Барыга из лютного переулка

Глава 1. Сейф кусается

Глава 1. Сейф кусается

Сначала я выяснил, что руки у меня чужие. А секунду спустя в дверное стекло постучали, и анатомические загадки пришлось отложить до лучших времён.

Стучали неторопливо, со вкусом — ровно три сухих удара костяшкой пальца. Так не стучат случайные прохожие или продрогшие клиенты. Так дают о себе знать судебные приставы, налоговые инспекторы и люди, искренне убеждённые, что табличка «Закрыто» повешена исключительно для декорации.

Я сидел на пыльном дощатом полу прямо за прилавком, вытянув непривычно длинные ноги. Над макушкой нависал открытый стенной шкафчик, на остром латунном уголке которого покачивался клок жёстких тёмных волос. Судя по тому, как саднил правый висок — моих собственных. Ладонь воняла палёной овчиной и озоном, словно я только что голыми руками коротил силовую фазу, а на перепонке между большим и указательным пальцами наливался свежий малиновый ожог.

— Мистер Рук, — произнёс снаружи вежливый, хорошо поставленный баритон. — Не трудитесь прятаться. Я прекрасно вижу ваш локоть.

Я медленно перекатился на здоровый бок, ухватился за дубовый край стойки и поднялся на ноги. Голова отозвалась глухим колокольным гулом, но зрение сфокусировалось быстро.

Лавка напоминала кишку старого старьёвщика: узкая, вытянутая вглубь, пропахшая старым воском, окислившейся медью и мышиной трухой. Мутный лондонский рассвет едва пробивался сквозь закопчённую витрину и вяз на середине зала, уступая место бурому полумраку стеллажей. На ближайшей полке громоздились пузатый медный чайник с погнутым носиком, облезлая жестяная ворона без головы и каминные часы в корпусе из потемневшего ореха. Их стрелки двигались в противоположные стороны с ленивым, каким-то издевательским достоинством.

Сначала сработала старая въевшаяся привычка: слизало зубья на вексельном колесе, подумал я. А в следующую секунду минутная стрелка мягко изогнулась, как чёрная гусеница, перевалилась через латунный ободок циферблата и повисла в воздухе, цепляясь лишь самым хвостом.

Ладно. Не вексельное колесо.

По ту сторону дверного стекла высился мужчина в безупречном мышино-сером пальто. Высокий воротник не скрывал шеи, аккуратно укутанной тёмно-синим кашемиром, а фетровая шляпа сидела под таким выверенным углом, что сырая уличная морось, казалось, огибала её из чистого уважения к субординации. Он смотрел на меня сквозь стекло с тем ледяным, терпеливым спокойствием, с каким опытный хирург ждёт, пока подействует наркоз.

Я подошёл к двери, щёлкнул тяжёлым язычком английского замка и потянул створку на себя.

— Утро доброе, — хрипловато бросил я, не спеша отступать с порога. Голос тоже оказался чужим — более низким, с лёгкой бархатной хрипотцой.

— Уже значительно лучше, мистер Рук, — тонкие губы визитёра тронула едва заметная, чисто протокольная тень улыбки. — Ещё минута, и мне пришлось бы посылать за мунговскими санитарами. А я крайне не люблю лишней бумажной волокиты с утра.

За его плечом горбились кривые, нависающие друг над другом фасады старой улочки, мощённой скользким булыжником. Из прохудившегося водостока прямо в глиняный вазон у крыльца капала мутная вода; сидевшая в вазоне чёрная узловатая колючка раздражённо поводя сухими ветвями, уворачивалась от капель и тихо пощёлкивала шипами. А через дорогу, под кованым кронштейном чужой вывески, вниз головой висел пузатый чёрный зонт. Он лениво перебирал короткими перепончатыми лапками, стряхивая воду с купола, и при звуке открывшейся двери повернул ко мне костяной набалдашник с парой желтоватых бусин-глаз.

Мы с зонтом обменялись долгими, лишёнными всякой симпатии взглядами.

Я качнул плечом, освобождая проход:

— Заходите, раз пришли. На сквозняке стоять — удовольствие ниже среднего.

— Вы дурно выглядите, — заметил гость, переступая порог и аккуратно снимая шляпу двумя пальцами. — Вас тряхнуло отдачей?

— Приложился об угол, — коротко отрезал я. — Череп крепкий, выдержит.

Мужчина окинул торговый зал цепким, хозяйским взглядом. Так не смотрят праздные зеваки или коллекционеры редкостей. Так смотрит опытный оценщик на прогоревшую мастерскую — без злорадства, но уже мысленно прикидывая, какие станки пойдут с молотка за бесценок, а где придётся сбивать старую штукатурку.

Его взгляд зацепился за распахнутую дверцу настенного шкафчика над прилавком. Изнутри всё ещё тянуло сладковатым дымком горелой пыли и раскалённой латуни, а на бархатной подложке сиротливо чернели две половинки лопнувшего металлического кольца.

— Вы всё-таки полезли в верхний ящик, — в голосе визитёра проскользнула сухая, почти учительская досада. — Покойный Корнелиус не отличался образцовым порядком в бухгалтерии, но опасный неликвид всегда метил красной суровой ниткой. Я полагал, вы в курсе семейных условностей.

На нижней петле дверцы и правда болтался обугленный хвост багрового шнурка.

Не говоря ни слова, я взял со стойки грубую ветошь, намотал её на ладонь и с коротким нажимом захлопнул створку. Внутри глухо, с какой-то плотоядной окончательностью щёлкнул скрытый засов — точь-в-точь как старый советский пакетник на распределительном щите.

— Будем считать, освежил память, — ровно произнёс я, отбрасывая тряпку на край прилавка.

Разумеется, ни черта я не помнил. Ни покойного дядюшки Корнелиуса, ни его дурацких красных ниток, ни этого проклятого кольца. Зато перед глазами как живая стояла моя собственная мастерская на окраине: вздувшийся на стыках серый линолеум, вечно гудящая паяльная станция Витька и вчерашний пижон в дорогом пуховике, который притащил залитую латте кофемашину с целым выводком рыжих тараканов в блоке управления, а потом полчаса орал, будто этих тварей туда насыпали мы. Последнее, за что цеплялась моя настоящая память — тусклые алые цифры электронных часов над железной дверью. Полседьмого вечера. До конца смены оставалось тридцать минут, а на столе лежал разобранный генератор.

Никаких электронных часов здесь не водилось.

Было только чужое, жилистое тело, чья мышечная память пять минут назад сама дёрнула потайную щеколду под столешницей, и гудящая, как трансформаторная будка, голова.

Гость положил на прилавок плоскую папку сафьяновой кожи, пахнущую сырым архивом и горьким сургучом.

— Что ж, в таком случае проверим, насколько избирательна ваша забывчивость, мистер Рук.

Тонкие пальцы с безупречно подстриженными ногтями развязали тесёмки и развернули на досках лист плотного, желтоватого пергамента. В самом низу, под ровными столбцами каллиграфического текста, чернела размашистая, угловатая подпись с длинным, будто удар хлыста, росчерком.

Джулиан Рук.

Стоило взгляду упереться в эти буквы, как где-то под рёбрами неприятно ёкнуло. На долю секунды реальность дала трещину: я увидел эту самую узкую ладонь с родинкой у костяшки, сжимающую воронёное стальное перо; услышал противный скрип металла по жёсткому листу и почувствовал удушливый запах чужого мокрого сукна вперемешку с каминной гарью.

Наваждение схлынуло так же резко, как и накатило, оставив на языке привкус медного купороса.

— Триста полновесных галеонов, — размеренно проговорил мужчина, постукивая подушечкой указательного пальца по верхней строчке. — К погашению до тридцатого апреля сего года. Мы с вами зафиксировали эти условия двадцатого февраля, в присутствии поверенного.

Я не спеша наклонился над пергаментом, упершись кулаками в прилавок. Сумма. Дата. Моё новое имя. И строка чуть ниже — кредитор: Мортимер Кроуфорд.

— Какое сегодня число, Кроуфорд? — спросил я, не поднимая глаз от текста.

Палец в серой лайковой перчатке замер над бумагой.

— Первое марта.

— А год?

Кроуфорд медленно поднял взгляд от пергамента к моему разбитому виску, затем скосил глаза на захлопнутый шкафчик с лопнувшим кольцом.

— Тысяча девятьсот девяностый, мистер Рук. Пожалуй, вы приложились головой сильнее, чем пытаетесь показать. На вашем месте я бы не откладывал визит к колдомедику.

Я медленно провёл ладонью по щеке. Колючая однодневная щетина. Чужие, более резкие скулы. И абсолютно прямая переносица — без привычной горбинки, заработанной ещё в девятом классе в драке за гаражами.

Золотые галеоны. Колдомедик. Живой зонт за окном и проклятая стрелка, сползающая с часов.

Шестерёнки в голове провернулись с тяжёлым скрежетом, складывая пазл, от которого у любого нормального человека началась бы истерика. Но паника — роскошь для тех, у кого есть время и лишние деньги. Судя по бумаге на столе, у меня не было ни того, ни другого.

— Оставьте-ка лист, — сказал я, притягивая пергамент к себе. — Я освежу условия.

— Сделайте милость, — Кроуфорд вежливо склонил голову и отступил на полшага к витрине, всем своим видом демонстрируя снисходительное терпение хищника, караулящего у норы.

Я пробежал текст глазами от первой до последней буквы. Договоров аренды, актов приёмки и долговых расписок за свою жизнь я начитался достаточно, чтобы сразу видеть, где именно тебя собираются раздеть.

Бумага была составлена на удивление чисто — коротко, сухо и без витиеватого юридического тумана. Джулиан Рук, вступая в права наследования мастерской и торговой лавки «Вторая цена», принимал на себя долговые обязательства покойного дяди, Корнелиуса Рука. Триста золотых галеонов единовременным платежом не позднее полуночи тридцатого апреля. Никаких плавающих процентов, драконовских пеней за каждый чих или мелкого шрифта о передаче бессмертной души в рабство. Вот только в случае просрочки в силу вступало дополнительное соглашение об обращении взыскания на залоговое имущество.

Приложенную опись я перевернул двумя пальцами.

Так и есть. Помещение лавки на два этажа с жилой мансардой, подвал, стационарные верстаки и торговое право. Юридически Кроуфорд ещё не был здесь хозяином — бумага требовала финального отчуждения через ведомственную комиссию после тридцатого апреля. Но фактически петля на шее прежнего владельца уже была смазана мылом.

Я поднял взгляд на гостя:

— Пришли просто помахать календарём перед носом? До апреля ещё два месяца.

— Пришёл убедиться, что залоговое имущество не взлетит на воздух вместе с вами, — невозмутимо парировал Кроуфорд, кивнув на верхний ящик. — Ваш дядя был незаурядным ремесленником, мистер Рук, но со странностями. Половину того, что он тащил в мастерскую с задворок Лютного, следовало топить в кислоте, а не складывать над прилавком.

— С техникой безопасности дядюшки я уже познакомился, — усмехнулся я, и улыбка вышла недоброй. — Ближе к делу, Кроуфорд. Вы ведь не ради заботы о моём здоровье ноги по слякоти били.

Кроуфорд секунду помолчал, изучая моё лицо, затем неторопливо вернулся к стойке и накрыл сафьяновую папку ладонью.

— Я пришёл предложить вам цивилизованный выход.

— Слушаю.

— Это здание расположено весьма удачно для моих собственных торговых интересов, — заговорил он мягким, обволакивающим тоном человека, предлагающего утопающему кирпич по сходной цене. — Вы вступили в наследство меньше месяца назад. Очевидно, что ни клиентуры Корнелиуса, ни его специфических навыков у вас нет. Лавка простаивает. Долг висит мёртвым грузом. Я готов пойти навстречу и рассмотреть прямую уступку помещения в счёт погашения обязательств. Досрочно и без утомительных разбирательств.

— «Рассмотреть»? — я чуть склонил голову набок, прищурившись. — Очень обтекаемое слово, мистер Кроуфорд. Мне больше нравятся твёрдые цифры.

— Окончательный зачёт возможен после независимой оценки износа здания и инвентаря, — гладко ответил он.

— То есть, говоря человеческим языком, я подписываю отказную на лавку прямо сейчас, ваш ручной оценщик насчитывает за стены двести двадцать галеонов с учётом «сырости и амортизации», и к маю я остаюсь на улице, да ещё и должен вам восемьдесят золотых сверху?

В узкой лавке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием безголовой жестяной вороны на полке. Кроуфорд перестал улыбаться. В его серых, водянистых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на подлинный интерес.

— Условия отступного можно зафиксировать предварительно, — уже без прежней бархатной снисходительности произнёс он.

— Вот когда принесёте бумагу, где будет написано: «Полное списание долга плюс сто галеонов подъёмных наличными в обмен на ключи» — тогда мы хотя бы начнём разговаривать, — отрезал я, двигая его экземпляр расписки обратно через стойку. — А дарить вам двухэтажный дом за право не ходить в суд я не собираюсь.

Кроуфорд медленно убрал оригинал в папку, но копию оставил лежать передо мной.

— Любопытно, — негромко уронил он, затягивая кожаные тесёмки. — Двадцатого февраля вы разговаривали совсем другим тоном, мистер Рук. И руки у вас тогда заметно подрагивали.

— Двадцатого февраля я ещё не прикладывался головой об дядюшкин шкаф, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Очень прочищает мозги. Рекомендую.

— Сомневаюсь, что сотрясение — надёжная основа для коммерческого расчёта.

— А это мы проверим тридцатого апреля.

Кроуфорд взял со стойки шляпу.

— Экземпляр оставьте себе. Я не требую ответа сию минуту, мистер Рук. Но настоятельно советую оценить свои таланты трезво. Триста галеонов за восемь недель в этой дыре не зарабатывают. Даже если открыть все шкафы разом.

Я скользнул взглядом по коптящей тряпке, по свежей царапине на дубовой стойке и по минутной стрелке, которая как раз пыталась дотянуться до хвоста жестяной вороны.

— За мою трезвость не переживайте, Кроуфорд. Сейчас это единственное, что здесь работает без сбоев.

Уголки его губ дрогнули в скупой, холодной усмешке. Руки на прощание он, разумеется, не подал — лишь коротко кивнул, водрузил шляпу на голову, поднял воротник своего безупречного пальто и вышел в сырую мглу переулка, притворив за собой дверь без единого лишнего стука.

За стеклом висящий на крюке зонт недовольно фыркнул, поджал лапки под купол и отвернулся к стене.

Я подошёл к двери, со щелчком провернул ключ на два оборота и опустил тяжёлую чугунную щеколду. Только после этого вернулся за прилавок, тяжело опустился на высокий колченогой табурет и положил ладони по обе стороны от жёлтого пергамента.

Буквы на бумаге не плясали и не собирались исчезать. Триста галеонов. Два месяца. И чужая жизнь, сданная мне в аренду без инструкции по эксплуатации.

Мобильника не было ни в карманах брюк, ни в ящиках конторки, которые я методично вытряхнул по второму кругу, ни на захламлённых полках под прилавком.

Зато в правом кармане вельветовых штанов нашлись тяжёлый железный ключ с фигурной бородкой, скомканный батистовый платок со следами табачной крошки и длинная узкая палочка из тёмного, плотного дерева, отполированного ладонью до тусклого блеска.

Палочку я выложил на край стола отдельно — подальше от себя, как взведённый капкан. Слишком уж много неприятных выводов тянул за собой этот кусок древесины.

Я потёр переносицу и попытался вспомнить домашний номер матери. Семь цифр всплыли в памяти мгновенно, чётко, до мелодии гудков в трубке. От этого в груди разлилась глухая, сосущая пустота.

Тысяча девятьсот девяностый год. Даже если бы я сейчас выбил дверь, нашёл на соседней улице красную телефонную будку с дисковым аппаратом и каким-то чудом дозвонился из Лондона в Союз — ответил бы мне голос человека, у которого четырнадцатилетний Серёжка Воронцов прямо сейчас сидит на уроке алгебры или гоняет мяч по весенним лужам. И уж точно никто там не ждёт звонка от сорокалетнего мужика с британским паспортом и чужой физиономией.

В первый момент хотелось сделать какую-нибудь глупость: рвануть на улицу, схватить за лацканы первого попавшегося прохожего в котелке, потребовать консула, врача, полицию — кого угодно, кто вернёт на место раскрошившуюся реальность.

Я сцепил зубы, упёрся локтями в колени и заставил себя сделать десять медленных, глубоких вдохов.

Истериками делу не поможешь. Старый хозяин тела, кем бы он ни был, либо сгорел от того разряда в верхнем шкафчике, либо уступил мне место по причинам, о которых здесь никто не расскажет. Бежать некуда. Значит, сначала проводим дефектовку того, что осталось.

В каморке за торговым залом обнаружилась крошечная умывальная зона с медным рукомойником и овальным зеркалом в облупившейся раме. Зеркало, хвала небесам, оказалось самым обычным — не корчило рож и не давало непрошеных советов. Из тусклой амальгамы на меня смотрел худощавый парень лет двадцати семи: взъерошенные тёмные волосы, жёсткая складка у губ, холодные серо-голубые глаза и густые сдвинутые брови. На правом виске красовалась внушительная лиловая шишка с запекшейся царапиной.

— Воронцов Сергей Николаевич, — негромко сказал я в стекло.

Парень в зеркале даже бровью не повёл. Пустой звук.

— Джулиан Рук.

И снова под ложечкой знакомо, тягуче кольнуло. Тело отозвалось мгновенно: памятью мышц всплыли семь крутых ступенек наверх, предательский скрип третьей половицы слева у стены и узкая полка за дверью, куда нужно протянуть руку не глядя, чтобы нащупать стопку жёстких вафельных полотенец.

Я скосил глаза вбок. Полотенца лежали именно там, сложенные уголком.

Забавная штука. Бытовые рефлексы предыдущего владельца въелись в подкорку намертво: руки сами знали, под каким углом приподнять рассохшуюся форточку, чтобы не заклинило шпингалет, и сколько оборотов нужно сделать краном. Но стоило попытаться заглянуть глубже — вспомнить лицо этого самого дяди Корнелиуса, вчерашний разговор или хотя бы то, зачем Джулиан полез в проклятый шкаф с красной ниткой — и мысли натыкались на глухую, выжженную стену.

Я открыл кран, набрал в пригоршни ледяной, пахнущей старым чугуном воды и с наслаждением плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, окончательно выбивая из головы остатки тумана.

На колченогом столике у лестницы валялся сложенный вчетверо газетный лист из грубой серой бумаги.

«Ежедневный пророк». На коллаже под заголовком хмурый усатый субъект в котелке то и дело поправлял очки и недовольно косился на соседнюю колонку текста.

Гарри Поттер.

Ну конечно. Было бы странно не узнать.

Я не был фанатом сказок Роулинг — ни книг в руках не держал, ни по форумам не сидел. Так, цеплял краем глаза фильмы по вечерам, когда бывшая жена или племянница включали телевизор на кухне, пока я перебирал на табуретке очередной карбюратор или паял шлейфы. В голове всплыла пёстрая мешанина из чужих воспоминаний: пацан в круглых очках со шрамом на лбу, огромный замок со свечами под потолком, мрачный носатый препод в чёрном балахоне, рыжее семейство и лысый красноглазый упырь без носа.

Тысяча девятьсот девяностый год. Если мне не изменяет память, знаменитый очкарик сейчас ещё возится в чулане у своих родственников и знать не знает ни про какую школу, до которой ему остался целый год.

Отличная новость. Только вот триста галеонов господину Кроуфорду эта бесценная информация мне никак не заменит.

Я вернулся к столу и взял в руку палочку.

Дерево легло в ладонь как влитое — словно старая, разношенная по руке отвёртка, у которой большой палец сам находит выемку на рукояти. По коже пробежало лёгкое, едва уловимое покалывание, похожее на слабую статику от кинескопа.

Я направил узкий кончик на медную раковину и откашлялся. В голове вертелось ровно одно приличное слово из киношного лексикона, которое не рисковало разнести полстены.

— Люмос.

Никакого грома и спецэффектов не последовало. Просто с кончика дерева сорвалась ослепительно-белая, плотная капля света и повисла на самом острие, заливая умывальник резкими, чёткими тенями.

Я плавно качнул кистью вправо, затем влево. Огонёк послушно скользнул следом, не мигая и не давая копоти.

Ни проводов. Ни аккумулятора. Ни светодиодной матрицы с драйвером питания. Чистая, послушная воле энергия, откликающаяся на голосовую команду и лёгкое усилие в запястье.

Наверное, полагалось перекреститься или хотя бы нервно сглотнуть. Вместо этого я поймал себя на том, что смотрю на крошечное солнце в своей руке с жадным, хищным прищуром мальчишки, которому впервые дали покрутить токарный станок.

Погасить эту штуку, правда, вышло только с третьей попытки. На команды «Отбой» и «Погасни» палочка ответила лишь презрительным потрескиванием, и только когда из памяти выплыло короткое отрывистое «Нокс», свет мгновенно втянулся обратно в древесину.

Я бережно положил палочку на сукно стола.

Игрушка серьёзная. Но махать ею вслепую — всё равно что совать пальцы в трансформатор под нагрузкой. Сначала разберёмся с матчастью.

В окованном медью кассовом ящике под прилавком обнаружилось ровно двадцать четыре золотых кругляша, горсть серебра и пригоршня мелкой бронзы.

Я дважды пересчитал золото, пробуя каждую монету на вес. Увесистые, чуть неровные по гурту диски с профилем какого-то свирепого гоблина и чеканным драконом на реверсе приятно оттягивали ладонь. В качестве сувенира — бесценно. Напротив суммы в триста галеонов — жалкие слёзы.

Обмакнув перо в чернильницу-непроливайку, я вывел на чистом развороте амбарной книги:

Касса: 24 галеона (и мелочь). Долг Кроуфорду: 300. Срок: 30 апреля (60 дней).

Почерк вышел острым, чуть наклоненным вправо — рука Джулиана писала пером куда увереннее, чем моя собственная, не оставляя ни единой кляксы.

Осмотр владений я проводил уже без лишней лирики — жёстко, по-хозяйски, как новый начальник цеха, принявший убыточный участок. Сядешь жалеть себя — к маю пойдёшь ночевать под лондонские мосты, а Кроуфорд даже пинка на прощание пожалеет.

Первый этаж делился на узкий торговый зал, подсобную кладовую, забитую ящиками с битым фарфором, латунным ломом и какими-то сушёными кореньями, и просторную мастерскую с выходом в глухой каменный колодец двора.

Под широким подслеповатым окном мастерской стоял массивный дубовый верстак, изрезанный стамесками и прожжённый кислотой. На углу, придавленная глиняной кружкой с давно высохшей гущей, лежала раскрытая тетрадь в кожаном переплёте. Я склонился над страницей. Никаких пентаграмм из голливудских ужастиков — чертёж напоминал гибрид часового анкерного механизма и многоконтурной электрической цепи, только вместо резисторов и катушек индуктивности в узлах стояли мелкие рунические значки с приписанными на полях допусками и поправками другим цветом чернил.

Уважение к покойному Корнелиусу Руку в моей голове мгновенно выросло на два порядка. Старик явно не просто махал палочкой на удачу — он считал нагрузку, сопротивление материала и вектор отдачи. Настоящий инженер, пусть и со специфическим профилем.

Наверху, под самой черепичной крышей, располагалась жилая мансарда: узкая железная койка под клетчатым пледом, медный таз на табурете, пара сменных накрахмаленных воротничков и пузатый платяной шкаф. Прежде чем взяться за ручку, я внимательно осмотрел петли на предмет красных ниток, и лишь убедившись, что шкаф не минирован, повернул ключ.

Плотная фланелевая рубашка цвета топлёного молока села по плечам идеально. Поверх неё лёг добротный жилет из тёмно-зелёного сукна с четырьмя кармашками для мелкого инструмента, а тяжёлый рабочий сюртук пах вересковым мылом, трубочным табаком и старой шерстью.

На внутренней стороне дверцы шкафа, приколотый портновской булавкой, висел отрывной численник. Напротив семнадцатого ноября чьей-то твёрдой, аккуратной рукой с изящными завитками было выведено фиолетовыми чернилами:

«Купи себе наконец приличные ботинки, Джул. Двадцать семь лет — не время изображать беспризорника».

Я замер с недостёгнутой пуговицей на манжете.

Почерк был явно женским — ровным, чуть насмешливым и очень тёплым. Не квитанция, не долговое уведомление, а живой след человека, который поднимался по этой скрипучей лестнице, пил здесь чай и ворчал на протёртые подошвы хозяина.

Я провёл подушечкой большого пальца по фиолетовым буквам.

— С ботинками погодим, парень, — тихо сказал я в полумрак мансарды. — Но лавку твою я этому серому хлыщу не сдам. Слово мастера.

Обещаний покойникам я давать не любил, но тут дело шло о принципах. А когда меня пытаются взять за горло — принципы становятся железными.

Спустившись в торговый зал, я нашёл на гвоздике за прилавком ключ с картонной биркой «Витрина». Внутри, среди потускневших серебряных табакерок и странных медных гирек, стояла выцветшая табличка с тиснением:

«ВТОРАЯ ЦЕНА. Корнелиус Рук. Покупка, уценка и починка диковин»

В самом низу, явно другим пером и с нажимом человека, которого долго уговаривали, было приписано помельче: «…и племянник».

Я усмехнулся, подошёл к входной двери и с сухим стуком перевернул дверную дощечку стороной «ОТКРЫТО» к улице.

Первый клиент нарисовался через сорок минут — долговязый тип в засаленном цилиндре и с бегающими глазками мелкогокарманника. Он долго мялся у прилавка, оглядываясь на дверь, после чего выудил из-за пазухи пышное павлинье перо с позолоченным расщепом и зашептал, что продаёт «редчайший поэтический самописец старой школы» всего за пять галеонов.

— Сам сочиняет? — поинтересовался я, облокотившись о стойку и разглядывая посетителя с ленивым прищуром.

— При должном расположении духа, любезный мастер! Чистый ямб!

— И чьё расположение духа требуется? Пера или моё?

— Ну, вы же понимаете, тонкие материи, вдохновение…

Вместо ответа я молча подвинул к нему лист обёрточной бумаги и открытую чернильницу:

— Показывай.

Посетитель нервно облизнул губы, но перо обмакнул и поставил на лист. Павлиний хвост мелко задрожал, чиркнул золотым кончиком и без участия человеческой руки вывел крупными печатными буквами:

«ВЕРНИТЕ МЕНЯ В КАБИНЕТ МИССИС ПИНС, ВОРЮГИ!»

Некоторое время мы оба в полном молчании любовались надписью.

— Очень белый стих, — заметил я, поднимая тяжёлый взгляд на владельца цилиндра. — Зато рифма жизненная. Проваливай, поэт, пока я не поинтересовался, кто такая миссис Пинс и сколько она даст за твои уши.

Долговязый сгрёб перо со стола с такой скоростью, словно оно плевалось кислотой, и вылетел за дверь, едва не сбив головой сушившийся напротив зонт.

К полудню картина местного бизнеса прояснилась окончательно. Покупать у меня никто не рвался — зато сдать за звонкую монету всякую хромую рухлядь желающих хоть отбавляй. Причём девять из десяти рассказов начинались со слов «оно почти как новое», а формулировку «тут делов-то на пять минут, чуть-чуть чары подтянуть» следовало переводить ровно так же, как на моей старой работе переводили: «телефон сам выключился, мы его только в борщ уронили и феном на максимуме просушили».

Около двух часов дня, когда я как раз вытряхивал у порога жестяную урну с металлической стружкой и собирался навести ревизию в витрине, со стороны переулка донёсся глухой, натужный скрип просевших колёс.

Обладатель тележки вкатил свой груз через порог с грацией портового грузчика, перевёл дух, вытер нос рукавом и первым делом задрал подбородок к застеклённому шкафчику над моей стойкой.

— Таки вскрыл старик свою заначку? — хмыкнул он, без всякого стеснения переводя взгляд с обгоревшей нитки на лиловую ссадину у меня на виске. — Или это ты сам себе с утра бодрости добавил, Рук?

Передо мной стоял коренастый, сбитый как дубовый пень мужик лет пятидесяти в надвинутой на самые брови кепке-восьмиклинке. Его потёртое драповое пальто держалось на трёх абсолютно разных пуговицах — костяной, медной и обтянутой сукном. На левой руке топорщилась грубая крага из толстенной воловьей кожи, какие носят кузнецы или сварщики, а правую он почему-то глубоко прятал в карман.

— Производственная гимнастика, — сухо отозвался я, заходя за прилавок. — С чем пожаловал?

— С товаром, понятное дело. Не с пустыми ж руками к соседям ходить.

На его низкой двухколёсной тележке, обитой по краям полосами старой резины, громоздился приземистый кованый ларь размером с хорошую солдатскую тумбочку. Чёрный матовый металл, массивные латунные накладки на углах, литая скоба сверху. Из фигурной замочной скважины торчал тяжёлый ключ, к кольцу которого была привязана замусоленная бечёвка.

— Четырнадцать золотых, — без предисловий объявил коренастый, похлопав крагой по воздуху в полувершке от крышки, но предусмотрительно не касаясь самого металла. — Отрываю от сердца.

— За что именно четырнадцать? — я скрестил руки на груди. — За тридцать фунтов крашеного чугуна? Что с ним не так?

— Обижаешь! — гость развёл одной рукой. — Зверь-машина. Механизм в полном порядке, работает как часы!

— Если бы он работал как часы, ты бы сдал его в приличную лавку на главной улице за тридцатку, а не пёр на горбу ко мне, — спокойно заметил я. — Давай без сказок. В чём брак?

Мужик криво ухмыльнулся, обнажая жёлтый прокуренный клык, и посмотрел на меня с внезапным одобрением — мол, ладно, раз разговор пошёл предметный.

— С характером сундучок. Закрывается иногда.

— Удивил. Сейфам по штату положено закрываться.

— Резковато закрывается, — уточнил продавец.

Я опустил взгляд на его правый карман, затем снова посмотрел в глаза:

— Руку из кармана вынь.

— Это ещё с какой радости?

— Хочу своими глазами увидеть, насколько «резковато». Вынимай, не стесняйся, я не кисейная барышня.

Тот недовольно засопел, но правую пятерню всё-таки вытащил. Пальцы, к счастью, оказались в полном комплекте, однако указательный и средний были туго замотаны свежей, уже проступившей бурым пятнышком тряпицей, а ноготь на большом почернел у самого основания.

— Сам дурак, — буркнул он, пряча ладонь обратно. — Зазевался вчера при погрузке, сунул палец под обрез.

— Под чей обрез?

Продавец молча мотнул подбородком в сторону чёрного ящика.

Я хмыкнул, шагнул к верстаку в углу и взял оттуда длинный дубовый штапик от старой багетной рамы — самое обычное сухое дерево, безо всяких магических фокусов. Вернувшись к тележке, я осторожно провёл концом рейки вдоль латунного шва под крышкой.

Тишина. Металл даже не дрогнул.

— Как открывается?

— Штатным ключом. Всё честь по чести, — мужик наклонился к тележке, но вместо того чтобы взяться за ключ нормально, подцепил его двумя пальцами в толстой кожаной краге, коротко провернул вправо и отдёрнул руку со скоростью атакующей кобры.

Внутри сейфа мягко щёлкнула пружина, и тяжёлая крышка плавно, почти гостеприимно приподнялась сама собой градусов на сорок.

Нутро оказалось обито тёмно-бордовым сукном. На дне сиротливо поблёскивала одинокая латунная шайба.

Перехватив дубовую рейку поудобнее, я медленно ввёл её кончик в зев ящика.

В то же мгновение сейф ожил.

Никакого предупреждающего скрипа не было — крышка рухнула вниз с такой чудовищной, хищной скоростью, будто внутри сработала гидравлическая гильотина. Удар стальных челюстей рявкнул на всю лавку пистолетным выстрелом; на полке жалобно звякнул медный чайник, а сползшая со стекла минутная стрелка от неожиданности пулей втянулась обратно на циферблат.

В моей руке остался обрубок рейки. Второй кусок, чисто срезанный по живому дубу, со стуком выкатился на пол, разбрасывая мелкую щепу.

— Во! — с каким-то даже горделивым облегчением выдохнул продавец. — Видал, какая хватка? А ты говоришь — чугун!

Я покрутил в пальцах ровный, будто рубанком снятый срез твёрдого дуба и бросил обломок на стойку.

— И вот эту карманную пилораму ты пытаешься впарить мне за четырнадцать галеонов?

— Так я ж тебе товар лицом показал! Без утайки!

— Ты мне показал отличный способ стать инвалидом за собственные деньги, — холодно припечатал я. — Достоинства у этого гроба вообще имеются?

— Зато ворьё не залезет. С гарантией!

Поспорить с этим аргументом было трудно. Домушник, сунувший руку в такую шкатулку, оставит внутри аванс в виде собственной кисти.

— Открой ещё раз, — велел я.

Торговец снова осторожно повернул ключ крагой. На этот раз крышка даже не шелохнулась. Он крякнул, довернул ключ до упора и легонько, костяшкой пальца, постучал по левой боковине:

— Давай, родимый, не дури.

Внутри сухо клацнул храповик, и пасть сейфа снова нехотя приоткрылась.

— Бывает, задумывается, — пояснил мужик.

— Дай ему додумать мысль в покое, не трогай, — я присел на корточки в полуметре от тележки, высматривая сбоку устройство шарнирного узла.

Глаз сразу зацепился за механику. Слой старой серой пыли вдоль задней стенки лежал неравномерно — у правой петли чернел жирный маслянистый мазок, а на левой латунной накладке отчётливо виднелась свежая, до блеска протёртая риска, словно крышку перекосило на оси и металл жрал сам себя при каждом рывке. Плюс одна заклёпка на окантовке сидела криво — явно не заводская работа, кто-то уже лазил внутрь кривыми руками и собирал узел впопыхах.

Но ни одна перекошенная петля в мире не заставит железный ящик караулить чужие пальцы.

— На что именно он кидается? — спросил я, не вставая с корточек. — На тепло? На движение?

— А пёс его разберёт. На всё, что под крышку суют.

— А если за корпус взяться?

— Так я ж его от самых доков на себе тащил! — мужик для убедительности гулко хлопнул ладонью по глухой боковой стенке. Сейф промолчал. — Снаружи он смирный, как телёнок.

Я взял со стола тряпку, коснулся ею нижнего угла корпуса. Тихо. Затем медленно, готовый в любую долю секунды отдёрнуть руку, приложил голую ладонь к холодному шершавому металлу у самого днища.

И воздух в лавке вдруг сгустился, став вязким, как горячая смола.

Край прилавка, стоптанные сапоги торговца и пыльный пол никуда не делись, но поверх зрения и слуха по нервам ударил чужой, оглушительно чёткий импульс — словно я прижал пальцы к оголённой клемме и вместо тока поймал саму суть механизма.

Внутри — ценность. Маленькая. Хрупкая. Чужих — не пускать. Держать. Отсекать.

Установка была тупой, яростной и прямой, как рельс. А сразу за ней шёл надрыв: скрученная в тугой узел пружина заклятия тянула рычаг дальше мёртвой точки, срывая резьбу и продавливая стопор, потому что ограничитель, который должен был гасить этот хищный рывок на полпути, раскрошился к чертям. Я физически, собственными сухожилиями в запястье ощутил это бешеное перенапряжение — и резко отнял ладонь.

— Что, тяпнул?! — тут же насторожился мужик, подаваясь назад.

Я разжал пальцы. Кожа была чистой, только в кончиках ещё покалывало мелкой ледяной иголкой.

— Не дотянулся, — негромко ответил я, поднимаясь во весь рост и вытирая ладонь о полу рабочего жилета.

Несколько секунд я молча смотрел на чёрный ящик, переваривая то, что только что произошло.

Я не знал ни единой магической формулы. Не умел читать рунические схемы в тетради старого Корнелиуса. Но если эта штука в моей голове — наследственный талант Руков или побочный эффект переселения — позволяет буквально на ощупь снимать диагностику с взбесившегося артефакта и чувствовать, где именно клинит чары и механику… то с голоду в этом городе я точно не сдохну.

— Откуда дровишки? — деловито спросил я, убирая руки в карманы жилета.

— Так с ликвидации же, — торговец охотно ткнул пальцем в потёртую жестяную бирку, болтавшуюся на медной проволоке под боковой скобой. — Контора накрылась, имущество пустили с молотка лотами.

Я наклонился, сдул пыль с жестянки. Выбитый штампом инвентарный номер и обрывок названия какого-то складского товарищества в порту читались вполне сносно.

— Накладная с торгов при себе?

— Обижаешь. Всё при мне.

— На стол клади. Кота в мешке, да ещё и без документов, я даже смотреть не буду.

— За четырнадцать галеонов и накладную покажу, и бантиком перевяжу!

Я посмотрел на него сверху вниз долгим, тяжёлым взглядом, от которого у меня в мастерской обычно затыкались даже самые скандальные перекупщики краденых магнитол.

— Значит так, уважаемый. Четыре галеона — и ты оставляешь эту железную собаку здесь вместе с выпиской из реестра. Четырнадцать — разворачиваешь свою тачку и катишь её дальше по брусчатке искать дураков с лишними пальцами.

Мужик аж поперхнулся и возмущённо сдвинул кепку на затылок:

— Ты белены объелся, Рук?! За четыре золотых я даже пустой латунный корпус на лом не отдам! Тут одной ковки на чирик!

— За четыре золотых я покупаю у тебя не ковку, а головную боль с сорванным стопором и бешеным защитным контуром, который ты сам боишься трогать голой рукой, — отрезал я. — В таком виде ему красная цена — стоимость металлолома минус работа целителя.

— Десять! И то только по старой памяти к твоему дядьке!

— Четыре.

— Слушай, ну хоть восемь! Ниже восьми я вообще в прогаре остаюсь, я за весь лот…

— Мне плевать, сколько ты отдал за лот, — спокойно перебил я, поворачиваясь к витрине и теряя к нему всякий интерес. — Дверь вон там. Через порог переезжай аккуратнее, крышку не растряси, а то без второй руки останешься.

В лавке повисла пауза. Было слышно, как за окном капает вода в горшок с колючкой и как тяжело, через нос, сопит упрямый перекупщик.

— Тьфу ты, зараза, — наконец беззлобно сплюнул он, почесав переносицу краем грубой краги. — Точно ты башкой приложился, Джулиан. Раньше из тебя верёвки вить можно было, а теперь чисто гоблин из Гринготтса стал. Ладно, пёс с тобой, давай бумагу!

Он полез за отворот драпового пальто, вытащил сложенный вчетверо, захватанный пальцами казённый лист со штампом аукционного склада и разгладил его на стойке:

— Вот, гляди. Третья позиция сверху. Складское товарищество «Кроу и сыновья», списание невостребованного залога.

Я внимательно сверил цифры. Инвентарный номер сходился до последнего знака, печать склада выглядела подлинной, а в графе покупателя значился некий Бертрам Пайк.

— Оригинал у меня один, там ещё шесть позиций, — предупредил Берт, видя, что я тянусь к чернильнице.

— Мне твой оригинал без надобности. Сейчас своей рукой перепишешь мне на бланк номер лота, название склада, дату выкупа и распишешься в получении четырёх галеонов. Если через три дня сюда нагрянут авроры или бывшие владельцы — разговаривать они пойдут к тебе, Берт.

— Да чтоб мне провалиться, чистый товар! — Берт размашисто, печатными буквами накарябал нужные строчки на моём листе, поставил закорючку и выжидающе уставился на кассу. — Но с тележки сгружаешь сам. За четыре золотых я тебе в грузчики не нанимался.

— Справедливо, — кивнул я. — Где тебя искать, если ещё какой интересный неликвид подвернётся?

— По средам и субботам у старого насоса на Нижнем ряду. Любая собака Берта Пайка знает.

Я выложил на дубовую доску четыре тяжёлых золотых диска. Берт сгрёб их одним заученным движением, звонко щёлкнул замком кассового ящика в ответ на мои оставшиеся двадцать монет и спрятал выручку за пазуху.

Интуиция старого ремонтника подсказывала мне простую вещь: если сейф из хорошего металла с рабочей, пусть и сорвавшейся с цепи магией стоит на рынке хотя бы двадцать пять — тридцать галеонов после починки, то это мой первый реальный шанс раскрутить маховик. Главное — не оставить в этом маховике собственные руки.

В мастерскую мы затащили покупку вдвоём: я подхватил ящик за нижние боковые скобы через сложенную вчетверо брезентовую робу, а Берт пыхтел спереди, вцепившись своей сварщицкой крагой и глядя на сейф с нежностью сапёра, несущего неразорвавшийся фугас.

Водрузив чёрную тушу на подложенный поверх верстака толстый сосновый щит, Пайк облегчённо выдохнул и вытер лоб шапкой.

— Ты это, Рук… ключ береги как зеницу ока, — посоветовал он уже у порога, разворачивая пустую тележку.

— А что будет, если потеряю?

— Да ничего не будет. Говорят, без родного ключа он вообще намертво спит, хоть кувалдой бей, хоть заклятиями поливай. Но и не откроешь до второго пришествия. Бывай, хозяин!

Входная дверь хлопнула, звякнул над косяком тусклый колокольчик, и в лавке снова воцарилась густая, пыльная тишина.

Я первым делом аккуратно внёс запись в приходную книгу: «Расход: 4 галеона. Сейф малый кованый (инв. № 418-К). Продавец: Б. Пайк. Дефект: срыв ограничителя защитных чар». Порядок в бумагах — основа выживания, особенно когда вокруг тебя мир, где за неправильно открытую коробку можно лишиться конечностей.

Керосиновая лампа над верстаком коптила и давала мутный желтоватый свет, от которого в углах только густели тени. Поморщившись, я достал из кармана палочку, коротко бросил «Люмос» и уложил её на две деревянные призмы у самого края стола, направив яркий белый луч точно под правую петлю сейфа.

Красота. Никакая переноска на прищепке рядом не валялась.

Не прикасаясь к корпусу, я вооружился часовой лупой и минут десять буквально по миллиметру изучал зазор между крышкой и коробкой.

Предчувствие меня не обмануло. Из-под кожуха правой петли действительно торчал загнутый, обломанный по живому металлу язычок стопорной пластины. В нормальном состоянии при повороте ключа он должен был входить в фигурный паз на крышке и жёстко фиксировать её в открытом положении, блокируя защитный контур, пока владелец копается внутри. Но край паза был варварски выщерблен — то ли сейф пытались закрыть ломом, то ли сама пружина заклятия со временем разнесла упор в щепки.

Я быстро набросал эскиз узла в рабочей тетради.

С механикой всё было ясно как божий день: выточить новый калёный язычок из хорошей инструментальной стали и наварить кромку паза я смог бы с закрытыми глазами. Но между слесарным делом и этим сундуком стояла та самая невидимая дурь, которая час назад как бритвой срезала дубовую рейку.

Проверим, сколько в этой дури килограммов на квадратный сантиметр.

Я принёс из кладовой тяжёлую дубовую плаху в два пальца толщиной, поставил её перед грудью на край верстака как бронещиток, взял длинные кузнечные клещи и, просунув их губки сбоку, осторожно провернул ключ в скважине.

Щелчок. Крышка мягко поползла вверх, открывая бордовое нутро с тусклой латунной шайбой на дне.

Левой рукой, не высовываясь из-за щита, я взял широкими щипцами заранее приготовленный буковый клин — плотный, просушенный, способный удержать на весу чугунную станину — и плавно завёл его под самый корень открытой крышки, ближе к петлям.

Сейф мгновенно дёрнулся.

Раздался глухой удар — стальная кромка со всей дури впечаталась в буковый брусок, но заклинилась на полпути, оставив между челюстями щель шириной в три пальца.

— Вот так-то, брат, — удовлетворённо хмыкнул я, не выпуская клещей. — Против сопромата не попрёшь.

Я выждал десять секунд. Двадцать. Сейф стоял неподвижно, словно смирившись с поражением.

В обычной мастерской на этом этапе полагалось загнать под вторую сторону парный клин, зафиксировать крышку намертво и спокойно выбивать ось шарнира. Я уже потянулся свободной рукой к ящику с крепежом за вторым бруском…

И в этот момент в тишине мастерской раздался тонкий, противный писк, от которого заныли корни зубов.

Я перевёл взгляд на сейф и замер.

Крышка не пыталась подпрыгнуть и ударить снова. Она просто давила сверху вниз — медленно, неумолимо, наращивая усилие тонна за тонной, как гидравлический пресс. Сухой бук, выдерживающий чудовищные нагрузки, даже не трескался — он буквально сплющивался на глазах, истекая горячей древесной смолой, и с влажным, натужным скрежетом полз внутрь зева.

Рефлексы сработали раньше мысли: я отшатнулся назад, увлекая за собой дубовый щит.

Долю секунды спустя сплющенный в лепёшку клин с визгом рикошета выплюнуло из-под крышки. Прошив воздух чёрным росчерком, деревяшка пулей влетела в кирпичную кладку у двери, выбив облачко рыжей пыли, а крышка сейфа с торжествующим лязгом захлопнулась, подбросив тридцатифунтовый ящик над верстаком на добрый вершок.

Я медленно опустил дубовый щит и посмотрел на стену. В старой штукатурке, аккурат на уровне моего плеча, зияла свежая выбоина глубиной в палец, а на полу валялась расщеплённая в мочало буковая щепка.

Несколько секунд в мастерской было слышно только моё ровное дыхание.

Затем я спокойно сказал «Нокс», убрал палочку в карман жилета, отложил клещи и с помощью длинной кочерги задвинул притихший сейф в самый дальний угол верстака, к глухой каменной стене.

Что ж. Счет первого раунда — один-ноль в пользу железки. Запас дури в этих чарах такой, что никакой слесарной распоркой его не удержишь: он будет давить, пока либо не перекусит преграду, либо не свернёт себе петли вместе с моими руками. Значит, прежде чем лезть внутрь с зубилом и напильником, нужно понять, как временно обесточить саму магическую цепь.

Я вырвал из тетради чистый лист, обмакнул перо и крупными печатными буквами вывел поперек страницы:

РУКАМИ НЕ ЛЕЗТЬ.

Подумал секунду, посмотрел на выбоину в кирпичной стене и аккуратно приписал снизу:

«Даже если кажется, что самый умный».

Лист лёг на верстак прямо перед замочной скважиной, а сверху я с коротким звоном бросил ключ на грязной бечёвке.

Завтра с утра придётся выйти в этот безумный город и нарыть либо толковые справочники по защитным чарам, либо человека, который объяснит механику разрядки, не задавая лишних вопросов. А на сегодня программа-минимум выполнена блестяще: все десять пальцев при мне, в кассе двадцать золотых, и крыша над головой пока ещё моя.

Для первого дня на том свете — грех жаловаться.

Глава 2. Цена чужих рук

Глава 2. Цена чужих рук

Ночью я дважды подскакивал на узкой сетке койки от холодной уверенности, что забыл обесточить мастерскую и опустить рольставни.

В первый раз спросонья долго шарил рукой по табуретке, пытаясь нащупать стоящий на зарядке смартфон, и только уткнувшись пальцами в ледяной край медного таза, сообразил, на каком я свете. Во второй раз не выдержал — сунул босые ступни в разношенные шлёпанцы, накинул на плечи сюртук и спустился по скрипучей лестнице вниз.

Дверь была на замке, чугунная щеколда лежала в пазу. В мастерской пахло остывшим металлом и древесной смолой от расплющенного клина. Чёрный сейф угрюмо темнел в углу верстака под белым листом с надписью «РУКАМИ НЕ ЛЕЗТЬ», ключ поблёскивал рядом.

К утру ни сейф, ни записка с места не сдвинулись — и по моим новым меркам это уже тянуло на отличное начало дня.

Я спустился к рукомойнику, плеснул в лицо ледяной водой и попытался пятернёй уложить волосы. Шевелюра Джулиана Рука имела на этот счёт собственное, глубоко независимое мнение: жёсткие тёмные пряди на макушке упрямо вставали дыбом, как шерсть у взъерошенного волкодава. В прошлой жизни я стригся под машинку с насадкой «тройка» и подобных дипломатических переговоров с зеркалом не вёл.

Лиловый желвак на правом виске за ночь налился, посинел и обзавёлся живописной жёлтой каймой.

— Красавец, — хмыкнул я своему отражению, вытирая скулы жёстким вафельным полотенцем. — Покупатели решат, что у нас тут подпольный бойцовский клуб, а не скупка барахла.

Отражение посмотрело на меня тяжёлым, немигающим взглядом человека, которому для полного счастья не хватает только монтировки в руке.

Спустившись в торговый зал, я раскрыл амбарную книгу. Двадцать золотых в кассе. Триста галеонов долга. Один контуженный сейф в мастерской, который при неудачном раскладе мог обнулить и бюджет, и количество моих пальцев.

Вчерашний ужин пришлось соображать из найденных в буфете каменных галет и подозрительного крыжовникового джема, который при открытии банки тихонько шипел и пытался пузыриться. Начинать второй рабочий день на сухомятке я не собирался. Старый цеховой опыт учил простой истине: голодный мастер злится, спешит и в итоге суёт отвёртку туда, где гудит триста вольт. Сначала нормальная горячая жратва и разведка местности, а уже потом — вскрытие капканов.

Я вывел на листке: «Вернусь через час», приколол его к двери — и тут же криво усмехнулся.

Через чей именно час? Каминные часы на полке за моей спиной как раз завязали часовую и минутную стрелки в аккуратный морской узел, а наручных у Джулиана отродясь не водилось.

Я сорвал бумажку, скомкал и написал заново, крупно и без лишних обязательств:

«ОТКРЫТО ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ»

Похлопал себя по карманам. Ключ от входной двери. Палочка во внутреннем кармане сюртука. Платок. Один полновесный золотой галеон, выделенный из кассы на провизию и расходники. Остальные девятнадцать монет я запер в окованном ящике конторки и задвинул его в тайник под нижней полкой.

Конечно, запирать наличность под прилавком, когда в пяти шагах стоит пустой бронированный сейф — ирония на грани издевательства. Но класть последние оборотные средства в пасть этой железной пираньи я пока был не готов.

Утренний Лютный переулок встретил меня запахом мокрого булыжника, жирной печной сажи и — совершенно неожиданно — сдобного печёного хлеба с луком и беконом.

Последний аргумент перевесил сырость и общую мрачность пейзажа за явным преимуществом.

Я пошёл на запах, свернул за кованую решётку водостока и уткнулся в приземистую дверь, выкрашенную облупившейся тёмно-зелёной краской. В низком окошке за мутным стеклом восседали три фаянсовых кота. Левый щеголял отбитым ухом, средний дрых, свернувшись калачиком, а правый — рыжий в яблоках — цепко пас взглядом прохожих на тротуаре. Когда я поравнялся с витриной, фарфоровая бестия повернула ко мне круглую башку и бесшумно, во всю ширь разинула расписную пасть, обнажив острые фарфоровые клыки.

То ли зевнула с утра пораньше, то ли прозрачно намекнула, чтобы не задерживался на пороге.

Поверх стекла кривыми меловыми буквами было выведено: «ГОРЯЧЕЕ ЕСТЬ».

Толкнув дверь, я шагнул в густое, плотное тепло, пропахшее топлёным маслом, чабрецом и поджаристой картофельной корочкой. Помещение было крошечным: четыре сбитых из тёмного дуба стола, засиженная мухами медная лампа под потолком и широкая стойка, за которой возвышалась монументальная дама в полосатом переднике. Плечами и разворотом грудной клетки хозяйка напоминала хорошего кузнечного молотобойца.

В этот самый момент она распахнула чугунную дверцу печи и спокойно, будто деревянную разделочную доску, вытащила оттуда пышущий жаром железный противень — прямо голой, на первый взгляд, пятернёй.

Я невольно прищурился, сфокусировавшись на её пальцах.

— Прихватка на гвозде у входа, — густым грудным контральто сообщила дама, даже не повернув головы в мою сторону.

— В смысле?

— В смысле, если надумал в подручные наняться — надевай. А ежели просто глазами сверлить, так это бесплатно, — она с глухим стуком опустила раскалённый лист на дубовую подставку и повернулась ко мне. Только теперь я разглядел на её большом и указательном пальцах тончайшие, почти сливающиеся с кожей серые замшевые напальчники с мелкой вышивкой по шву, а поперёк ладони — узкую перемычку из такого же материала.

Грамотная штука. Отсекает температуру прямо на границе контакта, не сковывая мелкую моторику. Мне бы в мастерскую пару таких под паяльник и горячую ковку — цены бы им не было.

— Доброе утро, хозяйка, — я коротко кивнул, подходя к стойке.

— Кому доброе, а кто с рассвета у печки спину гнёт, — она смерила меня цепким взглядом и выразительно задержалась на моём разукрашенном виске. — Живой, стало быть. А я уж гадала, сам выйдешь или вперёд ногами вынесут. Дядькин верхний шкафчик вскрыл?

Я криво усмехнулся и потер переносицу:

— У вас тут что, голубиная почта по переулку работает? Или объявление на столбе повесили?

— В нашем болоте, милый, чихнуть нельзя, чтобы на том конце улицы не сказали «будь здоров», — фыркнула она, одним движением выставляя на прилавок тяжёлую глиняную кружку. — А кто про Корнелиусов ящик не ведает, тот сам у тебя спросит, с какой лестницы ты так знатно приложился. Чай будешь?

— Буду. И пожрать чего-нибудь основательного, чтобы ложка стояла.

— У меня помоев не держат, всё основательное, — отрезала она, широким жестом обводя ряд румяных пирогов и глиняных плошек с запеканкой.

Крайняя слева плошка в этот момент подозрительно запыхтела: золотистая сырная шапка над ней медленно надулась куполом и попыталась перевалиться через глиняный бортик, явно намереваясь дать тягу со стойки.

— Даже эта? — я кивнул на беглянку.

Хозяйка, не глядя, отвесила взбунтовавшейся запеканке увесистый шлепок сложенным полотенцем. Сырная корка обиженно свистнула, выпустив струйку ароматного пара, и покорно осела обратно в форму.

— Эта — в первую очередь, — невозмутимо припечатала великанша. — Дрожжи нынче резвые пошли. Садись давай, не стой над душой.

Я устроился за угловым столиком у окна, откуда просматривались и входная дверь, и вся улица.

Через минуту передо мной опустилась тарелка с дымящейся картофельной запеканкой, щедро сдобренной томлёным луком, грудинкой и тягучим острым сыром, краюха свежего ноздреватого хлеба с куском жёлтого масла и кружка крепкого, почти чёрного чая. Первую вилку я отправил в рот с осторожностью сапёра, но уже со второй начал работать челюстями с тем сосредоточенным энтузиазмом, на который способен только здоровый мужик после суток на сухарях и адреналине.

— Ежели с собой на вечер брать надумаешь — говори зараз, — бросила хозяйка из-за стойки. — К сумеркам от мясных пирогов только крошки на подносе останутся.

— Заверни два. И буханку хлеба впридачу.

Она удовлетворённо кивнула, пошуровала кочергой в поддувале, затем вытерла руки о полосатый подол и неторопливо подошла к моему столу, уперев могучие кулаки в крутые бока.

— Грета Холт, — представилась она, глядя на меня сверху вниз с прищуром опытного таможенника. — Раз уж ты на меня второй раз за утро пялишься так, будто впервые в жизни видишь.

Я не спеша прожевал кусок хлеба, отложил вилку и поднял на неё спокойный взгляд:

— Сильно заметно?

— Для слепого — нет. А ты сюда с позапрошлого месяца каждую пятницу за хлебом бегал, Джулиан. И рот открывал только чтоб «спасибо» промямлить да мелочь по карманам наскрести. Сильно приложило?

— Вышибло кое-какие мелочи из башки, — ровно ответил я, не собираясь ни оправдываться, ни изображать святую простоту. — Имена, явки, пароли. Кто где живёт и кому чего должен.

— И много вышибло?

— Достаточно, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Грета покачала головой, но без жалости — скорее с суровой житейской практичностью:

— К лекарю тебе надо, парень. С головой шутки плохи, особенно после Корнелиусовых игрушек.

— Голова уже не гудит, Грета. Кость целая, руки слушаются.

— Ага. Дырявая крыша в ясный день тоже не каплет, — отрезала она. — Короче, слушай сюда: ежели начнёт мутить или в глазах двоиться — бросай свои железки к чертям и топай прямиком сюда. У меня племянница на втором курсе в Мунго практику проходит, мигом в чувство приведёт. Понял меня? Геройствовать на моём участке я никому не позволю.

— Принято, — я чуть склонил голову, отдавая должное её прямоте. — Будем считать, договорились.

Грета коротко хмыкнула — мол, то-то же — и собралась забрать пустую маслёнку, но я придержал край тарелки:

— Раз уж ты тут всех знаешь, Грета, подкинь наводку. Мне нужен толковый спец по чарам и тонкой механике. Чтобы руки росли из плеч, язык не болтался без дела и ценник не как за чугунный мост.

— Ишь чего захотел, — хмыкнула хозяйка. — Ты мне сейчас троих разных людей описал, и двое из них уже на кладбище.

— Мне хватит одного, но живого.

— Чего расковырять удумал?

— Сейф.

Брови Греты медленно поползли вверх.

— Твой собственный, что ли?

— Со вчерашнего дня — мой.

Она пристально посмотрела на меня, сопоставляя факты, и вдруг коротко хохотнула:

— Ах ты ж господи… Бертрам Пайк?

— Он самый.

— Чёрный такой гробик, с латунными углами?

— В точку.

Грета подхватила мою пустую тарелку с видом человека, который только что выиграл спор у самого себя:

— Ну ты, Рук, даёшь. Не успел от одного шкафа очухаться, как вторую мину себе в дом приволок.

— Что, Берт уже всему кварталу похвастался?

— Мне он ничего не показывал, не дурак. Зато вчера вечером сидел вон за тем столом, хлебал похлёбку левой рукой и светился как начищенный пятак — всё радовался, что тележка наконец порожняя и пальцы целы.

— Ценная сводка, — сухо заметил я, отпивая чай. — Жаль, на сутки опоздала.

— Скажи спасибо, что даром отдаю, — парировала она.

В этот момент входная дверь звякнула, и за соседний столик тяжело плюхнулся хмурый субъект в длиннополой тёмно-синей мантии, заляпанной чем-то бурым по подолу. Бросив на столешницу перевязанный шпагатом свёрток из грубой мешковины, он буркнул заказ и полез за кисетом. Стоило ему отвернуться, как свёрток коротко дёрнулся, выгнулся горбом и тихой сапой пополз к краю стола.

Посетитель, даже не прерывая поисков табака и не поворачивая головы, с глухим стуком придавил беглеца тяжёлым локтем. Внутри мешковины что-то обиженно пискнуло и затихлo.

Я проводил эту сцену взглядом и мысленно поставил галочку: в этом районе даже бутерброд лучше держать двумя руками.

Грета вернулась из-за стойки, неся пухлый свёрток из промасленной бумаги и свежую буханку в холщовом кульке.

— Слушай и запоминай, два раза повторять не стану, — негромко сказала она, ставя припасы передо мной. — Мара Эллис. Держит мастерскую аккурат над лавкой стекольщика. Выйдешь от меня — два проулка в сторону Косого, там увидишь каменное крыльцо справа и крутую лестницу на второй этаж. На двери синяя эмалевая вывеска. И учти: если хозяйки нет у верстака — руками со стола ничего не хватать, у неё там каждая вторая железка под сторожевым заклятием.

— Шкуру сильно дерёт?

— Берёт ровно столько, сколько стоит работа, чтобы вещь потом тебе в лицо не плюнула, — отрезала Грета. — Дешевле только у шарлатанов с Нижнего ряда, но после них сразу к гробовщику.

Я достал из кармана жилета тяжёлый золотой галеон и положил на дубовую доску:

— Рассчитай. И добавь туда ещё кусок масла на вечер.

Грета смахнула золото в фартук и со звоном отсыпала мне горсть серебряных сиклей и медных кнатов, не задавая лишних вопросов. Я внимательно пересчитал сдачу на ладони, прикидывая курс местной разменной монеты к золоту (выходило семнадцать серебряных на один галеон — система счисления явно придумывалась под тяжёлым похмельем), убрал деньги в кошель, а по дороге обратно прихватил в мелкой писчей лавке стопку дешёвой серой бумаги и пару графитовых карандашей.

Когда руки оттягивает пакет с горячими мясными пирогами, а в кармане лежит нормальный карандаш вместо гусиного пера — даже средневековый магический гадюшник начинает выглядеть вполне рабочим местом.

До логова рекомендованной мастерицы я добрался с третьей попытки.

Планировка местных переулков явно проектировалась спьяну: первый поворот действительно вывел меня к шумному проспекту Косого переулка, а вот второй нырнул в узкий каменный мешок, где две массивные дубовые двери на противоположных стенах яростно хлопали створками и на чём свет стоит крыли друг друга скрипучими старческими голосами за «вечный сквозняк и разведённую сырость». Я благоразумно сдал назад, пока деревянные скандалистки не привлекли меня в качестве третейского судьи.

Нужная лестница нашлась за углом у витрины с цветными витражами. На крутых ступеньках остро пахло стекольной пылью, паяльной кислотой и калёной медью. На площадке второго этажа висела аккуратная синяя табличка:

«М. ЭЛЛИС. Юстировка, восстановление, проверка контуров»

А прямо под ней кнопками была приколота узкая полоска картона с надписью, которая сразу расположила меня к хозяйке заведения:

«Слова „мне продавец клялся, что оно новое“ скидкой не являются».

Я коротко постучал костяшками в филёнку.

— Если у вас ничего не дымит и не кусается — ждите за порогом! — раздалось из-за двери звонкое, чуть резковатое сопрано.

Следом изнутри донёсся чистый, высокий камертонный звон, оборвавшийся сухим металлическим щелчком. Через три секунды — ещё один. Точный, размеренный цикл, будто кто-то прозванивал цепь под нагрузкой.

Только тут я заметил в полумраке лестничной площадки невысокого господина в добротном суконном сюртуке и с тщательно уложенной клиновидной бородкой. Он стоял, прижимая к животу объёмистую картонную коробку, и нервно переминался с ноги на ногу.

— Давно загораете? — поинтересовался я, привалившись плечом к перилам.

— Хозяйка велела подождать десять минут, — с оттенком страдальческого достоинства сообщил бородач.

— И давно велела?

— Восемь минут назад.

— Ну, значит, график выдерживается.

Сосед покосился на мой разбитый висок, потом на пакет с пирогами. Из его собственной коробки явственно тянуло пригоревшим сливовым вареньем и палёной медью.

— Тоже неудачный опыт с бытовыми чарами? — сочувственно вздохнул он, кивнув на мою ссадину.

— Скорее удачное капиталовложение, — усмехнулся я.

Замок щёлкнул ровно через две минуты — точность, достойная швейцарского хронометра. Створка распахнулась, и на пороге возникла невысокая, ладно сбитая женщина лет тридцати. Густые медно-рыжие волосы были небрежно скручены на затылке и проткнуты двумя длинными костяными шпильками, рукава плотной рабочей блузы закатаны выше локтей, а через левую скулу наискось тянулся свежий росчерк графитовой сажи. В пальцах она крутила короткую ювелирную отвёртку с латунной головкой.

— Мистер Уолш, заносите своё сокровище.

Бородач торопливо прижал коробку к груди и шагнул через порог:

— Видите ли, мисс Эллис, я хотел бы сразу пояснить контекст поломки…

— Контекст я увижу под крышкой, мистер Уолш. Сначала на стол, потом лирика.

Он покорно семенил внутрь, а я остановился в дверном проёме, не спеша лезть под руку мастеру во время приёмки.

Мастерская Мары Эллис вызвала у меня мгновенный, почти профессиональный приступ белой зависти. Высокие светлые окна, выходящие на солнечную сторону, два массивных верстака, обитых листовой медью, стройные ряды одинаковых притёртых склянок на стеллажах. На левой стене висели странные деревянные пяльцы с натянутыми внутри сетками из тончайшей серебряной и медной канители, на правой — безупречно выстроенный по ранжиру слесарный и гравёрный инструмент: надфили, штихели, микрометры, пинцеты.

И главное — вокруг рабочей зоны на столе не валялось ни единой лишней гайки или огрызка пергамента. Идеальная культура производства.

Уолш тем временем бережно извлёк из картонки пузатый посеребрённый чайник на изогнутых ножках.

— Он начал плеваться кипятком и жечься за ручку, — пожаловался клиент.

— Сами в регулировочный узел лазили? — Мара даже не посмотрела на него, подцепляя крышку чайника кончиком отвёртки.

— Я лишь слегка сдвинул ползунок нагрева! Чай заваривался недостаточно круто!

Мара поставила посудину на квадратную каменную плитку в центре стола:

— «Слегка» — это на сколько делений?

— Буквально на полпальца…

Рыжая мастерица молча вынула из кармана фартука светлую палочку, коротко провела ею вдоль гравированного ободка у носика и резко дёрнула вверх. В воздухе над металлом вспыхнула и задрожала тонкая, злая нить багрового света — явно перекрученная спиралью и пульсирующая неровными рывками.

— Вот это вы называете «на полпальца», мистер Уолш? — в её голосе зазвенел чистый металл. — Вы свернули заводскую пломбу и выкрутили контур до упора. Ещё бы два кипячения, и у вас бы донце вышибло прямо на скатерть.

— Но я полагал, предохранительный клапан…

— Предохранительный контур я вам ставила в октябре ровно на ту отметку, которую вы сегодня ночью собственноручно сбили зубилом, — отрезала Мара, бросая на стол перед клиентом узкий бланк квитанции. — Расписывайтесь в сдаче.

Бородач прочитал строчку внизу, обиженно пожевал губами и спрятал руки за спину:

— Позвольте, но почему семь сиклей?! Тут же работы на два взмаха палочкой!

— Один сикль — за два взмаха палочкой, мистер Уолш. И шесть — за то, что я знаю, куда именно махать, чтобы ваш чайник не превратился в осколочную гранату. Не устраивает — забирайте как есть, коробка при вас.

Уолш бросил тоскливый взгляд на почерневший носик чайника, вздохнул, молча отсчитал серебро на медный поднос и ретировался с видом оскорблённой невинности.

Я проводил его взглядом и не сдержал короткой усмешки. До чего ж знакомая песня. В каком бы мире и в каком бы веке ты ни крутил гайки — клиент, сунувший гвоздь вместо предохранителя, везде поёт по одним и тем же нотам.

Мара смахнула монеты в ящик и повернула голову ко мне, оценивающе скользнув взглядом по моему рабочему жилету и ссадине на виске:

— Рук, если не ошибаюсь? Племянник Корнелиуса?

— Джулиан, — я шагнул к свободному столу. — Не знал, что мы знакомы.

— Заочно. Полfгода назад старик присылал вас за кварцевыми линзами для окуляров. Вы тогда умудрились перепутать дюймовую резьбу с метрической и спорили со мной десять минут.

— Надеюсь, после этого Корнелиус за линзами ходил сам?

— После этого Корнелиус начал писать заказы на бумажке печатными буквами, — сухо заметила она, кивнув на торчащую из моего кармана пачку серой бумаги и карандаши. — Смотрю, пошло на пользу?

— Предпочитаю учиться на чужих шишках, хотя со своими тоже порядок.

Мара скрестила обнажённые до локтей руки на груди, и ювелирная отвёртка в её пальцах встала как шлагбаум:

— Выкладывайте, с чем пришли.

Я изложил суть дела коротко, по-мужски и без лишней воды: малый кованый сейф, срыв зубца на правой стопорной петле, нештатное срабатывание защитного контура на полное смыкание крышки и вчерашний натурный эксперимент с буковым клином. О том, как именно я «почувствовал» взбесившуюся пружину заклятия голой ладонью, решил пока не распространяться.

Мара слушала внимательно, не перебивая и чуть склонив голову набок. Когда я дошёл до финала, её рыжие брови выразительно приподнялись:

— Дайте-ка уточнить, мистер Рук. Сейф на ваших глазах как гильотина перерубил дубовую рейку, а вы после этого открыли его клещами и сунули под крышку деревянный клин?

— Мне нужно было увидеть рабочий ход стопора под нагрузкой, — спокойно пояснил я.

— И как, налюбовались?

— Вполне. Заодно выяснил убойную дальность полёта буковой щепы в закрытом помещении. Тоже полезный параметр.

В зелёных глазах мастерицы мелькнула сухая, сдержанная искорка:

— Параметр, положим, любопытный. Жаль только, одноразовый, если бы клин пошёл на полфута правее. Габариты ящика?

Вместо того чтобы разводить руками в воздухе, я вытащил из нагрудного кармана сложенный вдвое лист из амбарной книги и развернул на столе свой вчерашний чертёж с проставленными размерами и схемой срезанного упора.

Мара взяла листок двумя пальцами. Пару секунд изучала чёткие линии, штриховку в разрезе и вынесенные сбоку допуски, после чего посмотрела на меня уже совершенно другим взглядом — без прежней колючей снисходительности.

— Это вы сами чертили?

— Рука твёрдая, карандаш казённый. Инвентарный номер на бирке — четыреста восемнадцать, литера «К».

Она свела брови к переносице, перебирая что-то в памяти:

— Серия незнакомая. Не министерский стандарт и не гоблинская ковка. Откуда вещица приплыла?

— Взял вчера у Бертрама Пайка. Говорит, выкупил лотом со списания невостребованных залогов у «Кроу и сыновья». Выписку с номером ведомости он мне оставил, но до архива я ещё не дошёл.

— Вот когда проверите чистоту выписки, тогда и будем говорить о капремонте, — Мара положила чертёж обратно на стол. — В краденые или арестованные сейфы я со штихелем не лажу.

— Мне сейчас не капремонт нужен, мисс Эллис, а дефектовка. Понять, сколько стоит снять напряжение с контура и не оторвёт ли он мне голову, когда я выбью ось петли.

— Первичный выездной осмотр без вскрытия замка и без разрядки — три серебряных сикля, — чётко отчеканила она.

— А если после осмотра ударим по рукам на ремонт — трёшка пойдёт в зачёт стоимости?

— Нет. Тогда будет три сикля за диагностику плюс стоимость ремонта.

Я не удержался и хмыкнул:

— Узнаю старую школу. До обеда тренируетесь на любителях с чайниками?

— До обеда я отсеиваю тех, кто считает чужое время бесплатным приложением к своей жадности, — невозмутимо парировала Мара. — Моё окно сегодня — после двух часов дня. Если устраивает, оставите записку стекольщику внизу и приготовите три сикля.

В моей голове мгновенно щёлкнули невидимые счёты. Три сикля — почти пятая часть галеона. Просто за то, чтобы она пришла, поводила палочкой и сказала то, о чём я уже догадываюсь сам. С моими девятнадцатью золотыми в кассе и долгом в три сотни разбрасываться серебром за каждый чих было непозволительной роскошью.

— А если мы переведём разговор в плоскость бартера, мисс Эллис? — я оперся ладонями о край медного верстака, глядя ей прямо в глаза.

— Грузчики мне не требуются, мистер Рук. Тяжёлые ящики отлично таскает подмастерье стекольщика за два кната и пирожок.

— Я не про таскание ящиков. У меня, скажем так, открылся специфический талант к первичной диагностике. Я чувствую целевой вектор чар на предмете. На ощупь.

Мара замерла. Отвёртка в её пальцах перестала вращаться.

— Читаете остаточный след? — с явным недоверием переспросила она. — Без артефактов-индикаторов и тестовых формул? Голыми руками?

— Не знаю, как это называется по вашим учебникам, но суть вы уловили.

— И у кого же вы стажировались? Корнелиус за тридцать лет практики таким даром не отличался, он всё мерил по таблицам и резонансным контурам.

— Самородок, — сухо ответил я. — Открылось недавно.

Её взгляд снова, как скальпель, полоснул по багровой гематоме на моём виске:

— После того как сунули голову в дядюшкин шкаф?

— Именно. Очень расширяет кругозор.

Мара медленно отложила отвёртку на кожаный коврик и выпрямилась:

— Знаете что, мистер Рук… Шли бы вы отсюда прямиком в больницу Святого Мунго. Сотрясение мозга в сочетании с магическим выбросом даёт богатейшую почву для галлюцинаций.

— Мозги у меня на месте, — жёстко отрезал я. — И сейф я вчера прочитал без всяких приборов. Контур настроен на удержание мелкого ценного вложения и отсечение чужого доступа. А клинит его потому, что управляющий импульс не гасится в нижней точке цикла и продолжает давить на крышку с возрастающим усилием.

В светлой мастерской повисла тишина. Только за окном глухо прогрохотала по брусчатке гружёная телега.

— Допустим, — наконец медленно произнесла она. — Но когда человек своими глазами видит, как крышка рубит палку и плющит буковый клин, догадаться о сорванном цикле удержания может любой толковый механик. Самовнушение — штука коварная.

— Не вопрос, — я усмехнулся уголком рта. — Дайте мне в руки любую вашу железку со стеллажа, про которую я ни сном ни духом. Проверим на чистом опыте.

Мара скосила глаза на полки с разобранными механизмами.

— Любую не дам. Половина того, что там лежит, при неграмотном контакте оставит вас без кожи на ладонях.

— Значит, дайте ту, которая не кусается. Пальцы мне ещё пригодятся.

Она секунду размышляла, покусывая нижнюю губу, затем решительно шагнула к дальнему шкафу и сняла со средней полки плоский ящичек из неокрашенной ольхи.

Внутри, на подушке из серого войлока, покоилась массивная латунная деталь причудливой формы — что-то среднее между изогнутым коромыслом аптекарских весов, оконным шпингалетом и каретной рессорой. На одном конце темнел глухой паз с пружинной защёлкой, на другом — плоская круглая пята, исчерченная концентрическими бороздками. По внешнему виду эта запчасть могла принадлежать чему угодно: от дверного доводчика до средневекового самогонного аппарата.

Мара выложила деталь на замшевую салфетку, дважды прозвонила её кончиком палочки, прислушалась к слабой вибрации и лишь после этого спокойно сжала металл собственной ладонью:

— Паразитного фона нет, боевого заряда тоже. Трогать можно смело. Но если в запястье стрельнет холодом — бросайте немедленно.

Я шагнул к столу, но руку протягивать не спешил:

— Сначала обговорим ставку, мисс Эллис.

Она насмешливо приподняла рыжую бровь:

— Вы же сами напросились на проверку.

— Я предложил деловую сделку, а не цирковой номер. Если я сейчас с закрытыми глазами называю вам точное назначение контура этой железки — с вас бесплатный выезд и полная первичная дефектовка моего сейфа. Идёт?

Мара посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, в котором сквозь профессиональный скепсис проступило невольное уважение.

— Если ваше описание совпадёт с реальной схемой заклятия, которую я смогу подтвердить инструментально — три сикля за сегодняшний осмотр остаются в вашем кармане, — чётко проговорила она. — Но это разовая ставка на спор, Рук, а не абонемент на бесплатное обслуживание.

— По рукам, — я протянул ладонь и накрыл пальцами латунную скобу.

Металл оказался чуть тёплым от её руки и слегка шершавым от старой патины.

Секунда. Две. Пять.

Ничего. Просто кусок мёртвой цветной бронзы и латуни. На лестнице за дверью кто-то тяжело протопал сапогами, внизу в мастерской стекольщика звонко треснул под алмазным резцом лист оконного стекла, а Мара стояла напротив, скрестив руки, и молча ждала.

Вчера с сейфом всё вышло спонтанно, на чистом выбросе настороженности. Сейчас же я пытался разглядеть железку глазами слесаря — прикинуть плечо рычага, угол защёлки — и собственная логика глушила всё остальное, как радиопомехи.

Выключи голову, Воронцов, — мысленно скомандовал я себе. — Не гадай, от чего эта запчасть. Просто слушай, куда её тянет.

Я чуть ослабил хват, прикрыл веки и сосредоточился исключительно на коже ладони.

И почти сразу под подушечками пальцев проснулся упругий, едва уловимый пульс.

Будто внутри литой латуни перекатывалась капля тяжёлой ртути. Левое плечо скобы мягко потянуло вниз — и тут же встречный, удивительно точный толчок справа скомпенсировал крен, возвращая невидимую ось строго в горизонт. Качнулось влево — мягкий упор обратно. Дрогнуло вправо — мгновенная отдача в центр. Никакой агрессии, никакого бешеного напора, как у сейфа: чистая, педантичная работа демпфера, гасящего малейшую раскачку.

Стоило мне зажмуриться сильнее, пытаясь поймать картинку целиком, как виски тут же сдавило тупой свинцовой обручью, а ощущение начало расползаться. Я открыл глаза, перевёл взгляд на тусклую латунь и спокойно разжал пальцы.

— Стабилизатор, — негромко произнёс я, поднимая глаза на Мару. — Работает на два плеча. Как только одна сторона уходит в перекос или начинается вибрация, контур мягко гасит амплитуду и возвращает систему в нулевую точку. Постоянное выравнивание.

Мара не шелохнулась. Ни один мускул на её перепачканном сажей лице не выдал, попал я в молоко или в десятку.

— Почему вы решили, что это не обычный дверной фиксатор? — ровно спросила она. — Защёлка на конце вполне характерная.

— Фиксатор держит мёртво, до упора, — покачал головой я. — А эта штука дышит. Она не запирает движение насовсем — она именно ловит баланс на весу, как гироскоп или коромысло точных весов.

Не говоря ни слова, Мара забрала скобу с салфетки, шагнула к соседнему верстаку и выдвинула верхний ящик. Оттуда на свет появилась длинная, тонкостенная стеклянная колба с градуированной шкалой и бронзовым переходником посередине.

Точным, отработанным движением она защёлкнула паз латунной скобы на шейке переходника, установила конструкцию на острие штатива и подвесила на левый край колбы крошечную свинцовую гирьку.

Стеклянная трубка послушно клюнула носом вниз.

Мара молча коснулась кончиком палочки круглой пяты с бороздками.

По латуни пробежал тихий, бархатистый гул. В ту же секунду перекошенная колба плавно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды, поднялась против веса свинцовой гирьки, выровнялась в идеальный горизонт и замерла без единого колебания.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как из плеч уходит каменное напряжение. Три серебряных сикля только что остались в бюджете фирмы.

Мара несколько долгих секунд смотрела на застывшую трубку, затем перевела прищуренный, очень серьёзный взгляд на меня:

— Автоматический компенсатор от алхимического дозатора второй половины прошлого века. Мне его сдали россыпью в мешке, без корпуса и паспорта. Девять из десяти подмастерьев при виде этой защёлки клянутся, что это оконный засов от кареты.

— Стало быть, после двух жду в гости? — я позволил себе лёгкую, вполне заслуженную ухмылку.

— После двух, — кивнула она, беря со стола мой чертёж. — Но к нашей сделке прилагается одно жёсткое правило, Рук.

— Внимательно.

— Если однажды эта ваша чуйка шепнёт вам на ухо, что незнакомый предмет абсолютно безобиден и в него можно ткнуть отвёрткой — вы сначала принесёте его тому, кто умеет читать формулы глазами, и только потом полезете внутрь. Проклятия замедленного действия на первичном контуре не фонят. Уяснили?

— Учитывая, что моя чуйка пока вообще не знает слова «безопасно», совет принимается без возражений.

Мара взяла графитовый карандаш, размашисто черкнула в углу моего эскиза «Оплачено по зачёту. Сегодня, 14:30» и протянула лист мне:

— Освободите проход к верстаку и приготовьте нормальный свет. Терпеть не могу работать на ощупь.

За оставшиеся полтора часа я успел провернуть целую гору мелкой, но необходимой работы: перевернул табличку на входной двери, вымел из мастерской расщеплённый бук и кирпичную крошку, отмыл от вековой копоти кусок прилавка и расчистил вокруг сейфа оперативное пространство на метр во все стороны.

Торговля, впрочем, не била ключом. Единственным посетителем оказался благообразный старичок в клетчатом пледе поверх пальто, разыскивавший гранёный хрустальный плафон для газового рожка. Порывшись в ящиках с битым стеклом в кладовой, я честно признал, что нужного посадочного диаметра у меня нет, и без всяких фокусов перенаправил деда к стекольщику под мастерской Мары. Старик долго благодарил, приподнимал шляпу, но денег, естественно, не оставил — впрочем, за честную наводку по-соседски брать монету было бы грешно.

В половине второго я с наслаждением умял один из ещё тёплых пирогов Греты, запил его кружкой чая и, раскрыв на чистой странице рабочую тетрадь дядюшки, аккуратно зафиксировал результаты первых двух экспериментов.

Объект № 1 (Сейф кованый): вектор — жёсткая блокировка/отсечение. Дефект в ощущениях — срыв торможения в конце такта, бесконечное нарастание давления.

Объект № 2 (Скоба дозатора): вектор — динамическое равновесие. Ощущение — парный возвратный импульс к центру.

Хвататься за все пыльные диковины на полках подряд, чтобы проверить границы своего нового таланта, я не стал. Уже после латунной скобы в затылке неприятно ломило, словно я полдня варил аргоном без защитной маски и нахватался «зайчиков». Ресурс у этой диагностики явно был не бесконечным, а падать в обморок перед приходом единственного знакомого специалиста в мои планы не входило.

Ровно в половине третьего над входной дверью коротко и требовательно звякнул колокольчик.

Мара Эллис явилась при полном параде: в плотном кожаном плаще поверх рабочего фартука и с плоским кофром из тёмной свиной кожи через плечо. Ни выскобленный до жёлтого дерева прилавок, ни аккуратно подметённый пол особого впечатления на неё не произвели — разве что, проходя мимо конторки, она на долю секунды задержала острый взгляд на придавленном стеклянной пресс-папье долговом листе Кроуфорда, но промолчала.

В мастерской она первым делом пнула носком ботинка ножку верстака, проверяя станину на шаткость, и удовлетворённо кивнула:

— Ключ где?

Я молча указал на бечёвку поверх моей предупредительной записки.

Мара прочитала «Даже если кажется, что самый умный», хмыкнула уголком губ и покосилась на меня:

— После утреннего визита ко мне ещё какие-нибудь светлые идеи в голову приходили?

— Ни единой.

— А вчерашний след где?

Я ткнул пальцем в выбоину на кирпичной стене у косяка.

Мастерица подошла к двери, приложила два пальца к раскрошенному кирпичу, затем обернулась, мысленно прочертила траекторию от сейфа до моей грудной клетки и покачала головой:

— В рубашке родились, Рук. При такой массе снаряда ребро бы сломало как сухую ветку.

— Я уже проникся.

— Очень надеюсь, что надолго. Отойдите на два шага за спину и не дышите под руку.

Кофр на краю стола щёлкнул латунными замками. Из гнезда на бархатной подложке Мара извлекла странный прибор, напоминающий длинный хирургический пинцет, на концах которого под углом друг к другу крепились две тонкие, слегка закопчённые слюдяные пластинки в серебряной оправе. Удерживая инструмент двумя пальцами, она медленно провела им вдоль сомкнутых челюстей сейфа, затем по боковым рёбрам, внимательно глядя сквозь слюду на металл.

Закончив первый круг, она нахмурилась и кивнула на висящую над столом керосинку:

— Обычный свет дайте поближе. Магический спектр чистый, нужно глянуть механику по шву.

Я не стал возиться с фитилём лампы — просто достал палочку, зажёг на кончике плотную горошину «Люмоса» и подвёл её сбоку к нижней кромке ящика, стараясь не пускать блики ей в глаза.

Мара благодарно кивнула и присела у края верстака.

— В главном ваше ощущение вас не подвело, — негромко проговорила она, изучая заклёпки через слюдяные фильтры. — Базовая матрица заводская: глухая защита вложения с отсекателем на прикосновение без ключа. Хорошая, дорогая работа старых артельщиков. Но это ещё не значит, что предыдущий хозяин не навесил поверх неё какой-нибудь доморощенный сюрприз на взлом.

— И как, навесил?

— На внешних стенках паразитных узлов не вижу. Но радоваться рано — самое весёлое обычно прячут под подкладку крышки.

Она достала из кофра четыре тяжёлые гранёные плашки из матового свинца, разложила их по углам соснового щита вокруг сейфа и поочерёдно коснулась каждой кончиком палочки. Между свинцовыми брусками с тихим комариным звоном натянулись четыре полупрозрачные желтоватые струны, замкнув сундук в жёсткий световой периметр, а перед собственным лицом Мара установила на треноге изогнутый щиток из толстого горного хрусталя.

— Это удержит крышку от удара? — поинтересовался я из-за её плеча.

— Это не даст тридцати фунтам железа прыгнуть мне в лицо, если сорвёт резьбу, — сухо пояснила она, беря со стола длинный шарнирный захват. — А с крышкой сейчас побеседуем отдельно.

Губки захвата аккуратно зажали головку ключа и провернули его в скважине на четверть оборота.

Внутри щёлкнуло. Крышка сейфа плавно приподнялась на два пальца и замерла в полуоткрытом положении, словно принюхиваясь.

Мара не стала совать внутрь никаких распорок. Подведя слюдяной окуляр вплотную к правой петле, она выждала секунду и едва заметным, ювелирным движением коснулась кончиком палочки того самого обломанного стального язычка стопора.

Раздался тонкий, стеклянный дзиньк.

Сейф мгновенно вздрогнул всем корпусом, пытаясь захлопнуть пасть, но световые струны между свинцовыми плашками вспыхнули ярким янтарём и натянулись как тетива арбалета. Плашки с натужным визгом пробороздили сосновую доску на полдюйма, однако ящик удержали намертво.

Мара спокойно отвела палочку и выпрямилась:

— Ну что ж. Картина ясная.

— Выкладывайте.

— Разрушен замыкающий зуб на сигнальном упоре, — она постучала ногтем по моему утреннему эскизу. — В штатном режиме, когда вы поворачиваете ключ, этот язычок входит в паз крышки и физически размыкает контур сторожевого заклятия, переводя его в спящий режим. А поскольку зуб срезан, магия считает, что замок вскрывают ломом, и бесконечно гонит усилие на смыкание челюстей, не получая сигнала об остановке.

Я молча подвинул к ней открытую тетрадь со своей дневной записью: «Дефект в ощущениях — срыв торможения в конце такта, бесконечное нарастание давления».

Мара пробежала строчку глазами, хмыкнула и вернула тетрадь:

— Для слепого метода — попадание стопроцентное, Рук. Можете собой гордиться. Вот только как именно чинить этот узел, ваша интуиция вам не расскажет.

— А что тут гадать? Выточить новый язычок по профилю и посадить на горячую клёпку.

— И при первом же повороте ключа ваш новый язычок срежет вместе с половиной петли, — холодно остудила мой пыл мастерица. — На самом зубе была выгравирована ответная часть размыкающей руны. Если поставить туда пустую железку, контур её просто не увидит. Нужно поднимать старые каталоги, искать точную схему сопряжения для этой серии, резать микрогравировку по калёной стали и заново синхронизировать ход с замком.

Она провела ещё один короткий замер слюдяным пинцетом, после чего повернула ключ обратно, плавно опустив крышку на место, и одним росчерком палочки сняла янтарный периметр.

— Первичная дефектовка закончена, — резюмировала Мара, убирая плашки в кофр. — Подкладку дна не вскрывала, внутренний тайник не проверяла, юридическую чистоту предмета не удостоверяла.

Я деловито зафиксировал все три оговорки карандашом на полях.

— Главный вопрос, мисс Эллис: овчинка выделки стоит? Пациент скорее жив?

— Скажем так: контур не выгорел и не пошёл трещинами по корпусу. Причина поломки локализована чётко. Для кота в мешке за четыре галеона — вам крупно повезло.

— Отлично. Значит, как только пробью бумаги по складу, считайте заказ вашим.

— Только не вздумайте заранее обещать покупателям дату готовности, — предупредила она, застёгивая пряжки кофра. — Мелкие торговцы обожают услышать слово «починим» и уже к вечеру продать шкуру неубитого дракона с предоплатой. Именно поэтому я выдаю клиентам исключительно письменное заключение.

Она вытащила из бокового кармана плотный картонный бланк со своим личным штампом в углу, быстрым, разборчивым почерком вписала туда диагноз, подчеркнула фразу «Требуется восстановление рунического размыкателя петли» и поставила размашистую подпись.

Я принял карточку с почти физическим удовольствием. В мире, где половина сделок держалась на честном слове жулика и павлиньих перьях, официальный дефектовочный акт от настоящего профи весил больше золота.

Выйдя из мастерской в торговый зал, Мара невольно притормозила у ближнего стеллажа.

На полке каминные часы в ореховом корпусе снова устроили акробатический этюд: минутная стрелка свесилась до самой доски и меланхолично постукивала острым кончиком по пустому корпусу медного будильника.

— Уберите эту дрянь подальше от исправных хронометров, — посоветовала Мара, кивнув на часы.

— Чем они вам не угодили?

— Нарушена изоляция темпорального хода. Они пытаются вампирить запас времени у любых заводных механизмов в радиусе локтя.

Я с интересом покосился на будильник и отставил его на дальний край полки:

— И как, много навампирили?

— С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Сами точнее ходить не станут, но анкерный спуск соседям расстроят за милую душу.

Она обвела полутёмные, заставленные разнокалиберным хламом стеллажи долгим, понимающим взглядом:

— И много вам старик такого наследства оставил?

— Пока даже до середины зала не докопался. Разгребаю по мере поступления.

В её тоне не было ни насмешки, ни высокомерия чистокровных снобов — только трезвое сочувствие одного технаря другому, которому достался заваленный чужим браком цех.

— Чай будете? — предложил я, кивнув на свёрток от Греты на краю чистой стойки. — Пироги свежие, утренние. А чайник я ещё не включал, так что взрываться нечему.

Мара секунду поколебалась, посмотрела на пузатый медный чайник у меня за спиной, для очистки совести мазнула по нему диагностическим лучом палочки и коротко кивнула:

— Чайник чистый, обычная медь. От чая не откажусь.

Через пять минут мы устроились по обе стороны расчищенного угла прилавка. В кружках дымился крутой кипяток с чабрецом, на чистом листе обёрточной бумаги лежал разрезанный пополам пирог с картошкой и грудинкой.

— Давно на вольных хлебах работаете? — спросил я, прислонившись спиной к стеллажу.

— Достаточно давно, чтобы отучиться раздавать бесплатные консультации, — она чуть подула на край кружки, согревая озябшие пальцы о горячую глину. — А если серьёзно — четвёртый год пошёл. До этого пять лет горбатилась подмастерьем в приличном ателье на главной улице Косого. Схема классическая: всю черновую юстировку и настройку контуров тяну я, а на готовую вещь ставится золотое клеймо хозяина. Покупатели жмут ему руку и платят за «имя». Зато стоило какому-нибудь богатому идиоту спалить артефакт неправильной эксплуатацией — виноватой тут же назначали рыжую девку из подсобки.

— Знакомая система, — усмехнулся я, и перед глазами тут же всплыл мой бывший шеф из первого автосервиса, любивший вешать гарантийные возвраты на слесарей. — Везде одно и то же. Пока не пошлёшь к чертям и не арендуешь свой угол.

— Вот именно. Только в своём углу за каждую ошибку отвечаешь собственной шкурой и кошельком.

Я перевёл взгляд на её потёртый кожаный кофр. Даже в полуоткрытом виде было заметно, с какой педантичной любовью там подогнано каждое гнездо — ни один пинцет не звякнет о соседний при ходьбе.

— Инструмент сами собирали?

— По крупицам, — в её голосе впервые проскользнула сдержанная гордость. — Три года половину выручки откладывала. Зато теперь никому не кланяюсь за право взять приличный микрометр.

Я молча кивнул, отпивая чай. У меня самого когда-то ушло полгода шабашек по ночам, чтобы выкупить с рук нормальный двухлучевой осциллограф и паяльную станцию. Разница между нами сейчас была простой и наглядной: у меня имелись чужие стены, склад непонятного хлама и удавка на триста золотых, а у Мары Эллис — один чемоданчик с инструментом, светлая голова и твёрдое право диктовать свою цену любому клиенту.

С таким человеком стоило держаться на равных.

— Если дело с сейфом выгорит, Мара, я бы хотел работать с вами в связке на постоянной основе, — прямо сказал я. — С меня — первичная отбраковка, чистая слесарка, пайка и поиск неликвида. С вас — чары и настройка. По честному прайсу, без чужих клейм.

Она допила чай, аккуратно поставила кружку на доску и посмотрела на меня прямым, серьёзным взглядом:

— Сначала вытащите из архива чистую бумагу на этот сейф, Джулиан. Сработаемся на первом заказе — поговорим о втором. Я слов на ветер не бросаю, но и авансов не выдаю.

— Устраивает.

Уже у самого порога, накинув плащ, она обернулась и кивнула в сторону мастерской:

— Кстати. Вы ту жестяную бирку под боковой скобой целиком от грязи отчистили?

— Только лицевую сторону, где номер лота.

— Возьмите жёсткую щётку и проверьте изнанку под самым креплением ручки. Старые портовые склады любили бить особые отметки именно на обороте, чтобы глаза на торгах не мозолили.

Когда за ней закрылась дверь и стихли быстрые шаги по брусчатке, я не стал откладывать дело в долгий ящик.

В верхнем ящике верстака нашлись узкая латунная щётка-крацовка и круглое инспекционное зеркальце на длинной медной спице — судя по тому, что оно честно отразило мою щетину и не попыталось подмигнуть, вполне обычное.

Зажав в левой руке зажжённую палочку, я осторожно, не касаясь самого корпуса сейфа, поддел спицей загнутый край жестяной бирки под боковой ручкой и в несколько движений содрал с изнанки спрессовавшуюся корку вековой грязи и пушечного сала.

Под слоем мазута блеснула вторая строчка мелкого заводского клейма.

Я подвёл зеркальце под нужным углом, ловя белый зайчик от «Люмоса», и прочитал отражённые буквы задом наперёд:

«ИНВ. ФОНД ТОВАРИЩЕСТВА „КРОУ И С-ЬЯ“. БЕЗ ПРАВА ОТЧУЖДЕНИЯ. ПОДЛЕЖИТ БЕЗУСЛОВНОМУ ВОЗВРАТУ».

Я медленно выпрямился, опустив зеркальце на верстак.

Четыре галеона. Казённая выписка Берта Пайка о «списании невостребованного залога». И чёрным по латуни выбитый штамп закрытого инвентарного фонда, вещи из которого в принципе не могут выставляться на открытые торги без специального акта гашения.

И самое пикантное в этой истории: складское товарищество называлось «Кроу и сыновья». А человек в безупречном сером пальто, который вчера утром так трогательно мечтал отжать мою лавку за триста золотых, носил фамилию Кроуфорд.

Конечно, в Лондоне хватало и ворон, и однофамильцев. А старые бирки на списанном казённом имуществе сплошь и рядом забывают срубить зубилом при ликвидации.

Вот только в такие совпадения я перестал верить ещё в девяностые.

Я аккуратно положил ключ от сейфа поверх предупредительной записки и потушил палочку.

Починить эту железную зверюгу мне по-прежнему хотелось до зуда в ладонях. Но завтра с утра первым делом придётся выяснить, не купил ли я за четыре собственных золотых аккуратно подложенный под мою дверь капкан.

Глава 3. Кому принадлежит хлам

Глава 3. Кому принадлежит хлам

Субботнее утро я начал с полной инвентаризации того, что принадлежало мне по закону и не пыталось оттяпать пальцы.

Список вышел коротким и откровенно сиротским.

Двухэтажная каменная кишка здания с сырым подвалом и жилой мансардой. Дубовый верстак, четыре разномастных табурета, комплект слесарного и гравёрного инструмента в ящиках. Двенадцать товарных позиций, перешедших по наследственной описи от старика Корнелиуса. Три ящика листового стекла и латунного крепежа в кладовке. Деревянная картотека, стопка потёртых справочников и две керосиновые лампы.

Кусачий сейф на верстаке я вынес за скобки отдельным пунктом. Напротив него поставил жирный вопросительный знак.

Этот вопросительный знак обошёлся кассе в четыре полновесных золотых, занимал половину рабочей столешницы и с этой ночи вонял не столько старым пушечным салом, сколько уголовным кодексом и фамилией моего главного кредитора.

На то, чтобы нарыть в доме саму наследственную опись, ушло добрых два часа. Предыдущий владелец тела прятал деловые бумаги с фантазией человека, свято уверенного, что кроме него в эти ящики никто и никогда не заглянет. Нотариальная копия завещания нашлась в бельевом шкафу под стопкой накрахмаленных воротничков. Второй экземпляр долгового обязательства перед Кроуфордом почему-то служил закладкой в тощем трактате «Об укреплении оконных переплётов от сырости и мелких бесов». А сама инвентарная ведомость товарных остатков была аккуратно сложена ввосьмеро и забита под короткую ножку моего же собственного табурета за прилавком.

Выдернув казённый пергамент из-под ножки, я сунул на его место кусок обувного картона. Табурет тут же обиженно загулял по половицам. Пришлось сложить картонку вдвое и загнать каблуком до упора.

Из двенадцати числившихся на балансе диковин откровенную угрозу для жизни представлял только пузатый морской компас в позеленевшем медном корпусе. Стрелки внутри не наблюдалось вовсе — вместо неё под выпуклым стеклом пересыпалась горсть жирной угольно-чёрной пыли. Стоило мне наклониться над прилавком, как эта пыль с тихим шорохом сбилась в плотный клин и уставилась острым концом строго в сторону, противоположную моему шагу. А к боковому кольцу корпуса был привязан уже знакомый кусок красной суровой нитки.

Выяснять на практике, куда именно заведёт путника компас, работающий от противного, я не собирался. Подцепив медяшку тряпкой, я отправил её прямиком в верхний карантинный ящик к расколотому кольцу, защёлкнул засов и поставил в ведомости пометку: «В руки не брать. Карантин».

Зато остальной десяток лотов выглядел вполне мирно и не требовал вызова сапёров. Фарфоровая чашка с блюдцем, пузатый заварочный чайник, дорожное перо в кожаном футляре и настольный ночник мирно пылились на средней полке, сохранив даже выцветшие ярлычки с ценами Корнелиуса. Перевязанные шпагатом деревянные стойки под алхимические фиалы, походный фонарь в парусиновом чехле и обитый жестью дорожный сундук нашлись в кладовой, а за лестницей обнаружился высокий кованый пюпитр для нот с латунными зажимами в виде птичьих лап.

Первые полминуты я тупо смотрел на этот пюпитр, пытаясь представить себе безумца, который пойдёт за нотной подставкой в трущобы Лютного переулка. А потом вспомнил собственный ломбард по соседству с гаражами: когда у первой скрипки филармонии горит аренда за квартиру или нужно срочно перехватить до получки, он тащит свой футляр не в центральный антикварный салон на потеху знакомым, а в тихую скупку на задворках, где приёмщик не задаёт лишних вопросов.

Люди везде одинаковы. Даже если вместо смычка машут бузинной палочкой.

Первым по-настоящему стоящим трофеем этого утра оказалась старая картотека.

Она притаилась в мастерской прямо под подоконником: приземистый дубовый шкафчик на четыре выдвижных ящика с потускневшими латунными рамками на фасадах. Три верхних лотка заклинило намертво от разбухшего дерева, а четвёртый поддался с таким тоскливым, ржавым визгом, что на улице за окном вздрогнул сушившийся зонт. Внутри теснились сотни плотных желтоватых карточек, исписанных сухим, убористым стариковским почерком.

Я наугад вытянул три штуки из середины и поднёс к свету:

«Петли возвратные (тип 4). Признак кустарного перезаряда — сизый налёт на оси. См. схему В-6».

«Стекло с остаточной памятью. Внимание: при чистке меловой пастой для серебра слепнет необратимо. Только спирт и сухая замша».

«Замковые группы Д. Соммерса (1920–1950 гг.). Внешнее совпадение посадочных гнёзд НЕ означает совместимость контуров! Сличать по каталогу серий».

На последней строчке я замер, перечитав её дважды.

Внешнее совпадение не означает совместимость.

Чтоб меня черти драли. Кажется, старик Корнелиус Рук был не просто ремесленником, а человеком одной со мной породы — из тех старых заводских наладчиков, которые за сорок лет у станка видели все виды человеческого идиотизма и записывали рецепты спасения для потомков.

Под столом за картотекой обнаружился плоский фанерный ящик, доверху набитый тощими брошюрами в серых переплётах. На корешках химическим карандашом были выведены фамилии артельщиков, клейма мастерских и годы выпуска. Половина страниц держалась на папиросной бумаге и столярном клее, между листами торчали вшитые вручную кальки с чертежами и таблицами допусков. Никаких тебе фолиантов в драконьей коже с золотым тиснением — настоящая, пропахшая машинным маслом и табаком техническая библиотека рабочего человека, который однажды убил полдня на подбор дюймовой гайки и зарёкся повторять эту ошибку.

Я бережно задвинул ящик обратно и вытер руки ветошью.

Разбирать архив старика мы будем вечером. А сейчас на часах было десять утра субботы. А по субботам, если верить словам Бертрама Пайка, его просевшая двухколёсная тачка должна была торчать на развале у Нижнего ряда.

Я спрятал во внутренний карман сюртука выписку Пайка, дефектовочную карточку Мары и свои собственные зарисовки злополучного клейма с изнанки бирки. Из кассы взял ещё один золотой на мелкие расходы и провизию, аккуратно вписав в гроссбух сухой остаток: «В наличии — 18 галеонов». Деньги таяли быстрее весеннего снега, но сидеть в засаде у нерабочего сейфа было ещё дороже.

Нижний ряд оказался даже не улицей, а грязным, зажатым между глухими брандмауэрами проулком у старой кирпичной арки, через которую в складские дворы заворачивали ломовые подводы.

Здесь не было ни вывесок, ни витрин. Народ торговал прямо с колёс, с перевёрнутых дубовых бочек, сколоченных из горбыля ящиков и кусков промасленного брезента, расстеленных прямо на сырой брусчатке. Двухэтажные купеческие лавки по соседству взирали на этот блошиный табор слепыми, наглухо зашторенными окнами, однако авроров никто не звал — видимо, полуподпольная барахолка исправно кормила весь квартал дешёвой запчастью.

На первой же бочке у входа горкой лежали дверные ручки всех мастей: литые серебряные, резные костяные и три штуки, подозрительно напоминавшие скрюченные куриные лапы в сухих чешуйках.

— Слышь, любезный, а эти от кого запирают? — приценился шедший передо мной мужик в заплатанном плаще, тыкая пальцем в куриную лапу.

— Смотря кто к тебе ломится, — философски отозвался продавец, сплёвывая шелуху от семечек. — Ежели тёща — держит мёртво. Ежели судебный исполнитель — может и за палец тяпнуть, но только один раз.

Я обошёл их по дуге и двинулся вдоль рядов.

Чуть дальше пожилая ведьма в надвинутой на глаза чёрной шали охраняла батарею из семи абсолютно одинаковых с виду пузатых медных чайников. К носику каждого из первых шести была привязана картонная бирка с честным перечнем грехов:

«Пустым со стола не поднимать — орёт».

«Свистит по ночам в полнолуние».

«Заваривает только чифирь, слабее не умеет».

А вот седьмой чайник, стоявший на почётном месте с краю, не имел вообще никакой таблички — и стоил втрое дороже собратьев. Какой-то въедливый господин в пенсне уже битых пять минут пытался добиться от старухи, означает ли отсутствие бирки полную исправность товара. Та со спокойствием гранитной скалы отвечала, что отсутствие бирки означает исключительно то, что картон закончился, а за лишние вопросы она накинет ещё два сикля.

За такую кристальную коммерческую честность старухе хотелось пожать руку.

Берта Пайка я высмотрел у самого водоразборного насоса. Он сидел на ящике из-под свечей,привалившись спиной к колесу своей неизменной тележки. Место вчерашнего сейфа сегодня занимали два мятых медных таза, длинная дубовая рама без стекла и диковинный гибрид слесарных тисков с парой облезлых голубиных крыльев по бокам, которые время от времени нервно вздрагивали.

Увидев меня, Берт перестал жевать травинку и мгновенно подобрался:

— Ого. Никак уже вскрыл шкатулку, хозяин?

— Ещё не лазил, — я остановился в шаге от тележки, заложив руки за спину.

— А чего тогда хмурый, будто уксуса хлебнул?

— Надпись интересную под боковой скобой откопал, Берт.

Перекупщик страдальчески закатил глаза к низкому лондонскому небу — точь-в-точь как механик, которому клиент принёс жалобу на царапину под днищем десятилетнего грузовика:

— Господи боже мой, Рук! На старом складском железе этих клейм — как блох на барбосе! Мало ли чего там при царе Горохе набили!

— Там русским по белому… вернее, английским по латуни выбито: «Инвентарный фонд, без права продажи, подлежит безусловному возврату», — жёстко уточнил я, не сводя с него тяжёлого взгляда. — И ты эту строчку прекрасно видел, когда мне сейф впаривал.

— Да я этот гроб полгода с угла в угол по сараю кантовал! — огрызнулся Пайк, на всякий случай отодвигая крылатые тиски подальше от моего локтя. — Ясное дело, видел! Только ты мне мозги не крути, Джулиан: я тебе номер лота дал?

— Дал.

— Казённую бумагу со штампом показал?

— Показал.

— Я этот ящик через главные ворота склада днём при трёх грузчиках и старшем кладовщике вывез! У меня и отпускной талон с печатью цел!

— Отлично, — кивнул я. — Доставай талон.

На физиономии Берта отразилась сложная гамма чувств человека, который ляпнул веский аргумент ради красного словца, а его внезапно поймали за язык и требуют предъявить доказательства.

— Ты чего, Рук, всерьёз на склад попрёшься?! — изумился он. — Из-за железки за четыре золотых?!

— Если через неделю ко мне в лавку вломятся владельцы этого фонда с аврорами наперевес — отдуваться придётся мне, а не твоей тележке, — отрезал я. — Выкладывай бумагу, Берт. Не тяни резину.

Пайк шумно выдохнул через нос, сдвинул восьмиклинку на затылок и с кряхтением полез под деревянное сиденье своей тачки. Оттуда на свет божий появилась облупившаяся жестяная коробка из-под монпансье. Внутри в живописном беспорядке соседствовали моток просмолённой бечёвки, запасные кожаные рукавицы, пачка замусоленных квитанций и надкусанный бутерброд с солониной в промасленной тряпице.

Бутерброд Берт бережно отложил на угол медного таза, а в бумагах принялся рыться здоровой левой рукой.

Вокруг нас кипела обычная барахольная суета: никто не пригибался и не грел уши — у каждого второго здесь рыльце было в таком пушку, что чужие разборки никого не трогали. Главное — не сбивать торговлю соседям.

— На, любуйся, Фома неверующий, — Берт выдернул из пачки сложенный гармошкой серый бланк на грубой гербовой бумаге и ткнул мне в грудь. — Семнадцатое октября прошлого года. Оптовый выкуп неликвида, восемь мест одним чохом! Твой сейф шёл довеском к двум дорожным сундукам и ящику дверных петель!

Я развернул бланк. Поверх текста шёл крупный лиловый штамп: «Складское товарищество „Пламб и сыновья“. Участок № 3».

Я моргнул и присмотрелся к буквам на старой, расплывшейся от сырости печати.

Не «Кроу». На вчерашней затёртой выписке чернила в первой части слова смазались на сгибе, а на медной бирке под слоем мазута сохранились только хвосты букв «…оу и с-ья» — «Пламб энд Компани / Лоу энд Санс». Никакого Мортимера Кроуфорда здесь и близко не стояло.

Под ложечкой ощутимо отпустило. Значит, хотя бы не персональный капкан от моего кредитора — уже хлеб.

Серийный номер четыреста восемнадцать сходился буква в букву. Внизу красовалась жирная роспись кладовщика и штамп «Выпуск разрешён».

— Дай переписать реквизиты отпускного талона, — сказал я, доставая карандаш.

— Переписывай сколько влезет, а подлинник из рук не выпущу.

— Где сама контора этих Пламбов сидит?

Берт махнул рукой в сторону кирпичной арки в конце проулка:

— Нырнёшь под свод — и во двор направо. Только в первую дверь с вывеской не суйся, там конторские сидят, с них толку как с козла молока. Иди сразу с торца, к железному навесу. Но учти: старший кладовщик, старик Ниббс, ровно в полдень запирает амбар на засов и садится жрать свой пудинг. Хоть пожар во дворе — до часу дня не откроет.

— А сейчас сколько?

Берт выудил из кармана жилета пузатую серебряную луковицу на цепочке. Стрелки на его часах, в отличие от моих лавочных, сидели на оси смирно и показывали без восьми минут двенадцать.

— Добежать успею?

— Черта с два, — с каким-то даже мстительным удовлетворением хмыкнул перекупщик. — Там весь двор подводами с углём заставлен, пока продерёшься — Ниббс уже ложку оближет.

Я вернул было талон ему в руку, прикидывая, что придётся убить в переулке целый час, но Берт вдруг сам сунул серый листок мне обратно в пальцы:

— Ладно, бери подлинник, чёрт с тобой! Сходишь к часу, ткнёшь Ниббсу под нос и вернёшь мне в целости.

Я прищурился:

— Пять минут назад ты за этот бланк готов был грудью лечь. В чём подвох?

— В том, что если ты ещё полчаса простоишь у моей тачки с постной рожей и будешь громко рассуждать про «запрещённый к продаже сейф», у меня до вечера даже ржавого гвоздя не купят! — вполголоса рявкнул Берт и выразительно скосил глаза вбок.

В двух шагах от нас солидный господин с окладистой седой бородой, приценивавшийся к медному тазу, тут же сделал вид, что изучает облака, но уши держал торчком.

— Я, между прочим, слова «краденый» не произносил, — заметил я.

— Произносить не произносил, — охотно подтвердил бородатый покупатель, аккуратно ставя таз обратно на тележку. — Но взгляд у вас, молодой человек, очень красноречивый. Пойду-ка я, пожалуй, в следующий ряд.

Берт проводил уплывающие деньги полным тоски взором и выразительно постучал кулаком в краге по борту тачки:

— Иди уже к своему Ниббсу, Рук! И если выяснится, что этот проклятый ящик реально числится за складом — сдавай его им прямо в руки вместе со счётом за полгода хранения в моём сарае!

— С чьим счётом? — усмехнулся я, пряча талон за пазуху.

— С твоим, чей же ещё! — фыркнул Пайк. — Вот теперь вижу — деловой разговор пошёл. Топай давай!

Поскольку ломиться в запертые двери складского начальства в обеденный перерыв было делом гиблое, я решил совместить ожидание с закупкой продовольствия и хозтоваров.

За полчаса неспешного обхода окрестных лавчонок я разжился краюхой ржаного хлеба, увесистым бруском выдержанного чеддера, парой крепких зелёных яблок и связкой обычных сальных свечей на случай, если палочка в самый ответственный момент решит устроить забастовку. Больше всего времени ушло на то, чтобы отыскать зеленщика, который торгует просто яблоками — без чар вечной румяности, без начинки из самовзбивающихся сливок и без дурацкой привычки фрукта петь серенады при надкусывании. Я человек старорежимный: если я ем яблоко, оно должно хрустеть и молчать.

Прихватив у уличного разносчика глиняный стакан обжигающего сбитня на травах, я пристроился на каменной тумбе у въездной арки, откуда открывался отличный обзор на весь складской двор.

На ступеньке крыльца по соседству сидел долговязый вихрастый парень лет двадцати в потёртом кожаном фартуке грузчика. Зажав между коленями длинный узкий пенал из некрашеного ясеня, он сосредоточенно уплетал пирожок с ливером и лениво пас взглядом вереницу въезжающих под арку телег.

Когда очередная гружёная бочками тачка накренилась и со скрежетом упёрлась левым ободом в выщербленный гранитный отбойник, парень, даже не переставая жевать, негромко бросил:

— Левую оглоблю на два пальца выше бери, слепой. Там скоба торчит.

Возчик в засаленном тулупе беззлобно выругался сквозь зубы, но плечом поддал оглоблю вверх — и колесо прошло над железным штырём как по маслу.

— Благодарствую, малый!

Парень молча кивнул и откусил следующий кусок пирожка.

Я отпил горячего сбитня, закусил ломтем хлеба с сыром и с каким-то странным внутренним спокойствием понаблюдал за суетой во дворе.

Если убрать за скобки редкие диковины, изнанка магического Лондона поразительно напоминала любую оптовую базу где-нибудь под Мытищами или в старом порту. Никто здесь не летал на мётлах и не метал молнии из рукавов. Потные мужики в брезентовых робах матерились на узкие проходы, рисовали мелом стрелки «Верх/Низ» на фанерных боках, спорили до хрипоты из-за надорванных пломб и искали потерянную накладную. Разве что один из грузчиков пронёс мимо меня массивную железную клетку, наглухо укутанную в три слоя старого войлока, и при этом очень старательно смотрел себе под ноги.

Из-под войлока доносился тихий, заливистый детский смешок, от которого по спине пробегал неприятный холодок.

Вихрастый парень на ступеньке спокойно подобрал ноги, пропуская носильщика с хохочущей клеткой, и даже бровью не повёл. Обычная пятнично-субботняя текучка.

В четверть первого через арку быстрым, пружинистым шагом нырнул сухощавый мужчина лет тридцати в добротном твидовом пальто. Под мышкой у него торчал длинный кожаный тубус для чертежей и пухлая пачка размеченных формуляров, а из нагрудного кармана, как патроны в обойме, выглядывали четыре остро заточенных карандаша разной твёрдости.

Поравнявшись с моей тумбой, он вдруг сбил шаг, присмотрелся и повернул ко мне открытое, чуть усталое лицо с аккуратно подстриженными светлыми усами:

— Ба, кого я вижу! Джулиан? Ты ли это?

Я спокойно прожевал сыр и поднял глаза:

— Я самый.

— Оуэн Прайс, экспедиторская контора у моста, — он чуть прищурился, заметив мою секундную заминку, и перевёл взгляд на лилово-жёлтый фонарь у меня на виске. — Фьють… Прилично тебя приложило, приятель. Только не говори, что на тебя рухнул тот дубовый шкаф с третьего яруса.

— Хуже, — хмыкнул я. — Пострадал от собственной любознательности. А после удара на лица и фамилии резкость пока наводится со скрипом. Не обессудь.

— Охотно верю. За производственную инициативу у нас вообще орденов не дают, только шишки, — Прайс без церемоний поставил кожаный тубус вертикально между ступнями и присел на край каменной тумбы рядом со мной, давая отдых гудящим ногам. По всему было видно человека, который с утра до вечера мотается по всему городу с чужими срочными бумагами и умеет ценить три минуты передышки на любом твёрдом выступе.

— Я с твоим дядькой Корнелиусом три года по доставкам работал, — негромко пояснил он, доставая папиросу, но не раскуривая её, а просто разминая пальцами. — Оформлял ему транзитные листы со складов. Да и тебе самому на той неделе заносил реестр на подпись — ты ещё кричал сверху с лестницы, чтобы я положил пакет на сухую полку у входа, потому что с крыши текло.

В голове ожидаемо стояла звонкая тишина — ни голоса Прайса, ни протекающей крыши память Джулиана мне не подкинула.

— Выходит, выручил ты меня, Оуэн, — ровно сказал я. — Спасибо, что сам подошёл.

— Пустяки, свои же люди. Как ты там вообще, разгребаешь понемногу стариковские завалы?

Я покосился на обитую железом боковую дверь склада в конце двора:

— Пытаюсь отделить то, что можно продать, от того, что лучше закопать на пустыре.

Прайс тихо рассмеялся, качнув головой:

— Слышал бы тебя сейчас старый Корнелиус — неделю бы не разговаривал.

— Настолько дорожил своим музеем?

— Обижаешься! Он бы сперва полчаса читал тебе лекцию о том, что нынешняя молодёжь не способна отличить благородную патину от ржавчины, а потом вытащил бы из самой пыльной кучи какую-нибудь кривую медную загогулину, щёлкнул по ней ногтем — и выяснилось бы, что она стоит как карета с четвёркой лошадей, и крыть тебе нечем.

Я невольно улыбнулся. Вот эта короткая, живая зарисовка стоила дороже любых надгробных речей: теперь я хотя бы представлял, каким человеком был хозяин моих верстаков.

— А к Пламбам тебя каким ветром занесло? — поинтересовался Оуэн, кивнув на торчащий из моего кармана угол серого бланка. — Решил сдать излишки на хранение?

Я в двух словах обрисовал ситуацию с купленным у Пайка сейфом и несбитым клеймом безусловного возврата на изнанке бирки.

Прайс профессиональным жестом взял у меня отпускной талон Берта, за секунду пробежал глазами шапку, штамп и колонку цифр, после чего одобрительно крякнул:

— Бумага настоящая, рука старика Ниббса. Значит, слушай сюда, Джулиан, научу, чтобы ты там до вечера пороги не обивал. Когда зайдёшь к Ниббсу, ни в коем случае не спрашивай с порога «кто и почём продал этот сейф». Скажешь слово «продажа» — он тут же захлопнет амбарную книгу и пошлёт тебя в главную бухгалтерию на второй этаж, а там сидят две старые гарпии, которые без официального запроса от стряпчего даже не чихнут.

— А как спрашивать?

— Проси сверку акта на выбытие единицы хранения из инвентарного фонда, — веско, по слогам отчеканил экспедитор. — В хозяйстве Пламбов складской учёт и коммерческий отдел живут как кошка с собакой. Часть старого залогового барахла они списывают в общий лом и сбрасывают оптовикам вроде Пайка с торгов. Ниббсу глубоко плевать, кто кому сколько заплатил, но за каждую железку, которая официально перешла из графы «Инвентарь» в графу «Списано в утиль», он отвечает головой. У него в гроссбухе должна стоять личная галочка о погашении возвратного статуса.

Прайс поднялся с тумбы, подхватил свой тубус под мышку и посмотрел на часы над аркой:

— Без двух минут час. Сейчас старик отопрёт засов. И талон этот из рук не выпускай: без точного шифра партии он заставит тебя описывать каждую заклёпку на словах и в итоге пошлёт к лешему. Удачи, Рук! Загляну на неделе, проведаю.

Он хлопнул меня по плечу и быстрым шагом свернул в боковой проход к конторским дверям.

Я допил остывший сбитень, выбросил пустой глиняный стаканчик в урну и поднялся. Всё-таки правду говорят: в любом незнакомом болоте один толковый снабженец заменяет десяток путеводителей.

Старший кладовщик Ниббс оказался сухим, жилистым стариком с лицом цвета старого пергамента и в суконном жилете, на локтях которого были нашиты блестящие от многолетнего трения о столешницу кожаные заплаты. Он восседал за высокой конторкой-кафедрой под лампой с зелёным стеклянным абажуром, а перед ним лежал раскрытый фолиант толщиной с добрую церковную библию.

За спиной кладовщика, на обитой серым войлоком стене, ровными шеренгами висели сотни ключей — от крошечных латунных отмычек до пудовых амбарных монстров. Под каждым крючком белел эмалевый номерок. И что самое приятное — ни один ключ не пытался порхать по комнате, кусаться или распевать гимны. Образцовое заведение.

— Приёмка, отгрузка, рекламация? — скрипуче осведомился старик, даже не поднимая глаз от графлёного разворота и продолжая вести вдоль строки длинным жёлтым ногтем.

— Сверка акта на выбытие единицы из инвентарного фонда, — чётко, слово в слово по шпаргалке Прайса отчеканил я.

Палец Ниббса остановился. Он медленно поднял голову, поправил на переносице круглые очки в тонкой стальной оправе и протянул руку:

— Шифр партии и отпускной лист.

Я положил перед ним талон Берта Пайка.

Кладовщик сверил лиловый штамп со своей собственной печатью на подставке, слез с высокого табурета и неторопливо прошаркал к архивному шкафу в углу. Выудив с третьей полки узкую реестровую книгу в мраморном переплёте за прошлый год, он вернулся к конторке, послюнявил палец, перевернул десяток страниц и ткнул ногтем в середину листа:

— Семнадцатое октября. Лот четыреста восемнадцать, литера «К». Выбыл со склада в составе сборной партии невостребованного имущества из восьми мест. Получатель — Пайк Б. Вопросы?

— Вопрос один, — я положил рядом с талоном свою зарисовку нижней бирки. — На корпусе под боковой ручкой сохранилось заводское клеймо вашего инвентарного фонда с пометкой «Без права отчуждения, возврат обязателен». Мне нужно официальное подтверждение, что склад больше не претендует на эту железку.

Ниббс поверх очков посмотрел на мой чертёж, затем перевёл острый старческий взгляд на моё лицо:

— Почему клеймо не сбили зубилом при выдаче? Потому что грузчикам за восьмигрошовый утиль лишнюю работу не платят. А вы, собственно, каким боком к этой партии?

— Выкупил сейф у Пайка под восстановление и дальнейшую продажу.

— Фамилия, мастерская?

— Рук. Лавка «Вторая цена».

Сухие морщины вокруг глаз старика вдруг заметно разгладились:

— Корнелиуса Рука будете?

— Джулиан. Племянник и наследник.

— Знавал я старика Корнелиуса, — Ниббс с уважением кивнул своим мыслям. — Дотошный был хозяин. У нас в восемьдесят четвёртом три партионных замка заклинило на главной рампе — так он один за полчаса разобрался, где пружину перекосило, а министерские спецы предлагали петли автогеном резать… Ладно, молодой человек, глядите сюда.

Он развернул реестровую книгу ко мне и постучал карандашом по графе «Основание списания»:

— Ваш ящик действительно двадцать лет числился во внутреннем обменном фонде товарищества — в таких сейфах купцы перевозили закладные между портами. Три года назад всю серию сняли с баланса по причине износа и перевели в четвёртую категорию, то бишь в чистый лом без обязательств возврата. Вот здесь стоит штамп главного ревизора о погашении инвентарного номера. С момента вывоза за ворота это просто кусок железа, и товариществу «Пламб и сыновья» он даром не нужен.

Я дважды перечитал строчку со штампом ревизора, сверяя каждую цифру.

Чисто. Юридически абсолютно чисто.

— Заверенную выписку из этой графы сделаете?

— Бумага ваша — переписывайте текст дословно, — разрешил Ниббс, придвигая ко мне штемпельную подушку. — Сверю, шлёпну треугольный штамп архива и распишусь. Но учтите: я подтверждаю только то, что склад снял вещь с баланса и отдал её Пайку. А уж как вы там с Бертом делили деньги — не моя печаль.

— С Бертом у меня отдельная расписка.

За две минуты я каллиграфическим почерком перенёс формулировку о снятии с инвентарного учёта на свой лист. Ниббс въедливо проверил каждую запятую, с глухим стуком припечатал внизу треугольное клеймо «Архив. Выбытие подтверждено» и поставил убористый автограф.

Я потянулся было к кошелю в кармане жилета:

— Сколько с меня за труды?

Старик посмотрел на меня почти с обидой:

— За справку о том, чтобы вы не тащили этот ржавый лом обратно ко мне на склад? Ни гроша. Вы мне, мистер Рук, можно сказать, услугу оказали — теперь хоть буду знать, на кого ссылаться, если этот ящик снова всплывёт у ворот.

Иногда бюрократия бывает на удивление приятной штукой, если зайти к ней с правильного крыльца.

Я уже взял со стойки свою выписку, когда взгляд случайно зацепился за мелкую, сделанную синим карандашом приписку на самом краю складского гроссбуха, напротив номера 418-К.

— Постойте-ка, мистер Ниббс. А вот эта синяя пометка в крайней колонке — это что?

Кладовщик прищурился через очки:

— Дефектная ведомость при списании в утиль.

— Огласить можете?

— Отчего ж не огласить, секрета нет… — он провёл ногтем по синим буквам. — «Списано по 4-й категории. Некомплект запирающего узла. Контрольный прогон защитного контура не производился. Реализация исключительно на запчасти или под капитальное восстановление».

— А чего именно в запирающем узле не хватало? — я мгновенно подался вперёд.

— Того в книге не пишут, — Ниббс захлопнул реестр, поднимая облачко вековой пыли. — Мы склад, а не ремонтный цех. Раз написали «некомплект», стало быть, кто-то из наших механиков ещё до списания скрутил оттуда живую деталь на другой ящик, а взамен воткнул что под руку подвернулось, лишь бы крышка не отвалилась.

Ухмылка сама собой сползла с моего лица.

Вот тебе и раз. А мы-то с Марой вчера ломали голову, отчего это заводской стопор срезало под корень! Оказывается, до того как сейф попал в руки Пайка, в нём уже покопался какой-то складской умелец по принципу «с паршивой овцы хоть гайку в хозяйство».

— А завод-изготовитель там часом не указан? — спросил я вдогонку.

Ниббс глянул на корешок карточки:

— Литера «К» по старому реестру… Мастерская Дугласа Соммерса, выпуск конца сороковых годов. И вот вам мой бесплатный совет на дорожку, племянник: старую бирку с корпуса не срубайте.

— Это ещё почему?

— Потому что следующий умник, которому вы этот сейф продадите, обязательно полезет под ручку с зеркалом и прибежит ко мне с точно такими же круглыми глазами. Пусть уж лучше сразу видит номер по вашей справке.

Я мысленно поаплодировал железной логике старого архивариуса, спрятал драгоценный лист с треугольной печатью во внутренний карман у сердца и вышел на продуваемый ветром складской двор.

Что ж. Уголовный вопрос с повестки дня снят полностью — ни авроры, ни Кроуфорд ко мне с этим ящиком не прикопаются.

Зато технический вопрос встал во весь рост: у меня на верстаке стоял не просто поломанный сейф, а сборная солянка после складского каннибализма. И фамилия изготовителя — Соммерс — звенела в памяти свежей утренней карточкой из дядюшкиной картотеки.

Берт Пайк ждал меня у насоса, нервно поглядывая в сторону арки. Увидев, что я иду один и без наряда милиции за спиной, он заметно повеселел и первым делом протянул ладонь за своим оригиналом талона:

— Ну что? Съел, ревизор?

— Складское выбытие чистое, — я вернул ему серый бланк. — Штамп о погашении возвратного статуса Ниббс мне заверил.

— А я тебе про что битый час талдычил?! — торжествующе провозгласил Берт, пряча бумагу обратно в жестянку из-под монпансье. — У Пайка товар честный, комар носа не подточит!

— Ты мне вчера талдычил, что сейф в полном комплекте и «работает как часы», — спокойно напомнил я и развернул перед его носом выписку со строчкой про «некомплект запирающего узла».

Берт скосил глаза на бумагу, почесал в затылке, но ни малейшего стыда на его обветренной физиономии не отразилось:

— Слушай, хозяин, я тебе его не по аптекарским весам продавал! Сколько железа со склада вывез — столько тебе на верстак и сгрузил, ни винтика по дороге не утаил!

— Сам в петли лазил? Детали менял?

— Да упаси боже! — он даже руками замахал (левой в краге и правой в бинтах). — Я как увидел, что он на палку кидается, как цепной кобель, так к нему ближе чем на аршин не подходил! Слушай, Рук, я тогда выкупил восемь мест не глядя, за тридцать галеонов оптом. Два сундука ушли сразу, петли кузнецу сдал, а с этой гирей полгода по рынкам мыкался, пока ты её за четыре золотых не забрал. Кто там у Пламбов в ней ковырялся до меня — ведать не ведаю!

Он не врал. По глазам и усталой интонации мелкого барыги было видно: для него этот сейф был просто проклятым неликвидом, который занимал половину тележки и чуть не оставил его калекой.

Я сложил выписку и убрал в карман.

— Ладно, проехали.

Берт с опаской покосился на меня:

— Чего теперь делать будешь? Назад на тачку приволочёшь или как?

На его тележке тем временем уже не было ни крылатых тисков, ни одного из медных тазов — вместо них громоздилась связка старых каминных решёток. Жизнь и мелкий оборот на Нижнем ряду не останавливались ни на минуту.

— Оставлю себе, — сказал я. — С комплектностью разберусь.

Пайк шумно, с нескрываемым облегчением выдохнул и даже расправил плечи:

— Вот это мужской разговор! Ежели доведёшь зверюгу до ума — свистни, зайду хоть поглядеть, как оно вживую без членовредительства открывается.

— Что, боишься узнать, сколько золотых потерял на сделке?

— Очень боюсь, — честно признался Берт, криво ухмыльнувшись. — Прямо спать не буду!

— Правильно боишься. Утешать не стану.

По дороге обратно в лавку я завернул в переулок со стекольной мастерской. Самой Мары Эллис наверху не оказалось — дверь с синей табличкой была заперта, — поэтому я, как и договаривались, оставил сложенную вдвое записку у пожилого стекольщика на первом этаже:

«Маре Эллис от Д. Рука. Юридическая чистота подтверждена архивом склада (справка на руках). В дефектной ведомости при списании указан некомплект запирающего узла. Изготовитель — Д. Соммерс, конец 1940-х. Поднимаю документацию по серии».

Никаких просьб прибежать и спасти, никаких лишних эмоций — сухая сводка от смежника смежнику. В этом мире уважали тех, кто умеет делать свою часть работы сам.

До родного порога я добрался уже в густых мартовских сумерках. На последнем перекрёстке из-под колеса гружёной бочками телеги веером плеснуло ледяной жижей, так что правая штанина моих вельветовых брюк до самого колена приобрела вид, будто я лично вылавливал этот сейф со дна Темзы.

Заперев входную дверь на ключ и засов, я разложил добытые документы на сухом углу прилавка, стянул промокшее пальто и поставил на спиртовку медный чайник. В неотопленной лавке за день настыло так, что изо рта шёл лёгкий парок, но чёткая, размеренная последовательность простых мужских дел быстро разгоняла хандру.

Я нарезал на чистой доске толстыми ломтями свежий хлеб и острый чеддер. Сначала хотел поприжать сыр на три дня, но потом посмотрел на свои ободранные костяшки, вспомнил дневной забег по брусчатке и без разговоров отхватил ещё два куска. Крохоборство на собственном желудке — верный путь к ошибкам у станка, а тощий, голодный хозяин за прилавком вызывает у клиентов не сочувствие, а желание сбить цену вдвое.

За мутным стеклом витрины переулок постепенно засыпал. И вдруг, прислушиваясь к вечерней улице за кружкой горячего чая, я поймал себя на странной мысли: чужой, враждебный город за окном больше не казался плоской театральной декорацией. У него появился свой, уже узнаваемый ритм.

Вот сосед-старьёвщик через два дома запер ставни — и обязательно дважды, со всей дури дёрнул чугунную ручку, проверяя замок. Вот с глухим деревянным буханьем перевалилась через порог подворотни последняя ручная тачка. А вон на углу звякнул засов чайной, и донёсся приглушённый контральто Греты Холт, которая перед уходом строго выговаривала своим фарфоровым котам, чтобы «ночью мышей по полкам не гоняли и посуду не побили».

В моей прошлой жизни по вечерам с протяжным гулом и щелчком реле ползал за стеной старый лифт, а соседка с третьего этажа каждое воскресенье ровно в девять утра врубала советский пылесос «Тайфун» при распахнутой настежь двери. Память хранила эти звуки с такой пронзительной чёткостью, что я невольно скосил глаза на тёмный проём лестницы.

Никакого лифта там не было и быть не могло.

Я спокойно отвернулся от лестницы и придвинул к себе складскую справку.

Главный вопрос — какой силой меня выдернуло из собственной мастерской за полчаса до конца смены и засунуло в тысяча девятьсот девяностый год — никуда не делся. Просто сегодня на него не существовало ответа. Зато на вопрос о четырёх золотых галеонах и кованом ящике Соммерса ответ лежал прямо передо мной, заверенный треугольной печатью.

Переживать нужно проблемы по мере их поступления. На сегодня этого было вполне достаточно.

Перед тем как подняться наверх к койке, я положил на край конторки рядом две картонные карточки: свою свежую, с расчётом бюджета, и пожелтевшую карточку Корнелиуса про капризные замки. Два разных почерка, два разных человека из разных миров — но оба сидели под этой самой зелёной лампой, оба матерились на сорванную резьбу и оба знали цену хорошему инструменту.

Накрыв оставшийся хлеб чистым полотенцем, я задул лампу.

Воскресное утро началось с профилактического ремонта картотеки.

Вооружившись узкой стамеской, куском парафина и пинцетом, я вытащил из перекошенных пазов два скомканных дубликата накладных столетней давности, прочистил деревянные полозья от засохшего клея и натёр направляющие свечой. Ящик вошёл в гнездо мягко, как затвор хорошо смазанной винтовки.

И стоило мне опустить обратно в общую стопку вчерашнюю карточку про замки Соммерса, как бумага под моими пальцами вдруг ожила.

Карточка тихонько шевельнулась, сама собой выскользнула из-под моей ладони и боком поползла вдоль деревянного желоба к середине ящика.

Я мгновенно прижал её указательным пальцем к перегородке. Картон под подушечкой пальца упрямо, как живой жук, пытался протиснуться дальше.

Убрал палец.

Карточка с тихим шелестом проехала ещё на три дюйма, раздвинула две соседние вкладки и идеально ровно встала аккурат за разделителем с литерой «С» — между «Светильники штормовые» и «Сплавы низкотемпературные».

Я несколько секунд молча смотрел на выстроившиеся по ранжиру корешки.

Автоматическая алфавитная сортировка. Медленная, старенькая, бессильная против застрявшего в полозьях кома бумаги и мятых углов — но абсолютно рабочая.

Честное слово, если бы старик Корнелиус не лежал сейчас на приходском кладбище, я бы лично выставил ему бутылку лучшего шотландского виски. Впрочем, учитывая, что я уже второй день пользовался его собственными руками и глазами, благодарность получалась вполне адресной.

В фанерной коробке под столом нашлись четыре тонкие, зачитанные до бахромы технологические брошюры артели Дугласа Соммерса. Первая описывала сейфовые замки для министерских архивов, вторая — защитные тубусы для курьерской почты, третья — судовые и каретные лари. А четвёртая, отпечатанная на серой ротаторной бумаге, носила скучное название: «Перечень изменений в конструкции шарнирных размыкателей (модификации 1946–1952 гг.)».

Притащив из кухни кружку горячего чая и поставив её на безопасном расстоянии от чертежей, я погрузился в чтение.

Старик Соммерс писал свои инструкции языком человека, который искренне ненавидел глупых покупателей и криворуких ремонтников, а потому разжёвывал каждое правило с ядовитой кузнечной педантичностью. Специфические магические термины вроде «обратного гистерезиса рунной петли» или «емкостного пробоя латунной подложки» я аккуратно выписывал карандашом в отдельный столбик, чтобы позже потрясти ими Мару.

Зато базовые заповеди техники безопасности читались как родной ГОСТ:

1. Категорически запрещается выбивать шплинт оси при неразряженном накопителе.

2. Совпадение посадочного диаметра втулки от разных серий НЕ допускает их взаимной замены без перестройки якорного узла.

3. Ни при каких обстоятельствах не проверять усилие отсекателя незащищёнными частями тела.

На третьем пункте я крякнул и покосился на выбоину в кирпичной стене:

— Уже в курсе, дед. Можно не выделять жирным.

Между шестнадцатой и семнадцатой страницами четвёртой брошюры обнаружился сложенный вдвое лист плотной миллиметровки. На нём рукой Корнелиуса был вычерчен в масштабе два к одному тот самый шарнирный узел с правой петлёй. Красными чернилами от фиксирующего зуба шла жирная стрелка и подпись с двумя восклицательными знаками:

«Модель 48-го года (двухзубая)! Обязательно сличать парность с левой петлёй! При установке однозубого стопора от серии 51-го года — срыв цикла гарантирован!»

Я медленно положил кружку на стол и придвинул к миллиметровке свой позавчерашний эскиз.

Чертежи не бились.

В первую секунду я грешным делом подумал, что сам промахнулся с пропорциями, когда лазил под крышку с лупой. Взяв палочку и инспекционное зеркальце на спице, я подошёл к верстаку и, не прикасаясь к ключу, подсветил снаружи оба шарнира — сначала правый, затем левый.

Вот оно что.

То, что я в первый день принял за неряшливый ремонт и перекос от удара, оказалось куда прозаичнее и страшнее.

Левая петля на моём сейфе стояла родная, образца сорок восьмого года — рассчитанная под двойной размыкающий упор с широким шагом. А вот правую петлю вместе со стопорным язычком какой-то складской гений у Пламбов целиком перекинул с более поздней модели пятьдесят первого года — с одиночным узким зубом!

По крепёжным болтам и ширине латунной накладки обе петли садились в корпус один в один. Но стоило повернуть ключ, как левая сторона давала контуру сигнал на старый двухтактный цикл, а правая — обрывала контакт на середине хода. В результате защитное заклятие сходило с ума от рассинхрона, срывало неродной зуб к чертям и пыталось перекусить пополам всё, что попадалось в пасть!

Я вернулся за стол, взял карандаш и на чистом развороте тетради начертил три наглядные колонки: штатная схема сорок восьмого года, модернизированная схема пятьдесят первого и тот чудовищный франкенштейн, который сейчас дремал у меня на сосновом щите.

Третья схема вызывала слёзы у любого нормального механика.

Но парадоксальным образом на душе стало легко и ясно. Потому что теперь передо мной стояла не мистическая «проклятая шкатулка из сказки» и не безнадёжная дыра в бюджете на четыре золотых, а конкретный, понятный до последнего винтика косяк сборщика, который воткнул в коробку передач шестерню от другой модели.

Я как раз выводил посадочные размеры втулок, когда в уличную дверь коротко и вежливо постучали.

На пороге стоял пожилой стекольщик из нижней лавки под мастерской Мары, вытирая руки о замшевый фартук. В пальцах он держал мою вчерашнюю записку, сложенную уголком:

— Утро доброе, сосед. Хозяйка сверху просила передать с оказией.

Я развернул листок. На обороте знакомым быстрым почерком Мары Эллис было приписано:

«Архивную выписку берегите. У Соммерса после 1949 г. менялся профиль зуба и шаг рунной насечки при сохранении старого корпуса. Сличите правую и левую петли по каталогу. До полной замены парного узла ключ не поворачивать».

Я посмотрел на свои три схемы на столе, потом на строчки Мары и невольно улыбнулся. Всё-таки сработаемся мы с этой рыжей бестией. На одной волне думаем.

— Передайте мисс Эллис мою благодарность, — сказал я стекольщику.

— Сами передадите, чай не за морем живёте, — добродушно отмахнулся мастер и вдруг достал из кармана фартука узкий треугольный образец толстого витринного стекла с лёгким зеленоватым отливом. — А я к вам, мистер Рук, со своим интересом заглянул. Ко мне вчера старичок заходил за хрустальным плафоном — сказал, это вы его по-соседски ко мне направили, вместо того чтобы некондицию с полки всучить.

— Было дело. У меня такого диаметра не нашлось.

— За доброе слово спасибо, у нас в переулке это нынче редкость, — стекольщик кивнул на левый нижний угол моей уличной витрины, где через всё стекло тянулась старая, замазанная пожелтевшей замазкой трещина, скреплённая свинцовыми скобами. — Я тут пока стучал, глазом прикинул: у вас на фасаде четвертной бемский лист стоит, старой закалки. У меня на складе как раз обрезки этой партии с прошлого года лежат. Надумаете к весне менять — сделаю вставку по себестоимости материала, за прирезку не возьму.

Я посмотрел на треснувший угол витрины, который до этой секунды воспринимал как неизбежную часть пейзажа:

— Пока с оборотными средствами туговато, мастер. Но предложение запомнил. Как раскручусь — обязательно зайду.

— А я и не гоню. Трещина старая, до лета простоит. Главное, чтобы знали, к кому стучать.

Стекольщик приподнял кепку и неспешно зашагал обратно по булыжнику.

Я постоял ещё минуту на пороге, вдыхая сырой мартовский воздух, и закрыл дверь.

За эти трое суток я не нашёл сундук с пиратским золотом, не выучил боевую магию и даже не продал ни единого ломанного гроша из дядюшкиных запасов. Но вокруг моей маленькой, зажатой долгами крепости постепенно выстраивалась нормальная рабочая сеть: чайная Греты Холт, экспедитор Оуэн Прайс, архивариус Ниббс, стекольщик с соседней улицы и Мара Эллис на втором этаже. Люди, с которыми можно было говорить на одном языке и вести честные дела.

Для чужака без памяти в чужом тысяча девятьсот девяностом году — совсем недурной плацдарм.

Вернувшись в мастерскую, я приколол к сосновому щиту перед сейфом новую, аккуратно заполненную карточку:

«Лот № 418-К (Д. Соммерс, 1948 г.). Юридически чист. Дефект: нештатная правая петля от серии 1951 г. Требуется покупка заводского двухзубого стопора старого образца».

Свою первую записку — «Даже если кажется, что самый умный» — я убирать не стал. Пусть лежит для тонуса.

Затем выдвинул ящик с расходниками, придвинул каталог Соммерса и на чистом листе начал составлять точную спецификацию для завтрашнего похода по инструментальным рядам: оригинальный двухзубый размыкатель серии 48-А, две бронзовые центровочные втулки, слюдяные изолирующие шайбы и банка нейтрального костяного масла.

Внизу страницы я аккуратно прочертил графу «Итого к смете».

Четыре золотых галеона в этом железе уже сидели. Каждая следующая потраченная монета должна была не просто тешить моё самолюбие инженера, а гарантированно возвращаться в кассу с тройной наценкой.

Я ещё раз, цифра к цифре, сверил каталожный номер детали с чертежом Корнелиуса.

И только убедившись, что расхождений нет, со спокойной душой захлопнул справочник.

Глава 4. Гарантия на пальцы

Глава 4. Гарантия на пальцы

В понедельник с утра я впервые вышел за порог не как слепой котёнок на минном поле, а с чёткой, выверенной до миллиметра спецификацией в кармане.

Ощущение было чертовски приятным.

В списке значилось ровно пять позиций: парный двухзубый размыкатель Соммерса образца сорок восьмого года, комплект бронзовых центровочных втулок, калиброванные слюдяные прокладки, банка нейтрального костяного масла и отрез плотного приборного сукна для внутренней обивки. Каталожный шифр размыкателя я проверил трижды, обвёл двойной рамкой и волевым решением запретил себе перепроверять в четвёртый — иначе до магазина я бы сегодня не дошёл.

Справочник Соммерса с вложенной миллиметровкой старика Корнелиуса я, впрочем, всё равно сунул под мышку. Бережёного бог бережёт.

Фирменная лавка скобяных и замковых запчастей ютилась в тихом, продуваемом сквозняками проулке между Косым и ремесленными рядами — вдали от пёстрой толпы зевак и школяров. Низкая дубовая притолока, узкое окно из толстого зеленоватого стекла, а на строгом чёрном бархате витрины — всего три массивные латунные скобы без единого ценника. Внутри густо и основательно пахло сухой стружкой, веретенным маслом и старой бронзой.

За высокой конторкой восседала прямая, как струна, дама лет шестидесяти с тяжёлой пепельно-седой косой, уложенной вокруг головы наподобие короны. На носу у неё сидело старомодное пенсне на чёрном шнурке. Дама неторопливо читала длинное письмо на гербовой бумаге, одновременно придерживая мизинцем левой руки мелкий латунный шуруп, который с тихим жужжанием упрямо пытался уползти со столешницы к краю.

— Утро доброе, — я положил на прилавок развёрнутый эскиз с размерами. — Мне требуется ремонтная пара под этот узел.

Хозяйка лавки, не отпуская беглый шуруп, скосила глаза на чертёж:

— Старый транспортный ларь?

— Малый кованый сейф Соммерса, серия сорок восьмого года, двухтактный стопор. Каталожный индекс — в правом углу.

— Индекс вижу, не слепая, — она наконец накрыла беспокойный шуруп деревянным напёрстком, поднялась со стула и выдвинула из стены узкий, уходящий на метр вглубь секционный пенал. Достав оттуда плоскую картонную коробочку, перевязанную вощёным шнуром, она положила её передо мной: — Меняется строго парой с ответной планкой. Вздумаете сэкономить и оставить одну старую половину — сорвёт шплинт на третьем обороте.

Вместо ответа я молча перевернул страницу блокнота и показал ей схему того гибрида из двух разных эпох, который сейчас стоял у меня на верстаке.

Дама изучала рисунок секунды три, после чего медленно подняла голову и посмотрела на меня поверх пенсне с тем ледяным изумлением, с каким старый профессор смотрит на студента, забившего микроскопом гвоздь:

— Это какой же альтернативно одарённый умелец вам такую пару скомплектовал?

— Складские мастера у Пламбов. По принципу «раз по дыркам влезло — значит, родное».

— Искренне надеюсь, что вы заплатили за этот ящик по цене ржавого кровельного железа.

— Почти угадали, — усмехнулся я.

Она развязала тесёмки и откинула крышку коробки. Внутри, в промасленной папиросной бумаге, тускло поблёскивали две вороненые стальные лапки с характерным двойным зубом и тонкая латунная шина, испещрённая мельчайшей, в толщину волоса, рунической насечкой.

— Заводской зип из старых запасов артели, — сухо пояснила хозяйка. — Контур отъюстирован на штатное усилие с завода. Перенастраивать палочкой ничего не требуется — при условии, что сама замковая личинка у вас не курочена. Регламент сброса остаточного заряда перед монтажом знаете?

— По справочнику читал. Но если не затруднит — послушайте, правильно ли я понял механику, — я коротко, по пунктам пересказал порядок фиксации крышки.

На втором шаге дама властно подняла сухой палец:

— Стоп. Ключ при разрядке доводить не до первого упора, а до глухого конца.

— До первого щелчка храповика?

— До второго, молодой человек. Первый щелчок лишь отводит ригель замка. А второй — утапливает пятку шины и переводит сторожевой контур в монтажный режим. Остановитесь на первом и начнёте выбивать ось — получите крышкой по пальцам на полном боевом взводе.

Я молча взял карандаш и жирно подчеркнул в блокноте: «До ВТОРОГО щелчка!».

Хозяйка с одобрением дождалась, пока я закончу писать, и лишь после этого спокойно озвучила приговор:

— Четыре галеона ровно.

Внутри у меня слегка похолодело. Четыре золотых — ровно столько же, сколько я отдал Берту Пайку за сам тридцатифунтовый сейф целиком. С учётом расходников себестоимость ремонта взлетала вдвое против утренних прикидок.

Я осторожно повернул коробку к свету, не касаясь рунной шины пальцами:

— Позволите сверить клейма парности на пятках?

— Для того и открыла, — кивнула она.

Выбитые микрошрифтом номера на обоих упорах сходились цифра в цифру и идеально били с таблицей в книге Корнелиуса.

— А перебранные бэушные узлы этой серии у вас водятся?

— Водятся. За полтора золотых.

— С заводской гарантией на пробой контура?

— Без всяких гарантий. На ваш страх и риск.

— Тогда заворачивайте новый за четыре, — без колебаний отрезал я.

Седая дама аккуратно перевязала коробочку шнуром, и в уголках её строгих губ дрогнула едва заметная тень улыбки:

— Приятно иметь дело с разумным человеком. Обычно после слова «четыре» клиенты полчаса доказывают мне, что подточат старую железку напильником на коленке.

— Одну дешёвую вещь с напильником я уже купил. На эту неделю острых ощущений хватит.

Ещё два золотых галеона ушли на комплект калиброванных бронзовых втулок, набор слюдяных шайб разной толщины, флакон костяного масла и кусок плотного зелёного сукна. Я попросил выписать товарный чек на едином бланке с обязательным указанием серийного номера размыкателя.

— На перепродажу восстанавливаете? — деловито осведомилась хозяйка, выводя пером каллиграфические колонки цифр.

— Именно.

— В таком случае снятые дефектные детали не выбрасывайте, пока не отгоняете ящик под полной нагрузкой. И квитанцию мою сохраните: если вдруг заводской контур даст осечку — принесёте весь комплект целиком, заменю без разговоров. Но если выяснится, что вы сами пережали шину при клепке — пеняйте на себя.

Я бережно уложил чек под обложку справочника и вышел на улицу.

Как ни крути, а деловая культура старой ремесленной Англии нравилась мне всё больше. Никаких тебе туманных пророчеств — чистый товарный чек, гарантийные обязательства и точный допуск по зазорам.

У дверей моей собственной лавки переминался с ноги на ногу невысокий, очень аккуратный господин в длиннополой мантии табачного цвета и тщательно вычищенных штиблетах.

Прижав локтем к боку плоский потёртый футляр из тиснёной кожи, он вполглаза изучал мою витрину и явно мёрз на сыром сквозняке. Стоило мне подойти к крыльцу с пакетом запчастей, как он вежливо приподнял шляпу. Я машинально отметил безупречно чистые манжеты его сорочки и характерный желтовато-бурый въевшийся оттенок на подушечках пальцев — верный признак человека, который годами имеет дело с едкими реактивами, йодом или сухими экстрактами.

— Мистер Рук, полагаю? Хозяин заведения?

— Он самый, — я повернул ключ в замке. Слово «хозяин» уже почти не резало слух.

Посетитель кивнул на мою рукописную табличку у входа:

— Мне рекомендовали вашу мастерскую. Хозяйка чайной за углом обмолвилась, что вам на днях поступил в работу малый кованый ларь с усиленной защитой.

— Поступил, — я распахнул дверь, пропуская его в зал. — Сейчас как раз на верстаке в переборке.

— Взглянуть дозволите?

Гость шагнул внутрь, неспешно обвёл взглядом полутёмные полки и вдруг задержался у средней секции, где стояли перевязанные бечёвкой деревянные стойки-штативы под алхимические фиалы. Глаза у него профессионально блеснули, но я благоразумно прикусил язык и не стал с порога расхваливать товар, как базарный зазывала. Когда клиент сам клюнул на железку — главное не спугнуть его лишней суетой.

— Гилберт Белл, — представился он, поворачиваясь ко мне. — Держу аптекарскую и весовую лавку на Длинном дворе.

— Джулиан Рук.

— Покойного дядюшку вашего знал отлично, — Белл уважительно качнул головой. — Два года назад Корнелиус перебирал мне вытяжной клапан на сушильном шкафу. С тех пор ни разу не чихнул.

Я мысленно поставил старику ещё один жирный плюс в карму. Право слово, иметь репутацию, при которой люди вспоминают твою фамилию с благодарностью, а не с желанием набить морду — дорогого стоит.

Я провёл аптекаря к открытым дверям мастерской, но за порог, к самому верстаку, благоразумно не пустил:

— Вон он, в углу на щите.

Белл водрузил на нос очки, вытянул шею и придирчиво оценил габариты чёрного ящика:

— Формат самый ходовой, в каретный рундук встанет идеально. А какова чистая высота внутри от дна до притвора крышки?

— Шесть с половиной дюймов по бортику, — без запинки назвал я по памяти со своего чертежа.

— Хм… А съёмный деревянный ложемент на два яруса внутрь сработать сможете?

— Столярка — не проблема, вырежу хоть под бархат. Но сначала я должен полностью заменить шарнирный размыкатель и отгонять защитный контур.

— И во сколько вы оцениваете готовую вещь?

У меня на кончике языка уже вертелась цифра «двадцать пять галеонов» — красивая, круглая, отбивающая все мои затраты вчетверо.

И в последнюю долю секунды я мысленно дал себе по губам.

Запчасти ещё лежали в бумажном пакете. Сейф стоял со сломанным зубом. Вспоминались вчерашние слова Мары про мелких барыг, которые радостно продают шкуру неубитого дракона, а потом бегают с выпученными глазами, когда при сборке вылезает скрытый дефект.

— Цену назову только после того, как сейф пройдёт полную серию контрольных открываний под нагрузкой, мистер Белл, — твёрдо сказал я. — Выдавать рабочий складской ларь за музейную редкость я не собираюсь, но и за копейки исправную вещь Соммерса не отдам.

Аптекарь посмотрел на меня с лёгким удивлением, но спорить не стал — наоборот, деловито вынул из жилетного кармана серебряный карандашик:

— Музей мне и даром не нужен, мне работать. Когда можно будет взглянуть на ящик в действии?

— Завтра, — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикинуть запас времени на нештатные сюрпризы.

— После полудня устроит?

Я покосился на свёрток с заводским зипом. Если резьба на старых болтах не прикипела намертво — за вечер и утро управлюсь с запасом.

— Давайте после двух.

Белл аккуратно черкнул время в записной книжке, спрятал карандаш и уже у самого выхода снова остановился напротив перевязанных бечёвкой стоек для флаконов:

— Любопытные подставки. Донце утяжелённое? При тряске не кувыркаются?

— Врать не буду, мистер Белл — до этой полки руки ещё не дошли, на стенде не качал. Завтра к вашему приходу проверю и скажу точно.

На лице аптекаря отразилось искреннее изумление человека, который за тридцать лет в Лютном переулке привык слышать от лавочников только клятвы на крови матушки:

— Удивительно честный ответ для здешней торговли, мистер Рук.

— Так я ж рассчитываю, что вы ко мне не один раз заглянете, — спокойно усмехнулся я. — Одноразовым покупателям можно петь что угодно, а с соседями лучше без сказок.

— Весьма здравый подход, — Белл коротко поклонился и вышел на улицу.

Когда за ним звякнул дверной колокольчик, я ещё с полминуты стоял посреди зала, взвешивая на ладони тяжёлую коробку с деталями.

Ну что ж, лёд тронулся. Реальный, платёжеспособный клиент только что сам пришёл ко мне в руки благодаря доброму слову Греты Холт. В голове у аптекаря Белла уже стоял надёжный, удобный сейф под каретный рундук. А у меня на верстаке пока ещё лежал чугунный крокодил с перебитым хребтом.

Оставалась сущая малость — сделать так, чтобы завтра к двум часам дня его фантазия и моя реальность совпали на сто процентов.

Первым делом я застелил рабочую зону верстака чистой суровой холстиной, разложил по ранжиру отвёртки, выколотки и тарированные щупы, а слева поставил раскрытый на пятнадцатой странице справочник Соммерса.

Палочку уложил сбоку на деревянные призмы исключительно в режиме фонаря. Никакого колдовства сегодня по плану не значилось — чистая, вдумчивая слесарка.

Зажав головку ключа длинными клещами из-за дубового бронещитка, я плавно повернул его до первого щелчка. Крышка сейфа знакомо приподнялась на полтора вершка.

Пауза. Сверяюсь с чертежом. И плавным, но твёрдым усилием дожимаю ключ дальше по часовой стрелке, преодолевая тугое сопротивление внутренней пружины.

Щёлк.

Второй звук вышел совсем другим — глухим, мягким, будто в масляной ванне сомкнулись контакты реле. И в ту же секунду узкая латунная полоска у правой петли заметно изменила оттенок, став из тревожно-жёлтой тускло-свинцовой.

Выждав десять секунд, я осторожно сунул в пасть сейфа контрольную сосновую рейку и пошевелил ею у самого дна.

Ноль реакции. Стальные челюсти больше не пытались никого сожрать — сторожевой контур честно спал в монтажном режиме.

Сверившись со следующим пунктом инструкции, я зафиксировал открытую крышку двумя штатными деревянными упорами и впервые за три дня спокойно заглянул внутрь ящика сверху.

Из нутра пахнуло слежавшимся сукном, старой латунью и сухой древесной пылью.

Кроме уже знакомой плоской шайбы и ошмётков моего позавчерашнего букового клина, в дальнем правом углу под отставшей кромкой обивки обнаружился крошечный, в четверть ногтя, осколок калёной воронёной стали со следами тончайшей гравировки на сколе.

Подцепив его пинцетом, я выложил находку на белый лист бумаги рядом со старым чертежом.

Осколок лёг на схему Корнелиуса как родной — это была верхушка того самого срезанного зуба от неправильной петли пятьдесят первого года.

Я покрутил пинцет в пальцах и вдруг почувствовал, как внутри окончательно отпускает глухое, подспудное раздражение на этот странный мир.

Этот сейф не был одержимым бесами сундуком из сказки, созданным ради того, чтобы калечить людей. Это был просто чертовски добротный, сложный механизм, в который какой-то криворукий раздолбай на складе забил не ту запчасть. В моей старой мастерской такие «проклятия» приносили через день: клиент с порога крестится и кричит, что в микроволновку вселился полтергейст, она искрит и плюётся синим пламенем, а вскрываешь кожух — там просто прогорела копеечная слюдяная пластинка магнетрона, потому что хозяйка полгода не мыла жир со стенок.

Правда, в моём прежнем мире сгоревшая микроволновка всё-таки не пыталась отрубить мастеру кисть по самое запястье. Но тут уж специфика местного напряжения.

Работал я не спеша, с холодным, сосредоточенным кайфом человека, вернувшегося за родной станок.

Снял стопорные кольца, аккуратно, чтобы не слизать шлицы, стронул крепёжные винты и демонтировал обе старые петли вместе с изуродованным размыкателем. Нижний прикипевший гужон с левой стороны сразу пойти отказался — и вместо того чтобы рвать его силой и срывать резьбу в корпусе, я спокойно капнул под головку костяного масла из нового флакона, дал металлу десять минут отмокнуть, а сам тем временем вычистил посадочные пазы латунной щёткой до зеркального блеска.

Через десять минут винт пошёл как по маслу.

За окном в переулке тарахтели по булыжнику тележки, кто-то зычно ругался с угольщиком из-за недовеса в мешке, у стекольщика по соседству тонко пел алмазный круг. А внутри моей мастерской стояла густая, правильная тишина, наполненная лишь мерным позвякиванием отвёрток, сухим шелестом книжных страниц и запахом чистого машинного масла.

Впервые с момента пробуждения на полу за прилавком я перестал каждую секунду помнить о том, что сижу в чужом теле и в чужом веке.

Руки двигались точно, скупо и безошибочно. Не потому, что мне вдруг открылись тайны высшей магии — а потому, что прикипевший винт с дюймовой резьбой и бронзовая втулка с допуском в полсотки требуют от слесаря абсолютно одинакового уважения в любой точке мироздания.

Перед установкой я положил рядом на холстину старый разнобойный узел и новую заводскую пару.

Даже без всякой «чуйки» и слюдяных светофильтров Мары разница резала глаз: при абсолютно одинаковом расстоянии между крепёжными отверстиями внутренний профиль кулачка и угол наклона рунной шины расходились градусов на пятнадцать. Собрать такую химеру мог только человек, который смотрит на чертёж как баран на новые ворота.

Я ещё раз сверил заводские номера, запрессовал на место новые бронзовые втулки, проложил свежую слюду и собрал шарнирный узел в обратном порядке, затягивая винты крест-накрест с равным усилием.

На белой холстине не осталось ни одной «лишней» шайбы. Примета хорошая.

Убрав деревянные подпорки, я плавно опустил крышку и длинными клещами вернул ключ в исходное вертикальное положение.

Внутри корпуса раздался тихий, мелодичный, удивительно мягкий щелчок — словно сытый кот прикрыл глаза. Никаких искр, никакого скрежета или лязга.

Перехватив клещи, я снова повернул ключ на открытие.

Крышка послушно и плавно поднялась на сорок градусов.

Затаив дыхание, я взял со стола тестовую сосновую рейку и медленно ввёл её в зев сейфа, коснувшись самого дна.

Тишина. Крышка даже не шелохнулась.

Я вытащил палку, выждал минуту и снова сунул её внутрь, нарочно задев боковую стенку.

Сейф стоял открытым, спокойным и совершенно безобидным для владельца с родным ключом.

Только после третьего холостого прогона я позволил себе опустить клещи на стол и довольно ухмыльнуться.

А секунду спустя посмотрел на свои целые пальцы и ухмылку согнал. Три удачных открытия на холодную — это ещё не повод открывать шампанское. Любой капризный узел показывает зубы не на первом такте, а когда притрётся и нагреется под серией нагрузок.

Я придвинул к себе чистый лист и расписал программу ресурсных испытаний на остаток дня.

К часу дня у меня на руках была твёрдая статистика: сейф безупречно отработал пятнадцать циклов штатного открытия-закрытия, мягко садился на притвор без малейшего удара и полностью игнорировал любые манипуляции внутри камеры при вставленном ключе.

Заодно я проверил и защитный контур: стоило повернуть ключ в режим охраны и попытаться поддеть полузакрытую кромку крышки стальной линейкой без ключа — как по металлу тут же пробежал знакомый хищный гул, и крышка намертво примагнитилась к раме, не оставив ни микрона щели. Лезть туда с фомкой или отмычкой я, разумеется, не стал — ломать собственную работу за день до продажи было бы верхом идиотизма.

Однако на пятнадцатом цикле я дал механизму отдохнуть. Хороший мастер знает: самое страшное в старой технике — это «плавающий» дефект, который спит полчаса, а потом внезапно стреляет в самый неподходящий момент.

Отложив ключ, я тщательно отмыл руки от масла с хозяйственным мылом, взял ведро тёплой воды, охапку сухой ветоши и вышел в торговый зал — воевать с уличной витриной.

Лишних галеонов на замену треснувшего бемского стекла у меня пока не водилось, но смотреть на мир сквозь вековую корку лондонского смога, жирной копоти и дождевых разводов я больше не желал.

После первого прохода мокрой тряпкой вода в ведре стала цвета крепкого дегтя, а улица снаружи почти не прояснилась. После второго — сквозь стекло внезапно прорезались кирпичная кладка дома напротив и удивлённый глаз висящего на крюке зонта. А когда я насухо отполировал лист с обеих сторон старой газетной бумагой по дедовскому методу, в узкий торговый зал хлынул такой поток серого дневного света, что я невольно прищурился.

Складывалось твёрдое ощущение, что добрая половина зловещей, мрачной славы Лютного переулка держится исключительно на том, что местным обитателям религия запрещает раз в полгода мыть окна.

Поверх старой трещины в левом нижнем углу я аккуратно наклеил на рыбьем клее узкую белую полоску плотной бумаги — как сигнальный маячок: и покупатель рукой не надавит, и я сразу увижу, если трещина вдруг поползёт дальше.

Из витринного короба я безжалостно выгреб всю пыльную шелуху, битые блюдца и мёртвых сушёных жуков. Застелил дно чистым куском тёмного сукна и выложил на обзор всего три предмета, но так, чтобы каждый читался с первого взгляда: два резных пенала для перьев, бронзовый настольный светильник с регулятором и строгую карточку на подставке, где чётким чертёжным шрифтом было выведено:

«Приём в починку и на комиссию бытовых и защитных механизмов. Предметы без документального подтверждения собственности к осмотру НЕ принимаются».

Над последней строчкой я постоял с полминуты, покусывая карандаш. Очень подмывало приписать внизу мелким шрифтом: «Особенно со складов товарищества Пламбов», но решил не портить казённый стиль.

Выйдя на крыльцо с ведром, я оценил результат со стороны улицы.

Рядом со мной тут же притормозил какой-то щуплый субъект в поношенном котелке и с плетёной корзиной, полной пустых аптечных склянок. Он уставился на сверкающее стекло моей витрины, потом перевёл взгляд на мокрые тряпки в моих руках и озадаченно моргнул:

— Вы это каким заклятием прозрачность навели, сосед?

— Мокрой тряпкой и газетой, — поделился я секретной технологией.

Мужик недоверчиво вытянул шею, пытаясь разглядеть на стекле радужную плёнку чар:

— И что, вот прямо без порошка держится?

— До первого хорошего дождя простоит.

Он постоял ещё секунду, тяжко вздохнул и оглянулся по сторонам:

— Ежели моя благоверная мимо пойдёт — вы уж ей, будьте добреньки, не сболтните, чем тёрли. А то я ей третий год доказываю, что без дорогого эликсира наши окна в жизни не отмыть.

Я даже ответить не успел — мужик с корзиной резво припустил вниз по улице, подальше от опасного примера.

Зато из дверей соседней лавки выглянул знакомый стекольщик. Оглядел мою сияющую витрину, заметил белую контрольную бумажку на трещине и с достоинством кивнул — мол, вижу, человек с головой, первый этап сдал на отлично.

— Маячок поставил! — крикнул я ему через тротуар.

— Вижу, сосед! В угол не дави, когда протираешь, и простоит как миленькая!

Вернувшись внутрь, я с удовольствием оглядел преобразившийся зал. Оказывается, при нормальном естественном освещении моя лавка вовсе не походила на склеп: под окном обнаружилась широкая, удобная выкладка, а на отмытом дубовом прилавке теперь можно было спокойно разложить две детали рядом и не ломать глаза в потёмках.

Вдохновлённый порядком, я взялся за верхние полки за спиной. Первую огромную, окованную медью коробку с грозной сургучной печатью я снимал со стеллажа затаив дыхание, ожидая увидеть внутри как минимум заспиртованного василиска.

Внутри обнаружилась пачка обычной обёрточной бумаги, аккуратно нарезанной квадратами под мелкий товар.

Во второй такой же грозной шкатулке лежал моток бечёвки. В третьей — два огрызка химического карандаша и просроченный счёт за уголь за восемьдесят седьмой год.

Я не выдержал и в голос расхохотался.

Честное слово, можно жить посреди магической Британии, чинить темпоральные хронометры — и всё равно, как любой нормальный гаражный мужик, хранить два копеечных карандаша в коробке из-под танкового аккумулятора!

Выбрав из пачки десяток чистых обёрточных листов, я сложил их под рукой у кассы вместе с клубком шпагата. Выяснить в момент первой реальной продажи, что клиент отсчитал золото, а завернуть покупку тебе не во что, кроме вчерашнего «Пророка» с орущими колдографиями — позор для любого приличного заведения.

Следом я нарезал из плотного картона дюжину товарных паспортов. Если я собираюсь торговать с полки, на каждой вещи должен висеть честный ярлык: что это, как работает и какие у неё тараканы. Причём узнать про тараканов желательно раньше покупателя.

Я снял с витрины бронзовый настольный светильник.

Визуальный осмотр под лупой криминала не выявил: литое основание, корпус без трещин, на боку — трёхпозиционный латунный ползунок с делениями. Можно было, конечно, просто щёлкнуть рычажком вхолостую. Но раз уж мне вместе с этим телом достался встроенный «дефектоскоп» — грех не потренировать навык в спокойной обстановке.

Я плотно обхватил ладонью холодное основание лампы, прикрыл глаза и выключил лишние мысли.

Секунду было тихо. А затем в кончики пальцев мягко, словно тёплая вода по трубам, пошёл ровный, спокойный сигнал.

Приглушить. Не гасить до конца. Снять резкость. Удержать тёплый тлеющий ночник.

Я открыл глаза, убрал руку и последовательно щёлкнул латунным ползунком на три деления.

Первая позиция — яркий рабочий свет для чтения. Вторая — мягкий полумрак. Третья — крошечная, едва тлеющая золотистая точка, с которой не страшно спать в тёмной комнате. Никаких скрытых пакостей или боевых заклятий — честный бытовой реостат.

Я аккуратно занёс результат в карточку и отставил светильник.

Следующим на стол легло дорожное перо в кожаном футляре. Сухое, без чернил, с тонким серебряным ободком у хвата.

На этот раз отклик пришёл почти мгновенно — короткий, отрывистый, как работа телеграфного ключа: вынос на поля, краткая ремарка, возврат к основной строке, повтор.

Я сверился со старой описью Корнелиуса. Точно: «Перо редакторское для вынесения глосс и сносок на поля документа».

Два из двух. Чистая работа.

По-хорошему, на этом следовало сделать перерыв и вернуться к верстаку. Но азарт исследователя — штука заразная: раз уж пошла такая масть, хотелось нащупать предел чувствительности.

Я потянулся к третьему предмету — узкому деревянному пеналу с латунной защёлкой — и плотно сжал его в кулаке.

Сигнал пришёл мутный, едва различимый, будто сквозь толщу ваты: какое-то вялое усилие на прижатие крышки. Я нахмурился, сжал пальцы сильнее, пытаясь «продавить» фон и заставить картинку навестись на резкость.

Пенал не прояснился — зато где-то глубоко за глазными яблоками вдруг неприятно, сухо щёлкнуло и потянуло ледяным сквозняком.

Я разжал пальцы и с досадой потёр переносицу. Точно так же позавчера ныл затылок после латунной скобы у Мары. Но тогда я списал это на свежую шишку на виске и голодный желудок. А сейчас-то с чего?

И вместо того чтобы послушать собственный здравый смысл, я совершил классическую ошибку упрямого дурака: снова схватил рукой уже проверенный бронзовый светильник, решив проверить, пропал ли сигнал.

Понял, что свалял идиота, в ту же долю секунды, как замкнул пальцы на металле.

Вместо мягкого тёплого света по нервам от кисти до самого темени полоснул оглушительный, рваный белый шум — точь-в-точь как если на полном ходу ткнуть щупом мультиметра в высоковольтную обмотку или поймать в наушниках вой болгарки по железу. Перед глазами плеснуло густой фиолетовой чернотой, а к горлу подкатил кислый ком.

Я отдёрнул руку так резко, что бронзовый светильник с грохотом проехался по дубовой стойке, едва не слетев на пол, а сам я вслепую поймал край табурета и тяжело рухнул на сиденье, зажав виски ладонями.

Над входной дверью жалобно звякнул задетый моим локтем шнурок колокольчика. Где-то на улице за чистым стеклом беззаботно смеялась женщина и цокали копыта по камню, а я сидел, упершись лбом в собственные колени, и сквозь зубы загонял воздух в лёгкие, пережидая, пока в голове перестанет раскачиваться чугунный колокол.

Прошло добрых пять минут, прежде чем чёрные мушки перед глазами рассосались.

Я медленно выпрямился, взял тряпку и отодвинул все три проверенные вещицы на дальний край прилавка, подальше от себя. Затем придвинул рабочую тетрадь и твёрдой, хоть и слегка потяжелевшей рукой записал протокол с указанием времени:

«Замер № 1 (светильник) — чёткий отклик, без последствий.Замер № 2 (перо) — чёткий отклик, лёгкая тяжесть.Замер № 3 (пенал) — слабый фон, при попытке продавить усилием — спазм за глазами.Замер № 4 (повторный подряд) — сенсорная перегрузка, звон в ушах, потеря резкости на 5 минут».

Жирно подчеркнул четвёртую строчку двумя чертами.

Да уж. Представляю, каким взглядом посмотрела бы на меня сейчас Мара Эллис, прочитай она этот отчёт. Даже слов бы тратить не стала — просто молча указала бы пальцем в сторону больницы Святого Мунго.

Вывод был прост как три копейки: мой внутренний «прибор» питался от моей же собственной нервной системы. Два-три коротких касания в день он тянул без проблем, но попытка включить режим непрерывного конвейера выбивала пробки в голове почище любого удара об шкаф.

Зарубили на носу. Больше никаких гусарских наскоков.

После получаса на свежем воздухе и плотного позднего обеда у Греты Холт колокольный звон в черепе наконец утих.

Правда, из бюджета фирмы пришлось разменять ещё один золотой: с учётом утреннего похода за запчастями в заветном ящике под прилавком осталось ровно одиннадцать галеонов и горсть серебра. Экватор кассы мы прошли со свистом, а в графе доходов по-прежнему красовался гордый ноль.

Грета, глянув на мою побледневшую физиономию, когда я вошёл в чайную, не стала допытываться с расспросами и читать нотации. Просто молча бухнула передо мной кружку холодной колодезной воды с лимоном, затем поставила глубокую миску наваристого бараньего бульона и строго велела не вставать из-за стола, пока я не перестану смотреть на хлебную корзинку так, словно собираюсь её допрашивать.

Помогло лучше любой аптеки.

Вернувшись в лавку под вечер, я близко не подходил к незнакомым артефактам с голыми руками. Всю оставшуюся работу с сейфом вёл исключительно по старинке — глазами, щупами, штангелем и секундомером.

Внутрь сейфа в качестве испытательного макета лёг увесистый дубовый брусок. Я гонял ящик в хвост и в гриву: открывал его после пятиминутной паузы и после часового простоя, менял угол наклона корпуса на верстаке, проверял люфт правой петли на каждом десятом цикле.

Заводской размыкатель Соммерса стоял как влитой. Ни единого срыва, ни малейшего поползновения крышки тяпнуть деревяшку.

К десяти часам вечера руки сами тянулись приклеить внутрь новое зелёное сукно, поставить в журнале штамп «Готово к продаже» и с чистой совестью ждать завтрашнего визита аптекаря Белла.

Я посмотрел на банку со столярным клеем, потом перевёл взгляд на потемневшее окно.

И спокойно захлопнул крышку рабочей тетради.

Хватит. Всякая халтура в ремесле начинается именно в десять вечера, когда усталый мастер решает «дожать последние пять минут перед сном», а наутро выясняет, что приклеил подкладку криво и залил клеем замочную скважину. Ночь придумана для того, чтобы спать, а не чтобы ставить рекорды глупости.

Сдвинув сейф к стене и проверив все засовы, я поднялся к себе в мансарду и впервые за четыре дня провалился в глубокий, без единого кошмара сон.

Утро вторника встретило меня ясной головой и полной тишиной в висках.

Ради чистоты эксперимента я после завтрака на одну секунду коснулся пальцами бронзового светильника на прилавке: тёплый, ровный импульс убавляющегося света отозвался сразу и без всякой боли. Я тут же убрал руку и поставил галочку в блокноте. Значит, за ночь «аккумулятор» восстанавливается полностью, если не насиловать его сверх меры.

В девять утра я вернулся в мастерскую к финальной доводке сейфа.

Ночная выдержка под закрытым замком не дала ни усадки, ни перекоса: карандашные риски на контрольных винтах совпадали до волоска, ключ провернулся двумя пальцами. Прежде чем кроить чистовое приборное сукно, я вырезал черновой шаблон из старой парусины и принялся проверять полезный объём камеры с помощью набора деревянных калибров разной высоты.

И тут же поймал важную мелочь: когда на дно укладывался брусок высотой ровно в шесть с половиной дюймов — вровень с верхним обрезом бортика, — внутренняя ответная планка нового размыкателя при закрытии крышки упиралась в самый угол деревяшки и не давала ригелю дойти до второго щелчка на миллиметр.

Вчера я этого не заметил, потому что клал тестовый брусок плашмя посередине.

Я немедленно убрал высокий калибр, замерил штангелем рабочий ход планки под крышкой и крупными буквами вписал в паспорт изделия: «Предельная габаритная высота вложения у правого борта — не более 5,8 дюйма».

В прошлой жизни я бы, наверное, отмахнулся: мол, какой идиот станет набивать маленький сейф под самую завязку впритирку к петлям? Но после того как я собственными глазами видел, на что способен этот ящик при недожатом размыкателе, слово «очевидно» из моего инженерного лексикона было вычеркнуто навсегда.

К половине второго дня оставался последний, контрольный прогон: серия из двадцати пяти непрерывных открываний-закрываний подряд, в быстром темпе.

Я встал к верстаку и начал щёлкать ключом, считая такты вслух.

Раз. Пять. Десять. Двенадцать…

На четырнадцатом цикле мой слух резанула фальшивая нота.

Никакого удара или агрессии не последовало — просто крышка сейфа при опускании в нижней трети хода вдруг пошла чуть более вязко, словно преодолевая невидимое трение, и легла на притвор на полсекунды позже обычного.

Я замер с ключом в руке.

Повторил цикл. Снова лёгкое, едва заметное глазу притормаживание у самого конца хода.

Две мысли столкнулись в голове лбами. Первая — скользкая, торгашеская — нашёптывала: «Да брось ты, Воронцов! Он же не кусается, замок запирает исправно! Какой нормальный покупатель станет при осмотре дёргать крышку пятнадцать раз подряд без перерыва? Смажь петлю маслом поверх и сдавай клиенту, пока он не передумал!»

Вторая мысль была короткой и злой: «Если на четырнадцатом такте пошёл затир — на сороковом срежет шплинт».

Я посмотрел на часы. Без десяти два. С минуты на минуту на пороге должен был нарисоваться аптекарь Гилберт Белл с деньгами в кармане.

Не говоря ни слова, я вышел в торговый зал, запер входную дверь на защелку, вернулся к верстаку и без всякой жалости вскрыл боковой кожух правой петли.

Причина нашлась через три минуты под часовой лупой.

Калиброванная слюдяная прокладка под пяткой размыкателя. Вчера при сборке я подобрал её толщину по старому, продавленному за сорок лет отпечатку на металле корпуса. И пока узел стоял холодным, зазор держался в норме. А стоило прогнать полтора десятка циклов подряд — металл от трения чуть нагрелся, новая плотная слюда дала микроскопическую усадку по краю, и хвостовик шины начал на излёте чиркать о латунную стенку паза!

Никакого проклятия. Никаких козней врагов. Обыкновенный слесарный просчёт сборщика, который поверил старому отпечатку вместо того, чтобы выставить зазор по щупу и чертежу.

Я как раз вынул просевшую шайбу, заменил её на более толстую из ремонтного набора и заново протянул крепёж по микрометру, когда в уличную дверь требовательно позвонили.

Два часа дня. Точность — вежливость аптекарей.

Вытерев руки ветошью, я вышел в зал и отпер замок. На пороге стоял Гилберт Белл в своей безупречной табачной мантии, с тем же кожаным футляром под мышкой и в явном предвкушении покупки.

— Добрый день, мистер Белл, — я спокойно отступил в сторону, пропуская его внутрь, и сразу, без всяких виляний, взял быка за рога: — Сдачу товара сегодня придётся отложить до завтрашнего дня.

Аптекарь остановился посреди зала, словно налетев на невидимую стенку:

— То есть как — отложить? Мы же вчера условились на два часа пополудни.

— Условились, — ровно подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — Моя вина: я недооценил время на полный цикл нагрузочных испытаний. Полfчаса назад на серийном прогоне вылез микроперекос регулировочной шайбы. Узел я уже перебрал и выставил заново, но пока не отгоняю полную проверочную серию с нуля — сейф из мастерской не выпущу.

В лавке повисла тяжёлая, натянутая пауза.

Я по старому опыту знал: именно в такие секунды девять из десяти мастеров начинают суетиться, лепетать оправдания про «сложный случай», обещать копеечную скидку или клясться, что «в принципе можно забрать и сейчас, оно почти готово». И именно в эту секунду клиент окончательно понимает, что перед ним халтурщик.

Поэтому я просто замолчал и спокойно ждал его решения.

Белл несколько секунд сверлил меня взглядом сквозь очки, затем медленно достал из жилета свой серебряный карандашик:

— И насколько серьёзная там обнаружилась поломка?

— Цена вопроса — слюдяная шайба за два кната и полмиллиметра зазора, — честно ответил я. — Но если её не обкатать под нагрузкой сегодня, через неделю у вас начнёт подклинивать ключ. Сырую работу я на прилавок не ставлю.

Аптекарь пожевал тонкими губами:

— А где гарантия, мистер Рук, что завтра к обеду вы не откопаете там ещё какую-нибудь шайбу?

— Никакой, пока я не закончу прогон. Поэтому предлагаю поступить проще: чтобы вы не тратили ноги впустую, я завтра до полудня оставлю записку у Греты Холт за углом. Если напишу «Готов» — приходите и забираете полностью проверенную вещь. Если не уложусь — будете знать заранее.

Белл постучал тупым концом карандаша по крышке своего кожаного футляра, прикидывая расклад:

— Ладно. До завтрашнего вечера время терпит. Но учтите, мистер Рук: в четверг на рассвете я уезжаю по делам в Бристоль. Если завтра к закрытию ящика у меня на руках не будет — мне придётся купить обычный дорожный сундук в Косом переулке.

— Справедливо. Условия приняты.

Аптекарь убрал карандаш в карман, но вместо того чтобы повернуться к двери, вдруг с любопытством скосил глаза в сторону распахнутой мастерской:

— А что именно вы там так въедливо гоняете по часам, если не секрет? Замок ведь либо запирает, либо нет.

Вместо тысячи слов я молча взял с прилавка свой испытательный лист с таблицей циклов и протянул ему, а затем пригласил подойти к порогу мастерской.

Сейф стоял под ярким светом лампы — отмытый от векового мазута, воронено-чёрный, с начищенными до благородного золотого блеска латунными углами. Рядом на белой холстине аккуратными рядами лежали снятые дефектные петли, обломок зуба, квитанция из лавки Соммерса и просевшая слюдяная шайба.

— Надо же, — уважительно протянул Белл, разглядывая преобразившийся ларь с безопасной дистанции. — А ведь вчера выглядел так, будто им орехи кололи.

— Косметику навести — дело нехитрое, — я коротко, без заумных терминов, показал ему на схеме, в чём была разница между старыми разнопарными петлями, какую заводскую деталь я поставил взамен и почему на четырнадцатом открывании подряд села первая прокладка.

Аптекарь слушал с тем жадным, педантичным вниманием человека, который сам всю жизнь работает с аптекарскими долями грана и понимает разницу между «на глазок» и «по прибору».

Когда я закончил, Белл вдруг усмехнулся и покачал головой:

— Знаете, мистер Рук… Вы ведь небось решили, что я ищу бронированную кубышку, чтобы прятать под кроватью выручку от воров?

— Предполагал, что под дорогие реактивы или бумаги.

— От уличного ворья мне за глаза хватает казённого шкафа с министерской пломбой, — Белл шагнул к прилавку, положил свой плоский кожаный футляр на дубовую доску и щёлкнул двумя латунными замочками.

На вытертом до основы синем бархате в индивидуальных гнёздах покоились пять небольших цилиндрических гирек идеальной токарной выделки: три из особого золотистого сплава и две матово-серебряные, с клеймами Палаты мер и весов на торцах.

Я сразу оценил и чистоту полировки металла, и то, как сильно разболтались со временем старые деревянные перегородки футляра.

— Эталонный поверочный калибр? — с пониманием спросил я.

— Он самый, — Белл бережно провёл пальцем над серебряным цилиндром, не касаясь его голой кожей. — Магически стабилизированный эталон массы первого класса. Стоит дороже, чем вся ваша лавка вместе с крышей. А старый кофр за двадцать лет разъездов рассохся: при тряске в экипаже гнёзда гуляют, гирьки бьются боками, и после каждой поездки приходится заново сдавать комплект на юстировку. Мне нужен жёсткий, неубиваемый ларь, который намертво отсечёт любую внешнюю вибрацию и чужие руки в дороге, но при этом позволит спокойно работать с эталонами на месте.

Он поднял на меня серьёзный взгляд поверх очков:

— И учтите главное, мистер Рук: на выездных поверках этим ящиком буду пользоваться не только я, но и мой старший лаборант. Мы открываем и закрываем футляр перед каждым взвешиванием партии. Мне нужен механизм, который работает от штатного ключа мягко и безотказно, как хронометр, а не требует перед каждым открытием читать молитву и плясать с бубном вокруг защитных чар.

Внутри у меня словно щёлкнул последний недостающий тумблер.

Вот в чём была разница. До этой минуты я готовил сейф к разовой «сдаче клиенту» — чтобы он красиво открылся три раза на прилавке и уехал под чужую кровать. А человеку требовался рабочий полевой инструмент под жёсткую ежедневную эксплуатацию!

— Сколько циклов открытия за один рабочий выезд у вас набегает в среднем? — деловито спросил я.

— Двадцать-двадцать пять раз за день — легко. На крупных складах бывает и за тридцать.

Я мысленно поблагодарил всевышнего и собственную въедливость за то, что полчаса назад не поленился вскрыть петлю на четырнадцатом такте. Отдай я ему сейф со старой прокладкой сегодня — завтра к обеду на двадцатом взвешивании у аптекаря заклинило бы ригель, и прощай репутация мастерской Рука навсегда.

— Отлично, что сказали об этом сейчас, мистер Белл, — кивнул я, делая пометку в листе испытаний. — Значит, до завтрашнего утра я прогоню узел на пятьдесят непрерывных циклов под полной приработкой и сразу врежу внутрь жёсткий дубовый ложемент с суконными гнёздами точно по диаметру ваших эталонов. Снимем мерку прямо сейчас?

Белл посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием человека, который наконец-то нашёл подрядчика, говорящего на человеческом языке, и сам раскрыл футляр шире:

— Снимайте, мистер Рук. Но к самим гирькам металлическим инструментом не прикасаться — только через костяные губки или бумагу.

— Обижаете. Работаем по первому классу.

За пять минут я через папиросную кальку снял деревянным кронциркулем точные диаметры и высоту всех пяти эталонов, а заодно сразу проверил на ровной плите те самые деревянные стойки под фиалы со стеллажа — две из трёх оказались с идеально утяжелённым свинцовым дном, и Белл, не торгуясь, попросил отложить их к завтрашнему расчёту.

Когда за аптекарем закрылась дверь, я вернулся в мастерскую и с каким-то новым, злым азартом посмотрел на чёрный ящик Соммерса.

Пятьдесят циклов без единой запинки и точный ложемент под калибры. Теперь это была не абстрактная возня с чужим железом ради красивой галочки в тетради — за этим заказом стоял конкретный мастер со своим делом, своими эталонами и твёрдым золотом, которое завтра вечером ляжет мне в кассу.

Я засучил рукава фланелевой рубашки выше локтей, проверил посадку новой слюдяной шайбы щупом и взял в руку ключ.

До темноты оставалось ещё пять часов. Если не торопиться и не гнать халтуру — времени вагон.

Глава 5. Первая честная накрутка

Глава 5. Первая честная накрутка

В среду с утра, ещё до завтрака, я открыл и закрыл сейф двадцать семь раз подряд.

На двадцать восьмом щелчке поймал себя на том, что считаю уже не рабочие такты, а сколько минут осталось до того, как Грета Холт вынет из печи первый противень с пирогами.

Механизм работал как швейцарские часы. Крышка ходила по дуге мягко, без малейшего намёка на вчерашнюю вязкость, ключ поворачивался двумя пальцами, а после полной приработки новой слюдяной шайбы на контрольных рисках не появилось ни сотки перекоса.

Я в последний раз запер замок, положил ключ рядом и пошёл к рукомойнику.

Въевшийся в кожу запах костяного масла и старой латуни не отмылся даже со второго намыливания хозяйственным мылом. В прежней жизни меня этот вечный слесарный дух под ногтями к концу недели начинал раздражать. Сегодня же я втянул его ноздрями почти с удовольствием: это был запах настоящей, законченной работы, за которую не стыдно смотреть в глаза клиенту.

На расчищенном дубовом прилавке аккуратным веером легли сопроводительные бумаги: архивная выписка старика Ниббса с треугольным штампом, расписка Берта Пайка, товарный чек из лавки Соммерса на заводской зип, первичный дефектовочный акт Мары Эллис и мой собственный протокол на полсотни нагрузочных циклов.

Сверху я положил чистый бланк товарного паспорта и вывел заголовок: «Ларь сейфовый малый (Д. Соммерс, серия 1948 г.), после капитального восстановления».

Затем взял отдельный клочок бумаги и написал стартовую цену:

42 галеона.

Полюбовался на цифры со стороны.

Не слишком ли жирно за бывший складской утиль? Или, наоборот, продешевил за штучную вещь, которой сносу не будет ещё полвека?

Закупочную стоимость лома и цену заводских запчастей я знал до кната. Сколько пота и нервов ушло на дефектовку и подгонку — тоже представлял отлично. А вот рыночную вилку цен на вторичке Косого и Лютного переулков пока приходилось нащупывать вслепую. Бежать с утра пораньше в центральные магазины и прицениваться к новым гоблинским шкатулкам смысла не имело: Гилберт Белл придёт сегодня, и продавать я ему буду не блестящую витринную игрушку, а конкретное решение его головной боли с эталонными гирьками.

Ладно. Пусть на ценнике остаётся сорок два. Скинуть при разумном торге всегда успеем.

На обратной стороне черновика я мелко, для самого себя, черкнул нижний предел рентабельности, ниже которого сделка превращалась в благотворительность, и убрал шпаргалку в ящик конторки, подальше от чужих глаз.

После этого ещё раз пробежал глазами заполненный паспорт изделия:

«Назначение: хранение и перевозка малогабаритных ценностей. Отпирание: штатным ключом (двухтактный размыкатель). Ограничение по высоте вложения у правого борта: 5,8 дюйма. Защитный контур восстановлен полной заменой парного узла на оригинальный заводской комплект. Дополнительных магических свойств не заявлено».

Последняя фраза выглядела суховато, как параграф из устава караульной службы. Рука так и чесалась дописать что-нибудь рекламное про «несокрушимую броню старых мастеров» и «гарантированную защиту от любого взлома».

Я скосил глаза на дверь мастерской, вспомнил вмятину в кирпичной кладке от выплюнутого букового клина — и отложил перо. Не будем будить лихо. С этим ящиком чем меньше поэзии, тем целее пальцы.

За завтраком у Греты Холт я разменял последний из четырёх золотых, выделенных на недельный прожиточный минимум, и сразу попросил оставить в записной книжке на стойке весточку для аптекаря Белла: «Заказ полностью готов, жду после полудня».

— Ну что, сегодня смотрины? — поинтересовалась хозяйка, ставя передо мной тарелку с яичницей на шкварках.

— Сегодня сдача, — поправил я.

— Смотри у меня, Джулиан: Гилберт Белл — мужик обстоятельный, но капризный. Он терпеть не может вещей, вокруг которых нужно ходить на цыпочках и угадывать их настроение.

— Я уже уловил.

— Черта с два ты уловил, — добродушно фыркнула великанша, вытирая руки о передник. — Пока что ты только услышал, чего он сам тебе наговорил, а это, милый мой, две большие разницы.

Она сняла с верхней полки закопчённый медный заварник с самой обычной деревянной ручкой, до блеска отполированной сотнями касаний, и поставила его на прилавок:

— Вот гляди. Года три назад уболтал меня один краснобай с Косого купить «умный» трактирный самовар с чарами чуткости к гостю. Красивый был, зараза, весь в серебряных завитушках! Продавец клялся, что самовар сам определяет, какой купаж клиенту нужнее для здоровья. И что ты думаешь? Заходит ко мне с утренней смены ломовой извозчик, продрогший до синих соплей, просит кружку самого чёрного кипятку со смальцем — а этот медный умник глядит на его дёрганый глаз, решает, что мужику вредно волноваться, и наливает ему жиденький отвар ромашки с мятой!

Я чуть не поперхнулся беконом:

— И как извозчик? Оценил заботу?

— Я потом полчаса ухватом отмахивалась, доказывая, что не издеваюсь над рабочим человеком! — хохотнула Грета. — В тот же вечер загнала этот самовар одной старой деве с Верхней улицы. Вот ей он пришёлся как родной — сидит себе с кошками и радуется, что за неё хоть чайник в доме решения принимает.

— В убыток сбыла?

— Обижаешь! Накинула сверху два сикля за «индивидуальный характер» — ровно столько, чтобы про свои нервы без обиды вспоминать, — она уложила в мой бумажный пакет свежую буханку и два тёплых пирожка с печёнкой, плотно подвергнув края, чтобы не отсырели на уличной мгле. — Так что ты, Рук, меньше слушай, какую сказку покупатель сам себе в голове нарисовал, а больше гляди, как он эту вещь руками берёт и что ему вчера жить мешало.

— Насчёт рук и гирек я уже мерку снял, Грета. Сегодня проверим вживую.

Никаких высокопарных тостов за удачную торговлю она произносить не стала — просто молча подлила мне в кружку кипятку на дорожку. И эта простая цеховая солидарность грела получше любого рома.

На подходе к собственной лавке мне пришлось сбавить шаг: прямо перед моим сияющим окном, заложив руки за спину и широко расставив ноги в стоптанных сапогах, торчал Бертрам Пайк. Он с таким сосредоточенным видом буравил взглядом выставленный в витрине бронзовый ночник, словно внезапно воспылал страстью к изящным искусствам.

— Утро доброе, Берт, — окликнул я его, подходя к дверям.

Перекупщик обернулся, сдвинул кепку на бровь и хитро прищурился:

— А это, хозяин, смотря как у тебя дела со слесаркой пошли. Ежели доломал — то утро так себе, а ежели починил — то очень даже доброе!

— Заходи, раз пришёл. На улице не май месяц.

Берт охотно протиснулся следом за мной в зал, с уважением покосился на вымытые полки и без лишних церемоний нацелился прямиком в распахнутую дверь мастерской.

— Стоп машина, — негромко уронил я, преграждая ему путь плечом. — Куда направился?

Пайк притормозил, подняв обе руки — левую в неизменной кожаной краге, правую уже без бинтов, только с почерневшим ногтем:

— Так это… на крестника своего поглядеть! Узнать, живой ли!

— Стой у прилавка, сейчас сам вынесу. В мастерской у меня чужим делать нечего.

Я прошёл к верстаку, подхватил тридцатифунтовый ларь за боковые скобы и с глухим стуком водрузил его на подложенную поверх прилавка сосновую доску.

После отмывки керосином, полировки латунных углов суконкой и воронения сбитых граней костяным маслом ящик выглядел как породистый бульдог в парадном ошейнике: глубокий матово-чёрный отлив кованой стали, тусклое золото заклёпок и тяжёлый родной ключ на свежем кожаном ремешке.

Берт Пайк вытянул шею и секунд десять молча хлопал ресницами.

— Слушай, Рук… — наконец недоверчиво протянул он. — Ты мне голову не морочь, это ж не мой ящик!

— До пятницы был твой.

— Да он же лет на двадцать помолодел, зараза!

— Удивительное дело, Берт: если с хорошей вещи соскрести полпуда портового мазута, она начинает выглядеть как вещь, а не как кусок чугунной трубы.

Перекупщик крякнул, наклонился над стойкой, но руки на всякий случай спрятал за спину:

— И чего… прям нормально открывается?

Вместо ответа я спокойно взялся за ключ двумя пальцами — без всяких клещей, краг и бронещитков — и повернул его в скважине до первого щелчка.

Крышка сейфа бесшумно, с благородной плавностью дорогой каретной дверцы поднялась вверх и замерла. Я демонстративно положил ладонь прямо на стальной обрез нижнего бортика.

Берт от такой картины аж дёрнулся всем корпусом назад:

— Ты чего творишь, оглашенный?! А ну как он просто притворился?!

— Притвориться может перекупщик на Нижнем ряду, а калёная сталь с заводским размыкателем работает по чертежу, — я спокойно убрал руку и так же мягко опустил крышку на место. — Пятьдесят циклов подряд без единого срыва. Уже под конкретного клиента подогнан.

При слове «клиент» выражение лица Берта Пайка изменилось неуловимо, но фундаментально. Исчез праздный зевака — перед стойкой мгновенно нарисовался ушлый рыночный волк, который только что осознал, что собственными руками отдал за бесценок золотую жилу.

— Слушай сюда, Джулиан, — деловито понизил голос он, подаваясь через прилавок. — Давай по-соседски: даю пятнадцать золотых наличными прямо сейчас и забираю обратно на тачку. Чистая десятка навара тебе за три дня — как с куста!

— Не продаётся, Берт.

— Да ладно тебе ломаться! Тебе ж эта железка в четыре галеона встала, да сходить разок к старому Ниббсу за печатью!

Вместо долгих лекций о стоимости квалифицированного труда я молча выдвинул ящик конторки и бросил перед ним на доску картонную коробку с заводским клеймом артели Дугласа Соммерса, товарный чек из скобяной лавки и пакетик со срезанным однозубым стопором пятьдесят первого года.

Берт взял коробку двумя пальцами, покрутил перед носом, прочитал сумму в чеке и тихо присвистнул:

— Оригинальный зип сорок восьмого года? У старой ведьмы из проулка брал?

— У неё самой. Полная замена парного узла, бронзовые втулки, калибровка по щупу.

Пайк с уважением положил коробку на место и почесал переносицу:

— Н-да. Та старуха за ржавую шайбу последнюю рубаху снимет… Ладно, Рук, уговорил — теперь меня жаба хотя бы вполсилы душить будет!

— Могу ещё счёт от Мары Эллис за первичную диагностику контура показать, чтобы ты совсем спокойно спал.

— Не-не, упаси боже, побереги моё сердце! — замахал он крагой, но от прилавка не отошёл, явно сгорая от профессионального любопытства. Помялся с ноги на ногу, покосился на дверь и всё-таки не выдержал: — Слышь, хозяин… А почём отдаёшь-то, если не секрет? Хоть порядок цифр назови!

Я посмотрел на него со спокойной, непроницаемой полуулыбкой:

— Коммерческая тайна, Берт. Но тебе на пиво в следующем заказе точно хватит, если привезёшь что-нибудь стоящее.

— Привезу! — тут же оживился он. — У меня в порту ещё два сундука с битыми замками на примете есть!

— Только чур с двумя условиями, — я поднял указательный палец. — Первое: на каждую железку — чистая складская выписка со штампом. И второе: если вещь пытается оттяпать палец, ты мне с порога говоришь «отрывает руки», а не поёшь песни про то, что «механизм просто с характером».

— Так ведь закрывался же! — с кристальной детской непосредственностью развёл руками Берт.

Мы посмотрели друг на друга, и он первым не выдержал — заржал во всё горло, хлопая себя крагой по бедру:

— Ладно, по рукам! В следующий раз так с порога и доложу: «Рук, держи зверюгу, закрывается лучше, чем хотелось бы!» Бывай, мастер!

И он в отличном расположении духа выкатился на улицу.

До назначенного визита аптекаря оставалось полтора часа, и я провёл их как перед генеральной приёмкой стенда: накрыл столешницу чистым сукном, выложил справа стопку документов и тестовые бруски, а вот раскраивать чистовой зелёный фетр под ложемент заранее не стал. Вчерашние замеры кронциркулем — это хорошо, но вырезать финишные гнёзда под эталоны первого класса лучше прямо на глазах у владельца, с примеркой вживую.

За это время дверной колокольчик звякнул трижды.

Первым заглянул какой-то обстоятельный господин в дорожном плаще, привлечённый непривычно чистым стеклом витрины и новыми карточками с описанием товаров. Минут пять он изучал выставленный светильник и пеналы, расспросил про условия комиссии, забрал мою рукописную визитку с адресом и отбыл, не оставив ни кната.

В первый день я бы, наверное, поморщился от пустого визита. Сегодня — спокойно проводил его до порога. Человек зашёл с улицы не погреться, а потому, что витрина перестала выглядеть как свалка радиоактивного мусора. Москва не сразу строилась.

Следом в лавку заглянула юная особа в модной остроконечной шляпке с бархатным футляром от лорнета в руках и на полном серьёзе поинтересовалась, не берусь ли я за установку «кристаллических линз истинного отношения», сквозь которые сразу видно, что о тебе на самом деле думает собеседник.

— Не держим, сударыня, — вежливо ответил я, облокотившись о стойку.

— Совсем-совсем? Даже под заказ?

— Поверьте старому мастеру: знать, что о вас думают окружающие каждую минуту — верный способ разориться на успокоительных каплях. Я вон иногда и за собственными мыслями не поспеваю.

Девушка задумчиво нахмурила носик, повертела лорнет и неожиданно согласилась:

— А ведь и правда… Если я ещё и точно узнаю, что думает маменька о моём женихе, за ужином кусок в горло не полезет. Благодарю вас!

Третьим посетителем оказался глуховатый дед, заблудившийся в трех соснах по дороге к стекольщику. Выведя старика на крыльцо и ткнув пальцем в нужную вывеску, я уже начал грешным делом думать, не повесить ли над дверью табличку «Справочное бюро Лютного переулка» и брать по медному кнату за маршрут.

И как раз в этот момент сбоку подошла Мара Эллис.

Сегодня она была без тяжёлого кожаного кофра — только в рабочей куртке с закатанными рукавами и с плоским пакетом цветного стекла под мышкой.

Я машинально скосил глаза на её руки:

— Что, опять кто-то сбил заводскую пломбу на чайнике?

— Сплюньте, Рук, — фыркнула она, переступая порог. — Просто спускалась к соседу за слюдяными фильтрами, увидела, что у вас дверь нараспашку и окно блестит как в аптеке. Решила глянуть, все ли пальцы на месте.

Я молча кивнул на стоящий посреди прилавка чёрный сейф.

Мара подошла к стойке, поставила свёрток со стеклом на край и без лишних слов взяла в руки сначала товарный паспорт изделия, затем мой протокол нагрузочных испытаний и чек из лавки Соммерса. Несколько секунд она изучала бумаги, после чего перевела взгляд на аккуратно сложенные на салфетке старые разнопарные петли.

— Поставили родной двухзубый комплект сорок восьмого года?

— Целиком, вместе с ответной рунной шиной и новыми бронзовыми втулками. Слюду на правой пятке подогнал со второго захода после тепловой усадки на четырнадцатом цикле.

Она кончиком ногтя коснулась головки верхнего крепёжного винта на правой петле, проверяя чистоту шлица, и коротко кивнула:

— Грамотно.

От Мары Эллис это одно сухое слово стоило больше, чем хвалебная ода на двух листах пергамента.

— Кстати, — добавил я, убирая чек обратно в папку. — В товарном паспорте для покупателя я вашу фамилию указывать не стал. Ваша работа была — первичная дефектовка контура, а слесарная сборка и гарантийные обязательства перед клиентом висят исключительно на мне.

Мара подняла голову и посмотрела на меня очень прямым, потеплевшим взглядом. В свете вчерашнего рассказа о её бывшем хозяине, который любил прикрываться чужим именем при каждом косяке, этот жест не требовал перевода.

— Спасибо, Джулиан, — просто и без всякой колючести сказала она. — Это честный подход.

— По-другому работать — себе дороже.

Она скосила глаза на мою рабочую тетрадь, лежавшую у конторки:

— Свою «ручную диагностику» после воскресенья ещё гоняли?

Вместо ответа я развернул перед ней страницу с понедельничным отчётом о четырёх замерах подряд и жирно подчёркнутой строкой про белый шум в ушах.

Мара пробежала протокол глазами, и её губы сжались в тонкую линию:

— Четвёртый контакт подряд был откровенной глупостью, Рук.

— Уже выяснил опытным путём.

— И какую же бесценную информацию о ночнике вы добыли с четвёртой попытки?

— О ночнике — никакой. Зато точно установил ёмкость собственного аккумулятора до вылета предохранителей. Три замера в сутки с перерывами — потолок.

По лицу мастерицы скользнула лёгкая, понимающая тень улыбки:

— Ладно, отрицательный результат в журнале — тоже результат. Продолжайте фиксировать время отката и ни в коем случае не вздумайте проверять свой предел на предметах выше третьего класса защиты. Иначе в следующий раз вместо звона в ушах получите выгорание нервных узлов на ведущей кисти.

— Мне моя кисть дорога как память, — заверил я. — Спасибо за воскресную наводку по парности петель Соммерса. Пришла тютелька в тютельку, когда я как раз раскопал чертежи старика в картотеке.

— Значит, Корнелиус всё-таки оставил архив в приличном виде, — Мара подхватила со стойки свой пакет со стеклом. — Удачи со сдачей заказа, Рук. Не продешевите.

Когда она вышла, я провёл ладонью по прохладной воронёной крышке сейфа.

Поймал себя на странном, новом ощущении: впервые за всю эту сумасшедшую неделю мне не хотелось загораживать свой товар спиной, когда на пороге лавки появляется человек.

Аптекарь Гилберт Белл явился минута в минуту — в четверть третьего.

Вежливо приподняв шляпу у порога, он положил свой потёртый кожаный футляр с эталонами на край прилавка и поверх очков уставился на чёрный ларь:

— Ну что ж, мистер Рук. Записку вашу у Греты я прочёл. Сегодня принимаем работу без переносов?

— Если прямо сейчас при вас вылезет хоть малейший перекос — перенесу не моргнув глазом, — спокойно ответил я. — Но полсотни контрольных циклов под нагрузкой он отработал чисто. Можете принимать.

Белл удовлетворённо хмыкнул — такой ответ явно устраивал его куда больше торгашеских клятв.

Я начал демонстрацию чётко по регламенту: показал клеймо заводского комплекта на правой петле, предъявил чек из лавки Соммерса, архивную выписку со склада Пламбов и протокол прогона. Затем уложил внутрь камеры габаритные деревянные бруски и протянул аптекарю ключ на кожаном ремешке:

— Пробуйте своей рукой, мистер Белл. Первый щелчок — снятие ригеля, второй до упора — перевод защитного контура в рабочий покой.

Аптекарь взял ключ, с лёгкой, вполне объяснимой осторожностью вставил его в скважину и повернул.

Крышка мягко пошла вверх.

Белл заглянул внутрь, затем закрыл ящик, повернул ключ обратно и повторил цикл ещё три раза подряд, прислушиваясь к звуку затвора. Уже на третьем открывании было видно, как расслабились его плечи: человек понял, что железка слушается пальцев без усилий и не таит за пазухой камня.

— А никаких самодеятельных фокусов у этого замка нет? — на всякий случай уточнил он, постукивая ногтем по латунной окантовке. — На чужой пот не реагирует? Если я пошлю за ящиком старшего лаборанта со своим ключом — крышка ему пальцы не прищемит?

— Контур привязан исключительно к механическому профилю родного ключа и заводской рунной шине, — я показал соответствующий пункт в товарном паспорте. — Пока в скважине оригинальный ключ и соблюдён габарит вложения по высоте у правого борта, сейф откроет хоть ваш лаборант, хоть архиепископ Кентерберийский.

— Отлично, — Белл решительно откинул застёжки своего старого футляра и через замшевую салфетку выложил на сукно прилавка пять поблёскивающих цилиндрических эталонов.

Самая крупная золотистая гирька была размером с грецкий орех, две средние — с напёрсток, а две младшие серебряные миллиграммовые плашки выглядели такими крошечными, что их легко было потерять в складке манжеты.

— Дорогая штука? — спросил я, придвигая к себе лист плотного разметочного картона и костяной штангенциркуль.

— Сама платина с серебром стоит терпимо, — пояснил Белл, с ревнивой нежностью наблюдая за моими руками. — Главная ценность здесь в том, что я за пятнадцать лет работы знаю погрешность каждой из этих пяти гирек до сотой доли грана. Купи я завтра новый комплект в Палате мер — мне придётся полгода заново сводить таблицы поправок по всем своим весам.

Я понимающе кивнул. Любой старый фрезеровщик точно так же трясётся над своим проверенным микрометром, у которого знаешь каждый каприз винта.

За две минуты я расчертил на шаблоне схему будущего двухслойного ложемента, разнеся посадочные гнёзда так, чтобы тяжёлые эталоны сидели ближе к центру тяжести ящика, а вокруг каждого оставался свободный запас под захват двумя пальцами.

Белл наклонился над моим чертежом и ткнул кончиком серебряного карандаша в правые нижние ячейки для самых мелких плашек:

— Вот здесь, мистер Рук, если сделаете глухое гнездо вровень с сукном — лаборант будет выковыривать миллиграммовый калибр ногтями и рано или поздно погнёт кромку. Сделайте сбоку скошенную выборку под подушечку пальца: нажал на один край — другой приподнялся.

Я оценил идею, тут же перечертил профиль гнезда с косым поднутрением в разрезе и поднял взгляд на клиента:

— Вот так?

— Именно так! — глаза аптекаря за стёклами очков загорелись. — И чтобы высота над верхним торцом большой гирьки до крышки оставалась минимум в палец, на случай если я сверху положу пинцет в чехле.

Мы тут же промерили глубину посадки деревянным калибром: запас по высоте выходил почти в полтора дюйма — крышка закрывалась свободно, не задевая даже сложенную вдвое салфетку.

— Основание ложемента я соберу из сухого выдержанного дуба в распор по стенкам, а сверху обтяну плотным приборным сукном на костном клее, — пояснил я. — Никакой ваты или рыхлой пакли внутри не будет: гнездо должно держать геометрию жёстко, как оружейный ящик.

— И не разболтается на брусчатке?

— Сейчас вырежу, посажу в корпус, и мы с вами вместе потрясём его прямо здесь, в зале. Я обещания даю только после проверки.

Белл коротко хохотнул, снял очки и посмотрел на меня прямым, деловым взглядом:

— Что ж, мистер Рук, техническую часть вы мне продали. Теперь назовите вашу цену.

Не говоря ни слова, я перевернул лежавший на углу прилавка картонный квадратик и подвинул его к покупателю.

42 галеона.

На плотной серой бумаге две крупные цифры смотрелись куда более нагло и невозмутимо, чем чувствовал себя я сам с десятью золотыми в кассе.

Аптекарь водрузил очки обратно на переносицу, изучил ценник, затем перевёл взгляд на сейф и покачал головой:

— Круто берёте, молодой человек. За сорок два золотых на главной улице можно присмотреть совершенно новый ларец с заводского прилавка, а не складской списанный фонд сорок восьмого года.

— В эту сумму входят полная замена размыкателя на оригинальный заводской зип Соммерса, пятьдесят циклов обкатки и индивидуальный дубовый ложемент под ваш поверочный набор, — ровно ответил я, не повышая и не понижая голоса.

— На новый ларец в Косом переулке мне дадут годовую гарантию артели.

— Безусловно. Только новый ларец такого класса защиты из кованой стали обойдётся вам минимум в семьдесят пять галеонов, мистер Белл. Иначе вы бы сейчас стояли в салоне на Косом, а не у меня в мастерской.

Аптекарь не обиделся — наоборот, в его глазах мелькнуло сухое купеческое уважение. Торговался он без базарного крика, спокойно и предметно, как человек, знающий цену каждой монете.

— Резонно, — согласился он. — Но за восстановленную вещь без имени мастера на крышке я готов предложить двадцать шесть галеонов. Прямо сейчас, золотом на бочку.

У меня внутри шевельнулось рефлекторное желание ткнуть пальцем в чек из лавки Соммерса и рассказать, сколько кругов я намотал между складом Пламбов и архивом Ниббса.

Я задавил этот порыв в зародыше.

Покупателю глубоко плевать, сколько сапог ты стоптал по грязи и сколько раз у тебя болела голова. Он платит не за твои страдания, а за сохранность своих эталонных гирек по дороге в Бристоль. Но и отдавать вылизанный до зеркала сейф за двадцать шесть золотых — значило работать за тарелку супа.

— Тридцать восемь галеонов, мистер Белл, — твёрдо сказал я. — Включая изготовление ложемента прямо при вас и две проверенные стойки под флаконы со стеллажа в качестве бонуса.

Белл отрицательно покачал головой:

— Тридцать. Круглый счёт.

— Тридцать шесть. И недельная гарантия на возврат полной суммы, если на выезде в Бристоль узел даст хоть один сбой.

Аптекарь прищурился, разглядывая моё спокойное лицо:

— Знаете, мистер Рук, вы торгуетесь с таким каменным видом, будто вам сам процесс доставляет удовольствие.

— Мне доставляет удовольствие сдавать хорошую работу за честные деньги.

Он помолчал секунд пять, ещё раз потрогал пальцем тугой, бархатистый ход открытой крышки сейфа. По тому, как именно его ладонь легла на металл, я понял: решение он уже принял, и без этого ящика он завтра в Бристоль ехать не хочет категорически. Сейчас шла чистая борьба за купеческое самоуважение.

— Тридцать четыре галеона, — наконец веско произнёс Белл. — Ни сиклем больше. При условии, что вкладыш мы испытываем с моими гирьками прямо сейчас, и вы укладываетесь за час.

Я выдержал короткую, в три удара сердца, паузу, прогоняя в уме колонку цифр. Четыре галеона — покупка у Пайка. Шесть — запчасти, втулки и сукно. Итого десять золотых прямых затрат. Тридцать четыре на руки дают двадцать четыре галеона чистой прибыли с первой же сделки — больше двухсот процентов рентабельности и первый постоянный клиент с весом в квартале.

— Тридцать четыре, — я протянул через прилавок открытую ладонь. — По рукам, мистер Белл.

Сухая, крепкая пятерня аптекаря легла в мою руку. Мы обменялись коротким, твёрдым рукопожатием — без всяких клятв на магическом огне и светящихся рун, но почему-то именно этот обычный мужской жест закрепил сделку надёжнее любого нотариуса.

На изготовление и подгонку дубового ложемента у меня ушло ровно сорок пять минут.

Дверь между мастерской и торговым залом я оставил распахнутой настежь, чтобы Белл мог спокойно сидеть на стуле у прилавка и видеть весь процесс своими глазами — от распиловки сухой дубовой доски мелкозубой ножовкой до выборки фигурных гнёзд полукруглой стамеской и обтяжки зелёным приборным сукном. Когда клиент видит, из какого дерева и с какой тщательностью режется его заказ, вопросы о «дороговизне» отпадают сами собой.

Аптекарь не лез под руку с глупыми советами — лишь однажды подошёл к порогу и попросил сдвинуть гнездо под костяной пинцет на полдюйма правее:

— Я левой рукой придерживаю весы, а правой беру инструмент. Так сподручнее будет.

Я молча внёс поправку в разметку и выбрал паз точно под правый хват.

Когда клей схватился и готовый, пахнущий свежим дубом и сукном вкладыш со плотным щелчком сел на дно сейфа, мы уложили в гнёзда все пять поверочных эталонов, накрыли их сверху штатной замшевой подушкой и заперли крышку на два оборота.

— А теперь — дорожная проверка, — сказал я, беря закрытый сейф за верхнюю скобу.

Мы наклонили ящик на сорок пять градусов влево, затем вправо, после чего я несколько раз ощутимо встряхнул его на весу, имитируя ухабы булыжной мостовой, и поставил обратно на прилавок.

Изнутри не донеслось ни единого стука или дребезжания — мёртвая, глухая тишина монолитного дерева.

Белл сам повернул ключ и откинул крышку.

Все пять цилиндров лежали в своих суконных колыбелях идеально ровно, не сдвинувшись ни на долю миллиметра. Аптекарь нажал подушечкой указательного пальца на скошенный край малого гнезда — и крошечная серебряная плашка послушно приподнялась над сукном, прямо в руки.

— Безупречно, — с искренним удовлетворением выдохнул Гилберт Белл. — Вот теперь это действительно рабочая вещь.

Оставалась финальная формальность — бумага.

Я заполнил в двух экземплярах купчую квитанцию: серийный номер корпуса, номер установленного размыкателя Соммерса, итоговая сумма в тридцать четыре галеона и чёткая оговорка по гарантии.

Белл внимательно вчитался в нижний абзац:

— Семь дней на выявление скрытых дефектов при штатной эксплуатации?

— Именно так, — подтвердил я, обмакивая перо. — Если за неделю вашей поездки в Бристоль шарнир или защитный контур дадут сбой при открытии родным ключом — приносите ящик обратно, я либо бесплатно устраняю поломку в тот же день, либо возвращаю вам все тридцать четыре золотых до последнего кната. Но если ваш кучер уронит сейф со второго этажа на булыжник или кто-то полезет в замок гвоздём — тут уж гарантия умывает руки.

— У моего кучера руки растут откуда положено, — усмехнулся аптекарь. — А со второго этажа я и сам прыгать не планирую. Разумные условия, мистер Рук. Где расписаться?

Мы обменялись подписями на квитанциях. После чего Белл развязал тугой кожаный кошель и с весомым, ласкающим слух золотым перезвоном выложил на дубовую доску тридцать четыре полновесных галеона — три аккуратных столбика по десять монет и четыре сверху.

Я пересчитал золото ровным, неторопливым движением, очень стараясь сохранять лицо невозмутимого лондонского негоцианта, для которого три десятка золотых в среду после обеда — обычная рядовая выручка.

Судя по понимающему прищуру аптекаря за очками, мой покерфейс обманул его лишь отчасти, но виду он, как истинный джентльмен, не подал.

Спрятав ключ и квитанцию в нагрудный карман, а две упакованные стойки под флаконы под мышку, Гилберт Белл ухватил сейф за ручку и уже на пороге обернулся:

— Кстати, мистер Рук… Если третья подставка со стеллажа после вашей проверки тоже окажется с ровным свинцовым дном, дайте знать, когда вернусь из Бристоля. И если вдруг попадётся приличный дорожный футляр под аптечные весы — не выставляйте сразу в витрину, черкните мне через Грету.

— Договорились, мистер Белл. Счастливой дороги.

Дверь за ним закрылась, колокольчик пропел свою медную ноту, и в лавке вдруг стало непривычно тихо и просторно.

На верстаке в мастерской впервые за пять дней зияло пустое, чистое пятно соснового щита. И от одного вида этого освободившегося места у меня внутри словно разжалась тугая стальная пружина.

Первым, чисто охотничьим порывом было немедленно схватить с вешалки сюртук, сгрести половину выручки в карман и рвануть по рядам барахолки за следующей железкой — пока прёт карта, пока руки помнят кураж, пока кажется, что ты ухватил бога за бороду.

Я даже снял пальто с крючка.

А потом мой взгляд упал на лежащую у конторки карточку Мары Эллис и на протокол с четырьмя замерами.

Я медленно повесил пальто обратно на гвоздь.

Спокойно, Воронцов. Не суетись. На кураже в казино проигрывают последние штаны, а в ремесле — набирают полный сарай неликвидного хлама. Сначала подбиваем баланс.

Я сел за конторку, раскрыл амбарную книгу и вывел чёткую колонку цифр:

Начальный остаток (пятница): 24 галеона.Расход на закупку сейфа (Пайк): −4 галеона.Расход на заводской ЗИП и материалы (Соммерс): −6 галеонов.Хозяйственные и личные расходы за 5 дней: −4 галеона.Остаток в кассе до сделки: 10 галеонов.Приход от продажи (Г. Белл): +34 галеона.

Подвёл черту и дважды пересчитал золотые столбики на столе вместе с монетами из потайного ящика.

Итого в наличии: 44 галеона.

Чистый прирост капитала за первую неполную неделю — двадцать золотых сверху после покрытия всех расходов на еду, инструмент и запчасти. Плюс полный комплект из десяти целых пальцев на обеих руках.

Я перевёл взгляд на придавленный стеклянным грузом долговой лист Мортимера Кроуфорда.

Конечно, триста галеонов от моих сорока четырёх не сжались и не испарились, а календарь неумолимо отсчитывал дни к тридцатому апреля. Но маховик, который ещё в пятницу утром стоял в мёртвой точке, наконец-то стронулся с места и дал первый полный оборот.

Я аккуратно убрал сорок три золотых в тайник под полкой, один оставил в рабочем кармане жилета, а снятые со старого сейфа дефектные петли сложил в плотный бумажный пакет, надписал: «Лот 418-К (Г. Белл), демонтировано 05.03.1990» и убрал в дальний ящик верстака — до истечения недельной гарантии выбрасывать вещдоки не полагалось.

Затем вымыл за собой чайную кружку, вытер насухо верстак и решил, что заслужил полчаса честного променада по городу — впервые без списка запчастей и без необходимости кому-то что-то доказывать.

До главной артерии Косого переулка от моей улочки оказалось всего семь минут неспешного шага. Все предыдущие дни я носился по этим каменным лабиринтам как угорелый, глядя только под ноги да на номера домов. Теперь же я просто шёл по широкому, залитому прохладным предвечерним солнцем проспекту, засунув руки в карманы пальто, и разглядывал витрины.

Здесь был совсем другой мир — пёстрый, шумный, сытый и нарядный. Над входом в писчую лавку парили в воздухе радужные павлиньи перья; у соседнего окна вихрастый пацан лет одиннадцати буквально расплющил нос о стекло, пожирая глазами выставленную на бархатном пьедестале полированную метлу, пока его матушка в третий раз безуспешно тянула сына за рукав мантии.

А через два дома я поднял глаза на широкую золочёную вывеску и невольно остановился посреди тротуара.

«ФЛОРИШ И БЛОТТС»

Книжный магазин. Тот самый, из старого фильма.

До этой секунды все совпадения с киношной сказкой воспринимались мной как абстрактные декорации, на фоне которых надо крутить гайки и отбиваться от кредиторов. Но здесь, за толстым зеркальным стеклом витрины, лежали самые настоящие живые фолианты: один пухлый том в зелёном сафьяне лениво похлопывал корешком, отгоняя севшую на обрез муху, а другой, перетянутый поперёк железным ремнём с пряжкой, угрюмо косился из угла так, словно его сто лет назад лишили слова на самом интересном месте.

Внутри, среди уходящих под потолок дубовых галерей, солидный волшебник в бархатном камзоле листал какой-то справочник, а продавец на приставной лестнице пытался ухватить щипцами с верхней полки стопку мелких брошюр, которые проворно, как воробьи на ветке, перепархивали на соседнюю секцию.

Я стоял в двух шагах от входной двери. Стоило просто нажать латунную ручку, шагнуть внутрь — и можно было спросить любой учебник по основам чар, руническим контурам или истории этого безумного мира.

От этой простой мысли под лопатками пробежал странный, острый холодок.

Я сунул руку в карман жилета и нащупал тяжёлый, ребристый кругляш золотого галеона.

Утром эта монета была просто куском жёлтого металла из чужой кассы. А сейчас я физически, собственными мозолями ощущал её реальный вес: в ней сидели четыре части риска на барахолке, шесть частей точного заводского расчёта и тридцать четыре части честного мастерства, за которое живой человек не пожалел своего золота.

Деньги этого мира перестали быть бутафорией. Они стали рабочим инструментом.

Я разжал пальцы, оставив галеон в кармане, и отступил от витрины книжного.

Нет, ребята. Заходить в такой магазин наугад и скупать всё подряд с круглыми глазами туриста я не буду. Сначала мы составим с Марой точный список справочной литературы по защитным контурам и бытовой механике, выделим под это отдельную строчку в бюджете со следующей сделки — и вот тогда придём сюда со списком, как белые люди.

И впервые за всю неделю эта мысль прозвучала в моей голове не как унылая экономия бедняка, а как спокойный, твёрдый план хозяина, который точно знает, куда идёт его дело.

На кованой перекладине у соседней аптеки восседала крупная ушастая сова. Перехватив мой взгляд, птица повернула круглую башку на сто восемьдесят градусов, окинула меня придирчивым жёлтым глазом и с независимым видом отвернулась к проезжей части.

Я машинально кивнул ей как старой знакомой. Сова восторга не проявила.

Возвращаясь в свой переулок, я поначалу даже промахнулся на полшага мимо собственного крыльца — настолько непривычно смотрелся фасад после сегодняшней генеральной приборки. Сияющее чистотой стекло, строгая карточка на тёмном сукне и отмытая вывеска:

«ВТОРАЯ ЦЕНА. Корнелиус Рук… и племянник».

За полчаса прогулки я не потратил ни единого медного кната, но вернулся за свой прилавок с таким чувством, словно вдохнул полную грудь свежего морского ветра.

Едва я успел убрать со стола оставшиеся тестовые бруски, как в дверь без стука заглянула Грета Холт с пустой корзинкой под локтем:

— Ну что? Сроosлось?

— Срослось, — улыбнулся я, ставя чайник на спиртовку. — Забрал без единого замечания.

— Довольный ушёл?

— Светился как его собственные эталонные гирьки.

— Ну и слава богу, — хозяйка чайной провела широкой ладонью по выскобленному до белизны краю моего прилавка, проверила палец на предмет пыли и с уважением опустилась на табурет. — Гляжу, ты тут и окна отдраил. Сразу на людское жильё стало похоже, а то при старике впору было с факелом днём ходить.

За кружкой чая я без лишнего хвастовства рассказал ей, как прошла сдача: как пришлось на ходу дорабатывать скошенные пазы под мелкие плашки и почему Белл искал не столько непробиваемый сундук, сколько мягкий замок на тридцать открываний в день.

Грета слушала, одобрительно кивая массивным подбородком:

— Вот про то я тебе утром и толковала. В следующий раз сперва выспроси у человека всю подноготную, а потом уж за стамеску хватайся — глядишь, полдня себе сэкономишь.

В этот момент за чистым стеклом витрины показалась знакомая фигура: со стороны Нижнего ряда, весело насвистывая и катя перед собой пустую тележку, шагал Бертрам Пайк. Поравнявшись с моим окном, он резко затормозил, вытянул шею, уставился на пустое место посреди прилавка, где утром красовался чёрный сейф, и с немым вопросом вздернул брови до самого козырька кепки.

Я молча поднял кружку с чаем и утвердительно кивнул.

Берт с таким неподдельным трагизмом схватился обеими руками за сердце и закатил глаза к небу, что Грета Холт расхохоталась на всю лавку, едва не расплескав чай. Отсмеявшись, перекупщик погрозил мне кулаком в кожаной краге, подмигнул и бодро покатил свою тачку дальше к докам.

— Помяни моё слово, Джулиан: этот чертяка тебе теперь каждую неделю будет своё ржавое счастье возить, — предрекла Грета, поднимаясь с табурета.

— Уже грозился два сундука притащить.

— Ты главное сгоряча всё подряд у него не скупай на радостях. У Берта на одну путную железку три вагона гнилого кровельного листа приходится.

— Не на того напал, хозяйка. Мы люди учёные.

К сумеркам в лавке установилась та редкая, уютная тишина, в которой не прислушиваешься с замиранием сердца к каждому шороху из мастерской и не ждёшь, что твоё собственное имущество сейчас вышибет дверь.

Я сидел под мягким светом керосиновой лампы и не спеша переписывал начисто товарные карточки для оставшихся на полках вещей. Коротко, ёмко, по-инженерному: что проверено, какие режимы работают, а куда лезть не следует. Чтобы даже через месяц, взяв карточку в руки, не гадать, что именно я имел в виду.

В задней комнате тихо и мирно поскрипывали отставленные на пустую каменную консоль ореховые часы — вдали от живых механизмов их прожорливая минутная стрелка смирилась с судьбой и чинно ползала по собственному ободку.

Пару раз я ловил себя на том, что машинально ищу глазами на прилавке тяжёлый ключ на грязной бечёвке — и каждый раз с тёплым чувством вспоминал, что этот ключ сейчас едет в кармане довольного аптекаря, а у меня под полкой лежат сорок четыре золотых.

Идиллия закончилась ровно в семь вечера, когда в дверное стекло несмело, но настойчиво поскреблись.

Я отложил перо и открыл засов.

На пороге, кутаясь в промокшую от вечернего тумана шаль и тёмно-синюю шляпку с поникшим пером, стояла худенькая женщина средних лет. Обеими руками она прижимала к груди большой, плоский овальный свёрток, наглухо замотанный в старую клетчатую скатерть и перетянутый бечёвкой крест-накрест.

— Простите ради бога, что так поздно… — торопливо заговорила она, косясь на табличку у входа. — Вы ведь принимаете на уценку… нестандартные бытовые вещи?

Я окинул взглядом свёрток, габаритами подозрительно напоминавший настенное зеркало или портрет в раме:

— Зависит от степени нестандартности, сударыня. И от того, пытается ли оно кусаться.

Женщина судорожно перехватила ношу покрепче:

— О нет-нет, что вы! Вещь совершенно безобидная и в хозяйстве чрезвычайно полезная! Просто… видите ли, она не каждому характеру подходит. Слишком прямолинейная.

Честное слово, эту формулировку следовало выбить золотыми буквами на въездной арке Лютного переулка.

— И в чём же заключается её польза? — поинтересовался я, отступая на полшага и приглашая посетительницу под крышу.

Дама в синей шляпке набрала в грудь воздуха, открыла рот, чтобы ответить…

И в эту самую секунду прямо из-под клетчатой скатерти в её руках раздался густой, отчётливый и невероятно занудный мужской баритон:

— Марта, не стой как бедная родственница! Потребуй у этого хмурого типа наценку за сохранность рамы, у него витрина треснутая, он явно при деньгах!

В торговом зале повисла абсолютная тишина.

Женщина страдальчески зажмурилась, и её уши под полями шляпки залились густой пунцовой краской:

— Вот… Собственно, примерно в этом.

Я медленно перевёл взгляд с её пунцового лица на клетчатую скатерть, вздохнул и жестом указал на расчищенный прилавок.

Покупать сегодня вечером я больше ничего не планировал. Но выслушать этого советчика в скатерти, судя по всему, уже придётся.

Глава 6. Зеркало помнит

Глава 6. Зеркало помнит

Утром в четверг дама в синей шляпке вернулась. Причём не одна, а с тем же клетчатым свёртком и солидным грузным мужчиной, который, судя по обречённому выражению лица, с радостью поменялся бы со свёртком местами. От зеркала под скатертью хотя бы не требовалось вежливо здороваться с лавочником.

— Мейбл Уиткомб, — представилась посетительница, решительно подходя к прилавку. — Простите за вчерашний визит в сумерках, мистер Рук.

— Джулиан Рук, — кивнул я.

— Гораций, — глухо буркнул супруг, глядя куда-то в район моей дверной петли.

— Попроси у него скидку! — немедленно подал голос клетчатый свёрток тем же самым раскатистым, наставительным баритоном.

Гораций Уиткомб страдальчески возвёл очи к закопчённому потолку.

Вчера вечером я благоразумно завернул обоих — и мадам, и её разговорчивую ношу — обратно домой. Вежливо объяснил, что принимать на оценку незнакомый голосовой артефакт в семь вечера, при свете одной керосинки и без предварительной проверки документов — против правил заведения. А про себя добавил, что покупать кота в мешке на эйфории после первой удачной сделки — верный способ вляпаться в историю. Миссис Уиткомб спорить не стала, но взяла с меня слово, что я приму их сегодня первым же делом, до открытия уличной торговли.

И вот теперь первопричина вчерашнего конфуза стояла передо мной во плоти, облачённая в добротное драповое пальто табачного оттенка.

— Мы продаём эту чёртову штуку, а не покупаем, — раздельно, сквозь зубы сообщил Гораций клетчатой скатерти. — Продаём! Нам не нужна скидка!

— Гораций, ради бога, оно не поддерживает светскую беседу, — устало заметила жена, развязывая узлы бечёвки.

— Я в курсе, дорогая.

— Тогда какого лешего ты с ним препираешься на людях?

Глава семейства молча стянул лайковые перчатки и аккуратно сложил их на дубовую стойку с видом человека, у которого только что отняли последнее право голоса в собственном доме.

Извлечённый на свет божий предмет оказался настольным зеркалом величиной с хорошее пасхальное блюдо — почти круглым, с плавно вытянутым книзу основанием из тёмного морёного ореха и строгой латунной инкрустацией по ободу. Никаких тебе черепов, змей или готических горгулий. В нижний брус рамы были врезаны три аккуратных латунных тумблера-рычажка, причём средний неестественно завалился набок и застрял на полпути. На тыльной стороне щита белел выцветший фабричный ярлык.

Я только наклонился, чтобы прочитать мелкий шрифт на обороте, как вдруг отражение Горация Уиткомба в зеркальном стекле самостоятельно повернуло голову и веско произнесло:

— Попроси у него скидку.

При этом живой Гораций Уиткомб стоял по ту сторону прилавка с плотно сжатыми губами и мрачно сопел носом.

У меня между лопатками пробежал неприятный, колючий холодок. Одно дело — когда нахальный баритон бубнит из-под старой скатерти, как спрятанный магнитофон. И совсем другое — когда чужое отражение в стекле живёт своей жизнью и раздаёт финансовые советы, пока его оригинал молчит в тряпочку.

— Оно у вас всегда такое общительное? — поинтересовался я, выпрямляясь.

— Только со вторника, — вздохнула Мейбл. — До этого три года вело себя вполне прилично и напоминало исключительно о полезных вещах.

— Например?

— Например, что кое-кто в четверг клятвенно обещал заехать на рынок за мешком картошки.

— Я купил картошку! — тут же вскинулся Гораций.

— В субботу после обеда, Гораций.

— От того, что я привёз её в субботу, она не перестала быть картошкой!

Я молча придвинул к себе чистый лист приёмного журнала и обмакнул перо в чернильницу. Заметив этот жест, супруги Уиткомб синхронно подобрались и замолчали — видимо, решили, что их семейная дискуссия о корнеплодах рискует попасть в официальный протокол.

— Давайте по порядку, — деловито начал я. — Сначала бумаги. Документ на покупку сохранился?

Мейбл без лишних слов открыла ридикюль и положила передо мной сложенный вдвое казённый счёт на плотной веленевой бумаге. Восемь лет назад, салон бытовых чар на Верхней улице, покупатель — Мейбл Уиткомб, описание ореховой рамы и заводской инвентарный номер, дублирующий клеймо на латунной плашке снизу. Бумагу она развернула сама и прижала пальцем так, чтобы мне было удобно сверять цифры, не вытягивая лист из её рук.

— Подарок на десятилетие свадьбы, — мрачно прокомментировал Гораций.

— От любящего супруга? — уточнил я, сверяя номер.

— Любящему супругу, — кротко поправила Мейбл.

Я посмотрел на ореховую раму с невольным мужским сочувствием. Восемь лет проработать в гостиной, где каждое твоё слово фиксируется под расписку для предъявления супруге — тут не то что рычажок перекосит, тут и амальгама со стыда облезет.

— И почему решили расстаться с такой семейной реликвией?

— Съезжаем в таунхаус поменьше, — ровно ответила Мейбл. — Стен свободных мало, а конкретно этот тембр голоса я за восемнадцать лет брака отлично выучила и без всякой рамы.

Гораций скрестил руки на округлом животе и посмотрел на меня с видом знатока:

— Вещь добротная, мануфактурная. Механизм в полном порядке, надо только самую малость рычажок подправить.

— Раз самую малость — чего ж сами не подправили? — спокойно спросил я.

— Если б знал, за какую пружину там дёргать — давно бы подправил, — буркнул он.

Зеркало опиралось сзади на откидную деревянную лапу-подставку с латунным барашком. Прежде чем разрешить мне уложить раму лицом вниз на сукно прилавка, Мейбл привычным движением пальца щёлкнула левым крайним рычажком до упора.

Зеркальная поверхность мгновенно потемнела, налившись густой, непроглядной синевой, как окно вагона при въезде в туннель.

— Это чтобы впустую глаза не мозолило, — пояснила она.

— И в таком спящем режиме оно звук в комнате пишет?

— По инструкции — не должно.

«Не должно». Моё любимое словосочетание, на котором в любом ремонтном цеху держится половина всех несчастных случаев.

Я первым делом заполнил и положил рядом с рамой жёлтую карточку временного учёта: «На рассмотрении к выкупу. Вскрытие не производилось. В присутствии владельцев». Приучать себя к строгой складской дисциплине следовало с мелочей — чтобы чужая невыкупленная вещь ни при каких обстоятельствах не смешалась на столе с имуществом лавки.

На задней глухой крышке из слоёного ясеня обнаружились четыре латунных шурупа с плоским шлицем и потёртый бумажный медальон мануфактуры: «Модель „Последнее слово“. Серия бытового учёта».

Кто бы ни придумывал названия в этой артели — с чувством юмора у парня было всё в порядке.

— Рассказывайте механику управления, — я приготовил карандаш. — Как оно работало, пока было живым?

Мейбл чётко указала кончиком мизинца на три нижних тумблера:

— Левый включает и гасит само стекло. Средний — перещёлкивает ячейки по кругу, чтобы выбрать нужную запись для повтора. А правый плоский выступ — нажимной: чтобы зеркало запомнило фразу, нужно зажать выступ большим пальцем, посмотреть в стекло и чётко произнести слова с намерением их сохранить. Само по себе, когда вы просто ходите мимо и бранитесь на кошку, оно ничего не подслушивает.

— И длинную речь туда можно наговорить?

— Нет, только одну короткую фразу за раз. Если начать пускаться в пространные оправдания — обрывает на полуслове. Горация это всегда ужасно раздражало.

— Потому что без контекста любое обещание теряет юридический смысл! — назидательно вставил муж.

— Обычно к третьей минуте оправданий смысл и так был ясен как божий день, дорогой.

Я аккуратно зафиксировал штатный алгоритм на листе, а затем попросил миссис Уиткомб ещё раз, не прикасаясь к металлу, показать пальцем каждую позицию. Путаницы в её показаниях не было — инструкцию хозяйка знала назубок.

— После чего конкретно заклинило средний переключатель?

— После генеральной приборки в гостиной, — тут же ответил Гораций.

Мейбл медленно повернула к нему голову:

— После того, Гораций, как ты во вторник вечером полез с пассатижами переставлять опорную ножку.

— Я хотел подтянуть крепление, чтобы рама не клевала носом на комоде!

— Она восемь лет не клевала носом.

— Но могла начать! Профилактика — основа порядка!

Я вооружился лупой и наклонился над тыльной стороной рамы. Всё как по писаному: на латунном боку среднего рычажка белела свежая, глубокая задира от сорвавшихся плоскогубцев, а прижимной барашек деревянной ножки был закручен с такой богатырской дурью, что шайба намертво вдавилась в живой ясень, перекосив нижнюю планку корпуса.

— Вскрывать крышку при вас не стану, — сказал я, откладывая лупу. — Сначала сниму общую направленность контура. Возражений нет?

— Да чего там снимать, и ежу понятно, для чего зеркало нужно, — фыркнул Гораций.

— Тем лучше. Сверим показания.

Получив кивок хозяйки, я проверил боковую грань ореховой рамы на предмет сколов и заусенцев, плотно приложил правую ладонь к гладкому лакированному дереву и на пару секунд прикрыл веки.

Поначалу под пальцами не было ничего, кроме прохладного лака и лёгкой вибрации с улицы.

А затем внутри черепа словно мягко щёлкнул барабан старого диапроектора.

Никакой агрессии, никакого силового давления. Чёткое ощущение замкнутого кругового магазина, разделённого на равные, изолированные друг от друга соты. Внутри сот лежали не мысли, не картинки и не лица — только сухие, спрессованные слепки звука, как дорожки на восковом валике фонографа. Принять при нажатии. Удержать интонацию. Выдать по запросу. При заполнении круга — стереть самый старый след и положить поверх него свежий.

Я открыл глаза и спокойно убрал руку с дерева. Первое чтение за сегодня прошло мягко, без малейшего спазма в висках.

Гораций Уиткомб взирал на мои манипуляции со скептическим прищуром:

— Ну и что скажете, мастер?

— Скажу, что контур рассчитан строго на циклическую запись и воспроизведение коротких голосовых слепков, — ровно произнёс я.

— Тоже мне открытие Америки! За такой секрет я вам ни кната не приплачу!

— Разумеется, не приплатите, мистер Уиткомб. Потому что деньги здесь плачу я, а не вы.

Гораций моргнул, переварил эту несложную мысль и с достоинством кивнул — по этому пункту повестки у нас царило полное единодушие.

Внутреннюю ёмкость барабана дар мне, естественно, в цифрах не назвал: я почувствовал сам принцип кругового вытеснения старой записи новой, но сколько именно там ячеек — семь, десять или двадцать — предстояло выяснять инструментально. Как и то, не разворотил ли хозяйственный супруг своим винтом внутреннее кольцо выбора.

Я взял карандаш и чётко вписал в карточку:

«Функция: запись и круговое хранение коротких речевых фраз по нажатию. Требуется дефектовка селектора выбора и замер ёмкости ячеек. Примечание: прибор фиксирует только факт произнесения фразы, истинность намерений говорящего НЕ проверяет».

Мейбл с любопытством заглянула через прилавок в последнюю строчку:

— А про истинность намерений вы зачем приписали, мистер Рук?

— Затем, миссис Уиткомб, чтобы при перепродаже ненароком не пообещать какому-нибудь ревнивому покупателю детектор лжи, которого здесь отродясь не стояло.

— Но ведь оно же повторяет в точности то, что человек сказал собственным ртом!

— Человек может собственным ртом с самым честным лицом соврать три короба, а зеркало старательно сохранит каждую букву.

Мейбл задумчиво посмотрела на мужа.

— Картошка тут совершенно ни при чём! — на опережение отрезал Гораций.

А вот дальше начался предметный разговор о деньгах, и тут идиллия быстро закончилась.

Гораций Уиткомб на голубом глазу запросил за семейный реликт двадцать восемь галеонов. Мейбл Уиткомб больше всего на свете хотела избавиться от говорящего компромата и до обеда успеть в обойный ряд на Косом переулке. Я же категорически не желал платить двадцать восемь золотых за сломанный деревянный ящик с чужим семейным скандалом внутри.

— Мы за него в восемьдесят втором году сорок пять полновесных золотых отдали! — напирал Гораций, постукивая перчатками по ладони. — Ореховый массив, ручная полировка!

— В восемьдесят втором году у него работал переключатель дорожек, мистер Уиткомб, — парировал я и легонько, одним ногтем попробовал сдвинуть заклинивший средний тумблер. Латунный язычок проскрипел полмиллиметра в прорези и намертво упёрся в невидимую преграду. Давить сильнее я не стал.

Мейбл щёлкнула левым тумблером, возвращая стеклу зеркальный блеск.

Отражённый в амальгаме Гораций тут же оживился и хорошо поставленным голосом сообщил:

— Попроси у него скидку.

— Вот видите, — развёл руками я. — Из всего богатства русского… то есть английского языка ваш прибор сейчас знает ровно четыре слова.

Живой Гораций тяжко вздохнул.

Разумеется, предлагать им четыре золотых по цене чугунного лома, как Берту Пайку за кусачий сейф, было бы наглостью: стекло без единой царапины, матрица амальгамы живая, документы в полном порядке, да и спрос на конторские диковины куда шире, чем на тридцатифунтовые гильотины. Если, конечно, Мара Эллис не вынесет приговор, что внутри лопнуло само рунное кольцо.

Вот за это «если» кто-то из нас троих сейчас должен был заплатить рублём.

— Десять галеонов, — назвал я свою ставку.

— Двадцать четыре! — возмутился Гораций. — Имейте совесть, молодой человек!

— Моё крайнее слово — двенадцать золотых наличными прямо сейчас под купчую расписку, — спокойно ответил я, глядя на супругов. — Все расходы на мастера по чарам, запчасти и риск того, что память внутри осыпалась безвозвратно, я беру на себя. Хотите выручить двадцать четыре — не вопрос: снесите зеркало в мастерскую сами, оплатите диагностику, замену селектора, а когда почините — приносите обратно, поговорим о другой цене.

— И сколько с нас сдерут в мастерской за починку? — подозрительно прищурился глава семьи.

— Четыре золотых только за то, чтобы мастер снял заднюю крышку и заглянул внутрь. Плюс работа и детали.

Гораций пожевал губами, перекладывая перчатки с места на место. Мейбл тем временем демонстративно посмотрела на часы и поправила шляпку — перспектива таскаться с десятикилограммовой рамой по мастерским вместо покупки новых обоев явно приводила её в тихое бешенство.

— Пятнадцать! — предпринял последнюю атаку супруг. — И ни сиклем меньше!

Я отрицательно покачал головой.

Сорок четыре золотых в тайнике под прилавком, конечно, приятно грели душу, но долг Кроуфорду в три сотни никуда не испарился. Отдать двенадцать в закупку, потом ещё неизвестно сколько отстегнуть Маре Эллис и на неделю заморозить оборотку — для моей крошечной кассы это и так был предел разумного риска.

— Двенадцать галеонов, мистер Уиткомб. Деньги на столе.

В повисшей паузе отражение в зеркале снова открыло рот и занудно напомнило:

— Попроси у него скидку.

Это стало последней каплей. Лицо настоящего Горация налилось свекольным румянцем, он одним резким ударом пальца вырубил тумблер питания, погрузив стекло во тьму, и рявкнул:

— Мейбл, подписывай квитанцию к чёртовой матери! Ноги моей с этой гадостью в доме больше не будет!

Через три минуты формальности были улажены: Мейбл Уиткомб твёрдой рукой расписалась в купчей, передала мне старый магазинный чек и пересчитала двенадцать золотых кругляшей. Гораций напоследок потрогал пальцем перекошенную ореховую ножку с таким сложным чувством, словно сдавал в приют кусачего, но всё-таки родного бульдога.

— Вы это, мистер Рук… не подумайте чего худого, — негромко буркнул он уже у дверей, когда жена вышла на крыльцо. — Та фраза про скидку — она ведь не про вас писалась.

— Я уж догадался, что мы с вами вчера в мебельном не встречались.

— В том-то и дело! Мы в субботу платяной шкаф в комиссионке присматривали, а у него правая створка на палец не сходилась! Вот я Мейбл перед выходом в зеркало памятку и оставил, чтобы не забыла сбить цену у приказчика!

— И как, сбили?

— Пять галеонов скинули! — с гордостью ответил Гораций, но с крыльца тут же донёсся голос жены:

— Только шкаф мы всё равно не купили, потому что он не пролез в нашу новую лестницу! Гораций, идём же!

Мужчина обречённо вздохнул, нахлобучил котелок и уже с порога вполголоса бросил мне через плечо:

— Вы когда переключатель почините, молодой человек… проверьте сперва без посторонних, чего там ещё в памяти с прошлых лет завалялось. Мало ли чего в семейной жизни в сердцах скажешь.

Когда за четой Уиткомб закрылась дверь, я первым делом накинул поверх тёмного зеркала чистое вафельное полотенце и аккуратно вписал в гроссбух: «Расход: 12 галеонов. Остаток в кассе: 32».

В лавке воцарилась благословенная тишина. И стоила мне эта тишина ровно двенадцать золотых.

За утренним перекусом к Грете Холт я отправился налегке, выделив себе на текущие расходы один-единственный галеон. Когда в кармане звенит всего семнадцать серебряных сиклей на всё про всё, список кулинарных капризов сокращается до минимума с удивительной быстротой.

Услышав за стойкой историю про покупку говорящего зеркала Уиткомбов и злополучный мешок картошки, Грета так фыркнула от смеха, что вынуждена была прикрыть рот широкой ладонью, дабы не чихнуть в котёл с кипящей похлёбкой.

— Ох, святые угодники… Знаю я эту парочку! — отсмеявшись, сообщила она, заворачивая мне в пергамент кусок горячей буженины с горчицей и свежую сайку. — Гораций к нам прошлой осенью зашёл с супругой чайку попить. Пока Мейбл у витрины пирог выбирала, этот командир заказал чай на двоих и сам решил, что ей лучше взять расстегай с вязигой вместо яблочного. Так потом целую неделю один ходил обедать, худой и печальный, как сыч на дожде!

— Суровая женщина, — оценил я.

— Да нормальная баба, просто не любит, когда за неё командуют, — Грета покачала головой. — Ты только, Джулиан, гляди в оба: ежели эта стекляшка все обещания подряд запоминает — не вздумай ставить её у себя на прилавке!

— Это ещё почему?

— Потому что прилавок ни в чём не виноват, а ставить такое зеркало надо строго напротив того, кто язык без костей распускает!

За угловым столиком двое мужиков в перепачканных известковой пылью рабочих балахонах синхронно отставили кружки с элем и навострили уши.

— Слышь, сосед, — подал голос тот, что был пошире в плечах и с рыжей бакенбардой. — Никак говорящее зеркало на продажу взял?

— Взял. Пока на переборке в мастерской, — спокойно ответил я.

— А оно, к примеру, может доложить, где моя благоверная вчера после семи вечера шлялась?

— Легко, — кивнул я. — При условии, что твоя благоверная вчера сама встала перед этим зеркалом, нажала пальцем на кнопку записи и громко отчиталась, куда именно пошла.

Работяга разочарованно крякнул и почесал бакенбарду:

— Тьфу ты! Так ежели она сама скажет — я и без зеркала ушами услышу!

— Вот видишь, какую кучу золота я тебе только что сэкономил, — усмехнулся я.

Второй мастеровой заржал в голос, хлопнув приятеля по спине, да и сам рыжий после секундного раздумья ухмыльнулся в кружку.

Я забрал свёрток с бужениной, но у самого выхода взгляд мой случайно зацепился за стену возле печного чела. Там на двух гвоздях висели рядом две совершенно одинаковые аспидные грифельные дощечки. На левой белым мелом крупно было выведено «ХОЛТ», на правой — чей-то старательный детский почерк вывел «ГОРЯЧИЙ ЦЕХ».

— Грета, а зачем тебе две доски рядом? — спросил я, притормозив у косяка. — Одной не хватает?

— А затем, что когда в обед народ валом валит, девчонка-подавальщица на первой доске пишет, чего за столами клиенты просят, а я на второй вычёркиваю, что из печки выдала, — пояснила хозяйка, переворачивая лопаткой шкварки. — Раньше на одной писали — так вечно друг у дружки мел рукавом стирали, потом по полчаса выясняли, кому ушла третья порция грудинки!

В моей голове мгновенно щёлкнула шестерёнка.

Короткая голосовая запись. Чёткая фиксация распоряжения без необходимости мыть руки от теста или искать мелок. Правда, для шумного трактира на двенадцать столов вещь мелковата — тринадцатый посетитель с кружкой пива просто затрёт чей-нибудь утренний заказ на пироги. Но сам принцип!

— Ты чего застыл как соляной столб? — окликнула меня Грета.

— Прикидываю, кому сбыть обнову, чтобы её через три дня обратно не принесли, — признался я.

— Продавай тому, кому по делу надо чужие слова в памяти держать, — отрезала мудрая женщина. — А ежели кто ищет игрушку, чтобы только приятные комплименты слушать — тому обычное пудреное зеркальце за два сикля в самый раз будет!

Возвращаясь в лавку с тёплым свёртком под мышкой, я уже точно понимал коммерческий прицел. Продавать «Последнее слово» семейным парам — дохлый номер: через неделю муж разобьёт его кочергой, а жена придёт требовать возврат по гарантии. А вот небольшое торговое товарищество, переплётная мастерская, складской пункт приёма заказов или ателье с двумя сменщиками — там, где нужно железно зафиксировать названную вслух цену, размер партии или срок доставки, чтобы партнёр наутро не отпёрся со словами «я такого не говорил» — вот там за этот ореховый кругляш оторвут с руками!

Оставалась сущая мелочь: заставить зеркало вспомнить хоть что-нибудь, кроме проклятой скидки Горация Уиткомба.

Вернувшись за конторку, я быстро набросал деловую записку для Мары Эллис: «Принял в работу настольное зеркало серии „Последнее слово“ (бытовой голосовой регистратор). Три тумблера управления, средний заклинен в промежуточном положении после механического перетяга нижней опоры. Заднюю крышку не вскрывал, контур не трогал».

Перечитал написанное, зачеркнул последнюю фразу «похоже на пустяковый перекос штифта» и переписал начисто без диагнозов. Ни один уважающий себя мастер не любит, когда заказчик с порога учит его, насколько там «пустяковый ремонт».

На лестнице стекольной лавки сегодня висел поперёк перил толстый витой шнур гранатового цвета — условный знак Мары, что наверху идёт тонкая юстировка под открытым контуром и стучать в дверь себе дороже. Я спокойно оставил записку стекольщику и зашагал обратно.

Отсутствовал я от силы минут двенадцать — но у дверей моей «Второй цены» уже дежурил первый гонец сарафанного радио.

Высокий, худой как жердь молодой человек в щёгольском пальто в мелкую клетку и с усиками, настолько тонкими и напомаженными, будто их подводили рейсфедером по линейке, нетерпеливо постукивал тростью о булыжник. Под мышкой он сжимал длинный узкий футляр, обитый зелёным коленкором.

— Мастер Рук? — осведомился франт, едва я подошёл к замку.

— Допустим.

— Мне сказали, к вам сегодня утром поступил редкий голосовой улавливатель. Мне требуется прибор, способный чётко записывать разговоры через капитальную кирпичную стенку в соседнем кабинете.

— Таких приборов не держим, — коротко отрезал я, отпирая дверь.

Франт бесцеремонно шагнул следом за мной через порог и ткнул набалдашником трости в сторону прилавка, где из-под края вафельного полотенца выглядывал полированный ореховый бок рамы:

— Позвольте, а это тогда что?

Надо же. Двенадцать минут! Скорость распространения сплетен в Лютном переулке нарушала все известные законы физики — то ли бабка с чайниками услышала разговор в кафе у Греты, то ли сам Гораций Уиткомб по дороге успел пожаловаться кому-то из знакомых.

— А это, уважаемый, настольное зеркало прямой видимости, — я намеренно не стал снимать полотенце. — Оно пишет звук только тогда, когда говорящий сам зажимает пальцем тумблер на раме и смотрит прямо в стекло с двух шагов.

— А если прислонить стекло вплотную к смежной перегородке? — не сдавался обладатель усиков.

— Тогда оно с высокой точностью запишет молчание вашей штукатурки.

Посетитель разочарованно поджал тонкие губы. Его зелёный коленкоровый футляр при движении издал характерный пустой звук — парень настолько торопился урвать шпионскую диковину по дешёвке, что прибежал со своей тарой заранее.

— Загляните на следующей неделе, — вежливо предложил я. — Если вам вдруг понадобится прибор для фиксации ваших собственных деловых распоряжений — возможно, подберём вариант.

— Свои собственные распоряжения я помню без всяких костылей! — надменно фыркнул франт и вымелся за дверь.

Проводив его взглядом, я от греха подальше подхватил зеркало вместе с полотенцем и унёс с прилавка на дальний сборочный стол в глубине мастерской. А сверху положил памятку из трёх пунктов:

1. Заклинивший рычаг плоскогубцами не рвать.2. Включённым без присмотра не оставлять.3. Шпионских чудес и чтения мыслей клиентам не обещать.

Третий пункт предназначался лично гражданину Воронцову — на случай приступа коммерческого красноречия.

Мара Эллис заглянула ко мне в половине третьего, неся под мышкой компактную кожаную скатку с ювелирным инструментом. В её густых медно-рыжих волосах над левым виском запуталась тонкая, завитая колечком серебряная стружка и весело поблёскивала при каждом шаге.

— У вас в причёске неучтённый драгметалл, мисс Эллис, — заметил я, кивнув на её висок.

Она нахмурилась, наугад провела ладонью по правой стороне головы и, естественно, промахнулась.

— Левее берите. На два пальца выше уха.

Со второй попытки пальцы мастерицы ухватили серебряную спиральку. Мара критически осмотрела улику, спрятала её в карман рабочего фартука на переплавку и подняла на меня зелёные глаза:

— Спасибо. Где ваш разговорчивый пациент?

— На дальнем верстаке под салфеткой. И сразу предупреждаю: характер у него скверный, торгуется хуже старого хозяина.

— Неужели даже хуже вас, Рук?

— Пока держим паритет.

Я разложил перед ней купчую расписку Уиткомбов, фабричный паспорт с задней крышки и свой утренний листок наблюдений. Мара внимательно пробежала бумаги глазами, затем стянула с рамы полотенце и повернула зеркало к свету из дворового окна.

— Серия «Последнее слово», ранний выпуск семидесятых годов, — сразу определила она по профилю латунной инкрустации. — Знакомая машинка, я такие уже перебирала. Значит, расклад такой, Джулиан: полная диагностика со вскрытием заднего щита — четыре галеона. Если контур памяти живой и я берусь за восстановление — эта четвёрка войдёт в общую стоимость моего ремонта. Запчасти и расходники — по отдельному счёту.

Я молча развязал тесёмки кошеля:

— Четыре золотых сейчас положить?

— После того как загляну под крышку, — отрезала она, раскладывая на столе мягкий замшевый коврик. — Сначала зафиксируем объём работ: за четыре галеона я устанавливаю точную причину клина и проверяю целостность ячеек записи. Обещание сохранить в неприкосновенности старые хозяйские мемуары в смету не входит.

— Старые мемуары мне там даром не сдались, мне нужен чистый прибор под коммерческую продажу. Освобождаю стол.

Я быстро сгрёб с края верстака свою чайную кружку, недоеденную булку, стопку карточек и черновик, на котором полчаса назад пытался сочинить рекламный слоган для витрины.

Последний листок Мара успела зацепить взглядом раньше, чем я сунул его в карман.

— «Память крепче, чем совесть вашего компаньона»? — насмешливо процитировала она, приподняв бровь. — Это вы сами сочинили?

— Рабочий черновик. Первая пристрелка.

— Искренне надеюсь, что до витрины дойдёт десятая.

Вскрывать ясеневый щит сходу она не стала. Сначала проверила люфт левого выключателя, покачала пережатую Горацием опорную лапу, затем достала угловой калибр и попросила меня подержать раму вертикально на весу за боковые грани, пока она вымеряет угол завала среднего рычажка относительно прорези.

Она склонилась над нижней кромкой зеркала совсем близко — в полуфуте от моего плеча. От её закатанного рукава и рыжих волос тонко, едва уловимо пахло озоном, чистым полотном и чем-то свежим, терпко-кислым, вроде разломленного зелёного яблока. Поймав себя на том, что смотрю не столько на латунный тумблер, сколько на линию её скулы и мелкую россыпь веснушек у виска, я мысленно одёрнул себя за шиворот.

— Раму не заваливайте на себя, Рук, — сухо заметила Мара, не поднимая головы от калибра.

— Держу ровно.

— Уже на два градуса к себе завалили. Я по отвесу вижу.

Я молча выправил кисти по горизонту, дав себе твёрдое слово в следующий раз при совместных замерах зажимать деталь в слесарные тиски и стоять по ту сторону верстака.

Выкрутив четыре задних винта ювелирной отвёрткой, Мара аккуратно сняла ясеневую крышку.

Под ней, в неглубокой выборке дерева, открылась изящная начинка: на центральной бронзовой оси сидел погнутый дугой латунный штифт переключателя, а вокруг него покоилось матовое полупрозрачное кольцо из молочного кварца, разделённое тонкими серебряными засечками на двенадцать равных секторов. Механику привода я считывал с первого взгляда, но вот каким образом кусок молочного камня умудрялся хранить человеческий баритон со всеми обертонами — оставалось территорией чистой магии.

Мара поднесла кончик палочки к кварцевому ободку и слегка качнула им. По мастерской поплыл чистый, высокий хрустальный звук — точь-в-точь как если провести мокрым пальцем по краю тонкого винного бокала.

— Ну что ж, вам снова повезло, — вынесла вердикт мастерица. — Сам кварцевый накопитель цел, трещин по секторам нет. А вот бронзовую кулису держателя свернули набок, когда со всей дури перетянули нижний винт подставки. Плюс сам латунный штифт кто-то пытался выправить снаружи пассатижами и окончательно заклинил собачку храповика между третьим и четвёртым сектором.

— Хозяин клялся, что только ножку подтянул после уборки, — хмыкнул я.

— Значит, у хозяина руки растут из того же места, что и у мистера Уолша с чайником, — отрезала Мара. — Из-за погнутой кулисы селектор мёртво завис на одной дорожке и при каждом включении гоняет по кругу одну и ту же фразу.

— Ту самую, про скидку.

— Стало быть, на совесть записал. С чувством.

Она быстро занесла размеры погнутого штифта и шаг резьбы в свой блокнот, после чего кивнула мне на левый рычажок:

— Щёлкните питанием на секунду, Рук. Только к кнопке записи не прикасайтесь, хочу проверить чистоту звука на выходе.

Я перевёл левый тумблер в рабочее положение.

Тёмная синева стекла мгновенно прояснилась, отразив нас обоих плечом к плечу. И в ту же секунду отражённая в зеркале Мара Эллис — с рыжей косой, строгим прищуром и отвёрткой в руке — вдруг независимо вздернула бровь и густым, раскатистым басом Горация Уиткомба заявила:

— Попроси у него скидку!

От этого дикого контраста между хрупкой рыжей девушкой и брюзгливым баритоном пожилого бюргера я не выдержал и расхохотался в голос.

Настоящая Мара секунду с ледяным достоинством смотрела на своё басящее отражение, затем перевела взгляд на меня, и её губы дрогнули в неудержимой, живой улыбке:

— Четыре галеона за осмотр, Рук. И даже не думайте прислушиваться к советам этого хулигана.

Финансовую калькуляцию ремонта Мара разложила с присущей ей хирургической чёткостью: двенадцать галеонов за всю её работу под ключ (включая сегодняшние четыре за диагностику и финальную настройку кварцевого кольца) плюс до шести золотых на покупку новой бронзовой кулисы, штифта и изолирующего лака. Причём с твёрдым условием: если после снятия кулисы выяснится, что под ней скрыта микротрещина на самом кварцевом диске — она немедленно останавливает ремонт и не берёт за второй этап ни кната.

В голове снова защёлкали костяшки счётов.

Двенадцать золотых — выкуп у Уиткомбов. Двенадцать — гонорар Мары. Шесть — запчасти. Итого тридцать галеонов чистой себестоимости, не считая моей собственной возни с деревом и полировкой рамы. Чтобы эта авантюра принесла нормальный навар, а не превратилась в обмен шила на мыло, готовое зеркало нужно было продавать минимум за шестьдесят — семьдесят золотых.

— Новые регистраторы такого типа сейчас в лавках почём идут? — деловито спросил я.

— Бытовые игрушки на три-четыре фразы можно найти и за сорок, но у них кварц мутный и звук как из пустой бочки, — ответила Мара, убирая инструмент в скатку. — А профессиональные конторские модели на двенадцать ячеек с чистым тембром в Косом переулке стоят за сотню галеонов и выше.

— Значит, ниша между сорока и сотней свободна.

— Найти в этой нише толстосума — уже ваша головная боль, купец.

— Принято, — я без лишних слов отсчитал на стол четыре золотых галеона аванса. — Работаем, Мара. Только одно условие: перед сдачей заказа старые семейные записи Уиткомбов мы вычищаем под ноль. Продавать новому владельцу чужие споры про картошку и шкафы я не намерен.

— Естественно, — кивнула она, пряча золото в кошель и выписывая мне квитанцию. — Но обнулять сектора будем только после того, как я восстановлю кулису и прогоню все двенадцать ячеек на чтение. Сначала нужно убедиться, что ни одна дорожка не «залипла» намертво.

Саму раму она сегодня забирать не стала — наверху у неё на верстаке лежал в разборе какой-то громоздкий оптический нивелир:

— Завтра к девяти утра занесёте мне зеркало через чёрный ход стекольщика, я его предупрежу. До завтрашнего утра внутрь механизма с отвёрткой не лазить и штифт не гнуть.

— А деревянную ножку сзади выправить и посадить на нормальную шайбу можно?

— Ножку — валяйте, — милостиво разрешила она и кончиком карандаша показала два крайних шурупа на ободе. — Вот эти два держат только столярный упор, к контуру они не привязаны. Главное — без слесарного фанатизма.

Уже в торговом зале, застёгивая плащ у выхода, Мара скосила глаза на пустое место в витрине, где теперь вместо чёрного сейфа красовался отполированный бронзовый ночник:

— Ну что, забрал вчера аптекарь свой заказ?

— Забрал. За тридцать четыре золотых, с дубовым вкладышем под эталоны.

— Без капризов?

— Двадцать раз подряд открыл и закрыл для проверки, а потом ещё три раза — уже просто для собственного удовольствия, — усмехнулся я.

Мара тепло улыбнулась, поправляя ремень сумки на плече:

— Значит, приживётся железка. Поздравляю с почином, Джулиан.

В этот момент мне ужасно захотелось сказать ей что-нибудь не про бронзовые втулки и не про товарные накладные — какую-нибудь лёгкую, нормальную человеческую фразу, от которой женщина остаётся поболтать у прилавка ещё на пять минут. Но в голове, как назло, крутились только остывший чайник в подсобке да отчёт о тепловой усадке слюдяной прокладки. А приглашать даму на свидание рассказом про слюдяную шайбу было перебором даже для Лютного переулка.

— Спасибо вам за вовремя подкинутую мысль про парность петель, Мара, — в итоге просто сказал я. — Сэкономили мне кучу нервов.

— Вы бы и сами по чертежам докопались, — спокойно ответила она. — До завтра, Рук. Не опаздывайте к девяти.

Дверь за ней закрылась, а я ещё секунд десять смотрел на качающийся медный колокольчик над косяком, после чего вернулся в мастерскую и с кривой усмешкой заглянул в выключенное тёмное стекло.

Оттуда на меня смотрел физиономия человека, который за четыре дня научился выбивать триста процентов прибыли из ржавого чугуна, но напрочь разучился разговаривать с красивыми женщинами без калькулятора в руках.

К вечеру у меня сложилось полное впечатление, что про говорящее зеркало в моей лавке не знают разве что глухие коты на крыше министерства.

Причина такого ажиотажа была проста до безобразия: на сложные рунические стабилизаторы обывателю начхать, а вот прибор, который человеческим голосом выдаёт чужие домашние секреты — лучшая приманка для уличных зевак.

Первой на разведку прибежала бойкая круглолицая портниха из ателье на нижнем углу — имени её я ещё не знал, но по наколотым на лацкан булавкам и сантиметровой ленте на шее профессия читалась за версту.

— Скажите, любезный сосед, а эта ваша говорящая рама мерки с заказчика запоминать умеет?

— Если вы сами громко назовёте цифры вслух при нажатой кнопке — запомнит до двенадцати позиций, — ответил я.

— Тю! А так, чтобы клиент встал перед стеклом, а оно само обхват талии и бедер без сантиметра назвало?

— Такого не умеет.

— Вот беда-то, — искренне огорчилась портниха. — А то ведь когда я их лентой меряю, каждая вторая так живот втягивает, что аж синеет, а на первой примерке потом швы по бокам трещат!

Следом за портнихой на огонёк нарисовался Бертрам Пайк — сегодня без тачки и налегке. Он со знанием дела обошёл верстак, зачем-то понюхал заднюю ясеневую крышку зеркала и авторитетно заявил, что мог бы подогнать мне точно такую же штуковину вдвое дешевле.

— Так чего ж не подогнал, Берт? — поинтересовался я. — Или у тебя в сарае такие пачками лежат?

— Пока не лежат. Но ежели подвернётся — первым делом к тебе!

— Вот когда подвернётся с документами — тогда и потолкуем о цене.

Довольный тем, что застолбил за собой новую товарную категорию, Берт важно кивнул и вышел на улицу. Сквозь чистое стекло витрины я видел, как он тут же пересёкся на тротуаре с круглолицей портнихой: та эмоционально изобразила руками втянутый живот заказчицы, Пайк в ответ выдал какую-то солёную шутку, и оба дружно расхохотались на весь переулок.

Я смотрел на них из-за прилавка и ловил себя на том, что угрюмая настороженность первых дней окончательно отпускает. Ещё в пятницу эта улица казалась мне декорацией к мрачному триллеру, где за каждым углом сидит тёмный колдун с кинжалом. А при ближайшем рассмотрении выяснялось, что девять из десяти обитателей Лютного — самые обычные работяги, которые мучаются со скрипучими шкафами, забывают купить картошку к ужину и смеются над толстыми клиентами.

Это, конечно, не отменяло необходимости запирать на ночь дверь на чугунный засов. Но жить и работать среди таких соседей было вполне можно.

В паузах между визитами любопытных я аккуратно открутил два внешних шурупа деревянной подставки, вынул вдавленную Горацием шайбу, подложил широкую латунную прокладку и выставил опорную ножку строго по угольнику. Зеркало перестало заваливаться на правый бок и встало на верстаке монолитно.

Под самой петлёй ножки, когда я счистил слой старого воска, открылась мелкая гравированная памятка завода-изготовителя в две строчки:

«Запись: удержать правый упор до тёплого отклика, произнести фразу, отпустить. Завершение цикла: дождаться полного угасания ряби на стекле».

Ага. Значит, Гораций в своей спешке наверняка ещё и бросал кнопку раньше времени, срывая фиксацию дорожки.

Решив провести ровно один контрольный замер по правилам — без всяких попыток дёргать заклинивший средний рычаг, — я щёлкнул левым тумблером питания, прижал большим пальцем правой руки нажимной выступ и, глядя прямо в глаза собственному отражению, чётко произнёс:

— Проверка связи. Четверг, восьмое марта, лавка Рука.

В тот же миг по зеркальной глади пробежала лёгкая серебристая дымка, а под подушечкой большого пальца металл выступа ощутимо потеплел, словно внутри прошёл слабый ток. Я выждал две секунды, пока рябь полностью не сошла со стекла, и плавно убрал палец.

Тишина.

А через три секунды отражение в зеркале моргнуло и привычным баритоном Горация Уиткомба выдало:

— Попроси у него скидку.

Я хмыкнул, выключил питание и аккуратно записал результат в журнал. То ли моя тестовая фраза честно легла в какую-то свободную ячейку, до которой сейчас не добраться из-за погнутой кулисы, то ли заклинивший храповик вообще блокировал головку записи. Завтра на стенде у Мары выясним точно. Насиловать механизм двадцатью нажатиями подряд, пока из-под крышки не повалит сизый дым, я не собирался.

Около шести вечера входная дверь распахнулась, и на пороге появилась Грета Холт, неся в руках глубокую глиняную миску, накрытую поверх льняным рушником.

— Держи, мастер, это в счёт твоего сегодняшнего ужина, — безапелляционно заявила она, ставя пышущую жаром посудину на край прилавка. — Там тушёная баранина с репой, пока горячая — поешь по-человечески. А миску завтра с утра занесёшь, не к спеху.

— Грета, я бы сам через полчаса зашёл.

— Нечего по сырости взад-вперёд бегать, я всё одно в лабаз за мукой шла, — отмахнулась она и тут же с живейшим женским любопытством вытянула шею в сторону распахнутой мастерской: — Ну? Где это твоё говорящее чудо? Покажи хоть!

Мы прошли к верстаку. Я снял с рамы полотенце и щёлкнул левым рычажком.

В глубокой, чуть темноватой амальгаме старинного стекла отразились мы оба: плечистая Грета в пуховом платке крест-накрест, я в рабочем жилете с закатанными рукавами и узкая золотистая полоса вечернего света от керосиновой лампы между нами.

Зеркало хранило гордое молчание.

— И чего оно воды в рот набрало? — удивилась Грета. — Стесняется, что ли?

— Селектор дорожек погнут, — пояснил я. — Чтобы оно подало голос или приняло запись, нужно нажать вон на тот правый упор.

Я чисто машинально, желая наглядно показать ей, как загорается серебристая дымка при приёме сигнала, прижал большим пальцем правой руки латунный выступ записи. Грета благоразумно спрятала ладони под фартук, но наклонилась поближе:

— И когда ваша рыжая искусница его на ноги поставит?

— Завтра с утра отнесу Маре на переборку кулисы. За субботу отгоняем все двенадцать ячеек и вычистим старый хлам.

— Ты главное раньше времени людям не хвались, — строго предупредила хозяйка чайной. — А то сглазишь.

— Да брось ты, Грета, тут механика простая, — отмахнулся я, глядя в подёрнувшееся серебристой дымкой стекло. — К воскресенью всё будет готово в лучшем виде!

И только произнеся последнее слово, я с ужасом осознал, что мой большой палец всё ещё намертво зажимает правый латунный выступ записи, который уже раскалился под кожей как утюг.

Я отдёрнул руку так, словно меня ужалила гадюка.

По зеркальной глади прошла крутая, маслянистая волна. Внутри ореховой рамы что-то сухо, с натужным металлическим звоном клацнуло — и заклинивший средний рычажок, который утром не поддавался даже нажиму, вдруг сам собой дёрнулся и провалился в прорезь на полделения глубже.

В мастерской повисла гробовая тишина.

— Доломал? — шёпотом спросила Грета.

— Очень надеюсь, что нет… — выдохнул я.

И в эту секунду моё собственное отражение в зеркале посмотрело на меня честными серо-голубыми глазами и моим собственным, чертовски самоуверенным голосом на всю мастерскую объявило:

— К воскресенью всё будет готово в лучшем виде!

Мы с Гретой Холт медленно повернули головы друг к другу.

Затем хозяйка чайной снова перевела взгляд на ореховую раму — и в её глазах зажёгся восторг человека, который только что увидел идеальное оружие для поддержания дисциплины на кухне.

— Вещь! — с глубоким чувством припечатала она. — Заверните две!

Я поспешно щёлкнул левым тумблером, гася своё словоохотливое отражение в синюю черноту:

— Это ещё ничего не значит! Просто от нагрева сработала собачка храповика и перескочила на соседнюю свободную дорожку!

— Ага, конечно, — с ядовитой лаской согласилась Грета. — А насчёт воскресенья — это ты сейчас при свидетеле и под запись пообещал?

— Грета, я имел в виду, что если при разборке у Мары не вылезет скрытый дефект кварца…

Она с коварной улыбкой протянула палец к левому тумблеру включения:

— А давай-ка ещё разок послушаем, чего ты там имел в виду?

— Руки прочь от прибора! — я грудью закрыл верстак.

Грета расхохоталась так, что под потолком закачалась лампа. А до меня наконец-то, во всей полноте дошло, почему бедняга Гораций Уиткомб сегодня утром так мечтал избавиться от этого подарка за любые деньги.