Бастард Александра 2

Глава 1 // Часть 1 Первый шаг к трону

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Уже прошло больше месяца с того дня, как Эвмен покинул Пергам, а я все еще нахожусь в «творческом тупике». Его отказ поломал всю мою стратегию, и что делать дальше, я пока ума не приложу. Без Эвмена заявлять о своих претензиях на трон было бы самоубийством! У меня недостаточно сил для военного противостояния ни с одним из нынешних игроков. Вся ставка была на грека и его войско, а теперь… Теперь я один против всех!

Какое-то время у меня еще есть в запасе. Пока «большие дяди» дерутся между собой, им не до мелких шалостей какого-то бастарда. Меня никто не тронет, по крайней мере, полтора-два года, пока Антигон не одолеет Эвмена. А вот после, когда Антигон вернется, он обязательно займется Пергамом и мной. Уж больно я засветился! Отодвинул его людей от власти в городе, набрал войско. Ему это не понравится, а противопоставить его силе мне будет нечего. Для того чтобы нанять достаточное войско за этот срок, у меня недостаточно средств, а про славу и авторитет и говорить не приходится! Самое печальное, что даже если я найду деньги, это не поможет! Кто пойдет под знамена какого-то мальчишки против таких гигантов, как Антигон, Птолемей, Селевк?! Да, никто!

Из-за этого понимания у меня постоянная апатия и депрессия. Ничем заниматься неохота, и, по большей части, я просто валяюсь в саду, бессмысленно пялясь в небо и пытаясь понять, что мне делать дальше.

Свою конную гипархию (отряд) я полностью сбросил на Энея, Экзарма и Патрокла и не появлялся в лагере со времени последних показательных маневров. Эней несколько раз приезжал, видимо, желая со мной поговорить, но я даже не принял его. Пока говорить не о чем, а видеть меня в таком расхристанном состоянии ему ни к чему.

Единственный, с кем я общаюсь, – это Гуруш. Хотя общением это назвать трудно. Он по привычке приходит, рассказывает мне последние городские слухи и сплетни, я молча выслушиваю, и он уходит. Вот и все общение.

Пожалуй, тут я слегка соврал! Кроме Гуруша есть еще один человек, который достает меня по несколько раз в день, – это, конечно же, моя «мамочка». Избавиться от ее удушающей заботы невозможно, как и ответить на ее каждодневный вопрос – ну что с тобой происходит, сынок?!

Ведь не скажешь же ей, что, согласно официальной истории, жить нам с тобой осталось всего девять лет, а с учетом моей активной деятельности в последние годы, то, скорее всего, и того меньше. Если я что-нибудь не придумаю раньше, то нами обязательно займутся сразу же, как только разберутся с Эвменом, Олимпиадой и Роксаной.

«Девять лет – это ты загнул, – вновь вспоминаю про Антигона. – Нами займутся уже через два года!»

В этот момент слышу осторожные шаги и, не поднимая головы, определяю, что это Гуруш. У него такая походка, будто он все время подкрадывается к кому-то. Поначалу она меня жутко раздражала, как и сам Гуруш, но теперь я привык, и этот человек вместе со своей походкой уже не кажется мне таким отвратительным. В общем, воспринимаю его таким, каким его создал бог, с подобающим всякому смертному смирением.

Гуруш подошел к моему лежаку и безмолвно замер в шаге от меня. Еще одна дурацкая привычка, к которой мне пришлось привыкнуть.

– Ну что там в городе? – этим вопросом даю ему понять, что я знаю о его присутствии.

В ответ слышу гнусавый голос Гуруша.

– Желаю здравствовать тебе, юный господин!

На этом он замолкает, и я лениво взмахиваю рукой, мол, продолжай.

Гуруш тут же подхватывает:

– Сводная сестра ныне покойного Аристомена, покупая сегодня сливы, трепалась, будто ее двоюродный племянник Ксантей уехал в военный лагерь наемников, а жена Горация, того, что торгует медью, отвечала ей, будто ее сынок отъехал туда еще на прошлой неделе.

Гуруш продолжает перечислять какие-то имена, а я успеваю подумать: «А не тот ли это Ксантей, с которым у меня была стычка на стадиуме?»

Словно подслушав мои мысли, Гуруш вдруг вновь возвращается к Ксантию.

– Ты его должен помнить, юный господин! Он вел себя неподобающе во время вашей встречи на стадиуме и на приеме по случаю приезда Антигона.

«Значит, он! – Со злым удовлетворением вспоминаю, что тот утверждал, будто военная служба для тупых наемников. – Видать, все теплые места на гражданке закончились, раз он в армию подался!»

Пока я злословлю про себя, Гуруш вновь вернулся к прежней теме.

– Вчера про это же говорила и Антида, что недавно вышла замуж за Геронта, члена ареопага от клана Тарсидов. Мол, два ее брата тоже поехали в военный лагерь…

Тут надо сказать, что те две тысячи воинов, что Пергам нанял для Антигона, до него так и не добрались. Поскольку главный идеолог и инициатор их найма, Аристомен, нежданно покинул сей мир, то и отправка их затянулась. Следующее правительство Пергама с этим решением торопиться не стало, не желая в драке «слонов» вставать на чью-либо сторону. По этой же причине этот отряд не отдали и Эвмену, когда он был в городе.

Поначалу Антигон еще слал гонцов с требованиями отправить ему обещанный таксис (подразделение фаланги в 2048 воинов), но, так и не дождавшись, выступил со своим войском на восток без него. На этом вопрос решился сам собой: отправлять воинов стало некому, да и некуда. Где конкретно проходят боевые действия между Антигоном и Эвменом, никто не знал, а приходящие с востока известия все время менялись.

Так, очень приличный по нынешним меркам отряд в одну тысячу девятьсот фалангитов и сотню тяжелых гоплитов застрял в лагере у городка Гамбрий, что в четырех парасангах (около двадцати пяти километров) от Пергама. У некоторых членов ареопага была мысль его распустить, но тут мнение Совета разделилось, и к общему консенсусу так и не пришли. Многие посчитали, что военная сила в эти непростые времена будет для города не лишней, да и оставить вот так, вдруг, две тысячи головорезов без обещанного заработка было страшновато. Мало ли что им придет в голову! В общем, с роспуском отряда решили повременить, и так продолжается вот уже больше года! Наемное воинство лежит тяжелым бременем на казне города, но распустить его не хватает ни решимости, ни смелости.

Сейчас, слушая Гуруша, я вдруг задался вопросом: «А чего это богатенькая молодежь города потянулась в военный лагерь наемников, коих еще недавно искренне презирали?»

Ответа у меня не было, но тут из бубнежа Гуруша я выхватываю следующее:

– Еще! Сегодня мясник, коего зовут Диодор из Гераклеи, заявил в ссоре Ассару, сыну Нияза, что всем им, персам, скоро придет кирдык.

Эта фраза в моей голове тут же наложилась на предыдущий вопрос, и постепенно начала вырисовываться весьма мрачная картина.

Продолжая рассказывать, Гуруш добавил в нее еще черных мазков.

– Две кожевенные лавки, что на самом краю городского рынка, которыми владел купец Ариобарзан, стоят закрытыми третий день, и поговаривают, что он с семьей уехал из города. – Он закатил глаза, словно бы вспоминая. – А на днях я еще слышал, будто купца Ашшура, что торгует керамикой, сильно избили, а в кузнице Башара сегодня так и не развели огонь. Говорят, тоже уехал.

Перечисленных людей я знаю. Все они персы и верные сторонники нынешнего архонта, «моего дяди» Шираза.

«Что бы это значило? – вновь задаю себе вопрос, и ответ на него мне не нравится. Уж больно все смахивает на готовящийся погром персов.

В городе, где глава городской администрации и председатель высшего законодательного совета – перс, в такое плохо верится.

«Может, Гуруш сгущает краски, а мне просто во всем мерещится заговор? – отбрыкиваюсь от дурного предчувствия, но привычка в случае сомнений считать себя ближе к опасности все же берет верх. – Может и так, но спокойствия ради неплохо было бы проверить!»

Усиленная работа мозга и ощущение реальной опасности чутка разогнали апатию, и я прихожу к мысли, что надо бы сходить на рынок и проверить все самому.

Решив, поднимаюсь с лежака, на ходу размышляя, как бы это лучше сделать. Пока вижу только одну ниточку и потому переспрашиваю Гуруша:

– Как говоришь, зовут того мясника, что обещал персам кирдык?

– Мясника? – Гуруш с важным видом изображает работу мысли, но я знаю, что он все прекрасно помнит, но не может не растянуть это мимолетное ощущение собственной значимости.

Потакать его маленьким слабостям мне сегодня совсем не хочется, и я бросаю на него суровый взгляд.

– Мне повторить?!

Память Гуруша в момент прозревает, и он выдает имя:

– Так это, Диодор из Гераклеи! В Пергаме не так давно, год или два всего.

«Надо бы поговорить с этим Диодором!» – решаю я и прохожусь взглядом по двору, надеясь увидеть хоть кого-нибудь, кто бы смог составить мне силовую поддержку. Ведь откровенничать с пятнадцатилетним юнцом солидный купчина вряд ли станет.

Никого подходящего не видно: все, кто помог бы мне в таком деле, сейчас в лагере.

«Туда с час пешком, или верхом – полчаса. – Поднимаю взгляд на солнце, прикидывая, какая сейчас часть дня. – Если послать гонца сейчас, то часа через полтора кто-нибудь уже вернется».

Еще один взгляд на небо говорит мне, что к этому времени будет уже конец дня и мясник может уйти с рынка.

«А где его потом искать? – Мысленно прикидываю перспективы. – Придется расспрашивать, а лишнее внимание привлекать не хотелось бы. Значит, надо будет ждать до утра!»

Я уже настроился, и откладывать на завтра мне не хочется, поэтому бросаю оценивающий взгляд на Гуруша.

«С силовым давлением он мне не поможет, но все ж таки взрослый мужчина!»

Отряхнув тунику, делаю первый шаг и киваю ему:

– Пошли что ли, покажешь мне этого Диодора!

***

В мясном ряду остро пахнет кровью и подтухшим мясом. Рой мух вьется над прилавками, терроризируя как продавцов, так и покупателей. Хотя и тех и других уже немного. Основная торговля идет с утра, а сейчас уже так, по мелочи. Остались лишь те, кто не распродался утром и все еще надеется впарить остатки.

Гуруш за моей спиной шепчет мне в ухо:

– Вон тот, здоровый, с черной бородой.

Смотрю в указанном направлении и действительно вижу в одной из лавок скучающего бородатого бугая. Изредка поглядывая на редких покупателей, тот сидит в тени навеса, а мальчонка лет десяти яростно отгоняет мух от выложенного товара.

Подхожу ближе и, остановившись перед прилавком, осматриваю куски мяса. Они уже немного обветрились, но на вид свежие, явно сегодняшнего забоя.

Взгляд бородача без малейшего интереса прошел сквозь меня и остановился на стоящем позади Гуруше.

– Чего тебе? – Мясник даже не оторвал задницу от деревянной колоды, давая понять, что не видит в этом странном чудаке покупателя.

Гуруш молчит, а я достаю из кошеля тетрадрахму и демонстративно кладу ее на край прилавка.

– Можем купить у тебя все, что осталось… – Оставляю предложение незаконченным и поднимаю взгляд на мясника.

При виде серебра тот сразу же оживился. Вскочив, он оттолкнул мальчонку в сторону.

– Так в чем же дело?! Берите, мясо свежее!

Его глаза мечутся с меня на Гуруша, не понимая, с кем ему вести дела. Гуруш, понятное дело, тут же запаниковал и впал в столбняк. Незаметно наступаю ему на ногу, мол, давай, не молчи. Пока мы шли сюда, я всю дорогу втолковывал ему, что, когда и как надо говорить. Он уверял меня, что все сделает как надо, но вот дошло до дела и…

Ойкнув от боли, Гуруш выдает своим писклявым голоском:

– Сегодня ты сказал Ассару, сыну Нияза, что…

Обрывая Гуруша на полуслове, здоровяк угрожающе рявкнул:

– Тебе что за дело?! Берешь мясо – бери, а нет…! Тогда проваливай!

Гуруш сразу же стушевался и забубнил совсем уж какую-то хрень.

– Я просто спросить. Ничего дурного! Что ты… – Под угрожающим взглядом мясника он совсем сник и окончательно замолк.

Делать нечего, вижу, что надо как-то брать разговор в свои руки. Демонстративно подкидываю монету в воздух и, поймав, открываю ладонь прямо перед носом мясника. Сей нехитрый маневр отвлек его от Гуруша и сконцентрировал все внимание на серебряном кругляше в моей руке.

Через мгновение он отрывает взгляд от серебра и поднимает его на меня. Тут я встречаю его вопросом:

– Хочешь, эта монета будет твоей?

Тот смотрит на меня сверху вниз, словно бы спрашивая: «Да кто ты такой?!» Пару секунд меряемся взглядами, а потом он рычит:

– Чего надо?

Не реагируя на его грозный вид, спокойно задаю вопрос:

– Ты угрожал, что персам в городе скоро придет кирдык, почему?

Этот вопрос подействовал на мясника как красная тряпка на быка, и он злобно заорал:

– А ну, пошли вон отсюда!

Огромная волосатая лапа смела монету с прилавка и сбросила в грязь, а сам мясник разъярился еще больше и для пущей убедительности схватился за нож.

– Вон, я сказал!

Несмотря на грозный вид, в облике торговца чувствуется какая-то наигранность, поэтому его угрозы меня не пугают.

«Юпитер, ты сердишься, – значит, ты неправ! – Мрачно иронизирую про себя. – Беседа явно зашла в тупик из-за отсутствия весомых аргументов! Острие меча, упертое в брюхо этого бугая, сделало бы его куда сговорчивее!»

Будь со мной сейчас Эней или Экзарм, то те бы церемониться с мясником не стали. А нож в его руках стал бы лишь поводом применить силу. К сожалению, их здесь нет, и надо как-то изворачиваться самому.

Мрачно смотрю на побагровевшее лицо торговца, на мух, роящихся над кусками мяса, на мальчонку, от страха забившегося в щель, и не знаю, что делать дальше. Видно же, что мясник орет скорее от страха, чем от злости. Он чего-то боится! Боится настолько, что вон целую тетрадрахму смахнул как медный обол.

Тут мой взгляд упирается в упавший серебряный кругляш, и я вижу перепачканный грязью лик Великого Александра. Глядя на изображение своего мнимого отца, мне на ум приходит занятная мысль, которую я тут же претворяю в жизнь.

Изобразив искреннее возмущение, демонстративно округляю глаза.

– Ты что же это, собака, Великого царя в грязь! – Говорю негромко, но четко и с придыханием. Так, будто сам леденею от понимания содеянного кощунства.

Подняв голову, оглядываюсь по сторонам и повышаю тональность.

– Эй, стража! Сюда! – Кричу уже во весь голос. – Этот грек осквернил память Великого царя Александра!

Этим воплем я четко даю понять, в какую сторону будет направлено мое обвинение, и что оно не сулит мяснику ничего хорошего.

Наигранный гнев тут же слетает с лица торгаша, и появляется смятение. Вижу, что он обеспокоен моими обвинениями, но пока не понимает их сути. Наконец, проследив за моим взглядом, он перегибается через прилавок и видит монету, что он смахнул. Профиль царя смотрит на него из грязи, и теперь до него доходит, чем ему это грозит, если на это смотреть как на прецедент так, как я.

Первое, что ему приходит на ум, – это достать монету. Перегнувшись через прилавок, он тянется за ней, но длины рук ему явно не хватает.

Глядя на его старания, чутка повышаю голос.

– Стража, арестуйте этого человека за оскорбление царя!

Стражники еще не появились, но все ближайшие торговцы уже засобирались домой, от греха подальше! Мясник же, оставив бесплодные попытки достать монету, затравленно заозирался по сторонам.

Осознание грозящей ему кары отображается ужасом на его лице, и он умоляюще тянет ко мне руки.

– Тихо! Прошу тебя, тише!

Упираюсь в него требовательным взглядом, мол, ты знаешь, что мне надо. Под ним здоровенный мужик словно сжимается и шепчет, бросая по сторонам испуганные взгляды:

– Хорошо, я расскажу! Чего ты хочешь знать?

Повторяю свой вопрос, и он вытягивает шею, чтобы нашептать мне прямо на ухо:

– Мне сказали, что если я не хочу попасть под раздачу, когда будут резать персов, то должен заплатить сто драхм. Я заплатил, и я не один такой!

«Может, развод?» – приходит на ум первая мысль, но я знаю, что это не так. Это в нашем времени развелось всяких мошенников как грязи, а здесь с этим не забалуешь. Башку снесут на раз, потому и подобной шелупони здесь почти нет!

Поэтому задаю второй вопрос:

– Кому ты отдал деньги?

Еще раз оглядевшись по сторонам, мясник прошептал, почти прижавшись губами к моему уху:

– Тевтаму!

Это имя мне ни о чем не говорит, и на мой вопросительный взгляд тот поясняет:

– Это ближний человек Ономарха.

Вот теперь общая картина становится куда прозрачней.

«Ономарх пролетел на последних выборах, и это не дает ему покоя. После почти безграничной власти Аристомена его племяннику трудно смириться со второстепенной ролью. Он затеял переворот в городе, и, по-видимому, большая часть клана Тарсидов поддерживает его в этом. Они хотят сковырнуть моего «милого дядюшку» Шираза с поста архонта, но подать это народу не как госпереворот, а как борьбу с возвратом персидского владычества. Не глупо! – Быстро прокрутив все это в голове, привязываю к нынешней ситуации. – Некто Тевтам пугает торгашей и выманивает у них деньги. Что это?! Ономарх таким образом собирает себе сторонников и дополнительные средства? Вряд ли, уж больно топорно и с риском раскрыть весь заговор. Скорее, этот Тевтам просто решил поднажиться на «праведном» деле. Платить, чтобы не попасть в списки проскрипций, в этом времени дело обычное!»

В любом случае для меня это не важно. Главное в другом! Жадность Тевтама раскрыла мне готовящийся в городе переворот, и с этим надо что-то делать.

«Вот же какой неугомонный этот Ономарх! Его в парадную дверь не пустили, так он с черного хода лезет!» – мрачно нахмурив лоб, пытаюсь понять, как мне действовать в такой ситуации.

«Вариант первый и самый простой – пойти к Ширазу и все ему рассказать. – Начинаю быстро прокручивать варианты. – Что он сделает? Арестует Ономарха, начнет следствие? А доказательства?! Тут вам не застенки гестапо, пытать его не позволят остальные члены Совета, а без этого его вину не доказать. Прямых улик нет, только косвенные да слова вот этого мясника».

Прохожусь оценивающим взглядом по бородатой щекастой роже и понимаю, что он откажется от своих слов сразу же, как только его хорошенько прижмут.

«Тут, прежде чем действовать, надо подумать! – убеждаю самого себя, продолжая смотреть на бледное лицо мясника. – Перво-наперво, надо убедить этого жирдяя не трепать языком!»

Как это сделать? В поисках ответа прохожусь глазами по внутренностям лавки – ничего интересного, только мальчонка по-прежнему пялится на меня испуганно-любопытным взглядом.

Киваю на него, обращаясь к мяснику:

– Сын?

Тот безмолвно подтверждает, и я жестом маню мальчишку к себе:

– Подойди, подними монету!

Мальчишка юрко ныряет под прилавок и, утерев грязь с тетрадрахмы, кладет ее перед отцом. Мы с мясником оба смотрим на серебряный кругляш, и в полной тишине я достаю еще одну монету и кладу сверху. При этом добавляю в голос максимум таинственной угрозы:

– Про наш разговор – никому! Сболтнешь лишнего… – Замолкаю и демонстративно перевожу взгляд с отца на сына, а затем обратно. – Сам сдохнешь как собака и всю семью свою погубишь!

Глава 2

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Ночной мрак накрывает Пергам, и город тонет в непроницаемой темноте. Нам, жителям двадцать первого века, привычным к уличному освещению, такое трудно представить: полностью темные улицы, где в безлунную ночь ты ориентируешься только по ощущениям, а высокие каменные заборы по обе стороны дороги делают городские кварталы похожими на подземный лабиринт.

Я иду вслед за Экзармом, за мной еще пятеро бойцов. Впереди нашего небольшого отряда Гуруш; он знает, куда нам идти, да и вообще ориентируется в темноте так, словно воспитан летучими мышами в какой-нибудь мрачной пещере.

Неожиданно Экзарм останавливается, и я тыкаюсь носом в его широкую спину.

– Что там? – встревоженно шепчу массагету, и тот бурчит мне в ответ.

– Кажись, твой малахольный потерялся!

Тяжело вздохнув, сдерживаю раздражение внутри себя: коли все так, как говорит Экзарм, то Гуруша сейчас лучше не трогать. Если начну ругаться, то он разнервничается, а в этом случае всё, пиши пропало, – Гуруш недееспособен.

Пока мы стоим, успеваю вспомнить, как после разговора с мясником я, не мешкая, отправил гонца к Энею с приказом немедля прибыть в поместье. Замаячившая на горизонте реальная угроза разом вернула меня к жизни. Депрессия испарилась, и вернулась жажда активной деятельности. К счастью, долго ждать себя грек не заставил и примчался уже к вечеру с Экзармом и полусотней всадников из илы Борея.

Тут следует сказать, что отряд из пятисот новобранцев, по-нынешнему гипархия, я разделил на пять ил, назначив командирами прежних илархов Эвдама, Андромена, Клита, Полисфена и Борея. Они были моложе многих своих подчиненных, но умения завоевывать авторитет им было не занимать. Тем более что в каждую новую илу я определил по два десятка ребят из той первой сотни, что занималась со мной с самого начала. Это сильно помогло в обучении и в поддержании порядка в подразделениях. Учиться всегда легче, если есть наглядный пример, как надо делать.

Полусотню тяжелой конницы я определил как отдельную илу, отдав ее под командование Зенона. В отличие от остальных, ему для поддержки досталось всего пятерка прежних друзей. Это совсем не потому, что я меньше ценил тяжелую конницу или Зенона. Так я поступил, просто исходя из имеющихся возможностей.

Как я уже говорил, эта ила набиралась из детей богатых родителей, способных оплатить дополнительное вооружение. Золотая молодежь, как известно, народец заносчивый, на других посматривающий свысока, и определять к ним парней из бедных семей значило заранее обречь этот отряд на внутренний конфликт. Мне это было ни к чему, поэтому я предпочел другой путь.

Я отобрал из ребят первой сотни тех, кто принадлежал к небогатым, но старейшим семьям Пергама, что пользовались в городе авторитетом. К ним относились с уважением как аристократия, так и беднота. Подчиняться такому командиру и таким десятникам богатым деткам было не зазорно, вот только в моей первой сотне из подобных парней был только Зенон и еще пятеро, больше не нашлось.

Прибыв в поместье и выслушав меня, Эней поначалу отнесся к моим словам с недоверием. Мол, на мятеж у Ономарха недостаточно сил. Горожане в большинстве своем смуту не поддержат, а другой воинской силы у него нет.

Тогда я напомнил ему про те две тысячи воинов, что нанимали для Антигона.

– Они все еще стоят лагерем у Гамбрия, а это всего в четырех парасангах от города. Если потребуется, то они могут быть в Пергаме уже через пару дней!

Эней, все еще сомневаясь, нахмурился.

– С чего бы таксиарху Гекатею выполнять указания Ономарха и идти против архонта?

Я сделал характерный жест пальцами.

– Возможно, деньги, а возможно, ему пообещали что-нибудь типа места в Совете. Ведь если вырезать наш клан, то мест в ареопаге освободится достаточно. – Подумав еще, добавляю. – Скорее всего, Ономарх не доверяет полностью Гекатею, и для контроля отправляет к нему своих преданных сторонников. Потому-то и поехали в лагерь наемников ребятки типа Ксантея.

Этот довод показался греку достойным внимания, и он начал воспринимать проблему более серьезно.

– Так что ты предлагаешь? – задал он наконец вопрос по существу, и я изложил ему свой план.

– Мы не знаем, на каком этапе сейчас заговор, поэтому ты, Эней, немедля возвращаешься в долину, усиливаешь охрану лагеря и посылаешь скрытую разведку к расположению наемников. Отныне необходимо контролировать все их передвижения.

Эней недовольно поморщился.

– А ты?! Не лучше ли предупредить Шираза, а тебе и Барсине переехать в долину, в наш лагерь.

На это я отрицательно замотал головой.

– Нет! Если заговор реален, то это непременно привлечет внимание заговорщиков, а мне хочется, чтобы они оставались в неведении.

Эней нахмурился еще больше.

– Если заговор реален, то промедление вдвойне опасно. Что если они начнут уже этой ночью?

Я в это не очень верю, но вероятность есть и такая. Поэтому упрямо поджимаю губы.

– Придется рискнуть!

Вижу, что Эней предпочел бы, наоборот, минимизировать риски, но пока я ждал помощи, у меня появилась идея, как не только подавить мятеж, но и выжать из него максимум пользы.

Для того чтобы не просто арестовать двух-трех заговорщиков, а полностью подавить в городе любое сопротивление действующей власти, – подумал я тогда, – надо дать костру мятежа разгореться, а потом раздавить безжалостной рукой. Тогда никто в Пергаме не посмеет даже пикнуть против Шираза, а значит и против меня!

«Зачем мне такая концентрация власти в Пергаме? Да все просто: я хочу прибрать к рукам те две тысячи наемников, что собрали для Антигона. Сегодня мне их не отдадут. Оппозиция в ареопаге сильна, и она тут же взбеленится – с чего это мы должны оплачивать амбиции персидского бастарда! И это еще мягко выражаясь!»

А вот после кровавого подавления силовой попытки захвата власти оппозиция заткнется надолго. Никто не посмеет и рта раскрыть, а с Ширазом, думаю, я договорюсь. Во-первых, он будет мне благодарен за спасение, а во-вторых, во избежание еще одного мятежа захочет избавиться от этих наемников поскорее.

Мое желание рисковать не понравилось Энею, но спорить со мной он не решился, а лишь запросил разъяснений.

– Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, но объясни мне, зачем тебе оставаться в поместье?

Обрадовавшись, что Эней не стал упираться, я вкратце поведал ему о своих планах на эту ночь.

– Мы почти ничего не знаем о намерениях заговорщиков, но зато у нас есть имя доверенного человека Ономарха. Думаю, надо посетить его и расспросить хорошенько.

Разумность такого шага убедила Энея, но оставлять меня без присмотра ему все же не хотелось.

– Может, я пойду с тобой, а в лагерь поеду утром? – начал он, но я сразу же отрицательно замотал головой.

– Нет! Ты же сам говорил, что мы ничего не знаем о планах заговорщиков! Что, если они уже в пути и нападут на наших ребят в долине? Медлить нельзя, а в таком деле я могу положиться только на тебя!

Последняя фраза довершила дело, и возразить Энею уже было нечего. Он уехал обратно в лагерь, а мы с Экзармом, дождавшись темноты, двинулись на дело. Почти всю полусотню бойцов оставили в поместье охранять Барсину, а с собой взяли только пятерых самых толковых. Гуруш уже разведал, где живет Тевтам, и вызвался нас провести.

Когда уже выходили из ворот, из темноты вдруг выплыла Арета и заявила, что пойдет с нами. Посмотрев тогда на девчонку, я не смог сдержать улыбки. Из-под подола короткой туники торчат тощие ноги, губы упрямо сжаты, а из-за пояса высовывается рукоять большого кухонного ножа.

– Брысь! – шикнул на нее Экзарм, но этим Арету было не взять. Она отскочила в сторону и зло прошипела в мою сторону:

– Не возьмешь – я сейчас пойду и все госпоже расскажу, пусть спросит, куда это ее сынок собрался на ночь глядя!

Я знал, что она блефует. Никуда бы она не пошла! Во-первых, потому что закладывать не в ее правилах, во-вторых, Барсину она боится как огня, а уж разбудить госпожу посреди ночи – тут и говорить не приходится. Знал, но сделал вид, что поверил. Мне вдруг стало жалко девчонку. Она ведь занималась вместе с ребятами, ничуть не отставала, но потом, когда дело уже пошло всерьез, я решил, что не бабское это дело – война, и приказал Арету в отряд не брать. Она, конечно, обиделась, дулась сколько могла, но вот – не выдержала! Я ее понимаю: ей скучно и тоскливо. Она же почти четыре года, как пацанка, вместе со всеми, а теперь все ее ребята в отряде, а она… Что ей делать в поместье? Тесто месить, коров доить? Так она поди и не умеет. Стрелять из лука умеет, мечом, копьем владеет, а доить – вряд ли!

Посмотрев на недовольную мину Экзарма, я все же махнул рукой.

– Ладно, пусть идет! – И уже в сторону Ареты:

– Чтобы ни звука, и без команды ни шагу!

***

Гуруш наконец-то сориентировался, и мы двинулись дальше. Все дома обращены наружу либо глухой стеной какого-либо строения, либо высоким забором. Все одинаковые, как близнецы-братья, так что заплутать тут – дело нехитрое даже днем, а уж ночью и подавно. Я вообще удивляюсь, как еще Гуруш умудряется различать их в полной темноте.

Идем, по ощущениям, еще минут десять-пятнадцать и останавливаемся у высоких закрытых ворот.

Подхожу к Гурушу, и тот шепчет мне на ухо:

– Это здесь!

Сразу после разговора с мясником я поручил ему найти дом Тевтама, под любым предлогом зайти во двор и запомнить расположение помещений. Поэтому сейчас Гуруш показывает руками мне и Экзарму:

– По левой стороне перистиля (внутреннего двора) – хозяйственные помещения, а по правой – комнаты для рабов. У ворот – для простых рабов, а ближе к хозяйскому дому – для доверенных слуг.

Выслушав Гуруша, Экзарм переводит на меня взгляд: мол, начинаем или как? На всякий случай повторяю ему то, что уже говорил.

– Три человека – сразу в дом! Главная цель – Тевтам, живой и невредимый. Семью запереть в одной из комнат. Еще трое блокируют рабов. При оказании сопротивления – не церемониться! Мне нужно, чтобы все прошло тихо, без привлечения лишнего внимания!

Экзарм молча кивнул и указал на двоих парней:

– Вы со мной!

Троим оставшимся ткнул в возвышавшуюся над забором крышу барака:

– Там может быть пять-шесть рабов! Всех уложить мордой в пол! Если кто попытается бежать или кричать – кончать на месте!

После этого еще один взгляд на меня, и я подтверждаю:

– Давай!

Трое ребят тут же встали спиной к забору и, подставив руки, закинули наверх своих товарищей. Те, свесившись вниз, подтянули к себе оставшихся. Пара мгновений – и все шестеро уже внутри дома.

Арета рванулась было следом, но я резко хватаю ее за руку:

– Куда?! Ты со мной останешься.

Получаю в ответ гневную молнию ее глаз и, усмехнувшись, гашу протест одной фразой:

– Меня кто будет охранять?! Держись рядом и следи за всем!

– Говорю лишь для того, чтобы она не лезла в самую гущу, но Арета воспринимает мои слова серьезно. Застыв впереди меня, она вытащила из-за пояса нож и заозиралась по сторонам.

За высокими воротами дома по-прежнему стоит тишина, и это значит, что пока все идет по плану. Еще минут пять ожидания – и одна из створок начала открываться. На четверти пути она остановилась, и в щели показалась взлохмаченная голова одного из стрелков.

Узнаю в нем Диомеда, сына нашего арендатора. Парню сейчас восемнадцать, и со мной он уже почти четыре года.

Оглядевшись по сторонам, парень едва слышно произносит:

– Закончили! Экзарм сказал позвать тебя, Геракл!

Он отступил чуть в сторону, давая мне войти.

Арета гордо прошествовала первой, специально оттолкнув плечом Диомеда, – мол, не торчи на проходе. Я не мешаю ей самоутверждаться и, пройдя в приоткрытые ворота, быстро иду через двор к хозяйской части дома.

У самого крыльца оглядываюсь назад и обращаюсь к Диомеду и Арете:

– Дальше я сам, а вы останьтесь здесь и последите за двором!

Толкнув дверь, вхожу в приемную залу. Здесь уже не так темно, как на улице. В тяжелом бронзовом подсвечнике горят четыре свечи, хорошо освещая центр помещения. Там два моих бойца держат стоящего на коленях мужчину в длинной ночной рубахе и с большим кровоподтеком под левым глазом.

Экзарм стоит рядом, и, подойдя, я недвусмысленно киваю на пленника:

– Он?

Экзарм подтверждающе кивает:

– Да, это Тевтам, хозяин дома.

Подумав, он добавил еще:

– Его жену и еще двух баб, что были в доме, связали и заперли в спальне. Больше никого нет!

Тут он кивнул в сторону пленника и саркастически хмыкнул:

– Этот пытался брыкаться, пришлось угомонить!

На его довольный вид я не реагирую, а оборачиваюсь назад:

– Как прошло во дворе?

– Рабов согнали в сарай. Никто не дернулся. Там парни Диомеда за ними смотрят!

«Ладно, – окончательно успокоившись, проговариваю про себя, – вроде бы все прошло гладко!»

Подхожу к хозяину дома, и тот вскидывает на меня разбитое лицо:

– Я тебя знаю, ты ублюдок этой суки Барсины!

Удар рукояткой меча в голову тут же валит его на плиты пола. Я поднимаю укоризненный взгляд на Экзарма – мол, ничего не делать без команды, – и тот извиняюще разводит руками: прости, не сдержался!

Жду, пока пленник очухается. Рука у массагета тяжелая, и парням приходится самим поднимать и вновь ставить на колени не в меру болтливого хозяина дома.

Еще несколько секунд он в прострации, а потом вскидывает на меня окровавленное лицо и зло щерится:

– Тебе придется ответить за этот разбой! Совет спросит с тебя и с родственничка твоего Шираза!

Смотрю ему прямо в глаза и произношу уверенно и спокойно:

– Тебе не обо мне надо сейчас думать, а о себе и своей семье. Ответишь на мои вопросы – будешь жить, а нет…!

Не продолжаю, поскольку и так понятно, а Тевтам, опустив голову, бормочет:

– Чего ты хочешь знать?

«Ну вот, уже лучше!» – удовлетворенно хмыкаю про себя, а вслух задаю вопрос:

– Когда Ономарх хочет начать мятеж?

– Какой мятеж?!

Тевтам пытается разыграть непонимание, но ему это плохо удается. Я вижу, что он врет, и говорю медленно, впечатывая каждое слово:

– Ответ неверный! Еще раз соврешь, и он, – киваю на Экзарма, – отрежет тебе палец.

Повторяю вопрос, и хозяин дома срывается в истерику:

– Я ничего не знаю, ни о каком мятеже! Я не понима…

Не давая ему закончить, Экзарм прижимает его ладонь к полу и одним ударом отсекает мизинец.

Тевтам закатывает глаза от боли, но дикий крик остается где-то внутри его утробы, потому что один из бойцов уже заткнул ему рот его же разорванной рубахой.

Отрубленный палец лежит на полу, из обрубка ручьём хлещет кровь, и её приторная вонь режет мне ноздри. Оживший кадр из фильма ужасов заставляет меня внутренне содрогнуться и почувствовать, как в животе булькнул рвотный спазм. С большим трудом, но всё же справляюсь и не даю ему вырваться наружу. Грозя хозяину дома, я никак не ожидал, что Экзарм воспримет меня буквально и, не задумываясь, приведёт угрозу в исполнение.

Сглотнув рванувшийся вверх комок, я старательно выравниваю дыхание и, стиснув кулаки, пытаюсь не опозориться и совладать с собой. В этом времени юноша, блюющий при виде крови, вызывает не сострадание, а презрение. Для меня это непозволительно. Будущий царь должен быть жесток до безжалостности, но справедлив! Таков идеал автократора этого времени, и мне надо соответствовать, если я хочу здесь выжить.

Желудок вроде бы удалось унять, но меня ещё потряхивает, а Экзарм хватает Тевтама за чёрные кудрявые волосы и поднимает ко мне искажённое болью лицо.

Мне уже почти удалось справиться с нервным шоком и тошнотой, и холодный рассудок вновь вышел на первое место.

– Он, – киваю на массагета, – будет резать тебя по частям, и ты всё равно скажешь мне правду! Только будет уже поздно: ты будешь не человеком, а безруким и безногим куском мяса. Зачем доводить до этого?

Даю ему прочувствовать весь ждущий его ужас и повторяю вопрос:

– Когда Ономарх хочет начать мятеж?

Побелевшее лицо Тевтама искажается судорогой. Капли пота, перемешиваясь с кровью, текут по его щекам, словно кровавые слёзы. Обрубок пальца лежит прямо перед ним в растекающейся луже крови, как подтверждение того, что всё будет именно так, как я обещал.

Несколько секунд молчания – и психика пленника не выдерживает:

– Хорошо! Я скажу! Я скажу вам всё!

Он ломается в одно мгновение, и мне уже почти не надо задавать вопросы:

– Завтра! Завтра ночью убийцы придут к тебе и к Ширазу! Это послужит сигналом, и тогда начнется резня всех персов в городе.

«Примерно так я и думал!» – делаю про себя пометку, а хозяин дома продолжает истерично выкладывать всё, что знает.

Мне лишь остается направлять его в нужное русло.

– Кто, кроме клана Тарсидов, участвует в мятеже?

– Не знаю… – начинает было тянуть Тевтам, но демонстративное движение руки Экзарма мгновенно освежает ему память, и он испуганно дёргается в сторону.

– Подожди, подожди! – отчаянно зыркнув белками глаз, Тевтам начинает нести всё, что приходит на ум. – Я как-то раз слышал разговор Ономарха с членами Совета, Диомедом и Леосфеном, мол, стратег Никанор обещает поддержку наемников, если Шираз с братьями к утру будут мертвы.

Хозяин дома ещё что-то рассказывает, а я уже мысленно намечаю план действий: дать им начать и встретить убийц у нас в поместье и в доме Шираза. Лишь только после этого спустить курок маховика репрессий. Ономарх и Никанор будут ждать известий от посланных убийц, а придём к ним мы! Сюрприз! Тогда им точно не отвертеться!

Эти мысли отвлекли меня, а испуганное блеяние пленника убаюкало бдительность не только Экзарма, но и держащих его бойцов. Поэтому мы все упустили момент, когда Тевтам рванулся вперёд.

Вырвавшись из рук охраны, он сбил меня с ног и одним прыжком подскочил к окну, ведущему во двор. Оно закрыто ставней, и Экзарм, кинувшийся было в погоню, остановился с мрачной усмешкой.

– Вот это ты зря затеял! – Массагет сделал уверенный шаг к Тевтаму, но тот, как был со связанными за спиной руками и кляпом во рту, так и кинулся на закрытую ставню. Та неожиданно распахнулась наружу, и наш пленник с шумом вывалился во внутренний дворик.

Экзарм на миг застывает поражённый, а у меня от злости вылетает ругательство:

– Твою ж мать!

Я знаю, что ворота открыты, все мои парни в бараке охраняют рабов. Значит, дорога к бегству свободна. Сейчас Тевтам выплюнет кляп и начнёт орать. В ночной тишине его крик обязательно услышат соседи, а значит, узнает и Ономарх. Тогда на внезапность рассчитывать не придётся.

Экзарм уже подбежал к окну, а снаружи вместо ожидаемых воплей Тевтама о помощи слышится лишь шуршание кустов и шум какой-то непонятной возни.

Не раздумывая, массагет ныряет в рамку окна, а застывшие на миг бойцы бросаются к двери. Еле сдерживая злое раздражение, иду вслед за ними, но не успеваю сделать и пары шагов, как все появляются снова, но уже с Аретой. Девчонка вся грязная и растрёпанная, а в правой руке у неё зажат окровавленный нож.

Кивнув на неё, Экзарм довольно скалится:

– Девка-то не промах! Зарезала бегунка нашего, как свинью!

– Теперь я вспоминаю, что оставил её с Диомедом на крыльце, и понимаю, что за возня была под окном.

Мой взгляд нацеливается на девчонку, а та сразу начинает оправдываться:

– А я что?! Свалился на меня как демон, а я одна! Диомед, как назло, своих пошёл проверить.

Глядя на её раскрасневшееся, украшенное огромным синяком лицо, я не могу сдержать ироничной улыбки.

«То же мне Немезида с фингалом!»

Глава 3

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Подойдя к щелястой двери сарая, прикладываюсь глазом и смотрю на двор. Темно и пусто! На первый взгляд, все поместье безмятежно дрыхнет, но я знаю, что это не так. Вся дворня собрана в дальнем сарае, и вряд ли там хоть кто-нибудь сомкнул глаза. Разве что тот, у кого реально железные нервы.

Никому из рабов и вольнонаемных слуг ничего не объясняли, но всем и так все понятно. Раз с вечера в поместье появились вооруженные люди, а всю свободную обслугу загнали в сарай, значит, хозяева ждут неприятностей. А как известно, паны дерутся – у холопов чубы трещат! Тут разве уснешь!

Да, этой ночью мы ждем незваных гостей и хорошо подготовились к встрече. По периметру двора, на крышах всех строений, притаились мои стрелки, а в амбаре напротив ждет своего часа Эней с полусотней бойцов.

Я и еще два десятка парней под командой Зенона скрываемся на конюшне. Здесь же, в задней части, оборудовано место для Барсины и ее прислуги. Мы ждем прихода наемных убийц, и сколько их будет – неизвестно. Во избежание случайных жертв я приказал убрать со двора и из дома всех, включая и «мамочку».

Барсина недовольна, но сидит молча, потому как я предлагал ей уехать на время, но она не захотела. Как я ее ни уговаривал, она упрямо заявила, что без меня и шагу не сделает. Я поупирался, но вынужден был согласиться, потому как знаю: спорить с ней в таких случаях бесполезно – упряма, как ослица!

Тут надо сказать, что, когда я впервые услышал от Тевтама про убийц, то почему-то сразу представил себе крадущегося по коридору ниндзя. Правда, Эней быстро разубедил меня в этом.

– В таком подходе нет никакого смысла, – сказал он на мои предположения. – Никто не будет красться в темноте! Зачем? Ну сколько у вас в поместье охраны в обычные дни?

Грек спросил и сам же ответил.

– Два-три доверенных раба с тесаками! А у них?! Им проще послать пару десятков бойцов, полностью захватить поместье и делать тут всё, что заблагорассудится.

Такой вариант событий показался мне более логичным, и мы начали готовиться к настоящему вторжению. Кто знает, сколько их, действительно, нагрянет?!

Шираза я не предупреждал заранее, чтобы он сдуру не наделал лишних телодвижений, и только к вечеру отправил к нему Экзарма с подробным письмом и десятком всадников. У главы клана Фарнакидов достаточно своих людей, но помощь в таких делах лишней не бывает.

«Надеюсь, он воспринял мое письмо всерьез!» – ворчу про себя, разглядывая двор.

Пока не вижу и не слышу даже намека на присутствие чужих, но ночь только началась, и все еще впереди.

Смотреть в темную пустоту мне быстро надоело, и я опускаюсь на корточки у соседней стены. Откинувшись спиной, прикрываю глаза. Наблюдателей и без меня хватает!

Чутка прикемариваю, но мгновенно просыпаюсь, как только рядом со мной присаживается Зенон.

– Что? – еле слышно шепчу в ответ на прислоненный к губам палец и слышу от него такое же шипение.

– Кажись, началось!

Аккуратно, стараясь даже не дышать, вновь подбираюсь к дверной щели и смотрю на двор. Сначала вроде бы ничего подозрительного не вижу, но тут слышу приглушенный шорох и, приглядевшись, начинаю различать темные силуэты у ворот.

«Ага, – успеваю сыронизировать про себя, – вот вам и ниндзя, а вы говорили, не будет!»

Темные тени уже подняли лежащий на створках запор, и в распахнутые ворота тут же устремились напрошенные гости.

Пытаюсь навскидку их пересчитать.

«Один, два, три…!» – раза два сбиваюсь, но с допустимой погрешностью останавливаю счет на тридцати пяти.

Одетые в темные плащи фигуры быстро бегут через двор к дому, блокируя все выходы из него и не отвлекаясь на другие помещения.

Численность врага меня успокаивает: ведь у меня под рукой, не считая стрелков на крышах, почти семьдесят бойцов. Едва успеваю об этом подумать, как из ворот появляется еще с десяток. Эти идут уже не таясь, с факелами в руках. Отсвет пламени играет на начищенной бронзе доспехов и шлемов.

«Вот это уже хуже!» – мрачно бормочу про себя.

Этот десяток явно из сотни наемных тяжелых гоплитов. Вояки опытные! В ночном плотном бою каждый из них стоит троих моих «необстрелянных» бойцов.

Вижу, как командир этой десятки осмотрелся по сторонам и тоже двинулся к дому. Его коринфский шлем, сдвинутый на затылок, говорит, что он не ждет боя прямо сейчас.

В дверь дома уже загрохотали удары, и я вглядываюсь туда, где, по-моему, должен находиться Эней. Грек командует всей обороной, и я ему полностью доверяю.

Проходит еще мгновение, и, словно услышав мое беспокойство, ночную тишину разрывает вопль боли. Схватившись руками за торчащую из горла стрелу, десятник гоплитов падает на землю.

Этот крик прозвучал как сигнал к атаке, и на головы незваных гостей со всех сторон посыпались стрелы. Рассыпанные по двору темные фигуры отчаянно заметались, ища укрытия от смертоносного дождя, а отряд гоплитов, наоборот, сжался в комок, как потревоженный еж. Ощетинившись копьями и закрывшись щитами, он приготовился встретить атаку противника, но Эней не торопится.

Обстрел врага продолжается, и если я сомневался в стойкости своих ребят в лобовой атаке, то в том, что они – лучшие лучники в этой части света, у меня сомнений нет.

Невидимые противнику стрелки выцеливают свои жертвы наверняка, и почти каждая стрела находит свою цель. Это наводит ужас на нападающих, и те, кто поближе к дому, пытаются укрыться от стрел внутри его стен.

Через минуту отряд темных плащей почти весь скрылся в доме, а вот гоплитам не так повезло. Они стоят посреди двора, и, даже закрывшись со всех сторон щитами, все равно несут потери. Им понятно, что надо срочно уходить с этого места: либо вперед к дому, либо назад к воротам. Вопрос только – как? Ведь у них уже один убитый и трое тяжелораненых. Их ведь не бросишь, а тащить с собой – пробел в обороне.

Обстрел не стихает, и понимание, что с каждой секундой раненых может стать еще больше, вынуждает гоплитов принять интуитивное решение. До самого ближайшего строения шагов двадцать пять-тридцать, и они начинают пятиться к нему, надеясь найти там укрытие.

Решение для них губительное, поскольку именно в этом амбаре прячется полусотня Энея.

Гоплитам остается шагов пять до закрытых ворот амбара, когда они распахиваются и оттуда выскакивает Эней во главе своих бойцов. Наемники – опытные воины, и броня у них покрепче, чем у моих парней, но эффект неожиданности и подавляющее численное превосходство делают свое дело. Удары сыпятся на тяжелую пехоту со всех сторон, и из семерых вояк в считанные секунды на ногах остаются лишь трое. Они бросают оружие, но по инерции еще один из них успевает получить удар мечом, прежде чем Эней останавливает избиение.

В скрытом резерве уже нет смысла, потому как бой стих, а остался только осажденный в нашем доме противник. Поэтому я резко распахиваю двери и выхожу во двор. За мной выбегают Зенон и его парни.

Тут же приказываю ему построить бойцов в три шеренги напротив входа в дом и приготовиться к бою. Пока ребята строятся, ору лучникам на крышах, чтобы они быстро спускались и брали под обстрел все окна и черный ход нашего дома.

Нам на руку, что каждый греческий дом, каждое поместье строится как крепость. По наружному периметру – только забор или глухие стены дома и других хозяйственных построек. Выйти из любого помещения через дверь или окно можно только во внутренний двор, а наружу – лишь через крышу. Только вот крышу надо сначала разобрать, а потом еще и прыгать с нее. Высоко, и вариант с удачным приземлением невелик. Тут же камни кругом!

Поэтому осажденным принять решение, что делать, непросто. Пробиваться? Так себе затея: сколько их и сколько нас. Бежать?! Я уже говорил – тоже не так просто, как кажется.

В общем, наши «друзья» промедлили с бегством, и это окончательно лишило их выбора. Отряд Энея закончил с гоплитами и присоединился к нам. Теперь наше численное превосходство такое, что позволяет мне послать отряд к обратной стороне поместья – единственному месту, где противник может попытаться сбежать через крышу.

С этого момента можно уже не торопиться, и я начинаю думать о том, что делать дальше. Быстро пересчитываю трупы в темных плащах, валяющиеся перед домом.

«Один, два… пять!» – вспоминаю, сколько я насчитал вначале, и делаю неутешительный вывод, что в доме засело около тридцати отчаянных головорезов, которым нечего терять.

Поворачиваюсь к мрачно смотрящему на дом Энею.

– Что будем делать?

Вместо ответа тот хмурит брови и говорит то, что и так понятно.

– Ежели штурмовать дом, то ребят своих немало положим! В темноте, в узких коридорах! Тут опыт нужен.

Я с ним полностью согласен, но и возможности брать крепость измором у нас нет. Время есть только до утра, иначе вся затея летит к черту.

Неожиданно мне в голову приходит идея, и, задрав голову, я кричу в окна верхнего этажа дома:

– Эй, вы там! Выходите, потолкуем!

Эней кидает на меня вопросительный взгляд, мол, о чем с ними говорить?! Не отвечая, киваю в сторону дома.

– Пойдем пообщаемся с незваными гостями!

Тут же, словно услышав меня, скрипнула дверь парадного входа, и на крыльцо вышли трое. Ничего не говоря, они застыли на крыльце темными фигурами.

Решительно иду к ним и по пути беру горящий факел у одного из своих бойцов. Эней шагает следом за мной, и мы останавливаемся в пяти шагах от крыльца.

Без лишних прелюдий я кричу стоящей там троице:

– Сдавайтесь! Вы же видите, сопротивление бесполезно!

В ответ прилетает довольно нагло и самоуверенно:

– Откройте нам проход к воротам, и мы уйдем! Так всем будет лучше! А нет – тогда заходите! Может, и одолеете, только знайте – ваших тоже поляжет немало!

Чувствуется, что они успели посчитать наши силы и понимают: для штурма нас маловато. Это укрепило их уверенность, как и то, что рано или поздно к ним должна подойти подмога, и ее надо просто дождаться.

Переглянувшись с Энеем, я окончательно утверждаюсь в принятом решении и, вместо ответа, размахнувшись, кидаю в окно горящий факел. Оттуда почти сразу же потянуло гарью, и, оттягиваясь назад, я кричу ошарашенной троице на крыльце:

– Либо сейчас вы потушите огонь и выйдете с поднятыми руками, тогда я обещаю всем сохранить жизнь, либо мы подожжем дом со всех сторон, и вы все равно выйдете, но тогда прощения вам уже не будет. – Для убедительности показываю на лежащие мертвые тела. – Вы еще им позавидуете, потому как ваш путь в царство Аида будет долгим и мучительным! Выбирайте!

На всякий случай быстро отходим назад, и я приказываю парням с факелами подойти ближе к дому. Те делают несколько шагов вперед, окружая дом огненным кольцом, а я вновь кричу осажденным:

– Считаю до десяти, потом пощады не ждите!

Тут же начинаю громко и отчетливо:

– Эна, Дио, Триа… – На цифре «экси» появился первый сдающийся и демонстративно бросил меч на мраморные плиты двора.

Я продолжаю считать, и на счет «эниа» выходят уже все двадцать девять человек. Мечи и ножи с металлическим лязгом валятся в кучу, а мои парни тут же начинают вязать пленных.

***

Спуск с горы упирается в зеленую равнину с домиками ферм, желтеющими квадратами полей и зеленью садов. Река Каик, поблескивая синей извилистой лентой, пересекает ее с севера на юг, добавляя в общий пейзаж еще большей безмятежности. Ничто не указывает на присутствие здесь каких-либо войск, и даже на дороге, что тянется через всю долину серой пыльной полосой, в этот час никого.

Именно на этот тракт и указывает мне сейчас Патрокл.

– Это единственный путь на Гамбрий, другого нет. – Он сдвинул шлем на затылок и почесал испещренный морщинами лоб. – Разминуться невозможно! Думаю, «наши друзья» скоро появятся.

Я молча киваю, думая о своем. Прошло всего два дня с той ночи, когда я чуть не спалил наш с «мамочкой» единственный дом. После того как повязали наемников, я допросил несколько человек, и из них выяснилась неприятная вещь: троих бойцов они отправили на ближайшую ферму за лошадьми, и те должны были подойти к поместью чуть позже.

Сомнений не возникало: раз эта заблудшая троица в поместье так и не появилась, то, скорее всего, они услышали шум боя и решили свалить от греха.

«Если они побежали в Пергам, – решил я тогда, – то Ономарх уже предупрежден о неудаче покушения, и взять его тепленьким не удастся».

Тем не менее я приказал Энею мчаться в город и арестовать, если удастся, Ономарха, Никанора, Эвита и еще десяток их самых ближайших сторонников. На двух последних у меня доказухи не было, но кто знает, что мне расскажут пленные. В таком случае, как вооруженный переворот, нейтральных людей не бывает, как и презумпции невиновности. После того, что случилось этой ночью, ареопаг вряд ли за них заступится. Если они не замазаны и доказать их причастность к мятежу не удастся, то потом отпустим. Пока же, как минимум, не будут мешаться под ногами. Да и другим членам совета наука – можно и самим на их месте оказаться!

К утру выяснилось, что Ономарху и Никанору удалось сбежать. Эвита взяли, но тот клялся, что знать ничего не знал. У Шираза эта ночь прошла не так удачно, как у нас, и, хотя нападавшим взять дом Шираза не удалось, там был настоящий бой с десятками погибших с обеих сторон. С рассветом сражение закончилось. Наемники отошли, а разгневанный Шираз устремился в город. Там тут же начались повальные аресты людей Ономарха и Никанора. Несколько десятков их сторонников бросили в темницу, а остальные члены кланов Тарсидов и Полиоркетов закрылись по своим домам и приготовились к дальнейшим погромам.

К полудню я сам приехал в Пергам с отрядом своих бойцов и уговорил разбушевавшегося архонта повременить с казнями. Ставить город на дыбы было не ко времени. Из допроса пленников выяснилось, что отряд наемников должен был выступить на Пергам уже в то утро. Сбежавшие Никанор и Ономарх, наверняка, устремились ему навстречу, и теперь там знают о том, что случилось в Пергаме. Захотят ли наемники идти на город, когда мятеж начался так неудачно? На этот вопрос ответа пока не было, но я не сомневался, что беглецам удастся уговорить Гекатея на захват Пергама.

Именно на это я и упирал в разговоре с «дядюшками» и другими старшинами клана Фарнакидов.

– При том разброде и шатании, что царят сейчас в городе, – резал я им правду-матку, – организовать отпор такой силе, как две тысячи наемников, практически невозможно. Никанор и Ономарх это знают и будут давить на сей факт, обещая воинам и их таксиарху всё что угодно, ведь терять им уже нечего, на кону стоит их жизнь.

Эти аргументы почти убедили Шираза и других унять свою жажду мщения и начать готовить город к обороне. Они все понимали правоту моих слов, но признать, что какой-то сопляк говорит дело, а они, умудренные опытом государственные мужи, поддались эмоциям, было нелегко.

Возразить мне им было нечего, и большинство угрюмо промолчали, лишь «братец» Фарнабаз не сдержался и запальчиво выкрикнул:

– Что ты раскомандовался?! Указываешь тут, что нам делать, а чего нет! Сам-то ты где этой ночью был? Когда мы сражались с мятежниками, тебя что-то видно не было! А сейчас примчался и жить нас учишь! Лучше скажи нам, где сейчас твои воины?

С кем он там сражался – не знаю, пусть это останется на его совести. Ни отвечать, ни тем более спорить с ним я не стал, а перевел жесткий взгляд на старшего Шираза.

– Советую вам все же прислушаться к моему совету и начать укреплять акрополь и завозить туда запасы. Я же со своим отрядом пойду навстречу наемникам и постараюсь их задержать. Это даст вам время подготовиться!

Сейчас, слушая Патрокла, я невольно улыбаюсь, вспоминая, как, переступив с ноги на ногу, Шираз утвердительно кивнул.

– Хорошо! Ты прав, Геракл, не время для разборок – надо готовиться к встрече врага. – Только сказав это, он помягчел лицом и протянул мне открытую ладонь. – Задержи их сколько сможешь!

В тот день, пока я общался с родней, Эней, Экзарм и Патрокл готовили наш отряд к выступлению. Так что, когда я вернулся в лагерь, всё было уже готово, и мы выступили немедленно. Первой ушла вперед разведка – два десятка всадников из илы Клита. За ними в конном строю – остальные шесть ил, а замыкающим двинулся караван вьючных лошадей с продовольствием на пять дней.

Почему на пять? Ну, сколько нашлось под рукой, то и взяли! Хотя, с другой стороны, если за пять суток ситуация не разрешится в нашу пользу, то, скорее всего, продовольствие нам уже не понадобится. Мертвым оно ни к чему!

Выдвинулись мы ближе к вечеру, а наутро пришло известие от разведки. Посыльный от десятника Дамиса сообщил, что наемники снялись с лагеря и пошли по основной дороге на Пергам. Сам Дамис остался там и продолжил вести скрытое наблюдение.

Тут же собрали совет, и Патрокл, как самый знающий эту местность, заявил:

– Эта дорога с Гамбрия на Пергам мне знакома. Я считаю – лучше всего встретить наемников в долине реки Каик, там есть брод; вот после переправы нам бы их и приголубить.

Эней и Экзарм молчаливо согласились с Патроклом, а я лишь одобрил общее решение.

– Добро, так и сделаем!

За полдня мы вышли к долине, и вот она – прямо перед нами. Навскидку – километров пять-шесть открытого пространства, а противника нигде не видно.

Я все еще всматриваюсь вдаль, словно надеясь получить там доказательство того, что мы не ошиблись с выбором места встречи. Ничего так и не увидев, поворачиваюсь к подъехавшему Энею, а тот, глянув на идущее к закату солнце, авторитетно изрек:

– Скоро вечер, а в темноте переправляться через реку никто не будет. Считаю, Гекатей выведет свое войско в долину утром, чтобы переправиться засветло. – Он еще раз посмотрел на солнце, потом на меня и добавил: – Нам бы тоже надо вставать на ночлег.

Глава 4

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Солнце еще не поднялось над цепочкой гор на горизонте, когда дозорный уже разбудил меня.

– Вставай, Геракл! Наемники заходят в долину.

Вскакиваю как на пружине. Вокруг меня уже суета, посыльные снуют туда-сюда, а бойцы седлают коней и строятся по илам на опушке леса. Быстро цепляю пояс с мечом и беру в руки секиру.

Тут надо сказать, что с этим оружием я тренируюсь последние полгода. Почему я вдруг, так внезапно, решил дополнить свой арсенал? Да все просто! Как всегда, помог случай! На одном из занятий с катафрактами я в очередной раз не без гордости отметил, что моих всадников не пробить существующим ныне оружием. Подумав так, я тут же взглянул на ситуацию с другой стороны и спросил себя: «А чем ты будешь пробивать тех же тяжелых гетайров?» И тут мои знания военной истории подсказали, что в столкновении двух тяжело бронированных всадников лучшего холодного оружия, чем секира, придумано не было.

Поскольку такой тяжелый двухсторонний топор на длинной рукояти для местных – оружие непривычное, да и дорогое, я пока не включил его в стандартное вооружение.

«Для начала, – подумалось мне тогда, – попробуем в единственном экземпляре, а там видно будет!»

Сейчас, стоя в полном вооружении и с секирой в руках, я вскидываю взгляд в поисках Гуруша.

Он еще только подходит, держа в поводу двух лошадей – Софоса и Аттилу.

– Кого седлать, молодой господин? – с свойственной ему вальяжной медлительностью спрашивает он, и мне очень хочется дать ему затрещину.

«Его преподобие Гуруш интересуется! – со злым сарказмом передразниваю его про себя. – Кого седлать? А если бы сейчас реально каждая секунда была на счету?!»

Вслух же только вздыхаю и киваю на молодого трехлетнего жеребца.

– Аттилу седлай!

Софоса отправлять в бой нельзя, он для этого слишком мудр и философски настроен. Другое дело – жеребец со странно звучащей для греко-македонского уха кличкой Аттила! Это я его так назвал, потому что он молод, горяч и зол как черт. Ему в драку самому хочется, даже понукать не надо. Аттила – чистокровный ахалтекинец, но рожденный в моей конюшне. Это тоже своеобразное достижение, стоившее мне немало сил и золота!

С того самого дня, когда мне повезло купить пару жеребцов этой породы, я ставлю только на их разведение. По сути, это единственная крупная порода лошадей в этом времени; все остальные, по меркам двадцать первого века, – какие-то недомерки, ростом с пони и выглядят как пони! Разве что арабская и нисейская породы еще недурны, но тоже уступают ахалтекинцам в росте. Я плачу втридорога за каждого чистокровного жеребца, и их везут специально для меня с восточного побережья Каспия, с того места, что когда-то назовут Туркменией.

Гуруш неторопливо, но обстоятельно седлает жеребца, а я, глядя на его размеренные движения, думаю, что надо бы взять в стремянные кого-нибудь поживее. Тут, правда, та же напасть, что и с Софосом. Аттила хоть и не философ, но капризов у него не меньше! Ему тоже не все равно, кто за ним ухаживает. Он с самого рождения признает только меня и Гуруша, и никого другого даже к стойлу не подпускает. Я же говорю, зол как черт!

Подумав, что Аттилу я ни за что не отдам и придется все же терпеть Гуруша, решаю не ждать и отправляюсь на своих двоих в поисках Энея или Патрокла. Нахожу их обоих стоящими у кромки леса.

Подхожу ближе, и после приветствий Эней показывает на противоположный край долины.

– Как я и говорил, Гекатей начал движение с рассветом.

Смотрю туда, куда он указывает, и вижу крохотные прямоугольники марширующей пехоты. Они выходят из леса на дальнем восточном склоне и движутся по дороге к реке. Лучи встающего солнца отражаются в начищенной бронзе, а поднятые вверх наконечники длинных пик плывут в облаке пыли, как торчащие вершины мертвого леса.

Я смотрю на них, а Эней продолжает:

– Думаю, нам надо выдвинуться к реке и атаковать, как только переправится первая синтагма. Скинем ее обратно в воду, и это надолго отобьет у воинов Гекатея желание перейти реку.

Пока грек говорит, я думаю о том, что он прав, только если главная и единственная цель для нас – задержать наемников. У меня же в голове крутятся совсем другие мысли.

«Вон шагает уже нанятое, вооруженное, но совершенно бесхозное войско! – говорю я себе, глядя вдаль. – Надо бы прибрать его к рукам! Но как?!»

Я понимаю, что этим воинам, как и их командиру, много чего пообещали. Еще больше они рассчитывают получить, взяв Пергам на щит. Сейчас они ослеплены посулами и надеждами поживиться в захваченном городе; уговорить их вернуться к исполнению взятых на себя обязательств практически невозможно. Чтобы в головах этих воинов просветлело и появились трезвые мысли, одних слов маловато. Нужно задать им хорошую трепку, такую, чтоб проняло, чтоб до кровавых соплей, – тогда можно будет с ними разговаривать.

«Если загнать их на ту сторону реки, – продолжаю размышлять я, – то это их задержит, но в целом мало что изменит. Их вожди продолжат промывать им мозги, кормить обещаниями и призывать к походу на Пергам. Они начнут искать пути обхода, пробовать пробиться в лоб и так далее. Если им этого не удастся, то через какое-то время, когда им жрать станет нечего, они поймут, что сглупили. А если все же удастся прорваться?! Их больше, чем нас, в четыре раза; нам просто физически не уследить за всем. Какие-то отряды прорвутся, зайдут нам в тыл, и тогда придется отходить к Пергаму, а там уж запах близкой добычи окончательно сведет наемников с ума!»

Понимаю, что доводить до этого нельзя; наоборот, мне нужно, чтобы наемники как можно быстрее протрезвели и вспомнили о чувстве долга и обязательствах. То бишь о том, что служить надо тому, кто им платит, а платит им город Пергам, другими словами – «мой дорогой дядюшка» Шираз.

«Надо не просто остановить наемников, а устроить им настоящий разгром. – Ставлю окончательную точку в своих размышлениях. – Тогда осчастливленный город Пергам будет рад отдать мне остатки этого отряда, а я взамен пообещаю увести опасный контингент подальше от города. Думаю, пергамцы будут настолько рады избавиться от опасного соседства, что будут готовы даже доплатить за это!»

Эней уже закончил говорить, а я все еще молчу в задумчивости, и он трогает меня за плечо.

– Так что ты думаешь, Геракл?

Чувствую, что мое решение им не понравится, и тем не менее огорчаю их обоих.

– Я думаю, что мы не будем мешать и дадим им полностью переправиться на западный берег.

Эней впивается в меня непонимающим взглядом, и я разъясняю:

– Что сделает Гекатей, увидев на горизонте наши конные сотни? – спрашиваю я и устремляю взгляд на Патрокла.

Тот отвечает не думая:

– Выстроит фалангу так, как его учили. У него под рукой полноценный таксис в сто двадцать пять лохосов (лохос – ряд в шестнадцать воинов) – и сотня тяжелых гоплитов. Значит, построит фронт в семь синтагм (синтагма – квадрат 16 воинов на 16), а гоплитов отведет в резерв на правый фланг и будет ждать нашей атаки.

Бросаю довольный взгляд на Энея:

– Ну вот, что тебе еще надо?! Они будут стоять и ждать, а мы проделаем с ними то, что не так давно демонстрировали Эвмену.

Грек, нахмурившись, молчит, зато я слышу голос подошедшего со спины Экзарма:

– Я за!

Поворачиваюсь назад и упираюсь в сияющую физиономию массагета.

– Дозволь мне повести воинов! – Раскосые глаза массагета засветились беспощадной решимостью. – У меня давно уже руки чешутся!

Тут он зыркнул на Энея и Патрокла:

– Показать кое-кому, что такое настоящая конница!

Было понятно, что это привет из прошлого, и массагет имеет в виду всех греков и македонян вместе взятых. Македонец Патрокл тут же завелся в ответ:

– Видали мы вашу хваленую конницу в Бактрии! – Он вскинулся на Экзарма. – Бежали от нас как степные лисы!

– Да потому что… – взъярился навстречу массагет, но я жестко осадил и того и другого:

– Ну-ка, заткнулись оба! – Бросаю злой взгляд на обоих. – Пока вы служите мне, будьте добры уважать друг друга, а нет… так скатертью дорога! Я не потерплю свары в своем лагере!

Моя вспышка гнева произвела впечатление, и оба моих военачальника пристыжённо замолкли. Удовлетворившись их показным смирением, перевожу взгляд на Энея:

– Ну так что, ты согласен?

Тот задумчиво наморщил лоб и кивнул в сторону противника:

– У Гекатея опытные вояки, и их в четыре раза больше, а у нас – зеленая молодежь. Да и расстреливать соломенные чучела – это одно, а схватка с боевой фалангой – это совсем другое.

Я разделяю опасения грека, но кто не рискует, тот не… Поэтому беру палку и начинаю рисовать на земле:

– Согласен, риск велик, но мы сделаем вот так!

***

Первая конная сотня выкатилась из леса и так же неторопливой рысью двинулась в сторону реки. За первой илой пошла вторая, третья, и последней – шестой – тяжелая полусотня в полной броне.

Я еду впереди илы тяжелой конницы вместе с ее илархом Зеноном, Энеем и Патроклом. Экзарму, как он и просил, я поручил вести первую сотню и руководить всей атакой.

У противника нас сразу заметили, и там началась суета. Видно, что Гекатей не сильно утруждал своих бойцов тренировками, и до идеальной отлаженности перестроений им далековато. Правда, опыт берет свое, и неразбериха длится недолго. Три десятка всадников в блестящих доспехах определяют правый фланг, и о него начинают выстраиваться квадраты синтагм. Дело упрощает то, что походная колонна двигалась уже поделенной на отдельные лохосы, и командирам остается лишь перестроить растянувшуюся колонну в широкий фронт.

Экзарм следует строго оговоренному плану и ведет первую сотню неспешной рысью, давая противнику время спокойно построиться. Проходит навскидку где-то с полчаса, и пехотный таксис выстраивается по всем правилам македонской военной выучки. Четкие коробки синтагм растягиваются поперек долины, перекрывая почти треть неширокой низменности.

Я помню, что каждая синтагма – шестнадцать воинов по фронту и шестнадцать в глубину. Это упрощает подсчет, и я быстро пересчитываю плотные пехотные квадраты.

«Семь! – произношу про себя и, перемножив, получаю общую численность фаланги. – Тысяча семьсот девяносто два!»

Колонна моей конницы сильно растянулась, и Экзарм с первой илой уже в долине, а я с тяжелой полусотней еще на склоне. Зато отсюда сверху мне хорошо виден весь серый фронт фаланги, лес поднятых вверх копий и группа всадников на правом фланге. Над ним блестит позолотой значок таксиарха, показывая мне, где находится Гекатей.

За этой кавалерией, чуть позади фаланги, видна выстроенная в четыре шеренги сотня тяжелых гоплитов. Эта пехота, как и всадники, сильно отличается от общей серой массы фалангитов бронзовым блеском своих доспехов и шлемов.

«Итак, – мысленно поздравляю себя, – все как я и предполагал. Вот что значит таксиарх – настоящий македонец: ни малейшего отклонения! Классическое построение фаланги и мобильный отряд бронированной пехоты именно на правом фланге. Все как у Великого Александра! Кто ж спорит с Великими!»

Сейчас от нашей первой сотни до ближайшей шеренги наемников примерно шагов пятьсот. Экзарм по-прежнему идет рысью, и фаланга стоит довольно вольно; расстояние между фалангитами – примерно в два шага.

Прикидываю на глаз общий фронт противника, и получается где-то двести пятьдесят – двести семьдесят шагов. По обоим флангам до поросших лесом склонов – примерно такое же расстояние, но обойти их вряд ли удастся. Таксиарх Гекатей – опытный полководец и специально выбирает место, где справа от него змеится трещина оврага, а слева – заросли кустарника.

Отмечаю для себя разумность действий командира наемников, но сейчас это не имеет значения. Я не собираюсь охватывать их фланги; у меня совсем другая задумка, и мне видно, что Экзарм уже начал ее исполнение.

До противника остается шагов триста, и первая ила, вытянувшись в одну линию, останавливается. Вторая сотня выстраивается рядом, продолжая ту же шеренгу. Теперь фронт конницы примерно равен фронту фаланги. Третья и четвертая илы строятся в такую же линию, но в сотне метров позади первой. Пятая сотня встает еще на сто шагов дальше.

Я останавливаю тяжелую полусотню на небольшой возвышенности, что вспухла пологой волной примерно в версте от строя фаланги. Едва остановились, как трубач выдувает «готовность».

Это сигнал для Экзарма, и в подтверждение того, что он принят, от первой линии несется ответный протяжный вой трубы.

Атака! Атака! Призывно ревет труба, и первая линия с места бросает коней в галоп.

Конница с гиканьем и свистом несется на врага, с каждым мгновением наращивая темп. Грохот копыт сотрясает землю, а фаланга отвечает на него спокойным и уверенным смыканием рядов.

Над стройными рядами пехоты летит отрывистый двукратный звук рога, и…

Шрр! – прокатывается эхом по долине; это звук бокового шага почти двух тысяч людей. Шрр! – слышится еще один шаг, и вот уже все синтагмы слились в один сплошной фронт, а фалангиты застыли плечом к плечу.

Вновь боевой рог оглашает долину, и под грозный шорох опускаются длинные сарисы первых пяти шеренг. Всего на три счета фаланга сливается в единый монолит и ощетинивается, как дикобраз, непроходимым лесом смертоносных жал.

Вся эта грозная слаженность производит впечатление и словно бы насмехается над любым противником: «Мол, давай, попробуй, возьми нас!»

Пробить эту стену действительно невозможно: ведь каждого вражеского воина одновременно атакует сразу пять копий, и защититься от всех пяти разом невозможно. К счастью для нас, мы не собираемся взламывать этот строй.

Фаланга полностью приготовилась встретить несущуюся на неё конницу, а та стремительно приближается. Каждый всадник первой линии уже натянул тетиву и наложил стрелу. С двухсот шагов звучит команда Экзарма, и следует первый залп. Две сотни стрел идут по навесной траектории и падают смертоносным дождём куда-то в центр фаланги.

Крики раненых тут же оглашают долину, и я с некоторым злорадством отмечаю про себя: «Вот оно, слабое место фаланги! По краям она крепка как камень, а внутри – мягкая и уязвимая!»

И действительно, в македонской фаланге первые две шеренги имеют щиты, а все последующие – нет. Чтобы держать и орудовать шестиметровой сарисой, нужны обе руки; одной, точно, не справиться. Значит, щит держать нечем! Его даже на шею не повесишь – ведь строй очень плотный, а круглый македонский щит слишком большой и будет мешать действовать копьём.

За первым залпом пошел второй, но фаланга лишь плотнее сжимается, а раненых и убитых сменяют бойцы из задних рядов. Каждый воин в строю, стиснув зубы и выставив копье, ждет столкновения, примиряясь с потерями и готовясь принять удар. В этот момент они все думают только об одном – вот сейчас эти твари напорются на наши копья, и уж тогда отольются им наши слезы.

Оскалившись, жеребцы летят прямо на выставленные копья, и кажется, столкновение неизбежно, но вновь звучит труба, и вытянувшиеся в линию илы вздыбливают коней в тридцати шагах от фаланги. Озверевшие жеребцы скалят зубы и грызут удила, но слушаются своих седоков, а те продолжают стрельбу, но теперь уже выцеливая в упор первую шеренгу врага.

Вторая линия конницы останавливается по тому же сигналу трубы, выдерживая заданную дистанцию. Ее залпы идут уже навесом на задние шеренги фаланги.

Последняя линия, состоящая только из одной илы, встает еще чуть дальше и также навесом начинает засыпать внутренние ряды фалангитов. Такая расстановка в стиле слоеного пирога выбрана мной для того, чтобы стрелы летели по разным траекториям и было сложнее их отражать.

Смертоносный град сыпется на фалангитов, нанося весьма ощутимые потери, ведь, спасибо казначею Эвиту, на них почти никакой защиты, кроме шлема и льняного панциря. Первые три шеренги еще кое-как спасаются за своими щитами, но задним совсем худо. В таком плотном строю каждая стрела находит свою жертву. И пусть далеко не каждая убивает, но хоть какую-то рану да наносит.

Такое кровопускание уносит силы и выбешивает фалангитов, но что делать с этим, они не понимают. Команды на атаку нет, значит, надо стоять и просто умирать под вражеским обстрелом.

Не трубят же атаку, потому что их командир тоже не понимает, что предпринять. Всё, чему учили его учили, говорит: «Надо атаковать!» – но жизненный опыт подсказывает, что неразумно использовать резерв в самом начале сражения. К тому же атаковать сотней пехоты пять сотен конницы – это чистое самоубийство. Я прямо чувствую, как он скрежещет зубами и не может ни на что решиться.

Поскольку на поле боя ничего не меняется, делаю вывод: Гекатей выбрал ожидание, мол, должны же у них закончиться стрелы! К сожалению для него, в этой игре козыри тоже на нашей стороне.

Даже не торопясь, мои стрелки опустошили колчаны за пять-шесть минут, и стрельба затихла. Стоящие в строю фалангиты вздохнули было с облегчением, но радость их была недолгой. На их глазах пять всадников с каждой илы развернули коней и погнали их к моей импровизированной ставке. Здесь, за строем тяжелой конницы, стоят вьючные лошади с полными мешками стрел.

Получив по паре мешков, всадники тут же поворачивали обратно. Там каждый из них проехался вдоль строя своей сотни, раздавая стрелы своим товарищам. Всё это происходит на глазах у стоящих и истекающих кровью фалангитов. Они видят неторопливые и уверенные действия моих стрелков, и каждое из них говорит им: даже не надейтесь, что всё закончилось, всё еще только начинается!

Выдержать такое психологическое давление непросто, а когда в тебе ещё торчит обломок стрелы, то крайне непросто. За пять-шесть минут мои всадники выпустили по фаланге пятнадцать тысяч стрел, и, несмотря на такой расход, мы преспокойно заполняем колчаны по новой. Заполняем уверенно, без суеты, словно мы готовы обстреливать их бесконечно, и это, вместе с собственным бессилием, доводит фалангитов до исступления. Ведь даже если кто-то не ранен, то всё равно рядом с ним стоит истекающий кровью товарищ, и это давит на психику, крича: «Следующий – ты!»

Наверное поэтому, едва вновь полетели стрелы, как Гекатей не выдержал и повёл свою гвардию в атаку.

С правого фланга противника рванулись вперёд три десятка всадников в блестящих доспехах, а вслед за ними двинулись и стройные шеренги тяжелых гоплитов.

Этот бронированный кулак устремился смять стрелков первой линии, но те прыснули от него в стороны, словно стайка мелкой рыбешки от зубастой акулы. Увлечённые азартом всадники в начищенных панцирях погнались за беглецами, разгоняя по пути вторую и третью линии. Успех окрылил атаку, но догнать она никого не смогла. Лошади у меня лучше, да и стоящий в стременах всадник управляет конём быстрее и маневреннее. Мои стрелки играючи ушли от атакующей кавалерии, а та в азарте погони совсем забыла, что гоплиты в броне и с тяжелыми щитами так быстро бегать не могут.

Со своей высоты вижу, как три десятка тяжелой конницы противника всё больше и больше отрываются от своей пехоты, а выдохшиеся шеренги гоплитов уже окончательно перешли на шаг.

Всадники с высокими гребнями на шлемах, опьянённые успехом, мчатся прямо на меня. Впереди всех в красном плаще, скорее всего, Гекатей, за ним его оруженосец со штандартом. До них, навскидку, уже шагов триста пятьдесят, и я поворачиваюсь к стоящим за моей спиной катафрактам.

– Ну что, друзья! – встречаю горящие нетерпением глаза и кричу так, чтобы меня слышали все. – Пришло ваше время показать всем, чего вы стоите! В атаку!

В ответ Зенон выхватил из ножен саблю и вдруг выкрикнул совершенно неожиданный для меня клич:

– За царя! За Геракла! – Сверкнув высоко поднятым клинком, он пришпорил коня и рванул с места в карьер.

– За Геракла! – Бросая коней в галоп, вся ила подхватила клич своего командира.

Разворачиваясь лавой, полусотня пошла навстречу противнику и, налетев на него лоб в лоб, прошлась по панцирному десятку как коса по зелёной лужайке. Столкнувшись копье в копье, упирающиеся в стремена катафракты даже не почувствовали настоящего сопротивления. От их ударов вражеские всадники валились на землю, как соломенные чучела на учениях.

Тут ведь как: два всадника, атакуя друг друга, должны рассчитывать свой удар так, чтобы не только поразить врага, но и самому не слететь с лошади. Ведь отдача прямо пропорциональна силе удара. В таком бою, при всех прочих равных условиях, выигрывает всегда тот, кто уверенней держится в седле. У него удар и вернее, и сильнее, да и сам он устойчивее на лошадиной спине. Поэтому стоящий в стременах всадник, подпертый высокой лукой седла, имеет огромное преимущество перед просто сидящим на лошади человеком. Примерно как стоящий во весь рост боец перед противником, ползающим перед ним на коленях.

Со своего места я вижу, как после столкновения только тройка вражеских всадников осталась в седле. Эти трое сразу же попали в полное окружение, и удары посыпались на них со всех сторон. Вот уже только один пышный гребень виднеется среди моих стандартных шлемов, но и он долго не продержался. Мгновение – и последний тоже повалился в истоптанную копытами траву.

Пока шло столкновение конницы, шеренгам гоплитов пришлось развернуться вдоль строя, дабы не оставлять у себя в тылу расступающихся перед ними стрелков. Стремительность движения и постоянные маневры полностью поглотили внимание тяжелой пехоты, и воины даже не заметили, как в одно мгновение была смята прикрывающая им фланг конница. Они осознали это только тогда, когда им в тыл ударила тяжелая кавалерия катафрактов.

Едва это случилось, как отступавшие перед ними стрелки развернулись и накинулись на них со всех сторон. Бой мгновенно принял совсем другой оборот, и бронированная пехота завертелась, как раненый буйвол в окружении стаи волков. Удары длинных кавалерийских пик посыпались на сжавшиеся в круг шеренги, и гоплиты начали нести прямо-таки катастрофические потери. К их чести, они всё же не дрогнули, а сохранили строй. Сжавшись в комок, они укрылись за щитами и ощетинились жалами копий. Из плотного строя пехоты в стрелков полетели дротики, и впервые с начала боя я увидел, как падают с коней мои бойцы.

«Это уже лишнее!» – бормочу про себя и командую трубить отбой.

Глава 5

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Вой трубы заставляет стрелков прекратить кошмарить гоплитов и отойти на безопасное от их дротиков расстояние. Остаток тяжелой пехоты все еще в кольце моих всадников, но побоище прекратилось.

Разгром трех десятков «храбрых рыцарей» и сотни гоплитов произошел так быстро, что фаланга не успела даже тронуться с места. Ее командиры, не получив от Гекатея прямого указания атаковать, предпочли не спешить и упустили момент, когда еще могли помочь своим. Ситуация же на поле боя изменилась так стремительно, что бросаться в атаку теперь стало для них уже и неразумно, и крайне рискованно.

Пускаю Аттилу вперед, и застоявшийся жеребец берет с места в карьер. За мной срываются с места Эней с Патроклом и трубачом. Мы вчетвером мчимся через все поле, а надрывный вой трубы по-прежнему выдает «отбой». В этот момент взоры почти трех тысяч человек устремлены на нас.

Пролетаю мимо своих стрелков, мимо окруженных гоплитов и правлю прямо к фаланге. Сейчас этот ощетинившийся сарисами строй представляет для меня главную ценность. Я по-прежнему хочу переманить этих людей на свою сторону.

Вздыбливаю жеребца в пяти шагах от линии выставленных копий и кричу так, чтобы меня услышало как можно больше воинов:

– Ваши командиры вас обманули! Завлекли блеском золота, и вы поддались уговорам. Поддались и забыли о клятве, что давали городу Пергаму, нанимаясь служить ему. Это преступление заслуживает смерти!

Мои слова наемники встретили гулом неодобрения, но я перекрикиваю его:

– Заслуживает смерти! Но у вас есть шанс получить прощение! – Выдаю все возможные децибелы, благо голосом мое новое тело не обижено. – Те, кто вас обманул, лежат мертвыми!

– Вон там! – тыкаю рукой туда, где была разгромлена конница Гекатея. – Им нет оправдания, и воздалось по заслугам! Вы же можете еще спастись!

Беру краткую паузу и в наступившей тишине слышу нервное дыхание тысяч людей.

– Я прощу всех, кто поклянется служить мне и перейдет в мое войско!

Выкрикнув, смотрю на направленные в меня наконечники копий и вижу, как они медленно поднимаются вверх.

«Это хороший знак!» – иронично усмехаюсь про себя, но в это время кто-то из первых рядов вдруг выкрикивает:

– А ты кто?!

По нацеленным на меня любопытным взглядам вижу, что вопрос животрепещущий. Ведь действительно, меня никто не знает в лицо, да и в целом мало кто обо мне вообще слышал.

«Что ж, – мысленно перехожу свой рубикон, – пора выходить из тени!»

Решив, кричу прямо в лица стоящих передо мной воинов:

– Я, Геракл, сын и наследник Великого Александра! Я тот, с кем тень моего умершего отца говорит каждую ночь! Мой Великий отец направляет меня, и именно он говорит мне сейчас: прими этих заблудших воинов в свое праведное войско, и они будут служить тебе верой и правдой!

Смотрю на слегка ошалевших от моих слов фалангитов и даю им время на осмысление. Между чем и чем надо выбирать, для них очевидно: либо пойти служить этому странному парню, называющему себя царем и сыном Александра, либо продолжить бой, в котором, кроме смерти, ничего не ждет.

По уставившимся на меня глазам вижу, что большинство сделало правильный выбор, и кричу им требовательно и жестко:

– Так вы готовы служить мне так же преданно, как моему отцу?!

Я намеренно связываю себя с памятью Великого Александра, и мой ход приносит свои плоды. Сначала из строя донесся одинокий выкрик:

– Готовы!

Он, как камушек, покатившийся с горы, увлек за собой других, и вот уже из разных мест длинного строя слышатся крики:

– Готовы! Готовы! – Они не затихают, а множатся, и вскоре вся фаланга орет в один голос: – Готовы!

В этот момент очень вовремя и умело подстраивается Эней. В унисон с общим ором он кричит:

– Слава Александру! Слава царю Гераклу!

Этот вопль тут же подхватывает все шестнадцать шеренг фаланги:

– Слава Александру! Слава царю Гераклу!

***

Главная площадь Пергама заполнена народом так, что яблоку некуда упасть. Люди заняли не только саму площадь, но и крыши всех соседних домов. Мальчишки оседлали заборы и деревья, и все устремили свои взгляды на помост у здания ареопага. Сегодня – день казни, и все самое интересное будет происходить здесь.

Я стою вместе с Барсиной, «сводным братом и дядьями» на крыльце здания Совета. Перед нами полтора десятка широких мраморных ступеней, ведущих прямо к помосту, а за спиной – высокие колонны портика. На шаг позади нас выстроились остальные члены ареопага. Всего в Совете сейчас тридцать четыре члена; двух новых представителей еще не выбрали, а прежние, вон, стоят на эшафоте. В разорванных и грязных хитонах они жмутся друг к другу, бросая на толпу умоляющие взгляды.

Ономарх, Никанор и еще трое их сподвижников выжили в столкновении с катафрактами. Выбитые из седла, они получили лишь незначительные травмы и были пленены моими стрелками. Их судьба до вчерашнего дня была под вопросом, как и судьба таксиарха Гекатея. Жаркие дебаты в Совете велись с самого утра до полудня. Оба клана – Тарсиады и Полиоркеты – старались как могли отстоять своих вождей, но, как говорится, горе побежденным!

После неудачного покушения Шираз устроил Пергаму изрядное кровопускание. Его люди хватали на улицах города всех, на кого падало хоть малейшее подозрение. Естественно, члены противостоящих кланов были тут в числе первых. Пока не трогали лишь членов Совета, хотя ниточек, ведущих к кое-кому из них, хватало. Этот аспект довлел над вчерашним собранием, как Дамоклов меч, потому-то противникам Шираза так и не удалось заблокировать его требование о смертной казни для мятежников.

В истории города это беспрецедентный случай, ведь до сего дня члены ареопага считались неприкосновенными. Каждому члену совета Тридцати шести была гарантирована полная неподсудность, на это и упирали многие депутаты. Шираз же утверждал, что попытка убийства избранного архонта и мятеж – проступок, подрывающий саму основу государства, и потому наказание должно быть максимально суровым.

Решение о казни далось депутатам нелегко, ведь все понимали, что такой прецедент в будущем может коснуться каждого из них. Они пытались затянуть дело, находили множество юридических неувязок и вообще совали палки в колеса правосудия как могли, но… Все они знали: Шираз сейчас в такой силе, что в споре с ним главное – не переусердствовать, а то ведь легко можно пересесть с судейской скамьи на скамью подсудимых.

Гекатею повезло больше остальных: он хоть и нарушил клятву и участвовал в мятеже, но, к счастью для него, он не был пергамцем. К нему Шираз не испытывал такой укоренившейся ненависти, как к своим землякам. К тому же таксиарх наемников был македонянином, и за его казнь рано или поздно пришлось бы отвечать, особенно в случае победы Антигона. Все это прекрасно понимали, и Шираз в том числе, поэтому в отношении Гекатея ограничились изгнанием с вечным запретом на возвращение в Пергам.

Сейчас я смотрю на эшафот и среди прочих приговоренных нахожу еще одно знакомое лицо. Это Ксантей! Тот самый парень, что когда-то на стадиуме напал на меня сзади. Глядя на его белое, испуганное лицо, я не испытываю ни радости, ни злорадства. Скорее – жалость и подспудное чувство вины. Не я приговорил его к смерти, не я толкнул его на мятеж, но ведь если бы я не организовал убийство его отца, бывшего архонта Аристомена, то, скорее всего, он бы сейчас не дрожал от ужаса в ожидании казни.

Подумав об этом, я вдруг впервые усомнился в правильности своих поступков.

«Ведь, по сути, это я обрек этого паренька на смерть! – всплывают в голове мрачные мысли. – Совсем ведь юный пацан. Всего на пару лет старше меня!»

Зная, куда могут завести подобные рассуждения, пытаюсь пресечь их на корню и накидываюсь на себя со злым сарказмом.

«А что ты только об этом парне слезу пустил?! Чего ты не вспомнишь тех, кого положили на поле боя твои стрелки? В этом тоже ты виноват! – на этом яростно ставлю окончательную точку. – Сейчас время такое: либо ты, либо тебя! Если тебе так жалко чужой крови, то чего тянуть, чего ждать еще девять лет! Покончи с собой прямо сейчас и пусть все идет как идет! Только ведь ты знаешь: крови от этого меньше не станет! Еще тридцать лет будет идти война! От Египта до Босфора, от Вавилона до Афин люди с остервенением будут резать друг друга, проливая реки своей и чужой крови!»

Вспышка злости на самого себя подействовала отрезвляюще, и, полностью успокоившись, я иронично хмыкаю.

«Не бери на себя слишком много, дружище! Как говорят мои сегодняшние современники, – жизнь и судьба человека в воле Олимпийских богов! Вот и руководствуйся этим. Каждый из смертных – лишь песчинка в безжалостных жерновах судьбы! Будь тверд и иди к своей цели, а боги посмотрят на тебя с Олимпа и решат, помогать тебе или нет!»

Тут я вдруг по-настоящему задумываюсь.

«Иди к цели! А какова она – моя цель?! Ради чего я тут так яростно барахтаюсь?! Ради того, чтобы выжить? Ради того, чтобы стать царем или властителем какой-нибудь сатрапии, где никто не смог бы до меня дотянуться? А может, мне просто нравится власть и чувство превосходства?» – пытаюсь честно ответить на эти вопросы и вдруг понимаю, что это все не то, и если уж вступать в борьбу по-настоящему, то надо ставить перед собой другие, более высокие цели.

«А что?! – подначиваю самого себя. – Слабо тебе осуществить мечту Великого Александра и создать царство-цивилизацию от Адриатики до Индийского океана?! Да, чего уж там мелочиться! Сейчас такие возможности, что хоть весь Старый Свет можно под одной рукой собрать!»

Тут мои фантазии понесли меня совсем уж в облака, и, прогоняя морок, я мотнул головой.

«О чем ты, черт возьми?! – опять накидываюсь на себя. – Не надо витать в эмпиреях! У тебя земля горит под ногами, а ты тут замки из песка строишь! С кем ты собрался завоевывать свое царство, если даже с наемниками еще вопрос до конца не решен?»

Тут надо сказать, что да, проблем у меня по-прежнему вагон и маленькая тележка! Те наемники, что де-факто перешли на мою сторону после битвы у реки Каик, все еще де-юре принадлежат Пергаму, поскольку именно город их нанимал и по-прежнему платит им жалование.

Взять их на свой кошт я не могу. Моих финансов едва хватает на содержание пятисот всадников, и еще тысячу восемьсот пехотинцев мой бюджет точно не осилит. Раньше мне не приходилось задумываться, чего стоит государству армия, и только сейчас я осознал всю соль известной поговорки: хочешь разорить небольшую страну – подари ей крейсер! Флот, к счастью, мне кормить не надо, но и без него я уже в долгах как в шелках.

При всем том, что денег у меня действительно нет, мое желание удержать в своих руках таксис наемников никуда не делось. Как развязать этот непростой узел? Покручивая раз за разом в голове этот вопрос и напрягая извилины, я так и не нашел на него ответа, зато вдруг вспомнил кое-какие подробности из тех фильмов о войнах диадохов, что я просмотрел накануне своей «смерти». Эти так удачно всплывшие воспоминания вдруг натолкнули меня на мысль, как с имеющимися у меня силами заставить всех, в том числе и Эвмена, увидеть во мне главного претендента на трон.

Неожиданное открытие окончательно вывело меня из того «творческого тупика», в коем я находился после отказа Эвмена признать меня царем и наследником Александра. Воспрянув духом, я словно разом поумнел, и в моей голове сразу появились мысли, как не только разрулить ситуацию с наемниками, но и совместить ее решение с моим «гениальным» планом по выходу на главную арену борьбы. Об этом как раз я и собираюсь поговорить с Ширазом сразу после казни, когда он, удовлетворив свою жажду мести, чуть-чуть расслабится.

Обдумывая все это в голове, внешне храню на лице полную невозмутимость и продолжаю посматривать то на эшафот, то на разгоряченную толпу. Мой взгляд скользит по возбужденно-разгоряченным лицам собравшихся на площади людей и ни в одном из них не находит ни малейших признаков скорби или строгой торжественности, подходящей к такому трагическому случаю, как казнь. Наоборот, люди на площади находятся в каком-то радостном ажиотаже, словно они собрались здесь на концерт или футбольный матч. Это касается не только мужчин, но и женщин и даже детей; все застыли в нетерпеливом ожидании – ну, когда же, когда!

«И ведь часть из них принадлежит к тем кланам, чьих вождей собираются казнить!» – недоумевающе иронизирую я.

Эта кровожадность претит мне как человеку двадцать первого века, пресыщенному развлечениями и с пиететом относящемуся к человеческой жизни. Я же нынешний, живущий в этом мире уже больше пяти лет, смотрю на подобную экзальтацию с пониманием. Человек в этом мире относится и к жизни, и к смерти по-другому. Жизнь слишком коротка, и нет никакой уверенности в завтрашнем дне. Сегодня ты богат и знаменит, а завтра твой город захватили враги, и ты уже мертв или чей-то раб. Все зыбко, как на болоте, и никакой страховки!

Отсюда – пренебрежение к жизни и почитание смерти. Все ритуалы держатся на смерти и пролитии крови, и к ним люди привыкают с детства как к развлечению. К тому же с развлечениями здесь беда: ни кино, ни театра, ни скоморохов каких-нибудь! Тот амфитеатр, что будет украшать развалины Пергама в нашем времени, еще не построен, так что казнь для местного населения – это в первую очередь зрелище, завораживающий душу ужастик. Страшный, но такой притягательный! А то, что на эшафоте вожди их клана… Ну что ж, такова их судьба! Значит, так пожелали Олимпийские боги! Не нам ведать волю богов!

Я не любил фильмы ужасов в своем времени и здесь бы не стал смотреть, но, как говорится, положение обязывает. Мое нежелание присутствовать при казни врагов будет расценено как слабость. Даже моя «дорогая мамочка» не поняла бы, откажись я прийти сюда.

Неожиданно народ на площади загалдел и стал тесниться, образуя проход. Бросаю туда взгляд и вижу здорового мужика в кожаном фартуке и с топором на плече. То, что это палач, не вызывает сомнений. Он идет по очищенному для него проходу, и люди по сторонам жмутся в толпу, дабы ненароком не коснуться его.

Это – пример ханжества и лицемерия греческих полисов. Палач – человек уважаемый, но жить в черте города ему запрещено! Жители платят ему очень хорошие деньги, но знаться с ним никто не хочет, и даже прикоснуться к нему считается дурной приметой. Мол, человек он хоть и полезный, но все ж таки исчадие ночи и слуга Аида!

Палач гордо прошествовал сквозь толпу и неторопливо взошел по ступеням на эшафот. Сняв топор с плеча, он провел большим пальцем по лезвию и, демонстрируя его остроту, показал всем кровавую полосу на пальце. Толпа приветственно взревела, одобряя профессионализм палача, а тот, поклонившись народу словно артист, повернулся в нашу сторону.

Его вопросительный взгляд нашел Шираза: мол, можно начинать или как? Одобрительный взмах руки архонта подтвердил: давай!

Тут же два гориллоподобных помощника палача выступили вперед, а пугающие глаза их начальника пробежались по приговоренным. Под их давлением те опустили головы, стараясь не встречаться с жутковатым взглядом. Они инстинктивно сжались в один, объятый ужасом, комок, а палач кивнул на Ксантея:

– Начнем с этого!

Помощники шагнули к парню, а тот, вдруг не выдержав, грохнулся на колени и жалобно заскулил:

– Пощадите! Я же ничего… Пощадите!

Не слушая эти причитания, служки схватили парня за руки и потащили к плахе. Его босые ноги безвольно застучали по доскам настила, а причитания превратились в истерический вой:

– Неееет! Пустите меня! Нееееее!

Этот душераздирающий вопль тут же заглушило веселое улюлюканье и презрительные насмешки толпы. В сторону эшафота полетели огрызки яблок и комья земли.

– Умри достойно, сопляк! Не позорься! – выкрики летят в Ксантея, но тот их даже не слышит, продолжая истошно вопить.

Его мольбы и крики нисколько не трогают народ на площади, и, даже более того, под насмешливый крик «Глянь, он же обделался!» ближние ряды зашлись громким хохотом.

Мне все это кажется жутковатым театром абсурда, а само зрелище производит гнетущее впечатление, но я вынужден терпеть.

«Что-то с этими людьми не так, – бормочу про себя, – у них напрочь отсутствует сострадание!»

Крики парня, видимо, надоели палачу, и он грозным рыком поторопил своих помощников. Те сразу ускорились и, бросив парня на колени, придавили его голову к плахе. В то же мгновение неумолимо взлетел топор, и отчаянный крик оборвался. Голова Ксантея покатилась по помосту, а толпа, восторженно ахнув, тоже затихла.

В наступившей тишине палач указал на Никанора, но того тащить не пришлось. Он сам подошел к колоде и, откинув волосы с шеи, положил на нее голову.

Топор сверкнул еще раз, и дальше уже все пошло спокойно и без эмоций. Видимо, вопли Ксантея подействовали на остальных, и, взяв волю в кулак, они решили не позориться перед толпой.

***

Казнь уже закончилась, и толпа понемногу расходится. Члены Совета тоже неспешно покидают здание ареопага. Обмениваясь довольными впечатлениями, Шираз с братом все еще стоит перед ступенями крыльца, и я решаю, что сейчас самый удобный случай.

Подойдя к нему, чуть склоняюсь к его уху и шепотом даю понять, что мне надо с ним поговорить. Тот немедленно оставляет брата и, покровительственно взяв меня под руку, отводит в сторону.

Сделав пару шагов, он оборачивает ко мне свое довольное лицо:

– Я слушаю тебя, дорогой племянник!

В свои пятнадцать с половиной лет я весьма высокого роста и смотрю на своего дядю немного сверху вниз.

Изобразив полную беспечность, спрашиваю его о семейных делах, о состоянии его пострадавшего от налета поместья и прочей ерунде. И только в последний момент, как бы невзначай, задаю интересующий меня вопрос:

– А что там с наемниками? Как ареопаг решил поступить с ними?

Мое любопытство не испортило Ширазу хорошего настроения, но по своей скупердяйской привычке отвечать он не торопится.

– А что? – Шираз бросил на меня вопросительный взгляд. – Какое тебе дело до наемников?

«Это уже наглость! – возмущаюсь про себя. – Я разбил их в поле, мои воины охраняют их лагерь, а вы, значит, вот как…!»

Терпеть подобное отношение я не намерен, о чем прямо и заявляю.

– Ты прав, дядюшка, никакого! – жестко встречаю его насмешливый взгляд. – Сегодня же прикажу снять охрану с их лагеря и пусть идут куда хотят!

Без малого две тысячи вооруженных и голодных бездельников в округе города – это серьезная опасность, с которой Пергаму будет очень нелегко справиться. Делать этого я не собираюсь, но беззастенчиво блефую, и раздраженный огонек в глазах моего «дорогого родича» подсказывает мне, что блеф удался.

– Не горячись, Геракл! – Шираз придерживает мою показную попытку уйти. – Ну что ты такой обидчивый!

Он изобразил примирительную улыбку:

– Мы в Совете посовещались и решили распустить наемников. Чего зря тратить деньги!

Вот теперь я изображаю крайнюю озабоченность:

– Не слишком ли вы торопитесь? Такое решение точно приведет к недовольству наемников, а возможно, и к бунту. – Делаю паузу и в сомнениях качаю головой. – Не просто вам будет подавить новый мятеж без меня!

– Почему без тебя? – Шираз не смог сдержать эмоции, демонстрируя искреннее изумление.

Отвечаю ему с полнейшей невозмутимостью:

– Потому что я вместе со своими всадниками покидаю Пергам в ближайшее время. Я решил примкнуть к войску Эвмена, а он сейчас, по слухам, где-то далеко на востоке.

– Погоди, погоди! – не скрывая волнения, затараторил Шираз. – Зачем спешить? Ты же нас всех подставляешь! Нам сейчас не до наемников! Дай бог с недовольством в городе совладать!

Он уставился на меня своими маслянистыми восточными глазами:

– Подожди несколько месяцев! Обстановка в городе успокоится, а потом можешь идти куда хочешь.

«Грубо, но зато честно! – иронизирую про себя. – Мавр сделает свое дело, и может убираться на все четыре стороны!»

Держу паузу, словно бы обдумываю слова дяди, а потом порчу ему настроение прямым отказом:

– Нет, ждать нельзя! У Эвмена дела складываются неважно, и я могу опоздать с помощью!

Шираз раздраженно взмахнул рукой:

– Да сдался тебе этот грек! Здесь в Пергаме вершится судьба твоей семьи, а ты…! Какое тебе дело до разборок диадохов!

Впиваюсь жестким прищуром в его лицо:

– Если бы мой дед и твой отец рассуждал так, как ты сейчас, то он никогда не стал бы знаменитым Артабазом, а наш род не владел бы сейчас пятой частью всей пахотной земли в Пергаме. – Вижу, что уязвил Шираза, и дожимаю: – Отсиживаться в тиши не всегда безопасней, или ты забыл, с кем разговариваешь и чей я сын?!

Пережидаю секундное замешательство Шираза и меняю выражение лица на мягкую улыбку:

– Но в одном ты прав, о семье тоже забывать не стоит! Поэтому у меня есть предложение, как одним ходом решить сразу обе проблемы.

В глазах Шираза промелькнул интерес, и я излагаю свой план:

– Я мог бы забрать наемников с собой на восток и тем избавить тебя от лишней головной боли, но… – для убедительности изображаю характерный жест пальцами, – на все нужны деньги!

Едва до моего дядюшки доходит смысл того, на что я намекаю, как он взрывается возмущением:

– Уж больно ты ушлый, племянничек! Хочешь заполучить целый таксис фалангитов, а платить за него предлагаешь мне?

– Так ведь ты сам сказал, что мы одна семья! – усмехнувшись, возвращаю ему его же аргумент. – И вот еще что! Ты подумай о будущем. Например, о том, кем станет твой племянник, если Эвмен возьмет верх благодаря моей помощи.

Делаю многозначительную паузу – мол, дальше сам додумывай. Хочешь ты быть родным дядей царя со всеми вытекающими привилегиями или нет!

Слежу за мимикой Шираза и читаю на лице лишь сомнения. Зная его расчетливый, но опасливый характер, я почти уверен, что сейчас он думает не о победе, а о том, что будет, если его племянник проиграет и как это отразится на нем.

Излучая уверенность, пытаюсь рассеять его опасения:

– Для тебя никакого риска! Если что не срастется, так наемников нанял не ты, а твой предшественник! А то, что они ушли со мной, так в этом опять же Никанор и Ономарх виноваты со своим мятежом.

Кивая на мои слова, Шираз вдруг зыркнул из-под кустистых бровей:

– А деньги?! Ты же ведь ради них тут стараешься! За деньги-то с меня спросят!

Изображаю на лице ироничный скепсис:

– Сейчас в городе такой бардак, что недостачу в девять талантов золота ты легко спишешь на Никанора, мол, это он уплатил наемникам за год вперед, чтобы поднять их на мятеж. С него-то уже не спросишь!

Заговорщицки улыбаюсь Ширазу, а тот раздраженно ворчит:

– На все-то у тебя ответ есть! А расплачиваться за твои забавы мне придется!

Несмотря на злое ворчание, я уже вижу, что внутренне он согласился, и позволяю себе немного иронии:

– Не тебе, а городу Пергаму!

Глава 6

Сатрапия Сузиана, конец ноября 317 года до н. э.

Прикрыв ладонью глаза, смотрю в даль. До самого горизонта стелется бескрайняя равнина, и лишь где-то там, на самом краю, в парящей дымке высится горная гряда.

Словно услышав мой невысказанный вопрос, проводник Сердар тычет в ту сторону.

– То горы Загрос, за ними Мидия и Персида, а там…! – Он махнул рукой на юг. – Город Сузы.

Провожу взглядом за его рукой и кроме бесплодной голой равнины вижу лишь горный хребет в туманной дымке жаркого марева. Проводник же, погладив длинную седую бороду, поясняет:

– Отсель Сузы не увидишь. Дня три-четыре пути.

Похлопав Софоса по холке, уже собираюсь тронуться дальше, как замечаю появившиеся на горизонте едва различимые черные точки. Щурясь, пытаюсь их рассмотреть и через несколько секунд уже могу различить растянутую цепь лошадей и верблюдов.

Показываю на них Сердару.

– Кто это там?

Прищурившись, тот долго всматривается в даль и наконец выдает:

– Купец! – изрекает он безапелляционно и тут же уточняет: – Торговый караван идет.

Молча соглашаюсь с его мнением и, глянув на клонящееся к горизонту солнце, определяю, что караван движется с юго-востока.

Получается, что купцы идут с тех мест, куда мы направляемся, и в голове сразу же появляется здравая мысль:

«Хорошо было бы пообщаться с караван-баши и узнать новости!»

Мы в пути уже чуть больше трех месяцев, позади почти две тысячи верст. Идем скрытно, большие города обходим стороной. Поэтому с информацией у меня не очень хорошо, а услышать новости о последних событиях было бы весьма кстати.

Повернувшись к дремлющему в седле Экзарму, тыкаю его в бок камчой. Вздрогнув, тот вскидывает на меня испуганный взгляд раскосых глаз.

– А…! Чего?!

Выглядит он в этот момент крайне забавно, и, с трудом сдержав улыбку, показываю ему на караван.

– Пошли десяток бойцов, пусть пригласят купцов к нашему очагу.

Массагет понятливо кивнул и резко развернул своего коня. Вижу, как он подъехал к иларху первой сотни, и уже через мгновение группа стрелков помчалась в сторону каравана.

Хранивший до этого молчание Эней многозначительно глянул на заходящее солнце.

– Скоро вечер! Караван доберется до нас уже в сумерках. Если хочешь их дождаться, то надо вставать на ночевку уже сейчас.

Тоже бросаю взгляд на светило и прикидываю, что часа два можно было бы еще двигаться. Я спешу, и терять время зря не хочется, но своевременная информация дорогого стоит.

«Ничего, потом нагоним!» – решаю про себя и даю добро.

– Хорошо! Пусть разбивают лагерь, будем ночевать здесь.

Ткнув кобылу пятками, Эней тронулся к стоящей в ожидании войсковой колонне, и там сразу же началась привычная суета. Таксиарх указал место каждой синтагме, и вырастающие как грибы палатки начали выстраиваться в четкие линии, а весь лагерь – укладываться в почти идеальный прямоугольник. Конница расположилась чуть в стороне от пехоты, и в их лагере такой строгости в линиях уже нет. Не до того! Там все внимание – лошадям: расседлать, накормить, напоить, а затем стреножить и пустить на вольный выпас, чтобы к утру лошадки были готовы к новому дневному переходу.

С удовлетворением отмечаю, что Эней, как всегда, первым делом озаботился безопасностью. Конные разъезды ушли вперед, а по периметру выставлены дозоры.

«Это правильно! – отмечаю про себя. – Береженого бог бережет! Есть ли противник поблизости или нет, а расслабляться нельзя никогда».

Глядя на четкие действия своей маленькой армии, я невольно вспоминаю, каких сил и нервов мне стоило собрать ее.

Тогда, после нашего разговора на ступенях ареопага, Шираз три дня хранил молчание, и эти дни прошли в томительном ожидании. Лишь только когда в лагерь приехал «мой сводный братец» Фарнабаз, я вздохнул с облегчением.

Прошло уже больше года с того момента, а я все еще помню, как подумал, увидев его:

«Пусть глава семейства не пожаловал собственной персоной, но раз хоть кого-то прислал, значит, предложение принято; вопрос только в цене!»

Чего хочет Шираз за финансирование теперь уже моих наемников, мне еще предстояло выяснить, но уже было ясно – торг начался, и первый ход моим оппонентом сделан. Прислав не принимающего решения, но любимого племянника, Шираз словно бы говорил: твое предложение мне мало интересно, но из уважения к моей сестре и твоей матери я не отказываю сразу.

«Восток – дело тонкое! – довольно усмехнулся я, встречая Фарнабаза. – Ничего, я готов поторговаться!»

Исходя из той же восточной хитрожопости, «мой сводный брат» начал издалека, мол, ему интересно, как тут у нас всё устроено, и, если что, то никто его не посылал, а приехал он сам по своей инициативе. Я тоже торопить события не стал, принял его со всем почтением и с совершенно искренней радостью. Поводил по лагерю, дал поглазеть на тренировки наёмников, на отработку слаживания пехотных синтагм с конными илами.

Тут надо сказать, что Фарнабаз ненамного старше меня, ему около двадцати одного. Я никогда не интересовался у Барсины, сколько точно, но уверен – не больше. Юноша он неглупый, но один существенный недостаток у него есть – он молод и плохо контролирует свои эмоции. Рассматривая упражнения пехотинцев и всадников, он даже не попытался скрыть тот восторг, что испытывает, глядя на воинов и их боевое искусство.

С первого взгляда мне стало ясно, что он, как и любой юноша всех времен и народов, мечтает о воинских подвигах и славе.

«Почему же тогда он до сих пор трётся в Пергаме, а не скачет в составе гиппархии гетайров при каком-нибудь диадохе?» – спросил я себя и сразу же вспомнил высказывание Шираза о том, что война – дело неблагодарное, и умные люди самоутверждаются не на поле брани, а на политическом поприще. Ещё я вспомнил, что у Шираза нет своих детей, и, по сути, он воспитал «подброшенного» ему племянника как родного сына.

«Вот как? – сделал я однозначный вывод. – Налицо конфликт поколений. Шираз любит Фарнабаза как настоящий отец, и он против того, чтобы тот встал на военную стезю».

Быстро прикинув, как можно это использовать, я повел Фарнабаза на поле, где тренировалась полусотня – тетрархия – катафрактов. Огромные лошади и сияющие бронированные всадники могли произвести впечатление на кого угодно, а уж мечтающего о подвигах юношу так просто заворожили. Пока он, открыв рот, смотрел, как те сбивают копьём нанизанные на колья тыквы и рубят на полном скаку плетёные чучела, я заронил в его голову опьяняющую идею.

– Ты прекрасно смотрелся бы в строю этих героев, – шепнул я ему между делом. – Мы все будем только рады, если ты присоединишься к нам!

Потом я ещё долго расписывал ему, каких высот мы обязательно достигнем, если будем держаться вместе, и какая неземная слава ждёт каждого из героев, вставшего под мои знамёна. Это решило дело, и я получил Фарнабаза со всеми потрохами. Он так увлекся, что даже забыл, зачем, собственно, его посылали ко мне. Пришлось напомнить.

Он уже уезжал, когда я поинтересовался:

– Так чего же хотел твой дядя и наставник?

– Ааа! – чуть растерянно улыбнулся Фарнабаз и, чуть замявшись, добавил: – Он просил ненароком сказать тебе, что его устроит двадцать пять процентов.

Это обычный процент для банков этого времени, но я рассчитывал на намного меньший. Как-никак родня! В тот день я немного расстроился. Деньги, конечно, всего лишь деньги, но и без этих расходов у меня долгов хватало. Правда, расстраивался я недолго. На следующий вечер приехал уже сам Шираз, и по его рассерженному виду я сразу понял, что любимый племянник устроил дома акт неповиновения.

Мой план сработал на все сто. Фарнабаз категорически заявил своему опекуну, что хочет пойти ко мне в гетайры, и никакие доводы, угрозы и мольбы не смогли изменить его решения. В конце концов Шираз уступил и, приехав ко мне, сразу начал с того, что у Фарнабаза всё должно быть самое лучшее.

– Лучший конь, лучшее оружие, доспех тоже самый лучший! – начал азартно перечислять Шираз, сразу напомнив мне моего армянского друга из прошлой жизни.

Сдержав улыбку, я произнес серьезно и убедительно:

– Всё будет, как скажешь, но за пять процентов!

Шираз нахмурился, грозно поиграл бровями и всё-таки сбросил свой процент в половину.

– Пятнадцать, и ты лично гарантируешь мне, что с мальчиком ничего плохого не случится!

«Вообще-то мальчику лет больше, чем мне!» – иронично подметил я, но вслух продолжил играть по правилам:

– Шесть процентов, и можешь считать, что Фарнабаз даже со двора не уходил.

В общем, потратили еще часа два, но все-таки сошлись на девяти процентах на три года! Цифра меня вполне устроила, и уже на следующий вечер в поместье прибыл караван из пяти мулов, гружёных золотом. Как-никак почти двести тридцать пять килограмм в звонкой монете и слитках.

После этого уже ничто не мешало исполнению моего плана, и первым шагом на этом пути был переход из Пергама на восток, к границе Мидии и Персии, то есть в юго-западный район современного Ирана. Путь неблизкий, и к нему надо было подготовиться.

В первую очередь требовалось узаконить то, что уже де-факто состоялось. Так что я пригласил в лагерь жрецов храма Зевса, и перед походным алтарём Громовержца и Вседержателя каждый воин принёс мне присягу на верность. Торжественно и соблюдая все формальности ритуала, жрецы громогласно пообещали кару небесную и гнев всемогущего бога тому, кто предаст клятву. По лицам своих бойцов я прочёл, что потратился не зря и церемония произвела нужный эффект. Одно дело – дать клятву человеку, кем бы он ни был, а другое – богу; тут ответственность совсем другого порядка.

После ритуала присяги перед строем всего войска я назначил Патрокла таксиархом пехотного таксиса, Экзарма – гипархом всей моей конницы, а Энея – соматофилаком, то есть другом и телохранителем. Знаю, звучит сложно и для русского уха неприятно, но не генералом же его назначать. Не поймёт мое греко-македонское воинство! Кто-то может подумать: а не пожадничал ли я чина для своего лучшего друга, ведь он, вроде бы, и так был телохранителем! Сразу скажу – нет! Соматофилаков в македонской армии Великого Александра числилось всего семь, а позже – восемь. Все они были не просто телохранители, а высшие чины армии, по-нашему – не ниже командующего корпусом. Я же оставлял Энея возле себя не только главой службы безопасности, но и начальником своего штаба, то есть вторым после меня человеком в армии. На этом новом посту я первым же делом поручил ему закупить провиант, гужевых лошадей, верблюдов и всё прочее, что понадобится для перехода в несколько месяцев.

И вот чуть больше трёх месяцев назад я во главе корпуса из одной тысячи семисот девяносто двух бойцов пехоты и пятисот пятидесяти всадников выдвинулся на восток. В кратчайшие сроки я намеревался достичь района Габиена, что где-то на юге сатрапии Мидия. Там, исходя из того, что я помнил по фильмам «Войны диадохов», должна была разыграться финальная сцена борьбы между армиями Антигона и Эвмена. По моим весьма приблизительным прикидкам выходило, что надо преодолеть почти две с половиной тысячи километров. Соответственно, кратчайшие сроки выливались в месяцы непростого марша по пустынной и гористой местности.

Поход длится вот уже три месяца, и пока график движения выдерживается и запас времени еще есть. Та дата трагической гибели Эвмена, что отложилась в моей памяти, приходится на конец зимы – начало весны будущего года. Точного числа я не помню, но даже если считать по минимуму, то у меня есть еще три месяца. Правда, впереди горный хребет Загрос и около пятисот километров пути, но после пройденных двух тысяч это кажется не таким уж и страшным.

У меня как не было тогда, так и нет до сих пор четкого плана действий. Что я буду делать, где, как? Все детали размыты, а есть только цель – спасти Эвмена и заполучить его войско в своё распоряжение. На все прочие вопросы я отвечаю себе одной фразой:

«Не паникуй раньше времени! Упремся – разберемся!»

Поэтому сейчас, глядя на медленно приближающийся караван, я тешу себя надеждой, что новая информация поможет мне разобраться в обстановке и принять правильное решение.

***

Костер еле теплится желтовато-оранжевыми языками пламени. Дров мало – тут вам не бескрайние русские леса! Пустыня, мать её!

За своё предыдущее путешествие из Вавилона в Пергам и за нынешние три месяца я притерпелся к суровым условиям этого времени, но, честно скажу, постоянное ощущение песка на зубах и немытое месяцами тело не доставляет мне никакого удовольствия.

Рядом со мной, с одной стороны, сидит Эней, с другой – Экзарм. Напротив – наш гость, караван-баши, и с ним юноша лет семнадцати. Все мы молча смотрим на огонь, и со стороны кому-то могло бы показаться, что люди просто собрались погреться перед сном.

Подбросив дровину в костер, поднимаю взгляд на старшего из гостей. Карие, уставшие глаза на высохшем, как у мумии, лице, давно не стриженая седая борода и торчащий орлиный нос. Намотанный на голову платок, явно, был когда-то белым, но сейчас серовато-грязный, как и длинная, до пят, рубаха, в которую он одет.

Все ступени восточного гостеприимства уже пройдены. Гостей расположили на отдых, накормили, напоили и спать уложили! Только после этого караван-баши позвали к моему костру.

Сейчас, глядя ему в глаза, я вижу, что он немного успокоился и осознал: грабить и убивать его здесь не собираются. А то, когда караван только входил в лагерь, у него был вид человека, уже попрощавшегося с жизнью.

Я тогда ещё подумал:

«Видать, бойцы Экзарма перестарались с приглашением!»

Ещё несколько секунд сидим в тишине, а потом я задаю первый вопрос:

– Как зовут тебя, достопочтенный караван-баши?

В ответ тот приложил ладони к сердцу и склонил голову.

– Моя мать дала мне имя Джамасп, хотя люди уже давно называют меня Самум.

Прозвище никак не вяжется с деятельностью караван-баши, и я высказываю недоумение.

– Самум – это шквальный ветер пустыни. – Впиваюсь в лицо гостя подозрительным взглядом. – Такое прозвище больше подходит воину, чем мирному купцу.

В глазах гостя вспыхнуло уважительное удивление.

– Юный стратег не только мудр, но и образован! Он видит то, что невидимо глазу.

Я никак не реагирую на лесть, и тот добавляет:

– Да, когда-то я был воином, служил царю Дарию, но после поражения у Гавгамел попал в плен. Там, в числе многих персидских воинов, я дал клятву не поднимать оружие против Македонии, и Великий Александр помиловал меня. С тех пор я мирный купец, а прозвище осталось прежним, хотя теперь я сажусь на коня только чтобы провести караван от Персеполя в Сузы и дальше на запад. Три дня назад мы вышли из города Сузы и идем на Вавилон с грузом шерстяных тканей, слоновой кости и пряностей. – Тут он бросил на меня заинтересованный взгляд. – Не желает ли юный стратег приобрести что-нибудь?

Не отвечая, перевожу разговор на интересующую меня тему:

– Что слышно в Персеполе и Сузах о войне между Антигоном и Эвменом?

Мой гость тут же попытался отвертеться:

– Я мирный человек и давно уже не интересуюсь войной и политикой. Кто такие эти Антигон и Эвмен? Я не знаю, меня больше волнует цена на…

Обрываю его на полуслове:

– Я тоже человек мирный, если меня не злить. – Упираюсь в лицо купца жестким взглядом. – Всем будет лучше, если я не буду повторять свои вопросы дважды.

– Не надо, не надо повторять! – опустив глаза, купец сразу же начал отрабатывать назад. – Я все понял и готов услужить юному господину!

Он нервно сглотнул слюну и начал говорить:

– Пусть юный стратег не серчает на меня, если что не так! Я не могу отвечать за правдивость чужих слов, но раз господину интересно, то расскажу все, что слышал на базарах и улицах городов.

Он на мгновение задумался, а потом сразу продолжил:

– На рынке Персеполя был слух об одном сражении, но не знаю, то ли это, что интересует тебя, господин?

Молча киваю ему, мол, рассказывай, и гость продолжает.

– Говорили, что где-то в середине этого лета войско одноглазого македонца хотело переправиться через реку Копрат, что в четырех днях пути от города Сузы. Когда значительная часть воинов была уже на восточном берегу, вдруг появились отряды грека и напали на них. Нападавших было намного больше, и они перебили всех переправившихся воинов на глазах у одноглазого и его войска.

Замолчав, Джамасп посмотрел на меня, чтобы оценить реакцию. Жестом показываю ему: «Продолжай!» – но тот разводит руками:

– А что ещё... По слухам, не сумев переправиться, одноглазый повёл своё войско на север, в Мидию. Это всё!

Сведения купца совпадают с тем, что я знаю из истории, и это хорошо. Это значит, что всё идет так, как должно, а значит, и то событие, к которому я стремлюсь, тоже должно произойти в положенном месте и в положенное время.

Купец продолжает молчать, настороженно посматривая на меня, мол, мне нечего больше добавить. Это странно, потому что к этому времени, согласно моим данным, уже должно было состояться еще одно сражение.

Утаивать от меня эту информацию купцу вроде бы ни к чему, поэтому я вновь давлю взглядом на гостя:

– Напряги память, Джамасп! Ведь не может быть, чтобы ты знал о том, что было полгода назад, и ничего не ведал о совсем свежих событиях.

Вижу, что мой гость действительно напрягся и пытается вспомнить. Его чуть растерянное выражение лица говорит, что память ему ничего не подсказывает. Это странно, ведь должно было произойти первое генеральное сражение между армиями Антигона и Эвмена. Если его не было, то это повод напрячься!

«Неужели изменения истории таки начались? – в голове вспыхнула тревожная мысль. – Тогда надо пересматривать всю концепцию моих действий и не лезть так оголтело головой в петлю!»

В моих глазах гость читает скрытую угрозу, и на его лице вновь появляется выражение с трудом сдерживаемого страха.

– Я прошу юного стратега поверить мне, – начинает он оправдываться, – но я действительно ничего больше не…

В этот момент юный спутник караван-баши вдруг наклоняется к его уху и начинает что-то быстро шептать. При этом напряженные черты лица Джамаспа расслабляются, и у него непроизвольно вырывается вздох облегчения.

Еще пара мгновений, и, удовлетворенно кивнув, тот вновь прижал ладони к сердцу.

– Ради Великих богов, прости меня, юный стратег! – Склонив голову, он изобразил глубокое раскаяние. – Последние дни перед выходом из города Сузы я приболел, и всеми делами заправлял мой сын Оксатр.

Затем он рассказал мне, что буквально за день до того, как они покинули Сузы, в город примчался гонец с печальной вестью. По слухам, он привез второй жене сатрапа Антигена трагическую новость о гибели ее сына в бою.

«Антиген, Антиген…! – Напрягаю память, вспоминая все, что я о нем знаю. – Это тот самый диадох, что первым нанёс Пердикке предательский удар кинжалом, за что был одарен победителями сатрапией Сузиана. В идущем сейчас конфликте он на стороне Эвмена!»

Прокрутив все это в голове, бросаю требовательный взгляд на замолчавшего перса:

– Что еще слышал твой сын?

– Еще раз повторюсь, что это всего лишь слухи! – Джамасп решил лишний раз подстраховаться. – Я не ручаюсь за их правдивость, но люди говорили, будто сын сатрапа получил смертельную рану в бою между полководцами Великого Александра.

– Где это случилось? – задаю самый интересующий меня вопрос.

То, что это бой между армиями одноглазого Антигона и Эвмена, у меня нет сомнений. Значит, время и действующие игроки согласуются с той Историей, что я знаю. Осталось выяснить только место.

Караван-баши обернулся к сыну, и тот вновь склонился к его уху. Пара мгновений, и Джамасп неуверенно произнес:

– Где-то на границе Мидии и Персиды. Мой сын слышал упоминание области Паретакена.

Прозвучавшее название вмиг сняло с меня напряжение и сомнения последних дней. Место и время первой битвы между Антигоном и Эвменом полностью совпадало с известной мне Историей, и это означало, что я могу рассчитывать на то, что нужное мне событие обязательно произойдет вовремя и там, где ему и положено случиться.

Следующая глава открывает платный раздел второй книги. Буду искренне благодарен каждому, кто решит поддержать мое творчество и продолжит чтение. Ваша поддержка очень важна для меня! Спасибо, что читаете!