Барышня-неупокоенность, или Дом на Перекрёстке

Глава первая. О том, как коллежский асессор приехал на перекрёсток

Дождь шёл третий день, и шёл как человек, которому некуда торопиться: не хлестал, не барабанил, а сыпал мелко и настойчиво, с той обстоятельной унылостью, с какой уездный писарь переписывает бумагу в двух экземплярах. Телега, нанятая в городе за два рубля пятьдесят копеек, вязла по самую ступицу. Лошадь вздыхала. Кучер, мужик лет пятидесяти с бородой, настолько странной и неестественной, словно её вставляли по волосинке с облысевшей головы, вздыхал и крестился на каждый придорожный столб. Столбов вдоль этой дороги на удивление было много, несмотря на столь маленький тракт.

Платон Сергеевич Верховский сидел на своём сундуке, подняв воротник шинели, и считал. Это была его давняя привычка, и, если бы кто-нибудь спросил, зачем он считает, он ответил бы совершенно искренне, что не знает. Насчитал он одиннадцать столбов от Заречья, четыре вороньих гнезда, два из которых были брошены, и сколько раз перекрестился кучер (девятнадцать). Хотя столбов было и меньше, из последней цифры он вывел, что до места недалеко, потому что к концу пути мужик крестился чаще.

Было ему тридцать пять лет. Лицо его можно было принять за лицо дельного приказного, если бы не глаза: они смотрели на предмет и немного мимо него, словно предмет обычно оказывался не один. Сукно, из которого сделана шинель, потёртое, поношенное, но вместе с тем добротное, сохранившее благородство, хотя в человеке оно определяется не только шинелью. По формуляру он был коллежским асессором в отставке, а чего не говорит формуляр, того нам пока знать не нужно, да и сам он знал не больше.

— Тпру-у! — сказал вдруг кучер таким голосом, будто тормозил в первую очередь себя, а уж потом свою лошадь.

Телега стала. Наш путник поднял голову.

Дорога, по которой они ехали, здесь начала расходиться. Одна, раскисшая и жёлтая, уходила вправо, к тёмному лесу. Другая — под горку, к пахнущей тиной реке. Третья (по ней они приехали) оставалась позади. Все три сходились у небольшого пригорка, как три кума, которым не о чем говорить, но которые никак не могут разойтись. А на пригорке, за оградой из почерневшего штакетника, стоял дом.

Это был большой двухэтажный дом, когда-то, видно, нарядный: четыре деревянные колонны под фронтоном, лепной карниз, высокие окна. Теперь штукатурка на нём пошла пятнами, как кожа у больного корью, колонны облупились, а на крыше, сказать по совести, рос небольшой куст. Платон Сергеевич, не удержавшись, пересчитал окна: на фасаде их было четырнадцать, и два из них заколочены. Но не окна и не куст поразили его. Его поразил сам дом: он выглядел так, словно ждал кого-то и очень долго. И ждал не просто абы кого, а кого-то определённого. И ждал так долго, что успел обидеться.

— Приехали, — сказал кучер и слез с облучка, но к воротам не повёл.

— Что же ты стал? Вот ворота. Шагов сто.

— Оно, барин, и видно, что сто, — отвечал мужик, глядя куда угодно, только не на дом. — Только я далече — ни шагу. Дальше, барин, сами.

— Почему же?

— Перекрёсток, — сказал кучер так, словно это объясняло всё, и перекрестился в двадцатый раз. —Здеся, барин, добрый человек не останавливается. Не гневайтесь, мы эту дорогу объезжаем. Покойный батюшка говорил...

— Что говорил твой батюшка?

— Что дом у них там… с характером, — выговорил мужик с видимым усилием и замолчал, как человек, сказавший лишнего.

Платон Сергеевич не спорил. Он слез, достал кошелёк и отсчитал ровно два рубля пятьдесят. Но, подняв глаза, увидел, что кучер смотрит на него так жалостно, как смотрит собака, которую оставляют привязанной у кабака. Тогда он, подумав, прибавил полтину. Деньги были небольшие, а он был человек не жадный. Заплатив, он тотчас занёс эту полтину в уме в графу «расходы непредвиденные» и только потом почувствовал, что поступил, пожалуй, хорошо. Чувствовать он всегда привык после счёта, и так, мне думается, было удобнее ему самому.

Мужик схватил деньги, поклонился в пояс, торопливо перекрестил спину удаляющегося пассажира и повернул лошадь с такой поспешностью, что телега чуть не завязла окончательно. Через минуту она удалилась вовсе. Остались дождь, три дороги, дом и человек с сундуком.

Сундук, к счастью этого человека, был мал, но, к несчастью, не был мал ящик с книгами, перевязанный верёвкой и завёрнутый в рогожу. Платон Сергеевич тащил их волоком, дважды останавливался передохнуть и всю дорогу считал шаги. Вышло сто двенадцать. Ворота держались на одной петле, отпустив вторую по делам, в саду виднелась лебеда, одичавший вишенник белел, а дорожку от ворот к крыльцу можно было разглядеть только по чуть примятой траве. Четыре ступеньки на крыльце. Третья с гнильцой. Платон Сергеевич, ступив, сделал отметку, но становиться на неё не решился.

Ключи ему передал в городе стряпчий. Человек был торопливый, особенно когда услышал слово «перекрёсток». Затем он услышал слово «наследство» и стал весьма обходительным и приятным человеком. Ключей была связка в пять штук, но среди них выделялся один. То был ключ тяжёлый, с торчащими зубьями, как у акулы. Платон Сергеевич, принявшись вставлять этот ключ в замок, заранее приложил силы, ожидая сопротивления и противного скрежета.

«Любопытно», — подумал он, когда ключ прокрутился без каких-либо проблем, и тут же записал мысль в воображаемую тетрадь. — «Выяснить, кто занимается замком. Кто смазывает? Прислуга? Для чего она здесь?»

Дверь отворилась.

В прихожей было темно и холодно, что не было удивительным; да и запах не был особенным: пахло как в обычном нежилом доме — пылью, воском, старой бумагой и прочим подобным. Платон Сергеевич, имея при себе огарок свечи и огниво, с особым спокойствием достал их из кармана и высек искру. Не получилось. Затем другой раз. Снова осечка. Третий, и фитиль занялся неровным жёлтым язычком. Тогда он поднял свечу и сделал шаг через порог.

Огонёк погас.

Нет, он не дрогнул, не склонился, как гаснет пламя под сквозняком. Он исчез разом, чисто, словно кто-то, стоявший рядом, не желая шума, бережно прикрыл его пальцами. Платон Сергеевич, стоя в темноте, проверил, закрыта ли за ним дверь, нет ли окна напротив, и только потом позволил себе подумать, что ветра в прихожей быть не могло.

Он зажёг свечу снова. Свеча горела ровно, пока он стоял на пороге. Но стоило ему шагнуть вперёд, как она опять погасла, и на этот раз ему показалось, что в темноте кто-то коротко, презрительно вздохнул.

«Это, разумеется, сквозняк», — сказал себе Платон Сергеевич самым рассудительным тоном. Это был тот тон, каким мы убеждаем себя, когда уже не верим себе. Но он не испугался. Следует это отметить, потому что иной читатель, будучи поклонником мистики, наверняка бы задался вопросом по поводу эмоционального состояния нашего героя, ждал бы крика или, по крайней мере, бледности. Платон Сергеевич лишь вернулся на крыльцо проверить, не оставил ли чего, и нечаянно поднял глаза.

На втором этаже, в крайнем окне справа, на него смотрело лицо.

Платон Сергеевич по привычке начал считать, но сбился. Лицо было молодое, женское, бледное, с тёмными прядями, прилипшими к щекам. Оно не просило помощи и не грозило, а смотрело на него сверху вниз со сложным выражением, которое он потом, при случае, долго пытался определить. Это не был страх, не удивление и даже не гнев. Так смотрит хозяйка, у которой без спросу сели на любимый стул и ещё и расположились, как дома.

В общем, лицо это было оскорблено.