Башня. Метки Силы

Глава 1 Дхармический узел

Осень 1380 год от Рождества Христова. Московия.

Рассеявшийся, рассветный туман открыл русские полки во главе с Московским князем Дмитрием Ивановичем, стоявшие против несметной монголо-татарской рати ордынского хана Мамая. Под стягами Золотой орды собрался весь «цвет» покорённой ею Европы и Азии, разношёрстное войско, состоящее не только из монголо-татар, но во многом из вассалов и наёмников. Гремели мечами о щиты, закованные в железо наёмные генуэзские пехотинцы из Кафы, взводили арбалеты фряги, выкрикивали непристойности степняки, и скалили в ярости зубы черкесы. Нетерпеливо били копытом легконогие кони под тоурменскими всадниками, а волжско-камские булгары и буртасы, молча и хмуро взирали на стоящих напротив русских. Челубей был огромен. Инок Александр Пересвет тоже роста немалого и сложения далеко не хрупкого, но тот, кто сидел на чёрном коне, казался просто горой! Однако тем временем Челубей тронул коня и опустил копьё, никак не меньше трёх метров длиной. Нервно всхрапывая, бил копытом конь под Александром. − Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…− Александр помалу запустил коня шагом, постепенно переходя в рысь. – И да бежат от лица Его ненавидящие Его… Уже летел навстречу татарский боец Челубей, наклоняя длинное копьё, и казалось, трава никла от звериного его рыка: − Ииии! Далаа-ай ламааа! − ... Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога, и знаменующихся крестным знамением, – голос Пересвета не сбивался от хода коня под русским витязем, который постепенно набирал скорость и ярость, а копьё держал опытный воин близко к острию, чтобы не мешать ходу коня. Уже предвкушал лёгкую славу Челубей, одержавший триста побед в таких поединках. Уже и хан Мамай и его ближние позёвывали, не сомневаясь в исходе единоборства. Всё ближе кони, почти слышат дыхание друг друга бойцы. − …О пречестный животворящий Кресте Господень! – Александр, разогнавший коня до предела, спокойно чеканил слова молитвы, невзирая на бешеный ход коня. – Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Александр перехватил копье, подкинув для броска. Копьё Челубея вдвое длиннее копья русского витязя, и Челубей уже заранее праздновал свою победу, словно чувствуя остриём копья плоть своего противника. – Аминь! – резким выдохом Александр сопроводил бросок молнией сверкнувшего копья. И в тот момент, когда копьё Челубея вошло в тело Александра, пробив схиму с вытканным крестом, копьё русского витязя пробило горло татарского поединщика, выбив его из седла. Челубей упал замертво, свалившись как мешок овса. Но в седле остался русский. Копьё же Челубея, пронзив соперника, сломалось надвое. А увидев то, что упал оземь непобедимый Челубей и, спокойно развернув коня, поскакал к своим рядам урус, заволновались татары. И дрогнула тяжёлая генуэзская пехота. Пошёл-прошелестел испуганный ропот по рядам Мамая: - Русский бог! Русский бог! А русский православный монах воин Александр Пересвет доехал до передовых рядов и проехал далее вглубь, и конь его под уздцы подхвачен был Андреем Ослябей. И никто, кроме него не видел, что брат его во Христе Александр Пересвет ехал через полки уже мёртвым.

Москва, Марьино. 2015 год. Май.

Я внезапно проснулся среди ночи, чуть не заорав от боли. Боль была такая, словно меня навылет пробило выстрелом из "Мухи", почему-то не разорвав на "сотни маленьких андрюшек", перефразируя Балу из Киплинга, а просто проделав огромный сквозной скворечник в груди. Ещё возник образ проткнувшего меня брёвнышка сантиметров этак пятнадцати в диаметре.

И почему-то ассоциации мои подсказали, что брёвнышко это было затесано тупым топором. Непременно тупым. Про гранатомёт понятно – профдеформация, но откуда такие мысли про бревно и особенно тупой топор, я не знаю. От дикой сокрушающей боли, наверное, которую психика как могла нивелировала на автомате.

Корчась от этой самой боли, я зажёг свет и посмотрел на часы. Два часа ночи, а меня корёжит и выворачивает, легкие горят от нехватки воздуха. Сердце не болит — оно просто отсутствует в грудной клетке, вместо сердца вакуум, куда невидимый палач сейчас забивает раскаленный клин.

Как-то донёс себя до кухни, дрожащей рукой налил стакан воды из кувшина, плюхнулся на стул и жадно словно в жару выпил воду. Через какое-то время приступ утих. Прошёл так же внезапно, как и возник, только тупая, ноющая мягкая боль стучалась изнутри где-то в районе солнечного сплетения. И так же внезапно исчезло это ощущение запаха озона и одновременно прелой соломы, кислого смрада конского пота и сырой жирной земли, словно я был не в московской благоустроенной квартире, а где-нибудь на конюшне в Жуковке или Заречье.

Я зашёл в ванную, посмотрелся в зеркало, зачем-то проверил глазные яблоки оттянув веки. Потом побрёл обратно в спальню, лёг, выключил торшер и стал думать. Думы предстояли какие-то невесёлые и малоперспективные в плане поднятия настроения или лучшего засыпания, но не думать не получалось.

Странности в моей жизни начались несколько дней назад. Еду я как-то с работы, точнее ползу в пробке. Внезапно салон «Крузака» словно теряет герметичность. На меня накатывает волна свежести и чего-то еще, что мозг отказывается определять. Запах озона бьет по рецепторам, подобно тому, как шквалистый ветер обрушивается на палубу корабля в шторм. Воздух становится густым, им трудно дышать. А потом обоняние выхватывает то самое, дикое и неуместное среди запаха чужих выхлопных газов — тяжелый дух прелой соломы, кислый смрад конского пота и мокрой, жирной земли. Но тогда моя психика поначалу пыталась объяснить эти метаморфозы более-менее внятно, я помню, стал озираться, бродячий цирк что ли везут? И тут меня накрыло.

Удар под сердце был такой силы, что ремень безопасности врезался в грудь, хотя машина стояла на месте. Я четко ощущаю, что вишу в лямках внутри салона «Тойоты», но картинка лобового стекла поплыла, пошла рябью, как старый кинескоп.

Вместо тошнотворного красного свечения стоп-сигналов впереди — серое, промозглое утро. Под копытами чавкает грязь. Впереди, метрах в двадцати, стоит лошадь. Огромная, мышастая, она нервно грызет удила, выпуская клубы пара. Я чувствую напряжение каждого мускула под ее шкурой. Моя правая рука сама собой ложится на гладкое дерево древка копья. Пальцы знают этот вес. Знают холод стального подтока снизу.

— Держи строй! — орет мне в ухо чей-то голос, перекрывая храп тысяч лошадей. — Не дыши ему в затылок, осади!

Я моргаю. Пробую сглотнуть вязкую слюну. Во рту вкус крови и железа. Смотрю на свои руки. Это мои руки — сухие, с короткими ногтями, без мозолей от поводьев. Но они всё еще сжимают невидимое древко.

Картинки вспыхивают в голове, как короткие замыкания: ...Слева напирает тяжелая пехота. Я вижу заклепки на их латных воротниках, вижу бородатые лица наемников. Они теснят нас щитами, давят массой... ...Справа визжат степняки. Свист стрелы проходит в миллиметре от уха, я слышу, как она вонзается в дерево щита парня позади меня... ...Прямо передо мной пустое поле. И огромная фигура Челубея на черном жеребце. Он смотрит не на Пересвета. Он смотрит сквозь него. Он смотрит прямо на меня.

Боль взорвалась снова. На этот раз — острая, режущая, как стекло. Кто-то провернул нож в солнечном сплетении. Я согнулся пополам, ударившись лбом о клаксон. Противный, долгий гудок разорвал тишину пробки.

— Да твою ж мать! — заорал я вслух, хватаясь за грудь.

Реальность схлопнулась с сухим треском сломанной ветки. Я снова сидел в своей машине. Полуденное солнце жарило через люк. Сигнал всё ещё выл. Водители соседних машин уже повылазили из-за рулей, глядя на психа, который бьется головой о баранку посреди белого дня.

Я вырубил зажигание. Руки ходили ходуном. Сердце наконец-то вспомнило, что оно есть, и теперь пыталось проломить ребра изнутри. Холодный пот стекал по позвоночнику.

Это была не галлюцинация. Галлюцинации так не болят. Там, на поле, наконечник копья вошел точно над сердцем. Я провел ладонью по груди. Старый шрам от осколка — подарок из прошлой войны — сейчас горел так, словно рана была свежей. Получена пять минут назад.

Я полез дрожащими руками в бардачок, вытряхивая старые чеки и зажигалки, пока не нашел блистер обезболивающего. Выдавил две таблетки, и только было собрался кинуть их в рот, как вдруг понял, что всё кончилось. Мгновенно, как будто выключили, ни боли, ни дрожания конечностей, ничего. У меня ещё подозрение в голову закралось, а не приснилось ли это всё?

Размышляю, нужно ли звонить Сане. Если это медицина, то разберусь сам, Саня только поржёт, но если это – последствия того дерьма, которым нас накрыло во время той странной операции... тогда дело дрянь. Тогда мы имеем дело не с медициной. Мы имеем дело с тем, что пришло оттуда вслед за нами и по телефону это точно не объяснишь и без бутылки не разберёшься. А скорее всего и без двух. Но тогда я всё же решил с разговором с Саней повременить и понаблюдать за собой. Вот и понаблюдал.

Мне казалось, что я только что заснул, когда раздался телефонный звонок. Посмотрел на часы – 5.30.

– На проводе, – не шибко дружелюбно отвечаю, с сожалением, но запоздало осознавая, что надо было ночью отключить звук.

С трудом открывая глаза, беру трубку. Звонит Саня Смагин:

− Андрюх, спишь?

− Ага, сплю, блин, – рычу в трубку. −А с тобой автоответчик разговаривает. Оставьте сообщение после сигнала и идите нафиг! Сань, какого хрена, суббота на дворе, случилось чего?

Голос у Смагина ничего так бодренький, что раздражает, как и отсутствие в нём малейших извиняющихся интонаций:

− Случилось Андрей, Коля приехал! Точнее, подъезжает.

− Какой Коля? – не понимаю ничего спросонья. – Погоди, наш Тройник, что ли?

− Он.

− Ничего себе, в кои-то веки решил стольную посетить? Ну, это меняет дело! − сон с меня почти слетел.− А мне он почему не позвонил? И где он, кстати?

− Подъезжает на Казанский в 5.50. Я уже на месте. Встречаю его, забираю, и мы сразу к тебе. Про «почему не позвонил» сам у него спросишь.

− Чего ж ты раньше-то не сообщил, гадёныш? – ругаюсь. – Я бы тоже подъехал.

− Сам только вчера вечером узнал, – засмеялся-зажурчал в трубку Смагин. – Ты там пробуждайся давай, прими «ваунну, выпей чашечку кофа»! И готовься встречать дорогих гостей дома! У тебя где-то час-полтора, не меньше, мы ещё заедем кое-куда по пути.

Час – это хорошо, но как я всё же ненавижу такие пробуждения!

Я люблю, когда сонливость уходит не спеша, благо этому теперь есть возможность. Жизнь моя стала значительно размереннее и спокойнее.

Выгулять на дикой природе группу выживальщиков-любителей не в счёт. Это скорее, удовольствие.

Ну, раз час у меня есть, тогда поваляюсь минут сорок, решил я и зевнув повернулся на бок. Через минуту, однако понял, что такое событие как приезд Коли отнюдь не рядовое, командир всё-таки и лучше встречать его с бодрым лицом, а не подозрительно опухшей рожей.

– Ыы-уа-а! – потянулся я с каким-то нечленораздельным зевком сильно вслух и моментально одним движением привёл тело в вертикальное положение. Воткнул ноги в тапочки и пошёл открывать балконную дверь. А на улице солнечно, между прочим, и птички весело щебечут. А недосып то не чувствуется, что интересно и одновременно прекрасно! И так свежо, и радостно пахнуло прямо в балконную дверь с улицы, что чайник на кухонную плиту я уже водружал вполне в настроении, а в туалет и вовсе шёл, мурлыкая какую-то песенку.

К тому же встреча со старыми добрыми друзьями – событие всегда радостное и святое. Даже если на встречу они выдёргивают тебя из сказочного царства субботних утренних снов. Быстро принял душ, контрастный, конечно, чтобы быстрее включиться, завершив купание под ледяной струёй. Слегка промокнул влагу на теле махровым полотенцем – не люблю растираться. Тело после холодной воды, завершающей контрастные омовения, согревается и высыхает само и почти мгновенно. Не верите? Попробуйте окатить себя из душевого шланга сначала горячей, потом холодной водой и так несколько раз. Когда переодевался в шерстяной спортивный костюм, чайник на кухне свистел уже вовсю.

Намолол зёрен и засыпал в медную турку на три маленькие чашечки. Залил кипятком и поставил на плиту. Кофе я варю без особых изысков. Главное, чтобы это были зёрна, а не растворимый порошок, и чтобы кофе был без сахара и всяких там сливок или сыра.

Кофе для меня напиток, скорее всего рабочий, чем удовольствие для гурмана. Хотя и удовольствие, конечно. Тем более что удовольствие удовольствию рознь. И еще, тем более что о вкусах не спорят. Вкус – он или есть, или его нет, о чём тут спорить?

Погрузил на металлический поднос турку с ароматным кофе и чашку, побрёл на балкон, не сидеть же на кухне в такое утро! Тем более что на балконе моём было, пожалуй, даже более уютно, чем на кухне. Сам всё там оборудовал, вот этими самыми руками! А вид из балкона с моего этажа открывался просто потрясающий!

Солнце едва показалось из-за соседних высоток, но лучи его осветили листву деревьев и травку так, что от росы зелень горела изумрудным огнём. Птички ещё не успели оглохнуть от своей утренней переклички, и тишина субботнего утра только подчёркивалась редкими нежными трелями.

Я поставил поднос на столик из прозрачного пластика, а сам уселся в плетёное кресло спиной к окну спальни. Тщательно размешал кофе в турке чайной серебряной ложечкой и дал осесть гуще. Затем неспешно налил в чашку.

Глоток свежесваренного бодрящего напитка заставил зажмуриться от блаженства.

Коля Никифоров – Тройник, как мы называем его за глаза. Почему Тройник? Да потому, что он Николай Никитич Никифоров. Давненько мы с ним не виделись! Почитай, после увольнения в запас и не виделись.

Я уволился по ранению, переехал в Москву, жильё у меня было – большая квартира в «сталинке» на Арбате, оставшаяся от родителей. Жил я в ней не долго, нужны были деньги, и я выставил её на торги.

Квартиру я удачно продал, а на вырученные деньги купил неказистое помещение с большим подвалом в центре, сам переселился в спальный район. Помещение, которое я отремонтировал, превратил в Центр по интересам, с развитой инфраструктурой.

Интересы были весьма разнообразные, от общества любителей выживания до салона красоты и уютного бара. Люди тоже приходили всякие, и серьёзные в том числе. Те, что совсем серьёзные, помогли с лицензированием и приобретением огнестрельного оружия. И инфраструктура обогатилась ещё и возникшим стрелковым тиром в подвале, так что вскоре в клубе моём стало совсем интересно.

А о проданной квартире на Смоленской я как-то особенно не жалел. Прикипеть я к ней не успел, с детства мотался по гарнизонам отца от Дальнего Востока до Средней Азии, потом военное училище в Новосибирске, а дальше...

А дальше всё, как батя завещал. Отец мой был потомственный офицер старой, русской закалки, и весь смысл его жизни заключался в служении Родине. Таким его воспитал дед, и таким же он воспитывал меня.

Потом мне понадобился надёжный помощник, которому я мог бы доверять как себе. И не один помощник. К тому времени у Сани Смагина закончился контракт по службе, и я предложил ему работу. Старший прапорщик Смагин раздумывал не долго, в выборе работы в его родной Туле для такого спеца особо не разгуляешься. Словом, согласился Саня и приехал ко мне в Москву, и ни я, ни он, как мне кажется, не сожалели о сделанном выборе ни разу.

Как-то позже Коля звонил, говорил, что тоже вышел в отставку. Вроде бы поселился где- то в глухомани в Волговятске, хозяйство там у него, пасека. Ну, подполковник Никифоров всегда мечтал о жизни вдали от цивилизации. Звать его в Москву на работу было бесполезно, но я звал. Естественно, Тройник отказался.

В принципе, я легко его понимаю – очень сложно ориентироваться в другом, отличном от старого, мире. Сам не сразу втянулся, далеко не сразу. Хотя навскидку на «гражданке» всё казалось вполне нормальным и обычным, вокруг все говорят в большинстве случаев на русском языке. Всё понятно.

Я отхлебнул кофе.

Работа у нас в прошлом была непростая, за плечами не одна спецоперация, и не только в России. О нашей группе, её задачах и о том, кто в неё входил, даже в Н-ской бригаде специального назначения мало кто знал. Мы были к ней прикомандированы в крайний перед моим увольнением раз, и комбриг являлся нашим командиром чисто формально.Да что там в бригаде, в батальоне глубинной разведки, в состав которого входила наша группа, толком о нас не знали. Часто, бывало, так, что мы в составе диверсионно-разведывательной роты выдвигались в район боевой задачи, а дальше действовали автономно. Иногда правда нам обеспечивалось прикрытие или отход…

Налил ещё чашечку кофе.

Ну что же, Смагин своё дело знает, так что за достойную встречу дорогого гостя можно не переживать. Интересно, что он на этот раз придумает? И почему решили встретиться у меня, Смагин что, решил у меня Колю поселить?

Нет, я рад, конечно, и места у меня достаточно, но в нашем Центре Коле было бы комфортнее. Гостевые номера со всеми удобствами там есть. Да и стол организовать в нашем баре было бы куда проще, выпивки полно, мясо всегда свежее. А наш повар Арсен вмиг сделает шашлык или плов такого качества и в таком количестве, да под свежую зелень и овощи, знай себе уплетай и пальчики облизывай, да запивай хорошим грузинским вином, или армянским коньяком, или прочей «Столичной» водкой! А ещё можно… – додумать мысль я не успел, из открытого окна в спальню раздалась трель телефонного звонка.

Поставив чашку на поднос, я побежал брать трубку. Это Смагин.

– Да Сань, встретил? – спрашиваю.

– Андрюх, тут такое дело, мне перед самым прибытием Коля позвонил. Велел к вагону не подходить, а ехать обратно. И на трубу ему не звонить, сказал, что сам с нами свяжется, – Смагин выдержал паузу, и я молчу, не перебиваю, стараясь осознать. – В общем, приказ ясен, но мало ли что. Поезд пришёл, я прошёл дальше Колиного вагона. Встал, смотрю, люди из вагона вышли. Коли нет.

– И что там? – не выдерживаю.

– А там, Андрюх, по перрону бежит толпа полицейских, и медики из «Скорой», и ещё какие-то крепкие ребята в штатском.

– И?!

– И эта толпа вошла в Колин вагон, а потом вынесли из вагона нескольких людей.

– В смысле, вынесли?

– В прямом. На носилках. Этих людей кто-то конкретно повырубал.

– Напрочь?

– Нет, живые вроде.

– А Коля?

– А Коли не было, Андрей. Среди этих людей, по крайней мере. И из вагона он не вышел. Я, чтобы не отсвечивать, помог одной старушке из соседнего с Колиным вагона отнести поклажу. Потом отошёл к киоскам. Жду, думаю, наблюдаю – вдруг позвонит? Не позвонил. Пошёл на привокзальную площадь, сел в машину.

– Думаешь, это Коля их?

– Не знаю, думаешь, есть варианты после такого его звонка?

– Тоже, верно. Ты, где сейчас, Сань? Давай ко мне срочно!

– Ага! Андрюх погоди, тут кое-какие дела образовались, я перезвоню!

Короткие гудки противно ударили по перепонкам. Саня бросил трубку.

Я медленно опустил руку с трубкой на поднос. Глоток кофе всё еще горчил на языке, но бодрость схлынула так же быстро, как и нахлынула полчаса назад. Птички за окном внезапно стали орать слишком громко, а изумрудный блеск листвы начал раздражать сетчатку. Мозг переключился из режима "лирик-кофеман в лениво-предвкушающей мечтательности" в режим сканирования угроз сейчас и здесь. Тапочки бесшумно скользнули по ламинату. Я стал думать на ходу. Кто?

Вариант первый: Контора. Ребята со Старой площади или смежники решили тряхнуть старого волка Никифорова. За что? Ну, допустим, есть за что, но тогда зачем такие сложности и махровая театральщина?

Спецы работают чище, если им нужен именно объект, а не шумиха в СМИ. А здесь — семь тушек, пусть живых, но носилки! И на перроне, паника, проводник в истерике. Работали грязно. Либо дилетанты, либо... те, кому плевать на Уголовно-процессуальный кодекс.

Вариант второй: Колю вычислили за старые служебные дела? Тогда и мы со Смагиным попали в тот же переплёт, и за нами придут, вопрос только во времени. Эта мысль была ледяной. Она падала на дно желудка тяжёлым свинцом. Нельзя сказать, что любой из нас троих мысленно не готовился к такому повороту. Но кто мог вычислить и как, следов мы никогда не оставляли, работа слишком тонкая выполнялась. А если это так и если это месть, то это был бы снайперский выстрел. Или три снайперских выстрела. Или автомобильная катастрофа, словом, полицейский наряд на перроне тут ни при чём. Что-то тут не так. Не сходится тут что-то, я машинально отхлебнул кофе из чашки.

Вариант третий: Бандиты. Мало ли чего там Коля натворил и кому перешёл дорогу. Какая-нибудь тамошняя уголовная шишка, понабравшая к себе на службу группу из "бывших" и решившая разобраться с Колей подальше от дома. В общем да, логично, группа села с Колей в поезд, но получила приказ до Москвы его не мочить. Но они не знали с кем имеют дело и на кого решили задрать хвост, Коля их вычислил и нейтрализовал. Но те ребята в штатском что ждали его на Казанском, ждали профессионально. Группа захвата, медики для экстренной эвакуации (чтобы откачать клиента, если переборщат с дозировкой), внешнее кольцо прикрытия. Они знали номер вагона. Знали время прибытия. Это уровень планирования далеко за гранью обычных бандитов. У подельников волговятского бандита профессиональная подготовка и прикрытие в Москве? Опять не бьётся. И тут меня накрыло догадкой: а если мои глюки и засада на Колю — это звенья одной цепи? Если так, тогда это жесть и одним только огнестрелом вопрос не закрыть, думал я вытаскивая, однако «Глок-19» из замаскированного под вентиляционный короб сейфа, машинально рассовывая пистолет за пояс спортивных штанов, накрыв сверху свободной олимпийкой и запасные обоймы по карманам.

Вот так значит, встретились, выпили и закусили.