Бастард Александра 4

Глава 1 // Часть 1 Операция «Похищение Европы»

Столица Восточного царства Гераклея Великая, конец мая 311 года до н. э.

Поднявшись из-за стола, подхожу к арочному проему окна. Отсюда, с южного крыла нового дворца, открывается впечатляющий вид на бухту Мармарис и раскинувшийся внизу город. Он еще строится, но то, что в этой столице все делается по-новому, сразу же бросается в глаза. Во-первых, отсутствие городских укреплений. Никаких стен и зажатых в их тесноте кварталов. Город растекся широкой дугой вдоль всего северо-западного побережья бухты, и безопасность его обеспечивается не высотой и неприступностью стен, а рядом крепостей, расставленных еще на подступах к Гераклее.

Я ведь недаром выбрал для столицы именно это место на южном склоне выходящего к морю горного массива. Кроме удобного географического положения и огромной защищенной от всех ветров бухты есть и еще один плюс. Построенный здесь город очень легко защищать как с моря, так и с суши.

Несмотря на то что это место не окружено морем или неприступными горами, все равно, чтобы попасть в Гераклею, надо перевалить через пусть и невысокий, но изрезанный реками и поросший лесами горный массив. Пять-десять человек могут сделать это практически в любом месте, а вот армия в тысячу и более воинов, да еще с обозом снабжения, – только по трем нахоженным с давних времен дорогам. Поставив на трех главных перевалах небольшие, но неприступные крепости, я полностью перекрываю доступ к городу любому мало-мальски крупному воинскому соединению, ну а бояться всякой мелочи столице Великого царства не пристало.

Еще одно отличие новой столицы от других античных городов – это широкая набережная, по плану идущая от устья реки Дальян вдоль всего западного побережья бухты. Пока это еще по большей части пыльная дорога, но выложенный мраморными плитами участок в районе порта уже дает представление, какой она будет в ближайшие годы.

Кроме набережной, уже сейчас притягивают взгляд еще две масштабные стройки. Одна из них на центральной площади – это храм Зевсу, а другая, немного южнее, – это ипподром и арена для состязаний.

К ним также можно добавить и строительство, что ведется рядом с портом. Там, гармонично врубаясь в крутой скальный склон, растет большой амфитеатр.

«Какая ж столица без театра!» – усмехнувшись, веду взглядом вверх по склону, туда, где, поднимаясь террасами, проходят две главные улицы. Все пространство между набережной и улицами уже сейчас заполнено кварталами строящихся и уже готовых домов.

В чем точно нет отличия от всех прочих античных городов, так это в том, что богатые особняки с большими огороженными парковыми участками стоят ближе к центру и царскому дворцу, а чем дальше, тем домишки становятся все беднее и беднее.

Выше самых верхних кварталов, в дальней юго-западной части города вьется серпантин к акрополю, и примерно такая же дорога, только у северных границ города, ведет к царской резиденции.

Оторвавшись от далекой цитадели акрополя, мой взгляд скользит к острову Кос и строящемуся там форту, а затем через всю бухту обратно к новым причалам порта. Боевых кораблей в гавани почти нет, лишь десяток моих новых галер стоят в устье реки, уткнувшись носами в песок. Остальные суда в порту и на рейде – это торгаши, но и их сегодня немного. Причина у того и другого одна – надвигающаяся новая большая война!

Весь мой боевой флот сейчас у берегов Кипра. С начала мая по моему приказу Неарх повел почти две сотни кораблей к острову, а двумя месяцами ранее Патрокл с двадцатитысячной армией выдвинулся в район города Анамур. Оттуда корабли Неарха должны будут переправить эту армию на Кипр.

Несколько царств этого острова до сих пор являются де-юре самостоятельными, а де-факто – сателлитами Птолемея. Начать военную кампанию этого года я намеревался именно с них. По моему плану, Птолемей не стерпит и обязательно вмешается, а это неминуемо приведет к уже открытому противостоянию, что даст мне еще один повод для вторжения в Египет.

Оторвав взгляд от лазурной глади моря, возвращаюсь к столу, заваленному свитками. Все они пришли из разных мест и не сегодня. Я прочитал их уже не по разу, но пока еще не ответил ни на одно из них, потому что в моей голове до сих пор не сложилась ясная картина ближайшего будущего.

Все эти листы бумаги – часть общего потока информации, из которого не так-то легко собрать нужный пазл под названием «наиболее выгодный на сегодня курс». У меня есть генеральное стратегическое направление – создание единого и устойчивого царства от Инда до Адриатики, но вот двигаться в выбранную сторону можно по-разному. Можно, как бульдозер, шарашить по прямой, не сворачивая и круша все на своем пути, а можно, не торопясь, тщательно взвешивая каждый шаг и ища самый оптимальный и эффективный маршрут на каждый конкретный момент. Первый вариант самый короткий, но чертовски затратный и во всех отношениях крайне рискованный. Поэтому я давно уже выбрал второй путь и до сих пор удачно веду по нему свой корабль, лавируя между просчитанными и непредвиденными опасностями.

Исходя из взятой на вооружение стратегии, еще четыре года назад я предложил своим главным конкурентам-противникам договор о разделе. Кто-то может сказать, что это было ошибкой и дало время Птолемею и прочим подготовиться, но ведь и я не сидел сложа руки. За эти четыре года моя армия выросла больше чем в два раза, и у меня появился самый большой флот в Восточном Средиземноморье. Правда, половина этой армии воюет далеко на Востоке, а флот по большей части состоит из союзнических эскадр Финикии, Родоса да бывших кораблей Антигона с Асандром. Все так, эти суда составляют две трети моих военно-морских сил, но все же почти сотня кораблей – это новые галеры, построенные за последние два года.

Успехи, как говорится, налицо, но самое главное, что радует меня больше всего, – это проведение реформы государственного управления. За прошедшие два года я полностью заменил сатрапов во всех западных провинциях. От Сузианы на востоке до Геллеспонта на западе и от Финикии на юге до Каппадокии на севере власть в сатрапиях ныне разделена между четырьмя ветвями: административной, военной, судебной и надзорной.

Не скажу, что это немедленно привело к тишине и порядку. Далеко не так, царская канцелярия просто завалена жалобами сатрапов на стратегов, прокуроров на судей, а судей на всех остальных. Все строчат доносы и ненавидят друг друга до глубины души. Такой разброд в целом мешает прогрессу государства, но я вижу в этой непримиримой вражде меньшее из зол. Главное, что теперь центростремительные силы куда сильнее центробежных, и управляющий аппарат сатрапий уже не стремится отколоться от центра, а наоборот, именно у центральной власти ищет справедливого решения своих споров. А как по-другому? Ведь теперь у сатрапа нет административного и военного ресурса для узурпации органов управления, и более того, он постоянно должен следить за тем, чтобы такой ресурс не появился у стратега. Для этого ему в помощь суд и прокурор, но и тем расслабляться не приходится, ведь всегда есть опасность, что сатрап за их спиной сговорится со стратегом, а в этом случае они будут первыми, кто пострадает.

В общем, худо-бедно, но система работает, и это позволяет мне содержать такую огромную армию, строить флот и новую столицу. На это уходят практически все доходы с моей огромной державы, и, понятно дело, бесконечно так продолжаться не может. Рано или поздно моя финансовая система надорвется, поэтому надо заканчивать с войной как можно быстрее. Этот тезис идет вразрез с моим генеральным видением продолжения борьбы, но это-то как раз нормально.

«Диалектика! – возвращаюсь к столу и вновь усаживаюсь в кресло. – Единство и борьба противоположностей!»

Взяв один из свитков, раскатываю и перечитываю послание от моей «родной тетки» Клеопатры.

«Великому царю и моему любезному племяннику Гераклу от любящей его Клеопатры! Извещаю тебя, что из предоставленных тобою средств я потратила десять талантов серебром на свадебный подарок старшему сыну Кассандра, Филиппу. Свадьба прошла третьего дня месяца Анфестириона (февраля) и праздновали ее в Пелле с большой пышностью. Невеста из Беотии, хоть и из хорошей аристократической семьи, но небогатой, поэтому все свадебные расходы взял на себя Кассандр. Гостей было во множестве, приезжали доверенные люди от Лисимаха и Полиперхона. Даже Деметрий прислал послов с поздравлениями и предложением забыть прошлые обиды и заключить вечный мир. Также не забыл поздравить молодых и Птолемей из далекого Египта. От него прибыло посольство с богатыми дарами».

Отложив письмо, застываю на миг, уставясь невидящим взглядом в угол комнаты.

«Очевидно, Клеопатра опасается перлюстрации своих писем и потому не пишет прямо, – читаю заложенную между строк мысль, – но по тому, как старательно она указывает на эту четверку, понятно, что их послы прибыли не только ради поздравлений».

Ради чего съехались в Пеллу послы диадохов, мне ясно, удивило только присутствие представителей Деметрия.

«Неужто сынок Антигона решил отложить прошлые обиды? – мысленно задаю себе вопрос, но тут же нахожу ответ. – А что, собственно, ему забывать! В этой истории его с отцом разбил я, а не Селевк с Кассандром и Лисимахом, и в смерти отца с братом он тоже винит меня, а не их».

То, что против меня вновь складывается коалиция, уже ясно, и открытым пока остается только один вопрос – на каком этапе находится сговор?

«Надо полагать, мои военные приготовления не остались без внимания, – усмехнувшись, пытаюсь понять логику своих противников. – Нет сомнений и в том, что направление моего первого удара для них тоже не секрет. На Балканах, наверное, выдохнули с облегчением, а вот у Птолемея задница подгорает».

Абсолютно понятно, что одновременно у всех возникшее желание поздравить Кассандра не случайно.

«Мои противники просто воспользовались поводом для того, чтобы собраться и сговориться о совместных действиях против меня», – повторяю эту мысль вслух и, дабы еще раз утвердиться в ее правильности, беру со стола другой свиток. Это регулярный отчет от Оксиарта, который тот послал мне тайно, через доверенных купцов.

«Великому царю Гераклу от преданного слуги его, Оксиарта! Письмо писано пятого дня месяца Елафиволион, следующего года после сто семнадцатой Олимпиады (5 марта 311 года до н. э.). Довожу до сведения моего царя, что уже месяц не могу увидеть свою дочь и царя Александра, а заседаний регентского совета не было уже с начала года, хотя я чуть ли не ежедневно запрашиваю канцелярию Кассандра. На каждый мой запрос мне отвечают, что стратег-автократор Кассандр не видит в заседаниях необходимости. В просьбе об аудиенции мне также отказывают, но тут даже не затрудняются поисками причины. По моим данным, Кассандр приказал своему полководцу Главкию запереть мою дочь Роксану и царя Александра в акрополе Амфиполя и никого к ним не допускать».

Кладу свиток обратно на стол, и теперь ситуация становится уже совсем очевидной.

«Кассандр решил избавиться от ненужного и опасно взрослеющего царя Александра IV. Для этого он убрал его подальше от глаз народа и запер в стенах Амфипольской цитадели».

Тут я вспоминаю, что в той истории, которую я знаю, Александр IV и его мать Роксана были убиты примерно в это же время и именно в Амфиполе. В том, что Кассандр и в нынешней, изменившейся истории все равно попытается избавиться от мешающего ему царя, я никогда не сомневался. Присутствие малолетнего Александра IV в Пелле мешало царским амбициям Кассандра, а необходимость согласовывать свои действия с регентским советом сковывала по рукам и ногам. Вопрос был лишь в том, как долго он будет выполнять условия мирного договора о разделе царства?

«Вывод из полученной информации очевиден, – прихожу я к окончательному решению, – Кассандр знает, что невыполнение основных пунктов соглашения как минимум вызовет у меня вопросы, и при этом все равно идет на устранение царя. О чем это говорит? Только об одном: он готов к открытому противостоянию со мной. То бишь на свадьбу сына послы привезли ему самый ценный подарок – согласие всех его друзей-противников на союз против меня».

Встав, вновь подхожу к арке и смотрю на пустую гладь бухты.

«Предсказать, что будет дальше, нетрудно, – прохожусь взглядом лишь по десятку наполовину вытащенных на берег галер. – Как только я ввяжусь в войну с Птолемеем, Кассандр и Лисимах нарушат договор и ударят мне в спину. К ним, скорее всего, присоединятся Деметрий и Полиперхон, а чтобы отрезать союзникам возможность отыграть назад, Кассандр замажет их убийством царя Александра и его матери».

Не сказать, чтобы я совсем не готов к такому повороту. В Геллеспонтской Фригии стоит двадцатитысячная армия под командованием Энея, а в бухте Смирны собрано около сотни боевых кораблей из состава бывшего флота Антигона. На первый взгляд, сила вроде бы немалая, но кому, как не мне, знать, что эта армия состоит в основном из новобранцев и воинов, еще недавно воевавших против меня в таксисах Асандра.

Их боевой дух невысок, да и мотивированность тоже. После десяти лет войны никто уже толком не может сказать, кто тут прав, а кто нет. Как эти части поведут себя в бою, предсказать невозможно, особенно сейчас, когда рядом с ними нет тех, кто бы сцементировал армию своей преданностью. Ведь самые боеспособные подразделения, испытанные боями и временем, ныне готовятся к высадке на Кипр, а лучшая конница во главе с Зеноном всё еще в Иудее.

Вспомнив о Зеноне, беру со стола послание от него и, развернув, перечитываю ещё раз.

«Великому царю Гераклу от верного слуги его, гиппарха Зенона! Писано третьего дня месяца Мунихион, следующего года после сто семнадцатой Олимпиады (3 апреля 311 года до н. э.).

Сообщаю тебе, мой царь, что, пройдя с тремя гиппархиями всю Финикию и Сирию с севера на юг, я остановился под стенами Газы. Город не открыл ворота перед царским войском, потому что он захвачен Селевком. По слухам, у него в городе отряд наемников численностью около пяти сотен бойцов. Я предупредил оного Селевка, что его действия препятствуют исполнению договора между Великим царем Гераклом и сатрапом его, Птолемеем, по которому все владения сатрапа Египта в Сирии должны перейти под управление царских гармостов (наместников). Тот же в ответ заявил мне непотребное, что сра… он хотел на Птолемея и его договора, что отныне он самостоятельный автократор Газы и готов признать власть царя Геракла, ежели ты, мой царь, подтвердишь его статус сатрапа Газы и Иудеи. Слова и поведение Селевка возмутили меня, но штурмовать хорошо укрепленный город силами трех гиппархий я посчитал неразумным. Взять город в осаду также не представлялось возможным по причине отсутствия в округе достаточного количества провианта, поэтому я отвел войско к городу Азотос (Ашдот), где и разбил лагерь. Отсюда же первым кораблем я отправил тебе, мой царь, это сообщение и жду от тебя указаний, как поступить с Газой и Селевком».

Отложив письмо, мрачно хмурю брови.

«Вот и прорезался «наш друг» Селевк! И что прикажете с ним делать?»

Я знаю, что в той истории, которую я знаю, Селевк, воспользовавшись поражением Деметрия под Газой, захватил Вавилон и не только сумел его удержать, но и создал целую державу Селевкидов.

«Поэтому оптимально было бы придушить гаденыша в зародыше, прямо в Газе! – бурчу про себя и мрачнею еще больше. – Вот только где взять силы на это, когда того и гляди Кассандр и компания ударят в спину».

Мне еще непонятно, какую роль играет Селевк в нынешней ситуации: занял ли он Газу по указанию Птолемея или это его личная инициатива.

«Больше похоже на то, что Селевк привычно пытается выловить рыбку в мутной воде, – мысленно склоняюсь к такому варианту. – Он ведет себя так нагло, потому как считает, что мой поход на Египет в этом году неизбежен и в этой борьбе делает ставку на меня. Ему видится, что это единственный шанс вновь получить собственную сатрапию, и такой подход, в общем-то, разумен. Перед большой войной с Птолемеем мне не с руки будет размениваться по мелочам и тратить силы на штурм города, гораздо проще пойти навстречу и просто купить преданность Селевка должностью сатрапа».

Этот эпизод с Селевком лишь подтверждает мою убежденность в том, что планы похода на Египет давно ни для кого не секрет, а правило номер один, как в политике, так и на войне, гласит: никогда не делай того, что ждет от тебя противник. Оно мне хорошо известно, и это знание крутится в моей голове и нашептывает, что сейчас самым идеальным ходом было бы всех удивить и поставить в тупик каким-нибудь неожиданным маневром.

Глава 2

Столица Восточного царства Гераклея Великая, конец мая 311 года до н. э.

Отложив послание Зенона, я вновь устремляю взгляд на гладь бухты. Мысль о том, что необходимо переломить ситуацию и перехватить у противника инициативу, всё крутится и крутится в голове, но пока ничего стоящего мне придумать не удается.

– Может, поменять направление главного удара и высадить армию Патрокла не на Кипре, а на Балканах? – аккуратно пробую новый вариант. – А что, сюрприз будет точно! Скажем, высадиться прямо в устье реки Лудий, подняться насколько возможно по реке… Там, если я не ошибаюсь, до столицы Македонии Пеллы рукой подать: от побережья по прямой километров пятьдесят или около того. За пару дней можно взять город в осаду.

Казалось бы, мысль неплохая и уж точно застанет всех врасплох, но в таком варианте мне с ходу видится много уязвимостей.

– Во-первых, вряд ли большому флоту удастся подойти незамеченным. – сразу же начинаю загибать пальцы. – Во-вторых, вокруг города сплошные болота: оборонять его легко, а вот осаждать – непросто. Кассандр оставит в столице гарнизон, а сам свалит собирать войско, и у него будет для этого время. Моя армия окажется там без провианта, без налаженного снабжения, и еще неизвестно, как примут мой приход македоняне. Не стоит забывать, что я для них чужак – персидский бастард.

Поход против Птолемея я готовил два года. Провиант закупался и свозился в города Финикии, откуда его легко будет доставить хоть на Кипр, хоть в Египет. А в Македонии самим жрать нечего, а тут вдруг двадцатитысячная армия нагрянет, да еще и флот.

«Мы там за неделю уничтожим все запасы, как саранча, и придется экспроприировать у местного населения. После такого македонцы меня возненавидят и побегут в армию Кассандра!»

Отметаю этот план как слишком авантюрный и неподготовленный и, дабы поднять себе настроение, нахожу глазами послание от Эвмена. Я уже читал его и не раз, но такие новости можно перечитывать бесконечно.

Поднимаю свернутый в трубочку лист бумаги и, развернув, пробегаю глазами по каллиграфически отточенным строчкам.

«Да благословит тебя, Великий царь Геракл, Всемогущий Зевс Вседержатель! Пишет тебе твой слуга Эвмен, волею твоей стратег объединенного войска в Гандаре. Писано одиннадцатого числа месяца Мемактирион в год сто семнадцатой Олимпиады (11.11. 312 года до н.э.).

Как я уже писал тебе в предыдущем послании, выдержать намеченные ранее сроки никак не удалось. Войска сатрапов – Филиппа из Бактрии и Стасанора из Согдианы – задерживались, а тут еще в месяце Фергалион, за год до сто семнадцатой Олимпиады (май 313 года до н.э.), умер старик Фратаферн, и в подконтрольной ему Мидии и Парфии началась смута. Пришлось отправить на помощь сыну Фратаферна, Мелиократу, воинскую поддержку. Мятеж удалось подавить только к месяцу Пианепсион (октябрь), и потому время для начала похода в том же году было уже упущено, ибо двигаться на восток через горы в зимнее время невозможно.

К сожалению, за то лето, что пришлось потратить на подавление мятежников в Мидии, армия Чандрагупты продвинулась еще дальше на запад и вторглась в восточные области Бактрии и Дрангианы. Это печальное событие, однако, послужило нам в некотором смысле на пользу. Да будет известно Великому царю Гераклу, что полчища Маурья накидываются на страны, как саранча, уничтожая все на своем пути и оставляя после себя лишь пожарища да землю, усеянную мертвыми телами. Поэтому головорезы Чандрагупты, вошедшие в Бактрию и Дрангиану, лучше всяких моих уговоров убедили местных владетелей присоединиться к нашему войску, и за зиму отряды из этих провинций изрядно пополнили нашу армию.

К концу месяца Елафиболион года сто семнадцатой Олимпиады (март 312 года до н.э.) в моем лагере собрались войска всех сатрапов верхних провинций, и армия достигла огромной численности – почти в восемьдесят тысяч воинов, включая не менее двадцати тысяч конницы. С этой армией я двинулся на восток и уже к началу месяца Скирофорион (июнь) вышел к реке Кабура (Кабул) недалеко от одноименного города. Здесь мы встретили передовые отряды Маурья, а вскоре – и саму армию Чандрагупты.

Если до этого момента я считал, что под моим командованием собрана огромная армия, то, увидев войско Маурья, я понял, что это далеко не так. Армия Чандрагупты превосходила нашу вдвое! К счастью для нас, больше чем воинов, у Чандрагупты было самонадеянности и спеси, потому как местом для битвы он выбрал бескрайнюю долину юго-восточнее города Кабура.

Тут я должен сообщить моему царю, что армия Маурья по большей части состоит из плохо вооруженной пехоты. За почти полтора года стоянки в Артакане я собрал достаточно полные сведения об армии Чандрагупты. Мною были опрошены множество участников сражений – как больших, так и малых, – из чего я выяснил, что главная ударная сила войска Маурья – это слоны. Все очевидцы в один голос утверждали, что слонов у Чандрагупты несметное множество и этой армадой он попросту сметает центр вражеского войска. Следом за слонами в прорыв идет его пехота, а немногочисленная конница уже преследует бегущего врага. Этой тактики Чандрагупта придерживался во всех сражениях, не балуя противника разнообразием.

К сражению с твоей армией, мой царь, владыка Маурьев стянул в долину Кабур практически все свои силы, и, должен признать, размер его войска впечатлил даже разведчиков Экзарма. По их словам, костры этой армии растянулись по обеим сторонам реки Логар чуть ли не на два парасанга (12 км).

За те три недели, что наше войско выходило в долину Кабура, посланные мною конные дозоры принесли достаточно сведений о состоянии и количестве войск Чандрагупты. Общая численность действительно ошеломляла. По количеству костров и прочим вторичным признакам получалось, что у противника не менее ста пятидесяти тысяч воинов и около тысячи боевых слонов. Зато вот конницы мои разведчики насчитали всего три тысячи. Вся она состояла в личной гвардии царя Чандрагупты и вооружена была неплохо: в основном пластинчатый доспех, кованый шлем и копье, но ни седел, ни стремян у них нет.

Огромное открытое пространство долины Кабур давало мне возможность в полной мере использовать наше преимущество в кавалерии, но первоочередной задачей стояла нейтрализация слонов противника. И тут с огромной благодарностью и почитанием я вспомнил о твоей мудрости и прозорливости, мой царь. Ты, никогда не сталкиваясь с войсками Чандрагупты, не только смог предвидеть, в чем будет его главная сила, но и создал оружие, способное эту силу превозмочь! Признаюсь, без наших новых катапульт задача выстоять против неисчислимой армады боевых слонов была бы тысячекратно тяжелей».

Оторвавшись от письма, не могу удержаться от ироничной усмешки.

– Да уж, легко быть умным и прозорливым, если рожден две тысячи лет спустя!

Несмотря на иронию, мне приятно, что такой человек, как Эвмен, искренне признает мои заслуги. Непроизвольно продолжая улыбаться, возвращаюсь к посланию.

«Битва началась с рассветом девятого дня месяца Скирофорион (9 июня 312 года до н. э.). В центр я поставил шестнадцать таксисов фаланги, прикрыв ее на флангах ударными отрядами гоплитов и гипаспистов. Командовать конницей на левом фланге я поручил Экзарму, дав ему в подчинение персидскую гиппархию Феспия и недавно набранную мидийско-парфянскую конницу под командованием сына Фратаферна, Мелиократа. Сам же я возглавил правый фланг, встав во главе бактрийских гиппархий Филиппа и согдийцев Стасанора. Небольшой отряд греческих гоплитов, присланный твоим дядей и сатрапом Сузианы Мерваном, вместе с конницей сатрапа Дрангианы Стасандра я оставил в резерве. Имеющуюся сотню боевых слонов я не стал выставлять в переднюю линию, а выстроил их сразу же за линией фаланги, используя корзины на их спинах как башни для арбалетчиков. В переднюю же линию я выставил лучников и все имеющиеся катапульты в количестве ста девятнадцати штук. Как ты помнишь, покидая Сарды, я имел лишь двадцать одну катапульту, но за два года силами всех мастерских от Вавилона до Экбатан было создано еще чуть менее ста.

Чандрагупта сам командовал своей армией и, ничуть не удивив меня, с самого начала двинул по всему фронту почти девять сотен слонов и около пяти тысяч лучников. Уже с трехсот шагов их встретил первый залп наших катапульт, но не остановил. На рубеже в двести шагов огня добавилось, и слонов накрыли стрелы трех тысяч лучников нашей первой линии и арбалетчиков с тыловых позиций. Со стороны врага полетела ответная туча стрел, но все решилось, когда на восьмидесяти шагах в дело пошли тяжелые заряды, а под ногами слонов и стрелков вспыхнули подготовленные ямы с промасленной соломой и хворостом. По всей линии боя загорелась земля, и черные клубы вонючего дыма закрыли небо. На спинах слонов вспыхнули попоны и корзины, а на лучниках Маурья – та немногая одежда, что они носили. В один момент атакующую линию врага охватила паника, и обезумевшие слоны, развернувшись назад, побежали на свое войско, круша и ломая все на своем пути. Вслед за ними пошла наша конница, охватывая фланги противника. Слоны смяли строй врага, и линия копий не встретила наших всадников, а дальше уже началось настоящее избиение. Разгромленные фланги побежали первыми, оставляя свой центр в окружении.

Скажу тебе честно, мой царь: если бы окруженные Маурья сдались сразу, то, возможно, многие из них сохранили бы себе жизнь, но они предпочли сражаться и тем подписали себе смертный приговор. Окруженные со всех сторон, они погибали тысячами, а наши воины, озверев от крови, крушили их не щадя. Земля в долине буквально пропиталась кровью, и столько мертвых тел, как на этом поле, я не видел никогда за всю свою жизнь, а уж я-то повидал всяких сражений. В этот же день я написал моему царю о победе и, надеюсь, ты вовремя получил мое послание.

Поражение Чандрагупты было настолько грандиозным и неожиданным для Маурья, что им попросту некем стало удерживать земли к западу от горного хребта Гиндукуш, и еще до начала осени сатрапии Паропамисады и Арахосия были освобождены. К концу месяца Воидромион (сентябрь) твоя армия, мой царь, уже вошла в Гандару, и к концу сезона дождей достигла реки Гидасп. Мы двигались так стремительно, что Чандрагупта по-настоящему испугался. Он никак не успевал собрать достаточные силы, дабы воспрепятствовать нашей переправе через реку. Его положение усугубилось еще и тем, что едва новость о поражении Маурья раскатилась по Индии, как его царство начало расползаться по всем швам.

Полагаю, он искренне возблагодарил своих богов и посчитал настоящим спасением тот день, когда в его ставку прибыли мои посланники. Как ты и указывал, я выдвинул жесткие требования контрибуции, но в текущих условиях это было лучшее, на что мог надеяться Чандрагупта. Не принуждая царя Маурья к ежегодной дани и полной зависимости – что унизило бы его гордыню и сделало бы предложение неприемлемым – я потребовал единоразовую выплату в размере тысячи талантов золотом и вечного мира по границе рек Гидасп и Инд. Сумма, бесспорно, астрономическая, но, как ты и утверждал, она была принята после небольшого торга.

Мирный договор был подписан уже одиннадцатого числа месяца Мемактирион в год сто семнадцатой Олимпиады (11.11.312 года до н.э.), и первая часть контрибуции в размере двухсот талантов золота была доставлена в этот же день, о чем я и пишу моему царю с великой радостью и почтением».

Отставив письмо, я вдруг ловлю себя на интересной мысли.

– Один удар решил всё! Ни армия, ни конница, а один залп тяжелых зарядов! – осененный внезапной идеей, мысленно восклицаю я. – Вот то, что мне нужно сейчас! Не менять направление главного удара, не разворачивать армию и флот с юга на север, а нанести один, но разрушающий все планы врагов удар!

Быстро перебираю лежащие на столе свитки и нахожу послание Оксиарта. Развернув, стремительно пробегаю глазами по уже знакомому тексту и останавливаюсь на строчке:

«…Кассандр приказал своему полководцу Главкию запереть мою дочь Роксану и царя Александра в Амфиполе…»

Где находится этот город и что он собой представляет, я знаю еще из прошлой жизни, и сейчас у меня на губах непроизвольно появляется довольная улыбка. Правда, додумать до конца еще не сформировавшуюся полностью идею не успеваю, потому что в приоткрывшейся двери появляется голова Гуруша.

– Великий царь, позволь верному слуге своему Гурушу донести до тебя, что прокурор Гераклеи Великой Парменион ждет в приемной позволения…

Терпеливо жду, когда Гуруш закончит доклад, успевая подумать, что Арета справилась бы с такой задачей раз в сто быстрее. Правда, ее давно уже нет в приемной, а пост перед дверью моего кабинета вновь занял Гуруш. После убийства Далины и открывшихся обстоятельств я отстранил Арету от командования охраной, и вот уже год, как она числится простым стрелком городской стражи.

Кто-то скажет, что я поступил с ней слишком сурово: подумаешь, порезвилась девушка, с кем не бывает. Куда важнее то, что она всегда была верна и себя не щадила на службе царской. Все это так, и, может, кому другому я и простил бы, но с Аретой случай особый. Мы ведь, можно сказать, выросли вместе, она всегда была рядом и уже давно стала привычной частью меня самого, а с того дня во мне будто сломалось что-то. Как ни взгляну на нее, так сразу же вижу ее лицо, искореженное маской ненависти, и глаза, мертвые, как у Далины в тот день.

Тут психоаналитиков нет, разбирать причины видений некому, да и некогда мне такой ерундой заниматься. Я царь, тиран и деспот, никому ничего объяснять не должен и потому решил вопрос кардинально – тяжело мне смотреть на нее, так пусть убирается с глаз долой. Она еще спасибо должна мне сказать, что я в столице ее оставил, вместе с хахалем, а не сослал в какой-нибудь гарнизон на границу Согдианы или Арахосии. И имел бы полное право, поскольку начальница охраны не должна заниматься непотребством во время исполнения своих обязанностей.

Гуруш еще что-то бормочет, но, устав слушать его витиеватые выверты, я просто взмахиваю рукой:

– Зови!

– Слушаюсь, Великий царь! – Гуруш исчез за дверью, и через пару секунд в кабинет проскользнул невысокий толстый человек и тут же склонился в глубоком поклоне у самого порога.

Смотрю прямо на блестящую плешь в окружении легкомысленных завитков и думаю о том, что более нелепой наружности для грозного прокурора столицы трудно даже представить. При этом я знаю, что этого пухлого человечка с залысинами в полбашки боится не только весь криминальный мир новой столицы, но и весь остальной люд – от простых работяг в порту до царских сановников всех мастей и рангов. Почему? Да потому что этот человек умудрился за прошедшие полтора года буквально пропитать все слои общества своими стукачами. С моего одобрения, конечно.

Даю знак прокурору подняться.

– Подойди, мой друг Парменион. – надеваю на лицо дежурную радушную улыбку и дожидаюсь, пока тот просеменит к столу на своих маленьких кривых ножках.

Несмотря на все свои непревзойденные качества полицейской ищейки, Парменион до сих пор не нашел убийцу Далины, и это висит над ним дамокловым мечом. Мое терпение не безгранично, и мы оба знаем, что, каковы бы ни были его таланты, если он не отыщет убийцу, то в кресле прокурора столицы ему не усидеть.

Едва он застывает в шаге от стола, как мой вопросительный взгляд останавливается на его лице: мол, рассказывай, с чем пришел.

В ответ тот зыркнул на меня своими маленькими хитрыми глазками и не удержался от довольной улыбки.

– Хочу уведомить Великого царя, что ценою моей неустанной работы в деле о несчастной смерти дочери Антигона, Далины, появились очень интересные новости.

Во мне моментально всё напряглось, но показывать этого я не собираюсь и старательно делаю вид, что ничего достойного внимания не услышал.

Парменион же продолжил:

– Есть недалеко от порта шинок, коим владеет ионийский грек Гемей. Сам он с Эфеса, но здесь, в Гераклее, с первых дней и шинок свой поставил еще раньше, чем воины Великого царя разбили первый лагерь. У этого старого скупердяя Гемея есть молодая жена Фибия, женщина статная и красивая, но, как говорят в народе, слаба на передок. – Тут прокурор сально осклабился. – В общем, наставляет эта Фибия греку рога с кем ни попадя, а тот, дурень старый, ничего не видит и видеть не хочет.

Убирая улыбку с лица, даю понять, что мое терпение имеет границы и пора уж переходить к сути.

Парменион сигнал уловил сходу и тут же заторопился:

– Так вот я и говорю: вчера, аж под самый вечер, врывается эта Фибия ко мне в канцелярию. Вся заведенная, аж кипит, и говорит: «Сколько положено тому, кто на убийцу царской любовницы укажет?»

Среагировав на «любовницу», мой взгляд жестко резанул прокурора, но тот уже и сам понял, что второпях ляпнул лишнего.

– Да простит Великодушный царь неразумные речи слуги своего, ибо то не мои слова были, а вздор глупой бабы базарной. Я лишь старался во всех деталях передать Великому царю мельчайшие подробности.

– Хватит! – рявкаю на него излишне эмоционально. – Давай ближе к делу!

Тот мгновенно прекратил оправдываться и продолжил:

– Эта баба, значит, рассказала, что любовник ее, обещавший увести от постылого мужа, взял да обманул и другую себе завел, а с ней теперь вообще знаться не хочет.

Смотрю на прокурора почти с ненавистью. У меня и так башка раскалывается от проблем, а он меня еще какой-то херней грузит.

Поежившись от моего взгляда, Парменион благоразумно решил больше не затягивать интригу.

– Любовника этой Фибии зовут Полифем, и она клянется, что в день убийства Далины он был в постели с ней, а следовательно, никак не мог быть с Аретой.

Глава 3

Столица Восточного царства Гераклея Великая, конец мая 311 года до н. э.

Мрачное подземелье наполнено запахом крови, экскрементов и человеческого страха. В дальнем углу пышет раскаленной жаровней печь, возле которой полуголый палач в кожаном фартуке раскладывает свои чудовищные инструменты.

Войдя в пыточную, на миг останавливаюсь на пороге, привыкая к жутковатой атмосфере. Сейчас здесь нет ни секретаря, ни следователя – только глухой палач Клеон и привязанная за руки к потолочной балке Арета.

Хитон на девушке не разорван, но лицо уже испачкано сажей. Ручейки пота стекают по напряженной шее, и видно, что ее колотит нервный озноб. Арету только что привезли, еще не пытали и не допрашивали. Я хочу поговорить с ней первым и без свидетелей – глухой палач не в счет.

Подхватив стоящий у стола табурет, подношу его к девушке и сажусь в шаге от нее. Мой взгляд впивается в ее расширенные от ужаса глаза.

– Зачем ты сделала это?

– Сделала что? – Арета вымученно кривит губы, и я зло взрываюсь:

– Не играй со мной! Я все знаю! В соседней камере висит тот, кто покрывал тебя, твой любовник Полифем. – Почувствовав вдруг смертельную усталость, я снижаю тон: – Спрашиваю тебя в последний раз: зачем ты убила Далину?

В ответ девушка яростно замотала головой:

– Я не убивала ее! Поверь!

Ее огромные глаза уставились на меня, но, не найдя сочувствия и доверия, как-то разом потухли.

– Ты не поверишь, я знаю. – В ее голосе засквозила отчаянная безнадега. – Прошу только об одном: отпусти Полифема, он ни в чем не виноват. Он просто влюбленный дурак, готовый ради меня на все!

Я действительно ей не верю. Уж кто-кто, а я-то знаю, как искусно умеет Арета врать. В моей памяти еще хранится воспоминание о том, как мы все чуть не погибли из-за украденной ею статуэтки.

Столкнувшись с моим ледяным взглядом, Арета вздрогнула всем телом и вновь сорвалась в отчаянный крик:

– Я не убивала ее! Ты слышишь меня?! Я не убивала ее!

Несмотря на то, что искренность ее слов не вызывает у меня доверия, я даю ей возможность оправдаться:

– Тогда где же ты была в тот день?

На мгновение мой вопрос ставит Арету в тупик, и по искаженному душевным надрывом лицу я вижу происходящую внутри нее борьбу. Наконец, словно бы решившись на что-то, она начала говорить:

– Да, я хотела ее убить! Да, я поехала туда, – стиснув зубы, она с решимостью встретила мой взгляд, – но не смогла! На полпути, там, где начинается старая дорога на Фискос, я свернула не в горы, а к морю. Там, у самой воды, я и просидела до вечера!

Предвосхищая мой уже сорвавшийся вопрос, она выкрикнула зло и с отчаянием:

– Одна! Никого со мной не было, и никто меня не видел! – Появившийся на моем лице скепсис заставил ее обреченно выдохнуть. – Я знала, что ты не поверишь! Знала! Потому и Полифема подговорила. Он не хотел тебе врать, но я знала, что он влюблен и не сможет мне отказать…

Резко оборвав свою спонтанную речь, Арета буквально прорычала:

– А-а-а! Да зачем я тебе все это говорю, ты все равно не поймешь?! Ты же скала, а не человек! У тебя своих чувств нет, так ты и других считаешь такими же бесчувственными чурбанами!

«Поживешь с мое, девочка, тоже перестанешь верить в сказки», – саркастично реагирую на ее эмоциональный всплеск, зная по собственному опыту, какой прекрасной актрисой может быть Арета.

Возможно, полтора года назад, когда ярость клокотала в моем сердце, я и слушать бы не стал эти бредни, но сегодня горе и гнев уже улеглись, и потому я не тороплюсь с решением. Здесь, в этом времени, добиться признания нетрудно, и тот полуголый мужик в кожаном фартуке тому порукой. Вот только сегодня мною движет уже не гнев и отчаяние, а холодная жажда докопаться до правды и покарать истинного виновника. Поэтому, хоть и не веря в искренность Ареты, я не отдаю ее в руки палача, а продолжаю допрос.

– Допустим, ты не убивала Далину. – Делаю паузу и тут же с нажимом добавляю: – Но хотела убить! Почему?

В этот миг, пробившись сквозь муку и грязь, на лице девушки появляется искреннее изумление.

– Неужели ты действительно настолько слеп?! – Арета глухо и издевательски рассмеялась. – Почему? Да потому что я люблю тебя, Геракл!

Она вдруг заговорила нервно и быстро, словно боясь не успеть выговориться:

– Я знаю: ты царь, а я никто! Стать женой и не мечтала никогда! Я бы и на роль наложницы согласилась, но у тебя на этот счет всегда были какие-то непонятные правила. Ладно, я с этим смирилась. Когда ты выбрал в жены дочь Птолемея, я тоже поняла: это не любовь, сказала я себе, это политическая необходимость. Но когда ты вдруг запал на эту лживую суку Далину… – Она уперлась в меня горящим взглядом. – Это я понять не смогла. Почему ты отказался от меня, а ради нее изменил всем своим правилам?! Это нечестно!

В этот момент я чувствую себя полным идиотом. Считать себя проницательным, разбирающимся в людях аналитиком и столько лет не замечать рядом с собой влюбленную женщину.

«Вот это ляп!» – выношу самому себе неутешительный вердикт, а на миг затихшая Арета вновь яростно выкрикивает:

– Она лживая ведьма и околдовала тебя, Геракл! Вот почему я хотела ее убить! Чтобы спасти тебя!

Ее страстные обвинения вывели меня из состояния самобичевания.

– Если все так, то почему же не убила? – почти кричу ей в ответ. – Или все-таки убила?!

Отшатнувшись от меня, Арета безвольно повисла на веревках, и я повышаю голос:

– Отвечай! Ты…?!

В ответ, сквозь муку, на губах девушки появилась язвительная усмешка:

– Ты хоть и умный, Геракл, но дурак! Ты много лет меня знаешь, неужели ты думаешь, что я убила бы столько невинных людей? Зачем? Если бы я это сделала, то сделала бы все чисто и лишней крови на себя не взяла. Сам подумай, зачем мне так подставляться?!

В этот миг меня словно прошила мысль:

«А ведь действительно, зачем убивать столько народу, если можно было все сделать по-тихому?» – Не скажу, что меня не посещал этот вопрос раньше, но до сего дня я всегда отвечал на него так: «Убийца действовал спонтанно, а потом, уже опомнившись, зачистил за собой свидетелей».

Теперь же, глядя на Арету, меня начали одолевать сомнения.

«А ведь она права. Тот, кто пришел убить Далину, действовал не в аффекте, а хладнокровно и расчетливо, иначе такого четкого удара у него бы не получилось. Где-нибудь да рука дрогнула, а там все удары как один – сразу видно, что били подобно мяснику на бойне: уверенно и без эмоций».

Могла ли так сделать Арета? Теоретически могла, но мне не верится. Удар у нее поставлен – это да, и убить человека для нее не проблема, но она не конченная садистка, чтобы шестерых еще до кучи завалить. На такое она могла бы пойти только совсем обезумев, но тогда там было бы кровавое месиво и десятки ударов на каждом теле, а не сложенные в кучку трупы с почти одинаковыми дырками.

Утверждение не абсолютное, но порожденное сомнение уже не позволяет мне с легкостью отдать Арету в руки палачу. Глядя ей в глаза, спрашиваю с максимальной жесткостью в голосе:

– Если ты так хотела ее убить, то почему не убила?

На миг задумавшись, словно бы вспоминая тот день, Арета вскинула на меня вызывающий взгляд:

– Поначалу, как услышала, что ты любовницу себе завел, так обезумела совсем. Вскочила на коня и понеслась, думала: убью ведьму. Если бы сразу под руку попалась, то убила бы наверняка, а так, пока мчалась, остыла. Ветер голову развеял, и сомнения одолели: мол, кто я такая, чтобы за тебя решать?! Ты царь, тебе видней, кого любить!

Арета замолчала, а я не могу решить, что мне теперь делать. Полной веры в слова моей бывшей телохранительницы у меня нет, но решимости добиваться правды любыми средствами поубавилось. Отдать, можно сказать, подругу детства в руки палача, не имея стопроцентной уверенности в ее виновности, я не могу.

«Так что, отпустить ее? – несколько озадаченно спрашиваю самого себя. – А вдруг все это спектакль? Арета – девушка с характером и талантом – могла и тогда, и сейчас разыграть все по нотам, чтобы подозрения от себя отвести».

Теоретически такую возможность упускать нельзя, но практически я в нее не верю. Если Арета так хладнокровно все разыграла, то должна была и целесообразность такого шага просчитать.

«Чего она хотела добиться? – Этот вопрос в моей голове снимает львиную долю подозрений. – Если она действовала по расчету, то не могла не понимать, что такой шаг приведет к концу ее карьеры. Она же все потеряла! Для идеального плана – слишком провальная концовка».

На этой мысли поднимаюсь с табурета и подхожу к двери. Распахнув ее, упираюсь взглядом в начальника тюрьмы, ждущего меня в коридоре. Рядом с ним еще два стражника, и все трое своим видом выражают полную готовность исполнить любой мой приказ.

Кивком головы показываю на Арету:

– Снять с дыбы, перевести в лучшую камеру и содержать как высокородного пленника до моих дальнейших указаний.

– Будет сделано, Великий царь! – Начальник тюрьмы складывается в глубоком поклоне, одновременно стреляя в меня глазами. – А с тем что делать? – Он показал на соседнюю камеру, где дожидался своей участи бывший десятник моей охраны Полифем.

Этот человек виновен в любом случае. Он солгал царю, и любовь-морковь никаким смягчающим обстоятельством не является. Скорее наоборот! По идее, этого Полифема следовало бы наказать показательно жестко, дабы впредь никому не повадно было, но сегодня мне не хочется жестить. Понимая, что и мягкость не пойдет на пользу, просто откладываю решение, как и с Аретой.

– Оставь в камере, позже решу! – Сказав, благосклонно киваю на еще один поклон, а затем прохожу к выходу.

Мне нужно время все еще раз хорошенько обдумать и взвесить.

***

Закончив письмо, откладываю перо и бегло просматриваю последние написанные строки:

«…Еще, мой добрый друг Эней, приказываю тебе немедля начать подготовку к переправе через Геллеспонт и походу на Македонию. Сразу же, с получением этого письма, начинай стягивать вверенные тебе войска и флот в город Абидос. Особо обращаю твое внимание, что все действия надо провести быстро, но с соблюдением всех мер предосторожности, ожидая возможного контрудара со стороны любого из наших противников».

Я прекрасно понимаю, что такие действия не останутся незамеченными, и «мои друзья» в Элладе засуетятся.

«Все внимание Лисимаха и Кассандра будет приковано к Абидосу, что должно сыграть мне на руку». – Удовлетворенно хмыкнув, поднимаю взгляд на появившегося в дверях Гуруша.

Не дав ему шанса завести свое обычное заунывное вступление, опережаю его вопросом:

– Наварх Аристолеон?

– Да, Великий царь! – несколько озадаченно отвечает Гуруш, и я вновь не даю ему вставить лишнего:

– Зови!

Гуруш исчезает, и через несколько мгновений в кабинет заходит наварх тех десяти новых гвардейских галер, что остались в Гераклее. Смущенно остановившись у входа, он докладывает:

– Мой царь, наварх Аристолеон прибыл по твоему зову.

Прохожусь глазами по настороженному лицу адмирала. Он не знает, зачем я его вызвал, и слегка нервничает. Ведь, как известно, от начальства хорошего ждать не приходится, и к царю не каждый день вызывают!

Не держу его в тревожном неведении и начинаю сразу:

– Мой друг Аристолеон! Приказываю тебе немедленно начать погрузку на корабли провизии и питьевой воды из расчета сто человек на каждый корабль и две недели плавания без захода в порт.

Вижу удивление на лице наварха, и оно понятно. Все в его отряде, включая и его самого, ожидают похода на Кипр, на соединение с эскадрой Неарха. Путь туда неблизок, но идет вдоль побережья Ликии и Памфилии, а значит, нет нужды тащить лишнюю еду и воду. Запасы всегда можно пополнить в любом из портов, коих на побережье во множестве. Поэтому Аристолеон и не может сдержать удивления, ибо он до сих пор не знает, что я хочу отправиться совсем в другую сторону.

Я уже все приблизительно прикинул и намерен, пользуясь стабильными в это время юго-западными ветрами, за неделю (плюс-минус день-два) достичь Амфиполя. Неожиданно, только с отрядом из десяти галер, появиться под стенами города и вернуть свободу «моему горячо любимому братцу». Разумеется, в рамках моих теплых, но по-братски жестких объятий!

Кто-то может сказать, что это чистой воды авантюра, что я иду без разведки, без знания местности, без поддержки изнутри. Все это так! Только, с другой стороны, а что я теряю? Коли ничего не выйдет, то просто свалим оттуда – и все! Ближайший флот Кассандра все еще у берегов Пелопоннеса, и я всегда успею покинуть Амфиполь раньше, чем мне перекроют выход из Термейского залива. Зато, если все получится, то я выбью фундамент из-под ног «моих милейших друзей»-диадохов. У всех разом! Ведь как только Александр окажется в моих братских объятиях, то я «с радостью» верну ему его часть царства и прослежу за тем, чтобы все преклонили колени перед царем Македонии, Фракии и Эллады. А кто не захочет, тот, понятное дело, в момент превратится из законного сатрапа провинции в мятежника и бунтовщика. В таких условиях у Кассандра и прочих будет только два выхода: либо подчиниться законному царю Александру (чего они никогда не сделают), либо начать против него войну. Воевать от имени законного царя и против него – это две большие разницы. Набрать войско им точно станет во сто крат труднее, а я в это время переброшу через Геллеспонт армию Энея, и, возможно, мне удастся быстро покончить с сопротивлением на Балканах, а тогда уже можно будет спокойно заняться Птолемеем.

«Как там говаривал месье Бонапарт: сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим! – решил я последовать совету великого, но не совсем удачливого полководца. – Если все пройдет хорошо, то можно будет быстро развить успех, а нет – так убраться восвояси никогда не поздно».

Все это я не рассказал наварху Аристолеону совсем не потому, что не доверяю ему, а только исходя из утверждения древних римлян: знают двое – знает и свинья! Мне же крайне важно сохранить конечную цель нашего путешествия в тайне – от этого целиком и полностью зависит успех всей миссии. Поэтому для всех я по-прежнему вместе с последними кораблями отплываю на Кипр. Пусть «мои друзья» в Элладе думают, что все идет по плану и я где-то далеко-далеко покоряю Кипр.

Помявшись в нерешительности, Аристолеон все же решается утолить свое любопытство:

– Да позволит Великий царь мне спросить! Идем ли мы по-прежнему на Кипр или конечная цель у нас теперь другая?

На миг у меня появляется желание открыть ему правду, но я тут же гоню его прочь и беспардонно вру, держа на лице невозмутимую маску:

– Наша цель по-прежнему – порт Саламис на Кипре. Просто хочу обойти остров с юга и устроить неприятный сюрприз тамошнему царю Никокреону. – Сказав, вижу, что мой ответ лишь добавил Аристолеону вопросов.

«Какой может быть сюрприз, если флот Неарха уже блокирует остров?» – написано у него на лице, но переспрашивать он не решается.

Его сомнения меня сейчас мало волнуют. Озвученная только что версия оправдывает необходимость большого запаса провизии и воды, и этого достаточно. Как я уже говорил, я доверяю своему наварху, но не хочу рисковать. Закупка продуктов флотом не останется в тайне. Торговцы будут задавать вопросы, и не все они невинные младенцы – кое-кто, наверняка, кормится с руки Кассандра или Птолемея. Пусть матросы отвечают им искренне и не задумываясь. Тогда по городу точно пойдет правильный слух: царь Геракл отбывает на Кипр, чтобы лично возглавить войско на острове. А настоящую цель плавания команды кораблей узнают лишь после выхода из Гераклеи.

Не давая наварху возможности озвучить свои сомнения, тут же меняю тему:

– Еще посадишь на корабли по десятку арбалетчиков и по три лохоса (сорок восемь воинов) аргираспидов из нового набора. Я прикажу Леониду выделить для этого лучших бойцов.

Таксис аргираспидов значительно обновился за прошедшие полтора года, потому что, как и обещал, я отпустил ветеранов подразделения на заслуженный отдых. Золото и подковерные игры синтагматарха Андромаха сделали свое дело, и совет аргираспидов, как я и хотел, попросил у меня наделы не в Лидии, а в Каппадокии. В благодарность за понимание я отмерил им не скупясь. Даже рядовой воин получил по шестьсот арур (четырнадцать гектаров) земли рядом со столицей сатрапии Амисос. Правда, многим ветеранам пришлось задержаться, но это уже по другой причине. Давая разрешение на землю, я потребовал от совета обязательств, что ни один боец не покинет лагерь, пока не подготовит себе достойную смену и тот не сдаст обязательный экзамен. Совет согласился, но пройти вступительное испытание в таксис аргираспидов не так-то просто, и не всем достались талантливые ученики, так что некоторым ветеранам пришлось тянуть лямку аж на полгода дольше, пока их подопечные смогли-таки пройти все ступени тяжелых испытаний.

Мысленно улыбнувшись, вспоминаю, как крыли ветераны своих учеников, когда те не справлялись с заданием, а наварх Аристолеон уже бойко рапортует:

– Сделаю, мой царь! По десятку арбалетчиков и три лохоса пехоты на каждый корабль, а также запас провизии и воды на две недели. Выход через три дня.

– Все верно, мой друг! – награждаю его мягкой улыбкой и жестом показываю, что на этом все, он может идти.

Выходя, тот плотно прикрывает за собой дверь, и, глядя на это, я мысленно поздравляю себя с началом операции, которой, по традиции будущих веков, уже дал кодовое название «Похищение Европы».

Глава 4

Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало июня 311 года до н. э.

Без малого пять десятков аргираспидов в парадных, начищенных доспехах выстроены на палубе ошвартованной у причала галеры. В голове их – сам таксиарх Леонид, рядом с ним наварх Аристолеон. Все ждут только меня, когда я взойду на борт и можно будет отдать швартовы и выйти в море.

Здесь же, на причале, собрались и провожающие; к моему удивлению, их тут немало. Весть об отъезде царя на войну вызвала ажиотаж в строящейся столице, и жадная до зрелищ толпа собралась поглазеть. Развлечений у народа в этом времени немного, как уж тут упустить такое событие? Увидеть воочию царя, свиту, в чем одеты, какие драгоценности и украшения, – все это еще долго будет обсуждаться как в богатых домах, так и в бедных кварталах Гераклеи.

Толпу простолюдинов сдерживает стража, встав живым кордоном перед входом на причал. Здесь же, у борта корабля, только самый ближний круг. Я никого не звал, но и тайны из отъезда не делал.

Придержав Софоса, соскакиваю на землю и передаю повод конюху. Замечаю, как Гуруш с тоской смотрит на паренька, что принял у меня коня. Причина этой вселенской грусти мне понятна: моего слугу беспокоит не то, что за Софосом будет следить кто-то другой, а то, что вот-вот ему самому придется оставить такую надежную и твердую сушу и вступить на зыбкую палубу утлого суденышка. Бедолагу сильно укачивает, и он уже заранее предчувствует все прелести морского плавания.

Зачем я тащу Гуруша с собой? Да я и сам не знаю. Наверное, становлюсь сентиментальным. С момента отстранения Ареты из старых, хорошо знакомых мне лиц рядом остался только он. Эней в Абидосе, Патрокл на Кипре, Эвмен и Экзарм все еще на Востоке, умиротворяют регион, ставят крепости на границе и налаживают новую администрацию. Даже тех парней, что когда-то начинали десятниками в моей первой конной сотне, – и тех я уже давно не видел. Зенон держит под контролем Газу и засевшего там Селевка. Клит – сатрап в Вавилоне, Андромен – в Каппадокии, еще двое – в армии Патрокла, а Борей командует конницей у Энея. В общем, все при деле, и это правильно. Все важные дела я могу доверить только верным и проверенным людям. Только ведь и рядом должен быть хоть кто-то, кому я могу доверять, если не на все сто, то хотя бы на девяносто пять.

«На девяносто пять…! – усмехнувшись, кидаю ироничный взгляд на уже заранее позеленевшего Гуруша. – Да он сдаст меня только за возможность остаться на берегу!»

Мой взгляд переходит с Гуруша на группу провожающих, и я вижу, что она явственно делится на два лагеря. Один, тот что побольше, кучкуется вокруг Барсины, а второй, поменьше, толпится рядом с беременной Эйреной.

То, что моя жена в положении, уже хорошо заметно, да она и не скрывает этого, а наоборот, старательно подчеркивает. Складки ее гиматия уложены так, чтобы даже слепой мог увидеть выступающий животик.

Силы обоих лагерей явно неравноценны. С Барсиной стоят почти все представители верховной власти. Тут тебе и верховный дикаст Эвдораст, и глава правительства архиграматевс Геласий, и стратег гарнизона столицы Фокий.

«В умении удерживать на себе внимание мамочке не откажешь». – С улыбкой одобряю выверенный Барсиной подбор кадров.

Правда, тут же с удивлением подмечаю за спиной Эйрены прокурора столицы Пармениона и делаю вывод, что соперница у мамочки тоже не лыком шита.

«Счет пока не в пользу Птолемеевой дочурки, – иронизирую про себя, – но и матч ведь только начался!»

Обе партии глубоким поклоном приветствуют меня, а Барсина, опережая ненавистную ей невестку, уже заторопилась в мою сторону.

– Мой мальчик, – начала она, еще не дойдя до меня, – ну объясни мне, своей матери, зачем Великому царю самому отправляться на войну и рисковать своей бесценной жизнью!

Оставляю ее восклицание без ответа и молча подставляю свой лоб под материнский поцелуй. Видя мой настрой, она тоже мгновенно меняет тему.

– Ну ладно, ладно! Не серчай на свою мать, она просто беспокоится о тебе. – Барсина обняла меня и прижалась к груди. – Езжай, разгроми всех наших врагов и возвращайся.

Ее огромные глаза вспорхнули густыми, сильно накрашенными ресницами.

– Умоляю тебя только об одном: будь осторожен!

– Конечно, мама! – Мягко улыбаюсь, глядя ей прямо в глаза. – Ты же знаешь, я всегда осторожен.

На это, тяжело вздохнув, она зыркнула в сторону подходящей Эйрены.

– Не всегда, мой мальчик, не всегда! Иначе ты не привел бы в свой дом подколодную змею и исчадие шлюхи.

– Мама!.. – С упреком качаю головой.

Мы с Барсиной договорились, что она не позволяет себе оскорблений в адрес Эйрены, ведь речь идет о царице Великого царства, что уже само по себе любому другому стоило бы головы. В целом, мамочка это понимает и прилюдно не позволяет себе подобного, но тайно, вот так вот по-тихому, шепнуть мне на ухо гадость всё еще может, не удержавшись.

Изобразив на лице целомудренную невинность, мамочка тут же отработала назад:

– Ну, сорвалось, прости! Больше не буду!

Эйрена уже рядом, и я обнимаю жену. Она подставляет мне свои губы, и, целуя ее, я шепчу ей на прощание:

– Береги себя и ребенка, милая! Я скоро вернусь!

Отстранившись, резко разворачиваюсь и иду к трапу. Никогда не любил долгие проводы, даже в прошлой жизни. Сейчас – тем более. При всем моем хорошем отношении к Барсине, она не моя мать, а всего лишь хорошо знакомая, но все равно чужая женщина. В отсутствии Эйрены я тоже страдать не буду. Она хоть и жена, и будущая мать моего ребенка, но кроме рассудочного понимания сего факта большего я к ней не чувствую.

Семенящий рядом Гуруш вдруг отвлек меня от мрачных мыслей:

– Позволит ли Великий царь полюбопытствовать слуге своему Гурушу?

Сама постановка вопроса меня развеселила, и, скосив насмешливый взгляд на своего бессменного сотоварища, иронично усмехаюсь:

– Ну, полюбопытствуй!

Гуруш тут же начинает бормотать:

– Обратил ли внимание Великий царь на горбатого карлика, что всегда вьется у ног Великой царицы Эйрены?

Пожимаю плечами, мол, да, есть у нее любимый уродец, которого она привезла вместе с приданым, и Гуруш тут же продолжает:

– Зовут горбуна Сократесом, и на днях я видел его у дома Гефестиона, что служит гиппархом конницы в гарнизоне Гераклеи. Гефестион этот, как Великий царь наверняка знает, человек богатый, из очень родовитой македонской фамилии, чем любит кичиться перед другими. Сын его старший – тоже гордец и в городе хорошо известен. Склочный малый и задира!

Бросаю на Гуруша вопросительный взгляд, мол, к чему всё это? Тот сразу же переходит к сути:

– Я это к тому, что в тот день, когда сын Гефестиона с друзьями приехал с охоты, горбун как раз проходил мимо их дома. Они его заметили и стали насмехаться. Горбун на язык остер и за словом в карман не лезет, даром что шутом при царице вьется.

Мой недовольный взгляд вновь опускается на Гуруша и заставляет его еще больше сократить свой рассказ:

– В общем, спустили они на горбуна собак, а тот не струсил и раз – ножичек из-за пояса… С одного удара завалил здоровенного волкодава!

Разом выдохнув, Гуруш закончил и поднял на меня глаза, а я как вкопанный застыл на месте.

– Сам видел? – Мой жесткий взгляд остановился на побледневшем лице слуги, и тот ответил, не задумываясь.

– Как тебя сейчас, Великий царь.

Я уже в шаге от трапа галеры, матросы замерли в ожидании, когда царь поднимется на борт, чтобы убрать его. Медленно оборачиваюсь и нахожу глазами Эйрену и крутящегося у ее ног шута.

«Да, это карлик и горбун, – вспыхивает подозрение в моей голове, – но ежели он мог с одного удара сразить несущегося на него зверя, то уж в хладнокровии и умении обращаться с оружием ему не откажешь».

Теперь я уже по-другому смотрю и на прокурора в свите Эйрены, ведь именно он принес мне известие о лживости алиби Ареты. Мой взгляд вновь возвращается к трапу галеры, словно бы решая, как поступить.

«Отложить поход и "поболтать" с карликом? – быстро обдумываю ситуацию. – Вряд ли он будет предельно откровенен. Придется поручить его специалистам, а на каком основании? Убил собаку…! Эйрена начнет вопить и требовать своего любимца обратно, а у того, наверняка, найдется алиби на день убийства».

В нерешительности пытаюсь понять, могу ли я доверить такое дело кому-то другому.

«Может, пока меня не будет, поручить прокурору Пармениону аккуратно проверить все факты?» – рождается было здравая мысль, но в этот момент мой взгляд вновь фокусируется на том, как Эйрена о чем-то мило беседует с прокурором, и я решаю не торопиться.

«Нет, в этом деле доверять никому нельзя, и всё придется сделать самому! Пусть это потребует времени, которого у меня сейчас нет, но я ничего не забуду!»

На этой мысли почти физически ощущаю упертые в меня удивленно-растерянные взгляды и понимаю, что застыл в шаге от трапа. Это заставляет меня решиться и мысленно махнуть рукой:

«А-а, ладно! Горбун никуда не денется, а вот «любимого единокровного братца» Александра могут зарезать в любой момент!»

***

Легкий юго-западный ветер гонит небольшую волну и наполняет паруса десяти галер, идущих в кильватерную колонну. На каждой из них две стационарные мачты несут по одному косому парусу и стакселю на фок-мачте, что позволяет удерживать неплохую скорость при почти боковом ветре.

Это не единственное новшество на кораблях новой постройки. Еще одно, краеугольное «изобретение» молодого царя, то бишь мое, – это руль вместо рулевого весла. Если кто-то не понимает, в чем разница, то, для примера, скажу. Рулевое весло в сравнении с рулем – это как если бы вам на велосипеде укоротили привычный руль до минимальной ширины, только чтобы уместились две ладони. Держаться вы сможете, управлять – теоретически – тоже, но сил будете тратить в десятки раз больше, а маневренность снизится до минимума.

С самого первого корабля, заложенного на верфи в Гераклее, я приказал устанавливать руль вместо рулевого весла, чем вызвал раздраженное недоумение у обоих моих мастеров-корабелов. Помню, как они уставились на рисунок, объясняющий принцип действия нововведения.

– Вот смотрите, – втолковывал я афинянину и финикийцу, – перо руля увеличиваем по площади в десять раз в сравнении с обычным рулевым веслом. Крепим его на поворотную ось в корме корабля, а на верхней части этой оси-баллера устанавливаем поперечный рычаг-румпель.

– Зачем? – тут же переспросил грек Иренеон, успевший сходу уловить смысл моего предложения. – Зачем усложнять конструкцию дополнительным рычагом? Давай просто прикрепим к оси ручку и можно будет спокойно рулить.

– На небольшой лодке такой вариант сойдёт, – согласился я, но тут же поправил: – а вот на галере длиной в двадцать пять оргий (45 метров) управлять одному человеку будет тяжеловато.

– Не беда, поставим двоих, а то и троих, – не унимался афинянин, но его тут же поправил Барекбаал:

– Если втроем будут давить, то какой толщины нужно будет сделать ручку, чтобы выдержала упор такой силы и не сломалась?

Понимая правоту финикийца, Иренеон зачесал затылок, и тогда я растолковал им уже окончательно:

– Чтобы один человек мог легко управлять тяжелым судном с рулем большой площади, вы проведете от краев рычага-румпеля тросы вдоль борта к блокам, а от них – к рулевому колесу. Крутя это колесо, рулевой будет натягивать один трос и отпускать другой, тем самым без особых усилий поворачивая румпель, а с ним и ось-баллер, на которой закреплен руль. Таким образом, один моряк без особых усилий сможет поворачивать руль нужной площади и управлять судном самых больших размеров.

С тех пор на каждой новой галере на возвышении ютовой палубы стоит рулевое колесо, которого мировой флот не должен был увидеть еще больше тысячи лет. Этот руль в совокупности с усиленным дубовым килем и позволяет нам сейчас держать выбранный курс и скорость под устойчивым боковым ветром.

Стоя рядом с рулевым, я смотрю на бескрайнюю гладь моря и вспоминаю тот день, когда флагманская галера, отдав швартовы, отошла от причала. Весла дружно вспенили воду, и корабль, набирая ход, двинулся на выход из бухты. Остальные девять галер, что ждали нас на рейде, тоже начали движение, и наварх Аристолеон скомандовал сигнальщику на марсе:

– Всем кораблям! За царской галерой в строй кильватера!

Марсовый замахал флагами, и галеры в строгом соответствии с полученным приказом начали вытягиваться в линию вслед за нами. Когда вышли в море и береговая черта превратилась в одну сплошную линию гор на горизонте, я приказал сменить курс:

– Разворачивай корабль, Аристолеон, – бросил я удивленному наварху, – идем на Амфиполь!

– В Македонию? – ошарашенно переспросил он, и я подтвердил, усмехнувшись:

– А ты еще какой-нибудь Амфиполь знаешь?

Вновь прозвучал приказ, и на сигнал марсового «повторяй за мной» галеры одна за другой заложили крутой вираж, сменив курс с восточного на западный.

Тут надо сказать, что навигация в эти времена осуществляется исключительно ориентируясь на знакомые очертания берега. Поэтому корабли всегда идут от острова к острову или вдоль побережья, стараясь двигаться по большей части днем. Поскольку выдержать направление ночью могут лишь те немногие навархи, кто способен четко разбираться в ночном небе и не путаться в звездах. Мне такая навигация не подходила в принципе, поскольку я планировал устроить гарнизону Амфиполя неприятный сюрприз.

Для всех царь Геракл отправился на Кипр, значит, наши корабли никто не должен видеть в Эгейском море. То есть задача стояла не совсем простая для настоящего времени: достичь Амфиполя, не заходя по пути ни в один из портов, и держась на таком расстоянии от берега, дабы флот нельзя было опознать. Чтобы идти в открытом море и не привязываться к береговым ориентирам, нужен был компас, и это еще одно открытие, коим я осчастливил мир, опередив время на тысячу лет.

Сделать простейший магнитный компас нетрудно, особенно если ты капитан с сорокалетним стажем. По моему эскизу еще год назад был создан первый.

В днище еще мягкого керамического горшка строго вертикально воткнули медную иглу, а затем уже обожгли в печи. Этот горшок по самый кончик иглы заполнили спиртом, а следом на острие положили железную стрелку, которая тут же, как и положено, сориентировалась одним концом на север, другим на юг. На верхнем крае горшка, опять же по моему рисунку, мастер нанес отсечки тридцати двух румбов. Этого, как я посчитал, для нынешней навигации вполне достаточно.

Сейчас флагманский рулевой, исполняя приказ, держит по компасу румб норд-норд-вест, и остальная эскадра следует за царской галерой. Так, обогнув позапрошлой ночью остров Икария, мы взяли курс прямо на Стримонский залив.

Здесь же, рядом со мной, наварх Аристолеон и командующий отрядом «морской пехоты» таксиарх аргираспидов Леонид. Почему отряд в пять с половиной сотен возглавляет сам командующий таксисом (2048 воинов) аргираспидов? Другими словами, зачем я взял целого генерала для одного батальона десанта? Тут все просто. Леонид сам напросился, буквально взмолился: сил, говорит, нет уже без дела сидеть на одном месте. Ну как тут отказать! Пришлось согласиться. Тем более что дело предстояло непростое и опыт такого командира, как Леонид, был бесценен. Правда, до выхода в море Леонид, как и все остальные, не знал, на что подписался. Когда же узнал, к моему удовлетворению, обрадовался еще больше.

– Это будет славное дельце! – сверкнув глазами, произнес он, глядя на меня. – Если Боги пошлют нам удачу, то славой ты превзойдешь своего великого тезку!

Кроме этих двоих, на корме стоит еще один неприметный седой человечек по имени Гесиод. Это старый купец из Афин, много раз бывавший в Амфиполе – и во времена независимости этого города, и после вхождения в Македонское царство. Его байки в таверне у рынка подслушал Гуруш и рассказал мне, а я приказал привести купца во дворец. Оказалось, что старик Гесиод давно уже не у дел, но память свою еще не пропил окончательно и бухту Амфиполя помнит хорошо, ибо часто водил туда свое судно.

Пожалуй, он был единственным человеком, кто знал об истинной цели экспедиции еще до выхода, но с тех пор как он согласился присоединиться ко мне, его уже не выпускали из дворца. Да и некогда ему было: с его слов, мой придворный скульптор и живописец Эосос вычертил карту устья реки Стримон и план самого города Амфиполь. Также его общие знания региона помогли добавить на уже созданную карту Эгейского моря и побережья Греции несколько новых островов и поселений.

Сейчас я собрал эту троицу, чтобы окончательно определиться с планом действий. Вчера днем по траверзу левого борта проплыли далекие очертания острова Скирос, и это значит, что уже завтра может показаться мыс Нимфей и гора Афон, то бишь вход в Стримонский залив. Оттуда до Амфиполя, если ветер не изменится, меньше одного дня пути, так что самое время обсудить стратегию и тактику нашего рискованного предприятия.

Глава 5

Царство Македония, город Амфиполь, середина июня 311 года до н. э.

Окинув взглядом всех троих, показываю им на карту устья реки Стримон.

– Как утверждает наш друг Гесиод, – лёгким кивком в сторону бывшего купца показываю, кого я имею в виду, – от побережья до самого Амфиполя река судоходна. Поэтому предлагаю затемно подойти вплотную к берегу, а с рассветом войти в реку, стремительным броском достичь городской стены и попытаться сходу войти в город.

Предложение не вызвало энтузиазма у слушателей, но высказаться решился только Леонид.

Прищурясь, он нагнулся к карте.

– Я смотрю, мой царь, тут чуть восточнее устья крепость указана, – склонившись ещё ниже, он прочитал название аванпорта Амфиполя: – Эйон.

Выпрямившись, он с хитринкой глянул мне прямо в глаза.

– Так ведь в этой крепости, поди, и гарнизон есть. Пусть невелик и помешать нам не сможет, но пройти мимо них незамеченными невозможно. Так что весточку в город они точно пошлют, и это значит: подойти к Амфиполю внезапно не удастся. Ворота к нашему подходу будут закрыты, а стены там высокие и на башнях стрелки. Даже если по первости запаникуют и нам удастся взойти на стены, то к этому времени туда уже весь гарнизон подтянется. С учётом какого пленника там охраняют, думаю, не меньше пятисот гоплитов.

Подняв взгляд, он задумчиво посмотрел на идущие позади галеры и добавил:

– Нас-то, с учётом гребцов, почти тысяча будет, с гарнизоном совладаем, но, боюсь, если полезем на стены, то весь город поднимется, а это уже ещё несколько тысяч. Горожане, может, и не так хорошо вооружены, как наши бойцы, но зато высоко мотивированы и будут стоять насмерть.

Тут следует сказать, что если кто-нибудь думает, будто на античных боевых кораблях гребцами сидели рабы, то он сильно ошибается. В отличие от Средних веков и Нового времени, в городах Эллады на галеры не ссылали. Все гребцы были не просто свободными людьми, но и основной боевой силой триер и бирем. После таранного удара именно они, сменив весло на оружие, шли на абордаж. Так что звание гребца в это время очень почётно, поскольку дело это требует большого умения и немалых физических сил. Право называться гребцом даётся только свободным гражданам, что защищают интересы своего полиса, или, как в моём случае, поступившим на царскую службу. Все картинки будущих времён с надсмотрщиками и рабами на вёслах – это полная чушь. На торговом судне – только для того, чтобы зайти и выйти из порта, ещё куда ни шло, но на боевом корабле – никогда. Никакой полуголодный раб не сможет в полную силу грести тяжёлым веслом несколько часов кряду, а ведь в бою надо непросто грести, а ещё и чётко держать заданный темп и выполнять все команды загребного. Для этого нужны, как минимум, месяцы тренировок в одном составе, поскольку в морском бою цена ошибки даже одного гребца очень высока.

Оставляю отвлечённые размышления и вижу, что слова Леонида вызвали одобрение Аристолеона, и даже старик Гесиод поддакнул:

– Соглашусь, стены не маленькие. В самом низком месте, что у северо-восточного края, в два человеческих роста, не ниже.

Очевидно, что мои советники прекрасно представляют обстановку и в шапкозакидательских настроениях их не упрекнёшь. На самом деле я и не планировал брать город с нахрапа, да и вообще штурмовать Амфиполь в лоб. Потому как сам город мне особо не нужен, а тот, ради кого я всё это затеял, скорее всего, содержится в акрополе, и фрурарх гарнизона (комендант) Главкий, наверняка, имеет приказ убить его в случае каких-либо неожиданностей.

У меня есть план, но я не тороплюсь его раскрывать и хочу послушать, что скажут мои бывалые советники. Поэтому одобрительно киваю Леониду.

– Согласен с твоими словами, Леонид! – Мой взгляд упирается в таксиарха аргираспидов. – Тогда что ты предлагаешь?

Вопрос застает того врасплох.

– Мой царь, – начал он, смутившись, – если честно, я думал, ты знаешь, что делаешь, и…

Он нахмурил брови и с мрачным видом добавил:

– Но если ты планировал взять город внезапным налетом, то… – Две глубокие морщины пробороздили его лоб. – Помоги нам Боги! Коли всё получится, я первый скажу, что ты, мой царь, любимец Богов.

Не обращая внимания на удручённый вид Леонида, перевожу взгляд на наварха.

– Ну а ты что скажешь?

По тому тоже видно, что до сего момента он был полностью под влиянием моей веры в успех и не сомневался, что у меня есть какой-то невероятный замысел.

В полной растерянности Аристолеон не смог предложить ничего путного, а лишь добавил негатива:

– Вести корабли под самые стены нельзя. Горожане, как очухаются, так начнут с башен лупить катапультами, все корабли побьют.

– Ладно! – Принимаю слова наварха и поворачиваюсь к Гесиоду. – А у тебя какие мысли?

Старик растерянно развёл руками.

– А я что! Я не стратег! Ежели по торговле какой вопрос, тоды…

Бывший купец растерянно замолк на полуслове, а я перестал сдерживать улыбку.

– Раз уж у вас, советники, плана нет, то послушайте, что я вам скажу.

Вижу, как на мрачно-растерянных лицах моих стратегов начало появляться облегчение, и начинаю.

– Сделаем так! Затемно, аккуратно, дабы не напороться на камни, подойдём к берегу восточнее крепости Эйон. Заранее заложим дугу побольше и подплывём с юго-востока, чтобы нас не заметили. Там высадим синтагму (256 бойцов) серебряных щитов и два десятка арбалетчиков. – Тут я нацеливаю строгий взгляд на купца. – Там ведь берег песчаный, так?

Тот, не задумываясь, кивает.

– Точно так. Когда подходишь к устью, то по правую руку, сразу за крепостью Эйон, высокий мыс, а дальше берег плоский, насколько хватает глаз. По большей части песчаный, и глубина держится до самой кромки воды. Бывалоча, мы нередко в тех местах вставали.

Одобрительно кивнув, вновь поворачиваюсь к наварху.

– Итак, я высаживаюсь на берег с этими бойцами, а ты, Аристолеон, ведёшь корабли дальше. Идёте вдоль берега, чтобы с башен аванпорта вас заметили только тогда, когда вы уже мыс обогнёте. Тогда в крепости даже катапульты зарядить не успеют, как вы мимо проскочите и в реку войдёте. Там вас уже будет не достать, и ты поведёшь галеры вверх по реке до самого Амфиполя. – Сказав, обращаю внимание всех на лежащий перед нами подробный план города.

– Как видите, стены Амфиполя почти по всему периметру стоят в пяти стадиях (900 метров) от реки, но вот здесь, на северо-западе, подходят буквально к самому берегу.

Все трое уставились на план, а я тыкаю пальцем в указанное место.

– Здесь вы причаливаете к берегу и с ходу начинаете обстрел всеми восемнадцатью катапультами. Кладёте тяжёлые заряды за стену так, чтобы город в этом районе запылал как свечка, а сами готовитесь к штурму. На рожон не лезете, но делаете всё, чтобы на стенах поверили – сейчас начнётся!

Затаив дыхание, все внимают каждому моему слову, и я продолжаю.

– Я хочу, чтобы большая часть македонского гарнизона собралась на этой, северо-западной, части стены, потому что в это время я со своим отрядом скрытно обойду Амфиполь с востока и попытаюсь захватить акрополь.

Мой палец проводит дугу от побережья к кладбищу у восточной стены.

– Вот здесь, незаметно просочившись между могилами, мы выйдем к стене акрополя.

Тут мой взгляд упирается в Гесиода, мол, твоё слово, и тот понимает меня без слов.

– Акрополь стоит на обрывистой скале, – тут же начинает он, – и с восточной стороны, где скала наиболее крута, стена его невысока – всего полтора-два человеческих роста. Вот только скала там давно уже не так неприступна, как была когда-то. Ветер и время поработали на славу, так что сегодня на неё можно забраться без особого труда. Мы, бывалоча…

Старый купец по привычке пустился в воспоминания, но я резко обрываю его.

– В общем, всем всё понятно! Весь город вместе с Главкием соберётся у северо-западной стены, туша пожары и готовясь к отражению штурма, а мы в это время проберёмся в акрополь. Как там пойдёт дальше – загадывать не стану, будем действовать по обстановке, но в любом случае постараемся освободить братца Александра. – Тут, помрачнев, я всё же добавляю: – Если он, конечно, будет ещё жив.

Замолкаю и, чуть растянув губы в улыбке, смотрю на своих командиров: мол, что скажете?

Оторвав взгляд от плана, Леонид довольно хмыкнул.

– А что, может получиться! – Тут же, посерьёзнев, он поднял на меня взгляд. – Только есть у меня одна просьба. Мой царь, позволь мне возглавить вылазку: негоже царю так рисковать собой.

Усмехнувшись, отрицательно мотаю головой.

– Спасибо, мой друг, но нет! Это дело семейное, так что мне этот вопрос и решать.

Леонид осуждающе покачал головой, но спорить с царём всё же не решился. На миг зависла неловкая пауза, и Аристолеон, словно бы подытоживая, поднял взгляд к небу.

– Да пошлют Олимпийские Боги удачу царю Гераклу и всем нам! Она нам, ох как, понадобится!

***

Пригнувшись за большим валуном, бросаю последний взгляд на едва просматриваемый в темноте берег. Там, взбурлив воду вёслами, одна за другой галеры сползают на глубину и поворачивают вдоль берега на северо-запад.

Отвожу взгляд и, поднявшись, взмахом руки показываю синтагматарху (командиру синтагмы) Феодоту:

– Пошли!

Вытянувшись цепочкой, воины двинулись вслед за мной. Идём быстро, где берег позволяет – переходим на бег. Надо как можно быстрее уйти с пляжа и добраться до пологого, покрытого лесом склона.

Впереди меня, выбирая верную тропу, довольно бодро бежит старик Гесиод: он хоть и был в этих местах очень давно и многое подзабыл, но всё же лучше него никто из нас в этой местности не ориентируется.

Поднимаемся всё выше и выше по склону, обходя Амфиполь по широкой дуге. Я очень надеюсь, что дозорные в передовой крепости не увидели нашей высадки и пошлют донесение в город только тогда, когда корабли уже войдут в реку. Ведь если нет, то мы можем угодить в засаду в любой момент.

Заскочив за ближайшие деревья, Гесиод остановился и прислушался к ночной тишине. Не услышав ничего подозрительного, он продолжил движение, но уже не бегом, а быстрым шагом. Настороженно вглядываясь в темноту, иду за ним следом. Скрывшаяся за тучей луна даёт света ровно столько, чтобы не потерять из виду ловко лавирующую между валунами спину старика. Сумрак давит тревогой и неуверенностью, но я гоню прочь одолевающие сомнения.

«Делай что должно, и будь что будет!» – припомнив известное философское изречение, иронично усмехаюсь. – На всё воля Олимпийских богов!»

На миг остановившись, оглядываюсь назад, и словно специально вынырнувшая из-за туч луна освещает цепочку следующих за мной воинов. Круглые щиты у всех в чехлах и закинуты на спину, обёрнутые в тряпку шлемы пристёгнуты к поясу, дабы блеск и звяканье железа не выдали нас раньше времени. На каждом воине поверх пластинчатого панциря накинут хитон грязно-зелёного цвета с жёлтыми пятнами. Это тоже моё нововведение, так сказать, ещё один привет из будущего. Здесь пока ещё с основными принципами маскировки плохо знакомы.

От берега до города по моим прикидкам километров десять-одиннадцать, так что ходу часа два – это как раз время до рассвета.

Идём быстро, почти не останавливаясь. Небольшие рощицы и кустарник сменились плотными рядами средиземноморских сосен, и, памятуя о правилах движения колонны в лесу, оборачиваюсь к синтагматарху и командую:

– Уплотнить цепь!

Приказ понёсся по цепочке, и я вижу, как каждый воин подтянулся к впереди идущему, сокращая дистанцию. Общая длина колонны теперь сократилась почти на треть, и воины чуть ли не дышат своим товарищам в затылок.

«Ничего, – одобрительно хмыкаю про себя, – зато никто не потеряется».

Как-то незаметно пологий подъём сменился спуском, а лес стал ещё гуще. Пространство между соснами заняли какие-то лиственные деревья и кустарники. Ход ещё больше замедлился, а тропа запетляла, обходя непролазные завалы.

Идущий впереди Гесиод неожиданно остановился, и я чуть не воткнулся ему в спину. На моё ворчание тот повернул ко мне встревоженное лицо.

– Слышишь?

Подняв вверх сжатый кулак, командую: всем стоять – и, прислушиваюсь. Действительно, откуда-то издали доносится едва слышимый гул голосов.

Старик тычет в ту сторону пальцем.

– Некрополь уже рядом. Может, хоронят кого?

– Ну, пойдём проверим. – Отодвинув Гесиода в сторону, подзываю синтагматарха и прохожу вперёд первым.

Оставив весь отряд ждать, идём вдвоём, стараясь соблюдать максимальную тишину. Шагов через триста лес начинает редеть, и вскоре мы выходим к самому краю.

Спрятавшись за плотным кустарником, смотрю на простирающееся впереди кладбище. Солнце ещё не взошло, но воздух посерел настолько, что некрополь просматривается на всю глубину до самой скалы. Сотни простых могильных камней хаотично разбросаны по неровному полю, но местами высятся и более дорогие обелиски, и даже каменные склепы. Прямо за кладбищем начинается отвесный подъём, наверху которого видна стена акрополя.

Этот вид вполне ожидаем, а вот большая группа людей в самом центре этих могил становится для меня неприятным сюрпризом. В моих планах некрополь всегда оставался безлюдным, и что делать сейчас – даже не представляю.

Пристроившись рядом, Феодот кивнул в сторону траурной процессии:

– Похороны.

Это очевидно и без него, а вот сколько времени толпа будет торчать у нас на пути – неясно.

– Пока они здесь, к стене не подобраться. – Мой спутник вновь изрекает банальность, вызывая у меня раздражённое бурчание.

«Это я и без тебя вижу, капитан-очевидность!»

Прячась за кустами, ломаю голову, как поступить, и пока в голове только один вариант – ждать, когда люди уберутся с кладбища.

«Ведь не вечность же они будут тут торчать!» – успокаиваю вспыхнувшую тревогу, потому как вечности у меня нет, а есть лишь краткий миг первоначального сумбура и паники в городе.

– Кажись, наши начали! – Феодот ткнул пальцем в потянувшийся к небесам чёрный столб дыма.

Первые солнечные лучи уже блеснули над горизонтом, и теперь хорошо виден чёрный хвост, выросший на другом конце города, примерно там, где галеры должны высаживать основной десант. Оттуда уже явственно слышится набат, и люди на кладбище, загомонив, заторопились обратно.

Набат со стороны города зазвучал ещё громче, и его подхватил сигнал тревоги с акрополя. Смотрю, как за зубцами городской цитадели суетливо замелькали силуэты воинов, и думаю о том, что, несмотря на временные неувязки, пока всё идёт неплохо.

Мой взгляд цепляет момент, как цепочка людей с кладбища, обходя скалу с акрополем, заспешила к городской стене, и я понимаю, что там есть ещё одни ворота в город или калитка.

«Может, рвануть за ними и на плечах похоронщиков ворваться за стены? – мелькает в голове, но я тут же отметаю эту мысль. – Нет! Мне нужен не город, а акрополь. Едва под стенами цитадели начнётся заваруха, как гарнизон закроется в крепости или, того хуже, Главкий прирежет бедолагу Александра».

Кто-то может спросить: чего я так пекусь о своём «единокровном братце»? Ну, грохнут его – и слава богу, я останусь единственным наследником и законным царём. Так-то оно так, но пока моя основная головная боль не Александр, а всякие диадохи, типа Кассандра и прочих. Именно для борьбы с ними мне нужен Александр. Я обниму его как брата и поведу на трон в Пеллу, а все, кто встанут у нас на пути, будут изменниками и предателями. Думаю, войско Кассандра сильно поредеет, если к моему стягу добавится и знамя малолетнего Александра IV. Собираюсь ли я действительно вернуть трон Македонии и Эллады «брату», как прописано в заключённом нами договоре? Конечно, нет, но и убивать его не собираюсь. Из двенадцатилетнего пацана ещё можно воспитать кого угодно, особенно если его злобную мамашу отправить вместе с отцом обратно в Согдиану.

«Рано ещё думать об этом, – мысленно рычу про себя, – ты сначала возьми его живым и здоровым, а потом уж планы строй!»

Дымов на горизонте стало ещё больше, набат загудел ещё тревожней, а кладбище совсем опустело. Слежу за бойницами на стене акрополя: в просветах зубцов уже не видно бегающих людей, и вообще от грозной нависающей крепости веет какой-то зловещей безлюдной тишиной.

Оборачиваюсь к лежащему рядом синтагматарху:

– Пора! Зови всех!

Тот мгновенно скрылся в зарослях, и минут через десять снова вылез оттуда, но уже вместе с Гесиодом. Пыхтя как паровоз, купец плюхнулся рядом и, лишь отдышавшись, ткнул пальцем в скалу.

– Великий царь, видишь вон там тёмную полосу?

Утвердительно киваю, и тот продолжает:

– Там узкий карниз выщерблен ветром. Начинается от самого низа и идёт вверх почти до середины скалы. Выше есть небольшая расщелина, по которой можно подняться к самой стене. Ну а дальше вы уж сами решайте, как быть.

На это уже ничего не отвечаю, а, мотнув головой, бросаю Феодоту:

– За мной!

Сказав, привстаю и так, пригнувшись, бегу вперёд. Перебежками, скрываясь за могильными камнями и памятниками, бегу, не спуская глаз с возвышающейся над кладбищем стены. Расстояние до скалы – метров триста, преодолеваю на одном дыхании и, буквально влипнув в камень, перевожу дух. Следом за мной к скале прилипает Феодот, а уже за ним сплошным ручейком текут остальные бойцы.

Пока все собираются, ищу взглядом то место, о котором говорил старик. Нахожу его в пяти-шести шагах левее. Там действительно начинается подъём – карниз сантиметров двадцать – двадцать пять шириной. Он идёт вверх под вполне приемлемым углом и теряется где-то на середине скалы.

«Ладно, упрёмся – разберёмся!» – с этими словами прижимаюсь животом к скале и начинаю перебирать ногами, стараясь не смотреть вниз. Сразу за мной на карниз вступает Феодот, а за ним уже все остальные. Самым последним в цепочке идёт ещё один ветеран, ураг (замыкающий воин в лохосе) Каллисфен. Ему не привыкать исправлять огрехи впереди стоящих, но в этом случае ему вряд ли удастся что-то исправить, если кто-нибудь сорвётся.

Шаг за шагом ползу по карнизу, поднимаясь всё выше и выше, и наконец тот упирается в неширокую щель, заваленную камнями. Тут, видимо, когда-то произошёл обвал, и теперь это нагромождение создаёт что-то наподобие пирамиды, по которой можно забраться наверх.

Ярко-жёлтый сверкающий диск уже поднялся над горизонтом, слепя своим неистовым утренним светом, и это ещё один момент, на который я сильно рассчитываю. Сейчас восходящее солнце светит прямо в глаза оставшимся в акрополе дозорным, давая нам шанс взобраться на стену незамеченными.

Подтянувшись на руках, закидываю тело на крупный валун, с него – на другой, и так ползу вверх, пока не добираюсь до вершины. Почти ровная площадка шириной в три-четыре шага, а дальше уже поднимается невысокая стена с мощными зубцами.

Сторонюсь, давая вылезти Феодоту, и уже вдвоём ждём, пока заберётся ещё десяток. Затем один из бойцов встаёт спиной к стене, подставляя ладони. Кто пойдёт первым – ни у кого сомнений не вызывает. В эти времена царь сам ведёт в бой своих воинов.