Бастионы. Кровь зимы
Глава 1
Глава 1
Кая всегда знала, что когда-нибудь это случится.
А с начала месяца поняла, что случится совсем скоро. Но промолчала. Зачем говорить, когда Крыс всё и сам понимает.
Он сделался молчалив. И начал прятаться. Уходил в дальнюю комнату, чтобы прокашляться. И оставался там надолго, ворча, переставляя пустые склянки, будто именно это дело его и увело прочь. Потом садился в углу, доставал свою трубку и смолил, пытаясь перешибить дымом запах крови.
Не помогало.
Кая делала вид, что верит.
И что совсем даже не беспокоится.
Но по ночам не спала, а лежала, слушая надрывное сиплое дыхание. И вскидывалась, когда Крыс снова начинал кашлять. Кашель прерывался бормотанием, Кая как-то подобралась ближе и сидела, слушала, но ничего не поняла, кроме того, что запах изменился. Теперь от Крыса воняло не только немытым телом и кровью, но и смертью.
Тогда Кая и решилась.
Вытащила из тайника пару рублей и, дождавшись, когда Крыс впадёт в забытьё – теперь он проваливался довольно часто – выскользнула за дверь. Кая знала, куда идти, но всё же было не по себе. К закоулкам родных Трущоб она привыкла, как и к тесноте, и грязи, а вот широкая улица, освещённая газовыми фонарями, пугала.
Слишком открытое пространство.
Слишком небезопасное.
Но на той стороне тускло светились витрины аптеки, самой настоящей, отмеченной гербовым Аспидом Пироговых. И Кая решилась.
Она сделала шаг. Второй. Огляделась. И бегом бросилась через дорогу, чтобы нырнуть внутрь. И запоздалый радостный звон бубенчиков на двери резанул по нервам.
Нет.
Кая справится. Справилась. Взгляд выхватил нужно почти сразу, как и цену. Её пары рублей хватит лишь на амулет средней руки.
- Действие мощное, направленное, - сказала милая девушка с такой улыбкой, что Кая сразу заподозрила неладное. В Трущобах улыбались, когда хотели подобраться поближе, на расстояние удара. – Имеется функция сканирования, когда амулет сам определяет точку приложения силы. Это многократно увеличивает эффективность. Оцените простоту конструкции. Она элегантна, но в то же время…
Пальцы крутанули амулет, показывая изнанку.
- Ничего лишнего, что в итоге и даёт столь приятную цену. Возьмите. Взгляните сами.
И девушка протянула кругляш.
Кая сглотнула, по старой привычке, бросила взгляд на дверь и, оскалившись в ответ, всё-таки сказала:
- Беру.
Рубли упали на прилавок, закружились и легли на бок.
- Отличный выбор! – улыбка девушки стала ещё шире. – К слову, при желании вы можете получить хорошую скидку, если решите…
Она указала на стену с плакатом. Совсем юная девушка улыбалась, указывая рукой на светящийся камень, закрепленный в некоем подобии венца.
Хотя при чём камень? И при чём венец? Машина выглядит совершенно иначе.
Ниже виднелась надпись: «Измени свою жизнь! Избавься от лишних эмоций!»
- Таким образом вы можете вступить в нашу программу лояльности, получив не только хорошую внутреннюю скидку, но и право…
- Нет, - Кая перебила девушку и листовку отодвинула.
Попыталась. Потому что улыбка стала шире, и девушка произнесла:
- Понимаю ваш страх, но, поверьте, наши аппараты совершенно безопасны! Вы избавитесь от ненужного! От страха, сомнений, печали! Вы сможете начать жить с чистого листа! Более того…
- Нет.
Не бывает безопасных машин. Кая совершенно точно это знала. А ещё знала, что эта вот улыбка на лице девушки – ненастоящая. Что она сама, глупенькая, в отличие от Каи верит в безопасность и надёжность. В то, что действительно можно избавиться от ненужного.
И сдаёт. Правда, не страх с печалью, а скорее всего свою радость.
За радость всегда неплохо платят.
Впрочем, не только за неё.
- Я возьму амулет, - Кая выдержала взгляд, отметив, что на радужке девицы уже появилось характерное серое кольцо. Пока едва заметное, первичное, но если она продолжит, то через месяц-другой кольцо станет шире.
Плотнее.
И тогда убрать его полностью не получится.
Сказать?
Кая смотрела, как ловко порхают пальцы, заворачивая амулет в толстую бумагу, возятся с бечевкой, закрепляют узел. Такие красивые пальцы. Белые. С аккуратными розовыми ноготками. И с колечком, в котором поблескивал камешек.
Будь дело в Трущобах, Кая промолчала бы. Там не принято лезть в чужие дела. Но здесь, вдали от стены, правила другие. Нет, она не знала точно, но в этом чудесном месте, где газовые фонари разгоняли тьму ночи, а полицейские големы охраняли покой горожан, всё должно было быть иначе. И Кая, забирая посылку, коснулась этих тёплых пальцев. Те дрогнули и замерли. А улыбка девушки почти погасла.
Кая сказала:
- Не делайте этого больше.
- Чего? – взмахнули длиннющие ресницы и в глубине глаз появился страх.
- Или хотя бы дайте себе время восстановиться. Месяц или два. Иначе машина вас выпьет.
Рот девушки округлился, на щеках вспыхнули пятна, но Кая, испугавшись вдруг собственной смелости – Крыс точно поколотил бы её за глупость и длинный язык – бросилась прочь. Она выскочила из аптеки, и нарядная прозрачная дверь хлопнула за спиной. Снова громко и снова запоздало зазвонили бубенчики. И на звон этот медленно обернулся полицейский голем, который как раз совершал обход.
Чтоб…
Металлическое жукоподобное тело застыло в полуразвороте. Свет фонарей отражался на броне, подчёркивая и трещины, и вмятины. Голем был старым, но не настолько, чтобы у Каи имелся шанс. Фасеточные выпуклые глаза скользнули по одежде. И пусть та, что выбрала Кая для похода, казалась ей самой вполне годной, но теперь она знала – здесь одеваются иначе. Она медленно подняла руки, повернула пакет так, чтобы большая этикетка с гербом аптечной лавки оказалась в поле зрения голема.
- Покупка, - произнесла Кая громко и отчётливо. – Легально.
Сердце застучало. Но голем, точно успокоенный этим словом, качнулся. Протяжно заскрипели суставы, поворачивая тяжёлую его тушу в сторону.
Автоматон, стало быть.
Управляйся он магом напрямую, так она бы не отделалась так легко. Но автоматоны, как учил Крыс, действуют по инструкциям. А инструкции не запрещают жителям Трущоб заглядывать в Верхние кварталы. И если вести себя спокойно, то големы не тронут.
И этот, покачиваясь и поскрипывая, двинулся дальше, по заложенному в железные мозги маршруту.
От аптеки Кая уходила быстро, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.
А нырнув в знакомую тень Стены, всё равно перешла. И уже летела до самой Крысиной норы, прижимая рукой драгоценную покупку, боясь лишь, что Крыс спросит.
И разозлится.
Глупая девчонка зря рисковала. И вообще, его жизнь – не её ума дело.
Той же ночью она, развязав сложный узел, достала пластину из электрума, покрытую сложной вязью узора, и уже спокойно рассмотрела её. Кругляш, довольно тонкий. Рисунок нанесён машиной. По краям - четыре крохотных камушка, мутных, как стекляшки. Центральный, чуть крупнее прочих, почти с рисовое щерно, но тоже тёмный. Искра силы, гарантированная гербом и Кодексом, в нём теплилась, Кая спешно убрала руку. А потом, решившись, сжала амулет в кулаке. К лежанке Крыса она кралась так, как никогда прежде в жизни, замирая, стоило ему пошевелиться. Той ночью Крыс спал особенно беспокойно, ворочался, бормотал что-то во сне, а потом заходился кашлем.
Но она сумела.
Она сунула амулет прямо в руку, и кривые пальцы Крыса обхватили пластину. Из груди его вырвался протяжный сип, а потом он затих.
И просто лежал.
А она просто стояла, разглядывая того, кто был… кем? Кая и сама не знала. Просто Крыс был. И она была. Но будет ли она потом? Когда его не станет?
Наутро Крыс только глянул исподлобья, но вопросов задавать не стал.
Вздохнул.
И произнёс:
- Дура. Это ничего не изменит.
Неправда.
Это изменило многое. Так ей тогда думалось. Крыс перестал кашлять, и в целом двигаться стал бойчее. Кая даже решила, что если так, то можно снова заглянуть в ту аптеку. У неё ведь оставались деньги, но Крыс, как всегда, угадал её мысли и, ухватив за ухо, вывернул так, что Кая застонала от боли.
- Не вздумай, - сказал он. А она не стала плакать. Она давно уже не плакала, но шлёпнула по пальцам, буркнув:
- Пусти. Ты легче дышишь. Они помогают.
Крыс хмыкнул, но отпустил.
- Почему ты сам… у тебя же есть деньги. Я знаю.
- И где лежат?
Она кивнула. Смысла врать Кая не видела.
- Хорошо. Заберешь, - он сгорбился, сделавшись ещё меньше. Тогда она впервые подумала, что Крыс совсем даже не страшный. Старый. Уродливый.
Но не страшный.
- Но… почему? – поняла и осмелилась задать вопрос.
А он не стал орать и даже не попытался ущипнуть, хотя Кая стояла рядом. Но махнул рукой и велел:
- Садись.
Она и села.
- Смотри, - на стол легла пластина. За ночь она потемнела, а поверхность покрылась сетью мелких трещин. Камни же и вовсе рассыпались, кроме самого крупного. Его Крыс и выковырял, протянув ей. Кая взяла. Странный. Сморщенный, как горошина, и мягкий. Стоило надавить, и камень расползся на куски, как хлебный мякиш. – Видишь?
- Да. Не понимаю.
С Крысом всегда следовало говорить прямо. И он кивнул, без насмешки, мол, что тебе, глупая, понимать. Потёр подбородок и сказал:
- Есть два основных типа артефактов, не важно, боевые это, целительские или иные какие-нибудь. В основе – принцип действия. Первые используют собственную силу человека. Камни лишь помогают сконцентрировать и направить её. К примеру, они взяли мою силу и направили на то, чтобы затянуть прорехи в лёгких. Поэтому мне легче дышать.
Кая слушала, затаив дыхание.
- Вторые делают то же, но уже за счёт энергии артефакта. И в них используются настоящие камни, алмазы, рубины, сапфиры – в зависимости от типа силы, а не этот вот алхимический суррогат. Но и стоят они соответствующе.
- Меня обманули?
- Сколько ты заплатила?
- Два рубля, - Кая растёрла камень-мякиш и понюхала пальцы. От них воняло земляным маслом и ещё скипидаром.
- Нормальная цена, - кивнул Крыс. – И нет, не обманули. Сама посуди. Пластина – медь, она стоит немного, но вот покрытие уже должно содержать золото, пусть и крупицы. Значит, электрум и довольно чистый.
- Только покрытие?
Крыс кивнул на амулет. А потом потёр поверхность. На пальце остались тёмные отслоившиеся чешуйки.
- Здесь большего и не нужно. А чем толще слой, тем дороже выходит заготовка. Далее работа. Работа неплохая. Обрати внимание, насколько чистые линии и аккуратная стыковка.
- Автоматон резал, - пробурчала Кая.
- Да. Но автоматон требует денег, да и настраивать его надо, и следить. И многое иное. Камни тоже, пусть и не настоящие, но и их не получают из воздуха. Это деньги, девочка. Деньги, большие деньги… но бесполезные.
- Ты ведь… ты приносил мне такой. Я помню, - Кая потёрла край пластины и на пальцах остались пылинки краски.
- Приносил.
- Мне стало легче. Тогда.
- Стало. Ты молода. И сил у тебя хватало. Поэтому артефакт просто направил их туда, куда нужно. Воспаление лёгких – вещь не самая приятная, но и не смертельная.
- Мне помогло. У тебя нет сил. Тебе не поможет? – она умела делать выводы.
- Именно. Более того, если я воспользуюсь снова, то мне станет хуже. Сейчас я слаб, пусть и дышу. Но во второй раз я вряд ли сумею подняться с постели. Понимаешь? Оно возьмет силы, которых нет, и направит туда, где в них нет смысла.
Он рассказывал это всё терпеливо, спокойно. И это пугало сильнее обычных его криков или ругани.
- Я больше туда не пойду, - сказала Кая и пластину отодвинула. – Я поняла.
- И хорошо. Идём, - Крыс поднялся и поманил за собой. – Пара дней у нас имеется…
Он ошибся.
Не пара дней – пара недель. То ли артефакт был лучше, чем Крыс думал, то ли сил в его изъеденном болезнью теле таилось прилично, но он держался.
В тот день он отвёл Каю в подвал. Нет, ей и прежде случалось бывать здесь. Однажды Крыс её на несколько часов запер, за дерзость наказывая. И она пообещала себе, что однажды выберется и перережет ему глотку.
Она была тогда ещё юна и наивна.
И ненавидела Крыса.
- Вот, - Крыс подвёл её к огромной бочке, что стояла в углу едва ли не от строительства Стены. – Выход.
- Знаю.
Его Кая обнаружила не так давно, но уже успела воспользоваться.
- Молодец. Тут…
Два камня в стороне Крыс вытащил легко, а вот над третьим остановился, оперся в стену, хватая воздух губами.
- Сама. Давай. Не маленькая.
Она подцепила за край.
- Вот, - из тайника Крыс вытащил плоский свёрток. – Держи. Сама тащи. Идём.
В свёртке обнаружилась коробка. Такая узкая и длинная, обтянутая тёмной кожей. Изящный замок. Ключ. И покрытое лаком нутро, разделенное на крохотные ячейки. И в каждом прозрачной слезой поблескивает флакон из горного хрусталя.
- Это же…
- Хранилище, - Крыс кончиками пальцев коснулся гладкого дерева. – Правда, мало что толкового осталось, но если добавишь своё, то чего-то да наберется.
- Своё? У меня… - Кая не стала уходить от затрещины, приняла смиренно. – Я… да. Я поняла.
- Вот и хорошо.
Он, выходит, знал?
И о том её тайнике, который под порогом? А о другом? Что она устроила рядом с лежанкой.
- Неси. Всё неси, - велел Крыс. – И с особой полки тоже. Если уж делать, то нормальный. Давай, пошевеливайся. Времени у нас мало. Работать придётся в полную силу. Если думаешь, я тебя буду жалеть…
Не будет.
Он никогда не жалел Каю. И теперь она была ему за это благодарна.
____________________
И новая повесть от Ирины Котовой
Сможет ли избежать свадьбы наш шериф-оборотень, самый завидный холостяк побережья? Где он бывает ночами и почему об этом знает весь город? Следите за новостями здесь https://author.today/work/601260
Глава 2
Глава 2
Склянки выстроились на столе.
Одинаковой формы, но всё одно разные. Посеревшие от усталости, некоторые – в коконе паутины и пыли, а значит, почти пустые. Другие – новые, с блестящими, не окислившимися пока пробками. Были и подёрнутые сетью трещин, едва живые, и почерневшие от долгого использования.
Крыс приносил всё новые и новые, и в какой-то момент Кае показалось, что этому не будет конца. Она даже испугалась, что не сумеет. У неё ведь не так много сил на самом-то деле, но…
- Не спеши, - Крыс сам подвинул тяжёлый стул. – Выбирай, что посвежее.
- Вот, - Кая вытащила пузырёк, не глядя. – Тоска…
Тоска была рыхлой и вязкой, неочищенной. И собрала её Кая лишь потому, что именно эта тоска показалась ей особенной. Потом правда, ругала себя, на чём свет стоит. Какая особенная? Здесь, в Трущобах, она всегда одинакова.
- Хорошо. Сойдёт для начала. Если и испортишь, я тебя поколочу.
Это было обидно.
Она давно уже не портила заготовок. А Крыс давно не колотил её.
Стоило взять склянку в руки, и сомнения отступили.
Открыть пробку. Зажать узкое горлышко пальцем, не позволяя эфирной смеси выбраться. Но никогда не получается полностью избавиться от вони. И Кая вдыхает.
Дальше просто.
Перевернуть флакон.
И подхватить уже не эфир, но жирную тягучую смолку эмоции, которая сама приклеится к коже. Потянуть, осторожно, но резко, иначе не выйдет. И вот уже из жижи вытягивается ниточка. А теперь закрыть глаза и сосредоточиться.
Кая знала, что Крыс будет рядом.
Он всегда оставался рядом, когда она работала. И поначалу это его молчаливое присутствие её пугало, причём больше чем содержимое пузырьков. Потом Кая начала находить в этой тени за спиной успокоение.
Нить получилась именно такой, как должно. Тонкой настолько, чтобы при желании протянуть её в игольное ушко, и в то же время прочной. Пальцы крутанулись, и ещё раз, отмеряя правильный отрезок. Вот так.
На самом деле самой эмоции в растворе немного. Но Кая цепляет именно её, тёмную и тугую, ядовитую, каким может быть отчаяние, чтобы поспешно зацепить за выступ костяной прялки. И дальше – резкий поворот, чтобы нить не соскользнула. А потом обычное унылое движение. Вверх и вниз. Вниз и вверх. Пальцы за столько лет привыкли, они сами знают, что делать. Одна рука удерживает прялку, другая – тянет нить, очищая её от консервирующего раствора.
Это несложно.
Это…
Конец Кая перехватывает раньше, чем с него слетают последние капли побелевшей отработанной смолки. И, стянув с прялки, скатывает из очищенных нитей шарик. Теперь, избавленный от примесей, он даже красив. Этакий камушек с перламутровым переливом, только цвет болотный, желто-зеленый.
- Хорошо, - Крыс сам подставляет новый флакон. Эти другие. Они совсем крохотные, не больше ногтя Каи, а ещё широкогорлые, удобные. – И каплю консервирующего раствора добавь. Вот тут.
Он протягивает склянку с тяжёлым вязким содержимым.
- Смотри. Осталось на две трети. Этого тебе надолго хватит.
Раствор не пахнет эфиром, как тот, что они делали для смолки. Он тягучий и густой, как лак из мастерского старого Шуга. И с острого носика пипетки скатывается тяжело, нехотя, но плюхается во флакон, обволакивая шарик, расплываясь по его поверхности блестящей плёнкой.
- Вот так. Теперь он может лежать столько, сколько нужно. Но если вдруг решишь использовать, - кривоватые жёлтые пальцы Крыса закручивают крышку, а склянку вставляют в ячейку, - Или полностью, или остаток консервируй наново. Ясно?
Кая кивнула.
- Продолжишь?
Она снова кивнула.
- Хорошо. Я пожрать найду.
И ушёл.
А она растерялась. Столько, сколько себя Кая помнила, Крыс всегда был рядом. И стоял за спиной, когда она работала. А теперь вот… теперь взял и ушёл?
Кая понимала, что это правильно. Что ему осталось совсем недолго и ей надо привыкать быть одной. Но не хотела.
- Что ты там застыла столбом? – раздражённый голос донёсся откуда-то сбоку. – Работай, давай. За тебя твоё никто не сделает.
И это тоже было правдой.
Той ночью Кая работала до онемевших пальцев, до полуслепых глаз и судороги, что в какой-то момент свела руки. И тогда прялка почти выскользнула, Кая успела подхватить её в самый последний момент, и нить спасла, и заготовку.
Но Крыс нахмурился и сказал:
- Хватит. Завтра продолжишь.
Он сам вытащил прялку из онемевших пальцев, отложив в сторону. И сам же залил тёмный шар эмоции консервантом.
- Иди. Ешь. И спать.
Кая не спорила. Сил не осталось. Да и желания. Только взглянула на стол. Флаконов оставалось ещё прилично.
Их хватило и на завтра.
И на послезавтра.
И на следующий день, который пришёлся на неделю, тоже. Кая сидела, слушала, как переговариваются обитые бронзой рога, напоминая людям о богах и храмах. Сиплые голоса их пробивались сквозь толстую кладку кирпича, а Кая тянула очередную нить. Шкатулка-хранилище заполнялась.
Чёрный шарик ненависти.
И вереница желто-бурых. Тоска на Трущобах товар не самый редкий. Скорее уж здесь сложно найти что-то иное. К примеру радость. Радость яркая, как первое солнце.
И дорогая.
На неё всегда находится покупатель. Но эту Крыс сберег.
А вот отвращение белесое, с прожилками. И даже блеск лака не делает его нарядным. Боль – лиловый всех оттенков. Её, как и тоску, несут охотно, порой и вовсе даром. Отчаяние…
Отчаяние тёмно-синее, как небо.
Красивое.
А вот веселье разное. Но чаще всего мутное, больное, такое получается, когда рождено оно дурманным зельем. И не только веселье, кошмары тоже несут эту муть. С ними Кая особенно не любила работать. Почему-то кошмары легко привязывались. Они кололи пальцы, норовили оставить невидимую занозу, которая потом, во сне, прорастала чужими образами.
Хуже только надежда.
Почему-то надежды приносили уже больными, с изъянами, а порой и вовсе едва-едва теплившимися. И Крыс ворчал, что с ними вечно тянут до последнего, боятся отдать, хотя от них одни лишь беды. А так отдал и всё, и живи себе спокойно, точно зная, какова жизнь на самом деле.
От чужих умирающих надежд во рту оставался горьковато-кислый привкус, который не способен был перебить даже острый суп из харчевни Беззубого Надёжи. Или горький кофейный напиток, который Крыс заваривал в старой жестянке.
Он все эти дни держался будто бы в стороне. Только когда флаконы остывали и приходило время складывать их в узкую шкатулу-хранилище, Крыс оживал.
- Смотри, - сказал он первый раз и пожелтевший ноготь упёрся в край. – Каждый сам выбирает принцип. Кто-то по силе, кто-то по выраженности. Кто-то просто по цвету. Переворачиваешь вниз крышкой, а дно прозрачное, и всё хорошо видно.
Флаконы из горного хрусталя цвет усиливали. И сами почти в нём растворялись, поэтому казалось, что в ячейках лежат аккуратные круглые жемчужины.
- Если нужно использовать, то не забудь залить остаток, - напомнил он.
- Да.
- Запаса хватит тебе на пару месяцев.
- А потом?
- Будешь жива – найдёшь, как пополнить.
Прозвучало, мягко говоря, не слишком обнадёживающе. Но Крыс никогда не пытался обнадёживать. Он всегда или говорил правду, или молчал.
Семь дней.
У Каи ушло семь дней, чтобы переработать всё. И то последнюю дюжину бутылок Крыс просто смахнул в корзину, бросив:
- Выдохлись. Нечего попусту силы тратить.
В другой раз она, может, и рискнула бы поспорить, потому что в серой мути болтались живые искры, но сейчас Кае стало всё равно. Пожалуй, будь её воля, она бы и уснула прямо там, за столом.
- Ешь, - Крыс сам закрыл шкатулку и поставил на крышку миску с похлёбкой. – Давай, не кривись. Надо есть.
- А ты? – она посмотрела на него и поразилась тому, как сильно изменилось его лицо.
Узкое.
С пожелтевшей какой-то набрякшей кожей. Складки век и те раздуло и казалось, что они сомкнулись плотно, грозя раздавить глазные яблоки. Шея же сделалась худой. Она торчала из старой кофты, и выпирал острый кадык, натягивая ту же желтоватую с прорезающейся щетиной кожу.
- Мне уже не поможет.
И запах от него исходил острый, резкий. Кисловатый пот и ещё что-то иное, что Кая улавливала у клиентов. Готовность?
Правда, только её.
Ни отчаяния. Ни страха. Ни иных эмоций.
- Ешь уже, - повторил Крыс, обходя её стороной. Он сдвинул табурет, опустился на него, как-то сгорбившись.
А Кая впервые подумала, что понятия не имеет, сколько ему лет.
А ещё, как его зовут.
- Как тебя зовут? – спросила она, зачерпнув вязкое густое варево. От похлебки пахло чесноком и острым перцем, которого, как и чеснока, не жалели. – На самом деле?
- Страх потеряла?
- Ты умираешь, - сказала она и почему-то добавила. – Мне жаль.
- Себя или меня?
Кая задумалась.
- И себя тоже. Придётся уходить.
Потому что это Крыса здесь опасаются. Это его имя и мрачная слава заставляет городские стаи обходить их нору стороной. А его не станет, и что тогда? Вернее, Кая слишком хорошо представляла себе, что будет тогда. И поэтому понимала: оставаться нельзя.
- И куда пойдёшь?
- Не знаю. Думала. Но…
Она проглотила ложку похлёбки. И вторую. Даже перец не способен оказался перебить стойкий дух падали. И очень характерный привкус мяса. Зверь из-за стены? Пускай.
Они тоже съедобны.
- Идей нет?
- Нет, - вынуждена была признать она. – Я надеялась, что ты протянешь ещё пару лет.
- Я тоже, - он усмехнулся. У Крыса не хватало зубов, там, дальше, а те, что остались, были длинны и желты. Они выглядывали из бледных дёсен тонкими кривыми палочками. – Но как есть, так есть. В Трущобах тебе оставаться нельзя.
Кая кивнула. Это очевидно.
- Весёлый дом – не вариант, что бы там не напевала старая потаскуха. Напевала ведь?
Кая пожала плечами. Да, госпожа Весела подходила дважды. И девиц своих подсылала, которые корчили рожи, рассказывая, как хорошо и сытно им живётся.
Сколько они зарабатывают.
И что при желании за пару месяцев можно заработать на переезд, а то и покровителя отыскать. И госпожа Весела поможет. У неё много знакомых, есть даже благородные. А Кая, пусть и тощая, но и на неё любители сыщутся.
Чушь полная.
- Умница, что не послушала.
Не умница. Просто Кая видела других шлюх. Тех, кто приходил к Крысу, пытаясь продать свою боль. Или вот сливал тоску за копейки, предпочитая благословенное безразличие ко всему памяти.
- За стеной, поверь, то же самое, - Крыс тяжко опёрся на стол и согнулся, прижав левую руку к боку. Боль внутри него ожила, заворочалась. – Там… артели берут всех, но молодняк вроде тебя – это на прокорм тварям. Тебя ещё и попользуют для начала, потом кровь пустят и выкинут.
Кая кивнула.
Да, и это она слышала. Про вольных охотников и то, что творится за стеной, всякое рассказывают. Сколько в этих сказках правды? Может, и не так много, но проверять не хотелось.
- Я думала пойти на курсы. На оператор автоматонов. Или горничную. Дар у меня какой-то есть, а требования там минимальны.
Смеялся Крыс сипло, и смех оборвался, перейдя в кашель. А кашель заставил согнуться пополам. Кая не сдвинулась с места.
- Курсы… там договор заключают. А в нём есть обязательный пункт. Эмоциональная коррекция. Не реже раза в месяц. Для горничных и в контрактах прописывают, - он заговорил, откашлявшись, и рот рукой вытер, пряча пятна крови. Но Кая всё равно увидела.
И учуяла.
Кровь она всегда чуяла издали, даже старую. А уж живую и подавно.
- По бумагам выкачивать станут излишки эмоций, чтобы создать «комфортную зону взаимодействия с клиентом», а на деле выпьют до дна. Это ведь несложно, сама понимаешь.
Кая понимала.
И мысль, что придётся лечь под машину, ей не нравилась категорически.
- Искра дара сделает тебя ценной добычей, детка.
- Тогда что мне делать?
- Сначала доесть похлёбку, потом поспать. Тогда и поговорим.
Тон Крыса не допускал и мысли об ослушании. Кая кивнула. Похлёбку она доедала уже жадно, голод помогал не обращать внимания на нюансы вкуса. А что мясо Зверя, так даже лучше.
Это для обычного человека зверь – отрава.
До кучи тряпья она добралась, рухнула и провалилась в сон. На сей раз, верно от усталости, сон был ярким. В нём нашлось место солнцу и какому-то огромному, даже больше старого ангара, которым владел Падальщик, залу. И она, Кая, кружилась.
Танцевала?
И была так невероятно счастлива, что её просто разрывало от избытка этого счастья. Оно выплёскивалось лужицами солнечного света, отражаясь на латах. Отполированные до зеркального блеска, там, во сне, они заворожили Каю. И заставили прервать танец. Подвинуться ближе.
- Ей нельзя верить, - этот голос донёсся откуда-то сбоку. И Кая показала стражнику язык. Тот не пошевелился. Ну да, он дремал, как и положено автоматону, и даже когда Кая постучала по ступне, не дернулся. А звук вышел глухим. – И нет, она не хочет наладить отношения. Она что-то задумала. Возможно, узнала про дар…
Ступня дёрнулась.
И Кая очнулась. Она всегда просыпалась резко и сегодня тоже, правда, сейчас сон не исчез. Напротив, он остался с ней в каждом моменте.
Она и запахи помнила.
Лёгкие. Какие-то совершенно волшебные, которым здесь, в Трущобах, не место. И эти запахи будоражили, как и свет.
Автоматон…
Его она не видела целиком, лишь частично. Но и этого хватило. Тем паче, что сон в кои-то веки не ускользнул.
Ступня широкая, шестипалая с одним противопоставленным пальцем. Когти стальные, частично уходящие в палец.
Кае такие попадались. Именно в старом ангаре, куда Падальщик стаскивал всё, до чего получалось дотянуться.
Страж.
Серия пятая. Модель устаревшая, но довольно известная. У шестой уже пальцев пять, три спереди и два сзади. А вот у четвертой когти не убирались. И изгиб другой.
Но Кая никогда не видела пятых Стражей вот так близко. И так ясно. Одно дело – каталог, и совсем другое – вот так, что она даже запах металла помнила. Или это воображение? Крыс порой говорил, что у неё излишне живое воображение.
Крыс…
Она выползла из кучи лохмотьев и отряхнулась, раздумывая, стоит ли рассказывать про сон или это всё-таки глупость? Крыс раздражался, когда Кая отвлекала его всякими глупостями.
- Да ладно, ты ж всё равно сдохнешь! – этот голос заставил её замереть.
Корноухий.
Явился.
Зачем?
Хотя понятно, зачем.
- Я ж дело предлагаю! Я тебе вот чего… этого хватит, чтоб ты протянул ещё месяц-другой, а то и подольше…
Кая пригнулась и осторожно двинулась вдоль стены. Она давно научилась передвигаться тихо, да и слухом обладала отменным. А ещё знала, куда встать, чтобы слышать всё.
И видеть.
Корноухий сидел на табурете, гордо расправив плечи, явно, красуясь. На плечах этих возлежала чёрная куртка с отпечатком белой пятерни на нагрудном кармане. Значит, всё-таки получилось. И он решил, что раз стал десятником, то теперь всё может.
- Уходи, - устало повторил Крыс.
- Я ж по-настоящему! Я ж не буду обижать! И в Весёлый дом не продам! И не отдам! И вообще…
- Ты и до осени не протянешь, - Крыс подвинул что-то, лежащее на столе. – Так что забери.
- Я…
- Ты просто новое мясо, которое поднялось над прочим и решило, что оно теперь повелевает миром.
Крыс никогда не выбирал слова.
- Но правда в том, мальчик, что таких, как ты, они каждый месяц назначают. Почему? Потому что места освобождаются. Там, наверху, сказали бы, что в вашей компании есть проблема с текучкой кадров. Но тем, наверху, насрать на вашу компанию. И на тебя тоже. А твои клятвы, даже если ты сам веришь в них, яйца выеденного не стоят. Так что уходи. Давай, давай… и камушки свои забери. Всё одно фальшивка.
- Нет…
- Это я тебе как специалист говорю, - Крыс поднял камень и стиснул пальцы, а потом меж ними проскочила искра. – И не самого лучшего качества. Пыль драгоценных, вываренная в смоле и запечатанная. Забирай…
Камень покатился и, добравшись до края стола, упал, чтобы развалиться пополам.
Корноухий вскочил. Он был бел от злости. И кулаки сжал. И набычился. Показалось, что сейчас бросится на Крыса, но нет. Корноухий сделал шаг назад и тихо произнёс:
- Я ещё вернусь. Дождусь, когда ты сдохнешь, и вернусь.
Кая ему поверила.
- Камни…
- Оставь себе.
Глава 3
Глава 3
Крыс сидел на полу, в углу, прислонившись спиной к стене, запрокинув голову. На колене его лежала жестяная коробка от конфет, и бледные пальцы поглаживали поверхность.
- Мальчишка приходил, - сказал Крыс.
- Знаю.
- Разбудил?
- Нет. Я сама. Он ко мне приходил тоже. Раньше. Давно. То есть, не так давно, как раньше.
- Порой тебя очень сложно понять.
Кая знала. Она и сама не понимала.
- Не тогда, когда он был другом. Позже.
- Он и сейчас тебе не враг, - пробурчал Крыс. – Просто мозгов не хватает и всё. А так он и вправду хочет, как лучше.
Кая кивнула.
Корноухого она встретила тут же, в норе Крыса, день на третий своей новой жизни, которую хотя бы помнила. В тот раз она услышала голоса и решилась высунуться из норы. Корноухий сидел на корточках, вот на том же самом месте, что и Крыс, и с любопытством смотрел на Каю.
- А чего она такая дохлая? – спросил он, и заработал затрещину от мамки, которая, собственно, к Крысу и пришла. А Корноухого взяла с собой, потому что он неслух и точно куда-нибудь да влезет. К затрещине Корноухий отнёсся с полным безразличием, только носом шмыгнул и уточнил. – А она помрёт?
И Кая испугалась.
И замерла.
А ещё её заворожили его глаза, такие яркие, чёрные с каким-то совершенно невероятным лиловым отливом. Она ничего не помнила ни о себе, ни о прошлой жизни, но точно знала – ей ещё не случалось видеть настолько удивительных глаз.
Тогда у Корноухого было имя.
И мать, грузная громогласная женщина, остро и неприятно пахнувшая. Тогда ещё Кая не умела читать ни запахи, ни людей.
- Хочешь к нему? – поинтересовался Крыс, разглядывая её с интересом. – Ты ему и вправду нравишься. А мальчишка так-то толковый. Не знаю, что у него там с охотниками не заладилось, но думать умеет. А значит, у него неплохие шансы выжить. И у тебя при нём.
Кая вздохнула.
И сказала:
- Нет.
- Почему? Он тебя точно не обидит. И другим не даст. Лет пару точно… пока живой.
- Пока, - в последнюю их встречу от Корноухого пахло дурман-травой. Он жевал красный корешок, и сплёвывал слюну, тоже красную, яркую. А ещё обнимал шлюху, которая хихикала, но как-то совсем уж не по-настоящему. Зато по-настоящему, ревниво, зло, осматривала Каю, явно почуяв в ней соперницу.
- Дурман жевать стал, - пояснила она Крысу. – И злится. В нём злости много.
- Ты могла бы её забрать.
- Я предложила, но…
Корноухий машинам не верил. А Кае – не настолько верил, чтобы позволить себе помочь. Она и не настаивала.
- Его выбор. Да и не важно это, раз так. Идём, - Крыс поднялся, тяжко опираясь руками на стену. И Кая даже дёрнулась было помочь, но была остановлена мрачным взглядом. Пока Крыс не просит о помощи, не надо лезть.
Вообще ни к кому здесь не надо лезть.
Он же, выпрямившись, постоял минуту, поводил головой влево-вправо, будто привыкая к движению, и шагнул. Идти недалеко, до машины, которая уже неделю как спала. И даже в энергоблоках её погасли зеленые искры. Заряд на исходе, но впервые Крыса это не волновало.
- Там, - он указал. – Внизу. Вытаскивай.
Ещё один тайник находился под самым дном машины, там, где смыкаются контуры отводящих каналов и патрубков с сырцом-активатором. Кая нащупала шершавую поверхность.
Коробка.
Картонка, некогда нарядная, но за годы выцвела и потускнела, край примялся, другой вовсе облез, растрескался. На рисунке – красивая девочка в шляпке. И надпись.
«Коркуновъ»
Ниже – «наилучший шоколадъ».
Слово отозвалось смутной тоской. И картинка эта. Кая даже накрыла её пальцами, чтобы не видеть. Вспомнить всё одно не получится, так к чему?
- Ставь, - Крыс уселся за рабочий стол, локтем сдвинул держатели для колб и пару пустых склянок. – И пошевеливайся, а то ползаешь, как сонная муха.
Кая протянула коробку, и Крыс тронул узел, но потом оттолкнул.
- Сама давай. Там твоё.
Что её?
Бечева затянулась туго, но Кая справилась.
- Ты так ничего и не вспомнила?
Она покачала головой.
- Хорошо. Ладно… слушай. Вот, - он отобрал всё-таки коробку. И вытащил желтоватый листок, который протянул Кае. – С этого начни.
«Сим извещаем, что третьего дня месяца июля владетельный князь Ладимир Скопин сочетался законным браком с девицей Нежданой, дочерью Малуши Ревина, мещанина. Молодые посетили храм Лели и получили…»
- Что это?
- А на что похоже? – Крыс осклабился. – Объявление о свадьбе. Как положено. На.
Снова объявление.
На сей раз о прибавлении в семействе. Родные радуются и поздравляют… о представлении Богам дочери, которое состоялось…
Обрывки чужой жизни. Очень далёкой чужой жизни. Князья, они ведь живут где-то там, в глубинах Белого города, под защитой Бастионов. Туда таким, как Кая, ход заказан.
Ладимира.
Ладимира Ладимировна Скопина.
Кая прислушалась. Ничего. Пустота внутри. Абсолютная равнодушная пустота. Взгляд выхватил даты, написанные на вырезках кривым почерком Крыса.
- Она старше меня.
- Нет. Это просто ты всегда была дохлой. А искали бы ту, что старше.
Он постучал пальцем по столу.
- Помнишь, как мы встретились?
Кая покачала головой.
Её память началась в этом самом подвале и урывками. Холод. Страх. Вонь, казавшаяся неимоверной. Желание бежать. Чьи-то руки, совсем недобрые, не успокаивающе. Хватают. Сжимают. Трясут. Зажимают нос, заставляя раскрывать рот. И когда тот раскрывается, то в него льётся горячий отвар.
Затрещина.
Угол и тряпьё. И чёрно-вишнёвые глаза Корноухого, который сидит на корточках.
- Я нашёл тебя за Стеной, - Крыс никогда прежде не заговаривал о том, как она здесь оказалась. Более того, когда Кая начинала задавать вопросы, злился. Пару раз даже поколотил, когда Кая в упрямстве своём отказалась замолчать. – Тогда я ещё мог позволить себе вылазки.
Он давно не выходил даже из своей норы.
- Возвращался уже. И услышал зов, - он поморщился и, сдавив пальцами виски, потёр их. – Ментальный. Ты сидела под мертводревом, а вокруг собралась стая иглохвостов. Здоровые твари. Но ты выжгла им мозги. Напрочь. И мне бы выжгла, если бы не ослабела. Но мне повезло, что вся твоя сила ушла на тварей. За них очень даже неплохо заплатили. Как же, почти неповрежденные шкуры… вот. Как я тогда волок их… и тебя… ничего, был моложе. Сильнее.
Крыс снова закашлялся и сплюнул под ноги.
Кровь.
Она вернулась. И Кая приподнялась, чувствуя горькую обиду.
- Ну ты ж не ждала, что чудо исцеления состоится? – Крыс проследил за её взглядом. – Я приволок тебя домой. Ты была полностью голой. Даже белья не оставили. Волосы обкорнали под корень. А тело покрывали порезы.
Кая тронула руку.
- Да, да… кто-то вытащил тебя за стену. Раздел. Обрезал волосы. И пустил кровь. Чтоб наверняка.
Она знала, что там, в прошлом нет ничего хорошего.
- Я сразу понял, что ты из верхних.
- Почему?
- Потому что дар такой силы, детонька, не появляется на пустом месте. Да, ты свалилась от перенапряжения. Да и твари успели добраться, наверное, ты сперва не очень понимала, что происходит. А может, тебя и усыпили…
Вздох.
- Почему?
Она вытянула руки, пусть и скрытые под одеждой. Те шрамы остались. Точнее они стали первыми шрамами, к которым позже добавились другие. Жизнь в Трущобах имела свои особенности.
- Зачем кому-то понадобилось делать это?
- Читай, - перед Каей легла очередная заметка. На сей раз лист был даже не желтым от возраста, но коричневым и хрупким. Крыс наклеил его поверх куска другой бумаги, но мелкие трещины разорвали текст. Да и буквы то ли расплылись, то ли выцвели.
«Таинственное исчезновение. Трагедия Скопиных. Какие тайны хранит древний особняк? Кто станет во главе рода?»
- «Листок», - пояснил Крыс. – Ещё те сказочники. Но только они и решились написать хоть что-то толковое.
Взгляд скользил по строкам.
Подготовка к балу.
Именины наследницы Скопиных, которой должно было исполниться десять. Ожидание гостей. Трагедия. Текст какой-то суматошный, нервный. Будто тот, кто писал, и хотел сказать что-то важное, и боялся. И Кае приходилось возвращаться. Перечитывать отдельные фразы, чтобы понять хоть что-то.
Но всё-таки она поняла.
- Разве… такое возможно?
Князь Ладимир Скопин, его супруга и их дочь просто-напросто исчезли из особняка.
- Как видишь, - Крыс смотрел куда-то в сторону. – Я пытался выяснить, что произошло. Осторожно, чтобы не привлечь внимание… мне оно совсем ни к чему. Меня считали мёртвым, и оживать я не хотел. Так что и узнал немного. Планировался большой приём. Присутствовать на нём собирался сам Великий князь. С сыновьями. По слухам, на этом балу Скопины собирались сделать объявление о помолвке. Наследница Скопиных и второй сын князя. Отличная партия. Идеальная, я бы сказал.Второй сын князя – это власть и связи. А Скопины – это деньги. Серьезные деньги. Род ведь богатый.
Кая поглядела с сомнением.
- Ладно, потом поймёшь, насколько. Так вот, за три дня до бала Скопины исчезли. Точнее не только Скопины. Исчезли все люди, которые были в доме. Охрана. Ночная прислуга. Дневная спала в отдельном доме. Няньки и гувернантки, три учителя, которым выделили покои близ детских. И сами Скопины. Ладимир. Его супруга и дочь.
Кая перечитала листок.
И ещё раз.
- Пропажу обнаружила княгиня Скопина-Волкова. Она прибыла с младшим сыном, его супругой и детьми, чтобы поздравить внучку с именинами. И на балу, само собой, собиралась быть. Однако дверь им не открыли.
Крыс вздохнул.
- Сама понимаешь, до полицейских отчётов я не добрался. И тебе не рекомендую.
- Я…
- Помолчи. Так вот, княгиня подняла шум. Дело вышло громким, если даже газеты рискнули написать. Полиция начала поиски, однако ничего-то не нашла. Вещи, ценности остались нетронутыми. Даже драгоценности молодой Скопиной по слухам были на месте. Как и платья, туфли и прочая одежда.
Кая задрала брючину. На бледной коже белые шрамы были почти не заметны. А она помнит, как раны болели. Ныли. Дёргали. И гноились. Крысу пришлось вскрывать некоторые. И она кричала. А он сунул ей в рот деревяшку и велел заткнуться.
- В саду после нашли туфлю, предположительно, горничной. И ещё женскую заколку. Люди просто взяли и ушли.
- Куда?
- За стену, я полагаю.
- Но…
Кая запнулась.
За стеной она бывала. Потом, когда перестала умирать. Крыс не стал бы держать дармоеда. И Кая почесала другой шрам, оставленный огнезмеем. Она тогда сама виновата была, наступила твари на хвост, вот он и полыхнул. А Крыс после и добавил, за глупость, невнимательность и порченную шкурку, потому что перегоревший огнезмей никому не интересен.
- Именно, девочка. Пешком бы они не добрались. Незамеченными во всяком случае. Кто-то что-то сделал с людьми. Вывел их из дому и спрятал. Там, где никто и никогда их не найдёт.
Он вытащил очередной листок.
- Людей, лишенных силы воли, не понимающих, что происходит, твари сожрут быстро. И надёжно. Тут не то, что туфлей с заколками, тут и костей не найдут.
- А я?
- А вот ты… не знаю, Кая, кто настолько тебя ненавидел. Или, скорее даже не тебя. Думаю, дело в твоей матери, - он указал корявым пальцем на вырезку, где писали о свадьбе. – Она из простых. Мещанка.
Объявление Кая перечитала.
Странное оно.
И зачем вообще кому-то сообщать о том, что женился или замуж там вышел? Здесь, в Трущобах, и вовсе никто с подобным не маялся. Нравится баба? Бери и живи. Пока нравится. Или пока живётся.
Благословение?
Храм?
Объявления какие-то… глупость.
- А это скандал, я тебе скажу. И серьёзный. Княжеские рода давно друг с другом связаны и повязаны. И о браках детей они с малых лет договариваются. Нарушить же подобную договорённость – означает нанести оскорбление. Серьёзное.
Он опять закашлялся, правда, этот приступ длился недолго.
- А он нарушил?
- Нарушил. Скопины… скажем так, род своеобразный. Они всегда наособицу держались. Но силу имели немалую.
Кая подтянула ноги, забираясь на шаткий табурет. Глаза закрыла и произнесла про себя имя.
Второе.
Третье.
Всё равно ничего. Пустота. Будто кто-то внутри взял и стёр всё, что было до Крыса.
- Что за даром они обладали, тут не скажу, - голос Крыса мешал сосредоточиться, и Кая открыла глаза. – Высокие рода предпочитают не распространяться о способностях, если это возможно. Конечно, скрыть, что Великий князь огневик не выйдет. Или вот что Медведевы способны землю двигать, или Щукины – водники… но даже у силы есть множество граней. И одарённый может владеть десятком, а то и двумя. Иные так друг от друга отличны, что порой кажутся разными талантами.
Слушать Крыса всегда было интересно. Он и раньше порой рассказывал о тех, других, живущих в Верхнем городе. И так, что Кая понимала – не выдумывает.
Он говорит о том, что видел.
Знал.
Просто в другой жизни, в которой сам не был Крысом. Кем? В Трущобах быстро отучают задавать лишние вопросы.
- Так вот… он наверняка имел невесту, определенную родом.
- Но вместо неё женился на этой женщине?
Кая решила не называть её матерью. Пока. Всё одно теория Крыса – лишь теория.
- Да. И это вызвало бы недовольство как минимум двух родов. Оскорбленного разрывом официальной помолвки, и рода твоего отца.
- А им какое дело?
- Прямое, девочка. Свадьбе с женщиной из сильного дома принесла бы деньги, связи или возможности. А вот жена-мещанка – только проблемы. В том числе ударила бы по репутации.
Кая наклонила голову, и Крыс вздохнул:
- Порой репутация важнее денег. И тот факт, что Скопины разорвали помолвку, обратился бы против них. Однако при всём том Великий князь признал брак. Более того, одобрил. И счёл возможным договориться о помолвке своего сына с полукровкой. Это по меньшей мере странно. С другой стороны, объясняет, почему на них напали до бала.
- Почему?
- Потому что после объявления помолвки любое покушение на Ладимиру Скопину было бы вызовом Великому князю.
Ничего не понятно.
Но Кая слушает. Кая умеет слушать. И запоминать. А обдумает она после.
Великий князь?
Его статуя стояла в храме, в том, который на углу, пусть не рядом с богами, у входа, но всё одно была. Кая заглядывала в храм в привозные дни. И порой уходила с чем-то действительно полезным, как в тот раз, когда среди гор вещей, которые вываливали прямо на пол, ей удалось вытащить почти новые ботинки.
И ещё Крысу рубаху, широкую, нарядную, из какой-то плотной и мягкой ткани.
Крыс, правда, не поблагодарил.
- Княгиня Скопина-Волкова объявила награду за информацию о местонахождении сына. Живого или мёртвого. Сперва две сотни, потом три. Остановилась на пяти тысячах.
Пять тысяч?
Воображение Каи не было способно представить такую прорву денег.
- Но как понимаешь, никто и ничего не знал. Настолько не знал, что некоторые особо рьяные, решившие подзаработать на горе почтенной дамы, были прилюдно казнены за подлог и попытку обмана.
Очередной листок.
Картинка.
Портрет?
- Княгиня Велислава Изяславовна Скопина-Волкова, - пояснил Крыс. – Парадный снимок для свитского альбома. Долгое время была ближайшей подругой ныне покойной жены Великого князя. И дальней её родственницей. Тогда, правда, она была просто Велислава Изяславовна Копытина, бесприданница на княжеском иждивении. Великая княгиня во многом и поспособствовала её браку сперва с графом Волковым, а после его смерти – с князем Скопиным, который тоже к этому времени овдовел.
- У меня башка треснет, - пожаловалась Кая, разглядывая снимок. Красивая. Там, в чистом Белом городе некрасивых вовсе нет.
Аккуратное лицо. Овальное. Нос ровный. Глаза большие чуть навыкате. Маленькие губы. Высокий белый лоб. И никаких ни шрамов, ни ожогов, ни следов перелома. И взгляд прямой, злой. Злые взгляды Кая давно научилась читать.
И не злые тоже.
- Лучше жить с треснутой, чем вовсе её потерять. В первом браке у Велиславы родился сын. Драгомир Драгомирович Волков, ныне граф Драгомир Драгомирович Волков. У Скопина также был сын, Ладимир Ладимирович. Это семейное имя. Семейные имена дают старшим мальчикам, наследникам. Это своего рода отметка о принадлежности к ветви.
- Помню, - буркнула Кая.
Интересно, Ладимира – тоже считается? Если так назвали, то она тоже наследница?
Ладимира Скопина. Кая представила себе её и… нет, это та, другая, которая рождена наверху, чтобы повелевать. Которая и понятия не имеет, что город продолжается и за пределами родового бастиона.
- Хорошо. Так вот, была надежда, что в браке появятся новые дети. Но у одарённых это всегда непросто. И на сей раз надежды не оправдались. Они прожили десять лет, а потом Скопин погиб.
Кая посмотрела, потому что вопрос вертелся на языке. Но Крыс терпеть не мог, когда его перебивали. Сейчас же кивнул, показывая, что понял:
- Нет. Вряд ли это она. Смерть совершенно обычная. Участвовал в зачистке на той стороне. И наткнулся на стадо огненных туров. А это зверь, детонька, и для мага опасный. Из того отряда вернулись двое, они и принесли останки князя.
Печально.
Наверное. Хотя нет. За стеной постоянно кто-то да гибнет.
- Наследнику на момент гибели отца исполнилось восемнадцать. И Великий князь счёл его достаточно взрослым, чтобы самому встать во главе рода. Скопина-Волкова получила вдовью долю. И переехала жить к Волкову.
Ещё листок.
Узкое лицо. Красивое, пожалуй. Вот Крыс – некрасивый. У него желтая кожа, обвислая на щеках. И шея длинная с острым кадыком. Он наматывает на эту шею красную тряпку, которая была шарфом, но давно, ещё в прошлой жизни.
- Драгомир взял в жены свою дальнюю родственницу, Анастасию Волкову-Пряжину. Её отец происходит из младшей ветви Волковых. Мать – из торговцев, но не простых, а Макошью отмеченных. У них прочные связи со жрицами. Потому и сохранила она родовое имя. И дочерей отдала в храм, как положено.
Там, в Бастионах, боги, должно быть, выглядят иначе. В старом храме они тоже были старыми, из потемневшего дерева и грустными. А разве могут боги грустить? Потому к ним и не приходили.
- Сыновей у него трое. Старшему сейчас девятнадцать…
Ещё снимок. Этот свежий. Относительно. И боярич не позировал. Он вовсе не знал, что кто-то делает карточку. Кто-то рискованный, не побоявшийся, что его за такое вовсе сотрут.
На отца похож.
Тот же взгляд звероватый, хищный. Улыбка-оскал. Черты лица правильные. И Кая провела пальцем по щеке, а потом накрыла знак – след волчьей лапы, выбитый на виске.
- И он имеет все шансы стать князем Скопиным, - Крыс потянул снимок на себя. – Не обманывайся, девочка. Этот волчонок с большим удовольствием пустит кровь любому, кто встанет на его пути…
Глава 4
Глава 4
- После исчезновения семьи Скопина вдова обратилась к Великому князю с просьбой… - Крыс перевернул снимок. – Нельзя сказать, чтобы вовсе необычной. Скорее уж сложно выполнимой. Она попросила о посмертной жене для пасынка.
И ещё одна картинка. Снова из газеты.
Вырезка.
Очередное сообщение. На сей раз краткое и смутное. Волей Великого князя и всех Богов князь Скопин сочетается посмертным браком с девицей благородной крови Белавой Белкиной.
- Это… как? И зачем? – Кая перечитала трижды. Но смысл всё равно ускользал.
А Крыс выложил ещё пару объявлений.
- С радостью… извещает о рождении… сына, нареченного Ладимиром. И дочери. Но он же пропал?! Князь этот?
- Пропал, - подтвердил Крыс. – Посмертный брак – это особая милость. Или не милость, тут уж как посмотреть. При достижении пятнадцати лет все мужчины благородного происхождения сдают свою кровь и семя жрицам-хранительницам. Именно для того, чтобы род, если вдруг что-то случится, не прервался.
Крыс закашлялся, а откашлявшись, сплюнул на пол тёмный сгусток. Он вытер рот ладонью и продолжил:
- Князь дал своё дозволение, и пять раз молодая жена поднималась в храм Лели. Списки тоже печатают в храмовом вестнике, но уж его резать не стал.
- Детей двое, - заметила Кая.
- Тут не скажу. Может, не вышло, а может, родился мёртвым. Или уродом. Сказывают, что не всё там так просто. И потому пользуются семенем лишь посмертно или при тяжких болезнях, когда других возможностей продолжить род не остаётся. Но нам важен не тот, кого нет, а те, кто есть. Сын. И дочь.
То есть у Каи имеются сестра и брат. Если, конечно, допустить, что она действительно Ладимира Скопина. Допустить это было сложно, и поэтому Кая снова выкинула ненужные мысли из головы. Она смотрела на Крыса, который раскачивался из стороны в сторону, при этом не спеша продолжать рассказ.
- К сожалению, о посмертных детях удалось узнать крайне мало. Возможности у меня сейчас не те. И копать глубоко я не рискнул. Ни к чему привлекать внимание. Хотя некоторые моменты весьма показательны. В новом издании «Великих родов» дети упомянуты, как пребывающие под высочайшей опекой, однако нет отметки об одарённости. Как не было в «Светской хронике» и положенного поздравления с выявлением дара. Ладимиру Скопину, к слову, поздравляли. Хотя и не уточняли, какой дар открылся, но это обычное дело. А здесь не было и сообщения о представлении наследника Великому князю. И в сумме это может означать только одно: дара у них нет. А если отрок, даже самой благородной крови, не обладает способностями, хотя бы малыми, то он не может считаться наследником, - Крыс поднялся и прошёлся по комнате. Он двигался медленно, тягуче, тяжело заваливаясь на бок и прижимая левый локоть к животу.
- Почему так вышло, отдельный вопрос. Жрицы на многое способны, но давно известно, что посмертные дети редко обладают сильным даром. Но вот чтобы у одарённых отца и матери родился пустой ребенок? Даже два пустых? Нет, такого я не слышал, - в голосе Крыса появились уже знакомые раздражённые ноты. Это означало, что боль вернулась. Обычно в этих случаях Крыс зарывался в лохмотья и просто лежал, посасывая корешок ледяного ландыша. Однако сегодня и сейчас он просто стиснул зубы. И продолжил.
- Наличие отпрысков Скопина, не обладающих даром, однако законных ставит род в крайне уязвимое положение. И не только род, но и Великого князя, который с одной стороны не может позволить Скопиным угаснуть, а с другой понимает, что пустышка с Бастионом попросту не справится. Поэтому наиболее логичным будет заключение помолвки или даже брака. И именно с девицей.
- Почему?
- Пару раз в «Светском вестнике» появлялись заметки, что он болен. А больной мужчина здоровое семя не даст. Поэтому ставку сделают на девочку. Уже бы сделали, но тут уж зависит от жриц. Раз появилась она с их помощью, то они и решают, когда невеста готова к браку.
Жриц Кая видела.
Не тех, храмовых старух, что чёрными тенями скользили, смазывая лица идолов драгоценным цветочным маслом, убирали завядшие цветы и отмывали пятна жертвенной крови. Эти старухи, с виду страшные, не несли угрозы. Одна даже подарила Кае почти новое одеяло.
Нет, были другие.
Те, кто принял особое посвящение, и в знак того надел белые одеяния, вышивка на которых знающим людям могла рассказать многое. Но особо знающие предпочитали не подходить настолько близко, чтобы можно было прочесть узор.
Вот и Кая смотрела на таких издали. Она не знала, чьи именно это были жрицы, кому они кланялись и кому приносили жертвы. И не стремилась узнавать. Напротив, вид тонких хрупких фигур вызывал у неё безотчётный страх. И не только у неё. Вся улица пустела и долго потом ещё оставалась безлюдной, вымершей.
- И как я уже говорил, вероятнее всего будущим князем Скопиным станет…
Волчонок.
Волков.
Драгомир Драгомирович-младший, горделивый, чистый. И вызывающий уже не безотчётный страх, но безотчётную ярость. Будто он собирался отобрать… что?
- Почему он? – Кая ухватила мысль.
Кая покосилась на снимок, но руку протягивать не рискнула.
- Потому что старуха слишком долго обхаживала Скопиных, чтобы вот так просто отдать этот род кому-то ещё. Она с большим удовольствием прибрала бы Бастион сразу после смерти пасынка. Но её сын не имел прав на земли Скопиных. Поэтому она и нашла выход. Купила свободное чрево. Добилась разрешения на посмертных брак. Годами опекала и новоявленную княгиню Скопину и её детишек, защищая их от всех, кому придёт в голову поживиться. Нет, за чужое так не воюют. Да и теперь Волкова практически не покидает стены дома Скопиных. И будь уверена, прошение о переходе Волкова-младшего в рот Скопиных уже лежит на столе великого князя.
Сложно у них там, наверху.
И от этой сложности начинает болеть голова.
- Думаю, обладай девица даром, нашлись бы и другие желающие. Тот же Великий князь не упустил бы случая. Но бездарная жена – это почти наверняка слабые дети. А то и вовсе пустышки народится могут, с учётом того, как оно всё было. Это заставляет проявить осторожность.
Кая дотянулась до снимка и, поморщившись – прикасаться не хотелось, перевернула его.
- Моему появлению не обрадуются. Если ты не ошибся.
- Я не ошибся, - Крыс попытался улыбнуться, но лицо его перекосило. Он застыл, согнувшись,оттопырив локоть и прижимая обе руки к животу. Рот его приоткрылся, а на губах запузырилась слюна. И дышал он теперь шумно, глубоко, с присвистом. Кая привстала было, но, увидев прямо злой взгляд, опустилась на место. Крыс терпеть не мог слабости, особенно своей.
- Сиди, - приказал он, и прозвучала это жёстко. - Мне следовало давно поговорить с тобой. Откладывал. Всё думал, что время ещё есть. Теперь вот приходится… спешить.
Голос его всё-таки сорвался, и Крыс снова задышал.
- Старуха попытается тебя убрать.
- Я не…
- Заткнись. Слушай. Наверху выживать будешь сама. Не надейся на помощь. Там не принято помогать. Во всяком случае бесплатно. Тот, кто порядочен более-менее, цену озвучит сразу. Другие заверят, что всё из любви к тебе и желания восстановить справедливость, а цену назовут позже. Эти попытаются взять по максимуму. Ищи союзников. Врагов у Волковых хватает. Род за последние два десятка лет не просто возвысился. Они вплотную подошли к той границе, за которой начинается боярство. Иная власть. Иные возможности. И брак со Скопиными, считай, межродовой союз с боярским родом даст им эту возможность, - Крыс доковылял до своего места и тяжело опустился на стул. – Более того, старуха наверняка думает, что у неё всё получилось. Почти. А твое возвращение, детка…
Он засмеялся, глухо, напрочь безумно.
- О, твое возвращение… эта тварь взбесится!
Крыс подавился кашлем. И глянув в глаза, чего избегал всегда, сказал:
- Поэтому я и потратил на тебя столько времени… сделай так, чтобы она сдохла в муках.
Кая кивнула.
Это не обещание.
На старуху ей плевать, честно говоря. На Крыса… сложно сказать. Было время, когда Кая его ненавидела. Даже мечтала убить. Представляла, как перерезает горло или, подобравшись к постели, кладёт на лицо его грязную подушку, наваливается, прижимая, не позволяя вырваться.
Сперва останавливало понимание, что Крыс сильнее и ловчее.
Потом другое, что одной ей не выжить.
А теперь?
Как ей выжить теперь?
- Ты ненавидишь её? – она подалась вперёд, впившись взглядом в перекошенное лицо, пытаясь понять, что произошло. Откуда было взяться этой вот ненависти? Настоящей, глубокой, выдержанной – а Кая отлично научилась определять чистоту эмоции. Что могло вообще связывать Крыса с Волковой. - Почему?
Крыс заткнул рот ладонью, а потом вцепился в неё зубами, пытаясь унять стон. И задышал мелко и часто. Потом отдышался, сглотнул слюну и произнёс.
- Она… она превратила меня в это дерьмо. Она забрала… всё забрала. Думаешь, я всегда был таким? – он поднял руки, на левой виднелась красная слюна и отпечаток зубов, а правая была покрыта шрамами. И обрубок мизинца нервно подрагивал. – Я родился там…
Крыс нервно дёрнул головой.
- В приличном доме. Да, пусть без права носить гордое имя Волковых, но с правом примерить их герб. Мой род служил Волковым не одну сотню лет. И матушка гордилась этой службой. Как и отец. Там все гордятся, по-другому невозможно. И в этой гордости слепы. Я ведь тоже многого не понимал, когда жил. Например, что моих родителей когда-то свели вместе, как сводят скот. Жрицам отправили кровь дворни, которую считали перспективной, и они составили карты. Наиболее удачные сочетания. В больших домах частенько практикуют подобное… мол, дети родятся здоровые, а порой и дар пробудится. У меня пробудился. И мои родители стали ещё счастливей. Ведь я теперь смогу служить Волковым ещё лучше. Верой и правдой. Верой и…
Он повернулся к Кае спиной.
- Не скажу, что жизнь была плохой. Нет. Старый Волков был рачительным хозяином. И жестокостью не отличался. Никого не казнил, не продавал храмам и не вышвыривал за стену. В его дом даже пороли редко. Он считал, что порка лишь наносит вред его имуществу. Были и другие способы воздействовать на ленивых… но не суть. У меня имелись и еда, и крыша над головой. А ещё – долг, о котором мне говорили с малых лет. С восторгом. Придыханием. И повторением, что – таков порядок, на котором стоят Бастионы и сам мир. И что я должен благодарить богов за их милость. Это говорили и сёстрам, появившимся позже. Мать родила семерых. Сочетание крови оказалось удачным, все дети оказывались здоровыми, смышлёными и одарёнными. В благодарность за работу мою сестру подарили храму. И мать снова объявила об этом с восторгом, сама обернув Завиду расшитым рушником, а я… я уже тогда почему-то думал, что это неправильно.
Кая однажды настолько далеко ушла, что увидела белесое кольцо стен, отделявших внутренний город от внешнего. Затаившись в переулке, она долго разглядывала седой иней защитных рун, вплетенных в пояс из камней и звездного железа. И малых сторожевых идолов, которые, правда, молчали, но всё одно казалось, что даже с высоты, с расстояния, они видят всё.
И её в том числе.
Потом ночью она плохо спала. Снилось, что идолы оживают, что глаза их вспыхивают синим ледяным светом, что было глупостью. Все знают, что глаза идолов наливаются цветом силы, их питающей. А лёд… лёд живёт за стеной.
- Но я был достаточно сообразительным и понял, что надо молчать. Меня определили в артефакторные мастерские. Волковы держали отличных мастеров. Да и сами неплохо разбирались в высоком искусстве. И я увлёкся. Я работал не ради того, чтобы впечатлить хозяина, но ради самой науки. Руны… металлы и камни, голоса их, которые я учился слышать. И понимать, чего они хотят. Огранка. И соединение. Составление сложных узоров, когда из крохотных искр силы рождается настоящее пламя. Меня заметили и отметили. Настолько, что Волков дал позволение учиться в Высокой школе. Конечно, не с теми, в чьих жилах течет благословенная кровь, а с такими же, как я, кого боги одарили светлым умом и старанием. И да, девочка, там я окончательно осознал, какая разница лежит между мной и ими…
Выдох.
И свистящий долгий вдох, который даётся непросто.
- Когда ты видишь, как по мановению руки крохотной девчонки оживает поле, это… впечатляет. Или ревущее пламя, что встаёт выше роста человеческого, отделяя воев от тварей… или то, как поднимается каменный голем.
Про големов она читала в книге, которую притащил Крыс.
И про заклятья.
И про поля.
Крыс любил книги, а больше заняться в норе было нечем. И, чего уж таить, читать было интересно. Только иногда голова начинала болеть. А Корноухий и вовсе заявил, что чтение – это дурь, и что нормальному человеку оно только во вред.
Ослепнуть можно.
Или вовсе ума лишиться.
- Я вернулся домой, впечатлённым. И работал старательней прежнего. Что тоже оценили. Ценное имущество надо преумножать. И уже мою кровь отнесли в храм. Не только мою. А незадолго перед летним Солнцедаром Волков сам призвал меня. И показал девушку, которую жрицы назначили мне в невесты. Она была… она была чудесна, как само солнце, - Крыс закрыл глаза и улыбнулся. – Она смотрела на меня со страхом, но не смела противиться воли хозяина. А я вдруг понял, что вот оно, то, ради чего стоит жить. И той же ночью сделал ей подарок…
Он сунул палец под ворот и вытащил цепочку. На ней висел оплавленный кусок металла.
- Жаворонок. Из лунного серебра и меди. Мелкие камни в глазах, мусорные, нам разрешали их брать, но я сумел огранить. При толике старания даже с мусором можно работать. Я умел составлять узоры. Ей сделал на здоровье. И от печали…
В металле не было ничего-то, что напоминало жаворонка. Ладно, хоть что-то помимо металла.
- С высочайшего дозволения мы встречались. И я выводил её в город. Мы гуляли. Я сопровождал её и на ярмарку, и в Стеклянный дом, пусть и не на верхние этажи, но внизу там много лавок, где продают разные вещи.
У него и голос изменился, сделался тягучим, мягким.
- И страх уходил из её глаз. Они были яркими, как весенняя трава… знаешь, что страшнее всего? Когда ты счастлив. Ты не понимаешь, насколько несчастным можешь стать.
Крыс спрятал металл под ворох одежды.
- В назначенный час мы вошли в храм Лады. И принесли клятвы пред ликом её. И дары тоже принесли. А ещё – кровь, которая пролилась в чашу щедро, ведь мы оба желали связать судьбу друг с другом. Искренне. Вода окрасилась живой зеленью, и старый жрец улыбнулся. Он сказал, что богиня благословляет нас.
Крыс говорил это с закрытыми глазами, чуть покачиваясь из стороны в сторону.
- Старый Волков тоже пришёл нас поздравить. И подарил дом. Собственный.
Кая слушала, но заметки и картинки подвинула к себе.
- Поместье Волковых не было большим. Они родовиты, но не бояре, а потому не владеют Бастионом. На их земле хватила места, чтобы поставить господский дом. Сад. Казармы. Полигон. Мастерские и кузни, те, которые особые, которые нельзя вынести в город. Вот и всё. Свои дома имели немногие. И этакая милость сразу показала, какие надежды на меня возлагаются. Матушка моя шепнула, что, возможно, мне предложат стать младшим родовичем. И говорила о том, как о чуде. Я… я просто радовался. Просто жил.
Выдох.
И тишина.
Сердце у Крыса стучит слишком быстро. Тук-тук-тук. Неправильный ритм, который Кае очень хочется изменить, но она сдерживает это желание.
Скоро.
Совсем скоро она подарит ему покой. Но сперва – история.
Глава 5
Глава 5
- В тот же день сыграли ещё одну свадьбу, пусть и в другом храме. Князь Волков взял себе молодую жену. В доме говорили, что он любил прежнюю, сильно любил, несмотря на слабое здоровье и пустоцветность. И пока была жива, то не помышлял о другой. Да и после-то не больно спешил со свадьбой. Однако Великий князь сказал своё слово. Может, Волковы и не бояре, но род угаснуть не должен. И невесту сам предложил. А князю не отказывают. Она пришла в дом, опустив очи. Не смея и слова сказать против мужа. Тиха и смиренна, как подобает сироте-бесприданнице, пусть и в доме Великого князя выросшей. Волков принял. Любить, может, и не любил, но и обид не чинил. В положенный срок княгиня подарила сына. Наследника. И так вышло, что моя жена родила сына в один день с княгиней…
Пальцы Крыса мяли воротник.
- Княгиня посчитала это добрым знаком. Моей жене оказали великую честь. Ей позволили стать кормилицей юного княжича… тогда ещё юного. И всего лишь княжича. Нашего сына пришлось отдать няньке, благо, князь дозволил взять её. Хорошая женщина. Славная. Она любила моего мальчика… все три месяца, пока он жил.
Молчание.
Молчание бывает разным. И Кая хорошо научилась различать его. И теперь замерла, чтобы не нарушить ненароком.
- Моя жена плохо переносила разлуку с сыном. Она то и дело приходила, чтобы убедиться, что он здоров, что о нём заботятся… а однажды даже взяла с собой княжича. Она решила, что дети могут расти вдвоём. И обратилась с просьбой к князю. А он дозволил. Отчего бы и нет? Старый обычай. У него самого молочный брат имелся, который был ближе прочих. Волков даже удивлён был, что его вмешательство требуется. Но княгине решение не понравилось. Она не смела возразить мужу. Вот только не прошло и семи дней, как мой сын умер. Просто взял и умер. Ночью. Сердце остановилось. Так бывает, сказали мне. И княгиня сама утешала мою жену. Она подарила ей серьги и ожерелье из лунных камней. Артефакт, который сохранял здоровье, ведь кормилица должна быть здоровой. Я… я тогда ещё не понимал, что происходит. Младенцы действительно умирают, ты же знаешь.
Кая кивнула.
Знала.
Здесь, у самой стены, умирали часто и не только младенцы. Впрочем, никого это не интересовало.
- Моя жена занималась сыном княгини. И только им. Она переселилась в его покои, и мой дом опустел. Она не была против. Она… она менялась. Я не сразу заметил. Да и как? Мне не было места в княжеском тереме, а мою Весну домой отпускали редко. Она и сама перестала стремиться, ведь её жизнь теперь была там. Встречи же со мной стали её тяготить. Она смотрела на меня, и я не видел той любви, которая была прежде. Зато видел пустоту. И серость. Сперва тонкое кольцо вокруг радужки глаза, которое с каждым днём становилось шире и ещё шире. Оно гасило зелень, и лишь когда моя жена заговаривала о княжиче, её глаза снова оживали. А потом она как-то оговорилась… случайно. Назвала его сыном. И я понял, что она в нём сына и видит. И случилось это не само собой.
- Машина?
- Тогда они были редкостью. Я пошёл к князю. Я был его человеком и имел право… мне казалось, что я имею право. Я потребовал рассказать, что делают с моей женой. И княгиня сама отвечала мне. Что, мол, это было желание моей Весны. Что машина забирает боль. Тревогу. Тоску.
А с ними и душу.
Кая знала.
Кая видела. И то, что в пустых глазах людей, и то, что остаётся внутри них.
- И что всё это – лишь во благо. А я не понимаю. Не хочу понять, что требованием своим обрекаю любимую на душевные муки. Наоборот, я должен быть благодарен за старания.
А благодарным Крыс не был.
Кая точно знала.
- А когда я не согласился, посмел настаивать, мне напомнили, кто я есть. Человек Волкова. Его слуга. И его собственность. По закону.
Вдох.
Выдох.
- Что он сделал?
- Кто другой велел бы выпороть. А потом ещё раз. Или шкуру бы содрал. Но Волков был хорошим хозяином. Он не портил ценное имущество. И меня отослали на Стену. Все дома обязаны давать людей. Воинская подать. Я не был воином, но на стене и артефакторы не бывают лишними. Правда, никто и никогда не давал лучших… не знаю, может, мне хотели показать иную жизнь.
- Не получилось?
- Отчего же. Получилось. Очень даже получилось… стена… она пугает. Сперва. Камень и железо… железо и камень, - Крыс сидел, сгорбившись, с закрытыми глазами, и улыбался. – Седой лёд, что поднимается от земли, тянется ввысь, чтобы добраться до края и через край. И огненные руны. Сторожевые идолы, очи которых пылают яростью. А ещё холод. Я впервые ощутил холод. Понимаешь?
- Нет.
- Ну да. Куда тебе… - он ответил не зло. – Там, в Верхнем городе, холода нет. Там всегда или весна, или лето. Солнце. Зелень. И земля родит щедро, богато.
Поэтому бастионы и живы.
И не только они.
- А я помню, как протянул руку и на неё опустилась снежинка. Настоящая. Обожгла и растаяла. И как будто там, внутри, что-то отозвалось… но кому я это рассказываю, - Крыс махнул рукой. – Тогда стена мне казалась единой, нерушимой. Великой, как и должно быть защите и опоре. Разделяющей миры. И я стал частью её на долгие пять лет.
Пять лет – это много.
Кая знает.
Кая умеет считать дни и месяцы тоже.
Она многое умеет.
- Как ни странно, но на Стене я получил подобие свободы. Я перестал быть человеком Волковых, но стал – княжьим. И надо мной был лишь закон, единый для всех. Это было неплохое время. Тяжёлое, конечно, но я многому научился. На Стене есть свои артефакторы, которые знают едва ли не больше, чем те, кто учил меня в княжеской школе. Их наука не книжная – живая, опытом выпестованная. Я стал работать с костьми тварей, и с сизым обындевевшим деревом, что впитало ярость Вечной зимы. А ещё потрошить, выделывать шкуры, выбирать кости, мешать зелья и выходить на ту сторону почти без страха. К третьему году стал видеть и скрытые тропы.
Не только видеть, но и ходить по ним.
Крыс единственный рисковал выбираться на ту сторону в одиночку. Пока Кая не подросла. Вдвоём ходить было удобней. А тропы… тропы и она умела видеть.
- Но дело в другом. Чем дольше я соприкасался со льдом, тем странней себя ощущал. Появлялись мысли. Очень неправильные мысли. И желания тоже. И вопросы. Много вопросов. Благо, нашлись люди, которые объяснили, что не все вопросы стоит задавать вслух. Я писал письма. И получал ответы от жены. Она была неизменно вежлива, но и только. В её посланиях не было жизни. Она благодарила, желала здоровья и выражала надежду, что я буду честно исполнять свой долг. И тогда я впервые задумался, кому же и что я должен? И почему…
Крыс потёр грудь и велел.
- Воды принеси. Горячей.
Кая молча сползла со стула. Вода стояла в ведре и уже сделалась мутной, но стоило набрать в старую жестянку и тронуть скрытую руну, как вода очистилась.
А потом начала медленно нагреваться.
- Волков умер за месяц до окончания моего срока службы. Я вернулся в дом с наградами, с благодарностью от князя и вольной, которую дают всем, кто доживает до конца. Я вернулся, чтобы забрать жену. У меня было, чем заплатить выкуп. Не просто зубы ледяного барса или клыки серой ящерицы. Нет, я создал особые вещи, удивительные вещи. Вещи, за которые мне предлагали тысячи золотых…
Врёт?
Крыс никогда не врал. И Кая даже одно время не понимала, насколько это странно.
- Меня пустили за врата. И выслушали. И вывели ту, что называлась моей женой. Она всё ещё была красива, будто время вовсе не властно над ней. Вот только глаза погасли. В них не осталось ни одной зеленой искорки. И улыбка умерла. И то, что я видел перед собой, перестало быть человеком, превратившись в оболочку. А управляющий – кто я таков, чтобы со мной говорила княгиня – назначил цену.
- Ты заплатил?
- Да. Цена была высока. Очень высока. Я мог бы обратиться к князю, я ведь получил волю и право говорить с ним. И княжий суд, возможно, счёл бы требования Волковой неправыми, а там назначил бы свою цену, но… это заняло бы время. А я уже тогда чуял, что времени не осталось. Потом просто отдал всё, что они просили. Бумаги оформили там же. Вольную. И расписки. И я забрал Весняну. Взял за руку и увёл. Тогда мне казалось, что её можно вернуть.
Нельзя.
Не тогда, когда в глазах не осталось цвета.
- Я старался. Я был хорошим артефактором. И лицензию мне выдали без проблем. Пять лет на Стене – это много. И заказчики появились, сперва из числа ватажников, с которыми я свёл знакомство ещё там. Ватажники всегда знают, кто делает хорошо… потом и иные. Я купил дом. Настоящий дом. И поселил в нём женщину с мёртвой душой. Нет, она была тихой. Спокойной. Она выполняла всё, что я говорил. Она даже улыбалась, но лишь когда я говорил, что хочу, чтобы она улыбалась. И обнимала меня, когда…
Он резко замолчал.
- Я покупал ей наряды. Выводил гулять. Я рассказывал ей обо всём, но… она была мертва. В душе. И это приводило меня в ярость. Однажды я побил её, просто хотел, чтобы она или заплакала, или ответила, но сама, понимаешь? Хотя откуда тебе… она не шелохнулась даже, не попыталась заслониться, защититься. Стояла там, живая, но в то же время мёртвая.
Крыс нервно рванул веревку на шее, однако руки его слишком ослабли, чтобы снять её.
Кая молча подвинула к нему воду. Но Крыс будто забыл о просьбе.
- Однажды я ушёл за стену. Я редко тогда… проще было выкупить у ватажников, чем самому. Но тут особый заказ. И пришлось вот… искал ледяные ландыши.
Редкий цветок.
Капризный.
Кая видела. Искала. Собирала. Тогда за них хорошо заплатили. Хватило надолго. Потом уже не продавала, но приносила, потому что тонкие их корешки помогали Крысу.
- Получилось даже почти удачно. На обратном пути натолкнулся на молодого пардуса. Шкура, конечно, отличная, но и он меня задел… ландыши донёс. И лёд.
Без мёртвого льда ландыши не живут.
Они пьют из него силу, и лёд утрачивает свою синеву, отдавая её хрупким хрустальным цветам. И те, наполняясь, звенят. Тоненько-тоненько.
Нежно-нежно.
Вот только звон этот способен свести с ума.
- Дома я просто свалился без сил. А как очнулся, то увидел её. Она сидела и держала в руках ландыши. Серый лёд не таял на её пальцах, но покрывал их, прорастая дальше. А цветы пели, отдавая ей силу. И её глаза стали белыми-белыми, как лепестки снежноцветов, - Крыс протянул руку и надавил на веки. – А увидев, что я очнулся, она улыбнулась. Хорошо, как будто вдруг вспомнила всё. И то, какой была.
Карачунова тварь.
Здесь, за Стеной, о них и говорят-то шёпотом, чтобы не накликать. А вдруг ветер подхватит неосторожное слово и понесёт, потащит за стену. И вложит в уши такой вот твари, что ни жива, ни мертва.
Вдруг проложит этим словом нить, по которому тварь проберется, отзовётся тому, кто позвал, пригласил её в город…
- Она потянулась ко мне и поцеловала. Сама. Как некогда. И губы её были горькими, горше воды из чёрного колодца. Мой рот онемел. Тело всё. Я уж думал, что конец пришёл.
Карачуновы твари появляются в городе.
Почему-то им не мешает ни стена, ни Бастионы. И только Идолы, раскрывая пасть, выдыхая пламя и силу Живы, способны остановить их.
- А она погладила меня так, нежно. Склонилась к самому лицу. И видят Боги, я готов был сам вырвать из груди сердце, лишь бы она не отвела взгляд. А она лишь улыбнулась.
Карачуновы твари не оставляют живых.
- Она поглядела на мои раны и, наклонившись, лизнула их. И холод… какой холод вошёл в моё тело. Он прихватил раны серым льдом. А она сказала, что я должен жить. Пока.
Все знают, что карачуновы твари не оставляют живых.
- И ещё сказала, что вернётся. Только заберет то, что принадлежит ей по праву.
- И…
- Ушла. Просто ушла. Я тогда как-то сразу и понял, куда она пойдёт. И понял, что не сумеет… даже она не сумеет… а ещё понял, что потом придут и за мной. И не ошибся. Она добралась до поместья Волковых. Она выломала ворота. И выпила стражу. И не только стражу… все, кто был в нижнем дворе, погибли в тот день. Не смотри, - Крыс покачал головой, когда Кая потянулась к заметкам. – В газетах о таком не пишут, дабы ни у кого не возникло сомнений в силе благословенной крови. В способности защитить… её остановили. Уже в княжьих палатах, куда она пришла за своим сыном. Или за тем, кого считала сыном.
Он закашлялся и теперь кашлял как-то слишком уж долго, а потом, дёрнув грязную кофту вверх, показал бок. На желтой, покрытой испариной коже, выделялся шрам из седого льда.
- Моя мастерская запылала на следующий день. И дом тоже. И люди Волковых бросили клич, что боярыня готова хорошо заплатить за мою голову. Только я успел уйти.
В Трущобы.
К стене.
Там, где свой закон. И свои правила.
- Не скажу, что было просто, но… я выжил. И жил.
- Ты умираешь.
- Я должен был умереть ещё тогда, - Крыс ответил с кривой ухмылкой и пальцы его нежно погладили шрам. – Но меня оставили жить… и когда я встретил тебя, я всё понял.
Кая вот ничего не понимала.
- И видят боги, я вернул долг. И ты вернёшь свой. Сполна вернёшь…
Он вдруг застыл, глаза подёрнулись серой пеленой, а рука дёрнулась. И ледяные пальцы вцепились в запястье.
- Всем… по заслугам… всем воздай… ты должна.
Должной Кая себя не ощущала.
Да и в принципе, сомневалась, что стоит лезть в это дерьмо. Нет, в публичный дом она тоже попадать не планировала, хотя очевидно, что когда Крыса не станет, её попытаются затянуть.
И если не туда, то в ватагу. Разница не особо велика.
Так что…
- Слушай внимательно. Ты ведь знаешь, что другая, - теперь Крыс говорил быстро, и на губах его пузырилась слюна. – Всегда знала. Всегда понимала. Как понимала и то, что другие не примут твоей инаковости. И я помогал тебе прятаться. Притворяться. И мы оба даже поверили, что это ты такая же, как все… почти такая же.
Кожа Крыса была осклизлой.
И жёлтой. Особенно в морщинах. И ещё от него воняло. Кая знала этот запах. И с неудовольствием подумала, что он мог бы протянуть и подольше.
Если бы постарался.
Но стараться Крыс явно не желал.
- Ты свихнулся.
- Давно… я давно свихнулся. Ещё тогда, когда отвечал на поцелуй Карачуновой твари и мечтал сдохнуть там, отдать жизнь, чтобы у неё получилось… чтобы она добралась. Или потом уже… её голову выставили у ворот, чтобы люди могли поглядеть. Я тоже приходил. И плакал. Оплакивал… или позже, когда пытался выжить в этом дерьме… когда собирал машину, чтобы понять, как это происходит. Почему… карачуновы твари не из-за стены приходят. Они появляются тут. Из тех, кого эти сволочи выпили до дна. Поэтому и запрещено… указом запрещено доводить до края. Только некоторым закон не писан… некоторые думают, что умнее прочих… но рано или поздно, стена рухнет… она уже рушится, пусть они там и не видят. И не будут видеть. И я… я помогу этому.
Губы его раздвинулись.
Десны тоже пожелтели, но особенно – зубы. Передних не было, и клыки сдвинулись, искривились, будто пытаясь перекреститься. А ещё приобрели яркий оранжевый оттенок.
- А потом… потом, когда я увидел девочку… маленькую девочку… совершенно голую… покрытую кровью… сидящую на мёртвом снегу, но живую… он бы выпил взрослого человека за минуту… дарника – за пять. А ты сидела и глядела на тварей. Они – на тебя. И ваши глаза были одинаков белы… и они слушали тебя.
- Но… - пальцы коснулись шрамов. – Как…
- Я бы не стал вмешиваться. И не думал. Но ветка хрустнула. Ты обернулась. И ваша связь разорвалась. Твари напали. А дальше ты знаешь.
- Ты не говорил. Раньше.
- А зачем? Зачем, чтобы кто-то знал, что ты умеешь подчинять себе тварей?
- Я не умею.
- Пока…
- Совсем.
- Не ври себе, Кая. Если ты такая же, как все, то почему тебе не холодно за Стеной?
Он снова рассмеялся.
И глаза его, серые, пустые, полыхнули яростью. Она исказила и без того перекошенное лицо Крыса.
- Тогда… тогда мой шрам ожил. И я понял, что должен сделать. Сразу вдруг взял и понял… и мне стало так смешно, так радостно… - он потянулся к лицу и Кая не стала отшатываться. Пальцы коснулись её лба, скользнули по носу. – Карачуновой твари не пробиться за стену. Но ты… ты, та, в ком течёт ледяная кровь, сумеешь подойти. Сумеешь…
Он не договорил. Замер, вдруг уронив руку, пошатнувшись, прижимая ладонь к груди, будто что-то там, внутри тела, ожила. Главное, Кая чувствовала это.
И нахмурилась.
И рывком задрала грязную кофту, которую Крыс не снимал, кажется, последний месяц. Она положила ладонь на бок. Так и есть. Оно живое.
- В храм, - Крыс не стал её отталкивать. – Иди в храм… тот, который… на стыке… на границе с Белым городом. Каждый может войти. Через узорчатые врата тебя не пропустят, но сойдут любые… там все боги… твой род кланялся Перплуту. Поднеси ему дар. Кровь… Переплут глядит на обе стороны… попроси… прикроет. Поможет.
И замолчал.
Кая вздохнула, дотянулась до воды и сделала глоток. Тёплая вода казалась тягучей и донельзя мерзкой на вкус. Впрочем, как и обычно.
Глава 6
Глава 6
Крыс протянул ещё сутки.
Кая отволокла его потяжелевшее тело к лежанке. Сама села рядом и некоторое время просто сидела, слушая, как он дышит. Хрипло. Тяжко. С присвистом. Когда стало скучно, она задрала одежду и снова потрогала шрам. Правда, он больше на шрам и не походил. Кожа вспучилась, будто под нею скрывалось что-то темное, мясистое. И живое, потому что от прикосновений оно начинало шевелиться, явно причиняя Крысу боль.
Кая приказала твари замереть.
Потом поднялась, отёрла руки и направилась к выходу. Окинув взглядом дверь, она в очередной раз с сожалением убедилась, что та ненадёжна.
Вынесут.
И потому Кая придвинула к двери ящик. Пустой. Потом заполнила его камнем и ржавыми железяками, поставила наверх ещё один. Защита слабая, но на какое-то время хватит.
Вернувшись к постели, она убедилась, что Крыс дышит.
Она могла бы уйти и сейчас. В конце концов, что её удерживает?
Интерес?
Кая спустилась в подвал.
Деньги понадобятся. Пусть их и не так уж много, но без них вовсе не выжить. Она прошлась по подвалу, вскрывая тайники один за другим. Денег становилось больше, но не настолько, чтобы она ощутила себя богатой. Честно говоря, Кая ощущала себя растерянной.
Она ведь знала, что этот день наступит.
Готовилась.
А теперь вот.
Сидит на полу, разложив монеты, и ждет чего-то, тратит попусту время, которого у нее и так нет.
- Кая… - сиплый голос в полумраке вырвал из дрёмы. – Ещё… тут?
- Тут, - она отозвалась не сразу.
- Х-хорошо… не больно. Подойди.
Приближаться не хотелось. Кая подобралась чуть ближе, но не настолько, чтобы Крыс мог до неё дотянуться. Она чуяла, что осталось недолго.
Она всегда это чуяла.
И сейчас застыла, вглядываясь в заострившиеся черты лица, пытаясь понять, что чувствует. Помимо раздражения, что он всё помирает и всё никак не помрёт.
И что почему-то эта затянувшаяся агония держит её здесь.
И что потом, когда Крыс всё-таки отойдёт, Кае придётся уходить. А она до сих пор не решила куда идти.
- Не бойся.
- Я давно тебя не боюсь, - ответила Кая.
- Хорошо. Не меня надо… там, как поднимешься… не верь… выходи. И в город. В храм… если задержат или что-то случится, требуй, чтобы взяли кровь. Кровь покажет… кто ты, кровь покажет… кровь отдают храмам… рождается дитя и сразу. И те хранят… кровь и семя…
Ему пришлось отдышаться.
- Потом… завтра… пойди… храм… Переплутова ветвь почти исчезла. В них, других Скопиных, нет дара… а богам нужны люди. Но это тайна. Большая тайна… люди им нужны… наполни чашу его кровью, и он откликнется… и тогда им не останется ничего, кроме как признать тебя.
Крыс дёрнулся, точно пытаясь повернуться к ней. Правда, сил не хватило, чтобы оторвать голову от подушки. Однако взгляд Крыс перехватил.
- А если не откликнется? – спросила Кая.
- Тогда… тогда я – старый дурак, который зря надеялся…
На него Кае было плевать.
С другой стороны… что она теряет? Кроме десяти золотых, которые придётся пожертвовать, чтобы её вовсе допустили к идолам.
Может, богам и нужны были люди, но жрецы предпочитали золото.
- Но я не ошибся… я не мог… ты – его крови… и не только его… ты… ты должна…
И всё-таки помер, так и не сказав, что же она должна сделать ещё.
Кая почуяла, как внутри тела Крыса что-то да дёрнулось.
И застыло.
А потом лопнуло с низким дребезжащим звуком, на диво омерзительным. И сразу же потянуло мертвечиной. Едкий этот запах заставил Каю отшатнуться, а потом и вовсе попятиться.
Впрочем, длилось это недолго.
Кая прошлась по норе. С сожалением поглядела на машину – та была слишком велика, чтобы забрать с собой. Кому теперь достанется? Таких здесь не много.
Точнее таких больше нет.
Безродным запрещено владеть аппаратами тонкой ментальной настройки. И Кая, проведя пальцем по изгибу охлаждающей спирали, подумала, что Крыс и вправду был отличным артефактором, если сумел создать вот это.
Пальцы обхватили тонкую трубку.
Дёрнули, и та поддалась, накренилась, а в основании захрустела смола, которой Крыс регулярно промазывал стыки. Вот так. И в другую сторону. И шире, и выплескивая непонятную дикую ярость.
Трубка, выскочив из гнезда, лопнула.
И Кая вцепилась в другую…
Провода прочь!
И кожух… она обернулась, взгляд зацепился за топорик, который Крыс держал под рукой. Маленький, но увесистый. И острый. Клинок прорубил и шкуру морозного зайца, и стальные жилы, стягивавшие детали машины. И ещё удар.
По ложу.
По изголовью, над которым высилась корона концентратора.
Со звоном рассыпались стеклянные шары, выплеснув алхимическую жижу. Камни, вылетев из креплений-гнезд, упали на пол вперемешку с осколками. И Кая с каким-то странным удовольствием наступила на них ногой.
Вот так…
И снова удар.
И опять.
Ярость накрыла её с головой. Она ломилась изнутри, из груди, давя на рёбра, грозя вывернуть их, расколоть тело, как старый орех. И в какой-то момент ярость обернулась болью. Тело схватила судорога, и тяжёлый топорик вывалился из рук, рухнул на ногу, но Кая этого не ощутила.
Из неё рвалось… что?
Выдох.
И серые снежинки закружились в воздухе. Вдох. И жар опалил лёгкие изнутри, заставляя снова выдохнуть. Подогнулись колени. Пол ударил в ладони, отозвавшись острой болью где-то там, у хребта, заставив согнуться и… снова выдохнуть. И сила, словно найдя дорогу, вырвалась, закружилась.
С выдохом.
С дыханием. С мокрым потом, который, падая на пол, расползался сизыми проплешинами льда. И он, не спеша таять, напротив тянул тепло и склеивал одну каплю с другой.
Одну…
И вот уже серое покрывало поползло из-под пальцев, сперва медленно, но с каждым ударом сердца, что пыталось вытолкнуть эту болезненную мучительную силу изнутри, быстрее.
И еще быстрее.
Зато ярость уходила, сменяясь странным таким спокойствием. Боль тоже унималась. Сила… сила кружила. Кая видела её. Другую. Совершенно не ту, которой, как ей казалось, она обладала. Мёртвый лёд, серо-черный, с прожилками, поглотил остатки машины, убрав их под прочный панцирь. Он растянулся по полу, добрался до стен, расплываясь по ним узорами. А в воздухе, будто и того было мало, кружил рой злых снежинок.
Кая встала на колени, вытянула руку.
Снежинки потянулись к ней, спеша облепить ладонь.
Это… это она сделала?
Это в самом деле сделала Кая? Она…
Снежинка легла на пальцы. И ничего. Впрочем, Крыс прав. Кая не ощущала холода. Нет, обычный ощущала. И сырость, и стынь, когда нору заливало после долгих дождей. И ветра случались, пронизывающие, злые. Тогда её начинало трясти, и она, как многие, спешила зарыться в ворох тряпья.
Но там, за Стеной…
Серая снежинка дрожала. Или не серая? Если присмотреться, то она совсем даже не серая. Синеватая? Стальная? Не тает. Ластится. И Кая коснулась её языком.
Стало сладко.
И… и это значит, что Крыс прав?
Потом. Кая не знала, прав ли Крыс, но знала, что где-то там, на перекрестке, запылал алым тревожный камень.
А значит, времени у неё не осталось.
Впрочем…
Она бросила последний взгляд на нору, на мёртвого Крыса, которого тоже сковало льдом. Вздохнула. Подхватила сумку. Пару склянок, которые Крыс заготовил как раз для такого случая, она скинула уже в дверях. И алхимическая зеленая кровь растеклась по подвалу, чтобы столкнуться с алым активатором. Затрещали искры силы, заклубился дым…
В подземный ход Кая нырнула со всей возможной поспешностью.
Шипение за спиной сменилось треском.
У неё получилось.
Выбраться в переулок. И нырнуть в соседний, туда, где старый дом из почерневшего осклизлого кирпича кажется цельным. И только местные знают, что одна из дверей его ведет не в мрачную утробу, но на другую сторону. Ещё один переулок.
И лестница наверх.
На крышу.
Крыши у Стены почти смыкались, словно желая создать единый щит, который защитил бы дома и людей от проклятых ветров. И зная путь, по этим крышам можно было бы пройти от Орлиного бастиона до Медвежьей берлоги, а говорят, что и ещё дальше… Кая так далеко не забиралась. А сейчас поднялась, желая убедиться, что у неё вышло.
Клубы чёрного жирного дыма облизывали стены Чумного дома, под которым и пряталась нора Крыса. Люди вывалили наружу и теперь окружали дом гомонящей суетливой толпой, мешая друг другу и пожарному голему. Ржавая туша его застыла, припав на передние лапы. Пожарная дружина раскатывала шланги, пока не зная, что дым – это лишь дым.
Всплеск силы.
У Каи, признаться, была мысль устроить настоящий пожар, но Крыс бы не одобрил. Люди ведь. Пострадать могут…
Люди Крыса раздражали, но вот поди ж ты, обеспокоился.
Кая вздохнула и отвернулась, подтянув к себе сумку.
Зря она разозлилась, если так-то… машина эта. Надо было не ломать, а разобрать потихоньку. Вчера вот. Или даже сегодня. Там ведь и камни, и золото, и мёртвый металл. И всё это пригодилось бы.
А она вот…
- Я так и знал, что ты сюда пойдёшь, - Корноухий вынырнул из дыры между крышами и, с лёгкостью подтянувшись, забрался наверх. – Стало быть, подох?
- Умер, - из чистого упрямства сказала Кая.
- Можно подумать, ты горюешь.
- Не знаю, - Кая сказала и поняла, что действительно не знает. Горевать по Крысу причин у неё не было. Он был скверным. И ругался. И побить мог. И вовсе… но почему-то было неприятно, когда о нём говорили.
И плохо.
Такого Крыс не заслужил.
- Чего тебе надо? – спросила она, отворачиваясь от края крыши. Корноухий встал, скрестив руки на груди.
- Тебя.
- Нет.
- Почему? Крыса больше нет. Никто не запретит.
- Он не запрещал.
Корноухий стоял между Каей и веревками, что протянулись, соединяя крыши самодельным мостом. Думает, что отрезал ей путь?
Пусть думает.
- Я сама не пойду к тебе, - Кая снова оглянулась и замерла. е
Все-таки выброс силы не остался незамеченным. И оказался достаточно мощным, чтобы прислали целую боевую группу. Впереди проглядывала черная громадина голема. Похожий на огромного жука, чья броня отливала металлической прозеленью, тот пытался протиснуться меж домов. И застрял на повороте, потому что улица была слишком узкой. Дома, которые достраивались, наслаиваясь друг на друга, словно восковые потеки, почти смыкались. Вот голем и застыл, изогнувшись, выставив вперед многосуставчатый хвост, по острию которого пробегали искры формирующегося заклятья. В сетке-приемнике пульсировал шар энергии, готовый в любой момент выплеснуться на улицу.
Тварь переступала конечностями, верно, управлявший ею маг не мог принять решение. Но вот хвост изогнулся, а тварь приподнялась, выпуская из брюха сонм мелких автоматонов. И те, разворачивая в воздухе тонкие, что паутина, конечности, при соприкосновении с землей замирали, чтобы спустя мгновенье броситься прочь. Они двигались быстро, уверенно, и звезда боевых волхвов, как казалось, едва успевает за тварями.
- Что там? – Корноухий тоже отвлёкся и присвистнул. – Чернорубашечники припёрлись. По твою душу никак?
- Нет.
- Врёшь.
- Нет.
- Да ладно, я ж знаю, когда ты врёшь, - он рванул и, ухватив за руку, дёрнул на себя. – А если я заору? Если крикну, что знаю, кто это всё устроил?
- Меня заберут. Тебе дадут награду. А завтра свои же зальют это золото тебе в глотку, - Кая вперилась взглядом.
Глаза у него красивые. Чёрные, блестящие.
Были.
Теперь в этой черноте мелькали алые искры безумия.
- Стукачей не любят, Корноух…
- У меня имя есть.
- Герт, - Кая кивнула. – Я знаю. Я…
- Куда тебя проводить? – пальцы разжались. И она могла бы выдернуть руку, но не стала.
- А проводишь?
- Наверное. Не знаю… дурь в голове эта… иногда мозги вообще отшибает.
Он вдруг рванул вперед, и вбок, и пальцы снова стиснули руку Каи, а потом она упала. И Корноух навалился сверху. Лицо его оказалось рядом. А в глазах почти не было красноты.
- Не шевелись, - прошептал он в лицо. - Они Сиринов выпускают. Уши заткни.
И словно опасаясь, что Кая не послушает, сам прижал её ладони руками. Навалился, вдавливая в крышу.
- Тихо лежи… тихо-тихо… ты была белой, когда я впервые тебя увидел. Такой белой, как… как сахар… мамка купила мне сахару. Представляешь? – его голос вполз в уши за мгновение до того, как над кварталом пронёсся низкий пробирающий до костей звук. – Или не купила. Может, клиент заплатил… она была изрядной мастерицей. Если б ещё не пила… мы когда-то жили там, в чистом городе. Я помню. Она говорила, что не могу помнить, что слишком маленьким был. Но я-то знаю, что помню. И дом наш. И сад… и всё прочее тоже.
Звук сменился другим, высоким, словно плачет кто-то и так надрывно, что нет сил слушать. Встать бы и добраться, убаюкать, уговорить замолчать.
- Тише… у нас были розы… большой-большой куст роз в горшке, тоже большом. Белые. Красивые настолько, что тебе и не рассказать. Я их во снах вижу. Видел. Теперь нет. Ничего больше нет…
Глава 7
Глава 7
Кая видела, как взмывает стальная фигура Сирина. И крылья его, выкрашенные в белый и алый, раскрываются, заслоняя солнце. И потом вспыхивают, вобрав яркий его свет. Сирин сам начинает светиться. В стальной утробе его бьется механическое сердце, выплескиваясь песней.
И в ней нет ничего, даже отдаленно похожего на хриплый вой автоматических шарманок.
Нет, этот голос живой. В нем шелест?
Шёпот.
Зов.
Ближе, ближе… он требовал подойти ближе, потому что только так можно услышать все. Насладиться. Коснуться чуда.
Этот голос обещал.
И сводил с ума, этот зов. Кая попыталась вывернуться, стряхивая ладони с ушей. Ей нужно было услышать! Нужно было понять! Сирин знал! Что-то очень важное! Что-то настоящее! Про неё, а…
- Тихо! – Корноух тряхнул, и голова Каи ударилась о крышу.
Резкая боль в затылке помогла стряхнуть наваждение, и Кая уже сама вцепилась в руки Корноухого, которые показались вдруг единственно настоящими. Мир размывало, границы разума размывало. Песня, пробиваясь захватывала, манила, требовала подчиниться, приблизиться…
- Лежи! Пока я тебе сам бошку не свернул! – он оскалился и задышал, тяжко и сипло. А глаза налились краснотой. Та расползалась по краюшку, расцветала узорами.
Интересно, что в песне Сирина слышал Корноух.
- Тише… пожалуйста. Я и так себя еле… еле держу.
А вот её отпускало.
- Это из-за дурман-корня, - Кая вцепилась зубами в губу и прокусила её. Боли не почувствовала, но вкус собственной крови придал сил. А ещё, если заговорить, то песня в голове стихает. И желание откликнуться гаснет, оставляя легкое удивление – как это она едва не попалась. – Зачем ты его жуёшь?
- Все жуют, - пусть не сразу, но ответил Корноух.
- А ты не жуй.
- Я… не хотел, но как-то вот тошно стало. А с ним как-то легче. С ним не страшно.
- А ты боишься?
- Конечно.
Дикий вой донёсся откуда-то снизу? Издали? Оттуда, где были люди и треклятый Сирин. И тут же вой сменился рёвом. Следом по воздуху прокатилась волна жара, и Корноухий закрыл рукой рот Каи.
- Лежи. Молчи. Они сейчас получат своё.
Кто? Но так ли это важно.
Загрохотало. Часто и дробно. Значит, заработали стрелки. Дохнуло льдом. Эта сила показалась родной, близкой, но она в миг была стёрта другой.
- Просто лежи. Они уйдут и тогда я тебя отведу. Куда захочешь, туда отведу… Крыс прав. Тебе нельзя со мной. Нельзя… мне уже недолго осталось… я знаю. Знаю правду.
Глаза, разукрашенные алыми прожилками безумия, были близко. И рука зажимала рот. Аккуратно, оставляя возможность дышать. Но кожа касалась кожи… и взгляд этот.
Он ведь неплохой, Корноухий.
Он приходил к Крысу, потом уже, сам приходил, без матери. Приносил разную ерунду из той, что порой получается найти у Стены. И он первым вывел Каю к этой стене. И шёл горделиво, показывая, что он тут хозяин. А потом, заслышав голоса, утянул куда-то в трещину, одну из многих, которые разодрали каменную плоть Стены. И велел:
- Сиди. Не дыши. Ватажники. Может, нормальные, а может, дурноватые… не угадаешь. Мамка говорит, что к тем, кто с той стороны приходит, лучше не лезть.
И Кая сидела. Дышать дышала, но через раз, опасаясь выдать себя. А он, встав между ней и голосами, выглядывал наружу. И потом отвёл домой.
- Я… - она знала, что Корноухий не обрадуется, но и удержаться не смогла. – Я помогу…
Губы под его ладонью шевельнулись, и он понял. Он научился понимать её лучше, чем кто бы то ни было. Вот только не успел.
Ей понадобилась всего капля силы, которая просочилась под кожу.
И краснота погасла.
Он всё-таки почуял что-то, дёрнулся, пытаясь отстраниться, но поздно.
- Я помогу, - сказала Кая на ухо, пусть он уже и не слышал. – Я просто помогу…
Хоть кому-то.
Выбравшись из-под тяжёлого тела, Кая всё-таки не удержалась, подползла к краю крыши. Она знала, что другие тоже смотрят. И те, внизу, это знали.
Чёрный дым расползался по улице, укрывая развороченную тушу пожарного голема. И рукава гидрантов казались кишками, которые вывалили прямо на брусчатку. Запутавшись в них, мёртвый и безопасный, распластав крылья, лежал Сирин. А чуть дальше, уродливая и в то же время притягательная, - тварь. Кем она была?
Знала ли её Кая?
Видела ли раньше?
Твари умеют притворяться людьми, так говорят. Или правда в том, что все твари – это изначально люди? Как жена Крыса? И как узнать тогда?
В этой вот не было ничего человеческого. Длинное вытянутое тело. Длинные вытянутые конечности, с длинными же когтями, что пробили чей-то щит. Он так и лежал, притягивая тварь к земле. А волхв, наклонившись, дергал щит, пытаясь освободить его. Кажется, ругался.
Второй поднял башку твари, которая крутилась на седых космах, как на веревке.
Старший из пятёрки волхвов махнул рукой, указывая куда-то вперёд. Ему ответили, но не слышно что. Возражали? Тот, с башкой, сунул её в короб. Старший же развернулся. Снова взмах, уже в другую сторону. Стоит далеко и не понять, что и кому он… а нет, хриплый лай заставляет пригнуться, скрыться за парапетом.
Гончие.
Пара на сворке. И молодые волхвы с трудом удерживают тварей. Они даже издалека кажутся огромными и опасными. Гладкие тела переливаются, под тонкой шкурой ходят мышцы, требуя одного – чтобы их отпустили.
Карачунову тварь они чуют сразу.
Поворачиваются. Замолкают ненадолго. Розовые носы вбирают запах крови и силы, а потом следует команда, очередной взмах руки и гончие получают свободу. Правда, теперь гончие не бегут. Они крутятся на месте, массивные головы их опускаются, повислые уши почти касаются земли, хвосты нервно крутятся и видно, что твари озадачены. Но вот та, что чёрной масти, поворачивается влево. Ненадолго отрывает голову, чтобы повести ею из стороны в сторону и снова опускает, приклеиваясь к земле. А потом идет вперёд, рысью.
Короткий рык.
И лай. Такой, звонкий, мерный, который означает, что след взят. Чей? Кая не знала. Главное, что этот след уводил дальше, в другую сторону от стены.
Вторая зверюга, описав широкий круг, поглядела вслед первой, будто сомневаясь, потом снова прилипла к земле и да, двинулась за ней.
Вот и хорошо.
И ладно.
Кая отползла от крыши.
А тварь была сильной, если умудрилась достать Сирина. Но теперь волхвы не успокоятся, пока не найдут её логово. Нору Крыса, точнее то, что осталось, они тоже разворотят, как и все ближайшие дома.
В общем, им будет явно не до Каи.
И ей бы уйти, пользуясь передышкой. Она может уйти. Корноухий… очнётся. И будет зол, конечно, но Кая ему ничего не должна. Так почему же медлит?
- Больно не будет, - сказала она, усаживаясь рядом. И тело перевернула на спину, уложив голову на бок, чтобы слюной не подавился. Приподняла веко, покачала головой. Вот говорили ему, не связывайся. А теперь… растопырив пальцы, Кая легонько надавила на веки.
Вдохнула.
И выдохнула.
Из живого человека силу тянуть – это не совсем то же, что из машинного концентрата. Сколько же намешано всего… ярость живая, сильная.
Её Кая заберет.
Второй рукой она вытащила коробку и пузырёк с нулёвкой. Вот так, теперь ниточку… хорошая у него ярость. Ослепляющая. Такая с лёгкостью лишит разума, достаточно будет пары капель. Пригодится.
А вот то, тёмное, это корень.
Это отдельно.
Отсечь поток получилось на диво легко, и Кая, подумав, что жизнь – вещь сложная, достала ещё один пузырёк. Конечно, раньше она не пробовала запечатать не эмоцию, а отраву, но почему бы и нет?
Тёмная какая.
Чёрная. С глянцевым отливом. И эта чернота ещё не успела разрастись, хотя и вытягивалась неохотно. Ничего. Кая справится.
Кая упёртая.
- Бестолочь, - Корноух накинул на плечи Каи толстую шкуру. Старую. От неё пахло пылью и ветошью, и всё одно самую малость – цветами. – Надо было уходить. А если б они поднялись?
- Не поднялись же, - шкура принадлежала неведомому зверю, но очень давно.
Мех свалялся, местами и вовсе облез, но всё одно под шкурой было тепло.
- Сейчас огонь разведу… вот в кого ты такая безголовая, а? – Корноух покачал головой. – Но… спасибо.
Он выдавил эти слова и спешно отвернулся.
- Я в первый раз, как попробовал, думал, что просто вот… как все… все жевали, а я чем хуже? Не хуже. И это ж не всерьёз. Так, посмотрю, что вообще такое. А потом, если не понравится, то и не буду. Я ж не дурак, становится, ну, как те, кто… ну, ты поняла, да?
- Поняла, - Кая завернулась в шкуру.
Темно.
Ночь в Трущобах – особое время. Опасное для одних. Дающее возможности другим. Кто-то прячется, кто-то выходит на охоту. И не всегда это люди. Стена высока, но… никто из живущих здесь давно уже не верил в её надёжность.
Там, на крыше, Корноух лежал долго. И она, подумав, что спешить особо некуда, вытянулась рядом. Вдвоём всегда безопаснее. Кажется, она и придремала. И видела во сне что-то такое, полное серого льда, но при этом совершенно не страшное. А очнулась от прикосновения.
- Что ты со мной сделала? – Корноух взял её за горло и сдавил. – Я же говорил, чтоб ты не лезла в мои мозги!
Ей даже на мгновенье показалось, что он решится.
Убьёт.
Убить человека легко, и Корноуху случалось. Она это знает наверняка. И её он мог бы. Но не стал. Разжал руку, сгорбился и заскулил, как-то совсем по-собачьи. А Кая села и потрогала горло.
- Я забрала ярость, - сказала она.
- Зачем?!
- Она тебя убивала. Я забрала не всю. Нельзя забирать всё. Пустота будет, а она серая. Когда пусто, то нехорошо… - сложно рассказывать о том, что ты знаешь, что видишь, а другие не понимают. Кая никогда не умела объяснять нормально.
Да и кому объяснять было?
Крысу?
- И дурман тоже. Я не трогала тебя.
- Ты видела?
- Что?
- Видела?! Ты видела, какой я?
- Я не вижу. Чувствую. Ярость внутри, - она протянула руку, но Корноух не позволил прикоснуться, отшатнулся. – И ещё ненависть. Черноту. Другое. Разное. Плохое. Успокойся. Больше не буду. Дальше сам.
- Сам, - он вздохнул и, почесав оттопыренное ухо, спросил вдруг. – Есть хочешь?
- Хочу.
- Тогда пойдем. У меня тут нора поблизости. Отсидишься. А утром отведу, куда скажешь.
Надо было бы отказаться, но Кая кивнула.
Ночь – не самое лучшее время, чтобы соваться в верхний город. Да и храм закрыт. Скорее всего. И она устала.
А с той стороны снова ветер колобродит. Кая слышала его, пусть не так ясно, как Сирина, но всё же. Ветер скребся о стену, шептал, стонал и плакал. Он пробирался в щели, которых много.
Он приносил мертвый лед, растертый в крошку.
И часовые, которым выпало стоять, кутались в плащи да молились. Крыс рассказывал, что в такие ночи на стене молитвы особенно искренни. И от них, а ещё от веры, ярче разгорается пламя в глазах сторожевых Идолов.
Пришлось спускаться.
На улице все ещё пахло дымом. Он, черный и едкий, стлался по земле, добавляя в здешние запахи вонь сгоревшего голема. Кровь? Нет, побитых людей Кая не видела. И значит, тварь просто-напросто не успела. А Волхвы умели охотится.
Где они?
- Тихо, - Корноух удержал за руку, когда она сунулась было в переулок. – Не надо и близко. Они теперь дня два тут торчать будут.
- Откуда ты…
- У меня дед из волхвов. Был.
- Ты не говорил.
- А толку… он погиб, потом уже, после отца. А мама вот… не справилась. Тут же волхвов не любят. Дед говорил, что меня в храм пристроит, что там и без дара люди нужны, но…
Но не те, кто вырос в Трущобах.
- Протокол там подробный. И чем выше уровень твари, тем большую площадь будут проверять. А если она, как ты говоришь, Сирина сбила, то… не лезь.
И Кая послушалась.
А Корноух попросту потянул её дальше.
- Нора у стены, но… о ней и мои не знают, - он подтянул Каю ближе к себе, и она сама не поняла, как и когда взяла его за руку.
Как раньше.
До того, как он начал сходить с ума.
- У стены много пустых… - сказала она, потому что, стоило замолчать, и в ушах снова звенела песня Сирина.
- Много. С каждым годом все больше. Я когда искал, на логово хмыжников наткнулся. Чуть не порвали, - он почесал шею, на которой, если присмотреться, виднелись шрамы. – Но это ничего. Там, главное, вниз не лезть. Внизу, по подвалам, ледяные корни ползут, так что…
Стена виднелась вдали серой громадиной. То тут, то там над нею вздымались языки пламени, впрочем, ненадолго. Ветер ныне набирал мощь, и потому пламя, выплеснувшись на волю, склонялось, а потом и вовсе гасло.
- Старший думал там склад поставить, а… - но Корноухий, окончательно оправившись, шел бодро. И Кая рядом с ним.
Почему-то было даже спокойно.
И дошли они без приключений. Разве что у самой стены, скатившись с неё, ледяной ветер ударил в лицо, закружил, лизнул щеки жестким языком, да и одарил напоследок снегом.
- Тьфу ты, - Корноух отряхнул снежинки с волос. – Ничего… сейчас вон согреемся. Там и печка есть, и шкура…
Не соврал.
И печка имелась, маленькая, алхимическая. И шкура, в которую Кая теперь куталась.
Глава 8
Глава 8
- Сядь куда и не маячь, - проворчал Корноух, нервно оглядываясь.
Кая и не собиралась.
Она поплотнее завернулась в шкуру, пытаясь согреться. Холод отступал, но не сменялся теплом. И ощущения были не из приятных. Внутри в крови ещё жила чужая чернота, не опасная, скорее раздражающая. На языке она проступала горечью. И с каждой минутой эта горечь становилась всё более яркой.
- На, - Корноух сунул кружку. – Пей пока. На тебя глядеть страшно.
- И не гляди.
Кружку Кая взяла.
Теплая. Мятая. И старая. Все здесь старое.
Вход в нору Крыса скрывался за старой рассохшейся дверью, к которой вела каменная лестница. Сама лестница покрылась трещинами. В некоторых проглядывали серые искры льда, предупреждая, что ветра сюда заглядывают часто. Что вовсе они обжились, освоились, и людям надо быть осторожней.
Дом оставили давно.
Узкий и длинный, в несколько этажей, он стоял слишком близко к стене, почти вплотную. В узкой щели, что все-таки оставалась между стеной и домом, замерзли старые лозы.
Пустые окна были заколочены.
Кажется, поверх досок и печати имелись, стало быть, когда-то в этот дом пришла сперва беда, а потом и волхвы. Они и вычистили тварей, а потом закрыли, заперли осиротевшее жилище. И знак поставили, для прочих.
Прочих почти не было.
Но вот в самом доме оказалось вполне себе и неплохо. Лестница вывела в узкий коридор, а уже тот – в другой коридор.
И на очередную лестницу.
А там снова дверь, но добротная, явно Корноухом сделанная.
И комнатушка, заваленная хламом. С виду нора казалась заброшенной и старой, но это если не принюхиваться. Запах… запах был другим. Не только пыли, но и еды, пота.
Живого человека.
Теперь этот человек возился с печью и ворчал:
- И не буду. Больно нужна. Тощая. Страшная. Одни глазища…
Говорил Корноух тихо, незло и привычно даже, почти как раньше. Давно. Как же это давно… он тогда был тощим и, как сейчас, лопоухим.
Они ходил к стене, а после и за стену выглядывали. Далеко не забирались, но находили всякое. И уже Герт тащил добычу к вольным охотникам, а Кая, укрывшись в очередной щели, ждала, когда он вернётся. И он возвращался.
Всегда возвращался.
Высыпал монеты, а потом разбирал на две кучи. Всегда одинаковые. Тогда это казалось единственно правильным. Это теперь Кая знает, что многие урезали бы её долю вдвое или втрое, или вовсе сказали бы, что этой доли нет.
Зачем она Кае?
Она ж ничего не делала. Просто стояла там. Просто была рядом. Просто… просто она слабее.
Когда всё изменилось?
В то лето, когда Герт впервые ушёл с ватажниками? А потом вернулся, злой такой, со шрамом на щеке, с половиной уха и дикими глазами. И посмотрел на неё совсем иначе.
Кае не понравился его взгляд.
И Крысу.
Тогда он впервые запретил Кае уходить с Гертом. И тот не стал уговаривать, оскалился, сплюнул и бросил:
- Подрасти пока, мелюзга…
Три года.
Много это? Мало?
Вечность?
И что будет дальше? Ярость Кая забрала, но не мысли. Мысли из его головы никуда не делись. Как и желания. И если он захочет, Кая не справится. Корноух сильнее.
- Ты знала, что за стеной тоже люди живут? – спросил он, повернувшись спиной.
- Дикие, - кивнула Кая.
- Да нормальные они, если так-то… ну, обычные. В смысле, люди как люди. Две руки, две ноги. Никаких рогов и перьев. Рога и перья они на плащи нашивают. Это даже не украшения, но вот от стужи, от зверя… всякие-разные есть узоры.
Маленький кубик походной печи нагрелся, и тепло, исходящее от него манило. Но там, у печи, устроился Корноух.
- Деревни, кстати, большие… порядки – да, странные. Чужаков не любят. Но где их любят-то?
- А ты в них бывал?
- Заглядывал. Ватажники с ними давно дела ведут. Тут, возле стены, всё повыбито. Так-то долго можно ходить, собирать всякую ерунду, вроде как мы с тобой делали. Но это несерьёзно, это похода не окупит. А вот Дикие и тропы знают, и зверя. И проводить могут, и просто добыть, чего надобно. Вот и торгуем. Мы им муку, зерно и прочее, чего там нет. А они нам – шкуры, кость и всякое другое. Конечно, если узнает кто, беды не оберешься. Храмовники, чую, и знают, как и князья, но делают вид, что не знают. Потому как иначе-то?
Кая не ответила. Она села, сгорбившись, натянув на плечи шкуру, и смотрела. Не на Корноухого – на печь.
- Я тогда тоже всё удивлялся, - он почесал за обрезком уха. – Как так. Дикие – они ж дикие. Про них чего только не рассказывают… а они тоже люди. Вот…
Замолчал.
Сидит, покачивается.
- Невезучий я, Ледышка.
- Я не… - Кая осеклась. – Почему?
- Потому что вечно лезу, куда не надо. Первый поход всё-то нормально было. Донесли товар, обменялись. Старшие между собой чего-то переговорили. У них там свои интересы. Потом в общинной избе сидели. Вместе все… пили их мёд ледяной и нашу брагу. Смеялись. Говорили. А там и… нравы у них вольные. И девки сами решают, кого выбирать. Наших тоже выбирали. Чтоб, значит, кровь обновить. А наши и не против… девка – она девка и есть.
Кая видела следы. И не только звериные. Но всякий раз, встречая, просто уходила с тропы. Там, за Стеной, друзей нет.
- Мы с хорошей добычей ушли. А через недели две вернулись. И снова торговали. Я вот взял ножичков махоньких. Сам сделал. Из железа. Там железа нет, так что в цене. Ещё бус и другой ерунды. Сменялся отлично. На клыки ледозуба, шкурки тоже и прочее. Одной просто подарил. Она такая… другая. Кожа белая-белая, как у тебя. И волосы тоже белые. Только глаза не синие, а тёмные. Вот. Просто подумал, что почему бы и нет? Ей бусы глянулись, я и отдал.
Он сгорбился.
- А вечером снова в избе сидели. Только мне не сиделось… вышел… в общем, а там возится кто-то. Смотрю, один из наших эту девчонку заломал… она ж совсем тоненькая была. И маленькая ещё. А он вот… я и крикнул, чтоб прекращал.
Корноух провел руками по голове, по грязным прядям.
- Он ко мне повернулся. Глаза красные. Вижу, что ничего не соображает… ну и пока не соображает, то и приложил по башке. Девчонка вырвалась и убежала. Я этого поволок в дом. Кликнул старшего… ну понятно же, что одно дело, когда доброй волей, тут никто слова против не скажет. И другое – когда так. Нам с Дикими ссориться не с руки. Они ведь не только зверя бить умеют… человеков бьют не хуже. Старший выслушал. Вот… а наутро ведунья явилась.
Он замолк.
И Кая прикусила язык, чтобы не поторопить.
- Перед воротами встала. Страшная… девчонка красивая, а эта… кожа не белая – прозрачная почти, как лёд. И через него видно, что жилы вымерзшие, седые, что мышцы, что вообще… шея длинная и на ней ожерелье с бусинами резными, и каждая на свой лад светится. Голова обритая узорами размалёвана, и сила по ним течёт, другая, отличная, но я её все равно чуял. А глаза… белые глаза, нечеловеческие. Встала и сказала, что, мол, нарушили мы договор.
Выдох.
И сиплый вдох.
- И потому она в праве своем стребовать виру. Старший наш вышел, поклонился, признал, что человек его слишком много выпил. Просил взять за него добром. Зерном, железом, тканями или чем иным. Но она только головой покачала. А потом… потом он сам выступил. Тот, который девчонку едва не… и видно было, что не хочет он идти, а ноги всё одно к ведунье несут. И кричит, молит о пощаде, да не способен убежать. Она его к себе подвела, наклонилась, потому что сама длинная, выше любого человека. И сказала, что, раз уж ему так ласки женской охота, то она подарит. И поцеловала… синюшными этими губами присосалась. Да и выпила всю душу, до самого донышка. Я впервые увидел, как это… никакой машины не нужно, ничего. Просто вот… губами высосала. Глаза его стали серыми. Седыми. А потом…
Он издал тихий звук, похожий на всхлип.
- Он стал меняться. Я… я никогда до того не видел карачуновых тварей. А тут… прям вот рядом с тобой. И из человека. Мы вчера шли вместе. И он шутил. Пел песни. Он… он не был плохим. Чтоб совсем плохим. Наверное. Глупым. А ещё он собирался жениться. Рассказывал, что почти накопил на дом. Такой, который подальше от стены, чтоб не слышать по ночам, как ветер зовет. И про невесту… вольную, хорошей семьи. Я её никогда не видел, но он так говорил… и я ещё думал, что тоже вот так хочу. Долги раздам. Заработаю. Если с умом, то можно хорошо заработать… и на дом хватит. И вообще… хватит. А хорошего ватажника и в дружину примут, может, не Великого князя, но все равно. Его бы вот приняли. Приняли бы. Наверное. Но ведунья его в тварь превратила.
Как подобное возможно? Но выходит, что возможно.
- И главное, отступила на шаг, стояла и смотрела, как его корежит. Наши все подобрались. Там тоже, ну, Дикие… но никто не посмел возразить. А когда глаза у твари загорелись ледяной синевой, вскочила она на четыре ноги, завыла дурным голосом, у меня душа в пятки-то и рухнула. Мало, что вовсе штаны не намочил. А ведунья махнула на ворота. Мол, иди, гуляй, волен ты теперь… а потом ко мне подошла. Знаешь, я никогда в жизни так не боялся, как тогда. Встала. Наклонилась. И смотрела, смотрела. А потом я услышал голос в голове. Внутри.
Корноух постучал по макушке.
- Знаешь, что она сказала? Что я поступил правильно. По закону. И что если бы тот, который… ну… если бы всё у него получилось, чего он хотел, то мы бы все стали, как он. Никто бы не ушёл живым. Вот… а он получил, что должно. Что живую душу одним поцелуем не заморозишь. Вот… и что гнилая это была душа, и что не первую он девку… и что не только насильничал, но и делал так, чтоб они потом никому и никогда… правда, сказала, что там, за Стеной. То есть тут.
Корноух замолчал и поднял голову.
- А ещё вот, - он сунул руку под рубашку и вытащил. – Это она дала. Передала. Сказала, что это не для меня, это для той, в жилах которой течёт кровь зимы. Чтобы я отдал.
- Но ты не отдал.
- Нет. Пойми! Они видели! Всё видели!
- Кто?
- Ватажники… никто ничего не сказал, но на привале старший отвёл в сторону. И объяснил, что это всё. Что мне повезёт, если живым до стены доберусь. Что для них я – предатель, что… из-за меня не стало человека. Я новичок, а он не первый год хаживал. Они с ним из одного котла ели, под одним одеялом спали… и вовсе…
- Их бы тоже убили.
- Да, но это было не важно.
- А то, что та ведунья сказала?
- Её никто не слышал, кроме меня. Да и то… ну, это ж ведунья. Тоже нелюдь, так-то. А он – человек. И кого бы ни убил, его люди должны были бы убить. Вот. Понимаешь?
Кая покачала головой. Какая разница, кто судил? Корноух только рукой махнул:
- Бестолочь ты, Ледышка. Для всех я предал нас. Людей. Ради девчонки из Диких. И тогда я держался рядом со старшим. А он прикрывал, потому что за нами шли ледяные волки. И смотрели. И все понимали, что не сами собой те появились. Она послала. Ведуньи, они… они на многое способны. Вот и послала провожать. Тоже, наверное, понимала, что иначе не дойду.
Он наклонился и стянул с шеи темный шнурок, на котором болтался камушек. Маленький, с ноготок. И плоски. И вправду на ноготь похож, только черный. Отливает перламутром, поблескивает, дразнит.
- Лови, - Корноух кинул этот камушек, и Кая поймала. – Я думал, что как-то оно наладится, только… как дошли, старший и сказал, чтоб я сгинул куда от греха подальше. Обидно было… а ещё с деньгами обманул. Я только заикнулся, про свою-то долю, а он…
Камушек был прохладным с одной стороны, а с другой – тёплым.
Мягким?
Живым? Что с ним делать-то? Кая покрутила в руках.
- Не смотри, - покачал головой Корноух. - Я понятия не имею, что это. Я тогда полез к старшему, чтоб деньги отдал. Вещи. Мои же, сменянные… а он так отходил, что я до своей норы едва дополз. А потом меня снова нашли. Ватажники. Первый раз удалось уйти, только пару ребер сломали. Второй… тоже свезло. Но я понял, что один не вытяну. Точно убьют. Ещё и слух пустили, что я с ведуньей сговорился, оболгал хорошего человека, продал, считай… в общем, тут было или в петлю, или искать кого-то, с кем не станут связываться.
- И полез к Белой длани?
- А что ещё оставалось? Я к Крысу сперва сунулся. Он с ватажниками на короткой ноге был. Его б послушали. Попросил помочь, поклялся, что помогать стану, служить, что… а он ответил, что не его проблема. Что старый он. Что прошли те времена, когда его слово вес имело. И что обоих положат, а тебя приберут. И велел убираться… вот и… я убрался. А больше-то некуда, - Корноух махнул рукой. – Чего уж теперь. Надевай давай, твоя штука…
Кая сунула голову в шнурок. Камушек скользнул под одежду, лёг, будто сам прижимаясь к коже.
- И теперь что делать станешь?
- То, что и делал. За порядком следить. Что? Не смейся. Тут тоже свой порядок… небось, волхвы к нам редко заглядывают. Да и прочим плевать, живы мы тут или нет. А так… мы за прошлый месяц полдюжины тварей пришибли, может, не таких, как та, а всё одно… за то, что от дурмана избавила, спасибо, конечно, только больше в голову без спросу не лезь, - он почесал обрубок уха. И хмыкнул. – Это вон тоже от ватажников подарочек, на долгую память. Не подумай, что жалуюсь. Так-то разницы особо никакой. Или там помирать, или тут. Там-то даже быстрее можно, если Зиму прогневить… они все сгинули уже. Те, кто со мной в тот раз ходил. А я ничего. Живой, как видишь. Целый даже. С большего.
Он осклабился.
Страшно вышло. Но Крыс умел улыбаться и пострашнее.
- А теперь, Ледышка, подумай хорошенько, - выражение глаз Корноухого переменилось, да и сам он подался вперёд, наклонился, оперся на кулаки и ноздри его раздулись. – Деваться тебе некуда. К шлюхам? Норов у тебя не тот. Не выдюжишь. К ватажникам – считай, то же самое. Там будут и тебя пользовать, и дар твой…
- К тебе идти?
- Ко мне, - он кивнул. – Не обижу. Хочешь, на крови поклянусь? Да, я, может, не самый сильный, но… на сильных своя управа имеется. От дурмановой хвори ты спасла. И других вытянешь, кто толковый. Но ты ведь не только это умеешь, верно? Ты… как машина, только лучше.
Кая сглотнула.
Бежать?
- Спокойно! – Корноухий поднял руку. – Я не буду принуждать. Не хочешь – ладно. Но с тобой и вместе мы многое могли бы. Сбить свою ватагу. Выходить. Дела вести на той стороне. Небось, Дикие меня не забыли. Пути я помню, да и ты поможешь…
Предложение было заманчивым. Настолько, что Кая всерьез задумалась.
- Ты не спеши. Вот, до утра покумекай. А утром скажешь, куда собралась, и я тебя отведу. Или не утром, а как сподобишься. Пока можешь остаться тут. Хорошее место. Тихое. Ветра шумят, но ими тебя не напугать. Да и я не боюсь больше, а лишние люди не сунутся…
Сверху что-то громыхнуло. Далеко, но резко, и звук этот, пробравшийся сквозь стены, заставил Корноухого замолчать.
А камень под рубашкой полыхнул холодом. И к коже прилип.
Или пророс?
Корноухий прижал палец к губам. Также, не издавая ни звука, махнул рукой, и Кая поднялась.
Шаг.
Старая дверь отворяется без скрипа. Кто-то позаботился, сменил петли. За ней закуток очередной комнатушки, на первый взгляд забитой хламом. Какие-то доски, тряпьё. Корноух молча сдвинул тюк, из которого посыпалась труха. Звуков больше не было, но что-то неуловимо изменилось.
И сердце в груди застучало быстро-быстро.
Корноух рывком сдвинул грязную доску, что, казалось, вплотную примыкала к стене. Лаз за ней был узким, но Кая, кивнув, скользнула в него. Кто бы ни шёл, он был куда опаснее Корноуха.
Доска встала на место.
Следом вернулся тюк.
И резко, едко завоняло алхимическим растворителем. Запах этот проник в укрытие, заставив Каю зажать нос пальцами. А потом снова загрохотало. И следом взвыла сирена, перекрывая голос:
- Всем оставаться на местах… предъявить документы к досмотру!
И откликаясь на этот голос, камень на груди вспыхнул искрой льда. Вспыхнул и торопливо, словно опасаясь быть замеченной, погас, впитавшись в кровь.
Глава 9
Глава 9
- Нет, господин волхв, - голос Корноуха был полон смирения. – Я здесь один. Что делаю? Да, живу. Как получается… здесь тихо. Никто не гонит. Никто не лезет. Боятся. Я? Нет, господин волхв. Я не боюсь. Тут живых нет, а мертвяки… ну, если вдруг, то судьба, стало быть, такая. А куда мне ещё идти-то? Я ж сирота… с ватажниками не поладил, а больше и некуда.
Слух обострился.
Откуда взялись волхвы? Как?
Почему?
Убежище ненадёжно? Но Корноух не потащил бы её в ненадёжное убежище. Да и ладно бы из его шайки кто появился. Но это ж волхвы. Они просто так, из интереса, по пустым домам шариться не станут. Значит… что? Гончие ушли по следу карачуновой твари. Потеряли след? Свернули не туда? Как они оказались здесь?
И волхв явно не один. Голос его глух, и Кая слышит лишь ответы Корноуха.
- Паспорт? Да, господин волхв. Если позволите… с собой… карта метрическая.
- Медленно. Давай, без глупостей, - а вот теперь прозвучало ясно, словно волхв убрал защиту.
Кая старалась дышать очень тихо, сама же прислушиваясь к каждому шороху там, за дверью. Шаги…
- Что здесь? – раздался другой голос, и в нём чувствовалась усталость.
- Да вот… беседуем. Взгляни.
- Встать, - второй отдал приказ. - Руки за голову. К стене. Голову опустить.
Корноух наверняка подчиниться, потому что только безумец рискнёт не подчиниться приказу боевого волхва.
- Не двигаться. Клим, протокол!
- Да ладно, командир, мальчишка чист.
- Уверен?
- Да обычная местная шваль. Сам глянь…
- А это что?
- Остаточные эманации. На затухании уже. Вот. Мой их вообще не улавливает. Это у тебя оборудование поновее, но еще через час-другой и оно…
Стены тонкие. Голоса громкие. И Кая вжалась в стену.
- Небось, за стену хаживает, - Клим говорил спокойно и уверенно. Но, кажется, второго не убедил.
- Это запрещено.
- Это Трущобы, командир. Здесь все так живут. Верно? Как там тебя?
- Герт, - голос Корноухого глух и тих. – Да, господин. Я виноват. Осознаю.
- Видишь, какой осознанный? И чего ты там искал, а, Герт? Или как тебя тут кличут?
- Корноухий.
- Почему не имя? – в голосе командира проскальзывает интерес.
- Потому что суеверные они тут… правда, Корноух?
- Да, господин.
- И что за суеверие?
- Ветер, господин волхв. Сюда пробираются ветра с той стороны. И они могут украсть сперва имя, а потом и душу. Они будут звать, тянуть на ту сторону. И если это случится, то человек уйдёт. А потом вернётся… не человеком.
Стало тихо-тихо. Так тихо, что было слышно, что где-то наверху капает вода.
- Так чего тебе надо было за стеной, а, Корноухий? – весело поинтересовался Клим. Правда, веселье показалось натужным.
- Того же, что и всем… там травки растут. А за них платят. Иногда камушки попадаются или вот тварь какая…
- А иногда и люди тварям, - Клим хохотнул. – Ладно, руки можешь опустить. Командир? Уходим?
- Нет, - голос тяжёлый, и Кая не отказалась бы взглянуть на человека, но вместо этого обняла ноги, притянув колени к груди. Она прижалась к влажной прохладной стене. – Где Рова?
- Надо ли…
- Клим!
- Да понял я, понял… но и вы поймите, командир. Здесь свои порядки. И не надо волновать местных, потом долго проблемы разгребать будем. А если в каждую нору с гончей соваться, это их взволнует.
- Я тебя услышал, - тон был таким, что Каю пробрало. А вот Клима, кажется, нет.
- Услышать услышали, да только пока не поняли… ладно, парень, вроде крепкий. Глядишь, и не обделается. Эй ты, Корноухий, собак любишь?
Гончие.
О них, как и о волхвах, если и говорили, то шёпотом, осторожно. Ветер ведь не только имя утащить способен, но и любое неосторожное слово. А слух у гончих хороший.
Так говорят.
Но нюх ещё лучше.
Цок-цок.
Железные когти касались пола. И звук этот, тихий, пугал сильнее голосов.
Цок-цок-цок… скрип. И ощущение чужой силы. Чужого сердца, что спрятано в груди.
У гончих тяжёлые головы и широкая грудь. Их лапы сильны, и потому гончая способна бежать без отдыха день или даже два. Их блеклая покрытая пятнами кожа прочнее стали, клыки же пробивают и шкуру иглистого волка. Но главное не это. Главное – нос.
Гончая чует ту, иную силу, даже каплю.
Даже полкапли.
- Ищи, девочка, - голос командира ласков. – Давай… вот так. А ты не дёргайся, ничего она не сделает.
Говорят, они чуют всё.
И страх.
И ненависть.
И то, что душа начала меняться. Если страх с ненавистью ещё простят, то при малейшем подозрении на перемены, синеватые стальные клыки просто вцепятся в глотку.
Гончая чихнула и заворчала.
- Тише, девочка… мне тут тоже не нравится. Что скажешь?
А ещё говорят, что погонщика связывают с тварью особым словом. И это слово позволяет ему понимать… всё понимать… а те, в чьих жилах течет Велесова кровь, и вовсе способны видеть глазами тварей, слышать ушами их и даже, при нужде, самим оборачиваться.
В последнее Кая не слишком верила.
- Вот так, умница… не он?
- Я…
- Кто здесь ещё?
- Никого!
- Кто…
- Никого, - голос Корноухого сиплый. – Нет здесь никого… это моя нора! Моя!
Цок-цок…
- Может, я и приводил сюда… баб приводил! Но давно! Раньше!
- Врать нехорошо. Клим, выведи его. Передай Рудому. Но чтоб аккуратно. Узнаю, что вы за старое взялись, разговор иным будет.
- Да, командир…
- Я сказал. Серьезно, Клим. Чтоб ни царапины, ни синяка. Ясно?
- А…
- Пакуйте. В храме побеседуем.
Странный он.
Не то, чтобы Кае случалось встречаться с волхвами. Скорее наоборот, вся её предыдущая жизнь была построена так, чтобы не встречаться с волхвами. Но ведь всё равно странный.
Цок-цок…
- Что, девочка? Тоже чуешь? – а вот когда Клим ушёл, что-то снова изменилось. – Согласен. Это не остатки запаха из-за стены… это другое…
Тихое ворчание стало ответом.
- Спокойно. Давай вдвоём поработаем… ты да я… не спеши. Вот, умница…
Кая задержала дыхание.
Поможет?
Или…
Цок…
Кая теперь слышала не только это цоконье, когтей о камень, но и дыхание тех двоих. И стук их сердец. Такой ровный и… одновременный? Нет, у гончей сердце стучит быстрее человеческого, чаще. Однако при этом оба ритма сплетаются в один рисунок.
Даже красиво.
- Аккуратно… и что у нас здесь?
Найдут?
Найдут… и что тогда? Бежать? Некуда. Сейчас… нет. Дышать. Ровно. Спокойно… думать… что придумать? Она… документов нет. Странно, что у Корноухого есть.
Или не странно?
Если он родился там? Выше. Дальше. Где горят газовые фонари, а полицейские автоматоны следят за порядком. Где у людей есть дом, сад и розы в кадке…
Цок-цок. И ближе. Ближе. Тварь кружит по норе. А человек стоит. Смотрит? Наверняка. Глаз не спускает. Кая бы точно не спускала.
- И тут… надо же… неплохо. Вот знаешь, что меня удивляет? – голос тихий, ласковый даже. – Откуда тебе знать? Ты ж тварь бессловесная, но тем и лучше. Никому не расскажешь, что крамолу несу. Так вот…
Дверь хлопнула. Уходят? В коридор? Дальше? Но голос все одно слышен.
- Если отрешиться от нищеты, которая здесь повсюду, то…
Цок-цок.
- Мы увидим вполне добротные здания. Обрати внимание, насколько толстые здесь стены. Надёжные. Сквозь них дыхание зимы не ощущается. А внутри? Сколько здесь комнат? Две? Три? Пять? Даже сказать сложно.
Кая и сама не могла бы ответить на этот вопрос.
Вообще в Трущобах не принято было задавать вопросы. Но кажется, не только в Трущобах, если этот разговаривает с гончей.
- Остальные завалены хламом, будто и не нужны… но дальше по коридору другие двери, за ними другие квартиры. Много квартир и много комнат. А человек вот один. И ведь не единичный случай. И знаешь, о чём это заставляет думать?
Тихое рычание было ответом.
- Правильно. О том, что когда-то, возможно, совсем недавно, здесь было куда больше людей.
Кая замерла.
- Чем ближе к стене, тем больше этой вот пустоты… что-то занимают вольники, что-то стража. Но в остальном… эти крысиные норы просто существуют. Стоят себе. Памятью. Предупреждением.
Рычание изменилось.
- Туда? – уточнил волхв. А потом Кая вдруг поняла, что они рядом. Вот совсем рядом. Что, пока она слушала этот голос, мягкий, вкрадчивый, волхв со своей тварью сумели подобраться к её убежищу. – Тут…
И сверху заскрежетало.
И звук этот резанул по нервам. Первым порывом было – бежать. Но куда? Стены и вправду плотные. Не прорвёшься.
Сквозь волхва?
Нет. Он сильнее. И явно обучен. А ещё гончая. Кая видела, что гончие могут сделать с тварью. И почему-то подумалось, что и с людьми они не станут церемониться.
Так.
Спокойно.
Паника – дурной советчик. Кровь унять и…
- Вот так… спокойно. Без глупостей… ты не шевелишься, она не трогает…
У твари стекала слюна.
Две нити. Слева и справа, тонкие, прозрачные, с пузырьком воздуха на конце.
У твари была крупная квадратная голова с брылами и розовым носом. И нос этот шевелился. У твари была короткая шерсть, тоже с пятнами, мелкими и крупными. А ещё красные глаза в складках кожи и висячие уши. И пахло от неё…
Не так, как от твари.
- И кто у нас тут?
Человек казался огромным, даже больше, чем гончая.
- Да уж… ты кто? – Кае протянули руку. – Давай, не бойся.
Гончая заворчала.
- Тише. Знаю. Надеюсь, в твоей голове нет места глупостям?
- К-каким?
- Без понятия. Например, напасть на меня?
- Я не дура.
- Отрадно слышать. Тогда Ровы бояться не след. Она хорошая девочка. Сидеть.
Гончая, пусть неохотно, но подчинилась.
- Цепляйся за руку. Давно лежишь? Ладно, не отвечай. Я уже понял, что вы тут не особо разговорчивые.
- Это смотря с кем, - Кая возразила из чистого упрямства.
- Согласен.
Прикасаться к волхву не хотелось. Но Кая вдруг поняла, что от долгого лежания тело оцепенело. И что без его помощи она, конечно, выберется, только выглядеть будет жалко.
Нелепо.
Почему-то не хотелось.
- Кая, - сказала она и, потянувшись, ухватилась за пальцы. Точнее за толстую шкуру боевой перчатки. Волхв легонько дёрнул, вытаскивая из норы, и она на долю мгновенья повисла на этой руке.
- Извини, - он поставил её. – Кая… сразу имя? Не прозвище?
Он был…
Он был. Это факт. Крыс говорил, что в жизни нужно оперировать фактами. Факт – её поймали, но… задержали ли?
- Я не верю в эти сказки.
- Что само по себе удивляет. Хорошо. Раз уж так, то можешь называть меня господин Белогор.
Господин? Кая хмыкнула и велела себе заткнуться. Пускай. Язык не отвалится.
- Что ты здесь делаешь, Кая?
Он был довольно крупным. И массивным. Правда, она тотчас сообразила, что это из-за доспеха. А вот доспех хорош. Такого даже в каталогах видеть не случалось.
- Прячусь, - Кая заставила себя отвести взгляд от черненого нагрудника с выбитым по краю узором. Ещё неправильно расценят.
- От кого же?
Его, кажется, забавляла ситуация.
- От вас.
- А есть причина прятаться от волхвов?
- Всегда есть причина прятаться.
Лица вот не разглядеть. Он не собирался откидывать мерцающую плёнку забрала. Да и голос из-за шлема выходил глуховатым.
- Извините, господин Белогор, но здесь, в Трущобах люди так привыкли. Сюда редко заглядывают с добром…
И на забрало не надо пялится. Лучше вовсе не смотреть на волхва. Тогда… на гончую? Тоже здоровая. Когда сидит, то голова вровень с лицом Каи получается. У гончей лапы толще, чем у Каи руки. И нос этот, розовато-белый, пятнистый, шевелится. И сама зверюга тянется к Кае, а потом, словно решившись, тычется в ладонь. И широкий язык скользит по пальцам.
Чтоб.
Кая руки ободрала, правда, так и не поняла, когда и где.
И этот язык, одновременно тёплый и влажный, собирает с рук грязь. Странное чувство. Смешное.
- Надо же… ты ей нравишься, - волхв коснулся шлема. – Кая, стало быть… имя красивое.
Собака выдохнула в руку и поддела мордой, будто хотела, чтобы Кая… что? Что ей надо? Пальцы сами скользнули по шкуре. И вовсе не железная. Теплая. Мягкая.
- И сама ты интересная… очень… так, а давай-ка кое-что проверим, а?
- Я не хочу…
Кая дёрнулась, но пальцы волхва крепко обхватили запястье.
- Это совсем не больно. Просто у моей девочки характер не самый добрый. А чтоб она к кому-то сама ластилась? Нет… это… это более чем интересно. И заслуживает внимания.
Он заставил поднять руку, а в его собственной появился портативный анализатор, игла которого пробила кожу на пальце.
- Больно, - проворчала Кая, понимая, что больше ничего не может сделать.
- Немного. Сам это никогда не любил, но… а руки у тебя здешние.
- Это как?
- Грязные. В трещинах и с занозами… видишь ли, некоторым отпрыскам благородных семей жить стало скучно. Вот и придумали забаву. Сбегают из дому, прячутся в трущобах. Играют в нищих. Выживают на спор. Кто день продержится, кто два. А кто неделю.
Что за ерунда?
Кому такое может в голову прийти.
- И я, признаться, сперва подумал, что ты у нас из таких, если гончая приняла… но нет. Руки не врут. И кожа… обветреная. Волосы… - он зажал прядку в стальных пальцах. – Сама стрижёшь?
Какое его собачье дело?
Нет, собака так-то вот рядом. И странно, но собака больше не пугает.
- Не спеши. Анализ занимает некоторое время… а база большая. Сейчас выявим… - он замолчал, и Кая затаила дыхание.
Волхв – это не жрец, но…
- Интересно, - волосы отпустили. А потом раздался тихий скрип, выдававший, что далеко не все сочленения доспеха смазывали одинаково хорошо. Но плёнка защиты мигнула и погасла. А лицо волхва оказалось перед лицом Каи.
Глаза…
Рыжие.
Разве бывают рыжими глаза? А они не карие, а именно рыжие. Яркие, как огонь в камине. И живые. И смотрят с любопытством.
Искренним.
А ведь он молод.
Старше Корноухого, пожалуй… и старше самой Каи. Наверное. Но всё равно молод. Лицо чистое. Ни пятнышка, ни шрама… хотя нет. Шрам есть. У виска. Тонкий-тонкий, если не приглядываться, то и не заметишь.
А кожа белая.
Волосы тоже рыжие, огненные. Мокрая прядка упала и прилипла ко лбу.
- Очень интересно, девочка Кая, которая прячется в Трущобах, - Белогор чуть наклонил голову. – Или Ладимира Ладимировна Скопина?
Сердце ёкнуло.
Крыс… выходит, Крыс не ошибся?
- И что мне теперь с тобой делать, а?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге