Бастард Александра 3

Глава 1 // Часть 1 Великий раздел

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало ноября 315 года до н. э.

Огромный прямоугольник военного лагеря вытянулся вдоль западного берега реки Евфрат, примерно в пятистах шагах от каменных стен города Аузара. Еще на подходах к нему хорошо видно, что одну из его сторон прикрывает русло великой реки, а три других отгорожены от потенциального неприятеля искусственным валом и рвом. По углам периметра возвышаются четыре боевые башни, и еще две на южном фасе сторожат главные ворота.

Прямо от этих ворот через весь лагерь тянется длинная широкая улица, а все пространство по обе стороны от нее занято квадратами светло-серых палаток с четким делением на синтагмы, хилиархии, таксисы и гиппархии.

Ровно посередине этот проспект переходит в центральную площадь с царским шатром и учебным ристалищем. Сегодня тут пусто: никто не бросает дротики и не гремит мечами, а вместо привычных лагерных звуков над площадью висит торжественная тишина. Эту грозную торжественность хорошо дополняют две тетрархии катафрактов, что выстроены в полном боевом облачении напротив царского шатра.

Кроме них, по обеим сторонам главной улицы почетным караулом стоят аргираспиды и тяжелые гоплиты. В полном вооружении они, словно великаны в начищенных шлемах, грозно провожают глазами небольшую группу людей, что следует от ворот к площади.

Я тоже слежу за этой группой, ведь это никто иные, как послы моего единокровного брата Александра, а точнее сказать, трех его самопровозглашенных покровителей. По моему предварительному указу их всех заставили покинуть повозки и спешиться еще у ворот, и теперь они идут пешком по пыльной дороге между двух шеренг лучших воинов нынешнего мира. Эдакий ненавязчивый психологический нажим: мол, смотрите получше, «дорогие гости», с кем вам придется иметь дело на поле боя.

«Пусть впечатлятся! – усмехаюсь про себя, глядя, с каким настороженным любопытством крутят головами послы. – Пусть посмотрят, авось спеси на переговорах у них поубавится».

Посланцы брата все ближе, и уже можно достаточно хорошо их рассмотреть, но толку от этого немного, поскольку из всех идущих я с полной уверенностью опознаю лишь уже знакомого мне афинянина Дионисия.

Конечно, у меня есть полный список посольства, но, так как я никого из них не знаю в лицо, то могу только догадываться, кто есть кто.

Словно подслушав мои мысли, Эвмен склонился к моему уху.

– Видишь вон того, самого крупного и плечистого, что идет рядом со знакомым тебе Дионисием? – Дождавшись моего подтверждающего кивка, он пояснил. – Это Селевк. Думаю, он вместе с афинянином представляет интересы Птолемея.

Мысленно соглашаюсь со своим премьером, но все же спрашиваю:

– Почему так думаешь?

– Был слух, что, оставив Вавилон, Селевк не присоединился к Антигону, – тут же пояснил Эвмен, – поопасался, что тот припомнит ему отсутствие в долине Габиены. Вместо Сард, он всплыл в Александрии, при дворе Птолемея.

Чуть усмехнувшись, он тут же добавил:

– У меня были сомнения в правдивости этих слухов, но теперь, видя Селевка рядом с Дионисием, я понимаю, что, как минимум, доля правды в них была.

Слова Эвмена, неожиданно, повели меня совсем в другом направлении.

«Странно, – задерживаю взгляд на фигуре Селевка, – несмотря на то, что История уже однозначно и необратимо сошла с прежнего курса, кое-что в ней по-прежнему остается неизменным».

Это слегка напрягает, потому что я хорошо помню, что в той Истории, которую я знаю, Селевк бежал к Птолемею в Египет, а затем, воспользовавшись поражением Деметрия в битве при Газе, захватил Вавилон и смог его удержать. Сейчас ситуация в корне иная, и Вавилоном владею я, а не Антигон, и проигрывать сражения я не собираюсь, но, как говорится, пути Господни неисповедимы! Тем более что налицо упертое желание Судьбы при каждом удобном случае скатываться обратно в прежнюю колею.

«А раз так, – мысленно делаю для себя пометку, – то за этим гигантом надо хорошенько присматривать, как бы он у меня за спиной вновь не прокрался в Вавилон».

Размышления не мешают мне слушать Эвмена, а тот все-также негромко продолжает перечислять:

– Вон тот седой, что выглядит старше остальных, – это Неарх. Верный пес Антигона! Здесь, без сомнений, представляет его интересы.

Такая жесткая категоричность в оценке настолько не присуща моему премьеру, что я, не удержавшись, бросаю на него удивленный взгляд. Эвмен же, сделав вид, что не заметил его, невозмутимо переходит к следующему послу:

– Видишь того, что помоложе, позади Неарха? Это Препилай, единокровный брат Кассандра. Думаю, чьи интересы он представляет, говорить не надо!

Понимаю, что на вопрос, чем бывший флотоводец Александра насолил главе моего правительства, я ответа не получу, и не упорствую. Если в этой неприязни кроется что-то личное и Эвмен не хочет рассказывать, то это его дело. Придет время, и я все равно узнаю.

В этот момент Эвмен прервался, тщательно разглядывая молодого человека, идущего последним.

– Этого, – все же начал он неуверенно, – я не знаю. Впрочем, была информация, что сатрап Фракии Лисимах вдруг решил включиться в борьбу и поддержать твоего брата. Говорили, что он отправил в Пеллу своего старшего сына Агафокла.

Эвмен бросил еще один оценивающий взгляд на посольство.

– По всему выходит, это он и есть, а та информация была верной.

Новость неприятная, но ожидаемая, поэтому я реагирую на нее спокойной иронией:

– Чем больше интересантов у противника, тем легче найти у них разногласия.

Моя реакция Эвмену понравилась, и он удовлетворенно улыбнулся. Я же продолжаю смотреть на идущее через весь лагерь посольство и вижу, что принудительный пеший променад принес именно тот результат, на который я и рассчитывал. Послы всю дорогу косились на бесконечную аллею из бронированной пехоты, а когда вышли на площадь, то с нескрываемым интересом уставились на замершие фигуры катафрактов.

Я знаю, что закованные в броню всадники на огромных лошадях в белых попонах производят сильное впечатление, и тот нескрываемый интерес, что читается в глазах моих «дорогих гостей», лишь еще раз подтверждает сей факт. И тут не надо обладать особой прозорливостью, чтобы разглядеть за этим озабоченным интересом плохо скрываемый вопрос: сколько же у Геракла такой конницы и пехоты?

Ответа на него они не получат, и, думаю, это добавит им неуверенности, а мне – козырей на предстоящих переговорах.

Посольство уже подошло достаточно близко и остановилось в трех шагах от трона. Все пятеро склонились в глубоком поклоне, а шестеро слуг, что несли дары, упали на колени. После моего разрешающего жеста все поднялись, и чуть вперед выступил Неарх.

– Великий царь Геракл, позволь мне донести до тебя слова, что наш повелитель и твой единокровный брат, царь Александр IV, хотел бы передать через нас своему возлюбленному брату. Позволь мне также вручить те богатые дары, что он шлет тебе.

Разрешающе киваю, и по сигналу Неарха слуги поочередно раскладывают передо мной: меч в позолоченных ножнах, кинжал с рукоятью, украшенной крупным рубином, несколько золотых украшений и три рулона дорогой шерстяной ткани.

Подарки меня мало интересуют, и я прохожусь по ним глазами лишь из вежливости, а затем возвращаю взгляд к Неарху: мол, продолжай, я слушаю.

Тот сразу же начинает с прежней торжественностью:

– Наш царь Александр IV и весь народ Македонии обращаются к тебе, Великий царь Геракл, с отчаянным призывом – хватит междоусобных войн, довольно зазря проливать кровь македонян и греков! Пришла пора братьям услышать друг друга и принести мир уставшему от бесконечных войн народу. Мы все наслышаны о твоей мудрости и великодушии…

Высокопарные слова сыпятся из Неарха, как из рога изобилия, и я не могу удержаться от иронии.

«И почему политики вспоминают о гуманизме и ценности человеческой жизни, только когда их хорошенечко припечет?»

Тем временем посол уже закончил с официальной частью и перешел, наконец, к сути:

– Царь Александр предлагает своему единокровному брату Гераклу честно разделить отцовское наследство! Без войны, без крови и насилия, руководствуясь лишь доброй волей, великодушием и преданностью заветам вашего Великого отца…

Слушая Неарха, представляю своего семилетнего братца, и в голове сразу же рисуется комичная картинка.

«Прям вижу, как семилетний ребенок сует свою пухлую ручонку в мешок и достает оттуда кубик с надписью «Македония». «Это мне!» – радостно вопит он и довольно кладет кубик рядом. Затем снова лезет в мешок и вытаскивает другой. «Фу, Персида! – он брезгливо кривит губки. –Это Гераклу!» Потом еще раз и… «О, Греция – снова мне…!»»

Речь Неарха уже подходит к финалу, и я, наконец, слышу то предложение, о котором Эвмен говорил мне еще в Сузах.

– Наш царь Александр, – обведя взглядом стоящую за моей спиной свиту, зычно объявил Неарх, – вместе со всеми лучшими людьми Македонии предлагает тебе, царь Геракл, разделить земли и города Великого царства, исходя из уже сложившейся ситуации. Твой единокровный брат Александр моими устами сейчас говорит тебе: пусть владения наши разделит естественная граница по реке Евфрат. Все земли к востоку от великой реки, от ее впадения в Синус Персикус (Персидский залив) до самых истоков у Понта Евксинского (Черное море), отойдут под руку царя Геракла, а земли к западу примут власть царя Александра.

Изложенный Неархом план показывает мне, что предыдущий замысел моих «добрых друзей» разделить царство по реке Тигр явно скорректирован в мою пользу. Мне даже понятно почему. Это решение проистекает из тех реалий на земле, которые называются город Аузара. Именно поэтому и я, и Антигон так стремились занять его первым. Обладание этой крепостью определяло, кто будет контролировать среднее течение Евфрата, а значит, и то, по какой реке будет проходить возможная граница.

Всё потому, что оазис Аузара, как и сам город, находится на главной караванной дороге из Передней Азии в Вавилонию и Персиду. Он открывает переправу через Евфрат, и, по сути, тот, кто владеет этим местом, владеет воротами в Азию. Ещё Великий Александр, войдя в этот город, оценил все выгоды его географического положения и приказал укрепить его стены как форпоста на пути снабжения Великой армии.

Мои передовые отряды вышли к Аузару практически одновременно с конницей Деметрия. Дозорные разъезды Клита столкнулись с его передовой полусотней прямо под стенами этого города. Стычка получилась недолгой, но показательной. Десяток разведчиков из бактрийской агемы напоролся на тетрархию фессалийцев Деметрия и сразу же бросился наутек. Фессалийцы начали преследование и буквально за следующим же холмом напоролись на подготовленную засаду. Схватка была беспощадной, и разъезд Деметрия полег практически весь прямо на глазах жителей славного города Аузара. Этот маленький эпизод в большой войне лишил горожан последних сомнений, чью сторону им надо держать.

Город добровольно открыл ворота всадникам Клита, тем самым признав меня своим полноправным царем. После этого Антигону спешить стало уже некуда, и, по моим данным, он разбил лагерь под стенами города Халман, что когда-то в будущем получит название Алеппо.

Сей неприятный для союза диадохов момент, видать, и заставил их скорректировать свои аппетиты на более реалистичные. Мне, в общем-то, всё равно! Я не собираюсь идти с союзом диадохов ни на какие компромиссы, но хочу обставить это так, чтобы никто не мог обвинить меня в жадности и нежелании делиться с единокровным братом. Подобные обвинения плохо скажутся на моём имидже среди македонского воинства, а мне бы этого не хотелось.

Вижу, что Неарх уже закончил свою речь, и теперь всё посольство уставилось на меня, во все глаза ожидая ответа. Да что там посольство, я спинным мозгом чувствую напряжение, исходящее от замершей позади меня свиты. Кажется, в это мгновение весь лагерь замер в ожидании моего вердикта. Затих обычный лагерный гул, перестало греметь железо кузниц, и даже лошади катафрактов, и те перестали всхрапывать в ожидании царского слова. Ведь все понимают, что оно принесет им либо мир, либо новую войну.

Кажется, за десятилетия бесконечных сражений все эти люди, что находятся сейчас в лагере, должны были уже примириться с зыбкостью земного бытия, неизбежностью страданий и смертью, но, видимо, война для человеческой психики – такое противоестественное состояние, что привыкнуть к ней невозможно.

Это мимолетное ощущение всеобщего напряжения только усилило мою уверенность, что открыто отказывать посольству не годится. Такой поступок обязательно вызовет недовольство войска, пусть подспудное, пусть оно не пойдет дальше бурчания у костров, но, тем не менее, многие будут разочарованы.

Даже те, кто кроме войны не знают другого ремесла и не умеют ничего другого, кроме убийства других людей, даже они втайне осудят меня. Особенно македоняне! Гуруш постоянно трется у ночных костров, и я в курсе тех настроений, что царят в моем войске. В отличие от азиатской конницы, которой без разницы с кем сражаться и чьи города грабить, аргираспиды, другие македонские ветераны и даже греческие наемники не в восторге от возможной войны в Элладе. Они столько лет воевали на чужбине, видели столько чужих разоренных городов, что сама мысль принести своими руками войну на родную землю вызывает у них отторжение.

Мотнув головой, отгоняю ненужные сейчас мысли и обращаюсь к Неарху:

– Мне нравится миролюбие моего брата, но я не могу принять такое важное решение в одиночку. Дух моего погибшего отца, отвратившись изменой своих неверных друзей, отправил меня в этот поход. Он сказал мне: «Геракл, взойди на трон и верни величие царству моему!»

Вижу, как тяжелые морщины покрыли лоб легендарного флотоводца, и понимаю, что в каждом моем слове ему слышится отказ. Даю ему побыть в этом состоянии еще пару мгновений, а потом продолжаю:

– Вот только мой отец ничего не говорил мне о брате! Как быть с ним? Я должен спросить дух моего отца о том, как следует мне поступить.

Все пятеро послов, уже почти смирившиеся с отказом, теперь уставились на меня вопросительными взглядами: мол, и что дальше? Они не поверили ни одному моему слову о божественном вмешательстве Александра и восприняли мою предыдущую речь лишь как удобный повод для отказа. Теперь же ситуация вроде бы вновь изменилась, но они еще не совсем понимают, к чему я веду и что собираюсь предпринять.

Поднявшись с походного трона, я говорю настолько громко, чтобы меня услышали и катафракты, и шеренги почётного караула:

– Эту ночь я проведу в древнейшем храме города Аузара у алтаря Зевса Вседержателя, где дух моего отца обязательно явится и откроет мне свою волю. Тогда, завтра утром, я смогу ответить на предложение моего брата, царя Александра.

***

От тёмных стен веет холодом и пахнет сыростью. Если бы в другой жизни я собрался провести ночь в каменном мешке, то наверняка взял бы с собой спальный мешок, походный коврик и ещё много чего нужного и полезного в походных условиях.

К несчастью, в нынешней ситуации ничего подобного взять с собой я не мог. Согласитесь, человек, обвешанный матрацем и одеялами, мало похож на того, кто собирается бодрствовать всю ночь и общаться с богами. Поэтому с заходом солнца я уверенной поступью вошёл в храм древнего аккадского бога Ану, лишь в накинутом на плечи гиматии и с проникновенно-сосредоточенным выражением на лице.

Уже через час я понял, что погорячился. В тени толстых каменных стен храма даже днём не жарко, а ночью – так и реально холодно.

В который уже раз обвожу взглядом небольшое внутреннее помещение храма: десять шагов в одну сторону и столько же в другую. У дальней стены – алтарь, посвящённый когда-то аккадскому богу Ану, а ныне – олимпийскому владыке Зевсу. Говорят, Александр хотел поставить здесь мраморную статую своему настоящему, как он считал, родителю, но, видать, не успел или забыл. Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения.

В сотый раз меряю шагами пространство от стены до стены, с тоской поглядывая вокруг. В этом храме нет ничего, кроме возвышения жертвенного алтаря и монументальных каменных колонн из щербатого серо-бурого гранита. Даже сесть некуда, не говоря уж о том, чтобы лечь. Несмотря на усталость, у меня всё же хватает ума не ложиться на холодный камень пола. От такого отдыха запросто можно застудить почки или ещё что похуже, а болеть тут нельзя. Лечить-то некому!

Шагая из угла в угол, пытаюсь занять себя размышлениями.

«Ну, вот выйду я с рассветом к народу, – начинаю представлять завтрашнее утро, – и объявлю: «Этой ночью мой Великий отец сказал мне: как не может жить разрубленный пополам человек, так и единожды созданное царство не будет процветать, разделенное на части!»»

Тут я неожиданно задумываюсь, и впервые у меня появляются сомнения.

«И что я этим добьюсь? Допустим, я разобью армию Антигона, тем более что союзнички поддержали его больше на словах, а в Халмане, как докладывает разведка, пока собрано не больше сорока тысяч».

Развернувшись у стены и задумавшись, шагаю в обратную сторону.

«У меня всё равно останется два фронта: один на Балканах, другой в Египте, и начинать военную кампанию против любого из них без полного господства на море – глупость, ведущая к поражению. Значит, сначала надо будет построить флот. Сколько времени это займет?»

Остановившись, начинаю подсчитывать. В голове сразу же начинают всплывать исторические факты.

«Афиняне построили двести триер за год, римляне – чуть ли не тысячу за пару лет…»

Эти данные вызывают у меня большие сомнения. Трудно поверить, что без нормального инструмента, с литыми бронзовыми пилами, можно сотворить такое.

«Вон, одна петровская «Предестинация» строилась два года, – тут же нахожу в памяти другие цифры, – а «Полтава» так целых три. А ведь это уже начало восемнадцатого века, инструмент совсем другой, не бог весть что, конечно, но хотя бы железный и кованый!»

Я прекрасно помню, что размеры античной пентеры вполне сопоставимы с размерами этих двух кораблей, и это еще больше запутывает меня.

«Надо было раньше поинтересоваться местным кораблестроением, – с сожалением пеняю самому себе, – тоже мне капитан!»

Тут я согласен с самим собой, надо было проверить, насколько правдивы те данные, что хранятся в моей памяти, да и вообще посмотреть своими глазами на эти триеры и пентеры.

«Блин, вот же я оплошал-то! – неожиданно проникаюсь искренним сожалением. – Ведь никогда же не верил во все эти бредни с тремя и пятью рядами весел, а как представилась возможность посмотреть своими глазами, так даже не вспомнил!»

Сейчас, прожив уже больше восьми лет в этом времени, я понимаю, что никаких огромных кораблей, подобных тем, что рисуют в учебниках истории, построить тут невозможно, а значит, и приведённые древними историками цифры – полный вымысел.

Оставив эти ненужные сейчас размышления, я вдруг осознаю, что не продумал всё до конца.

«Отказ от соглашения, – неожиданно для себя проникаюсь пониманием, – не принесет мне успеха! Разгромив Антигона, я вынужден буду заняться флотом, тем самым дам противникам время на подготовку и поиск новых союзников. – Тут я вспоминаю про восточные провинции, и с досады не сдерживаю ругательства. – Чёрт! Пока я буду копаться в Малой Азии и готовиться к войне на море, у меня за спиной Чандрагупта оттяпает Гандару и прочие верхние сатрапии. Я же ничего не смогу ему противопоставить, поскольку буду связан по рукам и ногам грядущей войной на Балканах и в Египте».

Конечно, можно будет проделать тот же финт, что и Селевк в той Истории, что я знал, – продать Чандрагупте земли, которые не в состоянии удержать, и полностью сосредоточиться на конфликте с диадохами.

«Можно, – тяжело вздохнув, вновь делаю шаг, – но тогда на мечте о Великом царстве от Индии до Адриатики тоже можно будет поставить крест!»

Глава 2

Сатрапия Сирия, конец ноября 315 года до н. э.

Смотрю, как не снижая скорости, гонец промчался по лагерю и буквально слетел с седла прямо перед выставленными копьями охраны.

– Мой царь! – тяжело дыша, он вскинул на меня осунувшееся и посеревшее от пыли лицо. – Гиппарх Полисфен послал меня…!

Запнувшись, он просто сорвал с пояса тубус и протянул его в мою сторону. Арета тут же сорвалась с места и, буквально выхватив донесение у гонца, передала его мне.

Быстро вытаскиваю лист толстой, щербатой бумаги и, развернув, читаю:

«Великий царь, мои передовые дозоры вышли к городу Халман. Лагерь Антигона до сих пор стоит к югу от города, на правом берегу реки Кувайк. Какой-либо подготовки к движению не замечено. Как ты и приказывал, я встал лагерем в десяти парасангах к востоку, у западного берега Евфрата».

Сворачиваю свиток, одновременно думая о своем.

«Значит, Антигон еще в неведении, это хорошо!»

Дело в том, что парфянская гиппархия Полисфена пошла на сближение с армией Антигона самой прямой и очевидной дорогой: вверх по течению Евфрата прямо на Халман (Алеппо), тогда как вся остальная армия, во главе со мной, двинулась в обход – сначала на оазис Эс-Сухне, затем на Тадмор (Пальмира) и Эмесу (Хомс).

По моим подсчетам, армия прошла форсированным маршем не менее четырехсот километров и вышла к городу Эмеса, что лежит на двадцать-двадцать пять парасангов (примерно 150 км) южнее Халмана и лагеря Антигона. Этот маневр дался непросто, но любой человек, даже не сведущий в военном деле, только взглянув на карту, с полной уверенностью скажет, что этим маневром я отрезал Антигону всякую возможность отойти на юг, на соединение с армией Птолемея.

Тут, правда, лучше вернуться к началу – к той ночи в храме города Аузара, где у меня родилось новое видение будущих событий. Тогда, в полной темноте южной ночи, я вдруг осознал, что, готовя мне ловушку, мои противники слегка лопухнулись, и договор с братом для меня не западня, а спасение.

Уже с рассветом, выйдя к ожидавшим меня послам, я увидел, что на площади у храма собралось столько народу, что реально яблоку некуда упасть. Там жались в несусветной давке не только любопытные горожане, но и добрая часть моих воинов. Все, кто оказался свободным на тот момент, постарались попасть на площадь, дабы услышать, что сказал Великий Александр своим сыновьям. С затаенным дыханием толпа ждала моего слова, и в полной тишине я обратился к стоящим у ступеней храма послам.

– Передайте брату моему Александру, – начал я громко, чтобы меня слышала вся площадь, – что наш Великий отец одобрил раздел.

На этой фразе я прервался, потому что общий изумленный выдох прокатился над площадью. Никто не ждал от меня такого ответа; большинство, и сами послы в том числе, были уверены, что я откажусь от раздела, а обращение к духу великого Александра – лишь уловка для благовидного предлога.

Да уж, удивил я тогда всех, но следующая фраза удивила еще больше.

– Мой Великий отец одобрил раздел царства, – продолжил я раскатистым басом, – но указал мне, что советники Александра неверно определили границы наших владений. Передайте моему единокровному брату Александру, что отец наш разделил царство не рекой Евфрат, а Геллеспонтом, Пропонтидой и Боспором Фракийским. Все, что к западу от Срединного моря, отец отдает Александру, а все, что к востоку, – мне!

Честно скажу, в тот момент больше всего меня порадовали лица моих «добрых гостей». За исключением Агафокла, который, по-видимому, ничего не понял, все остальные излучали напряженную озабоченность. Было видно, что они сходу уловили скрытую в моих словах угрозу. Ведь предложенный мною раздел бил в первую очередь по самому существованию союза диадохов. Не надо было блистать особенным умом, чтобы понять, что даже озвучка такого раздела грозит союзу диадохов расколом.

По сути, я предлагал Кассандру и Лисимаху, владения которых – в Европе, спокойно жить под необременительным скипетром малолетнего Александра и не вмешиваться в дела Азии, тогда как Антигон и Птолемей отходили к моей юрисдикции со всеми вытекающими. Мое предложение сходу зарождало у первых двух крамольную мысль – а не послать союзников куда подальше. Пусть Птолемей с Антигоном сами разбираются со своими проблемами. У них свой царь, а у нас свой, и дороги у нас с ними разные! Пусть сами думают: воевать им или преклонить колени.

Эта идея – вбить кол в союз диадохов – пришла ко мне той ночью, во время моего хождения по темному помещению храма. Ее словно бы реально подсказали мне Олимпийские боги, так внезапно она вспыхнула у меня в голове.

Тогда, в рассветных лучах солнца, люди на площади поняли только одно: я согласен уступить брату полцарства, и Великий Александр это одобрил; а что-то там про границы народ даже не услышал. Все эти названия большинству из стоящих на площади ничего не сказали, и посыл получился очень складным. Геракл принял предложение брата, пошел навстречу воле покойного отца и Великих богов, а всякий, кто встанет против этого решения, автоматически становится изменником и предателем.

К тому же, во время ночного хождения, я неожиданно вспомнил еще одну страницу истории. Примерно лет через двадцать-двадцать пять начнется разрушительное нашествие галлов на Фракию, Македонию и Грецию. Орды варваров с севера пройдутся по Балканам огнем и мечом и дойдут чуть ли не до самого Дельфийского храма.

Это воспоминание еще раз подтвердило правильность моего решения.

«Зачем брать силой то, что очень скоро само упадет тебе в руки? – спросил я у самого себя. – Когда галлы ворвутся на просторы Македонии и Фракии, Эллада сама будет молить меня о помощи!»

Все эти мысли сразу же сложились в моей голове в генеральный план дальнейших действий.

«Предложив раздел по Босфору и Дарданеллам, – ярко представилось мне в ту ночь, – я заставлю Кассандра и Лисимаха задуматься: нужно ли им втягиваться в рискованную войну с весьма непредсказуемым результатом? В любом случае, мое встречное предложение потребует консультаций, и послы отправятся к своим хозяевам. Пока они будут ехать, пока будут думать, как из этой ситуации получше выпутаться, я стремительно двинусь на сближение с армией Антигона и заставлю его принять бой. Учитывая баланс сил, у меня отличные шансы на победу. Если мне удастся разгромить Антигона, то склонить Кассандра и Лисимаха к сепаратному миру станет куда проще. Удастся договориться с ними, и тогда западный фронт исчезнет сам собой. Из всех противников останется лишь Птолемей».

Печальный опыт Пердикки говорил мне, что лезть в Африку без господства на море чревато неожиданностями. Поэтому тогда, в храме, я не стал забегать слишком уж далеко, наметив для себя, что Птолемея можно будет просто загнать в нору, то бишь в его любимый Египет, и спокойно заняться флотом. Пока строятся корабли, часть армии развернуть на восток и поучить Чандрагупту уму-разуму – пусть запомнит, что чужое трогать нехорошо. Если кампания на Востоке закончится удачно, то сразу появятся и денежки на флот, а там, глядишь, придет и черед Птолемея.

Той ночью в храме вся цепочка выстроилась в моей голове так складно, что я аж забыл про холод и еле-еле дождался рассвета. Уже после моей яркой речи, как я и ожидал, послы заявили, что принять подобное решение самостоятельно они не могут и им надо передать мои условия царю Александру. Кому им надо передать мои слова, я прекрасно представлял, но, спокойно приняв правила игры, посоветовал им не терять время и не испытывать моего терпения.

Едва посланники диадохов покинули лагерь, как я собрал своих ближайших советников, и вот там, к моему удивлению, разгорелись нешуточные страсти. Едва я спросил, что они думают о моем предложении, как Экзарм с горячностью начал меня отговаривать.

– Ты царь, Геракл, – он уперся в меня своими раскосыми глазами, – твое слово для меня закон! Как скажешь, так и сделаю, но, коли уж спрашиваешь, то скажу. Не надо тебе отдавать никому и ничего! Ежели сомневаешься, то пусти меня вперед, и я с одной лишь конницей принесу тебе и Македонию, и Грецию!

Реакция массагета была ожидаема и вызвала у меня лишь доброжелательную улыбку, но его неожиданно поддержал и Патрокл.

– Я тоже скажу… – начал он, недовольно посверкивая единственным глазом. – Доверять Кассандру и Лисимаху нельзя! Они согласятся с тобой для вида, а потом ударят нам в спину в самый неподходящий момент.

– А ты не давай им такого момента, – вставил слово Эней, и этим завел македонянина с пол-оборота.

– Вот не пойму, как же ты такой рассудительный с одной-то рукой остался?! – Патрокл сразу ударил грека по больному. – Взял бы да не дал тому персу руку себе оттяпать! Или есть что-то в этом мире посильней твоих планов! Что-то, чего ты предусмотреть не можешь!

В тот момент я видел, что Энею очень хотелось ответить так же жестко, но он сдержался.

– Ты бы не горячился… – он осуждающе глянул на друга, но Патрокла это не успокоило.

– А я и не горячусь! Я просто говорю тем, кто не понимает, – тут македонянин зло зыркнул на грека, – как ты им помешаешь, если у них есть флот, а у нас нет. Кассандр может высадиться где угодно и когда угодно, и мы ничем не сможем ему помешать!

Я сидел молча, слушая их препирательства, лишь иногда поглядывая на еще не сказавшего своего слова Эвмена. Спор же становился все горячее и горячее. К Патроклу присоединился Экзарм, и они вдвоем накинулись на грека.

– Гадину надо давить сразу и до конца, – кричал массагет, – иначе она расплодится, и змееныши расползутся по всему дому!

– Все верно, – вторил ему Патрокл, – надо переправляться через Геллеспонт и придушить Кассандра, пока он вновь какую-нибудь мерзость не сотворил.

На этом он вскинул на меня вопросительный взгляд.

– Неужто ты забыл, Геракл, кто убийцу к тебе подослал?

Конечно же, я помнил и ничего не простил, но всему свое время. Об этом я им прямо так и сказал.

– Я ничего не забыл, просто месть – это то блюдо, которое подается холодным! – озвучил я известный афоризм, на миг позабыв, что Дюма его еще не написал.

Изящность фразы сразу же оценил Эвмен, и мне даже стало немножечко стыдно за невольный плагиат.

– Лучше не скажешь, мой царь! – Эвмен чуть склонил голову в мою сторону, но обратился уже к Патроклу и Экзарму. – О чем вы спорите, не пойму?! Что делать с Кассандром – это вопрос завтрашнего дня, а сегодня у нас по-прежнему совсем другая забота, и имя ей – Антигон.

На этом он вновь повернулся ко мне.

– Думаю, мой царь, тебе лучше сразу рассказать нам о своих планах, потому что я не верю, что в них входит дожидаться ответа от союза диадохов.

В проницательности моему премьеру не откажешь, в тот день я еще раз в этом убедился. Его слова вмиг навели тишину, и мои советники уставились на меня в ожидании ответа.

Я же ответил им ироничной улыбкой.

– Ты абсолютно прав, мой дорогой Эвмен. Никого мы ждать не будем, а завтра же начинаем сворачивать лагерь.

С этими словами я расстелил на походном столе лист бумаги со схематичной картой, которую я сам же и набросал, весьма условно придерживаясь общего масштаба.

– Смотрите сюда, – мой палец уперся в кружочек с надписью «Аузара», – мы здесь!

Дальше мой указательный палец пополз по карте на северо-запад и уперся в надпись «Халман».

– Лагерь Антигона находится здесь, и от нас самый удобный путь к нему – вдоль Евфрата, а затем прямо на запад. Полагаю, что именно этого от нас и ждут.

Сказав, я обвел советников внимательным взглядом, и Эней не удержался.

– Но мы так не пойдем!

Улыбнувшись ему, я кивнул.

– Верно! Мы отправим этим путем лишь парфянскую гиппархию Полисфена, а вся армия выдвинется вот сюда, – мой палец прочертил широкую дугу на Тадмор и Эмессу.

– Ага! – азартно проследил за моим пальцем Патрокл. – Встанем точно между Антигоном и Птолемеем.

– Да, перекроем Антигону возможность отступить на юг и заставим его принять бой.

Все активно включились в обсуждение плана, разом позабыв о недавних спорах. Эней, как водится, начал с сомнений.

– Почему ты думаешь, что он примет бой, а не начнет отступать к Геллеспонту в надежде получить там подкрепления от Кассандра и Лисимаха?

На этот вопрос я ответил вопросом.

– Думаешь, после моего сегодняшнего предложения Антигон по-прежнему будет верить в надежность своих союзников?

– Ах, вот оно что! – вдруг прозрел Экзарм. – Вот для чего ты…?

Осененный прозрением, он бросил на меня восхищенный взгляд, и, воспользовавшись паузой, я продолжил свою мысль.

– Если же Антигон начнет отступление на запад, то такой вариант для нас будет еще лучше. Для этого я и отправляю туда гиппархию Полисфена: она сядет ему на хвост, как свора собак на зверя, и будет тормозить и терзать его, пока мы не подтянемся с главными силами. – На этих словах я все же отрицательно мотнул головой. – Только, думаю, Антигон такой ошибки не совершит и захочет решить все на поле боя. Тем более что у него там горячих голов тоже хватает.

Сказав это, я многозначительно глянул на Экзарма, и тот сразу же всполошился.

– А чего я?! Все знают, что я всегда предпочту хорошую драку всяким политесам!

Эта почти детская непосредственность массагета вызвала у всех улыбки, заставив позабыть о еще недавних разногласиях, и дальше обсуждение свернуло уже на чисто практические вопросы предстоящего перехода.

Все эти мысли пронеслись в моей голове, пока я читал послание и на автомате скручивал свиток обратно в трубочку.

Сейчас, запихивая его обратно в тубус, я невольно обобщаю прочитанное.

«Так, лагерь Антигона остался на прежнем месте, и теперь хорошо было бы выяснить, как далеко от нас армия Птолемея.

Еще во время перехода от Вавилона к Аузаре я останавливал все караваны, что шли с юга и с запада, тщательно расспрашивая купцов. Я по крупицам собирал информацию о положении своих противников. Пока их армии находились за пределами действия моих передовых дозоров, это был единственный способ получения сведений.

Расстояния тут, как у нас в России, огромны, а конная разведка эффективна на дистанции десять-двенадцать дней пути, то есть двести-двести пятьдесят километров, да и то в направлении движения армии.

В общем, почти месяц назад, еще на подходе к Аузаре, из отрывочных сведений от различных купцов у меня сложилось представление, что армия Антигона стоит под стенами Халмана, войска Кассандра и Лисимаха еще не перешли Геллеспонт, а Птолемей накапливает силы в районе Газы. Сейчас же, по прошествии двадцатидвухдневного перехода, было бы хорошо восстановить эту картину. Для этого я послал Энея в стоящий в пяти стадиях от лагеря город Эмесу, дабы он привел ко мне всех купцов, недавно прибывших с западных и южных направлений. Также на городской рынок был отправлен Гуруш, ведь рыночные слухи, хоть и ненадежный источник, но зато как эхо в горах, разносятся очень далеко.

Подняв голову, смотрю на клонящееся к закату солнце и думаю о том, что пора бы уже кому-нибудь из моих гонцов вернуться. Словно услышав мои мысли, на прямой как струна центральной улице лагеря показались два всадника. В одном без труда угадывался Эней, а второй, сидящий на низкорослом ушастом осле, мог быть тем гостем, с которым мне хотелось побеседовать.

Дабы никому не показалось, что царь лично встречает какого-то неизвестного купца, захожу в шатер и плюхаюсь в походное кресло. Через несколько минут слышу шаркающие шаги, потом голос Энея, явно обращающегося к Арете:

– Царь нас ждет.

Следом – хлопки и шуршание, говорящие о том, что Арета тщательно обыскивает подозрительного гостя на предмет спрятанного оружия, и только затем в проеме открытого полога показывается фигура Энея.

– Прости, мой царь, но во всем городе нашелся только один купец, что всего день назад прибыл из Египта, и никого из Фригии или Греции. – Он чуть посторонился, пропуская в шатер невысокого крепыша с черными курчавыми волосами и приплюснутым, как у боксера, носом.

Сделав шаг вовнутрь и не смотря на меня, купец тут же плюхнулся на колени и ткнулся лбом в пол. Эней же, кивнув на согнувшуюся фигуру, добавил:

– Торговый гость из Сидона, Бабл аль-Гамид.

«Финикиец, значит», – сделав про себя такой вывод, обращаюсь к не поднимающему головы купцу:

– Встань, аль-Гамид, и подойди ближе.

Словно не доверяя услышанному, гость начал осторожно подниматься, с каждым новым движением косясь на меня и сверяясь, правильно ли он делает. Это, с одной стороны, смешно, а с другой, говорит о том, какая обо мне идет по земле слава.

«Так боязливо финикийский купец ползал разве что перед персидским царем и вряд ли перед Александром Македонским, – делаю не совсем приятный для себя вывод. – Выходит, здесь на западе тебя, мой друг, считают злобным тираном, вырвавшимся из темных недр Востока, а совсем не просвещенным и гуманным монархом».

Усмехнувшись этому сравнению, обращаюсь к наконец-то вставшему на ноги финикийцу.

– Доброго дня тебе, купец аль-Гамид!

– И тебе доброго дня, Великий царь, – тут же затараторил купец, – всяческих благ и долгих лет…

Обрываю его на полуслове:

– Скажи мне, купец, как давно ты покинул Египет?

Не меняя темпа, финикиец тут же перешел от пожеланий к рассказу.

– Три месяца назад я отплыл из Александрии и, с попутным западным ветром, через неделю прибыл в город Ашкелон. Городок этот дрянной, а народец такой скупой, что у них песка в пустыне не выпросишь. Пришлось проторчать там почти месяц, пока распродал египетское стекло и зерно. Зато я удачно закупился у них хорошей цветной тканью из добротной шерсти и смог присоединиться к торговому каравану, идущему в Дамаск. В этом городе…

– Стоп! – останавливаю льющийся на меня поток слов. – Твои торговые дела меня не интересуют! Я хочу знать все, что ты слышал про Птолемея.

Купец боязливо сжался и старательно несколько раз поклонился.

– Прости, Великий царь! Конечно, Великий царь! – Он на миг задумался, но тут же продолжил: – Если Великий царь имеет в виду сатрапа-автократора Египта Птолемея Сотера, то я слышал о нем немного. Он жив-здоров и правит Египтом! Жены его тоже здоровы, дети…

«Каков вопрос – таков ответ!» – пытаясь унять раздражение, прикрываю глаза, а потом просто спрашиваю:

– Знаешь, где он сейчас?

– По слухам, он все еще стоит с большой армией под стенами Газы. – Наконец-то уловил суть купец, и я также коротко задаю еще один вопрос:

– Когда ты это слышал?

– Где-то неделю назад в Дамаске. – Также быстро отвечает финикиец, и я удовлетворенно откидываюсь на спинку кресла.

«Раз неделю назад армия Птолемея еще стояла под Газой, значит, я точно могу не опасаться удара с юга и полностью сосредоточиться на битве с Антигоном».

Глава 3

Сатрапия Сирия, предместье города Халман (Алеппо), 17 декабря 315 года до н. э.

Прямо передо мной раскинулась бескрайняя, выжженая солнцем равнина. Отсвечивая серебром и извиваясь, словно огромная змея, ползет по ней река Нахр-Кувайк, а где-то на линии горизонта вырастают внушительные стены и башни города Халман.

Из всей этой монументальной картины в серовато-песочных тонах мой взгляд фокусируется только на пологом холме, что вспучился пузырем на другом берегу реки. Почему? Да потому что всего в двадцати стадиях от меня на его южном склоне стоит сейчас вся армия Антигона.

Этот холм, вершину которого Антигон выбрал для своего лагеря, с южной и восточной стороны, словно крепостной ров, защищает речушка Нахр-Кувайк. Неширокая, шагов двадцать пять-тридцать, она тянется с запада, от самого горизонта, и, обогнув холм, уходит на север к стенам города Халман, превращая позицию Антигона в защищенный с двух сторон полуостров.

Мы подошли сюда уже три дня назад, но начать сражение сходу я не решился. К нашему подходу Антигон успел выстроить свои боевые порядки, и их позиция выглядела уж больно безупречной. Мало того что на возвышенности, так еще и река мешала как лобовой атаке, так и охватам с фланга.

Я приказал разбить лагерь в десяти стадиях (1,5 километра) южнее реки, и вот уже целых три дня пялюсь на позиции Антигона, пытаясь понять, какой тактики мне придерживаться.

Антигон, наученный горьким опытом битвы при Габиене, выбрал глухую оборону и явно не собирается от нее отказываться. А зачем? Он может так стоять хоть месяц, хоть два! Питьевая вода у него под носом, тыл прикрывают башни Халмана, оттуда же идет и снабжение его армии, чего не скажешь обо мне! Мне надо возить провизию издалека, поскольку все, что можно было собрать с ближайшей округи, уже собрали и спрятали за стенами города. Даже за водой мне надо посылать людей подальше на запад, дабы они не попали под атаку Антигоновской конницы.

Все эти минусы съедают мое преимущество в численности. Я точно знаю, что у Антигона против моих двенадцати тысяч конницы всего пять, и качества, прямо скажем, неважного. Около тысячи наемных фессалийцев, пять сотен гетайров личной агемы Антигона и еще около трех с половиной тысяч сборной солянки, набранной со всей Малой Азии. Командовать всей этой разношерстной кавалерией Антигон доверил старшему Деметрию, младшего же Филиппа пока держит рядом с собой, под отцовским крылышком.

Все это я знаю, потому что еще на подходе разъезд Клита захватил Антигоновских фуражиров. Главным у них был сухой, словно мумия, старик-сириец из местных. Таиться ему нужды не было, и, дабы сохранить жизнь, он пел как соловей, даже спрашивать не пришлось. Ему как снабженцу было известно многое, а уж про численность тех, кого надо кормить, и подавно. Так я узнал про конницу и про то, что пехоты у нас с Антигоном почти поровну – где-то по тридцать пять тысяч.

Думаю, разведка Антигона тоже не дремала. Он, конечно же, заранее знал о моем тотальном превосходстве в кавалерии, потому и выбрал такую позицию. Если честно, то с точки зрения обороны она безупречна. Коннице развернуться тут негде. Обороняющийся фронт и левый фланг надежно прикрыты рекой, а тыл – городскими стенами. Открыт только правый фланг, но и оттуда зайти непросто. Надо сначала переправиться через все ту же реку, а за этим следят дозоры Антигона. Можно не сомневаться, любая попытка это сделать будет атакована, и тех пяти тысяч конницы, что есть у Антигона, вполне достаточно, чтобы нанести атакующим серьезный урон.

Вот уже третий день с восходом наши войска выстраиваются к битве, но до сих пор ее не начали. Я осознаю, что такая ситуация играет на руку Антигону, но пока ничего толкового не могу придумать. Единственное, что еще радует меня на сегодняшний день, так это тот факт, что мой план сработал. Никто из союзников Антигона, по большому счету, так и не пришел ему на помощь. По словам все того же сирийца, Кассандр прислал тысячу гипаспистов, от Лисимаха прибыло несколько сотен конных фракийцев – и это все. От Птолемея Антигон вообще никого не дождался, но, думаю, его это не удивило. Птолемей всегда играл только за себя.

В общем, как было и задумано, друзья-союзнички Антигона взяли паузу «на подумать», и я воспользовался этим. Мой стремительный марш-бросок застал всех врасплох, но теперь время начало обратный отсчет, и каждый потраченный на ожидание день играет против меня. Я отлично понимаю: если другие диадохи увидят, что я не могу справиться с Антигоном, то они мгновенно поменяют свое мнение и вновь объединятся, дабы покончить со мной.

Сегодня, как обычно, едва рассвело, боевые порядки Антигона выстроились на склоне холма, и я в ответ построил часть пехоты с приказом держать строй посменно. Мало ли что, вдруг Одноглазый решится на атаку. Сам же я в сопровождении Эвмена, Энея и Экзарма выехал на свой уже привычный наблюдательный пункт. Он – всего в двух стадиях от реки (около 300 метров) – и Антигон видит меня здесь так же хорошо, как и я линии его воинов. Соблазн внезапной атакой захватить меня в плен, наверняка, терзает Антигона, но он до сих пор не попытался этого сделать. На всякий случай за моей спиной в полной боевой готовности стоит конная тетрархия (полусотня) охраны. Вдруг таки Антигон рискнет.

В который уже раз я смотрю на стоящую пехоту противника, на рыскающие по другому берегу разъезды его конницы, и мои мысли на автомате наматывают и наматывают витки размышлений. Вот только с какого бы бока я ни заходил, они все равно возвращаются к единственно возможному варианту действий.

«Чего ты голову ломаешь? – уже с раздражением напускаюсь на самого себя. – Ведь всё ясно, как божий день! Сегодня же ночью надо потихоньку отправить агему конницы туда, где на пару парасангов выше по течению найден удобный брод через реку. Там тайно переправиться на другой берег и занять плацдарм. С утра же перебросить туда всю конницу, одновременно начав атаку пехотой в лоб. Антигон будет занят отражением фронтальной атаки и не сможет помочь своей кавалерии».

Представив себе эту картину, я довольно усмехнулся.

«Будет приятно посмотреть, как мои парни сомнут конницу Деметрия и ударят во фланг пехотной фаланге. Да, потери при лобовой атаке неизбежно будут высокими, но если все сделать четко и быстро, то Антигон не устоит».

Топот копыт прерывает мои размышления, и я оборачиваюсь на звук. Вижу несущегося во весь опор всадника и непроизвольно морщусь от дурного предчувствия.

Буквально слетев с седла, гонец бросился ко мне, расталкивая охрану. Те уже было схватились за мечи, но мой крик «Пропустить!» расчистил ему дорогу.

Жадно глотая воздух и захлебываясь словами, тот начал говорить, еще не дойдя до меня.

– Мой царь, гиппарх Борей умоляет о помощи!

«О какой помощи? Что за ерунда!» – вспыхивает у меня в голове, и мой резкий взгляд в сторону Экзарма говорит о том же. Мол, ты можешь объяснить, что происходит с твоими подчиненными?

По тому, как массагет накинулся на гонца, вижу, что тот сам ничего не понимает.

– Что случилось? – гаркнул Экзарм, бешено вращая глазами. – Объясни толком!

– Та-там у водопоя! – запинаясь, сумбурно начал боец. – Мы лошадей поили, а тут эти! Мы им раз, а на нас еще. Тетрах Фасий за помощью, те бежать! Мы за ними – не уйдешь, сволочь…!

Из этого сумбура я понимаю только одно – часть моих войск попала в засаду и ей нужна помощь.

Уже потом, через несколько дней, после тщательного расследования выяснилось, что тетрархия Фасия из мидийской гиппархии Борея повела табун из двухсот лошадей на водопой, что выше по реке на тридцать стадий. Выставили часовых, как положено, и пустили лошадей в воду. Только вот часовые следили за противоположным берегом, совсем позабыв про свой. Этим воспользовалась сотня фракийской конницы, что переправилась выше по течению и напала на моих зазевавшихся мидийцев.

Тут, надо отдать должное не прошедшей зазря учебе, мидийцы не дрогнули и после первого ошеломления быстро пришли в себя. Сжавшись в кулак и, несмотря на двукратное превосходство врага, они начали отчаянно рубиться с насевшим противником. Лучшая броня и оружие моих всадников сказали свое слово, и схватка затянулась. Тут, к счастью для мидийцев, к водопою пригнали своих лошадей и всадники из бактрийской гиппархии Клита. Увидев сечу, они бросились на подмогу своим, и теперь уже фракийцам пришлось туго. Недолго думая, те бросились бежать прямо через реку на свой берег. Река там неглубокая, лишь на стрежне лошадям по брюхо, и часть фракийцев сумела вырваться из боя и рванула наутек. Мидийцы с бактрийцами в азарте бросились за ними в погоню, но их уже ждали. Три сотни фессалийских наемников отрезали их от реки, и ситуация вновь изменилась на сто восемьдесят градусов. Мои всадники вновь оказались в окружении, да еще на вражеском берегу.

Видя такое дело, гиппарх Борей бросил на подмогу всю свою агему, на что Деметрий ответил своими резервами. Самое плохое в этом было то, что Борей и Клит до последнего пытались скрыть от меня это происшествие, справедливо опасаясь, что им обоим попадет за небрежение с дозором и атаку без приказа.

В общем, когда общее число сражающихся перевалило за две тысячи, мои гиппархи поняли, что такое событие уже не утаить, и послали гонца ко мне.

Все это я узнал намного позже, а в тот момент я вычленил из плохо понятной речи мидийца только то, что бой идет на вражеском берегу и сражается уже чуть ли не вся мидийская гиппархия.

В голове сразу же прожгло как молнией.

«Люди предполагают, а небеса располагают! Ты думал начать ночью, но судьба распорядилась иначе, и сейчас кто быстрее сообразит, тому и карта ляжет!»

Экзарм все еще в сердцах кроет гонца, и, пресекая этот ор, я жестко бросаю ему приказ:

– Немедленно бери все оставшиеся четыре гиппархии и полным ходом дуй к месту сражения! Переходи реку, круши конницу врага и атакуй правый фланг Антигона!

Чем хорош Экзарм, так это тем, что ему ничего разъяснять не надо. Я едва закончил, а он уже рванул коня к лагерю, успев лишь выкрикнуть на ходу:

– Щас, мой царь, всех кровушкой умою!

Я уже полностью успокоился, и мой аналитический склад ума начал все раскладывать по полочкам.

«Раз уж конница на другом берегу, то нельзя позволить Антигону сбросить ее обратно в реку. Значит, надо сковать его пехоту атакой в лоб!»

Здесь, в районе холма, глубина реки промерена, и я точно знаю, что на середине будет бойцу по грудь, плюс течение, так что удержать строй при переправе нереально. На выходе из воды придется перестраиваться, и нет сомнений, что Антигон попытается атаковать именно в этот момент.

«Надо бы ему помешать!» – соображаю уже на ходу и бросаю приказ Эвмену:

– Поднимай всех! Первыми пусть идут аргираспиды и гоплиты, фаланга за ними! – Повернувшись к Энею, тут же добавляю: – Всех лучников на берег, пусть не дают врагу подойти к реке.

Неожиданно на ум приходит отличная идея, и я бросаю вслед уже было рванувшемуся Энею:

– Всех слонов выводи к самой кромке воды, а в корзины посади только арбалетчиков. Пусть они прицельно выбивают у врага лохагов, синтагматархов и прочих командиров!

Я точно знаю: одними лучниками атаку пехотного строя не остановить, но когда кучно начнет выпадать командный состав, тогда – дело другое. Такой поворот событий заставит Антигона задуматься, стоит ли лезть вплотную к реке.

Мои полководцы понеслись к лагерю, и я – вслед за ними. На ходу слышу, как завыла труба и зарокотали барабаны. К своему удовлетворению отмечаю, что целый год тренировок не прошел зря: по первому же сигналу войско строится быстро, но без суеты и нервозности.

Вижу, как стремительно засновали гонцы, и первые сотни лучников уже бегом устремились к реке. Вслед за ними двинулись четкие квадраты пехотных синтагм, и только элефантерия чуть задержалась, но это понятно – слонов заранее не одевали, и это потребует времени.

Гоню Софоса туда, чтобы узнать, как скоро слоны смогут выступить на позицию, и сходу упираюсь в громкую размолвку сатрапа Гандары Эвдама с Энеем. Не стесняясь в выражениях, Эвдам яростно кроет грека, не желая ссаживать своих лучников. Его слоны не так упакованы, как наши, и потому уже готовы к бою, но Эвдам упирается и не хочет отдавать их в чужие руки.

Резко осаживаю коня прямо перед сатрапом Гандары и жестко впиваюсь в него гневным взглядом.

– Тебе что, Эвдам, слово царя не указ?!

Под таким прицелом тот склоняет голову и прижимает обе ладони к сердцу.

– Прошу прощения, мой царь, но я всего лишь опасаюсь, что твои люди не справятся со...

– Не опасайся! – рявкаю в ответ. – Погонщики пусть остаются, а лучников отправь на берег вместе с остальными.

На нашу подготовку к атаке противник уже ответил таким же протяжным воем труб и сплачиванием рядов. Мне видно, как увеличился пехотный фронт Антигона и заметались вдоль строя командиры, готовя фалангу к маршу.

«Это хорошо, – невольно даю оценку увиденному, – это значит, что на помощь своей коннице Антигон никого не отправил».

Лучники с обеих сторон уже вышли на позицию у реки и начали дуэль друг с другом. Мне с одного взгляда видно, что и те и другие держат такую приличную дистанцию, что вся их стрельба больше похожа на пустую трату стрел, чем на реальные боевые действия.

«У нас тут война или детские забавы?» – раздраженно проворчав, отправляю Арету к командиру элефантерии Пириаму с приказом вывести лучников прямо на берег реки и отогнать стрелков противника как можно дальше.

Арета умчалась с приказом, и минут через пять вижу, как пять сотен всадников Пириама, растянувшись в линию, погнали наших лучников к кромке воды. Вместе с конными стрелками на нашем берегу собралось почти две тысячи лучников, и это значительно больше, чем у противника. Дистанция между линиями стрелков – шагов пятьдесят, не больше, поэтому и те и другие бьют прицельно, почти без промаха.

Несколько минут такой убойной перестрелки – и потери с обеих сторон становятся ощутимы. Воины падают на песок, пронзенные стрелами, или отходят в тыл, получив ранения. У нас численный перевес, и противник теряет больше, но пока держится.

Перелом наступил лишь тогда, когда к берегу начали подходить слоны. Полторы сотни гигантов встали у кромки воды, как бронированные башни. С их спин под прикрытием щитов на корзинах триста арбалетчиков начали вести прицельный огонь. Эта последняя капля переполнила чашу терпения, и лучники врага начали отступать. Сначала медленно и организованно, а потом уже, не оборачиваясь и не думая об ответной стрельбе, они побежали, стремясь побыстрее выйти за пределы досягаемости арбалетных болтов.

«Вот теперь можно посылать пехоту!» – мысленно закрываю первый этап боя и обвожу взглядом собравшихся вокруг меня высших командиров.

За исключением Экзарма и гиппархов кавалерии, здесь сейчас стоит вся верхушка моего войска. Эвмен, Эней, Патрокл, все десять сатрапов, плюс мои пехотные таксиархи и хилиархи.

Нахожу глазами таксиарха аргираспидов Леонида и показываю ему на противоположный берег:

– Перейдите реку и закрепитесь на том берегу! За вами пойдут остальные.

– Есть, мой царь! – отчеканив, он тут же бросился к своим воинам.

Всего через несколько мгновений таксис аргираспидов уже пошел в атаку. Под рокот барабанов и, развернув вышитое золотом знамя, семь колонн ветеранов двинулись к реке. Непрерывная цепь инии (лучников) по команде разорвалась в семи местах, пропуская тяжелые синтагмы, и аргираспиды, не снижая темпа, вошли в воду.

Видя начавшуюся атаку и понимая, с кем придется иметь дело, Антигон бросил вперед целых два таксиса фалангитов, подкрепив их с флангов еще и синтагмами тяжелых гоплитов.

Ощетинившись наконечниками сарис, вражеская пехота двинулась вниз по склону и буквально через несколько минут уже попала под обстрел моих лучников. Плотный рой стрел и арбалетных болтов встретил ее уже за триста шагов до реки, а в двухстах шагах заставил даже остановиться.

В это время колонны аргираспидов боролись с течением на стрежне. Подняв над головами щиты и копья, воины шли по грудь в воде, упорно приближаясь к противоположному берегу. Едва уровень воды опустился ниже колен, как они перешли на бег, но и со стороны противника отрывисто зазвучал рожок, и шеренги врага, ощетинившись копьями, тоже побежали навстречу. Цель их атаки ясна и понятна – не дать аргираспидам построиться в единый фронт и сбросить их обратно в воду.

Лучники встретили бегущий вражеский строй целым градом стрел, а арбалетчики начали прицельно лупить по командирам. Это не остановило бегущих, но внесло в их порядки существенную сумятицу. В плотном строю сраженные воины стали падать под ноги бегущим за ними, сбивая тех с ног или заставляя останавливаться и перешагивать.

Забег на двести шагов плюс нервозность от обстрела сильно расстроили ряды противника, не позволив ему нанести сокрушительный удар. Волна фаланги ударилась о жесткий прямоугольник ветеранов и, не сумев сломить его сходу, обтекла со всех сторон, беря в плотный охват.

Я вижу, что аргираспиды жестко уцепились за чужой берег, но им нужна помощь.

«Что за день такой сегодня, – недовольно бурчу про себя, – всё через одно место! Приходится начинать с тех, кем принято заканчивать бой!»

Взмахом руки показываю Патроклу: мол, пора. Что делать, он знает без лишних слов, и по его команде две тысячи тяжелых гоплитов двинулись через реку.

Почему сегодня приходится начинать с тех, кого принято держать в резерве до последнего момента? Да потому, что такие подразделения, как аргираспиды и отборные гоплиты, уверенно могут сражаться в разрозненном строю. Каждый из них – самостоятельная единица, и даже в одиночку представляет собой грозную силу. Конечно, в едином кулаке их удар намного сильнее, но сегодня задача другая. Мне надо, чтобы эти индивидуально сильные воины отбили на вражеском берегу плацдарм для построения фаланги.

Антигон тоже это понимает и делает все, чтобы этого не допустить. Навстречу тяжелому таксису гоплитов он опять бросил вдвое больший отряд, но, как и в прошлый раз, его войска не смогли полностью добиться желаемого. Шквальный обстрел заставил его пехоту слишком рано перейти на бег и изрядно расстроил ее ряды. В результате такого забега фалангиты запыхались еще до начала боя, и выходящие из воды гоплиты сумели выдержать встречный удар и даже слегка оттеснить противника от воды.

Прошло не больше получаса боя, а на узкой песчаной полоске противоположного берега уже отчаянно резалось почти двенадцать тысяч бойцов с обеих сторон. Прижатые к реке порядки аргираспидов и гоплитов, словно две бронзовые скалы, намертво вросли в песок, не прогибаясь под натиском превосходящих сил. Не в силах взять их в лоб, противник решил ударить с флангов, но тут его планы здорово расстроили арбалетчики.

С высоты слоновьих башен они, в отличие от переставших стрелять лучников, не боятся попасть в своих и бьют прицельно, выкашивая в первую очередь младших командиров.

Глядя на эту кровавую давку, я вспоминаю об Экзарме.

«Как он? Хотелось бы мне знать, что там происходит!»

Едва подумав об этом, слышу голос Эвмена:

– Кажется, гонец от Экзарма скачет!

На это мои губы невольно растягиваются в ироничную усмешку.

«Неужто сегодня боги прислушиваются к моим желаниям!»

Промчавшись мимо выстроенных рядов пехоты, гонец слетел с коня и, пробежав несколько последних шагов, склонил голову в поклоне.

– Мой царь, твой верный слуга Экзарм передает тебе такие слова: «Я перешел реку и повел конницу в бой. Я добуду тебе победу или погибну!»

Глава 4

Сатрапия Сирия, предместье города Халман (Алеппо), 17 декабря 315 года до н. э.

Сражение, как омут, с каждым новым витком затягивает все большие и большие силы с обеих сторон. Я бросаю в бой свежие таксисы, Антигон отвечает на них своими резервами, и пока картина боя не меняется! Я не могу продавить его порядки, но и ему не хватает сил сбросить моих воинов обратно в реку.

Вся схватка идет на узкой полосе противоположного берега реки, а битва уже растянулась на девять или десять стадий вдоль извилистой темно-синей ленты. С нашей стороны, у самой кромки воды, вытянулась длинная цепочка лучников с возвышающимися над ними башнями боевых слонов. Лучники засыпают задние ряды противника неторопливым и малоэффективным навесным «огнем», а вот арбалетчики с высот слоновьих корзин ведут прицельный и очень избирательный обстрел.

Болты последних приносят ощутимый урон противнику: не только выкашивая у него командный состав, но и наводя панические настроения своей безнаказанностью. Уже неоднократно Антигон подтягивал за спины своих фаланг отряды стрелков, дабы ответным навесным «огнем» подавить моих арбалетчиков или серьезно ранить самих животных.

С плохо защищенными слонами Эвдама в нескольких случаях им это удалось, но командующий нашими стрелками, Пириам, быстро нашел этому противоядие. Он разделил цепь лучников на отдельные отряды и сгруппировал их вокруг слонов. Плотный обстрел превосходящими силами заставил антигоновских стрелков убраться из зоны поражения, а тут, как известно, действует правило взаимозависимости – если стрелы не падают на тебя, то и твои тоже не долетают. Эта дуэль практически выключила из борьбы как моих, так и вражеских лучников, а вот смертоносный «огонь» арбалетчиков никуда не делся.

Честно говоря, до сего дня я даже не задумывался о таком использовании слонов. В моей голове эти животные всегда представлялись эдаким тараном, чем-то вроде танков будущего. Я видел их применение в ударах по вражеской кавалерии, но никак не в качестве самоходных башен для стрелков. Я даже максимально бронировал животных именно для атаки, но, как оказалось, эта броня пригодилась и сейчас. Лучники противника ничего не могут с ними поделать, тогда как арбалетчики с них безнаказанно жалят и жалят своими смертоносными болтами. Это доводит вражеские шеренги до истерики, ведь что может быть ужасней, чем постоянная и прицельная стрельба, которой ты не в силах помешать? Поэтому уже сейчас я уверен, что у нынешнего случайного опыта обязательно будет продолжение.

Скосив взгляд в сторону Эвмена, вижу его недовольно нахмуренный лоб и без вопросов понимаю, что именно ему не нравится. Все двадцать тысяч нашей лучшей пехоты брошены в бой, а результата до сих пор нет. К тому же мы не знаем, какие резервы оставил на финал Антигон; вполне возможно, что его лучшие бойцы еще не вступали в бой. Это может быть опасно, тем более что фронт слишком сильно растянут, а глубина наших порядков невелика. При неблагоприятных обстоятельствах такой вольный подход к тактике боя может привести к прорыву на любом из участков.

Эти вещи очевидны и бесспорны, меня они тоже напрягают, но я храню спокойствие. Почему? Да потому что я уверен: очень скоро в тылу у Антигона появится конница Экзарма, и это моментально перевернет ход битвы. Именно поэтому я так упорно растягиваю и без того уже слишком длинный фронт сражения. Преследуемая мною мысль проста: посылая все новые и новые подразделения на фланги, я не позволяю Антигону накопить в центре или в другом месте значительный перевес сил для прорыва наших атакующих линий.

Думаю, Антигон тоже все это видит и понимает, но сделать ничего не может. Битва уже приняла необратимый характер, и в этот костер теперь можно лишь подбрасывать и подбрасывать хворост. А куда именно бросать, решает тот, кто держит в своих руках тактическую инициативу.

Поэтому я атакую, отправляя на фланги все новые и новые силы, а Антигон отвечает на них встречными контратаками. Линия сражения продолжает вытягиваться и изгибаться вдоль русла реки, а ситуация на поле боя постоянно меняется: то аргираспиды начнут продавливать противника – и Антигон срочно бросит туда подкрепления; то его ударные таксисы найдут в моих порядках уязвимые места – и я прикрою их своими резервами.

Вот и сейчас я вижу, что на правом фланге несколько синтагм из недавно набранных в Персиде и Сузиане начинают пятиться к реке. В такой вязкой и затяжной борьбе главное – вовремя принять меры и не дать отступлению превратиться в бегство.

Поэтому, повернувшись, нахожу глазами Фратаферна.

– Пришла твоя пора, друг! – Жестом показываю ему на отходящие синтагмы. – Пошли туда свою пехоту, надо остановить их.

– Все сделаю, мой царь! – Почтительно склонив голову, старый перс не по возрасту бодро вскочил в седло и с места бросил коня в галоп.

Через несколько минут парфянское и мидийское ополчение уже перешло реку и вступило в бой. Маятник судьбы мгновенно качнулся в нашу сторону, и моя фаланга начала оттеснять противника от берега. Это бодрое наступление тоже не продвинулось далеко, потому что Антигон тут же бросил ему навстречу свою пехоту, и битва вновь закипела на прежнем рубеже.

Я понимаю, что в распоряжении Антигона еще достаточно резервов, и это нехорошо.

«Желательно, чтобы к появлению Экзарма он уже всё потратил, – озабоченно шепчу про себя. – Надо бы еще потрясти нашего циклопа».

Жестом подзываю к себе бактрийского сатрапа Филиппа и, едва его конь равняется с моим, показываю ему на все тот же правый фланг.

– Бери мидийских всадников Фратаферна, свою бактрийскую агему и обойди левый фланг Антигона. Как перейдешь реку, по возможности атакуй его лагерь на вершине.

Филипп – опытный военачальник, и я помню, что он неплохо показал себя в битве при Габиене. Сейчас он тоже, не задавая лишних вопросов, сразу же бросился исполнять приказ.

Под надрывный рев трубы бактрийская и мидийская конница вытянутой колонной, не таясь, порысила вдоль берега к нашему правому крылу. Я не скрываю подготовку маневра, поскольку понимаю: на голой равнине всё равно не спрячешься, и с вершины холма все наши перемещения для Антигона как на ладони.

Мидийцев Фратаферна – почти тысяча, плюс две сотни личной агемы Филиппа. Растекшись лавой, этот ударный кулак обтек линию сражения и сходу влетел в воду. Поднимая фонтаны брызг, конница беспрепятственно пересекла реку, но вновь разогнаться ей уже не дали. На пути выходящей из реки кавалерии успели вырасти плотные шеренги пехоты.

Максимально быстро сбежав по склону холма, воины Антигона, не останавливаясь, выровняли боевой порядок, уплотнили ряды и, выставив копья, сходу пошли в атаку. С десяти шагов во всадников полетели дротики, а затем пехотный строй стремительным ударом попытался столкнуть конницу обратно в реку. Однако тяжелая агема Филиппа не дрогнула и тараном врубилась во вражеские шеренги. Мидийцы последовали за ними, и на песчаной косе закипел еще один очаг кровавой резни.

В моем распоряжении осталось уже не так много возможностей: только лишь катафракты и разномастное воинство оставшихся сатрапов. Эти самые сатрапы сейчас стоят у меня за спиной, и их, вроде бы, немало – аж восемь, но общая численность их войск едва превышает десять тысяч бойцов.

Ситуация заботит не только меня, и тревожный голос Эвмена напоминает мне об этом.

– Предлагаю не разбрасываться больше на фланги, а усилить центр.

Я не тороплюсь с ответом, и к тревоге Эвмена добавляется и голос Энея.

– Аргираспиды и гоплиты сражаются слишком долго. Они уже три атакующих волны перемололи, боюсь, могут не выдержать!

Мои военачальники по-своему правы: если Антигон проломит наш центр, то это грозит обрушением всего фронта. Как только начнут отступать аргираспиды, за ними сразу же потянутся и остальные, а там и до панического бегства недалеко. В этом случае даже подход Экзарма ничего не изменит.

Да, риск велик, но кто сказал, что укрепление центра лучше ударов по флангам? Пока я атакую на крыльях растянутого фронта, у Антигона нет возможности надавить на уставших аргираспидов в центре.

Словно услышав мои сомнения, своё слово сказал и Патрокл.

– Кого вы хотите отправить в центр? Этих что ли? – Он брезгливо кивнул в сторону войск сатрапов. – Я бы не советовал. Эти только всё испортят!

Поворачиваю к нему вопросительный взгляд – мол, объясни, – и Патрокл мрачно хмурит брови.

– Эти подойдут, и аргираспиды сразу подумают о смене. Ротация в бою требует четкой слаженности, а этому войска сатрапов никто не учил. Были бы наши бойцы, я бы слова не сказал. Я за своих уверен: смену по ходу боя отрабатывали так, что она в подкорках у каждого – с завязанными глазами всё сделают. А за этих…?!

Он ещё раз скосил свой единственный глаз в сторону сатрапов.

– Сомневаюсь… Может, боком всё выйти! Аргираспиды начнут отходить назад, а эти на их место вовремя не встанут, да ещё всё запутают. Так и до беды недалеко! Если уж своих нет, то пусть аргираспиды стоят, как стояли. Я их знаю: им чем тяжелее, тем они злее и упорней!

Все сатрапы слышали пренебрежительный отзыв Патрокла о своей пехоте, но предпочли промолчать. Все, кроме Феспия.

– Мой царь, я уважаю авторитет Патрокла, но его слова я расцениваю как прямое оскорбление. Кто дал ему право так пренебрежительно отзываться о моих воинах?!

Единственный грек среди сатрапов бросил вызывающий взгляд на Патрокла, но тот ничуть не смутился.

– Чего ты кипятишься?! Я твоих бойцов в бою еще не видел. Когда докажешь на деле, тогда и будешь рот открывать.

От возмущения Феспий аж побагровел.

– Как смеешь ты сомневаться в…

Не дав ему закончить, рявкаю на обоих.

– Хватит! – И уже более спокойно, обращаясь ко всем: – Если по существу никто больше высказаться не хочет, то постойте молча и не мешайте мне думать.

Сегодняшний бой начался по глупой случайности, и потому изначально всё идёт наперекосяк, но одно неизменно с первой минуты сражения: я держу инициативу в своих руках.

«Инициатива в бою дорого стоит, – делаю однозначный вывод, – и отдавать ее противнику зазря не стоит! Тем более что Патрокл прав – аргираспидам лучше сейчас не мешать».

Возможно, мне еще придется пожалеть о своей упертости, но не в моих правилах разворачиваться на полпути. Поэтому решаю закончить дискуссию, да и накалившуюся обстановку вокруг тоже надо бы разрядить.

Повернувшись к Феспию, обращаюсь к нему с мягкой улыбкой.

– Никто не сомневается, мой друг, в твоей отваге и отваге твоих воинов! Ты много раз это доказывал на полях сражений и сегодня, без сомнений, докажешь снова. Возьми всех своих воинов и атакуй выше по течению.

Сказав, показываю ему на наш левый фланг.

– Обойдешь левое крыло и сразу переходи реку, – тут я перевел выразительный взгляд на сатрапов Согдианы и Гандары, – а Стасанор и Эвдам тебя поддержат.

Если суммировать отдельные отряды сатрапов Персиды, Согдианы и Гандары, то получится чуть меньше четырех тысяч пехоты и около пяти сотен панцирной конницы. Этот кулак сейчас сдвинулся на самый левый край и пошел в атаку тремя раздельными колоннами.

Глядя на них, я непроизвольно отмечаю, что все трое сатрапов идут впереди своих воинов.

«Вот в чем этому времени не откажешь, – не могу не отдать должное, – так это в отваге и бескомпромиссности полководцев. Те, кто войны развязывают, те и сражаются в первых рядах. Не то что будущие цари, министры и прочие, что горазды зажигать мировые пожары, но тушить их предпочитают из теплых и безопасных бункеров».

Три колонны трезубцем вошли в реку, и на переправе конница прилично оторвалась от своих пеших порядков. Все три агемы успели даже набрать ход, прежде чем воткнулись в выставленные копья подошедших фаланг Антигона.

Тяжелая конница смяла первые шеренги, но дальше продвинуться не смогла, завязнув в плотной кровавой схватке. Подоспевшая пехота влилась в эту мясорубку, удлинив и без того растянутый фронт сражения еще на несколько сотен шагов.

На это я получаю тяжелый вздох своего премьера и неодобряющий взгляд Энея, зато Патрокл поддерживает меня демонстративной невозмутимостью. К моему удовлетворению, открыто критиковать своего царя никто не решается, и это уже хорошо: не надо вновь выслушивать наставления о рискованности моих действий.

Очередная проверка Антигона на крепость не привела к прорыву, но зато выявила тот факт, что конницы у Одноглазого уже не осталось. Будь у него в резерве хотя бы одна кавалерийская тетрархия, он обязательно бросил бы ее против агемы Феспия, потерявшей ход на переправе.

«Раз не бросил, значит, некого бросать! Всю конницу он отправил против Экзарма».

Сделав такой ободряющий вывод и старательно излучая уверенность, поднимаю взгляд на солнце. Оно уже в зените, и это значит, что прошло не меньше трех часов с того момента, как Экзарм покинул лагерь.

«Пора бы уж ему! – Вглядываюсь в далекое пыльное облако на горизонте, но, кроме серой мути, там ничего не вижу и бурчу в сердцах. – Что-то слишком долго он возится!»

В этот момент мой взгляд цепляется за всадника, что, нахлестывая коня, мчится от реки к ставке. Торопиться ему особой нужды нет, потому что причина сей спешки очевидна: воинам Антигона удалось промять порядки Фратаферна и оттеснить их к реке. Нужно либо срочно затыкать очередную дыру, либо…

Еще раз взглянув на далекое пыльное облако, я решаюсь на более кардинальные действия. Найдя взглядом Арету, бросаю короткую команду:

– Коня и оружие царю!

Та, как всегда, на высоте! Словно предвидя этот момент, она уже заседлала Атиллу и одела на него боевую попону. Жеребец, предчувствуя скорую битву, зло храпит и сверкает глазами. На поводьях у него висит Гуруш, и, кажется, это не он ведет скакуна, а тот тащит за собой хилого человечка. Кто не знает, может так подумать, но это неправда. Нет такого силача, что смог бы удержать сейчас Атиллу. В такие минуты перед боем он даже Арету не слушает, и только Гуруш может его хоть немного успокоить и подвести ко мне.

За это время два оруженосца спешно готовят меня к бою. Поверх кольчуги надевают пластинчатый доспех, пристёгивают наплечники и налокотники. Натягивают мне на ноги кольчужные чулки, поверх – наколенники и поножи. Я сам надеваю на голову койф, а на него уже – кованый шлем.

В таком обмундировании даже ходить тяжеловато, но я уже привык и сам, без помощи слуг, запрыгиваю в седло. Поправляю ножны с махайрой, а оруженосцы подают мне треугольный щит и длинное копьё. Привычную булаву сегодня не беру: гетайров в противниках не ожидается, а против пехоты лучше меч и копьё.

Подняв голову, окидываю взглядом готовых к атаке катафрактов. Двести бронированных всадников блестят начищенным железом; за ними выстроились ещё три сотни оруженосцев. Зенон – впереди своих бойцов, а рядом с ним знаменосец и трубач.

Два моих оруженосца тоже уже в седле. У одного из них в руках штандарт с золотым двуглавым орлом, а у другого – алое знамя с таким же, вышитым золотом, символом.

Краем глаза вижу, что Эвмен тоже садится на коня, и слуга подаёт ему копьё.

Непроизвольно морщусь: я предпочёл бы, чтобы он остался в лагере. Желающих помахать мечом у меня и без него хватает, а вот такого премьера и полководца, как Эвмен, я вряд ли где найду. Только вот поди скажи ему об этом – ведь и слушать не станет!

«Приказать, конечно, можно, – на миг задумываюсь, как поступить, – только не поймёт никто. У этих ребят прятаться за спинами не принято, сам же ведь только что восторгался!»

Мысленно махнув рукой – авось все будет хорошо, – резко оборачиваюсь к реке. Там часть мидийцев уже вытеснили с берега, и отчаянная резня идёт по пояс в воде.

Опускаю копьё и, разинув рот, ору во всю силу своих лёгких:

– За мнооой!

Атилла сходу берёт в карьер, а сзади уже накрывает рёв сотен лужёных глоток:

– Алалалала! За царя! За Геракла! Алалалала!

В одно мгновение мир сужается до узкой прорези в шлеме. Летит под копыта песок, линия серо-голубой воды с толпящейся на ней схваткой застилает горизонт.

Фуух! Атилла на всём скаку влетает в воду, и фонтан брызг на миг встаёт передо мной сплошной стеной. Мощный жеребец прет как ледокол, толкая перед собой пенный бурун, и спины мидийцев расступаются перед ним. Мы летим вперёд, пока прямо передо мной не вырастает оскаленная морда и гребень шлема за верхним краем щита.

Воин закрылся, принимая удар на щит, но он уже устал и держит его чуть ниже, чем надо. Мое решение принимается на уровне рефлексов, и острие копья бьет точно под верхнюю кромку щита. Чуть качнувшись, щит пропускает скользящий удар, и прорвавшийся наконечник бьет точно в шлем. Блямс! Башка откидывается назад, как футбольный мяч, а я бросаю копьё и выдёргиваю махайру. Контуженный бедолага ещё не пришёл в себя, а мой меч уже рушится ему на голову.

Гулко звякнул метал о металл, и литая бронза прогнулась под натиском железа. Воин мгновенно пропал под водой, и Атилла ворвался в разорванное звено вражеской шеренги.

– Эх, поберегись! – Азартно ору во весь голос по-русски и крушу ближайшие головы направо и налево.

Звяк! Ударило копьё в правый бок, но панцирь держит скользящий удар. Звяк! Чей-то меч саданул меня по ноге, но, не чувствуя боли, я бросаю Атиллу вперёд. Рядом уже ворвавшиеся внутрь строя телохранители, и прорыв растёт на глазах.

Будь это на земле, то фаланга, наверняка, сдержала бы удар, но по колено в воде уже уставшая пехота двигается слишком медленно, и стальной клин катафрактов сминает её, как каток. Буквально несколько секунд – и, прорвав строй насквозь, я вылетаю на берег. Вижу впереди бегущие спины, и Атилла настигает их в несколько скачков. Удары моего меча без всякого сопротивления укладывают их на песок, и тогда я позволяю себе на миг обернуться.

Стальной клин катафрактов пробил брешь в фаланге, и вслед за ними туда уже ворвались отряды оставшихся сатрапов. С каждым мгновением прорыв всё увеличивается, и задним шеренгам фалангитов нечем противостоять ворвавшейся коннице. Их длинные, смертоносные сарисы абсолютно бесполезны в ближнем бою, и панический ужас всё больше и больше охватывает войско Антигона.

«Это победа!» – радостно мелькает у меня в голове, и, словно в подтверждение этого, я вижу, как из облака пыли на горизонте начинает проявляться линия несущихся всадников.

– А вот и Экзарм! – С довольной иронией выдыхаю я. – Как раз вовремя, прямо к шапочному разбору поспел!

Глава 5

Сатрапия Сирия, город Халман (Алеппо), 18 декабря 315 года до н. э.

Прямо перед городскими воротами города Халман, чуть в стороне от Вавилонского тракта, сложен погребальный костер. На верхнем венце этой траурной поленницы лежат два тела, полностью завернутые в саван. Их лиц сейчас разглядеть невозможно, но я точно знаю, что это Антигон и его младший сын Филипп.

Я сам приказал похоронить их со всеми подобающими их рангу почестями, хотя Эней не советовал мне этого делать.

– Антигон ведь не просто воевал против тебя, Геракл, – убедительно внушал мне грек, – он пошел против своего законного царя! Значит, он изменник, а тела изменников скармливают свиньям, а не хоронят как героев.

Мой друг был абсолютно прав, но после тяжелейшей битвы мне хотелось быть великодушным. Тем более что как человек и полководец Антигон повел себя очень достойно. Он лично возглавил последнюю атаку, надеясь остановить прорыв катафрактов, и погиб в бою вместе со своим младшим сыном. Кто, конкретно, их убил, выяснить так и не удалось, потому как последние минуты боя проходили в круговерти и сутолоке просто безумной сечи.

Когда клин бронированной конницы ворвался в лагерь противника, то там такое месилово началось, что даже вспоминать не хочется. Рубили, топтали конями всех, кто стоял на ногах и держал оружие, так что не до разбора было, кто там есть кто. Антигона вместе с сыном уже позже вытащили из-под груды мертвых тел, и никто из моих бойцов не взял на себя ответственность за их смерть.

Да я особо и не разбирался. Раз судьба выбрала такой исход, то для меня даже проще. Ведь попади Антигон в плен, пришлось бы его судить и приговаривать к смертной казни, а мне еще отрубленные головы аргираспидов до сих пор снятся.

В общем, не буду скрывать, я рад, что так обернулось. Антигона больше нет, и слава богу! Одной проблемой меньше, а руки мои чисты! Погиб Антигон не безоружным, не убитым исподтишка, а в честном бою, значит, ко мне претензий никаких! Филипп тоже был не дитем малым, всего на год младше меня. Сражались честно и погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Если бы и старший сын Деметрий тоже лежал с ними, то совсем было бы складно, но, к несчастью, тому удалось уйти.

Я с Экзарма, конечно, спросил:

– Как так вышло, что ты Деметрия упустил?

– Ты понимаешь, – чувствуя вину, тот сразу занервничал, – кричу, значит, Полисфену: «Давай обходи их с севера и к реке прижимай, чтоб не ушел никто!» А ентот, ну Деметрий твой, словно почуял, что капкан захлопнется счас. Бросил против Полисфеновских парфян своих гетайров, а сам, гад, с двумя десятками – наутек. Пока евоных гетайров порубили всех, его уж и след простыл! Моя вина, признаю! Наказывай, царь, оплошал!

Наказывать Экзарма я не стал. А за что?! Война есть война, тут всяко бывает, всего не предусмотришь. Враг тоже с головой дружит. Тем более что победили же, а победителей, как говорится, не судят. Я даже Клита с Бореем и тетрарха Фасия простил. Хотя их-то за разгильдяйство в дозоре и несвоевременное донесение о случившемся как минимум разжаловать следовало, но, как я уже сказал, победа все грехи списывает. Так, лишь на словах, им выволочку устроил да пристрожил, что ежели еще хоть раз…!

Да и как своих наказывать, когда я врагу полную амнистию выписал. Всех, кто сложил оружие на поле битвы или в лагере Антигона, всех пощадили, ну а тех, кто предпочел биться до конца, – их вон в одну братскую могилу кидают. Сеча была злая, особенно в лагере. Там, скорее всего, всех порубили бы, уж больно озлобились мои, но я не позволил. Незачем людским ресурсом разбрасываться. Всем, кто сдался, в скором времени будет предложено присягнуть мне на верность, и они будут включены в состав моего войска.

Кто-то может спросить, зачем мне такая огромная армия, ведь и ту, что уже есть, прокормить нелегко? Им я отвечу, что слишком больших армий не бывает – это раз, и дело профессиональному воину всегда найдется – это два. Тем более что в эти непростые времена надо постоянно держать в уме непреложную истину – если какие-то воины не сражаются за тебя, то в скором времени они обязательно будут сражаться против! Уж больно много нынче желающих повоевать, опытные бойцы нарасхват.

Возвращаясь к словам Энея о похоронах Антигона, честно скажу, зародили они у меня зерно сомнения.

«Скормить свиньям – конечно, перебор, но может, и правда, закопать Антигона с сынком где-нибудь по-тихому, без помпы!» – все чаще стал приходить в голову подобный вариант, но неожиданно совершенно противоположную точку зрения высказали Патрокл с Эвменом.

– Антигона армия уважала, – задумчиво протянул Патрокл, а Эвмен поддержал:

– Одноглазый хоть и склочным был человеком, но честным, в царскую казну никогда лапу не запускал, а ведь во времена Восточного похода через него все снабжение Великой армии шло.

Подумав с минуту, он добавил еще:

– Да и вообще, войску нравятся пышные похороны. Такие торжества придают воинам уверенности, что их тоже когда-нибудь похоронят достойно, а не бросят на поживу зверью.

И те и другие доводы были убедительны, но слова Эвмена про уверенность оказались решающими. Я ведь тоже смертен и, если что, хочу, чтобы и меня похоронили с достоинством. Так что я решил придерживаться краеугольного принципа – как ты к людям, так и они к тебе!

Сейчас, стоя примерно в тридцати шагах от погребальной поленницы, я вижу, что приготовления закончены, и воин с факелом в руках замер в ожидании команды. Даю отмашку, и тот запаливает костер с разных сторон. Пропитанные смолой дрова вспыхивают мгновенно, и почти сразу в воздухе повисает тошнотворный запах горелой плоти.

Несколько секунд щурюсь на яркое пламя, а затем отвожу взгляд в сторону. Там, чуть левее, рабы уже заканчивают насыпать курган над братской могилой моих воинов. На этом кургане я приказал поставить стелу с высеченными именами всех ста восьмидесяти семи человек, что лежат в этой земле.

Почему я не устроил своим воинам такую же кремацию, как и Антигону? Тут причина вполне объективная. Полностью сжечь человеческое тело непросто: только для двух тел понадобилась поленница аж кубов на шесть, а чтобы сжечь сто восемьдесят семь тел, нужен целый лес дров. Тут, банально, столько нет. Пройдет не один месяц, прежде чем удастся завести необходимое количество; к этому времени тела уже, попросту, сгниют.

Так что пришлось обходиться без костров, но и без кремации я сумел устроить так, чтобы павшие герои получили все заслуженные ими почести. Их начали хоронить сегодня с рассветом. В центре большого поля уже с ночи была выкопана большая могила, а с первыми лучами солнца вокруг нее, огромным прямоугольником, выстроились все подразделения моей армии.

Квадрат за квадратом, подняв к небу длинные сарисы, стояли синтагмы фалангитов и тяжелой пехоты. Конница в полном боевом снаряжении замерла плотными шеренгами с другой стороны, а багрово-красный рассвет лишь придавал этой минуте еще большей торжественности. Затем, разрывая утренний воздух с отчаянным надрывом, завыли трубы, и под их траурный плач начали выносить тела.

Прежде чем опускать их в могилу, жрецы положили на веки каждому воину по оболу, чтобы было чем расплатиться с Хароном за переправу.

Когда жрецы закончили погребальный ритуал, я произнес речь. Коротко и без пафоса поблагодарил погибших за ратный подвиг, пожелал их душам безмятежного спокойствия в царстве Аида. Пообещал позаботиться об их семьях, а затем, уже обращаясь к живым, поклялся, что ни один из моих воинов никогда не останется на поле боя без должного погребения.

Войско встретило мои слова дружным ревом «слава царю Гераклу», и лишь после этого я дал сигнал закапывать. Почти две сотни рабов быстро взялись за дело и, засыпав могилу, принялись насыпать курган сверху. Землю брали здесь же, недалеко, поэтому работа шла споро, но ждать все равно не стали, и уже Эвмен обратился к войску с призывом отдать должное врагам, что храбро сражались на поле боя.

Костер для Антигона с сыном и могилу для их воинов приготовили на этом же поле, но чуть в стороне, и теперь вот я вместе со всем войском стою и жду, пока прогорит костер. В это же время рабы опускают в соседнюю могилу две тысячи пятьдесят три мертвых тела, что еще вчера стояли во вражеском строю.

Жар большого костра ощущается даже на расстоянии, и вскоре под громкий треск развалилась поленница, смешав пепел сгоревших тел с золой костра. Еще примерно через полчаса от костра остались только раскаленные угли.

В полной тишине останки Антигона и его сына перенесли в братскую могилу к их мертвым воинам.

– Пусть покоятся с миром! – объявляю громко, так чтобы меня слышало все войско. – Я прощаю их и надеюсь, что Аид также примет их мятущиеся души!

Я замолчал, и по сигналу Эвмена рабы начали шустро работать лопатами. Всего несколько минут, и могила уже закопана. Никакого надгробия и тем более кургана: ровное поле, отличающееся от прочей равнины лишь свежевскопанной землей.

Едва рабы закончили утаптывать землю, я вновь обращаюсь к войску.

– Это, – взмахом руки показываю на курган и стелу на его вершине, – удел тех, кто погиб за своего царя! Поименная и беспримерная слава в веках! Благодарная память потомков на тысячи лет! А это, – моя рука указала на ровную утоптанную землю на другой могиле, – участь наших врагов! Безвестная и безымянная гибель. Имена, которые никто и никогда не вспомнит! Пусть все, кто решится поднять оружие против нас, знают об этом! Мы не держим зла на мертвых, но беспощадны к живым врагам!

Прокричав это в тысячи нацеленных на меня глаз и получив в ответ очередной рев – «слава царю Гераклу!», я разворачиваюсь и иду прямо сквозь стоящую за мной свиту. Люди расступаются передо мной, а я шагаю, сохраняя степенную торжественность. Взгляд невольно отмечает проплывающие мимо лица: Эвмен, Эней, Патрокл, Экзарм; за ними пошли таксиархи и гиппархи. В глазах умудренных жизнью ветеранов я читаю полное согласие и глубокое уважение, а у молодых командиров конницы – откровенный восторг и фанатичное почитание.

За моими полководцами стоят те, кто еще недавно командовали вражеским войском, а сейчас покаялись и присягнули мне. У этих за маской смирения я вижу скрытую настороженность и затаившийся страх.

«Ничего, перемелется – мука будет!» – усмехнувшись про себя, иду дальше и вижу среди толпящейся городской верхушки лица Неарха и Дионисия.

Их обоих взяли в плен во время штурма лагеря и привели ко мне. Я приказал их отпустить, сказав, что не держу на них зла, и они вольны в своем решении – присоединиться ко мне или покинуть лагерь в любое время. То, что они оба еще здесь, немного удивительно, но радует, поскольку у меня появилась мысль, как можно их использовать.

Остановившись перед Неархом, я задерживаю свой взгляд на его лице. Старый наварх не отводит глаз, но старается, чтобы в них не читался вызов. Пару мгновений я держу его под прицелом, а потом говорю:

– К полудню зайди ко мне, поговорим. – Сделав шаг и словно бы неожиданно вспомнив, оборачиваюсь к афинянину. – А тебя, Дионисий, я жду к вечеру.

***

Лёгкий ветерок колеблет полог шатра, но внутри всё равно душно. Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на сидящего напротив Неарха. Ему всего сорок семь лет, но выглядит он намного старше. Полностью седые волосы, глубокие морщины – видно, что жизнь сильно потрепала его. Как бывший капитан, могу добавить, что жизнь на корабле вообще не способствует здоровью и долголетию.

Неарх явно чувствует себя не в своей тарелке. Во-первых, как и всем греко-македонянам, сидячая поза ему некомфортна. В его понимании, на приёме у царя надо стоять, а на званом обеде у друга – возлежать. А здесь он кто? Непонимание ситуации для него ещё хуже, чем неудобное кресло, поэтому он и выглядит так, словно метафора «кол проглотил» писалась именно с него. Спина прямая, подбородок вскинут, и в каждой мышце чувствуется нервное напряжение.

Его взвинченное состояние мне понятно, и кресло, пожалуй, тут ни при чём. Главная причина кроется в том, что сейчас он сидит напротив того, в ком упорно не желал признавать своего законного царя. И хотя я, вроде бы, уже простил и даже отпустил его, он всё равно до конца не уверен. А вдруг это игра? Вдруг я решил поиздеваться над жертвой – дать ей сначала иллюзию свободы, а потом безжалостно прикончить.

Он ведь прекрасно знает закон всех царей, как прошлого, так и настоящего: можно простить врага, защищающего родную землю, но прощать своего подданного, вставшего на сторону врага, нельзя. Знает и потому нервничает. Он не трус, и я уверен, если придётся идти на казнь, он примет её достойно, но, как говорится, ожидание смерти хуже самой смерти!

Я не собираюсь его наказывать, а тем более казнить – он мне нужен совсем для другой цели. Поэтому одеваю на лицо радушную улыбку:

– Как поживает моя сестра Фатидема?

– А?! – От перенапряжения Неарх не сразу соображает, о ком я, но всё же успевает включиться. – Спасибо, царь! С моей женой всё хорошо!

Я знаю, что он женат на дочери Барсины от первого брака, а значит, на моей единоутробной сестре, но это не главное. Поинтересоваться её здоровьем – просто долг вежливости, и я надеюсь, что стандартные и ничего не значащие фразы расслабят моего гостя.

На столе перед нами стоит кувшин с разбавленным вином и поднос с фруктами и засахаренными орехами. Два серебряных кубка до сих пор скучают пустыми, и я подаю знак застывшему за моей спиной Гурушу. Тот мгновенно спохватывается и, неловко подхватив кувшин, начинает разливать вино.

Дожидаюсь, пока он закончит, и только после этого спрашиваю:

– Мой дорогой Неарх, я не хочу давить на тебя, но мы оба понимаем, что у тебя сейчас только два пути: либо ты со мной, либо против. Другого не дано! – Впиваюсь глазами в его лицо. – Поэтому я должен спросить тебя, прославленный наварх, с кем ты?

На миг в шатре повисает тишина, и я добавляю:

– Можешь не опасаться: если ты не захочешь служить мне, тебя никто не тронет.

На это тот отрицательно мотнул головой:

– Нет, нет! Я не сомневаюсь и сам хотел просить тебя о милости. – В глазах Неарха вспыхнули искры убеждённой решимости. – Если царь Геракл простит и примет меня, то у него не будет более преданного слуги.

И слова меня радуют, и я поднимаю свою чашу:

– Тогда давай выпьем за твои будущие свершения на службе у истинного царя! – Сказав, бросаю взгляд на гостя.

Тот, поблагодарив, решительно опустошает кубок и жёстко впечатывает его в стол. Это смотрится как жест признания: мол, прошлое осталось в прошлом, и отныне я твой верный слуга до конца жизни.

«Что ж, посмотрим! – с некоей долей удовлетворения усмехаюсь про себя. – Посмотрим, как ты справишься!»

Недопив, отставляю свой кубок и, закинув ногу на ногу, вновь меняю тон беседы с официального на дружеский. С улыбкой на лице интересуюсь, как Антигон воспринял мое предложение об изменении границ раздела.

– Он был потрясён, – не задумываясь отвечает Неарх, – первое, что он сказал, было: «Этот мальчишка разрушил наш союз!»

Тут бывший флотоводец понял, что сказал лишнего, и бросился извиняться:

– Прости меня, Великий царь, я всего лишь дословно передал слова Антигона.

Успокаиваю его взмахом руки, мол, не волнуйся, и тут же задаю новый вопрос:

– И что? Он так просто смирился или думал что-то предпринять?

– Да, у него была мысль задержать послов, чтобы твое предложение не дошло до Кассандра и Птолемея раньше, чем их армии присоединятся к нему.

Вспоминая, Неарх разом успокоился, и в его голосе появились грустные нотки:

– Я уверял его, что это плохая идея и вызовет раздражение как в Пелле, так и в Александрии, но он не слушал.

Тут он замолчал, и я подстёгиваю его вопросом:

– И что, задержал?

– Задержал, но не всех! Селевк и Агафокл как-то просочились сквозь его кордоны, и задержка остальных потеряла всякий смысл. – Неарх развёл руками. – Пришлось отпустить всех. Препилай тут же уехал, а Дионисий решил отдохнуть перед долгой дорогой.

Тут он в первый раз за всё время улыбнулся:

– Вот и доотдыхался!

Я рад, что мой гость хоть немного расслабился, и продолжаю:

– Значит, Антигон был убеждён, что союзники пойдут на мои условия и предадут его. А ты что думаешь?

На это Неарх тяжело вздохнул:

– Не знаю! Кассандр тщеславен до безумия и уже видит себя на троне Македонии. Они все были уверены, что ты откажешься от раздела, и готовились к войне. Поэтому Антигон так и нервничал.

Не получив ответа, даю понять, что общие фразы меня не устраивают:

– Так и что ты думаешь, согласятся или нет?

Задумавшись, Неарх наморщил широкий лоб:

– Кассандр и Лисимах понимают, что шансов победить у них немного, а теперь, после поражения Антигона, тем более. Твое предложение для них – единственный шанс удержаться у власти, но… – Он вновь развёл руками. – Повторюсь: оба мечтают о царском троне и потому могут поступить неразумно.

Вижу, что более конкретного ответа мне не добиться, и меняю направление:

– А Птолемей? Что ты думаешь про него?

– У хитреца Птолемея шансов противостоять тебе побольше; он уже выстоял когда-то против Пердикки. Может, попробует ещё раз, но, с другой стороны, он и поумнее тех двоих. Руководствуется больше разумом, чем желаниями.

Всё это я и так знаю, и слова Неарха ничего нового мне не открыли, но я и звал его не для этого. Мне нужен хотя бы на время мирный договор с диадохами, и для этого я хочу использовать авторитет Неарха. Он – заслуженный флотоводец, его обязательно послушают, тем более что убеждать он умеет, если захочет. Мне надо, чтобы захотел!

Неарх уже замолчал, и я, немного подумав, говорю:

– Ты сам видишь, что из всех я один предлагаю выход, который гарантирует не только установление мира, но и жизнь Александру, сыну твоего царя и друга.

Говоря, внимательно слежу за гостем и отмечаю, как он рефлекторно кивает, соглашаясь с моими словами. Тогда я перехожу к главному:

– Я хочу, чтобы ты, Неарх, поехал к Кассандру и убедил его принять мои условия. То есть реально присягнуть моему малолетнему брату и посадить его на трон Македонии. То же самое ты скажешь и Лисимаху. Если они это сделают, то я обещаю не переходить Геллеспонт и не вторгаться в их владения.

Едва я замолчал, как Неарх вскинул на меня понимающий взгляд:

– Я готов выполнить твой приказ, мой царь, но мне почему-то кажется, что это не все твои условия.

Улыбнувшись, подтверждаю его проницательность:

– Так и есть! Я хочу, чтобы за соблюдением интересов моего брата следил регентский совет из четырех человек: Кассандра, Лисимаха, а также его родного деда Оксиарта и родной тетки Клеопатры.

Вижу удивление на лице Неарха и понимаю, что он удивлен включением в совет деда и тетки, но не включением в него родной матери царя.

– Ты исключаешь Роксану? – Он тут же озвучивает свое удивление, и я поясняю:

– Если бы я хотел сорвать договор, то да, я бы обязательно включил в число регентов Роксану и Полиперхона. Тут я уверен на все сто, что Кассандр их бы не принял ни под каким видом. Я же посылаю тебя не для проформы, а реально хочу посадить на трон Македонии своего малолетнего братца, потому и предлагаю только тех людей, кого Кассандр посчитает приемлемыми.

Я не договариваю, что рассматриваю Александра на троне лишь как временную фигуру, потому и предлагаю в регенты маловлиятельных в Македонии людей – дабы они лишь следили за интригами Кассандра, но не имели возможности разыграть свою карту и во всем полагались только на мою поддержку.

Эти объяснения полностью удовлетворили Неарха, и, подтверждая это, он склонил голову:

– Мой царь, я готов приступить к исполнению твоей воли немедля!