Александр Накул

Башни в огне

Эпиграф

...и они швырнули в башни огнём.

Полибий

Одна из утраченных книг “Всеобщей Истории”

Часть I. Калименская битва

Глава 1. Послание степного царя

Лику-Неврийцу было шестнадцать. В этом возрасте всякому кажется, что он немного бессмертный.

Юный скиф-оборотень стоял на одном из голых холмов, что окружают город Калимену и внимательно рассматривал её стены, сложенные из светлого камня.

В переводе с наречия эллинов “Калимена” означает “Прекрасная Гавань”. Этот город — главная колония вольного города Херсоноса. Гавань у Калимены и правда удачная, только оборонять тяжело.

Первое, что видишь, когда приближаешься к городу — огромная игла башни-маяка. Стены с приземистыми четырёхугольными башнями, окружают её, словно каменное ожерелье. Скифов в акрополь никто не пустит, но Лик прикинул, что там, внутри, пространства не больше, чем на одну улицу. Вокруг стен — распаханные поля с ещё зелёными овсом и пшеницей. Здешняя земля не годилась для винограда и оливок, но зерно росло хорошо.

Это старое место, здесь жили ещё в киммерийские времена.

Не верилось, что этому городу суждено рухнуть под ударом победоносной армии Палака, царя скифов. Даже сейчас, когда степной царь сокрушил белоснежные стены Ольвии и вступил во дворец своих предков.

Холм, на котором стоял Лик, был каменистый и бесполезный. Так что его отряд занял высоту без боя. К счастью, отряд был достаточно маленьким, чтобы прокормиться на лесной добыче.

Почти все, с кем он несколько месяцев назад вышел из Херсонеса, были сейчас далеко. Взрослые и недужные стояли лагерем в Крабовой Бухте среди южных Таврийских гор и пытались наладить жизнь. И не больше десятка искателей приключений пришли вместе с Ликом сюда, почти на край мира.

Почти все — подростки, его возраста и младше. Все, как один — скифы горной Таврии, вольные и голодные. Этот народ не подчинялся ни гераклейцам, ни степному царю Палаку, ни даже голосу разума.

Из всей компании только Маесу исполнилось целых двадцать лет. Он тоже был из неврийцев, но горожан. Лик познакомился с ним в Херсонесе, они оба оказались слишком дикими для этого гераклейского города.

Юные скифы поставили на холме две островерхих скифский шатра и спали там вповалку, не различая чинов. Если смотреть из города, серые войлочные шатры были похожи на волчьи уши.

Все они ждали вестей из Калимены.

Конечно, юные скифы не надеялись, что их пустят в акрополь. Оборотням скифского рода в Калимене и раньше были не рады. Говорят, в окрестностях жили две-три такие семьи. Как только пошли слухи о херсонесских делах, они снялись с места и исчезли в степном море.

Лик старался не думать, какую судьбу они там встретили. Сегодня в степи волкам места нет.

Но они продолжали ждать. Ждать начала войны, когда их помощь всё же понадобится.

...Но где же Евдокс? Где же посыльные?

Какое-то движение у ворот. Солнце уже пекло, но давило меньше, чем там, среди голых таврийских скал. Так что зоркий Лик даже в такой дали смог различить маленького тонкокостного человечка в ученической тунике и светлыми волосами, забранными в дакийский хвост.

Сердце запрыгало, а во рту проступило горечь. Лик был рад видеть старого друга. И заранее понимал, что раз послали Ихневмона — значит, город не готов к соглашению.

Ихневмон приближался. Лик смотрел то на него, то вокруг, выискивая возможную опасность.

Теперь уже можно было разглядеть, насколько Ихневмон мелкий. Ему всё ещё тринадцать. В этом возрасте даже не все терионы способны к метаморфозе в своё животное — а Ихневмона уже посланником посылают. Либо его считают малоценным. Либо малоценным считают отряд Лика. И то, и то звучало обидно.

— Привет, мой друг,— произнёс оборотень и заключил мелкого в объятия. Ихневмон захихикал — скифские обычаи его всё ещё забавляли.

Прочие юные скифы из небольшого отряда собирались у него за спиной. Они тоже хотели узнать новости.

— Почтенный Евдокс принял командование,— сообщил Ихневмон.

— Отличные вести. Вы слышите, братья? Наш человек — в акрополе!

— Но не торопись радоваться,— мрачно произнёс Ихневмон,— Городской совет отказался брать вас в союзники. Вы для них — ещё одно стая степных волков.

— За какими воронами городской совет что-то запрещает Евдоксу!— возмутился Лик.— И кому есть дело до его запретов. Почтенный Евдокс сейчас — всё равно, что царь этого города!

— Евдокс — стратег. Это разное. Он командует только воинством, а не горожанами.

— А разве воинство и горожане — не одно и то же?— осведомился Лик.

— В Калимене — нет. Слишком много гостей и метеков. В мирное время городской совет может отменять решения стратега. Вот если будет война и он прикажет открыть нам ворота — горожане это исполнят…

— Когда город будет в осаде, открывать ворота будет уже поздно!

— Но это же их ворота, а не твои, Лик. Они в своём праве.

Лик зарычал и пнул землю. Потом поднял лицо к небу и заревел.

Сейчас метаморфоза будет,— в ужасе подумал Ихневмон.

Но ничего не произошло. Рёв захлебнулся и Лик тяжело опустился на землю. Только эхо откликалось в оврагах.

Теперь Лик сидел, обхватив руками копну длинных рыжих волосы. А после заговорил — уже человеческим голосом:

— Они послали его на смерть, вот что! Они послали его на смерть!— Лик задыхался от ярости.— Они знают, что не удержат Калимену! Даже если бы у Палака не было его лучей, они бы всё равно её не удержали. У сколотов теперь есть и военные машины, и рабы-землекопы, и подрывники…. Всё они знают, всё понимают, что город не удержать. Вот и поставили Евдокса стратегом. Чтобы виноват оказался он, а не они. Чтобы народное собрание шкуру не спустило!

— Так устроено любое народовластие,— Ихневмон развёл руками.

— Что ещё сказали горожане?— спросил Лик, не отводя взгляд от лица мальчишки.

— Они просили передать, что вы, вольные скифы, вольны погибнуть в степи, сражаясь против соплеменников,— ответил Ихневмон.— Да-да, так и сказали. Они же тавров и царских сколотов не различают… То. что ты воюешь против Палака и горожане воюют против Палака — не повод считать вас союзниками. Мало ли волков по степи бродит!

— Это глупо, это просто глупо. Они что, не слышали про Крабовую Бухту?

— Слышали. Евдокс на неё и упирал. А агораномы ему и ответили: очень хорошо, раз есть на земле место для волков, пусть убираются туда и роют себе норы. Зачем волкам Прекрасная Гавань, если у них и так есть своя колония?

— Затем, что нас перебьют поодиночке!... Ладно, хватит о них. Я чувствую, что если поговорю о них ещё час — сам к ним полезу на стену... Скажи мне быстрее, пока я не до конца разозлился — что с Мелито? Где она?

— В Херсонесе. Где ей ещё быть?

— Почему Евдокс не привёз её с собой?

— Зачем ему её привозить?

— Разве она ему не дочь?

— Я знаю только то, что она живёт у него в доме.

— А кто она? Рабыня? Наложница? Воспитанница?

— Вокруг почтенного Евдокса собралось немало людей, самых странных и удивительных,— с достоинством ответил Ихневмон,— Например, вы с приятелем. Или я.

— Ладно, не важно. В Херсонесе опасно,— Лик бросил взгляд на восток, словно надеялся разглядеть оставленный Херсонес,— А я готов её… защищать!

— Я думаю, девушке в голой степи неудобно будет,— заметил Ихневмон.

— Это мелочи. Она могла бы взять с собой служанку.

— Какая служанка согласиться поехать в лагерь диких скифов?

— Любая, если госпожа пригрозит выпороть.

— Сразу видно, что вы у себя, в киммерийских степях, слуг не держали.

— Разумеется, не держали,— гордо ответил Лик,— Зачем слуги вольным скифам? Для этого есть младшие дети в семье. Им надо учиться вести хозяйство.

— А что делали те скифские семьи, у кого не было детей?— поинтересовался Ихневмон.

— Если боги прогневались и не дают детей — тут уже ничего не сделаешь.

— Тяжело вам в степи приходится. А вот если бы у вас в семье держали слуг, то ты бы усвоил, что очень часто слуги помыкают хозяевами. И порки они не боятся, потому что привыкли и задубели. Пороть будут один раз, а скифов в лагере много.

— Значит, не нужны ей такие слуги,— ответил Лик,— Я стал бы ей самым лучшим слугой. И вообще, раз уж мы хотим вести хозяйство. Яы думаю, сейчас, когда скифы усилились, — прекрасное время, чтобы научиться обходиться без слуг. У меня, как видишь, нет ни одного слуги — только соратники. И сейчас мне удобно, как никогда ещё не было!

— Ну, разумеется удобно,— ответил Ихневмон.— Волкам всегда лучше в стае.

— Извините, что влез, но кто-то едет к нам из степи,— послышалось сзади,— У него флажок на шесте. Значит, посланник. Убить его, или выслушаем?

Это говорил долговязый Савлий. Имена одиночек почему-то запоминались ещё труднее, чем у близнецов.

— Будем говорить,— ответил Лик, повернувшись в ту же сторону,— Война не отменяет правил гостеприимства.

— Предлагаешь на неё лепёшки тратить?

— ...и сыр. Обязательно, сыр.

Всадник приближался. Уже можно было увидеть роскошную вышивку длинного одеяния и кожаные полусапожки. Вот он спустился с горы и скрылся за рощицей — а потом выскочил из-за неё и поскакал к холму, где расположился отряд.

Всадник даже не посмотрел в сторону городских стен. Его интересовал только лагерь диких скифов.

Солнце скользнуло по медным накладкам на шапке. Лик различил покрой платья и черты лица.

Теперь никаких сомнений.

Всадник с флажком был девушкой.

Перед холмом всадница резко осадила лошадь и поднималась торжественным шагом. не опуская флажка.

Вблизи она выглядела моложе, не больше двадцати лет. Открытое, смелое и привлекательное лицо, особенно красивое, если она улыбалась.

— Похоже,— заметил Ихневмон, разглядывая посланницу,— царь Палак отчаялся нас разбить и теперь соблазняет.

— Лик, родом невриец — это ты?— спросил девушка, даже не глядя на мелкого.

— Да, я,— ответил Лик,— Но те, кто со мной — это тоже часть меня. И если ты осмелишься напасть на меня, они сотворят с тобой такое, что ты будешь молить о смерти.

Маленький отряд высыпался из шатров. Ребята столпились за спиной Лика. Сейчас казалось, что их не так уж и мало.

— Я чту законы гостеприимства,— отозвалась девушка.

— Зато тот, кто тебя послал, их не чтёт…

Молчание.

— С чем ты пришла, благородная дева?— спросил Лик.

— Царь Палак передал тебе послание.

— Удивительно слышать,— Лик повёл головой,— с чего это Палаку вообще знать, что я хожу по земле? Или стрелы моих проклятий достигли его тронного зала?

— До царя могли дойти слухи о ваших подвигах,— заметила девушка.

— И что же говорят о моих подвигах в Неаполе Скифском?

— Этого я не знаю. До меня ваша слава ещё не дошла. Куда тебе удобней пойти, чтобы услышать послание царя?

— По воле святотатца я с места не сдвинусь. Слушать его буду там, где стою. Зачитай письмо перед всеми нами, отважная дева. Я хочу, чтобы и мои соратники тоже увидели, сколь бесстыден Палак.

— Как тебе будет угодно, невриец,— ответила девушка и полезла рукой в колчан. Лик уже напрягся, готовый атаковать первым — но рука девушки вернулась с обычным папирусным свитком, подвязанным простой верёвочкой.

Девушка развернула считает и начала читать вслух. Скифы, как эллины, читали вслух, даже если были наедине с книгой.

Письмо было написано на скифском наречии, хотя и гераклейскими буквами и в их же манере. Так что даже тавры с их говором, жёстким, словно вода в источниках из родных гор, понимали, о чём идёт речь.

Вождь Палак, Скифии Киммерийской повелитель, богатой конскими пастбищами, Лику Неврийцу, из родных краёв добровольному изгнаннику, радоваться желает!

Дошло до нас, что ты настолько прославил себя в Херсонесе Таврийском, что приговорён к изгнанию из этого крепкостенного города. Позже ты будто бы завоевал себе новое царство в Таврийских горах, и даже обручился с местной принцессой, однако после принцесса погибла от солнечной лихорадки. Также сообщили мне, что ты во главе воинства тавров, вместе с терионами всех видов, от волков до тюленей, по совету некой халдейской говорящей рыбы, прозванной Пере-Шелега, вторгся в Крабовую Бухту и бухту сию захватил. Далее ты будто бы пригрозил основать в той бухте могучий город, где люди, звери и терионы вроде тебя, как существа средние, будут жить в мире и согласии.

Также дошло до меня, что ты всячески хулишь моё имя и на городских площадях, и на варварских собраниях, и перед лицом богов, и даже наедине с морем и таврийскими скалами. Сообщаю, что обиды на тебя не держу, а угроз и клятв твоих не боюсь. И собираюсь в удобное для меня время изловить тебя и сотворить с тобой то, что делать надлежит со взбесившимся волком.

Посланница умолкла и начала скручивать свиток.

В наступившей тишине было слышно, как степной ветерок перебирает траву. Девушка неторопливо завязала свиток и опустила обратно в колчан.

Лик не оглядывался. Он чувствовал спиной, что соратники ждут его ответа.

— Передай Палаку,— произнёс Лик,— что пусть я и волк, но этот волк следует чести. Так что пускай клятвопреступник замышляет против меня, что ему угодно. Мне нет дело до его мыслей, а сделал он уже и так достаточно. Я приду к нему сам, когда соберу достаточно сил. И когда святотатец попадёт мне в руки, я поступлю с ним, как известный философ Аннибал из Кард-Хадашта поступил с забывшим о приличиях городским цензором. Я съем печень Палака с тушёной фасолью, а потом запью великолепным таврийским вином! И чаша для вина будет сделана из его черепа!

Девушка качнула тёмными косами и начала медленно спускаться с холма. Конь двигался вниз неторопливо и с достоинством.

Внизу девушка спешилась, воткнула копьё посланника в землю, и начала снимать сбрую. Конь почуял свежую траву и радостно задвигал ушами.

Копьё с флажком было похоже на миниатюрную коновязь.

Лик смотрел, но ничего не предпринимал. Трава у холма — ничья. Посланница в своём праве. Отряд Лика тоже никто сюда не звал.

— Всё не так страшно,— заметил Маес,— Если людей посылает — значит, сам далеко. Его армия, наверное, ещё до сих пор в Новой Столице стоит.

Лик познакомился с этим здоровенным двадцатилетним неврийцем в Херсонесе. Лик искал там убежища. а Маес служил гладиатором. Они объединили усилия — и в итоге оба стали изгнанниками. Но им не в чем было раскаиваться.

— От царя Палака можно ждать любой подлости,— отозвался Лик,— Хорошо бы взять её и хорошенько допросить. Сколько воинов собрал Палак в Новой Столице, какие осадные машины строит… Она не знает, но может догадываться.

Девушка. как ни в чём ни бывало, чесала чёрные бока лошади.

— Что мешает?— осведомился Ихневмон.

— Честь и законы гостеприимства,— ответил Лик.

— А разве Палак их соблюдает?

— Этим я и отличаюсь от Палака,— ответил Лик,— Я следую тем обычаям, которые он попирает.

— Смотрите-ка, лодка!— крикнул Савлий. Долговязый тавр решил быть самым полезным в этом походе.— Точно, к нам лодка.

— С чего ты взял, что к нам?— поинтересовался Лик. Он тоже пытался рассмотреть лодку получше, но блеск воды ему сильно мешал.

— Потому что таврийская. И у неё Кадуит на вёслах.

Тавры строили быстрые и дешёвые лодки, очень хорошие для пиратства. К сожалению. ни на что другое сил у горных скифов уже не оставалось. “Горных волков и козлов” презирал весь полуостров, даже их соплеменники-сколоты.

А Лику приходилось ими командовать. Как показал его опыт, они не такие уж скверные парни, только дикие малость. Но они хотя бы тянулись к знаниям и постоянно спрашивали — как называется гора или бухта, съедобны ли ягоды из очередной рощи и насколько доступны местные женщины.

Он с трудом припоминал Кадуита. Кажется, был такой, в той самой деревеньке тавров. Молодой, дерзкий, хотел власти. Но жители деревни не пожелали себе такого старосту. Их можно понять…

Чёрная лодка ткнулась носом в прибрежную грязь. Пассажиры начали выбираться на берег, разминая ноги. Одни смотрели в сторону высоких городские стен, другие — разглядывали холм, увенчанный двумя шатрами.

Их было десять человек. Из оружия — ножи и дубинки. Ничего особенно боевого. В Таврийских горах все так ходят. Если они попытаются напасть, небольшой отряд Лика легко с ними справится.

Посланница тоже их заметила. Она ожидала, придерживая коня за уздцы. Конь переступал копытами и тоже косился в их сторону. Неужели надеялся, что у них есть сахар?

Интересно, что здесь забыл Кадуит? Или он в последний момент понадеялся на богатую добычу? Это, конечно, глупость, но мало ли глупостей делают люди вроде него.

Всё равно он принёс только лишние заботы. Даже если его отряд присоединится, подкрепление будет слабым, а еды станет нужно в два раза больше.

Кадуит и его спутники остановился у подножия холма. Было заметно, с какой насмешкой он смотрит на отряд неврийца.

— Зачем ты пришёл, Кадуит?— спросил Лик.

Тавр усмехнулся.

— Чтобы драться с тобой, волк!

Лик удивился.

— Зачем? В деревне что, подраться не с кем?

— Постойте!— вдруг раздался голос посланницы.

Обе рыжие головы повернулись в её сторону. Девушка шла к ним, захватив в собой колчан.

— Что ещё?— нетерпеливо спросил Кадуит.

— Прежде, чем будете драться, Кадуит, позвольте мне вручить вам послание.

— Ещё одно?— опять удивился Лик.

— Да. Царь Палак прислал два письма. Одно Лику, другое Кадуиту.

Глава 2. Как дарили Таврийские горы

Она достала ещё один свиток и развернула и его. Потом встала так, чтобы солнце не било в глаза.

И все, кто собрался, могли услышать, что она читает.

Вождь Палак, Скифии Киммерийской повелитель, богатой конскими пастбищами, прославленному Кадуиту с Таврийских гор радоваться желает!

Дошло до нас, что ты смел в бою и рачителен в мире. И даже вступил в борьбу с грозным Ликом Неврийцем, когда он вторгся в твой город. Потому я желал бы увидеть тебя на моей службе. Задумал я дать тебе власть над всей землёй Таврийской вокруг Крабовой Бухты и далее по ущельям как царскому наместнику. А в знак моей дружбы и восхищения прими от меня меч-акинак, выкованный в лучшей моей кузнице личным моим кузнецом. Ожидаю тебя в Неаполе, который скифы называют Новой Столицей. А на тот случай, если не окажется меня в Неаполе, когда ты приедешь, я велел слугам, чтобы они приняли тебя достойно и ты ни в чём не имел недостатка.

Девушка достала из того же колчана короткий скифский меч-акинак, в пушистых ножнах из шкур мехом наружу. А затем вручила Кадуиту.

Все смотрели, не отводя глаз. Ещё бы! Возможно ли спокойно смотреть на грозное оружие?

Акинак был славный. Совсем новый, он отливал благородной бронзовой зеленью. Рукоять украшена ковкой звериного стиля, и кажется, что по рукояти ползёт лев. Это было оружие, достойное могучего воина.

— Палак, как вижу, завёл удивительные обычаи,— произнёс Лик,— Первый раз слышу, чтобы человек дарил то, что ему не принадлежит.

— Ну, акинак-то его,— заметил Кадуит,— Смотри, волк, внимательно смотри! Я тоже теперь с мечом!

— Но мой добыт в бою,— был ответ,— А твой — надо бы засунуть в зад дарителю.

— Ты добыл свой меч в бою с прежним старостой нашей деревни.

— Именно так.

Кадуит усмехнулся и вдруг выставил акинак в сторону Лика.

— А теперь я тебя вызываю на бой!— произнёс тавр.

— Что?

— Как ты вызвал прежнего старосту, так и я вызываю тебя.

— Это он меня вызвал,— напомнил Лик.

— А тебя вызываю я!— крикнул Кадуит так громко, что у Лика чуть уши не заложило.

Лик усмехнулся и повернулся к соратникам. Он уже хотел пошутить по поводу дерзости неудачников. Но увидел, как они смотрят на произошедшее и насмешка застряла в его глотке.

Конечно, они совсем ещё мальчишки. Да и он не взрослый. Но это выражение ни с чем не спутаешь.

И близнецы, и Савлий, и — нечего скромничать! — Маес, и все остальные хотели увидеть битву. Того же хотели спутники Кадуита. Они хотели увидеть, как далеко готов зайти их вожак. Они хотели увидеть сражение. Они хотели крови.

Крови врага. Или крови вожака, если он окажется недостойным.

Только Ихневмон, не привыкший к скифским нравами, переводил взгляд с Лика на Кадуита и обратно. Он не знал, что сейчас будет. Слишком неопытный, чтобы опознать очевидное.

Смотреть на них было невыносимо. И Лик повернулся в другую сторону, к посланнице степного царя.

Девушка уже оседлала коня. Лик вспомнил, что так и не спросил её имени.

— Погоди, дева с царским флагом, не уезжай,— произнёс он,— Ты должна кое-что посмотреть.

— Посмотрю, если это не займёт много времени,— лицо посланницы оставалось каменным.

Лик повернулся в другую сторону, где стояли мятежные тавры.

— Ты просил меня о поединке, Кадуит,— произнёс он,— Я был вынужден заставить тебя ждать. Сам видишь — дипломатия отнимает массу времени. Но теперь я свободен и хочу говорить. Слушайте все! Я принимаю вызов! Я буду драться с Кадуитом на поединке! Палак дал ему Таврию — а я её заберу. И если кому есть, что сказать, пусть скажет это сейчас. Когда мы скрепим это кровью, говорить будет поздно.

Ихневмону было, что сказать. И он даже зажал рот руками, чтобы случайно не влезть со своими советами в скифскую распрю.

Конечно, это было нелепо. Скифы сошлись в смертельной битве, чтобы делить то, чем всё равно не владеют. Как в той комедии, где чайки воевали с ласточками за воздушный город Тучекукуевск. Кто бы ни победил, Таврия останется предоставлена себе самой, как это было со времён киммерийских.

И пускай они говорят, что дерутся за власть над таврийской землёй — сами знают, что это неправда. Эти юные дерзкие скифы дерутся за власть саму по себе. Чтобы соратники уважали.

Будет скверно, если Лика убьют. Но вмешиваться не следует. Это их дело и невриец сам его выбрал. Скифы — вольные варвары, вот пусть и решают между собой.

Но если я смогу в последний момент ударить в спину этому Кадуиту, — я это сделаю,— подумал Ихневмон,— Я — не скиф, и мне их степные обычаи до воронов. Лик — мне друг, а я друзей ради обычаев не бросаю.

Он не очень хорошо представлял, как и чем собирается бить в спину. Но от одного решения на душе стало так светло, что Ихневмон даже заулыбался.

— Прекрасно, волк!— Кадуит почти рассмеялся.— Прекрасно! Спасибо, что позволишь мне тебя убить.

— Ты пришёл победить, а не убивать,— напомнил Лик,— Но у тебя акинак. И у меня акинак. Оружие смертоносное, я проверял. Мой уже напился крови. И это оружие не оставляет выбора. Если сошлись двое с акинаками, и один из бойцов неумел, он будет мёртв. Но если умелы оба, то и мертвы окажутся оба. А если ты будешь мёртв, Кадуит, то не сможешь и править всеми теми угодьями, что подарил тебе царь Палак.

— Ты говоришь разумно, волк. Так что сдавайся и позволь мне править. А ты уйдёшь живым, вместе со своей сворой.

— ….Поэтому я предлагаю драться на шестах,— Лик кивнул Маесу и тот отправился в шатёр,— Оружие знаменитое, древнее, практичное. Победитель получит несколько синяков и Крабовую Бухту, проигравшему в худшем случае придётся лечить рёбра.

— С радостью, волк, с радостью.

— А ты что, не терион что-ли?— осведомился Лик.

— Нет. Я не принадлежу к вашему отродью.

— Смотрите на него, смотрите,— Лик повернулся к соратникам,— Вот так и выглядит чванство человеческой породы. Мало того, что он не умеет чтить обычаи предков или превращаться в волка. Так он ещё осмеливается этим гордиться!

— Да мы на этого придурка ещё в деревне насмотрелись!— крикнул Савлий.

— А без вас в деревне чище стало,— парировал Кадуит,— Никто по ошибке не мочится в рыбу. А скотина теперь не боится, что сегодня ночью её...

Но тут пришёл Маес с шестами. Это прервало поток воспоминаний.

Ясеневые шесты были совершенно одинаковы. Лик взял их с собой по совету Евдокса. Опытный стратег предупредил, что ребята в пути могут поссориться и попытаться позвать друзей на выручку, так что отряд расколется надвое. Поэтому лучше, если два новых врага просто возьмут по шесту и уйдут в рощу решать вопрос между собой. Даже если один убьёт другого, — это лучше, чем если все друг друга поубивают.

Серьёзных ссор, к счастью, пока не случилось. Видимо, все прежние поводы для распрей остались в деревне. А шестами завладели близнецы. Почти на каждом привале они делали вид, что мутузят друг друга. Пару раз во время этих игр они получали по уху или подбородку — но это было совершенно случайно и потому смешно.

И только сейчас шесты пригодятся по-настоящему.

Лик сбросил накидку и остался в типичном летнем одеянии скифа-ликантропа — мохнатой набедренной повязке. Наряд достаточно пристойный, чтобы ходить даже по городу и достаточно лёгкий, чтобы легко скинуть, когда будет метаморфоза.

Конечно, Лик мог раздеться и полностью. Он никого не стыдился, да и тело выглядело достойно. Но удар ногой или шестом по яйцам — это слишком серьёзно. От такого лучше прикрыться.

Кадуит скинул верхнюю одежду. Теперь он был одет так же. Хоть и не оборотень, он тоже видел себя в будущем не только победителем, но и отцом.

Тавр был старше Лика и чуть выше. Волосы, по таврийскому обычаю, заплетены в две медно-рыжие косы. Мышцы казались горными камнями, а жилы — корнями деревьев, что ухитрились среди них прорасти. На востроносом лице — выражение насмешливой злобы.

— Готов к смерти, волк?— осведомился Кадуит.

— Зови не меня, а подданных, которых тебе Палак подарил,— ответил Лик,— Вдруг спасут?

Удар. Звон! Лик легко парировал первый выпад.

И бой начался.

Кадуит действовал методично. Сперва просто лупил своим шестом, как дубинкой или коротким копьём — но Лик легко отражал все удары. Тогда Кадуит взялся двумя руками за две стороны шеста — и начал наступать.

Удар справа — удар слева. Удар справа — удар слева. Удар справа — справа — ещё справа — слева!

Ни за что не угадаешь, какой стороной он ударит. И приходится реагировать на мгновение позже. Эта неопределённость выматывала ещё сильнее, чем сами удары.

Каждый удар звонко отдавался в палке и через неё — в ладонях и запястьях.

Слева — справа — справа — справа — слева — слева — справасправасправаслева….

Лик уже не чувствовал рук. Приходилось поглядывать — сжимают ли они ещё посох. К счастью, руки не предавали.

Струйки холодного пота текли по спине. Лик отступал, не оглядываясь и отражал удар за ударом с утомительной методичностью. Словно вращал тяжёлый точильный камень.

Слева — слева — справа…

Лик вдруг рявкнул и сделал выпад. Кадуит увернулся и попытался ткнуть его в бок. Но Лик легко отбил этот удар и пошёл на сближение. Кадуит контратаковал и снова оттеснил его на прежнее расстояние.

Справа — слева — справа…

Едкий пот пропитал брови и колол глаза. А Кадуит наступал. Вот его лицо, выпученные глаза и грязные разводы на щеках. Тавр дышал тяжело, но это было дыхание хищника, а не умирающей жертвы.

Запястья ныли. Пальцы ныли. И, что самое страшно, голова уже слегка кружилась. Лик не видел, куда отступает. Он переступил ногами несколько раз, нашёл нужное направление и теперь отступал на холм, где были шатры. Конечно, отступать в гору тяжело. Но зато он теперь чуть выше противника… и нет вероятности нечаянно навернуться с обрыва.

Кадуит фыркнул, расправил сверкающие от пота плечи. И снова атаковал.

В ушах уже звенело, словно перед метаморфозой. Лик попытался вспомнить, какая фаза сейчас у Луны, и чуть не пропустил очередной выпад.

Не важно. Не важно. Не время сейчас для Луны. Солнце высоко в небе, сейчас оно царствует. Как же печёт, чтоб его!

Ноги подкосились, словно соломенные и Лик грохнулся голой спиной на колючие травы склона. Чёрные мухи запрыгали перед глазами.

Кадуит зарычал от радости, его шест рванулся вперёд, словно копьё, целясь прямо в солнечное сплетение. Но за миг до удара пятки Лика врезались ему в голени и тавр полетел вниз, выпустив шест из левой руки.

Этого оказалось достаточно. Лик рубанул врага своим шестом, словно двуручным мечом, прямо по кисти правой руки. Хруста костей не услышал — но пальцы Кадуита дёрнулись, разжались, и шест полетел прочь от хозяина.

Тавры взревел, попытался подняться. Но Лик уже был на ногах и замахивался опять.

Один удар!

Второй!

Третий!

Кадуит размахивал руками в тщетных попытках защититься.

Четвёртый был под дых.

Тавр захрипел и скорчился на траве. Лик стоял над ним, сжимая шест ноющими руками. Мохнатая набедренная повязка сползла на колено.

Тело горело, словно кузнечная печь. Он чувствовал, что пряди длинных волос прилипли к мокрой спине.

А ещё Лик слышал крики, — где-то далеко, словно за пеленой. Это его соратники приветствовали победителя.

Но Лику не было до них дела. Сердце словно колотилось в ушах, а глаза были налиты кровью. Если будет надо, если будут мешать — он и их готов поубивать.

Вой рвался наружу. Но выть было рано. И Лик заговорил.

Это было непросто. Почти так же непросто, как сражаться. Казалось, ему приходится вспоминать каждое слово и в каком порядке они следуют.

Но Лик сумел одержать победу и над словами.

— Ты ошибся, Кадуит,— произнёс Лик,— Ты думал, я все эти дни просто ждал. Да, я ждал. Я ждал страшно, как ждут дня совершеннолетия, как ждут отца из военного похода. Но я ждал не больше часа в день. А остальное время я тренировался. Почтенный Евдокс оплатил мне лучших учителей, которых смог найти в Херсонесе. Я дрался на копьях, я дрался на мечах. Вспоминал, как стреляют из лука. За месяц много не выучишь. Но это оказалось полезно. Намного полезней, чем бегать по горам и копить яд. Как видишь, я успел что-то освоить. Я держу шест уже совсем по-другому, не как обычный горный разбойник. И даже если ты прямо сейчас пойдёшь в горы и будешь тренироваться там весь месяц — за этот месяц я уйду ещё дальше. Тебе не догнать меня, Кадуит. Смирись!

Кадуит смотрел на него с земли. И вдруг рванулся вверх, пытаясь перехватить оружие.

Лик ждал этого. И уже начал манёвр. Шест увернулся от рук тавра и снова обрушилось на его корпус.

Кадуит захрипел и повалился лицом в траву.

— Скажи, что ты выбираешь,— произнёс Лик,— Я могу тебя убить. Я могу тебя отпустить обратно в деревню, чтобы ты рассказал всем таврам о моей победе и твоём позоре. Что ты выбираешь?

Кадуит повернул голову и посмотрел Лику прямо в лицо.

— Убей меня, волк.— зарычал он.— Убей! Пусть все видят, как я дрался и умирал!

— Как скажешь,— Лик отправился к сваленной одежде.

Кадуит посмотрел ему вслед, очень удивлённый. Потом, осторожней, попытался подняться с земли…

Но близнецы уже держали его за ноги. И не собирались отпускать.

— Куда пошёл?— рявкнул тот, что был слева,— Здесь лёг — здесь и умирай!

Возможно, это был Дандалид. А может, и Ализон. Хоть они и росли в одной деревне, Кадуит так и не научился их различать. Ему никогда не было дело до этой мелочи.

Кадуит пытался сопротивляться, освободить ноги, лягнуть хоть одного из мальчишек. Но с локтями на земле и босиком у него ничего не вышло.

Его спутники смотрели во все глаза. Но никто из них не пришёл на помощь.

Лик уже возвращался спокойным шагом. В руке у него был акинак. Тот самый, что он добыл в бою с прежним правителем деревни.

Кадуит больше не сопротивлялся. Лежал, упираясь локтями в траву и смотрел во все глаза. Долговязый Савлий схватил его за руки и держал их, сжимая крепче железных оков. Правая кисть дёргалась — видимо, перелом.

Но сломанная кисть уже не успеет распухнуть.

Лик вцепился тавру в волосы и вжал его голову в землю. А в правой руке невриец держал акинак. И примерялся, как получше кончить мятежника одним ударом.

— Чтобы тебе нигде не найти места!— изрыгнул тавр,— Чтобы ты всю жизнь был изгнанником!..

— И тебе увидеть счастливые пастбища,— отозвался Лик. А потом одним ударом вогнал акинак в трепещущее горло врага.

Кадуит распахнул губы, попытался напоследок что-то возразить — но вместо слов изо рта хлынул кровавый фонтан.

Глава 3. Сладкий лук из Пантикапеи

Голову Кадуита закопали в роще. Там, между деревьев, возвышался огромный, доходящий Лику до пояса, муравейник.

Голову опустили прямо внутрь, лицом вниз, и закидали песком и сосновыми иглами. Когда муравьи съедят мозг и плоть, из неё получится отличная чаша. На пирах такую можно по кругу пускать, — и хвалиться числом убитых врагов.

Два дня прошли в ожидании.

Следующее важное событие случилось, когда юные скифы собирались поесть. Выглядели они нерадостно. Уже пятый день подряд они варили на обед похлёбку из дикого лука и трав и закусывали жаренными тушканчиками.

К счастью стратег Евдокс послал им с Ихневмоном кувшинчик уксуса. Так что похлёбку можно было не только сварить, но и съесть.

Город отгородился от них высокими стенами. А рядом, за лесами, собиралась в степи армия царских скифов. Лик не был врагом своему народу. Но армией командовал царь Палак. Поэтому Лик был им врагом. Или, по крайней мере, той части народа, что служит в царской гвардии.

Конечно, Лик выиграл бой с Кадуитом. Но против царской гвардии, когда она в конном строю, с таврами не пойдёшь — уничтожат. Даже в волчьем виде ничего не получится.

А войну с Палаком он должен выиграть. Он не зря давал клятву… Но пока надо хотя бы победить голод.

Перед едой Лик, как командир отряда, поднёс котёл с чёрным супом Луне. Даже сейчас, под ярким полуденным небом, он слышал зов богини Меспеллы.

Он произнёс ритуальные слова и почувствовал загривком, что Луна наливается силой.

Ещё совсем недавно она была просто юным тонким серпом. Но ночь за ночью она росла, наполняясь холодной серебряной силой.

Скоро Могучая Луна станет круглой, как серебряный поднос, на котором царю подносят кубок с первым вином. Метаморфозу будет не остановить. Четыре ночи подряд и он, и тавры, и все остальные оборотни-терионы будут превращаться в волков.

Конечно, волк тоже может постоять за себя… но всё равно, в волчьем виде не повоюешь. Лагерь придётся сворачивать.

— Если через два дня нас не наймут — уходим обратно в Крабовую Бухту,— сказал Лик,— Нам не найти здесь победы.

И все начали есть.

За едой начались и обычные разговоры. Маес лежал, глядя в огонь очага. Воспоминания о детстве в Меотийском царстве накрыли бывшего гладиатора с головой.

— Лука бы поесть,— произнёс он, глядя в огонь,— У нас в Пантикапее на огорода лук выращивают. У него клубни крупные, вот такие. И они такие сладкие, что можно есть просто так, не варёным. Им в Херсонесе тоже торгуют, но в Пантикапее он просто так на каждом огороде растёт. Это особенный сорт, его даже в Атены везут. Когда ешь такой лук, всё как-то по-другому видишь.

Лик тоже тосковал по городской еде. Особенно по пшеничным лепёшкам. Они пышные и сытные, совсем не такие, как из овса или проса. А пекут пшеничные лепёшки из специальных зёрен, перемолотых каменными колёсами. Эти колёса называются по-гераклейски милопетрами, а на скифском языке для них и слова до сих пор нет.

А ведь такие колёса — очень удачное приспособление. Надо будет раздобыть парочку.

Конечно, пшеничные поля в Таврии большая редкость, но всегда можно выменять зерно на сыр и вино. Или просто отобрать силой, если жадина не желает меняться…

Нет, отбирать силой нельзя. Лику и его дружине нужны друзья — в каждом городе, каждом племени, каждом пастбище. Без союзников им эту войну не выиграть.

— Я думаю, нам надо лучше вооружиться,— рассуждал на другой стороне костра пятнадцатилетний Савлий,— Вы все видели их стражников. Копья держат кое-как, даже не метнёшь из такого положения. Но доспехи — из меди и бронзы. Вот и чувствуют себя неуязвимыми, думают, что мы им не нужны.

Как и положено неопытному воину, он боготворил оружие.

— Сколько бы оружия у нас не было, горожане на союз не пойдут,— ответил Лик,— Они нас боятся. И чем лучше у нас идут дела, тем больше они нас боятся.

— Если мы будем во всеоружии, они не рискнут нам отказать,— предположил Савлий,— И вообще, вооружаться — полезно. Все хотят дружить с великими воителями.

Невриец в ответ повернулся к мешку с трофеями и выложил перед собой трофейные акинаки.

— Эти два меча добыты в бою,— напомнил Лик,— Два боя — два акинака. Две смерти — два акинака. Вы представляете, сколько народу мне придётся поубивать, чтобы как следует вооружить наш отряд? И те, с кем мне предстоит биться — они будут не простые бойцы. Это будут бойцы достаточно богатые, чтобы носить меч.

— Да,— сказал Маес,— Без поддержки в городе вы ничего не добьёмся… В Крабовой бухте мы добыли только оружие караульных. Серьёзное сражение им не выиграть.

— Так отдай акинаки нам!— крикнул Дандалид.

— Да, давай!— присоединился второй из близнецов,— Мы вместо вас посражаемся! Вы сражались, вы побеждали, вы теперь отдохнуть должны. Мы тоже хотим со временем стать героями.

Лик почти рассмеялся. Надо же, какие они смелые и наивные.

Неужели он тоже таким когда-то был?

Лик подумал ещё и в конце концов сознался сам себе — был. Три года назад. Ему тоже было тринадцать. И он не представлял, как можно просто так ждать ещё один целый бессмысленный год. Лик мечтал как можно скорее поступить на службу царя Палака — того самого Палака, с которым теперь воевал.

— Когда нас убьют, можете забрать их себе,— улыбнулся Лик.

— А что достанется нам?— поинтересовался Савлий,— Нам, кто никому не близнец?

— Вам достанется всё трофейное оружие,— ответил невриец,— Бой, в котором меня убьют, будет для этого достаточно большим. Или мы не герои?

— А если нас тоже убьют в том бою?— не унимался Савлий.

— Тем лучше. Мёртвым оружие ни к чему. Мы победим,— Лик обвёл свой небольшой отряд суровым взором,— или погибнем.

— Победим!— Савлий вскинул руки. Юные ликантропы поддержали его грозными криками.

И только Лик заметил — что-то не так.

Маес пропал! Возле костра больше не было бывшего гладиатора.

Куда же делся друг Маес?

Лик присмотрелся внимательней. Нет его у костра, нет и за голыми плечами соратников. Ушёл, непонятно куда.

Лик поднялся и отправился на поиски.

Ритуальная часть закончилась, так что на уход вожака никто не обратил внимания. Мало ли что. Вдруг ему в кусты захотелось — и он пошёл искать удобные кусты.

Холм пришёл ему на помощь. Стоило Лику подойти к спуску — и он увидел высоченного Маеса.

Тот шагал по едва заметной тропинке в сторону города.

Что за дела? Он что, решил в одиночку захватить Калимену?

Лик бросился догонять. И по дороге лихорадочно соображал.

В принципе, такое случалось. Конечно, ему рассказывали, некий Макатик с берегов Итиля однажды самолично захватил целый город гиперборейцев. Причём сделал это совершенно голым, а из оружия у него был лишь меч.

Маес шёл одетым, однако и без меча. Так что шансов у него всё равно нет. Даже если он возьмёт меч, их не прибавится.

В конце концов, кто знает, насколько грозным был этот Макатик? Особенно в раздетом виде…

Лик догнал друга почти на половине дороги.

— Что ты собираешься устроить?— спросил юный невриец.

— Так, по делам.

— Если ты хочешь кого-то побить, на кого-то напасть и что-то подобное,— натренированный Лик даже не запыхался,— я тебе запрещаю. Как друг — не советую, а как командир — запрещаю. Ты меня понял?

— Я не к людям.

— Овцу украсть задумал?

— Нет. Лук. Тот самый сорт, про который я говорил. Меотийский. Он должен где-то быть, на местных огородах...

Это звучало настолько глупо, что Лик понял — друг говорит правду. Маес действительно собирался разжиться трофейным луком.

— Ты что, прямо на рынок за луком собрался идти?— спросил Лик.

— Нет. Там агораномы, а они Евдокса ненавидят. Прикажут меня схватить, просто чтобы ему хуже стало. Хотя, если бы ты знал, что этот Евдокc делал… Ещё раньше, когда ты ещё не успел прийти в город….

— Я пришёл в Херсонес и подружился с тобой,— сказал Лик,— Остальное не важно. И теперь говорю — в этот город ты не пойдёшь.

— А ищем мы пантикапейский лук,— продолжал Маес,— Он должен расти на этих огородах.

— Откуда за городской стеной огороды? Мы не в Херсонесе, ты же сам видишь, Стена стоит так тесно к берегу, что дома друг дружке на головы лезут, как крысы в бочке. А ты — огороды...

— Ну, посмотрим.

— Даже смотреть не будем,— Лик схватил друга и потащил обратно,— Огороды — только в загородных поместьях, и не у всех. Хватит! Хочешь, я куплю тебе лука? Это торговый город. В них всё можно достать.

— Но тебя схватят.

— Я попрошу Ихневмона. Он всё купит. Он умеет договориться.

— А, ну да,— сказал Маес. Потом вывернулся и зашагал снова.

Похоже, Маеса атаковали самые опасные из злых духов — духи глупости. И парень не был готов ко встрече с этим врагом.

А если задуматься — разве кто-то готов? Когда родные и друзья не придут на помощь, человек чего только не натворит. А если он, как Палак, решит, что у него теперь всё получится — то напор глупости породит чернейшее зло.

Надо как-то его остановить. Например, повалить на землю. Лик уже прикидывал, как он это сделает и не позвать ли близнецов — но тут проблема решилась сама собой.

Они уже почти подошли к стенам, когда левая створка городских ворот отошла в сторону. И навстречу скифам вышла небольшая процессия.

Впереди шагал тощий немолодой человек в парадном хитоне. Его голова уже облысела, но борода была по-прежнему густая, с редкими седыми прядями. За ним выступали два молодых парня в неуклюжих панцирях и с копьями. Копья были новенькие, только что из мастерской столяра.

Лик сразу оценил возможных противников Оружие у них есть, но всё равно они не воины, а пентюхи. Если случится бой, толку от них не будет. Лица у парней были настолько простые и открытые, что Лик, будь его воля, отобрал бы у них копья и отправил этих горе-воителей туда, куда им и место — на пристань, галеры разгружать.

Обескураженный Маес тоже остановился и смотрел с удивлением.

Лик решил, что сейчас самое время начать переговоры.

— Радоваться желаю славным жителям древней Калимены,— произнёс он,— Моё имя — Лик, я родом из неврийских скифов. А вон там, на холме, дожидается вашего решения моё победоносное войско..

— Моё имя — Аттал,— ответил человек в парадном хитоне,— Про твою стаю я наслышан. Народ Калимены поставил меня агораномом. И посылает меня, чтобы передать тебе наши общие пожелания. А пожелания у нас вот такие — уходите, волки, с нашего холма, обратно в свои дикие горы! Ваши собратья, царские скифы, идут на нас войной. Мы будем сражаться с ними до последнего человека. И если вы не подчинитесь нашему слову — то мы начнём упражняться на вас.

Лик понял, что дело стало серьёзным.

Агораномы обычно отвечают за порядок на рынке. Но в небольших городах, что построены вокруг рынка, вроде Калимены, их власть выше, чем власть стратегов и басилевсов. Стратег командует войском — а агораном может в любое мгновение это войско у него отобрать.

Похоже, этот Аттал считает себя почти бессмертным и уж точно непобедимым.

— Я не буду принимать такие решения за спиной моих соратников,— произнёс юноша,— Но готов обсудить то, что вы говорите, перед моей дружиной. Идём!— Лик был настолько взбудоражен, что последнюю фразу произнёс на скифском наречии.

Аттал, однако, всё понял правильно. И они пошли обратно к холму.

Маес на ходу то и дело оглядывался в сторону городских стен. Похоже, мысли о пантикапейском луке всё ещё не давали ему покоя.

— Скажите, у вас в городе есть сладкий лук из Пантикапеи?— осведомился Лик.— Моему другу он очень нравится.

— У нас этот сорт не выращивают, но на рынке он продаётся,— ответил Аттал,— Я сам его ем. Если город даст вам четыре мешка — вы уйдёте?

— Я поговорю с дружиной,— ответил Лик и прибавил шага,— И не забывайте — царю Палаку, в отличии от нас, не будет дела до вашего лука.

Юные скифы с любопытством разглядывали нового гостя.

Лик взошёл на то самое покрытое шкурой место, откуда договаривался с Кадуитом. Хотел приказать принести акинак, а потом раздумал и просто уселся на мех. В то время как Аттал и два его телохранителя стояли ниже по склону, словно послы у ног великого царя.

— Война уже началась,— заговорил Лик,— Захвачено несколько городов. Мы пострадали от Палака. Вам только предстоит от него пострадать. Мы предлагаем вам союз и не требуем от вас ни женщин, ни золота. Но вы нас гоните

— Мы не нуждаемся в помощи степных собак,— с достоинством ответил Аттал,— Даже если они умеют принимать человеческий облик.

— Вы пришли в стан вооружённых скифов,— напомнил Лик,— И дерзите их командиру.

Агораном посмотрел на него с презрением.

— Не тебе, варвару, учить нас защищаться!

— Если вы погибнете, ему будет непросто надзирать за рынком,— заметил Лик,— И я могу проследить, чтобы умерли вы не сразу.

— Агораномов в городе двое,— спокойно ответил Аттал,— И у второго агоранома достаточно опыта, чтобы исполнить мои дела и достаточно полномочий, чтобы за меня отомстить.

Лик мысленно отметил, что два агоранома в таком небольшом городе — это необычно. Либо они подменяют друг друга, либо через город и правда проходит важнейший торговый путь.

Лик, как положено скифскому воину, не очень разбирался в делах торговли. Но знал главное — где много торговли, там много добычи.

— Я напомню,— произнёс Лик,— что ваш город — колония Херсонеса. А Херсонес — наши добрые союзники.

— Вы можете вернуться обратно в Херсонес, раз вам так там понравилось. Хотя я слышал, оттуда вас тоже изгнали.

— Но мы не перестали быть союзниками Херсонеса.

— Вот и защищайте союзный вам Херсонес. Народ Калимена не откроет ворот перед варварами.

— Я уверен, что Палак вошёл в Ольвию не через ворота.

Аттал обвёл взглядом тавров, что окружали сидещего Лика.

— Ты хочешь сказать, что эти полуголые мальчики смогут нас защитить лучше, чем стены?— осведомился агораном.— Вы, скифы, мастера в хвастовстве, как я погляжу. Это получается у вас намного лучше, чем торговать или строить. Да чего там — ещё лучше, чем воевать! Но если вы хотите смерти в бою, народ Калимены не возражает. Когда Палак будет подходить к городу, смело бросайтесь на него с палками и камнями.

— Мы так не поступим,— ответил Лик,— Пожалуйста, учтите это в ваших планах.

— А что касается вашего теперешнего положения,— продолжал Аттал,— вы сейчас стоите на земле города Калимена. Пусть она не ограничена городскими стенами, но на неё распространяются наши права. И город повелевает вам покинуть этот холм и искать себе пристанище в другом месте, где будут вам рады. Уходите на восток, на север, на запад — да хоть в море. Если вы не уйдёте до рассвета завтрашнего дня, мы отправим на вас городское ополчение. Проверим в деле, насколько оно готово сражаться. А командовать будет стратег Евдокс. Или кто-то другой, если он откажется. Заодно узнаем, не замыслил ли он предательства и нет ли у него дружков среди варваров.

— Вот как?

— Да. Хотим узнать, каково это — побеждать скифов.

Тавры столпились позади Лика. Так что он мог видеть только Савлия, что стоял ближе всех. Однако этого было достаточно. Оборотень отлично разглядел, как оскалилось лицо юного тавра и в полуоткрытом рту блеснул клык.

Аттал грозил, что бросит на холм войска. А Савлий уже сейчас был готов броситься на Аттала. Получается, у его дружины есть небольшое, но преимущество.

Лик подумал, подумал ещё раз — и решил идти другим путём.

— Нет нужды,— невриец махнул рукой, словно отгонял назойливую муху,— Мы, скифы, не воюем с теми, кого настигло помрачение. Мы уйдём, а этот бесполезный холм оставим вам. Он вас всё равно не спасёт. Таких безумцев уже никто не спасёт, — ни человек, ни бог. Даже если сам Пабий-Громовержец, которого вы зовёте Зевсом, начнёт метать молнии в армию ваших врагов, вы первыми же побежите из города, чтобы ловить их руками.

— Так значит, ты говоришь, что вы не собираетесь с нами сражаться?— спросил Аттал.

— Мы собираемся вас покинуть,— ответил Лик,— Скоро сюда придёт Палак. Вот он с вами и расправится. А нам до вас дела больше нет.

— Этот степной варвар ничего вам не сделает,— спокойно произнёс агораном,— Вы, дикие волки, просто не знаете, что такое богатство. В Калимене больше богатств, чем во всех его дворцах вместе взятых. А ведь Калимена — не главный город нашего союза.

— Значит, у Палака будет повод захватить и другие города. Он уже седлает коней.

— Палак может седлать самых лучших коней — ему не перескочить наши высокие стены.

— Ольвию он уже взял. Стены Ольвии были ниже?

— Ольвия стоит на болоте. А у нас — бухта, про которую пели ещё во времена киммерийцев...

— И где теперь эти киммерийцы, кроме песен?

— Думаешь, скиф, мы боимся смерти и поражения?

— Я думаю, прямо сейчас вы обречены на смерть и поражение,— Лик поднялся,— Уходите! Прочь! К воронам!

Он замолчал и бросил короткий взгляд на Савлия. Тот насмешливо улыбался. Видимо, уже предвкушал вкус жареных крабов из трофейной бухты. И новость о том, что гордая Калимена взята и разграблена.

Аттал развернулся и зашагал прочь. Но не успел сделать и десятка шагов, когда знакомый женский голос разорвал тишину:

— Агораном Аттал, постойте! У меня к вам послание от царя Палака.

Глава 4. Ихневмон и Еловрит

Это была та самая девушка из скифского племени — на коне и с флажком парламентёра. Она снова стоит у холма и смотрит на лагерь оборотней с лёгким презрением, как горожанин на варварскую деревеньку.

Как она могла так быстро вернуться?

Лик прикинул, потом пригляделся к коню и понял — это с трудом, но возможно. Если менять коней, можно за день доскакать отсюда до Новой Столицы, доложиться царю и вернуться под Калимену с новым посланием.

Здесь, на Киммерийском полуострове, всё близко. Намного ближе, чем кажется.

Был и другой вывод, ещё неприятней. Когда Палак прикажет выдвигаться, его армия окажется под стенами внезапно, за один или два перехода. И в Калимене, и в Херсонесе жители лягут спать, а наутро увидят, что вражеский лагерь уже под стенами… Хорошо, если осаждённые успеют закрыть ворота и убрать от стен строительные леса.

Агораном повернулся в её сторону. Он опять был вынужден смотреть снизу вверх. И опять делал это, не теряя достоинства.

— Вам послание,— сообщила девушка.

— Читай,— был ответ.

Снова разворачивается очередной свиток. Когда-нибудь на горе поставят храм Меспеллы, Могучей Луны — и разворачивание свитка станет частью ритуала.

Это послание было составлено по-гераклейски. Но Лик почти всё понял — он научился, пока рос в Новой Столице, и языку, и разбирать выговор местных скифов.

Вождь Палак, Скифии Киммерийской повелитель, богатой конскими пастбищами, мудрым управителям города Калимена радоваться желает!

Дошло до нас, что бесчестный Лик Невриец, убийца и ликантроп, ищет убежища у стен вашего города. Предлагаю вам изловить его и передать моим слугам, живым или мёртвым. В том случае, если такое для вас невозможно, советую не препятствовать моим слугам в ловле и наказании этого разбойника. Если исполните это и принесёте присягу — быть вам свободным городом под моей защитой. Гордый Херсонес больше не посмеет вами помыкать. А если попытаетесь укрыть бесчестного Лика или принять в союзники, ждёт вас с ним одна судьба, а дети и домашние ваши станут моими рабами.

— То есть, Палак нам приказывает,— Аттал наклонил голову, словно хотел получше прислушаться.

— Пока предлагает,— ответила девушка,— Вам лучше заключить с ним союз по своей воле. Будет союз — и великий Палак дальше будет вам предлагать. Откажетесь — и он вас сначала покорит, а потом будет уже приказывать. Я советую вам прислушиватьс к предложениям. Потому что приказы его тяжелы.

— Передай вашему Палаку,— Аттал оскалился под космами бороды,— что вольные города спросят его варварского совета, когда придёт пора навоз убирать или коням хвосты расчёсывать. А с нашими делами и жителями мы и сами управимся. Пусть пойдёт попрыгает, раз у него фригийский огурец в…

Где именно расположен фригийский огурец, Лик услышать уже не успел. Копьё с флажком свистнуло, рассекая воздух, и звонко вошло Атталу прямо в голову.

Арогораном охнул, всхлипнул и осел на траву, роняя кровь из разбитого носа. Попытался сказать что-то ещё, но второй удар копья опрокинул его на землю. Так он и остался лежать, лицом в кровавой луже и совершенно бесшумный.

Ещё одно тело,— подумал Лик. Юному оборотню казалось, что он смотрит на эту сцену с большой высоты, где парят орлы и слышится движение небесного огня. Умирающее тело корчилось на траве, но невриец всё равно был на удивление спокоен.

Он лишь отметил, что Аттал, конечно, заслужил посмертное жертвоприношение. Он отказал Лику в дружбе — это обидно, согласен. Но тогда он говорил от лица города. А сейчас он отказался склониться перед Палаком. И это было его собственное решение.

Парни схватились за копья и выставили перед собой, словно собирались вспорость коню. Но девушка махнула рукой и они замерли — как новобранцы по одной команде опытного офицера.

— Заберёте его тело,— произнесла она,— Отнесёте в город. Покажите всем. Расскажете, что он говорил про моего правителя. Пусть горожане увидят, что бывает с тем, кто клевещет на царя непобедимых скифов.

— Ты убила нашего агоранома!— процедил сквозь зубы тот парень, что стоял слева. Но напасть не рискнул.

Лик решил, что и не рискнёт.

— Изберёте себе нового,— ответила девушка,— Агораном — не кузнец, ничего ему уметь не надо.

Парни посмотрели на неё, потом перевели взгляд на холм. Почти никто из тавров не понимал по-гераклейски — но язык силы они понимали отлично. И, как завороженные, смотрели на то, что произошло.

Горожане поняли, что с холма помощи не будут. И подчинились.

Взяли тело агоранома подмышки и потащили прочь, в сторону города. Копья им только мешали и они постоянно пытались ухватить их поудобнее.

Девушка смотрела им вслед, сжимая поводья. Потом перевела взгляд на холм — и окаменела.

Лик уже стоял в полный рост. Глаза сощурены, отросшие рыжие кудри развеваются под прохладным ветерком.

Уже у неё на глазах он вытянул правую руку.

— Лук мне!— скомандовал юный оборотень.

Близнецы бежали наперегонки. Один с луком, второй с колчаном. Ещё не добежав, Дандалид просто кинул оружие. Брат последовал его примеру.

Лик поймал лук, потом колчан. Поставил колчан на землю и начал проверять тетиву.

— Что ты собираешься делать, невриец?— спросила девушка по-скивски.

— Посмотрим, как далеко ты сможешь ускакать с новым посланием,— отозвался Лик, и вынул стрелу из колчана.

В голову пролезла непрошенная мысль, — вместо колчана надо завести ещё и деревянный футляр для стрел. По-гераклейски он называется горит. К седлу его не подвесишь, но стрел помещается больше. Если ты в лагере, то очень удобно.

— Я не буду убегать,— спокойно ответила девушка,— Но прежде, чем выстрелить — выслушай.

— Как скажешь,— ответил Лик и положил лук перед особой. А стрела так и осталась в руках. Пока девушка говорила, юный оборотень вертел её в руках и пощипывал оперение.

— Зовусь я Каллиопа,— начала девушка. Она говорила по-скифски, так что понять её могли все,— Как ты знаешь, женщины у скифов редко носят гераклейские имена. Они бывают либо у аристократов, что подражают жителям городов. Либо у тех, кто родился в рабстве.

Я была рабыней ещё прежде, чем родилась. Моя мать была из скифов, и тоже рабыней. Я никогда не спрашивала, как она попала в рабство и кто были её родители.

Я не знаю и имени моего отца. Возможно, он был рабом, возможно и свободным человеком. Я думаю, мать его любила. Но она зачала меня не по собственной воле, а по приказу хозяев.

Хозяева и назвали меня Каллиопой. Им было сложно запоминать скифские имена.

Что самое страшное, удел моего рабства был почти счастливым.

Это была обычная пара из эллинских переселенцев. Они разводили птицу на окраине Ольвии, их дочери давно вышли замуж и оставили дом.

Хозяева были люди небогатые, но рачительные. Они понимали, что проживут долго поэтому нужны молодые руки, которые будут стряпать, омывать их дряблые тела, и выносить их их ночные горшки. И заранее приказали моей матери завести детей.

Пока они будут стариться, она должна была обучить мне всему, что положено знать служанке в моём положении.

Повторюсь, я не знаю, кто был моим отцом. Может быть, он был недостаточно важный человек, чтобы набить цену. Меня часто дразнили этим, но я не видела в этом ничего важного. Даже если этот ещё крепкий старик с окладистой бородой и был моим отцом, он всё равно остался моим хозяином.

Я думаю, что мой отец был всё-таки скиф. Может быть, он был даже моложей моей матери. В моём лице нет ничего гераклейского, и раньше на рынке Ольвии хватало скифов не продажу.

Скифы часто ищут военный удачи, — вы знаете это по себе. И бывает так, что удача от их отрабатывают. Поэтому на невольничьих рынках так много скифских рабов, который не умеет ничего, кроме войны. Я думал, их там даже больше, чем возможных покупателей. Их приходится для верности продавать за море, — но даже там они убегают.

Но мне бежать было некуда. Я жила в городе и скифской воли не знала. Впрочем, в городах её знает никто. Как я уже сказала, помнят о ней лишь молодые скифские рабы, шумные и бесполезные.

Я родилась и росла, вскормленный моими хозяевами. Нельзя сказать, что они меня угнетали. Я была всё равно, что младшей в семьи — но, в отличии от детей, я была из тех младших, кто никогда не станет старше.

Я была рада, что хозяева знают меня в лицо и готовы меня накормить. Мне не придётся выходить замуж за нелюбимого, или пытаться продать себя, как это приходится делать свободным девушкам. И никто не осмеливался высмеивать меня за то что я рыжая, а не пышнобёдрая гераклейка с кудрявыми черными волосами.

Так что детство было счастливым — насколько счастливым может быть детство в рабстве.

Но смерть всегда стояла рядом со мной. Точно так же, как она стоит рядом с каждым из вас. Мы стараемся о ней не думать, а она просто приходит. К каждому — в его час, и всегда — не вовремя.

Моя мать и отец семейства умерли в один год, когда пришла холера. И нас осталось двое в домике — я и хозяйка. По возрасту она годилась мне в бабушки.

Я была ещё достаточно молода, чтобы верить, что меня ждёт беззаботная жизнь. А вот хозяйка переживала это тяжелее.

Она говорила, что собирается отпустить меня на волю и завещать мне часть имущства за всё то, что я сделала в эти годы. Но не сразу, а потом, когда закончится её жизнь. Она боялась, что если дать мне свободу, то я немедленно её брошу. Убегу за море или ещё неизвестно куда.

“Я что, не помню себя в твоём возрасте?”— повторяла она по десять раз в день.

Дом опустел, с птицами возни было мало, и всё равно каждый день у неё находились для меня десятки и десятки самых разных дел. Я не смогу сейчас вспомнить, что это были за дела… но она так и не успела даже нацарапать на восковой табличке всё то, что обещали её губы.

А потом она умерла. Я омыла её и закрыла ей глаза моими монетками. Было странно чувствовать, что я теперь хозяйка над всем — над домом и над её птицами.

Пришёл агораном, другие из города. Пришли и мужья её дочерей. Я распоряжалась похоронами.

Наутро мне объявили, что завещания от покойной не было. Дом вместе с птицами отходит старшей дочери. А мне не отходит ничего. Даже через год после холеры город их хозяйство ещё не оправилось. Они не желали кормить лишнюю служанку, а работать в поле я не умею.

И меня повели продавать. Я клялась, что хозяйка любила меня и обещала свободу. Но по законом Ольвии клятвы рабов не имеют никакой силы...

...На этом месте Лик заметил, что кое-что изменилось. К холму подошли ещё двое, оба мелкие и в синих хитонах.

Да что за нашествие такое! Холм, где обосновались юные скифы, за счёт какого-то волшебства привлекался к себе новых и новых гостей — как та волшебная гора пастуха Магнеса, что притягивает к себе всё металлическое.

И каждому из этих гостей было что-то нужно…

Первого из новых гостей Лик узнал сразу. Как не узнать Ихневмона? Его даже ночью опознаешь, по голосу и блеску любопытных глаз.

Второй был незнаком. Вроде бы одного возраста с Ликом, он был чуть низенький и узкоплечий, а выглядел необыкновенно спокойным. Так выглядит человек, который привык, что за него всё делают слуги. Смуглое, почти сарматское лицо с жёлтыми, как прибрежный песок глазами, а волосы — чёрные, густые, и кучерявые, какие и в Херсонесе не у каждого гераклейца встретишь.

Какой-то родовитый полукровка, не иначе. На голове — вышитая серебром повязка. Такая защищает не хуже, чем шлем. Сразу ясно, что у мальчишки есть богатые и влиятельные родственники, и ты не хочешь, чтобы они стали твоими врагами.

Лику страшно хотелось узнать, с чем мальчики пришли. Но они не подали вида и почтительно слушали, с таким видом, словно понимали скифское наречие.

Хотя кто знает… Тот, что был с повязкой, может и знать. Только посмотрите, как он внимательно слушает… А Ихневмон наверняка захочет выучить, после всего, что творится. Интересно, как по-скифски будет “ихневмон”?..

— ...Когда закончилась экзекуция, мне сказали, что в приличном доме меня не потерпят,— продолжала говорить Каллиопа,— А потерпят только в неприличном, где я буду работать не только руками или ногами, а всем телом. Я закричала, что дорого продам свою жизнь. Они посмеялись, и сказали, что строптивым там рады. А потом снова начали бить, просто так. Потом бросили в подвал и заперли. Надо было, чтобы сошли синяки, иначе за меня не дадут хорошую цену. И вот я лежала в какой-то комнате, где даже в полный рост не встанешь. Окно было почему-то на потолке, с деревянной решёткой, которую не сломаешь и не согнёшь. Кормили, конечно. Осматривали. Но кормили с каждым днём хуже и хуже. Я всё больше не верила, что смогу налиться силой и красотой н

Я пыталась откусить язык и выплюнуть им в лицо, а сама истечь кровью. Четыре раза пробовала! В песнях это намного проще, чем в жизни.

Но страшне всего была пыль. Пол, стены даже решётка узилища словно пропитались мерзкой белой пылью. Голова начинала кружиться и болеть, а ночью ей снилось, что её опускают в чёрную воду.

В конце концов она едва могла подниматься. Лежала на полу в душной, обложенной камнем комнате и смотрела, как ползёт по полу солнечное пятно, расчерченное на квадраты решётки и как танцует в солнечном столбе белая пыль.

В один из дней, который ничем не отличался от прочих, дверь распахнулась, но не было слышно даже лязга оловянной плошки с жидким варевом. Каллиопа лежала на полу, хитон прилип к телу.

Она даже не подняла голову, а просто скосила глаза. Ей было всё равно

В дверях стоял человек. Прекрасный. Рыжий. С окладистой бородой. И он сказал Каллиопе — на языке её матери:

— С сегодняшнего дня ты свободна.

Это был скифский воин.

Царь киммерийских скифов Палак взял Ольвию и поставил наместником своего двоюродного брата, Эминака. Эминак в первый же день разрешил перейти без выкупа в свободное состояние всем рабам скифского рода.

— КРАК!

Это стрела сломалась в руках у Лика.

— Теперь я одета в парадную одежду, и путешествую на царском коне под царским флагом,— ответила девушка,— Хозяева поместий и агораномы гордых гераклейских городов прислушиваются к каждому моему слову. Вот что сделал для меня царь Палак!

— Хорошо рассказала,— сказал Лик,— Теперь уходи! Прочь!

— Застрелишь меня?— спросила Каллиопа.

— Нет. Теперь я тебя понимаю. Выполняй свой долг и доставь моё послание.

— У тебя есть послание?

— Появилось, пока ты рассказывала. Доставь и его тоже, вместе с тем, что передавал покойный агораном Аттал.

— Что мне сказать великому царю?

— Скажи Палаку, чтобы в следующий раз посылал других посыльных. Потому что если мы встретимся снова — я тебя застрелю. У Палака, я уверен, достаточно других женщин, чтобы посылать с известиями. Посыльный — не мать, не гетера, и даже не повариха, ничего ей уметь не надо.

Каллиопа отсалютовала заляпаным кровью флажком и тронула коня.

На холме снова царило спокойное оживление. Лик решил, по случаю гостей и последней ночи на этом месте, сварить рыбный суп. Лодки столкнули на воду, под безмолвным взглядом с городских башен.

Конечно, это была городская бухта и городская рыба. Но жителям Калимена сейчас рассматривали мёртвое тело агоранома с разбитой головой. Едва ли им было дело до юных рыболовов.

Тень убийства ещё не покинула этих мест. Даже весёлые тавры невольно нет-нет, но косились на пятно, что продолжало темнеть среди травы под холмом.

Настало время принять последних посетителей. Ихневмон и его новый приятель.

— Это Еловрит,— представил юный дак своего спутника,— Он из Понта, путешествует для образования. А это — Лик, родом из скифов-невриев. Он великий герой, победитель, изгнанник и просто замечательный человек. И это всё — в шестнадцать лет. Сам понимаешь, как непросто выжить при такой жизни — а он ещё и ходит, командует и разговаривает.

— Он и есть тот самый учитель?— спросил второй.

— Да. У него ты научишься тому, что не даст тебе ни один философ большого города.

— Эй,— вступил в разговор Лик,— Погодите! Чему я должен учить? Меня не предупредили!

Говорить было непросто. Юный невриец только что услышал столько скифских слов, что с трудом возвращался к гераклейскому языку.

— Многим вещам,— как ни в чём ни бывало, ответил Ихневмон,— Например, страху.

— Разве этому надо учиться?

— Мудрец сказал, что всякий страх есть страх перед оборотнем,— заметил Ихневмон,— А Лик — он природный оборотень, самый настоящий. Рядом с ним можно научиться и страху, и бесстрашию.

— Не надо пугать нашего нового друга,— возмутился Лик,— Во мне нет ничего удивительного. Я ликантроп от природы, таких немало. Это всё равно, что быть голубоглазым или рыжим.

— Я не рыжий,— заметил Еловрит,— не голубоглазый и не оборотень. Однако, мне интересно. Я буду счастлив учиться у вас.

— У меня нет ни грифелей, ни дощечек, ни даже лиры. Так себе схолия,— ответил Лик. А сам подумал, что у благородного путешественника должны быть сыр, оливки, сушёные фиги и финики, или даже вяленое мясо. Будет просто здорово, если неожиданный гость поделится со своими новыми друзьями.

— Я хотел бы посмотреть, как вы живёте,— мягко сказал Еловрит,— Это и будет моим обучением.

— Как ты можешь убедиться,— ответил Лик,— мы живём тяжело, но свободно и весело.

— Я об этом тебе и говорил!— возбуждённый Ихневмон взмахнул руками.— Лик — небольшой, но правитель. Здесь ты видишь, как начинается любое царство. Вот правитель, великий герой, готовый на всё ради своих людей. Вот его спутники, что наводят ужас на врагов и готовы убивать, умирать, но главное — порабощать. А если поработить некого, они всё равно живут по-своему и так, как им хочется. И вот земля, которую они себе забрали. В наше время кажется, что у каждой долины, бухты и камня есть хозяин. Но вот пришёл настоящий правитель — и место ему нашлось. Теперь этот холм — его царство.

— Царство твоего приятеля не особенно велико,— заметил Еловрит.

— Но оно свободно. И посмотри, как радуются его юные жители. Счастливые, как пастухи в настолько же бедной Аркадии.

Еловрит оглядел лагерь и невольно заулыбался.

— Я не согласился бы жить так всю жизнь,— произнёс он,— Я пока недосточно скиф. Но мне здесь нравится. Здесь интересно.

Ихневмон уже повернулся к Лику.

— Он родился в очень родовитой семье. Но родовитые люди плохо торгуют, а торговцы — не понимают. Для процветания семьи ему нужны знания. И он отправился через море, чтобы увидеть — как делается то, что предстоит делать ему самому. Как спасают имущество и как его захватывают. Как начинают войну и как заключают мир. Как рабы командуют хозяином — и как полководец привлекает под свои знамёна свободных. Всякие такие вещи.

— Ты уверен, что это будет полезно твоему другу?— спросил Лик.— Я, например, был уверен, что моё дело — сражаться в степной войне. А теперь я неизвестно где и занят неизвестно чем. И враг единственному царю, который воюет по-настоящему.

— Мой друг Еловрит уже взрослый,— ответил Ихневмон,— Он сам решит, что для него полезно.

С моря послышались радостные вопли. Лодки уткнулись носами в берег. Близнецы возвращались, голые, мокрые и счастливые. Сеть была полна, серебряная масса сверкала на солнце так ярко, что было больно глазам. Лик отвернулся, но всё равно слышал, как живая масса ставрид, окуней и сельдей бессильно лупила хвостами.

При виде этого изобилия ему захотелось морской собаки. Раньше, до войны, её можно было раздобыть на рынках Новой Столицы — торговцы из гераклейского квартала привозили их ещё живыми, в бочках с горькой морской водой. Стоили они немало, так что Лик ел её один или два раза в жизни. Но — почему бы не повторить? Он же теперь и правда стратег и правитель. Даже Палак это признал.

Мысли о еде так заполнили голову, что говорить он уже не мог. Только почувствовал, что слишком устал и слов не осталось. Так что Лик просто стоял, смотрел на рощицу и думал

Хотя что в этой рощице ценного? Разве что муравейник с закопанной головой. Неужели Палак решит украсть себе голову убитого Кадуита…

А вдруг решит? Например, Давкет устроил целую войну за отрубленную голову Анахарсиса. Головы верных вассалов тоже хранят, они могут пригодиться для гаданий.

Значит, голову придётся забрать с собой. Когда доберёмся до Крабовой Бухты, поищем другой муравейник.

Глава 5. Камни просятся в небо

Путь Каллиопы лежал через лес.

Плоская, как стол, равнина вокруг Калимены переходила в огромный лес, что тянулся на полдня пути. Он считался проклятым. Для гераклейцев из бухты он был слишком далеко, а скифы пока не придумали, как его обустроить. Пока была только расчищенная грунтовая дорога, достаточно широкая, чтобы проехала телега. С тех пор, как Палак стал царём, её каждую весну очищали от молодой поросли.

Деревья скрыли городские стены и оставили Каллиопу наедине с мыслями.

Заросли над головой становились всё гуще, а путь — всё темнее. Казалось, на неё надвигается огромная грозовая туча и Каллиопа невольно поёживалась, предчувствуя дождь.

Хоть бы разбойники напали! Их весело будет убить!

Интересно, что мы увидим, когда войдём в город? Каллиопа никогда не была внутри Калимены. Сейчас, во время визита, она успела разглядеть только стены. Но бывшая рабыня полагала, что то, что внутри стен, не сильно отличается от того, что она видела в теперь покорённой Ольвии.

Дома с фасадом из камня, плотно подогнанного и закреплённого глино. Внутренние стены глиняные, с прослойками золы.

Скорее всего, город достаточно богат, чтобы на кровлях была черепица. Агора вытянута вдоль берега и похожа на торговую улицу. Там, наверное, даже пахнет, как в Ольвии....

В первые дни после освобождения Каллиопа мечтала сменить имя и поскорее забыть язык своего рабства.

Потом это прошло. И сейчас она уже гордится тем, что видела изнутри эти гнилые прибрежные города. А имя настолько к ней подходило, что им впору было гордиться.

Каллиопа, что означает “красноречивая”, — это имя музы, которая помогала мудрецам и сказителям. Девушка не очень понимала, зачем гераклейцы называют некоторых богинь музами, и ей так и не предоставилась случая спросить. Для себя она решила, что религия гераклейцев так же противоречива и запутана, как и их торговые дела.

Но также каллипами, уже от скифского слова, называли ольвийских скифов, которые настолько привыкли к городской жизни, что даже дома говорили по-гераклейски и давали детям чужие имена.

В Ольвии скифы-каллипы составляли большинство жителей. Их избранные по кварталам вожди играли как хотели городским советом и только постоянные внутренние распри не давали им захватить в городе власть.

Каллиопа тоже считалась каллипой. Ей нравилось это созвучие, но настоящими скифами для неё были царские. Горожане сопереживали, ужасались её судьбе — но за все годы никто не удосужился её выкупить. А царь сколотов Палак уничтожил её рабство на следующий же день после падения города.

И её хозяева не рискнули перечить. Оно и не удивительно. Насаженные на копья головы тех из городского совета, кто голосовал за войну и оборону до последнего, уже украсили городскую площадь. Недавно отрубленные и ещё нетронутые разложением, они выглядели как живые и, казалось, наблюдают за тобой вытаращенными от ужаса глазами.

Чуть позже оказалось, таких, как она — мало. Очень мало.

А значит, Каллиопа может быть очень полезна своим освободителям.

Давно, ещё в детстве, она услышала эти слова. Сказаны они были под тростниковым навесом, в углу городской агоры, где люд уже вроде простой, но уже можно ходить без опаски.

Каллиопе было, кажется, лет девять или десять. Хозяйка послала её на рынок, вот и она услышала, когда проходила мимо. Начало разговора она не застала — да оно и не важно было, наверное.

Выступавший был из местных, ольвийских скифов. Один из тех, кто следует степной моде, с остриженной головой и роскошной рыжей бородой, которая только подчёркивает мужественное лицо. Тогда он показался Каллиопе очень огромным и взрослым. Потрясая кулачищами, он доказывал чернявому гераклейцу:

— Говоришь, скифы могут только по травяному морю? Что до вашего Арго никто здесь и не был? А Ээта вспомни, царя Колхидского? Он со всем флотом за вашими аргонавтами гнался. И плохо, что не догнал!

— Откуда в Колхиде скифы,— пытался уколоть его гераклеец.

— А скифы тогда там и жили, за Араксом! Это потом, когда массагеты пришли, мы сюда переселились. И, надо сказать, не худшее место.

И сейчас объединитель Палак готовит новый аргумент для давнего спора.

Лес закончился, Каллиопа почувствовала облегчение. Ей было не по себе после полузаросшей лесной дороги. Когда Калимена будет покорена, надо будет хорошенько его прорубить, чтобы не нависал.

Новая столица царских скифов стояла на открытом месте, в ложбине, окружённой холмами. Поросшие травой известняковые холмы были похожи на черепа, вросшие в землю и почти целиком покрытые мхом.

Стена с башнями, построенная ещё во времена отца нынешнего царя, неуловимо напоминала калименскую. Сейчас, после путешествия, она понимала, насколько похоже строили гераклейские зодчие.

Но стена огородила слишком немного. Похожая на бурый камень, крепость лежала посередине ложбины — а вокруг неё раскинулось пёстрое море шатров и кибиток. Вся степная мощь собралась сегодня к Новой Столице и очень хорошо видно, что она никак бы не поместилась за тесными стенами.

Степь почуяла добычу и забыла старые распри.

Каллиопа поняла, что Палак был уверен в ответе заранее. Калименцы не отступят, у них сердца твёрже камней, из которых собрана городская стена.

Скоро выступаем. Такая армия не может стоять долго, особенно возле столицы. Лошади съедят всё и потравят траву, вонять ещё сто лет будет. Не просто так великие цари древности, вроде Атея, даже не стоили столицы, чтобы не привязываться к одному месту, а сбор объявляли прямо на границе владений врага.

Она ехала через импровизированный лагерь, мимо пёстрых палаток. Пахло конского потом и навозом — но этот аромат веселил. Всяко лучше, чем городские помои и тухлая рыба.

Вот и ворота, они распахнуты. Царю нечего скрывать от союзников. Если будет осада, их, конечно, закроют.ы

Двухэтажные дома, как в Ольвии, но опрятней. Агора вымощена светлым камнем, а ней — конная статуя Скилура. А вот и дворец, похожий на большое загородное имение богатого гераклейца.

Скифы не гонятся за роскошью. Их и так уважают.

Царь был во внутреннем дворике. Он выслушивал донесение кого-то высокого и бородатого, в высокой шерстяной шапки. Каллиопа не знала этого посланника, но судя по виду, это был человек важный.

Здесь же были и боевые зеркала. Огромные, почти в рост человека, они были замотаны в мешковину. Зеркала поставили прямо во дворике, чтобы не утомляться насчёт охраны.

Закончив с посланником, Палак повернул к ней ещё молодое лицо, отороченное рыжей бородой.

— Отказались,— только и сказала Каллиопа.

Палак не сказал ни слова, только положил ей руку на плечо. Это означало, что она может отдохнуть.

На следующее утро войско выступило. Фыркали лошади, позвякивала упряжь, и блестело солнце на шлемах.

Здесь были все возраста. Пока безбородые или с первым пушком подростки так и сверкали восторженными глазами. Молодые выглядели спокойно и сосредоточенно, уже представляя трофейные сокровища. Пожилые степенно посматривали на соратникам. Им нравилось, что всё идёт как положено.

Каллиопа пристроилась ко второй колонне, где на специальных телегах везли зеркала. Лучи солнца пробирались сквозь дырки в мешковине и рассыпались радужными искрами.

Войско утомительно медленно двигалось по тесной дороге. На Каллиопа уже знала эти места и с удовольствием отмечала знакомые ориентиры.

Если дорогу и пытались перекрыть, первая колонна легко с этим справилась.Почти без заминок войско преодолело лес и развернулось в четыре лагеря на земле пригородных поместий.

Да, это не юные тавры из отряда Лика-оборотня. Этих скифов горожане прогонять не решились. Вокруг лагерей вообще не было ни души. Только дозорные смотрели с городских башен.

Каллопа разыскала царскую палатку. Палак сидел рядом с Гиппасом, и внимательно слушал его разъяснения.

Заморский маг, без парадных облачений совсем не впечатлял — он был низенький, с чернявой бородёнкой. Бородёнка откровенно не желала расти как положено.

— Зачем ты пришла, Каллиопа?— спросил Палак.

— Я хотела спросить, — нужно ли отвести им ультиматум?

— Не нужно. Они его не заслужили.

И снова склонился над свитком.

Каллиопа отправилась посмотреть, как устанавливают зеркала. Без мешковины они казались совсем обычными. И телеги, и верёвки, и даже скифы, которые поднимали огромные зеркальные щиты, были настолько обычными, словно со славных времён объединителя Атея прошёл всего лишь день.

Но щиты были по-прежнему накрыты мешковиной. Скифы расставляли палатки и подыскивали выпасы для бесчисленных коней, как если бы готовились к долгой осаде. Хотя на самом деле все просто дожидались пустых телег. На них, когда город падёт, будут увозить богатую добычу.

Воины в остроконечных шапках были повсюду. И в лесу, и среди шатров, и на полях, где дозревал брошеный урожай. Горожане попрятались за стены и теперь весь простор принадлежал степнякам.

Сколько же тысяч здесь собралось? Три? Пять? Пятнадцать?

Когда прошёл слух о войне с Херсонесом, вся степь пришла в движение. Херсонес — могучий город с древними стенами, у него есть несколько колоний и много союзников, даже по ту сторону моря. Достаточно одного постановления городского совета — и вся Таврия, Киммерия и прилегающие земли останутся без железной руды, оливкового масла и тысячи прочих товаров, что доставляют по солёной воде.

Объявление войны могло значить только одно — у Палака есть идея, как справиться с заносчивыми горожанами.

Новость о щедрой войне, что затмит походы Атея и Мадия, разбегались, как степной пожар. Через перешеек скакали послы от народов, которых уже давно считали легендарными. Авхаты и паралаты, борусы и меланхлены в коротких чёрных плащах — все восхищались мужеством Палака и были готовы прислать лучших воинов — при условии, что война закончится не раньше зимы и принесёт богатую добычу. Теперь у Палака было, из кого отбирать самых лучших воинов.

Тем временем телеги подходили и подходили. Каллиопу оттеснили в сторону, к полю спелой пшеницы возле брошенной загородной виллы. Несколько пожилых бородачей в пыльных после дороги шапках уже работали странными кремневыми серпами. У этих сегодня пусть небольшой, но трофей уже есть.

Трубят в рог. Медленный, тягучий, как нить, что тянется из кузнечного тигля, гул поплыл над холмами и островерхими шапками.

В лагере всё затихло. Даже собаки смотрели, не отрываясь, на городские стены. Они по-прежнему казались неприступными.

Неужели на штурм? Видимо, да. А как же телеги? Наверное, решили не ждать. Телеги пусть добираются, как смогут. А вот солнце упускать нельзя. Если ждать до вечера — оно может опуститься слишком низко и света не хватит. Конечно, холмов на западе нет, только открытое море. Но лучше не рисковать. Придётся ждать целую ночь, жечь костры, следить, чтобы горожане чего-нибудь не придумали.

Скифы начали строиться. Атаковать, если придётся, будут в конном строю. В пехоте пока нет нужды, лишь небольшая часть войска покинула лагерь

В центре — сверкают позолоченные доспехи царской гвадрии. На левом и правом флангах, выдвинутых вперёд, чтобы получился полумесяц — лучники с огромными, самыми лучшими луками.

Если горожане рискнут ударить, их ждёт тяжёлый бой. Конницы у геркалейцев нет, а лучники смогут работать только со стен. У них просто не будет времени, чтобы выйти на позицию.

Гиппас словно и не заметил этих приготовлений. Он шагал в сторону поднятых зеркал, с посохом, мрачный и сосредоточенный, словно жрец-энарей перед гаданием о здоровье вождя. Шесть учеников в белых одеждах и с кое-как постриженными рыжими бородами следовали за ним. Все шестеро были скифы.

Стало попросторней и Каллиопа отправилась обратно, на холм, где веток трепал привязанный к копью флажок, что обозначал царский шатёр. Даже ей, бывшей горожанке, было боязно подходить к зловещим зеркалам. Она успокаивала себя мыслью, что царь выбрал себе лучшее место — и безопасное, и удобное, чтобы смотреть.

Там, в городе, тоже поняли, что сейчас будет. И судорожно готовились к тому, чему невозможно быть до конца готовым.

Стены по-прежнему казались неприступными. Древние камни мрачно взирали на хрупкие шатры и палатки. Город выглядел покинутым, но все понимали — он просто затаился.

Между зубцами стены притаились лучники. И зыбкий дымок дрожал на фоне высокого полуденного неба. Это кипятили смолу и готовили жидкий огонь, не подозревая, как мало они пригодятся.

Падение Ольвии ничему не научило гордых гераклейцев. Её стены ещё выше, и такие толстые, что может проехать телега, в которую запряжены два вола. Но и это не помогло...

Солнце ещё не успеет коснуться морской глади, когда Счастливая Гавань станет скифским владением.

Сегодня боги будут на стороне скифов. Каллиопа не очень доверяла богам, потому что они так мало сделали для её освобождения, — но не следует спорить с установлениями небожителей. Палак не нарушил обычай войны. И Херсонесу, и его колониям война объявлена сразу после обидной битвы в Крабовой бухте. В ту ночь какие-то горные ликантропы вроде той вшивой шайки, с которой она беседовала на холме, хитростью разгромили отряд Мадия. А потом Херсонес объявил, что берёт их под покровительство. Такую наглость терпеть было невозможно и Палак решил, что будет проще покарать гордый город, чем отлавливать по горам одичавших волков.

Скифский царь дал городу шанс. Он посылал её, Каллиопу, и посланница в самых вежливых выражениях предложила горожанам сдаться. Но они отвергли царскую милость. А ведь именно она — их последний шанс на спасение.

Теперь у них нет шансов. Подмога из Херсонеса не успеет, даже если отправится прямо сейчас.

В глазах зарябило. Это служители стаскивали мешковину с боевых зеркал.

Одного взгляда — а больше и не выдержишь — было достаточно, чтобы дошло: это не просто полированная бронза, какую встретишь в гиникее богатых куртизанок. Гиппас сделал с зеркалами что-то странное, так, что теперь они отражали свет двумя слоями, словно горный хрусталь. Предоставленные сами себе, они разбрызгивали радужные искры.

Гиппас командовал, сверяясь с чертежом на восковой дощечке. Вот три зеркала встали под нужным углом — и радужные разводы слились в один луч, синий, как спина молодого дельфина.

Луч дёрнулся и упёрся в левую башню.

Палак взял у оруженосца рог и поднёс к губам. Он собирался подать решающий сигнал самолично.

Каллиопа напряглась. И напряглись все. Напряжёние было настолько сильным, что казалось, будто воздух трепещет.

Даже если ничего не получится с зеркалами — сегодня они победят. Просто бросятся всей толпой — и победят, не считаясь с потрерями.. Они же заготовили осадные лестницы…

Синий луч упёрся прямо в запертые ворота. Поднялся повыше, чтобы не отражаться на шляпках медных гвоздей.

Снова гул. Почти бесшумно повернулись два оставшихся зеркала — опорные оси были смазаны нефтью. Луч дёрнулся и синева вдруг пропала, словно слиняла с его белизны.

Луч по прежнему буравил камни башни. На первый взгляд ничего не происходило. Только слабый дымок поднимался от стены. И этот дымок становился всё гуще...

Башня лопнула за одно мгновение, словно спелое яблоко под конским копытом. Камни и куски глины полетели во все стороны, открывая охваченное пламенем нутро, где метались защитники, превратившись в живые факела. Одни пытались броситься в город — но двери уже заперли и подпёрли с другой стороны. Другие спрыгивали вниз, навстречу верной смерти.

От этого зрелища обомлели даже бывалые лучники. А в следующее мгновение они опомнились и стрелы запели, поражая обожжёных защитников.

Послышались крики, что-то задвигалось на стенах. Похоже, это разбегались городские лучники. Конники не обращали на них внимания.

Наконец, движение затихли. Башня продолжала тлеть, внутри обваливались перегородки. Защитники лежали на полу и на земле у подножья, всё мёртвые.

Луч снова стал синим. Дёргаясь, он полз по стене, словно выискивал новую жертву.

Каллиопа с трудом отвела взгляд и выдохнула. Потом, словно в трансе, стала карабкаться к царскому шатру.

Палак стоял на пороге, хмурый и удивительно молодой. Рог лежал на сложенных руках, похожий на худенькую молочно-белую кошку. Только сейчас Каллиопа заметила, что в походе царь таврийских скифов не отличался от своих дружинников даже одеждой — только чаша на поясе и рукоять кнута были позолоченые.

— Чего тебе, Каллиопа?— спросил он.

Царь помнил её имя! Это было так приятно…

— Я подошла спросить,— девушка сглотнула,— нет ли для меня посланий или распоряжений?

— Скажи Гиппасу, пусть уничтожит все башни,— произнёс Палак,— Мне надо получше разглядеть, как работает луч. А ещё — мне нравится, как они разрушаются. Прекрасное зрелище!

Все башни в городской стене Калимены чуть-чуть, но отличались друг от друга. Видимо, их достраивали по мере того, как в городской казне скапливалось достаточно денег. Соседние башни могли быть построены в разные столетия.

Но взрывались они почти одинаково. Камни взлетали в небо, раскалённые куски черепицы сыпались прямо на головы перепуганным защитникам, а уцелевших добивали лучники, даже не трогая с места. И оставалась только тлеющая развалина, похожая на гнилой зуб.

Конечно, это был не конец. Сейчас, стоя под боевыми зеркалами, Каллиопа словно открыла в себе зрение стратега и ведела, что чудесные зеркала всех проблем не решат. Даже разбитые и тлеющие башни защищают город, пусть делают это и плохо. Да, внутри больше нет гарнизона. Но всё равно пришлось бы преодолевать стены.

Обитай здесь народ безумный, вроде тавров, или закалённый в бесчисленных боях с беспощадным противником, вроде основателей города, — у Калимены остался бы шанс. Его обороняли купцы и ремесленники, которые уже забыли, когда последний раз держали в руках настоящий щит. Даже победители трактирных драк не могли выдержать луча смерти и вопили, бежали, прыгали вниз с крошащихся стен.

Кто-то пытался спасаться на эту сторону, словно и не было тут других скифов, а только смертоносные лучи и их обслуга.

Вот один такой беглец, в блещущих медью доспехах, вывалился из башни и скатился вниз прямо к насыпи. Он постоянно мотал головой и был ещё жив.

Гарцующие на боковых флангах лучники немедленно посылали в самонадеянного беглеца с десяток стрел. Четыре стрелы прошили его с разных сторон. Так деревянные шампуры протыкают кабанчинка, чтобы было проще его делить, когда зажарится. Беглец вскрикнул, повалился на колени, а потом без единого слова рухнул лицом в траву и там затих — теперь уже навсегда.

Наконец, настал черёд главных ворот.

Первый удар был пробным. Гиппас велел наклонить правое зеркало, так что вместо синего луча получился зелёный.

Залёный сработал не хуже синего. Дубовый ворота охнули и створка осела вбок, словно охмелела от медовухи.

Всё-таки магия — великая вещь. С такими зеркалами штурмовать города — не сложнее, чем забивать гвозди.

Следующие три выстрела были синим лучом. Они сработали, как положено. Ворота всхлипнули и рухнули на землю, поднимая жёлтую тучу пыли.

Проход был свободен. Из квадратного проёма доносились крики и топот ног в гераклейских сандалиях. Это разбегались те, кто должен был их защищать.

А когда пыль улеглась, рог затрубил в третий раз. Но теперь он брал выше, словно собирался забраться в самое сердце.

По рядам пронёсся радостный гул. Из каких бы далёких краёв не пришли под стены Калимены — они опознали этот сигнал, самый сладостный для слуха любого настоящего скифа. Этот сигнал означал, что город можно разграбить.

И Каллиопа понимала, почему. У Палака уже и так была Ольвия, покорный торговый город, где он не тронул ни соломинки. Его союзники пришли за добычей. И пусть они возьмут её здесь, в городе, который мало что значит.

И скифское воинство бросилось на беззащитный город. Так изголодавшаяся за зиму стая волков бросается на заблудившуюся овечку.

Часть II. Праздник в таврийских горах

Глава 6. Счастливые тавры

Лик, Еловрит, Маес и все остальные даже и не думали о судьбе негостеприимного города. Морское путешествие смывало все тёмные мысли.

Они шли вдоль берега на лёгком беспалубном паруснике. Такие дешёвые кораблики с небольшим грузом шныряют по двум морям и даже решаются выйти в моря дальние. Весло у судна было одно-единственное — рулевое. Гребцам нужно место, а его на тесном судне совсем не хватало — четарнадцать шагов в длину, четыре в ширину, и повсюду стоят бочки и ящики. Подвал в Херсонесе, где они жили с Маесом, казался теперь Лику на удивление просторным.

Город Херсонес уже потому удачно расположен, что из него можно плыть в понтийскую столицу напрямую через море. Так мореход избежит коварства течений востока и запада и за два дня довезёт груз до Синопа.

Если плыть осторожнее, вдоль побережья, то что восточным путём. что западным получится дольше.

Но это для обычных кораблей. Для Лика и Маеса идти напрямую из Херсонеса не получится.

Первая причина — Лик и Маес изгнаны из города постановлением народного собрания. Пусть стратег Евдокс и признал его союзником, — но указ об изгнании так и не отменили. Городской совет напомнил Евдоксу, что он, конечно, стратег — но не единственный. Поэтому Лика не пустят в главный город колонии — пусть даже на корабле.

Конечно, можно было насыпать на доски судна песка и приказать Лику лечь, чтобы он формально был не на земле Херсонеса. Но такая хитрость срабатывала только во времена героев, когда даже лесные демоны соблюдали клятвы. В наш железный век люди стали вероломны, нарушают клятвы, а тех, кто ищет убежища в храме, отрывают от алтарей, чтобы зарезать прямо на пороге. Мешок песка не остановит геркалейцев, особенно на пороге войны.

Вторая причина — образование. Еловрит хотел увидеть новое поселение в Крабовой Бухте. Палак пытался забрать удобную бухту себе, но Лик с помощью военной хитрости сумел вернуть бухту прежним хозяевам — строптивым горным скифам, которых называют таврами.

Впрочем, если сейчас Палак отберёт Калимену, то у него будет ещё более удобная бухта, превосходно обустроенная, и запас рабов, чтобы сделать её ещё лучше. А если он возьмёт ещё и Херсонес, до сможет обрушить на тавров всю свою армию, вместе с чудовищными изобретениями беглого чародея Гиппаса. Лик совсем немного сталкивался с его изобретениями — и уже мог назвать с десяток причин, почему колдуна следует немедленно убить.

Места на кораблике не было и отряду пришлось разделиться. Лик и Маес вели тавров обратно в Крабовую Бухту по суше, а Ихневмон, Еловрит и несколько слуг следовали за ними вдоль берега на кораблике. Иногда кто-нибудь из тавров забирался на корабль с сетью, чтобы порыбачить для ужина.

Это было удивительно весёлое путешествие. Сначала шли по мелководью и с корабля можно было разглядеть сквозь спокойную прозрачную воду круглые пятна подводного мха. Потом море стало глубже, а пляжи пропали. Складчатые скалы обрывались прямо в воду и изредка расступались бесприютным пляжем, засыпанном серыми валунами. На этих участках отряд, что шёл по берегу, просился на борт и даже обещал грести. Но ветер был попутный и грести не понадобилось.

Вот они прошли известняковые арки Чёрного Мыса и обогнули прибрежный заболоченный лес. На это ушло четыре дня — и все эти дни были незабываемы. Затем они проскользнули мимо стен гордого Херсонеса. А ещё через полтора дня добрались до Крабовой Бухты.

Последние часы были самыми сложными. Приходилось карабкаться по горам , залегать, пока разведчики проверят, нет ли впереди конного патруля,— и утешать себя тем, что если враг снова решит опять атаковать Бухту, ему тоже придётся преодолеть все эти подъёмы и переходы. Скалы и бедная земля защищали Бухту ещё лучше, чем высокие каменные стены вроде тех, что они видели в Херсонесе и Калимене.

Внутри, среди зарослей, уже стояли шалашики и первые хижины тавров. Всё больше горных скифов возвращались сюда, и было даже несколько переселенцев. Когда Лик увидел на горизонте дым костров, он сразу почувствовал себя как дома.

Еловриту тоже здесь нравилось. Он то любовался бухтой, то рассматривал шалаши. Когда он переводил взгляд на шалаши, его взгляд становился жёстким и взрослым.

— Посмотри на эти шалашики — и ты увидишь зародыш города,— говорил ему Ихневмон, хватая за тунику с такой яростью, что чуть не свалил мальчишку в воду,— То же самое, что в ватаге Лика — зародыш государства.

Почти все жители вышли встретить их экспедицию. За эти дни они успели соскучиться по-новостями. Командовала ими мать Агры, всё такая же сухая и с траурными маками в волосах.

— Удалось ли победить врагов?— спросила она.

— Враги не явились,— признался Лик,— А наши друзья сказали, что они нам не друзьям. Но трофеи есть.

И продемонстрировал мешок с головой Кадуита. Он собирался показать и саму голову, но одного взгляда на частично обглоданный муравьями череп оказалось достаточно. Будь голова целой, она бы смотрелась жутко. Успей муравья доесть плоть — голый черп бы выглядел достойным трофеем..

А сейчас она смотрелась просто отвратительно. Для триумфа такое не годится.

Жители всё поняли. Известие о недолгом правлении Кадуита уже до них дошло.

— Лик заберёт её себе, чтобы сделать чашу,— пояснил Дандалид.

— Он собирается и дальше путешествовать,— вступил его брат-близнец.

— В пути он может оказаться в других местах, где живут скифы,— продолжал Дандалид,— И если будут устраивать пир и пускать круговую чашу, он тоже сможет там пить и есть.

— Потому что покажет голову убитого врага!

— И он сможет рассказать им про нас, про наш посёлок, наши дела, наши подвиги!

— Про то, как мы воевали с деревней, что под оливами.

— И как падала Калимена под ударом скифского царя.

— Ихневмон!— не выдержал на этом месте Лик,— Что ты устроил? Что ты им наболтал? Из-за тебя ребята превращаются в политиков.

Но было поздно. Всех заинтересовали известия о Калимене. Лику пришлось рассказывать.

Он сразу предупредил, что не видел падения и может только предполагать. Но описание возможной осады и штурма так его увлекло, что они с ребятами даже вылепили из песка на прибрежном пляже что-то вроде калименской оборонительной стены и показали, разложив камешки, как Палак встанет рядом лагерем и куда ударит во время штурма.

— Царь Палак, конечно, хуже собаки,— сказала жрица,— Но как ловко он захватывает города! Нам со времён царя Атея и не снились такие победы. Я уж думала, нет в степи нормальных воинов, все разбрелись и служат наёмниками в чужих землях.

— Ничего хорошего в этом нет,— огрызнулся Маес,— Справится с городами — и за вас возьмётся. Думаете, он простит нам побоище, которое мы ему здесь устроили?

— А вот царь Танай дошёл до южной страны Кеми…— заметили в задних рядах.

— Дошёл,— вместо Лика ответил Маес,— А ещё до этого Везосис из той самой страны Кеми дошёл до наших берегов. Древние люди были крепче и выносливей. чем мы, они легко переносили такие походы, и могли за одну ночь оплодотворить шестьдесят девиц. Но ты сам посмотри — и Танай, и Везосис вели войны с отдаленными народами, а не с соседями. И победы им было достаточно. Потому что искали они не власти себе, а славы своим народам! А теперь сравни с тем, что царь Палак делает. Одних порабощает, других огнём жжёт.

— Но Каллиопу он освободил,— напомнил Савлий, и на его глаза словно опустилась дымка.

— А ты женщинам верь побольше!— оборвал его Лик.

На корабле нашлись лепёшки, а Ихневмон раздобыл в посёлке козий сыр. Еловрит удивился.

— У вас бывает сыр?— спросил мальчик, с удивлением разглядывая твёрдые белые шарики.

— В этих местах не может не быть сыра,— заметил Ихневмон,— Есть коровы, козы, кобылицы. Значит, молока много. А из молока делают сыр. Кстати, хорошо ещё стебель сельдерея положить, чтобы хрустело.

— Но я ничего про сыр не слышал!

— В том, что ты про него не слышал, виноваты купцы, а не сыроделы,— назидательно прознёс Ихневмон.— Это они донесли до всех четырёх сторон света славу колонской смолы, гирканских мечей и массагетской краски для одежды.

К ним подошёл и Лик. Он не мог отделаться от беспокойства за неожиданного гостя. Теперь посёлок казался ему бестолковым и взъерошенным, словно необузданный конь, что только что прискакал из степи.

Еловрит повернул к нему голову и произнёс, не меняя серьёзного выражения лица.

— Это самый счастливый день в моей жизни. Никогда ещё так не веселился.

Лик всё равно чувствовал себя неловко.

— Здесь, среди скифов, другие обычаи. Тебе придётся привыкать.

— В Скифии весело,— с уверенностью заявил Еловрит,— Я пока не знаю вашего языка, но я бы хотел у вас пожить. Про вас много пишут элегические поэты нового стиля. Охотился бы на туров, стрелял из лука, занимался любовью в телегах, одаривал идолы в центре деревни, рисовал на кварце…

— Что?— Лик почувствовал себя, как в детстве, когда ещё толком не знал гераклейского наречия.

— На кварце! Ты видел когда-нибудь кварц?

— Нет. Это зверь какой-то?

— Это минерал. Впрочем, неважно. Со жрецами я бы общался, но всё равно уходил бы в дружину.

— Ты всё-таки определись,— серьёзно сказал Лик,— В энарии или в дружину. На энария надо десять лет учиться. И ты не подойдёшь.

Еловрит нахмурился.

— Ты думаешь, я их науку не освою?

— Науку может быть и освоишь. Но ты даже сейчас недостаточно похож на девочку.

— Ладно, я уже определился, что энареи мне не по душе,— юноша отвернулся и теперь смотрел в море,— А ещё я летал бы наперегонки с вольными волками на челкастых конях.

— Челкастых?— снова удивился Лик.

— Ну да,— ответил Еловрит,— У вас, в Скифии, все лошади челкастые. Я видел на росписях.

— Не все,— ответил юный оборотень,— Я жил в Киммерии и Таврии, там лошадей не стригут.

— Значит, стригут в какой-то другой Скифии!

— Это что за другая Скифия вдруг обнаружилась? За Гирканским морем?

— Ну есть же две Иберии и две Албании! Вот и Скифий, наверное, несколько.

— В той Скифии, про которую ты рассказываешь, я бы тоже пожил,— заметил Лик,— Может, она и не красивее моих родных мест, но куда безопасней. Однако даже я не знаю, где такая Скифия расположена. В следующий раз, когда увидишь росписи, посмотри внимательно. Вдруг там нарисована карта или указания для путешественников.

— А что про всё остальное скажешь?

— Я думаю, в телеге некоторые дела делать опасно,— с видом знатока сообщил Лик,— Кто угодно может увидеть, особенно её родители. Возьмут кнут, как пропишут за всё хорошее, и потом заставят жениться. А это самое страшное. Даже если её отец в отъезде, мать вместо него справится. Ты же слышал, что у нас, в степи, женщины очень решительные. Не то, что у вас, горожан…

— Согласен,— серьёзно ответил юный эллин,— В открытой степи надо соблюдать осторожность.

— А ещё я не очень понимаю — что за статуи в центре деревни?

— Ну… каменные. Которые на холмах стоят.

— Каменные? Это же надгробия. И зачем вообще деревню на кургане устраивать? Степи что-ли мало? Там же, наверное, ничего расти не будет, потому что земля мёртвая.

— Вот они какие, скифские тайны!

— Никакой тайны в деревнях нет. И жить там не следует. Если хочешь, чтобы скифы тебя уважали — даже не смотри на деревни. Лучше разводить скот. А ещё лучше — воюй. Никто не решится сказать воину в лицо, что тот бесполезен.

— А в чём разница между деревней и разведением скота?

— В том,— гордо заявил Лик,— что земледелие — занятие рабское. Им занимаются племена лишённые славы, вроде гелонов. Благородный человек занимается войной.

— А если нет войны?

— Как же войны может не быть? Не бывает так, чтобы войны не было. Настоящий воин или воюет, или готовится. Ну, ещё можно с детьми поиграть.

— Понятно. А статуи вы одариваете?

— А зачем их одаривать?

— Наверное, чтобы духи не беспокоили…

— А ты духов не беспокой, и они тебя тоже беспокоить не будут. Ещё чего, еду на степных духов тратить…

— Но кто-то же наверное, одаривает.

— Дураков хватает. Как по мне, просто перевод крови и жира. Когда жертвоприношение хорошее — боги отвечают. А эти ритуалы крови — они неизвестно что. Ваши поэты просто ничего не понимают в скифских обычаях. Статуи какие-то придумали... Даже дети знают, жертвы надо приносить возле мечей.

— Чьих мечей?

— Мечей богов. Они на холмах обычно стоят. Особенно хорошо получается, если делать это перед грозой. Развесишь подношения и бежишь вниз, а молнии с неба прямо в меч бьют. Искры летят, земля дрожит и боги спускаются к людям…

— Грандиозно!— шептал Еловрит,— Грандиозно!.. Вот она — скифская воля.

С пляжа доносились крики. Это были близнецы. Они триумфально сокрушали ногами песчаные стены ненастоящей Калимены.

— Сейчас будет танец,— Ихневмон тряс Еловрита за край туники,— Ты такого никогда не видел! У вас так танцевали только в древности, когда людей в городах было мало. И каждый знал, что без других он не выживет.

Тот уже еле держался на ногах, но продолжал улыбаться. Казалось, если друг его оставит в покое, маленький гость просто свалится в траву и уснёт.

Даже самые заурядные обычаи горных скифов его удивляли. Вот бурлит котёл, рядом растирают зерно и кидают очередную порцию прямо в наполовину сваренную кашу.

— Скажите, а когда царь Дарий пошёл воевать со скифами — тавры тоже воевали,— вдруг спросил он,— Или они были из тех скифов, что решили — персы до нас не дойдут?

Низкорослая, коренастая девица, что орудовала ручной мельницей, подняла квадратное лицо с прилипшей рыжей прядью и посмотрела на него с удивлением, словно на говорящую лошадь.

Еловрит засмущался. Только сейчас он сообразил, что девушка не понимает ни слова на гераклейском наречии.

— Я думаю, их в те времена никаких тавров ещё не было,— спас положение Ихневмон,— Горы стояли просто так, без населения. А может, про тавров в тот раз просто забыли. Ты же сам видишь, у них всё имущество — сыр, лодки и глиняные горшки. Иногда такая бедность служит отличной защитой.

— Однако вы мне говорили,— напомнил Еловрит,— что Палак задумал покорить и горы.

Ихневмон нахмурился. Даже мысли о Палаке тревожили, словно внезапная зубная боль.

— Палак — это другое,— сказал он,— Таких, как он, даже в древности не было. Бывали цари, что истребляли целые народы горцев и степняков, эти не могли обратить в рабство. Это дело, увы, обычное. Но Палак желает владеть всеми сторонами земли, и переселять города, куда ему заблагорассудится. До такого даже персидские цари не доходили. Это что-то древнее и безумное, когда Сарданапал носил алую корону Ашшура. Здесь ты видишь, как начинались обычные царства. У Палака ты увидишь совсем другое. Как рождается нечто, что уже не назовёшь царством, для чего нужно другое слово. Его армия вооружена чудесным оружием. Но если бы мы смогли пробраться в его дворец, что в Новой Столице — то увидели ещё больше чудес. Тех самых чудес, которые позволя

Теперь нахмурился Еловрит. Подумал и сказал:

— Я должен туда поехать.

— Это будет вполне безопасно,— заверил его Ихневмон,— Палак, я думаю, добивается, чтобы о нём была добрая слава в тех странах, которые он не может ещё покорить. Надо только Лика уговорить. Скажем

Между тем Арстерион продолжал размышлять.

— Как по вашему, то, что Палак делает, — это похоже на Империум?— спросил он.

Ихневмону показалось, что у него сейчас онемеет язык. Империум… странное государство, что не знает ни царя, ни поражений.

В большом торговом Херсонесе было невозможно побывать на рынке или в палестре и не услышать про успехи Империума. Это государство возникло далеко на юго-востоке, за двумя морями, и с тех пор упорно росло. Гибкое и непреодолимое, как ртуть, это государство покоряло народ за народом, область за областью, и даже дальние колонии гераклейцев попали теперь под его власть.

Но только сейчас до Ихневмона дошло, что там тоже были гераклейские колонии — а значит, плыть до теперешних границ Империума совсем недалеко. И зловредный Гиппас, советник скифского царя, — он тоже оттуда. А значит, Империум может прийти сюда в любой момент.

Конечно, Херсонес жалко. Но его уже не спасти. Его время прошло. Сейчас сила у тех, кто сможет поставить себе на службу магию — а этот бестолковый город даже собственное народное собрание не способен заставить служить. Получается, кто-то поймает и изжарит эту огромную жирную рыбу. Но кому он достанется — Палаку или Империуму? Сейчас Ихневмон понимал, что за успехами Империума тоже стоит какая-то магия. И тот тайный союз, что изгнал Гиппаса за разглашение тайн додоэкаэдра. Ихневмон считал себя образованным, он знал, что значит это слово!

Город, где основан этот загадочный союз, — он как раз стоит на землях, что покорил Империум. А значит, их непременно должны были привлечь на службу. Маги этого союза обладают огромным могуществом — и ни один властитель в мире не потерпит, чтобы такое могущество валялось без дела.

Как бы там ни было, если скифы Палака и легионы Империума схлестнуться — ему будет, на что посмотреть. Желательно, со стороны.

Ихневмон уже открыл рот, чтобы рассказать своему ученику все догадки, но тут ударили барабаны.

Настало время для плясок.

Глава 7. Проклятие огненного лица

Тавры сложили шалаш из веток на каменных плитах бывшего помоста и медленно его поджигали. Но они не собирались ни греться, ни отгонять хищников, ни жарить или запекать. Вечер был жарким, какие бывают при уходе лета. В долине было столько терионов, что хищники обходили её стороной. А праздничную еду уже не только приготовили, но даже успели съесть.

А это означало, что огонь будет священным. На что ещё эти запасливые горцы будут тратить хворост, который приходится таскать с холмов?

Похоже, именно этот огонь, а не угощение, был главным в сегодняшнем празднике. Шалашик ещё только дымил, но вокруг него уже собирались и тавры, и скифы-оборотни, изгнанные из Херсонеса.

Еловрит смотрел во все глаза, зачарованный необычайным зрелищем.

— Это священный ритуал?— спросил он,— Или они просто так веселятся?

— Тавры — народ простой и бедный,— со знанием дела сообщил Ихневмон,— Для них ритуал, веселье и танец — одно и то же. Они эти вещи даже не различают, это слишком сложно для простого человека. Так что запоминай, что увидишь. Сейчас ты увидишь то, что открывается “ночным бродягам, магам, вакхантам, менадам, мистам”. Как божественное прознает человека насквозь. Как священным образом посвящают в мистерии.

Все рассаживались вперемешку.. В деревянные чашки разливали перебродившую медовуху — даже гераклейцы называли её по-скифски, мелитионом. Напиток пьянил не только силой земли, но и вкусом, этой странной смесью винной горечи, медовой сладости и оглушительной перебродившей кислоты. От первого глотка чувствуешь тошноту, после второго хочется пить снова и снова.

Хворост занялся, огонь уже лизал свежие ветки. Пламя было неожиданно ярким.

Лик подошёл и сел ближе, почти к самому огню. Ему уступали место, как и положено герою.

Ихневмон и Еловрит остановились позади. Они пришли сюда не праздновать, а смотреть.

Не было ни звука трубы, ни удара в барабан, ни какого-то внешнего знака. Просто кто-то завыл с левой стороны от костра.

Еловрит пригляделся и разглядел ту самую коренастую девушку, с которой он чуть не заговорил. Теперь она сидела, запрокинув голову и раскачиваясь, и из распахнутого рта лилась одна-единственная, очень длинная волчья нота.

Она взяла паузу, чтобы набрать ещё воздуха — но тишина продлилась лишь мгновение. Завыли с другой стороны костра — это был тот самый невриец, что служил привратником в Херсонесе. Потом завали и с третьей. Еловрит разглядел, как Лик и Маес задрали голову и тоже присоединились к вою.

Получалось неплохо. Всё-таки оборотни-терионы воют лучше обычных людей, особенно те, кто превращается в волка.

Огонь пробился сквозь прутья, он горел всё выше и ярче. Казалось, вой раздувает его, словно дыхание кузнечных мехов.

Такими были праздники скифов, пока кочевая аристократия не навела порядок. И такими были праздники гераклейцев, пока они не построили города. Так праздновали в золотом веке, когда не было горестей, трудной работы, господ и рабов, вражды и зависти — но в сердце человека уже тогда было запасено достаточно страсти и ярости, чтобы хватило и на нынешний, железный век и на все прочие века до самого конца времён.

Медовая брага ударила в голову, начали чесаться глаза. Сейчас ударят два барабана — и начнётся пляска. Еловрит уже разглядел, как две девушки, обнажённые до пояса, берутся за палочки.

Но они не успели ударить. Вместе со всеми они смотрели на большое пламя. И когда им удалось разглядеть. что там происходит, они так и замерли, словно окаменев, с барабанными палочками в руках.

Огонь поднимался всё выше и выше — и вот уже даже те, кто был в задних рядах поняли, что это не обычное пламя.

Настоящий огненный столб вставал из пылающего шалаша. И человеческое лицо смотрело из пламени.

Оно было не столько грозным, сколько пугающим. Для того, чтобы быть грозным, лицу недоставало длинной рассчёсанной бороды. Та, что росла у лица в огне, была слишком короткая и клочковатая.

Значит, лицо настоящее. Будь оно иллюзией, маг наколдовал бы себе более грозный вид. Сплетённое из языков пламени, слишком подробное для иллюзии, оно казалось от этого особенно жутким. Было заметно, как непроизвольно дрожат губы и как иногда моргают глаза — видимо, чтобы говорить, хозяин лица должен был тоже смотреть в пламя.

По толпе прошёл ропот — уже не животный, а вполне человеческий. Люди ждали чуда — но точно не такого. Похоже, праздник отменяется.

— Где ты, Лик?— спросило лицо. Пламя потрескивало, и голос тоже казался скрипучим. Словно говорил не человек, а целый рой стрекочущих майских жуков.

— Гиппас,— прошептал Лик и почувствовал, какими сухими стали его губы.

Никакого ответа.

— Да, я здесь!— крикнул юный оборотень и вскочил на ноги. Но даже стоя он казался себе маленьким по сравнению с этим огненным столбом. Лик вспомнил, что ему всего лишь шестнадцать лет и что он мало что может сделать.

Но он всё равно шёл. Трава доходила до колен и казалась почти чёрной.

— Что тебе нужно, Гиппас?— крикнул он.— Собираешься укрыться от меня в огне?

Лик судорожно подбирал какое-нибудь уместное оскорбление, резкое и пряное, словно чеснок.

Едва ли Гиппас обидится на него всерьёз. Но на него смотрят соратники, их надо развеселить.

Но подобрать не получалось. Уже не в первый раз Лик обнаруживал, что ругательства и оскорбления — странные зверушки. Когда не нужно, особенно если слышат родители или старейшины, они так и норовят выскочить изо рта, причём как можно громче. А сейчас, перед лицом врага, когда они особенно нужны, они прячутся в норки и их не дозовёшься.

Лик шагал, а в голове было пусто, словно в чисто вымытом котелке.

— Захотел тебя увидеть,— послышалось из огня,— И проверить одну вещь.

— Увидел? Проверил?— юный оборотень чувствовал, как жар от столпа схватил его полуголое тело.

— Да. До встречи, волчонок.

Огненный столб пыхнул и вдруг исчез, как пропадает огонь в печи, когда его накрывают листом. Потом Лик разглядел, что шалаш тлеет по-прежнему. Но теперь только мохнатый серый дым полз между почерневшими ветками.

— Я вижу это так, Лик,— сказала колдунья,— Тебе лучше уйти даже из бухты. И ребят с собой забери. Они юные, ты им мир покажешь. Их годы — лучшее время для набегов и внезапной гибели.

Вдова прежнего вождя тавров как-то сама собой стала главным человеком в деревне.

Достаточно одного взгляда, чтобы понять — внутри этой женщины скрывается великая сила.

Старая Опис была похожа на крупную хищную птицу. Ещё не седая, с чёрными волосами, убранными в тяжёлый хвост, уже высохшим, но по-прежнему благородным лицом, орлиным носом и удивительно выразительными полукруглыми бровями — словно кто-то начертил на лице крылья ласточки. Глубокие карии глаза смотрели беспощадно и видели тебя насквозь.

Она заменяла в деревне всех муз — следила за календарём, распоряжалась по поводу общего хозяйства, скрепляла брачные союзы, рассказывала истории, знала, кто в силе в окрестных деревнях, разгадывала приметы моря и ветра, предсказывала будущее по кольцам липовой коры, сушила травы, пускала кровь, принимала роды и обмывала тело, прежде чем опустить его в могилу.

После того дня, как Лик убил на ритуальном поединке бывшего вождя, её мужа — власть Опис стала явной.

Юный оборотень так и не мог понять — она презирает его за ту кровавую победу, или наоборот, благодарна. Скорее всего, и презирает, и благодарна. Эти два чувства часто встречаются вместе, они подпитывают друг друга.

Что же касается её дочери, грозной Агры, то про неё они не говорили, и даже не вспоминали. Опис дала ей жизнь, Лик чуть на ней не женился, они оба её потеряли. Им хватало молчания, чтобы хранить память о ней.

— Но кто вас тогда защитит?— спросил Лик.— Вы же помните, что они с вами в прошлый раз сделали. Они изгнали вас отсюда, зашвырнули на самый верх. Они убивали вас. И вам просто повезло, что они убили не всех. Неужели вы забыли жизнь наверху? Здесь вы едите крабов, — там будете, как ослы, сосать чертополох.

— Ты хорошо говоришь,— сказала Опис,— Рассуждаешь, как полководец. Но подумай, если ты полководец — сможешь ли ты удержать эту долину во второй раз? Особенно сейчас, когда у Палака есть и корабли, и чародейских огонь?

Она стояла спиной к морю, медному в закатном огне. Лик не мог видеть её лица. Перед ним стоял только чёрный силуэт с посохом и костяной чашей на поясе, и зоркие глаза поблёскивали из этого мрака.

Юный оборотень так и не решился спросить, кто был этот враг, из чьей голова сделана её чаша. Наверное, кто-то из тавров. Между горными деревнями часто бывает непонимание из-за пастбищ и источников. И решаются они кровью. Потому что там, наверху, нет царей, которые всех рассудят.

— Мы будем бороться,— сказал Лик,— Мы будем сражаться. Мы должны дать бой. Нельзя отступить так просто! Нельзя поддаваться Палаку! В горах он вас тоже достанет. Я видел его грамоту — он обещал Кадуиту всю Таврию, если бы этот негодяй меня убил.

пот, выступивший, когда он шёл на заколдованный огонь, ещё блестел на обнажённом торсе юного оборотня.

— Ты видел, что он сделал с огнём? Ты так умеешь?

— Нет.

— Так как же ты собираешься его победить.

— У нас не было и лучей из зеркал, чтобы делать вспышки. Но мы сражались и победили!..

— ...потому что придумали хитрость. Хитрость, что сработала один-единственный рах.

— Вы что, боитесь, что оно вас проклянёт из огня?

— Каждый, кто видел это в огне,— спокойно сказала Опис,— уже проклят.

Лик выдохнул.

— Я буду вас защищать. Что бы вы обо мне не думали — я буду вас защищать, как защищал мой народ в Херсонесе и как готов был защищать Калимену.

— Если ты будешь решать за вольных тавров— нам придётся связать вас верёвками и отдадим Палаку,— сказала Опис,— Вам надо иногда спать, а во сне беззащитны самые лучшие из защитников. Может быть, если вас выдать — это и станет для нас самой лучшей защитой. Возможно, нам даже разрешат и дальше ловить здесь крабов.

— Но ради чего мы сражались.

— Ради того, чтобы мы могли ставить условия. Чтобы нас кормили, как полезных рабов, а не травили, как диких зверей.

— Вы сами знаете, что я зверь,— сказал Лик,— Поэтому я так — не могу.

— Значит, тебе придётся уйти. И забрать с собой весь юный зверинец. Взрослые, кого ты привёл, пусть остаются. У нас после Вспышки мало мужчин и много работы. Но те, кто тебе присягал, — пусть лучше с тобой и уйдут. Я не верю, что после всего, что было, они когда-нибудь станут послушными.

Лик отошёл к своим товарищам. Маес потрепал его по загривку, словно взбудораженную собаку.

— Нас больше не хотят здесь видеть,— сказал Лик.

— Я так и понял.

— Куда мы пойдём.

— Мир велик...

— Нам нужно идти туда, где война.

— Я, конечно, совсем не стратег,— вступил Ихневмон,— но вот что я подумал. Война — дело, конечно, хорошее. Философ сказал, что она мать всех вещей. Но раз уж мы ищем войны — давайте подумаем, чего мы хотим добиться.

— Я добиваюсь отмщения,— ответил Лик,— Это вы и так знаете. И у меня опять ничего не выходит.

— Это зависит от того, как ты на это посмотришь,— заметил Ихневмон,— Ещё два месяца назад ты был голый изгнанник где-то в степи. А теперь ты окружён друзьями и у тебя есть даже армия, пусть небольшая. Это уже немало.

— Но этой армии недостаточно, чтобы месть исполнилась. А ещё её надо кормить и вооружать!

— Да, армия — сложное дело.

— Потому что оружие нам отдадут только трофейное, вот увидите. Мы сможем унести с собой только то, что и так у нас есть!

— Разве не так жили древние скифы?

— Это понятно,— Лик был так возбуждён, что незаметно для себя закусил прядь отросших волос,— Они даже дубинки нам вырезали, потому что мы им бухту пообещали.

— Но это не так страшно. У нас есть терионы. А у териона само тело — готовое оружие.

— Тут вот ещё что важно,— вступил Маес,— Если наши враги — не охотники, то отряд терионов страшен даже без поддержки. Зубы и когти — штука хорошая. А у горожан нет привычки с таким бороться.

— Зубы и когти…— повторил Лик, опустив голову,— Но столичных неврийцев это не спасло...

— Их могли застать врасплох. Ты плохо думаешь о своём племени, если решил, что их победили. Я уверен, — если бы не предательство, это Палак сидел в клетке, а не твои соплеменники.

— Я не могу это исправить,— продолжил Лик,— Я могу только отомстить.

— Это уже немало.

— Но как до него добраться? Сейчас мы ударить не можем. У Палака много воинов, они воодушевлены его победами. У него новое магическое оружие. А ещё, что самое страшное — на его стороне удача! Если бы можно было как-то выждать, пока откроются слабые места… Но никто в Таврии не возьмёт нас на службу. Из колоний нас изгнали, Херсонес тоже никогда больше не пропустит нас за свои стены. Разве что Меотийское царство решит вдруг проснуться.

— Меотия просыпается,— кивнул Маес,— Но мне там пока не рады.

— А нам — будут рады?— Лик сверкнул глазами.

— Вас там не знают. И скорее всего, захотят убить.

— Это не так просто.

— Знаю. Но в союзники вас всё равно не возьмут, перебей ты хоть всю фракийскую конницу.

— Получается,— Лик лихорадочно соображал,— нам надо покинуть полуостров. Но… чем дальше отсюда

— Лик,— Ихневмон поднял руку,— Я хочу про кое-что напомнить. Ты в своём войске — не один. На тебе целый отряд и ты должен о нём заботиться, если хочешь, чтобы они и дальше слушались твоих приказов. Им нужно что-то есть, где-то спать, с кем-то сражаться. Даже если по воле богов ты исполнишь свою месть и твоё дело будет закончено — дело их жизни завершено не будет. Даже его собственное тело не всегда слушается человека. Чтобы твой отряд был твоим телом, ты должен заботиться не только о себе, но и о всех нас. Поэтому не будет ничего страшного, если мы подберёмся поближе к какой-нибудь войне. Раз не получилось основать город — будем разрушать чужие города. Это жестоко, но честно. Вспомни галатов, этих горных головорезов. Они происходят от племён, что живут невероятно далеко на севере, где буковые рощи и перья летают в воздухе. А теперь галаты теперь прямо посередине Асии. Места, конечно, засушливые, много хлеба не вырастишь и всё равно приходится наёмничать. Зато живёшь очень близко к каждому из нанимателей.

— Галаты поступили разумно,— заметил Лик,— Но в их положении разумно нас к себе не пускать. Зачем им лишние воины, если у них своих настолько много, что они их даже чужим царям продают?

— Так мы же не к галатам хотим наниматься. А к тем, кто нанимает галатов.

— Это я понял. Риск велик.

— Но разве война не есть один большой риск?

— Я знаю. Я воевал.

— Ты здорово воевал.

— Скифы по-другому не воюют.

— Но вот что нельзя упустить,— Ихневмон стал говорить тише,— Для войны нужно оружие. Одной отвагой её не выиграть. Если у тебя палка, а у противника — щит, копьё и меч, то одной отвагой это не исправишь. Нужно раздобыть щит, только крепче. Копьё, только длиннее. И, наконец, меч — а лучше два меча. Но не мне тебя учить. Ты именно так и поступаешь. Поэтому у нас есть и мечи, и копья, и всё остальное.

— Против лица в огне мечи и копья не помогут.

— Но лицо в огне не нанесло нам ущерба. А если бы он мог — то нанёс бы.

— Зачем ему это.

— Для убедительности. Похоже,— Ихневмон сделал многозначительный жест рукой,— что чернокнижник Гиппас не до конца овладел своей магией. Если бы не конница царя Палака, он так бы и остался ещё одним бродячим гадателем.

— Но нам-то от этого не легче,— возразил Лик,— Что мы можем с ним сделать? Сидеть и ждать, пока он ей овладеет?

— Мы можем овладеть ей сами. Он же где-то учился, верно? А мы тоже можем там поучиться. И, надеюсь, нас оттуда не выгонят.

— И как туда попасть. Это нелегко, я думаю.

— А от нас и не ждут лёгкого,— гордо ответил Ихневмон,— От нас ждут невозможного.

— Кстати, о гадателях,— вдруг заговорил Еловрит.

То, что маленький аристократ вдруг заговорил сам было так неожиданно, что все тут же повернулись в его сторону.

Еловрит засмущался и даже отвернулся. Но потом продолжил:

— Я хочет сказать, что у нас, в Синопе, недавно появился новый гадатель. Кстати, из ваших, из скифов

— Как его имя?— спросил Лик.

— Что?..

— Как зовут этого гадателя, будь он проклят!— заревел оборотень, рванувшись в сторону мальчика. Его глаза пылали, как походные костры, а волосы на голове топорщились, как у волка перед атакой.

— Если я не ошибаюсь,— Еловрит сглотнул,— он называет себя Сагилл.

Лик взревел. Подпрыгнул. Повернулся. Повернулся ещё раз. Попытался что-то крикнуть, но захлебпнулся словами. Потом рухнул на траву, дёрнулся — и к немалому удивлению, поднялся уже волком.

В виде волка Лик тоже был изрядным красавцем. Здоровенный, с рыже-сероё шерстью, крепкими лапами и удивительно правильной мордой, какие бывают на статуях и гербах. Зелёные глаза по-прежнему горели хищным огнём.

Любая стая была бы рада такому самцу. И любой царь был бы рад такому чучелу среди своих охотничьих трофеев.

Но даже метаморфоза его не упокоила. Лик восторженно завыл, потом крутанулся вокруг своей оси и принялся бегать кругами, как собака, чей хозяин только что вернулся из дальнего путешествия.

Все прочие смотрели на него с удивлением. Они много раз видели его волком. Но никогда этот волк не был так рад.

Маес выручил друга. Он подошёл к Еловриту, схватил его за плечи и почти закричал:

— Знаешь, парень... Ты даже не представляешь, как сильно только что нам помог!

— Не представляю,— согласился Еловрит,— Но я постараюсь представить.

Его востроносое личико под шапкой чёрных кудрей оставалось таким же невозмутимым.

Глава 8. Безмолвие устриц

Они сделали привал в одной из редких бухточек, где скалы отступали от воды, освобождая место для песчаной пустоши.

Местечко было тесное и бесплодное. Слишком сухое, чтобы привлечь царских скифов, и слишком открытое со стороны степи, чтобы здесь рискнули поселиться тавры. Вдоль моря — песчаный пляж с кривыми и чёрными скелетами засохших деревьев, а дальше горячие песчаные ложбины между каменных, кое-где поросшие пучками ржаво-рыжей травы.

Да, человеку это место не радо. Но тут Лику вспомнилось, как они, уходя из Херсонеса, мечтали основать свой город, где никто не помешает терионам выть на луну.

Пожалуй пара десятков скифов-изгнанников, особенно оборотней, сможет какое-то время здесь выживать. При условии, что внушит всем соседям достаточно ужаса, чтобы никто не рискнул сюда сунуться.

Полуденное солнце стояло точно в зените, так, чтобы слепить глаза каждому, кто посмотрит в сторону моря. Так что наши путешественники были вынуждены осматривать холмы, что прилегали к бухте.

Опасности там не было. Там вообще ничего не было.

— Интересно, куда мы пройдём дальше?— спросил сам себя Маес. Горячий песок грел голую спину и девятнадцатилетний бывший гладиатор вдруг заметил, что ему хорошо. И тут же заподозрил неладное.

Какое может быть “хорошо”, в нашем-то положении?

— Куда пойдёте вы — я не знаю,— сказал юркий тринадцатилетний Ихневмон, по виду — дакиец, по ловкости — внебрачный сын Гермеса от какой-то базарной торговки,— Я вот собираюсь вернуться в город.

— И кто тебя туда пустит?

— Стражники. Я же вольноотпущеник, меня, в отличии от вас, из города никто не изгонял. Мне даже театральные деньги, наверное, положены.

— Ты был под покровительством Евдокса. И ты знаешь, что с ним стало.

— Херсонес — великий город. Есть и другие покровители.

— Думаешь, им срочно нужен мальчишка на побегушках?

— Я думаю, им нужны сейчас люди. Времена тяжёлые настояют. И ты сам видел — городские стены от них не спасают.

— Если сам видел, что стены не спасают — зачем пытаешься за ними спрятаться? Степь лучше. По степи ты можешь уйти от погони. А в городе — ты всё равно, что в каменном сундуке.

— Херсонес — город большой и богатый. Уверен, они что-нибудь придумают.

— Я думаю, Палаку достаточно поставить ту машину, которую мы видели — и городу конец!

— А я думаю, что горожане не дадут ему её построить! Не забывай, их много! Их больше, чем в Калимене! Они везде расставят дозоры.

Маес покачал рыжими кудрями.

— Это было бы хорошо. Но и ты, и я знаем, что это не поможет. Ты же сам понимаешь — мы видели не всё, на что способен Гиппас. И даже если мы придумаем, как защищаться от его оружия — пока мы будем придумывать, он изобретёт что-то новое.

— Тогда есть другая идея,— заявил Ихневмон,— Можно убить Гиппаса и всё закончится.

— Убить такого будет непросто.

— Непросто. Но нам достаточно будет сделать это всего один раз.

Маес задумался. Кажется, он придумывал, с какой стороны будет легче всего подобраться к проклятому геометру. И через какое-то время опять помотал головой.

— Ничего не выйдет.

— Думаешь, он бессмертный? Даже Ахилл был бессмертным не до конца! Даже Геракл…

— Я не об этом. Убьём мы его, ну и что? Какое-то время Палак будет способен только воевать этими машинами, а не строить новые. И сильно ли это нам поможет? Одного луча достаточно, чтобы взять почти любой небольшой город. Этот Гиппас — он не один такой. Он учился, состоял в тайном ордене. Я сомневаюсь, что он был там самым лучшим из геометров. Есть и другие... Рано или поздно до них дойдёт слух, что скифский царь Палак ищет себе на службу великого мага-механика. И будь уверен, найдётся немало тех, кто захочет занять его место.

— Думаешь, этим геометрам так нужны деньги?

— Я думаю, почти каждому из них нужен кто-то, кто разрешит испытывать их адские машины на живых людях. Ты же слышал о финикийце Фалесе, который овладел тремя тайными науками и поймал для царя Кира Персидского целую реку? Или об Архимеде, который, кстати, жил примерно в тех же местах и во время осады Сиракуз черпал море вражескими кораблями?

— Слышал, конечно. Архимед, кстати, жил в тех же местах, где и Гиппас.

— Гиппас уже сравнялся в славе с архимедом. А значит, кто-то уже собирается его затмить…

— Получается, надо убивать ещё и Палака.

— Что это изменит?

— Ну, среди скифов начнутся распри…

— Или они просто выберут нового царя из того же рода. Не забывай, их не зря называют царскими скифами. Ты, хоть и умненький, а всё-таки поверь в этом деле мне, скифу по крови.

— Но это на какое-то время их задержит?

— А что только кого-то задерживать, если люди уже научились делать такое оружие? Всё по скифский поговорке: сколько лошадь ни тренируй, скакать задом наперёд её не заставишь. Угомониться скифский царь — не беда. Таких же советники, как Гиппас, уже предлагают свою услуги царям Боспора, Понта, той же Македонии… и пусть даже среди таких советников полно шарлатанов, даже одна такая машина уже меняет ход истории.

— Да понимаю я! Но надо же хоть что-то со всем этим сделать!

Ихневмон посмотрел куда-то в морскую даль, где были только голубизна горизонта и солнце, нестерпимо пылающее, похожее на медный щит.

— Если совсем невмоготу станет,— продолжал Маес, как ни чём не бывало,— я уйду. Лично у меня с этим Палаком и его Гиппасом никаких счетов нет, зла от них я не видел. А вот Лик — видел. Значит, он и должен сражаться это. Не по-скифски это, когда друг за тебя отдувается. Я знаю конечно, я не хотел бы служить царям. Но что поделаешь, когда вокруг одни цари, а их единственного вольрхного города изгоняют? Знаешь, Ихневмон, тех пор, как меня изгнали из Херсонеса в эти дикие голые горы — тем меньше с каждым днём в моём сердце любви к этому довольно жалкому городишке. Раз эти гордые эллины поступают вот так с порядочными терионами и людьми, то ничего другого, кроме луча, и не заслуживают. Так что если царь Палак отберёт их зависимые колонии — буду только рад! Вот удивишь! У тебя, к слову, тоже никакой объявленной вражды с Палаком нет. Может, это и к лучшему? Может, нам стоит присмотреться к нему повнимательней, узнать, что предлагает он тем, кто переходит на его сторону? Вдруг нам это понравится? Человека с твоими способностями, особенно с твоей бойкостью, получит за свои труды достаточно только на царской службе.

Ихневмон какое-то время молчал, словно бы и не слушал обращённых ему слов. А потом произнёс, с лицом очень серьёзным, словно явился на похороны.

— Я знаю, что надо делать. Надо отправиться туда, на Сицилию, где учились Гиппас, Архимед, другие великие люди. И поступить в это сообщество, овладеть его тайными знаниями.

— Да тебя что, совсем на солнце припекло?— Маес настолько возмутился, что даже вскочил и принялся раскаживать кругами вокруг сурового мальчика,— Какое кому дело, у кого кто учился? Пока ты будешь изучать клинопись, от Херсонеса одни подвалы остануться

— Тем более надо учиться,— парировал Ихневмон,— Чтобы встречать очередных завоевателей во всеоружии. Когда у тебя есть палка, а у врага копьё — надо не прятаться и не сдаваться, а постараться раздобыть копьё. А ещё лучше раздобыть ещё и доспехи, шлем, меч и лук. И всё это — тайком от врага. Чтобы у врага не осталось даже мельчайшего шанса на победу.

Маес наверняка бы придумал, как и здесь ему возразить. Но не успел.

Бывший привратник возник перед ними, словно призрак. Это был постаревший за годы долгой и бесполезной работы скиф, с репьями в спутанных волосах — но с по-прежнему сверкающими и внимательными глазами зверя.

Ихневмон невольно поджал под себя голые ноги. Несмотря на жару, от старого ликантропа веяло холодом.

— Там лисы,— сказал старый привратник.

— Я знаю, что на острове водятся лисы,— ответил Маес. Он не шелохнулся и делал вид, что ничуть не взволнован.

— Это не просто лисы. Это терионы. Они пришли разведовать и нашли нас.

— Это могут быть просто лисы.

— Лис такого размера не бывает,— продолжал привратник,— Это терионы, сомнений нет. И здесь, неподалёку, их Лисья бухта. Надо найти Лика, пусть он созовёт всех. Мы должны решить, что с ними делать.

— Подожди,— Маес тряхнул головой,— Лик тут пока не причём, пусть он отдохнёт хоть немного...С озвать всех могу и я.

— Да, ты можешь всех созвать. Но принести победу может только Лик. С ним мы побеждали уже дважды — значит, Луна на его стороне.

— Вот не надо перед Ликом выслуживаться! Сам знаешь, что ему нет до этого нет дела! Собрать всех наших я могу и сам.

— Тебя я победителем не видел.

— Ты сам видел, что я много раз побеждал на арене!

— На арене — театр,— ответил привратник,— И ты сам это прекрасно знаешь. Пошли искать Лика, без него мы не сможет договориться с лисами.

Лик блаженствовал.

Это было не было волчьим блаженством ночи и крови. Это блаженство даже не скифское, потому что слишком морское. Таким могут наслаждаться разве что горные тавры, — им удалось основать несколько поселений тесных бухтат. Ну или скифы вроде Маеса, что живут на востоке полуострова, где древняя Рыбная Дорога. Скифы тех мест тоже не слушаются приказов из Новой Столицы, а служат двум царям Боспорского царства. И там тоже очень развито рыболовство — а значит, едят устриц.

Он подозревал, что найдёт на этом месте что-то полезное. Он не знал, что именно. Может быть, просто источник с удивительно чистой водой. Или какой-нибудь новый запах.

Но находка оказалась куда более неожиданной и драгоценной.

В этих местах водились съедобные устрицы!

У Лика в суме было три лимона, трофейные, из поместья госпожи Статиры. А у его ног был участок морского берега с водой настолько прозрачной, что можно было разглядеть на дне здоровенные, с ладонь раковины устриц. Лик не мог пройти мимо такого счастья.

Юный невриец просто обожал устрицы. Они напоминали лишний раз, что он немножечко зверь. А ещё — о предках-неврийцах, что живут рыболовством на севере, среди болот Змеиного Моря.

Конечно, в пресной зелёной воде заросших болот, устрицы не водятся. Но это означало только то, надо пользоваться случаем и есть их здесь, на побережьи — где они водятся в изоблии!

Лик пристрастился к устрицам в Херсонесе, когда они с Маесом несколько недель питались обычными для прибрежного города бросовыми морепродуктами.

Устрицы лучше мидий. Мидии тоже вкусный, но их надо выковыривать и жарить, а получается просто солёное мясо. От такой еды нет сытости, а лишь непрошенное воспоминание, как долго ты не пробовал баранины.

А вот устриц разбивают о камни, быстро нюхают — вдруг гнилая? — и, убедившись, что всё как положено, поливают трепещущую белую массу соком прямо из лимона. А потом — выпивают! Ещё живыми!

Сирийцы, он слышал, поливают и уксусом. Но еда слишком возбуждала, чтобы тратить время на кулинарные эксперименты. Да и зачем возить с собой уксус, если ты оборотень? Лучше найти у пребрежных скал колоний вроде этой — и хорошенько полакомиться!

Белый полужидкий ком падает в рот. И уже там ты лопаешь его языком, как виноградину. Дивная смесь сока, устричного ликёра и остатков морской воды заполняет всю полость рта, пока ты жуёшь нежную мантию.

Да, устриц едят живыми — потому что только так их и следует есть.

Говорят, они при этом пищат. Это, конечно, неправда. Юный скиф мог бы за это поручиться и если надо, присягнуть на крови. Даже его чуткий слух оборотня не уловил ни малейшего писка.

Лик настолько возбудился, опустошая ракушки, что чуть не перекинулся в волчью форму — без танца, одним инстинктом, как это бывает в ночи полнолуния. Но вовремя выдохнул и просто лежал с полуприкрытыми глазами. Разомлевший, он наслаждался, просто вдыхая и выдыхая сладко-солёный воздух цветущего побережья.

Потом приоткрыл глаза и увидел, что под ногами целая горка устричных черепков, похожие на крошечные щиты поверженной армии. В его правая рука по-прежнему был лимон, уже выжатый. На золотом боку — белые шрамы от когтей.

Он уже хотел снова закрыть глаза, но уловил звук мягких шагов и понял — к нему идут, от него что-то хотят. Это были свои. Но прерывать блаженство всё равно так не хотелось...

Лик сел и протёр глаза. Швырнул выжатый лимон в море, напомнил себе, что соратники ждут от него новых и новых подвигов.

Конечно, ему не очень хотелось идти навстречу опасности. Очень не хотелось. Особенно после таких вкусных устриц.

Но он не мог отказаться слушать. Или выслушать и не сделать. Это было в крови.

Лик всю жизнь, сколько себя помнил, либо сражался, либо защищал. Он знал, что бывает и другая жизнь. Но не видел в ней для себя места.

Он невольно взвесил в руке акинак. Короткий меч ещё пахнул устричным соком. Потом оглядел окрестности. При его положении, любое место, в котором Лик окажется, могло стать для него последним.

Взгляду зацепиться по-прежнему не за что. Но именно в таких диких, никому на свете не нужных местах герою хорошо принимать последний бой. Где он сначала поразит немало врагов, а потом и сам рухнет на землю, смертельно раненый, и успеет почувствовать, как его кровь вместе с жизнью впитывается в раскалённый, бесплодный песок...

Лик обернулся и смахнул пот с набухших от влаги бровей. К нему приближались Маес и привратник. Это радовало. Это было лучше, чем если бы враги напали на него сразу.

— Нас нашли лисы-терионы,— сразу заговорил Маес.— и он считает, что они их Лисьей Бухты. Она неподалёку отсюда.

— Хорошо,— ответил Лик,— Я буду говорить с ними от лица всех нас. И, если есть время, мы можем даже угостить их устрицами!

Лик снова видел корабли их экспедиции. Теперь они почему-то казались ему до ужаса тесными и неуклюжими.

А других нет.

— Где же эти лисы?— спросил он, оглядываясь по сторонам. Куда бы Лик не посмотрел — вокруг были уже знакомые ему неврийцы и тавры. Он мельком заметил даже близнецов.

— Они пытались с нами пока говорить,— ответил Маес,— Да чего там — мы пока даже не знаем, точно ли они терионы, или просто гигантские люди. Бывают же гигантские слоны! А это — гигантские лисы.

— Они точно терионы!— вмешался привратник.— Не сбивай вождя с толку! Я их видел, а ты — нет!

— Ты не меньше меня знаешь, как сильны стали маги нашего времени! Они могли просто обманывать твои глаза.

— Я видел не хуже тебя, как треснули и упали стены Калимены,— отозвался привратник,— И мои глаза не были обмануты. Стены рассыпались по-настоящему. Я не только это видел — я это слышал. А те из жителей Калимены, кто выжил, ещё и ощутили это — прямо на собственных спинах и шеях! Вот она, — современная магия! Она настоящая! Она убивает!

— Будем считать, что они настоящие,— наконец, вмешался Лик,— Это опасней. Поэтому именно к этому случаю и стоит готовиться.

— И как ты предлагаешь это делать?— поинтересовался Маес.

— Мы постелим ковёр, рядом положим два акинака. Я сяду на этот ковёр и буду ждать. А вы делайте свои дела у меня за спиной. И даже не смотрите в их сторону. Можете разговаривать, если не очень громко.

— И что это будет значить?— удивился Маес.

— Это будет значить, что я вождь. И они поймут, что говорить им придётся со мной. А ещё, что разведывать — бесполезно. Говорить надо напрямую.

— Задумка интересная,— согласился его приятель,— Но почему ты уверен, что они на нас не нападут? Разведку уже провели, убедились, что нас не так много…

— Потому что в степи любая новость разбегается очень быстро. О том, что случилось в Калимене, знают уже и в Херсонене, и на Боспоре, и даже в сарматских землях. Те, кто любит разведывает, чтобы нападать, пойдёт на службу к Палаку.

— А ты не забыл, что Палак сделал с твоими родителями?

— Я не знаю, что он сейчас с ними делает,— ответил Лик,— Но терионы, которые любят разведывать и нападать, нужны сейчас и в Боспорском царстве. А те, кто это не любит — остались в Лисьей бухте. А теперь — хватит разговоров, мы не в народном собрании. Несите ковёр!

Глава 9. Гости из Лисьей Бухты

Беглые скифы сделали всё, что он сказал. Постелили ковёр на холме, который казался самым высоким, соорудили над ним навес из трёх копий и чёрного плаща. Лик уселся прямо посередине этого участка сухой тени, положил рядом акинак. Маес без колебаний положил свой акинак с другой стороны.

Близнецы предложили стоять рядом с палками, как телохранители. Но Лик посоветовал им сходить в то место, где он был, и добыть устриц.

Никогда не знаешь, что будет дальше. И поэтому нельзя упустить шанс вкусно поесть.

— А мы не любим устрицы,— сообщил Дандалид.

— А вы их разве ели?— осведомился Лик.

Он был готов к утвердительному ответу. Родная деревня близнецов была рыбачья, даром что стояла на пресном горном ручье.

— Не ели,— сообщил Дандалид. А потом вдруг продолжил:— И не станем есть! Они всё равно нам не нравятся!

— Значит соберите и раздайте тем из нас, кому они нравятся,— парировал Лик,— В походе нужно помогать друг другу.

Близнецы умчались, а Лик взял чашу и покрутил её в руках. Вместе с ней ему оставили бурдюк кислого вина — видимо, тоже важный атрибут любого правителя.

За спиной, в бухте, слышались обычные разговоры, какие звучат на любом привале. Можно было убедиться, даже не поворачивая головы, — сейчас у беглецов всё хорошо. Им даже кажется, что завтрашний день будет для них счастливым.

А вот Лик не был в этом уверен.

— У меня вопрос,— послышался над ухом удивительно знакомый голос,— Можно задать?

Скиф повернул голову и увидел белобрысого дакийца.

Было досадно. Получается, он так увлёкся этими пустыми атрибутами власти, что к нему смог подкрасться Ихневмон. Ихневмон! Этот маленький книжник, который даже не оборотень… или просто ещё слишком мал, чтобы им быть.

— Что за вопрос?— Лик изобразил серьёзное лицо человека, который всё предвидел заранее.

— Скажи, как далеко можно добраться на наших кораблях?

— А как далеко тебе нужно? До Дакии, пожалуй, доберёмся. Но я не представляю, что ты там будешь делать. Мне почему-то кажется, что книг в Дакии ещё меньше, чем в сарматской степи.

— Мне дальше надо,— всё так же серьёзно произнёс Ихневмон,— Туда, за два моря.

— Ты предлагаешь нам спрятаться куда-нибудь подальше, на забытый край мира?

— Я вам ничего не предлагаю. Я для себя. Там, за двумя морями, есть школа геометров, где учился Гиппас. Именно оттуда он и вынес свои страшные знания. Я тоже хочу там учиться. Я ещё достаточно мал, чтобы поступить. И надеюсь, что достаточно образован, чтобы меня взяли..

— Вот как?— Лику даже стало немного завидно, что не он придумал такую операцию,— И зачем тебе такие знания? Хочешь померяться силой с Гиппасом?

— С Гиппасом сражаешься ты, а не я,— напомнил Ихневмон,— Но ты меня и правда разгадал. Я хочу стать таким же могучим магом. Чтобы помогать вам уже по-настоящему. В последние дни я много видел и понял — медицины сейчас недостаточно.

— Медицины и правда недостаточно,— признал Лик,— Но отвезти тебя за два моря мы не сможем. Ты не думай, мне не жалко. Настоящий правитель скифов потому и вождь, что готов всегда всё раздать соратником. Но я нужен другим изгнанникам — простым скифам, даже не царским, которые не хотят учиться, а хотят выжить, и не нашли время даже на то, чтобы выучить буквы. Если бы нас было двое — я бы попытался дойти до твоей, даже на простой лодке, вдоль берега. Но сам видишь, сколько нас здесь. И я не уверен, что наши корабли годятся для такого путешествия. Тут нужно что-то длинное и грузовое, вроде тех кораблей, которые я видел в гавани Херсонеса.

— Хорошо. Всё равно, спасибо.

Ихневмон спустился и пошёл прочь, к кораблям. Лик проводил его взглядом, вздохнул, снова сел лицом к северу — и обнаружил, что у подножья горки ожидают ещё трое просителей.

Он видел этих людей первый раз в жизни. Но сразу догадался, что это они — рыжие оборотни знаменитой Лисьей Бухты.

Все трое были молодые и голые, с налипшими клочьями рыжей шерсти. Ещё больше шерсти было в траве у них под ногами. Поднялся ветерок и понёс по воздуху лоснящиеся клочки лисьего кораса.

Двое парней на заднем плане играли роль телохранителей. У них были на редкость выразительные, красивые и непохожие друг на друга лица. Длинные руки, длинные ноги и развитой торс, какой бывает после долгих занятий в палестре, а в природе никогда не встречается.

Именно от таких хлыщей достойные граждане Херсонеса и прячут дочек, стоит девушкам перешагнуть порог брачного возраста. С переменным успехом.

А между ними стояла девушка лет девятнадцати. Она была небольшого роста, по плечо каждому из парней. Но сразу было ясно, что главная тут она.

У неё было очень красивое и внимательное лицо. И каждый раз, когда она начинала что-то говорить, ты чувствовал, что её по-звериному внимательные зелёные глаза продолжают всматриваться в тебя, а уши, крупнее чем у среднего человека, ловят каждый звук.

Одежды у лисы-оборотня не было. Было заметно, что это бронзовое от загара тело в ней не нуждается. Округлые бёдра переходящие в изящную, крепкая крупная грудь, немного короткие ноги. Лишь чутьё чутьё териона подсказывало Лику, что пропорции у неё лисьи, не совсем человеческие. Мало кто из обычных людей мог бы это заметить — и точно никто из них не смог перед ней устоять.

— Ты пытаешься показаться главарём этих скифов?— поинтересовалась она на эллинском наречии.

— Это не так,— ответил Лик,— Я не пытаюсь — и есть их главарь. Меня зовут Лик, я скиф неврийского рода. А ты — правительница Лисьей Бухты?

— Меня называют Алопикс,— ответила девушка,— а в Лисьей Бухте нет правителей. Места у нас вольные и каждый живёт, как придётся.

— Боюсь, мы, скифы, эту вольность уже утратили.

— До нас доходили слухи,— ответила Алопикс,— но не пострадавшие. Возможно, пострадавших немного. Возможно, их убивают прежде, чем они успевают хоть куда-то дойти.

— Я сам спасся чудом, так что верный — второй вариант. Кто же тебя послал?

— Я пришла сама. Посмотреть и потом рассказать другим.

— Послы у вас, получается, есть.

— А у вас, скифов, я вижу, уже появились первые правители в изгнании.

В ней и правда не было ничего скифского. Сарматка? Или из какого-то племени по ту сторону Меотийского болота?

Кто знает. И так было ясно, что кровь предков мало что для неё значила.

В Лисью бухту попадали разными тропами. Лик слышал, что беглые рабы из терионов легко там находят убежище. Заводят жён, смешиваются и получаются удивительные дети, вроде тех, которых ещё во времена ассирийских воин приживали скифские жёны от трофейных рабов.

— Я никакой не правитель,— Лик покровительственно улыбнулся,— Я — их вожак, это и почётней, и труднее. Я знаю, куда нам идти и совершил по дороге несколько подвигов. Никого при себе силой не держу. Мне достаточно, чтобы все мои спутники знали: со мной у них будет больше удачи, чем без меня. А в их жизнь я не вмешиваюсь.

— Вот оно как,— лисица наклонила голову.— Но разве не боги определяю, кто будет царём?

— Это, наверное, от народа зависит,— ответил юный скиф,— Кто как живёт, кто каким богам поклоняется. Был я вот в Херсонесе — у них там царь вроде бы есть, но он ничего не решает. Он нужен, только чтобы другие цари могли ему послов посылать. А народное собрание Херсонеса напротив — лезет во все дела. Называется “демократия”. Странно у них всё устроено, не смог я там жить. И богов у них куча, каждый житель своему поклоняется. А где-нибудь у персов немного, не больше восьми, но они ужасно могучие. Вот они и ставят царя над народом. Мы же, скифы, очень просто живём. Прежде царь был нужен на войне, чтобы вести от победы к победе.

— Но что вы делали, если победоносных полководцев несколько? Они могут начать распрю.

— Совсем наоборот, это очень хорошо. Вдруг один погибнет в бою или заболеет? Тогда можно влиться в чужой отряд и получить ещё больше добычи.

— Похоже, вы, скифы, слишком полагаетесь на победу и добычу.

— Потому что этот язык победы и добычи — он как эллинский,— гордо заявил Лик,— Он многим не нравится, но его все понимают. Поэтому в древности, ещё перед царём Атеем, с царями было всё намного проще. Просто привязывали возле палатки царя флажок — и всем сразу ясно, кто тут главный.

— Что был за флажок?— поинтересовалась Лиса.

— Такое же флажок, какой цепляют на копьё вестовых и посланников,— пояснил Лик,— Брали копьё с таким флажком и втыкали перед царским шатром. Когда царю бывало нужно отправить посыльного, он вызывал к себе достойного человека. Этот человек выслушивал, что надо передать, в царской палатке, потом выходил наружу, вытаскивал копьё и скакал куда нужно. Никто не решался его тронуть, потому что видел — едет человек от царя, с важным делом. Уже потом люди поняли, что иногда царю нужно больше одного вестника. Пришлось втыкать копья с запасом и вешать дополнительный флажок на шатёр. Теперь царский шатёр видят издалека.

— А что будет, если кто-нибудь этот флажок украдёт?— осведомился Еловрит

— Это не проблема. Негодяя разорвут конями, а флажок вернут на место.

— Но как отличать царя,— настаивал Еловрит,— пока флажок украден?

— А зачем его отличать?— удивился Лик.— Царя и так все видели. Он же каждый день с утра войско объезжает! Можно и по лицу запомнить.

— Но если украдёшь флаг,— заметил Еловрит,— то вместе с ним украдёшь власть!

— Не понимаю, как такое возможно,— Лик потряс головой, словно собирался вытрясти из ушей эту нелепую мысль,— Власть не украдёшь. Ты пойми, флаг — это же не сам царь. Флаг делает кое-что другое. Я бы сказал, что он делает, но... не знаю нужного слова. Ихневмон, помоги! Ты знаешь это слово, я уверен.

А ещё он был уверен, что Ихневмон крутится где-то рядом, как советник возле царя.

— Символизирует,— с готовностью сообщил Ихневмон,— Флаг не делает человека царём, он просто символизирует!

— Вот! Я это слово запомнить пока не могу, но Ихневмон всё правильно сказал. Флаг царём не делает. Он просто находится там, где царь.

— А как скифы отличали царя, если они не в походе?— продолжала расспросы Алопикс.

— Когда армия не в походе, то царь уже и не нужен. Пасти овец и без царя можно.

— Получается, скифы в древности жили всё равно, что без царей.

— Как же без царей! А под курганами тогда кто лежит?

— Но ты говоришь, что вашим предкам в мирное время царь был не нужен.

— Ну так это же древность была! В древности война не прекращалась ни на один день. Либо к войне готовились, либо воевали, либо занимались делёжкой добычи. Это сейчас скифы начали строить города, пахать землю, как рабы какие-то. Вот и закончилась вольная жизнь.

— Ох, какая трагедия,— насмешливо заметила лисица,— Думаешь, города погубят скифов?

— Вавилонян вот погубили. Они думали, что будут править и собирать налоги, а воевать будут другие. Я не хочу своему народу такой судьбы.

— По твоему, скифу нельзя доверить ничего сложнее повозки? И укреплять города — признак трусости.

— В городах приходится строить крепости,— пояснил Лик,— Город без крепости — это так, поселение.

— Но люди настолько ленивы, что предпочитают жить в открытом поле?

— Ничего подобного. Крепость — штука хорошая. Если есть запасы провизии или хотя бы река или море под боком, — можно сидеть в крепости сколько угодно, и осаждающие ничего не сделают, будь их даже в десять раз больше.

— Для своих лет ты очень грамотно рассуждаешь.

Лик даже не заметил этой очевидной колкости.

— Вот почему городов в наше время так много,— продолжал он,— Но с другой стороны — из крепости никуда не денешься! Она привязывает жителя к земле — точно так же, как надгробье привязывает дух умершего. Крепость пустой быть не может. Крепость создаёт город.

— Неплохо.

— А если есть город — есть и царь. Или, как в Херсонесе, царя нет — но это ещё хуже. А любой царь может, как Палак, сделаться тираном. Ты знаешь это эллинское слово?

— Оно мне знакомо.

— Ну вот. А теперь скажи, Алопикс — разве можно хорошо жить городе, где правит тиран.

— Но тирана можно убить,— напомнила лисица.

— Верно. Однако тиран тоже знает, что его хотят убить. И не позволит этого сделать. Ты же сами видишь, город — не степь. Из каменного города откочевать не получится. И восстать тоже почти невозможно. Посмотри на царских скифов! Пока они жили в степи, даже персы не смогли их обуздать. А когда сколоты построили большие тяжёлые города, их тут же какой-то пришелец Гиппас околдовал царя и его побратимов на колени поставил. Вот и получается, что каждый город — готовая тюрьма внутри и крепость снаружи.

— То есть города — это плохо, но без них жизни нет?

— Сейчас нет. Но скоро будет,— Лик заулыбался,— Гиппас сам не понял, что сам порвал то, что сплетал. Царь скифов Скилур построил Новую Столицу. А его сын, царь скифов Палак, добился того, что стены уже не спасают.

— Потому что армии стали больше?

— Нет. Вы, наверное, этого ещё не слышали. Гиппас изобрёл лучи, особенные лучи. Ими можно сокрушить любую крепостную стену. Вот увидите, скоро городов вообще не останется. И опять начнётся вольная жизнь и все будут воевать со всеми.

Лисица хмыкнула.

— Получается, скифам и эллинам придётся ломать города, которые уже построили?— осведомилась она.

— Не придётся. Враги сломают.

— А где же царю жить? Обратно в палатку?

— Конечно. Мне, например, в палатке больше нравится, чем в каменном доме.

— А что с государством будет, если у него не будет столицы? Как найти царя, если войско в походе и его палатка стоят неизвестно где?

— Ну цари же и сейчас командуют армиями. И их палатки стоят неизвестно где — чтобы лазутчики не подожгли. Только флажком и отличается.

— А куда посылать свитки с отчётами о податях? Прямо на поле боя?

— Ну… не знаю,— Лику пока не приходилось задумываться над этой Деревни-то останутся. Надо же где-то мельницы ставить, кузнечные горны. Без кузнецов не будет оружия, без оружия толком не повоюешь. Можно завести специальную деревню, чтобы свитки посылали туда. Я слышал, где-то на юге уже есть такая специальная деревня, которую построил сам непобедимый Александр. Туда до сих пор свозят свитки со всех концов его бывшей державы. Как-то так.

— Получается, государство тоже отменяется?

— Ну, а зачем ещё оно нужно?

Алопикс впервые отвела от него взгляд и посмотрела на своих спутников. Они по-прежнему стояли позади неё и слушали. Настолько безмолвные и неподвижные, что казалось, будто их здесь и вовсе нет.

— Слышали?— спросила лиса,— Обычаи Лисьей бухты становятся всё популярней. Этот скиф и его соратники думают, что скоро все будут жить, как в золотом веке, и как и в наше время живут счастливые гиперборейцы? Ни государства, ни царя — только степь и овечки. И начинать собираются прямо сейчас.

— Я плохо знаю, как гиперборейцы живут,— заметил Лик,— Но в такой жизни нет ничего не обычного. На севере, за порогами Танаиса, в поросшей сплошным лесом стране невриев, тоже нет ни столицы, ни государства. Мне отец рассказывал, что у нас там вообще ничего толком нет. Ни храмов, ни городов, только Змеиное море, реки, леса и болота. Живут неврии либо на мысах, либо прямо на воде, в лодочках. А некоторые терионы вообще уходят после метаморфозы в леса и обитают там звериным образом.

— Так вот от кого киники произошли!— с восторгом произнёс Ихневмон. Никто и не заметил, что мальчишка по-прежнему стоит рядом — и ловит каждое слово.

— ...Неврийцы ловят рыбу, сами копают соль, продают на юг только рабов и наёмников, вроде меня,— продолжал Лик,— Конечно, много людей так не прокормишь — но невриев так мало и деревни стоят так редко, что почти нет повода устраивать распри. Я даже слышал, что на Киммерийском полуострове живётся лучше и даже неврийцев здесь больше, чем в родных местах. Не знаю, правда ли это. Но знаю, что теперь, когда всё на земле приходит в движение, — это тоже должно измениться.

— Так куда ты направляешься?

— Дальше по побережью. В Меотию и дальше.

— Ты выбрал этот путь зря. Ты там ничего не найдёшь.

— Там живут другие скифы. Нужно уговорить их воевать против того, что завелось в царстве, которое они считают своим.

— Почему бы им не стать на сторону того, что завелось?

— Тавры так не поступили. Тавры — народ дикий и вольный, они живут там, где никто кроме них не согласен. Я их видел. Горы защищают их лучше, чем крепостные стены. И неврийцы тоже этого просто так не оставят.

— И сколько вас, тавров и неврийцев?

Лик поджал губы.

— Пока мы побеждаем.

— Как долго вы собираетесь побеждать?

— Пока не победим или пока не погибнем.

— А мы не хотим гибнуть.,— ответила Алопикс,— Лисья бухта стоит на открытом месте. На открытом месте стоят и другие поселения, пока не начнутся восточные болота. И все, кто там живёт — хочет жить. Никто не захочет ссориться с царскими скифами.

Глава 10. Поцелуй лисицы

Лик выдохнул и почувствовал себя невероятно усталым и опустошённым. Слова закончились, он сказал всё, что хотел. А ещё он ощущал дикую жажду.

Достиг ли он словами того, что добивался? Кто знает. Сейчас он ощущал себя скорее по-дурацки. Полуголый, изгнанный отовсюду, он сидел на каком-то бесплодном лоскутке земли на окраине Киммерийского полуострова, и рассказывал девице из беспечной Лисьей бухты, что придумал злобный философ Гиппас и какое из этого следует будущее для ойкумены. Что может быть нелепей.

Он не мог справиться с горечью и опустошением. И решил, что надо для начала попробовать утолить жажду.

Лик взялся за кувшин. Там был кумыс, и это обрадовало. Лик осушил чашу и в груди у него стало светло.

Ещё бы корнем гиппаки заесть, но они закончились. Надо у Алопикс спросить, у них могут быть запасы.

Девушка по-прежнему была здесь. И смотрела на него с любопытством.

— Ты много рассуждаешь,— сказала она,— Ты, я вижу, много учился в эллинских городах, которые мечтаешь разрушить.

— Я много видел и много понял,— ответил Лик,— Вот почему мне всегда есть, что сказать.

— Мне это нравится,— она шагнула ближе,— Ты собираешься здесь остаться надолго?

Её охранники остались на своём месте.

Они понимали, что Лик для Алопикс не опасен и девушка знает, что делает. Но юный скиф понимал, что они ревнуют. Не могут не ревновать. Ревность, когда такая самонадеянная красавица заигрывает с кем-то ещё — это так же естественно, как жар летнего солнца.

— Нет,— твёрдо ответил Лик, стараясь не обращать внимания на тёплый, яблочный аромат её тела,— Мне предстоит ещё множество путешествий.

— И множество женщин?

— Как повезёт. Я не об этом сейчас думаю.

— Сколько зим ты уже видел? Семнадцать? Девятнадцать?

— Шестнадцать,— Лик знал, что он высок ростом даже для скифа. И должен был выглядеть старше. Пережитые невзгоды и одержанные победы наложили на него отпечаток.

Но он не стал лгать. Он был уверен что в этом не нуждается. — Шестнадцать,— Лисица произнесла это медленно, словно смакуя языком это число и попутно вспоминая свои приключения в этом возрасте,— после шестнадцати зим смерть кажется ещё очень далекой. Её даже не видно за горизонтом. — Это не так,— возразил Лик,— Смерть всегда стоит за спиной человека. Просто не все поворачиваются. Не все готовы встретить её лицом.

— Думаешь, ты готов?

— Этим мы, воины, и отличаемся от всех прочих.

Лисица едва заметно улыбнулась. Но было сложно сказать, насколько искренне это было сказано.

— Скажи, скиф, а ты хотел бы быть со мной?— вдруг спросила она.

— Я же не могу остаться с вами,— ответил юный оборотень,— Меня ждёт мой путь и мои соратники.

— Я не сказала “остаться”. Я сказала — “быть”.

Лик замолчал. Он понимал, что должен дать достойный ответ. Но какой?

Это просто предложение? Или это какой-то один загадочных ритуалов Лисьей бухты? В голову почему-то лезли непрошеные обрывки из старых легенд. Как если быони могли что-нибудь объяснить в его положении...

Юный скиф даже чуть не спросил, не собирается ли Алекто последовать обычаю далекого Та-Кеметского царства? Тамошние царицы, после того, как муж восходил к богам, иногда приглашали к себе на ночь какого-нибудь юношу из лучших семей. А наутро счастливчика убивали, чтобы укрепить магическую силу царской династии.

Правда, Лик слышал об этом обычае не от жреца, а от старого кузнеца. И в рассказе было больше подробностей из этих ночей, как если бы кузнец там присутствовал, а то и участвовал, чем объяснений, для чего всё это было нужно.

Ну мало ли, в какие легенды верят жители этой глуши — и каким обычаям следуют?

Вдруг Алопекс подражает этой царице? Про такие вещи лучше знать заранее.

Но не спросил. Потому что сообразил, что никто не ответит на такой вопрос утвердительно. А потом он перевёл взгляд на её лицо.

И понял, что не может отвести взгляд.

Изумрудно-зелёные, нечеловеческие глаза словно пронзили его насквозь, и пригвоздили к месту. Так меткая стрела пронзает степного суслика.

Голова закружилась. Бежать он больше не мог.

— Я просто поцелую тебя,— сказала она,— и ты никогда не сможешь меня забыть. Сколько бы ты не путешествовал. Куда бы ты не пошёл.

Лик видел, как танцует язычок за сверкающими белыми зубками. И почувствовал кожей тёпло её обнажённого тела, когда обнажённая Алопикс шагнула ещё ближе.

Лик не мог отвести глаза, и тем больше он чувствовал кожей. И кожа напомнила, что он и так полураздет. Так что лиса-оборотень успела хорошо разглядеть его тело.

Сейчас я на неё брошусь,— подумал Лик,— Прямо сейчас. Повалю на песок — и будь, что будет…

Мысли были приятны — но с горьким привкусом ужаса. И тут случилось нечто невероятное.

Алопикс вдруг взмахнула руками — и юному скифу даже показалось, что это она собирается броситься ему объятия. Но она напротив — дёрнулась и рухнула вниз, словно её кто-то утащил.

Изумрудные глаза пропали. И вместе с ними пропало головокружение.

Вместо голой Алопикс — он снова видел голые песчаные дюны.

Лик посмотрел вниз. Сощурившись, — теперь он хотел быть защищённым от лисьей магии.

Алопикс не пропала. Она лежала тут же, медово-жёлтая на бело-жёлтом песке, по прежнему соблазнительная. И озиралась, полная искреннего удивления.

А упала она потому, что кто-то подкрался и в последнее мгновение бросился ей под ноги. Это кто-то был здесь же, — лежал, придавленный роскошным девичьим телом.

И юный скиф знал этого человека.

Лик сглотнул. Во рту было кисло, как от неспелого винограда.

Мелкий Ихневмон выполз из-под обажённой Алопикс и поднялся с земли, отряхивая тунику.

— Прошу меня простить, уважаемая Лиса,— произнёс он своим по-детски звонким голосом,— Но сегодня у нашего вождя Лика очень много других дел. Вы только не подумайте — мы ему не завидуем и не против, чтобы вы развлекались вместе. Мы понимаем что вожаки думают за всех нас и потому им положено всё самое лучшее. Но отпустить его с вами мы не можем. Никак не можем! До войны может дойти — вот мы насколько не можем! Пожалуйста, позвольте вожаку заняться нашим делом. А развлечься с ним вы можете и завтра. У вас же нет к нему больше ничего дипломатического?

Телохранители Алопикс так и стояли поодаль, не в силах подойти ближе. То, что только что случилось на их глазах, настолько не укладывалось в голове, что парализовало двух лисов не хуже змеиного яда.

А вот сама Алопикс держалась очень невозмутимо. видимо, она была привычна к неожиданностям.

— Как скажете мальчики,— сказала она,— не буду мешать вам играть. Я вернусь, может быть.

Она с достоинством развернулась и зашагала прочь. по обнаженной спине было особенно заметно, насколько безукоризненная у неё осанка и какое изящество проявляется каждом движении. Спохватившись телохранители семенили следом.

Лик смотрел ей вслед. Он не мог не смотреть.

А потом вдруг вспомнил то чувство, которое испытал, казалось, тысячу лет назад. Война ещё только готовилась, Маес был гладиатор на службе Евдокса. И они все трое — во внутреннем дворике городского дома Евдокса. Под ногами уже протянулись длинные вечерние тени, а Евдокс и Маес спорят о том, как выступать Маесу на бою этой ночью. Евдокс требует, чтобы он проиграл. А Маес не желает проигрывать.

Чутьё зверя подсказывало Лику, что рано или поздно у хозяина и гладиатора дойдёт до схватки. И эта схватка закончится смертью одного из двоих.

Но сражения не случилось. Евдокс, тоже преданный городским советом Херсонеса, погиб в Калименской битве, — или угодил в плен к царю Палаку, что примерно одно и то же.

А друг Маес, как ни рвался к нему, так и не попал. Поэтому жив до сих пор.

И сейчас самое время поговорить с ним.

Когда трое из Лисьей Бухты скрылись за голыми холмами, Лик понял, что дальше сидеть просто глупо. Он поднялся, кое-как завернул в коврик два коротких меча-акинака и чашу. Потом накинул плащ, что был вместо полога, на голые плечи и зашагал обратно к своим.

Маес заметил приятеля первым и тут же поспешил ему навстречу. Лик улыбнулся ему. Улыбка получилась кислой.

Каждый шаг давался Лику всё труднее. Наконец, он не выдержал и, пройдя только половину дороги, сел — прямо на солнцепёке.

Он не мог идти дальше, и это было не проклятие. Просто дурные мысли — от них бывает, тошнит ещё сильнее, чем от гнилых фруктов.

Юный скиф вдруг почувствовал себя невероятно уязвимым. Как если бы он остался совершенно один и враги подкрадывались со всех сторон.

Конечно, у него были соратники. И две-три победы над казалось бы непобедимым противником.

Но этого было мало. Слишком мало, чтобы враги боялись его настолько, чтобы не смогли атаковать и прервать эту зыбкую цепь из побед и мелких стычек.

— А она ничего,— заметил Маес, когда Лик подошёл обратно.

— Ей нельзя верить,— отозвался невриец.

— ...Как и любой другой женщине.

— Но Лисья Бухта тоже под угрозой,— Лик решил напомнить, зачем они здесь,— Палак дотянется и туда. Он и там всё переделает.

— Видишь,— произнёс Маес примиряющим тоном,— не мы одни сегодня в беде.

— Если бы тавры и дальше меня слушали,— произнёс Лик,— я бы смог что-то сделать. А тут, похоже, не сделаешь уже ничего… У нас мало войска и почти нет оружия. А у врага есть такое оружие, что большое войско ему уже ни к чему.

— Тебе всего лишь шестнадцать зим,— напомнил Маес,— Может быть, тебе ещё не время править и распоряжаться. Даже в тех государствах, где власть царей сильна, в твоём возрасте уже можно сидеть на престоле, но ещё нельзя приказывать советникам. Ты не должен жалеть, что тебя изгнали. Ты должен радоваться, что нас вообще не убили. Не беспокойся, что не смог стать царём Таврии — к диких тавров никогда не было царей и не скоро они появятся. Ты сам видел — живут они скудно. Нет у них ни лишнего мяса, ни лишнего хлеба, чтобы кормить царя и его бесполезных придворных. Даже оружие они получают в обмен на добычу и пленников. В этих проклятых горах есть только лишние камни. Из этих камней, пожалуй можно сложить несколько царских дворцов. Но тавры знают, что побить этими камнями наглеца, который претендует на царство — и быстрее, и расхода меньше.

— Они знали про наши подвиги,— напомнил Лик,— Они знали, что нас любит удача.

— А я знаю, как переменчиво человеческое сердце,— отозвался Маес,— И что сердце удачи непостоянно, как сердце жена моряка. Никогда не узнаешь, с кем она милуется, пока ты на чужбине, среди многих тысяч опасностей... Ты что, не помнишь — раньше, в Херсонесе, мы тоже считали себя героями! А жители Херсонеса изгнали нас из города только за то, что мы защищали наши жизни. И этот указ ещё в силе! Несмотря на все наши подвиги.

Лик в ответ прикрыл глаза и заговорил на языке эллинов:

— “Народ вольного города Херсонеса — скифу неврийского рода Лику радоваться желает. Дошло до нас, что отважный Лик желает с нами союза и уже нанёс немалый урон нашему врагу, царю скифов Палаку. Городское собрание позволяет ему и его соратникам, каких он найдёт, сражаться на стороне нашего ополчения и принять героическую смерть. Что же до просьбы разрешить вам вернуться в город, то городское собрание не считает возможным её исполнить. Место скифа во время войны — на открытом поле, там он может смело лететь навстречу победе. Напротив, оказавшись в городе, скиф, особенно если он терион, производит большое стеснение. Это неудобно и скифам, и горожанам-эллинам. Однако мы клянёмся Афродитой и всеми предками, что ежели Лик погибнет в бою и его тело будет доставлено в город, городской совет достойно похоронит его в огне, земле или море, по выбору, за счёт городской казны”

Скифы до сих пор не доверяют письменности и учат наизусть эпические сказания и другие важные документы. Ведь свиток папируса могут отобрать — а то, что выучил наизусть, можно разве что вырвать вместе с сердцем или утащить вместе с отрубленной головой.

Так что Лик знал это письмо наизусть. Хоть и предпочитал его не вспоминать.

— Вот видишь, всё ты помнишь,— заметил Маес уже на скифском.

— Тавры — не горожане,— ответил Лик,— Я думал, они нас понимают лучше.

— Эти дикие горцы понимают только силу! А как раз горожане понимали нас хорошо. Слишком хорошо! Они прекрасно знали, что мы ни в чём не виноваты, что мы просто защищали наши жизни. Но жизни скифов для города стоят дешевле, чем разбитый горшок или пучок соломы. Поверь мне, я знаю, я немало дрался на его арене. Никогда скифу не стать полноправным горожанином Херсонеса, окажись он хоть в совете жрецов, как этот трижды проклятый энарей Сагилл! Ты никогда не будешь знать, пришлют ли горожане тебе оружие. Зато когда ты попытаешься укрыться, горожане захлопнут перед тобой ворота. И вот в этом ты можешь быть уверен! Безо всяких гаданий и пророчеств.

— Если всё устроено так, как ты говоришь,— ответил Лик,— мы должны поискать другой город, чтобы взять его себе в союзники.

— И где ты такой город найдёшь?

— В мире много городов.

— В мире много городов,— согласился Маес,— И ни в одном из них нам не рады.

— Я думаю, чтоонам будет лучше начать со столицы Понтийского царства.

— Понтийцам верить нельзя!

— Я не собираюсь им верить,— устало сказал Лик,— Я собираюсь начать искать союзников — и первым будет Синоп, их столица.

— Почему ты так решил?

— Потому что из больших городов Синоп расположен к нам ближе всех! Туда за три дня добраться можно.

— Простите,— послышался звонкий, ещё почти детский голосок.

Это был Ихневмон. Как всегда, он подкрался незаметно. И было сложно сказать, как долго от тут стоит, и как много успел услышать.

— Маленький Ихневмон,— Лик попытался улыбнуться, но улыбка получилась изрядно кислой,— В последнее время ты стал появляться слишком внезапно. Это я готов простить. Но ты появляешься ещё и не вовремя. Это уже опасно. И опасно — в первую очередь, для тебя.

— Я тоже это заметил,— с готовностью ответил мальчишка,— Потому и пришёл. У меня к вам дело. Я знаю, как это решить

— Ты дашь клятву больше не влезать в чужие разговоры?

— Нет. Это слишком сложная клятва, особенно в моём-то возрасте. Я собираюсь вам покинуть. Я вернусь в Херсонес.

Лик и Маес переглянулись.

— Это неожиданно,— только и сказал невриец.

— Зато своевременно,— ответил Ихневмон.

— Но нас изгнали оттуда,— напомнил Маес.

— Это вас изгнали,— тоже напомнил Ихневмон,— А я с вами просто так пошёл. Я же не скиф, а вольноотпущенник стратега Евдокса. Точнее, его наследников.

— И как же мы обойдёмся без твоей философии и… риторики?

— Если вы отплываете в эллинские города, там философы в избытке,— как ни в чём ни бывало заметил Ихневмон,— Я слышал, был такой философ Хрисипп, так он учился Клеанфа, Аркесилая и Лакида. То есть в Атенах философов так много, что на одного ученика их не меньше трёх. И ещё, я вижу, ты тоже риторику изучаешь. Учишься слова ставить правильно. Разве простой скиф будет говорить о чём-то “в первую очередь”? Такие выражения только люди эллинской учёности говорят, вроде тебя и Сагилла.

— Вот как?— тут Лик почувствовал, как ему не хватает Сагилла.

Да, хитроумный оракул наверняка дал бы ему дельный совет, как выбраться из этих голых дюн и солёных отмелей. Но Сагилла здесь не было. Скорее всего, он уже покинул даже Киммерийский полуостров.

...И это лишний раз доказывало, насколько оракул умён и хорошо знает жизнь, волю богов и другие знамения.

— Я слышал, вы собираетесь идти в Синоп Понтийский,— продолжал мальчишка,— А делать это лучше поперёк моря, как раз из Херсонеса. Так все сейчас плавают. Это аргонавты моря не знали, вдоль берега ползали. А значит, просто высадите меня на берегу около Херсонеса. Достаточно близко, чтобы мог дойти и достаточно далеко, чтобы в городе не подумали, это это вы высаживаетесь. В той же Крабовой бухте, которую мы же и освободили. Это же не сложно будет? Я даже не прошу, чтобы вы мне еду в дорогу давали. Там недалеко, я и так доберусь.

— Я дам тебе всё,— ответил Лик.

— Ого,— удивлённый Ихневмон потёр лоб,— А какие условия? Мне может передать что-нибудь горожанам...

— Это эллины ставят условия. А мы — скифы, народ простой и честный,— юный невриец шагнул к мальчику и положил ладонь на острое, худое плечо,— Не беспокойся об условиях. Я дам тебе всё.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге