к тому же, помимо него, столько людей честно работало!

Через три дня я лег в ФЦМН. Ну как лег — приехал, академик встретил лично, передал тому самому доктору, а уж он довел до палаты и объяснил, что первая процедура состоится утром, как только аппарат подстроят под мои параметры.

Уж не знаю, чего они там намудрили, но вполне приятный зуд, начавшися минут через пять после укладки моего бренного тела в капсулу, начал перерастать в настоящую боль, а еще минуты через три я уже орал благим матом, отчего перепуганный доктор поспешил вернуть все в исходное состояние.

Академик зашел после обеда.

— У вас, Константин Иванович, непереносимость. Такое бывает, и довольно часто, но в вашем случае мы ее не ожидали. Вы можете отказаться от дальнейших экспериментов, но если честно, мы очень заинтересованы в вашем участии, уж больно у вас параметры интересные.

— Так я же от болевого шока окочурюсь. Может, анестезию?

— Видите ли, — он потеребил несуществующую бородку, — обычная анестезия в сочетании с нашим методом дает стопроцентную смертность.

— И как же вы предлагаете продолжать?

— Есть способ, но он совсем экспериментальный…

— Я согласен, мне терять нечего. Что за способ?

— Знаете, есть такая восточная методика — представлять, что очаг боли находится не внутри тела, а снаружи, так легче контролировать боль. Мы можем отключить сознание и как бы вывести его наружу…

— Это как?

— Я даже толком объяснить не смогу, терминология еще не сложилась. Ну, скажем, ваше сознание временно переносится, так сказать, в ноосферу, а по окончании процедуры возвращается обратно.

Боль в позвоночнике стрельнула в голову с такой силой, что я чуть не покачнулся и выдавил сквозь сжатые зубы:

— Я согласен.

— Тогда я приглашу нашего юриста, развернутого согласия тут недостаточно.

Верификацию провели максимальную — с тремя свидетелями, сканированием радужной оболочки глаза, записью голоса и внешнего вида, рандомными жестами по команде искина.

На следующую процедуру, кроме капсулы, подготовили глухой шлем, от которого меня все время тянули хихикать — он сильно смахивал формой на помесь шлемов имперских штурмовиков и Дарта Вейдера. Но появление Никиты показало мне, что все крайне серьезно.

— Костя, ты точно уверен? Еще не поздно отказаться.

Если бы меня всю ночь не мучали боли, я бы, может, и отказался. Но как представил себе, что снова терпеть….

— Уверен. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

А когда укладывался в капсулу, поймал его взгляд — Никита смотрел, будто прощался и у меня засосало под ложечкой.

Шлем долго пристраивали мне на голову, потом доктор спросил, готов ли я, и включил свою шарманку.

Приятный зуд все усиливался, но в боль не переходил, зато перед глазами поплыли разноцветные круги, а потом открылся тоннель в психоделической расцветке. Сколько я летел сквозь него, не скажу — зажмурился от слишком яркого света, а когда открыл глаза, обнаружил себя на жесткой деревянной полке, под драповым пальто, воняющим прогорклым маслом, с полувыпавшей из пальцев книжкой.

В прострации закрыл ее, чтобы посмотреть название — «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В старой орфографии, с ятями и фитами.

Интересные эксперименты в ФЦМН, первый сон Веры Павловны, мать его.

Сон мне, яркие огни...

Апрель 1917, Александровский уезд

Сон мне, значит, яркие огни…

Как увидел книжку — тело само подскочило, гулко стукнулось о потолок и принялось с шипением тереть ударенную макушку. Боли я не почувствовал, но, как бы это сказать поточнее, резкость изображения пропала. То есть я видел книги, понимал, кто их автор, даже мог вспомнить содержание, но буквы, если в них вглядываться, расплывались.

Что еще странно, из глубин сознания поднималось удивление — откуда я знаю, о чем в этих книгах написано? Как откуда, если я их читал! Но удивление не пропадало, словно какая-то часть меня забыла, что знает и умеет другая. Чтобы доказать самому себе, напрягся, вспомнил и пересказал суть. А потом еще, и еще, так до утра таращился в деревянную стенку вагона — или домика? Нет, все-таки вагона! — и перебирал содержимое памяти.

Когда совсем рассвело, поезд по высокому мосту пересек широкую реку, въехал в предместья, миновал древние фабрички, заводы, одноэтажные домики, здания повыше и, наконец, медленно вкатился на перрон. Пассажиры хлынули наружу, в здание вокзала из красного кирпича. Мое участие во сне опять свелось к минимуму: вокруг кипела незнакомая жизнь, по речи, одежде и технике мне показалось, что это южнорусские края первой трети прошлого века. Изобилие лозунгов на красном намекало на первые годы Советской власти, но я разглядел очевидного двуглавого орла на вывеске, а еще с грехом пополам разобрал последнюю букву в названии станции — «ять», или как она там называется? Все это еще больше запутало ситуацию, так что я решил отдаться течению и перестал напрягать голову лишними во сне вопросами.

Сквозь вязкую муть события протащили меня в билетную кассу, потом на площадь с полукругом аллеек, обсаженных молодыми, только-только зазеленевшими ясенями. Проскочила мыслишка, что за девять лет они здорово подросли, но тренькнул колокол и я снова очутился в поезде, только другом, с сидячими местами как в советских электричках. Поразмыслить и понаблюдать не получилось, я несколько раз терял фокус и уплывал, а когда возвращался в тот же сон, принимался опять и опять перебирать воспоминания.

Причем они сливались с содержимым сна и я с трудом мог различить, где мое, а где навеянное — перед глазами появлялись мутные лица вроде бы знакомых мне людей, картинки тюремного быта, почему-то всплыло имя Сидора Лютого, из «Неуловимых мстителей», что ли? Опробованное решение пустить сон на самотек помогло и в этот раз, я тупо наблюдал, как состав тыркается между остановками и разъездами, на бесчисленных полустанках сходят и садятся люди. На поворотах в окне виднелся паровоз с густым черным дымом из трубы, белыми усами пара и некогда зеленые вагоны, закопченные до серого цвета.

Все переменилось часа через три или четыре, когда поезд дочухал до почти такого же как в городе с «ятем» кирпичного вокзальчика, кондуктор невнятно прокричал название станции, половина вагона вместе со мной, похватав мешки и чемоданы, ринулась на выход.

Поток протащил меня сквозь станционное здание и выбросил на немощеную площадь, над которой витало густое амбре навоза от лошадей, запряженных в плотно стоявшие подводы. Приехавшие закидывали в них мешки и прочий скарб, лобызались с возчиками, уже щелкнул кнут и двинулась первая телега, скрипнув колесами.

— Ось ты хде! — радостно прогудело над ухом.

Здоровый мужик в пиджаке поверх вышиванки сгреб меня в охапку и сжал, рассмотреть его удалось только через добрую минуту. Густые брови, нависшие над глубоко сидящими глазами, резкие скулы… Лицо тоже смутно знакомо — я его точно знал, но не помнил имени. Как не помнил (или не знал?) названия места, куда я приехал.

— Что это за станция?

Мужик хохотнул:

— Ты шо, Нестор? Сказився? Не впизнав Пологи?

И тут у меня как щелкнуло внутри — все стало на свои места. Станция Пологи, весна 1917-го, встречает Савва Махно, а я, стало быть, смотрю на мир глазами его младшего брата Нестора.

— Гей, шо невеселый? — встряхнул меня Савва. — Все добре! Царя скинули, тебе з каторги выпустили, зараз заживемо!

Брат потащил меня за собой, отмахиваясь от тянувшихся со всех сторон лошадиных морд и расталкивая непроворных обывателей. Добрался до телеги, запряженной гнедым коньком, ловко закинул в нее мой чемодан, взобрался на облучок и махнул рукой:

— Чого ждешь? Сидай!

Я залез в телегу, Савва тряхнул вожжами. Уже на выезде с площади нас обогнала пароконная повозка, возчик щеголял полукомбинезоном и шляпой с перышком.

— Это кто?

— Ти шо? Це ж немец, с колонии! Бачишь, тачанка с ресорой! — в речи Саввы сквозанула очевидная зависть.

И точно, кучер, повозка, люди и багаж в ней, даже кони выглядели несколько иначе — вроде те же костюмы и сюртуки, та же упряжь, но все подороже и ухоженней. Мягко прошелестев мимо, тачанка оставила нас чихать от пыли.

За полчаса неспешной дороги Савва успел рассказать мне все домашние новости, я в ответ поведал о жизни и быте в Бутырках, и мы понемногу замолкли.

Мимо тянулась бесконечная ровная степь — никаких лесополос, только редкие деревца. Разве что пересекли тянувшуюся слева балку с небольшим ручьем.

Я лежал в тряской телеге и размышлял над особенностями сна — если бы не муть как от близорукости, можно рассмотреть все в деталях, но и так видно, что одежда у людей разная, поклажа разная, лошади разные, вообще ничего одинакового нет! А к примеру, в тех же самых «Неуловимых» у всех офицеров мундиры из одинаковой ткани, одинакового срока носки, одинаково чистенькие и отглаженные. В кино-то понятно — получили бюджет, закупили материалец оптом, пошили костюмы, а в жизни так не бывает. Даже уставная одежда, которая вроде бы должна быть полностью одинакова, всегда отличается. Темнее, светлее, чуть другого тона, перешита, потерта и так далее. Всегда веселился, когда на реконструкторов глядел — изображают, скажем, 41-й год, все до последней мелочи аутентично, пошились идеально, но не дай бог испачкать дорогущие обновки. Не говоря уж про общую сытость организмов, с трудом влезающих в галифе и гимнастерки.

А тут все разное, как в настоящей жизни. Есть немцы, есть селяне, есть вообще рвань. И ее скоро будет все больше и больше — война, за ней гражданская, за ней разруха…

Невеселые времена во сне надвигаются.

Стал вспоминать, чем Нестор в реале-то занимался в 1917 году — коммуны создавал хлеборобские, «Черную гвардию», чтобы с корниловским мятежом бороться, Советы устанавливал, с Украинской народной республикой бодался… Вот ведь поворот — человек вышел из тюрьмы, гол и бос, а через год-полтора водил армию тысяч в восемьдесят штыков и сабель. Как так? И помнят его до сих пор!

Значит, верно угадал, куда новую жизнь налаживать, хоть и по анархическому разумению, иначе хрен бы за ним народ пошел. Но большевики подписали в Бресте похабный мир с немцами и все полетело в сраное говнище — сперва австро-немецкая оккупация, потом война всех против всех на три года. Вот интересно, а что бы я мог сделать на месте Махно?

Союз бедных хлеборобов — по сути, профсоюз, можно было усилить. Во! С немцами-колонистами отношения наладить! Ведь как раз на них оккупанты и опирались, а всякие революционеры пытались раскулачить. Интересно могло бы получится…

Савва присвистнул и хлестнул лошадь вожжами:

— Майже приихали!

Я приподнялся — впереди широко раскинулся городок, уже виднелись беленые хатки, на ближних лугах паслись коровы, угольным дымком тянуло от чугунолитейного заводика Кернера и предприятий поменьше, шумели вдоль русла Гайчура деревья… Теплая волна поднималась в груди, как и должно при встрече с родиной после долгой отлучки.

Забавный щенок выбежал из-за первого же плетня и принялся по-взрослому гавкать на телегу с лошадью. Ну, это он, наверное, думал, что по взрослому — скалил зубки, топорщил мягенькую черную шерстку на загривке и вообще был необычайно грозен, до того момента, как наглотался пыли и сел на задницу у ворот, смешно отфыркиваясь.

У крытой железом хаты укладывал мешки в телегу сивый мужик изрядного роста, проводивший нас настороженным взглядом из-под лакового козырька картуза.

— Это кто, Лука Гречаный, что ли?

— Вин тепер Лука Карпыч, хай вин сказыться! — цыкнул зубом Савва.

— А что так?

— Куркулем став. Дви хаты, чотыри корови, три коня и мельницу в аренду взяв, всех обклав, вси йому довжни.

— Это когда он успел?

— Та як прийшов пораненый в чотырнацатом роци.

Однако! Если Лука так поднялся за три года, то сколько он лихвы с односельчан драл? Но расчеты мои прервал шедший навстречу взвод солдат, бодро голосивший непонятную на слух песню — не русскую, не украинскую, но очевидно славянскую. И одеты необычно — форма русская, а вот вместо фуражек или папах странные широкие пилотки.

— Сербы, — объяснил Савва, не дожидаясь вопроса, — з австрийских вийск у полон взяли, дви дивизии з них зробили, один полк у Гуляй-Поле стоить.

Как там Алиса говорила? Все чудесатее и чудесатее? Что-то я никаких сербов в связи с махновщиной не помнил, разве что Олеко Дундич, да и то в Первой конной, и вообще не факт, что он серб.

— У полку русска кулеметна команда, их офицеры милициею заправляють и комитетом.

— Каким комите…

— Нестор! Жывый! — раздалось из проулка.

К нам метнулась и запрыгнула в повозку темная фигура. Я даже не успел ничего разглядеть, как меня стиснули в объятиях, только еще крепче, чем Савва в Пологах.

— Воскрес! З мертвых! Мы вже й не чулы! — наконец-то чернявый парень цыганистого вида отстранил меня на вытянутых руках, не переставая разглядывать и широко улыбаясь.

А я, глядя на кудрявые волосы и залихватские усы, с трудом узнал того мальчонку, что десять лет назад прилип к нашей группе:

— Исидор! Лютый! Здорово! Ты как?

— Да батрачу, да чого я, ты як?

— Все расскажу, как группу соберем. Я книжек привез, изучать будем.

— Оце молодец!

Новость о моем приезде распространялась быстрее молнии — не успели мы по шляху доехать до Великой улицы, как набежали старые друзья и товарищи, и на базарную площадь въехали уже в окружении небольшой толпы человек на пятнадцать-двадцать.

На меня полились местные новости, в которых я поначалу ничего не понимал — Сербский полк, уездный правительственный комиссар, сев, Общественный комитет, разоблачение агентов полиции, самостийный Всеукраинский съезд, настроение учителей… Свобода! Царя нет! Даешь безвластное общество!

— Айда до школы! — гаркнул Лютый, — там добалакаем!

И меня, даже не дав умыться с дороги, веселой гурьбой поволокли в классы гимназии. Чтобы как-то сбить напор товарищей, вывалил им все книги, их тут же расхватали и принялись листать.

— Ого! Ты все это прочитал?

— Ну… почти.

— Здорово! Объяснишь нам, если шо.

Тут же с ходу порешили создать «школу анархистского актива», не дожидаясь, когда из ссылки или эмиграции вернутся Антони, Рогдаев или Аршинов, куда более подкованные в теории. Но даже без теории у меня есть чему учить — в свое время трижды проходил курсы в Академии труда, бывшей Школе профсоюзного движения, и даже сам сподобился читать в ней лекции. Пока же я собирался передать товарищам свой профсоюзный опыт по организации ячеек, больничных касс и тому подобного, включая начатки психологии и теории управления. Ведь если выстраивать структуру, неважно, военную или гражданскую, без этого никуда.

В разгар споров о будущей школе дверь класса распахнулась и к нам решительно вошла хрестоматийная гарна дивчина — «чорноброва, чорноока», лет двадцати пяти, кровь с молоком, разве что шея у нее по-крестьянски широковата.

— Що тут видбуваеться? — классическим жестом уперла она руки в боки.

— Агафья Андреевна, — заголосили товарищи, — Нестор вернулся, нам бы поговорить!

— Прохання сторонних звильнити гимназию! — насупилась валькирия.

— То Кузьменка, вчителька, из «Просвиты», — шепнул мне на ухо Лютый.

Пока ребята уговаривали ее оставить нас на часок-другой, я внимательно ее рассматривал. Прямо идеал жены-украинки, такая и хозяйство держать будет, и пьяного мужа сковородкой или скалкой встретит. Мужа, ха. А Махно-то до сих пор неженатый ходит. Была у него сердечная привязанность еще до тюрьмы, да не дождалась, вышла замуж и уехала куда-то под Юзовку.

— Не бильше годины! — отрезала Кузьменко и величественно удалилась.

— Откуда такая? Не помню среди гуляй-польцев…

Мне наперебой объяснили, что приезжая, что учителя вообще с войной сильно опатриотились, что «Просвита» имени Шевченка стоит тут за автономию, а то и за самойстийность.

— Вот так, Нестор, — объяснил мне, ероша светлые волосы, Филипп Крат. — У нас и так мало образованных людей, так еще учителя в сторону национального вопроса повернули. Но молодые, горячие, стремятся помочь. Вон, обучают грамоте неимущих, сельскую темноту просвещают.

Значит, можно хоть в какой-то части привлечь их к нашей будущей «школе». Пусть хотя бы курс истории прочитают, а там, глядишь, втянем в настоящую работу.

Сумбурные разговоры, прыгавшие с установления связи с другими группами к разбору полицейских архивов, от необходимости создавать Крестьянский союз к налаживанию контактов с рабочими, от школы к листовкам, продолжались часа три, пока Савва попросту не выдернул меня из дружеской сутолоки и не повез к себе домой.

Круговерть товарищей и смешение в мыслях не давали понять, где я, где Махно, чьими глазами я смотрю сон, кто из нас говорит и что будет дальше. Но Савва, наконец, довез до своего дома — все такого же, в три маленьких окна, стоявшего чуть вглубь от улицы. Меня захлестнули воспоминания о матери, не дождавшейся Махно, вскипела злоба на полицейских, которые при аресте посмели ее ударить, на выдавших меня и товарищей агентов, тоска по семье. Когда телега остановилась, эмоции забили таким фонтаном, что я потерял сознание.

203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ

Темнота.

Легкий озоновый запах, покалывание в руках и ногах.

— Очнулись, Константин Иванович?

Аккуратная рука подняла наглазники, я сощурился — свет не слишком яркий, но после темноты резковат. Сквозь веки несколько ошалевшим взглядом обвел все вокруг — капсулу, напичканное аппаратурой помещение и доброжелательно улыбавшегося доктора наук.

— Очнулся.

— Как себя чувствуете? — он говорил со мной и одновременно просматривал столбцы данных на голографической панели.

— Слегка голова кружится.

— И все?

Я прислушался к себе — покалывание прошло, больше ничего не болело, даже спина молчала. Неужели все, вылечился?

— Да, только голова.

— Хорошо, голова у всех кружится.

— Встать можно?

— Сразу не надо, еще минут десять полежите.

Он опять уставился в свои данные, короткими взмахами рук листая таблицы и через минуту удовлетворенно заметил:

— Ну что же, пробный этап прошел очень неплохо, параметры в пределах нормы, к основной программе приступим дня через два-три, а пока посмотрим на реакцию организма.

Да, рано я обрадовался, чуда захотел, вжик — и здоровенький. Оказывается, перед началом собственно лечения как минимум еще месяц процедур и тестов.

Когда я выбрался из капсулы, появился вальяжный академик и тщательно расспросил про ощущения, даже самые мимолетные. Вытянул из меня буквально все — и как палец на ноге чесался, и как под веками зудело, но больше всего он удивился рассказу о сновидениях.

— Махно???

— Да, представьте себе. Все очень подробно, в деталях, от поезда в Александровске до Гуляй-Поля.

— Странно, я бы понял такие сны, будь вы историком, специалистом по Гражданской войне…

— Может, это из-за книги? Леша, товарищ мой институтский, как раз по этому периоду монографию написал и презентовал мне недавно.

— Возможно, возможно… Но знаете, чем спокойнее и размытее сны, тем легче проходит процесс, у вас же явное перевозбуждение коры головного мозга. Пожалуй, придется вам устроить информационное голодание денька на два. Выдержите?

А куда деваться…

Без информации, к потокам которой я привык за последние десятилетия, оказалось непросто. Тренированный ум требовал коммуникатора, панелей с новостями, разговоров с товарищами и родней, да хотя бы музыкальной программы!

Но — нет.

Только зеленоватые стены, матовое окно, еле слышная фоновая мелодия, короткие реплики медперсонала и все. Наверное, так страдают пьяницы с похмелья — адски хочется выпить, а взять негде. Даже бумажные книги читать нельзя, чтобы не перевозбуждать мозги, иначе, как сказал академик, последствия могут быть самые непредсказуемые, вплоть до летальных.

К исходу первого дня мучений, чтобы занять себя, я принялся вспоминать все, что знал о Махно.

Вернее, чем он занимался весь 1917-й год — так-то спроси любого и каждый ответит, что Батька катался на тачанках и воевал с белыми и красными. Но ведь в 17-м никаких белых и красных не было! Из Лешиных книжек я смутно помнил про организацию Крестьянского союза и создание «Черной гвардии» в момент корниловщины, но для целого года это маловато. Что же он сделал за год до прихода немцев, что люди поверили в него, как в икону?

И можно ли было сделать лучше?

Вот это меня и зацепило. Я крутил и вертел ситуацию и так, и эдак, стараясь вытянуть из глубин памяти все, что возможно. Оружие для «Черной гвардии»? Да, причем совсем рядом — если я не путаю, полковник Дроздовский во время марша «из Румынии походом» очень неплохо поживился на Мелитопольских военных складах, а это совсем рядом от Гуляй-Поля! Распатронить их — будет, чем встретить гетманцев и австрийцев.

Самоуправление? Наверняка, да еще создание сети профсоюзов, хоть крестьянских, хоть рабочих. Установление связей с единомышленниками? Само собой! Экспроприации и конфискации? Да, но с умом. К примеру, неплохо бы наладить рабочие связи с немецкими колониями, а не вставать с ними в конфронтацию — просто потому, что оккупанты естественным образом будут опираться именно на местных немцев.

Но вот что у Махно хреново — почти нет промышленной базы, чисто сельскохозяйственный регион. Ну захватывал Бердянск, Александровск, Екатеринослав, но там у него опоры не было. А ведь рядом — Донбасс! Луганские заводы! Да в конце концов, Махно и до Харькова дотягивался, а Харьков — промышленный город!

А ведь было такое образование в те годы, что объединило и хлебное Приазовье, и заводские районы — Донецко-Криворожская республика, и стоял у нее во главе очень интересный человек, Федор Сергеев по кличке Артем, погибший в 1921 году… И если наладить контакт и взаимодействие, то многое можно пустить по более выгодному варианту. Во всяком случае, менее кровавому, если снять некоторые бессмысленные конфликты.

Они во многом проистекали из тогдашнего понимания анархизма и коммунизма, наивного и романтического. Типа, эх, отменим государство и завтра же заживем вольной жизнью! Эх, свалим буржуазию и заживем мировой коммуной! Эх, украинизируем Малороссию и будет у нас союзная республика! Ага, разбежались, так дела не делаются, с высоты ста с лишним прошедших лет нестыковки между идеями и возможностями их осуществления видны очень неплохо.

Студентом я тоже бы наломал дров, но от «ошибок молодости» меня отделяли несколько десятилетий опыта. И более глубокое понимание социальных процессов, и знания, и умение обходить потенциально опасные места.

Хм… Получается, я на месте Нестора мог бы сыграть лучше. Правда, не факт, что потом не завалил бы все к чертям собачьим, но моя профсоюзная, партийная и думская карьера давали мне основания думать, что я бы справился. С людьми я говорить научен, связи налаживать тоже, на теории и практике управления столько шишек набил…

Я снова вернулся ко сну — к Савве, Исидору и друзьям, вспоминал их лица и жесты, но чем дальше, те больше росло понимание, что некоторые вещи пролезли в сон непонятно как. Тот же полукомбинезон на немце мог, скорее, появиться в сне про Великую Депрессию в Америке. Про полк сербов я раньше вообще не знал, как и названия предприятий в Гуляй-Поле или имена владельцев.

Но все равно, слишком все подробно и детально, с запахами и цветами, с текстурой и звуками, никакая супер-пупер нейросеть на квантовых компьютерах так не может, даже в самых дорогущих играх с полным погружением в виртуальный мир. Хотя память такая штука, что может из своих глубин что угодно подкинуть, особенно, если ее подключить к хитрой аппаратуре и простимулировать.

Жаль, что сон. Что не говори, интересно было бы сыграть за Нестора.

Гость из Австралии

Июль 1917, Гуляй-Поле

Вторая процедура в капсуле грозила вылиться в разочарование — обстановка во сне больше всего напоминала эко-отель, только слишком «эко», замороченном насчет полной аутентичности. Никакой тебе электроники — ни голографической панели, ни коммуникаторов, зато древние жестяные ведра, деревянные лавки, вязаные из тряпочек коврики и вышитые полотенца. Даже фоновый звук сделали — из-за побеленых известкой стен неслось хрюканье, квохтанье и негромкий ритмичный стук со скрипом, вроде по улице едет телега с лошадью.

И никакого Махно, просто сельский дом.

Я встал, протер глаза и обнаружил на стене небольшое зеркало — мутное, с отошедшей местами амальгамой и будто погрызенным краем.

А, нет, есть Махно — скуластое лицо, глубоко посаженные глаза и довольно длинные волосы. Но судя по отсутствию маузеров и сабель, гражданская еще не началась. Потянулся, хрустнул спиной, нашел штаны и сел на лавку одеваться. На столе, придавленные крынкой, лежали амбарная книга и несколько листов бумаги, я вытянул верхний.

«Декларация Гуляй-Польского Крестьянского союза», так-так. «Трудовое крестьянство Гуляй-Польского района считает своим неотъемлемым правом провозгласить помещичьи, монастырские и государственные земли общественным достоянием и провести это провозглашение в недалеком будущем в жизнь». То есть черный передел во всей красе, но в конце призыв ко всему трудовому крестьянству не только «подготовляться к этому акту справедливости и проводить его в жизнь», а создавать товарищества по обработке земли.

Листовка напечатана на сероватой рыхлой бумаге, почти промокашке. Сразу пришло понимание, что на такой лучше пером не писать — будет цепляться, кляксить, а чернила расплывутся. Словно в подтверждение этого за крынкой валялся сточенный наполовину карандаш.

Скрипнул дверью, вышел в сени, чуть не наступив на деревянные грабли. Вокруг сплошная экзотика пейзанской жизни — плетеные из лозы корзины, на стене два старых, сточенных почти до обуха, серпа, над дверью приколочена непременная подкова.

Стоило появиться во дворе, как со скамейки у плетня поднялся Исидор-Сидор:

— Доброго ранку, Нестор! Тамо до тебе ходаки.

— Опять? Откуда?

— С Туркенивской волости та Малой Михайлывки…

Брови сами съехались к переносице — ну ладно туркеневцы, соседи, но Малая Михайловка совсем далеко, до нее, как до Александровска.

— Видать, серьезное дело.

— Не серьйознише Новогригорывки!

Ого, а это вообще не наша Екатеринославская, а Таврическая губерния!

«Наша», надо же как вжился.

— Зараз буду, только умоюсь и поснидаю. Сам-то ел?

— Ага, я туточки тебе зачекаю.

Сидя за столом и уминая гречневую кашу под молоко из той самой крынки, просматривал толстенную и уже изрядно растрепанную книгу для записей:

1 мая. Манифистация по улицам Гуляй-Поля. Присоединилась пулеметная команда. Вынесли резолюцию «Долой правительство и все партии.

5 мая. Договорено с пулеметчиками об обучении тт. Ф.Крата, А.Марченко и Х.Горелика.

10 мая. Крестьянский съезд в Александровске. Доклад о том, что трудовое крестьянство Гуляй-Польской волости не доверяет дела революции общественным комитетам и взяло комитет под свой контроль.

19 мая. Поездка секретарем Комитета Крестьянского Союза из Гуляй-Поля по району для организации в селах и в деревнях Крестьянских Союзов.

21 мая. Во время нашего отсутствия в Гуляй-Поле приезжали новые инструкторы из Александровска, держали речи за войну и Учредительное Собрание и пытались провести свои резолюции, но крестьяне и рабочие Гуляй-Поля эти резолюции отклонили.

1 июня. Выехал в Александровск на конференцию по объединению всех александровских анархистов в федерацию.

5 июня. Забастовка рабочих Гуляй-Польского союза металлистов и деревообделочников с целью повышения платы в 80 и 100 процентов.

6 июня. Контрпредложение хозяев на 35-40 процентов.

8 июня. Хозяева, первым Кернер, после долгой торговли, согласились на 80-100.

Еще из записей следовало, что Махно и гуляй-польская группа анархистов оказались во главе крестьянского и рабочего движения не только в Александровском, но и в соседних уездах. Они же составляли костяк Советов и сумели инфильтрировать «Общественные комитеты» настолько, что могли продавить любое свое или заблокировать любое чужое решение. Красавцы, что уж говорить! Разве что не стоило писать про обучение пулеметчиков в открытую.

Натянул черную косоворотку, поглядел с сомнением на недавнюю обновку — полотняный френч, перекрашенный по моей, то есть Махно, просьбе, тоже в черный. В окно било жаркое июльское солнце, так что френч остался висеть на гвоздике, а вот револьвер перекочевал в карман штанов.

Нет, не тот велодог, с которым я приехал из Москвы, а полноценный «наган». Полюбовался на клеймо «Тульский импер. Петра Велик. оруж. Заводъ 1915», усмехнулся, что Петр — велик, и отправился в Совет, вместе с Лютым, который по дороге сыпал на меня утреннюю сводку новостей:

— Поручик Кудинов уихав, бильш нихто нам у милиции не перешкодить.

— Добре.

— Селяни перестали платити орендну плату помищикам та кулакам.

— И то добре.

— Рада на паровой мельнице «Надежда» виришила молоть незаможним без оплати.

— А что хозяин?

— А що вин? Промовчал.

Я хмыкнул — странно, что хозяин так легко согласился.

— А що? Ты их тоди, на забастовке, справно выкрутив. Ты им як сказав, то вони бильш не заперечують, сидять, як мыши пид веником.

— Да? И что же я такого сказал, не помню…

— Як ти казав? Зараз, зараз… А, от: «С нами габузиться для вашего оглода не сростно».

Я успел поздороваться с очередным жителем, а потом вдруг до меня дошло, что это ни разу не суржик, и я замер с поднятой ногой. Успевший зацепиться языком за односельчанина Сидор налетел на меня, и мы оба чуть не грохнулись в желтую пыль улицы.

Это как это? До сего момента сон был предельно аутентичен и никаких анахронизмов в нем не наблюдалось. Понятное дело, что сон мой, а фразу эту из Стругацких я знал, но раньше-то ничего похожего не случалось! Выходит, я могу влиять на события во сне? Ну и отличненько, сейчас мы тут устроим небольшой раскардаш…

Полдня в Совете состояли преимущественно в «приеме по личным вопросам» — со всего уезда, губернии и, кажется, всей Новороссии, ехали к Махно за советом. Ну я и вжарил:

— Вам, товарищи, первым делом надо объединиться в союз. А как сделаете, готовьте крестьян к захвату помещичьих, государственных и монастырских земель в общественное достояние, только с умом.

— Хорошо было бы если бы из Гуляй-Поля начали это действие первые, — невысокий мужик выложил перед собой две ладони-лопаты, покрытые твердыми мозолями.

— Почему?

Тут уж загомонили все приехавшие, сгрудившись тесной кучей у стола:

— Организаторов у нас нема!

— До нас мало що доходить!

— Точно! Навить цих, як их, ораторив из Олександривська ще не бачили!

— Читаем редко что…

— Погодите, а как же вы прокламацию нашего союза получили? — я показал на свернутую трубочкой листовку в тяжелой руке.

— Сыны наши прислали, с юзовских шахт!

Приходилось раз за разом раскладывать все по полочкам, объяснять каждую загогулину, давая не просто советы, а натуральные пошаговые инструкции. Их старательно записывали и принимали почти без возражений. Почти — потому что идея не дробить крупные хозяйства шла вразрез с желанием получить землю.

— Та земля, которая толком не обрабатывается, ее разделять среди нуждающихся. А большие, товарные хозяйства — в них лучше организовать сельхозкоммуну.

— Да зачем?

— У вас такое хозяйство есть?

— А як же ж, Пашкевича, щоб його перевернуло та пидкинуло!

— Сколько пшеницы с десятины там снимают?

Мужики запереглядывались, зачесали в потылицах, наконец, тот невысокий осторожно сказал:

— Пудов шестьдесят-семьдесят.

— А у вас сколько выходит?

— Так сорок, редко когда пятьдесят.

— Вот, то есть большое хозяйство на той же земле зарабатывает больше, вот и считайте, что вам выгоднее.

Они опять зашевелили губами, считая возможный урожай, потом тяжело качали головами:

— Это ж сколько тыщ пудов хлеба лишних!

— Вот, а на выручку с них и жатки, и веялки и даже локомобиль купить можно!

— Так это надо прямо сейчас землю отбирать, — загорелся один из ходоков, — чтобы урожай наш был!

— Рано, товарищи! Из Александровска или даже Екатеринослава могут послать войска, а мы пока не сможем дать им отпор. Так что готовьтесь и запасайте оружие, а делегатов в помощь мы вам пришлем.

Оружие мы принялись добывать где только возможно, но пока набрали совсем ничего. Зато ездивший по всему Приазовью Савва потихоньку раскидывал сеть информаторов, выяснял, где какие военные склады и части, у кого в личном владении есть интересующие нас стволы. Очень помогал союз железнодорожников — как раз у них в пакгаузах и хранилась большая часть оружия и боеприпасов. Так что в «час Ч» мы могли бы без сложностей экспроприировать порядка двухсот-трехсот винтовок, а уже потом думать, что делать с большими складами.

Оружейный вопрос мы обсуждали вечером, после того как свалили все ходоки и я хоть немного пришел в себя от бесконечных повторений.

— Ну что же, пришло время создавать боевую дружину. Что у нас с оружием?

— Маем трохи, тильки для себе, — усмехнулся в залихватские усы Сидор с дальнего конце стола.

— А точнее? Сколько пистолетов, винтовок, пулеметов?

— Пулеме-е-тов… — протянул гость из путейцев. — Ну ты загнул, Нестор!

— Немцы-колонисты сховали один, в Зильбертале, — подсказал Савва.

— Так они же меннониты, непротивленцы?

— Не, ци лютераны.

— Хорошо, с пулеметом ясно, едем забирать. С винтовками что?

Оружия насчитали с гулькин нос — десяток стволов, не считая разнокалиберных дробовиков и пистолетов. Людей нашлось куда больше — авторитет гуляй-польской группы анархистов на высоте еще с первой революции и только вырос за прошедшие три месяца, многие предпочитали прилепиться к очевидной силе.

Вот десять человек и поехало, выбрал тех, кто служил, обрядили с миру по нитке в солдатские гимнастерки и шаровары, чтоб максимально единообразно. На рукава красные повязки, на головы фуражки — почти регулярное войско. К этому самодельный мандат с печатью, три пролетки и жуть до чего серьезные лица.

— Гутен таг, герр Шенбахер, — вошел я в дом шольца, старосты колонии. — Я Нестор Махно, командир боевой дружины Гуляй-Польского Совета, вот мои полномочия.

За спиной переминались Сидор и еще один боец, остальные построились во дворе и ждали с винтовками «к ноге». Шольц, благообразный дед во всем черном и в шлерах на деревянной подошве, приставил очки к глазам, будто пенсне, и прочел документ, а потом бросил быстрый взгляд в окно. Строй из семи человек убедил его, что тут все по-взрослому.

— Гут, — резюмировал дед, — чему обязан?

— У вас в колонии укрывают пулемет. Согласно приказа Общественного комитета Александровска, полученного сегодня, мы обязаны его реквизировать.

Дед насупился и попытался отговориться незнанием.

— Герр Шенбахер, мы точно знаем про пулемет, мне придется проводить обыск, мешать людям работать и отдыхать. Давайте лучше по-доброму, сегодня вы нам поможете, завтра мы вам.

— И чем вы нам можете помочь?

— Да хотя бы охрану выделим, когда вы в Пологи или Александровск на базар поедете. Время непростое, в степи пошаливают…

Тонкий-тонкий намек на толстые-толстые обстоятельства Шольц воспринял мгновенно — дураков в старостах не держат. Пожавшись еще минут пять для порядка, он послал мальчишку за неким Киршем и после краткой перепалки с ним на немецком вытребовал пулемет. Где Кирш его взял и зачем он Киршу — бог весть, тоже почтенного возраста человек, а сыновей в доме нет. Видать, от окружающих нахватался — шоб було!

«Максимку» вытащили из обширного сарая, набитого сеном, отряхнули от соломы и водрузили на повозку тупым рылом назад, укутав попоной.

Ну вот у нас и первая тачанка.

— Нахрена им столько сена? — спросил после выезда за околицу один из дружинников.

— Коров годуваты, — тут же объяснил Сидор. — Червона порода, цилый рик у стойли, сина не напасешься.

— Да где ж они его столько берут?

— А, ты ж не тутошний, дывись!

Лютый повел рукой в сторону, где блестела гладь запруды.

— Ци запруды воны всим миром робилы, луги заливають навколо, сино косять, яблуни вирощують, груши, сливы, вишни, персики та абрикосы.

Действительно, колония утопала в садах — в Гуляй-Поле такого размаха не было.

«Максим» произвел оглушительное впечатление, особенно когда его по моей указке продемонстрировали «ученикам» пулеметной школы. Но один пулемет — это не о чем, рулить будут бронепоезда и кавалерийские рейды.

— У тебя нет столяра-краснодеревщика? — в коридоре я цапнул путейца за рукав. — И маляра хорошего.

— Тебе покрасить чего или вывеску намалевать? — совсем не удивился путеец.

— Скорее, вывеску.

— Так Лютого зови, он знатно малевать умеет! А столяров тебе лучше в союзе деревообделочников поискать.

Так я и поступил. Задача, поставленная двум пролетариям, заставила одного крякнуть, другого хекнуть и дружно зачесать в затылке. Но быстренько посовещавшись, столяр отправился выполнять, а Сидор Лютый задержался в дверях:

— Дывный ты став писля каторги, якесь иньшый…

— Это как?

— Ну, говориш дывно.

— Так это меня в Бутырской тюрьме научили — чем чище и правильней говоришь, тем больше тебе веры. Только господских словечек не надо, они отпугивают.

Сидор хмыкнул и ушел.

А мне приволокли ворох телеграмм, из которых следовало, что вокруг нас одни начальники. Совет в Екатеринославе желал одного, земство в Александровске другого, Общественный комитет из Екатеринослава третьего и все это, в свою очередь, противоречило указаниям загадочных Юзагенквара и Начвосо, а также льющимся с самого верха распоряжениям Временного правительства и Петросовета. Я, конечно, представлял, что в 1917 году творился сущий балаган, но чтобы настолько…

Поэтому поступил по старой максиме «Не торопись исполнять, подожди, пока отменят» и занялся другими делами, форматируя сон по своему разумению.

Среди «дружинников» и примкнувших нашлось несколько убывших с фронта по ранению, в том числе целых два прапорщика и даже один поручик, бывший учитель гимназии. Им я выдал в обучение свое войско, потребовав хотя бы вчерне обтесать за минимально возможное время. А на возражения, что втроем никак не управиться, ответил:

— В уезде и волости полно комиссованных с фронта офицеров. Мобилизуйте и приставьте к делу, а если откажутся — изымайте оружие и пусть каждый день отмечаются в Совете.

Все равно никакого выхода, кроме превращения в полевого командира, в этой каше не светило, оставалось надеяться, что я сумею перенаправить «стихийное творчество масс» от разрушения к созиданию. Ну хоть немного.

Нестроевых соратников заслал в земство, выбить кадастр и провести ревизию помещичьих земель — отменить «черный передел» не в моих силах, тем более, сам Махно к этому подталкивал, так лучше эту волну возглавить, провести конфискации без эксцессов, да еще и очков поднабрать.

Я постоянно мотался верхами по волости, разруливая непонятки на местах, а вечерами и ночью заседал и «работал с документами», урывая на сон три-четыре часа. В круговерти первого года революции, при метаниях Временного правительства и растерянности властей на местах следовало нахапать как можно больше.

— Граждане! — надрывался я на очередном митинге. — Кроме нас самих никто не защитит революцию и не разовьет ее! Революция наше прямое дело, каждый трудящийся должен быть ее смелым носителем, истинным революционным защитником!

Слова лились сами, сказывался навык к публичным выступлениям, только приходилось следить, чтобы не ляпнуть те самые «господские словечки» из XXI века. Говорил не торопясь, с паузами, но так получалось даже убедительней и доходчивей.

— Мы в Совете выделили не только земельную секцию, но также боевую милицию, для защиты от всех угнетателей трудового народа! Но по-настоящему боевой она станет только тогда, когда мы все от мала до велика скажем, что это наше детище! Когда мы все вокруг нее объединимся и будем поддерживать ее не на словах, а на деле!

Из толпы раздались крики: «Да здравствует революция!»

— Слушайте же, товарищи! Если вы пришли в распоряжение Совета, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, объехать все помещичьи имения, кулацкие хутора и немецкие богатые колонии, изъять у буржуазии все огнестрельное оружие! Но ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии.

— А ты кто такой будешь, чтоб командовать? — скептически выкрикнул из второго-третьего ряда справный мужик с аккуратно расчесанными усами.

— Председатель Гуляй-Польского Совета.

— Тю, много вас таких на нашу шею… — протянул усатый, но его уже взяли под руки пробившиеся сквозь толпу дружинники.

— Это кто? — тихо спросил я всезнающего Сидора.

— Софрон Мосиевич Глух, куркуль. Млын у него та локомобиль. И гроши на зрист дае.

Ого, олигарх — мельница, паровая машина, да к тому же ростовщик!

— И как к нему местные?

— Давно б порвали, тильки на владу озираються. Дуже багато должны, а вин про-цент, — выговорил по слогам Лютый, — вымагае.

— А ну пусти! Пусти! — орал Софрон, пока его тащили к трибуне. — Вы не власть, я вас не признаю!

— Ну вот и хорошо, — шепнул я удивленному помощнику, а вслух проорал: — Сим объявляю, что Совет тоже не признает Софрона Глуха и не считает его гражданином!

После чего настоял, чтобы Глуха сейчас же отпустили, а собравшимся сказал, что за слова, пусть самые дурацкие, арестовывать нельзя. Не хочет человек признавать общество — пусть сам устраивается, мы ему помогать и защищать с сего момента не обязаны.

На том и разошлись, но люди сказанное поняли: ночью хозяйство Софрона запылало с трех сторон. Или с четырех, мы следствие не проводили, даже несмотря на вопли самого Глуха, примчавшегося спозаранок в Совет.

Под смешки дежурных я просто выставил его на улицу со словами «Коли не признаешь — так и не признавай».

За несколько дней летучие группы по десять-пятнадцать человек на подводах прошерстили не только нашу, но и соседние волости: Пологскую, Белогорьевскую, Туркеневскую, Краснопольскую. Каждую группу возглавлял кто-нибудь из гуляй-польских анархистов и строго следил, чтобы никто не увлекался и не сорвался в грабеж, за который нарушителям был обещан суд на сходе — суровый и беспощадный.

К середине июля оружия насобирали, правда, очень разного — маузеры, мосинки, «винчестеры русские», помимо архаики типа однозарядных берданок, винтовок Шасспо и Кропачека, не говоря уж об охотничьих ружьях. При одной мысли о снабжении эдакого музея патронами начинала болеть голова…

Но главное, что процесс пошел и уже не требовал от меня постоянного внимания, и я предпринял попытку глобального влияния на «сон» — чем дальше, тем сложнее мне верилось в объяснявшую все теорию сновидения, уж больно все реально и вещно. А списывать все на голимый солипсизм недостойно мыслящего человека, так что пока я относился к происходящему как своего рода нейрокомпьютерной игре с полным погружением.

При помощи товарищей в Гуляй-Поле и Александровске я послал в Харьков и Юзовку несколько телеграмм и, наконец, получил ответ:

«Приехал пятнадцатого тчк ближайшую неделю будет городе тчк фидельман»

Найти человека среди трехсот пятидесяти тысяч жителей — задача непростая, если только этот человек не принадлежит к левым партиям. Все они, особенно лидеры и функционеры, лет за двадцать образовали единую тусовку — в России сидели в одних и тех же тюрьмах, в эмиграции ходили в одни и те же кабаки, по возвращении оказались в одних и тех же комитетах. Не говоря уж о постоянных миграциях из трудовиков в эсеры, из интернационалистов в эсдеки, из анархистов в максималисты и так далее, порой совершенно непредсказуемыми зигзагами.

Вот закинутые мной удочки и принесли улов, за которым мы поехали в Харьков с Лютым, бросив дела на моих «заместителей» — они и так тянули почти всю работу, я-то все время или с ходоками общался, или по уезду мотался.

Всем объявили, что в Харькове нас интересует «Бюллетень кооперации Юга России» и налаживание связей с этим замечательным движением.

Июль 1917, Харьков

Борис Фидельман, из молодых анархистов-индивидуалистов, поражал неуемной энергией — он писал стихи, собирал запорожские шабли, выступал на митингах и вообще жил полной жизнью, но при этом знал в городе всех и каждого, кто был хоть немного левее кадетов.

Он-то и привел нас в один из комитетов Харьковского Совета, где нас встретил невысокий, лет на пять старше Махно человек с непокорным клоком волос надо лбом и очень светлыми голубыми глазами.

— Вот, это товарищ Сергеев, а это товарищ Махно, — представил нас Фидельман и тут же умчался по своим многочисленным делам.

Я рассматривал Сергеева — то ли на молодого Шукшина похож, то ли на актера Петренко в молодости же, но тот ли это человек, который мне нужен? Сомнения разрешились самым простым и незатейливым образом: на столе, подкладкой вверх, лежала кепка, выставив на всеобщее обозрение этикетку с названием название Silberston & Sons Ltd, Brisbane.

— Do you speak English? — вырвалось у меня помимо воли.

— Sure I do, — только и выговорил ошарашенный Сергеев.

— Значит, вы и есть тот самый «товарищ Артем», — я еще раз встряхнул его руку, — очень рад, вы-то мне и нужны!

Мы долго присматривались друг к другу, искали общих знакомых среди участников прошлой революции и сидевших с Махно в Бутырке, радовались, когда находили таких, но понемногу прощупывание закончилось, и мы перешли к серьезным разговорам.

Поначалу — о том, что сделано и что делается, а затем и о высоких материях. О марксизме, о грядущей пролетарской революции, о революции мировой… Так-то Сергеев человек вполне образованный, даже студентом был в Императорском высшем техническом училище, а в эмиграции слушал курс Русской высшей школы общественных наук, но я имел сто с лишним лет форы. И даже не понимание, а знание, куда зарулит Россию та или иная идея.

Вот и долбил его, убеждая, что мировой революции нам не видать — слишком разные страны в мире, и если рвется слабое звено цепи, то не факт, что порвутся другие. Что все рассуждения и выводы Маркса сделаны на материале Англии и Германии, то есть стран промышленных. Россия же — страна крестьянская, в ней настоящего пролетариата (не считая полукрестьян и поденщиков) миллион-два от силы на сто шестьдесят миллионов населения. И «революционный авангард» тысяч в пятьдесят.

Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.

— Ну так что ты предлагаешь, Нестор?

— Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.

— Интересные у тебя взгляды для анархиста, — заметил Сергеев под храп Лютого.

— Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.

— Ну предположим, а что ты предлагаешь?

Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».

— Смотри сам: шахты Донбасса и руда Кривого Рога, промышленность Харькова и Луганска — это хорошо, но это только две опоры, плюс рабочим и шахтерам жрать требуется. А вот если в эту конструкцию добавить хлебные районы Таврической и Екатеринославской губерний, выйдет весьма устойчивое образование. Но только если крестьяне поддержат.

— Ты что, за самостийность?

— Ни в коем случае! Как раз такая республика всем самостийникам дорогу и перекроет!

Проговорили мы до самого утра, как я потом осознал, давил на сталинское построение социализма в одной стране и нечто похожее на «народную демократию». Эдакий крестьянский рай. Уж не знаю, насколько я был убедителен, но Сергеев обещал приехать к нам, посмотреть на деяния Крестьянского союза.

Растолкал Лютого, и пошли мы искать кооператоров, но стоило нам отойти от здания бывшей Городской думы, где ныне разместился Совет, как прямо на Николаевской улице нос к носу столкнулись с Петром Шаровским — тем самым агентом, который предал и продал нашу группу десять лет назад.

Итак, она звалась Татьяной

Июль 1917, Харьков

Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:

— Нестор! Живой! Здравствуй!

Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.

Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.

На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.

— Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, — остановил я доброхотов. — Давай, Петя, побалакаем в сторонке.

Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.

— Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, — процедил я сквозь зубы.

— Нестор, ты о чем? — сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.

Сидор крепко встряхнул его:

— Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!

— Нет, нет!

— Не юли, — выдавил я сквозь зубы, — мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.

— Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!

— За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.

Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:

— Нестор Иванович! Пощади!

Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:

— Где сейчас работаешь?

— В управлении милиции Харькова…

— Шпигун??? — взревел Лютый.

— Нет, нет, делопроизводитель!

— Брешеш, вылупок!

— Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… — чуть не плакал Шаровский.

— Погоди, Сидор.

Я немного подумал — неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…

— Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…

— Меня же ваши убьют! — взвизгнул Шаровский.

— Не ссы, — я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, — не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.

— Меня не отпустят! — заныл Шаровский.

— Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.

Через полчаса мы оставили бледного Шаровского сидеть на лавочке у почтового отделения, напоследок предупредив, чтобы он даже не думал скрываться, иначе я не удержу анархистов.

— Добрый ты, — сплюнул Лютый, когда мы завернули за угол. — Застрелиты гада та й годи.

И как я не старался объяснить товарищу, что нам важнее знать о планах губернских властей, он никак не мог успокоиться, и все еще кипятился, когда мы добрались до кооператоров.

Первоначальное недоверие людей в жилетках и галстуках к двум непонятным типам в смазных сапогах понемногу развеялось, в особенности после появления разъездного экспедитора, отрекомендовавшего нас как представителей Крестьянского союза. Но все чуть было не испортил хрен в пенсне, начавший свысока поучать нас методам кооперирования. У не разрядившего свою злость Лютого чесались кулаки, а я прервал монолог «профессора»:

— Не надо нас учить, лучше помогите материально.

Он поперхнулся, подхватил на лету упавшее пенсне и тут же съехал с темы. Дальше дело пошло веселей, и мы договорились о приезде кооператоров к нам, так сказать, с выездным магазином под оплату зерном. Не перекупщикам же продавать.

Поезда, несмотря на все усилия Временного правительства и Отдела военных перевозок Генерального штаба, еще ходили, но уже не слишком придерживались расписания. Но у нас впереди вся ночь, так что довезут нас до Екатеринослава за семь часов или за девять, без разницы.

Пробившись сквозь лузгавшую семечки толпу у вокзала, лениво внимавшую очередному оратору, мы предъявили бумаги милиционерам и были допущены внутрь. В основном из-за того, что дежурство несла милиция Совета, благосклонная к идейно близким товарищам. Будь то милиция Общественного комитета, еще неизвестно, как обернулось бы.

Поезд живо напомнил мне первый сон — деревянный сверху до низу плацкарт третьего класса, свободная багажная полка, на которую я, как опытный пассажир, немедля забрался и попытался уснуть.

Хрен там.

Мозг штука непредсказуемая, особенно после ковыряний в нем яйцеголовых докторов и академиков из ФЦМН, и вместо сна меня захватила проблема переименований.

Вот, к примеру, город Екатеринослав, куда мы ехали, основан, как нетрудно догадаться, при Екатерине II и назван в ее честь (как и Екатеринодар и еще несколько поменьше). Уже Павел I, сильно не любивший мать, переименовал его в Новороссийск, но Александр I вернул первоначальное имя. Через сто с лишним лет большевики переназвали в Днепропетровск. В честь вполне живого в тот момент члена Политбюро — они вообще не стеснялись и при жизни присваивали свои имена заводам, городам, военным частям и вообще всему, что под под руку подворачивалось. Прошло еще лет сто, все уже начисто позабыли, кто такой Петровский, но ввиду непременной и тотальной декоммунизации город стал просто Днепром.

Сколько я не думал, мне кажется выход тут один — кто город основал, тот и назвал. И пусть мне «Петроград» нравится больше, чем «Санкт-Петербург», но исторически верно второе. Вот был Бахмут — пусть так и будет, а город Артем есть в Приморье. Построили при коммунистах Комсомольск-на-Амуре или Дзержинск под Нижним — так тому и быть.

— Лозовая! Лозовая! Кто до Лозовой, на выход! — прервал мои витания в эмпиреях крик кондуктора.

Народ завозился, просыпаясь и готовясь к выходу. Мотали портянки, увязывали сидора, чертыхаясь, напяливали пиджаки и пальтишки. В суматохе незнакомая рука аккуратно потянула у меня из-под головы заплечный мешок.

— Куда? — только и успел вякнуть я.

Но уже никуда — Лютый, занявший полку ниже, среагировал мгновенно и без затей врезал шахраю локтем по носу. Тот вякнул и шустрым скоком ввинтился в цепочку шедших на выход, так что во тьме вагона никто ничего не понял.

— Все циле? — высунулся снизу всклокоченный Сидор.

— Ага, даже выдернуть не успел.

— Лямку на руку намотай, тоди точно не высмыкнуть.

Так я и поступил, глядя, как в тусклом свете за окном проплывает название станции, вызвавшее стойкую ассоциацию с неким боем и зашедшим с левого фланга эскадроном.

Ворочался еще, наверное, час, но не заснул — а зачем мне спать, если я и так во сне? Во сне, слишком похожем на реальность…

Вот и стал перебирать все сомнения, начиная с исключительной детальности и последовательности. Ну правда же, во сне мы легко переносимся из одного места в другое, а тут шалишь, только ножками, на телеге или вот как сейчас, на поезде. И никаких провалов между событиями. Еще управление сном, возможность самому воздействовать на его течение — примерно как в сверхпродвинутых играх с полным погружением в виртуал, чем так увлекались мои внуки. Я тоже пару раз попробовал ради интереса — неплохо, но жизнь лучше. И сколько бы вычислительных мощностей не подключать, все равно есть «глубина резкости» — ближнее сделано хорошо, в мельчайших подробностях, а чем дальше от игрока, тем условнее. Здесь же все равномерно, да еще к тому же, как бы это сказать… гармонично, что ли. Ну вот есть реконструкторы, на слетах они строят аутентичные лагеря, вплоть до посуды и прочих предметов обихода, но это только на небольшом пространстве, а на фоне торчат электромобили, линии ЛЭП, гудят скоростные поезда и самолеты в небе. Даже вблизи, если приглядеться — там генератор фурычит, здесь наушники забыли убрать, а эти двое вообще заспорили и развернули в поисках аргументов голографическую панель с Интернетом.

Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».

Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.

Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.

Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.

А тут — великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.

— Синельниково! Синельниково! — заорал кондуктор — Кому в Синельниково, выходи!

На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:

— Ще година и Катеринослав.

Август 1917, Екатеринослав

Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада — Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов — вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.

С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!

Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:

— Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?

Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:

— Они в Английском клубе заседают!

— А где это? — я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.

— Так на Клубной же, угол Стародворянской! — бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.

Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы, дом губернатора и прочие солидные заведения. В том числе блестели витринными стеклами банки — Городской, Взаимного кредита, Коммерческий, Волжско-Камский, Азовско-Донской, Петроградский международный…

— Запоминай, Сидор, где какой банк, какие подходы, сколько шагов.

— Зачем?

— Чую, придется нам их экспроприировать.

За почтой, увенчанной конусом граненой крыши, мы свернули налево и через несколько минут добрались до бывшего Английского клуба.

Етицкая сила…

— Оце бардак! — крякнул Сидор.

В доме толклось до хрена народа — одни до хрипоты спорили, другие при этом пытались читать, третьи тут же ели, оставляя после себя куски хлеба, головки селедок и обглоданные кости. Вульгарное понимание анархизма — никакой власти, никакого порядка, слой мусора на затоптанном полу, опрокинутые стулья, содранные местами обои…

— А ну, — рявкнул я, — убрали за собой!

— А ты хто?

— Нестор Махно, Гуляй-Польская группа анархистов.

В комнатах возникло оживление — про нашу деятельность, охватившую половину губернии, знали.

— У нас тут свобода.

— У вас тут срач! За каким хреном вы отняли у буржуазии такое роскошное по обстановке и большое здание? Сидеть и трепаться? По губернии позарез нужны пропагандисты и организаторы! Наша школа в Гуляй-Поле задыхается без знающих товарищей!

Лютый молча нашел где-то веники, мы взялись подметать. Пристыженные анархисты кое-как убрали со столов и даже присоединились к нам, вычистив первый этаж.

Поискав знакомых по прежним временам, я попытался сподвигнуть их на работу в губернии вместо пустопорожних споров, но только два человека согласились поехать с нами. Мы набрали книжек и брошюр в киоске федерации анархистов, а когда вернулись в зал, застали сероглазую барышню, которая просила товарищей пойти с ней на рабочий митинг в городской театр, где намечалось выступление известного агитатора-большевика. Но все присутствующие заявили, что заняты и никак не могут.

Она молча поджала губы, поправила темно-русую прядь, повернулась и вышла.

— Ходимо с нею! — дернул меня Сидор. — Наш поизд тилько ввечери, успеем!

Я и сам думал так же — девушка мне понравилась, к тому же, стоило посмотреть на настроения рабочих Екатеринослава и на большевиков

Догнали ее уже на улице:

— Мы с вами!

— Ой, как хорошо! — ее по-детски пухлые губы растянулись в улыбке. — Вы знаете, я не умею говорить, да и возрастом не вышла. Очень трудно перед рабочими выступать, а нужно! Меня Татьяна зовут!

— Не бойтесь, Танечка, справимся.

И понеслось — митинг в театре, митинг на бетонном заводе, митинг на лесных пристанях… Не хочу хвастаться, но это было сродни избиению младенцев — ну что мог противопоставить мне социал-демократ из пролетариев, все образование которого сводилось к четырехклассной школе и чтению марксистской литературы в кружке? Разве что знание настроений и чаяний рабочих, ну так тут ничего нового: улучшить условия труда, не забирать на фронт, долой буржуев-капиталистов и все такое.

А за мной — тридцать лет опыта депутата Государственной думы шести созывов, подкрепленные несколькими курсами ораторского мастерства и психологии, работа в профсоюзах, знание грядущих событий и тех ям, в которые ухнула марксова идеология. Ну и понимание тактики дебатов — например, в театре я выступал последним.

Несколько раз сорвал овацию под крики «Правильно, правильно, товарищ!», но гораздо больше грело восхищение в глазах Татьяны.

Большевик, не будь дурак, сообразил насчет важности последнего слова и на пристанях записался говорить после меня. Увидев такое, я немедля подбил Таню выступить перед ним, и она, наслушавшись моих пассажей, сумела настолько зажечь аудиторию, что когда оппонент вышел говорить, люди закричали:

— Неверно!

— Правильно говорили анархисты!

— Не забивайте нам головы неправдой!

— Вы говорите неправду!

Утешало одно — по крайней мере, в вопросе о Советах мы придерживались общей позиции: чем больше у них возможностей, тем лучше. Так что после митинга на пристани большевик подошел и добродушно протянул руку:

— Петро! Эк вы меня отстегали, товарищ Махно!

— Нам бы не друг друга стегать, а общих противников.

— Кадетов и самостийников?

— Их самых. Кстати, что у вас в городе, кто верховодит?

Петр выдал все расклады — в Совете сплошь левые, эсдеки и эсеры всех разновидностей, в городской думе, избранной месяц назад, на сто двадцать мест у большевиков двадцать четыре мандата, у меньшевиков шестнадцать, еще сорок пять у эсеров.

— Неплохо…

— Город-то рабочий, сталелитейный завод, железная дорога, фабрики…

— Понятно. А что самостийники?

— Всего шесть мест взяли, оттого они наособицу, свое создают, универсалы Центральной рады печатают и распространяют.

Ну и вооружались понемногу, куда же без этого. Остальные тоже не дремали — при заводах возникали отряды Красной гвардии, даже еврейская община создала три дружины самообороны. Заодно агитаторы от всех фракций прописались в запасных батальонах Симферопольского и Феодосийского полков, изо всех сил перетягивая солдат на свою сторону.

Под эти рассказы нас проводили до вокзала, где Петр снова тряс мне руку, а Татьяна подала прохладную ладошку:

— Я так хочу посмотреть на вашу работу в Гуляй-Поле! Я столько хорошего о вашей группе слышала!

— Так приезжайте, за чем дело стало?

— Я не знаю… — потупила глаза девушка.

— Не тяните, а то тепло кончится, а в холод и распутицу ездить не здорово.

Уже в вагоне непонятно с чего развеселившийся Сидор дружески пихнул меня в бок:

— А дивчина-то в тебе закохалася!

— С чего ты взял? — вытаращил я глаза.

— Ты що, слипый? Дивилася на тебе не видриваючись, червонила, ручку подала…

— Ой, брось, мало ли с чего она краснела. Руку подала? И что, Петр тоже в меня влюбился?

— Га-га-га! А що скажеш, коли вона прииде?

Я только рукой махнул — мало ли что она сказала, может, просто хотела приятное сделать. Сколько я видел таких энтузиасток! На заседаниях и конференциях глаза горят, огонь, а как начинается работа, особенно рутинная — фьюить и нету. Так что руку подать это одно, а подхватиться да поехать за двести верст киселя хлебать — совсем другое.

Август 1917, Гуляй-Поле

В этот раз мы доехали прямо до Гуляй-Поля — пусть на товарняке от Чаплино, пусть от станции до села шесть верст, зато их можно проехать на любой попутной телеге.

Оставленный за старшего Крат огорошил новостью, что в наше отсутствие понаехали всякие партийные эмиссары из Александровского общественного комитета, умолявшие население не подрывать авторитета Временного правительства. Оно, родное, ночами не спит, все о судьбах крестьянства думает и о созыве Учредительного собрания, которое и решит вопрос о земле. А до этого светлого момента, понятное дело, надо сидеть на попе ровно и не тянуть жадные грабки к помещичьим владениям.

Заодно «временные» затеяли еще одну реформу, выделяя земельные отделы из Общественных комитетов в самостоятельную структуру, которая займется сбором с крестьян платы за аренду земли у кулаков и помещиков. По гениальному замыслу, собранные деньги волостные земельные комитеты должны передавать в уездные, а уж они передадут их землевладельцам. Ну красавцы же — на ровном месте организовать финансовый поток и оседлать его! Отличный мутный схематоз, вполне в духе «святых девяностых».

Ради такого дела пришлось тащиться на очередной митинг. Речи приехавших я слушал со все большим и большим обалдением — то ли они сами дураки, то ли считают дураками всех вокруг. Аргументация восхищала: р-р-революционное правительство обложило помещиков и кулаков большими налогами, но денег землевладельцам взять неоткуда, кроме как с арендаторов! Поэтому надо вносить арендную плату, из которой правительство заберет свою долю и ух как развернется, счастье сразу всем и полной мерой. По сути, крестьяне должны заплатить чужие налоги и спать спокойно. Причем ладно бы такое несли кадеты, они партия интеллигентская, настроения на селе чувствуют плохо. Но эсеры, которые всегда себя позиционировали именно как выразителей интересов крестьянства!

Митинг прошел под свист и крики «Долой» — ну в самом деле, надо же соображать, что, когда и кому говорить! Тут все спят и видят, как отберут землю у помещиков и кулаков и начнут на ней распоряжаться своим умом, идти против такого массового и единодушного желания — все равно, что плевать против ветра. Нет, хуже, чем плевать.

Односельчане буквально вытолкнули меня вперед:

— Скажи им, Нестор!

Пришлось вместо занятий в школе актива талдычить про землю и волю, тыкая «революционерам» из города в их же слова. Один из них краснел, два других глазели по сторонам. Черт побери, как же надоели эти митинги! Но без них никуда — тут ни интернетов, ни телевизоров, ни радио. Даже газет, можно считать, нет — доходят нечасто и малым числом, так что все на словах.

Завершился митинг забавно — после меня на трибуну взобрался украинский эсер (они с весны образовали отдельную партию) и понес самостийную пургу. Дескать, Временное правительство нам тьфу, а вот в Киеве есть настоящее, ридное наше правительство Центральной Рады. Оно, и только оно, истинно революционно, и никто кроме него не имеет права и не сможет устроить всеобщее счастье украинского народа. Закончил он громким призывом:

— Геть кацапив з нашой земли! Смерть цим гнобителям нашой ридной мови! Нехай на ридний земли живе наша влада — Центральна рада та Генеральный секретариат!

— Долой с трибуны! — тут же закричали в толпе.

— Не потрибно нам твого уряду!

Ну и запулили резолюцию совсем в анархистском духе «Мы, крестьяне и рабочие Гуляйполя, шлем Временному правительству, а заодно и киевскому правительству в лице Центральной рады и ее секретариата, проклятие как злейшим врагам нашей свободы».

Прямо так и записали, как городских делегатов при этом от злости не разорвало — не понимаю. А солдатский комитет пулеметной команды потом тихонечко ко мне подошел в полном составе и порадовал:

— Если что, Нестор Иванович, завсегда на нас рассчитывай.

Месяц разрывался между занятиями в школе и поездками по волости и окрестностям — где милицию проинспектировать, где с колонией вопросы утрясти, где объяснить приезжим из Южно-Русского союза кооператоров с кем вести дела. Де-факто я глава администрации немаленького района, но без автомобиля, асфальтовых дорог и налаженного аппарата. Косяков море, но у людей громадное желание все разгрести и наладить, а если кто начинал сачковать или крысить, то его гнали сами крестьяне. Но все равно, очень многое приходилось делать самому.

Польза от поездок была, а как только первые коммуны, осторожно названные «Товариществами по обработке земли», удачно запродали урожай кооператорам, к нам зачастили ходоки на предмет организации новых «колхозов».

Мы даже предлагали вступать бывшим владельцам земли, если невмочь с ней расстаться. С тем прицелом, что среди кулаков много толковых хозяев, кто мог бы возглавить коммуны. Да только они, может, и взялись бы, но рядовые селяне видеть их (за редкими исключениями) в руководстве никак не желали.

По итогам я еще раз убедился, что нужно ставить собственную типографию — позарез нужны брошюры с инструкциями агрономическими, политическими, по работе Советов и еще по тысяче других вопросов. Нужна конкретика, простым, сильным и живым языком, чтобы не слишком образованные люди не замирали в раздумьях, а сразу бы получали руководство к действию.

Только кто все это будет делать? У меня уже мозоль на среднем пальце от вставки с пером, и времени нет — мне бы школу вытянуть.

В один из дней, когда я корпел над очередной листовкой, с крыльца Совета раздался ехидный голос Сидора:

— Нестор, тут до тебе…

Я схватился за голову и застонал — только ходоков мне сейчас и не хватало, собьют с мысли, потом лови ее!

— Нестор! — уже более настойчиво позвал Лютый.

Шваркнув ручку, с которой на мою писанину тут же грохнулась здоровенная клякса, я рванул дверь:

— Ну что еще?

Сидор сделал рожу «Ну я же говорил», а из-за его плеча шагнула Таня:

— Здравствуйте, Нестор!

От ее звонкого голоса я застыл столбом.

— Вот, я приехала!

— Проходите, — в растерянности пробормотал я и спохватился: — Давайте ваш чемодан! Ого, какой тяжелый! Как же вы его дотащили?

— Там «Ундервуд», машинка пишущая, я умею на ней печатать.

— Зачем же ты ее тащила?

— А я из дома ушла!

Вся власть Советам!

Сентябрь 1917, Гуляй-Поле

Час от часу не легче! Мало мне геморроя с устроением новой жизни, с наскоками всяких администраторов из уезда и губернии, с глухим недовольством кулаков, с чрезмерным энтузиазмом дорвавшихся до земли крестьян, так еще и эмансипированная девица на мою голову! Вот зачем я ее приглашал приехать? Поделом тебе, старый хрен Константин Иванович — привык, что такие реверансы есть форма вежливости и ни к чему не обязывают, так тут времена другие и нравы другие!

Хорошо хоть с жильем все устроилось почти по щучьему велению — Агаша Кузьменко взяла Татьяну к себе на квартиру. В смысле не в городской дом с ванной, клозетом и прочими удобствами, а в половину хаты с печью. Вода — в колодце, удобства — во дворе. Интересно, долго ли городская барышня в таком дауншифтинге протянет.

Но пока она держалась неплохо — поставила в Совете свою трещотку и бодро-весело печатала на ней листовки и постановления. Настолько бодро, что к нам повадились экскурсанты смотреть на такое чудо. А соратнички из числа молодых-неженатых старались попасть в Совет как можно чаще. Неудивительно — Татьяна, что называется «аппетитная», с обаятельной улыбкой, при которой на слегка пухлых щечках едва намечаются ямочки. Невысокая, не худая и не полная — такие либо расплываются в квашню и превращаются в «теток», если за собой не следят, либо наоборот стройнеют.

Но близко воздыхатели не подбирались — городская, образованная! Да к тому же под крылом самого Нестора!

А я тоже старался держать дистанцию, хотя Татьяна при каждом удобном случае тыкалась ко мне за советом, так что работать стало заметно труднее. Одно счастье, по вечерам, когда все сваливали, а Сидор караулил вход, я садился за машинку — уметь-то я умел, я же в штабе округа на такой печатал. Не прямо на «ундервуде», а на чисто механической, оттого всю жизнь по клавишам со страшной силой колотил. Электрические машинки в штабе тоже были, ГДР-овские, кажется, но солдат к такому ценному имуществу близко не подпускали, на них работали только вольнонаемные, обычно офицерские жены.

Но все равно на «Ундервуд» пришлось переучиваться — клавиатура-то дореформенная, ЙІУКЕН вместо родного ЙЦУКЕНа, буквы Ц и Э вообще на место бекспейса уехали. Хорошо хоть новых-старых только две добавилось — ять и та самая I, зато ни фиты, ни ижицы.

Вот и колотил я понемногу тезисы для листовок или наброски для статей. Тем более повод неубиенный — корниловщина! Нас-то она практически не затронула, если не считать телеграммы из Екатеринослава, которую я зачитал бывшим в тот момент рядом:

— В Гуляй-Поле зпт Совет РКиСД тчк Образовать боевой комитет которым принять все меры сохранению порядка спокойствия тчк обеспечить надежную охрану складов зпт установить надежную связь частей войск советом тчк принять меры разоружению следующих фронта тчк находится боевой готовности исполнять приказы только совета тчк гаврилов тчк.

Савва, недавно общим решением поставленный в начальники милиции, машинально поправил заткнутый за пояс пистолет:

— Шо будемо робыты?

Остальные тоже смотрели на меня, ожидая решения.

— А ничего.

Легкий шумок недоумения и облегчения пронесся по Совету.

— Боевой комитет, товарищи, у нас и так есть, буржуазию мы разоружили, все дела в волости крепко взяли в свои руки. Кто с фронта бежит, у того и без приказов винтовки отбираем. Так что зря не полошимся и действуем по плану.

Где-то под Петроградом агитаторы останавливали эшелоны, стрелялись генералы, в Могилеве будущий создатель Добровольческой армии Алексеев арестовал будущего командующего Добровольческой армии Корнилова, но все это бурление нас не затронуло. Разве что Екатеринославский Совет с перепугу выдал оружие Федерации анархистов, так что нам нежданно-негаданно перепало тридцать ящиков винтовок. Ну и пользуясь «чрезвычайными» полномочиями, начисто разогнали все самостийные и временные органы, установив, смешно сказать, единовластие в лице Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.

И, не дожидаясь Декрета о земле, приступили к конфискации помещичьих и церковных угодий, опираясь на кадастровые документы, вытрясенные из земства. Но без раздачи — каждому достанется с гулькин нос, будто и не было. А поскольку желающих в «колохозы» уже хватало, товарищества на эти земли и сажали.

Опять потянулась волна ходоков из окрестных волостей с однотипными вопросами — а как, а что, а в каком порядке? Урывая часы ото сна, я набрасывал своего рода земельный катехизис, но конца-края этому не предвиделось.

Темные теплые ночи радовали звездопадом, днем низкое солнце грело жарче, чем весной, в степи с каждым вдохом чистого и прозрачного воздуха тело наливалось силой и свежестью, а я копался в бумагах. Или удирал от них в поездки по волости — за лето я неплохо насобачился ездить верхом и править повозкой, умения совершенно необходимые в приазовской степи. Меня (вернее, мою черную косоворотку или френч) уже узнавали издалека, здоровались и затевали неспешные селянские разговоры о грядущем. И снова я до стиснутых зубов жалел, что не успеваю накропать простенькую брошюру с ответами на основные вопросы.

Из соседней Успеновской волости я вернулся в третьем часу дня, сразу же расседлал Серко и задал ему сена. Конь фыркнул, требуя корма посущественней, но получил только похлопывание по шее и половинку яблока:

— Не капризничай, жуй, что дают!

Очень я его хорошо понимал — сейчас опять перебирать документы, писать ответы, от которых у меня уже голова кругом. Смешно, насаждаю вольные Советы и анархию бюрократическими методами. Эх, мне бы телестудию, вот бы развернулся!

Проскочил мимо Татьяны, тут же появился Сидор, из своего закутка взмахнул рукой Савва — все в порядке!

Через полчаса, взяв очередные листы с верха стопки, я уперся в ровные строчки «анархического катехизиса», прочитал пару абзацев и начал накидывать правку, помечая строки по старой газетной привычке корректорскими значками. На середине текста пришла самодовольная мысль «А неплохо получается!», но следом я напоролся на пассаж о необходимости применения силы к тем, кто против. Так-то впереди у нас года три-четыре сплошного применения силы и превышения пределов необходимой обороны, но зачем приучать к этому заранее?

Вторым темпом меня, как ушатом холодной воды, накрыло озарением — я ведь это не писал, я же только тезисы успел набросать! Пока задерганный мозг метался между «Враги подбросили!» и «Наконец-то сон порвался!», я внимательно осмотрел странички.

«Ундервуд», через два интервала, с широкими полями — ровно то, что надо для правки и заметок. Суматошно полез искать наброски тезисов — а нету! Это что же получается, Татьяна по моим кривым записям нашлепала вполне годный текст? Ну, за исключением некоторых моментов.

Сжимая напечатанное в руках, вылез из-за стола и пошел на стрекот пишущей машинки и некоторое время бродил по Совету от Крата к Савве, наблюдая за реакцией Татьяны. Она спряталась за высокой кареткой «Ундервуда» и не переставала колотить по клавишам, но боковым зрением я поймал пару взглядов искоса — то ли она мою реакцию отслеживала, то ли просто поглядывала на «начальство», не поймешь. Так и не решив, что это за взгляды, я рубанул с плеча и положил листы перед ней:

— Ты расписала?

Она молча кивнула, от ключиц вверх поползла красная волна.

— Молодец, хорошо получилось!

Краснота залила щеки доверху. Господи, что за время неиспорченное — похвалишь барышню, а она запунцовеет, как маков цвет!

— Только есть несколько замечаний, вот смотри…

— Ой, а эти закорючки что значат? — ее пальчик ткнул в мою правку.

— Корректурные знаки. Заменить, удалить, вставить, поменять местами, добавить пробел, красную строку и так далее.

— А почему применение силы вычеркнуто?

— Желательно не множить насилие в мире без крайней нужды, его и так слишком много.

— Но ведь есть же такие, кто никак с нами не согласится!

Эх, как у нее все легко и просто!

— Есть. Но с ними можно иначе, через бойкот, изгнание и так далее. Пока они на нас оружие не подняли — мы их не трогаем.

— Это как с Софроном Глухом? — подколола Татьяна.

И откуда только узнала?

— Именно так. Мы его не трогали, а что он себе врагов пол-села нажил, ну так кто же ему виноват?

Она состроила недоверчивую гримаску и снова уткнулась в разбираемый текст. Возились мы с ним почти до вечера, но все-таки у нас получился тот самый «катехизис».

Когда Татьяна собрала свои вещички в небольшую сумочку и совсем собралась уходить, меня вдруг озарило:

— А я ведь даже твоей фамилии не знаю!

Татьяна присела в шутливом книксене:

— Ольшанская.

— Из поляков, что ли? — громыхнул тоже засобиравшийся домой Крат.

— Да, — потупилась Татьяна и тихо добавила: — Дед после ссылки в Сибирь сюда переехал.

— Революционер, стало быть?

— Повстанец.

— Ну и славно, — закончил я выяснение родословной. — Все, по домам! И еще раз спасибо за текст!

— Не за что! — сверкнула глазами Татьяна и убежала чуть ли не вприпрыжку.

Девчонка совсем еще. Эх, был бы я лет на сорок помоложе!

Стоп.

Какие сорок, Махно на пятьдесят лет моложе меня! Самое удачное сочетание — ей двадцать, ему нет тридцати. Умная и красивая, да еще смотрит восторженным взглядом, что еще надо? Каноничненько выйдет: я — начальник, Татьяна — секретарь-машинистка, прямо как в анекдотах. Но, пожалуй, это неплохой вариант.

Раздрай во властях после корниловщины имел для нас некоторые приятные последствия: организация крепла, ее сердце — Гуляй-Польская группа анархо-коммунистов — нарабатывала авторитет, Советы укреплялись. Губернский Исполком даже возжелал иметь при себе нашего представителя, после бурного обсуждения отправили в Екатеринослав Леву Шнайдера с мандатом, в котором прописали его полномочия. Почти всю работу Исполкома волок член Федерации анархистов, с ним у Левы получились очень неплохие отношения. Шнайдер смог наладить поставки сырья для заводов Гуляй-Поля, о которых просили профсоюзы деревообделочников и металлистов.

Сентябрь 1917, Александровск

А вот на уездном уровне, в Александрове, все не так сладко: там наша активность вызывала изжогу. «Временные» всеми силами старались удержать город под своим контролем и у них неплохо получалось — собственно «вертикаль» рухнула по всей стране, и оттого в каждом городе, уезде или губернии власть оказывалась в руках тех, кто не боялся брать ответственность и работать, кто умел организовывать и добиваться исполнения. В Александровске такими людьми оказались правительственный комиссар Добченко и военный комиссар Мартынов.

Вот меня с Борей Вертельником группа анархо-коммунистов и направила общим решением выступать на тамошних заводах по приглашению рабочих и солдат. До станции Александровск 2-й мы добрались на поезде, до военных мастерских, занявших бывший завод сельхозорудий Бадовского — пешочком, мимо старого кладбища.

М-да, впечатление еще сильней, чем в Екатеринославе-Днепропетровске: никакого тебе могучего промышленного центра, никаких Днепрогэса, автозавода, моторного — так, крупный уездный город, раз в двадцать меньше знакомого мне Запорожья.

Все вывески на русском. Ну ладно еще название станции — Екатеринославская железная дорога принадлежит казне, ей положено на русском. Но городские гимназии, мужская и женская, коммереское училище, детский приют, да что там, все лавки и магазины — вывески исключительно на русском. А, нет, соврал — мелькнула одна, «Всеукраінське товариство Просвіта». Возле нее спорили три странных одетых типа: пиджаки, жилетки, шляпы и вышиванки с галстуком-веревочкой. Чисто Никита Сергеич Хрущев, не к ночи будь помянут.

На Литейной улице нас встретил представитель солдатского комитета и с ходу принялся забрасывать вопросами.

— Спокойней, товарищ, давайте всех соберем, всем ответим!

В столовую завода набилось человек двести, и каждого интересовало, что происходит в Гуляй-Поле, но больше всего солдатам хотелось знать, что делать с местной властью.

— У нас тут хватает левых эсеров и большевиков, анархисты тоже есть, — жаловался рябой солдат с рыжеватой бородкой, — да только высунешься, как военный комиссар сразу отправляет на фронт.

— Точно! Так и есть! — поддержали его остальные. — Помогите нам, товарищ Махно!

— Отозвать своих представителей из Совета и Общественного комитета не пробовали?

— Да как же, если нас сразу на фронт?

— Что, и винтовок у вас нету?

Вот с такой интервенции начался наш доклад. Рассказали о Крестьянском союзе, о Совете, о немецких колониях, о собственной милиции и школе. Солдаты слушали внимательно, задавали вопросы и шепотом обсуждали услышанное.

— Так скажу, товарищи, сейчас главное это взаимодействие и организация. Потому предлагаю установить постоянную связь с крестьянами уезда через Гуляй-Поле и дружно действовать против контрреволюции.

— Против какой контрреволюции? — крикнули из задних рядов. — Вся власть в руках революционеров! Откуда же может взяться контрреволюция?!

— Это кто там? — я тихо спросил избранного в «президиум» рябого.

— Военный комиссар Мартынов, из эсеров, — чуть не сплюнул солдат.

Военком с присными, явившись без приглашения, влезли в доклад и превратили его в диспут.

— Так вы сами и создаете контрреволюцию, господиин Мартынов! — ахнул сразу из главного калибра Вертельник.

Почти двухметровый Борис навис над собранием и принялся чехвостить власти. И вот тут я порадовался, что у нас есть школа анархистского актива — пусть слабенькая и кривенькая, но полемические приемы я не зря ребятам втолковывал.

Короче, Боря подвел Мартынова к признанию того факта, что влияние на солдат у правых эсеров и меньшевиков, засевших в Общественном комитете, не идейное, а чисто административное. И если Мартынова и Ко сместить с должности, то все их влияние рассеется как дым.

После мастерских мы успели выступить в Техническом училище и на заводе Циглера, где нас догнал взмыленный рябой солдат:

— Товарищ Махно! Товарищ Вертельник! Мартынов послал вас арестовать!

— Не слишком круто берет? — прогудел Борис.

— Так он не сам, он Добченко, комиссара от правительства, подбил!

Оружие мы с собой носили, но «оказал сопротивление при аресте и застрелен» — не самый лучший финал для моей здешней эпопеи.

— Сховаться бы вам… — предложил работяга лет пятидесяти, стриженый ежиком.

— Или тикать, — добавил рябой.

— О! — выскочил из толпы парень в тужурке железнодорожника. — Тут стрелка рядом, поезда тормозят, можно запрыгнуть!

— А когда следующий в сторону Волновахи пойдет?

— Минут через пятнадцать.

Путеец довел нас до насыпи, на которой мы и залегли. Вскоре из города по бывшей Ярмарочной, переименованной в улицу Гоголя, в сторону завода протопал целый взвод с оружием под командой перевозбужденного Мартынова.

— А если в них сейчас стрельнуть, шо будет? Разбегутся чи ни?

— Я тебе стрельну! — кулак под носом у Бориса подтвердил серьезность момента.

— А я чо, я ничо, — прыснул в кулак Вертельник.

Вот зараза, шуточки ему!

Поезд притормозил прямо у нашей лежки, и мы запрыгнули на площадку к тормозному кондуктору. Здоровенный лоб Вертельник и два пистолета убедили путейца не ссаживать непрошеных пассажиров — через час мы сошли сами и дальше поехали в Гуляй-Поле на перекладных.

Добрались только для того, чтобы срочно собраться обратно — две телеграммы из Александровска не оставляли сомнений: «временные» начали аресты «оппозиции». Нас они сцапать не успели, а вот нашу губернскую звезду, известную анархистку Марусю Никифорову и еще десятка три анархистов и большевиков определили в тюрьму.

Маруся имела весьма специфическую биографию — террористка, получившая пожизненную каторгу и бежавшая из московской женской тюрьмы во Францию, где училась скульптуре у самого Родена. А как началась Мировая война — закончила офицерскую школу и воевала на Салоникском фронте. При этом взбалмошная, но прекрасный оратор, нервная, но храбрая до отчаянности, безжалостная, но добрая к товарищам… Эдакая валькирия революции.

В любом случае, ее и остальных надо выручать.

— Савва, собирай всю милицию и всех наших. Лютый, дуй в Пологи, к Липскому.

— Навищо?

— Поезд нам нужен, шесть-семь товарных вагонов. Так, Боря, рысью к пулеметчикам, скажи, пришло их время, пусть готовят пару пулеметов к выезду.

За сутки Савва собрал около трехсот человек, из которых мы отобрали сто пятьдесят по тому же принципу, что при поездке в немецкую колонию — отряд должен выглядеть войском, а не сбродной бандой. По одежке, так сказать встречают.

Лютый, скалясь как первоклассник, дорвавшийся до карусели, спрыгнул из кабины паровоза:

— Шисть вагонив не знайшли, лише пьять!

— Сойдет. Савва, командуй погрузку!

М-да, чего нам не хватает, так это офицеров. Или опытных фельдфебелей. Савва охрип, пытаясь упорядочить процесс, но бардак и неразбериху окончательно не преодолел. Две сотни человек грузились два часа!!!

— Сидор, напомни потом, организовать учения повзводно.

— Навищо?

— Затем! — рявкнул я. — Чтобы не вошкаться вот так!

У нас ведь хватало служивших, и всю недолгую дорогу Савва под моим неусыпным оком расписывал взводных, ротных и заместителей к ним.

— Ты, Нестор, — проворчал Крат, — устраиваешь государственно-властнический балаган!

— Я, Филя, ликвидирую беспорядок. Пока у нас бойцы не окончательно сознательны, их нужно направлять и поддерживать. Вот пусть более опытные товарищи этим и займутся.

В тот момент меня больше заботила предстоящая выгрузка, нежели разногласия с товарищами, но в Александровске наше самодельное войско попрыгало из вагонов на удивление быстро, а Савва тут же сообщил ротным и взводным их новые обязанности.

Строевой шаг мы не изображали, но колонна в двести человек с винтовками при двух пулеметах внушает уважение сама по себе.

И весь караул у Общественного комитета предпочел сделать вид, что их там нет. Ну, типа покурить вышли, а что с мосинками — так времена лихие, вдруг сопрут?

Добченко, едва группа товарищей ввалилась к нему в кабинет, побелел, как парус в море, выронил папку и непонятно зачем судорожно ухватился за газету «Вестник Временного правительства».

— Где Мартынов?

— Ва-ва-ва…

— Где Мартынов? — Боря легко приподнял комиссара ручищей за шиворот.

— Тут вин! — проорали из коридора.

Комиссар очень удачно подъехал из очередной инспекции вверенных ему запасных частей. Прихватив еще парочку деятелей комитета, мы представительной делегацией отправились на Тюремную площадь, где начальство узилища немедля выдало нам на поруки товарищей по списку.

Маруся сказала комиссарам пару ласковых, после чего их отряхнули и отпустили, уговорившись считать инцидент вооруженной, но очень мирной демонстрацией, и куда более веселым строем утопали обратно на станцию, где вокруг нашего поезда уже шел стихийный митинг. Пришлось его закруглять — как бы господа комиссары не очухались и не подняли запасных нам вдогон.

Никифорова, оказавшаяся худой женщиной лет тридцати пяти, с рано состарившимся лицом, от поездки в Гуляй-поле отказалась и растворилась среди пакгаузов станции. Часть бывших арестантов последовала ее примеру, часть отправилась с нами.

В Фисках поезд остановился заправить паровоз водой, я выпрыгнул из вагона и пошел вдоль состава, проверяя, как там ребята.

И насчитал семь вагонов.

И одну платформу, на которой стоял автомобиль Мартынова.

— Это что за нахрен???

— Так ти ж наказав дияти по обстановци! — удивился Лютый, чей взвод стерег эшелон в Александрове.

Этот ухарь, пока мы шатались по городу и разгружали тюрьму, обнаружил на путях два вагона с военным имуществом и заставил путейцев прицепить их к нашему «эшелону». А когда к железнодорожникам примчался водитель Мартынова с поручением, уболтал его перейти на сторону справедливости вместе с автомобилем. Некоторые трудности вызвала погрузка на платформу, но ничего, справились.

— Сидор, чтоб ты мне был здоров! Будь добр впредь не заниматься реквизициями самовольно!

— Так я хотив як краще! Чи не вертати ж назад!

Ну да, ну да. Мародерка — наше все.

— За два вагона формы тебе спасибо, а вот «Фиат» ты зря прихватил.

— Чому?

— У нас нет бензина.

— А, — легкомысленно махнул рукой Лютый, — Бензин у Мелитополи е!

— А водитель не сбежит?

— Нового знайдемо! — радостно заржал Сидор.

Теперь я настоящий атаман — у меня двести человек войска, отдельный поезд, пулеметная команда, ундервуд и личный Fiat Tipo 3, нема только золотого запасу. Но мысли насчет него имелись, просто еще срок не пришел.

С этой вроде бы ненужной вооруженной демонстрацией, начисто отбившей охоту уездного начальства мешать анархистам, мы чуть было не просадили дело многократно важнейшее — Первый съезд Советов Гуляй-Польского района. На нем предполагалось хоть немного унифицировать все Крестьянские союзы, Советы, земельные комитеты, рабочие организации и так далее и запустить наскоро изданный «катехизис».

Тираж мы сделали с запасом, но просчитались — кроме нашей и соседних волостей к нам съехались делегаты со всего Приазовья! Бердянск, Мариуполь, Павлоград, Бахмут, Камышеваха — и это далеко не полный список! По всему получалось, что на нас ориентируются все в радиусе ста километров от Гуляй-Поля. А если добавить гостей из Юзовки и Луганска, и того больше!

Брошюрку срочно допечатывали, а мы сажали голоса в спорах, рассказывали и показывали, что и как сумели сделать, и старались аккуратно направлять общий импульс в нужную сторону. Под конец съезд выдал вполне приличную резолюцию:

Гуляйпольский Районный Съезд трудящихся решительно осуждает претензии Временного Правительства в Петрограде и Украинской Центральной Рады в Киеве на управление жизнью трудящихся и призывает Советы на местах, все трудовое население, вокруг них организовавшееся, игнорировать всякие распоряжения этих правительств. Народ — правитель для себя, в своей среде. Это — его исконная мечта, и настал час осуществления ее в жизни. Отныне вся земля, фабрики и заводы должны принадлежать трудящимся.

Трудовое крестьянство — хозяин земли, рабочие — хозяева фабрик и заводов.

Перед крестьянами стоит задача — изгнать всех помещиков и кулаков, не пожелающих заняться собственным трудом, из их усадеб и организовать в усадьбах сельскохозяйственные общины из добровольцев, крестьян и рабочих. Инициатором этого дела съезд считает Группу А.-К. и поручает ей руководство организацией его.

Правда, это постановление сильно отличалось от первоначального варианта. Едва пробежав его редакторским взором, я в очередной раз пришел в оторопь от переизбытка революционной фразы. «С полным и отчетливым сознанием революционного долга», «закрепление трудящимися достигнутых завоеваний революции, которую враги трудящихся со всех сторон душат», «угнетенный труд, который только теперь решено революционным путем избавить от этого позора», «отношение революционных крестьян к непрошенным земным владыкам» и прочий излишний пафос сквозили с каждой строки. Пришлось засесть за текст и сделать его более лаконичным и понятным, что вроде бы удалось — во всяком случае, резолюцию приняли на ура и единогласно. Более того, делегаты из Александровска умотали раньше с решительным настроем устроить перевыборы уездного Совета.

В последний день съезда я едва держался на ногах и все ждал того момента, когда все разъедутся и можно будет запереться и поспать хотя бы шесть часов. Но — рассмеши бога, расскажи ему о своих планах.

— Вечер добрый, товарищ Махно! — на стол передо мной шлепнулась австралийская кепка, а на стул уселся товарищ Сергеев.

Интернационал, Бакунин и Маркс

Октябрь 1917, Гуляй-Поле и окрестности

— Здрасьте-подвиньтесь!

— Что так неласково, Нестор?

— Заждались, к нам-де в гости обещался, а собрался аж через три месяца.

— Так революция же, дел много.

— Ой, все такие занятые, что пары дней не нашлось! Небось, в большие начальники назначили?

Сергеев наклонил голову и подозрительно уставился на меня:

— Откуда знаешь?

Я только плечами пожал — не вываливать же, что Артем выйдет в известные люди, а в 1921 году погибнет. Но все оказалось проще: у большевиков прошел съезд, объединительный и августовский. Но поскольку одновременно состоялся объединительный и августовский съезд меньшевиков, то, чтобы их не перепутать, большевики решили свой пронумеровать шестым. Вот товарища Сергеева на VI-м съезде избрали в ЦК. Серьезная, кстати говоря, должность — это в годы застоя ЦК КПСС раздулся до сотен членов и кандидатов, а тут всего-то человек двадцать или тридцать.

— Скажи лучше, с чем приехал.

— Как ты приглашал — на Крестьянский союз посмотреть.

Ага, и наверняка попытаться прибрать его к рукам.

— Это завтра с утра, мы только съезд Советов закончили, жаль, что не успел.

И еще хрен знает сколько времени я рассказывал Артему о съезде, пока не заснул сидя. Сергеев меня разбудил, и мы почли за лучшее отправиться ночевать, а разговоры разговаривать завтра, в дороге.

Поднявшись и наскоро перекусив, первым делом отправились в столярку и оттуда в литейку, знакомиться с настроениями пролетариев.

— Большевистская ячейка есть у вас?

— Не треба, — прогудел кстати подвернувшийся Вертельник, — чай, не Путиловский завод.

Сергеев с интересом взглянул на Борю, а тот значительно ухмылялся — мол, плавали-знаем, работал на Путиловском. А на вопрос «почему» ответил, что свобода важнее партийной дисциплины, Артем аж крякнул. Примерно в том же духе отвечали и деревообделочники, и мельники, и другие рабочие, не говоря уж о крестьянах из союза и Совета. Чтобы не создавать впечатления, что такое только тут, в Гуляй-Поле, повез гостя в Хвалибоговку, Мирополь и Гайчур.

На автомобиле, с понтом, надо же пыли побольше в глаза пустить! Тем более водитель застоялся и все ныл, когда же ему будет работа. Но пока поездок не было, он «фиат» весь чуть ли не по винтику перебрал, а Сидор успел обернуться аж до Мелитополя, где на военных складах выторговал две железные бочки с горючим.

— Откуда такая роскошь? — Артем два раза обошел вокруг «Фиата» и даже залез под капот, с высокомерного одобрения водителя.

— Не роскошь, а средство передвижения! Временное правительство поделилось.

— Это как? Ой, черт… — от удивления Артем треснулся о крышку капота и с шипением тер затылок.

— Реквизировал у военного комиссара. Мне-то по всему уезду и далее кататься, а он только по городу ездил.

— И баб возил, — тихо, но явственно проворчал под нос водитель, — на пьянки.

Интересно, а дошла ли цивилизация в Александровске до танцев при луне в голом виде?

Мы же ударили автопробегом по бездорожью и контрреволюции.

Водитель дергал рычаги и крутил руль, движок на степной дороге урчал не слишком громко, и Сергеев предпочел выяснить мои взгляды на будущее. Ну я и вывалил известное наверняка — Временных непременно и в ближайшее время свалят.

— И кто же?

— Да кто угодно, сам видишь, невладелые они, ни черта толком наладить не могут.

— У Корнилова не вышло.

— Так он не последний, еще какой новый сыщется. Петросовет опять же, мало ли желающих. Да только власть дело такое, взять легко, удержать трудно, боюсь, каждый одеяло в свою сторону потащит.

И никаких возможностей предотвратить грядущий кавардак, когда на каждом полустанке образуется собственная независимая и крайне самостоятельная республика, пока нет. Чего только не повылезало — литовская Тариба, молдавский Сфатул Церий, донское правительство, казахская Алаш-Орда, политцентры, ревкомы и прочие комучи десятками, не считая поляков, дашнаков, сайгаков и финнов с мусаватистами.

— Что, и Центральная рада?

— Эти в первую очередь!

Артем недоверчиво покрутил головой — и в самом деле, пока еще трудно поверить, что властью станут некие самоназначенные люди, хотя процесс, как говорил один неприятный хрен, уже пошел.

— Ты, Нестор, преувеличиваешь. Там сплошь говоруны, они никого не представляют!

— Ну так уж и никого! А Петросовет что, лучше?

— В Совете-то, по крайней мере, реальные депутаты от трудящихся! А за Центральной Радой процентов десять, не больше, национальная интеллигенция и примкнувшие.

Да, сильно на него повлияла жизнь в англосаксонском обществе, обставленном со всех сторон законами. Я горько усмехнулся.

— Да посмотри сам, — разгорячился Сергеев, — собрались незнамо кто, объявили себя «Радой», депутатов отправляли кружки численностью восемь-девять человек! К тому же лидеры то ли присвоили, то ли получили «по доверенности» по десять-пятнадцать голосов отсутствующих! Они же никого не представляют!

Ну да. Центральная Рада образовалась даже без подобия выборов — на некоем собрании, которых после Февральской революции проходило множество, объявили о создании «общественного комитета», а потом явочным порядком переименовали его в Центральную Раду и назначили органом власти. Причем в ее состав попадали случайно командированные в Киев военные, представители украинских клубов вне зависимости от численности членов, деятели «Просвиты», а в довершение всего считалось, что лидеры Рады имеют полтора-два десятка голосов каждый «по доверенности». Очень похоже на историю с исключением Бакунина из Интернационала.

Я покосился на Артема, несколько секунд соображал, стоит ли вываливать вертевшееся на языке, но решил рискнуть — в конце концов, это своего рода проверка.

— Ну да, как Генеральный совет Первого Интернационала, Бакунин об этом писал.

Наезд на Маркса с Энгельсом товарищ большевик пережил без истерик, только насупился и недружелюбно пробурчал:

— Твоего Бакунина из Интернационала выперли.

Я невежливо заржал:

— Ага, выперли. А знаешь, как?

Две трети секций Международного товарищества рабочих — так назывался Первый Интернационал — следовали антиавторитарным идеям Бакунина и французского анархиста Прудона. И голосовали соответственно, даже в Германии против марксистов активно выступали лассальянцы. А вот Маркса с Энгельсом, сторонников «партийной дисциплины» и казарменного коммунизма, это не устраивало, зато они получили большинство в Генеральном совете, на тот момент чисто техническом органе.

А дальше хитрован Энгельс сообразил: раз в уставе записано «одна секция — один голос», то нужно наплодить побольше подконтрольных секций! И пошло-поехало: рядом с многотысячной Юрской федерацией возникает Бернская секция из двадцати человек, рядом с громадной Мадридской — малюсенькая Новая мадридская, которой для гарантии поставили рулить Лафарга, зятя Маркса. Ну и еще некоторые аппаратные штучки, например, Маркс пригласил на конгресс всех своих друзей и заставил немецкие секции избрать их делегатами.

В результате сходняка 1871 года в Гааге года «авторитаристы» получили большинство в Генеральном совете — кто контролирует выборы, тот контролирует состав выборного органа, 146%, вот это вот все. После чего Генсовет элегантным движением и вопреки уставу преобразовал себя из технического в управляющий и руководящий орган Интернационала. Бакунин, за которым шло большинство членов, протестовал, но его исключили по формальному поводу. Самые многочисленные секции (испанская, швейцарская, итальянская, бельгийская, голландская, британская, французская) ушли вслед за ним, но Генеральный совет подал это как «исключение», оставшись рулить лояльным меньшинством. Так что фишка с наименованием меньшей части партии «большевиками» отнюдь не Лениным придумана. Только у Маркса с Энгельсом не вышло проект вытянуть, Интернационал после раскола потрепыхался еще годика два-три и развалился окончательно.

Пока я все это выдавал, Сергеев все шире и шире открывал глаза, невзирая на дорожную пыль столбом и отсутствие очков. Понятное дело, социал-демократы излагали эту историю совсем иначе, а о многих деталях попросту умалчивали, если не перевирали в духе «Бакунин гад и раскольник, от Маркса и Энгельса сияние исходит».

— Но откуда…

— Люди все знают, Федор. И все помнят. Не надо думать, что они слепые. А нелепая грызня между «анархистами» и «коммунистами» на руку только буржуазии.

Артем замолк и разглядывал проносившиеся мимо обочины и недалекий берег Гайчура — водитель разогнался километров до сорока, не меньше, и сосредоточенно держался за руль. Я тоже помалкивал, хотя мог бы добить гостя, например, обвинениями в плагиате «Манифеста Коммунистической партии», в который молодые Маркс с Энгельсом натащили немало общих мест из воззрений тогдашних радикальных демократов, порой переписывая фразы целиком. Широко распространенная забава в те годы — написание манифестов, кто только не отметился…

— Это неважно! — наконец разродился итогами своих раздумий Сергеев. — Маркс и Энгельс проложили самую нужную для пролетариата дорогу!

Ну хоть так, мог бы и в драку полезть.

— Ладно, на чем мы остановились? На Центральной Раде? Так я повторю тебе, Нестор — нет у них общественного мандата, чтобы власть взять.

— Да никого это не будет волновать! Царя скинули, что получили? Разброд и шатание, недовласть в лице временных. Их скинут — все пойдет вообще вразнос, у кого сила, того и власть будет!

— Ну и какая за ними сила?

— Пара корпусов как минимум.

Два великих ума, Керенский и Корнилов, в ходе «демократизации» армии придумали украинизировать 34-й и 6-й корпуса, заменив в них русских офицеров на украинских. В боях означенные соединения вроде не отличились, во всяком случае, я ничего такого не припоминал, однако, на подозрения наводила фамилия одного из корпусных командиров — Скоропадский. Уж больно хорошо к ней клеилась добавка «гетман», тем более, что его же недавно избрали атаманом «Вольного казачества», о котором я не преминул напомнить:

— Добавь к этому тысяч сорок-пятьдесят «вольных казаков». Вроде немного, но в него не принимают «враждебных к Украине». Догадайся, кого они поддержат?

Артем фыркнул.

«Фиат», словно передразнивая, подпрыгнул на кочке и фыркнул тоже. Тут уж не выдержал и фыркнул я.

Так, со смехом, и доехали до Хвалибоговки, которая отличалась от Гуляй-Поля разве что размером и названием — тот же Гайчур с вытащенными на берег лодчонками, те же хаты-мазанки, такие же длинные ометы пшеничной соломы, оставшейся после молотьбы.

Вывески лавок, крытые железом дома ближе к церкви, редкие прохожие — у всех полно дел, осень, горячее время на селе, только от самой окраины за нашим «фиатом» побежала, нарастая с каждой минутой, орава мальчишек, вопивших от радости и махавших руками куда сильнее, чем ветки яблонь и груш за палисадниками.

А уж когда мы выгрузились из авто… После первого же взгляда на наши рожи, ребятишки покатились со смеху, тыкали в нас пальцами и хватались за животы. С недоумением посмотрел на своих спутников и чуть не заржал сам: Артем ехал, пряча от пыли рот в поднятый воротник и его лицо поделилось пополам, пыльное сверху и чистое снизу. Еще веселей выглядел водитель, у которого чистыми остались подбородок под шарфом и «окуляры» вокруг глаз от очков. Полез к зеркальцу — я тоже красавец, левая щека, которую подпирал рукой, относительно чистая, правая вся в пыли.

Хорошо еще дождя не случилось, а то в машине без тента вообще бы незнамо как выглядели.

Два ведра воды и пятнадцать минут потребовались, чтобы привести себя в порядок, после чего Артем принялся, как заправский журналист, ловить селян и устраивать им опрос общественного мнения. И в Хвалибоговке, и в Мирополе, и в Гайчуре ему отвечали примерно одинаково — мы только-только получили землю и начали на ней работать, так что отвалите от нас все. Общее настроение резюмировал шебутной дедок, которого мы догнали, уже развернувшись в обратный путь:

— Чого хочимо? Та жити вильно и незалежно.

— А как же власть, правительство?

— Да чорт його батька знае, звидкиля воны взялыся! Нам воны не треба.

Авто трюхало обратно по прямой дороге, Артем переваривал полученные в Советах и от людей сведения, а я любовался степью — листья с редких деревьев уже вовсю облетали, и ничто не загораживало простора от края до края горизонта. Но придется, придется сажать лесополосы, тут без этого никак. А если еще прудов нарыть, как колонисты делают — вообще золотой край будет, живи да радуйся!

— И все-таки, крестьянство это мелкобуржуазная стихия, и здесь это слишком хорошо видно, — после долгой паузы Артем озвучил свои выводы. — Придется ее обуздывать.

— Крестьян слишком много, пупок развяжется.

— Ничего, мы будем строить заводы… — мечтательно протянул Артем.

— То есть, превращать крестьянина в рабочего, логично. Но как? Он же мечтал о земле, наконец-то ее получил, ты представляешь, как он в нее вцепится? Нет, бросить все и уйти в город смогут лишь единицы.

— Через организацию трудовых армий, как писал Маркс.

Оп-па, а не троцкистские ли идейки гуляют в голове товарища Сергеева? Или жизнь не успела как следует ткнуть его носом в расклады?

— Трудовые армии, товариш Артем, чушь собачья. И на надо вскидываться, Маркс европеец и писал о европейцах и для европейцев. Его принципы сами в крестьянской стране работать не будут, их можно продавить только через диктатуру…

— Именно так! Через диктатуру пролетариата!

— … и террор, иначе с массовым нежеланием идти в рабочие вам не совладать.

Водитель давно уже перестал греть уши — ну чего там интересного, в дебрях теории? — и не менее быстро погнал обратно. Хорошо, когда человек своим делом занят, а то когда прислушивался, все норовил на кочку или в ямку заехать. А так ровненько ведет, препятствия объезжает.

— Что поделать, товарищ Нестор, революция требует суровых решений.

Страшное дело идеалисты. Если жизнь не желает укладываться в их надуманные схемы — тем хуже для жизни. Натурально, «Фабрика складных кроватей имени товарища Прокруста». Вот какого хрена из вполне приличной экономической теории Маркса, которая работает аж в XXI веке (с изменениями и дополнениями, разумеется), потребовалось делать такую жесткую идеологию? Там ведь в «Манифесте», если вчитаться — страх и ужас.

А ведь Сергеев впечатления фанатика не производит — глаза умные, слюной не брызжет, но ведь пойдет «за партией». Однако капля и камень точит, и я продолжил свои инвективы:

— Скажи ты мне, суровый революционный товарищ, какая трудовому крестьянству разница, кто его давит? Что под буржуями и помещиками хреново, что под пролетариями, а?

Артем предпочел промолчать, тем более мы уже добрались до Гуляй-Поля, и принялся разглядывать дома, сараи и мелькавшие между ними огороды в глубине кварталов. А еще через пару минут водитель лихо затормозил на углу Великой и Пологской:

— Приехали, товарищ Махно!

Едва выбравшись из авто, мы обернулись на хлопок тяжелой двери: из гимназии, прижимая к груди стопку книг, вышел долговязый поп. Настоятель Крестовоздвиженской церкви сделал было шаг в нашу сторону, но увидел Артема и меня, нахмурился и заспешил от автомобиля, взбивая подолом рясы пыль.

— Это что, — махнул ему вслед рукой Сергеев, — закон божий преподает?

— Есть такое дело.

— А куда же смотрит революционный Совет? — съехидничал гость.

— У нас, товарищ Артем, свобода. Хотят люди в церковь ходить — хай их ходят. А если запрещать да закрывать, наплодим обиженных и просто врагов. Лучше так, понемногу, не запретами, а новой жизнью.

— Занятия для всех?

— Не, только для желающих.

— И много таких?

— Пятая часть от всех учащихся. Да и тех по большей части батьки с матерями заставляют.

— Добренький ты, товарищ Махно.

— Я не добренький, я энергоэкономный.

Бывший студент Императорского Высшего технического училища аж вытаращился — ну никак он не ожидал таких слов от человека, не закончившего даже школу.

— Это где ты таких слов набрался?

— Тюрьма и каторга, каторга и тюрьма. Чтобы не сойти с ума, нужно занятие, вот я и грыз науки.

Так-то да — в тюрьмах-то и библиотеки имелись, и образованные товарищи лекции читали, и самообразованием многие занимались. За девять лет не только гимназический курс одолеть можно, но даже университетский, многие после отсидки вполне приличный уровень имели, хоть и без дипломов.

— Что, и английский там выучил? — прищурился Артем.

— Right there indeed.

Но эту сказочку хорошо втюхивать тем, кто меня не знает, а вот приедет Петя Аршинов, с которым вместе сидели, что я ему отвечу? Припал к неизвестному источнику по пути из Москвы в Гуляй-Поле? Не смешно…

— Возвращаясь к нашим баранам, так скажу: нехрен самим себе создавать препятствия, чтобы потом их героически преодолевать. Если честный трудяга хочет в церкви молиться и попам за требы платить, хай его, мне это не мешает. А запретить — зря людей злобить.

Мы добрели до Совета, где оторвавшаяся от «ундервуда» Татьяна доложила, что Савва уехал в Пологи, товарищ Крат в пулеметной команде, а Лютый в школе актива.

Пока мы носились по уезду и разговаривали, чувство голода молчало, но стоило добраться до дому, как наши животы синхронно заурчали. Я полез в стол, где всегда хранил горбушку, но вскочила Татьяна:

— Ой, хлопцы вам поесть оставили!

Она вытащила из Саввиного закутка и водрузила на стол укутанный в тряпки чугунок.

Большая часть делегатов Совета и членов группы анархо-коммунистов ели по домам, но некоторые, вроде меня, Крата или Лютого, из-за постоянных разъездов не всегда могли себе такое позволить. Да и остальные тоже тратили много времени — Гуляй-Поле раскинулось вдоль Гайчура на добрых три версты, дойти до дому и обратно нужен час, а попутная телега или повозка не всегда появляется в нужное время. Лютый даже шутковал, что надо ездить на автомобиле — не только быстро, но и показывать, кто тут главный. Пришлось слегка дать по шее за неподобающие идеи, и найти по соседству с Советом жинку, чтобы готовила на всех. Уж чего-чего, еда у нас не пропадет — это Таня ела как птичка, а хлопцы наворачивали так, что за ушами трещало. Удивительно даже, что сумели не сожрать все до донышка.

В чугунке нам оставили борща — еще теплого, на свиной грудинке, такой густоты, что в него можно поставить ложку и она не упадет.

На столе появились две тарелки, маленький кувшинчик со сметаной и четверть краюхи ржаного хлеба. Еду мы поглотили с такой скоростью, что я не успел толком оценить вкус настоявшегося борща или пожалеть об отсутствии пампушек с чесноком.

Вытерев корочкой тарелку досуха, я привалился спиной к стене и вздохнул. Насытившийся Сергеев, тем не менее, решил продолжить нашу дискуссию:

— Ну ладно, попов разрешаешь. А что насчет самостийников, тоже разрешишь?

После еды хотелось распустить ремень и вздремнуть, но коли уж начал, так надо доводить дело до конца:

— А вот тут не путай, тут другой поворот!

— Ну-ка, ну-ка…

— Если бы они сидели в «Просвитах» и тому подобном — так на здоровье. Но ведь они не удержатся, полезут свои порядки устанавливать, и без драки не обойдется.

— А почему с ними драка, а с попами нет? — Сергеев устроился поудобнее.

— Может, и с попами придется. Это как народ решит, но кто-то их любит, кто-то нет, а в целом ровно.

— Погоди, погоди, Нестор, а если народ пойдет за самостийниками?

— Ну, значит мы плохо агитировали и плохо работали. Но ты же сам видел настроения и слышал, что дедок сказал, «черт батька знает, откуда они взялись на наши головы, не надо нам таких».

Еще час мы лениво спорили о национальном вопросе, причем Артем опирался на ленинские статьи. А я жалел, что у меня нет под рукой полного собрания сочинений, чтобы ткнуть товарища Сергеева в резкую перемену позиции Ленина, странным образом совпавшую с переездом в Австро-Венгрию. Раньше-то он за федерацию топил, а тут вдруг начал про создание отдельных от России национальных государств. Ох, неспроста это, неспроста.

Понятное дело, что в условиях революционного хаоса возможности удержать всех вместе не случилось, но зачем же процессу распада потакать? Причем ведь большевики все равно в итоге забрали Украину, но для умиротворения самостийников пришлось начать «украинизацию», которая большинству в хрен не вперлась.

За окном совсем стемнело, и только тут я заметил, что все это время Татьяна сидела тихой мышкой и слушала наши дебаты, глядя на меня восторженными глазами влюбленной в профессора студентки.

— Танечка, а вы что же так поздно?

— Ой, так товарища Сергеева устроить надо!

— Не надо, я тут прекрасно переночую! — отказался Артем, указывая на топчанчик, на котором любил сидеть Сидор.

— Точно? Наши могут и ночью нагрянуть, разбудят.

— Не впервой, идите.

— Ну, тогда мы по домам. Таня, давайте-ка я вас провожу!

Оставив Артема укладываться, я взял ее под ручку, и мы побрели по улочкам под светом звезд. И с каждым шагом Татьяна все сильней прижималась ко мне, а я, старый пень в молодом теле, млел от этого и не знал о чем говорить.

Но жила она недалеко, молчание долго не продлилось. Я довел ее до половинки хаты, в которой она жила вместе с Кузьменко, выпростал руку и уже открыл рот для прощания, как Татьяна выпалила:

— А хотите, я вас чаем напою?

— А как же Агафья, мы не помешаем?

— Нет ее, — пискнула испугавшаяся своей храбрости Татьяна, — в Александров уехала.

Чаем, значит. В годы моей молодости приглашали винду переустанавливать — знаем мы эти фокусы, но к чему кобениться, если я сам этого хочу?

— А напоите.

Мы даже не стали зажигать керосиновую лампу, а принялись раздевать друг друга, едва зашли в хату, задевая за стулья и скамейки, раскидывая пальто, френч, блузку и прочие тряпки по сторонам.

Роскошная по нынешним временам железная кровать взвизгнула пружинами, когда мы в обнимку почти упали на нее, а потом заскрипела часто и ритмично, под аккомпанемент криков и вздохов.

Наконец, Таня засопела, закинув ногу мне на живот, обняла и приткнулась теплой и мягкой грудью к боку. Я перебирал ее волосы и пропустил момент, когда она заснула.

А я чувствовал помеху, словно вокруг летал комарик и своим зудением мешал заснуть мне. И с каждой секундой эта помеха становилась все назойливей, стараясь полностью завладеть моим сознанием. Перед глазами поплыли картинки ФЦМН, меня словно звали бросить Гуляй-Поле и вернуться.

Наверное, доктора и академики выдернули бы меня обратно в XXI век, но я уткнулся носом в русые пряди. Слишком реальный, слишком близкий запах чистых женских волос перебил тянущую меня обратно помеху. И одновременно я понял, что это точно не иллюзия, все по настоящему — и эта девочка, доверчиво спящая на моем плече, и Гуляй-Поле, и революция, и друзья. Но также что это последний шанс уйти в прежнюю жизнь и надо выбирать либо-либо.

И я выбрал.

Здесь я молод и здоров, я многое могу поправить, а что насчет смерти — так помирать в обоих случаях, только там развалиной, а здесь героем!

Так что гори, мой век, синим пламенем, я остаюсь!