Башни Латераны

Глава 1

Глава 1

В доме пахло свежей мукой и топлёным молоком. На столе, выскобленном и истёртом, стоял простой, но сытный завтрак - чугунок с густой овсяной кашей, в которой щедро плавился кусочек сливочного масла. Рядом стояла корзинка с надломленным мягким хлебом, от которого по всей комнате тянуло сдобой и похрустывающей коркой. Матушка выложила на глиняную тарелку ломтик овечьего сыра — такой позволяли себе не все в квартале. В медном кувшине поблёскивало молоко, ещё парное, с тонкой сливочной плёнкой.

- Нам бы еще чуть-чуть вяленого мяса - был бы пир, — улыбнулся отец, протирая свою ложку подвернувшейся тряпицей.

- С утра мясо есть – святая Матильда запрещает. Ты бы лучше радовался тому, что есть, старый ты ворчун. – толкает его в плечо матушка. Наклоняет чугунок и раскладывает кашу по тарелкам, первую порцию и чуть побольше – накладывает в отцовскую, сделанную из обожжённой глины.

- У многих и этого нет, — добавляет она чуть тише, накладывая порцию для Лео и его сестры: - Да и не каждая семья может своего ребенка в Академию пристроить…

Лео молча ел кашу, ощущая, с каким удовольствием она растекается тёплым по желудку. Для кого-то в городе обычный завтрак — чёрствый хлеб и разбавленное молоко, и хорошо если хлеба достаточно. Вон, взрослые говорят что времена нынче такие – суровые, когда неурожай, да еще и правители меж собой свару затеяли, а когда война, то поля пахотные никто щадить не будет, горят и деревни и поля с пшеницей да рожью, запасы в городских амбарах уменьшаются, цены на хлеб растут… это хорошо что отец у него зарабатывает много, почитай почти десять серебряных в месяц, можно себе позволить и вяленого мяса и колбасы по праздникам и вон, за учебу в Академии.

Каждый раз, когда Лео об этом думал, он испытывал какую-то неловкость, потому что если бы не оплата за Академию, то они, пожалуй, каждый день мясо могли бы есть. А тут – вон вся семья старается, мама шьет, отец плотником на верфях городских работает, а он даже файербол нормальный путем создать не может. Только и получается, что огонек малый на пальцах зажечь, а чтобы от тела отделить так никак. Он вздыхает, чувствуя угрызения совести.

- На самом деле, за это Академию сейчас всё больше бранят, - не унимается отец, - мол, туда теперь всякий лезет, а не только дети аристократов.

- А Королевский Указ есть - все одарённые должны учиться, — перебила матушка, кивнув на Лео: — Значит, и наш пусть учится. И ничего ты не сделаешь, Какого бы чина ни был. Вона, ежели наш выучится, да станет магикусом почтенным, поди не придется ему за полушку хлеба да пару медяков горбатиться.

Черный кот Нокс, прежде дремавший на подоконнике, встал, потянулся и одним плавным движением вскочил на лавку. Осмотрел обеденный стол, будто собираясь спорить за своё право на кусочек хлеба с овечьим сыром.

- Сколько этот кот у нас живёт? — вдруг повысила голос матушка. – почитай лет восемь уже, а все никак не помрет. Наглый такой … не дай бог снова на стол прыгнет – ужо я его поучу веником! Леонард Штилл, присматривай за своей скотиной!

Она строго глянула на Лео, а Нокс в ответ медленно моргнул и потёрся чёрной мордой о его руку.

- Ну маам! – тут же заныла сестренка рядышком: - Нокс такой милый! И красивый! И мышей ловит и даже крыс! Мальчишки на улице говорят, что не всякий кот крысу может задавить, а Ноксушка за раз может и десять!

- Я тебе говорила, чтобы ты с уличными мальчишками не водилась! – всплеснула руками матушка: - чтобы уму-разуму училась! Вон с соседскими девчонками играй, они так дружно в чаепитие играют, что смотреть любо-дорого!

- Они дурынды все! Только и разговору что о мальчишках и о принце Генрихе и о том какой он красавчик!

- Матильда Штилл! Еще слово и останешься без пирога вечером! – повышает голос матушка и Мильда опускает голову, не решаясь спорить. Тем временем Лео не тайком отламывает от своей порции кусочек хлеба и делится с Ноксом, который деликатно берет кусок в рот и спрыгивает со скамейки на пол, чтобы поесть в одиночестве.

- Вот вырасту — и я поступлю в Академию, - заявляет Мильда с убеждённостью, которой позавидовали бы все герцоги вместе взятые: - не буду о мальчишках да о свадьбе думать как эти дурехи. Буду магикусом, как старший брат!

- Поступишь, поступишь, кто ж тебе запретит, был бы талант. Вот через годик тебя проверим в городской ратуше, там и посмотрим. - улыбается отец. Но его улыбка быстро пропадает с лица, и он озабоченно, вздыхает. Чешет в затылке, глядя на матушку.

- На Лео ещё как-то наскребли, и то в долг, но если и тебе туда… - говорит он неуверенно.

- Справимся как-то. Мильда у нас талантливая. Ничего, справимся. - отозвалась мать, но усталость в её голосе была слишком очевидна.

Лео хотел было вставить слово, но решил промолчать. Он и сам знал, что больше половины плату покрывает Королевский Указ, а про то, где брать остальное — родителям лучше не напоминать.

После сытного завтрака Лео вышел из дому, закинув за плечо свою холщовую торбу с учебными принадлежностями и поплотнее запахнувшись в куртку — даже весенний утренний воздух у стен Вардосы отдавал сыростью и каменной прохладой. У самой калитки на него коротко глянул Нокс и, бесшумно скользнув по подворотне, занял привычное место чуть позади. Он всегда так делал, матушка ворчала что где такое видано, чтобы кот как собака за ним повсюду следовал, но матушка ворчала почти всегда, да и поделать с этим ничего не могла, так что все привыкли. Кот всегда был где-то рядом, умудряясь не привлекать к себе внимания и как-то просачиваться даже в закрытые помещения. Единственно куда он не мог попасть это Академия, но там магические щиты на входе стояли, так что оно и неудивительно. Впрочем, когда после учебы он возвращался домой, Нокс тут же появлялся рядышком, с довольной физиономией и хвостом, торчащим в небо трубой.

Улицы ещё были сырыми после ночного дождя, ближе к центру города деревянные мостки, брошенные через лужи, заменила собой каменная мостовая. Он прибавил ход, чтобы не опоздать к началу занятий.

- Слыхал? Наёмники в «Трех Башнях» объявились! Набирают рекрутов, говорят оплата золотом! – услышал он краем уха и остановился. Один горожанин, одетый в добротную куртку и штаны с подвязками – размахивал руками перед лицом у другого, который выглядел поскромнее – в холщевую робу с гербом ремесленной гильдии на груди.

- Да ну и катись они полем. – в ответ говорит его собеседник: - это золото чтобы заработать нужно кровушкой своей заплатить. Это ж наемники! Долго они не живут.

- Ты чего? У них оплата за каждый день! Каждый день получаешь оплату, даже если не войны нет и делать ничего не надо, представляешь? Сидишь себе на заднице, а денежки капают!

- Зато как начнут сызнова его величества Арнульф и Гартман меж собой спор вести, так тебя на первую линию пикинеров и бросят. Под огонь благочестивых магусов. – кивает ремесленник: - ты бы лучше в карты прекращал играть, и то толку было бы больше.

- Да ты ничего не понимаешь! – машет руками хорошо одетый горожанин: - это же Черные Пики! У них и потерь почти никогда не бывает! У них командиром Курт Ронингем, Полночный Волк! Они в золоте просто купаются!

- Да ну. – скептически качает головой ремесленник: - если они такие крутые зачем им такие неудачники как ты? И потом, если потерь у них не бывает, зачем они рекрутов ищут?

- Наверное хотят полноценную роту создать. – пожимает плечами хорошо одетый: - слышал я…

Но Леон уже не слушает разговор, он торопится дальше. Наемники в городе? Обычное дело несмотря на то, что город Вардоса стоял на окраине всех этих распрей за королевства, наемники не были такой уж редкостью. Но полноценная рота наемников, проводящая набор в свои ряды – это было интересно. Говорили, что самую быструю и блистательную карьеру можно сделать именно наемником, чего стоит только герцог Сальверио Мальдера, который начинал простым наемником, в копейном строю. Однако же и закончить карьеру будучи наемником тоже можно было очень быстро – в первом же бою прилетит фаерболл от магикусов и все, приплыли.

Так, краем уха выслушивая городские сплетни и переругивания лавочников с клиентами о дороговизне, он пошел дальше, ускоряя шаг. Не дай бог опоздает, он конечно же вышел пораньше, но все же.

Шагая по мостовой, Лео подошёл к самому сердцу Вардосы — площади Святого Рудольфа, где громоздилось лучшее здание города, кафедральная церковь выстроенная на деньги деда нынешнего правителя Вардосы, старого барона Хельмута. Громадные резные двери из чёрного дуба, обитые потемневшей медью, зияли полумраком, над входом днём и ночью горело вечное ламповое пламя. На гранитных ступенях ползали тени монахов, одетых в серые рясы; звон их колокольцев разносился по округе, сливаясь с дрожащими переливами органа из-под приоткрытых створок.

Пахло ладаном, воском и прохладным камнем; в нишах стен стояли статуи — одни с небесно строгими лицами, другие — грозные, со знаками защиты во вздёрнутых руках. Около церкви уже выстроились в шеренгу послушники — собирали подаяние на приют и ухитрялись ловко различать, где в длинной очереди крестится доброхот, а где жмёт кошелёк. Маленькая старушонка, торопясь, сыпала монеты ладонь подростка:

- Получи, сынок, помолись за мою внучку — чтоб росла крепкой и доброй…

- Слышал, — вполголоса шептал один послушник другому, — что новый серебряный дар из дома Лейхтгаузенов передали для алтаря…

- Ага, и отец Георгий грозится отслужить особый молебен во имя единства королей… — второго тут же одёрнули, и он спрятал улыбку, будто в церкви и шептать можно только о святых.

Лео задержался на ступенях всего на миг, впитывая холод и свет витражей, а потом поспешил свернуть к переулку. Но не успел он шагнуть к воротам Академии, как услышал нарастающий ритм копыт — резкий и угрожающий. По центральной мостовой с грохотом вылетела лакированная тёмно-зелёная карета, по бокам которой висел герб: золотая чаша с лазурным крестом — весь город знал, это кортеж Конрада фон Маршальта, правой руки городского магистрата и главы цеховой управы.

Четверо конных в тяжёлых плащах с мундштуками сопровождали карету. Один из них, высокий всадник в серебряном шлеме, махнул кнутом:

- С дороги! — голос его резанул воздух. Лео инстинктивно отпрыгнул на узкий деревянный настил вдоль фасада лавки, мешок ударился о влажную стену, а каблуки лишь чудом не соскользнули.

Всадники кортежа и карета пронеслись мимо под стук копыт.Брызги от копыт и грязь с мостовой окатили полы куртки Лео и он вполголоса выругался, испытывая досаду. Опять матушке лишняя забота, куртку стирать… а грязным в Академию ходить не след.

- Чтобы тебя пополам стукнуло и раздуло, — выругался старик с обочины вслед карете, но тут же спохватился и перекрестился на статую Архангела, будто боясь накликать беду.

Лео вздохнул и нервно поправил торбу. Здесь, в центре города, все было пропитано чужой властью — здание церкви и особняки вельмож казались неприступными, тяжёлыми, холодными. И даже лёгкий звон колоколов теперь казался не благословением, а невидимой чертой, которую нельзя было переступить простому ученику из ремесленного дома.

Он постоял немного, приводя в порядок себя и свои мысли, и двинулся дальше — к воротам Академии, туда, где начиналась другая, не менее суровая, но уже своя, школьная жизнь.

Кованые, украшенные замысловатыми узорами, с магическими символами, ворота Академии являли собой величественное зрелище. Над ними возвышался старинный герб города и филигранно вырезанные фигуры трёх древних магов, глядящих вдаль с вечно строгим выражением, будто осуждая нерадивых студизиосов.

У ворот уже толпились студенты. Некоторые, особенно первогодки из богатых семей, держались ближе друг к другу, изредка посматривая на простоватых учеников, как на что-то вроде городской суеты: с любопытством, но чуть снисходительно. Было видно, кто здесь аристократ, а кто, как Лео, прохожий меж двух миров: порой кто-нибудь поправит дорогую мантию или бросит небрежный взгляд на чужой вытертый воротничок.

Девушки из купеческих домов смеялись над чем-то своим возле колоннады, а несколько старших учеников лениво обсуждали последние городские новости, перемежая речь небрежными магическими терминами.

Лео прошёл под аркой ворот — магическая печать едва заметно вспыхнула, сканируя его, и привычно дрогнула в знак допуска. За воротами шум и суета стихли: здесь воздух казался чище, звуки глуше, а тени деревьев ― длиннее и строже. Двор Академии был выложен светло-серым камнем, посредине мерцал круглый фонтан с невидимой руной, из которой поднималась кристально чистая вода. По дорожкам спешили ученики ― некоторые носили тяжелые тома, другие щеголяли посохами или заученно повторяли заклинания шепотом.

У входа в главный корпус стояла небольшая группа — трое, все трое были облачены в дорогие одежды, их головы украшали шляпы с перьями, а один был в дорогом тёмно-синем плаще, накинутом поверх одежды. Это был Теодор фон Ренкорт, который последние полгода проходу ему не давал. Теодор выделялся из толпы студентов, его плащ была пошит из настоящего бархата с шелковым подбоем, по краю плаща шла золотая вышивка, а голову украшала роскошная шляпа с ярким пером птицы Рух. Да и стоял он величественно, выпрямив спину и надменно задрав подбородок, оглядывая всех вокруг так, словно бы они были его слугами или сервами.

Увидев Лео, Теодор вскинул бровь и, не изменив ленивой позы, повернулся к своим друзьям:

- До чего дошла городская Академия, достойные граждане вынуждены делить альма матер с отбросами. – сказал он нарочито громко: - какая жалость. Все-таки прав король Арнульф, уж слишком Гартман Четвертый мягок по отношению к простолюдинам. Эй, ты! А ну-ка подойди сюда! – он сделал повелительный жест рукой и в груди у Лео что-то упало и сжалось в предчувствии неприятностей. Он послушно подошел и опустил голову вниз, смотря себе под ноги.

- Скажи-ка мне, простолюдин, ты уже научился создавать огненный шар? – спросил его Теодор. Он сглотнул и отрицательно покачал головой, не осмеливаясь поднять взгляд.

- Какой ему огненный шар! – фыркает стоящий рядом приятель Теодора, носатый Герберт: - все что он может – это язычки пламени на пальцах сотворить, не больше! Ха! Бездарь!

- Вот, а вы, господин Химмель, говорите что Королевский Указ об обучении одаренных принес благо. – Теодор поворачивается к другому своему приятелю, тому, что повыше и в зеленом камзоле с вырезами: - а вот вам и пример. Толку его обучать, если он ничему так и не научился?

- Вы все время берете какие-то странные примеры, господин Ренкорт. – морщится его собеседник: - и среди простолюдинов могут быть таланты. Опять-таки вспомним герцога Мальдера или ту же магикус гранде Саломею Пронзательницу. Согласен что этот конкретный экземпляр не отличается талантами, но это как с добычей серебра – сколько пустой породы нужно перебрать чтобы гран серебра добыть? Короне нужны боевые магикусы, особенно сейчас… во время… эээ…

- Во время возможной войны между королями. – добавляет Теодор и кивает головой: - не смущайтесь, господин Химмель, говорите, как есть.

- Вот я и говорю что этот конкретный экземпляр подобен пустой породе, которую надлежит выбросить, но разрешить ему ходить в Академию было надобно. – продолжает его собеседник: - ведь и среди дерьма можно найти жемчужину. Этот конкретный ком навоза так навозом и остался, но пример Саломеи Пронзательницы и герцога Мальдера говорит нам о том, что надлежит искать таланты в самых неожиданных местах. Не нам критиковать Королевский Указ Его Величества Гартмана.

- Все еще лоялист. – качает головой Теодор: - ладно, господин Химмель, посмотрим как ты запоешь когда придет Арнульф со своей армией. Вот кто достоин быть королем всей Латераны. Гарман слабак, он в стране порядка не наведет, а вот Арнульф…

- А ты чего тут стоишь? – вдруг поворачивается к Лео собеседник Теордора: - подслушиваешь?!

- Н-но… - Леон хочет сказать, что его не отпускали, его позвали и вот он – стоит, опустив взгляд вниз. Но понимает, что это будет не к месту. Он поспешно кланяется и отходит от троицы, которая продолжает разговор о высокой политике. Облегченно вздыхает, отойдя чуть подальше, сегодня Теодору не до него.

Лео поспешно отошёл от Теодора и его приятелей, стараясь слиться с толпой студентов. Сердце всё ещё колотилось от унижения, но хотя бы обошлось без новых издевательств. Он прижал торбу к боку и направился к дальнему углу двора, где обычно можно было переждать до начала занятий в относительном спокойствии.

И тут он увидел её.

Алисия стояла у фонтана в окружении двух подруг. Утреннее солнце, пробившееся сквозь облака, играло в её рыжевато-золотых волосах, превращая их в живое пламя. Она что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя изящными руками, и её смех — чистый, искренний — долетел до Лео через весь двор.

Он замер, не в силах отвести взгляд. В своей простой ученической мантии, подпоясанной кожаным ремешком, она выглядела элегантнее всех разряженных аристократок. Зелёные глаза сверкали, когда она показывала подругам какую-то книгу — судя по переплету, новый трактат мастера Вильгельма о продвинутых боевых заклинаниях.

«Просто подойди и поздоровайся,» - приказал он себе. - «Скажи «доброе утро, Алисия». Это же просто. Три слова.»

Но ноги словно приросли к каменным плитам двора. Вместо этого Лео прижался спиной к холодной колонне, делая вид, что изучает свои записи по теории энергетических потоков. На самом деле буквы расплывались перед глазами — он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме её голоса.

— …и тогда я сказала магистру Рейнхольду, что его теория о концентрации огненной сущности устарела лет на пятьдесят! — Алисия закончила рассказ, и её подруги рассмеялись.

— Алисия, ты невозможна! — воскликнула Марта, пухленькая дочь торговца коврами: — Как ты смеешь так разговаривать с магистрами?

— А что такого? Если я права, то права. Истина важнее чинов и званий, — Алисия пожала плечами, и Лео почувствовал, как его сердце пропустило удар. Именно эта её смелость, эта независимость так притягивали его.

Вдруг она подняла голову, и их взгляды встретились через весь двор. Лео почувствовал, как кровь прилила к щекам. Алисия улыбнулась — легко, дружелюбно — и приподняла руку в приветственном жесте.

Паника захлестнула его. Что делать? Подойти? Помахать в ответ? Улыбнуться? Вместо всего этого Лео судорожно кивнул — слишком резко, слишком неловко — и тут же опустил глаза в свои записи, делая вид, что полностью поглощён учёбой.

— Это тот странный парень из ремесленного квартала? — услышал он голос второй подруги Алисии, Клары. — Который вечно сидит в библиотеке?

— Леонард Штилл, — ответила Алисия, и в её голосе не было презрения, только спокойная констатация факта. — Он очень умный, просто… застенчивый.

— Застенчивый? — фыркнула Клара. — Он просто чудак. Вечно бормочет что-то себе под нос, а на практических занятиях не может даже простейший файербол создать.

Лео сжался, стараясь стать невидимым. Конечно, они обсуждают его неудачи. Все в Академии знают, что он — худший практик на курсе.

— Зато в теории ему нет равных, — неожиданно возразила Алисия. — Помнишь, как он поправил самого архимага Густава на лекции по структуре заклинаний? Старик чуть от злости не лопнул, но признать пришлось — Лео был прав.

— И что толку от теории без практики? — Клара покачала головой. — В настоящем бою его убьют раньше, чем он договорит первую формулу.

— Не все рождены для боя, — тихо сказала Алисия, и что-то в её тоне заставило Лео поднять голову.

Она больше не смотрела в его сторону, но на её лице появилось задумчивое выражение, словно она размышляла о чём-то важном. Потом Марта потянула её за рукав, указывая на часовую башню.

— Пора на занятия! Магистр Бруно не потерпит опозданий на свой семинар по трансмутации!

Девушки заспешили к учебному корпусу. Проходя мимо колонны, за которой прятался Лео, Алисия на мгновение замедлила шаг. Их взгляды снова встретились — совсем близко, в каких-то трёх шагах.

— Доброе утро, Леонард, — сказала она просто, и уголки её губ чуть приподнялись в лёгкой улыбке.

— Д-доброе утро, — выдавил он, чувствуя, как горло сжимается от волнения.

Она кивнула и пошла дальше, догоняя подруг. Лео остался стоять у колонны, сжимая торбу так крепко, что побелели костяшки пальцев.

«Она со мной поздоровалась,» — ошеломлённо думал он. «Сама. Первая.»

Колокол пробил начало занятий, вырывая его из оцепенения. Лео встряхнул головой и поспешил к аудитории, где должна была начаться лекция.

Глава 2

Глава 2

Он все-таки успел в аудиторию, почти в последний момент. Здесь уже царила привычная для начала занятий суета: шелестели страницы, кто-то вслух учил магические формулы, кто-то смеялся в голос. Все мгновенно притихли, когда на кафедру вышел профессор Эрих Морау, суровый, седой, напоминающий нахохленную птицу, разом окинувший взглядом аудиторию. Его голос звучал так, будто он не говорил, а клал камни в стену – спокойно и последовательно.

- Начнем. – сказал он и откашлялся, заложив руки за спину и покачиваясь на мысках ботинок: - для тех из вас, кто по собственному скудоумию полагает что магическое искусство есть его будущий жизненный путь, и кто считает, что может чего-то добиться на этом пути я могу сказать, что это заблуждение. К сожалению, средний уровень таланта к магии в этой аудитории равен уровню таланта моих башмаков. И это самые обычные башмаки из добротной кожи, никакой магии, смею вас уверить. Что же в конце года вы все будете подвергнуты квалификационным экзаменам, на которых и будут выставлены оценки и присвоена степень. Те из вас что все же умудрятся сдать экзамены и обрести посвящение в магикусы – продолжат тратить деньги нашего дорогого короля на обучение. Остальные вылетят из Академии как пробки из бутылки с игристым вином… наконец осознав свое истинное положение. В ваши годы я уже служил в армии, ходил в атаку под Валенцо, поливал огнем ряды демонов, прорвавшихся через Проклятые Земли, а вы все тут еще маменькины пироги … кхм. – он запрокинул голову наверх и уставился в потолок.

- Так о чем я? – пробормотал он. В аудитории стояла тишина, никто не решился его прервать или поправить. Все уже привыкли что профессор порой вел себя странно, поговаривали что это у него еще с Третьей Войны с демонами, когда рядом с ним разорвался кумулятивный заряд Адского Пламени, обратив в пепел всю третью центурию вместе с приданными магикусами. Только профессор Морау и выжил в той атаке. Героев Третьей Войны в мире почти не осталось, так что профессор пользовался заслуженным уважение и славился дурным нравом. Перебивать его или поправлять? Дудки, дураков в аудитории нет.

- Так о чем я? Ах, да, магия! Томление духа и надрыв стремления человека к совершенству. Анатомия попытки человечества стать ближе к богу… провальной попытки, кстати говоря… - снова начал профессор, взгляд его скользнул по рядам, останавливаясь на каждом студенте: - вы думаете, что в состоянии объять необъятное, девочки и мальчики? Наивные простачки. Впрочем, давайте попробуем… - он взмахивает рукой и на доске вырисовываются магические символы и формулы.

- Сегодня разбираем силу волевого акта, необходимого для того, чтобы подчинить себе стихию. Заклинание «Огненный луч» является базовым в стихии огня. Фундамент для дальнейшего изучения в этой области. Фокусировка собранной маны в точке перед собой с помощью управления кончиками пальцев, вот так. Пропускаете энергию через тело, по рукам, начинаете фокусировку в пальцах. Тем, кому сложно – начните заранее, в локтях или даже в плечах. Это подготовительное упражнение, потом получится лучше. Но конечная цель – сосредоточить энергию в кончиках пальцев, собрав фокусирующую линзу и выбросив пламя равномерным потоком. Получается вот такой луч… видите? – профессор складывает руки и поворачивается в сторону стенда с песком и железным манекеном. Из его рук вырывается луч и поражает манекен, во все стороны летят искры. Аудитория гудит, кто-то одобрительно, кто-то, просто найдя повод пошуметь.

Когда профессор Морау закончил демонстрацию, по аудитории прокатился приглушённый восторженный шёпот. Студенты оживились, ведь обычно профессор проводил лекции, вел только теорию, а сегодня выдалась возможность проверить себя и даже получить индивидуальную консультацию у настоящего мастера.

- Начинаем с первого ряда, по очереди, - говорит профессор: — это базовое заклинание школы Огня, так что те у кого в роду были маги Воды – могут не расстраиваться что не получается. В конце концов это противоположные школы. Но все остальные должны хотя бы луч выдать.

Рядом с Лео сдавленно сопел Герберт, за ним — Марта, у которой всегда тряслись руки, но она была способна получить огонёк хотя бы ради хорошей оценки.

Лео садился в кресле всё ниже, когда, наконец, настал его черёд. Он поднялся, ощущая на себе десятки взглядов. У доски воздух казался каким-то тяжёлым и сырым, будто сам город Вардоса, пропитанный вечными дождями.

Он выставил руку вперёд, припомнил последовательность: почувствовать тепло внутри себя, провести его по руке, собрать в кончиках пальцев, фокусировать, как учил профессор.

На миг ему действительно показалось, что что-то откликается: будто бы пробежала по коже дрожь, в вене у запястья зашевелился горячий муравей — но дальше всё оборвалось. Вместо того чтобы озарить зал языком пламени, в его ладони едва заметно полыхнул крохотный светлячок — и сразу же исчез, будто и не было.

Секунда тишины. Потом кто-то с задней парты едва слышно фыркнул. На задних рядах аудитории усмехнулся Теодор, даже не удостаив Лео взглядом.

- А вот и пример того, почему мы не доверяем магию ремесленникам, - сухо бросил профессор Морау: - Садитесь, Штилл… Перепутали поток, у вас он распадается ещё в плече, физика и воля не работают совместно. На досуге попрактикуйтесь с… ну хотя бы со свечой.

Еле передвигая ноги, Лео вернулся на место, стараясь не встречаться взглядом ни с кем, особенно — с Алисией, которая смотрела на него с сочувствием, смешанным с тревогой. Герберт сдавленно хихикнул, и кто-то из девушек отвернулся, чтобы не встретиться с ним взглядами.

Сидя за партой, Лео опустил голову и уставился в вытертый рукав своей куртки. Внутри рос стыд, ненависть к самому себе — за то, что опять оплошал, опять стал посмешищем, за то, что кажется — магическое искусство правда не его путь… Каково это — когда все вокруг видят только твоё бессилие, как на витрине? Словно в цирке уродцев, который приезжал в город летом с бородатой женщиной, горбатой лошадью и двухголовым карликом.

После неудачной практики он не решился задержаться в столовой и спрятался в любимом уголке библиотеки — между потрёпанными магическими трактатами и скрипучим подоконником, дававшим вид на внутренний двор с дорожками под вязами. Лео провёл в библиотеке почти весь послеобеденный перерыв. Здесь, между стеллажами с толстыми фолиантами, пахнущими сухой кожей, и при свете мутных окон себя ощущал не таким чужим. Он бродил между полок, пересчитывая ступеньки и иногда проводя пальцами по тиснёным корешкам — рука невольно задержалась на старом трактате о магических концентрациях, но мысли упорно не желали собираться в кучу. Он сидел над книгой, не понимая, о чем она, сидел долго, пока не почувствовал тонкий запах лаванды. Подняв голову, увидел перед собой Алисию.

- Ты учёбу не забрасывай, — мягко сказала она, присаживаясь прямо напротив. — Даже если не получается с огнём — кто знает, что твоё истинное искусство. Может быть у тебя к малефике талант? На третьем курсе как раз малефикацию будем проходить… ну и потом бытовую магию тоже никто не отменял.

Она смотрела на него прямо, без жалости и удивления.

- С-спасибо, - выдохнул Лео, и попытался улыбнуться: - Но иногда кажется, что зря стараюсь. Все ведь видят, что мне не место здесь…

- Не будь глупцом, — чуть смутилась Алисия. — К тому же, быть теоретиком вовсе не позорно. Даже самые сильные магистры не всегда были бойцами.

Они молча некоторое время перебирали книги. Алисия помогла ему найти редкое издание по магическим кругам защиты. Казалось, между ними проскакивает что-то важное, по крайней мере так показалось Лео. Она тут совсем одна с ним наедине, без своих подружек…

- О, благородная дейна Алисия, я как раз искал вас. Попросить помощи по формулам потоков школы Огня. Вы же у нас лучшая в теории потоков. – раздается голос и Лео поспешно отступает назад, прячась в тенях среди полок с фолиантами.

В дверях библиотеки появляется Теодор. Элегантный, самоуверенный, чуть склоняет голову перед Алисией. Он ловит руку Алисии для чинного поцелуя, его голос звучит чуть тише, мягче, с какой-то умело скрываемой игрой. Алисия отвечает привычной вежливостью — спокойно, чётко, сдержанно, но и не равнодушно. По её голосу не понять, отталкивает ли ей этот флирт, или вовсе наоборот…

- Благородный дейн Теодор! – девушка выпрямляется и одаряет вновь пришедшего улыбкой: - вы мне льстите. И потом я не благородных кровей, вы же знаете. Это вы – из рода фон Ренкортов, а в моей семье никого такого нет.

- Да? На мой взгляд вы выглядите благородней всех дейн что я когда-либо видел. – галантно кланяется Теодор: - впрочем … может я помещал чему-то? – его взгляд скользит по Лео и тот мечтает о том, чтобы стать невидимкой.

- Не беспокойтесь благородный дейн, вы нисколечко мне не помешали. – говорит Алисия: - мы с дейном Штиллом искали пособия по магическим кругам. Но мне кажется, что мы все уже нашли. Не так ли, дейн Штилл?

- Д-да. – поспешно соглашается Лео. В Академии всех называли «дейнами», но какой он к черту дейн? Сын плотника и ткачихи, живет в ремесленном квартале у верфей, его родители едва тянут оплату за обучение… кто он ей вообще? Были знакомы с детства? Но когда это было. Сейчас она дочка главы торговой гильдии города, ее отец поднялся на торговле кожей и вином, так поднялся что и не взглянешь, а ведь раньше они по соседству жили…

— Как бы там ни было, благородная дейна, — продолжил Теодор легко, не отпуская руки Алисии, — нет на всём курсе никого, кто мог бы составить вам конкуренцию в теории потоков. Даже я порой теряюсь среди всех этих интегралов и формул. Вот если бы вы пожелали когда-нибудь объяснить мне некоторые тонкости… лично… я был бы бесконечно благодарен.

— Льстец вы, благородный дейн, — спокойно ответила Алисия и, чуть отстранив руку, сдержанно улыбнулась. — Кажется, вы прекрасно справляетесь без моих объяснений. Разве ваши успехи на практических испытаниях не говорят сами за себя?

— Успехи — лишь половина дела, — с лёгким смешком возразил Теодор. — Без вашей поддержки мне едва ли удалось бы уверенно занять первое место в чертогах Морау. Могу надеяться, что вы согласитесь присоединиться к моей группе по боевой подготовке? Я, конечно же, не посмею навязывать вам своё общество… но буду весьма рад.

Смех Алиссии звучал в этой тишине библиотеки особенно непринуждённо. Она чуть склонила голову, рыжие локоны упали на щёку.

— Если магистр допустит смешанные группы, — промолвила она с тонкой игривостью, — быть может, я рассмотрю ваше предложение, дейн Теодор.

— Договорились! — с торжествующей лёгкостью воскликнул он и наклонился к ней, понижая голос: — А если после занятий вы задумаете прогуляться по крышам факультета, буду весьма польщён…

— Не ловите меня на слове, благородный дейн, — ответила она с тем же вежливым весельем, — я не балуюсь прогулками по крышам с первого курса.

Лео сжал книгу так, что побелели костяшки пальцев. Всё происходящее перед ним казалось сценой из чужой жизни. Он вдруг понял, что их разговор — словно танец, наполненный светом и лёгкостью, где для него просто нет места. Казалось, всё в их речи, манерах, даже в том, как Теодор безупречно держит спину, а Алисия отвечает ему сверкающей улыбкой — это мир, куда вход для таких, как он, запрещён незримым, но непреодолимым барьером.

Все прежние ощущения — восторг от беседы с Алисией, надежда на какое-то особенное взаимопонимание, её участливые взгляды — сейчас казались Лео детской иллюзией. Он был для неё просто однокурсником из прошлого, хорошим мальчиком, может быть – не таким бесполезным в библиотеке. Для такого, как Теодор, она была очевидно потенциальной партнёршей — как на дуэли магов, так и на балу или деловой встрече. И где-то в глубине души Лео вдруг захотел быть на месте Теодора — легким, обаятельным, уверенным; способным на лету ухватывать любую шутку и вызывать такой же смех Алиссии, как сейчас.

— Ну что же, благодарю за компанию, дейна Алисия, — произнёс наконец Теодор, слегка поклонившись. — И… дейн Штилл, — он бросил мимолётный взгляд в сторону Лео, который тут же опустил глаза в книгу.

Теодор махнул краешком плаща и грациозно ушёл за угол полки, позвякивая золотой застёжкой на манжете.

Лео сидел неподвижно, не в силах поднять голову. В ушах стоял отголосок её смеха, внутри всё защемило в тысячу раз сильнее, чем от любой неудачной практики.

Потом он взглянул на Алисию — она выглядела довольной, словно её день только начинался. Как будто весёлый разговор с Теодором ничем не омрачил её настроение, и уж точно — не дал ни малейшего повода переживать за кого-то вроде него, Лео.

— Я буду возвращать книгу в конце недели, — сказала она, не заметив его взгляда. — Если вдруг понадобится помощь с кругами защиты — ищи меня без стеснения, дейн Штилл.

— Хорошо… спасибо, — едва слышно ответил Лео.

Она ушла, оставив в воздухе лёгкий аромат лаванды и ощущение, будто кто-то нежно затворил за ним тяжелую, плотную дверь.

Лео остался сидеть в читальном зале, не замечая, как за окном клонилось к ветру весеннее солнце. Всё внутри — унылая пустота и боль от осознания: вот она, настоящая пропасть между его мечтой и их реальностью. А улыбка Алисии принадлежала любому, кто имел на неё право… только не ему.

Когда Лео, наконец, вырвался из академических стен, тихие коридоры остались позади, а влажный весенний воздух Вардосы ударил в лицо едва ощутимым холодом. Сквозь решётки главных ворот пробежал жёсткий солнечный луч. Лео замер у порога как человек, вышедший из чужого мира, где его не ждут.

Он прошёл пару шагов по прошлогодней гальке, на которой уже начала прорастать трава, и вдруг почувствовал — словно тень проскользнула рядом.

Рядом, как всегда, бесшумно словно из воздуха, оказался Нокс. Кот не издал ни звука, только прищурил янтарные глаза, чуть раздражённо дёрнул хвостом и пошёл параллельно самой краешком переулка — будто ни на миг не терял Лео из виду весь день.

— Ну что, идём, — тихо выдохнул Лео.

Он поднял ворот куртки, торбу со скрипом перехватил на другое плечо, и шаг за шагом пошёл знакомой дорогой: мимо глиняных домов, сквозь свежие запахи весенней земли и чуть-чуть простуженной реки. По пути встречались знакомые лица — кто-то вежливо кланялся, кто-то просто проходил мимо, не замечая. Мимо заборов, где дети разрисовали доски углём, мимо кузницы, где уже в сумерках переходили на вечернюю работу: заготовка железа для грядущего сезона.

Шёл, не поднимая глаз, стараясь не думать о словах профессора, о взгляде Теодора, о своей чужой — невозможной — роли в академическом мире. Даже Алисия, с её ласковой улыбкой сегодня, казалась далёкой, как солнечный блик на гладкой воде: вроде рядом, на самом деле — никогда не дотронешься.

У самого дома Нокс с достоинством обогнал Лео и сел у порога, как стражник. Дверь была приоткрыта — значит, отец уже дома, да и Мильда должна быть на кухне. Лео вошёл и тут же услышал приглушённые, тревожные голоса.

Матушка стояла, опершись о стол, и на лице у нее… он никогда не видел такого ее лица. Она была бледной, стояла как тень, словно из нее вдруг вынули стержень. Стояла и смотрела на отца. Отец сидел за столом, с перевязанной белой тряпицей правой рукой. Пальцы выглядели пухлыми, а бинты — насквозь пропитаны желтовато-розовым. Он тяжело дышал, опустив подбородок к груди.

— Папа… что случилось? — шагнул вперёд Лео.

Отец покосился и отвернулся.

- На верфи, — глухо сказал он, — полозья сорвались под самый конец смены… руку зажало. Хорошо, что быстро ребята спохватились, заломили набок, вытащили меня. Ждать не велели, домой отпустили. Целитель осмотрел, сказал, что предплечье сломано. Говорит месяц дома сидеть, тяжелое не поднимать, иначе вовсе потом рука отнимется.

- И ничего! – преувеличенно бодро сказала матушка, собирая со стола: - ничего. Деньги есть же у нас… я вон вчера с Кутасовскими договорилась что платье их девочке сошью, да исподнего три штуки. Почитай три серебрушки. Крупа у нас есть, сыра со вчерашнего дня осталось, если прижмет у тетушки Кло займем, ничего, проживем.

- Месяц без оплаты. – глухо говорит отец: - я бы вышел, но мастер сказал, что не примет с такой рукой, еще инструмент выроню да поврежу кому. Да и толку от такого работника… - он морщится от боли.

- Я за лекарственной мазью пойду. – говорит матушка: - так быстрее поправишься.

- Она денег стоит. – отзывается отец: - не надо никакой мази, уже и не болит у меня ничего.

У Лео внутри что-то сжалось, он стиснул кулаки, чувствуя свою вину и беспомощность. Отец на верфи покалечился… вот же. А ведь в следующем месяце снова за обучение платить надо. Решение вдруг само пришло к нему в голову. Простое и ясно.

- Тогда не надо больше платить за обучение, — тихо сказал он. — Я пойду работать — помощником к кузнецу, или, если возьмут, к переписчикам. Ну или в хранилище на верфях. В трактир, помогайкой. Платить за Академию теперь смысла никакого… там и без меня магусов хватает.

Мать отшатнулась, будто от затрещины: - Не вздумай говорить ерунду, сынок! Умный мальчик, вон отец как за тебя радовался… Всё на тебя ставили…

- Хватит уже! — Лео неожиданно резко повысил голос. — Я не магикус, мама. Где я, и где магия… Всё равно только мучаюсь. Пусть деньги хоть на еду останутся.

В наступившей тишине даже отдалённые звуки вечернего города показались громче: кто-то хлопнул ставнями, играла где-то за стеной Мильда. Кот Нокс зашёл вслед за хозяином и, не спеша, потерся о его лодыжку.

Мать махнула рукой, отвернулась, будто не желая показывать слёзы: - Как знаешь… Только мне не перед собой стыдно будет. Перед людьми, да и перед тобой же потом… Всё, ступай умываться. Каша ещё осталась.

Отец не сказал ни слова — только посмотрел на сына смешанно: стыд, облегчение, усталость. Лео вдруг почувствовал себя одновременно взрослым… и очень маленьким. Он сел на край лавки. Нокс спокойно устроился рядом, обвив лапы хвостом, и посмотрел на хозяина исподлобья, будто в тусклом пространстве вечерней кухни понимал его лучше всех на свете.

В этот миг Лео окончательно решил: завтра он скажет академическому магистрату о своём уходе. Может, у негодного ученика получится стать хоть чуточку полезнее — хотя бы для собственной семьи.

Глава 3

Глава 3

Ночь опустилась на дом Штиллов плотно и низко, с шорохом старых стен и шелестом мышиных лап в подполье. Лео лежал на спине, зарывшись лицом в одеяло, и смотрел в потолок, где плясали последние отблески от догорающей свечи. Все еще не спали — даже Нокс не свернулся как обычно уютным клубком в ногах, а устроился у самого края постели, разомкнув клубок и уткнув морду в свои лапы.

Сон не шёл. Тёплая тяжесть сытого вечера, семейные голоса, тёплый хлеб — всё это казалось каким-то иллюзорным, будто ненастоящим. Лео снова и снова прокручивал в голове сегодняшний день.

Неудача на уроке, когда воля не вытянула даже крошечного луча пламени. Смех Теодора, сочувственный — но чуть отчуждённый — взгляд Алисии, а потом их разговор в библиотеке, её лёгкий смех и улыбка, адресованная не ему… Его всё время тяготило чувство, будто он стоит в стеклянной клетке посреди шумного зала: все видят, все оценивают — и никто не слышит на самом деле, что творится внутри.

Алисия… Больше не будет случая увидеть её в коридорах или зале, больше не услышит её спокойного голоса, не встретит ясный взгляд, в котором не было презрения. Больше не будет никаких случайных разговоров — и даже надежды на них. Завтра он уйдет из Академии, и его жизнь покатится по другой, крутящейся колее, где не будет места ни для чужого смеха, ни для настоящих друзей.

Он попытался представить, как скажет ей «прощай» — но даже в мыслях не смог подобрать нужных слов, будто язык его не слушался, а сердце в груди стучало слишком громко и слишком напрасно. Для людей из двух разных миров даже слово «прощай» слишком много значит…

Время тянулось вязко, кто-то за стеной отпускал дверные засовы на ночь, этажом ниже хлопнула форточка. Лео всё не мог заснуть, пока постепенно, словно тёмная вода из-под корней старых ив, не подползло воспоминание о самом сокровенном — о том, чего он ни с кем не разделял.

…Тот вечер был тоже полон боли. Ему было всего восемь — ребёнком он думал, что жизнь делится на простые вещи: хлеб, игру, добрые слова, кошачий мурлык. Пока не увидел, как Нокса, лучшего своего друга, сбила телега. Всё случилось почти молча: крик, шум, а потом черное мягкое тело у него на руках — тяжёлое, безжизненное, остывающее на глазах.

Он не помнит, как оказался дома, не помнит, кто пытался унять его дрожь. Помнит только сырые половицы, стоящий в горле ком крика и то, как, не зная ни ритуалов, ни заговоров, он зажался в уголке и сжал Нокса у себя на груди.

«Вернись… Ну пожалуйста… Вернись… »

Он повторял это снова и снова вслух и про себя, цепляясь за кошачий лоб мокрыми от слёз и крови пальцами, выкрикивал в пустоту всё, что могло быть молитвой, заклинанием, просьбой, угрозой. Он хотел только одного во всём мире — чтобы друг был жив. Ничего больше.

Там не было ни круга, ни магического жеста. Только его желание, открытое до самой глубины души, и — неведомая, темная сила внутри. В какой-то момент воздух вокруг стал такой звонкий, что Лео ничего больше не слышал кроме собственного дыхания и стука сердца. Казалось, даже время остановилось — и в этот миг мягкое чёрное тело вдруг вздрогнуло, дёрнулось так, что Лео вцепился в него пострашнее прежнего. Почувствовал — вместо холода от шерсти идет еле заметное тепло. Потом хрип, слабый — но живой. Ещё через пару мгновений Нокс открыл один глаз, помотал головой и жалобно мяукнул.

Этот звук был чудом, воплощённым в жизни.

Дальше всё было как в тумане, он радовался и тискал вернувшегося Нокса, смеялся и ликовал, и только дед молчал и смотрел на Лео тяжелым взглядом. Дома никого не было, кроме деда, ветерана Третьей Войны с демонами, который подозвал его к себе, сел на покосившуюся трехногую табуретку и вздохнул.

- Ты никому про это не рассказывай. Никогда, - сказал он хрипло: - то, что ты смог — не пустяк, а великое… и страшное. Живых возвращать — разве только богам дозволено, а не человеку. Некромантия — чёрное искусство. За такие вещи инквизиторы сразу на костёр отправят… И никому этот дар добром не обернулся. Даже магистры боятся таких, Лео… даже среди своих.

Сколько прошло лет, а память всё жгла, будто это случилось только прошлой ночью. Лео сжал покрывало, вслушиваясь в ровное, тяжеловатое дыхание Нокса. До сих пор он не знал, как объяснить то, что тогда произошло. Но не вызвать пламя и не согнуть воду по желанию — а что-то совсем другое, пугающее и сильное.

Долгие минуты он лежал, не смыкая глаз, вглядываясь в темноту. И был уверен только в одном: пусть завтра его не будет в Академии, пусть у него не вышло стать тем, кем ждала семья,— но чудо той ночи было его настоящей тайной, его проклятием и даром. Он может быть кем-то больше, больше чем просто помощником в трактире или писцом в лавке. Может, но этот путь для него закрыт. Потому что это некромантия. Святая инквизиция бдила и пусть в последнее время она уже не такая грозная сила как прежде, но иногда Церковь отправляла отряды инквизиторов и по таким отдаленным окраинам, лет пять назад он своими глазами видел, как ведьму на костре в центре города сожгли. Это вон сынки знатных родов про королей и их распри могут думать, а ему куда деваться, если инквизиция за ним придет?

Он вздохнул и потрогал Нокса за нос. Нос был упругим, влажным и холодным. Вот бы денег заработать, подумал он, вон в трактире «Три Башни» наемники магикусов подыскивают, говорят золотом платят… вот был бы он магикусом Третьего Круга, а то и Четвертого – его бы наняли сразу. Платили бы золотом, золотой каждый день, здорово же! Ничего не делаешь, только вместе с отрядом ходишь. Поговаривали что «Черные Пики» в городе останутся что барон с ними уговор подписал и на службу нанял. Было бы совсем хорошо и уходить никуда не надо… он бы мигом в шелковые да разноцветные одежды ландскнехтов нарядился, шляпу с пером бы себе выправил и в Академию заявился бы. Плечи расправил бы и вот так пошел бы, длинный меч на поясе, шляпа с пером, камзол с вырезами, шелковый, да перстни из красного золота на каждом пальце. Увидела бы его Алисия и сразу поняла бы что влюбилась в него без памяти. И пожалела бы что так с ним обращалась. А у Теодора этого выскочки и вовсе глаз бы выскочил от удивления. А он бы подошел к нему и … на дуэль вызвал бы, вот! Магические дуэли запрещены королевским указом, да ведь все равно все это делают.

Он вздохнул. С его умениями он не то что Третьего Круга, он даже Первого не достигнет и за пять лет обучения. И за десять. Есть талантливые, у кого предрасположенность к Огню, а у него этого нет. Во время испытания в городской ратуше у него установили одаренность, но вот предрасположенность и степень каждый сам определяет. И развивает. Тренировками, особыми зельями, медитациями или поединками – разные методики есть, вот только есть и природный потолок. Скажем если у кого предрасположенность к Воде есть, тот в школе Огня и Второго Круга не возьмет как ни старайся. А у Лео … у него ни в одном направлении таланта нет. Впрочем, даже с таким даром можно устроиться лучше, чем без него, например в трактире помогать с огнем. И даже зарабатывать неплохо, если для молодого парня его возраста. Другое дело что обычно магикусы намного больше зарабатывают, потому что ценные специалисты и в первую очередь стихийные школы востребованы в военном деле. Также пользуются спросом Целители и Жрецы. Впрочем, любой маг, который хотя бы Первого Круга достиг – уже специалист. А вот он … только неофит, с проблесками таланта.

Ладно, думает он, переворачиваясь на другой бок, самый главный мой вклад – это то, что за меня больше платить не нужно. Половину стоимости из королевской казны идет, но вторая половина из их семейного бюджета шла! Не будет этой оплаты – смогут прожить. А там глядишь, и отец поправится, и он сам себе на учебу заработает. Когда-нибудь. Или вон с авантюристами в руины Древних сходит и артефакт какой найдет, древний и ценный, еще времен Первой Войны с демонами, да разбогатеет сразу же.

Утро в доме Штиллов наступало сдержанно и напряжённо. Не было обычного деловитого хлопанья дверьми или бодрого окрика отца, который прежде всех просыпался и первым шаркал босыми пятками по дощатому полу. Теперь вместо этого из спальни доносились глухие стоны и тяжёлое дыхание. Отец лежал на боку, отвернувшись к стене, иногда морщился от боли и порой тихо стонал сквозь зубы, стараясь, чтобы никто не услышал.

Матушка с самого рассвета теперь двигалась быстрее прежнего. Она уже взбивала подушки и закутывала отца одеялом, заботливо поправляла бинты, проверяла жар и ставила тазик с водой рядом на скамеечку. Она почти не разговаривала, только шептала что-то себе под нос, когда, прикрыв дверь в комнату, торопливо шла на кухню.

На кухне как всегда стоял запах овсяной каши и чуть пригорелого молока. В доме стояло гнетущее безмолвие — даже Мильда ходила на цыпочках и молча справлялась с тарелкой, не споря и не дразня брата.

— Ешь, Лео, — устало сказала матушка, накладывая ему кашу чуть больше обычного и посматривая на сына снизу-вверх. — Есть надо, пока тепло. Не задерживайся сегодня, слышишь? И к главному магистру не ходи сразу. Пусть… — она запнулась, вздохнула. — Пусть всё пока идёт как шло. Может, ещё поможет нам Господь Милосердный, всё переменится…

Через щель двери время от времени доносился слабый, сдержанный стон отца; было ясно, что ему худо, и даже сдерживаемый стыд не мог заставить его держаться бодрее, чем есть.

Лео ел молча, стараясь не смотреть ни на мать, ни в сторону комнаты отца. Мильда ковырялась в своей тарелке, и даже Нокс как будто чувствовал перемену: не попрошайничал, не прыгал на лавку, а уселся у двери и шевелил ушами, словно на страже.

Обычные утренние разговоры — про базар, учёбу, городские дела — исчезли. Молча умылись, молча переоделись, и только когда Лео натягивал куртку и шнуровал ботинки, матушка задержала его у двери, с нежностью поправила воротник.

— Приходи сегодня пораньше. Конечно, если сможешь… — шепнула она, а потом чуть твёрже добавила: — Никому пока не говори ничего. Мало ли что приключится…

Он кивнул. За спиной, слабо, коротко, чихнул в подушку отец.

Лео вышел в ещё сонный, странно равнодушный к чужим бедам город, где каждый заботился только о своём — и впервые за долгое время не обернулся посмотреть, смотрят ли ему вслед семейные окна.

По пути к Академии свернул к двери под вывеской на углу — трактир «Три Башни» был тут с незапамятных времён. Здесь снимали комнатки и пекли хлеб, варили пиво и собирались все, кому не хватило места при дворах и мастерских — гуляки, гонцы, а когда город начинал жить на военный лад — ландскнехты и наёмники всех мастей.

Сегодня над входом на гвозде болтался свежий флаг: на чёрном фоне вышиты были три башни с белыми зубцами, вокруг толпились люди, наскоро собранные банды мальчишек с копьями из жердей, однозубые драчуны и просто зеваки. Но главное — там, у дубовых дверей, стояли люди особые.

Курт Ронингер, известный по всему королевству как Полуночный Волк, был невысок, коренаст, явно не молодой, с щетиной, такой густой, что она казалась шрамом. Плащ цвета пепельного угля, сбоку повернута фляга, на груди — неприметный, но тяжёлый медальон. Три зубца вверх, негласный символ его отряда. Рядом — двое его товарищей: здоровенный, рыжий как кирпич северянин, с топором за спиной, и худой парень с неприметным лицом, в стёганой куртке, нашпигованной латунными заклепками. Они переговаривались неспешно, словно здесь, в трактире, у них вечное утро.

Внутри же таверны было сумрачно, воздух густой от дыма, свежего пива и вчерашнего жаркого. За столами сидели наёмники помоложе, стайкой спорили о трофеях, между ног вертелись собаки, а судя по грохоту и смеху в дальнем углу, кто-то только что проиграл весь вчерашний заработок в кости.

Лео вначале постоял в проходе — его никто не замечал: мальчишка с торбой, курткой на шнурах, обычной для городской бедноты. Но он вбирал в себя каждое слово, каждый звук словно пытался услышать ответ на единственный свой вопрос — можно ли заработать на жизнь чем-то, кроме дешёвой магии или тяжёлого труда?

— Что, рекрутов мало набирается, Курт? — крикнул с порога краснолицый торговец.

— Нам дураки не нужны, — отозвался Полуночный Волк. — Лучше пять надёжных, чем двадцать трусов. А то как до дела — и разбегаются.

В этот момент в зал вошёл юноша. По лицу и походке его можно было узнать – коллега Лео в Академии, магикус со старших курсов, тонкий посох под мышкой, аккуратная чёрная мантия с бирюзовым подбоем.

— Могу ли я присоединиться к вашей роте? — немного слишком громко спросил он, смущённо сжимая ремень посоха.

— Кто таков, — лениво отозвался Ронингер, — к каким магиям предрасположен? Круг магии какой?

— Огонь. Первый круг, изучаю второй. В Академии учился два года, могу заклинание огненного шара… иногда молнию… если не устал…

Наёмники переглянулись, и рыжий наемник ехидно ухмыльнулся:

— Первый круг... Ты бы пирожки мамкины сперва высрал, благородный дейн.

- Но… я же магикус! Я быстро учусь! – выпрямил спину молодой маг.

Курт Ронингер взглянул на него испытующе и вдруг стал серьёзен:

— Здесь тебе не школа, малыш. Наёмник не просто бьётся за золото, он кровь свою проливает. Либо кровь, либо мочу с дерьмом, а зачастую и то и другое. Того, кто самый слабый, первого и убивают. Учёба твоя хороша в Академии, да в аудитории перед девками хвост распушить. А в нашем деле главное — выдержка и страх не показывать. У нас каждый второй думал, что у него хватает силы. Каждый второй давно под холмом, и даже крест над ним не поставили. Куда ты прешь, с Первым Кругом-то?

Остальные за столом согласно кивнули, кто-то — с насмешкой, а кто-то — с сожалением.

— Не обижайся, магикус, — буркнул рыжий, — найдёшь свою роту. Или дождись, когда второй круг добьёшь, может станешь толком бойцом — тогда приходи. А лучше с Третьим...

Магикус кивнул, смущённо попятился и удалился, сжав кулаки. В таверне ещё несколько минут делали вид, что рассуждают о магических дуэлях, но Лео же слышал главное: сюда не берут слабых и случайных. Здесь наёмник — не байка для балаганов, а тот, кто получит своё золото только если останется в живых.

Он ещё немного постоял в полутени, вдыхая смесь дыма, острого пива, жаркого лука и горячего хлеба, подошел к хозяину таверны, к старому Клаусу из Нибени и спросил насчет работы.

- Ты же Штиллов сынок. – нахмурился Клаус, опираясь на отполированную до блеска деревянную стойку: - в Академии же обучался?

- Батька на верфи покалечился. – ответил Лео, опустив голову: - денег за учебу платить не хватает.

- Вот оно как. – трактирщик грустно крякнул и полез почесать затылок: - ладно, приходи завтра с утра, только раненько, как только топить печь начнем, так и приходи. Там и посмотрим на что годишься.

- Спасибо, дейн Клаус! Я вас не подведу! – обрадовался Лео: - вот увидите!

- Увижу, увижу. Повезло тебе что Маришка в деревню уехала, у плиты помочь некому. Ну и не думай, что много платить буду, времена нынче такие что не разбежишься. А отцу своему привет передавай… - махнул рукой трактирщик.

Глава 4

Глава 4

Неделя пролетела как один длинный, бесконечный день, слившийся в череду одинаковых рассветов и закатов. Лео просыпался теперь задолго до петухов — в четвёртом часу утра, когда весь город ещё спал, а над черепичными крышами висела предрассветная мгла. Нокс провожал его в таверну, скользил по утренним улицам черной тенью, мягко ступая лапками по деревянным мосткам.

Трактир «Три Башни» встречал его тёмными окнами и тяжелым запахом вчерашнего эля и прогорклого масла, запахом, который никак не выветрить и не вывести, въевшийся в деревянные лавки, столы, в сами стены заведения. Лео тихо проскальзывал через служебный вход, стараясь не разбудить постояльцев, спящих на втором этаже, и спускался в полуподвальную кухню. Там его уже ждала огромная печь — чёрная, закопчённая, с тремя топками и чугунными дверцами, похожая на спящего дракона с большим, открытым зевом.

— Ну что, магикус, — бурчал появившийся следом повар Вильгельм, массивный мужик с руками как окорока, — покажи своё еще разок искусство. Все дрова сбережем… хорошо когда Дар есть, давай разжигай печку, а я пока мяса с ледника достану.

Лео кивал и принимался за работу. Сначала выгребал золу — серую, мягкую, ещё тёплую от вчерашнего жара. Потом укладывал дрова: снизу тяжелые, массивные поленья для долгого горения, сверху — сосновые щепки для быстрого розжига. И вот тут начиналось его маленькое чудо.

Он клал ладони на поленья и закрывал глаза. Тепло собиралось где-то глубоко внутри — не в пальцах, как учили в Академии, а в самой груди, возле сердца. Оттуда оно растекалось по рукам медленной, тягучей волной. Никакого огненного шара, никакого луча — просто ровное, глубокое тепло, которое проникало сквозь металл прямо в дрова.

Сначала начинали тлеть щепки. Потом занимались поленья — не взрывом пламени, а постепенно, словно сама древесина вспоминала, что когда-то была живым деревом под солнцем. Через несколько минут печь гудела ровным, сильным огнём, а Лео отступал, вытирая пот со лба. На всё про всё уходило в три раза меньше дров, чем обычно.

- Господин магикус, как всегда, в ударе. – насмешливо замечал Вильгельм, засучивая рукава: - Ладно, хватит стоять столбом. Бери котёл, будем кашу варить. Наёмники с утра жрут как не в себя, а у нас этих оглоедов полно.

Мясная каша — главное блюдо таверны. В огромный медный котёл сыпали ячмень, заливали бульоном от вчерашних костей, добавляли нарезанную требуху, лук, морковь и репу. Всё это должно было томиться часами, превращаясь в густую, сытную массу, от которой шёл пар и запах на всю округу. Лео научился мешать её длинной деревянной лопаткой, следить, чтобы не пригорела, вовремя подливать воду.

Параллельно жарилось мясо — свиные рёбра, куски баранины, иногда, если был такой заказ – цельную курицу могли пожарить, но для того нужно было чтобы огонь был медленным и томным, постепенно тушку прогревал. Если на обычный огонь такое поставить, то сгорит снаружи, а внутри будет сырым. Вильгельм орудовал ножом с невероятной скоростью, а Лео подавал, относил, подкладывал дрова, следил за огнём. К семи утра кухня превращалась в настоящее пекло — жар от печи, пар от котлов, дым от жаровен.

Где-то к этому времени подтягивалась и зевающая Маришка, тертая девка из Буженовы, деревеньки на юге от Вардосы. У нее было приятное округлое лицо с веснушками, полные, белые руки и зеленая юбка с оборками. Все еще зевая, она тащила ведро с водой в общий зал, протирала столы и стулья, подметала пол и выбрасывала мусор. Они с Лео сперва не шибко и ладили, но потом Маришка все же сменила гнев на милость, признав, что с его появлением ей самой легче стало, ведь после утренней растопки и готовки он помогал ей со столами.

— Эй, ученик! — рявкал Вильгельм. — Хлеб не забыл? Живо неси из пекарни, пока свежий!

Лео выскакивал на улицу, жадно глотая прохладный утренний воздух, и бежал через два дома к пекарне мастера Отто. Там уже стоял в воздухе одуряющий запах свежей выпечки, такой, что казалось вдохни воздух всей грудью да обеими ноздрями и наешься от пуза. Там же ждали корзины с караваями — чёрный хлеб для простых постояльцев, белый — для тех, кто платит серебром, сладкий и мягкий, такой что можно есть прямо булками. Обратно приходилось идти медленнее, балансируя с тяжёлыми корзинами.

К этому моменту таверна оживала. Первыми спускались наёмники и приезжие торговцы — сонные, хмурые, с похмелья. Усаживались за длинные столы в общем зале, стучали кружками по дереву, требуя эля и еды. Лео носился между кухней и залом, разнося миски с кашей, куски мяса на деревянных досках, кружки с пивом и элем.

В зале тем временем уже шли неторопливые беседы, постояльцы и гости насытившись первыми порциями каши, запив это темным элем от винокурни дейна Куниша – начинали разговаривать. Это означало что первый утренний штурм кухни они выдержали. Лео помогал Маришке убрать со столов и как только она исчезала на кухне чтобы вычистить остатки еды и вымыть посуду – он оставался в зале за стойкой, вместо Клауса, который с появлением помощника стал позволять себе вставать позже, к обеду.

Лео же стоял за стойкой, помогая с редкими заказами с утра и слушая, о чем говорят в таверне. А в таверне говорили о многом.

— Говорят, Арнульф уже под Зильберштадтом стоит с двадцатью тысячами! Одних только тяжелых рыцарей две тысячи и тысяча магусов не меньше Пятого Круга! — гудел толстый купец в расшитом кафтане, размахивая кружкой так, что пена летела на соседей. — Гартман-то наш благочестивый едва пятнадцать тысяч насобирал, да и те — половина ополченцы!

— Чушь собачья! — перебил его худой наёмник с обветренным лицом. — Я из-под Зильберштадта только что. Никакого Арнульфа там и духу нет. Зато граф Освальд открыто за него выступил — даже знамёна поменял, гарнизоны усилил. Говорит, не пустит войска Гартмана через свои земли.

- Знамена поменял? Серьезное дело… - крутит носом его собеседник: - так же можно и в немилость впасть, коли старик Гартман Четвертый победит. Даже благородный дейн может эдак титула лишиться и земель…

- Кто в это верит? Гартман Благочестивный страну удержать в кулаке не сможет. Это ж нужно всех благородных дейнов к ногтю прижать, а у него почитай у самого в семье проблемы, он же Изольду даже не в состоянии обуздать, недаром шепчутся что наследный принц Генрих на него вовсе не похож. Ежели ты в собственном семействе не в состоянии порядок навести, как ты страну удержишь?

— А Херренштадт? — встрял молодой парень в кожаном доспехе. — Барон Эггерт вроде как нейтралитет держит?

— Как же, нейтралитет! — фыркнул первый купец. — Он просто выжидает, чья возьмёт. Молодой, хитрый, как лис. Небось думает, когда обе армии друг друга потреплют — сам чего-нибудь урвёт. Да и армии у него путем нет, почитай своих людей человек сорок, остальные наемники… вон как эти.

За соседним столом трое наёмников из «Чёрных Пиков» обсуждали совсем другое, не обращая внимания на своих соседей.

— В прошлом месяце под Валленхофом видел, как магикусы Арнульфа работают, — говорил коренастый пикинёр с перевязанной рукой. — Выстроили нас терцией — три ряда пик впереди, алебардщики по флангам. А магикусы — позади, за третьим рядом. Как начали огненными шарами кидаться через наши головы — думал, сами сгорим к чертям! Но знатно ударили, на нас почти две сотни «Крылатых» перло во всеоружии, шлемы начищены так что блестят, пики над плечами, крылья во все стороны – я уж думал все, конец нам настал. Сам понимаешь, под ударом «Крылатых» в первой линии стоять… но ничего, выстояли. Старого Януша правда конь растоптал в кашу, мозги из шлема так и полезли.

— Это что, — отозвался его товарищ, здоровенный детина с рыжей бородой. — Я когда еще в Железной роте служил, так у нас магикусы прямо в строю стояли. Между пикинёрами. Как противник на пятьдесят шагов подходит, так они залп дают, а потом уже назад отходят, а мы прикрываем. Так Маришек из третьего отряда, магикус Второго Круга чего-то там в своих заклинаниях попутал и как шарахнет огненным шаром прямо в спину первой линии! Народ в стороны раскидало, кто-то с перепугу тоже огня добавил… пока что да к чему разбирались – нас уже кавалерия смяла, насилу ноги унес. Кабы от Железной роты что осталось, так Маришка вздернули бы не разбираясь, да только и его там посекли и почти всех наших. Рыцарь ежели оружный на коне да с палашом в руке занесенным – куды против него попрешь без строя? Дрогнули, разбежались – все, пиши пропало.

- Кто же так делает? - вмешался третий, постарше, с седыми висками: - Правильные командиры магикусов на флангах держат. Чтоб по вражеской кавалерии работали, когда та в обход пойдёт. Видел я, как один магикус Третьего Круга целую конную сотню молниями разметал. Правда, потом сам от истощения помер — перестарался. Ни к чему все эти новомодные построения, когда там сперва ударят, потом в строй же и отступают, али когда над головами у своих палят или вона была еще придумка у герцога Освальда когда пикинеры в первую атаку на коленях стоят и пики на колено кладут, остриями к врагу, а уже после того как маги отстреляются прямой наводкой – поднимаются. В пылу боя порой как тебя зовут забываешь, обязательно кто-нибудь в спину огненным шаром ударит али еще чего… Неет, боевой строй он как топор должен быть – простым и сильным! Чтобы сломаться было нечему.

У окна сидела компания горожан — ремесленники и мелкие торговцы. Они обсуждали дела поближе.

- Слыхали? Наш Хельмут опять с городским советом сцепился! — шептал тощий сапожник: он требует новый налог на оборону ввести, а муниципальный совет против. Говорит, и так казна не безразмерная.

- Да он просто своих наёмников жалеет! — возразил краснолицый мясник: - «Чёрным Пикам» платить надо, да и остальным тоже, вот он и хочет эти расходы на город переложить. Налог — это конечно худо, но ежели Арнульф или Гартман к стенам подойдут — что делать будем? Долго ли вольный город Вадос вольным городом останется? У нашего города привилегии еще с Третьей Войны выправлены, да только кто сейчас слушать будет.

- Тише ты! — одёрнул его третий. — Стены слышат. Вон, стражник городской в углу сидит, всё слушает да на ус мотает.

Разговор перескочил на более безопасную тему.

— А про младшего Линдберга слышали? — понизив голос, спросил сапожник. — Дочку кузнеца Франца обрюхатил! Теперь старший Линдберг бегает, откупается. Пять золотых предложил, чтоб девка молчала.

— Пять золотых! — присвистнул мясник. — За такие деньги я бы и сам родил!

За стойкой захохотали, но смех быстро стих, когда в дверях появился человек в сером плаще с капюшоном. На груди у него виднелся серебряный медальон с символом Святой Катедры.

— Церковник, — прошипел кто-то.

Человек прошёл к стойке, не обращая внимания на внезапно стихшие разговоры.

— Эля, — коротко бросил он Лео. — И хлеба.

Пока Лео наливал, купец за дальним столом не удержался:

— Правда, что Церковь графа Мальтенского анафеме предала?

Церковник медленно повернулся.

— Граф Мальтенский отрёкся от истинной веры и впал в ересь некромантии, — сухо произнёс он. — Великий Понтифик вынес справедливое решение. Всякий, кто укроет еретика или окажет ему помощь, разделит его участь.

— А что он такого сделал-то? — не унимался купец.

— Пытался воскресить мёртвого сына, — ответил церковник и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

В таверне повисла тяжёлая тишина. Лео почувствовал, как у него похолодели руки. Некромантия. Воскрешение мёртвых. Он невольно вспомнил ту ночь с Ноксом и поспешно отвернулся, делая вид, что протирает кружки.

— Вот дурак-то граф! — наконец прервал молчание рыжий наёмник. — Все знают, что мёртвых трогать нельзя. Против природы это.

— Ага, — поддакнул его товарищ. — Хотя поговаривают, в старые времена некроманты целые армии мертвецов поднимали. Представляете — идёшь в бой, а против тебя покойники встают!

— Байки всё это, — отмахнулся ветеран. — Настоящих некромантов уже лет сто как не осталось. Церковь всех выжгла. Да и слава богу — нечего с мертвяками якшаться.

Лео стоял за стойкой, механически протирая одну и ту же кружку, и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Если бы они знали, что рядом с ними стоит тот, кто может поднимать мёртвых… Что бы они сделали? Сдали бы Церкви за награду? Или сами бы на месте прикончили?

Церковник допил свой эль, оставил медяк на стойке и вышел, так и не сняв капюшона. Как только дверь за ним закрылась, таверна снова ожила.

— Мрачные они какие-то стали в последнее время, эти церковники, — проворчал купец. — Раньше хоть улыбались иногда.

— Война на носу, вот и мрачнеют, — философски заметил сапожник. — Когда короли дерутся, простому люду только молиться и остаётся. Хотя церковникам-то что, больше молятся – больше денег будет. Их-то поди никто не тронет.

Разговоры потекли дальше — о ценах на зерно, которые опять поползли вверх, о новой городской страже, которую барон набирает, о странных огнях, которые видели над старыми руинами к северу от города. Лео слушал вполуха, автоматически наливая эль и подавая хлеб, но мысли его были далеко.

Ближе к полудню, когда первая волна посетителей схлынула, в таверну потянулась другая публика — городские зеваки, мелкие ремесленники на обеденном перерыве, стражники после ночной смены. Разговоры стали живее, голоса громче, а сплетни — сочнее.

— А я вам говорю — третья уже девка пропала! — надрывалась прачка с красными от работы руками. — Дочка портного Ганса, та что с рыжей косой. Вышла вечером за водой к колодцу — и как сквозь землю провалилась!

— Может, с парнем каким сбежала? — предположил подвыпивший извозчик.

— Да какой парень! Ей всего четырнадцать было! — возмутилась прачка. — И корзину у колодца нашли, опрокинутую. Нет, тут дело нечисто. Вон, цирк этот бродячий как раз неделю назад за городскими стенами встал… срам один! Небось оттуда все и идет, ересь и непотребство всякое! Говорят, там девка совсем голая выступает, наверняка демонам душу продала да мужикам нашим головы морочит теперь!

— Чего сразу цирк-то? Был я там третьего дня, — вмешался молодой подмастерье: - ходил на представление — такие чудеса показывают! Бородатая женщина есть, силач, который подкову руками гнёт, а ещё фокусник — настоящий магикус, говорят! Огонь глотает и изо рта выпускает! И девка там которая гимнастка вовсе не голая, на ней одежды такие, что плотно к телу прилегают, чтобы фокусы всякие делать, гибкая она как змея.

- Змея и есть! - подхватила прачка: - своими гибкостями моему Стешику всю голову заморочила, он туда уже седьмой день ходит на нее зенки свои бесстыжие пялит! Она поди демонические ритуалы по ночам творит, жаб в кипятке варит и потом слюной на души праведные морок наводит! Вот и пропадают наши девки! Поди она еще в их крови купается и …

- Бабьи сказки, - отмахнулся стражник у стойки: - а девки эти небось к любовникам сбежали. Весна же на дворе, кровь играет. А ты бы язычок прикусила с такими-то обвинениями, была бы в силе Святая Инквизиция – они бы сперва тобой заинтересовались, да на правеж поставили. Знаешь что за лжесвидетельство бывает?

- Дак а я чего? Я ничего! – тут же дает попятного прачка: - я не видела ничего, это я только что люди на базаре судачат говорю. Сама-то я цельными днями белье стираю, мне и головы поднять некогда.

За угловым столом расположилась компания студентов Академии — судя по потрёпанным мантиям и красным глазам, прогуливали занятия после вчерашней попойки.

— Слыхали, Теодор фон Ренкорт вчера на дуэль Маркуса вызвал! — возбуждённо шептал тощий парень с прыщавым лицом. — Прямо во дворе Академии!

— Да ладно! — не поверил его приятель. — Магистры же запретили дуэли после того случая в прошлом году, когда тот третьекурсник огненным шаром в Башню зарядил! Скандалу было! Церковники приходили к ректору, ругались.

— Так они ночью за городом встречались! У старой мельницы! Я сам видел — Теодор такой огненный вихрь создал, что Маркус аж на задницу сел от страха!

— А из-за чего подрались-то?

— Да из-за девки, из-за кого ж ещё! Той рыжей, Алисии. Маркус при всех сказал, что она с ним на весеннем балу танцевать будет, а Теодор услышал…

Лео почувствовал, как внутри всё похолодело. Алисия. Из-за неё дрались. Он сжал тряпку так, что костяшки пальцев побелели. Сглотнул, помотал головой, достал из-под стойки тряпку и быстро протер полированную деревянную поверхность, стараясь не думать ни о чем.

У дверей расположились двое торговцев, только что вернувшихся с дороги.

— В Проклятых Землях опять неспокойно, — говорил один, отряхивая дорожную пыль с плаща. — Ехали мимо заставы Чёрного Камня — там гарнизон утроили. Солдаты говорят, по ночам странные звуки слышат, будто кто-то под землёй копает.

— Демоны, не иначе, — перекрестился второй. — Говорят, они там гнёзда свои восстанавливают после последней войны.

— Да какие демоны! — встрял бывалый наёмник. — Я те земли вдоль и поперёк исходил. Обычные твари там водятся — волки мутировавшие, да пауки размером с телегу. Противно, но не более того.

— А костяные поля видел? — спросил торговец. — Где кости так и торчат из земли, белые такие, будто вчера обглодали?

— Видел. И что? После любой большой битвы такое остаётся. Природа потом своё возьмёт, затянет всё травой.

Тем временем прачка переключилась на более приземлённые сплетни.

— А вы слышали про жену пекаря Отто? Застукала его с той молоденькой помощницей прямо в пекарне! На мешках с мукой!

— Да что вы! — ахнула её соседка. — И что дальше?

— А что дальше — скалкой его огрела так, что он три дня с повязкой на голове ходил! А девку ту взашей выгнала, теперь та в «Золотой лилии» работает, если понимаете, о чём я…

— Понимаем, понимаем, — закивали слушательницы.

За стойку ввалился здоровенный кузнец Франц — тот самый, чья дочь связалась с сынком Линдберга.

— Эля мне, парень! Большую кружку! — рявкнул он Лео. — И чтоб полная была а не как в прошлый раз!

Пока Лео наливал, кузнец повернулся к залу.

— Если ещё раз увижу этого щенка Линдберга возле моей Гретхен — голову откручу! — прогремел он на всю таверну. — Пусть папаша его богатый хоть золотом обложится!

— Успокойся, Франц, — миролюбиво сказал сапожник. — Пять золотых — хорошие деньги. Дочке приданое будет.

— Приданое! — взревел кузнец. — Да она теперь с брюхом! Кто её замуж возьмёт?

— Найдётся жених, — философски заметил стражник. — За пять золотых и не на такое согласятся.

В дверях появилась Маришка, которая сложила полные белые руки на груди.

— Лео! — крикнула она. — Вильгельм зовёт, мясо довезли, разделывать надо!

Лео с облегчением оставил стойку — обычно он с удовольствием слушал все эти сплетни, но сейчас ему стало тяжело. Наверное из-за слухов про Алисию и дуэли из-за неё. Он представил, как она танцует на весеннем балу — в красивом платье, с распущенными волосами, смеётся… И танцует не с ним. Никогда не с ним. Даже в его мыслях.

Спускаясь в подвал, он услышал, как кто-то из студентов рассказывает:

— …а потом магистр Морау как заорёт: “Если ещё раз кто-то попытается вызвать демона в учебной аудитории, я лично его к демонам и отправлю!” Вы бы видели лицо того первокурсника!

Кто-то из приятелей студизиоса засмеялся дребезжащим смехом.

В подвале, разделывая свиную тушу под руководством Вильгельма, Лео думал о том, что где-то там, за стенами таверны, продолжается другая жизнь. Жизнь, где студенты дерутся на магических дуэлях из-за девушек, где аристократы соблазняют простолюдинок, где в Проклятых Землях, может быть, и правда просыпается древнее зло.

А он стоит по локти в крови и жире, режет мясо для тех, кто может позволить себе жить той, настоящей жизнью. И единственная его тайна — способность, за которую его сожгут на костре быстрее, чем он успеет сказать «матушка!».

Нокс, который весь день просидел в углу подвала, наблюдая за работой хозяина, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Лео. В янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или Лео это только показалось.

— Эй, не спи! — рявкнул Вильгельм. — Рёбра отделяй аккуратнее, не порть мясо!

Лео встряхнулся и вернулся к работе. День был в самом разгаре, а впереди ещё ждал вечерний наплыв посетителей, когда сплетни польются рекой вместе с элем, и он снова будет стоять за стойкой, слушая о чужих жизнях и мечтая о своей — той, которой у него никогда не будет.

Глава 5

Глава 5

Дни сменялись днями, сменяя друг друга в нескончаемом потоке, с утра до поздней ночи Лео был в трактире, руки быстро научились двигаться так же ловко, как у любого взрослого работника. Никто не давал ему никаких поблажек и в начале ему было очень тяжело. Тяжело вставать ни свет ни заря, потому что к тому моменту как постояльцы продерут глаза нужно не только на ногах быть, но и печь растопить, котелок мясной каши или похлебки сварить, за свежим хлебом сбегать, помочь Маришке в зале, выкинуть мусор и воды натаскать на день. И это только с утра! Первое время он уже к обеду еле ноги таскал, а уж вечером и вовсе из сил выбивался. Все, на что его хватало, когда он приходил домой – упасть в свою кровать и мгновенно забыться глубоким сном без сновидений. Для него самого это ощущалось так, как будто придя домой он ложится в кровать, закрывает глаза, прижимает к себе кота Нокса и … тут же открывает глаза, потому что его будит матушка, ведь часы на ратуше уже пять пробили.

Всё было как по кругу: ещё до рассвета заползти на кухню, выгребать золу, складывать поленья, раздувать огонь, бегом в пекарню, бегом за водой, бегом везде. Запах жира, дыма и тяжелый пропитой дух таверны впитывался в одежду и кожу. Каждый день с утра до вечера суета, беготня, крики гостей, тяжёлая рука Вильгельма на плече: «Пошевеливайся, парень, не время рассиживать!» И где-то всегда рядом крался Нокс — его янтарные глаза блестели то из-под скамейки в кухонном углу, то откуда-то с верхних полок или вовсе заглядывали из окна.

Дни сменялись днями, и никто не давал ему никаких поблажек, но почему-то ему становилось легче. По чуть-чуть… так, например он заметил, что стал легче вставать и теперь уже просыпался заранее, еще до того, как часы на ратуше пробьют пять и легкая рука матери тронет его за плечо «просыпайся сынок, уже время». Между утренним штурмом кухни на завтрак и ужином он успевал не только крутиться как белка в колесе, но и перекинуться несколькими словами с наемниками, которые уже привыкли к нему, поболтать с Маришкой, даже поиграть в шахматы со старым ворчуном Гракхом, который обычно сидел в углу за шахматной доской, нянча свою пинту эля. Кот Нокс вписался в атмосферу «Трех Башен» как родной, видимо искренне считая это заведение частью своих владений и если сперва трактирщик Клаус ворчал, увидев его что «блохастым на кухне не место», то после того, как Нокс предъявил ему здоровенную крысу, которую он задушил в кладовой, все вопросы к четвероногому отпали. Крысы и мыши действительно досаждали кладовой трактира, несмотря на все старания владельца, так что посильная помощь Нокса была очень кстати. Клаус даже распорядился поставить кота «на довольствие», то бишь наливать ему немного молока в старую миску из обожжённой глины с синей полоской и отбитым краешком.

Маришка та и вовсе души в Ноксе не чаяла и тайком от Клауса подкармливала его «бедняга, совсем худенький, одни глаза остались» - то кусочек мяса ему положит, то рыбки хвостик, так что можно было сказать, что кот устроился в таверне получше чем сам Лео. И кстати уж что-что, а худым Нокс вовсе не был. Разве что, если с самой Маришкой сравнивать.

В «Трёх Башнях» теперь задерживалось всё больше наёмников: в зале было тесно от оружия, пыльных плащей, звона монет и тяжёлых голосов. Среди них выделялся один — коренастый, со шрамом на щеке, плешивый, с густыми нависшими бровями, по прозвищу Бринк Кожан. Он щурился на Лео с самого начала; то плечом как бы невзначай толкнет, то подножку подставит, когда он с полным подносом на кухню возвращается от столов, то зацепится словом, то бросит поддельно-шуточное:

- Ну что, магикус-повар, наколдуешь мне кружку эля потемнее?

А иногда прохаживался и по девушкам: особенно — по Маришке. Мог пройти мимо, бросить:

- Эх, Маришка, руки у тебя такие белые… на ноги бы взглянуть. Давай-ка мы тебе юбчонку-то вздернем, да поглядим! Уж очень народу любопытно, везде ли ты такая гладенькая! – его приятели, все как один наемники – громко хохотали в ответ на его шуточки.

Девушка привычно отмахивалась, иногда нервно хихикала, но однажды подошла позже к Лео и сбивчиво прошептала:

- Смотри, если что – позовешь Вильгельма или самого Клауса, достал уже этот выпивоха!

Лео только кивнул. Он бы и сам заступился, да толку с него, он худой да невысокий, магии в нем даже на Первый Круг нету, что он этому Бринку сделать может?

После работы Лео торопился домой — мимо реки, мимо верфи, мимо булочника, где Сойка, веснушчатая девка что подрабатывала у Отто – раздавала немного хлеба нищим, чтобы благодать снизошла.

Дом встречал сдержанной тишиной, запахом лекарственных трав, тем особым запахом, который царит в помещении если там лежит больной человек. В этот вечер отец лежал на боку, рука его вздулась и чернела у локтя, из-под бинта проступило что-то сукровичное, стоял дурной запах, как будто покойник в доме. Отец дышал тяжело, иногда бредил. Мать сбивала чёлку платком, шептала молитвы под нос, подмешивала лечебные травы в воду, делала примочки, хотя сама знала — от этих компрессов мало толку будет.

Как-то вечером пришёл знахарь. Посмотрел, покрутил голову, буркнул, что рана не чистая и что, если не заплатить целителю — рука совсем сгниет. И ладно бы сгнила одна рука, но горячка нападет и сгорит человек, целиком. А руку в таких случаях отнимать надобно. Нет денег на целителя – он может руку отнять, аккуратно по локтевому суставу, всего-то пять серебряных возьмет, а через месяц уже все заживет.

- Не дам себе руку резать. – сказал отец глухим голосом, глядя вниз: - как я работать буду без руки-то? Нахлебником сидеть? У меня семья.

Знахарь только носом покрутил. Сказал, что гниль далеко зашла, теперь даже если целителя вызвать, магикуса – и то могут не излечить. И что целители из Храма Святой Бенедикты за полное излечение по золотому берут. Потому как обычное заклинание восстановление гниль не берет и кости не вправляет. Тут надобно в три, а то и в четыре этапа заклинания накладывать, с магическими кругами и с зельями алхимическими, а это все денег стоит. Так что пусть не упирается, лучше уж без руки остаться чем совсем сгнить.

Отец выругался и знахаря прогнал, сказал, что тот шарлатан и мошенник, и чтобы ноги его в доме больше не было и еще много обидных слов… и как только сил у него хватило так громко ругаться? Знахарь обиделся и ушел, сказав, что они все невежды, а отец – грубиян. У выхода придержал дверь и о чем-то пошептался с матушкой. С тех пор и не появлялся.

Быт семейный теперь был совсем иной. Мама почти не пела для Мильды, хоть та и пыталась храбриться, чинить куклу или собирать обрезки ткани для нового лоскутного покрывала. По вечерам, когда отец как-то засыпал, матушка сдавалась; в полутёмной кухне замирала, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене, словно там была дверь в спокойную жизнь. Лео видел, как с каждым днём у неё убывает сил — синяки под глазами темнели, пальцы становились костлявей.

Сестра пыталась храбрится, играла на улице с девочками, по вечерам гладила Нокса и шептала ему в шёрстку тихие слова - «Если папа поправится, я испеку ему пирог, самый большой!». Иногда поздно вечером, думая, что не слышно, тихонько плакала в подушку.

Перед сном все чаще и чаще до Лео доносился материн всхлип или еле слышная молитва у двери — «Господи, пожалей да не забери, дай ему поправиться, не за себя прошу, но за мужа своего, человек он добрый, богоугодный…» И каждый раз что-то внутри сжималось до слез. Но слёзы — не помощь.

В трактире жизнь продолжала идти своим чередом, Бринк вел себя так же развязно, как и всегда, однажды при всех хлопнул Маришку по ее округлому, упругому заду, да так, что та выронила кувшин и убежала на кухню в слезах. Лео аж побледнел от злости, толстый Вильгельм вышел из кухни, как был в кожаном фартуке, вытер руки грязной тряпицей и рявкнул:

- Чтобы девку не забижали тут, уроды! Кожаный! Ты чего вытворяешь?!

Бринк только хмыкнул: - Да что я, я ж не к девке лезу, а так, хорошего настроя для! Тут же трактир, а не институт благородных девиц!

Так никто ничего и не сделал, да и что тут сделаешь, Бринк пусть и дрянь-человек, а все же наемник из «Черных Пик», под самим Куртом Полуночным Волком ходит, с ними барон Хельмут уговор сладил чтобы город охраняли в нынешние смутные времена. А что Маришка? Маришка так, девка трактирная, конечно, не совсем пропащая, но и в благородные дейны не годилась. Кто за нее вступится? Так, слова в зал бросили, чтобы совсем берега не путали и все. Маришка потом просила Лео вместо нее наемникам еду да эль приносить, чтобы не приставали, а за это обещала на кухне помогать.

Вечер дня выдался особенно тяжёлым — отец бредил, мать не отходила от кровати, Мильда весь вечер дулась и ничего не ела, угрюмо сидела и пялилась в угол, сам Лео тоже чувствовал себя неловко, вроде бы и нужно помочь, но чем? Всю ночь он маялся, прислушиваясь к тяжелому дыханию отца и редким всхлипам матери. Конечно же матушка перестала шить, даже деньги пришлось вернуть что в залог за платья получили… две и три серебряных монетки, которые сейчас очень бы пригодились. Единственным добытчиком в семье остался Лео, а потому несмотря на то, что он не выспался, несмотря на тяжесть во всем теле – он буквально выдернул себя из кровати, преодолевая усталость и прямо-таки болезненное желание упасть и закрыть глаза.

Утро. Нужно вставать. Нужно идти в трактир. Ему еще повезло что старый Клаус его семью знает и на работу взял, а так – что бы они сейчас ели? Матушка целыми днями у постели отца, когда ей работать? Да и не сможет она в таком состоянии… хорошо хоть Мильда забылась, заснула под утро, а то тоже маялась. Осторожно, чтобы не разбудить сестру, - он накинул рабочую одежду и собрался уже было выходить, но его окликнула матушка. Попросила, чтобы он хлеба домой купил и мяса кусочек в трактире достал – бульона сварить. Может еще сыра овечьего, потому что закончился у них сыр. Лео кивнул. Вильгельм был строг и суров, никакого спуску ему не давал, но кусочек мяса у него он, наверное, мог выпросить. В крайнем случае – купить, потому что у мясника на рынке в мясном ряду нормальное мясо втридорога продадут, а вот в родной таверне не обманут.

Быстро управившись с утренним штурмом постояльцами кухни, натаскав воды и выкинув мусор – он выпросил у Вильгельма кусок мяса с косточкой для бульона. Повар не стал вставать в позу или читать нравоучения, видать Лео уже стал своим в «Трех Башнях», так что в ответ на просьбу он молча рубанул топором по деревянной колоде и подвинул отрубленный кусок плоскостью стального лезвия к нему.

- Возьми. С косточкой. Со спины кусок самое то будет. – сказал повар, поднимая топор снова: - тут и кость хорошая, и мясо мягкое. Слыхал – жаркое на косточке готовят? Это для благородных дейнов самое то… - он хэкнул, с силой опустив топор вниз, отрубая следующий кусок: - для супа чуть хуже. Тебе бы говядинки постной, да нету у нас нынче, только свинина. На следующей неделе обещали четверть телки молодой привезти, тогда приходи, отрублю кусок.

- Благодарю, дейн Вильгельм, - Лео поспешил завернуть кусок мяса в пергаментную бумагу и перевязать бечевкой для удобства и сохранности: - а во сколько это мне обойдется? Сейчас денег у меня не то чтобы много, но из моих заработанных можно…

- А ни во сколько. – хмыкнул повар, придержав топор внизу и многозначительно посмотрел на Лео: - ты же свой теперь. Бери свой кусок мяса и дуй до дому пока завтрак кончился, а ужин ишо не начался. Эту стрекозу Маришку попроси, чтобы подменила за стойкой, неча ей лясы на улице точить. Беги, беги домой, матери своей мяса принеси, пусть батьке бульона сварит. – и Вильгельм похлопывает его по плечу своей рукой, больше похожей на толстый мясной окорок. На самом деле Лео догадывается почему Вильгельм так легко отдал ему кусок мяса… старый Клаус в последнее время не так уж и часто бывал на кухне, да и за стойкой появлялся только после обеда, ближе к вечеру, когда основной поток денежных клиентов шел, когда эль лился рекой в испущенные жаждой глотки посетителей, а серебрушки с медяками – капали в карман владельца таверны. С утра же и до обеда таверна была в полном распоряжении и управлении повара Вильгельма и пухленькой Маришки. Лео не раз замечал, что повар мог отложить себе в сумку какие-то продукты, особенно это касалось колбас и мяса. Маришка же довольствовалась тем, что таскала домой объедки со столов и то, что было приготовлено, но не куплено – остатки каши и зачерствевшие горбушки хлеба. Как-то раз один торговец цельного поросенка заказал, а поел чуть, так она домой всего порося считай и унесла. Владелец таверны, старый Клаус словно бы этого и не замечал, основной доход ему приносила торговля вином, светлым элем и темным пивом, да сдача комнат на втором этаже на постой. То ли он знал, что повар и Маришка его понемногу обносят и глаза на то закрывал, то ли не знал вовсе. Лео все это не очень сильно нравилось, в конце концов Клаус его на работу взял и по-доброму ему бы быть старику Клаусу благодарным за то, что дал такую возможность, особенно когда в семье больше зарабатывать некому. Однако же и выдавать повара или Маришку он не собирался, не его ума это дело, видать так тут заведено. Потому он и делал вид что ничего не замечает. Но после сегодняшнего… когда Вильгельм вот так просто выделил ему кусок мяса… Лео был уверен, что старый Клаус про это мясо не узнает. И опять-таки по-хорошему нужно было бы самому на рынке тогда мяса купить за свои деньги или там у Клауса вечером попросить… но хорошее мясо стоит дорого, может и по серебрушке за фунт. А у его семьи весь доход сейчас – его заработок в таверне, жалкие пять серебрушек в месяц, плюс питание. И это неплохо, вон Маришка почитай в два раза меньше получает, ему Клаус за экономию дров и скорость готовки платит, так сказать за Дар. Был бы он полноценный магикус…

Лео чувствовал себя странно. С одной стороны, так здорово что он кусок мяса бесплатно получил, что у него дома и бульон будет и на доходе это не сильно скажется, а тут еще Вильгельм намекнул что как говядина на следующей неделе придет – чтобы тот обратился и повар ему еще мяса отрубит. А с другой стороны, было слегка не по себе, как будто это он старого Клауса обманывает.

- Спасибо. – говорит он склонив голову и опустив взгляд вниз, в пол: - спасибо, дейн Вильгельм. Мне… батьке и правда очень суп нужен. Чтобы восстановиться.

- Оно конечно. – кивает толстяк, вытирая руки тряпицей, которая свешивается с пояса сбоку от его кожаного фартука: - суп первое дело если болеешь. Организму твердую пищу переварить трудно, а суп самое то. Маришка! – рявкает он и на кухне тотчас появляется пухленькая и веселая девица, имеющая крайне разбитной вид и помятую прическу.

- А ну хватит с солдатами миловаться! – командует повар: - посиди за стойкой с утра, пусть наш магикус домой сходит, мяса отнесет, чтобы мать его суп приготовила.

- Вот еще! – фыркает Маришка и кокетливо поправляет прическу, бросает быстрый взгляд на Лео: - вот ежели скажет что я – красотка, так и посижу. А так…

- Хватит из себя королевишну строить, стрекоза. Дело серьезное. Иди за стойку, а я на ужин жареху соображу, нынче вечером торговцы из Бедуйниц прибудут, опять все сметут…

- Как же помню. – подбоченивается Маришка: - такой там еще красавчик смуглый, из далеких земель на юге, где Мавритания и Королевство Оз. Все на меня глазами своими стрелял, пока этот придурок Бринк ему челюсть набок не свернул. Вот же пакость какая, вечно он все испортит! – она топает ногой и снисходительно смотрит на Лео: - ну так и быть, юный магикус, посижу я за стойкой, ступай, да только не задерживайся нигде! Мне еще вечером между столами порхать, а там порой не протолкнуться!

Лео благодарит Маришку и Вильгельма. Вот вроде и хорошие люди, думает он, а старину Клауса обманывают. А может и не обманывают. Может быть у них с ним уговор такой, мол вы с утра сидите и до обеда, а я только в обед выхожу, вот за то и распоряжайтесь кухней. Если что надо – берите. Вот они и берут. А значит и ему кусок мяса выдали не просто так… а считай, как оплату, да? В глубине души Лео подозревал что все не так, но сейчас он предпочел об этом не думать. Какая разница, главное, что он мяса добыл и не потратился, а то если бы на рынке покупал, то одну пятую от месячного заработка оставил бы… а как тогда семье из четырех человек прожить до конца месяца? Тем более что лекарства покупать надо, а если целителя приглашать, то и вовсе в копеечку все встанет. Нет у них денег на целителя…

Он выходит в зал, кивает головой старику Гракху, здоровается со знакомыми постояльцами и толкает дверь таверны. Наконец он на улице, а его плечо оттягивает его старая холщовая сумка с куском мяса, завернутым в пергаментную бумагу и стянутым тонкий бечевой. Он чувствовал гордость от того, что смог достать мяса, причем хороший кусок и при этом даже не потратил денег. Матушка будет довольна, подумал он, глядишь и отцу легче станет. А кусок порядочный, так что и Мильна сможет досыта мягкой свинины поесть, чем не праздник. И кстати, хлеба нужно купить и сыра. Ладно хлеба, хлеба можно в пекарне купить, а вот за сыром он на рынок сходит, благо по пути.

На рынке воздух был насыщен запахами и событиями, толчея, зазывающие выкрики торговцев, звонкий смех какой-то девицы слишком уж легко одетой, флиртующей с каким-то ландскнехтом в мягком берете с ярким изумрудным пером. Запахи специй и жаренного мяса, свежей выпечки и чего-то еще. Лео быстро расправился с покупками, когда вдруг заметил яркие, огненно-рыжие волосы и его сердце пропустило удар. С такими волосами в толпе могла светиться только она…

Он попытался свернуть вбок, спрятаться между рядами овощных прилавков, но она уже заметила его и помахала рукой, приветствуя. Он вынужденно взмахнул рукой ей в ответ, чувствуя неловкость за свою рабочую одежду и … запах. Он же весь пропах таверной, запахом прогорклого масла и смрадом пролитого эля, так сказать ароматом «Трех Башен». Тем временем она уже оказалась совсем рядом, легко ступая по камням городской мостовой.

- Лео! — её голос прозвучал неожиданно тепло, словно они виделись вчера. — Куда пропал? Сперва я думала, что ты в библиотеке ночуешь, а теперь тебя вообще не видно! Что случилось? Решил что слишком образован и все уже знаешь и так?

Лео опустил глаза, заёрзал на месте.

- Просто… Мне было нехорошо. Со здоровьем не очень… домашние дела, папа болеет… - выдавил он из себя.

- Ты бы хоть записку оставил! Или передал через кого-нибудь из наших, - мягко упрекнула она его: - про твои вопросы по энергетическим кругам Марта спрашивала, думала, ты ворчать придёшь что она все неверно поняла. Кстати! Она же Первый Круг Воды взяла! На целительский факультет переводится.

Смутившись, он пожал плечами, стараясь не смотреть ей в лицо, потому что ее лицо было слишком красивым, слишком идеальным и было слишком близко.

- Всё наладится. Может… потом, как-нибудь, вернусь, если получится… - пробормотал он, изучая мыски своих ботинок и остро чувствуя, что он одет неряшливо, еще и сумка эта дурацкая на плече, с мясом…

Алисия же улыбнулась ему открытой улыбкой, словно солнцем озарило все вокруг: - Если хочешь, - сказала она: - заходи завтра в городскую библиотеку. Посидим, поговорим про новую статью магистра фон Ланге, или просто чай попьём там рядом чайный домик есть неплохой. Хорошо?

- К-конечно. – ответил он, сгорая от стыда. Домой, срочно домой!

Глава 6

Глава 6

Лео лежал в своей кровати, уставившись в темный потолок, где танцевали тени от догорающей свечи. Сон не шёл — в голове снова и снова звучал голос Алисии: «Заходи завтра в городскую библиотеку. Посидим, поговорим…» Он перевернулся на бок, потом на другой. Нокс недовольно мяукнул, когда его в очередной раз потревожили, и перебрался в ноги, где и лег, придавив его своим тяжелым телом. Замурчал, затарахтел, согревая ноги.

Это же почти свидание? Он и она вдвоем в библиотеке… там по будням и не бывает почти никого, это же городская библиотека, указом короля доступная для всех. В академической постоянно толпы студентов, а в городской обычно и не бывает никого, разве что по выходным кто ходит.

Нет, конечно, нет, о чём он думает. Просто дружеская встреча. Она из жалости позвала, не более того. Но сердце упрямо колотилось быстрее при одной мысли о завтрашнем дне.

Едва забрезжил рассвет, Лео уже был на ногах. Тихо, чтобы не разбудить домашних, он спустился на кухню и принялся умываться холодной водой из кувшина. Тёр лицо и шею до красноты, пытаясь смыть въевшийся запах таверны. Потом долго расчёсывал непослушные волосы деревянным гребнем, смочит их водой, пригладил.

Из старого сундука достал свою лучшую рубашку — ту самую, в которой ходил в Академию. Правда, на манжетах уже протёрлась ткань, а воротник пожелтел от времени, но это было лучшее, что у него было. Штаны тоже академические, только заплатка на колене выдавала их возраст.

- Рано ты сегодня, — раздался голос матери. Она стояла в дверях, кутаясь в шаль.

— В таверну пораньше нужно, — соврал Лео, не поднимая глаз.

— А чего разоделся-то?

— Да так… Постирал вчера рабочее, не высохло ещё.

Мать кивнула, но во взгляде мелькнуло сомнение. Она подошла ближе, поправила ему воротник материнским жестом.

— Ты бы поел хоть. – сказала она озабочено оглядев его с головы до ног.

— Не голодный. В таверне поем. – мотнул он головой. Выскользнул за дверь раньше, чем она успела что-то ещё спросить. На пороге обернулся — в глубине комнаты, в полумраке, виднелась фигура отца на кровати. Тяжёлое дыхание разносилось по всему дому. Острый укол совести пронзил грудь. Отец умирает, а он… на свидания собрался.

В «Трёх Башнях» уже вовсю кипела работа. Вильгельм рубил мясо, Маришка протирала столы, она весело подмигнула ему.

- О, явился, дейн магикус! — гаркнул повар: - Чего так вырядился? На смотрины идёшь? Аль жениться собрался?

- Дейн Вильгельм, — начал Лео, стараясь говорить уверенно, — мне бы сегодня отлучиться нужно. После обеда. За лекарствами для отца, на рынок дальний, там дешевле. – он опустил взгляд. Врать было неловко и неприятно, но ему нужно было повидать Алисию! В конце концов он столько работает, он помогает семье и матушке, он ничего для себя не делает… а посещение библиотеки бесплатное, просто в залог серебрушку оставить на входе и все. Толстяк Вильгельм прищурился, но кивнул: - Ладно. Только к ужину вернись, наёмники новые прибыли, помощь нужна будет, опять все выжрут как демоны голодные, прости господи.

Городская библиотека располагалась в старом здании бывшей ратуши, с высокими стрельчатыми окнами и потемневшими от времени дубовыми дверями. Лео остановился на пороге, разглаживая рубашку и пытаясь унять дрожь в руках.

Внутри пахло старой бумагой, кожаными переплётами и воском. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, расцвечивая пыльный воздух разноцветными бликами. За длинными столами сидели несколько студентов и пожилой священник, углубившийся в какой-то фолиант.

И там, у окна, сидела она. Волосы собраны в простую причёску, зелёное платье без излишних украшений, перед ней — стопка книг. Когда она подняла голову и улыбнулась ему, Лео почувствовал, как земля уходит из-под ног.

- Ты пришёл! — Алисия отложила перо. — Я уж думала, не придёшь. Садись, я как раз нашла тот трактат фон Ланге, о котором говорила. Удивительно что в городской библиотеке он есть, а в Академии днем с огнем не найдешь, постоянно на руках.

Лео неловко опустился на скамью напротив. Она пододвинула к нему книгу, их пальцы на мгновение соприкоснулись. От этого прикосновения по руке пробежали мурашки.

- Смотри, он тут пишет о природе магических потоков… говорит что излишнее напряжение каналов играет свою роль в усложнении фокусировки энергии… - Алисия углубилась в объяснения, а Лео смотрел на неё и не слышал ни слова. Как солнце играет в её волосах, как морщится нос, когда она сосредоточена, как она закусывает губу, обдумывая сложную мысль.

- …вот я и решила у тебя спросить… Лео? Ты меня слушаешь?

- А? Да, конечно! Потоки, да… фокусировка!

Она рассмеялась — легко, звонко. Вскочила на ноги.

- Ты же совсем не слушаешь! Это потому, что не завтракал еще, да? Давай лучше чаю попьём, а то от всех этих формул голова кругом. А потом и поучимся …

Они перешли в маленькую комнату при библиотеке, где можно было выпить чаю. Алисия рассказывала о новостях Академии, о том, как профессор Морау устроил разнос студентам за неудачный эксперимент, как Марта наконец-то взяла Первый Круг и что ее таки взяли на факультет целителей в Магенбурге приняли, третьего дня письмо пришло. Так что Марта теперь к путешествию готовится и у папеньки разрешения испрашивает, потому как путь дальний, а времена нынче неспокойные, чтобы юную благородную дейну за тридевять земель отправлять.

Потом Алисия вдруг вспомнила как они в детстве, когда ее отец еще не стал главой торговой гильдии и не разбогател на продаже ковров, жили по соседству. Как играли все вместе с соседскими мальчишками, которые дразнили ее «замарашкой». Я и правда тогда замарашкой была – говорит она, поправляя прическу, целыми днями в пыли возилась. А ты меня защищал, не помнишь? Лео смущенно чесал в затылке, говорил, что и не помнит путем, хотя на самом деле все помнил. Кто бы мог тогда подумать что из той веселой и дерзкой девчонки с поцарапанными коленками и вечно грязными волосами вырастет такая красавица?

- А помнишь, как мы в детстве играли в волшебников? — вдруг спросила она. — Ты был славным рыцарем, а я — доброй феей.

- Ээ… давно было. – отговорился Лео, хотя и это тоже помнил. Алисия тогда была езе просто Лизкой и дралась за свое право быть доброй феей всерьез, размахивая здоровенной палкой, которую она называла «магическим жезлом». На взгляд Лео эта палка больше была похожа на дубинку чем на жезл, но и «рыцарский меч» у него в руке тоже был всего лишь кривой веткой, так что…

На мгновение повисла тишина, погрузившая их в воспоминания. Они смотрели друг на друга, и Лео подумал, что, может быть, может быть…

- Штилл? Леонард Штилл? Вот так встреча! Привет, дурилка! – раздался голос сзади.

Лео обернулся. В дверях стоял Густав — тощий очкарик с их курса, вечно всюду сующий свой длинный нос.

- Привет, Густав, — нехотя отозвался Лео.

- А я думал, ты учёбу бросил! — Густав подошёл ближе, поправляя очки. — Все говорят, ты теперь в «Трёх Башнях» работаешь. Посуду там моешь или полы подметаешь? Ой, благородная дейна Алисия! Прошу прощения что прервал вашу учебу…

Кровь отхлынула от лица Лео. Алисия удивлённо посмотрела на него, нахмурилась, сдвинув брови к переносице: - Что он имеет в виду? Лео, ты ушёл из Академии? Когда?

Слова застряли в горле. Он открыл рот, закрыл, сглотнул. Густав продолжал трещать:

- Извините, благородная дейна, вот уж три недели как ушёл. Все только об этом и говорили — мол, сын плотника не потянул благородное искусство магии. А кто-то из старшекурсников, кто в Верхнем Городе часто бывает в таверне его видел, вот и сказали. Оно и понятно, наш Лео пока даже Первого Круга не открыл, у меня вот уже скоро Второй будет! – Густав горделиво расправил плечи и бросил взгляд на Алисию, будто ожидая ее одобрения и восхищения: - или вот вы, благородная дейна Алисия! У вас уже давно Второй Круг, вам бы в Университет столичный, чего вы с нами свой талант губите…

- Почему ты не сказал? — тихо спросила Алисия, глядя на Лео. В её глазах было непонимание и… разочарование?

Лео вскочил так резко, что опрокинул чашку. Горячий чай растёкся по столу.

- Я… Простите… Мне нужно идти… - выдавил он, краснея. Выбежал из библиотеки, не разбирая дороги. За спиной Алисия что-то произнесла ему вслед, но он не слышал. Только бежал по улицам, пока не остановился, задыхаясь, у какого-то фонтана. Прислонился к холодному камню, закрыл глаза. Какой же он идиот. Думал, что сможет притвориться прежним хоть на час. Что она не узнает о его позоре. Сын плотника и ткачихи. Она – дочка главы торговой гильдии Вардосы. Да, они росли вместе – какое-то время. Потом ее отец стал богатым, очень богатым. Даже побогаче некоторых высокородных.

На следующий день Лео работал как заведённый механизм. Таскал воду, мыл котлы, разносил еду — всё машинально, не поднимая глаз. В голове крутились вчерашние события. Выражение лица Алисии, когда она узнала правду…

После обеда, когда основной поток посетителей схлынул, дверь таверны открылась. Лео поднял голову от стойки, которую в сотый раз протирал, и застыл. На пороге стояла Алисия в тёмно-синем плаще, рядом — пожилая служанка.

- О-го-го! — присвистнул вечно пьяный Бринк с дальнего стола: - Смотрите-ка, парни! К нам в гости благородная дейна пожаловала! Никак мяса солдатского давно не пробовала?

Наёмники заржали. Кто-то крикнул что-то непристойное. Алисия будто не слышала. Она подошла к стойке, за которой замер Лео.

- Нам нужно поговорить, — сказала она тихо.

- Зачем вы пришли, благородная дейна? - прошептал Лео, сгорая от стыда: - Вам не место в такой дыре.

- Не говори глупостей. Я пришла, потому что вчера ты убежал, не дав мне ничего сказать. – сказала она. Оглядела таверну, стараясь не морщится от запаха прокисшего эля и дыма. Вздохнула, тонкими пальцами в белых перчатках – перебрала бусинки бирюзовых четок благочестия. Вскинула голову и взглянула ему прямо в глаза.

- Послушай, Лео. Я понимаю, почему ты скрывал. Стыдно, да? Думаешь, я тебя презирать буду?

- А разве нет? – с горечью ответил он вопросом на вопрос. Что такая как она – высокая, красивая, в дорогой одежде, чистая – может подумать о таком как он? Да у нее одни только перчатки на руках его двухмесячную оплату стоят, это не говоря о четках из драгоценной бирюзы, такие и вовсе за десять золотых можно купить. А он целыми днями вкалывает за гроши… и отец дома лежит больной.

- Дурак ты, Леонард Штилл. Неужели ты думаешь, что мне важно, где ты работаешь? Мы же выросли рядом. Я все та же Замарашка, глупый ты Лео. - она наклонилась ближе, понизив голос: - У тебя есть талант. Не такой, как у всех, но есть. Помнишь, ты единственный на курсе понял ошибку в теореме Краузе? Даже магистр признал твою правоту. Не все великие маги были практиками. Архимаг Себастьян вообще не мог создать ни одного боевого заклинания, зато его теоретические работы до сих пор изучают. Ты умный, Лео. Умный и добрый. Помнишь как меня в детстве защищал?

- Это … было давно.

- Ничего не давно. И не поздно всё исправить. Вернись в Академию. Я… я спрашивала у отца, он тебя помнит. Может стипендию от муниципалитета для тебя выправить, только экзамены нужно сдать.

-Я не могу. Семье деньги нужны. Отец…

- Знаю. Густав вчера всё рассказал, после того как ты убежал. – кивает она.

- Ого! Так благородная дейна не к нам пожаловала, а к поваренку Лео! – выкрикивает с места Бринк: - да ладно! Эй, дейна, пожалуйте за наш стол, ужо у меня то поболе чем у этого сморчка! Покажу что такое настоящая любовь солдата!

Алисия поморщилась, стараясь не обращать внимания. Ее служанка повернулась к наемникам и потянула ее за рукав.

- Госпожа Алисия, не место тут для благочинной девицы. Пойдемте уже…

- Библиотека открыта для всех. – сказала Алисия, не стронувшись с места: - Не только для студентов. Я бываю там по средам, после обеда. Если захочешь — приходи. Будем заниматься. Бесплатно. Подготовишься к экзаменам.

- Зачем вам это?

- Затем, что ты мой славный рыцарь из детства. И затем, что терпеть не могу, когда талант пропадает зря.

Она выпрямилась, обращаясь уже громче: - А теперь дайте мне горшочек вашего фирменного жаркого. Отец просил именно из «Трёх Башен» принести, говорит, лучше нигде не готовят.

Лео механически принялся накладывать жаркое в глиняный горшок. Алисия расплатилась, ее служанка взяла покупку и они направились к выходу. У самой двери она обернулась:

- По средам, Лео. Не забудь.

Дверь закрылась за ней. Несколько секунд в таверне стояла тишина. Все присутствующие смотрели на Лео.

- Ну ты даёшь, поварёнок! — заржал Бринк: - такая красотка, а ты стоишь как пень! Таких нужно за задницу сразу хватать, видно же, что она течет как сучка, значит хочет, чтобы ты ее приголубил в уголке. А ты чего моросишь? Завел бы на кухоньку, юбку задрал и прямо на мешках с мукой каак…

- Заткнись, — тихо сказал Лео, стискивая кулаки: - просто заткнись, Бринк.

- Чегось? Что ты там вякнул, щенок? – приподнял бровь наемник: - в себя поверил? Лучше эля плесни, пока мы твою подружку не обсудим хорошенько. Я тебе пару советов дам, малец, как лучше деваху пользовать чтобы она под тобой криком кричала…

Что-то внутри Лео лопнуло. Вся накопленная злость, стыд, отчаяние – как будто все это разом в голову ударило, аж в глазах помутнело. Он перемахнул через стойку и бросился на Бринка, бросился неумело, но яростно. Да, он не был здоровяком и не владел воинским ремеслом, но любой, кто вырос на улицах этого города обязательно умел бить, уж этому на улице в первый же день учат. Удар в нос! И еще!

- Ах ты… - Бринк вскочил на ноги, и отмахнулся от него. Сбил Лео с ног. Он попытался подняться, но Бринк пнул его в живот. Воздух вышибло из лёгких. Ещё удар, ещё… в глазах темнеет, в голове словно колокол бьет, а в душе черная-черная ярость… если бы он мог, если бы у него были силы… он вдруг перестал ощущать боль и почувствовал, как темный гнев поднимается из глубины его души… он их всех убьет. Всех до единого! И … тут удары внезапно прекратились и он – замер, прикрывая голову руками, ожидая… чего?

- Бринк!

Голос Курта Ронингера прогремел по таверне. Командир «Чёрных Пик» стоял в дверях, глядя на своего бойца тяжёлым взглядом.

- Что это такое? – спокойный, ровный голос. Несмотря на то, что Полуночный Волк не повысил тон ни на йоту – в таверне наступила тишина. Лео поднял голову, нашел своего противника помутневшим взглядом и увидел, что тот отступил назад и сглотнул. Побледнел.

- Он первый начал, командир!

- Первый напал на тебя? – лицо у Курта словно бы из темного камня было вырезано, ни одной эмоции, ни один мускул не дрогнул.

- Так и есть! Накинулся как бешеный, кулаками машет! А я ж… ну мы из «Черных Пик», у нас репутация! Никто не смеет бросаться на нас, а кто бросится – тот огребет!

- Так все было? – командир «Черных Пик» обвел взглядом таверну: - никто ничего сказать не хочет?

- В общем примерно так и было. – гудит рыжеволосый наемник, косая сажень в плечах: - Бринк, конечно, со своим языком поганым лезет везде, но паренек первым на него накинулся.

- Ты. – Курт Ронингер уставился на Лео своим холодным взглядом: - ты напал на моего бойца. Знаешь, что за такое полагается? Зачем ты напал на него?

- Да он! – задыхается от обиды Лео: - он! Я его не прощу! Он гадости про Алисию говорил!

- Серьезно, Бринк? – поворачивает голову командир: - ты говорил гадости? Как ты мог? Ай-яй-яй. Разве я не обучал тебя на курсах благородных дейнов как говорить не гадости, а приятности? Нет? А почему?

- Не обучали, командир. – ухмыляется Бринк: - как есть не обучали. Грамотам и манерам не обученные мы.

- Слышал, малец? – командир бросает взгляд на Лео: - не обучен он приятности и комплименты говорить. Потому что у нас не институт благородных дейнов, а рота «Черные Пики». А за то, что ты на моего бойца напал в военное время я бы тебя вздернул на ближайшем суку или вон на перекладине ворот. В мирное же высек кнутом как следует. Но у нас с вашим бароном уговор, так что на первый раз прощается. Вставай, хватит на полу валяться. И эля нам принеси.

- Как скажете… дейн Курт. – Лео медленно поднимается с пола и вытирает разбитый рот рукавом. В душе у него кипит ярость. Конечно, думает он, наемники наемников покрывают. Сволочь этот Бринк, вот бы ему силы… стать бы магом Третьего Круга и сжечь этого Бринка и всех его дружков что над его сальными шуточками хохотали…

- Бринк! А ну подь сюда! – повышает голос Курт Ронингем и как только наемник подходит к нему – коротко, без размаха дает ему кулаком в зубы. Бринк всплескивает руками, отшатывается и садится прямо на пол, лупая стеклянными глазами по сторонам в изрядном недоумении.

- Никто не смеет бить моих бойцов кроме меня. – говорит Курт и наклоняется к сидящему на полу Бринку: - и когда ты уже научишься свой поганый язык на привязи держать?

- Да я… - неуверенно начинает было наемник, но командир отмахивается от него рукой.

- Заткнись. Тебе бы язык вырезать вместе с мудями, так отличный солдат вышел бы. Клянусь, попрошу магикусов в столице ампутировать тебе и то и другое.

- Так у него вся сила в языке и мудях, командир! – весело кричит кто-то и таверна снова оживает, все хохочут.

Лео, шатаясь, идет в кухню, за новым кувшином темного эля. Вильгельм молча подает ему мокрую тряпку для разбитой губы.

Вечером, когда Лео вернулся домой, в комнате царила напряжённая тишина. У кровати отца стоял знахарь — тот самый, которого отец прогнал. Лео вопросительно глянул на матушку, пусть знахарь и не виноват, но все же отец его взашей выставил, почему он вернулся?

- Я достала деньги, — сказала матушка, не глядя ему в глаза. — На операцию. Дольше ждать уже нельзя, он может не выдержать.

Знахарь положил руку ей на плечо. Задержал дольше, чем следовало. И посмотрел на неё так… По-особенному, не так как прежде. Такие вот взгляды Лео в таверне порой ловил, когда тот же мерзкий Бринк на Маришку смотрел или на молоденьких служанок что за едой приходили… Мать отвела взгляд, нервно поправила волосы.

- Откуда деньги, мам? — спросил Лео, внутри у него что-то сжалось.

- Заняла. Мир не без добрых людей.

- У каких людей? Ростовщики без залога не дают…

- Не твоё дело! — резко ответила она: - и не до того сейчас. Главное сейчас - отца спасти.

Лео видел, как знахарь смотрит на мать. Как она избегает его взгляда. Мать всё ещё красивая женщина, несмотря на годы и усталость. Высокие скулы, тонкие черты, фигура сохранилась… Нет. Нет, не может быть. Он гонит прочь гадкие и отвратительные мысли.

- Дайте ему это, — знахарь протянул матери склянку с мутной жидкостью. — Снотворное. Чтобы не дёргался во время процедуры. Ампутация – дело серьезное, не каждый это может сделать. У некоторых прямо на столе кончаются, а у меня никто еще не помер. Почти никто.

Мать заставила отца выпить зелье. Тот пытался сопротивляться, но сил почти не осталось. Вскоре он забылся глубоким сном, его лицо наконец разгладилось, стало ровным, безмятежным. Лео подумал, что он уже и забыл, как выглядит отец без этой постоянной гримасы страдания на лице.

Знахарь закатал рукава. Достал из сумки инструменты — пилу, острый нож, жгут. Всё это было старое, но чистое. Мильда, увидев приготовления, зажала рот руками, но все равно у нее вырвался короткий всхлип.

- Девочку уведите, — коротко бросил знахарь: - пациента на стол.

- Мильда, ступай к соседям, — сказала мать: - с Боней поиграешь.

- Не пойду! Папке больно!

- Ступай, кому сказала!

Лео обнял сестру, вывел из комнаты. Она плакала, цепляясь за него.

- Папке больно будет? Это ведь очень больно, да? Лео!

- Нет, он спит. Всё будет хорошо. Ступай.

Но сам он не был уверен. Вернувшись в комнату, помог знахарю перенести тяжелое тело на стол, который матушка освободила и накрыла чистой простыней. Знахарь затянул жгут ниже локтя, закрутил короткой деревяшкой, закрепил деревяшку. Мать держала отца за плечи. Её губы беззвучно шевелились — молилась.

- Держите крепче, — приказал знахарь: - он, конечно, спит, но все же.

Он поднял короткий нож и наклонился над рукой. Работал он быстро и уверенно. Сначала разрез кожи, потом мышц. Как будто и не человека лечил, а свинью разделывал. Потекла кровь, но не потоком, а едва-едва, ручейком, жгут держал. Пила взвизгнула, впиваясь в кость.

- Не буду по суставу резать, было бы легче, но тогда он даже только плечом шевелить будет, - поясняет знахарь, орудуя пилой: - лучше сохранить ему культю ниже локтя, потом протез сделать, все лучше дополнительную степень свободы сустава иметь, чем обрубок. Считай только кисть и половину предплечья удалим, остальное все останется. Гниль выше не пошла, но весь организм ослаб. Эх, нужно было раньше резать… глядишь одним пальцем и обошлись бы…

Лео отвернулся, борясь с тошнотой. Мать побелела, но не отпустила. Знахарь продолжал работать, споро и аккуратно, одновременно что-то говоря. Леон понял, он говорит не потому, что ему выговориться нужно, он отвлекает их с матушкой от того что на столе происходит.

- Готово. - культю руки знахарь обработал какой-то вонючей мазью, туго забинтовал. Отец даже под снотворным застонал.

- Один в день менять повязки. Мазь эту накладывать, — знахарь протянул матери горшочек. — Если начнёт кровь течь сильно - зовите. Но должно зажить. Гниль я убрал. Завтра я приду, осмотрю его еще раз. Если все хорошо, то … - он покачал головой и произнес несколько слов молитвы, призывая богов помочь больному.

Уже собирая инструменты, знахарь наклонился к матери, что-то тихо прошептал ей на ухо. Она кивнула, опустив голову. Лео сжал кулаки. Что бы там ни было — он не хочет знать. Не может знать. Наверняка он матушке какие-то рецепты сказал или как ухаживать за больным.

Прошла неделя. Отец медленно, но, верно, шёл на поправку. Горячка спала на третий день. На пятый он смог есть бульон. К концу недели уже сидел в кровати, пытаясь левой рукой держать ложку.

- Ничего, — говорил он с кривой усмешкой. — Видал я в Мельбурге плотника однорукого. Так он похлеще иных двуруких работал. Научусь. Главное, что вторая рука есть.

Мать снова начала шить. Мильда снова смеялась, играя с Ноксом. Дом ожил. Только в глазах матери появилась какая-то тень, которой раньше не было. Иногда Лео замечал, как она смотрит в пустоту, будто думает о чём-то тяжёлом, невысказанном.

С утра Лео снова уходил в таверну и ему даже как будто легче стало. Отец наконец поправляется, да с одной рукой, но даже улыбаться начал. Мильна с ним целыми днями книжки читает, наконец-то папка дома, говорит, не нарадуется. Матушка начала шить и даже два заказа взяла новых, помнят люди что жена Штиллов юбки и капоры с оборками лучше всех в квартале пошивает, вот и обратились. На столе у них не только каша теперь, но и мясо – через день! Лео перестал стыдиться и отнекиваться, когда толстяк Вильгельм молча всучивал ему сверток пергаментной бумаги в конце смены. В свертке обычно был кусок мяса, не самый плохой, свинина или говядина. Редко – дичь. Порой – кусок колбасы или сыра. Один раз вместе со свертком всучил бутылку вина, пусть не самого хорошего, но неплохого, монастырского. Буркнул – мол матушке своей передай.

Жизнь и в самом деле стала налаживаться, к работе в таверне он уже привык, дома все наконец стало нормальным, исчез тяжелый, гнетущий запах больного человека и чаще стал слышаться смех Мильны, которая целыми днями крутилась рядом с отцом, да и матушка наконец начала позволять себе улыбаться, глядя на них.

Так что и тот день сперва выдался обычным. Лео стоял за стойкой, протирая кружки и вполуха слушая разговоры посетителей. Два купца за угловым столом обсуждали последние новости.

- Слыхал? Дочка главы торговой гильдии кончилась!

- Да ну? Которая? Погоди… у нас же две торговые гильдии?

- Которая малая гильдия, для торговцев тканями и утварью! Ну этот, который Генрих Линденберг, торговец коврами!

- Быть не может! Я же его дочурку недавно на городском фестивале видел, такой красоткой выросла! Огненные волосы, глаза как у матери, да еще и магикус Второго Круга… это она?

- Да. Представляешь, она в реке утопилась!

Лео стоял за стойкой, протирая кружку. Услышав разговор - замер на месте, прислушиваясь. У него в груди что-то сжалось. Нет, подумал он, не может быть, они что-то перепутали.

- Говорят, понесла от молодого фон Ренкорта, а он жениться отказался. Мол, не пара она ему, безродная. Вот девица от позора и утопилась.

- Когда это случилось?

- Да вчера в реке нашли. Рихштраж сильно ругался, говорит, что теперь заводь заново освящать нужно, потому как дейна Алисия в заводи утопилась, а …

Грохот разбившейся кружки прервал разговор. Все обернулись на Лео. Он стоял, вцепившись в край стойки, лицо белое как мел.

- Ты чего, парень? — спросил один из купцов.

- Что… что вы сказали? Алисия? Какая Алисия?

- Дочка Генриха Торговца. Рыжая такая, красивая. В Академии еще училась.

Пол качнулся под ногами. В ушах зазвенело. Лео попятился, наткнулся на стену.

- Не может быть… Я же… Она же вчера… В среду…

Но сегодня был четверг. Вчера была среда. Вчера она должна была ждать его в библиотеке. А он не пришёл.

Мир рухнул.

Глава 7

Глава 7

Три дня прошли как в тумане. Лео двигался по таверне механически — наливал эль, носил тарелки, протирал столы. Клаус что-то говорил ему, Вильгельм ругался, Маришка пыталась расспросить, что случилось, но слова не доходили. Точно так же он вел себя и дома – просто сидел и смотрел в стенку пока его не окликнет матушка или отец. Внутри была пустота, холодная и бесконечная, как зимнее небо.

На третий день, когда солнце едва поднялось над крышами, он услышал, как два стражника за угловым столом обсуждают:

- Сегодня хоронят дочку Генриха Торговца. На старом кладбище, за городской стеной. – сказал тот, что повыше, подвинув к себе кружку с элем.

- Не на церковном?

- Какое там! Она ж самоубийца. Таким дорога в освященную землю заказана. Отец Георгий отказался отпевать, сказал, что душа её и так проклята, ничего не поделаешь. Говорят Генрих денег предлагал, да разве такое купишь?

Лео выронил кружку. Она покатилась по полу, звеня о каменные плиты, но он не стал поднимать. Снял фартук, бросил его на стойку и вышел, не оглядываясь. Вильгельм что-то кричал вслед, но Лео уже не слышал.

Дорога к старому кладбищу вела через северные ворота, мимо кожевенных мастерских, где воздух был пропитан едким запахом дублёных шкур. Утренний туман ещё не рассеялся, цеплялся за покосившиеся кресты и старые надгробия. На ржавой железной ограде кладбища сидел огромный ворон, чёрный и лоснящийся, с умными глазами-бусинками. Он каркнул один раз, хрипло и протяжно, будто приветствуя.

Старое кладбище располагалось на пригорке, открытое всем ветрам. Не освящённая земля — место для самоубийц, некрещёных младенцев, казнённых преступников и тех, кого Церковь отвергла. Надгробия здесь были простые — грубо отёсанные камни, многие покосились, треснули, заросли мхом и бурьяном. Между могилами вились тропинки, вытоптанные редкими посетителями. У дальней стены кладбища росла старая ива, её длинные ветви касались земли, словно плакальщица распустила волосы в скорби.

Людей собралось немного — человек двадцать, не больше. Они стояли небольшими группками, переговариваясь вполголоса. Их тёмные одежды выделялись на фоне побуревшей осенней травы. Генрих Линдберг стоял у края свежевырытой могилы — постаревший за эти дни на десять лет, с потухшими глазами, в простом чёрном кафтане без украшений. Его обычно аккуратно подстриженная борода была всклокочена, под глазами — тёмные круги. Рядом его жена, закутанная в чёрную шаль, беззвучно плакала, промокая глаза кружевным платочком. Её плечи мелко дрожали.

Гроб стоял на двух перекинутых через яму досках. Простой, из некрашеной сосны, сколоченный наспех. Доски были неровные, с заусенцами, кое-где проступала смола. На крышке — ни креста, ни украшений, только грубо вырезанные инициалы “А.Л.”. Даже беднякам делали лучше. Но для самоубийц и это — милость. Многих просто заворачивали в холстину и опускали в землю.

Могильщики — двое крепких мужиков в засаленных куртках — стояли поодаль, опираясь на лопаты. Младший, рыжий парень лет двадцати, нервно теребил в руках шапку. Старший, с проваленными щеками и красным носом пьяницы, равнодушно жевал табак и время от времени сплёвывал коричневую слюну в траву.

У самой ограды примостились несколько нищих — пришли в надежде на поминальную милостыню. Одна старуха, горбатая и беззубая, перебирала чётки и что-то шептала — то ли молитву, то ли заговор от нечистой силы.

- Не пришёл даже, сволочь, — прошипел молодой человек в потрёпанном камзоле. Лео узнал его — младший сын кожевенника, друг семьи Линдбергов: Чертов фон Ренкорт! Обрюхатил девушку и бросил! А теперь небось на очередном турнире красуется!

- Тише ты, — одёрнула его пожилая женщина в выцветшем платье, поправляя сползающий с головы платок. — Мёртвым покой нужен, а не злые слова.

- Какой покой? — горько усмехнулся кожевенник, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Церковь говорит, самоубийцы в аду горят вечно. Не будет ей покоя.

Порыв ветра пронёсся по кладбищу, зашелестел сухими листьями у могил, взметнул полы плащей. Ворон на ограде встрепенулся, оглушительно каркнул, нарушая тишину обряда, расправил крылья, снова сложил и потоптался на месте.

Лео подошёл ближе. Заглянул в могилу — там, на дне, среди жёлтой глины, белых корней и камней, чернела яма. Глубокая, сырая, пахнущая землёй и тленом. На стенках кое-где виднелись следы от лопаты. В одном углу скопилась мутная вода.

- А ведь красавица была, — вздохнула одна из служанок, полная женщина с красными от слёз глазами. — Волосы как огонь, как осенние листья на солнце. И умница такая. В Академии училась, книжки читала, на трёх языках говорила. Всё впереди было… Замуж бы вышла, деток бы народила…

- Вот и дочиталась, — буркнул стражник, стоявший тут же, не то просто зевака, не то пришедший чтобы за порядком посмотреть. На его кольчуге тускло блестел герб города.

- От учёности одни беды. Девке замуж надо, детей рожать, а не по академиям шастать. Не женское это дело — магию изучать. – закончил он. Впрочем, говорил он не зло, а так, скорее для проформы.

Марта, стоявшая с двумя другими девушками из Академии, сжала кулаки, но промолчала. На её бледном лице застыли следы слёз.

Генрих Линдберг медленно опустился на колени у края могилы. Земля под ним была влажная, холодная — на его штанах сразу проступили тёмные пятна. Он достал из кармана что-то маленькое — Лео разглядел детскую куклу, потёртую, с оторванной рукой и выцветшим платьицем. Кукла была старая, явно хранившаяся много лет.

- Прости меня, доченька, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прости, что не уберёг. Думал, если в Академию отдам, если с благородными учиться будешь — счастливая станешь. А вышло…

Он разрыдался. Страшно, надрывно, как плачут мужчины, когда уже нет сил сдерживаться. Всё его тело сотрясалось от рыданий. Жена попыталась обнять его, но он оттолкнулся, уронил куклу в могилу. Она упала на крышку гроба с глухим стуком.

- Священника не будет, — произнёс городской могильщик, вытирая нос рукавом. — Велено без обрядов хоронить. Ни ладана, ни святой воды, ни молитв. Давайте закапывать, пока светло. А то к вечеру дождь обещали.

- Подождите! — Марта шагнула вперёд, и подол её платья зашелестел по сухой траве. — Можно… можно я хоть слово скажу? Мы же подруги были… с детства вместе…

Могильщик пожал плечами, сплюнул табачную жвачку: - Говори, коли есть что. Только недолго. Нам ещё яму для висельника рыть.

Марта встала у края могилы, сжимая в руках белый платок с вышитыми инициалами — подарок Алисии на прошлое Рождество.

- Алисия была… она была светом. Настоящим светом в этом мире. Она никогда никого не обижала, всем помогала. Помню, как она целыми ночами сидела со мной, объясняла теорию потоков, когда я ничего не понимала. Как делилась последним куском хлеба, когда у меня денег не было. Как заступалась за слабых перед магистрами. Как смеялась… Господи, как она смеялась! Будто колокольчики звенели…

Голос её дрогнул. Она помолчала, глотая слёзы.

- Церковь говорит, что она теперь в аду. Но я не верю! Не может такая душа в аду быть! Если есть справедливость на небесах, если Древние Боги милосердны — они простят её. Простят и примут. А если нет… если нет, то грош цена такому небу!

- Богохульствуешь, дейна… - пробормотал стражник рядом, но без рвения, так, чтобы сказать что-то.

- Пусть! — Марта повернулась к нему, и глаза её горели яростью. — Пусть и меня без отпевания закопают! Лучше в одной земле с Алисией лежать, чем на святом кладбище с такими, как Теодор фон Ренкорт!

- Да не виновато в том небо и Церковь не виновата. – неожиданно мягко сказал стражник: - а от неба не отрекайся… тебе еще деток растить. Помолись за подругу, коли желаешь ей добра, глядишь поможешь чем…

Марта бросила платок в могилу — он медленно, кружась, опустился на гроб, белое пятно на тёмном дереве — и отошла, закрыв лицо руками. Лео стиснул зубы. Он так хотел выйти вперед и сказать слова, сказать что-то хорошее, доброе про Алисию, но боялся опозорить ее еще больше. Что люди подумают? Ладно Марта, она девушка, а если он выйдет в своей рабочей одежде, без плаща, без головного убора как голодранец какой?

Могильщики переглянулись, потом старший кивнул младшему. Они убрали доски, на которых стоял гроб, и опустили его в яму. Верёвки скрипели, гроб покачивался, царапая стенки могилы. Наконец он достиг дна с глухим звуком. Кривой, жалкий, одинокий.

- Ну, с Богом, — буркнул старший могильщик и воткнул лопату в кучу вырытой земли.

Первая горсть упала на крышку с сухим шорохом. Потом вторая, третья. Глухо застучали комья о некрашеные доски — тук, тук, тук — как удары сердца, которое больше не бьётся. Жена Генриха вскрикнула и отвернулась, зажав рот рукой. Сам Генрих так и стоял на коленях, глядя в могилу невидящими глазами, словно не веря, что его дочь действительно там, под этой землёй. С каждым броском земли гроб скрывался всё больше. Сначала исчезли инициалы, потом края, потом вся крышка. Теперь это была просто яма, которую засыпали землёй.

- А знаете, что самое мерзкое? — Лео услышал шепот позади, говорил один из гильдейцев, толстый мужчина в дорогом, но не новом плаще. На его пальцах блестели перстни — знаки гильдейского статуса: - Я вчера видел молодого фон Ренкорта «Золотой лилии». Пил вино — бургундское, по золотому за бутылку! Смеялся, с девками обжимался. Будто ничего и не было. Будто не из-за него девушка в реку бросилась.

- Он же благородный, — ответил другой, худой и бледный, с длинным шрамом на щеке. — Им всё можно. Граф Ренкорт небось откупился от Церкви, чтобы сына от греха очистили. А мы — так, грязь под ногами. Дочь торговца для них — не ровня.

- Отец-то его, граф Ренкорт, небось рад, — добавила пожилая женщина, поправляя выбившуюся из-под платка седую прядь. — Одной проблемой меньше. Не придётся сына на купеческой дочке женить. Теперь может спокойно искать ему невесту из своего круга.

Ворон на ограде каркнул снова — протяжно, тоскливо. Будто отпевал по-своему. Могильщики работали споро, привычно. Яма заполнялась. Уже не видно было гроба, только земля, земля, земля. Младший могильщик вытер пот со лба, оставив грязную полосу. Старший достал из кармана флягу, сделал глоток, предложил напарнику.

Лео стоял, не понимая, что ему делать, как себя вести. Просто стоял. Перед глазами всё плыло. Он вспоминал её смех, её улыбку, как солнце играло в её волосах, как она говорила: “Библиотека открыта для всех. Я бываю там по средам”. Среда. Она ждала его в среду. А он не пришёл. Может быть, если бы пришёл, если бы поговорил с ней…

Могильщики закончили. Над свежим холмиком земли торчал только деревянный колышек с табличкой “А.Л.” — даже полного имени не написали. Земля была рыхлая, неровная, кое-где проглядывали камни и узловатые корни растущих по краям заброшенного кладбища деревьев. Первые капли дождя упали на свежую могилу, оставляя тёмные пятна.

Люди начали расходиться. Генриха Линдберга под руки увели гильдейцы — он шёл, спотыкаясь, как пьяный или больной. Его жена шла следом, поддерживаемая служанками. Марта с подругами ушли, бросив на Лео сочувственный взгляд, но не решившись подойти. Нищие у ограды разочарованно побрели прочь — поминальной милостыни не дали.

Скоро на кладбище остались только Лео и старый могильщик, который приканчивал флягу с вином, сидя на покосившемся камне.

- Эй, парень, — окликнул могильщик, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты чего тут стоишь? Это ж не настоящее кладбище, тут земля не освящена милостью господа нашего. Шел бы ты отсюдова…

- Она… она не должна была умереть, — прошептал Лео.

- Много кто не должен, — философски ответил могильщик, почесав небритую щёку. — Да только смерти на это наплевать. Забирает кого хочет, когда хочет. Хоть святого, хоть грешника. Хоть старого, хоть молодого. - он сделал ещё глоток, поморщился от кислого вина и добавил: - Хотя знаешь что? Я почитай вот уже сорок лет как могилы рою. Всякого навидался. Младенцев некрещёных, висельников, утопленников… И скажу тебе — иногда мёртвым лучше, чем живым. Она хоть мучиться перестала. А вот отец её… тот до конца дней своих мучиться будет. Эх… - могильщик поднялся, пошатываясь, подобрал лопаты.

- Ладно, пора мне. Висельника ещё хоронить. Утром повесили на площади за кражу лошади да за то что мельника по голове отоварил когда тот его за кражей застал. Мельника неделю назад хоронили, сегодня вот его…

Он поплёлся прочь, волоча лопаты по земле. Ворон на ограде следил за ним чёрными глазами-бусинами. Лео медленно подошёл к свежей могиле. Опустился на колени прямо в грязь. Земля была холодная, влажная, липкая. Пахло глиной, прелыми листьями и чем-то ещё — тяжёлым, могильным. Дождь усиливался, капли барабанили по спине.

- Прости меня, — прошептал он, касаясь рыхлой земли. — Прости, что не защитил. Прости, что не пришёл. Прости, что был таким трусом. Я… я должен был что-то сделать. Должен был прийти в среду. Мы же договаривались.

Слова застряли в горле. Он прижался лбом к холодной земле и заплакал. Впервые за три дня. Плакал долго, пока не стемнело, пока могильщик не ушёл, хлопнув скрипучими воротами. Дождь смешивался со слезами, стекал по лицу, капал с подбородка.

Когда слёзы кончились, он поднял голову. На кладбище было тихо. Только ветер шелестел в ветвях старой ивы, да дождь стучал по надгробиям. Ворон всё ещё сидел на ограде, нахохлившись, похожий на чёрный ком.

Ворон каркнул с ограды — резко, предупреждающе. Подошел кот Нокс, как всегда появившийся из ниоткуда, потёрся о его ногу. В этом было что-то успокаивающее, отрезвляющее. Лео машинально погладил его.

- Пойдём домой, друг. – сказал он. В последний раз посмотрел на могилу. На деревянную табличку “А.Л.”, которую дождь уже начал размывать. На свежую землю, которая оседала под тяжестью воды.

- Прощай, Алисия. Прости меня. – пробормотал он себе под нос. Повернулся и пошёл прочь. За спиной остались старое кладбище, свежая могила и несбывшиеся мечты. Впереди была ночь, и холодный дождь, и пустота в сердце, которую уже ничем не заполнить. Ворон проводил его долгим взглядом, потом взмахнул крыльями и исчез в темноте. Теодор фон Ренкорт – билась в виски жаркая мысль, Теордор фон Ренкорт, вот кто виноват.

Уже много позже, когда он вернулся в «Три Башни» и получил добрую выволочку от Вильгельма, когда помог Маришке убрать за выпивохами и пришел домой. Когда лег в свою кровать, но сон почему-то не спешил к нему. Отец спал беспокойно, иногда постанывая — культя всё ещё болела. Мать сидела у его кровати, дремала, откинув голову на спинку стула. Мильда свернулась клубочком в своей постели, обняв старую тряпичную куклу.

Лео лежал на своей узкой кровати, уставившись в потолок. В голове крутились одни и те же мысли, как заевшая шарманка. Она мертва. Алисия мертва. Лежит там, в холодной земле, одна.

Он перевернулся на бок. Подушка была мокрая от слёз, которых он не замечал. За окном дождь перестал, но капли всё ещё стучали с крыши, мерно, монотонно. Кап. Кап. Кап. Как комья земли на гроб.

Я мог бы её спасти, думал он. Если бы пришёл в библиотеку. Если бы поговорил с ней. Если бы…

Перевернулся на другой бок. Одеяло душило, он сбросил его. В доме было прохладно, но внутри всё равно горело.

А что если она ещё жива? Что если её похоронили заживо? Такое бывает. Человек впадает в летаргический сон, все думают, что он мёртв…

Сел на кровати. Нокс поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами. Он лёг обратно. Закрыл глаза. Попытался заснуть. Но перед внутренним взором стояла картина: Алисия в гробу, под землёй. Холодная. Одинокая. Может быть, она царапает крышку гроба изнутри, кричит, зовёт на помощь…

Вскочил снова. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Руки дрожали. Некромантия — это зло. Церковь права. Мёртвые должны оставаться мёртвыми. Но другой голос, глубже, темнее, шептал: А почему? Кто это решил? Почему смерть — это окончательно? Если у тебя есть сила изменить это — разве ты не обязан ей воспользоваться?

Он встал, прошёлся по комнате. Три шага до стены, разворот, три шага обратно. Половицы скрипели под босыми ногами.

Она была так молода. У неё была вся жизнь впереди. Это несправедливо. Остановился у окна. За стеклом — тёмная ночь, только редкие огни в окнах да тусклый свет уличных фонарей. Где-то там, за городской стеной, старое кладбище. И она. Алисия. Он сглотнул. Сам не заметил как, но руки потянулись к одежде, как будто обретя собственный разум. Он оделся машинально — штаны, рубаха, куртка. Старые башмаки. Всё это происходило будто во сне, будто не он управлял своим телом, а кто-то другой.

Нокс спрыгнул с кровати, потёрся о его ноги. В кошачьих глазах было… понимание? Одобрение? Или предостережение?

- Я только проверю, — прошептал Лео сам себе. — Только удостоверюсь, что она… что с ней всё в порядке. Что она покоится с миром.

Тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вышел из комнаты. Прокрался мимо спальни родителей. Отец застонал во сне, мать что-то пробормотала. Лео замер, но они не проснулись.

Спустился вниз. В кладовой, среди старых вещей и инструментов отца, нашёл лопату. Взял её в руки. Тяжесть инструмента в руках отрезвляла.

Что я делаю? Это безумие.

Но ноги уже несли его к двери. Нокс скользнул следом, чёрная тень в темноте.

На улице было холодно и сыро. Туман поднимался от реки, окутывая дома призрачной пеленой, над головой висела полная луна, освещая путь. Город спал. Только где-то далеко лаяла собака да скрипела вывеска таверны на ветру.

Лео шёл быстро, стараясь держаться в тени. Лопата оттягивала плечо. В голове была странная пустота, будто все мысли выгорели, осталось только одно желание — дойти. Добраться до неё.

Мимо тёмных домов, мимо закрытых лавок, мимо церкви, где в окнах теплился свет — ночная служба. У городских ворот дремал стражник, прислонившись к стене. Лео прокрался мимо, стараясь не шуметь. Стражник всхрапнул, но не проснулся. За воротами — темнота. Дорога к кладбищу казалась бесконечной. Под ногами чавкала грязь, ветер свистел в голых ветвях деревьев. Где-то ухнула сова. Или не сова — что-то другое, ночное, опасное. На секунду он пожалел что не взял с собой факел или фонарь и тут же отогнал эти мысли – его бы увидели. Хорошо что облаков на небе сегодня нет и луна светит.

Ограда кладбища выросла из тумана внезапно. Ворота были заперты на засов, но Лео знал место, где прутья разошлись — местные мальчишки лазили через дыру, когда на спор ходили на кладбище ночью. Протиснулся, порвав рукав о ржавый металл.

На кладбище было ещё темнее. Туман клубился между могилами, превращая кресты и надгробия в призрачные фигуры. Где-то капала вода. Пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.

Лео брёл между могилами, спотыкаясь о корни и камни. Лопата волочилась по земле, оставляя борозду. Нокс шёл впереди, его глаза светились в темноте, указывая путь.

Вот она. Свежий холмик земли, ещё не осевший. Табличка “А.Л.” покосилась от дождя. Лео остановился. Смотрел на могилу. В груди что-то сжалось, сдавило горло.

Что я делаю? Это же осквернение могилы. Преступление. Грех.

Но руки уже воткнули лопату в землю. Первый ком отлетел в сторону. Второй. Третий.

Копал он неистово, яростно, будто от этого зависела его собственная жизнь. Земля была мокрая, тяжёлая, липла к лопате. Пот заливал глаза, дыхание срывалось. Но он копал, копал, копал.

Алисия. Я иду. Держись. Я спасу тебя.

Яма углублялась. Уже по пояс. По грудь. Руки горели от мозолей, спина ломилась, но он не останавливался. И вот — глухой стук. Лопата ударилась о дерево. Гроб.

Лео упал на колени прямо в яму. Руками смёл остатки земли с крышки. Вот они — грубые доски, инициалы “А.Л.”. Дрожащими пальцами нащупал край крышки, стараясь не думать ни о чем, потому что думать было слишком страшно. Дёрнул. Доски были прибиты наспех, гвозди входили неглубоко. Поддалось. Ещё усилие. Ещё.

Крышка отошла с протяжным скрипом. В гробу, на белой — когда-то белой — подушке, лежала Алисия. В свете полной луны она казалась живой, как будто только что закрыла глаза и уснула. Лицо бледное, восковое. Она была одета в простое серое платье, видимо, потому что Церковь запретила ее отпевать. Его пальцы сами собой потянулись к ее лицу.

- Алисия, — прошептал Лео. — Алисия, это я. Лео. Я пришёл за тобой. – пальцы коснулись щеки. Холодная. Как камень. Нет, даже как лед. Она мертва, это несомненно. Мертва. Он опустил голову, чувствуя, как беспредельное горе заливает его существо. Если бы он мог бы, то сейчас запрокинул бы головы и завыл на луну, отчаянно и протяжно. На что он надеялся? Что она все еще жива, что это все – лишь кошмар, что она поднимет голову и все узнают, что она просто сознание потеряла и вовсе не собиралась с собой покончить и Церковь ее снова приняла бы в свое лоно, а она сама – вернулась бы в Академию и они могли бы наконец встречаться в библиотеке по средам?

- Проклятье! – он ударил кулаком в рыхлую, раскопанную землю: - проклятье! Вернись, Алисия! Я тебя прошу! Это все – ложь! Я не верю! Отказываюсь верит! Аааа! – слезы закончились, поэтому он больше не плакал. У него не осталось больше сил.

Сколько времени он просидел вот так – на коленях над раскопанной могилой – он и сам не знал. Час? Два? Где-то звонко каркнул ворон, и он очнулся от забытья. Край неба заалел, предвещая скорую утреннюю зарю… надо было вставать. Нужно было идти в таверну, а сперва домой. И … нужно было закопать могилу. Алисия мертва, ее уже не вернуть.

Он медленно выпрямился и поискал взглядом свою лопату. Нашел ее, взял в руки и сделал шаг к раскопанной могиле и открытому гробу из некрашеных досок. Столкнулся с серьезным взглядом васильковых глаз.

- Алисия… Ты… ты жива?!