Башня времён. Заброска в советское детство

Глава 1

Жека Барсуков, возрастом сорок плюс, по большей части русский, привёз доставку на последнюю точку и долго не мог отыскать адрес. Навигатор тупил, телефон заказчика был вне зоны доступа, таблички с номерами домов на серых промзоновских стенах отсутствовали как таковые. В общем, красота.

В нужные ворота влетел, когда уже совсем стемнело.

Ветер гонял через пустую эстакаду снег, бумажки и пластиковые стаканчики, Жеку здесь никто не ждал.

Теребя в руках целлофановый файл с накладными, он прошёлся под моргающими светильниками, подёргал запертые двери. В будке охранника на проходной тоже, кажется, никого не наблюдалось.

На воротах складов висели замки, а рядом с некоторыми даже намело небольшие сугробы. В углу за поддонами жалась к подстилке маленькая пятнистая псина, она печально взглянула, не думая ни гавкать, ни даже вставать на лапы.

— Что за дела, скажи, собачка, — пробурчал Жека. — Где все: кладовщик, грузчики?

Он сходил всё-таки к проходной, и будка там была пуста и темна, как заброшенный на зиму скворечник. Залез в кабину «Газели», набрал ещё раз контактный номер, послушал снова про абонента, чей телефон выключен или находится вне зоны доступа. Позвонил своим, там не взяли трубку.

Выбрался обратно в снег и ветер, без особой надежды побрёл к углу здания, где перед высоким забором были навалены чуть прикрытые снежным покрывалом серые плиты. За забором раздавались голоса, кто-то лупасил кувалдой по железному, но эта деятельность Жеку Барсукова интересовала мало. На самом заборе через равные промежутки чёрной краской было написано одно и то же короткое, но ёмкое слово, и Жеке эта надпись показалась здесь как нельзя уместной.

За углом здание красивее не стало, оно смотрело оконными проёмами без стёкол, уходило в темноту пустыря. И там, где оно заканчивалось, лежал на земле прямоугольник света от невидимого отсюда окна.

Понимая, что едва ли там могут находиться те, кто ему нужен, Жека Барсуков всё же потопал туда.

Окно там действительно светилось. За стёклами виднелись шторы, какие-то очень домашние, такие неуместные в этих пошарпанных пейзажах. Шторы были не задвинуты, так что Жека смог увидеть: внутри кто-то есть. И дверь там рядом с окном тоже имелась — добротная, металлическая.

Жека стукнул два раза и потянул ручку на себя.

Внутри, за коротким тамбуром, оказалась светлая большая комната, и там за овальным или скорее круглым столом сидели в офисных креслах люди. Они все разом повернулись в сторону дверей. «Ну наконец-то», — услышал Жека чей-то глуховатый голос. Лысый мужик в комбинезоне охранника, невысокий и широкоплечий, шагнул навстречу. Жека захлопнул за собой двери, подумал и протянул лысому накладные. Тот взял, бросил не глядя на стол. Отодвинул свободное кресло:

— Давай, присаживайся, раз пришёл.

Сказал он это с какой-то непонятной Жеке иронией. А толстяк в клетчатой байковой рубахе усмехнулся и что-то пробурчал себе под нос.

— Да мне, собственно, рассиживаться некогда, — удивился Жека приглашению. — Мне бы выгрузиться побыстрее.

Мужики за столом переглянулись, на лицах мелькнуло неуместное, настораживающее веселье. Не очень-то они похожи на грузчицкую бригаду, подумал Жека. Да и комната эта не была складской бытовкой: чистая, цивильная.

— Кто будет принимать груз? — настороженно произнёс Жека.

Вопрос его секунд пять провисел в тёплом воздухе непонятного этого помещения. Потом тип с продолговатым хищным лицом пошевелился в кресле, потёр что-то на рукаве пиджака.

— Да расслабься, никто уже ничего выгружать не будет.

Вот это Жеке вообще не понравилось.

— Так чего вы тут голову морочите, — сердито бросил он, сдёрнул со стола файл с документами и шагнул на выход.

Порывисто повернул дверную ручку, толкнул дверь. Услышал, как за спиной сказали: «Пускай побегает», — кажется, это был тот же продолговатолицый, а другой голос ответил: «Да я схожу, как раз курнуть хотел».

— Клоуны, блин, — пробурчал Жека, хлопнув дверью и топая теперь вдоль стены.

Ветер на улице стих, с тёмного неба летели большущие и неторопливые снежные хлопья. Исписанный неизвестным художником забор совсем скрылся в густой белой пелене, за ним уже не шумели и не кричали, а может, это снегопад гасил все звуки. Как бы то ни было, кругом стояла удивительная тишина.

Жека повернул за угол, сделал несколько шагов и остановился так резко, что поскользнулся и чуть не грохнулся.

Многоэтажного серого здания базы рядом с ним не было. Не было и исписанного матюками забора, теперь Жека это ясно увидел: за падающими хлопьями снега далеко просматривалось пустое пространство, поле. А по правую руку вместо здания — серой стены с разбитыми окнами — была тоже стена, но другая, из светлого силикатного кирпича, с налипшими понизу пятнами снега. И стена эта не тянулась туда, откуда пришёл Жека, она заканчивалась через какой-то десяток метров. И там, за углом, не было ни горки плит, ни эстакады с воротами складов, не было ничего. Была только жутковатая снежная пустыня.

Вместе с невесть куда исчезнувшими первоначальными ландшафтами пропала, понятное дело, и Жекина «Газель».

«Хм, не туда повернул, что ли?» — подумал Жека и оглянулся. Да нет, шёл сюда он именно этим путём, и свет из окна падал на присыпанную снегом землю точно так же, как и раньше.

Сбитый с толку, Жека почувствовал, как закружилась голова, и опёрся рукой о стену. Стена была настоящая — твёрдая, шершавая и холодная.

— Такая вот канитель, братишка, — послышалось за спиной. — Такая вот канитель…

Подошедший толстяк в клетчатой рубахе тронул Жеку за плечо, заглянул в лицо. У него были ясные печальные глаза и безобидный нос картошкой. Пахло от толстяка табаком и маринованными огурцами, а ещё лёгким и ненавязчивым водочным перегаром.

Толстый местный человек протянул Жеке сигарету, но Жека этого не заметил — Жека смотрел во все глаза в холодные, осыпающиеся снегами пространства. Ноги его сами собой потопали вперёд. «Ну куда ты, блин», — пробормотал толстяк и пошагал за Жекой. Но Жека, внезапно развернувшись и едва не врезавшись в толстяка, устремился, прыгая по снегу, обратно к дверям.

— Что здесь творится? — хрипло проговорил он, врываясь в помещение и обводя присутствующих отчаянным взглядом. — Где моя машина?

Машина была не его, хозяйская, но это, конечно, не имело значения.

От Жекиных нервных слов люди в комнате прервали беседу и поморщились. Охранник сделал шаг, но, вопреки ожиданиям, грудью не попёр — решил, видимо, что с проблемой в виде Жеки должен разбираться кто-то другой. А всклокоченный светловолосый паренёк в свитере с высоким горлом посмотрел, кажется, даже сочувственно.

Тип с продолговатым лицом и в пиджаке, что раньше говорил Жеке расслабиться, толкнул парня в подлокотник кресла, ухмыльнулся со значением:

— Ну давай, расскажи ему.

Паренёк завозился, посмотрел на остальных: «Я?». Двинул по столу белую в красный горошек чашку, проговорил тихим и каким-то невесёлым голосом:

— Здесь проводится некоторый эксперимент. Вас выбрали для участия.

Жека быстро задумался. Эксперимент? Понятно. Вернее, непонятно, но жутковатые оптические иллюзии на улице обещали как-то объясниться, и Жека украдкой вздохнул с облегчением. И даже ощутил интерес. Вместе с тем, воспоминания о пережитом испуге заставили рассердиться.

— Я ни на что не соглашался, — оглядел он поочерёдно всю эту компанию, на него смотрели в ответ, выражения лиц были Жеке непонятны. — Что ещё за эксперимент? В чём он заключается? И сколько это займёт времени?

Лоб парня на секунду собрался морщинами, потом разгладился.

— Времени нет.

— И у меня нет, — согласился Жека. — И чем быстрее мы…

Тут длиннолицый тип в пиджаке нетерпеливо качнулся в кресле своём вперёд, стукнул по столу фирменной кепкой-бейсболкой и Жеку перебил:

— Да ты не понял фишки, — усмехнулся он неприятно и зубасто. — Это здесь нет времени, чувачок. Такое вот место.

— Слышь, я тебе не чувачок! — отрезал Жека, пропустив мимо ушей диковатый смысл сказанного. — Вам… не чувачок… — сдал неохотно назад, предположив в зубастом типе босса конторы, заказавшей сегодняшнюю доставку. Хотя — да пошли они все вон, шутники хреновы.

Зубастый и пиджакастый ничего не сказал.

Зато сказал парень.

— Нас будут отправлять в прошлое. По телевизору так передали.

Так сказал парень. При этом он показал пальцем на стену напротив, гладкую, белую и совершенно пустую.

Нелепые эти слова повисли в душноватом воздухе комнаты. Слова повисли — и никто не прыснул в кулак, не захихикал и не загоготал.

Вот тогда Жека испугался едва ли не больше, чем недавно на улице. Да это какое-то сборище сумасшедших, и он тут вместе с ними в комнате, в безлюдной промзоне на отшибе цивилизации. В ловушке. В дверях стучал по полу ногами, стряхивал с подошв снег толстяк в клетчатой рубахе, выход был перекрыт. С другой стороны виднелись тоже двери, но вели они скорее всего в какие-то внутренние помещения, в тупик.

Жека мысленно заметался. Что, что делать? Попробовать всё же прорваться? Он сделал шажок к двери.

Толстяк, видимо, прочитал его мысли.

— Э, ну не надо никуда бежать.

— Да, не надо, — согласился лысый и коренастый охранник. — Не надо, мы тут уже всё кругом исбеѓали. Нет там кроме снега ничего.

Он посмотрел на Жеку и усмехнулся, устало и понимающе, хотя что он там себе понимает, было неизвестно.

— Мы здесь, уважаемый, такие же, — доверительно продолжал он, — направлялись по своим делам, а оказались в этой комнате с белыми стенами, с видом на снегопады. Я в тренажёрку новую заглянуть хотел, с работы, вон, на время отошёл…

Он дёрнул себя за тёмно-синий комбинезон. Жека прочитал слова на нашивке: охранное предприятие «Демиург», хмыкнул про себя.

— Да, — продолжал охранный человек, потирая блестящую свою лысину. — Костя прямо рядом с домом заблудился. Вон тот добрый дядя в пиджаке офис турагентства искал, а нашёл вот это вот. Николаич… Что там у тебя было, а, Николаич?

— Такая же канитель и была, — со вздохом кивнул толстый байково-клетчатый Николаич, — шёл туда, а пришёл вот сюда.

— Ага, — кивнул охранник. — Нас, дружище… Как тебя, кстати?

— Евгений.

— Фёдор.

Лысый протянул руку, была она большая, твёрдая.

— Так вот: нас, видимо, вроде как похитили.

— Похитили? — переспросил Жека. — Кто?

— Конь в пальто, ёпта, — пробурчал тип в дорогом пиджаке. — Разумный, инопланетный.

— Кто, это пока непонятно, — сказал, не обратив на остряка внимания, лысый охранник Фёдор.

Жека помолчал в задумчивости.

— А про эксперимент, и что в прошлое будут отправлять — это откуда известно? — Он посмотрел на взъерошенного блондинистого парнягу в свитере. — Из какого такого телевизора?

Охранный демиург Фёдор вздохнул.

— А эта информация…

Он замялся, как будто подбирая слова.

— …Из не очень достоверных источников, — закончил за него зубастый в пиджаке.

— Ну, не то чтобы, — Фёдор взглянул на того с некоторой укоризной. — Оно вот как было. Мы тут уходили на разведку: решили вроде как проверить, что это за местность: мы-то, кстати, уже довольно долго тут кукуем, у кого-то, — он показал на пиджачного, — примерно третьи сутки пошли. Так вот: здесь оставался один Костя. И вот он говорит… Слушай, Костян, давай расскажи-ка сам, а?

Парень с растрёпанной причёской поправил высокую, доходящую чуть не до ушей горловину свитера, моргнул, кашлянул.

— Я… Ну, я сидел, их ждал… И вот здесь, — он указал пальцем на гладкую, идеально зашпаклёванную и покрашенную стену, — здесь появился экран. И там — человек: солидный такой, в костюме, галстуке. Кажется, это диктор был, из старых ещё, советских времён. И он говорит: сохраняйте, мол, спокойствие, вас отобрали для проведения научного эксперимента. Вам, мол, предстоит заброска в прошлое, ожидайте дальнейших указаний.

Он развёл руками и насуплено замолчал.

— И всё? — спросил Жека.

— Всё. Потом экран пропал. Голограмма, видать.

— А почему вы говорите, что информация недостоверная? — продолжал расспрашивать Жека.

Парень Костя шевельнул щекой, вздохнул. Жека увидел вдруг, что напрасно, пожалуй, определил его в молодые, не так уж он и молод. Лицо его было из тех, по которым насчёт возраста легко ошибиться, и в волосах светлых проглядывала, похоже, седина. Как раз про таких, как этот Костя, говорят смешные и обидные слова, что маленькая собачка — и в старости щенок. И ещё Жека подумал, что напоминает этот Костя героя детского фильма «Приключения Электроника», и не весёлого и безалаберного Сыроежкина, а его задумчивого роботизированного двойника.

— Я, тут такое дело, сейчас на таблетках сижу, — объяснял между тем человек неопределённого возраста Костя, вздыхая и то и дело странно шевеля щекой. — Прописали вот, депрессию лечу и ещё там, с ней связанное. Когда в комнату эту попал, решил, что это, ну, как бы обострение. Глотнул пару пилюль. А когда все ушли, подумал, что это, наверное, улучшение пошло, работает лекарство. Ну и ещё глотнул.

Он виновато отвёл взгляд.

— Подозреваешь, что никакого телевизора могло и не быть? — догадался Жека.

— В потолке открылся люк — не пугайтесь, это глюк, — проговорил зубастый и усмехнулся довольно гнусной усмешкой.

Костя отвернулся, засопел недовольно и обиженно.

Жека прошёлся вокруг стола, подумал и снял куртку, прицепил на вешалку к четырём другим. Прошёлся по помещению. Заглянул в одну из дверей, там оказалась вроде как спальня с пятью кроватями-топчанами, в две другие двери заглядывать пока не стал.

— А на улице что, — взглянул в окно Жека, — нашли вы что-нибудь?

Там, за окном, в сгустившейся темноте сыпал и сыпал снег.

Жеке рассказали, что на улице всё непросто. Во-первых, там всё время напролёт вот так, темень и снег. А во-вторых, они тогда сходили. Вышли, осмотрелись: кругом пусто, мобильники волну не ловят. Побрели по снежному полю, пока свет в окнах не пропал из вида — и скоро увидели вдалеке другой свет. Рванули туда, но обрадовались зря: это оказалось то же самое здание, где их встретил взбудораженный Костя и стал кричать о мужике на экране.

На то, что, может, они, проблукав, дали кругаля, исследователи пространств Жеке ответили, что такое исключается: они потом ходили ещё, проверить. Как только свет в окне пропадает из видимости, он тут же появляется с другой стороны. Причём если выстроиться в цепочку, то пока заднему свет видно, у переднего он не появляется — вот такой удивительный оптический, а скорее геометрический, феномен.

— А вот это здание… — начал Жека.

Он хотел спросить, успели ли его обследовать, забирались ли на другие этажи, на крышу — но зубастый носитель пиджака его перебил.

— Мы говорим: башня, — заявил он.

Неприятный этот тип, как показалось Жеке, имел повадки бизнесмена средней руки. На его кепке были написаны иностранные слова «Paul Shark» и вышита тоже была эта самая «шарк», то бишь акула, так что Жека про себя и прозвал его Акулой. Лицом он слегка походил на актёра Нагиева, только был не такой раскачанный и с волосами на голове, хотя лысина уже атаковала его тёмную шевелюру двумя обходными клиньями.

— Почему «башня»? — спросил Жека.

— Потому что оно похоже на башню.

Сказано было таким тоном, что Жека ощутил острое желание приподнять зубастого Акулу прямо за воротник красивого его пиджака и хорошенько потрясти.

Тут где-то рядом затрещало, будто бы заискрила проводка. Все в комнате переглянулись: ага, не хватало ещё остаться в этом заснеженном и замёрзшем неэвклидовом пространстве без электричества.

Потом Жеку покормили пельменями и ещё всяким: здесь оказалась кухня с кое-какими припасами. Имелся и санузел с душевой кабиной и остальным необходимым для проживания нескольких человек.

На сытый желудок на душе у Жеки стало полегче, хотя тревога, конечно, никуда не ушла.

— Интересно тут устроено, — проговорил толстый и клетчатый Николаич, когда поток Жекиных вопросов исчерпался. — Снег валит и валит, а на земле покров какой был, такой и остаётся, совсем не прибавляется.

К тому времени они переместились уже из кухни обратно в зал, сидели там в креслах. Кресла были добротные, недешёвые, кожаные или из хорошего кожзама, на металлических качественных колёсиках.

После слов Николаича все посмотрели в окно и погрузились на время в молчание и задумчивость.

И когда за спинами раздался новый голос, подпрыгнули от неожиданности тоже все.

«Внимание! Займите, пожалуйста, кресла», — вот что сказал этот новый голос. А принадлежал он хмурому черноволосому мужику в тёмной водолазке. Мужик этот смотрел на присутствующих с экрана, цветного прямоугольника, что ярко горел на стене — на том самом месте.

— Ага, видите, — прошептал не вполне здоровый человек Костя.

Проектор, что ли, подумал Жека и помахал руками над головой. Тени, однако, на экране не появилось. А лицо экранного этого мужика было Жеке определённо знакомо, это был кто-то некогда известный, телевизионный… Но вспомнить не получалось.

— Ёпта, это ж Кашпировский, — пробормотал тип в пиджаке, Акула, вытягивая шею из-за спинки кресла.

Блин, точно, подумал Жека.

«Просьба ко всем занять кресла», — повторило экранное изображение.

— Будем взлетать, — неожиданно пошутил Костя.

— Ладно, ладно, — заторопился толстый байковый Николаич, которого появление картинки на стене застало топчущимся у окна и, кажется, напугало больше, чем других.

Кресло под ним скрипнуло, заскрипели и другие: народ то ли ёрзал в волнении, то ли усаживался поудобнее.

«Уселись? — строго зыркнул со стены подзабытый психотерапевт. — Молодцы. А теперь закрыли глаза. Всем спать!»

С этими словами Жекина голова качнулась помимо воли набок, и его вырубило мгновенно и бесповоротно.

Глава 2

Пробуждение вышло постепенным и своеобразным. Жеку выбросило из сна — но не в комнату с креслами и столом, а в какие-то совсем другие непонятные места.

Сырость трогала холодными пальцами щёки, норовила залезть за шиворот, а вокруг клубились серые туманы, густые и таинственные. Под ногами змеился трещинами вздутый, поросший пучками травы асфальт. Серое безмолвие давило на плечи, но в тумане Жеке что-то чудилось: как будто дыхание и тихий плеск большой невидимой реки.

Жека осторожно двинулся вперёд. По сторонам медленно показались из тумана чёрные лапы деревьев и застывшие на постаментах высокие фигуры людей — статуи. Фигуры смотрели пустыми своими жуткими глазами, и Жека поёжился. Свернув с дороги туда, где статуй не было, он пошаркал по траве к ближайшему дереву и по-быстрому отлил.

Вернувшись на асфальт, Жека минут пять брёл в одну сторону, но ничего нового не обнаружил. Это был просто неизвестный пустынный парк.

Тогда он решился и набрал в лёгкие побольше воздуха.

— Э-э-эй!!!

Крик всколыхнул тишину, где-то не очень далеко отозвалось эхо, и…

И — всё.

Напрасно Жека рвал связки: потревоженное, безмолвие возвратилось и сгустилось вокруг ещё сильнее.

И от своего же крика в голове у Жеки что-то как будто всколыхнулось, поплыло. Он потерялся в движениях, его качнуло, спотыкнуло, едва не свалило на асфальт. Жека немного постоял, разбираясь, какие из туманов снаружи, а какие внутри, в голове. И побрёл потихоньку дальше.

А когда вернулись координация и относительная ясность, Жека увидел, что рядом с ним шагает какой-то мужик. И было странное ощущение, что шагает он там уже довольно давно.

Усилием воли Жека подавил порыв отпрыгнуть в сторону, подальше. Он только скосил немного глаза. Мужик что-то монотонно бубнил и нападать вроде бы не собирался.

По логике вещей в бубнёж мужика стоило попытаться вникнуть.

— …Вот как раз этого бояться и не нужно, — говорил пока непонятно о чём мужик. — Система эта стабильна, как мало что другое. Изменения нивелируются, всё выравнивается, сглаживается, как круги на большой воде. И генеральные направления не меняются ни на миллиметр, такие вот дела.

Мужик замолчал, и Жека повернул голову. Мужик встретил настороженный Жекин взгляд и усмехнулся. Печкинские его усы топорщились, галстук лез из-под серого мешковатого пиджака. А глаза — глаза были необычные, светились они каким-то тусклым и ни на что не похожим светом.

— Считается, — продолжал непонятный Жекин собеседник, — что если как-то умудриться и отчебучить там, в прошлом, что-то совсем уж серьёзное, то и это главных исторических и прочих путей не поменяет — нет, не поменяет. Но это так, теория… Вас же там, я так понимаю, подобрали с таким расчётом, что ядерную бомбу в домашних условиях никто, даже если вдруг взбредёт ему в голову, не соберёт. А?

Его мохнатая бровь изогнулась, потом медленно вернулась в исходное положение.

— Наверное, — ответил Жека с лёгким недоумением: спрашивает какую-то бредятину.

Мужик ему кого-то напоминал, то ли малоизвестного актёра, то ли подзабытого знакомого — но это, видимо, не имело значения.

— Вот, — продолжал мужик. — И ещё: можешь там болтать что угодно, на другой день об этом никто ничего и не вспомнит, так оно работает, проверено.

Статуи хмуро слушали из тумана этот странный разговор.

— Ну и зачем тогда… — начал Жека, но мужик нетерпеливо отмахнулся:

— Не, не, об этом некогда — тебе уже пора. Вам, таким, в этих туманах долго торчать нельзя.

Жека не совсем понял, каким это — таким, но глаза усатого светились озабоченностью, и переспрашивать Жека не стал.

— Вернёшься — ещё поговорим. А на первый раз задача твоя такая… — Мужик приблизил к Жеке усатое лицо, на Жеку ещё больше пахнуло туманной сыростью и рекой. — Не дай Баранову разрушить его семью. Запомнил?

— Какому ещё барану? — недослышал Жека. Туманы всё-таки не ушли из его головы полностью, соображал он плоховато.

— Да не барану, — торопливо объяснил усатый. — А Геннадию Баранову. Хотя в некотором смысле… Ну, ладно.

Пребывая в некотором смятении, Жека что-то промямлил.

Усатый с сомнением нахмурился.

— Геннадий Баранов, — повторил он. — Будем считать, что запомнил.

Тут же нетерпеливо шевельнул плечом, хлопнул ладонью о ладонь:

— Тогда отправляем!

Жека в недоумении заозирался, и усатый заозирался вместе с ним. Но тот озирался не просто так — он там, в окружающем тумане, что-то высматривал. И, кажется, высмотрел.

— Эй, — взмахнул он коротко рукой, — а ну, иди-ка сюда!

Жека смотрел во все глаза, но убей бог — там, среди туманов, никого не было.

И тут в скульптурной группе из трёх бетонных пионеров случилось движение. Стоящий слева барабанщик опустил руки с барабанными палочками, и голова его повернулась на звук.

Шея пионера вытянулась, он как будто принюхивался. Потом серая фигура отделилась от остальных и спрыгнула с площадки, бетонные ноги глухо шмякнули о землю. Пионер бодро побежал к усатому с Жекой, и сухие ветки трещали под его тяжёлой поступью.

«Господи, это что, люди? — подивился про себя Жека. — Живые скульптуры, как летом в парках?»

Но нет: на руке фигуры, у локтя, из-под прохудившегося бетонного монолита торчала тонкая гнутая арматура. На груди к серому телу рельефно прирос пионерский галстук, а шорты в неподвижных складках гладко переходили в толстые ноги. Если фигура и была живой, то жизнь эта было определённо не органической.

Статуя остановилась в двух шагах от людей. Ростом пионер оказался повыше усатого и Жеки как раз на свою бетонную голову, а уж о ширине фигуры и говорить было излишне.

Жека буквально присел под взглядом слепых глаз, покрытых выгоревшей краской в мелкой сетке трещин. Почувствовал, как волосы шевельнулись на затылке, а ноги сами собой приготовились уносить туловище куда-нибудь подальше. Но, с учётом всего остального, бегать от статуи показалось как-то совсем глупо. Да и куда тут бежать-то?

А, будь что будет! И Жека никуда не побежал.

Усатый, судя по всему, заметил и понял Жекины метания, глаза его блеснули чем-то, похожим на одобрение. Потом он шевельнул лицом в сторону статуи:

— Давай.

Пионер кивнул твёрдой пилоткой и потянул с шеи барабан. И дальше — Жека и пикнуть не успел — бодренько вскинул свой бетонно-музыкальный инструмент над головой, шагнул вперёд и обрушил его Жеке прямо на макушку.

***

От удара бетонным барабаном по кумполу Жека не обрушился в темноту и беспамятство, как это можно было предположить. Вместо темноты, как раз наоборот, появилось обильно яркое, перед глазами мелькнули радуги, бензиновые разводы и павлиньи хвосты. Запахло горелой пластмассой и мандаринами.

Сам Жека как будто падал куда-то и в то же время оставался на месте. Мимо пролетали разноцветные светящиеся пятна — словно нёсся он по ночной трассе, только на очень уж дикой скорости, и в мелькании том что-то понять и узнать было невозможно.

А потом впереди замаячило большое, и оно стремительно приближалось. Жека дёрнулся, заметался, но метаться и дёргаться без тела, одним сознанием, было совсем неудобно. А большое прямо по курсу росло, и в какой-то момент оно вдруг прояснилось, стало чётким — будто щётки-«дворники» смахнули с лобового стекла дождевые капли или конденсат. И Жека увидел, что большое то, цветное и летящее на него — телевизор, но совсем исполинских, вселенских каких-то размеров.

На экране светилась заставка: Программа Время.

«Очень смешно», — подумал Жека.

— Ту! Ту́-ту ту́-ту ту-тууууу!!! — заорала на невыносимой громкости в ухо знакомая мелодия.

Вот тогда Жека и обрубился.

***

Когда Жека врубился обратно, то ещё не раскрывая глаз услышал, что рядом гомонят и суетятся какие-то люди. Он где-то лежал, под спиной чувствовалось тёплое и рассыпчатое — кажется, песок.

— Пропустите с водой! — скомандовал немолодой женский голос, прошуршали шаги, и на Жекино лицо и голову полилось холодненькое.

Жека распахнул глаза — и тут же прищурил их назад, слишком всё вокруг было солнечное и яркое.

Чьи-то руки помогли ему принять сидячее положение. Картинка перед глазами постепенно сложилась. Люди вокруг блестели загорелыми телами, рябили разноцветными купальниками и панамами; справа, за кустами, дёргались на ветру тенты и полосатые зонты. Пляж.

Позади всего этого синело, сверкало бликами море.

Жека встал на одно колено и осторожно поднялся.

— Голова не кружится? — заглянула ему в лицо кучерявая полноватая тётенька.

— Д-да вроде н-нет, — сказал Жека, и сказал не своим, тоненьким каким-то голосом.

Он бросил быстрый взгляд на руки, живот, на ноги в детских сандалиях. Едва не заглянул в плавки, вовремя опомнился.

Ну что, понятно. Он очутился в теле ребёнка. Себя-ребёнка: Жека вспомнил эти красные плавки с синими треугольными вставками по бокам. То-то все здесь показались ему чересчур высокими.

Невидимое радио пело о белом теплоходе и сиянье синих глаз, потом запиликало, передавая сигналы точного времени.

— Что ж ты, в такую жару и без головного убора, — шагнул к Жеке седой дедуля в очках. — На вот, дарю! — Он нахлобучил Жеке на голову затейливо свёрнутую из газеты фуражку.

Жека поблагодарил, добрый дедок подмигнул ему и отошёл, шлёпая по бетону вьетнамками. Оставила Жеку в покое и заботливая тётенька, да и весь собравшийся на происшествие народ из-под тени под кипарисами куда-то засобирался.

Но направились люди не к морю и даже не от моря: они вышли на самое солнце и, добродушно переговариваясь, надумали строиться в некое подобие колонны. Жека с удивлением наблюдал этот непонятный перфоманс.

Только когда худой и ушастый парняга махнул ему: «Иди сюда, ты же передо мной стоял», до Жеки дошло, что всё это построение — просто очередь.

Жека подошёл и послушно встал за чьей-то широкой шелушащейся спиной. По ходу дела он прислушивался к своим ощущениям: находиться в мальчишеском теле было немного непривычно.

И нужно было выяснить ещё кое-что. Жека снял свою газетную солнцезащитную шапку, вытащил из складки свёрнутый угол, расправил. Газета «Труд», ордена, Орган Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Советов — всё с большой буквы, ниже: выходит с такого-то, номер, и вот оно: число, месяц, год. И цена: три копейки.

Жека и так уже всё понял и во всё поверил, но почему-то только теперь, увидев перед носом эти в общем-то ожидаемые цифры, он ощутил реальность, всамделишность произошедшего с ним чуда, и сердце гулко заколотилось в груди.

Он в прошлом. Действительно в прошлом. Ну ни хрена себе!

И ему здесь тринадцать лет.

Между тем выяснилось, за чем стоит очередь: мимо, возвращаясь на пляж, прошлёпали мама с сыном, они держали в руках по два мороженых в вафельных стаканчиках. Полноватый пацан чуть младше теперешнего Жеки сосредоточенно слизывал белые сладкие потёки, и Жекин рот наполнился завистливой слюной.

Так, стоп, подумалось ему дальше, стоять-то я тут стою, а чем буду расплачиваться? Коммунизм же вроде не построили — вместо него, как шутили втихаря на кухнях, провели Олимпиаду-80. Вряд ли тот, прошлый Жека, встал в очередь без денег, но теперь денег в руках не было. Обронил, видать, когда свалился, а кто-то и подобрал. А может, и не подобрал, и деньги до сих пор валяются где-то здесь.

Жека зашарил взглядом под ногами, потом прошёлся к тому месту в тени, где его приводили в чувство — ему вовсе не хотелось плохо думать об этих неравнодушных приветливых людях, обо всех вместе и о ком-то по отдельности. Попинав блестящие крышки от пива и лимонада (ситро — вспомнилось забытое слово) и не найдя ни монет, ни тем более купюр, Жека подумал об ещё одной возможности. И точно: из-под резинки плавок выглядывал краешком сложенный в тонкую полоску жёлтый советский рубль. Ха, живём!

Протискиваясь назад на своё место, Жека подумал, что это, наверное, символично: попасть в прошлое, в советские эти времена именно вот сюда, в это место и в этот самый момент. Вот тебе пломбир, вот тебе и очередь.

И вот тебе море.

На море Жека-ребёнок ездил каждое лето, в этом курортном прибрежном городе жила его родная тётя, тётя Оля, мамина сестра.

Сначала тётя Оля приезжала погостить к ним, потом ехали в деревню к маминым с тётей родителям, а Жекиным бабушке с дедушкой (позже — просто к бабушке, а ещё позже — ездили всего на один день, к другой родне и на бабушкину с дедушкой могилки). А потом тётя Оля забирала Жеку к себе, а мама с папой приезжали позже, на одну или две недели. Потом, когда кончился Союз, прекратились и поездки, стало как-то совсем не до морей.

Интересно, подумалось Жеке, а сегодня я пришёл на пляж один или с тётей Олей?

Жека вспомнил тётю Олю — какой она была тогда, в его детстве, и какой видел её в последний раз, на экране компьютера: маленькая седая старушка, давно отделённая от них государственной границей.

Однако пора было подумать и о том, для чего, собственно, Жека очутился здесь, в прошлом — о своём непонятном задании.

Знакомых с фамилией Баранов у него, кажется, не было: ни, так сказать, по месту жительства, ни тем более здесь, в курортном тёти-Олином городке. Здесь он, помнится, целыми днями пропадал на море: купался, а ещё рыбачил с причала на спиннинговую снасть (и это было очень не похоже на обычную пресноводную рыбалку). Да: ещё, бывало, буцал мяч в больничном сквере возле тёти-Олиного дома с двумя соседскими пацанами-одногодками или шоркался с ними по городку, а по вечерам они резались в настольный хоккей и в карты. Жека неуверенно вспомнил их имена: Саня и Эдик, о фамилиях речь и не шла. Может, кто-то из них и был Баранов — запросто. А Геннадий тогда — чей-то из них батя, потому что как может разрушить свою семью тринадцатилетний пацанчик — не очень понятно. Ладно, решил Жека, разберёмся. Вообще, то, что вместе с телом ему не предоставили его же детскую память — как-то нечестно.

По очереди прошелестело, что мороженое закончилось, но скоро должны подвезти ещё. Все безропотно ждали, никто не уходил.

И всё же, подумалось Жеке. Может, время и место таки имеют значение — и в очереди среди этих людей он оказался не просто так? Может, мужик с упрямой и рогатой фамилией находится где-то совсем рядом? А?

— Выбери меня, выбери меня, — доносился откуда-то музыкальный хит, и некоторые в очереди шевелили губами, подпевали.

Жека выбрался из человеческого скопления и осмотрел привычно скучающих в очереди людей. Да уж. Больше половины очереди составляли мужчины: толстые и худые, высокие и низкорослые. И любой из них мог оказаться им, Геной Барановым.

Пришла шальная мысль заорать, перекрикивая песню о птице счастья и людской гомон:

— Баранов! Выйти из строя!

Но нет, он и так привлёк к себе внимание, грохнувшись посреди очереди в обморок, и усугублять это было, пожалуй, ни к чему.

А может, попросить, чтобы объявили по громкоговорителю: мол, такой-то, подойдите туда-то, вас ожидают. Вон, на вышке торчит спасатель, у него наверняка имеется мегафон. Или в то время ещё не было мегафонов, не изобрели?.. Да ну, ерунда, были: Жека с одноклассниками как-то на летней отработке нашли такой в шкафу в кабинете географии и орали в окно всякое, потом завуч Ведёрникова по кличке Выдра чуть родителей не вызвала.

Да, попросить сделать объявление было годным вариантом, но Жеке по ходу дела придумалось ещё кое-что.

Как бы скучая, Жека прошёлся вдоль очереди. Справа под навесом расположилось уличное кафе со своими белыми столиками и кучей народа. Через дорогу от кафе посреди наполовину скрытой бетонным забором площадки разновозрастная компания играла в «картошку»: мелькал в воздухе потёртый мяч, раздавались возгласы, удары и хохот.

Нарочито глядя на волейболистов-«картошечников», Жека негромко, но с расчётом быть услышанным в очереди, произнёс:

— Ух ты, это что, Гена Баранов?

Пара человек в очереди покосилась на него, но ажиотажа не возникло.

Тогда Жека прошёлся дальше, в самую голову очереди, к холодильному «кубику» под синим зонтом. Там плечистый дядька в полосатых плавках и в фуражке «Куба» с пластмассовым козырьком (у Жеки тоже когда-то была такая, да и у кого не было-то) зубоскалил с блондинистой мороженщицей, а та благосклонно подхихикивала и кокетливо прикрывала рот рукой с перстнями.

Там, в начале очереди, Жека повторил свой расчётливый ни к кому конкретно не обращённый вопрос. И боковым зрением заметил, как тот самый мужик в кубинской фуражке замер на полуслове и завертел головой. А потом пробормотал:

— Ну ничего себе совпаденьице.

Это Жека услышал, уже шлёпая трусцой за забор к игрокам — для конспирации.

Ага, попался, Геннадий Баранов!

Жека потоптался возле круга играющих. Его позвали присоединиться, он замотал головой и под немного обидный девчоночий смех побежал к другому концу забора. Потом, обойдя всё по широкому периметру, для чего пришлось петлять между покрывалами и разлёгшимися прямо на песке туловищами, подобрался к торговому зонту и холодильнику с другой стороны, так что курортный человек Геннадий Баранов был теперь к нему спиной.

Удалось немного подслушать разговор Гены с продавщицей. Разговор был ни о чём, люди просто флиртовали.

Так это, что ли, и есть задание? — разочарованно подумал Жека. Расстроить назревающую курортную интрижку? Ну ладно. Видимо, спалился Геннадий, кто бы он там ни был, притащил домой какие-то улики. Разбираться, что и как, для Жеки будет проблематично, так что лучше обрубить все эти шашни на корню. Вряд ли это будет сложно. Не подкатывает же он здесь, пока жена ждёт на пляже? — Гена вроде бы не выглядел совсем тупым.

Наверное, думал дальше Жека, так оно и задумано. Первое задание, нулевой уровень сложности — как в компьютерной игре.

И хотя песок под ногами шуршал вполне себе правдоподобно, а солнце жгло плечи вообще реалистично, Жека подумал, что правильнее будет относиться здесь ко всему не вполне всерьёз. Как к игре, к логическому квесту — он играл в такие, правда, давно и совсем чуть-чуть.

А в квестах нужно использовать всё, что находится в поле зрения.

Тем временем музыку и пляжный гомон перекрыло механическое тарахтение, в ворота заехал мотороллер с металлической серой будкой, Жека такие сто лет уже не видел. Мордатый мужичище в синей спецовке сунул засуетившейся мороженщице накладную и стал перебрасывать из кузова в холодильник приплюснутые картонные коробки. Его небритая недовольная будка была такой же помятой, как и у его транспортного средства.

Пока Жека придумывал, как ему можно использовать этого спецовочного персонажа, тот закончил выгрузку, уселся в заскрипевшее седло своего драндулета и укатил.

А Жека и не огорчился. Он поправил газетную кепку и направился к столикам кафе. Ещё когда бежал к игрокам в волейбольную «картошку», он заметил там кое-каких ребят.

У холодильного «кубика» вовсю шла торговля, продавщица споро принимала монеты и бумажные деньги, выдавала сдачу, протягивала людям вафельные стаканчики с круглой бумажкой поверх молочного белого. Люди уносили свои покупки в руках, целлофановые пакеты были в те времена недешёвой штукой исключительно многоразового использования. Любитель сладенького Гена Баранов уже получил свою порцию — он поедал мороженое тут же и уходить не думал.

Жека обошёл всё это сзади, пробравшись вдоль пляжной ограды из прутьев, за которой густел разросшийся кустарник. На него не обращали внимания, кому интересен топающий по своим делам пацан.

Кафе было забито под завязку, и музыка, как оказалось, играла отсюда. Ближайший от входа столик занимала компания смуглых и черноволосых ребят, они звенели посудой и негромко переговаривались на своём гортанном языке.

— Эй, дядь, — смело дёрнул Жека одного за рукав светлой рубахи.

Тот обернулся с удивлением.

— Чего хатишь, юный дрюг?

— Вон тот мужик в полосатых трусах и с мороженым, — произнёс Жека подленьким голоском мальчиша-плохиша, — сказал, что «Спартак» — это команда, и ЦСКА, и «Динамо» Киев, и «Динамо» Минск…

— Ну, — нетерпеливо развёл брови по сторонам Жекин слушатель.

Его товарищи прервали разговор, над столиком повисла молчаливая заинтересованность.

— А «Арарат», он сказал, — понизил голос Жека, — вообще не команда.

Застольная компания переглянулась, лица озарило веселье.

— И харашё жы гаварыт, слюшай! — со смехом закричал самый старший и упитанный. — Дэржы, малчык, апэлсын!

Эх, не угадал, понял Жека. Но не растерялся.

— Он сказал: а «Нефтчи» Баку ещё хуже, — сообщил Жека дальше.

Веселье вмиг покинуло компанию. Смуглые лица посуровели. Апельсин завис в воздухе и медленно опустился на стол.

А горные и носатые отдыхающие люди, наоборот, со скрежетом отодвигаемых стульев из-за стола поднялись.

— Вон тот, гаварыш? — прищурился самый высокий.

— Ага, он, — подтвердил Жека, испытывая некоторый укор совести.

Нет, ну это для его же блага, успокоил он себя. Пообщается с темпераментными ребятами — глядишь, на этот пляж его тянуть и перестанет.

Посматривая, как четверо смуглых и черноволосых направляются к зонту мороженщицы, Жека попятился и шмыгнул к забору, мимо волейболистов и дальше, в самую гущу отдыхающих. Нужно было по-быстрому найти среди всей этой человеческой массы свои вещи. А потом – вернуться и узнать, как там складываются дела у Геннадия.

Глава 3

Не в силах побороть соблазн, Жека потрусил к морю и зашёл по колено. Поплескал на себя. Какой же кайф, ну! Жаль, поплавать нельзя — времени нет, да и переодевать мокрые плавки пока ещё и не во что.

Он прошёлся вдоль линии прибоя, обходя малышню. Набегающие волны захлёстывали ступни, а самого Жеку захлёстывали воспоминания. Да, много воды утекло с тех пор, эх, эх…

Потом Жека увидел камень. Точно, камень! — вспомнил Жека. Серая глыба размером с легковушку торчала из песка на полпути от воды к навесам, на этом пляже Жека всегда пристраивал вещи в тени у шершавого каменного бока. Сам валун, правда, в людный день всегда кто-то занимал.

Так было и сейчас: на плоской и вытянутой его вершине возлежала животом кверху дородная тётка бухгалтерского вида, иметь бухгалтерский вид пребывание на пляже ей ничуть не мешало. Рядом с камнем прикорнул на покрывале некрупный дедок с торчащими вокруг лысины седоватыми лохмами, он был похож на Сизого Носа из фильма про «Буратино». Расположение дедка показалось Жеке рискованным: задремлет нависающая морским слоном бабища, дёрнется во сне, покатится вниз — быть тогда беде.

С другой стороны камня Жека и обрёл свои вещи: шорты из обрезанных и подшитых джинсов, футболку в сине-красно-зелёных полосах, и панама там тоже была, просто она ему не нравилась, казалась слишком детской, и он её не надевал, дуралей.

Значит, на море сегодня он пришёл один.

Стремительно запрыгнув в шорты и натянув футболку и панаму (газетную кепку выбрасывать не стал, свернул и сунул в карман — потом просмотреть, что там пишут), Жека направился обратно на площадку. Как там Гена Баранов? Жека посматривал, не мелькнёт ли среди идущих к пляжу голова в фуражке «Куба» — голова понурая, может быть даже получившая слегка в ухо.

Но среди идущих половина грызла знаменитый пломбир, и понурых среди них не наблюдалось, разве что какой-нибудь малыш раскапризничается. Не наблюдалось среди них и Гены Баранова.

Не оказалось его и возле торговой мороженой точки, блондинистая продавщица звенела мелочью и раздавала вафельные стаканчики без компании своего недавнего собеседника.

Не зная, радоваться ему или озаботиться, Жека обвёл взглядом окрестность. Очередь, уже небольшая, всего человек пятнадцать. Волейболисты, что продолжали весело лупить мячом по жмущимся друг к другу в середине круга товарищам. Люди, идущие к морю, и люди, идущие с моря. Вдалеке — фотограф с мартышкой на плече. Поближе — собаки с высунутыми от жары языками. Народ за столиками кафе.

Южане уже вернулись под кафешный навес к своим бутылкам, большим тарелкам и апельсинам. И за столиком у них теперь, кажется, прибавилось. Жека присмотрелся и опешил: да это ж Гена там с ними! Не сразу узнал его без фуражки. Старший из носатых южных людей хлопал Гену в плечо и что-то говорил, а Гена держал бокал и подавленным вовсе не выглядел.

Пряча лицо под панамой, Жека прокрался поближе.

— Вот такой ти мужик, э! — кричал гортанный голос, звенела посуда.

Жека посмотрел на людей за столом, и Жеке стало стыдно.

Да, много всякого случалось при Союзе, но дружба народов — была. Была-была.

Разобрались, значит, не поверили его навету. Ну и хорошо, наверное.

А южане и Гена посидели ещё немного и всей компанией вывалились из кафе. И направились прямо к мороженщице. Там сосредоточенно звенел мелочью высокий дядька в очках с толстыми стёклами, и южные ребята добродушно оттёрли его: «Мынуточку, прафэсор». Старший и полноватый подмигнул продавщице:

— Как завут?

— Снежана, — потупилась та.

— Красывааа…

Он бросил в её круглую жестянку с мелочью зелёную смятую трёшку:

— Вот такой мужик, Сныжана, слюшай! Ты нэ абыжай, дай ему, да? Марожыно дай, гавару!

Жека присмотрелся к ней получше, понять, о чём же весь сыр-бор. Блондинка, обильно накрашенная, лицо вроде молодое, а там кто его знает, с этим не всегда угадаешь. Но что-то в ней было, да. Такое обещающее, зовущее. И вместе с тем чудилось в ней и другое: неприятное, хищноватое что-то проскальзывало в выражении смазливой её физиономии.

Мороженщица зарделась и захихикала, но как-то не очень, показалось Жеке, стыдливо. Сверкнули во рту два или три золотых зуба — да, Жека смутно застал времена, когда это считалось даже красиво. А южане всей компанией загоготали, захлопали Геннадия по плечам и, довольно усмехаясь, побрели назад в кафе.

Продавщица принялась выкладывать перед Геной дымящиеся холодом жёлтые стаканчики. Тот замахал руками:

— Да ты чего, куда столько.

Потом взял три штуки.

— Ладно, было очень приятно поболтать. Вечерком загляну, ага?

И, держа пломбиры перед собой в одной руке, Гена Баранов направился в сторону пляжа. В спину ему летели заинтересованные женские взгляды. Высокий и широкоплечий, лет тридцати, с заросшей курчавыми волосами грудью — даже сзади их было немного видно на плечах, — с торчащими из-под фуражки жёсткими космами, в серо-зелёных квадратных плавках, он слегка походил на Тура Хейердала или на кого-нибудь из героических ребят его команды. Орёл, чего уж там.

Жека поплёлся за ним.

Геннадий шёл, шёл и пришёл туда, где сидели на покрывале два только что вылезших из воды мокрых мужичка. Гена протянул им по пломбиру и, усевшись рядом, принялся поглощать свой.

Жека выбрал место неподалёку: стащил футболку с шортами и улёгся на живот. Ему тоже неудержимо, по-детски захотелось пломбира, но дело было важнее.

— Что-то долго вы, Геннадий, — проговорил один из мужичков.

— Так у него же там интерес, — весело пояснил другой, он чуть картавил.

Гена Баранов хмыкнул.

— Да я ж вовсе не в плане осуждения, — бросился оправдываться картавый. — Я понимаю и поддегживаю. Если мужчина всё вгемя только с одной, он тегяет хватку. Так сказать, утгачивает запах самца.

Он порассуждал ещё. Жека слушал, иногда тихо прыская себе под нос.

— Занятное мнение, — пробормотал первый мужичок.

Геннадий, однако, поспешил сменить тему. Доедая свои пломбиры, они стали говорить о том, о сём. И постепенно Жека узнал много в контексте своего задания в отношении Гены Баранова полезного.

Гена проживал в санатории «Чайка», эти двое были его соседями по номеру. Пребывание его здесь заканчивалось через три дня. Гена был инженер и приехал по путёвке издалека — кажется, откуда-то из-за Урала.

Потом Геннадий пошёл купаться и уплыл так далеко, что его лохматая голова потерялась из вида среди волн. Когда он вернулся, мужички ждали его уже одетые. Гена сбегал с сумкой к раздевалке и быстро возвратился в джинсах и клетчатой рубахе.

Подхватив вещи, компания потопала с пляжа. Жека оделся и последовал за ними, чуть поодаль. Они прошли вдоль забора, потом забор закончился, тропа попетляла среди кустов и вынырнула на пустырь. Вдали белели санаторские корпуса. Жека держался от компании метрах в тридцати. Внимания он не привлекал, прохожего народа тут хватало, да Геннадий с товарищами ни разу и не оглянулись.

Бредя среди стрёкота цикад и сладких южных растительных запахов, Жека уже знал, что будет делать. Тот, усатый из тумана, напрямую дал добро говорить здесь, в прошлом, что угодно и не бояться. Там и чего тогда что-то выдумывать?

Догнал компанию Жека уже у самых ворот, где блестела солидная табличка с названием и ещё всякими словами про ВЦСПЦ, а над ней протянулась кардиограммой белая и угловатая ломаная линия, что, видимо, изображала ту самую чайку, в честь которой и назвали это место.

— Геннадий! — окликнул Жека, — Геннадий Баранов. Можно вас на минуту? Меня попросили вам кое-что передать.

Гена непонимающе переглянулся с остальными, пожал плечами и шагнул к Жеке. Его товарищи постояли, потом махнули в окошко проходной какими-то бумажками — видимо, местными пропусками — и посеменили внутрь зелёных санаторских территорий.

— Давайте отойдём, — предложил Жека и направился вдоль бетонного забора к скверу, который заприметил заранее.

Геннадий послушно потопал следом.

Сразу за углом, в густой тени под неизвестными деревьями с большущими светло-зелёными листьями, оказалась скамейка. Была она длинная, широкая и, главное, пустая. Жека плюхнулся на неё и жестом пригласил Геннадия садиться. Тот не возражал.

— Выслушайте меня, — серьёзно начал Жека. — Выслушайте и постарайтесь мне поверить.

Геннадий посмотрел заинтересованно и покивал.

— Меня отправили к вам из будущего, — сказал Жека.

Геннадий на секунду прищурился, соображая, наверное, не ослышался ли он.

— Да, из будущего, — повторил Жека.

— Ага, — задумчиво проговорил Геннадий. — И как, из очёнь далёкого?

«Из пипец какого далёкого, дорогой советский инженер Баранов», — подумал Жека. Но вслух произнёс:

— Из достаточно отдалённого.

Санаторный человек Геннадий улыбнулся.

— Вы там, наверное, к звёздам вовсю летаете… — поддержал он эту, как ему, видимо, думалось, шутку или розыгрыш.

— Да ни хера, — оборвал его Жека, которому надоело это затянувшееся вступление. — И к вам я по вопросу вполне себе приземлённому.

Жека сделал паузу и уставился Гене в переносицу.

— Насчёт вашего морального облика.

Геннадию резко расхотелось улыбаться. Он вздрогнул, как от удара, моргнул, потом привстал и обеспокоенно заозирался.

— Да один я, не переживайте, — усмехнулся Жека.

— Точно один?

— Один, один.

— И…

— И я не тот, кем выгляжу: мне сорок с гаком лет, так что…

— Агааа, — перебил на этот раз Геннадий, прищурено всматриваясь Жеке в лицо, он даже протянул руку и снял с него панаму. — Я вижу, солнечный удар не прошёл даром… Последствия начинают сказываться.

Жека отобрал панаму, кивнул:

— Смешно. И тем не менее…

— Тебе, малый, лучше бы сейчас в медпункт… — полез Геннадий опять перебивать.

— Да выслушай ты, Гена, ё… пперный театр!!! — заорал Жека, не в силах сдержаться.

Недавние мысли о компьютерных квестах выдуло из его головы, сейчас перед ним просто сидел человек, которого нужно было переспорить, убедить. Какой же тонкий у меня голосок, скривился про себя Жека. Геннадий, однако же, заткнулся.

— Не надо тебе мутить с пломбирной этой бабой, — продолжал Жека уже спокойнее, — не надо. Плохо закончится.

Детский голос имел и некоторый плюс: сказанные им такие взрослые слова должны были, представлялось Жеке, подействовать на собеседника ошеломляюще.

— П-почему это? — насуплено поинтересовался Геннадий.

Он сдёрнул свою кубинскую фуражку и кулаком выворачивал её наизнанку и обратно, туда-сюда.

— Потому, — сказал Жека. — Если ты её трахнешь…

— Если я её — что? — не понял Геннадий.

— Трахнешь! — рассердился Жека. — Засадишь ей. Вставишь пистон. Отдерёшь её. Оприходуешь. Чпокнешь. Кинешь пару палок.

С каждым новым определением лицо Геннадия становилось всё более растерянным. А Жека не останавливался:

— Перепихнётесь с ней. Спаритесь, блин, совершите половой акт. Совокупитесь. Дрюкнешь её! Понял теперь?

Приглушённый этим потоком, собеседник молчал, и Жека чуть подуспокоился.

— Да, мне сорок с лишним, можешь поверить. И я хрен его знает, как оно там у тебя повернётся, мне эти подробности неизвестны. Но если ты с этой красавицей переспишь, то с семьёй у тебя всё рухнет, такие вот дела. Оно тебе надо? Стоит того?

Геннадий молчал, растерянно и понуро.

— У тебя ведь есть дети?

— Не ваше дело, — неуверенно буркнул Геннадий.

— Сын, дочка? — наседал на него Жека. — Может, двое? Хочешь видеться с ними два раза в год, по праздникам?

Гена ничего не ответил, только как-то странно булькнул горлом, потом опустил лицо и прикрыл его ладонями. Но Жека успел заглянуть ему в глаза и увидеть: поверил, поверил-таки!.. Отлично тогда.

Пот катил с Жеки ручьями. Гене, судя по всему, было не легче. С минуту он просидел пришибленным, кубинский его головной убор валялся на земле — обронил и не заметил.

Жека поднял фуражку за пластиковый козырёк, отряхнул. Положил на лавку, тронул Гену за плечо.

— Ну, не переживай. Раз ты меня услышал и понял, то ничего плохого у тебя не случится.

Гена что-то хрюкнул сквозь сжатые ладони.

На Жеку накатила волна сочувствия. Он поднялся и заходил по квадратным плитам дорожки.

— Тут лет через пять всё станет сильно меняться…

Избегая пугать собеседника общим, Жека поделился частностями. Рассказал про кооперативы, потом про приватизацию, ваучеры. Посоветовал по возможности держаться ближе к нефтянке, к добывающим отраслям — авось что-то в голове и отложится.

Помог подняться и за руку отвёл к проходной санатория.

А сам пошёл прочь.

Довольно просто всё получилось, думал Жека, ступая по тротуарам центральных улиц, по тенистой их стороне. Просто, да не легко. Это как сгрузить из машины какую-нибудь крупную тяжелую байду: сложного ничего, бери да тащи, но никто не скажет, что это лёгкое дело.

Ну да ладно, главное — всё получилось. В успешном результате Жека не сомневался, в Гениных глазах всё было написано крупными печатными буквами. Эх, надо было не торопиться, погулять по городу, окунуться, что называется, в прошлое. А теперь выдернут обратно, в комнату с креслами, Кашпировским и снегопадом за окном.

И пока не выдернули, Жека спешил насмотреться. Он порадовался, что ушёл подальше от моря — пляжная толчея, отдыхающие с их румяными от солнца лицами и надувными кругами успели ему надоесть. А здесь, у похожих на парк центральных городских аллей, было тихо и малолюдно. Правда, лавок не густо, но то не страшно, Жека мог посидеть и на бордюре.

Жека уже отошёл от разговора с Геной Барановым и теперь мог сосредоточиться на том, что было у него перед глазами. А перед глазами было прошлое — яркое, осязаемое и настоящее, такой вот получился непрошеный каламбур.

Ух ты, едва не кричал про себя Жека, автобус с «носиком»! Ух ты, урна-пингвин! Ух ты, велик «Салют»! Пацан грызёт заварной крем в пачке. «Слава КПСС» над зданием. Икарус-гармошка. Ух ты, ух ты, ух ты…

А ещё люди, много разных людей. Но они, пожалуй, были такие же, как сейчас, десятилетия спустя, только одеты по-другому и не втыкали в телефоны.

В общем Жека смотрел и смотрел вокруг и жадно пил окружающий мир глазами.

Пить, однако, хотелось не только метафорически. Возле крыльца гастронома блестел железом автомат с газировкой, но монет у Жеки не было. Он перетряхнул карман: точно, копеек не было. Был только тот самый бумажный рубль, смятый носовой платок и ключ от тёти-Олиной квартиры. Говорили, что если как следует врезать по автомату кулаком, что-то в его металлическом нутре сработает и стоившая одну копейку газированная вода нальётся бесплатно. Но Жека этого проверять не стал, да и пить из общего стакана, кое-как вымытого сомнительными тонкими струйками, его не прельщало — ну его нафиг, такой коллективизм.

Зато он обнаружил во дворе пятиэтажки большой и живописный кран-колонку и, поработав рычагом, напился не сказать чтобы вкусной, зато прохладной водопроводной воды.

Напившись, посидел ещё на лавке и направился к гастроному. Постоял снаружи, разглядывая в витрине невысокого белобрысого пацанчика в футболке и шортах — своё отражение. Потом зашёл внутрь и, поглазев на ряды бычков в томате, вязанки бубликов и трёхлитровики с берёзовым соком, купил-таки пломбир и ещё шоколадное «моржо по пятнадцать». Поедая их за металлическим столиком в том же дворе с колонкой, Жека опасался, что по закону подлости его вернут в будущее именно сейчас, обломав кайф, но этого не случилось.

Мороженое было классным, тут и обсуждать нечего. Сейчас такое… да тоже делают, наверное — просто места надо знать.

Не вернули Жеку в будущее ни через полчаса, не через час. Он уже устал бродить, перебегая от одной тени к другой, да и впечатления, честно говоря, несколько притупились. Хотелось на диван: встал-то Жека ни свет ни заря — в смысле, у себя, в будущем, — целый день колесил по городу и пригороду, а потом ещё вот это всё.

Он купил в будке трёхкопеечный билет и минут через двадцать запрыгнул в подкативший дребезжащий красный трамвай, память подсказала нужный номер.

Глава 4

Уютная и прохладная квартира встретила Жеку тишиной — тётя Оля была на работе.

В прихожей висело на стене овальное зеркало в раме, и Жека залип там минут на десять. Он всё смотрел и смотрел на мальчишку с выгоревшими волосами и облупленным носом, и голова покруживалась от ощущения нереальности происходящего.

На кухне, накрытая миской, обнаружилась тарелка с вкуснейшими тёти-Олиными пирожками с картошкой. Жека положил на тарелку парочку, поискал глазами микроволновку, потом дошло, посмеялся. Разогрел пирожки в сковороде на газовой плите, отыскал в холодильнике майонез в банке, помазал чуть-чуть сверху — тётя Оля такому, наверное, удивилась бы. Употреблять майонез со всем подряд, хоть просто мазать на хлеб, Жеку научили в институтском общежитии, и он перестал так делать совсем недавно, когда понял, что разговоры про холестерин и всё такое прочее, наверное, возникли не на пустом месте.

Поев, Жека прошёлся по комнатам, посмотрел, потрогал: проигрыватель «Радиотехника» с пластмассовой прозрачной крышкой, колонки на полочке, рядом стопки пластинок: с десяток каких-то канувших в безвестность ВИА и певцов с певицами, отдельно — Окуджава и Высоцкий. Чёрно-белый телек, этажерка с журналами «Работница» и «Крестьянка». Советский шифоньер древесной расцветки, светло-коричневые полоски на тёмном. Как раз шифоньером Жеку было не впечатлить, он сам расстался с таким всего лет пять назад, отвезли товарищу на дачу. В зале стоял сервант, на полках его сверкал неизбежный хрусталь, раньше так было принято, а у кого-то оно и сейчас так.

У фотографии серьёзного мужчины в рамке на полке книжного шкафа Жека задержался подольше. Небольшая бородка, ирония во взгляде. Это был дядя Дима, тёти-Олин муж, моряк дальнего плавания, Жека его не помнил — тот ушёл очень рано. Жил он широко, и причиной ухода могли быть как скоротечная онкология, так и удар ножом в пьяной драке — Жеке-ребёнку это не казалось имеющим какое-то значение, он никогда и не спрашивал, а если спрашивал, то ответ давно позабыл.

Потом Жека увидел под столом свою сумку, полез внутрь — и понял, что перебирать свои вещи у него уже нет никаких моральных сил. Тогда он пристроился на диване и почти сразу уснул.

Жека не слышал, как пришла с работы тётя Оля. Только увидел, проснувшись, что заботливо укрыт тонкой простынёй в цветочек.

В окне большой круг солнца, красный от натуги, протискивался в прорезь между небом и городским, в крышах домов, горизонтом. Уверенный, что уж во сне-то точно перенесётся обратно, теперь Жека пребывал в растерянности. Чего они, эти туманные, спрашивается, тянут?

Он сходил в туалет, потом неуверенно заглянул в комнату тёти Оли — дверь была приоткрыта. Тётя Оля сидела за письменным столом, уткнувшись в бумаги. Она, кажется, работала бухгалтером, припомнил Жека. Сейчас она что-то считала, вычислительным инструментом ей служили деревянные счёты — электрические калькуляторы тогда уже появились, но стоили как крыло от самолёта.

— О, проснулся, — лицо тёти осветилось улыбкой. — Чего дрыхнешь, не приболел? Или опять ночью читал?

— Да не, — промямлил Жека, отвечая на оба вопроса сразу.

Тётя побежала на кухню, разогрела Жеки пюре с котлетой, наложила салата, сделала чай. Посидела, посмотрела, как он ковыряется в тарелке, и отправилась в комнату работать дальше.

Из еды Жека любил в детстве две вещи: мясной салат, который позже стали называть французским именем Оливье, и сгущённое молоко, сгущёнку. Нет, можно было любить, например, конфеты «Каракум» или сухой торт «Киевский», но что толку, если видишь это всё раз в полгода. Оливье Жека уважал и теперь, особенно если он с мясом, а не с какой-то беспонтовой колбасой; дома сам себе, правда, нарезал редко — лень. А сгущёнкой как-то, ещё только начав жить один, стал объедаться как не в себя, однажды сожрал за раз чуть не целую банку — и с тех пор как отрезало.

Жека помнил, как удивлялся, что у тёти Оли этот самый мясной салат на обед едва ли не каждый день, и сгущёнка в холодильнике не переводится, хоть он и налегает на неё без особых стеснений. И только много позже до него дошло, что едва ли это было совпадение — просто тётя Оля старалась ради него.

Поев, Жека не смог вспомнить, мыл ли он тогда, в детстве, за собой посуду, относил в раковину или тупо оставлял на столе. Теперь, конечно, вымыл.

Минут пять потынявшись по залу, он отправился к тёте Оле и сказал, что пойдёт с Эдиком на пристань ловить крабов. Это было обычное дело, море-то рядом, до него идти минут пятнадцать. Отсюда, из окна третьего этажа, его, правда, видно не было, а вот с крыши — вполне, а в шторм ещё и немного слышно.

Тётя не возражала, попросила только не шляться совсем допоздна.

Идти ни к какому Эдику Жека, понятное дело, не собирался, просто решил, что прогуляться будет для него сейчас лучше всего. Да чего уж там — он просто сбежал от тёти Оли. Он не знал, как разговаривать с этой женщиной, что где-то там доживала в старости и одиночестве, а здесь сидела цветущая, моложе его настоящего на десять лет.

***

Из раскрытого окна молодой, ещё не страшный Леонтьев пел про дельтаплан, а по стремительно темнеющей улице валил к морю нарядный отдыхающий народ. Жека не стал грести против течения и направился туда же.

Ароматы духов мешались с запахом цветущей южной зелени, этот букет был сладким и горьким одновременно. Небо только начинало терять светлые тона, а по углам и под деревьями уже вовсю густели сумерки. Над клумбами кто-то летал, кружил, зависал на месте, наводя на мысли о колибри, но Жека ещё в детстве выяснил: если проследить за этим летуном достаточно долго, он устанет носиться и зависать в воздухе, присядет на стебель, и окажется, что это не маленькая тропическая птичка, а продолговатое и несимпатичное местное жучило.

Когда Жека дотопал до берега, уже совсем стемнело.

У моря было не так душно. Фонари на столбах освещали набережную скупо и фрагментами, невидимый в темноте пловец плескался и фыркал радостным тюленем, где-то бренчали на гитаре. По бетонным плитам набережной прогуливался курортный люд: семьи, одинокие охотники, но всё больше пары, пары, пары. В десяти шагах прибой трогал гальку, что-то ей нежно нашёптывал и иногда издавал тихие чмокающие звуки. Тёплый кипарисный воздух навевал совсем неуместные мысли. Жека поймал себя на том, что жалеет, что попал сюда не в своём сорокалетнем крепком теле.

Почему я всё ещё здесь, думал Жека, забравшись на пирс, где незнакомые пацаны и правда ловили крабов, таская из воды металлический круг с привязанной верёвочной сетью. Может, меня так и оставят здесь проживать жизнь заново? И что тогда делать? Спасать СССР? Но год такой, что ничего уже не спасёшь: с виду колосс был крепок как мало когда, но по ногам его уже змеились невидимые трещины.

Размышляя на такие неблагодарные темы, Жека побрёл назад к набережной, где сиял фонарь и в вершине светового конуса раз за разом мелькала быстрая тень летучей мыши. Перелез через перила — и тут лицом к лицу столкнулся с Геной Барановым. Тот приобнимал за талию какую-то бабу в платье в горошек и выглядел полностью довольным жизнью. Да не просто постороннюю бабу обнимал Геннадий, дошло до Жеки через секунду — баба была та самая, пломбирная Снежана то была, просто без рабочего своего белого чепца, зато с причёской и усиленным макияжем.

— Не, ну как так-то? — шагнул Жека вперёд и протянул руку, хватая Гену за рубаху.

Протянул — и едва успел забрать обратно, когда увидел, каким удивлённым и незамутнённым взглядом уставился на него Геннадий.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, выражение Гениного лица не менялось.

— Тю, дурачок какой-то, — захихикала Снежана, и Жека от них отодвинулся.

— Извиняюсь, обознался, — буркнул он и шмыгнул из круга света в более тёмные места.

Прошлёпал по песку, пробрался через полосу высокой травы и уселся на какой-то поваленный столб в позе роденовского мыслителя.

Гена его совсем не узнал, Жека полностью выветрился у него из памяти. Это нужно было срочно обдумать.

Не узнал, не помнит… А разговор-то у них был меньше чем полдня назад — и какой! И тут бац — чёртов Гена всё забыл.

Что там чесал тот усатый из тумана? Можно, мол, говорить здесь что угодно, ничего глобально страшного от этого не случится. Видать, поэтому и не случится, что ничего из сказанного в голове у местных не задержится. Может, усатый и об этом говорил, а Жека не уловил — но мог бы и акцентировать, важный ведь момент!

Но было в этой неожиданной встрече с Геннадием и хорошее: выяснилось, почему Жека до сих пор здесь, в прошлом — задание оставалось невыполненным.

И Жека поплёлся задание это выполнять

***

Через два с половиной или три часа Гена со своей пломбирной подругой брели по чернильно-чёрному скверу, а Жека крался за ними по кустам и чувствовал себя при этом полнейшим мудаком.

Вокруг него шуршали, дышали и шептали, и он с каждым шагом опасался, что наступил куда-нибудь не туда. Вот же встрял-то! Кто там говорил, что в СССР не было секса? Проведите этих умников по ночному побережью какого угодно курортного городка в любой из годов советской власти.

В те минуты Жека остро ощутил, что никакой это не квест, не игра. Здесь шла настоящая жизнь, кипящая в своём разнообразии, и он попал в самую её гущу.

А темень — темень здесь стояла беспросветная. Сверху ещё так-сяк просвечивало между деревьями небо, а где-то сбоку болталась луна, но никакой свет в эти чащи совсем не пробивался. Впереди, на дорожке, расплывчато маячил белый горошек Снежаниного платья, и Жека брёл, защищая глаза от невидимых веток, и старался не потерять эту чёртову парочку из виду. Комары жалили его голые руки и ноги нещадно.

Вообще говоря, даже пребывая в теле щуплого пацанчика с крохотной пиписькой, Жека Геннадия понимал. Было, было что-то в этой бабёнке. А скорее даже и не в ней — оно было в окружающей загульной атмосфере, в томном и сладком воздухе курортного юга. Нет, Гена, судя по всему, порядочный семейный мужик, да и мораль в те времена была куда как покрепче. И ехал он сюда, наверное, в бетонной уверенности, что ни в какие курортные интрижки ввязываться не станет. И мысли такой не допускал. А потом… Потом две или три недели размывала, подтачивала его мораль атмосфера загульного юга. Ещё и физиология подключилась: тяжело здоровому дяде в расцвете лет, да без женской ласки. А тут они сами чуть ли не бросаются. Ну, собственно, и вот. Подвернулась смазливая и сисястая деваха, стрельнула глазами, и Гене захотелось её, горячо и неудержимо — так, как хочется сожрать с голодухи беляш в неизвестной забегаловке рядом с заправкой, наплевав на опасения и здравый смысл.

Да и чего такого, господи, подумал Жека. Ну и пусть бы. Куча народа изменяет друг другу, и не обязательно для этого ехать на курорты. Надо просто как-то вложить этому балбесу в голову, чтобы обрубал тут всё, не оставлял контактов и не притащил домой никаких улик.

А они отыскали каким-то чудом не занятую лавочку и расположились там, хмельные и раскрепощённые. Сначала они всё бродили и бродили вдоль моря, и Жека уныло таскался за ними тоже. Потом завернули в кабак на какой-то не знакомой Жеке улице. «Да там же мест никогда нет», — засомневался Гена, и его торговая подруга заверила: «Ха, для нас будут». И для них действительно нашёлся маленький столик, Жека увидел это в окно, и пока они там стукались бокалами, он сбегал к телефону-автомату и наврал тёте Оле, что останется у Эдика смотреть футбол — он помнил, что у того работал дециметровый канал, а некоторые матчи показывали только на нём. Двухкопеечной монеты у Жеки не оказалось, но потом память подсказала, что в щель телефона можно сунуть и десятикопеечную: эта, беленькая, у него была.

Тем временем на лавке вовсю шла возня, и Гена шептал что-то хриплое, а торговая его женщина сквозь охи и вздохи прерывисто отвечала, и её слова Жека мог из своего укрытия кое-как уловить.

— Не получится, я с мамой живу… Нет, в номер не пойду, я же сказала, ты что… Меня тут все знают, не хватало ещё… Да и не пускают там у вас в «Чайке»…

— Откуда знаешь? — обрёл на время голос Гена, и в том голосе слышалась усмешка.

— Рассказывали, откуда ещё. Дурак…

Снежана обиделась, но ненадолго. Через минуту на лавке снова завозились и задышали.

Ну и хрена мне с ними делать, подумал Жека со злостью. Что я могу — вот прямо сейчас? Заорать дурным голосом и всех переполошить? Так полезут из каждого куста, поймают, надают по шее — и правильно, между прочим, сделают. А сами тут же разойдутся обратно и продолжат свои на минутку отложенные дела.

Отличное просто задание для путешественника с прошлое — растаскивать блудливые парочки. Не, пошло оно всё нафиг! Да в конце концов… Ну, не помешает им Жека, так что теперь, конец света? Зашлют кого-нибудь другого, если есть такие технологии — и не просто так зашлют, а продумают всё заранее, подготовятся как следует, а не вот так вот.

К чёрту, к чёрту! Жека размазал по шее комара и развернулся уходить.

Жека развернулся уходить, и тогда череп его как будто пронзила быстрая игла. Мозг обожгло горячим — миг, доля секунды, и всё прошло, — но он понял вдруг: нет, нельзя ему уходить! И увидел, увидел, цветными движущимися картинками, стоп-кадрами и фиг его знает чем ещё, главное — он увидел и понял…

Было неизвестно, как проникли в его голову эти видения и знания, может, усатый тот смог как-то передать или пионер бетонный вбил их туда своим ударным во всех смыслах инструментом, а теперь оно в нужный момент там, в голове, самораспаковалось… И, действительно, на мгновение Жеке показалось, что по ногам потянуло холодом, а вдоль дорожки поплыли туманные полосы и мелькнула среди них высокая монументальная фигура. Но всё это было сейчас неважно, а важно было другое.

Важно было оторвать Гену от пломбирной его бабы. Потому что если это — понятно что «это» — случится, то… То поломается-таки у Гены жизнь. И, что самое хреновое, не только у него. И никого другого сюда к Гене на помощь не зашлют. Почему-то так — не зашлют, и всё. Есть только одна попытка — и она его, Жекина.

А случится вот что. Торговая эта тётка одним с Геной уличным перепихом не удовольствуется, Гену будет ждать продолжение, да ещё какое. Что-то перемкнёт в кучерявой голове пломбирной дивы настолько, что она сумеет достать через санаторских, а потом и милицейских своих знакомых Генин телефон и адрес, начнёт ему названивать. А дальше — припрётся вдруг из своих югов в зауральские местности прямо к нему домой. И там, роняя на пол шубу и сверкая золотом в ушах и во рту, поведает опешившей Гениной супруге о невозможности скрывать больше их с Геннадием большую любовь. А ещё о своём якобы интересном положении.

И, слушая всё это, жена окаменеет лицом, а во взгляде её Гена увидит такой ужас и такую брезгливость к нему, что потом так никогда и не решится отправиться к ней, переехавшей с их дочерью после всего этого куда подальше, вымолить прощение и попробовать всё восстановить. Дуру Снежану он, конечно, вытолкает вон, но и сам соберётся быстро и молча, и дверной замок щёлкнет для него затвором расстрельного пистолета.

Почему-то вот так оно в жизни устроено: одним разрешается всё, и они творят что хотят, изменяют чуть не под носом у партнёра — и живут довольные и счастливые своим вот таким вот счастьем. А к другим в наказание за одну-единственную проведённую как в стыдном сне душную сумасшедшую ночь приезжает на дом золотозубая Снежана, жестокое орудие судьбы.

Ещё Жека вспомнил задумчивую девочку из параллельного класса «Б», веснушчатую и всегда печальную. Или ему показалось что вспомнил, но то неважно: девочка была настоящая, Жека это чувствовал. Ещё подумалось: ага, всё-таки к нему, Жеке, ведёт в этом деле некоторая ниточка — но об этом тогда размышлять было вот точно некогда.

А возня и шуршание на лавке между тем активизировались. Мрак там шевелился, дышал на два дыхания и как будто боролся сам с собой.

— Не надо, ну не надо, — доносился до Жеки сдавленный женский шёпот, и Жека, тёртый мужик в теле тринадцатилетнего пацана, хорошо знал, чем заканчивается это «не надо» — и чем оно может закончиться прямо здесь и прямо сейчас.

Тогда Жека полез из кустов на дорожку, вздохнул и, проклиная всё на свете, протянул дурноватым голосом:

— Папа, папа! Вот ты где-е-е!