Баррикады

Глава 1. Несанкционированный запуск

Такие закаты бывают только на юге. Небо пылает золотым огнём и окрашивает пространство под своим куполом в оттенки сепии, придавая ему сходство с кадрами старинной кинохроники. И вдруг небо гаснет, словно кто-то незримый выключает лампочку, и с этого момента город переходит под власть тёмной южной ночи. Над головой открывается чёрная бездна космоса, в глубине которой вспыхивают звёзды.

Адмиральск раскинулся по берегам извилистой реки Ингул и уже готовился включать свет в окнах домов и фонари на улицах, завершая свой очередной день. Лучи заходящего солнца, словно мастер старинных гравюр, очерчивали силуэт моста и стоящие на нём две фигуры – высокую мужскую, обречённо смотрящую вдаль, и маленькую женскую, беспомощно облокотившуюся на перила. На пешеходном мосту было безлюдно. Только старые заводские краны, пустые стапеля и недостроенный корабль у причала были свидетелями.

Парень держал в руках фотоаппарат и просматривал снимки на его экране. Один за другим мелькали страшные кадры старинного заводского корпуса, уничтожаемого новенькой импортной техникой.

– Ну что, работа сделана? Возвращаемся? – бросил он своей спутнице.

Но девушка словно его не слышала. Через объектив своего фотоаппарата она смотрела в сторону судостроительного завода, раскинувшего остатки своей инфраструктуры на берегу реки. С этой точки его фасад с зияющими дырами окон напоминал изуродованное человеческое тело, корчащееся в агонии. Словно упавший навзничь раненый великан, он был уже не в силах сопротивляться, и лишь безмолвно кричал от боли, заживо раздираемый когтями хищных экскаваторов, отбойных молотков и прочих металлических зверей, так и норовящих, как казалось, оставить на его месте лишь груду костей с ошмётками.

– Ты слышишь его голос? Он кричит! Он взывает о помощи! – внезапно выдала девушка, заставив парня вздрогнуть.

– Ника, пожалуйста, молчи. Не говори больше ничего, – сдавленно произнёс парень. – Тут и так тошно, а ещё ты со своими ассоциациями.

Ника только бросила на него взгляд – исподлобья, с упрёком. Зелёные глаза светились гневом и злостью. Это была злость не к стоящему перед ней парню, а к тем, кто допустил происходящее. От этих пронзающих глаз, в которых, казалось, растворилось огненное солнце, становилось неуютно, потому её спутник быстро отвёл взгляд и теперь смотрел на ржавеющие перила понтонного моста, механически отдирая отшелушившуюся краску.

– Говорят, что они уже и «Гагарина» собираются распилить и сдать как лом, – всё так же обречённо проговорила она.

– «Юра, прости, мы всё просрали…» – ответил её спутник словами известного мема.

– Артур, я вот думаю… – Она сделала паузу и вздохнула. – Может, «Гагарина» тоже заснимем? А заодно и вышку с оборудованием…

Артур лишь покачал головой, отодрав от перил моста очередной кусок краски.

– Не нравится мне эта затея с заводом, – с негодованием буркнул он. – Одно дело заснять через дыру в заборе, другое – шариться по территории, где не просто сторожа, а военизированная охрана. Жопой чую: вляпаемся в очередное дерьмо.

Он снял капюшон, блики солнца заиграли на его тёмных стриженных волосах. На вид парню было чуть больше двадцати лет. Высокий рост, одежда по моде. Гармоничное лицо, по которому пробивалась двухдневная щетина.

Его спутница – невысокого роста нескладная девочка. В протёртых джинсах и стоптанных кроссовках, чёрной водолазке с растянутым воротом и наброшенной поверх неё куртке серо-зелёного цвета, стилизованной под военную, по внешнему виду и облику она напоминала подростка. Дополняли образ короткие пряди крашенных в малиновый цвет волос. Трепаемые ветром, они то вздымались ореолом вверх, то снова опускались на шею, сверкая в лучах закатного солнца.

– А чего я, собственно, тебя упрашиваю? – говорила девушка, пряча влажные от обиды глаза. – Ты у нас птица высокого полёта. В дерьмо вляпаться боишься.

– Не пытайся вызвать у меня чувство вины. Мне надоели твои манипуляции, Ника! – едва сдерживаясь, говорил Артур. – Найди мне хотя бы один вменяемый аргумент, почему мы с тобой должны идти на эту авантюру.

– Ладно, я иду одна, – решительно произнесла девушка. – Куда мне, простой и наивной журналистке до такого крутого и расчётливого фотокора? Придётся выполнять редакционное задание в одиночку…

– Вот только редакцией сейчас не прикрывайся. Громов такого задания не давал. Насчёт вышки и «Гагарина» – сугубо твоя идея. Придуманная сейчас, при мне. И вообще. Ну снимешь ты это ржавое корыто и эту хрень тридцатиметровую, напишешь свой слезливый репортажик… Не поменяется же ни хрена! Я бы даже рискнул и пошёл с тобой, если бы это имело здравый смысл. Или хотя бы если бы Громов сказал нам это сделать. Но ты же это придумываешь на ходу, под эмоциями! Сама рискуешь – и других в это втягиваешь. Потому что в голове у тебя, как вода под напором, бьётся мысль о том, что ты можешь что-то изменить. С чего ты вообще взяла, что ты что-то можешь?..

– А с чего ты взял, что не могу? – отчаянно парировала девушка. – С чего ты взял, что всё бесполезно? Никто ведь не знает, что там происходит на самом деле! Депутаты на сессии запретили сносить первый цех, а демонтаж кровли и стен уже начат. А что на очереди? Сухой док? Или, может, причальная стенка? А с кораблём что будет? Отдадут в лом, как консервную банку?

– «Сити-Индастриал» подделала разрешение начальника управления земельных ресурсов. Но не мне тебе говорить, что деньги и связи решают всё. Вопрос времени. А по поводу корабля ты и сама знаешь, что они скажут. «Не достроен», «Устарел», «Слишком дорого бюджету обходится его содержание», «А давайте эти деньги потратим на что-то более полезное»…

– Ну а как же вышка? Там же уникальное университетское оборудование! – вертела головой Ника. – Они же собираются её под снос отправить! И отправили бы, если бы не представители университета и отдельные депутаты из комиссии по промышленности.

Артур лишь закатил глаза.

– Ника! Ты же понимаешь, что решение не приняли только потому, что в момент голосования сломалась электронная система подсчёта голосов. А отдельные депутаты погоды бы не сделали. Сколько их? Пять человек? Против всего депутатского корпуса? Не приняли в этот раз – примут в следующий.

– Так ты же слышал, под каким названием этот вопрос был вынесен на сессию! «Выдача разрешения на демонтаж старых аварийных конструкций»! И лишь по экспликации на карте стало понятно, что на этом участке находится университетская вышка и установленное на ней оборудование! Они же изначально пошли на подлог документов! Это же явное преступление! Депутаты же их уличили! А после нашего репортажа об этом узнает весь город!

– И что? – скривился Артур. – Ну узнают, ну побухтят, повоняют в сети… Это только на словах мы – четвёртая власть. А на деле только и можем, что сотрясать воздух!..

– Следуя твоей логике, пусть режут под корень и демонтируют, а мы будем за воздух переживать.

– Даже ректор АКУ не пришёл защищать эту вышку. Послал вместо себя какую-то рыжую бабу и очкастого препода. Если уже ему это не нужно, то почему должно быть нужно тебе?

– Так ты же слышал представителей АКУ! Они узнали за полчаса до сессии, что скрывается на самом деле в этом проекте решения! Конкретно с ними никто ничего не согласовывал! И заседание комиссии специально назначили за час до сессии, чтобы депутаты не успели разобраться и проголосовали вслепую.

– Вот тебе и ответ! Даже тех, кто имеет к этому непосредственное отношение, прокатили! С депутатами уже не считаются, несмотря на их полномочия! И только ты почему-то решила, что своей писаниной сможешь на что-то повлиять… Брось ты эту затею, Ника! Ты что, не видишь, в какое время мы живём?..

Тем временем лёгкий туман потянулся по берегу, словно сигаретный дым из прокуренной комнаты.

– Ладно, я иду одна, – решительно произнесла Ника.

– Хочешь идти – иди, – развёл руками Артур. – Я тебе препятствовать не буду.

Журналистка сняла с руки чёрную резинку, собрала распущенные волосы в короткий хвост, накинув на голову капюшон, и с вызовом произнесла:

– Счастливо оставаться!

– Приключайся сколько влезет! Это же Громов будет расхлёбывать, а не ты! – выпалил вдогонку Артур.

Но его слова повисли в воздухе. Ника направлялась к берегу.

– В конце концов, не груда металла, – сквозь зубы процедила она.

* * *

Ника знала, где находятся лазы на завод. Колючая проволока на старой стене в нескольких местах была оборвана. Ракушняк, из которого была выложена кладка, имел небольшие выступы, за которые можно ухватиться. Девушка начала лезть, цепляясь за камни. Она пожалела, что не взяла перчатки. Пальцы царапались и кровили.

Через пару минут журналистка уже была по другую сторону стены, на охраняемой заводской территории. Интуиция подсказывала, что надо не красться под стеной, а спокойно идти по дороге. Смена подошла к концу и людей оставалось немного, да и те сейчас возвращались домой. Охрана «Сити-Индастриал» – иностранной фирмы, которая выиграла тендер на модернизацию завода – вряд ли будет приглядываться к каждому лицу. Если они и делают обход территории, то уже после ухода дневной смены. И начнут его, скорее всего, с административного корпуса, потом пройдут до материальных ворот. Поэтому сейчас можно запросто подобраться к первому цеху и причальной стенке, у которой стоит корабль.

Она дошла до нужного объекта и осмотрелась вокруг. Первый цех был обнесён строительным забором из металлической гофры. Через открытые ворота Ника увидела стоящий у въезда самосвал, наполовину загруженный обломками деревянных балок, обрывками рубероида и остатками кровли. На площадке перед цехом уже стоял гидромолот – чудо современной техники и страшное орудие для уничтожения двухвекового здания.

Журналистка зашла в ворота и подошла к цеху. Слева от входа было сброшено грудой демонтированное оборудование. Ника заглянула в пустой дверной проём. Когда-то в этих стенах бурлила жизнь. Работали люди, вертелись станки. А сейчас – голые отшелушившиеся стены.

Здание выглядело довольно крепким, без трещин и повреждений. Ника подняла голову – несущие балки тоже были целыми. Она вспомнила, как пару месяцев назад вместе с главным редактором залезла на объект, в котором на протяжении многих лет располагался Адмиральский городской суд по уголовным делам. Вот там по зданию пошли огромные трещины. Длинные и острые, словно стрелы, дыры на стенах и потолке зияли в разных местах. Ника помнила ощущение тревоги, которое испытывала, находясь там. Страх, что вот-вот обрушится стена или перекрытие. Здесь же старое здание вызывало чувство надёжности. Девушка достала из кофра фотоаппарат и начала снимать.

Закончив с первым цехом, она пошла к причальной стенке. Очень драматично выглядел стоящий возле неё корабль, названный в честь первого человека, покорившего космос – «Юрий Гагарин». По форме и размерам он напоминал крейсер. Отдельные судостроители поговаривали, что хоть в документах «Юрий Гагарин» и числился научно-исследовательским судном, в сферу его задач входил контроль воздушного-космического пространства с помощью находящейся на нём радиолокационной аппаратуры. Также ходили слухи, что на него собирались установить уникальный комплекс ракетно-космической обороны, частью которого и являлось оборудование, находящееся сейчас на университетской вышке с другой стороны реки. Однако принят на вооружение «Юрий Гагарин» так и не был, и с развала Советского Союза так и ржавел у причала на территории Адмиральского судостроительного завода № 1.

Ника достала фотоаппарат, сделала несколько снимков борта, на котором отчётливо читалось выложенное металлическими буквами название. Словно язвами, была покрыта ржавчиной радиолокационная антенна. Чёрными отверстиями, будто глазницами черепа, на неё смотрели пустые операторские установки. А рыжеватыми подтёками на корпусе, похожими на застывшие слёзы, было залито некогда украшавшее корпус название – «Юрий Гагарин».

Недалеко от причальной стенки возвышался башенный кран. Осторожно ступая ногами в кроссовках по ступенькам, девчонка полезла вверх. Лестница зашаталась. Пальцы дрогнули, однако желание заснять вышку с оборудованием превозмогло страх. Ступенька за ступенькой, выше и выше.

«Не смотреть вниз, не смотреть вниз», – повторяла себе она. Ноги не слушались – вот-вот и пойдёт нога в кроссовке мимо тонкой железной ступеньки. Руки становились холодными и влажными, а пальцы странным образом не хотели сгибаться. Нике казалось, что они вот-вот разожмутся – и она рухнет с высоты на бетонные плиты.

«Если я сейчас брякнусь на землю, проблемы будут у всех, в том числе и у Громова», – в отчаянии процедила сквозь зубы Ника, и мысль о том, что она подставит главного редактора интернет-издания, в котором работала журналисткой, казалось, добавила ей сил, которых уже начинало не хватать. Взяв себя в руки, девушка докарабкалась до небольшой площадки между лестничными подъёмами.

Перед ней открылось ужасающее зрелище. Покинут и уже частично разобран стапель возле первого цеха. А вот второй цех. Стрела крана намертво зависла над пустотой. Территория вокруг цехов обнесена строительным забором. Вокруг какие-то контейнеры со стройматериалами, демонтажная техника у стен старейшего заводского корпуса.

Ника сделала пару кадров, пытаясь поймать в объектив самые драматичные моменты.

– Слезай немедленно! – послышался снизу голос Артура. – Этот кран неизвестно сколько здесь стоит без ремонта!

Девушка глянула вниз. Парень карабкался по лестнице.

– Спасибо, что пришёл, – выдохнула Ника с облегчением.

– Если ты думаешь, что я пришёл ради тебя, то ошибаешься. Когда ты ушла, я позвонил Громову и уточнил насчёт съёмки внутри завода. Он мне дал понять, что ему это интересно. А раз ему интересно, значит мне светит солидный гонорар. Только бизнес, ничего личного, – изобразив равнодушие, проговорил Артур.

Парень пытался выглядеть циником, которому важна лишь практическая сторона любого дела. Ника понимала, что всё это – лишь маска, надеваемая Артуром, дабы казаться деловым и успешным. Не могла она понять другого: почему даже находясь наедине с ней он пытается сохранять этот же стиль поведения, хотя знакомы они очень давно, с первого курса университета. Он не раз выручал Нику, когда они были студентами, а сейчас, работая в одной с ней редакции, шёл на самые рисковые задания. Он всегда всех пытался убеждать, что это связано с финансовой стороной вопроса, дабы в нём не заподозрили идейника. Почему-то ему казалось, будто все считают, что делать что-то за деньги – это нормально, престижно, и так поступают все солидные люди. А если из внутренних побуждений, то ты дурак и над тобой будут смеяться. Но ведь Ника знала Артура как облупленного, и без розовых очков понимала, что внутри он не такой. И полез сейчас за ней на заводской кран он совершенно не ради каких-то финансовых выгод.

– Ты видишь, до чего они довели завод? На нём живого места нет! А первый цех – стены целые, а они сносить собираются!

В глазах Ники заиграли слёзы. Парень огляделся вокруг.

– Ну что тут скажешь? Как для завода – удручающее зрелище. А вот фильмы снимать хорошо. Атмосферно. Там могут зомби ходить, здесь выживальщики прятаться, а с той стороны реки будет падать вышка с рёвом и скрежетом. Впрочем, насчёт вероятности последнего у меня сомнений не возникает.

Его рот расплылся в ухмылке. Видя, как Ника прячет своё лицо, он смягчился.

– Ну показывай, что ты там наснимала. Панорамы, цех, кораблик, – листая снимки, говорил Артур. – А где же твоя пресловутая вышка? Почему до сих пор не сфоткала? Ты же ради неё лезла. Высоты испугалась? – рассмеялся он. – Ладно, держи мой рюкзак. Сделаю, как надо. Будет тебе и твоя вышка во всей красе, и та хренотень, что на ней установлена.

Передав рюкзак Нике, парень схватился за перила и полез по металлической лестнице. Секция за секцией, Артур взбирался на новую площадку. С этой точки он сделал несколько снимков и полез выше. У Ники забилось сердце, когда она поняла, что он пытается вскарабкаться на самый верх.

– Да уж. Отсюда видок удручающий, – кряхтел Артур, карабкаясь. – Теперь я понимаю, для чего был принят запрет на использование беспилотных аппаратов над территорией завода. «Оборонное предприятие», «защита от шпионажа»… Что они там ещё говорили? А на самом деле просто не хотят, чтобы стало известно, что здесь происходит. А кроме как с беспилотника, здесь никто бы ничего и не снял. Это только мы с тобой такие ненормальные, что полезли сюда сами…

Лестница шаталась под его весом.

– Артур, может, не надо? Я переживаю за тебя, – кричала Ника.

– Надо же, какая забота! – отвечал фотограф. – Вот прям послушаю и слезу. Раз я уже подвизался, я должен снять нормально.

Артур ощущал прилив адреналина. Цепкие руки твёрдо хватали металл. Он смотрел по сторонам, прикидывая, откуда будет лучший ракурс. Собственно, да, он так и планировал – попробовать сделать несколько кадров с промежуточных площадок и подняться наверх.

Парень добрался до кабины крана, открыл дверь и залез внутрь. Здесь можно было перевести дух. Но окружающие объекты уже теряли свой природный цвет, напитываясь серо-синими тонами. Начинались сумерки – предвестники чёрной, как обсидиан, южной ночи. Чтобы не стать заложником того самого эффекта «выключенной лампочки», фотокор решил не терять времени.

Сделав несколько кадров общего плана и на приближении, Артур уже собирался слезть вниз, как вдруг пространство пронзил мощный лазерный луч, который шёл от установки, располагавшейся на вышке. Он бил высоко в небо и непонятным образом менял свой цвет. Парень как завороженный смотрел на него, потрясённый настолько, что напрочь забыл о съёмке.

– Артур, ты тоже это видишь? – раздался снизу голос Ники.

Парень вышел из оцепенения и включил фотоаппарат. Сделав несколько кадров, он перевёл устройство в режим видеозаписи.

Лазер, бьющий в небо и словно уходящий за грань, никак не удавалось запечатлеть во всей своей мощи из кабины, и парень решил рискнуть и полезть по стреле крана. Страха Артур в эту минуту не испытывал. Адреналин гнал вперёд. Всё внимание парня было приковано к яркому лучу и непонятному прибору, который его испускал.

Цвет и яркость светового потока менялись с определёнными периодами. Артуру это показалось похожим на способ передачи информации, подобно световой азбуке Морзе. Хотя как фотограф со стажем он подумал, что, возможно, эти световые вариации были следствием смены мощности прибора.

Пока Артур размышлял, сидя на стреле крана, Ника снимала происходящее со своей обзорной площадки. Ей казалось, что мощный поток света разгонял сумерки и, разрезая небеса, уходил в безграничный космос.

Вдруг окружающее пространство оглушил пронзительный звук сирены. Это было настолько неожиданно, что Артур дёрнулся и чуть не сорвался со стрелы башенного крана, и только то, что он успел вовремя согнуть руку в районе локтя, под которым находилась перекладина, спасло его от фатального падения с двадцатиметровой высоты. Фотоаппарат выпал из рук, но тоже чудом остался при нём, так как закреплённый ремнём висел на шее.

Протяжный трубный вой на низких частотах сменился высокими обертонами. После чего на всю округу раздался громкий механический голос.

– Несанкционированный запуск! Уровень сигнала – красный! Несанкционированный запуск! Уровень сигнала – красный! – передавалось по репродукторам, после чего снова зазвучали сирены.

Артур перевёл взгляд на расположенную под установкой операторскую. Парню показалось, что в свете её обзорных окон мелькнул силуэт. Дрожащими руками Артур подхватил висящий на шее фотоаппарат и, выкрутив свой объектив на максимальное увеличение и поставив в режим видеозаписи, направил на операторскую. Человеческая фигура металась у пультов, производя манипуляции с рычагами управления.

Внезапно луч установки пропал, будто был втянут обратно в чрево странного агрегата, из которого он был выпущен. Свет в операторской погас, а находящийся внутри человек метнулся к выходу. Выскочив наружу, он не бросился бежать, а достал прикреплённый к поясу ключ и начал рукой искать наощупь замочную скважину. Внезапно ожил заводской прожектор и направил свой луч прямиком на операторскую, выхватывая из тьмы стоящую фигуру. Рассмотреть лицо у человека, выбежавшего из операторской, было невозможно, так как верх скрывала тень от куртки с капюшоном, а его нижняя часть была закрыта чёрной маской. Воспользовавшись светом от направленного на него прожектора, он моментально сунул ключ в замочную скважину и сделал несколько оборотов. После чего резко упал на пол площадки, ограждённой перилами, на которой стояла операторская. Луч прожектора словно растерялся, пару секунд он освещал дверь, а потом хаотично заметался, бегая слева-направо и вверх-вниз по лестнице.

Ника завороженно смотрела на эту сцену, не отрывая глаз. Она догадалась, что этот человек прополз вниз и спрятался в такое место, до которого не мог достать луч прожектора – с обратной стороны операторской. Зачем ему был нужен этот манёвр, девушка не понимала. С одной стороны, пока он будет спускаться с тридцатиметровой высоты, к лестнице успеют сбежаться охранники. С другой стороны, альтернативного пути отхода у него нет.

Но тут произошло нечто удивительное. Обхватив руками и ногами один из круглых металлических столбов, на которых возвышалась площадка с операторской, человек спустился вниз с такой быстротой и ловкостью, какую можно было видеть разве что в мультфильме про охотников за привидениями. Он скользил по столбу, периодически приостанавливая своими конечностями силу трения и гравитации. То, что творил человек в куртке с капюшоном, смотрелось как полнейшее безумие. При этом хаотичными или необдуманными его действия не выглядели. Он словно действовал по ситуации, но при этом чётко понимал, что и зачем он делает. Он не терял ни равновесия, ни самообладания. Движения человека в капюшоне были быстрыми и выверенными.

Луч заводского прожектора словно опомнился и заскользил по металлическим опорам, едва успевая за ним. Домчав по столбу вниз, человек тут же бросился в заросли камыша и затерялся в них. Луч прожектора закружил по камышам, но безуспешно.

«Кто он? Зачем туда полез? Что делал?» – мысли хаотично крутились у Ники в голове. Вероятно, этот человек не был работником завода и на его территорию проник так же незаконно, и так же, как и их, его интересовала вышка! Только в отличие от Ники с Артуром, которые хотели эту вышку сфотографировать, человек совершал какие-то действия с оборудованием, которое было на ней установлено. Судя по тому, что на эти действия среагировала сирена и над территорией завода пронеслась информация о несанкционированном запуске, после чего он пытался скрыться от луча заводского прожектора, эти действия действительно были несанкционированными.

Лестница перед Никой снова зашаталась. Это Артур слазил вниз. Девушка ухватилась за лестницу, чтобы она, не дай Бог, не рухнула вместе с её другом. Не доходя до нижних ступенек, Артур спрыгнул. В правой руке, не снимая ремня с шеи, он держал фотоаппарат.

– Кажется, мы стали свидетелями какого-то ЧП! Ты слышала про несанкционированный запуск? – говорил парень, пытаясь отдышаться после пережитого потрясения. – Я снял человека, выбегающего из операторской. Я ещё такого не видел. Только кто он? И что он там делал?

Вдруг где-то снизу послышались звуки рации и голоса. Два человека в чёрной форме стояли практически под краном. Один из них поднёс рацию к губам.

– Ну что, есть успехи? – спросил он кого-то по рации.

– Пока не обнаружен. Продолжаем осмотр территории. Что там с вашей стороны?

– А у нас сбой аппаратуры. Трансляция прервалась. Сейчас техники пытаются восстановить.

Ника вжалась в металлическую стойку крана, опасаясь выдать себя хоть одним движением. Это была не заводская охрана. Ника знала, как она выглядит, равно как и то, чего можно ждать от встречи с ними. Это же были новые люди. На их форме она прочла надпись “SECURITY”, а ниже – “CITY INDUSTRIAL”.

Двое с рациями продолжили патрулирование. Они прошли мимо корабля, стоящего у причальной стенки, и свернули к первому цеху. Их голоса по мере удаления затихали.

За ними пробежали, озираясь в разные стороны, ещё трое мужчин в похожей форме. В руках у них были пистолеты.

– А вот и вооружённая охрана, – прошептал Артур. – Как чувствовал, что напоремся на них.

– Они не заводские. Это «Сити-Индастриал». – Ника начала хаотично рыться по карманам в поисках журналистского удостоверения.

– Слушай, мне всё равно, чьи они. Я не хочу проблем. Уходим.

Ребята начали спуск с крановой площадки вниз. После этого они побежали вдоль причальной стенки, прибавляя темп. Надо было как можно быстрее убраться с территории завода, пока их не обнаружили. В этот критический момент Артура больше заботила не собственная безопасность, а сохранность аппаратуры и отснятого материала. Прощаться с ним фотокору совсем не хотелось.

В отличие от Ники он не строил предположений, как связан луч, исходящий от вышки, с человеком в капюшоне. Но по силуэту, выпрыгивающему, словно тигр, из операторской и летящему с тридцатиметровой высоты, звукам сирен и разговорам охранников он понял, что произошло что-то такое, чего не должно было произойти. О чём не должны были знать журналисты, и чего – тем более – они не должны были снять. Артур почувствовал, что это может быть сенсация. Возможно, та, о которой мечтает любой журналист и любой фотокор.

Когда журналисты карабкались по стене, до них едва не достал луч заводского прожектора.

– Только этого ещё не хватало, – прошипел Артур.

Парень с ловкостью хватался за камни и лез. Тут второй прожектор выхватил из тьмы худенькую фигуру Ники. Девушка стояла под его лучом, словно балерина на сцене. Артур посмотрел вверх и обомлел: её силуэт в куртке с капюшоном напоминал силуэт человека, которого он видел в операторской. Сходство, которое не могли не заметить охранники.

Неожиданно со стороны заводского спуска, откуда был заезд со стороны реки, раздался звук подъезжающего автомобиля. Он не проехал мимо, а остановился как раз у того места, где слазили ребята, отчаянно цепляясь за камни.

И тут с характерным шумом начали раздвигаться заводские ворота. Залаяли собаки, вдали показались фигуры охранников.

Глава 2. Трудовые будни на "Баррикадах"

Тягучие, как дым, сумерки окрасили окружающее пространство в серо-синий цвет. В них терялись очертания предметов. Они растворяли стапеля и башенные краны, университетскую вышку и недостроенный корабль. Они поглощали заводскую стену со спускающимися по ней человеческими фигурами.

Вдоль стены лентой тянулась дорога. Она брала своё начало от заводоуправления – изящного здания со шпилём – и спускалась к реке. По ней на небольшой скорости двигался чёрный автомобиль, разрезая светом своих фар сгущающиеся сумерки.

Он остановился у стены, по которой слазили журналисты. Ника разглядела модель авто. Это была «Волга». Подобные машины были у партийной номенклатуры и чиновников высшего ранга в Советском Союзе. Девушка думала, что сейчас такую «Волгу» трудно увидеть на улице. Разве что на выставках ретро-автомобилей и во время съёмок фильмов про Советский Союз.

– Быстрее, Ника! Что ты там разглядываешь? – прикрикнул на неё Артур.

Парень с ловкостью хватался за камни и страховал подругу. Сзади раздался звук подъезжающего автомобиля. Окно со стороны водителя приоткрылось. Красный свет лазера перебежал по парню, потом быстро скользнул на Нику.

– Твою мать! – в ужасе прошептал Артур.

Это было похоже на прицел снайперской винтовки. О таком он только читал в книгах и видел в кино. На себе подобного свечения парень никогда не ощущал. И от понимания, что может произойти в следующую секунду, по телу пробежал холодок.

Артур спрыгнул со стены и во всё горло закричал:

– Бежим!

Ника спикировала практически на него. Вместе ребята бросились наутёк.

Журналисты понеслись что есть силы, а чёрная «Волга» поехала за ними, освещая бегущие силуэты светом ярких фар.

Они сбивали ноги о камни мостовой, спотыкались, но бежали дальше.

Ни одного автомобиля на дороге, ни одного проходящего человека. Никого, кто мог бы стать свидетелем происходящего и чьим присутствием можно было бы воспользоваться, чтобы бежать дальше и оттянуть, таким образом, свой бесславный конец.

Да и кто здесь мог быть? На этой вымощенной камнем дороге меж стен из ракушняка вообще редко кто появлялся, особенно в тёмное время суток.

Машина ехала следом, то сбавляя скорость и словно растворяясь в сумерках, то выныривая из них вновь. Это было похоже на игру в кошки-мышки.

Ребята не сбавляли темп. Совсем немного – и они доберутся до старых домов сталинской постройки. Возможно, успеют забежать во двор и даже скрыться в одном из подъездов. Или позвать кого-то на помощь.

И тут у девушки начали сдавать силы.

– Я больше не могу, – задыхаясь, простонала Ника.

– Давай, ещё немного! Редакция совсем близко! – подбадривал Артур, видя, как его подруга замедляет бег.

Девушка остановилась и схватилась за колени.

– Ника, не отставай! – запыхавшись орал парень. – Прошу тебя! Ещё совсем немного!..

Превозмогая боль и усталость, она снова продолжила бег.

Дистанция между журналистами и их преследователем на «Волге» сокращалась. Прижимая к груди фотоаппарат, Артур прибавил скорость. Однако тут случилось самое неприятное. Когда до ближайшего заезда во двор оставалось несколько десятков метров, Ника споткнулась о камень и со всего маху грохнулась вниз, ударившись головой о чугунный люк, располагавшийся посреди выложенной из камня старинной дороги. На распластавшуюся девушку упал свет автомобильных фар.

Оглянувшись назад, Артур обомлел. Ника лежала посреди старинной мостовой, а чёрная «Волга» с неизвестным преследователем остановилась в нескольких метрах от неё.

Особой храбростью и решимостью Артур не отличался. И в данной ситуации он не знал, как поступить. С одной стороны, он мог дать дёру и бежать прямиком в редакцию, дабы сохранить отснятый материал, и уже по дороге вызывать полицию. С другой, он понимал, что после такого бегства он потеряет уважение коллег и не сможет работать не только в «Баррикадах», но и в любом другом издании Адмиральска, так как дурная слава, что он оставил свою коллегу, вместе с которой выполнял непростое журналистское задание, в опасности, среди журналистского сообщества разнесётся довольно быстро, и с таким клеймом – клеймом труса и предателя – о журналистской карьере ему и вовсе придётся забыть.

Это был момент, когда умереть или подвергнуться пыткам было лучше, чем обречь себя на такой позор.

Парень бросился к подруге. Он с вызовом посмотрел на автомобиль, стараясь рассмотреть водителя. Но за свечением фар, слепившим глаза, силуэт водителя в сгустившихся сумерках казался лишь тёмным пятном.

«Будь что будет», – решил Артур и, схватив камень с мостовой, запустил в лобовое стекло преследовавшего их автомобиля. Камень достиг цели, ударился и отскочил, чем привёл парня в замешательство. «Бронированное стекло? В «Волге»?» – пронеслась мысль в его голове. Парень старался дотянуться до лежащего в кармане мобильного телефона и вызвать полицию, понимая, что приехать они всё равно не успеют. Да и совершить этот звонок ему, скорее всего, не дадут.

Однако «Волга» включила задний ход, развернулась и умчалась в обратную сторону.

Ещё какое-то время Артур продолжал стоять как вкопанный, ощущая, как капли пота стекают по его лицу, измазанному пылью и ржавчиной. Футболка на спине прилипла к телу. Казалось, что по ней забегали жуки и мошки.

Рядом раздался стон. Выйдя из оцепенения, парень склонился к подруге.

– Как ты? Живая? Встать можешь? – охрипшим голосом произнёс Артур.

– Попробую, – прозвучал тихий, обессиленный голос.

Пальцы девушки коснулись руки Артура. Они показались ему слишком холодными. Ника попробовала приподняться и встать на колени, но даже это ей не удалось. В голове раздавался страшный гул, словно все заводские станки включили одновременно на полную мощность.

Артур стоял в замешательстве. Он достал мобильный телефон, чтобы вызвать скорую помощь. Но что он скажет врачам, когда они спросят, при каких обстоятельствах получена эта травма? Если бежали по заводской мостовой, то что они делали перед этим? Если за ними ехала чёрная волга, то почему они от неё убегали? Про прицел лучше было вообще молчать, иначе и их, журналистов, примут либо за преступников, либо за психов.

Обхватив голову руками, Ника сидела на мостовой. Уже было ясно, что идти сама она не сможет. Не только до редакции, но даже до ближайшей скамейки. Держа телефон в руках, парень перебирал разные варианты. И тут в его голову пришло простое и очевидное решение. Он набрал телефон своего начальника – главного редактора их интернет-издания Александра Громова.

* * *

Редакция интернет-издания «Баррикады», в котором работали Артур и Ника, находилась в старинном здании, построенном во времена основания Адмиральска, но отреставрированном и переделанном под досугово-офисный центр. На первом этаже находились кафе «Акация» с летней площадкой и выносными столиками под большим тентовым навесом и офис юридической фирмы со странным названием «Человек и общество». Второй занимали отделение банка «Адмирал-капитал», салон красоты «Ариэль» и интернет-издание «Баррикады».

Его возглавлял Александр Громов – сорокадвухлетний мужчина непритязательного вида. Громов был человеком среднего роста, средней комплекции, но отнюдь не среднего ума – так о нём говорили. В одиночку организовать работу сайта и за три года вывести его в пятёрку лучших новостных интернет-изданий Адмиральска было под силу не каждому. А в последнее время «Баррикады» и вовсе стали называть сайтом, который пишет то, о чём другие писать боятся, и «последней надеждой» для тех, кто не мог добиться правды в государственных инстанциях. При этом оппозиционным сайт не был, никого из политиков или бизнесменов не поддерживал. По крайней мере не делал это так открыто, как многие их конкуренты. Грантов от некоммерческих организаций Громов тоже не брал, рекламными статьями сайт не изобиловал, и было непонятно, на что он вообще существует. Однако свои источники доходов Громов не озвучивал даже в неформальной обстановке. Журналисты на вопрос о том, кто их финансирует, лишь пожимали плечами.

Поговаривали, что к их сайту благосклонен местный одиозный бизнесмен Юрий Раздольский. Бывший афганец, который сколотил свой первый капитал на валютных операциях ещё во времена СССР и в первые годы независимости Причерномории. Сейчас Раздольскому принадлежала масса крупных объектов в городе – деловой центр, несколько отелей, сеть ресторанов и загородный комплекс «Лагуна» на берегу реки Южный Буг. Однако всё их сотрудничество сводилось к тому, что зам главного редактора и руководитель рубрики «Светские Хроники» на сайте «Баррикады» Светлана Ланина лично посещала все мероприятия, к которым имел отношение Раздольский, и делала о них красочные репортажи. Это подкрепляло слухи о возможном спонсировании сайта «Баррикады» Юрием Раздольским. И когда на сайте появлялась очередная скандальная публикация, изобличающая действия властей или других бизнесменов, их старались лишний раз не трогать – мало ли что, вдруг это и в самом деле рупор Раздольского. Громова такое положение вещей устраивало, и освещение мероприятий, проводимых Раздольским, было ему даже на руку. Развенчивать слухи о том, что их финансирует одиозный бизнесмен, Громов и не пытался. Впрочем, в это бы никто и не поверил.

А ещё ходили слухи, что бизнесмена искренне очаровала «богиня Баррикад», как он её называл, Светлана Ланина – тридцатипятилетняя брюнетка модельной внешности с очень красивым лицом, выразительными глазами и повадками дикой кошки. Изящная и грациозная, девушка словно была создана для высшего общества: умела краситься и одеваться, за столом проявляла аристократические манеры, имела чувство такта и при этом всём обладала недюжей журналистской хваткой.

Сейчас Ланина сидела в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и протирала объектив своего фотоаппарата. Она как раз готовилась к премьере спектакля «Мираж» в концерт-холле «Бриз», владельцем которого был Юрий Раздольский. Именно он профинансировал постановку спектакля и пригласил на главную роль Богини Оазиса известную актрису Тину (Валентину) Рассветову, которая была депутатом Адмиральского городского совета и членом постоянной депутатской комиссии по вопросам культуры, образования и спорта. После спектакля зрителям обещали сюрприз – они будут первыми, кто услышит «Зов» – новую песню Королевы Лагуны, местной эстрадной певицы, протеже всё того же Юрия Раздольского.

У компьютера возле окна колдовал над сайтом сосредоточенный системный администратор и программист Никита Железнов – высокий парень в стильных очочках и непритязательном сером костюмчике поверх белой рубашки, которую он никогда не застёгивал на верхнюю пуговицу. Это был самый немногословный сотрудник редакции, который говорил лишь тогда, когда это нужно. На небольшом обтянутом велюром диванчике лежала упакованная в чехол электрогитара, которая казалась забытой кем-то из посетителей. На самом деле она принадлежала этому немногословному парню, который, как иронично высказался про него главный редактор, открывает рот на сцене чаще, чем на рабочем месте – приводя Никиту в пример другим сотрудникам как эталон внимательности и вовлечённости в работу. Зато на всяких городских мероприятиях – как публичных, так и не очень – парень со своей группой выступал довольно часто. Этим вечером он тоже готовился к выступлению, и ждал вместе со Светланой автомобиль, который должен был их доставить в загородный комплекс «Лагуна», где и находился концерт-холл «Бриз».

Никита был гитаристом популярной в Адмиральске молодёжной рок-группы “Nord Star”. Говорили, что он не только вёл двойную жизнь, но и жил на два дома – редакции, в которой работал днём, и переоборудованном под музыкальную студию здании бывшего склада готовой продукции. Когда-то оно принадлежало одному из местных предприятий, которое после развала СССР прекратило своё существование, и длительное время стояло в заброшенном виде, в нём обитали бомжи и собиралась асоциальная публика. Однако несколько лет назад его выкупил у государства владелец небольшого завода, занимающегося производством памятников и прочих изделий из камня. Завод находился у въезда в город, а выкупленный склад – практически в центре. В нём директор завода хотел открыть офис, в котором мог бы размещать гостей, принимать заказы и демонстрировать клиентам образцы готовой продукции. Он это здание привёл в порядок, вычистил от грязи, накопившейся в нём за годы простоя, застеклил, поставил добротные двери, провёл электричество, восстановил трубопровод, остались лишь кое-какие отделочные работы. Но два года назад свой завод он продал, а сам эмигрировал за границу. Но зная об увлечениях своей племянницы – солистки группы “Nord Star” Марины Подкопаевой, сделал широкий жест – переписал этот склад на неё, чтобы у группы была своя репетиционная база. Теперь там было помещение для репетиций, студия звукозаписи, все необходимые удобства, включая санузел, душ и комнату отдыха. Была даже небольшая кухня с индукционной плитой, холодильником и микроволновой печью – рай для свободного музыканта. Там Никита снимал свои очки и рубашку с белым воротничком, облачался в кожаную куртку и надевал металлические цепи и браслеты с шипами. Приходящие в редакцию посетители даже не представляли, что этот скромняга, сидящий у окна и сосредоточенно глядящий в монитор, или корпящий над проводами и системными блоками сотрудников редакции, по вечерам зажигает толпу под звуки своей электрогитары.

В дальнем углу, подпирая стену спиной и пялясь в монитор через толстые линзы своих очков, сидел редактор ленты новостей Алексей Яров – высокий, но сутулящийся, с брезгливой гримасой на слегка перекошенном лице. Говорили, что такая особенность, многих откровенно пугающая, появилась у него в результате поражения лицевых нервов ещё в детстве во время пожара. С этим было связано и нарушение внутренней секреции – парень много и обильно потел. Исходящий от него запах пота не перебивал ни алкогольный перегар, который иногда от него доносился, ни аромат мужского парфюма, которым он обильно себя обдавал в надежде все эти посторонние запахи скрыть. Его стол стоял напротив стола сисадмина Никиты Железнова, и, ловя на себе недобрый взгляд коллеги, Никита понимал, что Алексей его скрыто ненавидит.

Яров был старейшим сотрудником редакции «Баррикад». Что этот парень вообще делал в журналистике, никто не понимал. Говорили, что Громов его просто пожалел.

Пят лет назад, будучи ещё журналистом областного телевидения, Громов посещал различные творческие конкурсы и тусовки. Во время одного из таких мероприятий он проникся историей парня из неблагополучной семьи, которого совсем не оценили жюри и он не прошёл отборочный тур. На конкурс вместе с ним пришла его мама, и оказавшись с ней на соседних стульях в лоджии театра, где проходил этот конкурс, он услышал от неё историю их семьи. Отец мальчика много пил. После очередного пьяного загула он курил прямо в постели, включив на всю громкость телевизор, и заснул. Через несколько часов, когда женщина была на ночной смене, еле живого Алёшу, наглотавшегося едкого дыма, выводили из объятой пламенем квартиры сотрудники МЧС, где сгорел, так и не проснувшись, его отец. Семья оказалась на улице без вещей, документов и средств к существованию.

Десятилетний Алёша тогда провёл две недели в больнице. У него обострилась астма и ухудшилось зрение. Отсутствие вокальных данных у её сына женщина объясняла последствиями пожара и пережитого сыном стресса. Пока сын лежал в больнице, женщину взял к себе пожить завхоз гостиницы, в которой она работала. Однако завхоз – военный в отставке, любящий порядок и подчинение – не сошёлся с её сыном характерами, что выливалось в ежедневные словесные перепалки, иногда переходившие в рукоприкладство со стороны отчима, и угрозы его убить, звучавшие уже со стороны подрастающего Алёши.

Предполагая, что журналисты общаются с влиятельными людьми и имеют больше возможностей, чем простые смертные, женщина попросила Громова посодействовать в музыкальной карьере её сына, который сам пишет песни и выступает с ними. Песни парня показались Громову не совсем приятными. Но мать объясняла их тематику нелёгкой судьбой Алёши, который с детства хлебнул горя.

– Хочет парень пробиться в люди, а как? Денег у нас нет. Понимания нашей ситуации тоже. Как можно писать о хорошем и светлом, когда ничего такого он в своей жизни не видит? – разводила руками мама.

Проникшись этой историей, Громов взял у женщины номер телефона. А спустя год, когда набирал журналистов для своего издания, позвонил и спросил, не желает ли её сын попробовать себя в качестве журналиста. Это было логично, ведь если парень пишет песни, значит с печатным словом дружит, слагать слова в предложения умеет, и писать материалы для сайта сможет вполне. Довольная мать сообщила об этом Алёше. После провала на очередном конкурсе Яров, посчитав себя недооценённым, воспринял это как награду за все свои неудачи, и на предложение посвятить себя другой творческой деятельности – журналистике – отреагировал с воодушевлением. Громов повёл их с матерью в кафе, и там состоялось уже не только их знакомство, но и объяснение Алексею, в чём теперь будет заключаться его работа.

Сам же Яров считал эту работу временной. Он надеялся, что, став журналистом, он обзаведётся нужными связями и заработает себе имя, что поможет ему в дальнейшем продвижении уже как музыканта. «Это же Алексей Яров, известный в городе журналист!» Так представлял себе парень реакцию жюри и спонсоров, которые ещё вчера смотрели на него свысока и не давали никаких призовых мест на всевозможных конкурсах. Но теперь, как он полагал, всё будет по-другому. Журналистский статус даёт преференции. Журналистов хоть и не любят, но боятся. И стараются лишний раз не обидеть. Пусть теперь только попробуют хоть где-то в чём-то его обделить!

Яров был наслышан о певцах и музыкантах (читал о них в журналах и в интернете), которые своё восхождение по карьерной лестнице начинали как раз с журналистики. Это вселяло в него оптимизм и рисовало, в его представлении, довольно неплохие перспективы. Поначалу он даже думал, что «всё идёт по плану», как пел когда-то давно лидер группы «Гражданская оборона» Егор Летов, который в детстве был его кумиром и с песнями которого Яров учился играть на гитаре. Но Яров не учёл одного: чтобы стать известным (или хотя бы заметным) журналистом, нужно хорошо писать. Причём так, чтобы читателю это было интересно, и чтобы у него не возникало сомнений в написанном.

Изначально, ещё не имея устоявшегося штата, Громов доверил Ярову освещать культурные события: творческие конкурсы, музыкальные концерты, театральные представления и художественные выставки. Вопреки расхожему мнению, освещение таких мероприятий не требует от журналиста особой подготовки и каких-то специфических знаний, поскольку весь фактаж, который журналисту предстоит изложить, как правило, озвучивается на этих мероприятиях – нужно лишь включить диктофон, когда выступают организаторы, и пообщаться с парой-тройкой участников. Однако вскоре Громов обнаружил не совсем приятный для себя момент, который его, как главного редактора, несущего ответственность за всё, что появляется на сайте, несколько смутил: в материалах Ярова было слишком много желчи. Он не просто описывал мероприятие, которое посетил, а старался выставить его с негативной стороны, обгадить организаторов и участников. Сначала Громов это списывал на «синдром новичка», который бывает у некоторых начинающих журналистов, у которых есть амбиции, но нет профессионализма. Новичкам иногда кажется, что задача журналиста – обращать внимание на все недоработки и оплошности, и чем подробнее им удастся это всё расписать, тем ярче и круче они будут выглядеть сами. Сначала Громов закрывал глаза на «художественную самодеятельность» своего сотрудника, молча удаляя из написанных им текстов моменты, которые считал чересчур надуманными, и предлагая Ярову сравнить то, что написал он, с тем, что появилось на сайте – надеясь, что скоро Яров поднатореет в журналистике и научится писать так, как нужно.

Однако то, что дело не в «синдроме новичка», Громов понял, когда увидел текст, написанный Яровым по итогам конкурса талантов «Звезда Причерномории», который ежегодно проходил в Адмиральске. Этот материал он поставил на сайт в обход главреда, воспользовавшись тем, что Громов в это время был в разъездах. Когда тот уже подъезжал к редакции, ему позвонил человек, представившийся председателем жюри этого конкурса, и высказал недовольство необъективностью материала, который вышел у них на сайте. Когда же Громов поднялся в редакцию, зашёл в свой кабинет, включил компьютер и открыл материал об этом конкурсе на сайте, чтобы разобраться, что же такого написал там Яров, его ждал ещё один сюрприз: в комментариях под публикацией появилась ссылка на сайт конкурса, где была опубликована официальная позиция организаторов относительно статьи на «Баррикадах». Комментарий был весьма лаконичен, никаких злословий в адрес сайта не содержал, что было весьма дипломатично. Но в нём содержалась констатация, что автор материала, вышедшего на «Баррикадах», сам когда-то в этом конкурсе участвовал, внимания компетентных членов жюри и гостей не удостоился, и настрой, с которым он этот материал написал, связан с его личным негативным опытом, а не с тем, что организаторы «в очередной раз показали свою суть», а члены жюри «как всегда, отдали первенство своим». Внизу содержалась рекомендация к руководству издания (без фамилий, но Громов понял, что речь о нём) более тщательно выверять публикации, которые готовят их журналисты, и учитывать возможный конфликт интересов.

На глазах у Громова комментарий с этой ссылкой вдруг исчез. Главред понял, что Яров, который сидел в этот момент в редакции и имел доступ к администрированию сайта, активно подчищает комментарии. Сколько невыгодных комментариев он «убил» перед этим, Громову оставалось лишь догадываться.

Громов попытался по-товарищески поговорить об этом с Яровым. Он объяснил, что Яров – журналист, а журналисту, если он себя действительно таковым считает и хочет этому статусу соответствовать, должно быть «западло» опускаться до уровня скандального блоггера. А в его материалах слишком много оценочных суждений, почти всегда негативных, и этим он навлекает ответный негатив не только на издание, в котором работает, но и на себя лично, что уже нашло своё отражение в официальной позиции жюри на сайте организаторов конкурса. Алексей его выслушал с трудом, перебивая и не соглашаясь. В ответ он стал рассказывать, что на всех творческих конкурсах, которые проводятся в Адмиральске, всё куплено, и что на месте Громова он бы провёл по этому поводу журналистское расследование, чтобы поставить коррупционеров на место.

Увидев такую реакцию подчинённого, Громов довёл до сведения Ярова, что освещать культурную жизнь города он больше не будет, и поручил ему вести другую рубрику – «Криминал и происшествия». В новые функции Алексея входило отслеживать сообщения полиции, прокуратуры и департамента государственной безопасности, а также выезжать на всевозможные происшествия. Яров с удовольствием описывал всевозможные убийства, грабежи и прочие преступления, и Громову даже начало казаться, что парень, наконец-то, нашёл свою стезю. Эйфория по этому поводу, однако, длилась недолго. Побывав на очередном ДТП, Яров выдал материал под громким заголовком «Дама на «Шевроле» врезалась в машину инкассаторов». Номера машин и лица на фотографиях были замазаны (таковы были правила), однако Яров умудрился расписать во всех красках внешность этой «дамы», что спровоцировало всплеск комментариев на тему «тупых п*зд», которые садятся за руль и считают, что им всё позволено. Всё было бы ничего, и даже этот сарказм можно было бы счесть за некий журналистский стёб. Однако через два часа пресс-служба ГАИ обнародовала комментарий, в котором говорилось о том, что инкассаторский автомобиль «Пежо», двигаясь с превышением скорости, не обеспечил преимущество автомобилю «Шевроле», так как дорога, по которой двигался автомобиль «Шевроле», была на этом участке главной. И содержалась просьба к «некоторым СМИ» описывать подобные события нейтрально и не делать скоропалительных выводов, чтобы не формировать у читателя предубеждений относительно обстоятельств происшествия, а также степени вины отдельных его фигурантов. Когда на «Баррикадах» появилась публикация, что ГАИ пытается отмазать бабу, которая врезалась в инкассаторскую машину, переложив вину на СМИ, терпение у Громова лопнуло. У него состоялся уже более серьёзный разговор с Яровым, в ходе которого он пытался выяснить, чем руководствовался Алексей, когда решил, что в ДТП виновата женщина.

– Алексей, ты понимаешь, чем это грозит? Ты хочешь судебного иска? Он будет не только к изданию, но и к тебе как автору публикации. У тебя что, много денег на юристов, адвоката, возмещение морального ущерба истцу? Перечитай свои материалы, решение же будет явно не в нашу пользу.

Громов пытался донести до нерадивого сотрудника, что даже если он и дал маху в первой публикации, то во второй вполне мог бы выкрутиться, сформулировав заголовок иначе. На что Алексей отреагировал достаточно резко, говоря о том, что изданию нужны громкие материалы и смелые заголовки.

– Смелые заголовки, говоришь? Тогда можно было бы написать так: «Дама на «Шевроле» оказалась не виновата: ГАИ разобралась в обстоятельствах инцидента». Или даже так: «ГАИ утверждает, что в ДТП с дамой на «Шевроле» виноваты инкассаторы». Заголовок громкий?

– Вполне, – согласился Яров.

– И тем не менее, за него нельзя привлечь к ответственности, потому что ГАИ действительно так утверждает. И себя мы не этим не унижаем, поскольку отделяем своё первоначальное впечатление от выводов, которые сделали уже специалисты. Однако ты, не думая о последствиях, написал, что «ГАИ пытается отмазать даму на «Шевроле». И получается, что не только сделал виноватой эту «даму», но теперь уже делаешь виноватыми полицейских.

– Александр Васильевич, у меня есть предположение что дама на «Шевроле» дала взятку. Мы должны провести журналистское расследование. Опросить свидетелей, узнать мнение сторон. Вы же сами этому учили!

– И каким образом ты собираешься строить этот диалог? «Неуважаемая, вы давали взятку ГАИ?», «Инспектор, вы получали взятку от участницы ДТП?», «Уважаемые инкассаторы, вы видели, как дама на «Шевроле» давала взятку представителю ГАИ?» Так, что ли? – Громов пытался достучаться до журналиста. – Предположения, Лёш, должны быть обоснованными. А у тебя это даже не предположения, а утверждения. И они ничем не подкреплены. И этим ты подставляешь издание, в котором работаешь. Вот закроют наше издание – где ты будешь работать? На что жить?

Яров бросил на Громова тяжёлый, преисполненный недовольства взгляд.

– Ждёте моих извинений? Не дождётесь! – буркнул он и встал из-за стола.

– Каких извинений? – удивился главред. – Я же пытаюсь научить тебя работать профессионально!

– Профессионально лизать всем зад? – с пафосом бросил Яров и, захватив свой портфель, направился к выходу из редакции.

На следующий день Алексей на работу не вышел. Главный редактор пытался до него дозвониться, но тот не отвечал. При этом в соцсети он был онлайн. Предполагая, что его сотрудник мог просто перебрать вечером, а с утра мучиться с похмелья, Громов отправил ему сообщение в месенджер.

У тебя всё в порядке?Его сообщение висело двадцать минут непрочитанным, после чего был получен немногословный ответ:

В порядке.Громов снова набрал номер нерадивого подчинённого. На звонок Яров не ответил. Однако и после этого перезвонить своему работодателю горе-журналист так и не удосужился, а ограничился сообщениями в мессенджере.

Вы ко мне постоянно придираетесь. Боитесь судебных исков, хотя при этом сами говорите, что никого бояться мы не должны.

А сейчас вы откровенно делаете крайним меня. Хотя я пишу то, о чём другие не пишут, и трепетать ни перед кем не собираюсь.

Если вы не поменяете своё отношение ко мне и к нашему общему делу, завтра я на работу тоже не выйду.От увиденного на экране смартфона Громов офонарел. Он подошёл к кофе-машине, сделал себе эспрессо, раздумывая над тем, что только что прочитал. Сел за свой стол и снова взял в руки смартфон.

Шантажировать меня вздумал?

Хорошо. Завтра на работу можешь не выходить.

И послезавтра тоже.

С таким отношением работать на «Баррикадах» ты больше не будешь.Отхлебнув из стаканчика кофе, он добавил:

Две недели отработки я с тебя тоже снимаю. И заплачу как за полный месяц.

Если тебе неприятно или стыдно встречаться со мной лично, скинь номер своей банковской карты, бухгалтер переведёт твою зарплату на неё.На это сообщение ответа тоже не последовало. Через десять минут Алексей уже был оффлайн и до вечера в сети не появлялся.

А на следующий день в редакцию «Баррикад» пришла его мать. Она слёзно просила главреда простить её сына, объясняла, что его поведение связано с неудачами в прошлом, уверяла, что уже провела с ним воспитательную беседу, и умоляла дать Алексею последний шанс. Пожалев её в очередной раз, Громов разрешил Алексею выйти на работу, но сказал, что теперь он будет сидеть на новостной ленте, заголовки формулировать только исходя из текстов материалов, публикуемых пресс-службами, и любые оценочные суждения ему отныне запрещены. И поставил перед фактом, что коль уж у него не сложилось понимания с Алексеем, все претензии к его работе он будет адресовать ей.

На следующий день Яров пришёл в редакцию, молча сел за своё место и работал исключительно с рассылками пресс-служб. Ни на какие мероприятия он больше не ходил, и о былых его косяках и конфликтах Громов предпочитал не вспоминать. Яров же смотрел на это иначе: он считал, что Громов видит в нём своего конкурента, и именно поэтому пытается зажать его в тиски и лишить возможности освещать мероприятия так, как этого хочет сам Яров. Он с ухмылкой смотрел на своего главреда и был уверен, что толковых сотрудников Громов всё равно не найдёт, и ждал момента, когда освещать городские мероприятия он снова будет просить его, Алексея.

Всё изменилось, когда Громов пригласил работать на сайт свою давнюю знакомую – в прошлом актрису и модель, а позже ведущую детской программы «На абордаж!» на областном телевидении Светлану Ланину. Так вышло, что передачу, которую она вела, закрыли, и Громов предложил ей работу на сайте. Все культурные мероприятия Адмиральска отныне освещала она. Яров надеялся, что известной телеведущей на сайте надоест и что через пару-тройку месяцев Ланина поймёт, что это не та работа, к которой она привыкла, и уйдёт сама. Однако этого не произошло. Ланиной работа нравилась, она с удовольствием ходила на мероприятия и не просто писала про них, а брала интервью у участников, причём делая это на камеру, как когда-то на телевидении.

В прошлом тележурналист, она была не только знакома с местной богемой, но и вхожа в круги известных людей Адмиральска. Поскольку материалы с их мероприятий она писала ежедневно, и они регулярно попадали в тематические рубрики на причерноморском портале «ТОП-Ньюс» (что существенно улучшало статистику «Баррикад» по просмотрам), это дало возможность организовать на сайте отдельный раздел – «Светские хроники», который лично и с удовольствием вела Светлана Ланина. Свой опыт телеведущей она применила и здесь – делала ежедневные видеообзоры, в которых рассказывала, какие мероприятия прошли сегодня и какие ожидаются завтра. Эти обзоры набирали тысячи просмотров, и Громов догадывался, с чем это связано: зрители не столько заходят для того, чтобы узнать о мероприятиях, сколько посмотреть на саму Ланину, которая просто пленяла своим обаянием, сексуальностью и от которой невозможно было отвести взгляд. Впоследствии Громов даже арендовал в помещении отдельную комнату, в которой оборудовали студию. В ней Светлана Ланина не только записывала обзоры, но и проводила интервью с интересными людьми, благодаря чему «Баррикады» обрели популярность не только в Адмиральске, но и во всей Причерномории.

Ещё большим ударом для Ярова стало, когда в редакцию пришёл работать сисадмином не какой-нибудь компьютерный задрот, а сам Никита Железнов – человек, достигший на музыкальном поприще гораздо больших результатов, чем Яров. Привела его в редакцию Светлана Ланина – как человека, которого она очень давно знала. Никита обеспечивал техническое сопровождение многих городских мероприятий – устанавливал аппаратуру, очень хорошо разбирался не только в звукоусилительной, но и в любой компьютерной технике. На тот момент он работал в местном «Кульке» – так в Адмиральске в шутку называли университет культуры и искусств. Закончил его Никита пять лет назад и получил специальность звукорежиссёра. Там же три года назад, устанавливая аппаратуру для очередного концерта, он познакомился с Мариной Подкопаевой, которая только поступила на первый курс и училась на специальности «Эстрадный вокал». Их объединяло то, что они оба великолепно играли на гитаре и писали песни. Марина поразила Никиту своей готической внешностью и необычным выразительным голосом. Вместе с ещё тремя студентами того же вуза они создали группу “Nord Star”, с которой сначала выступали на университетских, а потом и на городских мероприятиях. По иронии судьбы именно этой группе жюри отдали «Гран-При» на том самом конкурсе, который два года назад изговнил в своей публикации Алексей Яров.

Для Ярова это был настоящий удар по самолюбию.

В прошлом году, когда группа “Nord Star” достигла известности уже за пределами Адмиральска, и столичный журнал «Группа крови», освещающий жизнь субкультур, опубликовал ежегодный рейтинг, в котором внёс эту группу в десятку самых перспективных молодых рок-команд Причерномории, Алексей Яров не выдержал и предложил Никите тексты своих несостоявшихся песен – видимо, рассчитывая в их группу влиться. Как порядочный человек, Никита показал тетрадь со стихами Ярова другим участникам группы, хотя уже понимал, что ничего из этого не выйдет. Не долистав тетрадь и до половины, участники группы откровенно покривились и сошлись во мнении, что петь и играть это дерьмо, а тем более исполнять его на сцене, никто из них не будет. На следующий день Никита мягко намекнул Алексею, что его песни не совсем подходят под специфику их группы, и посоветовал поработать над смыслом песен. А чтобы не говорить Алексею прямо, что его стихи – говно, предложил представить, как отреагирует их главный редактор, услышав на концерте или на записи песню, в которой поётся:

Зудит над ухом, аки муха,

Мой начальник, как присоска.

Но сегодня – расслабуха:

Будь моей вечерней соской.

С тех пор Яров Железнову ничего уже не предлагал. Но, видимо, затаил на него и других участников его группы злобу. И периодически Никита ловил на себе недоброжелательный взгляд Алексея. Он понимал, что тот ему просто завидует. Но, как человек скромный, интеллигентный и не желающий нарываться на конфликты, Никита никогда и никому об этом не говорил. Хотя другие работники редакции об этом догадывались.

Самыми новыми сотрудниками сайта были трое выпускников местного колледжа журналистики – Анжела Байкова, Вероника Калинкова и Артур Дорогин. Их рабочие места располагались в основной комнате, тогда как Яров и Железнов работали в смежной, попасть в которую можно было пройдя через основную.

Ребята были взяты прошлой весной и работали на «Баррикадах» меньше года. Все они учились в одном учебном заведении, но на старших курсах были разделены по специализациям: Байкова осталась на журналистике, Дорогин углублённо изучал фотодело, а Калинкова выбрала новую специальность – «Журналистика в условиях повышенной опасности». Её открыли осенью прошлого года. Учащиеся здесь изучали особенности работы журналиста в условиях катастроф, аварий, наводнений и прочих крупных происшествий. Учиться на этой специальности изъявили желание тридцать шесть человек, и единственной девочкой среди них была Калинкова. Поначалу студенты в шутку поговаривали, что она туда пошла, чтобы найти себе пару, однако никаких отношений с сокурсниками Ника не заводила, была сосредоточена исключительно на учёбе, а в свободное время совершала вылазки на различные заброшенные объекты, которыми изобиловал Адмиральск ещё со времён развала Советского Союза.

Колледж журналистики был для Громова родным, так как он сам когда-то в нём учился. И теперь, будучи известным и признанным журналистом, он решил поискать там сотрудников среди выпускников. Помощи в этом он попросил у проректора, которого он тоже очень хорошо знал. Тот любезно провёл его по аудиториям, показал группы, где учились будущие журналисты, и рассказал о самых способных и подающих надежды.

Ему порекомендовали Анжелу Байкову – одну из лучших студенток, активно пишущую для вузовского сайта, и Артура Дорогина – талантливого фотокора, без участия которого в последние два года не проходило ни одно вузовское мероприятие.

Громова заинтересовали и студенты, учащиеся на специальности «Журналистика в условиях повышенной опасности», так как он давно подумывал найти себе человека, который мог бы выезжать на различные аварии, пожары, ДТП, освещать разного рода конфликты, переходящие в силовое противостояние. То, что требует от журналиста, в первую очередь, определённой смелости.

Ему рекомендовали семь человек, обучающихся на этом потоке, и предложили пройти в аудиторию и пообщаться с ними, когда будет окончена пара. Когда Громов зашёл в аудиторию, он был удивлён. Среди парней в аудитории он вдруг заметил девушку. Причём специфической внешности – с короткими волосами, покрашенными в малиновый цвет, в куртке, стилизованной под военную, надетой поверх тельняшки, и ботинках, похожих на армейские.

– Кто она? – спросил Громов, указав на девчонку.

– Вероника Калинкова. Только зачем она вам? – удивился проректор.

– Просто поговорить, – пожал плечами Громов. – Написать о ней хочу. Интересно стало, почему она, единственная девочка на потоке, выбрала для себя такое сложное направление деятельности.

– А, ну если для этого… Нам это тоже странно, честно говоря. Да и девочка сама такая… странненькая. И несколько наивная, в душе совсем ребёнок. Но если она вам нужна для работы… Я бы не рекомендовал.

– Хм. В душе ребёнок? А как же она тогда собирается работать в условиях повышенной опасности?

– Говорит, что хочет стать военкором, – развёл руками проректор.

– А с чем такое желание связано? У неё что, какие-то особые родители?

– Да нет, родители вполне себе обычные. Отец преподаёт у нас, читает журналистику. Вы его даже можете помнить. Но к нему на поток она не пошла. Хотя странно – там ей намного было бы проще, – разоткровенничался, пожимая плечами, проректор. – Её отговаривали. Объясняли, что не женское это дело и что с такой специализацией она нигде себя не применит. Но она твёрдо для себя решила: вот буду, и всё тут. У некоторых, знаете ли, ещё подростковый максимализм. Для парня такое решение было бы ещё как-то логично. Но для девушки…

Собрав свои вещи в рюкзак, девчонка поднялась и направилась к выходу из аудитории. Громов пошёл вслед за ней. Он остановил её на первом этаже, когда она зашла в буфет, сказал, что работает журналистом, организовывает собственное издание и подыскивает для него сотрудников.

– Прости за нескромный вопрос. А ты правда хочешь стать военкором? Какие темы хочешь освещать, в каких местах бывать…

– В горячих точках, – с ходу ответила девушка.

– А ты когда-нибудь видела женщину-военкора? Я, если честно, ни разу.

– Значит, буду первой, – решительно ответила Ника и потянула из трубочки лате в стакане за стойкой буфета. Заметив на себе ироничный взгляд Громова, продолжила: – А что, военкора от невоенкора отличает лишь половой признак?

Вопрос поставил Громова в ступор.

– Ну, нужна же определённая подготовка. И сила воли, и выдержка. Половой признак тут как раз значение имеет.

– Когда-то женщины не воевали, считалось, что это дело мужчин. А теперь гляньте, сколько военнослужащих среди женщин.

– Не спорю. Но ты сказала, что хочешь работать в горячих точках. Там стрессовая обстановка, а военкор в любой обстановке должен сохранять спокойствие, отстранённость и холодный ум. И не просто пытаться выжить, а ещё и выполнять свои функциональные обязанности, не впадая в эмоции и тщательно всё выверяя. Ты уверена, что ты справишься?

– А вы уверены, что военкор должен быть именно таким, каким вы его описываете? – обиженно отреагировала девушка. – И не только военкор, но и любой журналист. «Отстранённо», «не впадая в эмоции». Это кто так решил? Почему все делают упор только на эмоции и на то, что их быть не должно? Полицейский должен быть без эмоций, спасатель должен быть без эмоций, врач должен быть без эмоций… Если каждый будет без эмоций, никто никого не будет спасать!

– Спасать? – удивился Громов. – Спасать должны спасатели, медработники. Волонтёры, в конце концов.

– А чем же тогда должен заниматься военкор, оказываясь в горячих точках? Показывать трупы? Считать, кто кого сколько раз обстрелял? – Калинкова встала прямо перед Громовым и смотрела ему прямо в глаза.

– Он должен доносить. Доносить информацию о происходящем мировой общественности.

– Для чего? – Девушка посмотрела на Громова ещё более пронзительно. – На потеху публике? Чтобы её развлечь?.. Я хочу стать военкором, потому что военкор может влиять. И он ДОЛЖЕН влиять!

– И в чём это влияние должно выражаться?

– Господи, и вы туда же, – засмеялась и закатила глаза девушка с малиновыми волосами. – Все воспринимают журналистов как статистов, которые ни на что не влияют, а только стоят с камерой и снимают. На их глазах будет истекать кровью человек, будут избивать неугодного, будут твориться страшные вещи, а журналист просто будет это фиксировать. «Ой, вы что, я же журналист, я не должен ни во что вмешиваться». А я ХОЧУ в эти события вмешиваться! И я хочу на них ВЛИЯТЬ!

– И каким же образом ты собираешься это делать? – озадаченно поинтересовался Громов. – Прекратишь съёмку и побежишь спасать человека? Так ты не врач, у тебя нет соответствующих навыков. И не страж порядка – у тебя нет таких полномочий.

– Полномочий на то, чтобы спасти человека? – с ещё большим вызовом спросила девушка. – Кто сказал, что на это нужны полномочия? По-моему, это как раз и вписывается в общечеловеческие ценности. И в дело установления мира, о котором все сейчас так любят рассуждать и заявлять. Только толку от этих пустых заявлений? А я хочу, чтобы они не были пустыми. Я хочу влиять на то, чтобы эти конфликты прекратились. И чтобы предотвратить их появление в дальнейшем.

– Почему же ты тогда не пошла на международное право? Ведь тем, о чём ты говоришь, должны заниматься дипломаты.

– Вы правильно сказали – «должны». Но не занимаются. Их превратили в таких же статистов, какими стали сейчас журналисты. На их глазах гибнут сотни, тысячи людей, а они вместо того, чтобы это прекратить, выражают «искреннее сожаление» и «решительное осуждение». А журналистам, которые ХОТЯТ эти события освещать, они же потом и отказывают в этом, потому что у кого-то, видите ли, нет аккредитации.

– Ну, аккредитация выдаётся из соображений безопасности, – вдумчиво, хотя и сомневаясь, произнёс Громов.

– Безопасности ЧЬЕЙ? – снова выразительно посмотрела на него девушка. – Журналистов? То есть, гибнут тысячи людей, и их безопасность никого не интересует, а безопасность журналистов их вдруг стала интересовать… Как-то нелогично это, вам не кажется?

– То есть, ты считаешь, что никакая аккредитация для освещения событий в горячих точках не нужна?

– Я считаю, что возможность освещать события в горячих точках нужно давать всем, кто хочет это делать. Как знать – быть может, тот человек, которому отказали в доступе к какому-либо месту, мог бы заснять кадры, из которых мир бы узнал, что в этом месте творится. Мы можем это показать, только находясь там и снимая это. И чем больше людей это будут делать, тем лучше это будет для всех.

– Ты очень эмоционально рассуждаешь об этом. А, учитывая это, сможешь ли ты безучастно и беспристрастно снимать, когда на твоих глазах, к примеру, бьют человека? Бьют, убивают, казнят…

– Наверное, не смогу. Я вмешаюсь. Но при этом я постараюсь сделать так, чтобы об этом стало известно.

– Ты считаешь, что вмешиваться в конфликт журналисту – это нормально?

– В условиях конфликта, когда страдают люди – да. Нормально и целесообразно.

– А как же ты тогда будешь это снимать? Если будешь заниматься помощью и участвовать в конфликте.

– А я постараюсь сделать так, чтобы даже в этот момент съёмка велась. Дам камеру кому-то. Привезу туда сотню, тысячу камер. И раздам их людям, чтобы они тоже фиксировали всё, что происходит.

– Это будет затратно, – усмехнулся Громов.

Однако мысль, высказанная Калинковой, показалась ему не лишённой здравого смысла. Ведь снимать в горячей точке мог бы не только военкор, но и другие люди, привлечённые им для совместной работы. Даже если какую-то запись сохранить не удастся, останутся десятки других записей. Целая хроника! Доказательная база!

– Ну а если твоя деятельность поставит под угрозу твою жизнь? Ты свою жизнь совсем не ценишь?

– Я ценю возможности, которыми обладает журналист. И которые мы не используем. Потому что нас повсеместно приучают к тому, что мы ни на что не влияем.

– То есть, ты искренне считаешь, что ты как военкор сможешь на что-то повлиять?

– Хотя бы попытаюсь. Журналистов же недаром называют четвёртой властью. Так почему же этой властью мы не пользуемся? Наверное, не зря нам тогда придумывают всякие уничижительные наименования, когда мы выезжаем куда-то что-то снимать. «Подставка под камеру», «подставка под микрофон», «говорящая голова»… А не надо, чтобы журналисты выполняли роль «подставки». Не надо умалять их возможности. Они могут вращать колесо истории так же, как это делают учёные, музыканты, спортсмены. Казалось бы, на что может повлиять спортсмен? А не скажите. Он может влиять на многое. – Девушка говорила это с такой искренней верой, с какой дети рассказывают о подарке от Деда Мороза, который приходил к ним под Новый год. – Нам тут рассказывают про ветви власти – законодательную, исполнительную и судебную. Но заметьте: все они трактуются как структуры ВНУТРИ государства. И лишь единственная ветвь власти – СМИ – не ограничена никакими государственными границами. И когда остальные ветви власти бездействуют, четвёртая власть возмущается. Но при этом почему-то считает нормальным, и даже правильным, когда бездействует сама. Почему так происходит, не подскажете?

Громов был обескуражен. Проработав много лет в журналистике, он даже и думать не думал о том, что сейчас говорила ему эта молодая и неопытная девушка.

– Может, тогда тебе лучше пойти на политологию? Или юриспруденцию? У журналистов всё-таки нет той трибуны, какая есть у политиков, и тех возможностей, которыми обладает юрист.

– Почему же нет? Фотоаппарат, видеокамера, микрофон – вот моя трибуна. Даже если я буду выступать с трибуны, с которой выступают политики, но мне нечем будет доказать свои слова, они просто повиснут в воздухе. А мне не поверят, сочтут мои доводы очередным политическим заявлением. А будучи военкором, я смогу эти доказательства заполучить. Я буду снимать и показывать то, что не покажет ни один политик. Просто потому, что политики не присутствуют там, где присутствуют военкоры. Цель журналиста – не просто показать, а открыть глаза на некоторые вещи. И в отличие от политиков, по крайней мере большинства из них, он готов ради этого рискнуть собственной жизнью.

– А ты? Ты тоже готова? – с удивлением посмотрел на Калинкову Громов.

– А зачем бы я тогда выбрала себе такую специальность? – ответила девушка так, словно у неё спросили что-то глупое. – Благодаря нашим военкорам, которые рискнули жизнью, стало известно, как вояки Альянса обстреляли школу, в которой проходили учебные занятия. При этом погибли десятки человек, включая учителей и учащихся. Военкор с камерой в руках может не только показать ужасы войны, но и натолкнуть на мысль о недопустимости таких действий. Тем самым спасая другие такие школы от последующих обстрелов.

На несколько мгновений Громов замолчал. Калинкова озвучила эпизод, произошедший крайне давно, во время гражданской войны на юге Сербии, результатом которой стало отделение Косово. Тогда солдаты Военного Альянса обстреляли из орудий расположение миротворцев и склады с провизией и инженерно-техническим оборудованием, пункт выдачи гуманитарной помощи и госпиталь, где оказывали помощь военным и гражданским и которые в этот момент как раз находились в сербской школе.

Представители Военного Альянса неоднократно уходили от вопроса, чем они руководствовались, нанося удар по действующей школе. Про масштабы обстрела и то, что в нём погибли гражданские, стало известно лишь благодаря фото- и видеоматериалам военкоров, один из которых был уроженцем города Адмиральска.

Громов положил перед собеседницей свою визитку и сказал, что если ей это интересно, он готов её взять на испытательный срок. При этом честно и без прикрас отметил:

– Сделать тебя военкором я не обещаю, но на всевозможные происшествия и конфликты ездить будешь. Там и увидим, как и на что ты сможешь влиять. А если не сможешь, то хотя бы сделаешь выводы.

Узнав о решении Громова взять Калинкову к себе на работу, преподаватели переглядывались и пожимали плечами. Про Громова ходили слухи, что человек он специфический. Им было невдомёк, по какому принципу он вообще подбирал себе персонал.

– Столько хороших парней – способных, старательных, успешно сдающих все предметы по специальности. А он почему-то выбрал эту бунтарку, – переговаривались между собой преподаватели. – Что он в ней такого нашёл?

– Может быть, это и к лучшему, – вздыхали женщины на кафедре. – Поработает, увидит, каково это, и остепенится. А то, не дай, вляпается куда, отца только подставит. А он у неё такой хороший. За что же ему такая дочь?

Спустя несколько дней Громову позвонил и отец Калинковой – преподаватель журналистики.

– Александр Васильевич, огромное вам спасибо, мне очень приятно, что вы выбрали к себе в штат мою дочь. Но позвольте поинтересоваться: по какому признаку вы остановили свой выбор на ней? Из благодарности и уважения ко мне, как к вашему преподавателю?

Громов засмеялся.

– Когда я обратил на неё внимание, я вообще не знал, что она ваша дочь. Просто в вузе мне предлагали многих, и со многими я общался, спрашивал, почему они хотят стать журналистами. И все отвечали стандартными формулировками – говорили про работу, про известность, про обязанности, про престиж. Перечисляли всё то, что им говорили на лекциях. Но никто не сказал мне того, что сказала Вероника. Что журналисты – это власть, и этой властью они должны пользоваться, а не превращать себя в статистов и наблюдателей. Этого я не слышал ни от кого. Даже от вас, когда вы у меня преподавали.

– Да. Моя дочь, она такая, – протяжно и как-то беспокойно ответил Калинков. – Но она очень идейная. Таким сейчас очень тяжело. Вы уж как-то делайте на это скидку…

Громову в этот момент вспомнилось, как когда-то сам Калинков, когда Громов учился у него на потоке, будучи таким же молодым, зелёным и, возможно, таким же идейным, сказал им на паре фразу, которая Громова впечатлила: «Где бы вы ни находились и чем бы вы ни занимались, вы всегда должны быть предельно объективны и нейтральны. И каким бы ни был ваш собеседник, вы не должны им очаровываться. Очарование делает вас слепым. И никогда не взлетайте выше неба. Летать меж звёздами хорошо, но очень больно потом падать на землю». Громову, который с детства увлекался астрономией, это тогда показалось странным. Он подумал: «Если кто-то летит между звёздами, куда же он должен упасть? Сила гравитации там совсем другая. Если траектория его «падения» в безграничном космическом пространстве и отклонится, то только в сторону другой звезды, которая окажется ближе всего…»

А по вузу тем временем поползли слухи, что Громов взял к себе на работу Калинкову, потому что сам когда-то учился у её отца. Громов знал об этих слухах, и он их тоже не развенчивал. Пусть лучше думают, что он взял дочку своего преподавателя, так как испытывал к нему чувство уважения и благодарности, чем будут знать, что она его заинтересовала именно как бунтарка, которая призналась ему в том, что ради выполнения профессионального долга готова идти на риск.

Громов поставил Калинкову на рубрику «Криминал и происшествия», которую ранее вёл Яров. Девушка довольно часто выезжала на ДТП, которые в Адмиральске происходили каждый день, и не по разу. Руководитель пресс-службы ГАИ, помнивший эпизод с «дамой на шевроле», отметил очень дипломатичный и хитрый ход Громова – поручить освещение ДТП девушке, которая уж точно предвзятости к женщинам-водителям испытывать не будет, и её материалы будут лишены сексизма. Были в этом решении и другие плюсы: всевозможные мажоры, катавшиеся по улицам на модных тачках и попадавшие в ДТП чаще, чем остальные, могли хамить и угрожать журналисту («быковать», как это называли на местном сленге), если тот начинал их снимать и пытаться выяснить на месте обстоятельства ДТП. Часто и сами журналисты становились объектами нападок со стороны водителей-мужчин, недовольных фактом съёмки, особенно если виновниками ДТП были они сами. Однако видя перед собой девушку, причём невысокого роста и похожую на подростка, позволить себе такое поведение они, как правило, не могли. Угрозы если и звучали, то только в адрес издания и главного редактора, которого в этот момент на месте ДТП, разумеется, не было.

Так же происходило и во время строительных конфликтов, часто перераставших в силовое противостояние, которые освещала Калинкова. Со своей внешностью и комплекцией, она больше походила на неформалку, чем на журналиста, а поскольку самые острые столкновения Калинкова снимала на смартфон, участники конфликта принимали её за зеваку с мобилкой, которых было немало, и часто даже не обращали на неё внимания.

А уже через несколько месяцев работы Калинкова подключилась к освещению конфликта на Адмиральском судостроительном заводе №1, разгоревшемся из-за решения о снятии с должности его директора Семёна Караваева, которое профсоюз работников завода считал незаконным. И стала любимицей руководителя профсоюза Николая Архипова, который встречал её всегда с улыбкой и относился к ней практически как к дочери, или даже внучке. А после рейдерского захвата завода, в результате которого Архипов очень сильно пострадал и был вынужден передать свои полномочия инженеру Агате Мичман, уже новая председатель профсоюза испытывала симпатию к молодой сотруднице «Баррикад», и даже говорила, что и она в юности была такой же смелой и норовистой, как Ника.

* * *

Агата Мичман пришла в редакцию «Баррикад» прямиком после сессии Адмиральского городского совета. Она была в гневе от решения о демонтаже университетского оборудования, которое чуть не приняли депутаты. Когда Артур Дорогин говорил про «рыжую бабу», выступавшую на сессии как представитель Адмиральского кораблестроительного университета, он имел в виду именно её.

Эта рыжеволосая женщина шестидесятилетнего возраста, которая всегда ходила с красивой причёской и макияжем, в элегантных нарядах, выгодно подчёркивающих особенности её фигуры, настолько хорошо выглядела внешне, обладала бойким характером и не умела привычки по-стариковски ворчать, что ей не давали больше сорока пяти лет. Она была прекрасна даже в гневе.

Громов сидел в кожаном кресле у себя в кабинете и любовался тем, насколько утончённо брызгала ядом в адрес властей и бизнесменов шестидесятилетняя женщина с малахитовыми бусами, надетыми поверх ажурной блузки. На ней был тёмно-зелёный костюм, на его фоне искрили и переливались её рыжие локоны, которые периодически изящным движением она смахивала с лица. Агата то грациозно расхаживала взад-вперёд по кабинету, активно жестикулируя, то садилась в кресло напротив главреда и доставала сигарету. Перед ней стояла наполовину пустая чашка с чёрным кофе и бутылка коньяка, который в моменты стресса она пила в больших количествах. Это был её любимый напиток, который помогал справиться с нервами.

Слушая праведный гнев Агаты, преподавателя АКУ, учёного, судостроительницы и руководителя профсоюза Адмиральского судостроительного завода №1, Громов периодически подливал ей в рюмку коньяк, который она сразу же принимала вовнутрь, словно лекарство, запивая кофе и затягиваясь сигаретами, которые выкуривала одну за другой.

– Ты только подумай, Громов, до чего они дошли! О том, что нашу вышку с операторской, пультами и оборудованием собираются снести, мы узнали в день сессии! – возмущалась женщина. – И когда я попросила показать мне бумаги, со всеми предварительными разрешениями на снос, оказалось, что под согласованием на демонтаж стоит подпись Графченко! Ну не сволочь? Ну не крыса! – ворчала и шипела Агата Мичман. – Ты не представляешь, сколько усилий нам с Игорем стоило убедить депутатов в том, что этой подписи там не должно было быть. Игорь вообще назвал его старым маразматиком, который подмахивает всё, что ему кладут на стол, не глядя.

– Прямо-таки не глядя? – недоверчиво вздёрнул бровь Громов.

– Ну не могу же я сказать, что он это сделал из корыстных побуждений! – понизила голос Агата, затянувшись сигаретой. – Ты себе не представляешь, что это за прибор. Таких технологий не было в мире и нет. Ни тридцать лет назад, когда мы над ним работали, ни сейчас. Несмотря на стремительно развивающийся прогресс, этот агрегат – единственный в своём роде. Во всём мире он не имеет аналогов, потому что изобретатель, который сконструировал данное устройство, погиб, а он использовал свою собственную авторскую технологию. А этот старый козёл ненавидел его при жизни, а теперь и с мёртвым воюет. Графченко пытался восстановить этот прибор, у него не вышло. Зато вышло у Игоря с его командой. А этот дряхлый пень считает, что раз у него не получилось, то не доставайся же ты никому.

– Если он приносит вред, зачем же в вашем АКУ его тогда держат? – хмыкнул главред «Баррикад».

– От небольшого ума! У Караваева кишка тонка, чтобы его уволить, – устало вздохнула Агата, подперев голову рукой с дымящейся сигаретой. – Да и скандалов боится. И бояться там есть чего. Графченко хоть и старый, но «вонючий» до ужаса. Если ректор его только попробует отстранить от дел, он ему такое устроит! Развоняется на всю страну, как его, старейшего сотрудника с кучей регалий, отправили на покой. Регалий, которыми он трясёт, как эксгибиционист своими причиндалами. Хотя у Игоря их не меньше, и для университета он сейчас делает гораздо больше, чем этот маразматик, который только и может хвастаться своими былыми заслугами. Это ведь Игорь сейчас работает с оборудованием. И в последнее время их научная группа очень продвинулась вперёд. И вот представь себе, Громов, когда наконец мёртвый, как многие думали, прибор удалось запустить, и теперь остаётся только наращивать мощность, эта безмозглая скотина решила всё слить!

В этот момент на мобильный телефон Громова поступил звонок. На экране высветилась фотография Дорогина.

– Александр Васильевич, тут на заводе такое произошло… За нами гнались… Ника ударилась головой о люк… – взволнованно говорил фотокор.

Громов не любил держать телефон возле уха, и когда находился в одиночку или с людьми, причин не доверять которым у него не было, обычно переводил разговоры по телефону на громкую связь. Услышав про завод, Агата прислушалась.

Дорогин путано и сбивчиво рассказывал, как они зафиксировали какой-то несанкционированный запуск, после чего чуть не попались вооружённой охране, а потом убегали от какой-то машины, которая их преследовала. А теперь Ника упала на люк и не может встать.

Когда в динамике послышалось про несанкционированный запуск, из руки Агаты выпала сигарета. Её лицо стало бледным, а глаза расширились. Она даже схватилась за сердце – жест, который применяла крайне редко.

Дорогин рассказал, что скорую вызывать не стал, поскольку испугался, что вместе с ней приедет полиция, и объясняться о незаконном проникновении на завод придётся уже с ними. Дорогин кое-как дотащил коллегу до ближайшей скамейки во дворе жилых двухэтажек, но идти сама она не может.

– Что значит не может? Ты вызвал скорую помощь? – недопонял Громов.

– Не могу… Александр Васильевич, приезжайте срочно…

– Как это не можешь? Мне же ты звонишь?..

– Так а что я им скажу?!…

Дорогин говорил всё так же сбивчиво. По голосу было слышно, что его всего трясёт.

– Что значит – что ты им скажешь?! – едва не вспылил главред. – Ты совсем одурел?! Да элементарно – вы договорились с ней встретиться, её нет и нет. Ты пошёл навстречу и застал её лежащей на дороге! Выкрутиться как-то было совсем не судьба?

– Да откуда мне знать?.. За нами гналась машина! А когда мы слазили по стене, в нас целились!.. На нас светил прицел! Снайперская винтовка!

– Какая нахрен винтовка?! Какой прицел?! – опешил главный редактор. – Что там тебе уже померещилось?!

– Да не померещилось! – практически кричал в телефон его сотрудник. – Ника это тоже это видела!..

Повисла напряжённая пауза. Мичман медленно поднялась со стула и закрыла рот руками.

– Так, Артур. Где вы находитесь? Я сейчас сам вызову скорую, – уже более сосредоточенно, но не менее взволнованно начал выяснять Громов.

В этот момент Агата схватила Громова за руку, в которой он держал телефон, и начала махать головой и руками в отрицательном жесте.

– Не знаю… Мы во дворе, возле заводоуправления… – послышался из трубки голос Дорогина.

– Будьте там. Сейчас я подъеду.

От волнения у Громова пересохли губы. Отхлебнув из чашки остатки кофе, он начал быстро собираться.

– Мне сейчас придётся отлучиться. А ты, Агата, оставайся здесь. Я отвезу Нику с Артуром в больницу и вернусь.

– Нет, Громов. Я поеду с тобой, – железным голосом сказала Агата Мичман. – Это не обсуждается. Ты, кажется, не понял того, о чём он тебе говорил.

– Что именно я не понял?

– Про несанкционированный запуск. – Голос Агаты дрожал от ужаса. – Произошло ЧП. Экстраординарное. Похоже, твои ребята увидели то, чего не должны были видеть и тем более снимать. Возможно, их пытались убрать как ненужных свидетелей.

После слов Агаты, не склонной к пустому паникёрству, Громов открыл сейф, достал оттуда травматический пистолет и сунул его себе за пояс.

Они молча вышли из редакции, прошли по коридору и стали спешно спускаться по лестнице.

Глава 3. Лазер-шоу

«Фольксваген» серебристого цвета мчал в сторону заводского спуска. Громов внимательно смотрел на дорогу. Админкорпус Первого судостроительного находился от редакции в нескольких минутах езды. Никогда ранее, подъезжая к нему, Громов не испытывал такого чувства тревоги, как сейчас.

Заехав в арку, ведущую к двухэтажным жилым домам, главред окинул взглядом пространство. Во дворе было тихо и почти безлюдно. На дороге возле детской площадки стоял знакомый Громову электроскутер. Над детской площадкой светил тусклый фонарь, его лучи дотягивались до одиноко стоящей скамейки, на которой сидела, подпирая голову руками, девушка в капюшоне. Возле неё хлопотали двое человек. Один смазывал кусок марли какой-то мазью из тюбика и прикладывал к её лицу, второй, закатив девушке джинсовые брюки, обрабатывал зелёнкой сбитые колени.

Оба дёрнулись от света фар. Автомобиль припарковался, из него вышли Александр Громов и Агата Мичман и тут же направились к скамейке. Услышав приближающиеся шаги, девушка приподняла голову и открыла глаза, но долго смотреть не смогла: свет фонаря в вечерней тьме казался невыносимо ярким.

– Девочка моя, как ты? – Агата убрала волосы с её лица.

На правой скуле у Ники был отчётливо заметен внушительных размеров синяк. Девушку знобило, и Громов набросил на неё свою куртку.

– Вот мерзавцы! Вот твари! – запричитала Агата и повернулась к Громову. – Саш, её срочно нужно везти в больницу. Я готова поехать с ней.

Главред кивнул. Он с упрёком глянул на своего сотрудника, который сжимал в руках кусок влажной марли и тюбик.

– Что это?

– Мазь от синяков, – ответил тот, чувствуя, как пересыхает в горле.

– У Ники по всем признакам сотрясение мозга. – Громов говорил сдержано, хотя внутри весь кипел. – Ей нужна квалифицированная медицинская помощь. Тут, знаешь ли, не отделаешься мазью от синяков.

– Вот и я ему о том же, – проговорил второй парень, забирая из рук Артура тюбик и вместе с пузырьком зелёнки укладывая его в свою автоаптечку. – Я уже вызвал скорую.

Его Громов узнал сразу: это был Артём Сводов – друг фотокора Дорогина. Внешне парни были похожи как братья: оба высокого роста, одинаковой комплекции. Но, в отличие от Артура, Артём носил короткую бородку и усы.

Они вместе снимали квартиру недалеко от завода. Артём тоже любил ходить на всякие вылазки по заброшенным объектам Адмиральска и выкладывал на странице местного фотоклуба яркие и красочные фотографии. Но учиться на фотографа не пошёл и на предложение работать на сайте, высказанное когда-то ему Громовым при личной встрече, объяснил, что фотодело его интересует исключительно как хобби, бросать основное место работы он на намерен. Но если вдруг удастся снять что-то суперинтересное, обязательно поделится с редакцией «Баррикад».

Парень закончил медицинский колледж по специальности «фармацевт», но проработал в этой сфере меньше года. Сначала он устроился помощником фармацевта в сеть аптек, которую все знали не только по названию, сколько по слогану «Всегда на страже вашего здоровья», которая звучала в рекламе и красовалась на фасадах. Но там столкнулся с проблемой морального выбора. Большинство его клиентов, оказывается, не считали нужным ходить к врачу, сами ставили себе диагноз по статьям, вычитанным в интернете, и сами назначали себе лекарства. И если бы всё ограничивалось просьбами: «Дайте мне что-то от температуры», «что-то кашля» или «что-то от головы», он бы выдержал. Но приходили за сильнодействующими антибиотиками, препаратами, влияющими на гормональный фон. Одна из посетительниц и вовсе попросила продать ей что-то «для снижения уровня сахара в крови».

– У меня, кажется, повышен сахар, – сокрушалась клиентка.

– Что значит «кажется»? – задал Артём вполне логичный вопрос. – Вы анализ крови на сахар делали? Что вам говорит ваш лечащий врач?

– Я к врачу не обращалась. Зачем? Я и так всё знаю: у меня часто пересыхает во рту, я ем много сладкого, а в интернете пишут, что это первый признак сахарного диабета.

– То есть вы пришли ко мне, просите продать вам препараты, снижающие уровень сахара в крови, которые могут нести угрозу жизни при неправильном расчёте дозировки, при этом даже не сдавали анализ? – начал выходить из себя Артём.

Он заявил, что без назначения специалиста ничего не продаст, посоветовал самоназванной диабетчице меньше читать всякие статьи в интернете и, если она действительно хочет быть здоровой, то пойти к врачу. Обиженная посетительница позвонила на горячую линию сети аптек и сказала, что их сотрудник ей нахамил и отказался обслуживать.

А на следующий день в аптечный пункт, где работал Артём, позвонил лично владелец сети, потребовал к телефону нерадивого сотрудника и в ультимативной форме заявил ему примерно следующее:

– Ты провизор, а не врач. Твоё дело – продавать товар, а не разбираться в правильности поставленных диагнозов.

– Ну, а если эти диагнозы они себе ставят сами и после приёма препарата что-то произойдёт? Интоксикация, кома, летальный исход?.. Что тогда? Выходит, мы соучастники?

– Ну и пусть ставят, тебе-то что? Опера из себя ты тоже не строй! – ещё более строгим и непримиримым тоном сказал ему их «главный начальник».

– Так это ж чистое самоубийство! – сокрушался парень.

– Да и хрен на них, если они тупые! Думаешь, если ты им не продашь, они не пойдут в другую аптеку? Пойдут, уж поверь. А сейчас мы имеем жалобу клиента и негативный отзыв на сайте! – выражал недовольство владелец сети. – В нашу аптеку они теперь идти не захотят, перестанут у нас заказывать. И всё из-за тебя. И если придётся сокращать число точек из-за снижения покупателей, кого увольнять первым? Тебя?

Ждать сокращения Сводов не стал: уволился сам и пошёл работать в другую аптеку. Но там произошёл аналогичный случай – с препаратами, снижающими артериальное давление. Причём Артём предложил клиентке произвести лично измерение прямо здесь, в аптеке, аппаратом, который как раз и был выделен для таких случаев. В ответ на это клиентка, сгорбленная бабулька, сказала: «Я сама про себя всё знаю. У меня сейчас болит голова. А раз болит голова, значит высокое давление. Дайте мне какие-нибудь таблетки, чтобы его сбить».

После этого случая парень решил, что работать фармацевтом он больше не сможет, и начал перебиваться случайными заработками, выполняя работу, не требующую специальной квалификации – то грузчика, то комплектовщика, потом занимался монтажом оборудования. Характер у Артёма был нелёгкий, с работодателями из-за своей несговорчивости он сходился плохо, хотя работу парень выполнял старательно.

В конце концов, он пошёл работать бариста в уличное кафе. Узнав, что Сводов учился на фармацевта и некоторое время проработал в аптеке, хозяин сети кофеен решил, что «смешивать субстанции» парень умеет, а значит, не только кофе, но и коктейли научится делать. А раз не захотел продавать посетителям лекарства без назначения и консультации с врачом, значит порядочный и ответственный: подсовывать клиентам напитки с недолитыми в них ингредиентами и тырить элитный алкоголь, заменяя его самопалом, не будет. Он предложил несостоявшемуся фармацевту работу в своём баре «Капли абсента» – словосочетание, которое звучало когда-то не то в фильме, не то в давно забытой всеми песне, и отправил его на двухнедельные курсы бармена, за прохождение которых Артёму платить не пришлось. Здесь парень и осел.

Иногда Сводов работал и с Громовым. Сотрудничество заключалось в том, что иногда он приносил снимки для сайта и писал заметки про места, в которых бывал. Тяжёлый характер Артёма с лихвой компенсировался его готовностью прийти на выручку. Едва услышав о том, что приключилось с его другом, Артём сел на свой «мотокроссовер», как он его называл, захватив с собой на всякий случай пистолет Флобера, который обычно и брал, когда предстояла ночная прогулка или поход по опасным местам, и примчался к Артуру с Никой на помощь.

Мигая проблесковыми маячками, во двор въехала машина скорой помощи. Она остановилась возле скамейки и вышедшие из неё медработники сразу направились к Нике.

– Как это произошло? – спросил один из бригады, пока другие осматривали пострадавшую.

– Каталась на электроскутере и упала, – сходу ответил Артём.

Парень указал на свой двухколёсный «кроссовер» и развёл руками. От удивления Громов открыл рот.

– Скутер мой. Она катается плохо, а я, баран, этого не учёл, – продолжал Артём. – Передним колесом налетела на камень и упала прямо на люк. Я ей дал обезболивающее, намазал гематому гепариновой мазью для снятия отёка на скуле, а ссадины на руках и коленях обработал перекисью водорода и зелёнкой. Но по её состоянию понял, что проблема серьёзнее, чем синяк и несколько ссадин.

Говорил Артём настолько горячо и убедительно, будто и вправду верил, что именно так всё и было. Дорогин кивал головой и поддакивал, и только Агата бросала косые взгляды на парня с бородкой.

Тем временем Нику погрузили в карету скорой помощи, и санитар пригласил подняться в салон одного из сопровождающих. Сводов сделал шаг в сторону машины, но его опередила бойкая Агата, буквально отпихнув локтем. Это не ускользнуло от зоркого взгляда Громова, ему даже показалось, что судостроительница на парня сквозь зубы зарычала. С одной стороны, Агата говорила, что готова сопровождать Нику лично. С другой стороны, главред предположил, что друга Артура она знала и почему-то ему не доверяла.

Рыжая женщина в малахитовом пальто, держа дамскую сумочку в одной руке, другой крепко схватилась за перила и забралась в салон скорой. Фельдшер закрыл за ней дверь и сел на переднее сидение. Снова замигали проблесковые маячки, и машина направилась к Первой городской больнице.

Громов проводил их взглядом и посмотрел на парней.

– Артём, благодарю за участие и сообразительность. Здорово выручил.

Главред похлопал парня по плечу. Тот сдержано улыбнулся в ответ.

– А женщину, которая поехала с Никой, ты знаешь?

Парень сразу замялся, улыбка с его лица исчезла. Он пожал плечами и стал укладывать аптечку на свой скутер, так ничего и не ответив.

– Артём, я достаточно хорошо знаю свою знакомую. И как она выражает открытую неприязнь к людям, мне тоже известно. Вести себя так с посторонним человеком она бы не стала, – объяснял парню Громов. – Ты, конечно, вправе не отвечать – может, вы с ней пересекались при каких-то неприятных обстоятельствах. Но ты же понимаешь, что этот вопрос я могу задать потом и ей.

Артём шумно выдохнул, пожал плечами и начал рассказ о том, как эта «скверная баба», как он отозвался о судостроительнице, его засекла на территории судостроительного завода, куда он тоже имел неосторожность залезть.

В тот день, как рассказал Артём, было пасмурно. По мосту он перешёл на тот берег и решил поснимать заводские пейзажи. Его внимание привлекла та самая вышка – уж очень атмосферно она выглядела на фоне грозового неба. Поснимав её со стороны, он подумал, что с вершины этой штуки откроется прекрасный вид на город. Почему бы не наделать снимков оттуда? Завод и город как ладони – это же так романтично!

Он пролез на территорию через участок берега, поросший камышами. Колючая проволока там давно прохудилась и проржавела. В одном месте и вовсе зияла большая брешь, через которую фотограф-любитель и залез. Оглядевшись по сторонам, нет ли вблизи охранников, он двинул к вышке. Ступеньки на высоте человеческого роста были срезаны, но внизу стояла железная бочка и впритык к ней несколько камней, как будто специально поставленные кем-то сюда, чтобы достать до лестницы. По ним он и поднялся как ступенькам…

– Когда я карабкался наверх, услышал внизу женский крик. Голос такой противный. И увидел рыжую бабу в заводской спецовке, вашу знакомую. Она орала на меня и требовала, чтобы я срочно спустился. После того, как я проигнорировал её крики и продолжил подъём, к вышке подошёл какой-то седой дед с длинной бородой и в фуфайке. Так же, как и я, по камням он взобрался на бочку и полез за мной. Он практически догнал меня, вцепился в мою куртку и стащил вниз, – говорил Артур так, словно рассказывал байку у костра. – Спрашивал, кто я такой и чем занимаюсь. В ответ я спросил, кто он, и попросил представиться. Дедок сказал, что он работает на заводе, а остальное меня не касается. Так что ни его имени, ни должности я не узнал. Но я хорошо запомнил его лицо. Всё в морщинах и коричневых пятнах.

Ещё на что Артём обратил внимание: взгляд у деда был хитрый, с прищуром, через бороду проглядывала ухмылка, и создавалось впечатление, будто он насмехается. А ещё в глаза Артёму бросилось, что несмотря на неряшливый вид и старческий облик, движения деда были не хаотичными, а очень ловкими и выверенными. Лазал он тоже на удивление проворно, словно обладал специальной физической подготовкой. По тому рвению, с каким он лез, как хватал его за шкирку и стаскивал вниз, он скорее бы поверил в то, что это вовсе не дед, а загримированный спортсмен или военный.

– Конечно, я бы, возможно, мог справиться с этим дедом, если бы захотел. Да и пистолет у меня при себе имелся, – рассказывал во всех красках Артём. – Но тут правда была на их стороне. Они работают на охраняемом объекте. Это я влез на их территорию. Я нарушил. И в данном случае сопротивлением я бы только усугубил своё положение. Поэтому я даже не пытался уворачиваться.

Артём рассказал, что после того, как дед его «спустил», они вдвоём с рыжей бабой устроили ему «допрос с пристрастием» – интересовались, что он забыл наверху и с какой целью туда забирался. Объяснения парня их не устроили. Пока старик его держал, баба достала из рюкзака его фотоаппарат и просматривала снимки. Потом силой вытащила его телефон и копалась в нём. Вещи Артёма они ему потом вернули – видимо, не найдя там ничего их интересующего. И «старик в фуфайке» сказал ему убираться той же дорогой, какой он сюда пришёл. Парень направился к камышам и заметил, что дед шёл следом и практически дышал ему в затылок. Артём выбрался за колючку и пошёл прочь. Больше они его не преследовали.

Громов слушал и краем глаза смотрел на реакцию Дорогина. Тот весь напрягся, иногда бросая на Артёма резкие взгляды, как будто боялся, что друг взболтнёт чего-нибудь лишнего.

– Ты лазил туда один или вместе с Дорогиным? – задал Громов вопрос, который Артёма почему-то обескуражил.

Тот резко посмотрел на часы, сказал, что у него через сорок минут начинается смена, и последовал к стоящему у скамейки скутеру. Оседлав своего коня из пластика и железа, напичканного электроникой, Артём извинился перед Громовым и уехал, сказав, что может продолжить беседу в баре через час. И если нужно ещё пообщаться – чтобы главред подъезжал туда.

Громов понял, что Артём деликатно ушёл от неловкого разговора и, скорее всего, тогда на заводе он был не один.

– Тот же вопрос к тебе, – главред посмотрел уже на Дорогина. – Вы были с Артёмом?

– Да. Мы были вместе, – напряжённо ответил Артур – Но на вышку я не полез. Остался ждать внизу. Когда я заметил этих двух на горизонте, то набрал Артёма на мобильный. Он сказал, что попробует залезть наверх, а я чтобы стоял на шухере. Я спрятался за старыми железными конструкциями и наблюдал оттуда, как старик с Агатой подходят к вышке и как этот странный дед лезет за Артёмом. Как шарят в его шмотках…

Дорогин отвёл взгляд. Говорить о том, что он просто наблюдал, как копаются в вещах его друга и задают вопросы по поводу вылазки, ему было тяжело. Тем более, что Агату, которая часто бывала у них в редакции, Дорогин хорошо знал, и мог бы выйти сказать, что Артём – его друг, залез поснимать и не замышлял ничего дурного. Но почему-то этого не сделал. Возможно, испугался «загримированного» старика.

– Почему и к Никиной идее полезть на завод я отнёсся скептически, – объяснял фотокор. – Но что я точно понял – там, на той вышке, что-то есть. Что-то, что им ох как не хочется светить. А сегодня я понял, что именно.

С этими словами Дорогин достал фотоаппарат и стал показывать своему шефу снимки и кадры, заснятые на видео. Громов сказал, что не стоит это делать прямо здесь, посадил его в машину и повёз в редакцию.

* * *

Тем временем карета скорой помощи домчала пострадавшую журналистку Веронику Калинкову и сопровождавшую её судостроительницу Агату Мичман до Первой городской больницы. Там Агата вела переговоры с медиками, водила пострадавшую на рентген, показывала врачу её снимки. Она же после осмотра отвезла её на коляске в палату.

Агата заботливо сняла с девушки верхнюю одежду и обувь, постелила ей белый, как стены палаты, постельный комплект на больничную койку, взбивала подушку, чтобы та была мягче, и аккуратно надевала на неё больничный халатик. Чтобы у врачей не возникло к Нике вопросов, Агата представилась её тётей. От родной тёти Ника такой заботы не помнила.

Зашла молоденькая медсестра, чтобы заполнить документы, необходимые при поступлении.

– Племяш, ты брала с собой паспорт? – спросила судостроительница, ласково гладя Нику по голове.

– В рюкзаке. Во внешнем отделении, – промямлила та.

Порывшись в рюкзаке, рыжая женщина достала её паспорт и обратила внимание на лежащий в нём мобильный телефон. Ника видела, как Агата взяла его в руки, чтобы продиктовать медработникам номер. Журналистка подумала, что это странно, ведь её номер у судостроительницы был. В другой ситуации она бы напомнила об этом женщине, но только не сейчас. Шум в ушах и ощущение, что в глаза насыпали песок, не давало возможности ей ни на чём сосредоточиться или удержать ход мыслей. Глаза медленно закрывались, и создавалось ощущение, словно она пролетает через какой-то туннель. Ника слышала, как Агата диктовала её данные, год рождения и домашний адрес. На вопрос, где и кем Ника работает, назвала её должность на сайте «Баррикады». Даже звонила главреду, чтобы всё было правильно. Дальше Ника закрыла глаза и погрузилась во тьму.

Открыв их, Ника поняла, что находится на заводской территории. Стоит на металлической лестнице на высоте десяти метров над землёй. Ника помнила, как они поссорились с Дорогиным и что на завод она пошла одна. Всё вокруг было в лучах догорающего заката. Солнечные лучи рисовали окружающим предметам и объектам золотые ореолы. На шее у девушки был фотоаппарат. Дорогина нигде рядом не было.

«Что ж, придётся и правда лезть одной», – подумала Ника.

Ступенька за ступенькой, она карабкалась выше. Страха девушка не испытывала. Адреналин гнал вперёд. Ника не спускала глаз с вышки и внезапно разглядела поднимающуюся по её лестнице человеческую фигуру. Человек лез быстро и ловко. На нём была куртка с капюшоном, а нижнюю часть лица закрывала маска. Заметив Нику, он помахал ей рукой, как старой знакомой. Вот только узнать его девушка не смогла. На её глазах человек вскарабкался на площадку с операторской, открыл пристёгнутым к поясу ключом дверь и зашёл внутрь.

Когда Ника долезла до кабины крана, установка на крыше выпустила вверх мощный луч, который светил ярче догорающего солнца. Световой поток становился всё сильнее и менял свой цвет. Небо над городом играло яркими красками. Свет, исходящий от непонятного прибора, отражался от мелких немногочисленных облаков, создавая эффект, похожий на полярное сияние. Достав из рюкзака камеру, Ника обратила внимание, что её рюкзак стал гораздо больше, увесистее, и в нём почему-то находится бронежилет и каска. Там же она нашла бейдж со своей фотографией. Данные на нём говорили, что она, Вероника Калинкова, 2004 года рождения, является международным военным корреспондентом. Легко и привычно, словно это был какой-то свитер, она надела на себя бронежилет, затем каску и, повесив на шею бейдж, начала снимать на видео светящееся небо и луч, пронизывающий облака и уходящий в необъятную даль космоса.

Внезапно раздались звуки сирены, какие обычно включают при воздушной тревоге перед бомбардировками. В сторону завода полетели снаряды. Они проносились со свистом, от которого закладывало уши, и разрывались на земле, оставляя глубокие воронки. Несколько снарядов было выпущено и по операторской, находящейся на вышке. Ника вспомнила, что похожими снарядами стреляли иностранные военные на совместных учениях Причерномории с Военным Альянсом. Учения проходили прошлым летом на полигоне возле Адмиральска. Ника тогда снимала не только их ход, но и толпы протестующих, собравшихся вокруг полигона с антивоенными плакатами. Это были жители Адмиральска и окрестных городов и посёлков.

Один из снарядов зацепил операторскую. Человек в куртке успел выпрыгнуть за мгновение до того, как стёкла в огромных обзорных окнах разлетелись острыми брызгами. В этот момент другой снаряд снёс часть площадки, на которой он стоял, вместе с металлическим ограждением. Ника в ужасе вскрикнула и на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, обнаружила, что человек висит над тридцатиметровой огненной бездной, образовавшейся в результате попадания снарядов в бочки с ГСМ, и держится за металлический столб, висящий на трёх прутах ограждений, похожих на струны музыкального инструмента.

Держась руками за столб, как за перекладину, он со всей силы раскачивал своё тело, чтобы забросить на него ноги. Сделав мощный рывок, ему удалось зацепиться за столб ступнями, подобно воздушным гимнастам в цирке, и подтянуть свой корпус вверх. Держа равновесие и став на него ногами, он хватался руками за вертикальные пруты, приваренные ко второму столбу, пытаясь по ним вскарабкаться наверх. Но те грозились оторваться в любой момент. Вместе со столбом, на котором крепились. Один из прутов внезапно лопнул.

– Он погибает на твоих глазах, а ты так и будешь беспристрастно это снимать? – донёсся вдруг до Ники голос её начальника Александра Громова.

Вдруг журналистка осознала, что она находится в кабине крана, и стоит только направить в его сторону стрелу, он сможет за неё ухватиться.

Странно: когда она лезла вверх, вышка и кран находились на разных берегах реки. Теперь же они стояли по одну сторону, были одинаковой высоты и расстояние до карабкающегося человека, которого отделяли от гибели три старых железных прута, похожих на лопнувшие струны, казалось совсем небольшим. Ника никогда ранее не управляла краном, но почему-то знала, как это делается. Она быстро смогла направить стрелу к вышке, чтобы человек попытался дотянуться до крюка. Но не доставал. Ему не хватало совсем немного – меньше полуметра.

Внезапно со свистом, от которого закладывало уши, на территорию завода полетела новая порция снарядов, куда более мощных и разрушительных. Они разбивали цеха, оставляя вместо них груду кирпичей и глубокие воронки. Находясь в кабине крана, как на обзорной площадке, Ника в бронежилете, с каской на голове и повязкой на левой руке, какую крепили себе военкоры, снимала на камеру, как её родной город пылал в огне.

А где-то там, на разрушенной площадке операторской, человек продолжал отчаянно бороться за жизнь, раскачивая конструкцию, подобно маяку, и изо всех сил пытаясь дотянуться до крюка на стреле крана. Лопнул ещё один прут, и столб ещё держал единственный оставшийся. Ника видела это боковым зрением, но продолжала снимать.

«Господи, что же это? Он сорвётся, а я просто снимаю?» Она снова посмотрела в сторону разбомблённого города и перевела взгляд на карабкающегося человека. Одна жизнь против целого репортажа. Но это была человеческая жизнь.

«НЕТ! Я так не могу! Я не хочу быть статистом с камерой! Город я не спасу, но я могу ЕГО спасти. Могу хоть на что-то повлиять!» – мысленно выкрикнула девушка в пространство.

Внезапно она сообразила, что крюк до парня не достанет, но стрела может дотянуться до площадки операторской, и стоит ей перебраться туда, она сможет его вытянуть.

Перенаправив стрелу, Ника вылезла из кабины и шагнула по ней, как по мосту. Журналистка шла над тридцатиметровой бездной, совсем не чувствуя страха. Снизу поднимались столбы густого дыма. Дойдя до операторской, она подошла к повреждённому ограждению и протянула человеку свою руку. Его лицо было по-прежнему скрыто маской, но по движениям век и скул ей показалось, что он улыбнулся.

И вот они уже вместе стояли на площадке у дверей операторской. Ника зашла внутрь, и у неё закружилась голова от находящегося внутри множества пультов с мигающими кнопками, там было несколько мониторов, осциллограф и даже экран радара.

Человек подошёл к одному из пультов, вывел на экран изображение, похожее на вид спутника, увеличил его так, что Ника смогла разглядеть установленные на нём солнечные батареи. Человек ввёл какие-то значения. «Координаты?», – подумала Ника. И тут вдруг зажужжал находящийся по центру операторской огромный механизм, вращающий установку на крыше. Луч увеличил мощность – и небо вокруг озарилось светом, настолько ярким, будто всё происходило днём, а не «потемневшим вечером», как называла его Ника в детстве.

На мониторе она увидела, как луч касается спутника и тот превращается в яркую точку, которая увеличивается в размере, становясь похожей на вспышку сверхновой.

Выстрелы стихли и прекратились. Вероятно, человек за пультами уничтожил военный спутник, использовавшийся для наведения на цели и нанесения по ним ударов. И сделал это с помощью оборудования, установленного на вышке. Того самого луча, который из этого оборудования вырвался.

«Оружие?» – пронеслось в голове у Ники. – Неужели этот агрегат, стоящий на вышке, является сверхмощным оружием, подобным «Лучу смерти», который изобрёл когда-то Никола Тесла?» Небо над головой озаряло невероятным свечением.

Вдруг пространство оглушил мощный взрыв. Операторская, в которой они сейчас находились, зашаталась. Вышка покачнулась и накренилась. Ника поняла, что кто-то заложил под основание вышки взрывчатку. Не раздумывая ни секунды, человек в капюшоне схватил Нику в охапку и бросился к выходу. Он посадил её себе на плечи, как садят ребёнка.

– Что ты делаешь? Зачем? – в испуге кричала Ника.

Человек не отзывался. Крепко обвив её руками свою шею, прыгнул с площадки вниз, обхватив руками и ногами круглый столб. Под оглушительный вой сирен, с Никой на спине, он спускался вниз с бешеной скоростью. А вышка всё сильнее и сильнее давала крен. И вот, когда до земли оставалось меньше пяти метров, металлическая конструкция рухнула вместе с ними. Ника почувствовала, как человек схватил её за талию и со всей силы выбросил вперёд, после чего его накрыла упавшая вышка.

Пролетев несколько метров, Ника ощутила невероятно сильный удар о землю. Она открыла глаза и обнаружила себя лежащей на люке. Там, за заводской стеной, продолжали подниматься вверх столбы чёрного дыма.

– Вставай, здесь находиться опасно! – раздался механический голос, похожий на тот, которым сообщали про несанкционированный запуск.

Ника посмотрела вверх и увидела, как над ней навис репродуктор на столбе. В огненном пламени пожара он показался ей похожим на силуэт человека в капюшоне.

– А как же завод? Я должна помочь ему!

– Ха! Завод. Раньше надо было думать! А сейчас завод уничтожен! Поздно уже! – говорил репродуктор, обращаясь к ней.

Внезапно из его динамиков зазвучала песня, которую в детстве Ника слышала на многих мероприятиях и которая ей очень нравилась:

Над лиманом парус белый,

И акации в снегу.

Вижу город корабелов

На высоком берегу…

* * *

Проснулась Ника под звуки звонка своего телефона, который, как ей казалось, начал раздаваться из заводских репродукторов, и даже возникла мысль, что кто-то там, во сне, пытается с ней связаться. Где сон, а где явь, Ника не могла разобрать. На пару мгновений она приоткрыла глаза. Девушка находилась в огромной палате и первые секунды не могла понять, как она здесь оказалась. Телефон на тумбочке тем временем продолжать вибрировать, издавая из динамиков знакомую ей песню.

– Девушка, ну пожалуйста! Ну выключите звук! Ну спать же невозможно! – взмолился вдруг чей-то женский голос с другой кровати.

Ника машинально потянулась за телефоном, провела по экрану пальцем (что потребовало от неё определённых усилий, так как смотреть на яркий свет ей было больно) и поднесла аппарат к уху.

– Алё, – сказала она сонным голосом.

– Что это значит? – спросил в трубке требовательный мужской голос.

– А? Что? – Ника попыталась приподняться на кровати, но сил на это тоже не было.

– Что вы мне прислали? – спрашивал звонивший ещё больше требовательно.

– Когда? Что я вам прислала?

– Ты мне видео отправила. Зачем?

– С кем я хоть говорю?

– Ты больная, или что?! – звонивший вдруг повысил голос. – Ты мне отправила видео! Вот я и спрашиваю: с какой целью? А ты меня спрашиваешь, кто я. Не я же тебе его отправлял!

– Я не знаю. У меня голова болит. Я больнице…

– А, таки больная! Не притворяешься!..

С одной из соседних коек послышалось недовольное бурчание.

– Девушка, ну пожалуйста! Ну дайте поспать! – раздался всё тот же жалобный голос. – Ну выйдите уже в коридор, там поговорите.

Ника поднялась с койки и вышла из палаты. В холле стоял уголок с мягкими креслами и диванчиком. Шатаясь журналистка направилась туда.

– Откуда у тебя мой номер?! – продолжал раздаваться из телефонного динамика рассерженный мужской голос.

– Ваш номер? Я вообще не знаю, кто вы! – простонала Ника.

– Ты под дуру-то не коси! Я свои номера кому попало не раздаю. Кто тебе его дал?!

Голос звонившего показался Нике знакомым. Причём слышала она его совсем недавно, и Ника пыталась вспомнить, где и при каких обстоятельствах.

– С твоего номера. В мессенджер. Было отправлено видео. Мне, – говорил звонивший так, словно диктовал текст стенографистке или шифровальщице.

Ника не могла понять, кто этот человек и зачем он к ней прицепился.

– Хотя бы скажите, о каком хоть видео идёт речь.

Звонивший замялся. То ли подбирал слова, то ли сам вопрос поставил его в ступор.

– С каскадёром на вышке. Или ты тоже не знаешь, как оно оказалось у тебя на телефоне?

Ника начала догадываться. Рассерженный мужчина говорил ей о съёмке с запуском оборудования и человеком, который спешно скрывался от заводской охраны.

– Да, снимала я.

– С какой целью вы это делали?

– Для материала на сайте. Я журналистка.

– Какая ещё журналистка?

– Вероника Калинкова, сайт «Баррикады».

На том конце связи повисла пауза.

– Повторяю. Я вам ничего не отправляла. Вероятно, это сделал кто-то другой.

– Кто?

– Тот, в чьих руках был мой телефон.

– И в чьих же руках он был? – не унимался звонивший.

– Я не знаю, – чуть не расплакалась Ника.

– Зато Я знаю! – сказал абонент и отключился.

Ника ещё какое-то время продолжала держать смартфон возле уха. Странный звонок выбил её из колеи и в то же время привёл в чувства. Журналистка открыла галерею на своём смартфоне, пытаясь найти то самое видео «с каскадёром», по поводу которого на неё налетел незнакомец. И вдруг Нику осенило. Ни его, ни снимков, которые она вчера делала на заводе, на смартфоне не было. Ни в галерее, ни в корзине этих файлов не оказалось. Ни в одном из мессенджеров, которыми пользовалась Ника, она их тоже не обнаружила, как и номера абонента, который звонил ей с претензиями.

* * *

В одной из новеньких высоток, расположенных на противоположном берегу реки, на двенадцатом этаже, на открытом балконе с видом на речку и судостроительный завод, стоял высокий и стройный сорокапятилетний мужчина в тёплом махровом халате и тапочках. На улице было прохладно и свежо. Мужчина замёрз, пока говорил по телефону, но в комнате мирно спала его молодая жена, будить которую он не хотел.

Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая небесный купол алыми и сиреневыми тонами. Он вдохнул полной грудью холодный воздух и посмотрел в сторону вышки.

«Пропади она пропадом! Вместе с этим придурком!» – процедил он сквозь зубы.

Не побрившись и даже не заваривая крепкий кофе, без которого никогда не начинал свой день, мужчина скинул халат и наспех надел на голое тело рубашку, которую даже не застегнул, облачился в костюм, напялил пальто и туфли. Он вышел из квартиры и направился к машине, припаркованной во дворе.

Он поехал в сторону Адмиральского кораблестроительного университета. Но подъезжать к повороту, за которым начинался главный корпус, мужчина не стал. Он повернул на квартал ближе – туда, где располагались университетские общежития.

– Доброе утро, Игорь Иванович! – с натянутой улыбкой поприветствовал его комендант.

– Не стоит, – буркнул вошедший, да так грубо, что тот аж поник.

Важной походкой он проследовал к лифту, поднялся на тринадцатый этаж и начал тарабанить в одну из комнат с номером 1313, да так, что затряслись двери и в соседних помещениях.

– Открывай, скотина! Я знаю, что ты там! – кричал он так, что это слышал весь этаж.

За дверью раздались шаги. Ему открыл парень славянской внешности в трусах, разрисованных какими-то сосисками, и белой майке с якорем на груди, облегающей его круглый, но не толстый, живот, отчего постоялец комнаты выглядел несколько комично.

– Игорь Иванович, что случилось? – спросил открывший, протирая глаза.

Отпихнув его из дверного проёма, мужчина вошёл без спроса в комнату.

На кровати, пошатываясь, сидел ещё один парень, азиатской внешности. По разрезу его глаз было сложно понять, то ли он только проснулся и потому так щурился, то ли это у него было врождённое.

Третья кровать была пуста и застелена. Резко сдёрнув с неё одеяло, мужчина голосом, не терпящим возражений, прорычал:

– Где он?!

– Его здесь нет, – не до конца проснувшись, ответил парень в трусах и майке.

– Как. Долго. Его. Здесь. Нет? – отделяя друг от друга слова, спросил вошедший.

– Да он вообще ночевать не приходил, – развёл руками парень.

Не поверив его словам, вошедший начал заглядывать в шкаф, задирать занавески, проверять ванную с туалетом и даже заглядывать под кровать, словно эта комната принадлежала ему и в ней мог находиться любовник его суженой.

– Мразь! Подонок! Да я ему яйца оторву! – шипел сквозь зубы визитёр.

– А что случилось, Игорь Иванович? – невинным голосом пролепетал тот же парень.

Вошедший подлетел к нему, схватил его за майку и прижал к стене.

– Что случилось?! Что случилось, говоришь?! – шипел он ему прямо в лицо. – Не задавай мне глупых вопросов!!! Уж ты-то не можешь не знать, что случилось!

Он убрал свои руки от бедолаги, совершенно опешившего от происходящего, и, пыхтя от гнева, направился к выходу из комнаты и захлопнул за собою дверь.

Выдохнув, парень в смешных трусах взял мобильный и набрал чей-то номер.

– Слушай, Никола. Приходил только что Столяров. Был невероятно зол и искал тебя. Говорил, что оторвёт тебе яйца. Вероятно, это по поводу вчерашнего лазер-шоу…

Не успел он договорить, как дверь в комнату снова с шумом открылась, и в неё вошёл всё тот же визитёр.

– Лазер-шоу, значит? – злобно спросил он с порога.

Он подошёл к парню и вырвал из его рук телефон.

– Придурок, ты где находишься?! – кричал он в аппарат. – Не отвечай, я знаю! Стой на месте и не рыпайся! Я тебя из-под земли достану, сука!!! Ты мне ещё за лазер-шоу ответишь!!! И за всё остальное тоже!!!

Мужчина вышел из здания общежития и возвращаться к машине не стал. Всё так же взъерошенный, он направился прямиком по дорожке, ведущей к университетским корпусам.

Фразу «достать из-под земли», которую он произнёс, ворвавшись в комнату студенческого общежития, в данном случае можно было понимать буквально. Тот, кого он искал, действительно находился под землёй – в подвальных помещениях под главным корпусом, где располагались университетские лаборатории.

Мужчина прошёл туда через чёрный ход, спустился по ступенькам в подвал и резко открыл дверь в лабораторию, на которой – то ли по совпадению, то ли по чьему-то умыслу – тоже красовалось число «13». За столом стоял невысокий щуплый парень с длинными чёрными волосами, завязанными в хвост, и неторопливо что-то чертил. На стоящем рядом стуле была наброшена его чёрная куртка с капюшоном, под столом стоял расстёгнутый рюкзак.

– Здравствуйте, Игорь Иванович. Кажется, вы собирались мне что-то оторвать? – спокойно и без вызова спросил этот парень.

Не столько даже от услышанного, сколько от спокойствия, с которым парень это произнёс, вошедший с размаху ударил его кулаком по лицу. Тот отлетел в обратную часть помещения, врезался в стеллажи и вместе со стеклянными полками обрушился на пол. Раздался звук разбитого стекла и шелест повалившейся на пол кипы бумаг и папок. На него плюхнулось какое-то оборудование.

– Да тебе руки оторвать надо!!! Вместе с ногами!!! А ещё лучше – голову, чтоб херню не творил!!! – неистово кричал вошедший.

Выпустив пар и немного взяв себя в руки, он подошёл к отправленному в нокаут сопернику и сел перед ним на корточки.

– Ты понял, за что?!

– Понял, – простонал тот, пытаясь подняться и сесть на пол.

– Как же спокойно ты это говоришь, – продолжил отчитывать его мужчина в пиджаке, уже заметно помятом. – Ты понимаешь, на что ты нас всех обрёк, и какие теперь будут последствия?.. И придумали же: «лазер-шоу». Смешно вам, да?.. Мало того, что всё это устроил, так ещё и при свидетелях!

– Каких свидетелях? – в недоумении спрашивал парень, сидя на полу и вытирая кровь с лица.

– Лицо такое тупое не делай! Настолько сильно я тебя пока ещё не бил! – снова повысил голос вошедший. – Как там оказалась журналистка?

– Какая журналистка, Игорь Иванович? – всё так же удивлённо спрашивал парень.

– Какая? Тебе объяснить, какая? – взял его за шиворот мужчина, но уже без применения физической силы. – Та, которая снимала твои подвиги! А потом ты ещё набрался наглости отправить это мне на телефон!

– Я вам ничего не отправлял! – проговорил длинноволосый парень с интонацией, какую мужчина слышал недавно от той самой журналистки.

– Да? – изобразил недоумение мужчина. – А откуда тогда у меня появилась эта херня?!

Мужчина схватил парня за волосы и ткнул в свой смартфон, на котором была видна вышка, из которой в небо направлялся мощный луч. Разразилась сирена и какой-то парень в капюшоне начал спускаться по конструкциям вышки, показывая чудеса акробатики.

– Кого ещё, паршивец, ты туда привёл?! А?! Каких мне ещё ждать сюрпризов?! – кричал, не находя себе места от злости, мужчина.

– Не знаю, – качал головой парень. – Я был один и никакую журналистку я туда не приглашал. Откуда у вас это видео, я не знаю.

Нервно дыша и скрежеща зубами, мужчина спрятал смартфон в карман и стал лихорадочно хвататься за голову, водя руками то по волосам, то по лицу.

– Где та гадость, с помощью которой ты это всё включал?

– Там. В рюкзаке, – указал парень.

Мужчина поднялся, осмотрелся по сторонам и, взяв в руки по-видимому принадлежавший парню рюкзак, стал в нём рыться. Достав оттуда штуковину, похожую на гибрид дистанционного пульта и детской игры в тетрис, мужчина ткнул её прямо в лицо парня.

– А теперь бери её и лети отсюда мигом. Твоя задача – спрятать это так, чтобы сам дьявол не нашёл. Ты понял? Если хоть кто-то её обнаружит, я тебя урою. Я тебе вспомню всё. Ты меня понял?

– Понял.

В этот момент в кармане у мужчины зазвонил мобильный телефон.

– Игорь Иванович, вас срочно вызывают к ректору, – раздался женский голос в трубке.

Мужчина шумно выдохнул и сунул телефон в карман.

– Слышал, мерзавец? Ещё восьми даже нет, а меня уже к ректору. По какому поводу, не догадываешься?

По коридору раздались шаги. Мужчина насторожился и выглянул из лаборатории. Пришедшими оказались те двое, с которыми до этого он мило пообщался в комнате студенческого общежития.

– Что, подельничка пришли защищать? – бросил он в их сторону. – Оперативно, оперативно.

Парни вошли в лабораторию. В этот момент подельничек пытался подняться, опираясь о стол, и, судя по всему, не хотел, чтобы друзья его видели в таком состоянии.

– Ничего себе! Кто это тебя так? – спросил «парень с сосисками», увидев на лице у Николы большое красное пятно с кровоподтёком.

– Никто. Оступился. Упал, – сухо и отстранённо ответил парень.

– Что-то раньше таких падений я за тобой не замечал, – сказал его товарищ и с осуждением посмотрел на мужчину, поправлявшего свой пиджак перед походом к ректору.

– Значит, я не в курсе твоих дел, а какая-то Вероника Калинкова – в курсе?! – снова закричал, размахивая руками, мужчина. – Какого хрена ты устроил эту показуху?! Ещё и позвал журналистов! Чего ты этим хотел добиться?.. Почему ты МНЕ не сказал, У МЕНЯ разрешения не спросил?! Ты понимаешь, как ты нас всех этим подставил?!

– Игорь Иванович, как вы сказали? Калинкова? – подхватил его друг.

– Федорец, ты тоже хочешь схлопотать по роже?! – мужчина в пиджаке посмотрел на него таким злым взглядом, что тот сразу сник. – Не выводи меня!!!

Он снова обернулся к длинноволосому парню.

– Будь проклят тот день, когда ты пришёл сюда работать, – прорычал он. – И когда я дал слабину и взял тебя, дрянь, в свою научную группу…

Выпалив это, мужчина покинул помещение лаборатории.

– Лихо же он тебя, – качал головой Федорец, рассматривая на лице своего друга большой синяк.

– Ладно, Влад. Расслабься. Я за дело получил. Ты же знаешь, – спокойно и смиренно ответил парень с длинными волосами. – Теперь мне надо отсюда скрыться. И кое-что спрятать. Как можно скорее.

– Понимаю, дружище. Идём, я тебя через пятый лифт проведу, – без лишних расспросов сказал Федорец и направился с ним по коридору. – Поднимешься на техэтаж, а дальше – по нашему привычному маршруту. Попробуешь там отсидеться. Там тебя точно никто не найдёт. Как только этот кипиш закончится, попробую к тебе пробраться, жрачку занесу.

– Пятый лифт? Так он же не работает.

– Это для всех он не работает. А для меня – работает. Чтоб я, и отходных путей не предусмотрел? Обижаешь!

* * *

Ника зашла в туалет, чтобы умыться. Спать после такого она уже не могла. Журналистка помнила, что перед тем, как снова «оказаться на заводе» (она уже поняла, что это был сон), её телефон держала в руках Агата Мичман и проводила с ним какие-то манипуляции. Неужели это она могла воспользоваться Никиным телефоном и удалить это видео, предварительно отправив его человеку, которого Ника даже не знала? Журналистка пришла в ужас и замешательство: как можно было так нагло и бесцеремонно распорядиться её вещами, её собственностью?! Тем более, видео, которое Ника сама же снимала и которое принадлежит не только ей, но и изданию, в котором она работает журналистом. Неужели эта интеллигентная женщина, которая часто бывает у них в редакции и находится в приятельских отношениях с их главным редактором, была на такое способна? Поступить так не только с ней, но и с ним!

Когда Ника вышла из туалета, по коридору отдалённо донёсся голос дежурной медсестры, которая сидела на посту и отвечала на чей-то звонок. Вдруг из уст медсестры прозвучала её фамилия. Девушку это заставило прислушаться.

– Калинкова? Да, здесь. А кто её спрашивает?..

Повисла долгая пауза. Ника стояла в коридоре, боясь шелохнуться.

– Простите, но у нас ещё время сна, даже обхода не было… Это может сказать только лечащий врач. Я не вправе разглашать её диагноз… Ну, а как я без врача смогу отдать её в ваше распоряжение? Дождитесь врача. Она только вчера вечером поступила… Послушайте, я не могу. Я не уполномо…

Голос замолк. Видимо, звонивший на пост дежурной медсестры, сказав всё, что считал нужным, отключился сам.

Сначала Ника попыталась успокоить себя тем, что состоянием её здоровья мог интересоваться кто-то из её коллег. Может быть, даже хотел сделать новость о том, что в Адмиральске во время исполнения профессиональных обязанностей пострадал журналист.

Но – стоп! О том, что они с Дорогиным лазили на завод, их коллеги за пределами редакции не знали. Да и вряд ли бы кто-то из них звонил в такую рань – часы в коридоре показывали 06:24. Даже она, при всём своём трудолюбии, не поднимается так рано, другие – тем паче. Разве что перед поездкой куда-то за город, где нужно быть в назначенное время.

К тому же Нику напугала фраза, прозвучавшая из уст медсестры: «Отдать в распоряжение». Кому и зачем она понадобилась? И кто и как намерен ею «распорядиться»?

«Вставай, здесь находиться опасно!», – снова и снова звучала в голове фраза из сна.

Возвращаясь в палату, Ника огляделась вокруг. В конце одного из коридоров находилась дверь с полупрозрачным стеклом и надписью «Эвакуационный выход». Дверь была закрыта, но из замка торчал ключ.

Ника зашла в свою палату, села на кровать. Кто-то из однопалатниц недовольно перевернулся на другую сторону, видно ожидая, что она снова начнёт с кем-то говорить по телефону. Но в этот раз Ника молчала. И ей никто не звонил.

Она начала молча собирать свои вещи. К счастью, их оказалось немного. На тумбочке стояли два стакана с йогуртом, пачка сока и контейнер с какими-то фруктами – то ли персики, то ли инжир. В предутреннем свете разглядеть их было сложно. Притрагиваться к ним Ника даже не стала.

В палате были только женщины, стесняться было некого. Ника сняла больничный халат и стала облачаться в свою привычную одежду («гражданскую», как сказали бы, возможно, если бы она была военкором). Как смогла, застелила постель, чтобы не оставлять беспорядка. Надела ботинки, похожие на берцы, всё ту же куртку, в которой лазила вчера на завод. Всё остальное поместилось в её рюкзак. Взяв его в руки, она вышла в палаты – тихо, чтобы никого не беспокоить – и направилась как раз к той части коридора, где был эваковыход. С поста дежурной медсестры его видно не было. Она медленно провернула ключ в замке двери, стараясь не издать никакого лишнего звука, очень тихо и незаметно, как шпион, шагнула за обратную сторону порога и захлопнула за собой дверь.

Ника оказалась на лестничной клетке, какие обычно бывают в подъездах жилых домов. Здесь было холоднее, из окон поддувало, на лестнице была пыль, из чего напрашивался вывод, что люди здесь бывают нечасто, и если раз в месяц здесь кто-то и убирается, то уже хорошо. Для Ники это приобретало и дополнительный смысл: раз сюда редко выходят, значит и искать её здесь могут не кинуться.

По этой лестнице она спустилась с четвёртого этажа на первый. Дверь на улицу здесь оказалась заперта, открыть её девушка не смогла. Однако лестничный проём вёл в другую часть коридора, где находилась дверь, ведущая во внутренний двор, где парковались машины скорой помощи. Сюда же выходили медработники покурить. Нажав на ручку, Ника с лёгкостью открыла дверь и вышла на улицу.

Её обдало промозглым холодом, какой и бывает обычно весной рано утром. Она прошла вдоль стены шестиэтажного здания больницы, приближаясь к забору, за которым виднелся край улицы Медиков. За торцом больничного здания были видны ворота, обычно всегда открытые, поскольку транспорт заезжал на территорию больницы круглосуточно. Обычно это был транспорт медицинских и спасательных служб, которые привозили сюда людей после различных травм и происшествий.

Однако в этот раз к больнице подъехала не машина скорой помощи или МЧС, а какая-то странная машина чёрного цвета. Она стала прямо напротив главного входа в больницу, из неё вышли двое презентабельных мужчин в чёрных пальто и сразу же направились ко входу. В руках у одного была папка, у другого – дипломат. На работников больницы эти люди не были похожи. Те выглядели обычно попроще и не ходили, как банкиры, с дипломатами. Может быть, приехали кого-то проведать? Но это тоже было маловероятно – в больнице действовал особый режим посещения, и в такое время туда точно никто ни к кому не приезжал. Главный врач и прочее руководство больницы, к которым могли направляться визитёры с дипломатами, на рабочем месте, как правило, в это время тоже ещё отсутствовали.

Уж не она ли, Калинкова, им понадобилась? Не они ли звонили на пост дежурной медсестры, требуя отдать её «в распоряжение»?

От этих мыслей сердце Ники бешено заколотилось. Она быстро прошмыгнула через ворота и спешным шагом направилась на другую сторону улицы, откуда со двора больницы её не было видно. Ника шла, переходя с одной улицы на другую.

Она оказалась в кварталах частного сектора. Начинался рабочий день, то и дело крест-накрест по маленьким улочкам сновали машины. В этот раз Ника их стала бояться. Наибольшую настороженность у неё вызывали проезжавшие мимо автомобили чёрного цвета. Нике казалось, что какой-то из них может остановиться прямо возле неё, и из него выйдут люди в чёрных костюмах и потащат её вовнутрь.

Ей было плохо. Голова кружилась, и иногда казалось, что она вот-вот потеряет сознание. В то же время, свежий утренний воздух и движение, в которое она привела своё тело, подействовали на неё благотворно. Она оглядывалась по сторонам и пыталась осмыслить всё то, что с ней происходило.

Человек, который ей звонил, был настроен крайне недоброжелательно. Но его голос показался Нике знаком. И теперь, двигаясь без определённого курса по «одноэтажным» улицам Адмиральска, как она когда-то писала в одном из своих репортажей, девушка прокручивала его в голове, словно сравнивая с «базой голосов» у себя в воспоминаниях и пытаясь найти соответствия.

Журналистка вдруг поймала себя на мысли, что этот голос она слышала вчера. И было это на сессии Адмиральского городского совета, на которую как раз и выносился вопрос демонтажа старых конструкций, под которые, как позже выяснилось, попадала и вышка с университетским оборудованием. Этот голос принадлежал мужчине, который пришёл на сессию вместе с главой профсоюза Первого судостроительного завода и по совместительству преподавателем Адмиральского кораблестроительного университета – Агатой Мичман. И именно он на сессии заявил, что на вышке находится оборудование университета, которое, хоть и не рабочее, но сносить его категорически нельзя. Она вспомнила, что этого мужчину она даже цитировала, передавая его фразы по телефону в редакцию, своей коллеге Анжеле Байковой, которая записывала их под диктовку и тут же ставила на сайт.

Ника остановилась, взяла в руки смартфон и открыла вчерашние публикации, в которых речь шла о сессии. Внезапно она даже вспомнила имя этого человека, так как во время его выступления записала себе его в блокнот – Столяров Игорь Иванович.

Ника забила это имя в поисковик, и он её вывел на сайт Адмиральского кораблестроительного университета. На нём она нашла пару фотографий с высоким стройным мужчиной примерно лет сорока в элегантном костюме и до блеска начищенных туфлях. Тоненькими прямоугольниками на его лице блестели изящные очки, а короткие волосы были аккуратно зачёсаны назад. Под фотографией значилась подпись: «Столяров Игорь Иванович, кандидат физико-математических наук, доцент кафедры дистанционной электроники».

Осенённая собственной догадкой, Ника решила набрать его номер.

* * *

Столяров был в бешенстве не только от того, что этот гад без его ведома запустил оборудование на заводской вышке, которое тридцать лет стояло в законсерсированном виде, чем привлёк к нему лишнее внимание, но и додумался привести туда журналистку и отправить с её телефона это видео ему, на тот номер, который он давал очень близким людям. Знали его от силы пятьдесят человек, в том числе и этот засранец. Додуматься же до такого!

«Чего он хотел добиться? Надеялся, что я его похвалю за такое достижение? Точно надо было оторвать этому уроду яйца!» – вновь подумал в сердцах Столяров.

В проёме на повороте лестничной клетки он вдруг остановился и схватился обеими руками за перила. Подумал, что всё неправильно. Он корил себя даже не за удар, которым наградил засранца за его геройство, а за то, что позволил себе эмоции, которые всегда считал проявлением слабости. Он раньше всегда старался держать себя в руках, а с другой стороны, разве можно было повести себя по-другому? Как тут было не выйти из себя?

Вдруг его телефон завибрировал. Звонок был с того самого номера, с которого вчера пришло это видео и с владелицей которого – как оказалось, журналисткой – он общался, стоя у себя на балконе. Столяров насторожился.

– Простите, вас зовут Игорь Иванович?

Неужто этот засранец успел доложить подруге о том, что с ним сейчас произошло?

– Что вам опять от меня нужно?! – в запале выкрикнул он.

– Здравствуйте ещё раз, – раздался в трубке всё тот же девичий голос. На этот раз он показался мужчине более осмысленным. – Вы были вчера на сессии городского совета?

– Какая разница? Хотели что-то сказать – говорите.

– И с вами там была Агата Мичман?

– Допустим. Что дальше?

– Полагаю, что это видео вам отправила она. И удалила с моего телефона вместе с самой перепиской. Поэтому я и не сообразила, что к чему…

– Предположим. Как у неё оказался ваш телефон?

– Она сопровождала меня в больницу. Убегая от заводской охраны, я споткнулась и налетела головой на люк. Мне вызвали скорую.

– Кто вызвал? Мичман?

– Нет, но она подъехала с моим главным редактором. А потом сопровождала меня.

– Каким образом вы узнали про запуск? От кого?

– Какой запуск? Вчерашний? Так я и не знала. Я лезла вышку снимать, и корабль. А тут такое…

Ника ожидала, что сейчас абонент начнёт её расспрашивать, но он наоборот пресёк дальнейший разговор.

– Что вы собираетесь делать с этим видео?

– Так его нет. Агата Алексеевна всё удалила.

– Вот и славно, – сказал Столяров и отключился.

Ника задумалась. С одной стороны, она могла бы добраться до редакции, дать телефон сисадмину Никите и попросить его восстановить эту запись. Он уже не раз так делал, когда возле разных объектов приходилось удалять какие-то файлы по настоятельным требованиям охранников этих объектов, или же при их физическом участии, когда у журналистов отбирали технику и возвращали уже без отснятого материала. Потом, после манипуляций, которые проводил сисадмин, подключая телефон к компьютеру, их удавалось восстановить, и всё то, что удаляли охранники, всё равно появлялось на сайте. Но Ника уже поняла, что сотрудникам университета, которые пришли защищать своё оборудование, было крайне невыгодно, чтобы эта запись «попала в эфир». Вопрос: почему? Какие мотивы были у Агаты и почему доцент так бурно отреагировал, когда это видео было ему отправлено?

Казалось бы, сотрудники университета должны быть рады, что оборудование, которое стояло 30 лет и, как думалось, уже пришло в негодность, удалось наконец запустить. Но радости у них не наблюдалось. Что же такого в этом оборудовании, что сам факт его запуска вызвал такой резонанс? Может быть, оно не такое уж и простое? И Никин сон про сбитый лучом спутник – не такой уж и бредовый?..

Сбоку раздался звук приближающего трамвая. Рядом находилась остановка, на которой в ожидании электротранспорта столпился десяток пассажиров. Ника успела запрыгнуть в трамвай, который сразу же закрыл за ней двери.

* * *

Окончив разговор с Вероникой Калинковой, Столяров решил немного «отстояться», чтобы привести себя в уравновешенное состояние, так как на третьем этаже предстоял серьёзный разговор. Он начал сопоставлять. Вчера была сессия городского совета. Так как там решаются первостепенные вопросы городской общины, на сессиях всегда присутствуют журналисты. На этой сессии поднимался вопрос о демонтаже заводских конструкций на территории, на которой, как они выяснили по экскпликациям, находилась вышка с университетским оборудованием. Был большой скандал. Раз на сессии была эта журналистка, видела его вместе с Мичман и слышала их аргументацию, вполне логично, что после сессии она могла залезть на завод, чтобы снять эту вышку с университетским оборудованием, и, возможно, сама не знала, что какой-то придурок захочет его запустить. Возможно, этот придурок ей действительно ничего не говорил, и её присутствие там в момент, когда он запускал оборудование, оказалось случайным.

Недоумение девушки, когда он ей позвонил, тоже выглядело искренним. С таким же удивлением на него смотрел и этот парень, когда он спрашивал его про журналистку.

Столяров поймал себя на мысли, что ранее никогда не слышал от этого парня лжи. Он мог чего-то не сказать, мог молчать, как партизан, даже когда его припирали к стенке. И даже мог что-то брать на себя, если кто-то из его друзей попадал в переделку. Но чтобы сделать – и потом утверждать, что он этого не делал… Такого Столяров за ним не помнил. Он никогда ему не врал. Это было то качество, которое Столяров в нём ценил и которого не видел ни у кого из студентов и даже коллег. Вероятно, что про журналистку он действительно не знал, и её появление на заводе в момент запуска им оборудования для него самого стало неожиданным.

Тщательно изучив в своём смартфоне список вызовов, Столяров нашёл восемь пропущенных с номера, подписанного как «Агата Ал. Мичман». От своей бывшей преподавательницы, а теперь коллеги. Навязчивой, при всей своей жёсткости, она не была, и больше трёх раз никогда не звонила. Столяров начал себя корить за то, что на ночь отключал на телефоне звук, «чтобы всякие придурки, вроде этого патлатого, его не беспокоили».

Разговор с Агатой Мичман сейчас ему был нужен позарез. Он набрал номер ректора, чтобы сказать, что задержится. Но то, что ответил Караваев, повергло его в шок.

– Игорь Иванович, пожалуйста, поторопитесь. Сейчас у меня в кабинете находятся представители департамента государственной безопасности. Не заставляйте их себя ждать.

Столяров побледнел, а внутри всё настолько похолодело, что он почувствовал себя в каком-то древнем каменном склепе. Ночью. Зимой.

В эту минуту он пожалел, что не грохнул этого патлатого ушлёпка прямо там, в лаборатории. Лучше бы он это сделал и отсидел за убийство, чем сейчас иметь разговор с ДГБ по поводу несанкционированного запуска их оборудования.

Что говорить? Как объясняться? Как теперь выгораживать этого ублюдка и себя заодно?.. И тут Столяров сообразил, что даже если он выкрутится на словах, то у него наверняка изымут телефон, на котором находится злополучное видео. И ещё много различных документов. Стремглав он понёсся обратно в сторону лаборатории.

Патлатого и его подельников он догнал у поворота, ведущего к лифтовым шахтам.

– Никола! – крикнул Столяров.

– Игорь Иванович? – Парень остановился и обернулся. На его лице читалось удивление, от того, что мужчина назвал его не «подлец» или «придурок», а по имени.

– Дай мне один из своих запасных телефонов. Скорее всего без возврата. Я помню, ты постоянно носил их в своём рюкзаке.

Парень расстегнул рюкзак и вытащил из него чёрный смартфон. Столяров достал свой мобильный, вынул из него сим-карту и передал аппарат Николе.

– Спрячь это вместе с той штукой! – говорил он, спешно вставляя симку в новый телефон. – У ректора сотрудники ДГБ.

– Так а вы при чём? Вас же там даже не было! Это сделал я, без вашего ведома. И если вопрос стоит так, я готов идти и отвечать за свои действия!

– Идиот… – глядя на него Столяров снисходительно улыбнулся. – Да я-то знаю, что ты готов. Только мне от этого как-то не легче.

Приблизившись к парню вплотную и схватив за плечо, он прошептал ему в самое ухо:

– Если дэгэбэшники вдруг доберутся и до тебя – молчи. А если молчать не дадут – не ври, тебя вычислят. Но не давай ни на один их вопрос вразумительного ответа. Неси полную чушь и ахинею. Как твой дружок на парах.

Сказав это, он похлопал парня по плечу и пошёл в обратном направлении.

– Похоже, я вчера совершил большую ошибку, – виновато выдохнул Никола, провожая глазами Столярова, и обратился к Владу. – Ты был прав: не надо было так торопиться.

– Ну, дружище, что сделано, то сделано. Знаешь, как говорят у нас в Беларуси? Задний ум тужит, да не служит. Моя бабушка так говорила. Теперь надо не жалеть, а думать, как из этого говна выкарабкиваться.

Разговор прервал звонок, поступивший на мобильный Николы. Друзья напряглись. Звонили из приёмной ректора.

– Скажи, что ты у себя в общаге, и что тебе нужно одеться, – подсказывал друг. – Двадцать-тридцать минут в запасе у тебя будет. Я, если что, подтвержу, что весь вечер ты был в общаге и никуда не выходил.

Парень лишь покачал головой.

– Влад. Я не хочу подводить ни тебя, ни кого-то ещё. Спрячь те вещи, о которых я сказал. А я пойду туда, куда меня вызывают.

– Ты дурак, что ли? – глаза у Влада расширились.

– Так будет лучше. Для всех.

– Для кого это – для всех?

– Ну, а как это будет выглядеть? Меня же всё равно будут искать. Куда я денусь? А если меня не будет, то станет понятно, что к чему.

Раздался повторный звонок. На это раз Никола взял трубку. Голос секретарши из динамика сообщил, что его вызывают к ректору.

– Влад, – Никола посмотрел на друга так, словно хотел сказать что-то очень важное. – Мне тебе надо вещи передать. Их надо спрятать. Да так, чтобы никто не нашёл.

– Не объясняй. Я всё понял, – сказал Влад и принял из рук Николы его рюкзак с его приспособлением и мобильный Столярова, который переложил к себе.

Никола открыл карман рюкзака и достал оттуда свои документы.

– Эх, дружище. Ехал бы ты сейчас в аэропорт да летел бы себе в свою…

– Влад, давай сейчас без глупостей, – остановил его Никола. – Это не компьютерные игры, и не фильм, где можно убежать и никто тебя не найдёт. Сейчас всё очень серьёзно. Ты мне сам всегда говорил, что если есть проблема, её надо решать. Закрывать гештальт.

– Ты понимаешь, что будет, если ты им всё расскажешь?

– А я не собираюсь ничего им рассказывать.

– Ты в этом уверен? Ты знаешь, как они признания выбивают? Признаешься в том, что делал, и в том, что не делал. У них там методы – будь здоров. Дай Бог тебе это всё выдержать.

– Влад. Ну ты же не первый день меня знаешь. Неужели ты мне не доверяешь? – сказал ему длинноволосый парень. И сквозь эти слова он заметил то, чего не увидел бы в такой критический момент ни у кого другого – улыбку.

Тот с облегчением выдохнул и похлопал Николу по плечу.

– Ну давай, друг. Удачи. Надеюсь, ещё увидимся, – сказал он и скрестил свою руку с его рукой в жесте, какой могут позволить себе очень близкие друзья.

* * *

Поднявшись на третий этаж, где находился кабинет ректора, Столяров огляделся по сторонам. На всех входах стояли люди в чёрной одежде. По пути к кабинету ректора он заглянул в окно – во дворе все входы-выходы тоже охраняли сотрудники ДГБ. Он понимал, что если у кого-то из тех, кто их интересует, и возникнет идея отсюда скрыться, сделать это ему вряд ли удастся – «псы режима», как называла их Агата Мичман, были всюду. Они были на всех этажах, возможно, уже и в общежитии тоже. Сам воздух, казалось, в этот момент был пропитан ими. Спастись от них было невозможно. В этот момент он рассчитывал на одно: что ушлый студент из Беларуси Влад Федорец и их молчаливый, но очень умный и расчётливый сожитель по палате – камбоджиец Нарит – помогут своему набедокурившему товарищу скрыться и надёжно спрячут то, что в руки к дэгэбистам попасть не должно.

Мужчина зашёл в кабинет к ректору. Напротив двери у своего стола стоял с напряжённым лицом, скрестив кисти рук, ректор вуза – Семён Караваев. Здесь же сидели несколько студентов и лаборантов.

– Та-а-ак. Столяров Игорь Иванович, доцент, – сказал стоявший у входа в кабинет мужчина в чёрном пиджаке, сверяясь с каким-то списком, который держал в руках.

Лицо его при этом было напряжённым, взгляд – пристальным и хищным, которым он сверлил всех пришедших. Но когда кто-то из его списка входил в кабинет, это хищное лицо озаряло удовлетворение. Словно не хищник хватал жертву, а жертва сама шла в пасть к хищнику – такое у Столярова возникло впечатление.

– Так. Остаётся Никола Радич. Где Радич? – спросил особист.

– Я ему звонила, он не отвечает, – говорила девушка в клетчатой юбке и с ярко-красной помадой на губах – секретарь ректора. – Всё-таки ещё рано. Может быть, спит.

– Звоните ещё, – грозно потребовал сотрудник органов. – Если через пять минут не ответит, наши ребята разбудят его сами.

Столяров напрягся и аж сцепил зубы. Ещё бы. Этот придурок только что грозился ему, что готов ответить за свои действия.

– Позвольте полюбопытствовать, а зачем вам переводчик? – вежливо, но с недовольством, спросил ректор.

– Доступ к государственной тайне имеет?

– Имеет. Но всё ограничивается только доступом к документам иностранного изобретателя, которые он переводит.

– Каким документам?

– Научным.

– Они имеют отношение к лаборатории дистанционных технологий?

– Ну, конечно…

– Этого достаточно, – не меняя тона, ответил дэгэбист.

– Может быть, вы всё-таки подсократите ваш список? – не просящим, а уже требовательным тоном начал ректор. – Как-то слишком много людей вы сейчас собираетесь оторвать от работы. Вы же понимаете, что мы – государственный вуз, выполняем государственный заказ…

Не успел Караваев договорить, как дверь в приёмную ректора распахнулась. В помещение зашёл патлатый парень в кожаной куртке. Сейчас она была расстёгнута и под ней был виден чёрный худи с принтом в виде трупа мёртвого солдата в пробитой каске и противогазом на лице. Его тело было насквозь проткнуто то ли арматурой, то ли обломком снаряда. Рядом с трупом были нарисованы дикие собаки. Одна из них готовилась вонзить зубы в мёртвую плоть, две другие принюхивались. Над рисунком была пропечатана надпись кровавым шрифтом со словами Fucking War и перечёркнутым прицелом, имитирующим знак военного альянса. Из-под рукавов куртки выглядывали напульсники красно-бело-синего цвета со звездой. На его руках были кожаные перчатки с отрезанными пальцами, похожие на те, что носят байкеры. Дополняли образ потёртые джинсы и видавшие виды чёрные кожаные ботинки с шипами.

Пройдя через приёмную до кабинета ректора, он заходить внутрь не стал, а окликнул ректора, облокотившись рукой о дверной косяк.

– Семён Семёнович, вызывали?

Ректор обернулся на голос и слегка дёрнулся.

– Он сейчас занят, – недовольно ответил за ректора человек в форме с капитанскими погонами.

– Занят? Ну ладно, тогда я пошёл, – ответил парень на расслабоне и брезгливо посмотрел на дэгэбиста.

Свои длинные чёрные волосы он подвязал рокерской банданой, и только неровно отрезанная прядь спереди, которую в силу длины было сложно назвать чёлкой, полностью закрывала левую половину лица.

– А это и есть Радич, – проговорил ректор, указывая на стоящего в дверях парня.

– Радич? Переводчик? – дэгэбист с капитанскими погонами презрительно окинул взглядом стоящего парня.

Его внешний вид настолько не соответствовал представлениям дэгэбиста о том, какими бывают учёные, что ему и вовсе было непонятно, что этот кадр забыл в компании прилично одетых мужчин в костюмах и строгих свитерах с брюками, гладко выбритых и аккуратно причёсанных.

Наблюдая за маскарадом, который устроил его подопечный в кабинете ректора, Столяров побагровел. «Зачем он это делает, паршивец? Зачем привлекает к себе ненужное внимание?»

Впрочем, Никола и на лекции заявлялся в подобном прикиде. Как такового дресс-кода в университете не было, поэтому особых требований к внешнему виду парню никто не предъявлял. Тем более он не единственный, кто одевался образом. Новой в его облике была только наспех обрезанная передняя прядь волос, доходящая до середины щеки, которой Никола визуально скрыл поставленный ему доцентом синяк.

Иногда Столяров не понимал, чем руководствуется Никола, совершая то или иное действие. Некоторые его выходки выглядели так, что доцент начинал сомневаться в наличии в его патлатой голове мозгов. Но сейчас Столяров для себя отметил, что логика в действиях парня была. Какая-то собственная, иррациональная. Сейчас на лице его подопечного читалось непрошибаемое спокойствие, будто происходящая ситуация не касалась его и вовсе. Это спокойствие, взбесившее Столярова в лаборатории настолько, что он ему врезал, сейчас, напротив, вселяло в него уверенность.

«Может, хоть теперь этот мерзавец сделает выводы и начнёт думать над последствиями своих действий», – подумал про себя доцент. И демонстративно отвёл от него взгляд, принявшись рассматривать ровные, как поверхность лампочки, брюки на телах дэгэбистов, и их лакированные туфли, и ловя себя на мысли, что самому ему, при всей любви к чистоте и внешнему виду, которую с детства прививала ему бабушка, ему никогда не удавалось начищать свои туфли до такого зеркального блеска. Столяров не понимал, как им удаётся, ходя по нашим улицам и коридорам, содержать их в таком идеальном виде. Складывалось впечатление, что они в них не ходят, а летают по воздуху.

– Так. Все в сборе, – удовлетворённо произнёс дэгэбист. – Выводите их на улицу. Поедем.

– Капитан Егоров, минуточку, – окликнул его опешивший ректор. – Вы говорили, что будете допрашивать их здесь.

Тот в ответ лишь усмехнулся.

– Семён Семёнович. Ну вы же опытный руководитель. Вы же понимаете, что такие допросы в левых кабинетах не ведутся.

– Но у меня, позвольте уточнить, не левый кабинет, – пытался стоять на своём ректор. – Если вам нужно, меня здесь не будет. Я отдам распоряжение никому сюда не заходить.

– Да, я понимаю, не левый, – согласился с ним дэгэбист. – Я бы даже сказал, самый главный в этом учреждении. И именно поэтому здесь могут быть лишние «уши». Вы же не можете дать гарантии, что у вас их здесь нет?

– Ну… Я не знаю, – развёл руками ректор.

– Вот и я том же, – заключил дэгэбист и распорядился выводить приглашённых из кабинета ректора.

Глава 4. Люди в чёрном

о

Трамвай маршрута №3 мчал Калинкову по утреннему городу. Ника достала из кармана смартфон и попыталась отсканировать QR-код, расположенный возле входной двери. Руки у девушки не слушались, а в глазах двоилось. На повороте её качнуло так, что она едва не влетела в окно и лишь в последний момент схватилась за поручень.

Мужичок в очках поднялся с переднего сиденья, расположенного спиной к кабине водителя. Как оказалось, уступал место Нике. Он достал из кармана кошелёк, вынул оттуда билет, прокомпостировал и вручил девушке. Другие пассажиры сочувственно смотрели на неё, стоящий у двери мужчина в плаще даже цокнул языком. Сидящие напротив неё женщины, одна с корзиной яблок, другая с авоськами, шёпотом переговаривались: «Ай-ай-ай, бедная девочка. Кто же её так?»

У Ники закружилась голова. В области под глазом, куда вчера пришёлся удар об люк, неприятно заныло. Тем не менее, в этом стареньком красном вагончике и с этими людьми, которые ей были незнакомы, а потому не навязывались с лишними расспросами, она чувствовала себя в безопасности.

Часы на мобильном показывали без пяти семь. Куда ехать в такую рань, Ника не знала. У неё были ключи от работы, но в это время редакция ещё пуста. Она могла бы и поехать домой. Но что она скажет родителям? Знают ли они о том, что с ней вчера произошло? Стоит ли их огорчать? На всякий случай Ника достала телефон и проверила. Звонков от родителей не было. Это её успокоило.

Трамвай подъехал к следующей остановке.

– Старый ЖД вокзал, – объявил водитель в микрофон и открыл двери.

Женщина напротив достала из корзины спелое яблоко и со словами «На здоровье» вручила Нике. Вместе со своей подругой с авоськами она вышла из вагона. Ника пересела на их двойное место, выбрав сиденье у окна.

В этот момент водителя кто-то набрал на мобильный.

– Да, хорошо. Подожду, конечно, – коротко ответил он.

Водитель, мужчина лет тридцати, худой и подтянутый, с озорными мальчишескими глазами, в ярко-синей жилетке с логотипом горэлектротранса, вышел с гаечным ключом из вагона и стал осматривать колёсные пары.

Тем временем, опираясь на деревянную палочку, к остановке приковылял какой-то косматый дедок с неряшливой белой шевелюрой и густой бородой. На нём была ватная фуфайка. Он влез в вагон через переднюю дверь и, сделав несколько шагов по площадке, умостился на свободное место рядом с Никой. Старик поставил перед сидением свою трость, изготовленную из чёрного дерева и гладко отполированную, с внушительной металлической рукоятью, на которой был отчеканен адмиралтейский якорь. «Такой и отбиваться можно», – подумала Ника. Несмотря на то, что присевший рядом с ней мужичок был одет просто и небогато, трость была явно дорогая и отдавала стариной.

– Милая, подскажи, который час? – обратился к ней дедок.

– Семь ноль две, – ответила Ника, глянув на мобильный.

Дедок блеснул своими карманными часами на цепочке с вычеканенным легендарным бригом «Меркурий» на крышке. Ника видела такой же экземпляр в краеведческом музее, экскурсовод рассказывала, что их давали офицерам флота за особые заслуги перед отечеством. Возможно и эти часы были семейной реликвией, доставшейся старику от его деда или даже прадеда, которому их вручил лично великий адмирал, один из тех, чьи бюсты стоят у музея судостроения и флота.

Нажав кнопочку, он их открыл. Маленькая стрелочка стояла аккурат на цифре семь. Большая была сдвинута на два деления.

– Минута в минуту. Им уже больше ста лет. А они всё так же исправно идут, – похвастался старик и принялся аккуратно вращать колёсико. – Тут главное, чтобы завод был. Пока завод есть – они живут и работают. Завода не будет – остановятся. Вот так же и город: пока завод есть – он живёт и работает. Завода не станет – и жизнь остановится.

Эта игра слов заставила Нику задуматься. Смысл был явно глубже, чем просто старческие размышления. Пожилые люди часто заговаривали с ней. То жаловались на высокие тарифы на коммуналку, то сетовали на плохое здоровье и очереди в поликлиниках. Кто-то засматривался на Никины ярко-малиновые волосы и вспоминал, что в их время мода была иной: девушки ходили в юбках, а не рваных джинсах, носили туфли, а не армейские ботинки, и тем более не красили волосы в такие яркие тона.

Но этот дедок был особенный. И разговоры он вёл другие.

– Кстати о заводе, – продолжал старик. – Ты случайно не туда едешь?

И только сейчас Ника сообразила, что села в трамвай, идущий в сторону Второго судостроительного завода. Ни до редакции, ни до района, где находится её дом, он её не довезёт.

Ника встала, собираясь покинуть вагон.

– Ты что, выходить надумала? – Старик дёрнул её за куртку, как будто поняв, что она ошиблась. – Не выдумывай. Этот трамвай идёт по кольцу. Сейчас он доедет до Второго судостроительного и повернёт в сторону Первого. Я, кстати, туда направляюсь. Говорят, там такая суета и возня! Охота своими глазами увидеть. Если ты туда же едешь, могу составить тебе компанию.

Старик с часами пытливо посмотрел на Нику. Взгляд у него был хитрый, с прищуром. Ника кивнула и постаралась выдавить из себя улыбку.

Посмотрев в окно, она вдруг увидела чёрный автомобиль, который ехал прямо по рельсам. Девушка напряглась. Сейчас он притормозил на остановке, словно тот, кто в нём сидел, тщательно рассматривал находящихся в салоне пассажиров.

Дедок встал со своего места и, спустившись на ступеньки, окликнул водителя.

– Вадик, хватит возиться с колёсами! Поехали!

Вадик впорхнул в кабину, как воробей в гнездо, и, закрыв двери, повёл трамвай дальше. Вагон доехал до Второго судостроительного завода и остановился. Двери открылись, выпуская пассажиров. Ника и странный дед по-прежнему оставались в вагоне.

– Конечная! – проговорил водитель, доставая из кармана жилетки пачку сигарет.

– А нам у тебя понравилось. Ещё покататься хотим, – шутливо бросил старик.

Трамвайщик рассмеялся, закрыл кабину и, плотно застегнув жилетку, вышел к небольшому киоску, расположенному у остановочного павильона. Там он взял стаканчик горячего кофе, аромат которого доносился даже в салон. Стоя у киоска, он достал из пачки сигарету и закурил, запивая чёрным кофе.

Тем временем чёрный автомобиль снова показался из-за поворота, наводя на журналистку ужас и панику.

– Ты, милая, так дрожишь, что аж я чувствую, – внезапно выдал старик. – Замёрзла, бедненькая. А знаешь что? Сейчас я тебя отогрею.

Ника дёрнулась. Обычно после такой фразы говорящий доставал из-за пазухи флягу со спиртным и начинал им угощать собеседника. Дед облокотил свою палочку о сидение и тоже полез в карман, но достал оттуда потёртый кожаный кошелёк. С ним в руках он направился к киоску. Сейчас без палки он шёл даже увереннее.

– Ну что, Вадик, рассказывай, как твоё ничего, – бодрым голосом он окликнул водителя и протянул руку.

Тот поставил стаканчик на круглый металлический столик и с сигаретой в зубах поприветствовал старика рукопожатием.

– Вижу, кофейком греешься. Никак замёрз? – с прищуром заметил дед, указывая на дымящийся стакан.

– Да, сегодня свежо, – ответил трамвайщик, потирая руки. – Надо будет курточку всё же прихватить. Я её в депо оставил.

– Ну ничего, это временно. Скоро такая жара начнётся – мама не горюй! – многозначительно произнёс старичок.

В этот момент чёрный автомобиль выехал на тротуарную часть и, чуть протянув вперёд, встал на рельсы аккурат напротив вагона, блокируя трамваю дальнейший путь.

– Эй, так нельзя! – прокричал в его сторону водитель трамвая и, бросив недокуренную сигарету, помчался к машине, перегородившей движение.

Трамвайщик постучал в окно. Двери открылись. Из салона вышли двое крупногабаритных мужчин в чёрных пальто.

– На рельсах парковаться запрещено! – строго произнёс водитель трамвая.

– Мужик, не психуй. Мы скоро уедем, – буркнул один из них, фамильярно похлопав трамвайщика по плечу. – Пей свой кофеёк.

Один из мужчин стал у средней двери, другой поднялся в салон через переднюю и умостился на место деда рядом с Никой.

– Калинкова Вероника Николаевна? – спросил он, опрокинув на девушку пристальный взгляд.

Более тяжёлого взгляда она в своей жизни ещё не припоминала.

– Департамент государственной безопасности, – представился мужчина.

Второй тоже вошёл в вагон через средние двери и своим грозным видом навис над журналисткой. В душе у Ники всё похолодело.

– А вот и кофеёк! – раздался бодренький стариковский голос за их спинами.

Дед стоял с двумя стаканчиками дымящегося ароматного кофе. Он посмотрел сначала на одного мужчину в чёрном, потом на другого, и вручил один стаканчик Нике.

– Дед, выйди, пожалуйста, из вагона, – требовательно и очень холодно обратился к нему стоящий мужчина, даже не глядя на старика.

– Это почему же? – полюбопытствовал дедок.

– Вы плохо слышите? Вам повторить? – спокойно, но уже гораздо грубее отреагировал другой мужчина, бросив не терпящий возражений взгляд на старика.

– А чего это ты здесь раскомандовался? – не растерялся дедушка. – Это общественный транспорт, а не твой личный. И вообще, я каждое утро здесь езжу.

– Сейчас вы выйдете и дождётесь следующего трамвая. Вам ясно? – произнёс мужчина, сидящий рядом с Никой.

– Нет, не ясно, – совершенно безобидно отвечал, пожимая плечами, дедок. – Я каждое утро езжу именно на этом трамвае. Не намерен изменять своей традиции и в этот раз.

Дед отпил кофе из стаканчика и вёл себя с незнакомцами так, словно общаться с подобными людьми в таком тоне ему было не впервой.

– И вообще, здесь я сидел. С какого перепугу вы заняли моё место? Знаете, как говорят – уступай место старшим. Свободных мест вон сколько – весь вагон в вашем распоряжении. Вот и будьте добры, пересядьте. Не расстраивайте дедушку.

Старик подошёл ещё ближе и взялся свободной рукой за сиденье рядом с Никой.

– Я понимаю, что вам понравилась эта молодая девушка с волосами цвета розы, – продолжал старичок. – Но уж извольте: это мой собеседник. Я с ней первым заговорил. И право на её компанию имею не меньше вашего.

– Так, мужик, пошли отсюда! – не церемонясь, человек в пальто схватил старика за руку, в которой тот держал стакан, и попытался поволочь его к выходу.

– Ай! Ай! – закричал старик и сделал движение рукой, в результате чего часть содержимого его стакана выплеснулась прямо в лицо мужчины, который пытался его принудительно выпроводить из вагона.

Тот заорал и схватился за глаз. Шумно дыша, второй попытался схватить старика за вторую руку. И в момент, когда он поднимался с места, старик пролил остатки обжигающего кофе ему на брюки в области паха. Человек в пальто дёрнулся и рефлекторно отскочил.

– Ты чё, дед, ошалел? – заорал дэгэбист, бросив на старика полный негодования взгляд, пока его товарищ вытирал платком глаза.

– Ой, ну что вы хотите от старенького дедушки? Руки дрожат, не слушаются, а вы так грубо его хватаете. Надо же просчитывать последствия своих действий! – нравоучительно вымолвил, отряхиваясь, старичок.

– Вы это сделали нарочно!!! – оппонировал первый, промакивая носовым платочком с лица остатки горячей и сладкой жижи.

– То есть вы меня хватали за руки нечаянно, а я дёрнул рукой специально? – Старик сделал недоумевающее лицо. – Мне, знаете ли, трудно удерживать в руках наполненный до краёв стакан, когда два бугая меня тянут за руки.

– Да ты никак в КПЗ захотел?!! – озверел мужчина с платочком.

– За что? За пролитый кофе? – Дедушка вдруг ядовито засмеялся. – Ты сначала машину свою перепаркуй. Ты же её прямо на путях поставил. Знаешь, как про таких говорят? «Я паркуюсь как…» Продолжение помнишь?

Тот стоял, не в силах шелохнуться, и пронзительно глядел на деда, не зная, как реагировать.

– Ну, чего стоишь, как статуя? – смотрел ему в лицо старик в фуфайке. – Я говорю: машинку передислоцируй. Ты путь загородил, движение трамваю заблокировал.

– Хорошо. Сейчас перепаркуем, – ехидно бросил мужчина, которому «сердитый дедушка» опрокинул кофе на брюки.

Он резко схватил Нику за руку. Журналистка вскрикнула, стаканчик с недопитым кофе упал и расплескался по полу. Мужчина тащил девушку к двери. Ника начала неистово кричать и цепляться за перила, укусила его за руку, которой он её держал. Второй дэгэбист подбежал помогать, отрывая журналистке руки и фиксируя голову.

Услышав крик пассажирки, в вагон забежал всклокоченный водитель.

– Оставьте девушку в покое! Я сейчас полицию вызову! – заорал трамвайщик.

Вскочив в кабину, он нажал на кнопки, закрывающие двери. После этого схватился за рацию.

– Диспетчерская! У меня в вагоне драка! Пытаются похитить пассажирку!

Водитель не успел договорить, так как один из мужчин выхватил у него из рук рацию и резко дёрнул на себя.

В этот момент дед схватил свою трость и с размаха ударил ею по руке мужика, держащего Нику. Тот вскрикнул от боли и на секунду ослабил хватку. Среагировав мгновенно, Ника вырвалась у него из рук и со всех ног бросилась к кабине. Там его напарник пытался принудить водителя открыть двери, больно схватив того за шею. Неожиданно он получил от деда удар тростью по спине. Втолкнув Нику внутрь, дед выволок мужика из кабины за шиворот. Вслед за ними водитель тут же захлопнул дверь и провернул круговой замок.

В этот момент второй подкрался сзади и, пока старик тащил его товарища, выдернул трость у него из подмышки.

– Ну что, дед, доигрался? – проговорил дэгэбист, когда старик повернулся к нему лицом.

– Это вы, ребят, доигрались, – лукаво произнёс дедок, рассматривая нападающих.

Внезапно трамвайная дверь открылась и из динамика прозвучал голос водителя, который предложил зачинщикам драки добровольно покинуть вагон. В ответ раздались звуки ударов по кабине.

Совершенно отчаявшись от невозможности повлиять на ход событий, Ника достала мобильный и начала снимать происходящее. Её руки дрожали от нервного перенапряжения.

Озверевший мужчина стал со всей силы бить в окно кабины металлической рукояткой трости, которую до этого выдрал у старика. От ударов калёное стекло треснуло и осыпалось, после чего дэгэбист протянул в кабину руки. Ника закричала и отскочила в сторону, не дав схватить себя. Стоя в правом углу и практически вжавшись в лобовое стекло кабины, она продолжала снимать, как один из нападавших пытался с разгона выбить дверь, которую предусмотрительный водитель заблокировал ломиком, каким обычно переводят стрелки, а тот, что пытался её схватить, теперь проламывал фанерную стену кабины.

Пока двое дэгэбистов в чёрном крушили кабину, дед оглядывал вагон в поисках предмета, который мог бы стать орудием защиты. Его взгляд упал на фанерную табличку с номером маршрута, вставленную в верхней части окна средней двери на специальном металлическом держателе.

Водитель взял в руки рацию, чтобы ещё раз связаться с диспетчерской, но заметив оторванный провод, лишь нецензурно выругался.

От очередного удара пробитое фанерное полотно частично вдавилось внутрь, образовав небольшую дыру. Трамвайщик оторопел. Он посмотрел на перепуганную Нику, вжавшуюся в лобовое стекло, на разбитую дверь и смятую стену кабины, перевёл взгляд на чёрный автомобиль, продолжающий стоять на рельсах, загородив путь, и взялся за контроллер.

– Присядь и держись! – скомандовал водитель Нике, указывая на откидное сиденье с правой стороны, на котором обычно сидели стажёры.

Ника присела и схватилась за поручень.

– Ну, была не была. Сами напросились, – выдохнул Вадик.

Выругавшись про себя, он взялся за контроллер и перевёл ручку с нулевой позиции влево. Ника разглядела отметку «-1». Вагон двинул назад. Так они проехали метров десять, водитель снова поставил контроллер на нулевую отметку. Вагон остановился. Шумно выдохнув, трамвайщик перевёл контроллер в правую сторону до упора. Ника наблюдала, как менялись отметки: 1-2-3… За окнами всё быстрее проносились киоски и частные дома с большими воротами, открывающими въезды во двор. Трамвай набрал скорость и на полном ходу протаранил стоящую на рельсах чёрную машину. От удара о борт её смяло и отбросило в сторону.

В салоне послышались маты и ругань по поводу испорченного автомобиля и угрозы о том, что он, водитель, об этом ещё пожалеет. Но трамвайщик на них уже не реагировал, а лишь погнал ещё быстрее. Не останавливаясь и не снижая скорости, вагон пошёл на разворотный круг.

Конечную с обратной стороны они проехали, не открыв дверей и не взяв пассажиров. Стоящие на остановке люди удивлялись мчащемуся на всех парах трамваю, который перед этим на их глазах смял стоящий на рельсах автомобиль. Кто-то снимал происходящее на телефон. Другие же наблюдали, как из-под капота повреждённого авто текло на асфальт радиаторное масло. Женщина, убирающая мусор у торгового павильона, начала вызывать по мобильному пожарных и полицию.

Один из дэгэбистов предпринял очередную попытку дотянуться через проём в двери до стажёрского места, на котором сидела Ника, но внезапно получил удар фанерной табличкой по голове, после чего был схвачен стариком за плечи и отброшен в сторону. Второй удар ждал мужчину с тростью, который так увлёкся пробиванием бреши, что не заметил, как хозяин трости отоварил его напарника. Оттолкнув нападавших, старик передислоцировался и теперь закрывал подступ к кабине собой.

Ника с ужасом наблюдала, как два дэгэбиста вступили в схватку со стариком, который её защитил. Но, к своему удивлению, обнаружила, что дедок ловко уворачивался и стойко держал себя в схватке с обоими. На него замахивались его же тростью, но он довольно точно просчитывал направление удара и выставлял вперёд табличку с номером маршрута, то отбивая удары, то прикрываясь ею как щитом. Ника даже представить себе не могла, что её можно использовать столь странным образом.

Тем временем трамвай подъезжал к старому ЖД вокзалу.

– Вадик! Останавливай и открывай дверь! – донёсся крик деда.

Водитель выполнил просьбу. Входящие в салон пассажиры были шокированы происходящим: на их глазах двое мордоворотов накинулись на старого деда, один замахивался на него тростью, рискуя пробить череп, а бедный дедушка защищался табличкой с номером маршрута. В это время второй нападавший пытался эту самую табличку выхватить. В какой-то момент ему это даже удалось. Выдрав из рук старика табличку, он отбросил её в конец вагона. В этот момент старик извернулся и схватился за свою же трость, которой замахивался на него второй противник. Всё это происходило на фоне разбитой двери кабины и проломленной стены – повреждений, с которыми этот трамвай явно бы не выпустили на маршрут.

Кто-то, видя потасовку в вагоне и не желая попасть под раздачу, уносил с остановки ноги. Но были и другие. Несколько поднявшихся в вагон мужчин тут же стали оттаскивать нападавших от старика.

– Вы что, охренели?! – крупный мужчина лет сорока с мощными кулачищами, ударил одного из нападавших по лицу.

Участники разыгравшейся сцены словно поменялись местами: уже не люди в чёрном хватали пассажиров и вытаскивали из вагона, а вошедшие пассажиры – людей в чёрном. К остановке подбежали пять или шесть железнодорожников – их Ника узнала по спецовкам. Они тоже вскочили в трамвай и стали силой выволакивать нападавших наружу.

Работяга средних лет смачно врезал одному из мужчин в чёрном по физиономии. Другого отоварили в ухо, после этого он получил подзатыльник. Дэгэбисты что-то им отвечали, но слов было не расслышать из-за криков железнодорожников, о том, что таким мордоворотам место у параши, а не в органах, и что раз их матери не научили уважать старших, то они сейчас научат.

– Дедушка, вы как? – спросил молодой пассажир, помогая старику подняться на ноги и подавая трость. – Не сильно вас помяли?

– Не переживай, милок, – прокряхтел старикашка, отряхиваясь. – У дедушки железное здоровье и нервы как корабельный трос. А вот им я не завидую.

Как ни в чём не бывало он обошёл вагон в поисках таблички, поднял её и вставил обратно в держатель на окне.

Разборка за окном тем временем становилась ещё горячее. К месту стычки подбежали другие железнодорожники – человек десять или даже пятнадцать!

Водитель повреждённого вагона по мобильному связался с диспетчером и, объяснив ситуацию, попросил предоставить другой вагон, чтобы пересадить туда пассажиров.

– Ну что, милая, перепугалась? – спросил старик, когда они доехали до диспетчерской и пересели в другой трамвай. – Я во всей этой суматохе совершенно забыл представиться. Григорий. Можешь называть меня дедушка Гриша. А ты, стало быть, Вероника? Я слышал, как они к тебе обратились.

Старик улыбнулся и протянул девушке руку. Та кивнула и протянула в ответ свою.

– Дедушка, а где вы так научились защищаться? – спросила всё ещё взволнованная Ника.

– До того, как окончательно выйти на пенсию, я служил на десантном корабле.

– Десантник? – с восхищением отреагировала Ника. – Я почему-то совсем не представляла, какие они бывают в возрасте.

– А разве возраст что-то меняет? Сил чуть меньше, устаёшь быстрее. А навыки и сноровка, они остаются. А что, ты думала, десантники только в фонтанах могут купаться да кирпичи о голову бить? – спросил старик и раскатисто расхохотался.

– А вы это тоже умеете?

– Умею, лапушка, умею. Но не практикую, – ответил старик. – Я свою голову берегу. Она мне нужна для другого.

– А ловко вы с табличкой придумали. Я бы и подумать не могла, что она может быть орудием самозащиты.

– Знаешь, что отличает десантника от любого другого бойца? Острый ум, мгновенная реакция и отсутствие страха. В руках десантника любой предмет может стать орудием самозащиты. Будь то табличка или стаканчик горячего кофе.

– Даже обычный карандаш? – спросила Ника, которая слышала про подобное от своего крёстного – военкора Ярослава Пожарского.

– Если остро заточить, вполне. Я могу человека даже бумажным самолётиком убить. Тут главное правильно сложить и метко запустить…

Дедок осмотрелся, дабы убедиться, что опасность миновала, и сказал:

– Выходить сейчас тебе точно нельзя. Надо держаться людей. Не двух-трёх, а большого количества. При их скоплении тебя уже не тронут. Видала, как народ их быстро отделал? Вот такая народная масса тебе сейчас и нужна… Ну чё? На завод поедешь, али передумала?

– Поеду, – решительно проговорила Ника. – С таким десантником мне ничего не страшно…

* * *

Проехав по улице Потёмкинской, трамвай остановился у бывшего ДК Первого судостроительного завода. Дедок по-молодецки бойко вышел из вагона и подал Калинковой руку.

Дедушка Гриша рассказал Нике историю своей семьи – потомственных кораблестроителей по материнской линии и морских офицеров по отцовской. Один из его предков участвовал в русско-турецкой войне, получил ранение в битве под Севастополем и в госпитале его выхаживала сестра милосердия Дарья – та самая знаменитая Даша Севастопольская, изображение которой находится на барельефе, украшающем знаменитую Севастопольскую панораму. Его предки были знакомы с Корниловым и Нахимовым. Прапрадед лично знал Казарского, капитана легендарного брига «Меркурий», который вступил в неравную битву с двумя турецкими галеонами и сохранил жизни своей команде, а корабль – на плаву.

Карманные часы, которые он с таким трепетом носил, были вручены его прадеду лично адмиралом Макаровым за доблесть и отвагу, проявленную во время службы. А трость с вычеканенным якорем подарили благодарные студенты его деду по материнской линии. Он преподавал в среднем механико-техническом училище, на базе которого в 1930 году и был создан Адмиральский кораблестроительный университет.

Когда Ника и дедушка Гриша переходили дорогу, мимо снова проехала чёрная машина, странно притормозив. У журналистки снова всё похолодело внутри.

– Видала, как всполошились? – Дед указал на странных сопровождающих. – Вместо того, чтобы бороться с бандитами, представляющими реальную опасность для государства, они пустились в погоню за молодой девицей и стариком. Но ничего, держись меня. Со мной ты в безопасности.

– Дедушка Гриша, а вы не боитесь, что вас арестуют? – Ника опасливо огляделась по сторонам.

– За что? За пролитый кофе и табличку? Ну тогда им придётся и про свои действия рассказать… Моё дело маленькое: вступился за даму, которую на моих глазах начали выволакивать из трамвая. Потом напали на водителя, рацию в кабине вырвали – именно в тот момент, когда он докладывал диспетчеру о происшедшем. Это не только превышение полномочий, но и преступление. И тут по закону как раз действовал я, а не они.

– А что же с водителем будет? Он же им машину раздавил.

– А ничего с ним не будет. В начале года горсовет принял новые правила работы электротранспорта. И там есть предписание, что если машина стоит на рельсах и мешает движению, трамвай имеет право идти по намеченному пути, не обращая внимания на внешнюю преграду. В этом случае вся ответственность ложится на владельца транспортного средства, и впоследствии он ещё и возмещает ущерб, причинённый подвижному составу горэлектротранса.

И тут Ника вспомнила. Действительно, в январе перед сессией горсовета проходил большой пикет работников коммунального предприятия «Адмиральскэлектротранс». Они просили принять меры против автовладельцев, которые часто-густо оставляют свой транспорт прямо на рельсах или впритык к ним, из-за чего трамвай не может проехать, а сами в этот момент уходят по своим делам. Бывали случаи, когда из-за таких нерадивых водителей трамваям приходилось часами простаивать в одном месте, из-за чего образовывались целые пробки, что приводило не просто к нарушению графиков движения, но и к массовым возмущениям пассажиров, которые были вынуждены стоять всё это время на остановках, без возможности добраться домой или на работу. А среди этих пассажиров были работники заводов, больниц и прочих объектов критической инфраструктуры, длительное отсутствие которых на рабочем месте могло быть чревато. Часто это приводило к конфликтам, в ходе которых страдали водители электротранспорта, которые вынуждены были покидать кабину, чтобы найти нерадивого автовладельца. Их работа стала сопряжена не только с необходимостью управлять трамвайным средством, но и с риском нарваться на автохамов, которые иногда начинали откровенно угрожать и лезть к водителям с кулаками.

Тогда депутат горсовета Наталья Кодыма – в прошлом асфальтоукладчица, а ныне председатель постоянной депутатской комиссии по вопросам транспорта и промышленности – вынесла на сессию горсовета проект решения, которым утверждались Правила безопасной работы электротранспорта. В этих правилах говорилось о том, что водитель трамвая, видя перед собой препятствие в виде автотранспортного средства, которое в нарушение правил дорожного движения перегородило ему путь, он вправе отодвинуть преграду с рельсового полотна бампером своего трамвая. В шутку эти правила назвали «законом Кодымы». После утверждения депутатами «Правил работы электротранспорта» владельцы автомобилей стали намного дисциплинированнее при парковке своих транспортных средств.

– А то, что он протаранил не простую машину, а департамента госбезопасности? – не переставала беспокоиться Ника.

– А в правилах не написано, что есть какие-то особые машины, для которых надо делать исключение. И водитель не обязан выяснять, кому она принадлежит. Тем более, данное нарушение усугублялось другой экстренной ситуацией – в вагоне была явная попытка похищения человека, а ответственность за безопасность пассажиров в салоне в ряде случаев несёт именно водитель…

Старик повёл девушку через уютный скверик, расположенный посредине магистральных дорог и простиравшийся прямо до заводоуправления. С каменными львами на входе, фонтаном в окружении деревянных скамеек и бронзовой статуей девушки, бегущей по металлическим волнам, которые вздымаются над каменным постаментом, в тёплое время года он был идеальным местом для отдыха.

Сюда приходили компаниями, дети играли у фонтана, пока взрослые, сидя на скамейках, вели светские беседы. По вечерам публика смеялась, на некоторых сидели целующиеся парочки, на других молодёжь распивала слабоалкогольные напитки. По ночам в сквер приходил абсолютно другой контингент, и, подобрав пустые стеклянные бутылки, оставленные после отдыхающих, занимал свободные лавочки и устраивался на ночлег. А утром, сгоняя бомжей и пьяниц, здесь присаживались на отдых дворники и работники коммунальных служб, ухаживающих за зелёными насаждениями. Сейчас же лавочки были пусты. И только голуби восседали на их деревянных спинках, как на шесте.

Крупная женщина в оранжевой жилетке, надетой поверх чёрного пуховика, энергично водила метлой по каменной плитке возле фонтана.

– День добрый, Мария! – салютовал ей дедок. – Как ваше ничего?

Женщина опёрла метлу о постамент «Бегущей по волнам» и подошла к старику.

– И вам не хворать, Григорий! – Она просияла радостью. – У нас тут с утра такие движения! Я только что у заводоуправления убирала, там столько машин понаехало со спецномерами. Куча людей в чёрном. Часть зашла внутрь, остальные ходят вокруг завода. Вопросы всем задают. Интересовались: может, я накануне что-то видела…

Тут она бросила взгляд на Калинкову с огромным синяком.

– О господи, что с ней?

– Производственная травма, – промолвил старик и хитро улыбнулся. – Машуня, у меня тут к тебе маленькое дело имеется.

Он что-то шепнул женщине, та кивнула, и они вдвоём отправились к обратной стороне фонтана. Как оказалась, там дворничиха поставила вместительную клетчатую сумку. Она вынула оттуда огромный красный термос, разрисованный китайскими розочками, сверху в него был вмонтирован специальный краник. Из этой же сумки она достала стопку бумажных стаканчиков и сняла три. Поставив термос на фонтан, начала старательно качать помпу. Из краника потекла бордово-малиновая дымящаяся жидкость, наполняя стаканчики.

– Подходи, милая, – старик подозвал Калинкову, держа в руках наполненный стаканчик. – Тёть Маша готовит самый лучший в мире чай. В своей основе он содержит лепестки суданской розы и ещё несколько травок, которые придадут тебе сил. Будешь такая же выносливая, как она.

– Ну прям расхвалил, – зарумянилась Мария, пряча термос обратно в сумку и доставая оттуда ароматно пахнущие ватрушки. – Попробуйте ещё одно моё творенье. Вчера тесто замесила, сегодня раненько напекла – как чувствовала, что гости будут. Ну всё, объявляю перерыв. Будем пить чай и завтракать.

Она пригласила дедушку Гришу и его спутницу занять скамейку возле фонтана. Ника, которая ничего не ела со вчерашнего вечера, жадно кусала ещё тёплое тесто с ванильно-творожной начинкой, щедро сдобренной изюмом. Глядя на неё, дворничиха умилялась, продолжая беседу со стариком.

– Вкусно?

Ника кивнула в ответ, прожёвывая очередной кусок.

– Малый мой тоже их любит. Только со своих занятий возвращается – и с порога: «Мамочка, а что ты испекла?»

– Как он, кстати?

– Да вот, вчера с одноклассниками сияние над городом снимал. Пришёл и на телефоне мне показывает. Говорит: первый раз в жизни такое вижу.

– Да, есть чему восхититься. Красотища! Подумать только: в Адмиральске – Северное сияние! Последний раз я его видел лет тридцать назад. Но тогда это было частое явление. Это потом оно стало уникальным, – многозначительно сказал Григорий и, как показалось Нике, подмигнул ей.

– Наши говорят, рабочие на заводе что-то включили, – продолжала тётя Маша.

Услышав про рабочих, которые что-то включили, Ника вздрогнула.

– Так вот. О чём я говорила? Сегодня эти хмыри спрашивали у меня, не видела ли я чего странного вчера вечером. Может, когда с работы шла. Может, на завод пробирался кто-то. Спрашивали про каких-то двух людей – девушку в куртке защитного цвета, примерно как эта, – дворничиха указала на куртку, в которой сидела Ника, – и «парня какого-то лет двадцати». Я спрашиваю – что вы, мол, Маршака мне цитируете? Я это стихотворение ещё со школы помню. А они мне такие: «Нам не до шуток. Мы серьёзное дело расследуем. Дело государственной важности». Я говорю: «Я с работы ухожу рано, вечером дома борщ варю и пироги пеку. А потом рано спать ложусь, потому что в шесть утра мне заступать на работу. Вы, мол, лучше у сторожа спросите, или кого из охраны». А сама такая думаю: да уж, расследуете вы. Разгони всю вашу шайку – никто и не заметит.

– Значит, ничего ли странного не видела… – Григорий усмехнулся себе в бороду.

– Я-то поняла, на что они намекают, но говорить не стала. Нет у меня доверия к ним после январского погрома. До сих пор перед глазами весь тот ужас.

Тут дворничиха замолчала, заметив мужчину с сигаретой в руках, который подошёл к статуе «Бегущей по волнам», делая вид, что увлечённо рассматривает позолоченные буквы на каменном постаменте. Надпись гласила, что эта скульптура установлена в честь 140-летия со дня рождения великого писателя Александра Грина, при поддержке Международного Черноморского Клуба, мэрии города Адмиральска и неравнодушных горожан. Отдельной строчкой было отмечено, что одним из меценатов является почётный гражданин города Адмиральска – Юрий Алексеевич Раздольский.

Докурив сигарету, мужчина в пальто бросил окурок под ноги и достал телефон.

– Ну это уже наглость! – возмутилась дворничиха.

Оставив дедушку Гришу и его спутницу на скамейке, она подошла к курильщику и, сделав замечание за брошенный на плитку окурок, снова взяла в руки метлу и принялась старательно подметать возле постамента. Испугавшись разоблачения, мужчина поспешил ретироваться.

– Интересно: как простые люди их не боятся? – удивилась наблюдавшая за сценой Ника.

– А чего им бояться? – рассмеялся дедушка Гриша. – Они выполняют свою работу. Беда многих больших людей как раз и состоит в том, что таких маленьких людей они не замечают. Был большой начальник, ва-а-ажный такой, не подъедешь… Потом раз – и нет большого начальника. Власти меняются, низвергаются авторитеты, на место одних приходят другие. А вот такие простые люди продолжают работать на своих местах: наводить в городе чистоту, водить общественный транспорт, запускать тепло в дома горожан…

Мимо них прошла группа мужчин среднего возраста и несколько мужчин постарше. Все они здоровались с дедушкой Гришей. Было видно, что они его знают.

Сидя на лавочке со стаканчиком горячего чая и наблюдая, с каким уважением его приветствуют эти самые «маленькие люди», Ника догадывалась, что человек он непростой. Богатое воображение девушки даже нарисовало образ некоего градоначальника, который переодевался в рабочую одежду и выходил общаться с простыми работягами. Она бы даже заподозрила, что общается с мэром Адмиральска, если бы не знала того в лицо. Но предположила, что дедушка Гриша вполне может быть тайным советником молодого мэра. Ведь каким-то же образом удалось вчерашнему выпускнику Академии управления Леониду Колокольцеву без денег и связей выиграть выборы и занять этот пост. «Вот как раз благодаря таким «маленьким людям», – подумала Калинкова.

С ними поравнялась ещё одна группа заводчан. Один из рабочих обратился к старику и стал ему показывать фотографии на телефоне. Это были снимки вчерашнего сияния над городом.

Григорий поблагодарил Марию, отдав дань её таланту готовить самый вкусный и ароматный чай, и вместе с Никой и новыми попутчиками они двинулись дальше к заводу.

По аллейкам к проходной тянулись, словно речки, группки людей – работники завода. Там, за воротами, каждый из них приступит к своей повседневной работе – кто-то станет за станок, кто-то возьмётся за сварочный аппарат, а кто-то нависнет над чертежом и будет делать новые пометки, работая над проектом очередной баржи или крупнотоннажного судна.

Каждый день к заводу шла толпа его рабочих. Так продолжалось уже два века. Десятки поколений изо дня в день… Ника, рабочий день которой начинался значительно позже, поймала себя на мысли, что она никогда ранее не ощущала себя в центре этой толпы – толпы людей, идущих на смену. Она шла вместе с рабочими к проходной и ощущала себя их частью. Со стороны могло сложиться впечатление, что она тоже работник завода. Эта мысль вызвала у журналистки улыбку.

Дедушка Гриша тем временем показывал на разных людей и словно бы даже знакомил Калинкову с ними – называл их имена и должности: тот работает там-то, а этот там-то. Многих из них Калинкова не знала, хотя проблемами завода интересовалась искренне и, став журналистом, довольно часто о нём писала. И удивлялась ничем не приметному внешне дедушке Грише, который знал их всех поимённо и которые, что удивительно, знали его.

– А я на заводе кочегаром работаю. Я там столько жару поддаю – тебе и не снилось, – многозначительно произнёс он, словно знал, о чём она сейчас подумала.

Оглядевшись по сторонам, Ника вдруг заметила подозрительного человека в чёрной куртке, который шёл за ними. Вскоре журналистка увидела ещё двух людей, идущих с разных сторон аллеи. Ей стало не по себе.

Через пару мгновений к ним присоединились несколько женщин, которые тоже направлялись в сторону завода и явно были чем-то озадачены.

– А что случилось? Опять что-то снесли? – взволнованно спрашивала одна из работниц завода.

– Ой, да я сама в недоумении. Все на ушах, всех проверяют. Сейчас позвоню Петровичу, узнаю, – отвечала та, набирая кого-то по мобильному.

Этот же вопрос они адресовали компании заводчан, которые шли в обратную сторону – видимо, возвращались с ночной смены.

– Да чёрт его знает, – пожал плечами какой-то мужичок. – Вроде ничего пока не сносили. Но ночью сработало оборудование. Произошёл нештатный запуск.

– Ой, да тут всю ночь творилось невесть что. Охрана шмонала всю смену! По всем кабинетам рыскала!

– Зачем? – изобразил удивление дедушка Гриша.

– Искали диверсанта, который совершил запуск.

– Надо же. Прям диверсанта? – изумился дедок.

– Ну, для нового директора, запуск оборудования, стало быть, диверсия... Сначала думали, что это кто-то из заводских. И начали всех трясти. Завод стоял! Никто не мог работать! Отдельно прибрежную полосу проверяли. В цеха забегали. «Кто его укрыл?! Куда вы его спрятали?!» «Кого?!»

– Такое творилось! Мы уж подумали, повторение январских событий, – отвечала женщина из числа возвращавшихся со смены.

– Ой, ужас. Не напоминай, – махала рукой другая.

* * *

О событиях, которые с ужасом вспоминали работники завода, Калинкова знала. Первого января вся их редакция, как и редакции всех других изданий Адмиральска, была на ушах. Журналистам, которые, как и все нормальные люди, отмечали Новый год, пришлось срочно выводить себя из расслабленного праздничного состояния, а кто принимал спиртное – трезветь, потому что город сотрясли жуткие и нетипичные для первых дней наступившего года события.

Всё началось в мае минувшего года. Строительная корпорация «Сити-Индастриал» предложила городу крупный инвестиционный проект, в рамках которого обещала провести модернизацию всех трёх судостроительных заводов. На втором, где когда-то изготавливали авианесущие крейсера, предлагалось соорудить малотоннажную верфь для строительства яхт и катеров. Учитывая, что заказы на авианосцы после развала СССР завод не получал и стапеля простаивали десятилетиями никем не востребованные, его директор был не против такого предложения. Предприятие и так уже находилось на грани банкротства и было вынуждено отказаться от части своей территории, передав её под склады хранения зерна, строительства элеватора и перегрузочного терминала. Третий судостроительный завод в последнее время и вовсе строил баржи для перевозки зерна и овощей. Проект модернизации включал в себя оснащение его современными технологиями по строительству судов тех же типов, что тоже было для него неплохо.

Абсолютно по-другому обстояло дело с проектом модернизации Первого судостроительного завода. Он находился практически в центре города и был тесно связан с Адмиральским кораблестроительным университетом. Наличие такой мощной и взаимосвязанной научно-производственной базы, а также выгодное месторасположение и завода, и вуза, «вдохновило» инвесторов на предложение построить между ними современный технопарк.

Первым, кто обратил внимание на некоторые нестыковки, был чиновник из мэрии Иван Стешкин – в прошлом инженер-конструктор, а ныне начальник управления земельных ресурсов. На одном из заседаний, на котором обсуждался инвестиционный проект, он указал на размытую фразу, которая содержалась в проекте – «территория, прилегающая к АКУ». Стешкин попросил уточнить, о какой именно территории идёт речь, в чьей собственности она находится и каковы её границы. Когда участники заседания сравнили данные инвестпроекта с данными Генплана Адмиральска, стало понятно, что технопарк имеет более значительные размеры, чем проговаривалось изначально, и будет занимать не только территорию пустыря между заводом и университетом, как об этом заявляли представители фирмы-инвестора, но и часть территории завода, где располагаются заводские строения и полигон с университетским оборудованием. Стешкин предложил мэру пригласить на встречу директора Первого судостроительного завода Караваева, так как принятие таких решений без его участия невозможно.

Оказалось, что с Караваевым эти моменты никто не согласовывал, все подготовительные работы велись за его спиной. Под документами стояли подписи ректора АКУ Тобольского, который не возражал против сноса университетского оборудования и строений, и профессора АКУ Альберта Графченко, который уверял, что университетское оборудование уже устарело и ни производственной, ни научной ценности не представляет. Но был один существенный нюанс, который и представители инвестора, и руководство АКУ старательно обходили стороной: земля под этими сооружениями принадлежала не университету, а заводу, и распоряжаться ею ректор вуза никак не мог.

Мэр дал задание Стешкину как начальнику управления земельных ресурсов подыскать для технопарка подходящий участок за счёт земельного фонда Адмиральска. А инвесторам дал письменный ответ, что их проект невозможно реализовать на запрашиваемой территории и в ближайшее время им подготовят другой земельный участок.

А в сентябре, когда мэр Колокольцев был в отпуске, в Адмиральске анонсировали мероприятие с пафосным и многообещающим названием: «Инвестиционный форум: из прошлого – в будущее». К участию в нём были приглашены руководители предприятий всех форм собственности и видов деятельности – всем предлагалось озвучить проблематику своей сферы и подать заявку на получение инвестиций. Была у этого «форума» и часть, которая держалась в секрете и преподносилась участникам как некий сюрприз – торжественное подписание меморандума о сотрудничестве судостроительных заводов Адмиральска с компанией «Сити-Индастриал».

Под вспышки фотокамер своими подписями документ скрепили вице-мэр Владимир Крючков и руководитель строительной корпорации Стефан Зарев – молодой представительный брюнет европейской внешности с правильными чертами лица, который, казалось, сошёл с обложки журнала про влиятельных и успешных людей. Крючков нахваливал инвестиционный проект, говоря о том, какие возможности он откроет для города в будущем. А Стефан Зарев рассказывал о своём восхищении Илоном Маском, который с детства был его кумиром, и говорил о том, что так же, как и он, намерен реализовывать амбициозные проекты, которые будут «двигать человечество по пути прогресса».

Ещё до того, как документ подписали директора судостроительных заводов, для подписи был приглашён ректор Адмиральского кораблестроительного университета Олег Тобольский. Это выглядело странно, ведь о модернизации университета речь пока не шла. Он рассыпался комплиментами, сказал, что счастлив работать «в одной команде с этим молодым, прекрасным, перспективным человеком», имея ввиду Стефана Зарева, и что технопарк, который будет сооружён при содействии АКУ, наконец, прославит Адмиральск не только как город корабелов, но и как город технологий будущего, подобно Силиконовой долине в США.

После этого меморандум должны были подписать директора судостроительных заводов. Их речи были более скупы и лаконичны и сводились к тому, что они, безусловно, рады обещанным поставкам нового оборудования, и выразили надежды, что простаивать оно не будет – намекая на новые заказы и заключение выгодных для своих предприятий контрактов.

Когда очередь дошла до директора Первого судостроительного завода, он демонстративно закрыл папку с соглашением, так и не поставив под ним своей подписи. Зрители сначала это восприняли за шутку и некий фарс, кто-то даже рассмеялся и захлопал в ладоши – вероятно подумав, что сейчас Караваев разразится бравурной речью о том, что как, мол, можно не поставить свою подпись под таким перспективным проектом. Однако спустя несколько мгновений смех и аплодисменты стихли: стало понятно, что в своём нежелании подписывать этот документ Караваев был твёрд и шутить не собирался.

– Неужели вы считали, что в более торжественной обстановке и при большей публичности я выскажу иное мнение, чем то, которое озвучивал ранее, когда мы встречались с инвесторами за закрытыми дверями? – сказал он, обращаясь к организаторам форума. – Я же сказал, что проект, который вы предлагаете, я подписывать не буду, и говорил это вам ещё весной. А в него, судя по тексту меморандума, которые вы даёте мне на подпись, не внесено ни единой правки. Технопарк по-прежнему планируется построить на заводской территории, отчуждать которую вы не имеете права.

Караваев посмотрел в сторону ректора АКУ Тобольского.

– Олег Афанасьевич! Ведь на этой территории находится оборудование вашего университета. Причём там есть уникальные образцы. Что будет с ним? Пойдёт под снос?

– Вы правильно выразились – университета. Не завода и не ваше, – попытался осадить его вице-мэр Владимир Крючков, который был тогда мрачнее тучи. – И решение по нему в АКУ уже принято. О чём и свидетельствует подпись, которую поставил под инвестиционным проектом его ректор. Почему вас так волнует университетское оборудование?

– Потому что летом ко мне приходили представители университета с просьбой посодействовать в его восстановлении. Сейчас же, насколько я понимаю, это всё предлагается отправить под снос.

– Объясните, пожалуйста, всем присутствующим: почему вы расписываетесь за чужое оборудование? – с нервной улыбкой говорил Крючков, полагая, что Караваев не сможет дать на это аргументированный ответ.

– Потому что на него завод выделил государственные деньги. На ВОССТАНОВЛЕНИЕ, о чём и просили меня, как директора завода, два члена учёного совета – руководитель научно-исследовательской группы и ведущий инженер. Из их рассказов я понял, что на учёном совете данный вопрос не обсуждался.

– Это их внутреннее дело. Какое вы имеете к этому отношение? – Крючков ещё пытался улыбаться, но уже выходил из себя.

– Потому что речь идёт о территории НАШЕГО предприятия! Насколько мне известно, начальник управления земельных ресурсов предложил инвестору два альтернативных земельных участка. Но он по-прежнему настаивает на строительстве технопарка именно здесь, где находится уникальное университетское оборудование.

– Это «уникальное оборудование» уже давно прогнило и поросло ржавчиной!

Крючков демонстративно расхохотался, бросая озорные взгляды на всех присутствующих – видимо, в надежде на их поддержку. Но его смех утонул в общем недопонимании.

– Что же касается «решения ректора», – продолжал Караваев, – то такие решения Тобольский не имеет права принимать единолично, без учёта мнения учёного совета. И тем более игнорируя позицию нашего предприятия. Как директор Первого судостроительного завода от подписания данного Меморандума я отказываюсь! – закончил свою речь Караваев под гробовое молчание присутствующих.

Он взял свой портфель и под вспышки фотокамер направился к выходу из зала.

– Вы понимаете, что вы всех этим подставляете! – бросил ему вдогонку первый вице-мэр. – Вы предаёте свой завод, своих коллег, предаёте весь город! Из-за вашего позорного демарша другие заводы не смогут рассчитывать на получение инвестиций и переоборудование!!!

– Это почему же? – повернулся, дойдя до дверей, Семён Караваев. – Директора других заводов поставили свои подписи под соглашением. Ничто не мешает компании «Сити-Индастриал» приступить к их модернизации. Или весь инвестпроект был задуман только ради того, чтобы дать возможность этой фирме зайти на территорию именно НАШЕГО предприятия?

Последнюю фразу Караваев произнёс, скорее, как сарказм, а не как заявление. Но по резко изменившемуся лицу вице-мэра было видно, что он попал в точку.

А 18 декабря состоялась сессия городского совета, на которой депутаты должны были утвердить бюджет города на следующий год. Мэр с ещё несколькими чиновниками в это время был в командировке в Японии, где обсуждали вопрос предоставления Адмиральску кредита под строительство объездного моста, и провести эту сессию он планировал позже. О решении вице-мэра Крючкова перенести бюджетную сессию на более раннюю дату, мэр узнал уже по факту и был этим крайне недоволен, но поделать ничего уже не мог.

Однако срочность её проведения Крючков объяснил тем, что компания «Сити-Индастриал» предоставляет городу большие инвестиции для модернизации судостроительных заводов, и до 20 декабря горсовет должен принять решение об утверждении инвестпроекта и готовности принять эти средства на свой баланс.

На эту сессию был неожиданно вызван директор Первого судостроительного завода Семён Караваев. Ника помнила его ожесточённый спор с первым вице-мэром Владимиром Крючковым, который в отсутствие мэра Леонида Колокольцева вёл эту сессию. Он кричал:

– Город рискует лишиться масштабных инвестиций, которые нам предлагает международная строительная корпорация! Из-за самоуправства директора завода, который тормозит процесс! Вам деньги плывут прямо в руки, а вы так бездарно их прохлопываете!

– В данном случае деньги прохлопываете вы. За это время вы могли убедить инвестора рассмотреть альтернативные варианты с подходящей логистикой, – оппонировал Караваев.

– Двое ваших коллег всё подписали! Один только вы встали в позу!

– Потому что территорий других заводов, которые возглавляют мои коллеги, это не коснулось. А у нас хотят снести действующее оборудование, часть корпусов и распорядиться нашей землёй.

– Что сносить?! Чем распорядиться?! – бил кулаком об стол разъярённый вице-мэр. – Этим старьём – полусгнившим, полуразрушенным?!

– Ещё раз повторяю. Наличие технопарка на территории судостроительного завода не предусматривается.

– А эти ржавые конструкции и обугленные коробки – предусматриваются?! – неистовствовал Крючков.

Председатель бюджетной комиссии предложил принять проект решения за основу, дав пять дней на его доработку, так как в противном случае город рискует потерять инвестиции, которые помогли бы судостроительным заводам решить свои многолетние проблемы. Однако председатель комиссии по промышленности Наталья Кодыма, которая славилась своей поддержкой судостроительных заводов, заявила, что даже за основу такой проект решения быть принят не может, так как в самой своей сути содержит нарушение: не может город санкционировать строительство на земле, которая ему не принадлежит, ещё и брать на это деньги, так как в будущем это решение может быть обжаловано в суде. И предложила представителям инвестора разделить проект на составные части, выразив уверенность, что по Второму и Третьему судостроительным заводам сложностей не возникнет.

Однако Крючков, повысив голос, начал доказывать, что не могут депутаты, указывать инвестору, где и как ему тратить свои деньги. Из-за чего возникла перепалка уже с Кодымой, которая пыталась выяснить, почему инвестор заинтересован в строительстве технопарка именно на территории Первого судостроительного завода и почему были проигнорированы предложения земельного управления, в которых предлагались альтернативные участки.

На второй день сессии вице-мэр Владимир Крючков вынес на утверждение проект обращения депутатов Адмиральского городского совета к министру обороны Причерномории, в котором содержалась настоятельная просьба рассмотреть целесообразность пребывания Караваева в должности директора Первого судостроительного завода, учитывая его позицию, «вызывающую большое недоверие и возмущение у депутатов», а также указывающую на его «незаинтересованность в развитии и модернизации предприятия», что может привести к «невозможности выполнения предприятием государственных заказов в оборонной сфере в дальнейшем» и, как следствие, «ставит под угрозу обороноспособность страны». Принимать такое обращение депутаты отказались. А Кодыма потребовала «не приписывать депутатам того, чего они не говорили», после чего и вовсе выступила с предложением поставить на голосование вопрос о целесообразности пребывания Крючкова на посту вице-мэра.

Гневное письмо, тем не менее, всё же ушло в министерство, но за подписью лично вице-мэра Крючкова и пятерых депутатов из подконтрольной ему фракции.

А уже 29 декабря, через десять дней после скандальной сессии, в Министерстве вышло распоряжение об увольнении директора Адмиральского судостроительного завода №1 Семёна Караваева и назначении на эту должность некоего Анатолия Сердюкова. Что это за человек, на заводе никто не знал, с трудовым коллективом его кандидатуру не согласовывали. Добавил возмущения тот факт, что никакого отношения к судостроению он не имеет – работал в строительной отрасли, более того – имеет прямое отношение к компании «Сити-Индастриал» и участвовал в разработке проекта технопарка.

После распоряжения о снятии Семёна Караваева с должности директора, профсоюз Первого судостроительного завода, который возглавлял Николай Архипов, объявил забастовку, а делегация заводчан во главе с заместителем главы профсоюзного комитета Агатой Мичман отправилась в столицу и развернула перед зданием министерства палаточный лагерь, требуя отмены незаконных распоряжений.

С ними встретился заместитель министра обороны Причерномории. Выслушав заводчан, он согласился с их доводами, сказал, что решение о смене директора Адмиральского судостроительного завода №1, возможно, преждевременно, и пообещал, что пока утверждение кандидатуры Сердюкова не пройдёт все процедуры и согласования, выполнение распоряжения о его назначении будет поставлено на паузу.

Заводчане решили не расслабляться – и остались в столице «до победного конца». В протесте их поддержали многие другие профсоюзы и общественные организации. Каждый день под министерством проходили митинги, о которых писали столичные СМИ. Калинкова регулярно созванивалась с Агатой Мичман, беря у неё комментарии.

В Адмиральске же тем временем стали происходить странные вещи. 1 января по городу начали распространяться слухи, что на Первом судостроительном заводе творится что-то непонятное. Никто из тех, кто работал в новогоднюю ночь, со смены не вернулся. С теми же, кто ушёл на смену утром 1 января, пропала связь. Ни до первых, ни до вторых дозвониться было невозможно.

Обеспокоенные родственники начали звонить на завод. Часть номеров, до которых они всегда дозванивались, не отвечала. В приёмной директора вместо секретаря незнакомый голос – почему-то мужской – отвечал, что вскоре состоится представление нового директора, и по этому случаю на завод прибыл якобы сам министр. А отсутствие мобильной связи на территории предприятия объяснял мерами безопасности.

Информация о приезде целого министра тут же просочилась в СМИ и вызвала среди них оживление. Во-первых, о приезде таких высокопоставленных чиновников им обычно сообщают заранее, и такие мероприятия всегда освещаются. Здесь же оказывалось, что никого из журналистов не позвали и о приезде министра, который собирался представить новоназначенного директора, не сообщили, что выглядело довольно странно.

Во-вторых, зачем на заводе понадобилось включать «глушилки» мобильной связи? Если это действительно было сделано из соображений безопасности, то в связи с чем?

А в-третьих… Какое назначение? Заводчанам же пообещали, что пока не будут пройдены все процедуры, Сердюкова никто не назначит. Получается, их обманули?..

Громов тогда направил Калинкову к заводу, а сам позвонил Мичман. О том, что с рабочими пропала связь, она уже знала. Но о том, что на заводе представляют нового директора, ей ничего известно не было. Она тут же обратилась в министерство, но её уверили, что министр в столице, и никакой поездки в Адмиральск не планировал.

Было ясно, что кто-то врёт. Но кто?

Находившиеся в Адмиральске журналисты тут же потянулись к Первому судостроительному – выяснять, что же всё-таки происходит. Никаких фешенебельных машин, на каких обычно ездят первые лица государства, у проходной завода не было. Впрочем, они могли заехать и вовнутрь. Проходная завода была закрыта и зачем-то обложена с внутренней стороны мешками с песком. Но зачем? Чтобы никто не мог зайти? «Или выйти!» – мелькнула в голове Калинковой ещё более ужасная мысль.

Ника тогда залезла на забор, как делала уже неоднократно, и была потрясена увиденным: на заводе шла настоящая бойня. Люди в масках бегали с оружием по территории предприятия, а в рабочих, которые пытались им противодействовать, бросали взрывпакеты.

Через несколько минут на аллею, где находился этот лаз, подъехали сразу два экипажа полиции. Калинкову они тогда буквально стащили с забора, выясняя, с какой целью и для кого она снимает оборонное предприятие.

Дрожащими от волнения руками журналистка начала показывать им видео всего того, что она сняла на заводе – в надежде, что правоохранители как-то на это отреагируют. Однако те начали отбирать у неё фотокамеру, повторяя, как мантру, что это – стратегический объект и съёмка запрещена.

Её уже готовились упаковывать в машину и везти в райотдел. Но вдруг в их сторону, услышав крики Калинковой, начала бежать съёмочная группа отдела новостей телеканала «Фарватер» – худенькая журналистка с рыжей кудрявой головой – Юлия Алютина, и огромный, как богатырь, телеоператор Михаил Потапов. Он держал камеру на плече и снимал, как полицейские заталкивают их коллегу в машину, но та кричит и сопротивляется. Левой рукой Потапов оттолкнул двух полицейских, словно щенков, и встал между ними, заслоняя собой Веронику и продолжая вести съёмку.

Один из полицейских попытался распылить газовый баллончик, другой направил на Потапова табельное оружие. И тут с обратной стороны аллеи показалась ещё одна группа журналистов – скандально известный телеведущий Герман Галактионов со своим оператором Сергеем Комаровым. Тот тоже включил камеру и снимал уже, как полицейские наносят удары Потапову и пытаются вытащить из-за его спины кричащую Калинкову. Её закрывала маленькая и худенькая Алютина, которая, несмотря на свою комплекцию, обладала громким и пронзительным голосом, звонким, как полицейская сирена.

– Там людей убивают! – кричала она, указывая на высокую стену из ракушняка. – А вы сражаетесь с журналистами, которые пытаются это показать?!

Когда на забор заскочил Герман Галактионов с радиомикрофоном и начал вести репортаж уже оттуда, стало ясно, что задерживать Калинкову потеряло всякий смысл. Галактионов специализировался на развлекательных и политических телешоу, самым рейтинговым из которых была его авторская программа «Коридоры». В ней он освещал конфликты власти и жителей города, рассказывал о превышении полномочий правоохранителями и проводил журналистские расследования. Поняв, что оскандалились, полицейские поспешили ретироваться.

Очень скоро информация о том, что на заводе орудуют непонятные вооружённые лица, и что рабочие находятся у них в заложниках, появилась во всех адмиральских СМИ. Ника помнила, сколько раз и она, и другие журналисты пытались получить хоть какой-то комментарий от городского управления полиции и ДГБ. На все звонки и письма по электронной почте и в мессенджерах их просили «не поднимать панику» и «не поддаваться на провокации», а также обещали, что вся интересующая их информация будет «дана позже». Силовики уверяли, что ситуация под контролем, а если в действиях какой-то из сторон обнаружится нарушение законов, виновные обязательно будут привлечены к ответственности.

Ника тогда попросила своего крёстного – военкора Ярослава Пожарского – посодействовать, чтобы о силовом захвате завода в Адмиральске узнали и за границей. Он тогда при ней позвонил своему давнему другу – французскому журналисту Пьеру Маре, с которым когда-то работал, освещая военный конфликт на Балканах. От увиденных кадров, снятых Калинковой, Маре пришёл в ужас. Но сказал, что поскольку сейчас он находится в командировке на Ближнем Востоке, в Адмиральск вылетит его помощник, который уже не раз снимал для Маре кадры вооружённых конфликтов.

А через два дня информация о силовом захвате судостроительного завода в Адмиральске облетела все мировые СМИ. Иллюстрировались эти новости фотографиями известного французского информагентства “Nouvelles du monde”. На снимках было видно, как из заводского цеха группа людей в масках выводит женщин. Судя по лицам, они рыдали и молили о помощи. Из-за стен цехов и других производственных помещений поднимались столбы дыма. На некоторых кадрах была зафиксирована группа поджигателей в масках, которая обливала бензином помещение. Из его окон – с глазами, полными ужаса – выглядывали люди.

Но особенно шокировали снимки, на которых были зафиксированы тела погибших. Двое с повреждениями, характерными для падения с большой высоты. Несколько тел внутри одного из цехов со следами ожогов. Фото мёртвого мужчины в спецовке с логотипом первого судостроительного завода, которая была забрызгана кровью. Судя по всему, его забили насмерть.

В Адмиральске эти снимки возымели эффект разорвавшейся бомбы. Все улицы вокруг завода вмиг были обнесены заградительной лентой, на всех подъездах и подходах к нему были выставлены кордоны полиции. В некоторых местах им приходилось сдерживать натиск горожан, которые пытались с криками и слезами прорваться к заводу.

Скрывать состояние дел на заводе было уже невозможно – и чтобы снять накал страстей, руководители правоохранительных структур решили провести пресс-конференцию. Начальник Адмиральского городского управления полиции Данил Варфоломеевич Пастыка сообщил, что открыто уголовное дело по статье о массовых беспорядках. Однако всю ответственность за «массовые беспорядки» он переложил на бастующих рабочих, которые отказывались выполнять приказы руководства, а в новогоднюю ночь и вовсе «устроили саботаж», начав выяснять отношения с охраной. Когда их призвали к порядку и потребовали разойтись по рабочим местам, они закрылись в цехах и стали выводить из строя оборудование. В слесарном цехе и вовсе подожгли складское помещение, в котором хранились заготовки из ДСП, а когда пламя разгорелось, не смогли выбраться наружу. Помощь им оказать не успели, поскольку они закрылись изнутри. В результате пятеро рабочих сгорели заживо, ещё двое задохнулись продуктами горения.

Также, по словам Пастыки, несколько рабочих распивали спиртные напитки и между ними возникла перепалка, в ходе которой они насмерть забили своего коллегу, а после продолжили выяснять отношения на крыше уже между собой. В результате один столкнул другого с крыши и не удержался сам.

На вопрос главреда «Баррикад» Александра Громова, действительно ли за эти дни им не поступило ни одного заявления о происходящем на заводе, начальник городского управления полиции был вынужден признаться, что в ночь на 1 января им звонил «гражданин Караваев». На место прибыл наряд полиции, взял пояснения у представителей охраны. А вот заявителя на месте они не обнаружили и связаться с ним не смогли. Охрана же объяснила, что посторонние лица на предприятии замечены не были. Беспорядки на заводе действительно происходили, но со стороны рабочих, которые саботировали работу предприятия. Инцидент с поджогом слесарного цеха они прокомментировали так: «Сами себя сожгли»…

* * *

– А тебя я, между прочим, тоже здесь тогда видел. Как ты снимала завод, а легавые стаскивали тебя едва ли не за ноги… – прервал дедушка Гриша воспоминания журналистки. – Я ещё тогда обратил на тебя внимание. Все тогда утёрли нос и чего-то ждали. Одна ты пыталась что-то выяснить. Ты и ещё пара-тройка твоих коллег.

Когда они подходили к проходной, перед ними проехала ещё одна машина. Но шли они такой большой компанией работяг, что никто из этих странных людей подойти к ним близко не решился.

Тем временем к потоку рабочих стали примешиваться отдельные фигуры в чёрном.

– Вот смотри, сколько их ходит, – показал рукой старик. – И все из конторы. Эти по гражданке, но тоже оттуда. Прям десятки! Как мухи на говно слетелись.

– А вы что, их всех знаете?

– Тех, кто постарше, знаю. Но они хоть маскироваться умели: в упор будешь смотреть – не поймёшь! А эти, молодые… Погляди на них – все на одно лицо. У меня уже глаз на них намётан. Я их сразу отличаю.

– А как? Если человек ничем себя не выдаёт, как можно понять, что он – из этих? – полушёпотом спрашивала Ника, предчувствуя, что в будущем ей эта информация пригодится.

– Ну у тебя же, когда ты видишь собаку, не возникает сомнений, что это – собака. Так и я этих гэбнявых за версту чую. Ходят в одинаковой одежде, у всех одинаковый взгляд, одинаковые повадки. Даже внешность одинаковая… Вот в наше время государственная безопасность – это было целое искусство! За тобой могли так следить, что ты и не заметишь! Маскировка была на высшем уровне! Талант и навык там требовался не меньше, чем у актёра, каскадёра и режиссёра-постановщика в одном лице! Внедрялись в группировки, добывали позывные, места расположения, другую ценную информацию прямо под носом у объектов наблюдения. Преступники с толку сбивались, кто же их сдал. А их накрывали внедренцы у них же в тылу! А сейчас что? Ведут себя нагло, бросаются на людей. Тьфу! И всё у них прям чёрное. И одежда, и машины. Наверное, чтобы боялись. И душонка за всем этим тоже чернючая. Ибо порядочный человек, со светлой душой, так бы себя не вёл. Да и на службу эту сейчас такой человек не пошёл бы. А пойдёт – там его быстро перекрасят. Будет такой же чёрный. – Старик говорил достаточно громко, так что идущие за ними люди вполне могли его слышать. – Да что я тебе рассказываю? Сама же видела.

У людей, на которых указал Григорий, вид действительно был особый – чёрные пиджачки, у некоторых зачем-то солнцезащитные очки, хотя утреннее солнце светило не так ярко. Ника предположила, что они их надевают, когда выходят к скоплению людей, чтобы их было трудно узнать. Однако даже по этим внешним атрибутам нетрудно было догадаться о профессиональной принадлежности этих «людей в чёрном», как их, по аналогии с персонажами известного фильма, называли простые люди. И выглядели они так же, как и те двое, которые подсаживались к ней в трамвае, а затем пытались её оттуда выволочь.

Кто-то из них пристально смотрел по сторонам, спрятав руки в карманы брюк. Кто-то держал возле уха мобильный, кому-то докладывая или что-то уточняя. Но в целом выглядели они практически одинаково. Даже взгляд у них был один и тот же – пристальный и зловещий, как у хищника, высматривающего добычу.

И один из этих взглядов сейчас был устремлён прямо на неё. Ника испугалась. Ей показалось, что человек, который неотрывно на неё смотрел, даже знал, кто она. Не спуская с неё глаз, этот человек подошёл к другому сотруднику, который говорил кому-то что-то по мобильному – и теперь на неё был устремлён и его взгляд тоже.

– А как ты считаешь, почему они прицепились именно к тебе? – спросил старик, цепко поглядывая на следящих за ними людей. – Почему ты стала объектом их пристального внимания? Ты же вроде как законопослушный, добропорядочный гражданин. Не шпион, не провокатор. Что в тебе такого, что они не побоялись тебя, на глазах у меня, водителя трамвая и других посторонних, так настырно вытаскивать из вагона, блокируя при этом движение транспорта? Ведь сработали они сегодня очень грязно. Что их заставило на это пойти? Я же должен понимать, за кого я вступился? Что в тебе такого? Чем ты им можешь быть так интересна?

– Ну… Я не знаю… – пожала плечами журналистка.

– Да всё ты знаешь, – посмотрел на неё с прищуром старик. – Ты же от чего-то сбежала? Не просто же села в трамвай, явно не понимая, куда тебе ехать. Ты пыталась именно скрыться. От них. Вот я и пытаюсь у тебя выяснить, чем ты вызвала у гэбнявых такой интерес. Раз убежала, значит чего-то боялась. Предполагала, что тебя ищут. За что они тебя могли искать?

Ника молчала, растерянно глядя на деда.

– Вижу, тайны ты хранить умеешь. Это хорошо. Но чтобы ты сама себя не корила, давай я тебе подскажу. Ты на заводе вчера была?

– Я – на заводе?..

– Ну была ведь. И на кран лазила, и сияние над вышкой снимала.

Старик говорил так, словно лично был свидетелем их вчерашней вылазки на завод.

– Снимала, – сдалась под его натиском Ника.

– И не только сияние, но и человека, который выбегал из операторской и пытался скрыться.

– Да, – сказала Ника, уже догадываясь (и даже надеясь), что этот дедушка может быть связан либо с доцентом Столяровым, либо с Агатой Мичман.

– Так вот. Ты тут давеча за всех переживала – то за меня, то за водителя. А главного не учла. У человека, которого ты сняла на видео, могут быть большие проблемы. Похлеще, чем у тебя и чем у нас с Вадиком. Вот за кого действительно стоит переживать.

– А вы его знаете?

– Скорее догадываюсь, откуда ноги могут расти, – вдумчиво произнёс старик. – Как ты думаешь, если бы это оборудование действительно снесли, кому больше всего было бы обидно?

– Ну, вам, заводчанам, – предположила Ника. – Университету. Это же всё-таки их оборудование.

– Ты в корень зри, – ухмылялся старик.

Ника пожала плечами, а старик продолжил:

– Представь: ты художник, ты пишешь картину. Такую красивую, замечательную. А какие-то уроды её хотят порвать, растоптать, выбросить на помойку. Кому от этого будет обиднее всего?

– Мне, как художнику.

– А применительно к той установке, что на вышке? Её ведь делал не художник.

– Вы хотите сказать, изобретателю? – сказала Ника и сама опешила от своего предположения.

Дед рассмеялся и похлопал её по плечу.

– Изобретателю уже никак не будет. Он мёртв. Но ход мыслей у тебя правильный.

– А как изобретателю может быть обидно, если он умер? – неуверенно задала уточняющий вопрос Ника, предположив, что дед намеренно ведёт её к какому-то умозаключению.

– А если картина не дописана? – всё так же улыбаясь и щурясь спросил старик.

– Получается, тому, кто её дописал?

– Или дописывает, – поправил Григорий.

– Теперь понятно, зачем ему этот запуск был нужен, – предположила Ника. – Хотел доказать, что оборудование рабочее и что демонтировать его нельзя…

– Поступок, конечно, рисковый, чреват последствиями. Но чтобы ты понимала: то, что он устроил на вышке, он сделал скорее от большого отчаяния, чем от небольшого ума. Теперь снести это оборудование будет сложнее, – лукаво улыбаясь и щуря глазом, говорил Григорий.

– Так а что за оборудование-то находится на той вышке?

Рот деда растянулся в улыбке, словно она сказала то, что он хотел от неё услышать.

– Ты что-нибудь знаешь о загоризонтной системе лазерного поражения «Северное Сияние»?

Ника отрицательно покачала головой.

– Ну ещё бы, информация секретная и оборудование тоже. В Советском Союзе за разглашение о таком и сесть можно было.

– Вы хотите сказать, что оборудование, которое установлено на вышке, и есть то самое «Северное Сияние»?

– Браво! – Старик захлопал в ладоши. – А теперь хочешь, дам тебе дельный совет? Ты бы это видео, которое вчера наснимала, куда-то спрятала и не светила им. Если действительно за судьбу завода ратуешь, а не сенсации ищешь.

– Так если это было видно не только на заводе… и если его снимали другие люди, как рассказывала тётя Маша… – заволновалась Ника.

– Другие люди снимали свечение. Но ты же не только его сняла, верно? – Дедушка её не осуждал. – Само сияние ни о чём не говорит. Это может быть всё что угодно – начиная от подсветки и заканчивая сильнейшими магнитными бурями, которые способствовали тому, что это явление дошло и до наших широт. А ты снимала человека. И по твоему видео его можно опознать. Идентифицировать, говоря на их языке.

Ника снова огляделась по сторонам. Ей показалось, что чёрные люди начали окружать их с дедушкой уже со всех сторон, и это кольцо постепенно сжималось.

– Так что их целью была не столько ты, сколько видео, которое содержалось у тебя на телефоне, – подытожил Григорий. – Потому что их камеры, установленные на заводе, каким-то образом не сработали, и видеофиксации запуска оборудования, как и того, кто это сделал, у них нет. Вот за твоей записью они и гоняются. Так что постарайся сделать всё, чтобы это видео к ним не попало.

И тут до Ники стало доходить, зачем Агата удалила эти файлы с её телефона.

А тем временем люди чёрном уже направились в её сторону, не спуская с журналистки взгляда. Внутри у Ники всё похолодело. Её лицо стало совсем бледным, и только синяк на левой части лица выделялся огромным багровым пятном.

И вдруг Калинкова увидела, как по аллейке, на которой она стояла, со стороны проходной завода движется микроавтобус «Рено Трафик» с символикой телеканала «Фарватер», и в него практически на ходу запрыгивает с камерой на штативе оператор. Подняться ему помогла журналистка с рыжими кудрявыми волосами – это были те самые Михаил Потапов и Юлия Алютина, которые в январе помогли ей отбиться от «легавых», как называл их дедушка Гриша.

Старик в фуфайке подошёл к дороге и взмахнул рукой, останавливая микроавтобус телевизионщиков.

– Ребята, вы сейчас не в центр едете?

– В центр. А что?

– Девчонку эту знаете?

– Конечно.

– Подвезите её до работы. А то она травмировалась, бедненькая...

Подвезти коллегу из «Баррикад» труда для них не составляло, тем более что редакция находилась недалеко от завода, практически по пути.

Когда она уже села на задний ряд, оказавшись рядом с Алютиной, глаза у той расширились.

– Боже, Ника, что с тобой случилось? – спросила телевизионщица, глядя на лицо коллеги. – Откуда у тебя такой синяк?

– Упала, – сухо ответила та, не желая озвучивать обстоятельства своего падения.

– А что ты здесь делаешь? У тебя же гематома на голове! Это Громов тебя в таком состоянии сюда отправил?

– Нет. Он не знает.

– Как это не знает? Ты что, ему ничего не сказала? – Голос Алютиной приобрёл оттенок возмущения.

– О том, что я здесь, не сказала.

– Ника! Об этом говорят в первую очередь! – негодующим тоном принялась наставлять молодую коллегу Алютина. – Если ты ударилась, травмировалась, это совершенно нормально – поставить в известность начальника, что ты работать не можешь! Это же не просто какая-то прихоть! Ну представь – приходишь на интервью, а у тебя такой вид!

Тут с переднего сиденья повернулся оператор Потапов.

– Да при чём тут вид? Работать как она будет? Даже если она замажет этот бланш тональным кремом и его не будет не видно. А если она вдруг плюхнется во время этого интервью? Если ей станет плохо – солнце пригреет, душно станет в помещении… Это серьёзные вещи! С этим шутить нельзя!

Ника посмотрела на себя в зеркале заднего вида и ужаснулась – синяк расплылся по левой стороне лица, и если бы это был конец октября, а не начало марта, ей можно было бы выходить на Хэллоуин без всякого макияжа.

В этом зеркале она увидела и другую, более тревожную для себя картину. За ними ехал автомобиль. Чёрный.

– Это что ещё за хвост? – опасливо поинтересовался водитель.

– ДГБ. Номеров, что ли, не видишь? – недовольно пробурчал Потапов, оглядываясь назад с переднего пассажирского сиденья.

– Нахрена? Нас же осматривали при входе на завод, – тут же снедовольничала Алютина.

– Может, остановиться? Спросить, что им нужно? – постарался проявить гражданскую сознательность водитель.

– Не надо. Поехали, – буркнул, махнув рукой, оператор. – А то сейчас начнётся: покажите, что вы наснимали… То удалите, а это в эфир не давайте… Они это любят. Пусть идут нахер. Они и так уже отличились возле Второго судостроительного. Блюстители порядка херовы.

– А… что возле Второго судостроительного? – осторожно поинтересовалась Ника.

– Поставили машину на рельсах, – ответил оператор, всё так же недовольно оглядываясь назад. – Трамвай её снёс. А перед этим какого-то деда избили.

– Прямо в трамвае. Представляешь? – звонким голоском добавила Алютина. – На глазах у десятков людей.

– Туда поехали Галактионов с Комаровым. Так что смотри вечером «Коридоры». Как дэгэбисты трамвай изнутри раскурочили и напали на водителя и пассажира.

Потапов достал свою камеру и высунул её в окно, которое перед этим открыл – начал снимать машину со спецномерами, преследующую их микроавтобус. Автомобиль ДГБ практически сразу же оторвался. Или сидящие в нём передумали за ними ехать, или поехали по другой улице.

Нике было беспокойно. Она догадывалась, что едут, скорее всего, за ней. И если бы не телевизионщики, выехать с территории завода самой ей бы, наверное, уже и не дали. И подсобил ей в этом тот самый дедушка Гриша. Который перед этим помог ей вырваться из цепких лап дэгэбистов.

Ника пришла к выводу, что этот неприглядного вида старик в рабочей фуфайке был чересчур осведомлён. Вещи, о которых он говорил, могут быть известны людям, имеющим допуск к такой информации. Предположить, что простой кочегар обладает такими знаниями, ей было сложно. Или он не только кочегар? Или не кочегар вовсе!

Возможно, когда-то этот старик имел дело с тем самым оборудованием, про которое ей рассказывал, а сейчас на пенсии и работает кочегаром. Калинкова даже загорелась идеей спросить об этом дедушке Грише у Агаты. Ведь если его знают другие рабочие, она, глава профсоюза, уж не может не знать.

* * *

Телеоператор Потапов проводил Калинкову до двери редакции «Баррикад». Они поднялась на второй этаж. Попрощавшись с Потаповым, Ника закрыла дверь с внутренней стороны. Она знала, что если придут свои, то откроют ключом, а посетителей в такую рань ещё нет.

Ника включила компьютер. После слов дедушки Гриши ей было тревожно, ведь инцидент на заводе снимала не только она, но и Артур! Причём не на телефон, как Ника, а на профессиональную фотокамеру! Журналистка очень волновалась за парня на вышке, и, вспомнив свой ночной сон, загорелась желанием удалить с сайта снимки и видео, по которым парня можно было опознать, пока до него не добрались сотрудники ДГБ.

Однако, пролистав новостную ленту, она увидела только материал о незаконном сносе заводских корпусов, написанный, судя по стилю, их главным редактором. Репортаж получился скандальным, собрал едва ли не рекордное количество просмотров, сотни возмущённых комментариев и десятки репостов. Но ни про вышку, ни про несанкционированный запуск оборудования в нём ничего не было. Более того – ни одного снимка вышки в репортаже Ника не увидела, хотя Артур её снимал активно, и ради более выгодных кадров даже лез на кран.

Получается, что эту информацию либо вообще не ставили на сайт, либо потом удалили. Отдавая дань дальновидности и принципиальности своего главреда, Ника остановилась на первой версии. Предположение о том, что оборудование на вышке действительно могло быть секретным, находило очередное подтверждение.

Калинкова стала забивать в поисковик запрос «Северное сияние». На экране появились ссылки на различные сайты и ряд красивых фотоснимков с небом, охваченным разноцветным заревом. Ника для себя отметила, что это невероятно похоже на то, что она видела с Артуром, находясь вчера вечером рядом с вышкой. И ещё больше похоже на то, что она видела во сне. Зайдя на пару сайтов, она увидела пояснения, что такое северное сияние, как это явление происходит. Но это было не то, что она искала.

Тогда к словосочетанию в поисковом запросе она добавила слова «установка», «загоризонтная система» и «оборудование». Поисковик её вывел на какой-то старый – старше, чем она сама – сайт «Наследие СССР». Он был выполнен на старой разметке, в которой публиковались статьи во всемирной паутине ещё в 90-х и начале 2000-х. Фотографии были свёрстаны вместе с текстовыми блоками, их невозможно было увеличить при нажатии курсором. Речь на сайте шла об уникальных достижениях СССР, в том числе и в военной сфере, которым в мире нет аналогов. На одной из вкладок она обнаружила фразу, которую слышала слово в слово от дедушки Гриши, – «Загоризонтная система лазерного поражения «Северное Сияние».

«Единственный такой аппарат был построен в Адмиральске в 1989 году», – говорилось на сайте. В материале было несколько старых, обесцвеченных фотографий, на которых Ника узнала ту самую вышку, и несколько фото самого оборудования в процессе его монтажа.

Было также несколько фото учёных, которые работали над этой установкой. Один групповой снимок – в лучших традициях того времени: инженеры стояли на фоне той самой вышки. На других фото они работали над отдельными её элементами – кто-то сидел за пультом, кто-то стоял с указкой рядом с чертежами, обсуждая что-то с коллегами. Ника начала разглядывать лица на фото. На одной из фотографий она узнала молодую Агату Мичман – в прошлом инженера-конструктора, а ныне председателя профсоюза Первого судостроительного завода. Одного из мужчин, но уже постаревшего, она неоднократно видела в мэрии. Это был начальник управления земельных ресурсов Иван Стешкин, в прошлом тоже инженер-конструктор. На фото он был значительно моложе (ведь прошло почти сорок лет), но черты лица узнавались. Других журналистка не знала.

Наконец, Ника дошла до фотографии, где трое участников были подписаны. Инженеры Иван Стешкин и Агата Мичман, а также руководитель конструкторской группы Милош Лучич. Ника начала искать информацию о руководителе группы, вбив в поиск его имя и фамилию. Поисковик направил её на ряд сербских сайтов. На одной из публикаций она увидела фотографию этого же черноволосого изобретателя с улыбчивым лицом, так похожего на молодого Николу Теслу, только без усов. Под фотографией значилась надпись: «Рођен двадесет седмог јуна хиљаду деветсто седамдесет. Умро је шести априла хиљаду деветсто деведесет девете». Сербского языка Ника не знала, но онлайн-переводчик дал ей понять, что это дата рождения и дата смерти – 27 июня 1970 года и 6 апреля 1999 года соответственно.

Очередная ссылка вывела её на сайт Адмиральского кораблестроительного университета. Ника обрадовалась, найдя наконец информацию на родном языке. На сайте АКУ говорилось, что Милош Лучич с 1987 по 1999 год работал в АКУ и возглавлял научную группу, которая в числе прочего занималась «лазерными системами, необходимыми для исследования космического пространства и очистке околоземной орбиты от космического мусора».

Ника удивилась такой странной трактовке на официальном сайте ведущего технического вуза страны, но вспомнила, что в тот момент ЗСЛП «Северное Сияние» было засекречено. Уникальное оборудование, которое разрабатывалось для поражения целей за горизонтом, было замаскировано под такое, целью которого стоит очистка орбитального пространства. Вдумавшись во фразу глубже, Ника поняла, что авторы публикации и не соврали. Ведь если речь шла про вражеские спутники космической разведки, которые летали над территорией Советского Союза, они вполне подходили под определение орбитального мусора.

В том же материале было написано, что эта установка располагалась на вышке на территории Первого судостроительного завода, потом планировалось, что она будет установлена на специально подготовленное судно «для лучшей мобильности и маневренности». Для этого Адмиральским кораблестроительным университетом совместно с КБ «Ингульское» был разработан проект научно-исследовательского судна «Юрий Гагарин», который включал в себя выполнение поставленных задач. На нём и должна была находиться ЗСЛП «Северное Сияние». Всё это было проиллюстрировано эскизными проектами и фотографиями. Ника всматривалась в каждый снимок, пытаясь выхватить важное, заметить детали.

С одной из фотографий на неё смотрел всё тот же изобретатель – Милош Лучич. Здесь он был совсем молодой, чуть старше её самой. На лоб падали отросшие чёрные волосы. Его лицо с заострённым подбородком было обращено к ней, а губы слегка приоткрыты, будто он что-то намеревался сказать. Но больше всего Нику поразили глаза. Цвета глубокого космоса с мерцающими в нём синими вспышками. Зрачки как два чёрных зеркала. Ника смотрела и не могла оторваться от этого взгляда. Он проникал в её душу, словно изобретатель пытался мысленно что-то донести именно ей, чтобы она увидела то, что видит он.

Ника закрыла глаза. Образы из фотографий словно ожили, представая в её мыслях кадрами старой кинохроники.

Милош Лучич стоит в лаборатории за кульманом с карандашом и дорабатывает чертёж. Молодой аккуратного вида парень в очках, вероятно его студент или помощник, смотрит на чертёж не отрывая глаз.

Пультовая. Перед ним странная панель с прозрачными кнопками и рычагами. Как только он передвигает рычаг, кнопка загорается определённым цветом. Движение рычагов меняет яркость и цвет кнопки. Заходит изящная и грациозная женщина с волнистыми рыжими волосами ниже лопаток. Приветствует его по имени. Надевает белый халат, закалывает свои шикарные волосы, поднимается к аппаратуре и начинает вместе с ним вращать рычаги.

Конструктор возле вышки на заводе. К нему подходит высокий представительный мужчина с мягким лицом и очень сосредоточенными глазами. Его светло-русые волосы чуть тронуты сединой. Они оба в тёплых защитных куртках. Перед ними металлическая лестница, ведущая на ту самую вышку. Они лезут вверх. Высокий мужчина открывает операторскую и они заходят внутрь, садятся за пульты, включают мониторы, запускают оборудование. Ника видит удивительный луч. Пространство над ней начинает сиять уже знакомым и таким манящим светом…

Тем временем на лестнице, ведущей на второй этаж, послышались шаги. Кто-то подошёл к входной двери редакции и несколько раз дёрнул за ручку. Нику словно окатило холодной водой.

Послышались мужские голоса. Ника хотела подойти поближе, чтобы услышать, о чём говорят, но не смогла даже двинуться с места, продолжая сидеть в оцепенении. Журналистка очень боялась услышать своё имя и фамилию, и приказ срочно открыть дверь и впустить сотрудников органов. Боялась, что дверь начнут проламывать с той стороны, как до этого проламывали кабину трамвая. Хотелось отсюда срочно убежать. Но куда? Сковавший её страх разливался холодом по телу, кисти рук немели как на морозе, дрожали засохшие губы. И только глаза продолжали охватывать окружающее пространство, а уши – прислушиваться к доносящимся из коридора звукам.

С монитора на неё смотрел всё тот же изобретатель. Они словно встретились глазами, и Ника в отчаянии одними губами прошептала: «Защити меня…»

Тот, кто находился за дверью, дёрнул ещё несколько раз. Возле двери послышались ещё чьи-то шаги. Недовольный женский голос и что-то отвечающие мужские голоса. И опять звук шагов. Теперь уже по лестнице вниз. Но выходить Ника не торопилась.

Собравшись с силами, Калинкова наконец встала со своего места и, подойдя к двери, закрыла её на ещё один, верхний замок. Она отошла от входа, но возвращаться на своё рабочее место уже не стала. Взяв один из редакционных ноутбуков, вошла в дальнюю комнату, где находились рабочие места Алексея Ярова и Никиты Железнова, и закрыла ещё и эту дверь изнутри.

Открыв всё тот же сайт «Наследие СССР», она продолжила чтение.

«В конце 1970-х правительство поставило перед советскими инженерами задачу: максимально обезопасить наше государство от внешней угрозы. Тогда же началась космическая гонка и гонка вооружений. Наши были первыми в космосе, но столкнулись с проблемой проникновения на воздушную часть СССР спутников-разведчиков враждебных к нам государств, которые, летая над нашей большой страной, вели спутниковую съёмку секретных объектов и предприятий, военных баз, морских и аэропортов, электростанций и объектов критической инфраструктуры. Нужно было разработать сверхмощную и в то же время мобильную систему для поражения целей на орбите. К этому проекту подключились лучшие умы Советского Союза. И такую установку удалось создать. В единой связке над ней работали инженеры-конструкторы Адмиральского судостроительного завода № 1 и Адмиральского кораблестроительного университета. Первая такая модель должна была быть установлена на военном корабле, отвечающем за охрану не только морских границ нашего государства, но и воздушно-космического пространства над ним. Корабль начали возводить семимильными шагами, строили и оборудовали его по последнему слову техники. В это время оборудование было установлено на специально сооружённой для этого вышке. Находится она по ту сторону реки», – говорилось в статье.

Ника ещё раз вспомнила свой сон с лучом, уничтожающим спутник. «Вот что оно такое, оказывается», – произнесла она про себя.

Вдруг кто-то начал проворачивать ключ в замочной скважине. Ника замерла. Она сидела, стараясь не шелохнуться. Она пыталась продолжить чтение, но уже не могла ни на чём сосредоточиться, кроме того, что могло происходить за дверью. Ника шарахалась от всякого звука, но успокаивала себя тем, что это могут быть клиенты банка или салона красоты, расположенных на том же этаже, что и редакция. Но учитывая, что в такое время свою работу эти учреждения ещё не начинали, звуки за дверью казались ей подозрительными и внушали страх. Кто может быть в пустом здании? Когда она заходила в редакцию, на этаже не было ни души. У Ники уже начиналась паника.

Руками, дрожащими от нервного напряжения, Ника отложила ноутбук. Начала осматривать комнату, словно ища в ней что-то, чем можно защищаться. На столе стоял электрочайник, наполовину наполненный водой. А у дальней стены отражала утренний свет, льющийся из окна, старая советская гитара. Увидев на столе заточенный карандаш, Ника засунула его в рукав своей куртки.

«Эх, дедушка Гриша, как жаль, что вас нет рядом», – с отчаянием подумала она.

По комнате редакции тем временем уже послышались шаги и чьи-то голоса, почему-то женские. Раздался звук постукивания каблучков на туфельках и звук включения кофе-машины, которая стояла на столе справа от входа в редакцию.

Ника медленно распахнула дверь комнаты, в которой находилась, и посмотрела на человека, стоящего у кофейного автомата. Это была её коллега – журналистка «Баррикад» Анжела Байкова.

– Ника? Ты в своём уме? Ты чё уборщицу не пускаешь? – спросила та, повернувшись на звук открывшейся двери.

– Какую уборщицу? – в недоумении спросила Ника.

– Нашу уборщицу, Ника! Я поднимаюсь и вижу её стоящей у двери. Она говорит, что здесь закрыто на ещё один замок, ключа от которого у неё нет. Если бы у меня не оказалось ключа от второго замка, я бы тоже не зашла. Вот это ты даёшь, подруга. Ты чего так забаррикадировалась?

– Да просто… я одна в редакции.

– Я тоже бываю одна в редакции. Но я же не закрываюсь, – пожала плечами Анжела.

Байкова ходила по кабинету со стаканчиком латте, собирая принадлежности, необходимые для работы. Она подошла к Нике поближе и осмотрела с разных сторон её бледное лицо и гематому вокруг левого глаза.

– Да-а-а. Видок, конечно, у тебя паскудненький. Ну, раз на ногах стоишь, значит тело целое. Ты сядь, не стой. Тебе в таком состоянии вообще лежать полагается. Артур вчера как наговорил в наш чат, что с вами произошло на заводе – я была в шоке. А когда Громов написал, что тебя увезли в больницу, то вообще в осадок выпала.

В коридоре послышался голос уборщицы. Она принесла ведро с водой и швабру с тряпкой.

– Анжелочка, спасибо тебе большое. Даже не знаю, что бы я без тебя делала. Какая ты умничка – с утра уже на работе.

– Тёть Даша, не томите душу. Если б не это ЧП, я б не раньше, чем через час пришла.

– О, Никочка, здравствуй, родненькая? Как ты, детка? – заулыбалась уборщица. – Мне Анжела как сказала, что с тобой вчера случилось, у меня аж сердце в пятки ушло. Это ж надо, а? Вот беда-то…

Но ответить ей что-либо сил у Ники не оказалось. Она думала о другом: какое ЧП имела в виду Анжела?

– Ник, ты представляешь? Сейчас тебе кое-что покажу.

Анжела сделала большой глоток из стакана и взяла свою сумку. Она достала из неё фотоаппарат и подошла с ним к Нике, показывая снимки.

– Видала такое, а? Посмотри на номера! Это ДГБ! – с восторгом говорила Анжела.

На снимках был солидный чёрный автомобиль с разбитой и вдавленной вовнутрь водительской дверью, стоящий у трамвайных рельс.

– Они ещё хотели снять их, чтобы скрыть, кому автомобиль принадлежит. Так появились какие-то мужики в железнодорожных спецовках, которые не дали им этого сделать. Говорят, там целая потасовка была. Я как в нашей медиатусовке об этом прочитала, так сразу вызвала такси и мигом туда. Новость быстренько с мобилки поставила, сейчас отдельный репортаж напишу. А недавно туда Кодыма приехала. Образовался целый митинг. Такой крутой комментарий дала! «Те, кто должны обеспечивать соблюдение закона, сами же его и нарушили». Хочу это в заголовок вынести. А дэгэбэшники пытались ещё и запретить нам снимать. Следственные действия, мол, проводят. Какие нахрен следственные действия?! Вы машину на рельсах оставили, заблокировали путь трамваю! Говорят, шпионку какую-то задерживали, и с ней был какой-то пожилой подельник.

– Шпионку? – с опаской переспросила Ника.

– Ага! – с задором ответила Байкова, отпив из стакана латте. – Не знаю, где они в мирное время шпионов находят. Понятно же, что отговорка. А один из них ещё и спрашивает: «Где там ваша Калинкова? Навестить её хотели». «Как где? В больнице». «Её там нет». «А я по чём знаю?» Я ещё подумала, что зубы заговаривают. Но теперь, видя тебя здесь, понимаю, что насчёт отсутствия тебя в больнице он не врал. Хотя зачем ты им понадобилась, ума не приложу. Видать, вылазка ваша вчерашняя на завод вызвала у них раздражение. Так что готовься, они и сюда могут заявиться.

– А тут уже крутились двое, прямо у вашего офиса, – сказала тётя Даша.

– Когда? – удивилась Байкова.

– Минут десять назад. Я в салоне красоты убиралась. Выхожу, а там какие-то мужики. Один стоит, телефон возле уха держит. Второй ручку туда-сюда дёргает. Я спрашиваю: «Вы к кому?» «А мы в редакцию». «Здесь никого ещё нет. Они с девяти приходят». «Как это нет? Мы знаем, что есть». «Как вы можете знать, что есть, если дверь заперта?» Они ещё такие наглые, говорят: «У вас ключ от этого помещения есть?» Я говорю: «Есть. Но я вам не открою». «Это почему же?» «Потому что вы посторонние люди. Я вас не знаю и в помещение пускать не собираюсь». И предупредила: «Уходите отсюда. Иначе я сейчас буду звонить хозяину помещения». Они после этого развернулись и ушли.

Анжела застыла на месте и вдумчиво посмотрела на Нику.

– Да уж. Начудили вы вчера… Думаю, надо сказать об этом Громову, – добавила она и потянулась за мобильным.

В коридоре снова раздались шаги и послышался рингтон мобильного телефона. Сидящие в редакции девушки насторожились и дёрнулись, когда звуки раздались прямо у них под дверью и когда эта самая дверь открылась. Однако тут же перевели дыхание: вошедшим оказался их главный редактор Александр Громов. Он сбросил вызов, который делала ему на телефон Анжела, и с осуждением посмотрел на Нику.

– В чём дело, Ника? Ты на койке должна лежать, под присмотром врачей. Какого рожна ты сюда приехала? – отчитывал главный редактор.

Поведением своей сотрудницы он был крайне недоволен.

– Александр Васильевич, ну не ругайте девочку, – нерешительно начала заступаться за Нику чуткая уборщица. – Характер у неё бойкий, неусидчивый. А в больнице сами знаете какая скукотища. Она у вас такая молодчинка! Даже в таком состоянии на работу приехала.

– А на заводе перед этим в таком состоянии что она делала, не расскажете? – обратился к ней главный редактор. – Или вы это ещё не обсуждали?

– На заводе? – с недоумением посмотрела на Нику Анжела.

– Я выхожу из дома к парковке. Поеду-ка, думаю, ко Второму судостроительному, «порадуюсь» за наших дэгэбистов. Думал, больше, чем они, сегодня меня уже никто не «обрадует», – начать рассказывать Громов. – Только выезжаю со двора – звонит Алютина. «Саша, у меня к тебе есть маленький деликатный разговор. Я, конечно, понимаю, что это не моё дело. Но когда ты Нику отправлял на завод, ты видел, в каком она состоянии?» Я ей сперва не поверил! «На завод? Когда?» «Сегодня, Саш, сегодня! Она с таким вот бланшем пришла на завод снимать рабочих и брать у них комментарии… Я понимаю, что она у тебя трудяжка и готова вкалывать в любое время суток и при любой погоде. Быть может, она и тебе не решилась сказать, что с ней случилось. Но коль уже она постеснялась отпроситься с работы, позволь тогда это сделать мне. Отпусти её домой. Работать в таком состоянии ей точно не стоит. И с ней поговори! Нельзя так себя ухайдокивать». Я ещё, дурак, спрашиваю: «Ты уверена, что видела именно Нику?» «Как я могу быть не уверена, если мы её довезли до редакции?» – Громов подошёл к Калинковой поближе. – Ника, как это понимать? После того, что с вами произошло вчера на заводе, ты додумалась ещё раз туда заявиться? Ты знаешь, что там сейчас происходит?

– Уже знаю, – виновато говорила Ника, но глаз от главреда не прятала.

– Прекрасно! «Уже знаю». Тебя вообще там быть не должно! Там сейчас полный швах, работа предприятия парализована! Там ДГБ, из Министерства обороны за ночь уже примчались – разбираются, что произошло. И ты после вчерашнего, зная, в какой переплёт вы с Артуром попали, додумалась сегодня туда пойти! Ты понимаешь, что ты засветилась? ЗАЧЕМ?

– Александр Васильевич, это получилось случайно, – попыталась оправдаться Ника.

– Как это – случайно? Как из городской больницы можно «случайно» оказаться на заводе? Может быть, в больнице тоже произошёл какой-то «несанкционированный запуск» – и ты телепортировалась обратно на завод?.. Ты даже на ногах не стоишь, тебе лежать надо. А ты ещё бродишь по городу, внимание к себе привлекаешь.

– Александр Васильевич, тут произошёл ряд серьёзных эксцессов…

Но договорить Нике Громов не дал.

– Серьёзные эксцессы мы будем обсуждать у меня в кабинете, – прервал он её. – А ты, Анжела, не трать время. Делай репортаж о приезде Кодымы. Обязательно позвони в электротранс, возьми и у них комментарий. И молодец, что утром так оперативно сработала. Отрабатывай теперь эту тему по максимуму. Бери комментарии у всех, у кого только можно, вплоть до мнений отдельных депутатов и общественных деятелей. Вечером зайдёшь ко мне за премией.

Разомлев от похвалы начальника, Анжела гордо воссела за компьютер и начала старательно набирать текст, просматривая сгружённые на компьютер видео. Тем временем Громов завёл Калинкову в свой кабинет и говорил с ней уже наедине.

– Во-первых, как оказалось, ту запись, которую я делала вчера на заводе, Мичман удалила с моего телефона.

– Да, я знаю. Она приезжала ко мне вчера ночью, говорила, что немного похозяйничала в твоём телефоне – убрала одну очень опасную запись, и сделала это в целях безопасности, в том числе и твоей. Надеюсь, теперь ты уже понимаешь, насколько всё серьёзно?

– Уже понимаю, – ответила Ника.

Она рассказала ему о разговоре со странным и уж очень осведомлённым дедом, с которым спонтанно познакомилась в трамвайном вагоне, и об оборудовании, размещённом на вышке, запуск которого они вчера с Артуром умудрились заснять.

– Значит, загоризонтная система лазерного поражения, – вдумчиво произнёс главред после её рассказа. – Теперь понятно, почему они и «Гагарина» собирались на слом отправить, и вышку эту с оборудованием снести.

– И ещё, Александр Васильевич. Как я поняла, вы уже в курсе того, что произошло сегодня с трамваем и машиной дэгэбистов у Второго судостроительного…

– Ха! Тут уже весь город в курсе!

– Анжела привезла оттуда очень хорошие фотографии. Но… думаю, вас это заинтересует не меньше. Вот что удалось заснять лично мне.

Ника протянула недоумевающему главреду свой смартфон, где как раз была уже открыта запись потасовки в вагоне трамвая. Запись велась из кабины водителя, в которую вламывались двое людей в чёрном, им противодействовал какой-то дед в ватной фуфайке, на которого те двое безжалостно замахиваются. Водитель в микрофон просит зачинщиков драки покинуть вагон, но те не унимаются. После этого трамвай отъезжает назад, набирает скорость. Камера меняет ракурс, смещается на смотровое окно, за которым всё быстрее начинают мелькать расположенные сбоку от трамвайных путей дома частного сектора. Затем в объектив попадает чёрная машина, стоящая на рельсах. Трамвай в неё врезается и сносит в сторону, издавая характерный треск.

От увиденного глаза у Громова расширились.

– Ты была свидетелем? Ты это всё снимала?

– Не просто свидетелем, а причиной, – сразу же призналась Калинкова. – Перед этим они пытались силой вывести меня из вагона. Если бы не этот дед, меня бы здесь уже не было.

После этого Ника рассказала всё с самого начала – как она проснулась в больнице от звонка неизвестного, который спрашивал, как у неё оказалось видео с запуском оборудования на вышке; как услышала странный разговор по телефону с поста дежурной медсестры, у которой спрашивали про Калинкову и требовали отдать её кому-то в распоряжение; как видела чёрный автомобиль, подъехавший в самую рань к главному корпусу больницы, из которого вышли двое людей в чёрном.

– Теперь я понимаю, почему ты оттуда сбежала, – покачал головой Громов и перебросил записи с Никиного телефона себе. – Не понимаю только, почему не позвонила сразу мне.

– Не хотела вас беспокоить.

– Ага. Ещё скажи «по такому поводу», – без особой радости усмехнулся Громов.

Вдруг его телефон разразился громогласной мелодией. Звонила Агата Мичман.

– Саша! У нас тут в университете такое! Приехали из ДГБ, забрали нашего доцента, Столярова, с которым я вчера была на сессии, и всю его научную группу! А теперь проводят обыски в его лаборатории и на наших кафедрах!..

Глава 5. Записи конструктора

ом

Ректор Адмиральского кораблестроительного университета Семён Караваев сидел в своём кабинете за столом и перебирал визитки местных адвокатов. Напротив стояла Агата Мичман, сжимая в одной руке пачку сигарет, а в другой – мобильный телефон.

– Вот ответь мне на вопрос: почему ты ничего не сделал? – принялась Агата сыпать обвинениями. – Как ты мог допустить, чтобы эти сволочи, находясь в твоём кабинете, через твоего секретаря вызывали всех по одному? Ты ведь мог не дать их номеров!

– И что? – Караваев смотрел на коллегу, пребывая в состоянии напряжения и беспомощности. – Думаешь, они бы не пробили их по своим каналам?

– Но ты мог предупредить их! И тогда Столяров и другие работники лаборатории шли хотя бы зная, зачем они сюда идут и к кому! Могли бы как-то договориться между собой, выработать общую позицию! Откуда им было знать, что встреча с ректором обернётся встречей с ДГБ, обыском и допросами?

– Как бы я предупредил их, Агата?! Как?! – Караваев резко поднялся из-за стола, обрушив стопку визиток, лежащую на его лакированной поверхности. – Думаешь, меня кто-то предупреждал об их приходе?! Они заявились внезапно, и контролировали каждый мой шаг!

Агата закурила и продолжила в гневе ходить по кабинету. Караваев мог бы возражать ей и дальше, доказывая, что от него в сложившейся ситуации ничего не зависело. Но, во-первых, спорить с ней и что-то доказывать у него не было ни сил, ни желания, да и сам этот спор не имел никакого смысла. А во-вторых, он понимал, что отчасти Агата права. В конце концов, телефон у него никто не отбирал. Возможности предупредить своих коллег у него на самом деле были. И будь он чуть проворнее и сообразительнее, он мог бы написать в преподавательский чат, отправить работникам лаборатории групповое сообщение. Даже если бы дэгэбисты об этом прознали, или кто-то бы им доложил, в чём бы они его обвинили? Состава преступления или правонарушения в этом нет.

Ответ, почему он не повёл себя так, как, возможно, поступила бы Агата, был до удивления прост и ужасен. Вошёл в ступор. Спасовал. Не додумался.

– Всё как тогда! На судостроительном! – не унималась женщина, стряхивая сигаретный пепел на ворсистый ректорский ковёр.

– Приди в себя и возьми пепельницу! – не выдержал Караваев.

– За коврик свой переживаешь?! – выкрикнула Агата, швырнув в его сторону недокуренную сигарету. – Это главное, что тебя сейчас волнует?!

От возмущения Агата начала задыхаться и направилась в сторону выхода из кабинета.

– И зачем я только время своё на тебя трачу?! Пойду хоть наших поддержу. А ты иди за тряпкой, вытирай свой драгоценный коврик! Хотя зачем тебе тряпка?! Ты же сам как тряпка! Что тогда в январе, что сейчас!

– Январским погромом меня попрекаешь?! А ты что, своими глазами видела? Рядом стояла? Тебя там вообще не было! – бросил вслед горячую реплику ректор.

В ответ на его слова Агата хлопнула дверью так, что зашатались и чуть не упали повешенные над ней настенные часы.

Откуда у этой привлекательной и внешне хрупкой женщины такая дерзость и скандальный характер? Хотя он отдавал должное Агате: её смелости и решительности мог бы позавидовать любой крепкий мужик. Вот и сейчас она шла в разъярённую пасть к дэгэбистам, чтобы поддержать своих. Быть может, именно этих качеств ему сейчас и не хватало.

* * *

После звонка Агаты Громов упаковал в чехол видеокамеру, схватил свою барсетку с журналистским удостоверением и ключами от машины и спешно направился к выходу из редакции. Калинковой он дал поручение сидеть в кабинете и до его приезда никуда не выходить.

Открыв дверь редакции, он едва не столкнулся с какой-то женщиной. Это была молодая, лет тридцати, стройная брюнетка с аккуратно уложенным каре. Причёска выглядела настолько идеальной, словно она только что вышла из парикмахерской. Громов даже предположил, что у неё на голове парик. Синяя, как у стюардессы, форма не сходилась на груди и казалось, что одна из пуговиц вот-вот вырвется.

Гостья попыталась протиснуться через пространство между плечом Громова и косяком двери сначала с одной стороны, потом с другой, однако главред ей такой возможности не дал.

– Почему вы меня не пускаете? – с наигранным кокетством проговорила она.

– Наверное, потому что вы не работник нашей редакции, – тут же нашёлся с ответом Громов. – И прежде чем впускать сюда постороннего, я должен хотя бы знать, кто он.

Столь строгий, хоть и вежливый, ответ подействовал на визитёршу отрезвляюще.

– Так я не посторонняя. Я ваша коллега, – сказала та, и что-то похожее на улыбку всё же промелькнуло на её лице, на котором почему-то было слишком много пудры.

– Что-то я вас не припомню, – не меняя тона говорил Громов, всё так же стоя в дверях. – Какое СМИ вы представляете?

– Ой, как у вас всё серьёзно. Сразу видно: солидное издание, – сказала она заискивающим тоном, но вместо улыбки рот исказила гримаса. – А вы Александр Васильевич Громов?

– Собственной персоной. Чем я могу быть вам полезен?

Лицо этой загадочной брюнетки он припоминал, но к журналистике – той, в которой работал Громов и его подчинённые – отношения эта особа явно не имела.

Визитёрша неуверенно заулыбалась и стала переминаться с ноги на ногу. При этом она настырно заглядывала через плечи главреда в помещение редакции, словно что-то в нём выискивала взглядом. Или кого-то.

– Да, собственно, я не к вам… Мне хотелось бы поговорить… с Вероникой Калинковой. Она сейчас здесь?

– Как кто вы собрались с ней говорить? И по какому поводу? – всё тем же строгим тоном допытывался Громов.

– Я из отдела по связям с общественностью. Хотела бы обсудить с Вероникой один щекотливый момент…

Эти странные недомолвки Громову не понравились. Он сразу почуял неладное.

Главреда «Баррикад» раздражало, когда сотрудники различных пресс-служб обращались к журналистам как к коллегам. Тем более странно и нелепо это было слышать от данной особы, которая пришла к «коллегам» в форме, очень похожей на ту, которую носят сотрудники правоохранительных органов.

– Отдел по связям с общественностью, стало быть, не один. Какую структуру вы представляете? – Голос Громова стал более требовательным. – Полностью назовите ваше имя и должность. Не надо сюда вламываться и устраивать игру в угадайки.

– О, сразу чувствуется профессионал. Хватка, умение добывать нужные сведения… – неискренне улыбалась женщина в синем костюме.

– И как профессионал, пытающийся у вас добыть нужные сведения, я ещё раз повторяю свой вопрос. Кто вы и по какому вопросу намерены говорить с моей подчинённой.

– Ладно, будем считать, вы меня раскусили, – нервозно засмеялась визитёрша, закусив на мгновение губку. – Я из департамента государственной безопасности. Артамонова Бэлла Викторовна. Старший специалист отдела по связям с общественностью.

– Вот с этого и надо было начинать. А не с того, что вы «коллега». Только странно, что мне пришлось вас «раскусывать», если вы пришли сюда как официальное лицо. Теперь ответьте, пожалуйста, на вторую часть моего вопроса.

– Ваша журналистка стала участницей… точнее, свидетельницей… одного инцидента… очень нехорошего…

– Если это то, о чём я думаю, то разбирательством этого инцидента занимается полиция и прокуратура. И давать свои показания – как свидетель, а возможно и как потерпевшая – Калинкова будет им, а не вам. Если же вы хотите дать по этому поводу ваш официальный комментарий, вы можете предоставить его мне. Как «коллега коллеге».

– У меня есть конфиденциальный и очень деликатный разговор конкретно к Калинковой, – настаивала визитёрша. – Хотела бы задать ей несколько важных вопросов.

– Важные вопросы вы будете задавать ей только после вручения повестки.

– Но вы же должны понимать, что это наложит на неё определённые обязательства. Я думала, мы просто побеседуем.

– Как коллега с коллегой? – вновь язвительно заметил главред «Баррикад». Однако обмениваться с этой женщиной колкостями удовольствия ему не доставляло.

– Наоборот, мы не хотели её обременять никакими официальными вызовами. Мы же понимаем, что она пострадала, выполняя журналистское задание, и понимаем, что после полученной травмы она может быть не в том состоянии…

Громов пристально посмотрел на визитёршу. То, как она сейчас проговорилась, эта леди, похоже, не поняла.

– Так «не хотели обременять» и так «понимали» её состояние, что силой выволакивали её из трамвая? – с вызовом спросил Громов, вспоминая видео, которое полчаса назад показала ему Калинкова. – И не потому ли, что с ней не справились двое ваших коллег мужского пола (заметьте: ваших, не моих!) сюда уже направили женщину, то есть вас?

Дама в синем растерялась. То, что Громову может быть известно о стычке Калинковой с дэгэбистами, она, возможно, и предполагала. Но не учла того, что он может заявить об этом в открытую, ещё и в форме претензии. Похоже, виновным ни себя, ни свою журналистку он не считал. К такому повороту Бэлла точно была не готова.

– Исходя из этого, я имею все основания не доверять сотрудникам вашей структуры и сомневаться в ваших благих намерениях. Поэтому и требую любые разговоры с моей подчинённой проводить только по факту вручённой повестки, где будет указано, по какому делу вы намерены с ней общаться и каков её процессуальный статус. И только в присутствии адвоката, которого я найду для неё сам. И заранее вас предупреждаю, что любые попытки выйти с ней на контакт, не ставя об этом в известность меня, я буду расценивать как давление.

– Подождите! Но к чему адвокат, к чему все эти сложности? Мы хотели с ней побеседовать, чтобы как раз… сгладить некоторые острые углы.

– Так беседа – дело добровольное, – развёл руками Громов. – А общаться с вами после сегодняшнего она вряд ли захочет. Считайте, что вы ей не интересны как собеседники.

Не считая нужным заморачиваться, Громов закрыл дверь редакции на ключ прямо перед носом у «коллеги» из ДГБ.

– Пойдёмте, я вас провожу. – Он обхватил рукой брюнетку за плечи и повёл её к выходу.

Столь не джентльменское поведение было для Громова не характерно. Однако размениваться на манеры и этикет с дэгэбистами, после того, что они устроили сегодня утром с Калинковой, он не собирался. И общаться с ними с позиции своей правоты считал вполне уместным.

Громов вдруг подумал, как удачно всё-таки совпало. Приди эта особа на минуту раньше, она наверняка бы начала рыскать по редакции, не слушая вопросов Байковой, и зашла бы к нему в кабинет, где как раз он сидел с Калинковой. А если бы её визит пришёлся на минуту позже, она вошла бы в кабинет, где сидела Ника и где бы уже не было Громова, который ещё хоть как-то мог её защитить, и «деликатный разговор», который она с ней планировала, проходил бы уже в застенках ДГБ.

Приблизившись к машине и проследив, чтобы незваная гостья не стала подниматься в помещение редакции снова, он набрал Байкову.

– Девочки, я вас закрыл. До моего приезда из редакции не выходить. Никаких посетителей не запускать. Ни по каким просьбам и звонкам никуда не отлучаться. Если будут звонить и спрашивать Нику, пусть связываются со мной. А всем нашим в общий чат напишите, чтобы открывали двери своим ключом и закрывали с внутренней стороны.

Закончив разговор, Громов сел в свой фольксваген и направился в АКУ.

* * *

Дэгэбисты повели Столярова и его команду в лабораторию, где снова сверились со списками. В помещении уже находилось шесть человек в форме, с лицами настолько холодными, словно были выточены из камня. С ними присутствовали две девушки, по возрасту и внешнему виду напоминающие студенток. Но они явно были не из АКУ. Их лиц Столяров не припоминал. Капитан Егоров представил их как понятых. Их фамилий доцент не запомнил, да и интересовали они его мало. Интересовало, что будет дальше.

Дэгэбисты попросили работников лаборатории предъявить свои мобильные телефоны для осмотра. Немного нервничая, доцент достал из кармана чёрный смартфон – тот самый, что дал ему Никола перед походом к ректору.

– Да-а-а. Негусто, – промямлил Егоров, зайдя в мессенджеры и, по-видимому, ничего в них не обнаружив.

Этот факт не особо его и напряг. Видимо, с таким они сталкивались часто, и уже привыкли к тому, что многие их «клиенты», совершая не совсем законные действия и предполагая, что за ними придут, «подчищают» компрометирующие переписки.

– Самокуров! – окликнул Егоров высокого щуплого паренька, очень похожего на тех, которые в годы юности Столярова выходили под утро из компьютерных залов после бурной и насыщенной «ночной смены». – Необходимо восстановить все имеющиеся переписки и журнал звонков. Никола Радич, теперь ваш.

Никола предоставил смартфон с треснувшим экраном, которого раньше у своего подопечного Столяров не видел. Галерея изобиловала фотографиями АКУ, видами Адмиральска, серии фотографий какой-то компании, играющей в боулинг, фото симпатичных девчонок, сидящих в аудитории и посылающих воздушные поцелуи фотографу, фото его соседа по комнате, в обнимку с невысокой девушкой в комбинезоне. В телефонной книге были фамилии преподавателей с номерами их мобильных телефонов, телефоны кафедр.

В мессенджере Николы всё оказалось намного увлекательнее.

– Господин Столяров, кажется, это по вашему предмету. – Егоров не мог скрыть садистской ухмылки. – Это ваш совместный со студентом бизнес? Или он этим занимался в одиночку?

Он продемонстрировал доценту экран смартфона. Сотни переписок с различными абонентами, более тысячи сообщений, которые можно было разделить на две группы. Одни начинались со слов: «Помоги решить…» и дальше содержали прикреплённое фото контрольной или лабораторной работы. Вторыми были просьбы написать курсовые. Просящие указывали тему работы и срок, до которого она должна быть готова.

Увидев эти переписки, Столяров посмотрел на своего подопечного с такой яростью и злостью, что, как показалось Николе, если бы не присутствие сотрудников ДГБ, доцент врезал бы ему снова.

– Я бы на вашем месте брал процент, – бросил добивающую доцента фразу Егоров.

Парень перевёл взгляд на довольного дэгэбиста.

– Капитан Егоров, это и есть цель вашего прихода? – с ухмылкой произнёс он. – Нашли то, что искали?

– Не переживай. Найдём, – холодно ответил дэгэбист и посмотрел на часы. – Где Блохина?

– Уже ведут, – ответил кто-то из его коллег.

При упоминании этой фамилии Столярова аж передёрнуло. К его научной группе женщина отношения не имела. Хотя с какой целью её сюда пригласили, доцент догадывался. Эта женщина работала на кафедре лаборанткой. Она обладала скверным характером и отталкивающей внешностью. Возможно, одно проистекало из другого.

Двери открылись – и в сопровождении ещё двух сотрудников ДГБ в лабораторию, сгорбившись, вошла женщина неопределённого возраста. Эта лаборантка, худая и сутулая, в круглых очках с толстыми линзами, неровно подкрашенными губами и заплетёнными в жиденькую косичку засаленными волосами, всегда вызывала у Столярова неприятное впечатление, граничащее с брезгливостью.

– Блохина Клара Ивановна, старший лаборант кафедры дистанционной электроники? – спросил капитан Егоров, сверяя данные.

На ней была надета та же бордовая вязаная кофта, которую она носила ещё со времён студенчества Столярова. И дело было не в низкой зарплате лаборанта и невозможности купить новые вещи. И даже не в том, что эта кофта была дорога ей как память. Женщине было полностью наплевать на то, как она выглядит и в чём одета. Как говорила про неё Агата: «Если бы Кларочка любила себя так же, как сплетни, она была бы ничуть не хуже любой из нас».

Долгое время женщина носила прозвище «Блоха», студенты прозвали её ещё более колоритно – «Мандавошка». И не столько из-за фамилии, сколько из-за того, что в поисках «шпор», в наличии которых она могла заподозрить кого угодно, она лезла студентам чуть ли не «во все дыры». Уменьшительно-ласкательное «Кларочка» она получила от остряка-второкурсника, которого прямо на экзамене заставила раздеться, говоря о том, что у него на животе написана шпаргалка, а когда парень отказался, начала его раздевать сама.

– О, Кларочка! Да-да, ещё! Ты так горяча, моя малышка, – театрально стонал и ёрничал парень под улюлюканье аудитории.

На том экзамене каждый получил своё: лаборантка – новое прозвище, а студент – направление на пересдачу.

Кларочка ненавидела практически весь имеющийся в вузе женский пол, начиная от юных студенток и молодых преподавательниц, заканчивая женщинами элегантного возраста, такими как Агата. Но больше всего она ненавидела жену Столярова – Наталью.

Двери снова открылись – и сотрудники органов втащили внутрь светловолосую девушку в элегантном костюме с юбкой ниже колен и приталенным жакетом, из-под которого выглядывала белоснежная ажурная блуза. Её причёска была немного растрёпана, а лицо взволнованным.

– А вот и вишенка на торте! – торжественно произнёс дэгэбист. – Столярова Наталья Геннадьевна, младший преподаватель.

Девушка прошла и стала рядом с мужем. Её огромные глаза наполнились страхом и теперь казались ещё больше.

Сердце в груди Столярова забилось сильнее. Зачем дэгэбистам понадобилась его жена? Неужто они собираются использовать её как рычаг давления на него лично. Он посмотрел на супругу. Наташа выглядела напряжённой и растерянной. В противовес ей, Кларочка, находясь в одном помещении с сотрудниками органов, не выглядела испуганной или подавленной. Столяров бросил взгляд на её лицо. Когда они встретились глазами, доценту даже показалось, что он видит на губах лаборантки улыбку удовлетворения.

Столяров помнил, как желчная лаборантка пыталась строить его будущей жене мелкие козни и пакости, когда та была ещё студенткой. Первокурсница Наташа Румянцева была одной из самых обаятельных девушек на потоке. Широко распахнутые тёмно-серые глаза смотрели на мир чистым, как у ребёнка, взглядом, а искренняя улыбка, озаряющая её лицо, делала его черты очень милыми. Натуральная блондинка от природы с очень густыми волосами, она постоянно экспериментировала. Красила пряди в яркие необычные оттенки, меняла причёски, то обрезая волосы под каре, то, наоборот, отращивая до пояса. Что бы она ни сделала, смотрелось практически идеально на её волосах, что, возможно, и стало причиной зависти и ненависти Кларочки, жидкая косичка которой походила на облезлый мышиный хвостик. А ещё Наташа обладала изящной фигурой и при этом довольно рельефным бюстом, который казался ещё больше из-за декольтированных блузок и платьев, которые девушка обожала носить. За это регулярно получала взбучки от Столярова, который советовал ей сменить специальность, а, впрочем, и вуз.

Всё поменялось в один момент – на экзамене, который принимал он лично. Присутствовавшая во время него Кларочка под предлогом того, что девушка прячет шпаргалку, выставила Наташу в центр аудитории, на всеобщее обозрение, и начала демонстративно рыться в её вещах, выкладывая на стол косметику, кремы и прочее содержимое дамской сумочки. Этого лаборантке показалось мало, и она начала расстёгивать Наташе блузу, чтобы проверить лифчик, уверяя, что свои шпаргалки студентка прячет именно там. Тогда он, Столяров, это жёстко пресёк, высказав женщине в глаза всё, что он думает о ней и её методах. Именно тогда доцент нажил себе врага в лице токсичной лаборантки, а Наташка настолько очаровалась строгим и непрошибаемым преподом, что на следующий день после экзамена нашла доцента в лаборатории и стала напрашиваться к нему ассистенткой. От этой идеи Столяров был не в восторге, но и сразу отвечать отказом не стал. Для начала доцент решил узнать, зачем это нужно студентке.

– Румянцева, поверь, я не нуждаюсь в дополнительных ассистентах. У меня каждый человек на своём месте и выполняет свою работу.

– Я просто хочу быть полезной, – развела руками девушка и на её щеках проступил лёгкий румянец.

Глядя на её лицо доцент улыбнулся, подумав о том, как же иногда фамилия может соответствовать человеку. Но быстро стёр улыбку с лица.

– Если ты действительно хочешь быть мне полезной, для начала смени гардероб, – съязвил Столяров, пренебрежительно глядя на внушительных размеров декольте, из-под которого выглядывали округлые формы, едва прикрытые полупрозрачными оборками. – Чтобы не отвлекать своими рюшками сотрудников лаборатории от работы.

– Я исправлюсь. – Девушка густо раскраснелась и сложила руки крест-накрест на груди, как будто пытаясь закрыть свои прелести.

– Заранее предупреждаю, чтобы на серьёзную работу ты не рассчитывала, поскольку толку от тебя как от учёного будет мало.

Столяров снова окинул недовольным взглядом её внешний вид. Девушка совсем сконфузилась. Она чувствовала себя настолько неуютно, будто стояла перед доцентом практически голая.

– Но помощь мне действительно нужна. Я буду не против, если ты изъявишь желание подметать, мыть полы, протирать пыль на полках и стеллажах, так как уборщица сюда заходит редко.

На удивление доцента, который ожидал, что после этих слов Наташка развернётся и хлопнет от обиды дверью, девушка кивнула и спросила, где ей взять необходимые для работы предметы. Теперь каждый день заходящего в лабораторию Столярова встречали выметенные полы, чистые столы и натёртые до блеска стеклянные поверхности.

«Ну и пусть ходит, – размышлял доцент. – Месяц-другой помается, поймёт, какой мудак Столяров, и перестанет здесь околачиваться».

Но Наташка ходить не перестала. Она изменилась. Соблазнительных нарядов, щекочущих воображение, которые были неизменной частью её гардероба, девушка теперь не носила. А ещё, к шоку для окружающих и радости Кларочки, она перестала ходить с распущенными волосами, завязывая их в тугой хвостик или заплетая косу.

Вначале Столярову казалось, что она это делает из благодарности, а когда понял, что студентка в него втюрилась, попытался её отвадить. Один раз он серьёзно поговорил с ней, объяснив про разницу в возрасте, социальном статусе и подчеркнув, что у него крайне неуживчивый характер. Но это не сработало. Студентка развела руками и сказала, что ни на что не рассчитывает. Ей просто приятно находиться в лаборатории, в его обществе, и она старается помогать, как может.

Столяров всё понимал и даже в чём-то её жалел. Но чем больше он пытался её отвадить, чем грубее и резче с ней обращался, тем сильнее Наташка к нему привязывалась. В конце концов, он на это махнул рукой.

«Ничего страшного. Пятый курс закончит, диплом напишет и отвалится, – успокаивал себя Столяров. – Не будет же она сюда как на работу каждый день ходить».

Внезапно от этой мысли ему стало грустно. С чего бы это? И почему он так часто о ней стал думать? Неужто сам привязался к этой девчонке?

В лаборатории после выполнения порученных ей обязанностей девушка садилась за дальний стол в уголке и тихо там что-то рисовала и чертила, периодически поглядывая на стол, за которым трудился он. Вначале Столярову казалось, что она просто ищет повод быть рядом. Подольше находиться в его лаборатории и смотреть на него, и что-то там калякать для отвода глаз.

Но когда доцент подошёл, чтобы рассмотреть, чем занимается его студентка, он был удивлён. Девушка рисовала опору с разветвлённой верхней частью. От основания и по всей длине шла обмотка из медной проволоки, а сверху, судя по чертежу, находились несколько разрядников, похожие на ветви.

– Что это ты тут за качер-дерево рисуешь? – полушутя, по-доброму, спросил Столяров.

– А, это? – заулыбалась Наташка. – Это я озонатор для комнатных цветов пытаюсь придумать. Обычные озонаторы устроены так, что озон вырабатывается в больших количествах и повреждает растения, проникая в отверстия листьев и окисляя растительную ткань. Я пытаюсь сделать таким образом, чтобы концентрация вырабатываемого озона не доходила до того уровня, когда это причинит вред живым организмам. Чтобы это было не вреднее, чем вдыхаемый нами озон во время грозы.

Столяров передёрнул плечами и вгляделся в эскизный чертёж. Всё это было несколько наивно, но Столяров сделал скидку на то, что Румянцева – первокурсница, и для неё это довольно высокий уровень.

– Что ж, вынужден признать, что я ошибался. Если ты уже на первом курсе решила пересмотреть конструкцию обычного озонатора и создать свою собственную, с конкретным практическим применением, у тебя есть перспективы в науке. Считай, что ты выдержала испытательный срок, и с завтрашнего дня будем конкретно заниматься твоим озонатором. Не всё ж тебе полы мести да тряпкой махать. Поди надоело уже.

– Что вы, Игорь Иванович. Всё равно этим надо кому-то заниматься. Вы не переживайте, я так маме помогаю с детства на её работе, так что занятие для меня самая что ни на есть привычное.

– А кем же работает твоя мама?

– Она цветочница. Видели небольшой павильон «Хризантема» на цветочном рынке возле ЗАГСа? Там и прошло моё детство.

Наташка посмотрела куда-то вверх, как будто рассматривая на потолке образы прошлого.

– Знаете, как здорово? Сидишь на ступеньках, распаковываешь коробки с цветами, а там проходят невесты в искрящихся белых платьях – у кого-то со стразами, у кого-то с лентами, их волосы украшает фата – такая лёгкая, словно она сделана из сахарной ваты. Я очень любила делать букеты для невест. Составлять из розовых цветков различные монады и узоры, а потом украшать их лентами, втайне мечтая, что когда-то такой букет будет в руках и у меня самой.

– А почему же ты не пошла учиться в университет культуры на дизайнера или флориста, если тебе нравится этим заниматься? – Столяров вращал в руках карандаш, которым только что поправлял схему. – Почему в АКУ? Ты же явно не технарь.

– В «кулёк» я как раз и подавала заявление, но провалила экзамены, – простодушно ответила девчонка. – Членам приёмной комиссии очень понравилось, как я нарисовала натюрморт с цветами на экзамене по живописи. Но на экзамене по рисунку нам дали задание рисовать человеческий череп. Точнее, его гипсовую модель, которая стояла на подставке. Не то что бы я черепов боюсь или испытываю к ним отвращение. Но я их никогда не рисовала раньше. Сделала как смогла. У других красиво вышло, похоже. А у меня… ну, так себе. – Наташка закусила губу. – По словам членов приёмной комиссии, ошиблась в пропорциях и неправильно показала перспективу.

Провал в «кулёк» Наташу не расстроил. Она довольно хорошо училась в школе и решила поступить в АКУ, чтобы воплотить свою идею насчёт озонаторов и многих других изобретений, которые посещали её воображение ещё в подростковом возрасте.

Столяров видел, с каким упорством Наташка осваивала новые знания и искала дополнительные источники, чтобы вникнуть в тему. Она всего добивалась сама, своим старанием и трудом. Маленькая, хрупкая девчонка с невероятной силой духа. С юношеской чистотой и наивностью. Романтичная, но при этом твёрдо стоящая на ногах.

«Хорошо, что ты провалила экзамены в кулёк», – подумал тогда Столяров.

Ему импонировало Наташино упорство. Она верила, что достичь желаемого можно собственными усилиями. В этом они были похожи.

* * *

– Пожалуй, все в сборе. Начнём, – дал отмашку Егоров.

Один из дэгэбистов достал большие чёрные пакеты, похожие на мусорные, только плотнее, вместо завязок на них были пломбы. После этого четверо сотрудников ДГБ надели перчатки и приступили к процедуре обыска. На глазах работников лаборатории стали доставать ящики, выворачивая содержимое прямо на пол. Рыться в нём, высматривая каждую запись. Ещё двое, надев перчатки, подошли к столу Столярова и стали пересматривать бумаги на нём. Потом один из дэгэбистов полез под стол.

– Здесь какие-то крепления, – сказал он так, словно не случайно их обнаружил, а знал о них заранее.

– Понятые! – позвал Егоров.

Две молодые девушки подошли ближе. На их глазах дэгэбисты аккуратно перевернули стол и поставили на бок. Стали отчётливо видны крепления, держащие нижнюю часть под столешницей.

– Двойное дно, – констатировал капитан ДГБ.

В присутствии понятых дэгэбисты разжали крепления и аккуратно сдвинули нижнюю часть столешницы. Но та оказалась пуста.

– Что здесь было? – капитан Егоров подошёл к доценту и пристально посмотрел в глаза. – Не подскажете, гражданин Столяров?..

Доцент молчал, рассматривая пытливое лицо дэгэбиста.

Доцент с отвращением посмотрел на Кларочку и перевёл взгляд на капитана Егорова, потом снова глянул на доставшийся ему от изобретателя стол.

Его научная группа много лет трудилась над рядом изобретений, в том числе югославского конструктора Милоша Лучича, который работал в Адмиральске и имел отношение к КБ «Ингульское». Он был руководителем конструкторской группы, которая разрабатывала сверхсекретное оборудование, связанное с лазерами дальнего действия. Под его руководством была спроектирована и построена загоризонтная система лазерного поражения «Северное Сияние».

Столяров помнил эти времена. Он тогда учился на первом курсе. Милош Лучич читал у них физику, и на одной из пар предложил студентам представить, что у них есть возможность посетить лаборатории физиков, совершивших прорыв в науке, и расспросить об их трудах и изобретениях. Он просил студентов назвать фамилию учёного и изобретение, о котором они мечтали бы побеседовать. Игорь тогда поднял руку первым и сказал, что хотел бы побывать в лаборатории Николы Теслы в Колорадо-Спрингс, побольше узнать про знаменитый «Луч смерти» и увидеть его в работе. Сокурскники Игоря начали спорить с тем, что это миф и выдумка. Молодой Столяров вступил в дискуссию, доказывая, что существование лазерной установки с такими функциями возможно. Лазеры Игорь любил, очень много о них читал, в том числе и про легендарное изобретение Теслы.

После пары Лучич попросил его задержаться.

– Я, конечно, не Никола Тесла, но кое-что тоже показать тебе могу.

В тот вечер он повёл студента на территорию завода. Они пошли окольными тропами, через береговую линию, поросшую камышами. Преподаватель вывел своего студента к тридцатиметровой вышке и предложил подняться по лестнице.

То, что увидел Игорь там, полностью потрясло его воображение. Так Милош Лучич привлёк семнадцатилетнего Столярова к работе с ЗСЛП «Северное Сияние».

Свой выбор Лучич объяснил тем, что Игорь очень близок ему по духу и что Столяров станет учёным и продолжит его дело. На вопрос своего студента, почему он пришёл к такому заключению, Лучич ответил одним словом: «Увидел». Молодой Столяров тогда воспринял это как шутку. Но такое внимание научного руководителя ему льстило.

Для него Милош Лучич был странным и в то же время удивительным человеком. По вузу про него ходили слухи, что иногда он говорит ужасные вещи, словно видит картинки из будущего. Столяров воспринимал это как байку, легенду – одну из тех, какими иногда окружают талантливых, необычных и нестандартно мыслящих людей. Но в какой-то момент подобным заявлением он огорошил и его, своего ученика. Милош, как обычно, что-то чертил за кульманом, и вдруг обернулся к нему.

– Игорь, очень скоро ты будешь сидеть вместо меня в этой лаборатории, чертить за этим кульманом, делать пометки за этим столом…

– Как это – «вместо вас»? Ну что вы такое говорите? – изумился студент. – Вас здесь любят и уважают. Вам ещё здесь работать и работать. И вообще, вы ещё молоды, вам жить и жить. Когда-нибудь вы станете профессором, будете выпускать научные труды и собирать полные аудитории тех, кто будет хотеть вас послушать…

Лучич отложил чертёжные принадлежности, подошёл к своему студенту и похлопал его по плечу.

– Дорогой Игорь, ты даже не представляешь, как ты сейчас ошибаешься. Когда ты займёшь моё место в лаборатории, станешь вместо меня за этот кульман и сядешь вместо меня за этот стол, ты поймёшь, о чём я говорю. Но сейчас я не об этом. У меня к тебе будет маленькая просьба. Эту лабораторию не покидай, даже если предложат более новую и современную. И стол этот не выбрасывай и никому его не отдавай. Пусть он будет твоим так же, как всё это время был моим…

Игорь тогда был ошарашен высказываниями своего научного руководителя. Но чем ему возразить, он не знал.

А потом в КБ «Ингульское» был страшный пожар, в котором сгорели все чертежи и проектная документация. Кроме того, был полностью уничтожен командный центр с установкой, а электронное оборудование на вышке, вследствие скачка напряжения, перегорело и практически не подлежало восстановлению. Да и как? Необходимых чертежей и схем просто не осталось.

Изначально следственная комиссия обвинила Милоша Лучича в преднамеренном поджоге. Тогда конструктора задержали и ему светил солидный срок. Но вести дело иностранца поручили молодому следователю Степану Воронцову, который переквалифицировал статью в «Служебную халатность» и отпустил Лучича под подписку о невыезде. Оказавшись на свободе, руководитель конструкторской группы таинственным образом исчез. Его объявили в международный розыск.

Позже стало известно, что он погиб во время боевых действий при бомбардировке Сербии в 1999 году. Задерживать было уже некого.

Столяров выполнил то, что говорил Милош. Он не менял лабораторию и не расставался со старым столом. Для него стол стал памятью о научном руководителе, которого он уважал и любил. И даже кульман, за которым чертил Милош, остался здесь. Правда, сейчас за ним уже никто не работал, и он сиротливо стоял в углу. Но всё равно был частичкой памяти о тех временах, когда здесь работал его наставник.

* * *

Внезапно подала голос лаборантка Кларочка. В этот момент он показался Столярову похожим на мышиный писк.

– Здесь были тетради. Научные материалы, оставшиеся от его предшественника. Документация. Он сам с этим к ректору ходил…

Это произошло год назад. Придя в лабораторию, Столяров увидел Наташу с кучей каких-то тетрадей.

– Игорь Иванович, я хочу с вами поговорить, – сказала девушка. – Я паутину вытирала под вашим столом, и в одном месте были какие-то крепления. Я разжала, чтобы протереть внутри, а оно всё на меня свалилось.

Она указала Столярову на опёртую об угол его рабочего стола доску размером со столешницу.

– Она упала, а в средине вот что…

Студентка протянула несколько общих тетрадей с какими-то записями. Буквы были в основном кириллические, но язык – не русский. Четыре стопки таких же тетрадей лежали на столе. От её находки Столяров обалдел.

– Наташка, что б я без тебя делал? Ты мне судьбой послана, – светился от счастья Столяров.

Воодушевлённый своей находкой, он помчался к Олегу Тобольскому, который тогда занимал должность ректора АКУ. На тетради, которые доцент достал из своего портфеля, тот отреагировал довольно холодно и без энтузиазма.

– Зачем оно тебе надо, Игорь? Ты что, и вправду хочешь с этим долбаться? У тебя мало работы? – с непониманием смотрел ректор на своего подчинённого. – Оборудование осталось ещё с советских времён. Записи эти примерно из того же времени. Даже если тебе удастся оттуда что-то выскрести, сейчас технологии уже совсем другие. Зачем нам это старьё? Кому оно интересно?

– Насколько мне известно, это была одна из важнейших задач, поставленная нам и КБ «Ингульское» Министерством обороны, – не согласился Столяров.

– Министерством обороны каким? Советского Союза? – Тобольский расхохотался. – Союза давно нет, и то, что находится на этой вышке, было актуально тогда. Сейчас это уже груда металлолома, до сих пор числящаяся непонятно зачем на балансе вуза и пожирающая деньги, которые мы могли бы потратить на что-то более актуальное.

– Какие деньги? – выдавил из себя Столяров, ощущая полный упадок сил. – На неё уже много лет ничего не выделяется.

– Вузом – да. Но есть же ещё завод. Он же эту вышку как-то содержит. И если, не дай Бог, приедет из Министерства комиссия и проверит условия её содержания, ни их, ни нас по головке никто не погладит. Её уже давно пора демонтировать, а на этом месте соорудить шикарный технопарк. Если хочешь, составлю тебе протекцию – и ты можешь в нём даже работать. У меня уже и проект готов. Хочешь посмотреть?..

Ректор достал сброшюрованный экземпляр с яркой цветастой обложкой и стал демонстрировать доценту кучу красочных иллюстраций будущего технопарка, созданных с помощью 3D-графики. Тобольский аккуратно перелистывал каждую страничку, оживлённо комментируя и делясь амбициозными планами.

Столяров обратил внимание на его руки. Они были очень ухожены, ногти аккуратно подстрижены и отполированы. Затем он бросил взгляд на гладко выбритое лицо ректора, тоже весьма ухоженное. Лицо, прямо-таки пронизанное какой-то слащавостью и отталкивающей женственностью, показалось Столярову ещё более отвратительным.

Разговаривая с ректором и отвечая на его глупые вопросы, Столяров испытал невиданный доселе накат раздражения и злости. Тобольский фактически растаптывал, размазывал, как дерьмо об туалетную бумагу, всё то, чему Столяров отдал годы своей жизни, сотни бессонных ночей.

После того разговора с Тобольским, Столяров находился в подавленном состоянии, и выйдя из кабинета ректора, облокотился о подоконник и закрыл лицо руками.

– Игорь, что с тобой? – услышал он рядом голос Агаты Мичман.

Женщина практически не расставалась с сигаретами и сейчас курила в открытое окно прямо возле ректорского кабинета.

Но он и слова вымолвить он не мог – лишь открыл портфель и показал ей тетради, с которыми только что был у Тобольского.

Её реакция была диаметрально противоположной. Увидев эти записи, она чуть не упала в обморок. Агата смотрела широко раскрытыми глазами, начала с трудом хватать ртом воздух, дрожащими руками перелистывать странички, жадно вглядываясь в каждую.

– Господи! Мы же столько лет пытались это восстановить. Думали, что надежды уже никакой. Получается, оно всё это время было здесь?

– Да. Наташка делала уборку и нашла.

– Какой золотой ребёнок! Храни и цени эту девушку, Игорь! Какая она молодец!

– Это вышло случайно.

– Игорь, поверь мне! Случайностей не бывает! Тебе эту девочку Бог послал! Держись её!.. А теперь, Игорь, мы срочно должны с тобой кое-куда поехать.

Тогда Агата отменила свои пары и повезла Столярова в мэрию. Их встретил шестидесятилетний мужчина – высокий, стройный, с седыми волосами. По облику он очень напоминал самого Столярова, но только не носил очков и в манерах был гораздо мягче и куда обходительнее. Элегантный и опрятный, в наглаженном костюме и рубашке, сияющей белизной, с запонками на рукавах. Только руки жилистые и в мозолях, как у человека рабочей профессии, никак не сочетающиеся с его внешним обликом. Впрочем, такие же руки были и у Столярова. Игорь сразу сделал вывод, что работник мэрии ими не только документы подписывает, но и возится с каким-то оборудованием. Лицо его выражало мягкость, но взгляд был цепкий.

– Иван Митрофанович Стешкин, – представила его Агата. – В прошлом инженер и конструктор, работал в КБ «Ингульское», а ныне возглавляет управление земельных ресурсов.

– А это – Игорь Столяров, наш выдающийся учёный, один из тех, на ком держится АКУ, – представила она своего коллегу. – Игорь сейчас работает в лаборатории Милоша. Занимается тем же, чем и он когда-то. И вот недавно, во время проведения уборки, смотри, что он со своей студенткой отыскал.

Увидев эти тетради, Стешкин тоже пришёл в шок. Он сказал, что ему знаком этот почерк, стиль изложения, и что эти записи – подлинны.

– Игорь, вы даже не представляете, насколько ценна эта ваша находка!

Стешкин тут же позвонил Семёну Караваеву, который тогда был директором Первого судостроительного завода, и договорился насчёт пропусков. Этим же вечером они втроём полезли на вышку. К удивлению Столярова, Стешкин открыл операторскую своим ключом, который носил на большой связке у себя в портфеле. Оборудование было в плачевном состоянии, сама вышка тоже не внушала доверия – ржавая, со срезанными нижними ступеньками и частично повреждёнными опорами. Сразу было видно, что много лет здесь никто ничего не ремонтировал.

Агата начала протирать пыль на древних мониторах и пультах.

– Господи, это же всё можно восстановить – были бы средства! – горячо говорила она.

– А вы ректору это показывали? – поинтересовался Стешкин. – Как он отреагировал?

– Да никак! Ты же знаешь Тобольского. Мол, старьё, которое давно пора сдать на металлолом и построить на его месте что-то современное. Носится со своим технопарком.

– Ну, я попробую что-то через мэрию сделать. Средств, конечно, нам на это не выделят. Но в том, чтобы здесь был наведён порядок и работа могла быть продолжена, подсоблю.

– Иван, ты понимаешь, насколько это затратно и сколько может потянуть?

– Я делаю это ради Милоша, – вздохнул Стешкин. – Думаю, он ради меня бы сделал то же самое.

– В таком случае, я тоже в доле, – решительно заявил Столяров.

Агата и Стешкин на него посмотрели.

– Игорь, ты и в самом деле готов в это вкладываться? – осторожно спросила Агата.

– Ну а что делать? Мне ведь он тоже был не чужим человеком. И многие знания я получил благодаря ему.

Как потом объяснила Столярову Агата, Иван Стешкин дружил с Милошем Лучичем, и очень тяжело переживал утрату.

– Милош был единственным, кто поддержал его в тот момент, когда все отвернулись. Даже я… – с горечью проговорила Агата. – Наш Графченко тогда устроил против него целый заговор, и мы, олухи, повелись, отказались с ним работать. Он после этого был вынужден уйти из КБ. Один Милош его поддержал. Сказал, что ни с кем, кроме Стешкина, иметь дел не будет. Мы устроили бойкот и ему. И этот проект они продолжали с Иваном вдвоём.

– Настоящий друг, – вздохнул Столяров. – Здорово иметь такого друга, который пойдёт за тобой куда угодно, и, если нужно будет спуститься в ад для схватки с демонами, будет готов и на это.

Следующая мысль, которая пришла в голову Игоря: а способен ли кто-то ради него на такой же поступок?

* * *

На входе раздались какие-то голоса. Знакомый Столярову женский голос произнёс:

– Пропустите меня! Я тоже имею право присутствовать.

В лабораторию ворвалась рыжеволосая женщина в изумрудном костюме. Её зелёные глаза пылали такой злостью, что, казалось, она была готова накинуться на сотрудников ДГБ.

– Агата Алексеевна, собственной персоной, – обернулся в её сторону капитан ДГБ. – Как говорится, на ловца и зверь бежит.

Его лицо расплылось в ухмылке.

– Очень остроумно, капитан Егоров, – процедила сквозь зубы Агата.

– Не знаю, обрадую я вас сейчас или расстрою, но к вам у нас пока вопросов нет, и вы можете возвращаться к своим делам. Вы не являетесь членом научной группы Столярова и ваше присутствие здесь не предусматривается.

– В таком случае, с какого перепугу предусматривается присутствие ЭТОЙ? – Агата указала рукой на лаборантку. – Она тоже не является членом научной группы. Кроме того, она была поймана мною на краже документов. Конкретно здесь, в этой лаборатории!

– Это всё ложь! – Лицо Кларочки исказилось гримасой.

– Забыла, как я тебя застукала на горячем, за выносом документов? – не унималась Агата и, обернувшись к дэгэбисту, продолжила: – Я буду жаловаться в прокуратуру. У вас во время обыска присутствует человек, не имеющий отношения к лаборатории и её деятельности!

– А это уже не вам решать, кто будет привлечён к нашим следственным действиям, а кто не будет, – раздражённо выговорил дэгэбист. – Вы так хотите присутствовать? Ну что ж, проходите.

Агата прошла в лабораторию и стала рядом со Столяровым.

По лицу капитана ДГБ было видно, что появлению этой женщины во время проведения данного обыска он был не очень-то и рад. Скрывать свои эмоции он даже не пытался. Егоров помнил свои неприятные разговоры с Агатой Мичман, которая ставила дэгэбистам в упрёк их бездействие во время январского погрома на заводе, и сама многократно звонила ему, спрашивая – без особой надежды, но очень настойчиво, – установили ли они заказчиков и исполнителей этого гнусного действа и привлекли ли хоть кого-то из них к ответственности. Егоров отвечал формально и холодно, ссылаясь на тайну следствия, но ответ был известен обоим: никто никого не искал.

Возможно, это была одна из причин, почему и во время данных следственных, как он выразился, действий Егоров решил обойтись без участия этой смелой и разумной женщины. Взвесив возможные последствия, дэгэбист не счёл нужным её выпроваживать. Хотя присутствие Агаты его напрягало. Она задавала слишком много вопросов, отвечать на которые ему сейчас тем более не хотелось. Он её, скорее, терпел. Но и давать ей повод для дальнейших звонков с упрёками и громких заявлений в прессе, которые наверняка за этим последуют, он тоже не хотел.

Для Столярова же её появление в столь сложный для него момент стало актом поддержки, которой он никогда ни от кого не ждал, но которой сейчас ему особенно не хватало.

Агата. Его любимая преподавательница…

В своё время молодой Игорь был очарован этой невероятной женщиной, в которой сила воли, ум и твёрдость характера сочетались с женским изяществом и грацией. На лекциях он засматривался на её рыжие локоны, провожал глазами, когда она ходила с указкой по аудитории, звонко цокая каблучками, а на младших курсах даже краснел, когда она невзначай прикасалась к его руке, поправляя его чертежи. Свою симпатию он как мог пытался скрыть. Впрочем, Агата обо всём догадывалась, но не пыталась его пристыдить. Наоборот, говорила, что он у неё любимый студент и она возлагает на него большие надежды, делала акцент на том, что верит в него как в учёного, что у него большой потенциал и он многого достигнет, благодаря своему упорному труду. Спустя годы чувство влюблённости прошло, но осталось глубокое уважение и благодарность. Теперь, когда они работали вместе, Игорь не раз думал, что, возможно, и не достиг бы тех высот, если бы не поддержка этой восхитительной женщины – Агаты Мичман.

А как горячо она вступалась за «Северное Сияние», которому он, благодаря найденным Наташкой тетрадям, решил дать вторую жизнь!

Кроме того, Агата была одной из немногих, кто не осуждал Столярова за его выбор спутницы жизни.

В мае прошлого года Игорь сделал своей избраннице предложение. Толчком послужило то, что Наталья Румянцева заканчивала учёбу в АКУ. Столяров поймал себя на мысли, что первый раз конец учебного года и такой долгожданный летний покой не доставляет ему радости. Он нервно отсчитывал дни до защиты дипломных работ, понимая, что Наташка больше не переступит порог его лаборатории, разве что когда-нибудь заскочит в гости. А с её уходом уйдёт и весь тот уют, приятная атмосфера и вся та душевность, которую она на протяжении нескольких лет создавала. Хотел ли он этого в глубине души? Нет!

Игорь сам для себя понимал, что разменял уже четвёртый десяток. Он любил одиночество и привык к нему. Но, ощущая некую нереализованность как человека семейного, и предчувствуя старость, избежать которой ещё никому не удавалось, он всё-таки подумывал над тем, чтобы связать с кем-то свою жизнь.

Лет десять назад о том, что ему нужна женщина, он как-то даже не думал. Родителям отшучивался, что женат на своей работе. И ничуть не лукавил – работал чопорно и скрупулёзно. А любовь, девушки, секс… Эта сторона жизни не особо его интересовала. Он был педантичен. Он сам себе готовил, содержал свой дом в порядке. Жена как домработница ему была не нужна – со всем он справлялся сам.

Но тут получалось, что он нашёл соратницу – человека, который горел вместе с ним его идеями.

Когда Столяров сделал Наташе предложение руки и сердца, по вузу пошли сплетни, что сорокачетырёхлетний старпёр соблазнил молодую студентку. Про Наташку говорили, что она сама не поняла, куда вляпалась, учитывая сложный характер доцента. Однако девушка выглядела счастливой.

На свадьбе Наташка была в искрящемся свадебном платье и с воздушной фатой на голове, через которую проглядывали её светлые локоны почти до пояса. Свой свадебный букет она составила сама, как когда-то и мечтала. А ещё банкетный зал украшал огромный свадебный торт, который до этого был дипломной работой студентов местного кулинарного училища. Его хватило не только на весь преподавательский состав и персонал АКУ, Наташиных сокурсников и приглашённых гостей, но и причастным студентам-кондитерам перепало.

После свадьбы Столяров взял отпуск, чего ни разу не делал за последние пять лет, и они с Наташей отправились в свадебное путешествие на берег Чёрного моря. Перед этим все свои наработки над утерянным изобретением доцент оставил у своей коллеги Агаты Мичман.

И вот, на четвёртый день отпуска, когда они с женой уехали на экскурсию в античный город Херсонес, гуляя среди развалин древнего поселения, Столяров вдруг ощутил необъяснимое чувство тревоги, как будто произошло что-то ужасное. В этот момент ему даже показалось, что песок под ногами потемнел, став похожим на угольную крошку, а огромные шлифованные камни какой-то старинной постройки надвигаются на него и других туристов, и вот-вот раздавят.

Его молодая жена стояла у края обрыва с фотоаппаратом на шее и фотографировала колонны древнего храма. Её светлые волосы красиво развевались на ветру, глаза светились восторгом, а на лице играла миловидная ангельская улыбка. Охваченный чувством необъяснимого страха, Столяров подбежал к ней и начал уводить с этого, как ему показалось, проклятого места. Увидев тревогу на лице мужа, Наташа даже не сопротивлялась. Она прервала осмотр развалин и предложила зайти в расположенный тут же Свято-Владимирский собор.

– Наташ, ты же знаешь моё отношение к церквям и к публике, которая там ошивается, – скривился Столяров. – Но, если чувствуешь потребность – зайди, а я побуду здесь, снаружи.

Они дошли до здания из светлого камня, фасад которого украшали портики и изящные колоннады, придавая ему сходство с античным храмом. И только огромный купол в виде полусферы, увенчанной золотым крестом, говорил о том, что это культовое сооружение является объектом поклонения христианскому богу. При входе в собор на деревянных перилах висели длинные платки, которые туристки могли надеть, чтобы зайти и помолиться. Найдя среди платков изящное парео, оставленное, очевидно, кем-то из посетительниц, Наташа обвязала его вокруг пояса, прикрыв свои коротенькие шорты, заплела светлые волосы в косу и надела на голову платок.

Когда его жена, трижды перекрестившись, зашла в храм, Столяров достал мобильный телефон и позвонил родителям. Он справился о здоровье отца и матери, которая периодически страдала от головных болей и давления. Мать уверила, что с ней и отцом всё нормально, и по этому поводу переживать не стоит. Закончив разговор с матерью, доцент хотел было спрятать мобильный телефон в карман, но чувство тревоги не покидало его. Недолго думая, он набрал номер Мичман. Агата ответила на звонок практически сразу.

– Игорь! Ты что, уже в курсе?

– В курсе чего? – ещё больше разволновался доцент.

– Вчера на учёном совете Тобольский озвучил свою идею с технопарком. Сказал, что нашёл средства и предложил его разместить на месте, где расположено здание сгоревшего КБ «Ингульское» и нашей вышки с оборудованием.

Голос у Мичман был встревоженный, что было нехарактерно для стойкой судостроительницы, которая всегда служила ему примером.

– И, главное, дождался, пока ты в отпуске будешь, чтобы не мог своего слова сказать! – продолжала Агата. – Я, конечно, выступила с негодованием, вмешались и другие члены учёного совета. В поддержку ректора выступил его кум, Графченко, и ещё несколько жополизов. Но большинством голосов его предложение всё же отвергли…

В этот момент доцент почувствовал, как начала неметь рука, держащая телефон, а перед глазами поплыли точки.

– Я тут же позвонила Караваеву и доложила о таком самоуправстве ректора. В результате Тобольский имел неприятный разговор с директором завода. Караваев ему объяснил, что и вышка, и КБ находятся на территории завода, а его идея граничит с самовольным захватом заводской земли, и что он, как директор, разрешение на такое не даст. Это слегка умерило пыл Тобольского.

– Я подозревала, что посрамлённый на вчерашнем заседании учёного совета, он обязательно пойдёт на какую-то подлость. А сегодня… – Агата тяжко вздохнула, подбирая слова. – Мне позвонила одна из работниц архива и рассказала о непонятных телодвижениях у них в корпусе. Я специально пошла в архив – ты же знаешь, я бываю там часто, и с заведующей у меня приятельские отношения, так как перед выходом на пенсию она сама работала на заводе – и застала эту женщину в слезах. Она выносила в коридор целые ящики с документацией. Я спросила: «Что случилось?» Она сказала: «Да вот, формирую реквизит на списание». Я говорю: «Какое списание? Это же научные труды наших учёных ещё 20-30-х годов прошлого столетия! Да этим работам цены нет!» Она сказала: «Ну как же? Требование ректора». «Какое требование? Вы что, с ума сошли?» И она мне рассказала, что вышел какой-то странный приказ – «Об оптимизации архива». В соответствии с этим приказом она должна освободить хранилище, изъяв из него материалы до 2000 года. Я посмотрела содержимое этих ящиков и пришла в шок: там была не только канцелярия, которая велась в те годы – кто когда учился, заявления, отчёты – но и данные о десятках, сотнях учёных, которые когда-то в нашем вузе работали.

Столяров попытался было что-то сказать, но смог лишь приоткрыть губы – слова как будто застряли в горле, не давая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Я потребовала у неё показать мне этот приказ. Она ответила, что ни в каком бумажном виде до неё его не доводили. Приходили какие-то непонятные люди, которые попытались оказать на неё давление, потому что она сказала, что ничего без приказа ректора делать не будет. Потом пришёл ректор, убедил её в том, что она всё не так поняла, ничего уничтожаться не будет, часть архива будет передана каким-то «осведомлённым специалистам», которые дадут этим работам новую жизнь, и показал ей этот приказ. Сказал, что приказ секретный, и потребовал её поставить подпись под самим приказом – о том, что он до неё доведён – и на ещё одной бумаженции, об ответственности за разглашение содержания этого приказа. Я попросила у неё вспомнить, что ещё было в этом приказе, привести мне хотя бы приблизительно! Она женщина старая, ей терять нечего. И она, давясь слезами, рассказала, что после тех двух бумажек ей дали на подпись третью – о приёме в архив протоколов научных исследований, проводившихся до 2000 года, не представляющих научной ценности. Она помнит, что в ней была упомянута ЗСЛП «Северное сияние» и имя Милоша Лучича. Ты понимаешь, что это значит?

– То есть, они пытались сдать в архив все те чертежи и пояснительные записки, которые мы обнаружили в нашей лаборатории, техническую документацию, с которой мы сейчас работаем, чтобы затем отправить их на списание?

– Представь себе! Когда я вышла из архива с намерением жёстко поговорить на эту тему с Тобольским, я увидела, как по коридору прямо к нему в кабинет направляются какие-то непонятные люди в пиджачках и галстуках. За ними шли прислужники с двумя большими чемоданами. Сопровождал их, словно метрдотель в отеле, лично Графченко. Переговаривались они между собой по-английски, и он с ними тоже пытался щебетать на их, так сказать, официальном. Я зашла в приёмную и спросила у секретаря, кто эти люди. Она сказала, что это спонсоры, приехали пообщаться о создании будущего технопарка. Я у неё спросила: «А чего с чемоданами? Деньги, что ли, привезли?» Предчувствуя неладное, я тут же спустилась к тебе в лабораторию. И застала там Кларочку! Которая укладывала ваши наработки в один из чемоданов!

– Что?!! У нас в лаборатории?!! – Доцент был уже не просто зол, а пришёл в настоящую ярость.

– Да, Игорь! Да! Увидев меня, она тут же стушевалась. «Кто тебя себя пустил? Что ты собралась отсюда выносить?» Она тут же затряслась: «Это для Альберта Эдуардовича! Это для Альберта Эдуардовича!»

– Что за бред?!! При чём тут Графченко?!!

– Я задавала точно такой же вопрос, Игорь! Я ей дала затрещину и выволокла эту лахудру из лаборатории за её вонючие патлы! Протащила её по всему коридору и ворвалась вместе с ней к Тобольскому в кабинет, где как раз сидели эти эмиссары. Я сказала, что мне известно о его тайном приказе и о тех бумажках, которые он подсовывал на подпись заведующей архива, соврала, что имею их копии, и если он только попробует кому-то передать наш архив и рабочие записи из твоей лаборатории, я устрою пресс-конференцию, выведу студентов на митинг! Я такой шум подниму, что об этом узнает не только вся Причерномория, но и весь мир! Когда я это говорила, «спонсоров» как ветром сдуло. А в коридоре меня встретил Абубакар, наш студент из Сенегала. Он сказал, что провёл этих людей в пиджачках через свою систему, которая распознаёт людей по лицам и ищет о них информацию в интернете. И система показала, что они – представители Военного Альянса!

– Агата, почему ты молчала?! Ты ещё вчера не могла позвонить и сказать?!

– Ну как же, Игорь? У вас же свадебное путешествие! Не хотела портить вам праздник. Тем более, вчера на учёном совете всё разрешилось благополучно. Это сегодня они…

– Какой нахрен праздник?! – разорался Столяров. – Тут на кону судьба целого университета, всей нашей многолетней работы, а вы со своей бабьей сентиментальностью!!!

Столяров понимал, что ситуация патовая и нужно идти ва-банк. Закончив разговор с Агатой, он тут же набрал номер ректора. Тобольский ответил ему после шестого-седьмого гудка. Не утруждая себя приветственными церемониями, Столяров начал с жёсткой тирады:

– Значит так, Олег Афанасьевич. Мне известно о ваших тайных приказах, о терроре, который вы устроили заведующей архива, о попытке проникновения в мою лабораторию человека, который не имеет никакого к ней отношения, и так называемых «спонсорах», которым вы собирались передать записи по «Сиянию», над восстановлением которого мы работаем.

– Да какие записи… Что вы такое говорите?

– Не перебивайте собеседника, пока он не договорил! – рявкнул Столяров на ректора так, как не позволял себе рявкать даже на студентов. – Я вас предупреждаю: если вы позволите себе в этом направлении ещё хоть один шаг, и если я узнаю, что что-то случилось с Агатой Мичман или заведующей архива, я в этот же день и в этот же час звоню в Белградский технический университет, передаю им тетради Милоша Лучича, всё, что касается «Северного Сияния», и говорю им, чтобы они срочно патентовали эту технологию.

– Игорь Иванович, какие тетради? Вы что, увезли их с собой?

– Да! Представьте себе!

Столяров врал, но другого выхода у него не было. Он не мог сказать, что оставил тетради у Агаты, и тем самым подвергнуть свою защитницу ещё большей опасности. Ректора его слова, однако, напугали, а голос дрожал.

– Вы что, не только незаконно вынесли их из университета, но и вывезли за пределы страны?

– А что же вы думали? Я оставлю их в своей лаборатории на радость эмиссарам?

– Каким эмиссарам? Вы в своём уме?

– Вам лучше знать, каким! Военного Альянса! – выпалил Столяров.

– Вы, наверное, на пляже перегрелись… К нам приезжали спонсоры, которые согласились помочь нам с обустройством технопарка.

– Не надо врать! Мне обо всём известно!

– В таком случае, – набрался храбрости разоблачённый ректор, – вам должно быть известно и об ответственности за вывоз документации о технологиях в оборонной сфере за пределы страны и за передачу их другим государствам! Попахивает госизменой. Вы уже совершили преступление тем, что их вывезли! И совершите ещё большее, если кому-то их передадите!

– Не худшее, чем совершаете вы, пытаясь передать наши наработки Военному Альянсу. И учёный, о котором идёт речь, не чужой для Белградского технического университета, так как является уроженцем их страны. В отличие от Военного Альянса, который эту страну – разрушил. Кроме того, работая с тетрадями, мы столкнулись с необходимостью их технического перевода. Белградским же учёным никакой переводчик не понадобится, и всё это будет запатентовано ими очень быстро. Советую вам крепко над этим подумать!

– В свою очередь, я вам советую подумать о дальнейшей работе в нашем университете и о ваших перспективах в целом, после того что вы наговорили, – цедил слова Тобольский.

– Угрожать мне не надо, вы меня знаете. Я могу сейчас же взять билет до Белграда и лично привезти им эти записи! – выпалил доцент и бросил трубку.

Больше Столяров ни о чём не мог думать. Когда Наташа вышла из храма, муж огорошил её известием, что у него появились неотложные дела, и он сегодня же возвращается обратно.

– Конечно едем, Игорь. Я с тобой, – согласилась Наташа, которая действительно была для него соратницей и боевым товарищем.

Не став дожидаться экскурсионного автобуса, они поймали такси и выехали к пансионату. Зайдя через смартфон на сайт авиакомпании, он тут же забронировал два билета на ближайший рейс до Адмиральска.

Уже в номере, укладывая вещи в чемодан, Столяров рассказал жене о случившемся.

Когда они прилетели в Адмиральск и проходили паспортный контроль в аэропорту, сотрудница, проверяющая документы, извинилась и, держа паспорта молодожёнов в руках, сказала, что они должны пройти ещё одну важную процедуру.

К Столярову и его жене подошли работники департамента государственной безопасности. Они пригласили супружескую пару проследовать вместе с ними в отдельное помещение.

Там их попросили предъявить к досмотру ручную кладь. Просьба эта звучала как приказ. В этом же помещении Столяров увидел свои пустые чемоданы и содержимое своего багажа и багажа своей супруги, разложенное на специальных столах.

К нему подошёл мужчина в форме ДГБ с капитанскими погонами.

– Столяров Игорь Иванович? – спросил он, держа перед собой паспорт доцента и сверяя его внешность с фотографией. – Я капитан департамента государственной безопасности, Егоров Кирилл Александрович. К нам поступили тревожные сведения – о том, что вы, заведующий лабораторией дистанционных технологий, попытались совершить акт передачи секретных документов, относящихся к оборонной сфере нашего государства, другой стране. Перед этим вы осуществили их кражу из Адмиральского кораблестроительного университета и вывезли за пределы Адмиральска…

В адрес Столярова прозвучали серьёзные обвинения. Капитан Егоров говорил о злоупотреблении служебным положением, попытке шантажа ректора государственного вуза, разглашении информации, составляющей государственную тайну, и главное – подозрение в государственной измене.

Из аэропорта его повезли прямо в ДГБ. Наташу после долгого допроса ждала проверка на полиграфе, результаты которой подтвердили, что она не знает, проходила ли во время их свадебного путешествия встреча её мужа с гражданами других государств, в частности представителями Белградского технического университета, и не помнит, чтобы её муж куда-то надолго отлучался. Кроме того, Наталья заверила, что даже не видела этих самых тетрадей в багаже.

Решив, что молодая супруга Столярова не в курсе дел мужа, Наташу отпустили, установив за ней слежку. Из департамента госбезопасности девушка позвонила Агате и вместе они помчалась не в АКУ, как того ожидали сотрудники органов, а вызвав кого-то со своей машиной, направились прямо к Первому судостроительному заводу, к тому его корпусу, где располагался заводской профсоюз. Там Агата рассказала историю тогдашнему руководителю профсоюза Николаю Архипову и вместе они пошли к директору завода Семёну Караваеву.

Вытаскивали Столярова из цепких лап ДГБ уже Караваев вместе с чиновником из мэрии Иваном Стешкиным. Караваев заверил представителей органов, что всё это время записи находились у него и что он лично, как директор завода, попросил руководителя лаборатории их временно передать в его распоряжение.

Кроме того, дэгэбисты, которые перед этим изъяли оба его телефона, выяснили, что никаких звонков в Белград доцент не совершал, переписок, которые могли бы прямо или косвенно указывать на попытку встретиться с представителями Белградского технического университета, ни в мессенджерах, ни в его электронной почте обнаружено не было, данных о бронировании и приобретении билетов до Белграда гражданином Причерномории Столяровым в базах не оказалось. Это Игоря и спасло… Хотя по университету ходили слухи, что за Столярова ходатайствовали ещё более серьёзные люди – из Министерства обороны. Однако о каких именно людях шла речь, даже сам Игорь не догадывался.

* * *

– Кирилл Александрович, мы кое-что нашли, – обратился к капитану Егорову один из подчинённых.

В руке с надетой на неё перчаткой он держал сложенные вчетверо два листа бумаги. Егоров аккуратно раскрыл листы. На одном из них были распечатки загранпаспорта Николы Радича, а на другом – копия его диплома.

– Что я вижу? Реквизиты Белградского технического университета. Диплом магистра. Никола Радич. – Лицо дэгэбиста просияло от радости. – Ну, теперь ясно, гражданин Столяров, кто тот самый человек, с которым вы должны были встретиться в одной из бывших югославских республик.

Доцент был в шоке от услышанного. Он даже не представлял, что можно так грандиозно и феерично подтасовывать факты. Когда он звонил Тобольскому из Херсонеса, в надежде сохранить записи Милоша Лучича, а Агату и архивариуса – уберечь от давления и возможной расправы, он назвал Белградский технический университет как первое, о чём он подумал, потому что одним из рецензентов его кандидатской диссертации был старенький профессор из Белградского технического университета Йован Добрица. Однако Столяров не видел его уже более десяти лет, связи с ним не поддерживал. А учитывая возраст профессора, он мог и вовсе уйти на заслуженный отдых. Думал ли в тот момент Игорь, что судьба сведёт его с выпускником Белградского технического университета спустя всего год после той истории?

– Если Магомед не идёт к горе, гора идёт к Магомеду, – с чувством триумфа проговаривал Егоров. – А я-то думаю, чего ваш новый ректор так всполошился, когда речь зашла о переводчике.

Его подопечный, похоже, был сам удивлён данной находке, но он лишь бросил взгляд с ухмылкой на Столярова. В его глазах застыл немой вопрос, задать который в присутствии сотрудников органов он не мог, но доцент и так догадался, о чём думал в этот момент его подопечный: «Если уж наводите обо мне справки, зачем так бездарно палитесь, оставляя эти распечатки прямо у себя на столе?»

Не теряя самообладания, парень развернулся к дэгэбисту, окинув его всё тем же насмешливым взглядом, которым до этого смотрел на доцента.

– Вы хоть со мной поделитесь своими размышлениями, капитан Егоров, – в своей бесцеремонной манере начал он. – А то разговор ведёте явно обо мне, а я не понимаю, к чему вы клоните.

– Прямо-таки не понимаешь? – дэгэбист приблизился к нему. – Уж не с тобой ли должен был встретиться Игорь Столяров в мае прошлого года? И не ты ли должен был выступить связующим звеном, которому Столяров собирался передать записи Милоша Лучича с целью их последующего патентования?

– Звучит логично, но не соответствует действительности, – проговорил парень, нисколько не смутившись. – Год назад я даже не знал о существовании в Адмиральске такого человека как Игорь Столяров. О том, что мне придётся столкнуться с записями конструктора, я узнал уже здесь, когда был зачислен в АКУ.

– Зачем тебе учиться, если у тебя уже есть высшее образование? – Егоров ткнул пальцем в распечатку диплома.

– В АКУ прекрасные преподаватели, и знания, которые они предоставляют, просто бесценны, – широко улыбнулся парень.

– Допустим. Но кое-что не сходится. Ты говорил, что не знал такого человека, как Игорь Столяров, а теперь вот рассказываешь про прекрасных преподавателей.

– И как одно противоречит другому? – развёл руками переводчик.

* * *

Изначально отношения у доцента с этим парнем не сложились. Он появился в АКУ после январского погрома на Первом судостроительном заводе.

Буквально сразу после этих событий Караваеву предложили занять должность ректора Адмиральского кораблестроительного университета – вместо Тобольского, которому учёный совет почти единогласно выразил открытое недоверие.

На следующий же день Игорь Столяров и Агата Мичман пришли к Караваеву уже как к ректору вуза, в котором работали. Он с охотой и воодушевлением поддержал их проект по восстановлению университетского оборудования на вышке. Поскольку запрос поступил в январе, новоиспечённый ректор заверил, что сразу же выделит из вузовских средств под это финансирование.

И когда довольные энтузиасты собирались покинуть кабинет ректора, он сообщил им ещё одну новость, которая Столярова и Мичман таки огорошила.

– Ребят, я помню, как вы искали переводчика с сербского языка с наличием у него технического образования. Я вас обрадую – у меня есть такой человек. Носитель языка, техническое образование имеет. Сейчас я его приглашу.

Ректор достал мобильный и набрал номер Эллы Магниевой, которая курировала иностранных студентов, попросив, чтобы студент из Сербии подошёл к нему.

Спустя десять минут в кабинет ректора вошёл странного вида молодой человек. На нём была чёрная толстовка с капюшоном, флагом Сербии, надписью «Са Србиjом у срцу» на груди и фразой «Доле фашисти из Алијансе» и перечёркнутым знаком Военного Альянса на спине. На руках – чёрные кожаные перчатки с обрезанными пальцами, которые он даже перед походом в ректорский кабинет не удосужился снять. Дополняли образ длинные чёрные патлы, какие Столяров видел у рокеров или хиппи. Его бледное лицо со сведёнными бровями, большими глазами, прямым носом и заострённым подбородком выглядело бы гармонично, если бы его не обезображивали многочисленные синяки, явно следы от побоев. Справа у него на шее Столяров разглядел вертикальный шрам длиной около десяти сантиметров. Похожие шрамы от «розочек» – бутылок со специально отбитыми донышками – зачастую украшали участников уличных драк. По внешнему виду парень напоминал такового и вообще – походил на одного из беспризорников, которые ошивались в лихих девяностых на вокзалах, спали под скамейками на кусках картона и зимовали под трубами теплотрасс.

– Добар дан. Драго ми је што вас упознам, – произнёс зачем-то парень на родном языке и протянул Столярову руку в перчатке.

Доцент энтузиазмом не пылал и смотрел на парня с недоверием. Протянутую руку он так и не пожал.

– Никола Радич, носитель языка, – представил парня Караваев, попытавшись сгладить атмосферу напряжённости, которая возникла в кабинете. – Родился и вырос в Сербии.

– Из какой подворотни вы его выскребли, этого носителя языка? – с мрачным видом произнёс Столяров, бросая недовольные взгляды то на новоиспечённого ректора, то на приведённого им отморозка. – Кто он вообще такой и откуда взялся?

– Никола прилетел в Адмиральск, чтобы учиться у нас в АКУ. Узнав о том, что он серб, я попросил его помочь нам с переводами.

– Прилетел учиться? В январе? А ничего, что прошла уже половина учебного года? Или у него какой-то свой, особый распорядок?

Не посчитав нужным стоять перед присутствующими, парень приземлился на ближайший стул, продолжая наблюдать за дискуссией.

– Вы просто узнали, что он из Сербии и попросили «нам помочь»? – Столяров был в шоке от услышанного. – Он хоть какими-то знаниями обладает? Он хоть имеет представление о предмете, с которым вы предлагаете ему с нами работать?

– Ну, базовые знания у него имеются.

– Это ОН вам так сказал? Чем наличие у него этих базовых знаний подтверждается? Глядя на него, я вижу УЙМУ базовых знаний. Только не в голове, а НА голове, – говорил всё в том же тоне Столяров, намекая на его длинные патлы, а также шрамы и побои, которыми было обезображено лицо иностранца.

– Подожди, Игорь. Не кипятись. Парень приехал учиться. К тому же, вы же сами искали носителя языка с техническим образованием. Агата говорила, что вы бросили клич среди наших студентов и даже Магниеву к процессу привлекли.

– Да, искали. Я лично искал человека. Но серьёзного, который профессионально будет в этом разбираться. А кого вы мне предлагаете? Этого двадцатилетнего писюна? – Столяров ещё раз окинул взглядом парня неформального вида. – Если бы у вас, Семён Семёнович, было плохое зрение, я бы мог ещё всё списать на это. Но у вас же вроде как проблем со зрением нет. Вы сами на него посмотрите! В чём он одет, как он выглядит…

– Ну, давай его внешний вид мы пока трогать не будем. Всё-таки наш вуз по этому поводу не выдвигает к студентам особых требований. Но ты вполне можешь поставить свои, когда он приступит к работе в лаборатории.

– А нужно ли, чтобы такой человек к ней приступал? – Столяров был крайне недоволен.

– А что именно тебя в нём смущает? Его внешний вид? Так это можно исправить.

– Он хотя бы школу закончил?

– Не только школу, но и Белградский технический университет. С отличием. Если есть сомнения, копия его диплома при мне.

Ректор протянул доценту сложенный лист бумаги.

– Я уж было полагал, что дипломы в переходах уже не продают. Видимо, я ошибался, – процедил едва ли не сквозь зубы Столяров, развернув и глянув на ксерокопию.

Доцент проникся к парню ещё большим отвращением, когда услышал про Белградский технический университет – тот самый, про который он в запале наплёл Тобольскому, пытаясь защитить архив АКУ и собственные наработки.

– Семён Семёнович, а зачем ему имея диплом о высшем образовании, ещё и с отличием, поступать к нам в АКУ? Что он вообще делает в Адмиральске?

– Игорь! – Караваев посмотрел на подчинённого рассерженным взглядом. – Вы искали переводчика – я вам его нашёл.

– Извините, Семён Семёнович, но поиски мы продолжим. У меня этот субъект доверия не вызывает. Лично я с этим ушлёпком работать не буду.

Тут сидящий перед ними парень неформального вида ехидно улыбнулся.

– Игорь Иванович, да? – вдруг заговорил он по-русски, причём без акцента. – Я кроме своего родного сербского прекрасно знаю и ваш родной русский. И всё, о чём вы говорили с Семёном Семёновичем, я понял. Окажись на вашем месте я, – парень сделал паузу, демонстративно разглядывая наглаженную рубашку Столярова, идеально завязанный галстук и его начищенные до блеска туфли, – я бы тоже с этим писюном и ушлёпком работать не стал. – Он снова сделал паузу и теперь сверлил Столярова глазами. – Если бы делал выводы не разобравшись. Так же, как вы сейчас…

– Семён Семёнович, вы это слышали?! – вышел из себя доцент. – Он ещё даже не начал со мной работать, а уже мне дерзит! И как вы представляете нашу с ним работу?!

Столярова часто обвиняли в излишней требовательности, грубости, жёсткости и даже деспотизме. Говорили, что ему нравится доводить студенток до слёз и наслаждаться их трагичными лицами, ставя им «неуд». Ко всему этому он привык и реагировал абсолютно спокойно. Слава деспота и безжалостного мудака ему даже льстила. Но обвинение в том, что он делает выводы не разобравшись, прозвучало впервые. Это было крайне оскорбительно и стало для доцента настоящим ударом по самолюбию.

– А в чём, собственно, дерзость? – пожал плечами парень, иронично улыбаясь. – Я просто повторил ваши слова, и сделал вывод, что вы оцениваете уровень интеллекта и знаний собеседника по его внешнему виду…

– Засунь себе свои выводы знаешь куда?!! – не удержался Столяров.

Он покинул кабинет ректора, громко хлопнув дверью. Первый раз, когда его кто-то выводил из себя настолько сильно. Раздосадованный Столяров тут же набрал номер Эллы Магниевой – куратора иностранных студентов, учащихся в АКУ, которой до этого звонил ректор с просьбой пригласить сербского студента.

Магниева была завкафедрой робототехники и искусственного интеллекта. Сейчас она как раз занималась оборудованием и предложила Столярову встретиться в серверной. Игорь вошёл в просторное помещение со множеством мониторов, на которые передавались изображения с видеокамер. Другие выводили строки текста. На некоторых была сопутствующая информация. С центрального монитора на него смотрело стилизованное лицо искусственного интеллекта – Сигмы, с которым работала его коллега Элла Магниева. Лицо Сигмы – интеллектуальной системы, отвечающей за камеры видеонаблюдения, ведущей протоколы роботов и отвечающей за многие автоматизированные процессы в АКУ – походило на схему человеческого лица, при этом в нём угадывались черты женственности.

– Добрый день, Игорь Иванович, – прозвучал мелодичный женский голос из динамиков раньше, чем Элла Магниева обернулась на входящего.

Стилизованное лицо улыбнулось доценту.

– Этот день сложно назвать добрым, – недовольно пробурчал Столяров.

– В таком случае недобрый, – произнесла Сигма то, что соответствовало настроению вошедшего.

Стилизованное лицо поменяло мимику. Столярову даже показалось что Искусственный Интеллект сейчас над ним насмехается.

Тут к нему подошла Элла Магниева. На ней был элегантный брючный костюм металлического цвета, который, несмотря на облегаемость материала, не сковывал движений его обладательницы – сорокалетней женщины, которая выглядела лет на десять моложе, худощавой, с короткой чёрной стрижкой ёжиком, при этом по-женски элегантной с правильными чертами лица, настолько гармоничными, как будто она сама была создана искусственным интеллектом.

– Привет, Игорь. – Магниева протянула руку. – И что же так испортило твой день?

– Патлатый ушлёпок, насчёт которого тебе недавно звонил ректор, – цедил сквозь зубы Столяров. – Этот гадёныш и пяти минут не пробыл в кабинете, а уже начал меня оскорблять.

– Никола? Оскорблять? – Магниева вздёрнула бровь, её лицо выражало скепсис. – На него это совсем не похоже. Парень достаточно умный. Не отщепенец, не отброс.

– Да? – удивлённо посмотрел на неё Столяров. – Лично у меня сложилось обратное впечатление.

– Скажу тебе сразу: оно ошибочно, – со снисходительной ухмылкой посмотрела на него завкафедрой. – Он – молодой учёный, автор нескольких патентов. Я понимаю, что он тебя оттолкнул своим внешним видом. Но это можно списать на молодость.

– А мой внешний вид, стало быть, на старость, – язвительно проворчал Столяров.

– Ну, не он же попрекал тебя внешним видом. Ты одет как положено, а он… – Магниева покачала головой и усмехнулась.

– Как что? – цепко смотрел на неё, поджав губы, доцент.

– Вероятно, речь идёт о неформальном внешнем виде, популярном среди молодёжи, – раздался голос Сигмы из динамиков.

На центральный монитор, расположенный под цифровым лицом Сигмы, была выведена фотография «патлатого ушлёпка». Фотография была сделана в коридоре АКУ и напоминала скорее скриншот с видео. Возможно, Сигма сама же его и сделала, взяв за основу фрагмент изображения с одной из камер, когда Никола направлялся к ректору. Справа от этого то ли фото, то ли скриншота текстовыми строками шли данные, характеризующие предметы одежды, в которые был одет Никола.

Столяров бросил усталый взгляд на монитор. Сигма тут же увеличила на мониторе надпись, нанесенную на толстовку Николы – «Са Србиjом у срцу. Доле фашисти из Алијансе» – просканировала и выдала пояснения.

– Эти слоганы и их стилизация популярны среди участников антифашистского движения Сербии, – говорил женским голосом искусственный интеллект. – Предметы одежды с этими надписями также характерны для участников организации «Свободная Югославия», основные члены которой – радикально настроенные подростки. Лидеры «Свободной Югославии» взяли на себя ответственность за погром представительств Военного Альянса в Сербии.

– Только политики мне ещё здесь не хватало… – скривился Столяров. – Представляю, с кем придётся иметь дело, если мне не удастся переубедить Караваева отказаться от своей затеи.

– Какой затеи? – переспросила Магниева, разглядывая информацию на мониторе.

– Засунуть мне этого «не отброса» в качестве переводчика, – процедил сквозь зубы Столяров.

– Ну, во-первых, засовывает тебе его не Караваев, а я, – спокойно проговорила Элла.

– Ты? – Столяров уставился на коллегу непонимающим взглядом.

– Да, Игорь. Я, – говорила Магниева так, словно озвучивала что-то обыденное, чему не стоит даже удивляться. – А мне, как ты знаешь, несвойственно принимать необоснованные решения.

– Но зачем? Чем он тебе так важен?

– Считай, что я себе нашла молодого любовника, – ухмыльнулась Элла.

– Надеюсь, ты несерьёзно, – пробормотал ошарашенный Столяров.

– Ну конечно не серьёзно, – рассмеялась Магниева. – Опыт и навыки, которыми он обладает, помогут вам в вашей работе.

– Опыт и навыки, говоришь? Что же это, интересно, за навыки, что не только Караваев, но и ты уже за него ручаешься?

Вместо Эллы снова ответила Сигма, начав выводить на мониторах и проговаривать в динамики места работы Николы Радича. Это была компания, занимающаяся лазерными ограждениями и электронными системами сдерживания. Здесь, судя по данным, он проработал четыре года с момента окончания университета. Потом уволился и перешёл в компанию по производству генераторов и элементов автономного питания.

– Последнее место работы: Информагентство “Nouvelles du monde”, зарегистрировано во Франции. Должность – фотокорреспондент. Уволился третьего января текущего года, – проинформировала Сигма.

Она продолжала зачитывать данные о местах пребывания иностранца по долгу службы, а затем и о его научных работах. Но все эти данные превратились для Столярова в сплошной звуковой поток, воспринимать которые его мозг был уже не в силах. Доцент стоял и размышлял над тем, что уже услышал.

Фотокорреспондент французского издания. Страны, которая входит в Военный Альянс и участвовала в бомбардировках Сербии в 1999 году… Уж не через новоявленного ли переводчика к тетрадям Милоша Лучича тянуло свои цепкие лапы ДГБ, а, возможно, и сам Военный Альянс?

Столяров прерывисто вздохнул и потёр лоб, по которому начали проступать капли пота.

– Информагентство «Нувелле дю монд» отношения к Военному Альянсу не имеет, – проговорила Магниева. Видимо, какие-то слова доцент произносил перед этим вслух.

– В 1999 году «Нувелле дю монд» было одним из немногих мировых СМИ, которые подвергли критике операцию Военного Альянса против Сербии. За это на них были наложены санкции, а их корреспондентам отказывали в доступе к информации и накладывали ограничения на посещение некоторых объектов, – продолжил Искусственный Интеллект, выдавая на монитор фрагменты публикаций в мировой прессе, выдержки из обращений ассоциаций журналистов и документов, взятых из каких-то баз.

– Ну и троянского же коня вы мне подсунули вместе с Караваевым, – прошипел сквозь зубы Столяров. – От кого-кого, а от тебя не ожидал.

С упрёком посмотрев на Магниеву, он направился к выходу из серверной. Он пытался понять, каким образом патлатый ушлёпок смог повлиять не только на ректора АКУ Караваева, но и на завкафедрой робототехники и искусственного интеллекта Эллу Магниеву, которая всегда казалась ему образцом рациональности и рассудительности.

– Мерзавец! Ублюдок! Тварь! Носитель языка, блядь! Оторвать бы тебе этот самый язык и засунуть тебе во французскую задницу! – в сердцах проговаривал про себя Столяров.

Зайдя в лабораторию, доцент не проронил ни слова. Лишь злобно сопя и пыхтя накинул на себя пальто, забрал портфель и вышел. Он отправился на обед не в столовую, а домой – в надежде отвлечься от скверного осадка, который остался у него после этого разговора.

Дома его ждал ароматный сырный суп с фрикадельками и пюре с бифштексом и салатом из морской капусты, приготовленные специально для него заботливой супругой. Сев за стол и схватившись за голову, Столяров стал изливать Наташке свою душу.

– Да, непонятная ситуация, – покачала она головой. – Думаешь, и правда шпион?

– После того, что произошло на заводе, я уже ничему не удивлюсь…

А вечером, после окончания пар, Столяров беседовал уже с Агатой, отойдя с ней подальше от чужих глаз и ушей на лоджию, где обычно курили преподаватели и студенты. В отличие от Столярова, Агата осталась на встрече с переводчиком и сейчас делилась с Игорем своими впечатлениями. Оказывается, они вместе с Караваевым устроили ему экзамен. Ректор разложил перед ним на столе ксерокопии записей и попросил перевести.

– И ты знаешь, он справился, – делилась впечатлениями Агата. – Помнишь, мы не могли разобрать некоторые сокращения? Сначала даже принимали их за какие-то обозначения. Молодой человек всё понял. Сделал то, чего не могли сделать мы.

Агата показала Столярову листок с массой расшифровок.

– А с комбинациями цифр, которые мы сначала принимали за какой-то числовой код, всё оказалось значительно проще. Он провёл собственные расчёты и предположил, что речь, вероятно, идёт о последовательности действий. Мне это предположение кажется вполне резонным. А его внешний вид… Вначале меня тоже шокировало. Но после его переводов я изменила своё мнение. Парень толковый, мыслит нестандартно. Вопросов по поводу его компетентности у меня не возникает.

– Скажи честно: ты ему доверяешь? – Доцент задал вопрос, который, как ему казалось, застигнет Агату врасплох.

– Доверяю.

– Почему?! – изумился Столяров.

Агата вздохнула.

– Тот редкий случай, когда я не могу ответить на этот вопрос. Прости, Игорь.

– А вот я ему не доверяю. От слова «совсем», – сказал, поджав губы, доцент. И направил пристальный взгляд на Агату. – Скажи мне такую вещь. Только честно. Во время «экзамена», который вы ему устроили там, в кабинете… КТО ему задавал вопросы, на которые он якобы так гениально ответил? Караваев?

– На что ты намекаешь, Игорь? – бросила на Столярова резкий взгляд Агата. – По-твоему, Караваев заранее согласовал с ним свои вопросы и продиктовал ответы, а я такая глупая, что не заметила?

– Да не знаю я, Агата! – нервозно рассмеялся Столяров. – Я просто пытаюсь понять, что происходит! Кто он такой, что за него вдруг все так ручаются? Магниева вообще говорит, что он появился здесь по ее инициативе… Он что, чей-то родственник?!

– Об этом, Игорь, мне ничего не известно.

– Вот именно, Агата! Неизвестно! Нам ничего о нём не известно!.. Хотя нам с ним работать! Во всяком случае МНЕ!

Столяров подошёл к перилам балкона и ухватился за них обеими руками.

– Кто он? Кто он такой, чёрт возьми? С чего это вдруг у тех, кому я доверял, к нему такое расположение? Караваев уже и записи ему показывал. Наверняка не только те, что вы рассматривали у него в кабинете… Как же просто оказалось получить к ним доступ. Просто напроситься в переводчики… Я уже и в Караваеве начинаю сомневаться, хотя до этого был уверен в его порядочности.

– Игорь, перестань, – тихо произнесла Агата, опустив глаза.

Но Столяров продолжал высказывать свои мысли, держась за перила балкона и то опуская взгляд, то направляя его куда-то вдаль.

– Как-то быстро он отказался от должности директора завода. И как-то совсем уж быстро перекочевал сюда, на ту же руководящую должность. Уж не для того ли, чтобы подсунуть нам этого «фотокорреспондента»? Ещё и из какого-то французского издания. Не это ли было условием его перехода сюда?..

Агата затянулась дымом, задумчиво глядя куда-то вдаль.

– Ну, коль ты уже знаешь про фотокорреспондента, я тебе расскажу. Я лично знакома с Пьером Маре – военкором, который работает в этом информагентстве уже много лет. Несколько раз он бывал и у нас в городе. Человек серьёзный и порядочный. И кадры он подбирать умеет. И парень этот приехал сюда по его заданию – снимать погром на заводе. А в АКУ он был зачислен, чтобы у него был легальный повод оставаться и работать здесь.

– То есть, мы ещё и прикрытие ему обеспечиваем! – нервно засмеялся Столяров. – Замечательно! Мы не знаем, кто он, не знаем, что здесь делает, но даём ему легальный повод здесь находиться… А делать это как фотокорреспондент он что, не мог? Профессиональная принадлежность не даёт ему законных оснований находиться здесь?.. С погрома на заводе прошло уже три месяца. Если он приехал сюда снимать погром, то почему он до сих пор ещё здесь? И зачем ему понадобилось поступать в АКУ?

– Ну, Игорь, это уже не ко мне, – развела руками Агата. – Хочешь – сам с ним на этот счёт разговаривай. Видимо, есть какой-то более глубокий интерес.

– Интерес к ЧЕМУ? К записям Лучича? – От злости и бессилия Столяров аж затрясся. – То, что Магниева о нём что-то знала до моей с ней беседы, это понятно – она куратор иностранного факультета, все студенты-иностранцы проходят через неё. Но о том, что он фотокор, и выполнял здесь задание французского военкора, знала и ТЫ, и ничего мне об этом не сказала!

– Если бы ты тогда остался с нами, – сказала Агата, затушив окурок и доставая из пачки новую сигарету, – ты бы это тоже знал. Но ты тогда объявил демарш! Ушёл, громко хлопнув дверью! А видя твоё состояние, продолжать с тобой этот разговор никто не стал. Так что виноват в твоём незнании, Игорь, ты сам!

– А теперь скажи мне главное. Ты бы доверила ему работу над этими записями? Взяла бы на себя такую ответственность? – чеканил слова Столяров, глядя в упор на коллегу.

– Почему нет? – пожала плечами Агата. – Я же помню, какое отторжение у тебя вызвал его внешний вид. А если бы, как ты говоришь, к нам его подослали, вид у него был бы идеальный. И вести себя он старался бы так, чтобы не вызвать у тебя никаких подозрений. Общаться с тобой в неприемлемом для тебя тоне было бы точно не в его интересах.

Агата затушила окурок о пепельницу и шумно выдохнула.

– Проверь его в работе, Игорь. Не гнушайся. Если в технической части он покажет себя слабаком или заметишь в его действиях что-то подозрительное, ничто тебе не помешает от него отказаться. Но тогда мы будем говорить об этом языком не эмоций, а фактов. Я верю в тебя и полагаюсь на твою мужскую логику и интуицию. Я знаю, что она у тебя есть…

– Как интересно у вас всё получается: заинтересованы в нём вы, а навязываете его почему-то мне! И работать с ним по факту предстоит мне! Равно как и нести за него ответственность!..

Столяров начал задумываться. Допустим, парень действительно приехал сюда по заданию, но был вынужден здесь остаться на более длительный срок, и чтобы это не вызвало подозрений, подал заявку на поступление в АКУ. Но почему и Караваев, и Магниева, а теперь уже и Агата считают, что именно он должен заниматься переводами дневников Милоша Лучича?

А вообще странно: если фотокор (а теперь уже, как выясняется, и студент их вуза) участвовал в деятельности экстремистской организации у себя на родине, как он мог оказаться в числе сотрудников такого солидного, по данным Сигмы и словам Агаты, европейского издания? Неужто о его деятельности и взглядах там ничего не знали?

И тут доцента осенило. А не может быть такого, что Пьер Маре был знаком с Милошем Лучичем, и интерес его заключается в том, чтобы узнать, что было в записях конструктора? И именно для этого он искал носителя сербского языка с техническим образованием. «Прямо как мы, чёрт возьми!» – пронзила голову Столярова шальная, безумная мысль.

Он обернулся, чтобы задать эти вопросы Агате, но на лоджии её уже не было. А по телефону задавать их ей он бы не стал…

А на следующий день странный переводчик приступил к работе в лаборатории. Парень очень быстро вник в дело. Кроме поставленной задачи с техническими переводами, с которой он справлялся просто блестяще, неожиданно для Столярова, Мичман и даже Караваева, Никола стал вникать в суть правок и пометок изобретателя, не упуская из виду ни одного схематического обозначения и давая по поводу них свои толкования. А вскоре и вовсе огорошил их известием, что когда поймёт, что означает символ из пересечения двух лучей с тремя волнистыми линиями внутри, который чаще всего встречался среди пометок изобретателя, то сможет запустить оборудование.

* * *

Сейчас сотрудники органов бесцеремонно переворачивали вещи в лаборатории, снимали с компьютеров жёсткие диски, изымали и упаковывали папки с документами и оргтехнику. Закончив с обыском, они начали выводить сотрудников лаборатории на парковку.

Никола шёл рядом со Столяровым спокойной и уверенной походкой. Он был единственным из всей научной группы, по чьему поведению нельзя было сказать, что он вообще испытывает волнение. Столяров оглядел остальных. Они все шли с мрачными лицами, их движения были напряжёнными, а взгляды – перепуганными. В противовес им Никола выглядел отстранённо и беззаботно. Что творилось у него внутри, доценту оставалось только догадываться.

Возле микроавтобуса представители ДГБ остановились и начали сверять списки. Они называли фамилии работников лаборатории и приглашали занять место в чёрном микроавтобусе со спецномерами. Столяров опёрся своей спиной о кузов и окинул взглядом тот самый университетский корпус с расположенной в нём лабораторией, который был ещё так близко, но уже какая-то незримая черта словно отделяла его от этого здания, как черта между прошлой и нынешней жизнью…

– Игорь Иванович, прикройте меня, – раздался над ухом тихий голос Николы.

Столяров развернулся таким образом, чтобы из-за его спины не было видно, чем занят его подопечный. И буквально через несколько секунд до его ушей донеслись слова Николы, которые он проговаривал очень быстро:

– Пјер, јутрос је УДБ извршио претрес у лабораторији где радим. Покушавају да ме представе као шпијуна, а мог научног руководиоца као човека који ми је достављао податке.*

Со словами «Падла, ты что творишь?!» трое дэгэбистов тут же ринулись в его сторону. Никола сорвался с места и начал бежать от них по парковке, не давая им себя ухватить. Обернувшись, Столяров увидел, что Никола продолжает что-то говорить в правый рукав своей куртки, словно там находилось какое-то запереговорное устройство.

Парень выбежал на противоположную сторону парковки. Трое дэгэбистов его догоняли, один из них достал пистолет.

На парковку начал заезжать серебристый фольксваген. Никола практически бросился ему на капот. Водитель резко дал по тормозам. После чего парень пригнулся и, прячась за его бортом от людей с оружием, продолжал что-то говорить, прижимая ко рту рукав. Один из дэгэбистов оббежал фольксваген и настиг сбежавшего с обратной стороны, схватил за волосы и ударил головой о левый борт автомобиля, словно это была не голова, а мяч.

– Эй, вы что, ополоумели?! – закричал водитель, открыв переднюю дверь и спешно выскочив из салона.

Тут к дэгэбисту, который бил Николу головой о борт автомобиля, продолжая держать его за волосы, подбежал Столяров и нанёс удар кулаком в лицо. Тот ослабил хватку, что дало возможность парню вырваться.

В это время подбежали ещё двое сотрудников ДГБ. Они настигли парня и силой уложили на бетонные плиты, прижимая ногами к земле и не давая ему возможности сопротивляться. Они пытались разорвать рукав на его правой руке, в который до этого парень передавал кому-то сведения о происходящем.

– Отпустите его, мрази! Что вы творите?! – кричала подоспевшая Агата Мичман, оттягивая разъярённых дэгэбистов от Николы и нанося им пощёчины одна за другой.

Один из дэгэбистов грубо её оттолкнул и ударил рукой по лицу. После чего получив меткий удар кулаком от подбежавшего к нему Столярова.

Отстегнув застёжку в виде липучки на руке Николы, один из дэгэбистов извлёк оттуда маленький кнопочный телефон «Панасоник». Из него доносился взволнованный мужской голос:

– Шта је с тобом, Никола?! Јеси ли жив?! Шта ти раде, туку те? Que se passe-t-il? Vous m’entendez?**

Мужчиной, который выскочил из заехавшего на парковку фольксвагена, оказался главред «Баррикад» Александр Громов. В руках он держал видеокамеру, которую успел включить, когда заехал на парковку, и на которую удалось, по всей видимости, зафиксировать большую часть всего, что здесь происходило.

– Немедленно выключи! – закричал на него один из дэгэбистов. – Здесь проходят следственные действия! Съёмка запрещена!

Он попытался выхватить из рук Громова камеру, однако тот ловко увернулся.

– Руки свои убрал! – прорычал ему сквозь зубы Громов, когда тот попытался его схватить. – Вы мне чуть машину не разбили! И я фиксирую обстоятельства, при которых это произошло! Только попробуй запретить мне это делать!

Тот ослабил хватку и отдалился на метр, оглядываясь на капитана ДГБ Егорова, который стоял между их ведомственным микроавтобусом и автомобилем Громова в растерянности и не знал, что делать дальше.

Участок парковки рядом с автомобилем был забрызган каплями крови, которая текла из разбитого носа Николы. Парень по-прежнему лежал на бетонке, а дэгэбисты, заломав руки за спину, надевали на него наручники. На борту же автомобиля красовался красный подтёк, оставшийся после удара об него головой.

Тут один из державших Николу дэгэбистов направился к двум студентам, стоявшим возле парапета и успевшим, судя по всему, заснять момент удара на мобилку. Те ринулись в сторону студенческих общежитий, догнать их дэгэбист не смог.

Второй подошёл к какому-то негру в странных геймерских очках, стоящему неподалёку. Он убегать никуда не собирался и жестами объяснил, что никаких фиксирующих устройств не имеет и просто проходил мимо.

Пока дэгэбисты общались со свидетелями, Агата склонилась над лежащим Николой, запрокидывая голову и промакивая нос платочком в попытке остановить кровотечение.

– Мальчик мой, бедненький! Сильно они тебя, да?

Громов подошёл и снимал это на камеру.

Агата помогла ему подняться и странно посмотрела на его лицо. Откинув длинную прядь окровавленных волос, она увидела на скуле обширную гематому.

– Это и есть ваши следственные действия?! – закричала Агата в сторону дэгэбистов.

От увиденного стоявший рядом Столяров остолбенел. Уж он-то помнил, кем и при каких обстоятельствах этот синяк у Николы появился. Однако, благодаря Агате, теперь его наличие приобрело в глазах очевидцев совсем иной смысл.

У Столярова даже сложилось впечатление, что его подопечный не просто подставился, а именно срежиссировал сцену, произошедшую на парковке. Он именно подстроил всё так, чтобы дэгэбисты начали его бить и чтобы самый фееричный удар пришёлся ему по лицу. Чтобы всё выглядело так, будто этот бланш он получил не от Столярова сегодня утром в лаборатории, а именно на парковке, от сотрудников ДГБ.

«Провока-а-атор. Умён. Наглец, – отметил про себя Столяров. – Раскрутить ДГБ на силовуху!»

Тем временем Агата продолжала возмущаться на камеру Громову.

– Наш студент, иностранец, помогал нам с переводами документов, касающихся нашего же, университетского оборудования! Начали подозревать его в шпионаже только лишь на том основании, что он тоже из Белграда! Мы же потому его и привлекли к работе над переводами – потому что документация, которую он переводил, на сербском, а это для него родной язык! Это же логично! Что здесь непонятного?! А они ему лепят обвинение в шпионаже!

– Да, ребята. Что-то в январе на заводе вы такими резвыми не были, – сказал, качая головой Громов, направив объектив в сторону дэгэбистов, отчего те сразу начали отворачиваться и закрывать свои лица руками. – Сегодня за моей сотрудницей устроили охоту, теперь из студента лепите шпиона. Не слишком ли много шпионов у вас на один квадратный метр городской земли? Капитан Егоров, может, вы это как-то прокомментируете?

Тот какое-то время неподвижно стоял и неотрывно смотрел на Громова с застывшей злой гримасой на лице. Не проронив ни слова, он развернулся и направился в сторону ведомственного микроавтобуса.

Вскоре в него начали упаковывать всех участников обыска, делая это как можно быстрее, чтобы, не дай Бог, снова чего-нибудь не произошло. Агата продолжала им вдогонку кричать, пока Громов это всё записывал на камеру:

– Заявились к нам с обысками, пытаются обвинить в запуске нашего же оборудования! Оказывается, они в этом увидели опасность для государства! Да мы постоянно над чем-то работаем, каждый день что-то запускаем! Сами ещё вчера хотели всё срезать, демонтировать, снести! А теперь оказывается, что оно всё настолько ценное, что какие-то сведения могут быть кому-то переданы! Почему-то никого из властей, кто продвигал на сессии вопрос о сносе этого оборудования, они не арестовали, не допрашивают! А нас, которые это оборудование запустили, вдруг пытаются привлекать к уголовной ответственности!..

– Агата Алексеевна! Они это сделали без согласования Министерства обороны! – усталым тоном возразил ей Егоров, забираясь в автобус.

– Это оборудование стояло тридцать лет! И никому, кроме нас, не было до него дела! А все согласования были получены ещё в Советском Союзе! И их никто не отменял!..

Через несколько минут автобус тронулся. Столяров сидел рядом с Николой и изредка на него поглядывал. Доцент пытался себя убедить в том, что эта стычка с силовиками – далеко не первая на счету этого кадра, участника сербской радикальной антифашистской организации, и на него произошедшее вряд ли хоть как-то повлияет. Но чувство беспокойства не покидало его.

– Ты как? – наконец, спросил у парня Столяров.

– Не в первый раз. Жить буду.

Никола повернулся к доценту – и Столяров увидел на его лице ухмылку. Нервной или страдальческой она не выглядела. Это была именно насмешка. Но очень злая, практически испепеляющая.

* * *

Ректор Адмиральского кораблестроительного университета Семён Караваев стоял на парковке и смотрел, как отъезжает чёрный микроавтобус со спецномерами. К нему сзади подошла Элла Магниева и положила руку на плечо.

– У нас есть записи с камер видеонаблюдения. Сигма распознала сотрудников ДГБ, допустивших превышение полномочий при задержании. Я намерена сообщить уполномоченной по защите прав человека о данном факте. – проговорила она. – Я думаю, это повлияет на ход следственных действий.

– Даже не представляю, что будет, если им станет известно, что он был тогда на заводе, – протянул Караваев, голос которого сейчас дрожал от волнения.

– Если он не дурак, будет молчать, – спокойно проговорила Магниева. – А он не дурак. В таких переделках бывал, и как всё обставить, я думаю, догадается.

– А вдруг всё-таки выяснится?..

– Слушай, Семён, ну за три месяца же как-то не выяснилось, – сказала завкафедрой робототехники и искусственного интеллекта, провожая взглядом удаляющийся автомобиль.

_________________________________________

* Пьер, сегодня утром ДГБ устроили обыск в лаборатории, где я работаю. Меня пытаются выставить за шпиона, а моего научного руководителя – за человека, который передавал мне данные (серб.)

** Что с тобой, Никола? Ты живой? Тебя что, избивают? (серб.) Что происходит? Ты меня слышишь? (франц.)

Глава 6. Мастера импровизаций

Серебристый фольксваген мчал по Ингульскому мосту. Громов обеими руками сжимал руль, справляясь с нахлынувшими на него эмоциями. Обычно спокойный и выдержанный, сейчас он не мог прийти в себя и справиться с охватившим его приступом злости.

Не успел Громов пересечь мост, как ему на телефон поступил звонок от Анжелы Байковой.

– Александр Васильевич, делаем всё как вы сказали. Никуда не выходим, никому не открываем. К нам всё время кто-то усиленно пытается попасть. Дёргают ручку, тарабанят в дверь. Сначала спрашивали, где им найти Веронику, а потом начали спрашивать вас. Говорили, что вы им назначили встречу и что просили их подождать в редакции.

– Не верьте. Никому я ничего не назначал.

– Ну, я так и сказала, что вы нам ничего об этом не говорили, а посторонних мы не пускаем. Так потом начали звонить на наш редакционный. И конкретно обращались ко мне: «Анжела Викторовна? А где вы сейчас, на работе?» «Да, я работаю». «А где вы сейчас находитесь?» «Да какое это имеет значение?» «За дверью звучит ваш голос. Вы явно в помещении редакции. Откройте нам». «Я вас не знаю и ни о чём беседовать с вами не хочу».

Услышанное Громова насторожило. Так настойчиво в редакцию к ним ещё никто не вламывался.

– Вот, послушайте, – полушёпотом сказала девушка и, судя по звукам, вышла из дальней комнаты и зашла в то помещение, где находилась входная дверь в редакцию.

Там слышался голос его сисадмина Никиты Железнова и ещё чей-то другой, которого Громов не знал. Как догадался главред, разговор проходил через закрытую дверь редакции.

– Откройте, немедленно! – незнакомец говорил очень требовательно.

– Кто вы? Мы никого не ждём.

– Вы же редакция! Почему вы закрылись?

– Ну, это наше дело – закрываться нам или нет, – отвечал Никита.

– У вас рабочее время со скольки? С девяти часов! К вам пришли люди, а вы закрыты!

– Как нам работать – с открытой или закрытой дверью – это наше внутреннее дело. Мы не общественная приёмная и не орган государственной власти, чтобы принимать посетителей. Мы работаем так, как сами считаем нужным.

Голоса затихли, и в трубке снова послышался голос Анжелы, приглушаемый ладонью. Видимо, она снова спряталась в дальней комнате, чтобы её разговор с Громовым не сильно доносился до непрошенных гостей.

– Держитесь. Я скоро буду. Не открывайте, пока я не приеду. Слышите? Никому!

Через пять минут Анжела перезвонила снова.

– Вы представляете, снова пытаются проникнуть к нам. Теперь представляются работниками водоканала! Говорят, что утечка! Якобы мы затопили кафе на первом этаже. Я звонила в кафе, и просила девочек из салона красоты, с которыми я дружу, спуститься и проверить, что там. Они говорят, что всё нормально, никто их не затапливал. И всё равно стучат, тарабанят и требуют, чтобы мы впустили специалистов проверить трубопровод. Угрожают штрафом за недопуск коммунальщиков и компенсацией за повреждённое имущество! Я выглянула в окно, а там реально стоит машина водоканала и несколько человек в спецовке! Уже из банка к нам стучат – мол, да откройте уже, невозможно работать. Я не знаю, что делать!

– Ни на что не реагировать, никого не впускать! Это – моя команда, можете им так и отвечать! Они ломают комедию! Не поддавайтесь! Держите камеры при себе и всё снимайте! Я уже в дороге! Продержитесь ещё пару минут!

Громов отключился, нажав сильнее на педаль газа. Он поразился такой изобретательности дэгэбистов. То, что силовики, дабы попасть к кому-то в дом или офис, могут представляться газовщиками или почтальонами, он догадывался и раньше. Но то, что для этих целей они могут подогнать настоящий автомобиль водоканала, отрывая их сотрудников от работы, ему было трудно даже выдумать.

«Теперь понятно, почему у нас утечки иной раз не устраняются сутками, – с иронией подумал про себя главред. – Как же ремонтировать, если коммунальщики там, где они нужны дэгэбистам, а не простым горожанам?»

Подъезжая к зданию редакции, он заметил отодвинутую крышку канализационного люка и двух работников, возящихся возле колодца. Громов припарковался, вышел из автомобиля и засучив рукава подошёл к ним.

– Мужики, какие проблемы?

– Да вот, прорвало центральный водопровод. Несколько улиц уже без воды. Надо устранять дефект, срочно.

– И именно поэтому ваши сотрудники сейчас пытаются проникнуть в мой офис? Потому что здесь что-то прорвало? – не выдержал Громов, указывая на второй этаж расположенного рядом здания.

– Подождите, какие наши сотрудники? – удивлённо спросил из них, переглянувшись со своим коллегой. – Наши все здесь! Мы вот этот узел ремонтируем, а не ваш. К вам идёт другая ветка, с ней пока всё в порядке.

– Если ваши, как вы говорите, все здесь, кто же тогда к нам вламывается с претензией, что мы кого-то затапливаем?!

– Я не знаю. Уточните у Сергея Ивановича, – развёл руками водоканальщик. – Мы работаем на этом участке, в ваше здание даже не заходили.

Он указал в сторону тёмно-синего грузовика с изображённой на его бортах башней Шухова – первой водонапорной вышкой города, вокруг которой располагалась надпись «Адмиральскводоканал». Облокотившись о капот грузовика, мужчина лет сорока, худощавый, с угрюмым лицом, в спецовке водоканала общался с кем-то по мобильному телефону. До Громова доносились фразы:

– Да, приехали, на месте. Эти прохиндеи нас пускать не хотят, говорят: «Ждите начальника, он откроет». Я, конечно, и снаружи вскрыть могу, если они такие нерасторопные. Пусть сами потом с ним объясняются, как так получилось.

Человека, который говорил по мобильному, Громов узнал. Это был один из инженеров водоканала, с которым ему не раз приходилось пересекаться, когда они освещали аварии, связанные с порывом труб, либо когда жильцы домов, недовольные разрытыми спецтехникой водоканала проездами, вызывали журналистов.

Главред подошёл ближе, едва сдерживаясь от гнева.

– Я уже здесь. А теперь будьте добры рассказать об истинной причине вашего приезда.

Мужчина замолчал, обернулся на Громова и протянул ему руку для пожатия, после этого извинившись показал на свой телефон.

– Вот уже и журналисты здесь. А этот никак не чешется. Я сказал, что даю ему двадцать минут, чтобы прибыть на место, в противном случае мы самостоятельно вскрываем!

Инженер водоканала был явно чем-то озадачен, но уж точно не проникновением в редакцию «Барррикад».

«Странное дело, – подумал Громов. – Выходит, водоканал действительно приехал на вызов, а ушлые ребята из конторы решили воспользоваться ситуацией».

Когда рассерженный Громов подходил к зданию редакции, он заметил на себе пристальный взгляд мужчины у входа.

Главред зашёл в здание и стал подниматься по лестнице. Мужчина тут же принялся кому-то звонить и что-то докладывать по телефону.

Громов поднялся на второй этаж, огляделся и, достав из барсетки ключ, открыл дверь и прошёл внутрь. Он уже собирался её захлопнуть, как вдруг огромная и крепкая ручища ухватилась за дверное полотно.

Перед Громовым буквально вырос здоровяк в спортивной куртке, напоминающий братков из лихих девяностых. Коротко стриженный с прищуренными хищными глазами. Он смотрел на главреда, как охотничий пёс смотрит на добычу. Резко дёрнув дверь на себя, здоровяк распахнул её практически полностью.

– Это что ещё за…

Главред достал мобильный телефон, но громила перехватил его руку с аппаратом, заломил за спину и прижал Громова к столу у входа, надавив другой рукой на шею.

Связка ключей, которую Громов держал до этого, тут же оказалась в руках незнакомца, и он сунул её себе в карман.

Следом за ним в помещение редакции вошёл статный мужчина лет пятидесяти в строгом кашемировом пальто, идеально скроенном и безупречно сидящем на его фигуре. Всё в его облике указывало на руководителя высокого ранга, начиная от пальто и модельных ботинок из натуральной кожи, заканчивая безупречной стрижкой, придающей его пепельным волосам с проседью оттенок строгости и элегантности, и тонким шлейфом одеколона. Он обладал аристократическими чертами лица, которое можно бы назвать красивым, если бы не хищный, загнутый книзу кончик носа, напоминающий клюв коршуна.

Он вальяжно и спокойно – так, словно у них с громилой это был уже давно отработанный трюк – взял телефон из руки Громова, которую заломил здоровяк, и сразу начал в нём что-то рассматривать.

Ошарашенная светловолосая журналистка, Анжела Байкова, рефлекторно схватилась за камеру и выставила её перед собой, снимая происходящее.

– Анжела, звони в полицию! Вторжение в помещение, применение силы! Похоже на разбой! – крикнул Громов.

– Анжелочка, не надо никуда звонить, – нарочито-ласково произнёс мужчина в пальто, подойдя к журналистке.

Он фамильярно положил бледную руку девушке на плечо, отчего у той по телу пошла мелкая дрожь.

– Положите фотоаппарат на стол. Хватит на сегодня съёмок, – произнёс он тем же тоном, глядя на журналистку белёсыми, как у рыбы, глазами. – И советую вам с нами больше впредь так не делать. Кто мы, откуда и зачем пришли, ваш главный редактор вам потом объяснит. После того, как мы с ним мирно побеседуем.

– Ничего себе «мирно»?! – сдавленно произнёс Громов, глядя то в бычьи глаза громилы, то в белёсые глаза его компаньона.

– А вы, Александр Васильевич, и правда не понимаете, почему наш с вами разговор проходит именно в такой форме?

Со стула в дальней комнате вскочил сисадмин Никита и, ворвавшись в ближнюю комнату, встал перед дэгэбистом, встретившись с ним недобрым взглядом.

– Не надо стоять передо мной в такой позе. Я этого не люблю, – сказал Железнову мужчина со зловещей полуухмылкой. – Вернитесь, пожалуйста, на ваше рабочее место. К вам вопросов у нас пока не имеется.

Особист обернулся на Громова и говорил уже более грубо.

– Где то, что ты снимал на парковке? Быстро.

– Да вот, при нём. Всё свеженькое, – сказал громила, показывая на барсетку с камерой, которая как раз лежала на столе.

Вошедший взял камеру, открыл экранчик и парой быстрых, отточенных нажатий поставил на воспроизведение последний файл. Запись начиналась из салона авто. В лобовом стекле был виден ведомственный микроавтобус ДГБ с группой людей, стоящих рядом, и каких-то глухих звуков, похожих на удары. Человек, держащий камеру, выскакивает из автомобиля. В кадр попадает несколько человек и какой-то патлатый парень, голову которого бьют об капот автомобиля, оставляя на нём кровавые подтёки. «Эй, вы что, ополоумели?» – слышится на записи голос Громова.

– А теперь видеорегистратор. Живо, – скомандовал вошедший.

Не ослабляя хватки, амбал потянул Громова за шиворот к себе и повёл его к выходу из редакции. Громила достал связку ключей, которые до этого вытащил из кармана Громова, отыскал в ней без труда автомобильный ключ, нажал на кнопку отключения сигнализации, бесцеремонно открыл водительскую дверь и вытащил из регистратора карту памяти. После чего захлопнул дверь.

Другой дэгэбист в этот момент очень злобно посмотрел на второй этаж, где была редакция «Баррикад». Туда же посмотрел и Громов. Анжела Байкова успела спрятаться за стену рядом с окном. Но дело было не в том, что она наблюдала, как дэгэбисты лазят в машине своего начальника. А в том, что в её руках была камера.

Когда они поднялись обратно, дэгэбист тут же подошёл к Анжеле, которая сидела за компьютером, крепко вцепившись в мышку пальцами правой руки.

– Вам же было велено не вести видеосъёмку. Вы когда нарушаете правила, задумываетесь о последствиях?

Вошедший говорил какими-то странными, сложными для восприятия фразами. Что за правила? Какие правила? И Анжела, которая за словом никогда в карман не лезла, встала в ступор и не знала, что ответить.

– Я журналист, и действую в соответствии с законом. Мы находимся у себя в редакции. Я ничего не нарушаю.

Девушка пыталась говорить уверенно, но голос предательски дрожал.

– А то, что сотрудников органов государственной безопасности, находящихся при исполнении, снимать нельзя, вы не знали? Главный редактор вас этому не учил? И в начале нашей беседы я предупреждал вас, чтобы вы этого не делали. У вас короткая память?

Казалось, что его слова имеют вес, причём физический. Всё, что он говорил, давило на мозг очень сильно. Анжела пыталась держать себя в руках и вести себя уверенно, но давалось ей это с большим трудом.

– Это не предупреждение. Это угроза, – выдавила она, наконец, из себя.

– Угроза, значит, – закивал головой дэгэбист, и было в этом что-то зловещее. – Угроз, Анжелочка, ты ещё не слышала. Но учитывая, что ты в такой ситуации оказалась впервые, спишем это на отсутствие опыта и эмоциональное состояние. Отдай устройство видеофиксации. В добровольном порядке.

Он протянул к ней руку так, как протягивают работники таможни ко всем, кто проходит таможенный контроль на границе. Громила снова прижал Громова к столу, но смотрел на Анжелу так, словно готов был и к ней подойти.

– Вы же не будете применять грубую физическую силу к девушке? – спросил Громов, кривясь и стараясь освободить свою руку, которая уже заметно начинала болеть.

– К Анжеле – не будем. Потому что Анжелочка – девушка умная. Она всё видела и сделала для себя правильные выводы. Правда, Анжелочка? И она сама нам всё отдаст на добровольных началах. И больше не будет повторять таких ошибок. Я прав?

Мужчина, похожий на коршуна, говорил вежливо, но смотрел на Анжелу очень пристально. Взгляд его был тяжёлым, и добра в этом взгляде было мало.

Анжела испуганно посмотрела на Громова. Тот кивнул, давая понять, чтобы она выполнила требование визитёров.

Журналистка открыла стол и достала оттуда камеру. Мужчина с носом коршуна включил её, посмотрел, на этой ли камере данная запись, после чего открыл слот и изъял из него карту памяти.

– Заберёте завтра. В ДГБ, после допроса, – холодно ответил он, и к кому он обращался, было не сразу понятно. – Ну так что, Александр Васильевич? Какие выводы вы сделали после сегодняшних событий?

– Вы творите всё, что вам заблагорассудится. Уверены, что всё сойдёт вам с рук. Какой ещё вывод у меня может напрашиваться? – сдавленно произнёс Громов, и здоровяк прижал его к столу ещё сильнее.

Главред застонал. Мужчина нахмурил брови и наклонился к нему.

– Нет, Александр Васильевич. Не всё что заблагорассудится. Так мы ведём себя только в самых крайних случаях, когда более гуманные методы, которые у нас в приоритете, оказываются неэффективны.

– Какие ещё «более гуманные методы»?

Громов попытался поднять голову и посмотреть на своего собеседника. Но здоровяк опять прижал её к столу.

– Наши люди приходили сегодня к вашей журналистке в больницу. Хотели нормально, по-человечески с ней пообщаться. Калинковой достаточно было просто предоставить нам те записи, которые она сделала вчера на заводе. И ни упрёков, ни претензий в свой адрес она бы даже не услышала. Но в больнице вашей девочки не оказалось. Женщины, лежавшие вместе с ней в палате, рассказали, что ни свет ни заря ей кто-то начал названивать. Камеры наблюдения, установленные на этаже, подтвердили, что она беседовала с кем-то по телефону и была явно чем-то взбудоражена. Потом зачем-то удалялась в уборную и была там достаточно долго. Потом стояла в коридоре у поста дежурной медсестры и подслушивала. Странное поведение в шесть часов утра для человека, который живёт в привычном ритме жизни, не так ли? Потом собрала вещи, проникла в эвакуационный блок и бросилась в бега. Чего ей было так бояться, если она была уверена, что ничего незаконного не совершала? Разве законопослушные, порядочные граждане так себя ведут?

– Не более непорядочно, чем ваши повели себя…

Громов хотел добавить «в трамвае», но громила снова прижал его голову к столу, на этот раз уже гораздо сильнее.

– Александр Васильевич, ну хватит уже приплетать этот трамвай. По этому досадному случаю уже началось служебное расследование, причастных к этой ситуации, вероятно, ждёт дисциплинарное взыскание. Но отчитываться перед вами о ходе этого расследования, как вы понимаете, мы не будем, ибо это внутренняя информация. Давайте подумаем о другом: что мешало Калинковой, которую оперативно разыскали наши ребята, принять приглашение побеседовать с ними? Зачем было их провоцировать? Устраивать этот цирк, прятаться за спиной какого-то деда, который вообще не разобрался в ситуации, подумал, что два здоровых мужика хотят её изнасиловать, снимать их из кабины водителя, куда пассажиры вообще заходить не должны… И когда уже в третий раз наши люди решили к ней подойти, чтобы мирно, цивилизованно побеседовать, она запрыгнула в микроавтобус местного телеканала. Зачем каждый раз, видя наших сотрудников, пытаться от них сбегать? Вы её этому научили, Александр Васильевич? Что, инъекция, которую вы получили семнадцать лет назад, перестала действовать, раз вы начали совершать те же ошибки, только уже не в одиночку, а коллективно? И да, личность человека, который ей звонил, мы установили. Он уже находится у нас в управлении и даёт показания. Теперь поговорим конкретно о вас и вашем недостойном поведении.

Мужчина снова подошёл поближе к Громову. Лицо исказила гримаса брезгливости, а тон стал ещё более осуждающим.

– Понимая, в каком состоянии может находиться ваша журналистка после всего, что было вчера и что было сегодня, и не желая доводить до эскалации и усугублять её состояние, мы пошли не беспрецедентные меры. К ней была направлена не группа захвата из матёрых парней при форме и оружии, как это обычно и делается, а руководитель нашей пресс-службы. Она лично пришла сюда, чтобы поговорить с ней и с вами. Как коллега с коллегами. В непринуждённой обстановке и без лишних бумажек. В общении с ней вы проявили бестактность, неуважение к ней лично и к ДГБ как структуре. Более того, вы применили к нашей сотруднице грубую мужскую силу, что недопустимо, учитывая ваши весовые категории и половую принадлежность вашу и её. Неужели вы считали, что такая дерзость сойдёт вам с рук только потому, что вы журналист и руководитель издания?

Он бросил презрительный взгляд на Громова и прошёл в помещение, где были расположены рабочие места системного администратора и редактора ленты новостей. В помещении повисла тишина, и даже звук нажатия клавиш казался невероятно громким.

– Алексей Эдуардович Яров, правильно? – обратился он к печатающему парню в очках.

Мужчина обошёл стол и стал у того за спиной. Под пристальным взглядом белёсых глаз парень застыл в оцепенении.

– Ну, чего вы так напряглись, будто вам сейчас приговор зачитывать будут? К вам мы претензий не имеем. Во всяком случае пока, – произнёс особист и слегка засмеялся. – Я просто хочу вам задать пару вопросов, на которые вам достаточно просто честно ответить. Вы видели вашу коллегу Веронику Калинкову сегодня утром?

По лбу Алексея скатились капли пота. Он молчал. Тут подал голос Громов, которого здоровяк уже отпустил и лишь наблюдал за тем, чтобы тот не делал никаких резких движений.

– Вы нарушаете закон, допрашивая моего сотрудника без вызова по повестке и без адвоката! Он имеет право на защиту!

Особист ухмыльнулся.

– А вы ничего не нарушили, когда отправили своих сотрудников лазить по предприятию оборонно-промышленного комплекса и вести там съёмку? Поэтому о нарушениях, пожалуйста, молчите.

Он снова переключился на Ярова.

– А Артур Дорогин вам про свою вчерашнюю вылазку на завод не рассказывал?

– Нет.

– А чего так? Вы же друзья. Хотите сказать, что он попал в переплёт и вам ничего про это не говорил?

Яров отрицательно покачал головой.

– Ну вы же виделись с ним сегодня здесь. Вы пытаетесь от нас это скрыть?

– Нет… Его сегодня здесь не было.

Лицо парня побледнело, на лбу выступили капельки пота.

– Стало быть, Калинкова была... – подытожил мужчина в пальто. – Где она сейчас?

Яров лишь нерешительно пожал плечами, не в силах выдавить из себя ни слова.

Мужчина усмехнулся, вышел из комнаты и взглядом указал громиле на дверь, расположенную напротив. Это была дверь в кабинет главреда.

У Громова внутри похолодело, так как недавно он оставил в этом кабинете Калинкову.

Мужчина подёргал ручку, но дверь оказалась заперта. Здоровяк протянул ему связку ключей, которую у этого забрал у Громова.

Дэгэбист покрутил её в руках, внимательно оглядывая, попробовал один ключ, второй, третий. Стало ясно, что ключей от кабинета главного редактора на связке нет.

– Ключ! – произнёс он и требовательно посмотрел на Громова.

– На каком основании? – спросил главред.

– Тебе мало оснований? – спокойно, но с явным раздражением спросил мужчина-коршун в пальто.

Он сделал здоровяку «жест взглядом», тот подошёл, разбежался и высадил дверь в кабинет главреда на глазах у ошарашенных журналистов. Он влетел в кабинет так, словно собрался там кого-то захватывать. Вслед за ним туда же зашёл и второй мужчина.

Сердце у Громова бешено заколотилось. Но Калинковой в кабинете не было. Дэгэбисты прошлись по кабинету, заглядывая под стол и кресла, раскрыв шторы, просматривая шкафы и пространство за ними. Везде было пусто.

Ещё раз обойдя все помещения редакции, мужчина в пальто обернулся в сторону Громова, продолжая держать в руках его телефон.

– Может быть, вы всё-таки скажете, где сейчас Калинкова?

Громов развёл руками. Последний раз он с ней в этом кабинете, поручил ей никуда не выходить, и теперь был безмерно рад, что это поручение она нарушила. И раз дэгэбисты так настойчиво расспрашивают о местонахождении Вероники, стало быть, она не у них. Главреда это успокаивало.

– Почему за последние несколько часов в вашем телефоне нет никаких вызовов Калинковой?

– А почему они должны были быть?

– Полтора часа назад вам звонила Агата Мичман. О чём она с вами общалась?

– О том, что ваши сотрудники проводят обыски в лабораториях АКУ, – пожал плечами Громов. – А потом я имел наглядную возможность убедиться в методах вашей работы. Последний раз – минуту назад.

Громов скривился и прошёлся рукой по шее, которую чуть не раздавил своей огромной лапой здоровяк из ДГБ.

Дэгэбист продолжал пристально смотреть на Громова, переводя взгляд на сообщения в его телефоне, но надменная ухмылка с его лица куда-то исчезла.

– У нас есть информация, что Калинкова это здание не покидала. Камеры наружного наблюдения зафиксировали, как она сюда зашла. Мы не будем перерывать здесь все офисы, крышу и подвалы в её поисках, поэтому предлагаю вам самим оказать нам в этом содействие. Что будет с вашей стороны очень благоразумно.

Дэгэбист сунул руку во внутренний карман своего пальто и достал оттуда три бумажные полоски. Это были повестки с вызовом на допрос – на имя Громова, Калинковой и Дорогина. Всех троих вызывали завтра на девять часов утра.

– А если я не окажу? – спросил Громов, разглядывая повестки.

Его крупный напарник бесцеремонно подошёл к расположенному у выхода кофейному автомату, взял картонный стаканчик и поставив его в окошко, заказал двойной эспрессо.

– Ну тогда вас троих доставят на допрос принудительно. И, поверьте, ни вам, ни вашим сотрудникам от этого лучше не будет, – предупредил дэгэбист.

В повисшем молчании был слышен только звук работающей кофе-машины, которая тщательно молола зёрна и подогревала воду.

Громила вытянул стаканчик с дымящимся напитком, захватил своей огромной ручищей охапку сахарных пакетиков, одним движением разорвал их и сыпанул в стакан.

– Если у вас появится какая-то другая информация, которая может помочь в её поисках, до завтра не ждите, сообщите сразу. Надеюсь, вы проявите благоразумие, как и в тот раз.

– А если не проявлю? – съехидничал Громов.

Здоровяк несколькими глотками осушил картонный стаканчик, поставил его на стол и ударил по нему толстым кулаком, смяв тот практически в блин.

– Проявите, Громов, проявите.

С этими словами седовласый дэгэбист в пальто положил на столик с кофейным автоматом рядом со смятым картонным стаканчиком телефон Громова, а сверху – свою визитку.

Он снова сделал своему крупному напарнику знак взглядом, тот после чего мужчины развернулись и ушли.

Главред повернулся в сторону Байковой, которая смотрела на удаляющихся по коридору напуганным взглядом.

– Простите, что так вышло. Я пыталась снимать незаметно… Вы же видели… У меня ничего не вышло.

– Не надо ничего объяснять и тем более оправдываться. Не всякий бы так держался перед этими уродами так, как держалась перед ними ты.

Анжела была девушкой из разряда тех, кого называют «пробивными». Несмотря на свой возраст и женственность, там, где надо, она проявляла невиданную настырность. И в моменты, когда ей в очередной раз удавалось попасть туда, куда журналистов пускать не хотели, или что-то разузнать, Громов в шутку коверкал её фамилию с «Байкова» на «Бойкова». Но в этот раз Громов заметил у неё то, чего никогда не замечал ранее. Её руки дрожали. Было видно, что даже видавшую виды Байкову эта ситуация впечатлила.

Он глянул на визитку, которую недавно оставил ему в редакции один из непрошенных гостей. На чёрном фоне позолоченными буквами в две строчки читалась надпись: «Департамент государственной безопасности. Управление в г. Адмиральске». От имени и фамилии собственника визитки их отделяла золочёная полоса. «Артамонов Виктор Всеволодович. Заместитель директора», – прочёл Громов ниже.

Эту фамилию он помнил, хоть и не сразу узнал человека, подпортившего ему карьеру во много лет назад, во времена, когда Громов был тележурналистом и работал на городском телеканале.

* * *

В тот день их съёмочная группа была направлена на Прибугскую дистанцию железнодорожного узла, проходящего недалеко от посёлка Гранитный. Страшная железнодорожная авария, в результате которой с рельсов сошёл «Южный экспресс» – фирменный поезд, курсирующий из Адмиральска в столицу Причерномории и обратно.

Тогда несущийся на огромной скорости экспресс протаранил застрявший на рельсах автомобиль. Машинист включил экстренное торможение, в результате чего с рельсов сошли три первых вагона, а находящиеся в них пассажиры были травмированы. В салоне автомобиля находилась молодая женщина, которая, по словам очевидцев, попыталась обогнуть закрытый шлагбаум и застряла на путях. Вместе с ней погиб и станционный смотритель, который пытался её вызволить из застрявшего на рельсах авто.

Последствия не были бы так фатальны, если бы Южный Экспресс ехал в своём обычном режиме, а не на максимальной скорости. Превышение скорости перед железнодорожными переездами запрещено, но поезд задержался на узловой станции из-за тепловоза, застрявшего на путях, а фирменный поезд не должен опаздывать.

К моменту приезда съёмочной группы, кареты скорой помощи увозили пострадавших, а на переезде работали эксперты-криминалисты. Сняв, как медработники оказывают первую помощь пассажирам вагонов, Громов с оператором направились к переезду. Оператором у них тогда работала Нелли Картавцева – женщина лет сорока. Одетая по-мужски, с короткой стрижкой, всегда острая на язык и с непробиваем стальным, как казалось Громову, характером. Выезжать на места происшествий, где было много крови, и «снимать людские туши», как она называла пострадавших в результате всевозможных перестрелок и поножовщин, было для неё делом привычным. На канале она слыла как «баба с яйцами». Учитывая её внешний вид, это можно было бы счесть за сарказм. Но подразумевалось под этим совершенно другое: всегда свою работу она выполняла с хладнокровием и непрошибаемостью, которым могли бы позавидовать многие её коллеги мужского пола.

Директором телеканала у них тогда был Леопольд Поликарпович – человек смешной, но не в меру педантичный. Всех представителей СМИ, которых кормит не только голова, но и язык с ногами, он делил на три категории – homo filmans («человек снимающий»), homo scribens («человек пишущий») и homo loquens («человек говорящий»). Всем трём видам он приводил в пример Нелю, говоря о том, что любой работник СМИ, будь то оператор, журналист, ведущий или диктор, должен быть эмоционально стойким и не реагировать ни на какие раздражители. Нелли Картавцева отвечала этому критерию на все сто. И, казалось, нет на свете вещи или явления, которое могло бы вывести её из равновесия.

Снимая рельсы и шпалы, забрызганные кровью, и жуткое месиво из человеческого мяса и костей, намотанное на железные колёса паровоза, её рука ничуть не дрогнула. Но когда они дошли до протараненной поездом и смятой, как пивная банка, золотистой иномарки, из которой спасатели буквально вырезали раздавленное женское тело, её стошнило. С бледным лицом и стеклянными глазами Неля передала камеру Громову, промычала какие-то извинения заплетающимся языком и ватными ногами поковыляла прочь от места аварии.

Взяв камеру из рук оператора, Громов продолжил съёмку. Лицо пострадавшей превратилось в сплошную кашу, или даже красную мякоть арбуза или подгнившего помидора, осыпанную, как кусочками льда («косточками, Громов, косточками») мелкими осколками лобового стекла. «Арбузная мякоть» стекала по её длинным светлым волосам, которые казалось были облиты вишнёвым вареньем. Её тело нанизало на металлический каркас авто, как шашлыки на вертел.

Громов ужаснулся своим гастрономическим ассоциациям. Видимо, так молодая психика защищалась от ужаса, к которому он не привык. Но от которого нельзя было отводить глаза, потому что надо было снимать. И картинка в кадре не должна дрожать, так как это непрофессионально.

А ещё Громов уловил этот странный запах, и думал о том, где же он мог ощущать его ранее. Что-то очень знакомое, но такое, что раньше никогда не ассоциировалось ни со смертью, ни с опасностью. И тут Громов вспомнил. Мясной павильон. Такой запах он ранее слышал на рынке в мясном павильоне. Запах свежего мяса, исходящего от прилавков, весов и разделочных досок.

Закончив съёмку, Громов оглянулся, ища глазами напарницу. Облокотившись о стену будки смотрителя, Неля сползала по ней. С камерой на плече Громов бросился к напарнице. Присел рядом с ней на корточки и проверил пульс.

– Я нормально, Сашка. Не ходи наверх, – дрожащими губами произнесла операторша, словно стараясь отмахнулся от того, что она только что видела.

– А что там? – спросил Громов и осёкся.

Изнутри будки слышались тяжёлые глухие удары. Звуки напоминали те, как если бы тяжёлый мешок картошки швыряли из стороны в сторону и били им по стенам. И вдруг среди звуков ударов Громов смог разобрать человеческие всхлипы и тяжёлые стоны вперемешку с кашлем, как будто издающий эти звуки выплёвывал внутренности. Отбросив предостережение напарницы, Громов ринулся наверх. Что бы там ни было, с ним была включённая камера – его защита и его тотем.

Вот тут-то Громов и увидел его – мужчину со звериным оскалом и хищным выражением лица, загнутым книзу носом, похожим на птичий клюв. Его фирменный модельный пиджак и сорочка из белой ткани были забрызганы кровью. Под ним в буро-красной луже валялось тело пока ещё живого человека. Ступая по луже своими лакированными туфлями, он обошёл вокруг, оставляя кровавые следы, и пнул бедолагу носком туфля прямо в грудь. Тот тяжело закашлялся.

Почувствовав на себе чужой взгляд, мужчина развернулся и увидел стоящего в дверях молодого парня со включённой камерой. В порыве ярости он направился к нему. Подхватив камеру Громов практически сбежал со ступенек и стремглав бросился к автобусу съёмочной группы, до которого чудом доковыляла Неля. Действие происходило как будто в каком-то кошмарном сне. Представители инспекции по безопасности на железнодорожном транспорте (в народе их называли просто – ЖД-полиция) молча смотрели на эту сцену и никак не реагировали.

– Поехали! – закричал Громов водителю, заскакивая в автобус и вталкивая туда операторшу.

Громов сидел рядом с водителем и всю дорогу, пока они ехали до Адмиральска, напряжённо глядел в лобовое стекло. Его трясло. Видеокамеру, на которой хранились компрометирующие записи, он спрятал под задним сидением.

Сейчас он даже не думал о том, под каким соусом и в каком виде их лучше преподать – он больше был озабочен тем, как ему их довезти до редакции и самому добраться до неё живым. Громов не знал, кто были эти двое, но был уверен, что стал свидетелем жестоких криминальных разборок. За само наличие таких записей его могли просто убрать – пристрелить или, в крайнем случае, подстроить ДТП. Иначе чем тогда объяснить смерть некоторых журналистов, политических деятелей или свидетелей серьёзных преступлений, которые погибали при странных обстоятельствах – непредвиденных и никем потом так и не расследованных.

Они пересекли мост, выехали на улицу Пушкинскую, которая отделяла их от кольца и поворота на проспект. А дальше до телецентра рукой подать. И только когда в окне показалась родная телебашня, Громов выдохнул. На проходной им раскрыли ворота и автобус въехал на территорию.

С камерой в руках, на которой была сенсация, Громов бросился искать руководителя новостного отдела. Сжимая заветную кассету в руке. Однако того на месте не оказалось. На звонки Громова он не отвечал. Стоя у широкого обзорного окна в холле Громов обратил внимание на два чёрных автомобиля, заехавших на территорию телецентра. Он ещё раз набрал начальника. Тот не ответил. И тогда Громов сделал поступок, который разделил его жизнь на «до» и «после» – позвонил в полицию, сказал, что он журналист городского телеканала, что на его глазах зверски убивали человека и что у него есть видеофиксация этого преступления. Он назвал место, где произошло избиение, и описал внешность жертвы и нападавшего. Оператор на том конце связи ответил ему, что направит экипаж прямо на телецентр.

Не теряя времени, Громов помчался в монтажный отдел и принялся перезаписывать отснятый материал с кассеты на компьютер. Неля в окружении двух ассистенток сидела с кружкой мятного чая в руках и говорила, как тогда показалось Громову, бессвязные вещи.

– Такие букеты красивые рисовала. Охапки сирени… Бутоны распустившиеся в стеклянном чайнике… Всё настолько живое, что хочется потрогать… А пейзажи какие – как с другой планеты. Смотришь на эти два солнца на горизонте – одно восходит, другое заходит… Или это звёздное небо на поверхности родника – ты словно в него погружаешься, растворяешься в нём…

Громов понимал, что его напарница пережила шок. Он точно знал, что где-то у девчонок была валерьянка и какое-то успокоительное на травах. Может быть, именно под его воздействием его напарница выдавала столь галюциногенные перлы.

– А игры как теперь без неё проходить будут? Кто теперь будет проводить Эльфийский бал и Ночь русалок?

Кассета копировалась очень медленно. Громову казалось, что намного медленнее чем обычно – будто само время его испытывало на прочность. А Неля продолжала бормотать про каких-то эльфов с огромными глазами, смотрящими прямо тебе в душу.

– И доченька у неё осталась. Настенька… С кем же она теперь будет? Какое будущее её ждёт? Ей же только четырнадцать. Как она это перенесёт? Бедная Настя…

Запись, наконец-то, скопировалась и Громов начал просматривать отснятый материал на большом экране. При виде кадров со смятой машиной и изуродованным молодым женским телом, находящимся внутри, бессвязная речь шокированной напарницы наконец-то приобрела смысл. Оказалось, что она знала погибшую. Ею была Майя Ветрова – адмиральская художница и руководитель клуба ролевых игр «Песнь Миров». Оказывается, Неля и сама входила в клуб, отыгрывая лучников, воинов света и мифических персонажей. Майя была как богиня этого сообщества. Её любили все. Неля говорила, что до сих пор не может поверить в то, что это произошло.

Кадры с места аварии сменились скудным интерьером железнодорожной будки. И тут заглянул звукорежиссёр и сказал, что Громова к себе вызывает главный. Остановив запись и спрятав кассету в карман, Громов направился к выходу.

Обычно в кабинете начальника пахло кофе и коньяком, сейчас же в воздухе витал запах неприятностей. За широким овальным столом сидели трое полицейских, видимо приехавших по вызову, и ещё двое мужчин в чёрных пальто. Руководитель телеканала стоял у окна, сжимая какую-то бумажку.

– Громов Александр Васильевич? – начал один из мужчин в чёрном. – Предъявите ваши документы.

Он сверил данные со своего листка с громовским паспортом, после чего сухо поставил перед фактом:

– Собирайтесь. Вы проедете с нами.

Громов бросил взгляд на своего начальника – тот лишь вздохнул и развёл руками.

Громова вывели к одному из чёрных автомобилей, стоящих у здания телецентра. Мужчины усадили его на заднее сидение. Один сел на место водителя, двое других – по обе стороны от Громова.

– Могу я поинтересоваться, что произошло?

– Вы проводили незаконную съёмку, – ответил один из мужчин.

– А куда вы меня везёте? – спрашивал Громов.

Он не мог понять, почему мужчины в чёрном увозят его с телецентра на глазах у полицейских, а его начальник лишь разводит руками.

– Скоро узнаете, – прозвучал холодный и неинформативный ответ.

Громов подумал, что под незаконной съёмкой, возможно, имелась в виду съёмка железнодорожной инфраструктуры – рельсошпальной решётки, переезда и шлагбаума с семафорами. Но о том, что их снимать нельзя, никто не предупреждал. Да и как бы они могли снять происшествие, не снимая места, где оно произошло?..

Они подъехали к монолитному шестиэтажному зданию с огромным гербом на фасаде и большой гранитной лестницей, ведущей к главному крыльцу. По обе стороны лестницы стояли то ли гранитные, то ли мраморные грифоны с огромными щитами в передних лапах. Нависала над всей этой инсталляцией огромная надпись, начертанная объемными золотистыми буквами: «ДЕПАРТАМЕНТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИЧЕРНОМОРИИ».

Однако к этому входу его не повезли. Машина свернула на соседнюю улицу и помчалась к задней части квартала. В здание ДГБ Громова заводили через чёрный ход.

Громова доставили в отдельный кабинет, где сотрудник в чёрной форме с погонами стал вести протокол. Сначала он спрашивал у Громова анкетные данные. После вопросов о месте жительства, работы и образовании последовали вопросы, что он делал на ЖД Прибугской дистанции, как получилось, что камера оказалась у него, а не у оператора, и какова была цель съёмки. Для Громова все эти вопросы звучали странно.

– Кому вы собирались передать эти записи?

– Своему телеканалу, – сказал, пожав плечами, Громов.

– С какой целью вы их показывали сотрудникам телецентра?

– Потому что они должны быть частью телерепортажа?

– Чем было мотивировано вашей желание включить их в телерепортаж?

– Подождите! Вы что, пытаетесь сделать виноватым меня? Это я избивал человека? Может быть, и аварию, по-вашему, я спровоцировал?

– У вас неверное представление о нашей структуре и методах нашей работы. – Сотрудник ДГБ говорил спокойно, но как будто на автомате. – Каждый отвечает исключительно за свои действия.

– И какие же действия инкриминируют мне?

– Вы производили незаконную съёмку, а затем скрылись с места происшествия.

– Так я же не был его участником!..

Ничего не отвечая, он вывел на печать протокол и дал Громову, чтобы тот поставил свою подпись.

В протоколе Громов прочитал, что он пытался объяснить, что, выполняя свои должностные обязанности как корреспондент городского телеканала, приехал на место железнодорожной катастрофы, в результате которой поезд протаранил автомобиль и сошёл с рельсов. Громов был в составе съёмочной группы, кроме него на место прибыли также оператор телеканала Нелли Картавцева и водитель, который находился в транспортном средстве, принадлежащем телеканалу, и из него не выходил. Осуществляя съёмку на месте аварии, оператор не смогла справиться с нервами, так как выяснилось, что в этой катастрофе погибла её близкая подруга Майя Ветрова – художница и руководитель клуба «Песнь миров», в который входила Картавцева. Увидев изуродованное тело подруги, Картавцева поняла, что не в состоянии вести съёмку, и передала камеру ему, своему корреспонденту, а сама отошла к будке станционного смотрителя, чтобы успокоиться. Громов продолжил съёмку на месте аварии и после её окончания направился к домику станционного смотрителя, чтобы узнать, как себя чувствует Картавцева. Когда он подошёл к своей коллеге, она сказала, что в этой будке избивают человека и что он истекает кровью. Решив, что Картавцева стала свидетелем криминальных разборок, Громов помог ей подняться и вместе с ней побежал к микроавтобусу. Он попросил водителя быстрее ехать в город, объяснив это тем, что оператор нуждается в медицинской помощи. Об услышанном от оператора он водителю не говорил. Как только они прибыли на телецентр, Громов сразу же позвонил в полицию и рассказал о возможном преступлении. Описание инцидента и его фигурантов он взял со слов оператора, Нелли Картавцевой. Но сказал, что видел это сам, поскольку понимал, что позвонить в полицию лично Картавцева сейчас не в состоянии. А поскольку и сам пребывал в состоянии шока, адекватно оценивать ситуацию он не мог.

– Я под таким расписываться не буду, – замотал головой Громов. – При чём здесь Картавцева? Я лично был свидетелем избиения! Я фиксировал происходящее на камеру! Эти записи спрятаны в надёжном месте, и если я отсюда не выйду – они будут обнародованы!

При этих словах опрашивающий его дэгэбист изменился в лице.

– Чего вы хотите?

– Справедливости и наказания виновных! – решительно заявил Громов. – Когда я зашёл в будку смотрителя, увидел там двоих. Один лежал в луже крови, а другой забивал его. Рядом находилась железнодорожная полиция, вероятно всё это слышала, но ни на что не реагировала. Этот подонок бил ногами человека и вёл себя очень вольготно.

– Подбирайте слова, господин Громов! – угрожающе металлическим голосом произнёс дэгэбист.

– Да кто он такой, что вы его защищаете?! Криминальный авторитет? Или… – Громов вдруг начал догадываться. – Это был один из ваших сотрудников, и я зафиксировал на камеру процесс дознания?

Мужчина в форме молчал, но его взгляд, устремлённый на Громова, пронизывал насквозь. Судя по всему, Громов попал в точку.

– Кто этот человек? Отведите меня к нему. И пусть он мне в глаза скажет, что ничего этого не было и что я это всё придумал!

– Это невозможно, – ответил дэгэбист.

– Значит, вынуждать меня оговорить мою напарницу для вас возможно, а устроить мне встречу с человеком, которого я снял, невозможно? Тогда невозможна и моя подпись под этим бредом!

Дэгэбист посмотрел на Громова с сочувствием и снисхождением, как смотрят электрики с опытом на жителей квартир, пытающихся собственноручно заменить розетку или поставить автомат. В другой ситуации он бы, возможно, даже рассмеялся. Но вместо этого он внезапно поднялся и вышел из кабинета, оставив Громова одного. Журналист ждал, глядя на круглые механические часы, висящие над входной дверью и отсчитывающие секунды. Минутная стрелка медленно ползла по кругу. Дэгэбист не появлялся – возможно, дал Громову время подумать и подписать протокол.

Громов подошёл к выходу и осторожно приоткрыл дверь. По обе стороны коридора стояли молодые парни. Они мгновенно уставились на него. Поняв, что уйти так просто не получится, Громов вернулся обратно в кабинет и продолжил смотреть на минутную стрелку.

Он ещё раз прочитал протокол и отложил обратно, так и не подписав.

Тишину нарушало только тиканье часов. Минутная стрелка описала полный круг. Тут дверь снова приоткрылась и вошло два человека в форме с висящими на поясе пистолетами в кобуре.

– Пройдёмте с нами, – требовательно произнесли они.

Громова провели по коридору и вместе с ним поднялись на лифте на третий этаж. Они шли через огромный холл с мраморной отделкой. Пол был устлан ковровым покрытием.

По одну сторону находились массивные дубовые двери кабинетов, с другой располагались панорамные окна и стоящие в проёмах статуи.

Они остановились у третьей двери. Громов бросил взгляд на табличку «Артамонов Виктор Всеволодович. Начальник отдела по вопросам сохранения государственной тайны». И один из мужчин в форме постучал.

– Войдите, – прозвучал изнутри грубый мужской голос.

В широком кожаном кресле сидел тот самый человек с хищным лицом и носом, напоминающий птичий клюв. На нём была идеально отглаженная и сияющая белизной рубашка, а на ней – безупречно сидящий на фигуре пиджак.

Двое мужчин завезли в кабинет Громова и практически усадили на стул перед ним, после чего отошли к двери и стали возле неё.

– Оставьте нас одних, – приказал мужчина с хищным лицом.

Те обеспокоенно переглянулись. Один достал из-за пояса наручники и пошёл по направлению к Громову, чтобы их на него надеть.

– Не стоит, – произнёс мужчина, властно восседавший за столом. – Господин Громов острый только на язык. Другого оружия он при себе не имеет.

«А с безоружным я справлюсь», – добавил Громов у себя в голове, вспоминая, с каким хладнокровием и безжалостностью он избивал человека в станционной будке.

Охранники кивнули и вышли.

Когда Громов прочитал надпись на табличке, где была указана должность хозяина кабинета, и когда узнал в человеке, занимающем этого кабинет, того, кого он так бесцеремонно снял в станционной будке, когда тот избивал до полусмерти человека, он обалдел. Из предыдущей беседы он уже догадывался, что скорее всего на его запись попал работник спецслужбы. Но того, что он заснял руководителя такого ранга, Громов даже не предполагал. Ему казалось, что подобные действия начальство подобных ведомств всегда поручает тем, кто ниже, и никогда не марается ими само. И находясь в этом кабинете и глядя на своего оппонента, он начал понимать, что ничего хорошего от разговора с ним ожидать не приходится.

Когда Громов рассматривал интерьер, его взгляд устремился на фотографию женщины в рамочке, стоящую на столе. Блондинка с распущенными волосами, развевающимися на ветру, в романтичном белом платье, посреди усеянного ромашками поля. Женщину на фото он узнал. Это была та самая Майя Ветрова – известная адмиральская художница, погибшая сегодня в железнодорожной аварии.

Перехватив взгляд Громова, мужчина в ту же секунду отвернул от него фотографию.

– Вы хотели со мной поговорить. О чём?

– О том, как и зачем я здесь оказался. Я стал свидетелем ваших незаконных методов дознания? Этот человек в будке железнодорожного смотрителя украл какую-то гостайну?

– Остроумно, господин Громов, – ответил его собеседник.

Его рот даже не расплылся в ухмылке. Обычно, отвечая на подобные фразы, собеседники пытались изобразить усмешку и вложить в свои слова хоть какие-то эмоции. Лицо же этого человека не выражало ни эмоций, ни мимики, не было ни ухмыляющимся, ни раздражённым. Скорее, было задумчивым.

– Почему я здесь? – повторил свой вопрос журналист. – Что мне вменяют?

Мужчина за столом посмотрел на него, как на дурачка.

– Кажется, человек, который вас опрашивал, вам это объяснил.

– Ваш сотрудник предлагал мне заняться оговором. И свернуть всё на женщину, которая и так перенесла стресс.

Взгляд дэгэбиста наполнился яростью.

– То есть, вы считаете, что кроме неё больше никто не перенёс стресс? Только у НЕЁ умер близкий? Значит, только ОНА пострадала? – говорил Артамонов так, словно бил молотом.

– Почему же? Пострадал-то как раз человек, которого вы избивали! Я же своими глазами всё видел! – с вызовом говорил Громов. – Где он сейчас? Что с ним? Небось тоже в этих застенках?

Тот едва заметно вздёрнул брови и посмотрел на Громова ещё более пристально и серьёзно, словно пытаясь окончательно убедиться в том, уж не придурок ли он.

– И вы, конечно же, решили, что я изверг, избиваю ни в чём не повинного человека, и потом из этой сторожки вынесут его тщательно запакованный труп, – сказал мужчина спокойно и размеренно, но дожидаться ответа или другой реакции Громова не стал. – На самом деле, этот выродок начал врать, покрывая своё начальство. Нёс пургу про отказавшие тормоза. И не хотел признаваться, кто ему дал приказ гнать с превышением скорости. Боялись, что это может отразиться на репутации «Южного Экспресса».

В его голосе внезапно послышался надлом металла.

– Так это был машинист поезда? – спросил Громов.

Мужчина за столом лишь отвёл взгляд – как показалось Громову, на фотографию, которую до этого он отвернул от его глаз.

– Простите, а… какое это имеет отношение к государственной тайне? У нас графики хождения «Южного экспресса» стали государственной тайной? – полюбопытствовал Громов, и невпопад процитировал слоган из рекламы: – «Южный экспресс. Никогда не опаздывает». Настолько «никогда», что если это вдруг случается, оно становится гостайной, которую необходимо охранять.

Громов сказал это как бы в шутку, ни на что не намекая. И сразу же осёкся, поняв, что для сидящего перед ним сверхсерьёзного мужчины его фразы могут прозвучать издевательски, и его реакция на них может быть непредвиденной. Но тот молчал, отстранённо глядел куда-то в сторону и Громова словно не слышал.

Громов невольно повернул голову, пытаясь понять, куда направлен его взгляд, и увидел, что он устремлён на картину – огромный во всю стену пейзаж с водопадом, освещённым двумя солнцами. Возле него стоит фантастическая девушка в длинном полупрозрачном платье и набирает воду в хрустальный кувшин. Её волосы переливаются в закатных отблесках и развеваются на ветру. Пейзаж был оформлен в дорогой багетной раме, которую написавший картину художник вряд ли мог бы себе позволить. «Или художница», – внезапно поправил себя Громов.

Его взгляд упал на угол нижний правый угол картины, где стояла подпись. Он разглядел там две прописные буквы – «М», стилизованную под морские волны, и «В», похожую на мачту с парусником. Это были инициалы Майи Ветровой. Той самой, чей портрет стоял на столе у дэгэбиста.

– Простите, я не сопоставил… Вероятно, вы её тоже знали.

Мужчина перевёл взгляд с картины на Громова, и взгляд этот был тяжёлый и злой.

– Кассета. Где она? – металлическим голосом произнёс он.

Громов молчал.

– Вы хотели справедливости и наказания виновных. Они будут наказаны. Все! До одного!

Глаза стали ещё более жуткими, казалось всё его естество выжигало огнём, бушевавшим внутри оболочки. Ещё немного – и слова стали бы похожи на рычание.

Громов был в шоке и замешательстве. Он понял, чем была вызвана такая жестокость, с которой этот мужчина избивал машиниста. Это был не метод дознания, применённый к машинисту за то, что не хотел сдавать своё начальство. Это была именно месть. Личная трагедия. На рельсах погиб человек, фотография и картина которого украшали его кабинет и который для него что-то значил.

Поняв, что эта женщина была для него не простым человеком, Громов спорить не стал, достал из сумки кассету и спокойно положил её на стол. Его собеседник взял кассету и положил в верхний ящик стола.

Как по негласной команде двери кабинета распахнулись и двое сотрудников – тех, что привели сюда Громова – направили его к выходу.

Они повели его по лестнице вниз. Наверх по этой же лестнице поднимался другой молодой человек, перешагивая через две ступеньки. Он был возраста Громова, на нём был пиджак, под мышкой он нёс какие-то папки. Громов был озадачен, сам в себе, и не смотрел на лица. И вдруг от человек, поднимающийся по лестнице, его окликнул.

– Букварь! Какими судьбами? – внезапно услышал Громов его голос.

Голос, который был ему знаком своими интонациями. Голос, который произнёс его школьное прозвище. Произнёс удивлённо и как будто даже обрадовано.

Перед ним стоял высокий блондин, стройный и симпатичный. В его выражении лица удивительным образом сочетались обаяние и высокомерие. Это был Кирилл Егоров, с которым ещё в школьные годы они играли в КВН. Егоров возглавлял команду юридического лицея с соответствующим названием «Гражданин начальник». Громов был капитаном команды «Буквари», школы имени Владимира Даля. Команды считались лучшими в городе и соревновались за первенство в городской лиге.

– Егорка! – удивился Громов, назвав его точно так же по прозвищу.

Тот нисколько не обиделся.

– Вот уж не думал тебя в своей конторе увидеть! – сказал Егорка с ещё более широкой улыбкой.

Неискренней улыбка не была. Казалось, он действительно был рад этой встрече.

– Это ж сколько мы не виделись? С момента вручения кубка «Весёлого Роджера»! Ё-моё, это ж сколько лет прошло?

– Восемь, – сдержано улыбаясь проговорил Громов.

– Восемь лет. Надо же! Слушай, а ты почти не изменился! Я тебя сразу узнал. Пойдём хоть ко мне в кабинет, потолкуем за жизнь.

Громов пожал плечами и указал взглядом на идущих рядом с ним сотрудников ДГБ.

– Парни, я могу его забрать? – обратился Егоров к сопровождавшим Громова мужчинам. – Однокашника своего встретил.

Те переглянулись и отпустили Громова вместе с его бывшим товарищем.

Кабинет Егорки находился на втором этаже, в самом конце коридора. Пока они шли по длинной ковровой дорожке, протянувшейся через весь коридор, Громов рассматривал надписи на дверях кабинетов, а его визави продолжал восторгаться их встрече и расспрашивать про товарищей и общих знакомых.

– Я ж после городского первенства так тебя ни разу и не видел. Слышал, что ты на телевидение подался. Ну а я, как видишь, здесь.

– Не удивлён, – усмехнулся Громов.

– Недавно должность новую получил, – продолжал делиться его собеседник. – Теперь у меня есть личный кабинет. Не привык ещё, обживаюсь. Вот уж не думал, что тебя на новоселье приглашу.

Что это за должность, Громов узнал по табличке на двери его кабинета: «Начальник отдела по борьбе с терроризмом и экстремизмом».

– Я смотрю, теперь ты Гражданин Начальник не только на сцене, но и в жизни, – усмехнулся Громов.

Егоров дёрнулся на подколку товарища, но тут же выдавил из себя улыбку.

– Пацан сказал – пацан сделал, – ответил Егоров, и обоим было понятно, о чём речь.

Он поднёс к замку ключ-карту – и дверь с лёгкостью отворилась. За ней открылся довольно просторный кабинет с добротной мебелью и двумя витражными окнами с видом на одну из центральных улиц и здание полиции напротив.

– Я бы, если честно, тебя на пиво пригласил, – залихватски говорил его товарищ, потирая руки. – Но, как ты понимаешь, нельзя – работа. Поэтому примем мы с тобой сейчас по кофейку.

Егоров включил кофейный автомат и достал из серванта две фарфоровые чашки с нарисованными на них букетами луговых трав.

Подобные кофе-машины тогда ещё были редкостью, и чтобы такой автомат стоял в кабинете одного из сотрудников, для Громова было в новинку.

Громов сел за стол, и как только взял в руки миниатюрную чашечку с чёрным содержимым и принялся размешивать сахар, Егоров сделал рукой останавливающий жест.

– Секундочку. Это ещё не всё.

Он открыл дверцы серванта под кофейным автоматом и достал оттуда две бутылки элитного алкоголя – коньяка Martell и рома Diplomático, и две небольшие рюмочки. Распечатал одну из бутылок, капнул себе и поставил перед Громовым.

– Пей, не подделка. Изъят из контрабандной партии, – сказал он, подмигнув Громову, и демонстративно опрокинул содержимое рюмки себе вовнутрь.

Они сидели, болтали, ностальгировали по былому. Егоров рассказывал о выпускниках юридического лицея, членах своей команды КВН, расспрашивал о тех, которые играли в команде Громова, вспоминал миниатюры и шуточки, с которым они выступали на сцене. Громов немного расслабился, начал улыбаться, и даже мутный осадок от всего того, что с ним произошло сегодня, стал отходить на второй план.

Его собеседник был радушен. Достал какой-то сыр с прожилками голубой плесени, который после такого тревожного и напряжённого дня показался Громову невероятно вкусным. Распечатал упаковку с ломтиками непонятного мяса тёмного цвета (оказалось, что это хамон), открыл банку оливок в каком-то особом маринаде. Вероятно, тоже контрабандных, как и всё остальное.

– Я смотрю, вы тут с голоду не помрёте. У вас отдел по борьбе с контрабандой работает явно лучше, чем всё остальное, – сыронизировал Громов.

Дэгэбист громко рассмеялся и подлил себе и Громову в чашки ещё немного заграничного пойла. Громову даже начало казаться, что он немного опьянел.

– Работу других отделов ты просто не видел, – ухмыльнулся Егоров. – Мою, например.

Громов поймал себя на мысли, что результаты работы Егорова он видеть как раз и не хочет.

– Но скажи спасибо контрабандному отделу, что они с тобой хотя бы делятся, – вновь сострил захмелевший Громов.

– Ну, нам с ними тоже есть чем поделиться, – Егоров улыбался, но взгляд оставался пронзительным. – Информацией, например. Терроризм и экстремизм – это тебе не бумажки из папки в папку перекладывать, и не сыр с хамоном на границе изымать. Тут порой и внедряться приходится, и негласным следствием заниматься.

Легко и беззаботно, словно анекдот, Егоров рассказывал Громову про свою недавнюю командировку. Как они ездили обмениваться опытом к коллегам из Европы. Гости даже приняли участие в операции по поимке иностранцев, нелегально пересёкших границу для осуществления диверсий на территории ФРГ. Группа причерноморских дэгэбистов во главе с Егоровым замаскировалась под нелегалов, чтобы внедриться в их логово. И тут их отловила местная полиция, приняла за настоящих нелегалов и вынесла решение о депортации.

Он рассказывал, как дэгэбисты в рваных джинсах и потрёпанных куртках, вооружённые ножами и кастетами, на ломанном немецком пытались объяснить педантичным полицейским из Гамбурга, что они – их коллеги из Причерномории и что находятся здесь на законных основаниях.

– А один из немцев тогда спросил, то ли в шутку, то ли всерьёз: «Это что, у вас в Причерномории такая униформа?» – Егоров заливисто засмеялся. – Другого больше интересовало, являются ли изъятые у нас ножи и кастеты – табельным оружием.

В дверь постучали. Лицо Егорова вмиг стало серьёзным. Он встал, поправил пиджак и направился ко входу. Громов обернулся и увидел, как стоящий в дверях человек в служебной форме передаёт Егорову какие-то листы.

– Вот и отлично. Спасибо, Лёш. Можешь быть свободен, – сказал Егоров подошедшему, после чего тот кивнул и вышел.

Он вернулся на своё место и положил листы перед собой. И снова посмотрел на Громова.

– Так чем закончилась история? – спросил тот.

– Какая? – удивился Егоров, оторвав взгляд от принесённых ему только что бумаг.

– Ну, с немецкой полицией.

– А, ты про это? Ну что, отправить нас обратно собирались. Начали оформлять депортацию. А я говорю: «Не переживайте, парни. Представьте, сколько денег для конторы мы сэкономим на обратных билетах».

Громов засмеялся. Процесс депортации работников спецслужб до этого он себе как-то даже не представлял. Слышал лишь истории о поимке шпионов. Но тех так просто не отпускали.

И вдруг его визави сказал фразу, весьма осмысленную для человека, который только что травил с ним байки и пил алкоголь, пребывая в расслабленном состоянии.

– Ладно. Что я всё о себе да о себе? Давай поговорим о тебе. Ты здесь какими судьбами?

Картина перед глазами Громова снова помрачнела.

– Аварию снял на ЖД. И в кадр попал ваш сотрудник, – сухо ответил он.

Лицо Егорова приобрело ещё большую серьёзность, и он снова подлил коньяка себе, а Громову – рома.

– А сейчас будет разговор неприятный, но уже по делу. Я в курсе твоих похождений. Повёл ты себя в той ситуации вполне естественно, и сделал так, как сделал бы, наверное, любой добропорядочный гражданин, ставший свидетелем чего-то подобного. Тебя подвело две вещи. Первая – это то, что ты скрылся. Прыгнул в ваш автобус – и поминай, как звали. Ты же видел, что когда это всё происходило, железнодорожная охрана ни во что не вмешивалась. Ты же мог предположить, что человек, которого ты случайно снял, непростой, и исчезнуть так просто, как вы это сделали, не получится.

– Я вообще сначала подумал, что это криминальные разборки.

– В таком случае они погнались бы за автобусом. Но вам же дали доехать спокойно.

И Громов вспоминал, что действительно, несмотря на то, что его воображение рисовало ужасные картины – погоня, перестрелки, перевёрнутый автобус, люди в масках и с автоматами – за ними действительно никто не гнался, до телецентра они домчались быстро и без эксцессов.

– Но страшно даже не это. Разговор произошёл, кассету ты отдал. И молодец, что сделал это добровольно. На этом можно было бы и дело замять. Но зачем ты, Гром, звонил в полицию? Вот объясни мне. Ну что тебя заставило? Не связавшись с главным, не узнав ситуацию, не спросив, как тебе вообще в этой ситуации поступить.

– Я главному звонил. Он был занят.

– Да, он действительно был занят – с ним общались наши представители. Но зачем ты полиции проговорил всё, включая описание человека? Если всё прочее можно было оставить сугубо между нами, и вспоминать это просто как недоразумение, вызванное тяжёлым эмоциональным состоянием обоих, возникшим на почве этой страшной аварии, то как быть теперь? Вот объясни. В полиции ведь тоже придётся что-то говорить. Мы-то с полицией этот вопрос решим, да и сами они не захотят с нами тягаться. Но тебе же придётся давать объяснения по поводу твоего заявления. И что ты теперь будешь делать? Списывать всё на свои галлюцинации? На то, что у тебя был эмоциональный приступ, как у твоей напарницы? Поэтому давай мы с тобой поступим, как нормальные порядочные люди, не желающие проблем ни себе, ни окружающим.

– Каким образом?

Громов догадался, что сейчас ему снова предложат сделать что-то нехорошее.

– Ты человек совестливый, я это уже понял. Но чтобы ты не испытывал угрызений совести, вот показания вашей Нели, что ей это всё почудилось, померещилось.

– Она что, тоже здесь? – заволновался Громов.

– Гром, побойся Бога, – с осуждением посмотрел на собеседника Егоров. – Кто б её сюда привёз, в её-то состоянии? Наш человек к ней съездил, объяснил, в каком положении оказался ты, в каком все остальные. Она сама предложила так сделать. Это было исключительно её добровольное решение. Никто на неё не давил, ни в чём не обвинял. Наоборот, её поблагодарили за содействие. Мы всё понимаем: близкий человек умер, везде какая-то кровь мерещится. С кем не бывает? Она такого насмотрелась… Она же даже снимать не могла – передала эту камеру тебе. Она даже за тебя ходатайствовала: «Всё, что надо, сделаю, подпишу, только Сашу не наказывайте. Это я его подставила, я во всём виновата. Я отдала ему камеру, он вообще не должен был снимать». Так что твоя совесть, Громов, чиста. И даже если ты, выйдя за порог этого кабинета, уйдёшь в несознанку, она будет говорить то, что я тебе сейчас озвучил, и всё будет строиться на её показаниях.

С этими словами Егоров потянулся за листками, которые принёс ему его коллега.

– Вот её пояснения по данному поводу. Можешь с ними ознакомиться. А вот протокол с твоими показаниями и пояснениями. Если согласен, распишись. И вопросы с полицией мы уладим сами, чтобы они тебя уже не вызывали. Спишем всё на галлюцинации операторши, которая тебе наговорила, а ты ей поверил, и говорил полиции всё с её слов. А она женщина эмоциональная, подверженная всяким состояниям. К тому же ещё ролевичка. Понапридумывала себе всяких орков. Пережила стресс. Умерла руководитель их клуба. Которую она уважала. Ценила, боготворила. Её можно понять. Ты с её слов услышал, что происходит что-то страшное. У неё на почве большого эмоционального волнения был срыв. Ей почудилось. Ты не понял и вызвал полицию, как добропорядочный гражданин.

Он положил документ перед Громовым, а поверх документа – ручку. Громов выразительно посмотрел на своего однокашника.

– Я же не говорю тебе «подмахни не глядя». Ты можешь всё прочитать, внести свои дополнения. Если хочешь, мы даже что-то переформулируем.

– Но это же неправда! – процедил сквозь зубы Громова.

Лицо Егорова стало ещё более серьёзным и даже злым.

– Неправда, Громов, это то, что ты сказал нашему сотруднику, когда угрожал, что если тебе не дадут встретиться с человеком, который попал на видео, данные будут обнародованы. Думаешь, нас так легко взять на понт? Мы установили, что кассета с записью всё это время была при тебе и никому больше ты её не передавал. Так что враньём, Громов, отличился сегодня ты сам. И ты не только блефовал, но и шантажировал сотрудников Департамента госбезопасности. Рассказать тебе, чем это может быть чревато?

Он ещё раз посмотрел на Громова, в этот раз очень пронзительно.

– Но надо отдать тебе должное: ты держишь марку Мастера импровизаций. Давай и этот эпизод считать твоей маленькой импровизацией. И, помня наше общее прошлое, я посодействую, чтобы вся та дрянь, которую ты наговорил в этом здании, не сильно повлияла на твою дальнейшую судьбу, – сказал Егоров и по-дружески подмигнул.

Громов неуверенно глянул в документ. Проявлять несогласие или опираться у него уже не было ни желания, ни сил.

– Да, мы с тобой когда-то конкурировали. Были капитанами разных команд. Я даже помню, какая битва между нами разразилась, когда мы боролись за последний наш кубок. Но по жизни-то мы не враждовали. Неужели ты думаешь, что в этой ситуации, в которую ты влип по неопытности, я хочу тебя подставить? Если бы хотел, то этого разговора бы просто не было.

Громов устало пробежался по тексту и сделал то, на что в другой ситуации и в другом состоянии он в жизни бы не пошёл – поставил внизу свою подпись. Егоров забрал подписанный Громовым документ и вложил его обратно в папочку, словно для него это было обычное рутинное действие.

– По линии нашего ведомства и полиции я за тебя похлопочу. Надеюсь, на работе у тебя тоже всё обойдётся малой кровью.

Покидая вместе с ним кабинет, Громов снова обратился к бывшему товарищу:

– Я так понимаю, твой коллега был знаком с погибшей?

Тот помялся, но уходить от разговора не стал.

– Да, они знали друг друга.

– И, если я всё правильно, понимаю, жестокость, проявленная им с тем мужчиной, это был не столько метод дознания, сколько месть?

– Я воздержусь от комментариев. И выводы, озвученные тобой – исключительно на твоей совести.

– Но почему? Почему ей надо было объезжать закрытый шлагбаум? Что её так торопило?

– Её дочь была в смертельной опасности. Она боялась опоздать.

Больше никаких вопросов Громов не задавал. Егоров провёл его до вертушки у входа, где находилась кабинка охранника («консьержа», как в шутку называл их Громов) с журналом регистрации, и так же быстро с ним распрощался.

* * *

Возвращаясь на телецентр, Громов был полон решимости поговорить с Нелей. Рабочий день уже давно подошёл к концу, и он рисковал её уже не застать. Но оказалось, что после общения с сотрудниками ДГБ её здесь уже и не было. Её отпустили домой, и главный дал ей неделю отпуска, так как вся эта ситуация оказала на неё нехорошее воздействие, и ей надо время, чтобы восстановиться.

Как только Громов переступил порог телецентра, ему сообщили, что его ждёт у себя Леопольд Поликарпович, директор телеканала. Громов сразу направился по коридору к его кабинету, предполагая, что разговор, скорее всего, будет не самым приятным.

Леопольд Поликарпович – полноватый мужчина со штанами на лямках и смешными усиками, которому, как шутил когда-то Громов, его имя подходило как нельзя кстати – посмотрел на него, сидя у себя за столом и продолжая рассматривать какие-то открытки. После чего отложил их в сторону и положил одну кисть руки на другую, то и дело переминая пальцами. Так он делал всегда, когда говорил о чём-то таком, что его в данный момент волновало.

– Саш. Я тут кумекал, как нам дальше с тобой быть. В отделе новостей ты больше работать не будешь.

– Я уволен?

– Нет, – сказал он так, словно ожидал этого встречного вопроса. – Ты переходишь в другой отдел. Ты же понимаешь, что работать спокойно тебе уже здесь не дадут. Поэтому я тебя перевожу на развлекательные передачи. Попробуешь себя как телеведущий. К нам пришла новая сотрудница, выпускница театрального отделения университета культуры, Света Ланина. Ей как раз нужен напарник для детского игрового шоу. А им я скажу, что больше криминалом ты заниматься не будешь.

– Это было ИХ требование?

– Нет. Это моё личное решение, дабы подобные ситуации больше не повторились.

Взгляд Леопольда Поликарповича, который до этого блуждал по кабинету, теперь был направлен на Громова.

– Саш, мы к тебе хорошо относимся, но из-за твоих последних действий у нас появилось много проблем. И у оператора, и у водителя, и у девочек, которые принимали у тебя эту запись. Со всеми были проведены очень неприятные беседы. Всем пришлось подписать расписки о неразглашении. И мне в том числе. Потому что тебе что-то там показалось.

– Показалось? – угрюмо ответил Громов. – Я думал, вы видели эту запись.

– Саш, – директор ещё больше приблизился к Громову, словно собирался поделиться с ним чем-то тайным. – Давай сойдёмся на том, что нам обоим это показалось. ВАМ обоим – тебе и Неле… Той записи больше нет. И не было. Нигде и никогда. Ты видел только рельсы, сошедший с них состав, разбитую машину и изувеченное тело. Остальное – забудь, оно тебя не касается. Ты всё равно ничего не изменишь и ни на что повлиять не сможешь. Лучше подумай о будущем. О той интересной работе, которая тебя ждёт и к которой ты приступишь уже с завтрашнего дня.

Громов смотрел на него исподлобья, оценивал его смешной вид, и ловил себя на мысли, что для полноты портрета ему не хватает закончить этот диалог словами «Ребята, давайте жить дружно».

Далее Леопольд Поликарпович говорил про девушку, которую сосватал Громову в качестве напарницы. Было видно, что он хочет сменить тему разговора, и сделать это окончательно.

– А вот на неё ты повлиял. На её судьбу, на выбор профессии. Да, Саша, ты! Она помнит, как ты играл в КВН, как был капитаном «Букварей» – одной из лучших адмиральских школьных команд. Она тогда училась то ли в пятом, то ли в шестом классе, и была на том городском турнире, где «победила дружба», – директор засмеялся. – Это же надо такое придумать! И помнит, как была восхищена тобой, твоей игрой, и каким возмущением и непониманием был охвачен её светлый детский разум, когда вашу победу разделили с командой ваших соперников, хотя ты и твоя команда были объективно лучше. И от того восторга, от тех впечатлений, которые ты на неё произвёл, она пошла в школьный КВН, где после первой игры её забрали в театральный кружок, отметив её блестящие актёрские данные. А потом она отучилась в нашем «кульке» на театральном. Так что давай, Саша, не подведи. Не разочаровывай девочку. Я уверен, что вы с ней подружитесь. Быть может, это судьба…

* * *

Городской турнир среди школьных команд КВН, который проходил тогда в Адмиральске, для Громова стал судьбоносным. В финале сражались две команды – «Буквари» школы №3 имени Владимира Даля, капитаном которой был Громов, и «Гражданин Начальник» – команда юридического лицея, которую возглавлял Егоров. Оба капитана как раз заканчивали школу, большинство членов их команд тоже были 11-классниками. Всем предстояло входить во взрослую жизнь, получать образование, осваивать профессию, создавать семьи, и все пытались показать себя на самом высшем уровне. Как говорят психологи – самоутвердиться. Обе команды считались в городе самыми сильными, и на сцене разразилась страшная борьба за кубок «Весёлого Роджера», словно это был не кубок КВН, а боксёрский поединок, где на кону стоял пояс чемпиона мира и миллионы долларов.

Формат Адмиральского КВН немного отличался от традиционного. Одной из особенностей было то, что помимо «Разминки», где вопросы друг другу задавали команды, был введён конкурс «По ту сторону». В течение недели зрители имели возможность присылать свои вопросы на конкурс. Самые смешные и остроумные зачитывались командам со сцены, и те должны были в течение минуты придумать смешной и остроумный ответ.

Ведущим этой рубрики было существо по прозвищу Пятница. Выглядел он как дикарь с необитаемого острова – верный спутник Робинзона Крузо. Исполнителем этой роли был известный адмиральский комик Вилли Баскер. Сейчас он стоял на сцене, загримированный под элегантного дикаря – с причёской как у Элвиса Пресли в ярко-жёлтом костюме поверх чёрной рубашки с электрически-зелёным галстуком, и с туземским улюлюканьем раскрывал очередной конверт.

– А теперь записка от зрителя, подписавшегося как «Товары из Китая», – с деланым акцентом произнёс он. – Вопрос: «Выносили ли вы когда-нибудь мозг японцу?».

Минута пошла. Команды зашушукались. Первым к микрофону подошёл Егоров. Он тогда уже был в чёрной форме с погонами, но ещё бутафорской.

– Японцу мозг хрен вынесешь. Они ещё и драться умеют, – сказал Егоров.

В зале раздались негромкие смешки, характерные для обычного, ничем не примечательного ответа. Тот же вопрос ведущий повторил и для Громова.

– Я – нет. А патологоанатом в каком-нибудь токийском морге, думаю, смог.

Зал взорвался хохотом.

– Небось китайским скальпелем? – продолжал Пятница.

Ёрничанья со стороны ведущего в правила не входили, и если участники команд их игнорировали, это не порицалось. Но Громов решил ответить.

– Почему же китайским? Японский острее.

– Неужто китайский тупее?

– Ну, харакири – это больше японское развлечение. А для острых ощущений нужны острые инструменты. Японцы хоть и не корейцы, но собаку на этом съели.

Зрители в зале рассмеялись и захлопали.

– Надеюсь, японцев мы сегодня своими шутками не обидели, – вмешался, задорно улыбаясь, один из ведущих всей игры, стоящий сбоку у стойки с микрофоном рядом со своей коллегой женского пола.

– Их хрен обидишь – они всему миру мозг выносят.

Прозвучали ещё несколько подобных колкостей, и после каждой зал взрывался смехом и аплодисментами.

– Вы посмотрите, какой потрясающий баттл! – изумилась ведущая. – То, что вы видите, это не заготовки! Это всё рождается на наших с вами глазах! Наши капитаны – настоящие остряки, настоящие мастера импровизации!

Громов тогда был на высоте. Егоров с ним рядом если и стоял, то лишь физически, на сцене. Кто в этом конкурсе лучший, любой из зрителей ответил бы без всяких колебаний.

Но когда жюри начали выставлять свои оценки, стало понятно, что что-то не то. Оценки были чересчур одинаковыми – словно обе команды выступили на одном уровне, хотя все понимали, что это не так.

И каков же был шок и недоумение и игроков, и зрителей, когда после всех шести конкурсов, из которых состояла игра, баллы обеих команд «сошлись», и ведущие объявили, что в этот раз «победила дружба».

– Двое победителей! Двое финалистов! Две достойные команды! – провозглашала ведущая под традиционную КВНовскую мелодию, сопровождавшую все турниры, и под ритмичные аплодисменты публики в зале.

Многие зрители тогда поднялись с мест, отдавая дань таланту и усилиям обеих команд.

Игроки же стояли на сцене как вкопанные и не могли понять, как такое вообще могло произойти. Как из двух команд, сражающихся за победу, обе могут стать победителями? Почему тогда не предусмотрели какую-то дополнительную игру, которая и определила бы, кому достанется первенство? Каков тогда смысл всего их сражения?

Афёра, однако, вскрылась, когда на сцену во время награждения вынесли не одну, а сразу две статуэтки весёлого Роджера – обаятельного пирата с мультяшной внешностью, обнимающего сундук с сокровищами. Стало понятно, что обе награды были готовы с самого начала. Вероятно, и все баллы, которые выставляли члены жюри, были расписаны изначально и в нужном порядке, чтобы в итоге у обеих сражающихся команд вышел одинаковый результат.

Громов догадался, для чего это было сделано. Их соперником была команда юридического лицея – одного из самых престижных учебных заведений Адмиральска, где учились дети чиновников, сотрудников правоохранительных органов и прочих состоятельных людей. Ну не могли же организаторы турнира, в самом деле, отдать первое место другой школе, когда её главный и единственный соперник – элитный юридический лицей? И для того, чтобы дать юрлицею сохранить свой имидж и не портить ни с кем отношения, было решено, что «Буквари» разделят победу с «Гражданином Начальником». Хотя многие потом говорили, что Громов Егорова тогда знатно уделал.

Егоров был растерян, но не расстроен. Видимо, в душе он понимал, что если бы победителя определяли честно, решение было бы не в пользу его команды. А для Громова, который был нацелен на победу и убеждён, что в этот раз он её реально заслуживает, это стало ударом ниже пояса. Надув щёки, он развернулся и ушёл за кулисы, не стал свой кубок даже принимать.

Молодая ведущая сначала вошла в ступор и не знала, как на этот казус реагировать. Но дабы сгладить острый момент и отвлечь внимание публики от возникшей неприятности, решила придать произошедшему оттенок иронии.

– Ой, смотрите, какой капитан команды джентльмен! Уступил место девушке, чтобы не он, а девушка, член его команды, принимала кубок!

Егоров решил поступить аналогично – выдвинув какую-то девчонку из своей команды вперёд, указал на неё и отправился туда же, куда и Громов.

– О, ещё один джентльмен! – тут же изумлённо подхватила ведущая. – Какие наши капитаны скромные, какие они галантные и воспитанные! Этим они показали, что сегодняшняя победа – не лично их заслуга, а заслуга их команд!..

Когда Егоров зашёл за сцену, Громов держался за конструкцию, на которой был закреплён элемент декорации, и стоял с опущенной головой.

– Ну что, Гром? Мы оба с тобой победители, – сказал Егорка, прохаживаясь по закулисью. – Хотя, конечно, ты считаешь, что твоя команда была лучше. Но могу тебя «успокоить»: я такого же мнения о своей. Так что сильно не расстраивайся – победу сегодня забрали не только у тебя.

А на следующий день для участников обеих победивших команд устроили что-то вроде пресс-конференции. Их собрали в каком-то кафе, рассадили за столами, а журналисты местных изданий задавали им свои вопросы. Обсуждали их взаимоотношения друг с другом, лучшие перформансы – кто как выступил, кто кому понравился, а также то, чем они вдохновляются, придумывая столько всего смешного. Нарезка из самых интересных ответов потом вошла в сюжет, посвящённый прошедшему в Адмиральске городскому турниру.

А поскольку подавляющая часть членов команд уже заканчивала школу и скоро предстоял выпускной, вопросы касались и того, кто куда подастся после школы. Начали с Егорова.

– Вы, наверное, пойдёте по КВНовской лиге, попытаетесь взять Кубок Причерномории.

– Нет. Я учусь в юридическом лицее, и планирую дальше идти по специальности моих родителей.

– Вы собираетесь быть юристом? – удивилась журналистка.

– Я подал документы в Академию госбезопасности, собираюсь наводить порядок в нашей стране. Другой судьбы я не хочу.

– Вы уверены, что это ваша судьба?

– Мои родители – работники правоохранительных органов. И моя судьба была предначертана ещё до моего рождения. Как только узнали, что родится мальчик, сразу сказали, что это будущий офицер, он будет стоять на страже законов нашего государства.

– Ну а вы? – журналистка повернулась к Громову. – Вы же наверняка пойдёте в артисты. Станете ведущим, шоуменом, продолжите свой путь в КВН. Будете в студенческом первенстве, а потом и во взрослой команде.

– Я буду по ту сторону экрана. Хочу податься в тележурналистику.

– Ну как же так? Вы же прирождённый артист! Мы же так смеялись над вашими шутками! – заигрывала с ним другая журналистка.

– Ну не всю же жизнь ему по сцене скакать. Надо же и деньги зарабатывать, – внезапно решил поддержать Егоров своего бывшего соперника.

– Многие зарабатывают как раз таки на сцене, – отреагировал статный дядя из какого-то журнала об известных людях. – Вон сколько у нас звёзд эстрады и артистов разговорного жанра. Люди далеко не бедные. Вам, Саша, надо тогда ведущим, на какие-то юмористические, развлекательные шоу. Если такой талант пропадёт, будет обидно.

Егоров снова решил ему подыграть:

– Гром, ты всё-таки подумай. Из тебя бы вышел шикарный ведущий развлекательных передач. На сцене и перед камерой ты действительно неотразим. Равных среди нас тебе нет.

– И это заявляет человек, которые мне вчера за кулисами сказал, что его команда была объективно лучше, – Громов с иронией посмотрел на Егорова.

– Команда – да. А если сравнивать нас двоих, то на сцене ты реально лучше. Ты мне дал фору, я это признаю.

– А скажите, вы по жизни друзья или соперники? – спросила другая журналистка.

Парни пожали плечами.

– А то мы видели, как вы галантно повели себя на сцене – девушек выставили вперёд, чтобы они взяли кубки, а сами скромно себе ушли за кулисы.

– Ну потому что нам с Егоркой есть что делить, а нашим девушкам делить нечего, – сказал Громов, которому эти слащавые заигрывания уже начинали надоедать.

– Ну а если вам в жизни будет снова суждено пересечься? – спрашивала журналистка. – Мир ведь, как известно, тесен. Представьте, что вы, Саша, становитесь журналистом – и оказываетесь в структуре, где работает Кирилл. Как вы себя поведёте?

Громов с Егоровым переглянулись, пожали плечами, и Громов ответил фразой, которую произнесла ведущая городского турнира:

– Как мастера импровизаций…

Громов своё слово сдержал. Он поступил в колледж журналистики и стал осваивать азы работы на телевидении. Тогда ему, наивному выпускнику средней школы, казалось, что в журналистике всё честно, прозрачно, что там работают люди светлые и бесстрашные, которые разоблачают коррупционеров и помогают людям, пострадавшим от произвола и беззакония, восстановить справедливость.

И теперь, когда его поставили перед фактом, что он снова будет создавать для публики развлекательный контент, Громов это воспринял, с одной стороны, как издевательство, а с другой – как иронию судьбы. Он пришёл на телевидение с уверенностью, что будет заниматься серьёзными репортажами, раскручивать злободневные темы. Он развивал себя в этом направлении и, как ему казалось, делал всё для того, чтобы увеселительным контентом никогда в своей жизни больше не заниматься, потому что после того, как «победила дружба», у него остался очень мутный и никак не связанный с дружбой осадок. Теперь же Громов понимал, что если это и есть его судьба, как высказался его тогдашний работодатель, то она его таки «догнала». То, от чего он ушёл и к чему возвращаться не хотел и не планировал, возникло в его жизни снова.

«Давай и этот эпизод считать твоей маленькой импровизацией», – вновь прозвучали в его голове, как на записи, слова Егорова, сказанные им тогда, в кабинете ДГБ…

* * *

На работу после отпуска Неля так и не вышла. Громов пытался ей дозвониться, но она не отвечала. Потом он узнал, что она уволилась, а сам отпуск провела на больничной койке, так как перенесла нервный срыв.

Он приехал к Неле домой, в надежде с ней поговорить. Дверь подъезда трёхэтажной сталинки, где она обитала, оказалась открыта и подпёрта куском кирпича. Он поднялся на второй этаж, где находилась Нелина квартира. Дверь в неё была приоткрыта. Громов огляделся по сторонам и осторожно зашёл в прихожую. Внутри он увидел абсолютно голые стены – обои с них были содраны.

От увиденного Громов пришёл в ужас. Он и раньше слышал о случаях, когда люди, страдающие психическими расстройствами, обрывали в квартире обои, так как либо их раздражал их цвет, либо считали, что под обоями что-то спрятано. Но ему было трудно даже представить себе, что подобное происходит теперь с Нелей.

До ушей Громова из глубины квартиры донеслись мужские голоса. Из дальней комнаты вдруг вышел какой-то парень в рабочей одежде, неся в руках коробку с отбитым кафелем, прошёл к выходу из квартиры и направился по лестнице вниз – видимо, к мусорному контейнеру. Громов пошёл по прихожей дальше и увидел там двоих мужчин в рабочей одежде. Один стоял на стремянке и ковырялся в проводах, где раньше висела люстра, другой наносил штукатурку на стену.

– Простите… А где хозяйка? – в нерешительности спросил у них Громов.

Однако мужчины, занимавшиеся ремонтом, назвали фамилию совсем другого человека. Сказали, что он их нанял, и что он купил эту квартиру несколько дней назад. А с женщиной, которая жила в этой квартире раньше, они не знакомы.

По телефону, который дали ему мастера, Громов связался с новым хозяином квартиры. Но тот сообщил, что все вопросы с бывшей хозяйкой уже решены, новых контактов она ему не оставляла. Квартиру она продала в срочном порядке, а сама уехала за границу. Куда и к кому, ему неизвестно.

– А вы что, её знали? – спросил у Громова один из мастеров, когда тот уже несолоно хлебавши собирался уходить.

– Я с ней работал.

– Тут её вещи остались. Не знаем, что с ними делать. Хозяин пытался ей дозвониться, но не смог. Может, вы их заберёте?

Он зашёл вместе с Громовым в квартиру. Мастер отвёл его в одну из комнат. В углу были свалены альбомы с фотографиями. В одном были фотографии с корпоративов на телевидении, на некоторых снимках были моменты их работы – монтажёр за пультом, улыбающийся оператор за телекамерой в студии. Под ними было множество всяких грамот, которые ей вручали на телевидении.

Во втором альбоме были фотографии её клубной жизни. На некоторых была и сама Неля в причудливых костюмах шаманок и воинов, фото лучников, стрелков. На многих снимках была запечатлена та самая Майя Ветрова. На фото последних лет рядом с художницей стояла милая светловолосая девочка, очень похожая на Майю, они изображали то ли фей, то ли русалок. Тогда в голове Громова снова прозвучал голос Нелли: «У неё доченька осталась. Настенька…»

Громов взял это всё в охапку и медленно поднялся, отказываясь верить в то, что Нели в этом городе больше нет.

– Вот ещё, – сказал ему мастер и указал на коробку, стоявшую рядом. – Хозяин сказал, что бывшая хозяйка работала на телевидении. Раз вы с ней работали, может, вам пригодится.

В коробке лежала профессиональная видеокамера, несколько микрофонов, пачки с видеокассетами, видеомагнитофон и даже видеопроектор.

Оказалось, что и это не всё. Рабочий вынес два огромных пакета. Изначально Громов принял их за мусор, который рабочие выносили из квартиры. Там был реквизит, который мог бы заинтересовать любую театральную студию. Парики, костюмы фантастических героев, явно сшитые под заказ, украшения, головные уборы, кольчуга и даже настоящий арбалет и два лука со стрелами.

По идее, в этих вещах была вся жизнь Нели. Но она даже не стала их забирать. Словно после всего, что с ней приключилось, основательно решила порвать со всем, что её связывало с Адмиральском.

Громов почему-то не захотел отвозить Нелины вещи на телецентр и привёз их к себе домой. Но за все эти годы как-то даже не представилось случая, чтобы технику, оставленную Нелей, он использовал в своей работе. То ли у него не поднималась рука присваивать эти вещи, то ли он всё ещё надеялся на её появление. Либо же они были для Громова напоминанием о Неле, с которой он проработал несколько лет – довольно большой период в его жизни, и с которой они вместе пережили один очень ужасный день. День, который разделил их обоих. И разделил жизнь каждого из них на «до» и «после» этих событий.

Ещё надеясь на встречу с ней, Громов писал в Международный союз работников телевидения, но сведений о том, чтобы в какой-то из стран работал человек с такими данными, у них не оказалось.

Позже, когда появились социальные сети, Громов пытался найти её в них – вводил и фамилию, имя, и все её ролевые прозвища, которые знал. Перерывал многотысячный список всех, у кого родным городом указан Адмиральск, но страницы своей бывшей телевизионной напарницы он так и не нашёл. И сейчас, спустя все эти годы, Громов не знал ни где она, ни даже жива ли она.

«Снова будем ждать мы, будем ждать мы с нетерпеньем встречи», – пропел чей-то голос у Громова в голове. Это была строчка из гимна КВН, который в школьные годы Громов слышал часто. Без него не обходилась ни одна игра.

Спустя годы он снова встретился и с Егоровым, и с Артамоновым, который когда-то подпортил ему жизнь. Ни одной из этих встреч он не ждал, и ни одна из них не принесла ему ничего хорошего.

Единственной встречи, которой он все эти годы хотел – это встречи с Нелей. Или хотя бы каких-то сведений, пускай и самых скудных, о том, где она и всё ли с ней в порядке…

Сейчас Громов думал над тем, мог ли он тогда поступить иначе. Что было бы, если бы он, например, отказался подписывать эти бумажки, которые положил тогда перед ним Егоров? Ведь там, на железной дороге, он ничего преступного не совершал. Всё, что он делал – это только снимал. Что бы с ним тогда сделали? В чём бы обвинили? И как скоро он оттуда бы вышел?

Громов понимал, что другого выхода ни у него, ни у Картавцевой тогда действительно не было. С кем ему тогда было бороться? Против кого идти? Они – люди с высокими должностями, при погонах и с огромной, почти безграничной властью. А он кто? Обычный писака с телевидения. Молодой. Ничего не стоящий и на что не влияющий. Никто. Мыльный пузырь, который легко лопнуть. Дырка от бублика, которая исчезнет, стоит этот бублик надломить.

То же можно было сказать и про Нелю. Она была обычным оператором. Её знакомые хоть и были известны, но влияния не имели. Заступиться за неё тогда реально было некому.

Тем не менее, сейчас уже с Громовым ситуация обстояла иначе. Он уже многие годы проработал в журналистике, с нуля создал своё СМИ, которое обрело в Адмиральске вес. За это время Громов наработал себе и имя, и статус, и авторитет. Да и сам стал более крепким, матёрым, уверенным в себе, физически и морально устойчивым.

Он замечал, как менялись лица силовиков и чиновников, когда он приезжал на происшествия. С ним они общались уважительно, и работать в его присутствии старались более слаженно, понимая, что обратное может стать поводом для негативной публикации, которая может на них серьёзно отразиться. Он хоть и не учился на юридическом, но попадал в различные ситуации, из которых надо было выкручиваться, и имел дело с разными людьми, у которых было чему поучиться. Так что определённая юридическая подкованность за все годы работы у него уже выработалась.

Он взглянул на нервную, взволнованную Анжелу, которая хоть и села за компьютер, чтобы продолжить работать, но всё ещё не могла прийти в себя. На Ярова, который стоял на балконе, держал в зубах сигарету и трясущейся рукой пытался чиркнуть зажигалкой. Прессинга, которому они сегодня подверглись, они точно не заслуживали.

И сейчас, пребывая в шоке от увиденного и пережитого, главред испытывал не чувство страха и беспомощности перед дэгэбистами, как тогда, семнадцать лет назад, а форменную злость.

Громов прошёл школу жизни и стал тёртый калач. Он уже был в состоянии за себя постоять, в том числе и перед дэгэбистами. Но могут ли проявить такую же стойкость его подчинённые? Ведь сейчас они, по сути, примерно в том же возрасте и на том же этапе своего становления, на котором когда-то был и он, Громов, когда ему подсунули бумажку с липовыми свидетельствами, которую он в итоге был вынужден подписать.

Теперь жертвами дэгэбистов стали Калинкова с Дорогиным и повторно становился он – их руководитель. И всех троих на завтра вызывают по повестке на допрос. Причём Громову едва ли не пытались поставить задание – разыскать Калинкову и ДОСТАВИТЬ её к ним в ДГБ. Словно это даже вменялось ему в обязанность.

Его, Громова, снова делали виноватым. И снова пытались вложить ему в голову чувство страха и безысходности. Всё как тогда, когда он имел неосторожность что-то там снять. Теперь примерно то же повторяется с двумя его сотрудниками, которые тоже (какое совпадение!) что-то там сняли. Сняли то, к чему, чёрт возьми, они не имели НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ!

Что их ждёт завтра? Что им будут вменять в вину? Под чем заставят расписаться? КОГДА они выйдут из этого здания, а главное – КАКИМИ они из него выйдут и что с ними будет впоследствии? Что они сделали с Нелей, он уже видел.

Громов помнил, как тогда самоустранился и выполнил все условия дэгэбистов его бывший шеф Леопольд Поликарпович. Как он старался быть хорошим, удобным и не идти на конфронтацию. В результате телеканал лишился первоклассного оператора, а Громов – товарища и наставницы.

События повторялись, но различия всё-таки были.

С Нелей они были просто напарниками. Она была старше его по возрасту, имела гораздо больший опыт работы и как старший товарищ несла ответственность за Громова. Сейчас же всё было с точностью до наоборот: Громов, как руководитель, нёс ответственность за своих подчинённых.

Тогдашнюю Нелю и сегодняшнего Громова объединяло одно общее качество: они не могли подставить под удар того, за кого были в ответе. Они старались отвести от него огонь, и готовы были делать это ценой собственной репутации, безопасности и, если нужно, даже жизни.

Но сдаваться перед дэгэбистами и чем-то перед ними жертвовать Громов не собирался. Он уже понял, что незаконное проникновение его журналистов на завод и ведение там съёмки было у дэгэбистов главным козырем против них. Однако спровоцировано это действие было решением, которое пытались протолкнуть через сессию городского совета, проходившую в этот же день. Речь шла о демонтаже на территории Адмиральского судостроительного завода №1 старых аварийных конструкций, в число которых попадала, как выяснилось на сессии, и вышка с уникальным оборудованием Адмиральского кораблестроительного университета, разрабатывавшимся ещё в советское время и длительное время считавшимся нерабочим.

Громов ещё раз заглянул в свой стол и достал оттуда материалы сессии, которые принесла ему вчера Агата Мичман. Это была кипа бумаг, в которых были расписаны все вопросы, выносившиеся на сессию. Информации о сносе оборудования на Первом судостроительном заводе в этих материалах не было, так как вопрос был внесён в повестку дня уже в день сессии. И теперь Громов обратил внимание на одну существенную деталь: докладчиком по вопросу был нынешний директор Первого судостроительного завода Анатолий Сердюков, а инициатором его вынесения на сессию – первый вице-мэр Владимир Крючков, бывший руководитель департамента государственной безопасности.

Возглавлял он ДГБ довольно длительный период. Громов знал о нём намного меньше, чем о других фигурах, занимающих руководящие должности. Ходили лишь слухи, что он участвовал в очень мутных схемах. Много о Крючкове рассказывал Юрий Раздольский – «одиозный бизнесмен с неоднозначным прошлым», как писали о нём когда-то в прессе. С ним довольно плотно общалась Светлана Ланина, ведущая «Светских хроник» на «Баррикадах». И когда-то Раздольский, во время одной из посиделок, рассказывал, что в лихих девяностых Крючков, уже работая в ДГБ и возглавляя отдел, занимающийся борьбой с коррупцией, собирал дань с бизнесменов и называл для каждого таксу, при уплате которой дэгэбисты не будут этого предпринимателя трогать. Было также известно, что он «крышевал» несколько борделей – взамен на поставку ему и его окружению молодых проституток.

Говорили и о том, что Крючков выполнял заказы на устранение конкурентов. Если кто-то в городе замахивался на какую-то должность и ему нужно было устранить того, кто её занимает, появлялся Крючков со своими следователями и против этого человека заводили дела о коррупции.

А пару лет назад ему зачем-то понадобилось возглавить городскую власть. Произошло это после того, как на бывшего мэра Адмиральска был составлен протокол о коррупции и он досрочно был снят с занимаемой должности. Тогда приезжал лично министр МВД, который прямо с трибуны на сессии горсовета говорил, что Адмиральск погряз в коррупции, доверить управление городом некому. И дабы эту коррупцию во власти побороть, настоятельно рекомендовал поставить исполняющим обязанности мэра человека, не имеющего отношения к власти, но при этом связанного с органами правопорядка. Лучшей кандидатуры, чем Владимир Крючков, у него не нашлось. Его он охарактеризовал перед депутатами как их земляка, который знает город как свои пять пальцев, и которого «преступный мир боится, как огня».

Громов помнил, какой скандал тогда разразился тогда на сессии горсовета. На трибуну поднялась депутат Наталья Кодыма, в прошлом асфальтоукладчица, и начала говорить, что, может быть, министру ничего не известно, но в городе многие в курсе тёмных делишек этого «земляка», и что «эту дрянь и близко нельзя подпускать к управлению городом». Она рассказала, как когда-то люди Крючкова пытались обложить данью асфальтный завод, на котором она работала. Когда директор завода с бухгалтером показали визитёрам финансовые документы, объясняя, что платить такие суммы завод не в состоянии, так как и без того еле-еле выживает, директору начали угрожать уголовным делом за хищение бюджетных средств и доведение завода до банкротства. Громова удивляло, как после всего, что она наговорила, эта женщина осталась жива.

В итоге в должности «и.о.» Крючкова таки утвердили. Против его назначения проголосовали всего несколько депутатов. Остальные, как сказала после голосования Наталья Кодыма, «засунули языки в жопу». Выступить против его назначения больше никто не решился. И лишь в кулуарах и личных беседах народные избранники рассказывали, какой это страшный человек и как безжалостно он расправляется со всеми, кто переходит ему дорогу.

Слышал Громов и о том, что Крючков начал протягивать руки к адмиральскому филиалу «БеларусьЛифтМашПроекта». Предприятие сотрудничало с управлением капитального строительства, было одним из подрядчиков, с которым работала мэрия, занималось проектированием грузоподъемных механизмов для судов различных типов и вместе с Адмиральским кораблестроительным университетом занималось оснащением лифтов интеллектуальными системами управления. Пару лет назад новоиспечённый и.о. мэра отказался принимать готовую работу у БЛМП, сославшись на то, что предприятие иностранное, а должно быть местным либо зарегистрированным здесь.

Как только филиал, который действовал в Адмиральске, оформил себя как отдельное юридическое лицо и прописал в уставной фонд все строения и оборудование, директору тут же выставили счёт по оплате за аренду земли, которую предприятие не платило с развала Советского Союза. Сумма вышла немаленькая – полмиллиона причерноморских рублей. Таких денег у филиала не оказалось. Учитывая, что предприятие уже было зарегистрировано в Адмиральске, его счета арестовали и начали – не без участия того же Крючкова – проводить процедуру банкротства. Предприятие было выставлено на торги за ту же сумму – полмиллиона. Торги проводили на платформе Открытого онлайн-аукциона, в котором могли участвовать в том числе и зарубежные покупатели. Основным претендентом на покупку была международная корпорация «Сити-Индастриал», с которой связывали как и.о. мэра Крючкова, так и бывшего ректора АКУ Тобольского. С ней пытался конкурировать завод «Прогресс», также производивший подъёмники разных типов. Но он тоже имел долги по аренде, и с торгов его благополучно сняли. Победитель был очевиден.

Однако произошло то, чего никто не ожидал. За пять минут до конца торгов ставку «Сити-Индастриал» перебил какой-то лифтёр из Беларуси. В нём сразу начали усматривать подставное лицо. На вопросы, задаваемые представителями Фонда госимущества, каким образом он, находясь у себя в Беларуси, узнал о торгах в Адмиральске, он ответил, что является акционером более десятка лифтовых предприятий на территории бывшего Советского Союза. Говорил, что у него такое хобби – скупать акции. А тут целое предприятие продаётся, ещё и за такую смешную сумму – поллмиллиона рублей. Ну как тут не соблазниться? Рассказал и про хитрость, на которую пошёл сознательно: подал заявку за несколько минут до конца торгов, чтобы никто не перебил ставку, отметив, что законом это не запрещается. На вопрос, откуда у него такие деньги, скромно отвечал: «Продал дом бабушки в Барановичах». Кто придумал такую хитрую схему с белорусским лифтёром, Громов не знал, но готов был аплодировать этому человеку стоя.

Несмотря на участие в очень мутных схемах, сначала в ДГБ, а потом и в мэрии, Крючков чувствовал себя как на троне. Что ему даёт такую непробиваемую бронь, Громов догадывался. Говорили, что он непосредственно связан с Военным Альянсом, является их ставленником, тем, кто обеспечивает их интересы на юге Причерномории и проталкивает здесь проекты, которые выгодны Военному Альянсу. Именно после того, как Крючков стал у руля города, в учебных заведениях Адмиральска стали проводиться «уроки патриотического воспитания», на которых какие-то непонятные активисты рассказывали детям, какие перспективы открывает для Причерномории сотрудничество с Военным Альянсом, а также акции и конкурсы рисунков и сочинений «Мы – за Военный Альянс». Это вызывало недовольство среди многих родителей, которые не хотели, чтобы их детей втягивали в политику, однако сделать с этим они ничего не могли, так как все эти уроки и акции были прописаны в учебных программах и, как объясняли в мэрии, утверждены правительством.

Раздольский также рассказывал, что за Крючкова «тянет мазу» человек, с которым ещё в девяностых они колесили по городам и устраивали облавы на предпринимателей, якобы в рамках открытых против них уголовных дел, а за их закрытие или спуск на тормоза требовали деньги. Сейчас этот человек занимал должность министра внутренних дел. Причём засел в ней настолько плотно, что сдвинуть его с неё не могли уже почти два десятка лет. Все, кто указывал на допущенные им нарушения, злоупотребления и пытался инициировать вопрос его отставки или привлечения к ответственности, оказывались в итоге «коррупционерами». Их лишали мандатов и снимали с должностей. Этот человек тоже лоббировал интересы Военного Альянса, только уже на уровне правительства и парламента.

Громов понимал, что теперь, защищая судостроителей и научные разработки Адмиральского кораблестроительного университета, он столкнулся с бизнес-интересами экс-главы ДГБ, за которым, к тому же, стоят люди в правительстве и в Военном Альянсе. А это похлеще, чем заснять его цепного пса Артамонова за расправой над бедным машинистом поезда.

Громову и его людям определённо была нужна защита. Обеспечить её мог человек не просто влиятельный и имеющий в городе вес, а тот, которого боятся тронуть даже в ДГБ. Именно благодаря этому человеку решение о сносе конструкций на Первом судостроительном заводе так и не было принято. Именно этот человек Громову сейчас был нужен.

Он сделал кофе, зашёл в свой кабинет, в котором несколько минут назад побеспредельничали дэгэбисты, посмотрел на дверь, которую они бесцеремонно высадили, когда он отказался её открывать, и набрал на мобильном номер.