Башни Латераны 2

Глава 1

Глава 1

Ночь. Ветер за окном — воет, злой, осенний. Дождь бьёт в стекло — крупный, тяжёлый, барабанит. Несмотря на непогоду, где-то вдали — смех, крики, песни. Город все еще празднует свое спасение. Победу.

Вардоса не спит. А в кабинете тепло. Камин горит — дрова потрескивают, угли тлеют, искры взлетают и гаснут. Пахнет дымом, воском, старой кожей. На полках — книги, свитки, карты. На стенах — гобелены, потемневшие от времени. На одном — мантикора, серебряный зверь на алом, крылья распахнуты, хвост скорпиона угрожающе выставил жало вперед. Герб рода Эйхенвальд.

За массивным дубовым столом — герцог Освальд фон Эйхенвальд, командующий третьей ударной армией. Сидит — спина прямая, руки на столе. Перед ним — карта королевства. Большая, подробная, края потрёпаны. Фишки разбросаны по ней — красные, синие, чёрные. Армии. Города. Крепости. Враги. Союзники.

Кубок с вином — нетронутый. Как его наполнил слуга, так и стоит. Свечи горят — три, на серебряном подсвечнике, воск стекает медленными каплями на стол.

Освальд смотрит на карту — долго, не моргая. Лицо каменное. Скулы резкие, челюсть сжата. Глаза серые, усталые — не спал трое суток. Битва, преследование, отчёты, раненые, мёртвые. На висках грязь — не успел смыть. Или не захотел. Руки неподвижны, лежат на краях карты — но пальцы чуть дрожат. Усталость. Напряжение.

Он один. За окном ликует город. Слышно даже здесь, через стены, через дождь. Пьют. Поют. Танцуют. Обнимаются. Плачут от радости. Мы победили. Мы выжили. Освальд спас нас.

Освальд усмехается — криво, без веселья. Победили? Он смотрит на карту. На чёрные фишки — армия Арнульфа. Отодвинуты назад — на тридцать миль, за реку. Согласно докладам разведки – собираются ровными колоннами, отходят на восток, к своим границам.

Он сжимает кулак — медленно, так сильно, что костяшки белеют. Арнульф пришёл и осадил Вардосу, прорвал ворота, был в шаге от победы. Единственное что он не смог предсказать – скорость марша третьей ударной, скорость ради которой я пожертвовал всем – обозами, тяжелой пехотой, удобством и комфортом. Все – ради скорости, чтобы застать его со спущенными штанами, пока он штурмует Вардосу… и все получилось.

Я ударил внезапно, - думает он, склонившись над картой, ударил единым сжатым кулаком тяжелой кавалерии в спину. Его строй… у него не было строя, он готовился войти в город колоннами. Его маги опустошены — вложили всё в заклинание, что сожгло ворота. Его армия растянута — половина штурмует город, половина в лагере.

Идеальный момент. Еще чуть-чуть и разгром. Разбегающиеся во все стороны люди, которых догоняют его «Крылатые» и насаживают на пики, рубят головы, топчут копытами тяжелых боевых коней.

Но…

Освальд смотрит на чёрные фишки. Арнульф не дрогнул, ублюдок развернул войска. За минуты. Построил оборону. Отразил мою атаку. Прикрыл отступление. Его маги опустошены — он использовал арбалетчиков, пикинёров, щитоносцев. Его кавалерия разбита — он отступал пехотой, медленно, в строю. И самое главное – скорость перестроения! Никто не мог так быстро организовать оборону, никто. Просто чтобы построить людей в боевое построение, ощетинившись копьями и закрывшись ростовыми щитами, чтобы выстроить такое – нужно время. Обычно – много времени. Люди Арнульфа заняли свои места в строю за считанные минуты и встретили атаку конницы уже не разрозненной толпой, а стальным ежом торчащих пик.

Я давил. Атаковал. Снова. Снова.

Он держался.

Шесть часов. Шесть часов тяжелейшего боя, собирая своих людей, отступая – медленно, шаг за шагом… В полном порядке. Собрал лагерь. Переправился через реку. Разрушил мост за собой. Сохранил армию.

Освальд откидывается на спинку кресла, хмурится, глядя на карту. Все-таки не зря младшего кузена зовут гением. Всегда был смышлёным, всегда был самым ярким и энергичным и вечно придумывал что-то новое. Жаль Элизабет… но таков уж царствующий кузен Гартман – он никогда не мог устоять перед соблазном. Или перед угрозой. Или перед доносом. Он вообще… не мог устоять в принципе.

Арнульф – не простил Гартману Элизабет. Уехал к себе в Зюденбург, копил силы, копил ненависть в душе, воспользовался смутой в южных регионах после смерти старого короля и провозгласил себя наследником. Сложно его винить… после того, что случилось с его отцом и Элизабет. В семье фон Тюррэ всегда рождались такие голубоглазые и золотоволосые красавицы, сам по себе род слабый и бедный, захудалый замок у моря, несколько деревенек… но вот дочери рода Тюррэ – вызывали всеобщее восхищение. И Элизабет не была исключением.

Освальд закрыл глаза. Арнульф винил Гартмана во всем и, наверное, даже был в чем-то прав. Вот только Гартман не был записным злодеем… скорее наоборот. Гартман так же, как и все при дворе – сразу же влюбился в Элизабет. Сидел у ее ног послушным щеночком и делал все, что она скажет. Барон фон Тюррэ увидел в этом возможность, ну как же – его дочь может стать королевой, вот только старый король помрет и все. А уж то, что волевая и умная Элизабет сможет крутить своим мужем как захочет не вызывало ни у кого сомнений.

Вот только барон фон Тюррэ своим провинциальным умишком не понимал какая игра идет на самом деле и какие в ней ставки. Никто бы не позволил дочери захудалого барона взять такую власть над будущим королем, особенно тогда, когда старый король уже заболел. Вокруг Гартмана всегда толпились сильные игроки, они прямо-таки драли друг друга в клочья. Для начала – Церковь. Архиепископ Теодор фон Лихтенберг, духовный наставник Гартмана, запугивающий его «царствием небесным». Канцлер Эрих фон Штайнмарк, глава администрации, герцог, двоюродный дядя Гартмана и хозяин Северной Марки, Держатель Ключей от Монетного Двора. Мама Гартмана, властная женщина, старая королева Габриэлла. Все эти люди были врагами друг другу и единственное в чем они были согласны, так это в том, что им не нужна была Элизабет фон Тюррэ на троне рядом с Гартманом. Ни под каким соусом.

Поэтому к юной Элизабет был подослан какой-то молодой офицер-обольститель, который с помощью зелья усыпил ее и воспользовался ее беспомощностью, а Гартману явили картину бесчестия… он и сорвался. Что именно было той ночью в замке старого короля – никто толком не знает, только Элизабет той же ночью уехала в монастырь, где и повесилась через месяц. Офицера – обвинили в измене, вырвали язык, ослепили, а потом – тихонечко удавили в подземельях замка.

Арнульф так же, как и прочие молодые аристократы был покорен красотой и улыбкой Элизабет… возможно даже слишком. А потому воспринял произошедшее очень близко к сердцу. И в отличие от многих прочих – он был Арнульф фон Вальден-Зюденбург. Зюденбург – столица владений Арнульфа, рода Вальден. Арнульф не был голодранцем, он владел огромным регионом на юго-западе, тут и Вайнберг с его виноградниками и тучными стадами, Штайнфелд с каменоломнями, Хафенштадт как самый крупный порт на юго-западе страны и конечно Зильберталь – серебряные рудники, пополняющие его казну. При дворе многие оплакивали судьбу Элизабет, но только Арнульф решил действовать.

Освальд вздохнул, закрыл глаза, потер лоб. Он помнил Элизабет и тоже считал, что с ней поступили неправильно. Однако затевать войну? В такое время? Арнульф разрушает страну своим мятежом, убивает тысячи ради своей мелкой мести. На то пошло ему нужно было мстить не Гартману, а королеве-матери. Церкви. Канцлеру. Сам Гартман… просто марионетка на троне. Этим он и опасен.

Он открывает глаза. Смотрит на карту. На столицу — маленькая красная фишка, в центре, среди гор. Там — Гартман. На троне. И там — моя семья. Анна. Красивая — когда-то. Когда он встретил её, двадцать лет назад, она смеялась. Часто. Заразительно. Волосы тёмные, густые, блестели на солнце. Глаза карие, тёплые, умные. Теперь — уставшая. Волосы с сединой, собраны в строгий пучок. Глаза всё те же, но в них поселилась грусть. Тревога. После Элизабет и ссылки дяди Вальтера он хотел увезти семью в свой замок, уехать из столицы, но Гартман ему не дал. Вернее, не Гартман, тот даже не знал об этом, погрузившись в очередную «черную полосу», когда он запирался в своей спальне и не выходил оттуда неделями, валяясь под одеялом и тихонько скуля. С ним встретилась Габриэлла. Королева-мать намекнула ему что если он увезет из столицы семью, то в свете мятежа Арнульфа – это может быть воспринято как «недружественный шаг». Ведь в столице лучше, чем в своем поместье, не так ли, дорогой Освальд? И стальной взгляд ее глаз, проникающий сразу в душу. Этот взгляд говорил – не вздумай ослушаться, Освальд, не вздумай. Он понял все без лишних слов. Никто не произнес прямых угроз, королева-мать конечно же не сказала «если ты так сделаешь, то тебя арестуют по обвинению в измене, осудят и казнят, а твоя семья пойдет по миру с протянутой рукой». Этого не было сказано вслух. Однако он не сомневался, что Гартман так и поступит. Вернее – просто кивнет головой, когда Габриэлла на него надавит. Или архиепископ. Или канцлер. Отведет глаза от него, чтобы не видеть и просто кивнет головой.

Освальд сложил руки перед собой. Он не смог вывезти семью из столицы, а после мятежа Арнульфа за ними стали приглядывать внимательней. Ну еще бы, у него под командованием почти пятнадцать тысяч человек и эти в столице – сильно переживают что ему может прийти в голову. Если он развернет копья… Что сейчас может противопоставить ему толстый Гартман? И наверное, если бы он был таким же как Арнульф – вспыльчивым, мстительным, ставящим свои интересы выше всего – то он тоже мог бы повернуть копья против своего законного короля. Но он не такой. Он верен своей присяге, верен своей стране. Верен своей семье… пусть даже ее сейчас фактически держат в заложниках.

Он встал, подошел к окну и выглянул в него, сложив руки за спиной. Город праздновал.

****

Таверна «Три Башни» снова была похожа на себя прежнюю. В осаду тут находился госпиталь, а в комнатах наверху ютились беженцы. Теперь же, со снятием осады в городе снова появились продукты, мясо, зерно, вино и сыр – стоящие выше по течению реки суда с товарами прибыли, как только речную блокаду сняли. Войска Освальда «Освободителя» оттеснили Арнульфа за реку три дня назад, но город начал праздновать только сейчас, в первые дни было не до того, все еще опасались, что армия Узурпатора вернется, да и привычка беречь продукты осталась… но сейчас город наконец начал понимать, что все позади. Они выстояли.

Первыми, конечно, подали пример наемники Ронингера и Мессера, которые перехватили первый же груз с вином и надрались в синий дым. Их примеру последовала городская стража, студенты из Академии, кто остался в живых. А там уже и весь город.

И потому «Три Башни» наконец стали похожи на ту таверну, где Лео работал до осады, зарабатывая серебрушки на жизнь своей семье. В таверне снова было полно людей, кто-то горланил песни, кто-то стучал кружкой по столу, между столов бегала изрядно похудевшая Маришка, но глаза у нее весело блестят, она кокетливо поводит плечами, поправляя спадающий с белого плеча рукав-фонарик.

- Лео! – девушка машет ему рукой: - живой! А я думала, как ты! Давно не видела! Иди сюда, я тебя элем угощу.

- О! Молодой оруженосец! – закричал кто-то из посетителей: - давай к нам! У нас вина и эля хоть залейся! Да здравствует Освальд!

- Завались, придурок. – говорят ему с соседнего стола: - если бы не Безымянная, то Арнульф вошел бы в город и встретил Освальда уже на стенах. Скажи спасибо его хозяйке.

- Да здравствует Освальд и Безымянная Дейна! – нимало не смущаясь поднимает кружку посетитель: - оруженосец! Айда к нам! Расскажешь какой она была!

- Не слушай его, Лео. – Маришка оказывается рядом от нее пахнет чем-то теплым и уютным, она похудела, но все еще очень привлекательна, ей свистят вслед, она отмахивается рукой: - ты на работу снова устраиваться? Вильгельм сказал, что если захочешь, то он тебя примет конечно, но ты же сейчас оруженосец. Получается, сквайр. Садись, я тебе могу мяса принести и эля. Хочешь?

- Да я… я Курта ищу. Командира.

- Аа… этого, который весь в черном и мрачный? Не знаю где он. – пожимает белыми плечами Маришка и снова поправляет спадающий с одного плеча рукав-фонарик: - наверху, наверное. Там какой-то командир остановился…

- Эй, красотка, а ну-ка шевели задницей! – кто-то из вновь приехавших купцов встает и хлопает девушку по заду, она вскрикивает, подскакивает и оборачивается к нему, хватаясь за пострадавшее место.

- Ай! – произносит она с какой-то обидой: - вы чего?

- Чего-чего, тащи нам эля, девка, не слышишь? – мутные глаза останавливаются на Лео: - а это кто такой? Че за щенок?

- Что ты сказал? – в душе у Лео разгорается темный огонек, он сжимает кулаки, как волна гнева поднимается со дна его души: - а ну-ка повтори…

- Остынь, малец. – на его плечо ложится тяжелая рука, его отодвигают в сторону. Он бросает взгляд. Бринк Кожан. Его вечный мучитель и редкая сволочь. Он вечно издевается над ним, да и Маришку тоже обижал, то по заду шлепнет, то ущипнет и предлагает непристойности. Лео напрягся. Еще и Бринк?

Тем временем Бринк Кожан сделал шаг вперед и с размаху опустил на голову молодого приезжего кружку. Тот рухнул на пол, во все стороны полетели осколки. Бринк посмотрел на ручку от кружки, оставшуюся в руке. Повернулся к приятелям купца, которые начали было угрожающе вставать с мест.

- А ну сели. – сказал он: - сели, а иначе несмотря на то, что я пьяный в дугу и едва держусь на ногах – все тут увидят какого цвета ваши потроха.

Это было сказано так буднично и так спокойно, что Лео вдруг понял, что Бринк не шутит. Не угрожает. И не преувеличивает. Это был голос человека, который констатирует факты. Солнце светит, трава зеленая, вода мокрая, а если вы встанете – я выпущу вам кишки. Молодые приезжие – медленно опустились на свои места. В таверне наступила тишина. Пьяницы перестали горланить, все затихли, следя за происходящим. Бринк повертел в руках оставшуюся от кружки ручку и аккуратно поставил ее на стол. Повернулся ко всем остальным.

- Слушайте меня, сосунки. – сказал он: - вы все тут приехали на своих суденышках, привезли вина и мяса за деньги и считаете себя крутыми. Видите, эту девушку? – его палец тычет во вздрогнувшую от неожиданности Маришку: - видите? Она была в осаде вместе с нами. Голодала, мерзла, ухаживала за раненными, так же, как и мы все – стояла на защите города? А где были вы? Стояли на своих судах выше по течению, вкусно ели и пили, глядя как мы тут умираем? Эта девушка – наш товарищ, черти вас дери во все дыры! Она – с нами! И если кто-то еще дотронется до нее – клянусь, я вырву тому кишки и заставлю его их сожрать. Всем ясно? – он обвел таверну взглядом. Остановился на товарищах побитого купца.

- А вы заберите эту падаль отсюда и считайте, что вам повезло, ублюдки. Передайте привет своим мамашам, скажите, что Бринк Кожан обязательно вернется и трахнет их еще разок. Вон! – он проследил как купцы потащили своего к выходу. Некоторое время царила тишина, потом кто-то поднял кружку.

- За нашу Маришку! – выкрикнул он: - ура!

- Маришка! – десятки голосов, стук кружек: - Кожан дело говорит!

- Дурак! – Маришка бьет Бринка в плечо, но бьет несильно, скорее для проформы: - чего ты посетителей гоняешь… меня еще и не так тут …

- Кто будет тебя обижать – сразу мне говори. – откликается Бринк Кожан: - я ему так сапог в задницу вставлю, что он сапожную мазь в глотке почувствует.

- Дурак… - краснеет Маришка: - терпеть тебя не могу! – и она стремительно уносится на кухню.

- Бабы. Кто их поймет? – философски замечает Бринк, глядя ей вслед, потом поворачивается к Лео: - ты чего набычился, салага? Что случилось?

- А? – не понял Лео. Набычился?

- Я этого придурка вырубил, чтобы ты его не убил. – серьезно говорит Бринк: - ты опасен, малец. Расслабься уже. Выпей. Сходи по девкам. Не натвори ерунды, а то военное положение никто не отменял. Вздернут по решению полевого трибунала. И это – пальцы разожми уже.

- Что? – Лео опускает глаза вниз и видит, что пальцы его правой руки сжаты на рукояти кинжала.

- Ступай домой от греха. – говорит ему Бринк: - пока никого не зарезал. Завтра приходи на площадку, потренируемся, пар выпустишь. И ты все еще салага, понял? Просто – наш салага.

- Я Курта искал. – признается Лео. Ему немного стыдно за то, что он едва не накинулся на этого купца. А еще он вдруг понимает, что ему не так уж и неприятен этот Бринк Кожан. А ведь он его ненавидел…

- А? Командира? Не видел его. – теряет интерес к нему Бринк: - эй, где моя кружка, инвалиды?

- Тогда… я, наверное, пойду?

- Ступай. Завтра после обеда приходи на площадку, дам тебе просраться, чтобы на людей не кидался… Хей! Еще по одной! Маришка!

- Дурак!

Лео поднялся по лестнице — узкая, крутая, ступени скрипят. Второй этаж прошёл мимо. Третий — коридор темнее, одна свеча коптит на стене. Двери деревянные. Номера мелом — кривые цифры. Остановился у пятой. Прислушался. Изнутри — тихий смех, женские голоса, мужской — басовитый, ленивый. Он постучал. Никто не ответил. Подумав – толкнул дверь.

Небольшая комнатушка, стол у окна — бутылка вина почти пустая, две кружки, одежда вперемешку. На широкой кровати Мессер, капитан наемной роты легкой кавалерии «Алые Клинки». Лежит — спина к стене, подушки под головой, одеяло до пояса. Голый по пояс — грудь широкая, шрамы. Волосы всклокочены, торчат в разные стороны. Лицо расслабленное, улыбается — лениво, довольно. Рядом с ним — две женщины. Первая — блондинка. Пышная, грудь большая, бёдра широкие. Лежит, прижавшись к Мессеру, голова на его плече. Едва прикрыта простыней. Глаза полузакрыты — дремлет. Рука на груди Мессера — ленивые круги пальцем по шраму. Вторая — тоже блондинка, волосы светлее. Стройная, моложе. Лежит с другой стороны, лицом к Мессеру, рука на его животе. Глаза закрыты — спит? Или притворяется? Лео замирает в дверях – от неловкости. Что же делать в такой ситуации? Сказать: «Здравствуйте»? Глупо и нелепо, и вообще… зачем кому-то вот так… сразу с двумя?

- О, Леонард! Заходи, заходи. Не стой у дверей, простудишься. – звучит насмешливый голос Мессера: - ты каким ветром?

Лео машинально подчиняется, входит в комнату и поспешно притворяет за собой дверь, вдруг еще увидит кто. Смотрит на кровать, на женщин в кровати. Не знает, куда смотреть. Краснеет — чуть-чуть.

- Что скажешь, Леонард? Празднуем победу. Присоединяйся. Места хватит. Будешь вина? Или вон… Хельгу? – он поднимает кубок, девушка рядом – тихонько хихикает.

- Нет! Я… я… нет! – отчаянно мотает он головой, стараясь не смотреть на кровать: - я… не хочу…

Мессер смеётся — громко, раскатисто: - Ну и правильно. Тебе рано ещё. Молод. — Отпивает вина из кубка, морщится. — Опять кислятина. Хорошего монастырского тут не найти. И… если ты не хочешь ни вина, ни приятной компании… Так зачем пришёл?

- Искал Курта. Хочу записаться в отряд.

Мессер поднимает бровь: - К Курту? В “Чёрные Пики”?

- Да. – кивает Лео. Мессер молчит. Смотрит на него — внимательно, оценивающе. Отпивает. Наклоняется вперед, ставит кубок на стол — промахивается, пустой кубок падает на пол, грохот.

Пышная блондинка тянется, поднимает кубок, ставит на стол. Гладит Мессера по плечу:

- Милый, да ты пьян.

- Уж я надеюсь. Иначе три бутылки вина были бы потрачены зазря. – говорит Мессер и смотрит на Лео: - записаться в отряд. Почему сейчас?

- Хочу… уехать из города. Слухи ходят. Вы же понимаете…

- Понимаю. – Мессер садится в кровати, его лицо становится серьезным. Это движение будит молодую девушку, она сладко потягивается, зевает, открывает глаза, видит Лео, ойкает и натягивает простыню на грудь.

- Кто это?!

- Успокойся, дорогуша, этот паренек со мной. – отвечает Мессер и трет подбородок: - он тоже герой, да еще и молод. Знаешь, по-моему, тебе все же будет лучше спать с ровесниками, я же тебе в отцы гожусь.

- Вот еще от тебя бы я нравоучения не выслушивала! – задирает нос девушка, кутаясь в простыню.

- Дорогая, дай мужчинам поговорить. – замечает вторая женщина, постарше: - у них важные дела.

- Ты всегда так… - ворчит девушка: - никакой свободы…

- Прекрасные дейны, королевы моего сердца и услада моих очей – пожалуйста помолчите чуток. – морщится Мессер: - а ты, Лео… ты же понимаешь, что такой как есть – ты в отряде нахрен не нужен?

- Почему? Меня наняли, я просто подтвердить контракт! Курт нанял меня во время осады и на время осады. И сказал, что я могу продлить его в любое время и …

- Полуночный Волк нанял не тебя. – качает головой Мессер: - он нанял вас. Как пару. Твои умения – ее сила, понимаешь? А я так понимаю, что ты решил простым арбалетчиком записаться? Решил магию в сторону отставить? Кому ты нужен? Худой мальчишка, который и мечом толком махать не умеет. Посмотри на людей Курта – это опытные солдаты, ветераны, матерые волки. И ты…

- Но…

- Да, там есть исключения… та же Гретхен. Но она – маг. Магу можно, маг — это осадное орудие их мало, они на вес золота. Мой тебе совет, малец – если уж собрался вступить в отряд – вступай как маг. Вон к Элеоноре сходи, она тебя хотела в ученики взять.

- Но это же время! А я…

- А куда ты торопишься? «Черные Пики» никуда не денутся – до весны.

- Как это? У них же контракт исполнен и …

- До весны, говорю, никто с места не двинется. Осень, Леонард. Дожди. Грязь. Потом снег. Дороги размыты. Обозы не пройдут. Лошадям нечего есть. Военные действия невозможны. — Пауза. — Разве что мелкие стычки. Рейды. Но это для опытных бойцов, не для салаг. Иэээх! – он потягивается и зевает: - ступай учись, Леонард и не морочь мне голову. Мне есть чем заняться… вали отсюда и передавай Элеоноре привет, как увидишь. Хотя нет. Она наверное тебя за такое побьет… эх… - он прищуривается: - какая женщина…

Откуда-то снизу, через пьяный гомон доносится грохот и крики. Слышен топот по лестнице.

- ГДЕ ОН?! ГДЕ ЭТОТ МЕРЗАВЕЦ?! УБЬЮ! КАСТРИРУЮ!

Мессер замирает. Слушает. Вздыхает — обречённо: - О, демоны!

- Это Бернард! – вскрикивает пышная блондинка, вскакивая на кровати и прижимая руки к груди. Лео поспешно отводил глаза в сторону, груди у нее такие же пышные, как и она сама с большими, темными пятнами сосков.

- Это папа?! – вторая блондинка, стройная – прижимает к себе простыню: - но как он нас нашел?

- Не время нюхать розы, дейны. Прошу меня простить! - Мессер вскакивает с кровати, совершенно голый. Хватает с пола одежду. Кидает всё в охапку. Из общей кучи вываливается один сапог. Он хватает меч. Подходит к окну, распахивает его. Холодный воздух врывается в помещение, он выглядывает наружу.

- Высоко черт. – морщится он: - и холодно.

- ВОТ ТЫ ГДЕ! – дверь распахивается, Лео едва успевает отшатнуться, чтобы его не ударило. В номер врывается высокий мужчина с седой бородой, который трясет над головой палкой, окованной железом: - ТЕБЕ НЕ ЖИТЬ!

- Дорогой не надо! – срывается с кровати пышная блондинка: - он же герой! Он нас всех спас! Спас город!

- Папа! – кричит вторая блондинка, прижимая к груди простыню: - я не виновата! Он сам пришел!

- Прошу прощения, но меня ждут в другом месте! – Мессер выскальзывает в окно: - дейны, вы были неподражаемы! Хельга, не ругай Дафну!

- СКОТИНА! – мужчина вырывается из рук пышной блондинки и выглядывает в окно: - Я ТЕБЯ НАЙДУ!

- Дорогой, хватит! Он и правда герой, это же Мессер, капитан «Алых»! Он же собой жертвовал, был ранен! Это самое малое что мы могли…

- Хельга! Как ты могла?! И… какой пример ты подаешь нашей дочери! – раненным буйволом взревел мужчина: - а ты, Дафна?!

- Я не виновата папочка! Меня заставили!

Лео на цыпочках вышел из номера и спустился вниз. В зале вовсю праздновали победу, Бринк Кожан уже лежал лицом в тарелке. Маришка порхала между столами, а Вильгельм приветственно кивнул ему из-за стойки.

Он вышел на улицу и обошел таверну. Увидел Мессера, который был уже в штанах и отчаянно ругался на нескольких языках сразу, натягивая один сапог на босу ногу.

- О. Леонард. – моргает капитан наемников: - тебе снова что-то нужно?

- Вы забыли. – Лео протягивает Мессеру его сапог: - вывалился, когда вы в окно сигали. Я вот чего не могу понять…

- О, мой сапог. Спасибо, малец. – Мессер взялся натягивать второй сапог: - я уж думал босиком буду через город идти. Чего хотел узнать еще?

- Ну… - Леон задумался. Там в таверне его захлестнула волна гнева и он схватился за кинжал даже не думая, не размышляя. Но Мессер – он же в сто раз опаснее чем Лео и …

- Почему вы побежали? – тихо спросил он. Мессер – капитан роты «Алых», а тот кто ворвался – обычный горожанин, судя по одежде – купец. Мессер таких может пачками убивать… так почему он отступил?

- А ты не понимаешь? – капитан накинул куртку и повел плечами, поморщился от боли: - кажись я себе задницу отбил при падении. Ладно, пошли. – он приобнял Лео за плечи: - пропустим пару кружечек. Что же до того, почему я бежал… знаешь, я бы мог не бежать. Мог поколотить этого … но… это же его жена и дочь. Им с ним еще жить. Когда я вот так убегаю – я сохраняю гордость отца и мужа, понимаешь? Ай, ни черта ты не понимаешь, малец. Пошли в кабак…

Глава 2

Глава 2

Лео лежал в темноте, уставившись в потолок.

Дом дышал тихими ночными звуками: где-то скрипнула половица под чьим-то весом, за стеной похрапывал отец — ровно, с хрипотцой, как всегда после тяжёлого дня. Внизу шуршала мать, укладывая вещи после долгого дня — стук керамики, шорох ткани, тихое бормотание молитвы перед сном. Мильна ворочалась в соседней комнате, бормоча что-то сквозь сон — наверное, снова спорила с воображаемыми друзьями.

Всё было как обычно. Как всегда. Как будто ничего не изменилось.

Как будто не было осады, разрушенных стен, жёлто-чёрных доспехов в проломе. Как будто не умерла Марта, его однокурсница, единственная, кто пришёл на похороны Алисии — а ей срубили голову, Грета сказала: «как капусту». Как будто всё ещё можно было вернуть назад, проснуться и обнаружить, что это был просто дурной сон.

Но сны не возвращаются.

Лео закрыл глаза, пытаясь отогнать образы. Марта, улыбающаяся на лекции. Алисия, машущая ему рукой на рынке. Безымянная, стоящая в дверях его комнаты с пустым взглядом.

Как будто бы он вернулся туда, где всё это время жил — в свой старый дом. Когда он вот так лежал и смотрел в потолок, пять минут перед сном, когда он принадлежал только самому себе. Лежал и мечтал.

О том, что когда-нибудь в нём проснётся могучий и древний Дар, и он в одиночку победит Арнульфа, а потом — твердь земная и небеса разверзнутся, и оттуда хлынут орды демонов, но он в тяжёлом бою, из последних сил — победит их всех. И упадёт с ранением на землю. И первой к нему подбежит Алисия и обнимет, положит его голову к себе на колени, и её горячие слёзы обожгут ему лицо.

А потом они поженятся. И будут жить в просторном доме с двумя этажами, по соседству с отцом, матушкой и Мильной, которая будет бегать к ним в гости.

Он вздохнул.

Эти мечты всегда помогали ему заснуть — раньше, ещё до осады, до смерти Алисии. Тогда они казались такими реальными, такими возможными. Он засыпал с улыбкой, представляя её лицо, её смех, тепло её руки в своей.

Но сейчас сон не шёл к нему.

В голове крутились одни и те же мысли, как заевшая шарманка. Алисия мертва, да, но — «Не вижу, с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта…» Так сказала магистр Шварц. Небрежно, даже не обращая на него внимания. Так, как будто предлагала пару обуви на рынке купить. «Идёшь и покупаешь, Леонард Штилл, тут нет ничего сложного».

В самом деле — а если он может поднять её снова?

Её убили. Её пронзили мечами, стрелами, изрубили алебардами и боевыми топорами да так, что он едва узнал её — только по приметным женским серебристым латам, которые старый барон заказал для своей дочери. Лицо, голова — были превращены в кровавую кашу. Отрублена рука. Перебиты ноги. Кираса на груди — вмята внутрь, словно по ней проехала повозка.

Извлечь её из доспеха, не разрезая на части, было невозможно, да и… бесполезно. Зачем?

Так её и похоронили — в доспехах дочери барона, в правой, оставшейся руке — обломок рукояти боевого молота. Как воина. Как героя. Как символ.

Лео помнил, как стоял у открытого гроба и не мог заставить себя смотреть на то, что осталось. Помнил, как отец Бенедикт накрыл её лицо белым саваном, бормоча молитвы. Помнил запах ладана, тяжёлый и душный, смешанный с чем-то ещё — чем-то, о чём он не хотел думать.

Как он сможет её поднять в таком виде?

Нет руки, нет ног, голова разбита, на месте лица — кровавая мешанина из костей и ошмётков плоти, там даже глаз не осталось…

Он сел в кровати, обхватив голову руками.

Получается, правы те, кто говорят, что красота — только на глубину кожи, и если ты кого-то любишь за красоту, то ты не любишь его самого. Твоя любовь глубиной в щепотку.

Нет, подумал он. Нет. Я люблю Алисию всем сердцем и всегда любил. Я просто никогда не считал себя достойным её любви… и не только потому, что она — красивая.

Потому что она — добрая. Всегда улыбалась. Никогда не упрекала его низким происхождением, никогда не смотрела на него свысока, как другие студенты из знатных семей. Всегда находила время поздороваться и поговорить с ним, даже когда спешила на лекции или встречи.

Она была очень умна, начитанна, могла часами говорить о магии, истории, философии. Он мог слушать её вечно.

И… он стиснул зубы.

Как она могла попасться на удочку этому Теодору фон Ренкорту?

Элеонора сказала, что она всё-таки была беременна, а значит…

Он встал с кровати, чувствуя, как ярость снова вспыхивает в груди — горячая, удушающая, незнакомая.

Как она могла?

Этот сын герцога — такая тварь! Убежал из города перед осадой, бросил всех, сбежал, как крыса с тонущего корабля. А ведь у него Второй Круг! Он мог бы стоять на стенах города, мог бы сражаться, мог бы спасти жизни — и тогда ему бы многое простилось.

Хотя Лео всё равно бы его не простил. Никогда.

Он представил, как встречает Теодора в тёмном переулке с кинжалом, и тёмное, незнакомое чувство захлестнуло его. Холодное и сладкое одновременно. Если кто и заслуживает мучительной и позорной смерти в переулке с вспоротым брюхом и вываленными в лужу потрохами — так это Теодор фон Ренкорт.

Я обязательно убью его, — подумал Лео с мрачным удовлетворением. Обязательно убью. За то, что он сделал с Алисией, за то, какой он есть на самом деле. За всё.

Он натянул штаны, накинул рубаху — грубую, домотканую, пахнущую мылом и дымом. Надел башмаки, застегивая ремешки наощупь в темноте. Куртку. Подпоясался новым поясом с кинжалом, подаренным ему Куртом — тяжёлым, добротным, с резной рукоятью. Надел на голову шапку — обычную, войлочную, без пера. Теперь — плащ, ещё пахнущий сыростью после вчерашнего дождя.

Ему определённо нужно пройтись, проветриться, подышать свежим воздухом.

Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, он выскользнул из комнаты. Коридор был тёмным, только слабый свет луны пробивался сквозь щель в ставне. Лео замер у двери родителей, прислушиваясь — храп отца, тихое дыхание матери. Хорошо. Никто не проснулся.

Он спустился вниз, обходя знакомые скрипучие ступени, и выскользнул наружу, притворив за собой дверь.

Ночной воздух был холодным, влажным, пахнущим дымом и осенней листвой. Лео вздохнул полной грудью, чувствуя, как напряжение чуть отпускает.

Он поднял руку, подал магию в пальцы — привычное движение, как дыхание — сплёл их в узел и подвесил перед собой магический огонёк, освещающий путь. Маленький, тёплый, оранжевый. Ходить по ночам без источника света, будь то факел, светильник, лампа или вот такой магический огонёк — было нарушением закона магистрата, а в такое время — ещё и нарушением военного права. Патрули могли остановить, допросить, даже арестовать за подозрительное поведение.

Он грустно хмыкнул. Всё, на что его сил в Школе Огня хватало — подвесить такой вот огонёк. Ну ещё дрова в очаге экономить, управляя пламенем и заставляя гореть медленно и долго. Вот и вся магия Леонарда Штилла на сегодняшний день.

Жалкая магия для жалкого мага.

Ах, да, ещё есть Нокс.

Кот. Вернее — кошка, как выяснила магистр Шварц. Подумать только, он с ним столько лет, а так и не удосужился разглядеть половые признаки… наверное, потому что Нокс всегда был очень пушистым и никогда не гадил. Или просто потому, что он, Лео Штилл — невнимателен ко всему, кроме собственных переживаний.

Впрочем, это ничего не меняет. Для него Нокс — по-прежнему Нокс и всё тут. Его чёрный кот. Независимо от пола.

Правда, он его вот уже три дня не видел, что необычно для Нокса. Кот всегда возвращался, всегда был где-то рядом — на крыше, на подоконнике, у двери. Но не в этот раз.

Лео был невнимателен к его полу, а сейчас вдруг понял, что не замечал его отсутствие всё это время. Опять невнимательность. Опять эгоизм.

Думаешь только о себе, Штилл, — подумал он, шагая по улице к центральной площади. Нокс ни в чём не виноват, а ты его забыл. Или её? К чёрту путаницу, это мой кот, и он таковым останется. Надо будет его найти, вдруг с ним что случилось?

Улицы были почти пусты. Только изредка мимо проходили запоздалые прохожие — завёрнутые в плащи, с опущенными головами, спешащие домой. Лео обходил их стороной, не желая разговоров.

Он прошёл мимо «Трёх Башен». В таверне всё ещё праздновали — орали песни пьяными голосами, стучали кружками по столам, хохотали. Будут гулять всю ночь, затихнут только под утро. Кто-то расползётся по домам, кто-то снимет номера, а кто-то так и заснёт прямо за столом. Или под ним.

Победу отмечали уже третий день. Город выстоял. Враг отступил. Жизнь продолжается.

Но для Лео жизнь остановилась.

«Не вижу, с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта…» — так она и сказала. Магистр Элеонора Шварц, преподаватель Школы Огня в Академии, уважаемый человек, одна из лучших теоретиков страны.

Что эти слова значат? Неужели она подталкивала его к тому, чтобы он попробовал поднять Алисию? Снова?

Но… тогда он действовал по наитию, он не знал, что будет. Как там у Святого Августина: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Но теперь… теперь он знает.

Он поднимет её — и что? Она снова будет сражаться? Снова будет убивать людей? Снова будет страдать, не помня, кто она?

Он же сам хотел ее упокоить, ну так вот она упокоена, лежит в каменном склепе в мраморном саркофаге, выстроенным за деньги города. На почетном месте сразу за часовней на новом городском кладбище. Каменные колонны, надпись на древнем языке «Безымянная Защитника Вардосы» и памятник – скульптура красивой женщины в латах и с мечом, смотрящей вдаль, словно в ожидании штурма.

Зачем поднимать ее? Разве она не настрадалась? Разве ее тело не заслуживает отдыха, а душа – небесного царствия? Теперь она похоронена по всем правилам, отец Бенедикт лично отпел ее и прочел проповедь над саркофагом. Склеп установлен на освященной земле, освящен еще раз, люди молятся за спасение ее души в церквях… и если так посмотреть, то он все-таки смог добиться того, чтобы Алисия была перезахоронена как положено.

Ему лично… да ему хотелось бы чтобы она снова была рядом, пусть и не совсем живая. В последнее время она начала подавать признаки того, что понимает происходящее, начала говорить – немногосложными фразами, но все же. Стала чаще гладить Нокса… как будто стала оттаивать, оживать…

Он поднял голову. Вот и городское кладбище. Ноги сами принесли его сюда. Я просто посмотрю, подумал он, у меня нет с собой лопаты, я не собираюсь ее поднимать. Я просто посмотрю… и помолюсь за ее душу. Наконец скажу ей спасибо. И попрощаюсь.

Он отворил ворота и прошел внутрь. Магический огонек продолжал освещать ему путь. Я не имею права поднимать ее, подумал он.

Он остановился перед памятником. Скульптура возвышалась над ним — высокая, вырезанная из белого мрамора, светящаяся призрачно в лунном свете. Девушка в латах, с мечом в руке, смотрящая вдаль. Черты лица были строгими, почти суровыми — мастер изобразил её такой, какой она была в бою: непреклонной, решительной, готовой встретить врага.

Но Лео помнил другую Алисию.

Ту, что улыбалась ему на рынке. Ту, что смеялась над его неловкими шутками. Ту, что всегда находила время поговорить, даже когда была занята. Он поднял глаз выше. Скульптор вырезал её волосы ниспадающими на плечи — длинные, волнистые, словно развевающиеся на ветру. В правой руке она держала меч — не поднятый для удара, а опущенный вниз, острием к земле. Левая рука была прижата к груди — к сердцу.

Как будто она защищает что-то. Или кого-то.

Лео шагнул ближе, разглядывая детали. На постаменте была выбита надпись на древнем языке: “Безымянная Защитница Вардосы”. Ниже — ещё одна строка, более простая: “Она отдала жизнь за город”.

Отдала жизнь.

Лео стоял, глядя на каменное лицо, и вдруг его пронзила мысль, острая и неожиданная -

- А чего хотела бы она сама? Он замер. Все это время он рассуждал — имею ли я право? Должен ли я поднять её? Что мне делать? Но ведь это не только его выбор. Чего хотела Алисия? Он вспомнил её последние дни. Как она сражалась. Как защищала город. Как не отступила, даже когда всё было потеряно. Она умерла, чтобы город выжил.

Но… не только город. Лео медленно опустил взгляд на руку скульптуры — ту, что прижата к груди. К сердцу.

Ребёнок.

- Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснён.

То - Матери.

– шепчет он слова магистра Элеоноры. И вдруг всё встало на свои места, все сразу обрело смысл. Чего желает любая мать, умирая? Чтобы её ребёнок жил. Не памяти. Не славы. Не памятников и почестей.

Лео шагнул к входу в склеп.

Дверь была тяжёлой, железной, с резными узорами — символами защиты и покоя. Он толкнул её плечом, и та поддалась со скрипом, словно нехотя впуская его внутрь.

Холод ударил в лицо. Внутри было темнее, чем снаружи — лунный свет едва пробивался сквозь узкие щели в каменной кладке. Лео поднял руку, и магический огонёк послушно поплыл вперёд, освещая пространство.

Склеп был небольшим, но торжественным. Стены покрыты резьбой — свежей, чёткой, ещё не тронутой временем. Цветы, птицы, символы жизни и смерти переплетались в едином орнаменте. Пахло камнем, сыростью и ладаном — следы недавнего освящения.

В центре, на каменном постаменте, покоился саркофаг. И на крышке саркофага, свернувшись калачиком, лежал чёрный кот.

Лео замер на месте.

— Нокс? - Кот поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами — спокойно, без удивления, словно ждал его — и снова положил морду на лапы. Лео медленно подошёл ближе, чувствуя, как сердце сжимается.

— Значит, ты был здесь, — прошептал он. — Всё это время. Я думал… я думал, что ты потерялся.Нокс мяукнул — коротко, будто говоря: “Нет. Я знал, где нужно быть”. Лео опустился на колени рядом с саркофагом, протянул руку и погладил кота. Шерсть была холодной, влажной от сырости склепа. Нокс замурлыкал — тихо, почти неслышно.

— Ты охранял её? — спросил Лео тихо. Кот не ответил. Просто лежал, свернувшись на крышке, словно часть самого саркофага. Словно страж. Словно последний, кто остался с ней.

Лео сглотнул, чувствуя, как горло сжимается.

— Спасибо, дружище, — прошептал он. — Спасибо, что был с ней.

Он поднялся, положил ладонь на холодный мрамор крышки — рядом с Ноксом. Саркофаг был массивным, покрытым рунами. На крышке был высечен образ женщины, лежащей в покое, со сложенными на груди руками. Алисия. Лео упёрся обеими руками в край крышки и толкнул.

Камень не поддался.

Нокс спрыгнул вниз, уступая место, и сел рядом, наблюдая.

Лео напрягся сильнее, налёг всем весом. Мышцы заныли, дыхание участилось. Крышка медленно, со скрежетом, начала двигаться. Сантиметр. Ещё один.

— Давай… давай же… - Лео толкнул изо всех сил, и крышка сдвинулась ещё на ладонь, открывая щель. Он остановился, тяжело дыша, вытер пот со лба и заглянул внутрь. Там, в саркофаге, лежала Алисия. Но это была не та Алисия, что он помнил.

Серебристые латы были изуродованы — кираса вмята, наплечники расколоты, поножи вывернуты и разбиты Левой руки не было — только обрубок, обмотанный белой тканью. Ноги… ног почти и не было.

А лицо… Лео сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт комок. На голове Алисии был белый покров, саван, закрывающий ее лицо от любопытных глаз, но он-то помнил тот жуткий ужас, что остался у нее вместо лица.

В правой руке, единственной оставшейся, она сжимала обломок рукояти боевого молота. Ее похоронили в броне и с оружием в руках. Как воина.

Лео медленно протянул руку, коснулся холодного металла доспехов.

Как я могу её поднять… в таком виде?

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Вспомнил тот первый раз — когда он обнял её, когда магия хлынула сама, без слов, без ритуалов. Просто желание. Просто любовь.

Вернись.

Он положил ладонь на её грудь, туда, где под доспехом должно было быть сердце.

Вернись, Алисия. Пожалуйста.

Ничего.

Лео напрягся сильнее, вызывая магию. Почувствовал, как она откликается — слабо, неуверенно, словно нащупывая путь в темноте.

Давай. Давай же!

Он представил её живой. Улыбающейся. Смеющейся. Гладящей Нокса.

Магия пульсировала в его пальцах, тёплая, почти горячая.

Вернись!

На мгновение ему показалось, что что-то дрогнуло. Едва уловимое движение — словно грудь приподнялась, словно пальцы на рукояти молота чуть сжались.

Но потом — ничего.

Пустота.

Лео открыл глаза, тяжело дыша. Рука дрожала. Голова кружилась.

Почему?

Он попробовал ещё раз. Положил обе руки на её грудь, закрыл глаза, сосредоточился изо всех сил.

Вернись. Вернись. ВЕРНИСЬ!

Магия вспыхнула, обожгла изнутри — но тут же погасла, как свеча на ветру.

Ничего.

Лео отшатнулся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он схватился за край саркофага, чтобы не упасть.

Почему не получается?

Он метался взглядом по склепу, словно ища ответ в резных узорах на стенах. Может быть, нужен ритуал? Круг? Слова силы?

Он попробовал вспомнить, что видел в книгах по некромантии, что слышал от Элеоноры. Канал Смерти. Связующая Искра. Якорь.

Якорь.

Нужен якорь — что-то личное, что связывало бы их.

Лео судорожно обыскал карманы. Ничего. Он не взял с собой ничего, что принадлежало ей.

Идиот!

Может быть, сам он — якорь? Его чувства, его любовь?

Он снова положил руку на её грудь, снова попытался призвать магию.

Ничего.

Лео попробовал коснуться её руки — той, что сжимала рукоять молота. Холодная. Жёсткая. Мёртвая.

Нет. Нет!

Лео отступил, тяжело дыша. Голова раскалывалась. Руки висели плетьми. Внутри — только пустота и горечь.

Я не могу. У меня не получается. Возможно если бы я знал побольше, если бы я умел, если бы у меня был хотя бы Первый Круг.

Он посмотрел на Алисию — изуродованную, сломанную, мёртвую.

Но я не знаю, как.

В первый раз магия пришла сама. Он не понимал, что делает. Он просто… хотел.

Сейчас желания было мало. Нужны знания. Техника. Понимание.

Мне нужно учиться.

Лео медленно придвинул крышку саркофага обратно, закрывая щель. Камень со скрежетом встал на место. Нокс тут же запрыгнул обратно на крышку, свернулся калачиком на том же месте — словно и не двигался.

Лео постоял ещё мгновение, глядя на кота.

— Ты останешься с ней? — спросил он тихо. Нокс посмотрел на него жёлтыми глазами — долгим, непроницаемым взглядом — и положил морду на лапы. Он останется. Лео кивнул, сглотнув комок в горле.

— Хорошо, — прошептал он. — Береги её, дружище. Я вернусь. Обещаю. Я научусь. И тогда… тогда я верну её.

Он развернулся и вышел из склепа. За спиной дверь закрылась с глухим стуком. Лео шёл по кладбищу, не оглядываясь. Магический огонёк освещал путь, но внутри была только темнота.

Завтра. Завтра я пойду к Элеоноре – подумал он, ускоряя шаг.

Глава 3

Глава 3

Лео проснулся от скрипа половиц — мать уже встала и осторожно ходила по дому, стараясь не разбудить домашних. Серый рассветный свет пробивался сквозь щели в ставнях, расчерчивая стены тонкими полосами. Холодно. Лео натянул одеяло выше — старое, залатанное в нескольких местах, когда-то тёплое, а теперь продавленное и тонкое.

Лео сел на кровати, потирая лицо. Тело ныло — не от усталости, а от того странного холода, что пронзил его в склепе. Словно что-то ледяное коснулось души и не отпускало. Как будто что-то надорвалось у него в животе, сразу под грудиной. Пальцы не слушались, будто онемели.

Он встал, ступив босыми ногами на холодный пол — доски были гладкими от ежедневного натирания, кое-где треснувшими, но гладкими и холодными. Накинул рубаху — грубую, домотканую, пахнущую мылом и дымом очага. Штаны. Штаны были новыми, купленными для того, чтобы «оруженосец Безымянной Дейны» не выглядел голодранцем. Башмаки — стоптанные, с новыми подмётками (отец чинил недавно, старался).

За стеной слышался храп отца — ровный, с хрипотцой. Мильна сопела во сне, бормоча что-то невнятное.

Лео спустился вниз по узкой лестнице. Ступени скрипели под ногами — третья снизу особенно громко, он наступил на край, чтобы не разбудить сестру.

Внизу, на кухне, мать сидела у окна, склонившись над шитьём. Свеча на столе догорала, оплывая воском, — экономили масло для лампы. Тусклый свет падал на её руки, красные от уколов иглой, с узловатыми суставами. Она шила мужскую рубаху, видимо заказ, старая ткань, уже не раз чинённая.

На столе — никакого хлеба. Обычно к утру мать выкладывала вчерашний каравай, масло, может быть, кусочек сыра. Сейчас стол был пуст, только кувшин с водой и две деревянные миски.

Лео оглядел кухню.

Очаг холодный — угли едва тлели. Поленница у стены заметно поредела — осталось на неделю, от силы две. Раньше к зиме дрова складывали до потолка.

На крючке у двери висел старый плащ отца — серый, потёртый. Мамина зелёная накидка, та самая, с вышитыми по краю листьями, которую она надевала по праздникам — исчезла. Лео помнил её — мягкая шерсть, яркий цвет, мать так её берегла.

Продали.

Сердце сжалось.

Лео подошёл к очагу, присел на корточки. Подбросил пару тонких поленьев — совсем тонких, чтобы хватило надолго. Подал магию в пальцы, сплёл жест — привычный, как дыхание — и пламя послушно вспыхнуло. Огонь лизнул дрова, начал разгораться. Лео удерживал магию, заставляя его гореть медленнее, жарче, экономнее. Маленькое удобство, на которое его сил хватало. Тепло начало наполнять кухню, прогоняя ночной холод. Встав – он щелкнул пальцами, добавив света в огонек светильника, сразу же стало намного ярче.

Мать подняла голову, ее лицо осветилось усталой улыбкой.

- Сыночек. Ты рано.

- Не спалось, — Лео сел на скамью у стола, потянулся к кувшину. Вода холодная, с привкусом железа — из колодца на площади, их собственный высох ещё летом.

Мать отложила шитьё — рубаху с заплаткой на локте, грубую, рабочую.

- Заказ от мельника, — пояснила она, заметив его взгляд. — Обещал заплатить к концу недели.

— Сколько? — спросил Лео.

— Два медяка.

Два медяка. За несколько дней работы. Лео промолчал, сжав кулаки под столом. Будучи «оруженосцем Безымянной» он получал пять серебряных в неделю, это же пятьсот медных монет с изображением всадника с копьем на одной стороне и профилем старого короля на другой. В день получается почти сотня. А тут… два медных. Алисия же должна была получать один золотой за неделю, но этих денег он так и не увидел, справедливо решив, что это деньги Алисии а не его. И скорее всего Курт не собирался их выплачивать, зная кто такая Безымянная Дейна на самом деле. Мертвым деньги не нужны, не так ли? Пять серебрённых монет в неделю – неплохой заработок для молодого человека по меркам Вардосы, но была же осада, цены на продукты взлетели до небес и всего третий день… нет, уже четвертый как осаду сняли. Продукты появились, уже можно было найти на рынке и свежие овощи и мясо, муку, крупу и соль, круглые, гладкие головки сахара и закатанные в красный воск круги сыра… но цены все еще были высокими. Уже не запредельными как в дни осады, но все еще высокими. А деньги… все деньги что он зарабатывал – он отдавал маме, чтобы та купила продуктов.

Осаду сняли, Алисии больше нет… надо полагать что и контракт с «Черными Пиками» подошел к концу… прав Мессер, кому он нужен без нее? Что он умеет? Сэкономить дров, подав магическую энергию и зажечь огонек, освещающий путь?

Мать отложила шитье в сторону, встала, подошла к печи, открыла крышку (вверх поднялся клуб пара), взяла деревянную миску и половник. Наложила кашу, поставила миску на стол.

- Поешь, - сказала она: - если с утра не поел – весь день насмарку.

- А ты?

- Я уже наелась, пока готовила. – откликнулась мать: - да ты кушай, не беспокойся. Все у нас нормально будет. Отец вон скоро научится левой рукой работать… говорят на следующей недели верфи снова заработают, мастер обещал его нанять. Да и я по мелочи шью.

Лео посмотрел на неё — на впавшие щёки, на тёмные круги под глазами, на руки, дрожащие от усталости.

- Мам. – вздохнул Лео: - кушай нормально. Хватит на себе экономить. Я сегодня же работу найду. Вон в «Три Башни» снова устроюсь, старый Клаус уже сказал, что возьмет.

- Ты же оруженосец? – вскидывается мама и тут же – опускает плечи: - ах, да. Безымянная…

- Да. – твердо говорит он: - Безымянная Дейна … мертва. А значит и оруженосец ей не нужен больше. Но … ничего. Я найду деньги. Лучше … лучше скажи куда делась твоя накидка, мам. Зеленая. Твоя любимая.

- Продала. – мама отвела взгляд в сторону: - еще на прошлой неделе. Вдова Шинтер, мама твоей однокурсницы из Академии купила, ей на дочкино… — она осеклась. — На поминки.

- Мама Марты… - «ей срубили голову! Как капусту!» - вдруг всплыло в голове. Он сглотнул. Чертов Арнульф, и чего ему не сиделось у себя на юге? Там тепло, виноградники, улыбчивые девушки, море… но нет, подавай ему Вардосу. Ненавижу.

- Сколько нам нужно? На зиму? – спросил Лео. Раньше он никогда не задавался этим вопросом, раньше у отца было две руки, и он был на хорошем счету у себя на работе, настоящим мастером, пятнадцать серебрённых в неделю зарабатывал. Хватало даже на оплату половины счета из Академии, а ведь в Академии обычно дети плотников не учились.

Но теперь он посмотрел на все совсем другими глазами. Дрова, думал он, даже если я буду их экономить, очень сильно помогать с очагом – это пять серебряных за телегу, а то и больше. Еда – крупа, мука, соль. Из овощей – обязательно лук и чеснок, может быть, квашенных овощей, маринад в горшочках – если будут деньги. Для матери – тканей, чтобы могла заказы шить. Если своя ткань есть, то на круг гораздо больше выходит. Для Мильны – новую одежду… так-то она зимой все больше дома сидит, но все же. Одежду и на ноги теплые чуни. Для отца – лекарства. Теплую одежду. Если удастся меховой тулуп справить – будет просто прекрасно. Да и ему самому новая куртка нужна, старая совсем прохудилась…

Мать подняла глаза к потолку. Задумалась

- Наверное пятнадцать серебряных. Пятнадцать-двадцать. – сказала она после короткого раздумья: - на дрова, на ткани для заказов.

Не посчитала ни еду, ни одежду, подумал Лео, склонившись наш миской с кашей. Каша была водянистая, мама явно экономила на крупе.

Отец спустился, когда Лео собирался уходить. Он шёл медленно, придерживаясь левой рукой за перила — правой руки не было, пустой рукав был заткнут за пояс. Ступени скрипели под его весом — он всё ещё был грузным, но не сильным. Мышцы обвисли, плечи сгорбились. Лицо серое, небритое, осунувшееся.

- Лео, — отец кивнул, опускаясь на скамью. Движение тяжёлое, осторожное, будто он боялся потерять равновесие. — Рано встал.

- Дела, — коротко ответил Лео: - как твой протез? Привыкаешь?

- Толку от него. – помрачнел отец: - никчемная деревяшка.

- Все же лучше, чем ничего. – Лео попытался приободрить отца, но тот только щекой дернул раздраженно. Плотник на верфи, всю жизнь с топором – он был мастером… но конечно же всегда работал правой рукой, той самой которой у него больше нет. Раньше он шутил что и однорукий плотник сможет на жизнь заработать… но у него не было как раз правой, рабочей руки. И сейчас он вынужден был обучаться своему же ремеслу с нуля – левая рука не слушалась, очевидные и простые движения не давались. Все равно как попробовать писать левой рукой – вроде пустяк, но не получается. Сколько времени уйдет чтобы научится красиво писать другой рукой? Столько же сколько учился писать основной в детстве. И сейчас отец был в положении начинающего подмастерья, да еще и с одной рукой.

- Ладно, - буркнул отец: - что там поесть?

- Сейчас. – засуетилась мать: - погоди…

На кухню ворвалась Мильна, маленький ураган в ночной рубашке — растрёпанная, босая, с расплетенными волосами. Щёки розовые от сна, глаза сонные, но уже любопытные.

— Лео! — она тут же повисла на его руке. — Ты куда?

— На рынок. Потом по делам.

— Возьми меня!

— Нет.

— Лео! — она надула губы, и Лео почти улыбнулся — Мильна все ещё умела дуться по-детски, непосредственно и живо, она не теряла энергии и веселья даже в дни осады: — Я хочу пирожков! С яблоками! Ты же купишь?

— Если останутся деньги.

— Лео, ну пожалуйста! — она потянула его за рукав. — Мы уже сто лет пирожков не ели!

Это была правда. Последний раз они покупали пирожки… до осады. Месяца три назад.

Лео вздохнул.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь помочь маме сегодня.

Мильна скривилась.

— Шить? Фууу, это так скучно!

— Мильна, — мать строго посмотрела на неё.

— Ладно, ладно, буду помогать, — Мильна закатила глаза, но тут же просияла. — А пирожков хочу два!

— Посмотрим, — Лео высвободил руку, потрепал её по голове.

Мильна побежала к матери, заглянула в миску с кашей.

— А что это? — она наморщила нос. — Такая жидкая…

— Ешь, — коротко сказала мать.

Мильна неуверенно взяла ложку, зачерпнула. Попробовала. Поморщилась, но промолчала.

Лео отвернулся, чтобы не видеть её лица.

Он накинул плащ — свой старый, ещё студенческий, потёртый на локтях, с рваным краем, который мать обещала зашить, но всё не доходили руки. Подпоясался — кошель с монетами тяжело оттягивал пояс. Восемь серебряных. Надо растянуть их надолго.

— Я вернусь к обеду, — сказал он, открывая дверь.

Холодный воздух ворвался в дом, и пламя в очаге дрогнуло.

— Лео, — окликнула мать.

Он обернулся.

Она смотрела на него с порога кухни — маленькая, сутулая, в старом платье, которое когда-то было синим, а теперь выцвело до блеклого серого. Руки, красные от работы, сжимали край фартука.

— Береги себя, — сказала она тихо.

Лео кивнул.

— Всегда, мам.

Он вышел, притворив за собой дверь. Постоял на пороге, глядя на серое небо. Потом вздохнул и вернулся.

- Ма! – позвал он с порога: - меня к себе магистр Элеонора Шварц пригласила. Обещала, что оплатит учебу в Академии.

- Что?! Но… это же прекрасные новости, сынок! – всплеснула руками матушка, ее лицо будто осветилось изнутри: - это же такие прекрасные новости! Что же… как же… ты спроси у нее ее мерки, я ей капор сошью! Или… юбку с оборками! Богатые такое любят, оборок побольше и кружев! Ты спроси, что ей нравится… радость-то какая! – она прижала руки к груди: - сыночка!

- Так что не надо переживать, мам! – улыбнулся он: - видишь, все наладится.

- Теперь-то точно наладится, слава Пресвятой Триаде, а то я уж думала совсем нас бог покинул… - матушку поспешно осенила себя тройным касанием: - снова учиться будешь, в люди выйдешь… глядишь и получится… радость-то какая! – она поспешила обнять Лео и измазала его слезами радости: - как я благодарна дейне Шварц! Может ей платок вышить? Я и по шелку могу вышить!

- Ну мам! Все, я пошел… - Лео отстраняется, бросает взгляд на отца. На лице у него написано легкое удивление. Он потирает подбородок левой рукой, раздумывает мгновение, затем кивает.

- Ну, ежели сама магистр… - говорит отец: - ежели сама дейна Элеонора… это же она лед на реке взломала, когда Арнульфовские прихвостни пытались реку форсировать. Уважаемая дейна, чего сказать… да и магикус она отменный. Оплата за Академию… подумать только. Я вот только поправлюсь и ей могу шкап собрать. Или там стол сделать… стулья. Да хоть шкатулку… - лицо отца мрачнеет: - если смогу конечно…

- Да ты не переживай, дорогой, я ей капор сошью. Теплый. Как раз зима на дворе… - мама еще говорит, но Лео уже не слушает. Он еще раз кивает и уходит, пообещав что скоро будет и обязательно спросит магистра Элеонору какие платки она любит и нужен ли ей теплый капор на зиму. И хотя он сделал недовольное лицо, внутри у него было тепло. Хоть матушка порадовалась, подумал он, шагая по улице.

Было уже холодно. Серое небо нависало низко, грозя снегом. Ветер гулял меж домов, поднимая пыль и прошлогодние листья. Лео поднял воротник плаща, сунул руки в карманы. Улица просыпалась медленно. Кое-где в окнах теплился свет свечей — люди готовились к новому дню. Из соседнего дома вышел старик-сапожник, кряхтя и ругаясь на холод. Дальше, у колодца, две женщины набирали воду, перекидываясь новостями.

Лео свернул с главной улицы в переулок, ведущий к рыночной площади. Здесь было тише — лишь изредка проходили торговцы с тележками, скрипели колёса по мокрым камням мостовой.

«Три Башни» стояли на углу, там, где переулок выходил на небольшую площадь перед старым складом. Здание было массивным, двухэтажным, из потемневшего от времени дерева и камня. Нижний этаж — каменный, крепкий, с узкими окнами, забранными железными решётками. Верхний — деревянный, с широкими ставнями, сейчас закрытыми. Крыша — черепичная, кое-где залатанная новыми кусками после осады, когда ядро пробило угол и едва не развалило половину чердака.

Вывеска над дверью — кованая, тяжёлая, с изображением трёх башен (отсюда и название). Краска облупилась, железо почернело от дождей, но вывеска всё ещё держалась крепко. Под ней — ещё одна табличка, деревянная, с выжженными словами: «Еда. Постой. Эль с утра до полуночи.

Дверь — массивная, дубовая, потёртая от тысяч рук. Железная ручка холодная, влажная от утреннего тумана. Рядом с дверью, на каменной стене, прибита ещё одна доска — расписание цен:

Перед входом — два широких окна, сквозь мутные стёкла видны силуэты людей внутри, тёплый свет свечей и очага. Под окнами — каменные скамьи, где в тёплую погоду сидят посетители. Сейчас скамьи пусты, мокрые от ночного дождя.

Рядом с дверью, у стены, сложены дрова под навесом — аккуратная поленница, пахнущая сыростью и смолой. Чуть дальше — бочки с водой, прикрытые крышками. У угла здания — желоб для стока, оттуда тянет кислым и пивом.

Лео толкнул дверь. Она поддалась с тихим скрипом петель.

Тепло ударило в лицо — густое, влажное, пропитанное запахами жареного мяса, пива, дыма и пота. Лео прикрыл дверь за собой, стряхнул влагу с плаща.

Зал был большой — потолки высокие, с почерневшими от копоти балками. Вдоль балок висели связки лука, чеснока, сушёных трав — запас на зиму. В углу, под потолком, — старый щит с гербом Вардосы – три черные башни на красном фоне.

Справа от входа — длинная стойка из тёмного дерева, потёртого до блеска. За стойкой — полки с кружками, бутылками, бочонками. Выше — ещё одна полка с глиняными кувшинами, мисками, ложками. За стойкой стоял старый Клаус — грузный, с седой бородой, в кожаном фартуке, вытирал кружку белой тряпкой.

Слева — очаг. Огромный, каменный, с железной решёткой, на которой висел котёл. Пламя гудело, облизывая закопчённые стенки котла. Рядом с очагом — стопка дров, кочерга, совок для золы. Над очагом, на каменной полке, — медные кастрюли, сковороды, половники.

В центре зала — столы. Тяжёлые, дубовые, потемневшие от времени, со следами ножей, пятнами от пролитого вина. Скамьи вдоль столов, широкие, без спинок. Всего столов — восемь. Ещё два стола поменьше — у окон, для тех, кто хочет посидеть отдельно.

Пол — каменный, неровный, кое-где застеленный соломой (меняют раз в неделю). Сейчас солома примята, местами влажная от разлитого пива.

На стенах — факелы в железных держателях, но сейчас не зажжённые. Вместо них — свечи на столах, в простых подсвечниках. Свет тусклый, тёплый, мерцающий.

У дальней стены — лестница на второй этаж. Деревянная, узкая, скрипучая. Наверху — комнаты для постояльцев. Оттуда иногда слышен храп, скрип кровати, приглушённые голоса.

В зале было полупусто — слишком рано для обеденной толпы. У стойки сидели двое ремесленников в кожаных фартуках — один, судя по мозолям на руках, кузнец, второй — сапожник. Неспешно потягивали эль из глиняных кружек, переговаривались вполголоса. У окна — старик в потёртом плаще, уронил голову на стол, тихо похрапывал. Рядом с ним — недопитая кружка, уже тёплая.

Воздух был тяжёлым — пахло жареным луком, мясом, пивом, дымом из очага, мокрой шерстью (кто-то пришёл под дождём), старым деревом. Ещё — чуть сладковато, от сушёных яблок, что висели связками у окна.

Лео прошёл к стойке.

Клаус поднял голову, кивнул. – Малыш Лео! Рановато ты сегодня…

- Дела, — Лео опёрся о стойку. Дерево было тёплым, липким от пролитого эля. — Клаус, я пришёл насчёт работы. Ты говорил, что если что…

Клаус отложил кружку, прищурился.

- Думал, ты с наёмниками теперь. Бринк Кожан говорил, что тебя на площадке гоняет деревянным мечом.

- Это… сложно. Но зимой наемники не нужны. Весной – быть может.

Клаус кивнул, понимающе. Он вытер руки о фартук, оглядел Лео с головы до ног.

- Ладно. Пока ты работал тут - мы здорово на дровах экономили. Так что – добро пожаловать, помощь нам пригодится. Вильгельм с утра один работает, я вечером, как всегда. Оплата обычная – пять серебра в неделю, как магикусу.

- Я же даже Первый Круг не открыл…

- Плевать. Нам тут архимаг на кухне и не нужен. Нам бы дрова экономить да свет поярче… как ты это делаешь, а? – Клаус оперся локтем о стойку, вытирая руки полотенцем.

- Ну… так это… если просто дрова жечь, то кривая выделения тепла пик дает. – машинально отвечает Лео: - то есть жар попусту расходуется, в трубу выходит. А если жар придержать, то на одном и том же объеме топлива можно в пять раз больше еды приготовить. Или там помещение отопить. Так что это популярное заблуждение что Маги Огня свою ману добавляют, чтобы огонь жарче сделать, на самом деле мы наоборот – уменьшаем жар, выпрямляя пик и сглаживая параболу в плато.

- Сразу видно что ты в Академии учился. – кивает Клаус: - ни черта не понял. Да и ладно, лишь бы экономия была. Выходи завтра с утра, помоги Вильгельму с готовкой и прочим. Вон, иди на кухню, поздоровайся.

Лео кивнул и прошёл мимо стойки. Дверь в кухню была приоткрыта — оттуда валил пар, жар, запахи тушёного мяса, лука, чеснока.

Он толкнул дверь шире. Кухня была небольшой, но жаркой, как кузница. Справа — очаг, ещё больше, чем в зале. В очаге гудело пламя, на железных крючках висели котлы — два больших, один поменьше. В одном кипела вода, во втором — тушилось мясо с луком, в третьем — варилась похлёбка. Пар клубился, поднимаясь к почерневшему потолку, где висели связки колбас, окороков, сушёного мяса.

Слева — длинный стол, весь в муке, жире, остатках овощей. На столе — разделочные доски, ножи (большие, с зазубринами), деревянные ложки, половники. Рядом — корзина с луком, мешок с мукой, глиняный горшок с солью.

На полках вдоль стены — глиняные кувшины, миски, горшки с крупами, мешочки с травами. Пахло сушёным тимьяном, розмарином, чем-то острым — перцем, может быть.

На полу — бочка с водой, вторая — с пивом (для готовки). Рядом — корзина с углём, ещё одна — с дровами.

Под потолком — крюк с окороком, обмотанным тканью. Жир медленно капал в подставленную миску.

Вильгельм стоял у очага, помешивая котёл. Грузный, с засученными рукавами, в фартуке, заляпанном жиром и кровью (резал мясо утром). Лицо красное от жара, руки толстые как окорока. Он напевал что-то себе под нос, мешая котёл длинным половником.

Запах тушёного мяса был таким густым, что Лео почувствовал, как живот предательски заурчал.

- Малыш Лео! – расплылся в улыбке повар: - какие люди! Как ты там? Уже стал прожжённым наемником?

- Леонард вернулся! – откуда-то из кладовки выскочил вихрь и закружил его: - Леонард! Ты как? – вихрь остановился и Лео опознал Маришку, которая, как всегда, блистала широкой улыбкой и полными, белыми плечами, выкипая из тесного ей платья в декольте.

- Маришка! Вильгельм… - Лео кивнул, не зная куда девать руки: - это… здравствуйте. Я снова работать с вами буду. Клаус разрешил.

- Вот и отлично. – кивает Вильгельм: - а то вечером темновато в зале стало. И Маришке подмога. Завтра с утра приходи, как всегда. Как твой отец? Поправился?

- Поправился. – кивает Лео: - но вот управляться левой рукой все никак не привыкнет.

- Лео! А ты себе девушку уже завел? – спрашивает его Маришка: — это же та, смугленькая, которая тебя тут второй вечер подряд спрашивает? Симпатичная! А ты оказывается дамский угодник!

- Что? – удивляется Лео.

- Ах, да. – кивает Вильгельм: - точно. Спрашивала тебя девчушка одна. Не местная точно.

- Чего?! Какая еще девушка?

- Симпатичная, я же говорю!