Барон Магель Вот пуля пролетела

Глава 1

Автор предупреждает: данное произведение не является ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это сказка, написанная для отдохновения души. Фантазия. Игра ума. И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника истории, географии, литературы или обществоведения, хотя и не скрывает, что провел немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.

1

Июньское солнце в Санкт-Петербурге и светит весело, и даже греет немножко, в первый-то день лета, и потому я велел извозчику не спешить. Куда спешить-то, минут пятнадцать у меня есть. Даже двадцать.

Мы катили по Невскому, глазели по сторонам. Одна тысяча восемьсот тридцать шестой год, город свеж и прекрасен, свежи и прекрасны люди. Здесь, на Невском, в свой час можно встретить любого: оброчного мужика с топором за поясом, идущего подправить чей-то забор; коллежского регистратора, спешащего на службу, а в мечтах представляющего себя генералом; статского советника, в перерыв гуляя ради геморроидальной пользы; и даже, если повезёт, самого государя императора, ступающего по тротуару точно так же, как и мужик, коллежский регистратор или статский советник: ногами.

Но в полдень государя на проспекте не было. Занят государь. Понедельник — день труда.

И потому прохожие смотрят на нас. Вернее, на моего слугу Антуана. Негр, черный как смола, богатырь двенадцати с половиной вершков росту, одетый в ливрею, разукрашенную золотым галуном — как не смотреть! Я на его фоне — неприметный до невидимости.

Так и задумано.

Грохот пушки пронёсся над проспектом.

— На Сорокинскую, — сказал я извозчику. — К дому Бугаковой.

Доехали быстро, что тут ехать, от Невского близнёхонько, рукой подать, и сама Сорокинская — в десять домов.

Оставив извозчика ждать, мы с Антуаном взошли на крыльцо. Ступени каменные, но не мраморные. Но парочка львов по сторонам, мол, не простые люди здесь живут.

Я тоже не простой.

Антуан постучал в двери маленьким деревянным молоточком, что на цепочке висел рядом.

Дверь приоткрылась.

— Что вам угодно? — спросил старческий голос.

— По поводу квартиры, — ответил я.

Дверь открылась пошире, а когда лакей увидел Антуана во всём великолепии, распахнулась совсем.

— Проходите, ваше сиятельство, проходите! — и лакей провел нас в комнату, обставленную сдержанно, но достойно.

— Я доложу барину.

— Докладывай, милейший, докладывай, — рассеянно сказал я, и уселся за стол. Хороший стол, немецкой работы. Не слишком дорогой, но и не из дешевых.

Антуан стал чуть позади меня. Самый выгодный ракурс, он его неделю выбирал. Без меня, конечно. Сажал Мустафу в кресло, а сам заходил то слева, то справа.

Ждать пришлось недолго, минут пять. В комнату вошел мужчина лет пятидесяти, среднего роста, скорее, полный, чем худой, одетый в мундир Ахтырского полка, с седою прядкой средь черных кудрей.

Ну, почему лет пятидесяти? Пятидесяти одного года, а в июле стукнет все пятьдесят два. Денис Давыдов, поэт и герой войны двенадцатого года.

— Денис! Какими судьбами! — я вскочил и раскрыл объятия. — Не узнаешь? Я Магель, Пётр Магель! Дело под Бриеном! Ну, вспомни!

Не дожидаясь ответа, я обнял старого товарища.

— Барон... Ты жив? Я... Мы думали, что тебя убили...

— Я тоже так думал, но, как видишь, ошибся, — я отошел на шаг назад.

— Магель! Живой! — и теперь уже Давыдов стиснул меня в объятиях.

— Просто не верится. Столько лет ни слуху, ни духу, и вот взял да и явился, как ни в чём не бывало! Где ты пропадал все эти годы?

— В Бразилии, душа моя, в солнечной Бразилии!

— Да как ты туда попал?

— Долгая история, расскажу при случае.

— Да уж расскажешь, конечно. Но если коротко — как?

— Ранили меня, крепко ранили, уж думал — всё, кончено. Однако добрые люди выходили. Монахи.

— Какие монахи?

— Иоанниты, вестимо. Выхаживали долго, Наполеон успел попасть на Эльбу, успел вернуться с Эльбы и проиграть Ватерлоо, а я всё хворал, и немудрено — ранение серьёзное, задето самое сердце. Но и это прошло. Понимая свою негодность к военной службе, я написал Государю. Ты же знаешь, у меня была такая привилегия: прямо обращаться к Александру. Написал, попросил отставки, и получил её с чином ротмистра. Государь милостиво назначил мне пенсию в тысячу двести рублей, и дал единовременное вспомоществование в пять тысяч.

И я отправился в Бразилию.

— Но почему в Бразилию?

— Почему нет? Мария, ты же знаешь, вышла за другого ещё весной двенадцатого, а я всё тосковал. Глуп был и молод. Вне армии что мне было делать? Сидеть в своей Микитке среди сорока душ крестьян? Так с ними сестра моя, Анна Александровна, управлялась отменно. Спился бы я, вот что. И это в лучшем случае. А тут монах, что за мной ходил, рассказывал про Бразилию. Такое, мол, изобилие невиданных зверей! И океан! И солнце, много солнца!

Вот я и сел на корабль, и отправился в Бразилию. И мне там понравилось настолько, что я остался. Женился, остепенился, занялся хозяйством. А сейчас дочери выросли, вышли замуж, жена ждёт внуков, а я... Я заскучал. Затосковал. И решил навестить Россию. Как знать, может, и останусь.

— Останешься! У нас, брат, весело! Но как ты меня нашёл?

— Случай. Я в Петербурге третий день, в гостинице. И решил подыскать квартиру. Беру газетку, а в ней объявления о сдаче. Вот и решил начать с Сорокинской улицы — место хорошее, и Невский рядом, и вообще. Только в газете написано, что квартиры сдаются в доме статской советницы Бугаковой. Пришел, а здесь — ты!

— Ну... Эта Бугакова — дальняя родственница моей жены. Я ведь тоже женился!

— Поздравляю!

— Да, женился. И вот Бугакова, тётушка Настасья, которую жена видела в детстве, а я — никогда, умирает в почтенном возрасте семидесяти восьми лет, и оставляет жене этот дом. А мы живем в Симбирской губернии, там наше поместье. Пришлось ехать сюда, принимать наследство. Дом в Санкт-Петербурге, это ж не в Коломне. С ним с умом нужно, с домом. Тётушка Настасья его сдавала, и имела двадцать тысяч в год чистого дохода.

— Недурно!

— Да, недурно. Скопила капиталец, и весь завещала его какому-то монастырю. А жене — дом.

— Понимаю. Хорошо бы и дом, и капиталец.

— Уж как хорошо, брат. Но что есть, то есть. Вот я и хочу поставить дело на верный путь. Порасспрашивал знающих людей, дал объявление в газеты, а чтобы путаницы не вышло, указал прежнюю владелицу. Теперь-то по бумагам он мой, жена дала мне полную доверенность. Только обыкновенно квартиры снимают в августе, а сейчас наоборот, разъезжаются кто по имениям, кто по дачам, в деревню, в общем. Настроился ждать. А тут Афанасий, что у тетушки управлял домом, ты его видел, мне и говорит, пришел-де большой барин насчет квартиры. Я вышел — а это ты! — и он опять обнял меня.

— Судьба! — сказал я.

— Судьба, — подтвердил Давыдов. — Афанасий, подай-ка нам шампанского!

— Погоди, погоди шампанского. В Бразилии есть поговорка — делу время, потехе час. Сначала делом займемся, а потом уж и шампанским.

— Делом? Каким делом?

— Тем, что привело меня сюда. Я ведь квартиру ищу. А ты квартиры сдаешь, объявления пропечатываешь.

— Ах, да, — Денис хлопнул себя по лбу. — Конечно, квартира! Их у меня есть! В бельэтаже две, по двенадцать комнат, я зову их генеральскими. И выше — в шесть, в четыре и в три комнаты, разные. Показать?

— Ты своего Афанасия кликни, пусть покажет Антуану. Зачем самим беспокоиться, если есть свита?

Давыдов так и поступил. Афанасий повел Антуана смотреть квартиры, взирая на него с робостью и почтительностью. В России робеют иностранцев, тем более таких, как Антуан — в золотом сиянии.

— Я тебе доложился, теперь твоя очередь, — сказал я Давыдову.

— Ну, я... Я состою по кавалерии, но больше предаюсь занятиям мирным. Семья, понимаешь. Дети. Живу в имении, что дали за женой. В Симбирской губернии. Так всё как-то...

— Извини, душа моя, не верю! Чтобы ты — и как-то так? Не верю! Положим, пока нет неприятеля, сабля твоя может и повисеть на стене, отдыхая, но чтобы отдыхало перо лучшего поэта России — не верю!

— Так уж и лучшего... — потупил взор Давыдов. — За последние годы много новых появилось, из них первейшие Жуковский, Пушкин, теперь взошла звезда Бенедиктова...

— Не знаю, может, Бенедиктов и хороший поэт, но Давыдов — это Давыдов. «Жомини да Жомини! А об водке — ни полслова!» — это же на века сказано! Я, душа моя, не совсем одичал в Бразилии. Выписывал наши русские журналы, и везде искал твоё. Пушкин хороший поэт, но у него поэзия из головы идёт, а у тебя — из сердца. У тебя каждая строка — правда! Потому что пишет герой, который с неприятелем сражался на поле битвы средь пушек, а не за письменным столом среди чернильниц.

— Ну, полно, полно. Пишу, да, пишу. Сейчас многие пишут, — но видно было, что доволен.

Я не льстил: Давыдов и герой настоящий, из первых, и поэт отменный. По отдельности и герои, и поэты встречаются, но вот чтобы в одном лице...

— Если бы ты видел лица моих рабов, когда вечерами, у костра я читал им твои «Дневники...» — ты понял бы меру своей славы. А как они поют «Жомини, да Жомини»! Хорошо поют.

— Рабы?

— Я же стал хозяином. Плантатором. А где плантатор, там и рабы.

— В Бразилии есть рабство? В самом деле?

— Натуральное рабство. Привозят из Африки арапов и продают с аукциона. Индейцев, что живут в Бразилии, рабами делать нельзя, такой закон, но арапов из Африки — можно.

— Послушай, а этот... Антуан?

— Раб. Ну, то есть был. Мы во Франции остановку делали по пути сюда, а если человек ступил на французскую землю, он сразу становится свободным. По их французским богопротивным законам. В колониях и у французов рабство есть, а в метрополии нет. Впрочем, это неважно.

— Как — неважно?

— Он в любую минуту мог стать свободным и в Бразилии, стоило только попросить.

— А он не попросил?

— А зачем ему? Пока он числится моим рабом, он не платит податей, его не забирают в солдаты, и за него перед законом отвечаю я.

— Но всё-таки...

— Он получает хорошее жалование, я оплачиваю его наряды, Антуан, как ты можешь видеть, большой модник. И положению его позавидуют многие свободные бразильцы.

— Я всё хочу спросить, он как с Афанасием разговаривать будет? Он по-русски понимает?

— И понимает, и говорит, и читает, и пишет. От меня выучился. Способный! Он, помимо своего африканского языка, знает португальский, испанский, французский, итальянский, немецкий и английский. И, наверное, еще какие-нибудь, я точно не знаю.

— И вот ещё... Ты, случаем, в католики не записался?

— Нет, с чего бы?

— А жена?

— А жена католичка. И дочери в католической вере. Ничего страшного. Крестятся иначе, и молятся на латыни, что с того? Помнишь Вальхевича? Лихой гусар, хоть из поляков, католиков. И умер за царя, в бою.

— Ну да, ну, да. Не подать ли водки?

— Погоди малость, дойдем и до водки.

Тут вернулись Антуан с Афанасием. Антуан посмотрел на меня и сделал знак пальцами. Бамбармия, киргуду.

— Антуан считает, что квартира нам подходит.

— Какая?

— Та, что на двенадцать комнат. Я хоть и ротмистр, а не прочь пожить по-генеральски. Сколько ты за неё хочешь?

— Тетушка сдавала за четыре тысячи, на ассигнации, конечно, — нерешительно сказал Давыдов.

— Четыре тысяч... — протянул я и посмотрел на потолок. Высокий потолок, метра четыре с половиной.

Антуан кивнул, мол, точно так. Ровно четыре тысячи.

— В три платежа, — быстро добавил Давыдов.

— В три... — вздохнул я.

— А какова была бы ваша... твоя цена?

Я посмотрел на Антуана. Тот провел рукою в воздухе, шевеля пальцами.

— Три тысячи девятьсот девяносто девять рублей. Оно и на три лучше делится, чем четыре тысячи, и для сердца приятнее.

— Ты по-прежнему шутишь, — рассмеялся Давыдов не без облегчения.

— Это не шутки, а плантаторская привычка — всегда добиваться уступки, пусть, как сейчас, и мизерной. Иначе в плантаторском деле нельзя.

— Значит, сговорено?

— Сговорено. Пиши контракт, или как теперь в Санкт-Петербурге полагается.

— Контракт, контракт. Заверим у стряпчего, эти расходы я беру на себя, — видно было, что он доволен, и доволен изрядно. С почином!

— Тогда я к тебе переезжаю. То есть уже и к себе. А то гостиницы в Петербурге, конечно, хорошие, но отвык я от российских гостиниц.

— В Бразилии лучше?

— В Бразилии всякие. Антуан, можешь идти.

Антуан поклонился — и ушел.

— Это он куда?

— В порт. Мы там склад небольшой арендовали, вещи сложили.

— И много вещей?

— Не очень, но в гостиницу их не повезешь.

— А людей с тобой много?

— Двое, Антуан и Мустафа.

— Тоже твой раб?

— Слуга.

— Арап?

— Турок.

Давыдов вздохнул. Тоже хочет слугу-турка?

— Ну, а теперь можно и шампанского.

Давыдов хотел было кликнуть Афанасия, но я сказал:

— Пойдем куда-нибудь в ресторан. Нужно привыкать к петербургским ресторанам, а то я за двадцать пять лет плантации отвык совершенно.

— Что, там нет ресторанов?

— На плантации?

— Нет, вообще.

— Вообще есть. Но приезжаешь в город, в Рио-де-Жанейро, и всё время уходит на визиты. Родственники жены, знакомые, знакомые знакомых... Бразильцы народ гостеприимный, почти как мы. Не до ресторанов, у них домашняя кухня в почёте. Повара — куда французским!

— Насчёт визитов... Я тут собирался к Пушкину на дачу. Едем со мной! У него будут все поэты — Крылов, Жуковский, Вяземский наверное. Познакомишься! И они с тобой! Не каждый день возвращается из Бразилии русский гусар! И не просто гусар, а выписывающий наши русские журналы! Ты, кстати, какие журналы выписывал?

— «Библиотеку для чтения». Прежде ещё «Отечественные записки», но этот журнал закрылся.

— Да, это у нас бывает, закрывают, — сказал Давыдов. — И долго идут журналы?

— Долго. Через Францию, потом через океан... Последней получил январскую книжку.

— Сейчас Пушкин стал выпускать квартальник, «Современник». Имей в виду.

И Давыдов пошёл одеваться для визита.

А я уже был одет.

Когда Антуан с Мустафой доставят ящики, сундуки и чемоданы, тогда и я буду по три раза в день переодеваться. А пока и так сойдёт.

Итак, Шеф может быть доволен. Магии истрачена самая малость, превратившая нашу мимолетную встречу с Давыдовым в деле под Бриеном в горячую дружбу. Да у гусар так и бывает — с кем был в деле, тот и брат.

Контракт на наём квартиры в доме Д. В. Давыдова

С.-Петербург. 1836 года июня в первый день.

Я нижеподписавшийся барон Магель Пётр, Александров сын, наняв в доме генерал-лейтенанта Дениса Васильева сына Давыдова, Сорокинской улицы первого квартала под номером четвёртым, квартиру в бельэтаже, состоящую из двенадцати жилых комнат, с находящеюся в них мебелью, значущеюся в приложенной при сем описи, на один год с платежом, т. е. по первое июня будущего тысяча восемьсот тридцать седьмого года ценою за три тысячи девятьсот девяносто девять рублей ассигнациями, обязуюсь исполнить следующее:

1-е) платеж означенной суммы производить мне, барону Магелю, владельцу дома г. Давыдову по третям, и именно: при заключении сего контракта тысячу триста тридцать три рубля ассигнациями, 1-го октября 1836 и 1-го февраля 1837 года то ж по тысяче триста тридцать три рубля каждую треть ассигнациями, с подписанием сей уплаты владельцем дома, или уполномоченным от него на контракте, или на копии с оного.

2-е) Квартиру, все принадлежности к ней, и мебель, принятые мною по описи, по истечении контракту срока, ежели в течение последних двух месяцев не последует взаимного соглашения на продолжение найма на следующий год, сдать той самой исправности, в какой принято было по описи, не доводя владельца дома ни до каких убытков и хлопот.

3-е) Чищение печных труб, отхожих мест, помойных и мусорных ям производиться должно от владельца дома без всякого моего за то в платеже участия.

4-е) Наблюдать с моей стороны, чтобы живущие в нанятой мною квартире обходились с огнем осторожно, и в случае (чего боже сохрани) учинится в доме г. Давыдова от неосторожности моей, или служащих при мне, пожар, доказанный законным порядком, то я обязан ответствовать за последовавший дому вред всею собственностию моею без всяких хлопот, не доводя владельца дома, ни до каких убытков; а напротив того, ежели пожар произойдет не от меня и живущих при мне, но от грозы или от неисправности труб и печей, кои остаются на ответственности хозяйской, или же от других жильцов, или соседей, тогда я за причиненные дому пожаром убытки не отвечаю, обязываясь предупреждать владельца дома об опасностях печей и труб. Пункт сей в случае застрахования дома до меня не касается.

5-е) Людей, находящихся у меня в услужении, иметь мне с законными видами, о коих и объявлять мне в квартале под собственною моею за неисполнение сего ответственностию.

6-е) В случае поступления в другие руки дома г. Давыдова, ежели покупщик оного не согласится оставить меня в нанятой мною квартире, до окончания сроку контракту, в таком случае, по предварительном меня о сем извещении, я предоставляю себе право выехать из квартиры не ранее трех месяцев, но с тем чтобы в сем случае излишне переданные мною деньги за наем квартиры были мне владельцем дома по расчету возвращены.

7-е) Контракт сей содержать с обеих сторон свято и ненарушимо, записав оный у маклерских дел, подлинному храниться у владельца дома, а копию с него у наемщика квартиры.

8-е) В случае выезда моего из Петербурга по каким-либо обстоятельствам предоставляю я, барон Магель, себе право квартиру передать другому до истечения контракту срока, но с полным владельца дома за все контрактованное время от меня удовлетворением.

К сему контракту генерал-лейтенант Денис Васильев сын Давыдов руку приложил.

К сему контракту барон Магель Пётр Александров сын руку приложил.

Глава 2

Гости съезжались на дачу

До пушкинской дачи мы добирались верных полтора часа. Могли бы и скорее, но Давыдову непременно захотелось купить дюжину шампанского:

— Пушкин любит шампанское! — сказал он. — И гостей угощать шампанским привык. Положение обязывает.

— Так в чем же дело? У него этого шампанского, должно быть, полный погреб, если любит и привык. Зачем же утруждаться?

— С деньгами у Пушкина нехорошо сейчас. Между нами, конечно. Он пошлёт за шампанским для гостей, но... А тут по-дружески, пустяк ведь. И повод есть — поздравить с дочкой. У него дочка родилась, неделю назад.

— Дочка — это славно, — согласился я, но в долю не вошёл. Давыдов с Пушкиным на дружеской ноге, а я нет. Потому подношение шампанского счел бы дерзостью. Он. И я.

Потом уже я задержался на цветочном базаре, выбирая дюжину роз. Розы дарить не возбраняется и случайному гостю.

Казалось, куда проще — купить розы, но предлагали всё вялые, или готовые увянуть в первые же сутки, уверяя при том, что только что, вот буквально десять минут назад их срезали с куста. Хорошо, что плантаторская моя сущность позволяла распознать обман: проведя почти двадцать лет среди разного рода растений, возделывая их, научишься понимать язык фруктов, цветов, кореньев и прочих даров Флоры.

Я было потерял надежду найти что-то приличное, как в скромном уголке нашёл-таки девицу, продающую свежие розы. Ее нарочно задвинули в уголок, чтобы не перебивала покупщиков у первых продавцов цветочного рынка. И у вторых продавцов тоже.

Я не удержался, взял всю корзину. Пусть. Экстравагантному бразильянцу можно. Есть в России Толстой-американец, теперь будет и Магель-бразильянец.

Каменный остров — место для недалёких дачников. Недалёких — в смысле переезжающих недалеко. Вроде бы и не в городе, а и в городе. От Гостиного Двора три остановки на метро, как будут говорить не столь уж далекие потомки. Но метро нет, автобусов тоже нет, а лошади у Давыдова свои, к ним нужно бережно. Подгонять словом, а не кнутом.

Да ведь и не опаздываем никуда.

И не опоздали.

Гости и хозяева расположились в саду, под небом. Понятно, для того и на дачу выбираются — дышать воздухом, наслаждаться солнцем.

Давыдов рекомендовал меня как старого друга, рубаку, наводившего ужас на армию Наполеона, а потом покорившего Бразилию и ставшего большим помещиком. И там же, в Бразилии, читавшего наши журналы, вот как, господа!

Посмотрели с любопытством и жалостью: делать ему, что ли, больше нечего, рубаке, как читать в Бразилии русские журналы? Но принятыми в обществе любезностями обменялись.

— Наталья Николаевна нездорова, — сообщил хозяин, Александр Сергеевич Пушкин. — Доктор не велел спускаться, — и он показал на окно второго этажа дачи.

В окне никого не было.

Нездорова.

И шампанское, и розы приняли благосклонно. Причем дамы более радовались шампанскому, нежели розам. Оно и понятно: они знали о денежных затруднениях семьи, и то, что не придётся тратиться на шампанское, воодушевляло. Загряжская приказала шампанское уложить на лёд, а розы немедленно поставить в вазы с невскою водой, чем сразу расположила к себе.

Гости-то все непростые. Князь Владимир Одоевский. Братья Виельгорские, Михаил и Матвей, оба графы. Титулы, чины, награды. Давыдов из нетитулованных дворян, но герой войны, генерал-лейтенант, тоже «ваше превосходительство».

Юные дамы, свояченицы Пушкина, были не так уж и юны по меркам света. Александре Николаевне скоро будет двадцать пять, Екатерине Николаевне и вовсе двадцать семь. Засиделись в невестах. И потому на мужчин сёстры смотрели с прищуром, как в прицел. Годится в мужья, нет? Свободным от брачных уз был лишь младший Виельгорский, и потому приходилось ему обороняться от двух амазонок разом. Тяжело.

А хозяин — титулярный советник. А я — ротмистр. Одного поля ягоды. И потому Александр Сергеевич отнесся ко мне со вниманием. Стал расспрашивать, как я попал в Бразилию, что там делал и почему решил воротиться.

Я отвечал.

Но на самом интересном месте, когда я перешел к вопросам экономической стороны разведения кофе, приехал ещё один гость.

Нас наскоро познакомили, но я-то знал, кто это. Николай Васильевич Гоголь. Еще молодой, но уже знаменитый.

И сразу всё мужское внимание было отдано ему.

— Что «Ревизор»? — спросил князь Одоевский.

— Из Москвы пишут, успех, — скромно сказал Гоголь.

— И что дальше?

— Решать не мне, но, думаю, оставят на сцене.

— Еще бы не оставить! Уж если Государь похвалил — и как похвалил! — попробовали бы не оставить! — сказал князь Одоевский.

— Вы, Николай Васильевич, не передумали? Насчет отъезда? — спросил Пушкин.

— Напротив, теперь я больше утвердился в своем намерении. Здесь будет жарко и суетно, слишком жарко и слишком суетно. Если бы Государь жестоко пробранил меня, люди, пожалуй, снисходительнее отнеслись бы к моей пьесе, но успех, успех — слишком суровое испытание для человеческой натуры. Даже и моей. Ещё зазнаюсь, задеру нос, возомню себя драматургом. Нет, нужно отдалиться, покуда не забудется мой «Ревизор».

— Позвольте сказать, — встрял я.

— Разумеется, — вежливо ответил Гоголь, и остальные согласно кивнули: пусть этот бразильянец ляпнет чего-нибудь этакого, а мы послушаем.

— Я старый солдат, грубый плантатор, да что плантатор, рабовладелец я, как есть рабовладелец! И потому уж простите мою разнузданность и привычку говорить правду в глаза, без экивоков и куртуазностей: ваш «Ревизор» забудется на следующий день после того, как исчезнут в России мздоимство, чинопочитание, чванство, произвол и просто глупость. Вот прямо сразу и забудется. Как только исчезнут. Да.

Секунд пять все молчали. Обдумывали.

— А как со взятками в Бразилии? Берут? — спросил старший Виельгорский.

— Взятки везде берут, ваше превосходительство.

— Михаил Юрьевич.

— Везде, Михаил Юрьевич. Но «Ревизор» не всякий написать может, это наше, российское.

— Я приехал поговорить о журнале, — перевел разговор Гоголь. Из скромности, верно.

И я отсел поодаль, чтобы не мешать серьезному разговору.

— Вы плантатор, а что такое плантатор? — спросила Загряжская.

— В сущности, тот же помещик, живущий с сельского хозяйства.

— И много ли у вас душ? — наивно спросила Александра Николаевна.

— В Бразилии поместья не по душам оценивают, а по числу кофейных деревьев. Одно дерево — один франк годового дохода.

— И много у вас деревьев? — не прекращала разведки Александра Николаевна.

— Вполне достаточно, вполне достаточно, — уклонился от ответа я.

На другой стороне стола разговор о журнале не задался. То ли погода тому виной, то ли нездоровье Натальи Николаевны, а, может, мое присутствие сбило с настроя, но Пушкин стал рассеян, и через несколько минут, извинившись, ушёл, сказав, что должен проведать жену, не скучает ли она.

— Удивительно, но вас не кусают комары, — сказал мне Гоголь. Наблюдательный, однако. Вечерело, и комары, дотоле летавшие поодиночке, начали атаку батальонными группами.

— Секрет прост! — я показал помадницу, крохотный золотой флакончик со звездой Соломона, исполненной мелкими бриллиантами на крышечке. Челлини. Дубликат, конечно.

Снял крышечку. В помаднице была, понятно, помада, но не косметическая, а отгоняющая насекомых. Её, именно эту, создадут через двести лет, но кто считает. — Из бразильского цветка помадка. Очень её комары и прочие кровососы не любят. Попробуйте, — я протянул Гоголю флакон.

Тот посмотрел с сомнением. Помадки всей — сорок гранов.

— Разрешите мне, — я коснулся указательным пальцем средства, и перенес на запястье Николая Васильевича самую малость. А много и не нужно. — Подождите пару минут, и увидите.

Увидели все: через две минуты комары стали облетать Гоголя стороной, как былые приятели избегают уволенного за долгий язык титулярного советника.

Тут и юные дамы подставили ручки. Не жалко, пользуйтесь.

— Удивительно! Чего только нет на свете! — сказала Александра Николаевна.

— Собственно, это род персидского порошка, только очищенный, и травы особые, бразильские.

— Я о флаконе, — ответила Александра Николаевна. — Позвольте посмотреть поближе.

Я передал ей помадницу.

— Очень, очень изящно. Это делают в Бразилии?

— Нет. Это подарок жены, на дорожку, — я нарочно упомянул жену. Чтобы в отношении меня планов не строили.

— А жена...

— Жена, урожденная виконтесса душ Сантуш, получила флакон от родной тети. А вообще вещица когда-то принадлежала прапрапра, герцогине д’Этамп, подарок Франциска Первого, работа Бенвенуто Челлини. Так гласит фамильная легенда.

— Ваша жена такого древнего рода? — опять не удержалась от нескромного вопроса Александра.

— Все относительно. Магели тоже не вчера вписаны в Готский альманах, мой предок бок о бок воевал с Ричардом Львиное сердце, а я в нашем роду тридцать седьмой барон. Что с того?

— Не скажите. Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, — вернувшийся Пушкин вступил в беседу.

— Крестовые походы отсюда, из этого сада кажутся романтическими и возвышенными, — ответил я, — на самом же деле это был обыкновенный разбой. Чем гордиться?

— Как — разбой? Освобождение Гроба Господня есть обязанность каждого христианина! — возразила Загряжская. Возразила не запальчиво, а, скорее, полемически. Для поддержки разговора.

— Не знаю. Иисус о такой обязанности ничего не говорил. И предок мой считал, что если Господь пожелает, то Гроб Господень в тот же миг окажется в Риме или в ином христианском месте. А раз не оказывается, значит, Господь этого не желает, существующее положение его устраивает.

— Но ведь ваш предок пошел в поход с королем, не так ли? — спросил Пушкин.

— Дело служивое, король зовёт — барон идёт. Феодальные отношения, время долга. Сейчас другое, сейчас всё больше служат не из верности, а за деньги.

— А ваша семья приедет в Россию? — Александру Николаевну не сбить, её более интересовали вопросы конкретные. Хотя и личные. Но она то ли притворялась подростком, то ли была им по состоянию ума. Ум у Гончаровых особый. Деда жены, промотавшего миллионы, Пушкин характеризовал кратко — «свинья», отец жены умалишенный, откуда ж быть уму? А он, женский ум, говорит, что жена за океаном уже и не совсем жена.

— Не знаю, — ответил я. — Россия — мир, очень уж отличный от Бразилии. Тут и с

Солнце по небу ходит иначе, и греет иначе, и вообще... Там и она, и родня имеют большой вес при дворе императора, а в России...

— Императора? В Бразилии — император?

— Дон Педру, — ответил Пушкин чуть раздраженно. То ли стеснялся наивности свояченицы, то ли комары закусали.

— Да, дон Педру, второй своего имени. Ему пять лет, всё еще впереди...

— А отец его, стало быть, дон Педру Первый? Почти как Пётр Первый! — воскликнула Александра Николаевна.

— Вы совершенно правы. А учитывая, что дон Педру Первый, будучи королем Португалии, звался Педру Четвертым, в Бразилии нет недостатка в донах Педрах. Но, что касается семьи, я думаю купить имение — на всякий случай. Небольшое, душ на сто, много двести, не больше. Для отдохновения души. Вдруг и приедут, если не навсегда, то в гости. Увидят лес, увидят реку, почувствуют благорастворение воздухов — и останутся. Мечты, конечно, но что за беда.

— И где вы думаете приобрести имение?

— Не знаю, пока не решил. Где теплее. К югу от Москвы.

— Но это же далеко от Петербурга?

— Что ж, когда-нибудь проведут железную дорогу, и путь от Санкт-Петербурга до, к примеру, Екатеринославля, займет день или два.

— Сейчас строится дорога до Царского Села, — заметил Михаил Виельгорский.

— Начало положено. Я совершенно уверен, что наш Государь будет перемещаться из Петербурга в Москву и обратно по железной дороге. И не только Государь, а любой человек — за умеренную плату. Сядет с комфортом в вагон, раскроет журнал, и будет читать, пить чай или кофе, при станциях посещать рестораны, и путешествие станет радостным событием для доброго семейства — мужа, жены и детишек, чем больше, тем лучше. Радостным и легким. Если есть деньги.

— Вижу, в Бразилии деньги в цене.

— Они во всем мире в цене, Александр Сергеевич. Сегодня первыми людьми государства становятся промышленники. А титул, кому вдруг надобен, можно и приобрести. Приобретатель теперь фигура важная, Ротшильды тому пример. В Бразилии же и герцогскую корону получить не сложно. Правда, дорого.

— Сколько же стоит герцогский титул? — заинтересовался Виельгорский-старший.

— Пятнадцать миллионов франков.

— Однако! Если бы у меня были пятнадцать миллионов франков... — протянул князь Одоевский.

— Тщеславие стоит дорого, — сказал я. — И не только в Бразилии. Графом в Италии можно стать куда дешевле. Купить втридорога островок, принадлежащий герцогу, и он пожалует приобретателя графом. Граф Монте-Кристо — звучит?

— Если к титулу прибавить миллионы — звучит, — согласился Одоевский.

— С деньгами можно много чего полезного сделать, — подал голос Гоголь. — А без денег, нужно признать, жизнь скучна и суетна.

Тут Загряжская велела подать шампанское, и разговоры перешли на темы, близкие присутствующим, но далекие от меня. Так, на острове ожидался грандиозный фейерверк, который дадут кавалергарды, собравшие на это почти сто тысяч рублей. Фейерверк и бал! Красавцы кавалергарды! Бывает ли что-нибудь прекраснее?

Заметив, что Гоголя сей предмет не интересует, я обратился к нему:

— Николай Васильевич, у меня есть до вас дело, могущее представить взаимный интерес.

— Чем могу служить?

— Давайте отойдем в сторонку, чтобы не мешать остальным.

Заинтригованный Гоголь послушно пошёл за мной.

— Я по поводу вашей пьесы. Видите ли, я, помимо прочего, пайщик бразильского журнала, и хочу приобрести у вас «Ревизора» для публикации и для постановки на сцене.

— Приобрести?

— Я знаю, что международного авторского права пока не существует, и в России, да и во многих странах действует метода «цап-царап», всякий волен публиковать переводы без ведома автора и без малейшей оплаты. Но император дон Педру этого не одобрял, и потому надежнее будет заручиться вашим согласием.

— Как вы себе это представляете?

— Мы подпишем договор. Вы даёте мне исключительное право на публикацию перевода «Ревизора» на португальский язык и постановку вашей пьесы в Бразилии, Португалии и подвластных им территориях сроком на двадцать пять лет. Я со своей стороны, выплачиваю вам вознаграждение, скажем... в сумме шести тысяч франков. Две тысячи сразу по подписании договора, если пожелаете — рублями на ассигнации, две — через четыре месяца, и две — через восемь.

— Но... Я через четыре месяца намереваюсь быть в Германии... Или Франции...

— Это не препятствие, напротив. У меня открыт счет в Banque de France, и вы получите деньги без потерь на переводы.

— Я... Я не знаю...

— Я не тороплю вас. Посоветуйтесь со знающими людьми, подумайте, но уверяю — цена хорошая.

— Слишком уж... хорошая, — усмехнулся Гоголь.

— Не ищите подвоха. И я не стану скрывать, что намерен получить с этой сделки прибыль. Я не меценат, я предприниматель. Взаимовыгодная сделка может побудить вас и впредь предлагать мне свои работы, а я буду стараться на них нажиться. Такова уж моя плантаторская натура.

— Вы думаете, на «Ревизоре» можно нажиться?

— Ситуация со взяточниками-чиновниками понятна каждому, независимо от языка, веры или цвета кожи. Да, можно. Обыкновенно к нам на гастроли приезжают португальские труппы, я же хочу сделать обратное — чтобы бразильская труппа поразила Португалию. И ваша пьеса как раз для этого подходит. В ней говорится о далекой России, потому ни бразильская, ни португальская цензура ставить палки в колеса не станет. Но зрители, зрители поймут. Я снял квартиру в доме Давыдова, то бишь статской советницы Бугаковой, в Сорокинской улице. До полудня я всегда дома, а если уведомите заранее — то и в любое время.

На нас поглядывали: о чём это Гоголь толкует с бразильянцем?

О деньгах, друзья мои, о деньгах. Если рукопись можно продать, то её можно и купить.

Если это кому-нибудь нужно.

Авторское отступление

Бразилия создана рабским трудом. Рабов в неё завезли на порядок больше, нежели на территорию Северо-Американских Соединенных Штатов, и существовало рабство там вплоть до 1888 года. Как им жилось? Всяко. Рабы были недешевы (на порядок дороже русских крепостных), и потому с точки зрения экономики было выгодно содержать их в приемлемых условиях. Фаддей Беллинсгаузен (знаменитый русский мореплаватель, открывший Антарктиду), осенью 1819 года побывал и в Бразилии. Он писал, что на кофейных плантациях один раб ухаживает за тремя тысячами деревьев, а одно дерево в среднем приносит один французский франк прибыли в год. То есть раб приносил хозяину три тысячи франков, в то время как русский крепостной мужик хорошо, если пятьдесят. Не растут у нас кофейные деревья, а урожайность зерновых в нечерноземных губерниях невелика. Франк в то время был приблизительно равен рублю на ассигнации. Что такое рубль? Пресловутая корова в 1836 году стоила аккурат 25 рублей. Имение Пушкина, Михайловское на восемьдесят ревизских душ, которое по смерти матери требовалось разделить между А.С, братом, сестрой и отцом, он был бы рад продать за сорок тысяч, да не нашлось покупателя. А бутылка шампанского стоила от восьми до двенадцати рублей. То есть выставив гостям полдюжины шампанского, помещик тратил стоимость двух, а то и трех коров. И ведь тратил! Залезал в долги, но тратил! «Лопни, но держи фасон». Сестры Екатерина и Александра, жившие вместе с сестрой Натальей и её мужем, вносили свою долю в расходы за кров, стол и т.д. и потому знали хозяйство Пушкиных до копейки. Гоголь — другое. Гоголь не был придворным, Гоголь не был женат на красавице, Гоголь не претендовал на древность рода, и потому жил скромно, шампанским не угощая. Свои потребности он исчислял в полторы тысячи рублей в год, но имел их не всегда.

Глава 3

За чашкой кофия

— Байс, не стыдно тебе?

Байс смотрел на меня спокойно, всем видом показывая, что нет, не стыдно. Ну, поймал голубя, ну, съел — что в этом постыдного? А ты не зевай, если голубь!

— Интересный у тебя кот, — сказал Давыдов. — Просто пират, рыжий и наглый. И имя какое-то морское, Байс!

— Похоже, — согласился я. — Байс, гюйс, бимс... Но нет, не морское. Байс — это зловредный дух индейской сельвы. Мелкий воришка. Если в хозяйстве что-то пропало, вилка, штопор, катушка ниток или что-то в этом роде, значит, байс утащил. Он котенком шалил много, то со стола украдет, то еще где-нибудь, вот и прозвали — Байс. Сейчас-то нет. Не крадёт. Приучили к порядку.

— Голубя-то он ловко спроворил.

— Такое уж у него естество. Байс не домашний кот, он даже и не кот вовсе, а ягуарунди — маленькая пума. Дикий зверь. Охотник.

— И как он оказался у тебя?

— Индеец принес.

— Подарил?

— Обменял на стальной нож. Они приручаются, ягуарунди. Если с детства среди людей. Истребляют крыс, спасают хозяйское добро. Или вот голубей ловят.

Мы сидели у меня, в малой гостиной, и ждали, когда Мустафа принесёт кофе. За ту неделю, что я живу в новой квартире, сложилась привычка — в одиннадцать часов приниматься за кофе. Кофе Мустафа готовит отменно, и Давыдов тоже пристрастился к зелью. Это хорошо. Одна чашка кофе утром — и через три года инсульт минует Дениса Васильевича Давыдова. Проживет лет на пять больше, нежели на соседней ветви Большого Баньяна. Или на десять.

Мустафа принес кофе, крепкий, ароматный. Думаю, запах разнесся далеко: окно, смотрящее на улицу, по случаю теплой погоды открыто, автомобильного чада нет и ещё долго не будет, и по прохожему, что шагах в двадцати от нас, видно: чует!

— Чудный кофий! — сказал Давыдов. Да, кофий сейчас — он. Мужского рода. Потом превратится в кофе, а род останется — по традиции. — Выпьешь, и заботы отлетают.

И он вздохнул.

— Что за заботы, душа моя? — спросил я генерала.

— Да с домом. Купец, что держит магазин в первом этаже, пристал — срежь, да срежь ему плату, а то, мол, уйдёт.

— Какой негодяй! И много просит срезать?

— Две тысячи! При тётушке платил десять, а теперь хочет восемь, каналья!

— Гони его прочь, и сдай другому.

— Да... Где его, другого, возьмёшь? Я же тут ходов-выходов не знаю, да и не пристало мне, генералу, знать.

— Вздор, вздор. Зачем самому знать, ты этому... как его... Афанасию поручи. Не генеральское дело редуты строить, генеральское дело — знать, где эти редуты строить.

— Афанасий говорит, что и в самом деле цена упала по всему городу.

— Давай спросим. И да, пусть и Антуан будет, послушает. Ему полезно будет, русскую жизнь посмотреть. Ты не против?

— С чего мне быть против? Пусть.

Афанасий и Антуан явились быстро.

— Ваше сиятельство, цены летом падают, каждый скажет. Такая ситуация. В июне найти наёмщика трудно. Торговля замирает летом-то, — говорил Афанасий.

— Вот видишь, — обратился ко мне Давыдов. — А мне эти две тысячи очень бы пригодились. Я, брат, в журнал хочу вложиться.

— А давай поручим дело Антуану.

— Ты думаешь?

— Вреда ведь не будет. Антуан курсы коммерции слушал, авось что дельное получится.

— Ну, пусть, — с сомнением сказал Давыдов.

— Только вот что, душа моя. Ты в разговор не вмешивайся, на купца этого совсем не смотри, будто не видишь и не слышишь. Ты поэт, герой, генерал, что тебе купец? Смотри в окно, или вон на Байса. На меня. На Мустафу. На Антуана тоже смотри. А на купца не смотри. Это важно.

— Как скажешь.

— Афанасий, приведи купца, — скомандовал Антуан. Сегодня он был одет в повседневную ливрею, зелёную с серебром. Но тоже очень красивую.

Афанасий оглянулся на Давыдова. Тот кивнул, мол, исполняй.

— Как его кличут, купца-то? — в спину Афанасию спросил Антуан

— Савел Никодимович, стало быть.

Савел Никодимович пришел минут через пятнадцать.

— Уж простите, не смог сразу, занят был, — сказал он безо всякого смущения. А ведь с генералом говорит. И с бароном. А что генерал, подождёт генерал.

— Ты... Савел, арендуешь помещение в доме генерала Давыдова, — не спросил, а констатировал Антуан.

Купец посмотрел на арапа, потом на нас. Давыдов смотрел в окно, я — на Антуана, и только Афанасий на купца.

— Я. Снимаю под магазин, значит.

— И просишь снизить плату?

— Мне барыня, статская советница Бугакова, обещала, что снизит.

— У вас есть документ?

— Зачем документ, дворянское слово есть. Она мне сказала, а она всегда слово держала. Да и как не снизить? Обороты на этой улице маленькие, никакой выгоды тут магазин держать на десяти тысячах.

— Вот, и я говорю, — встрял Афанасий.

— Помолчи, голубчик, — оборвал его Антуан, и, повернувшись к купцу, продолжил:

— Я от имени и по поручению владельца дома объявляю, что его превосходительство генерал-лейтенант Денис Давыдов решил пересмотреть расценки на сдачу производственных и торговых площадей. В связи с этим назначаются возвышенные платы. На будущий срок аренда занимаемых вами помещений составит четырнадцать тысяч рублей на ассигнации за период с первого сентября года одна тысяча восемьсот тридцать шестого до тридцать первого августа одна тысяча восемьсот тридцать седьмого. Но учитывая слово, данное статской советницей Натальей Бугаковой, вам на один год дается уступка в две тысячи рублей, следовательно, сумма составит двенадцать тысяч рублей на ассигнации с выплатой в три срока. Первый взнос, четыре тысячи рублей ровно, должен быть сделан до первого июля сего года. В противном случае договор о найме будет считаться расторгнутым к первому сентября, и к этому сроку вы будете обязаны освободить помещение со сверкою состояния и имущества согласно описи. Вопросы есть?

Речь Антуана, плавная, с нарочитым акцентом, впрочем, небольшим, произвела впечатление.

— Да что ж это... Ваше превосходительство, как так можно — двенадцать тысяч? Я ж...

— Савел, если не понял — повторю: его превосходительство генерал-лейтенант Денис Васильевич Давыдов поручил мне уладить дело с арендой первого этажа. И потому впредь не докучай его превосходительству. Согласен на новые условия — подпишем договор. Не согласен — к первому сентябрю съезжай. Всё, кончено.

— Воля ваша, — сказал купец. — Только одно скажу — будете и по шесть просить — ещё подумаю.

— Думай, думай, голова, — ответил Антуан. — Мустафа, помоги Савелу найти дорогу.

Но купец Мустафы дожидаться не стал, сам ушел.

За ним мы отпустили и наших людей, пусть делом занимаются.

— Вышло эффектно, — сказал Давыдов, когда мы остались одни, — но как бы мне и восемь тысяч не потерять. Какая-никакая, а синица в руках.

— Ничего ты не потеряешь. Антуан обозначил срок: контракт должен быть подписан до первого июля. Не подпишет купчина — у тебя будет два месяца приискать нового съёмщика.

— А вдруг не найду?

— Полно, Денис, тебе и искать не придется. Сами придут и сами дадут.

— Четырнадцать-то тысяч?

— Четырнадцать вряд ли, и двенадцать под вопросом, но уж десять тысяч ты получишь наверное.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Как можно быть уверенным? Купцы, они такие... Стакнутся.

— Пусть их.

— А кто ж тогда снимет магазин?

— Да хоть и я. Сбавишь рубль, за десять тысяч без рубля я возьму.

— А зачем он тебе? Магазин?

— Известно зачем, барыши получать. Прибыль должна быть больше расходов, иначе нехорошо, иначе проживаешься. Поставлю на магазин Антуана, что он, зря в университете наукам обучался? Пусть применяет знания на практике! В Бразилии у него получалось, думаю, и здесь получится.

— Погоди, погоди. Он же раб, Антуан?

— Раб.

— И что, у вас рабы университеты посещают?

— Еще как! Я его, Антуана, одному профессору одолжил на год, как слугу. Портфель поднести, указку, учебные материалы развешивать, с доски стирать, и прочие мелкие услуги. Ты же видишь, выглядит он представительно, Антуан. Профессор лекцию читает, Антуан почтительно стоит позади, готовый в любую минуту подать стакан воды или выполнить иное приказание. Своим видом повышает профессорский престиж. Стоит, слушает, смотрит, запоминает, думает. Так курс наук и прошёл. Заметь — даром!

— Ловко! А магазин какой будет?

— Пусть Антуан и решает. Делегация полномочий. Будет играть на повышение, я думаю.

— Повышение?

— Да. Отсюда до Невского три минуты неспешного хода. Значит, можно привлечь лучшую публику. В смысле — готовую тратить деньги.

— Думаешь, он понимает, что нужно Петербургу?

— Глаз у него свежий, вдруг да и увидит то, что за повседневностью не замечают местные купцы. Будущее покажет. Да, кстати, сюда к сентябрю приедет мой служащий, Ганс Клюге.

— Тоже раб?

— Свободный человек. Немец. Инженер, изобретатель, умница. На жаловании. Так вот, он здесь поселится. В этом доме. Так что оставь за ним квартиру, пожалуйста.

— Тоже в двенадцать комнат?

— Ну нет, двенадцать — жирно будет. Он немец, а немец копейки лишней не истратит. Приедет с женой, детей нет. Хватит и четырех комнат. Там угловая квартирка есть, на четыре комнаты, ему и оставь.

— Оставлю, оставлю.

— А насчет двенадцати комнат...

— Да?

— Есть человек, который ищет как раз такую квартиру.

— Кто ж это?

— Пушкин Александр Сергеевич.

— Пушкин? Да он только месяц назад снял квартиру.

— Уже и расторг контракт.

— Да ты откуда знаешь?

— Мустафа сказал.

— А Мустафа откуда знает?

— У слуг свой телеграф. Сплетничают слуги. Соберутся в трактире на Литейном, старшие слуги, и сплетничают. А Мустафа умеет слушать. Пушкин побил дворника. В доме, что снимает. Дворник пожаловался управляющему. Управляющий сделал Пушкину замечание. Пушкин вспылил, обозвал управляющего мерзавцем и сказал, что ноги его в том доме больше не будет. Теперь ищет квартиру. Хозяева большей частью по поместьям да дачам, а ты — здесь. Вот и предложи. Место у тебя хорошее, квартира хорошая, глядишь, и сговоритесь.

— А... А удобно будет?

— Чего ж неудобного, Денис! Можешь и в долг сдать. И не волнуйся, за Пушкиным деньги не пропадут, это я наверное говорю.

— Да я не волнуюсь, — хотя, конечно, Давыдов немного волновался. Но и радовался тоже. Первый этаж — будет сдан, второй этаж — будет полностью сдан, и в третьем квартира обещана. Как он быстро и ловко справляется с канительным делом!

— А Гоголь отбыл в Германию вчера, — вдруг сказал Давыдов. — Сел на пироскаф и был таков.

— Пироскафам принадлежит будущее. Появятся и океанские корабли с паровой машиной, и тогда из Европы в Бразилию можно будет добраться в какую-нибудь неделю.

— Говорят, ты у него пьесу купил? У Гоголя?

— Правду говорят.

— И двадцать тысяч за неё дал?

— Это врут. Двадцать не дал. Дал две сразу, и четыре потом.

— А зачем тебе?

— В Бразилии есть журнал, «Новая эпоха». У меня в нём пай. Был пай. Опубликуют перевод «Ревизора», поставят пьесу на сцене. Думаю, смогут на этом заработать.

— Был пай? А теперь?

— Я, уезжая, передал пай младшей дочери. Она этим делом увлеклась, пусть и дальше поработает. Кстати, она и переводить будет. А что?

— Нет, ничего... Тут князь Одоевский — между нами, конечно, — хочет журнал издавать. И я в нём двумя тысячами поучаствую, пайщиком. И писать буду.

— Интересно.

— Тебе интересно? Так, может, и ты поучаствуешь? У тебя, вижу, опыт, и деловая хватка дай Бог всякому.

— Деловая хватка говорит — семь раз отмерь, один отрежь.

— Ну, хоть послушай. Вдруг, что и присоветуешь.

— Вдруг, да. На вдруг дело не ставят, вдруг — ненадежный фундамент. Но послушаю.

— Они сегодня сюда подойдет, ко мне то есть. Князь Одоевский и Краевский. К вечеру.

— И я подойду, душа моя.

Тут ударила пушка. Полдень.

— Хороший у тебя кофий! И веселит, и сил прибавляет! — сказал Давыдов, поднимаясь.

— Так в чем же дело? Мустафа тебя научит готовить кофе по-генеральски. Ты не смущайся, у нас император дон Петру Первый самолично кофе готовил, и гордился этим.

— У нас Петр Великий тоже... готовил... — и ушёл.

Поприсутствовать, послушать, присоветовать. Ага, разумеется. Из-за океана приехал разбогатевший гусар, швыряется тысячами, почему бы не оказать честь, не пристегнуть его к тройке-птице русской словесности? А то ведь в карты проиграется, или любовницу заведёт, или и то, и другое. Пропадут зазря тысячи-то, жалко!

Я кликнул Мустафу, и мы стали собираться на дело.

Дело не простое, но и не сложное: нужно решить транспортную проблему.

Положим, в самом Петербурге извозчики есть, а дальше? Дальше Петербурга? До Москвы ходят дилижансы, но это по прямой, а чуть в сторону — как? Искать согласного вести тебя за оговоренную плату? Не всегда и возьмешь, да и нехорошо это — чужой кучер, чужой экипаж. Потому нужно завести своих лошадей. А для начала — своего кучера.

Где взять?

А по объявлению. «Продается за излишеством кучер тридцати лет, холостой, доброго нрава и трезвого поведения».

Нужно смотреть. Почему холостой — если доброго нрава и хорошего поведения? Нет ли подвоха, а если есть, то какой? Хорош ли кучер, любит ли он лошадей, и если любит, то как?

Много вопросов.

Разберемся.

И мы сначала пошли, потом взяли извозчика, на справных лошадях и хорошей коляске.

— Вот что, голубчик, не хочешь ли заработать десять рублей?

— Отчего ж не хочу, очень даже хочу, а что делать?

— Мы собираемся кучера купить, так ты испытай его — знает ли он дело, или не знает.

— Это можно. Покажу ему своих лошадей, да поспрашиваю, что он о них расскажет. И о коляске расспрошу. Сразу станет ясно, серьезный он, или просто так человек.

Экзаменом мы в целом остались довольны.

— А почему продаете-то кучера? — спросил я хозяйку.

— К сыну приехала жить, из Тамбовской губернии. А у сына свой кучер. Зачем нам два кучера? Потому и продаю. Мой-то получше будет, но сыну свой нравится. Ну, пусть.

— А почему холост?

— Была у него невеста, была. Но в холеру умерла. А другую не хочет.

Ударили по рукам, составили купчую, и Селифан Митрошка стал моей собственностью за полторы тысячи рублей на ассигнации. Просили больше. Торговался.

Осталось лошадей приобрести, да коляску. Ну, это на неделе. И проедусь до Воронежа, к мощам святителя Митрофана, например. Замолю грехи пребывания на латинской земле. Развлекусь, пока лето в разгаре. Посмотрю, какова она, Русь-матушка, с высоты брички.

Интермедия

1. Подслушано сверчком А. на совещании в доме генерала Давыдова

Магель: Я, господа, не литератор. Плантатор я. И потому буду говорить о деньгах. В нашем плантаторском деле деньги важная вещь. Ткачи вырабатывают всякие ткани, краснодеревщики – мебель, сапожники – обувь, пекари – булки, виноделы – вино, но по сути все они заняты одним – делают деньги. То ж и с журналами. Можно, конечно, говорить о высоком призвании распространения просвещения, но если журнал не будет приносить прибыли, он разорится и введет в убытки людей, вложивших в него деньги. С этим должно согласиться прежде, чем идти дальше.

Одоевский: Трудно не согласится с очевидностью.

Магель: Значит, идём дальше. Задумывая журнал, нужно решить главные вопросы: кто его будет читать, и кто для него будет писать. Я сегодня зашел в книжную лавку господина Смирдина и приобрел два журнальных номера. Один – майский номер «Библиотеки для чтения», которую издает сам господин Смирдин (показывает книжку), другой – первая книжка «Современника», издаваемая господином Пушкиным (показывает книжку).

На что я, как читатель, обращаю внимание прежде всего? Прежде всего я смотрю на цену, по средствам ли это мне, или лучше пройти мимо. Годовая подписка на журнал Смирдина – пятьдесят рублей на ассигнации, годовая подписка на журнал господина Пушкина – тридцать рублей. Что такое тридцать рублей? Это месячное жалование коллежского регистратора или даже титулярного советника. Может ли он позволить себе выписать журнал? Нет, он не может себе этого позволить. Он, если молод, заведет себе тетрадочку, в которую будет переписывать понравившиеся ему стихи, частенько со слуха, с добавлениями и искажениями. А потом, глядишь, и сам займется сочинительством. А если немолод, не заведёт.

Целевую аудиторию литературных журналов изучали английские издатели и пришли к выводу, что человек может потратить на такой журнал один процент своего годового дохода, не больше. Следовательно, потенциальные читатели – это люди с доходом от пяти тысяч рублей в год. То есть помещики, владеющие имениями минимум в сто душ, а вернее – в двести, в триста. Купечество? У российского купечества пока не выработалась привычка праздного чтения, хотя забывать об этой части общества нельзя: у купцов есть дети, которые хотят жить иначе.

И потому нужно исходить из реальности: сегодня покупщик журнала – это человек небедный. Господин средней руки. Вкусы у такого господина обыкновенно простые, невзыскательные, но он не прочь, как он сам говорит, приобщиться к чему-нибудь умственному и высокому. И в этом шанс издателя журнала.

По мнению опять же английских журналистов, для того, чтобы твердо стоять на ногах, журналу необходимо иметь две тысячи подписчиков. При трех тысячах журнал становится оживленным. При пяти тысячах журнал способен привлекать под свои знамена лучшие силы. При десяти – для журнала невозможного мало.

Следует учитывать, что издатель журналов приходит не в заповедный лес. Журналов изрядно, за подписчиками идет охота. Число журналов растет в геометрической прогрессии, а число господ средней руки – в арифметической. И потому свободных подписчиков, подписчиков, не захваченных в плен тем или иным журналом, с каждым днем меньше и меньше. Новичку пробиться непросто.

Вступая на поприще журналиста, следует заранее учесть, что спокойствия не будет. Будет жестокая битва. Если война рано или поздно кончается мирным договором, и можно расслабиться и передохнуть в вишнёвых садах, то дело промышленника, неважно, фабрикант он, помещик или журналист, передыхов не знает. Конкуренция! Стоит промедлить, и тебя оттеснят. Для того, чтобы остаться на своём месте, нужно бежать изо всех сил. Для того, чтобы продвинуться вперед хоть на пядь – ещё быстрее.

Вернусь к журналам сегодняшнего дня. «Современник» толщиной в триста двадцать страниц обошелся мне в восемь с половиной рублей. Номер «Библиотеки для чтения» стоит пять рублей. Нумерация раздельная, но в сумме восемьсот страниц с лишком. Ну, и какой журнал я выберу?

Одоевский: Журналы не свиньи, их по толщине не выбирают.

Магель: Это для вас не свиньи, вы человек высокообразованный, взыскательного вкуса. Но кассу делают не такие, как вы, таких как вы в обществе один на сто, даже один на тысячу. Кассу делают люди дюжинные, такие, как я – в образном, разумеется, смысле. Я человек простой, тонкостей не понимаю, мне лягушку хоть сахаром облепи, в рот не возьму. Я в Петербурге по случаю, и вот зашел в магазин купить что-нибудь для семейства, чтобы читали долгими зимними вечерами. И потому возьму ту книжку, которая и дешевле, и толще. Да и потом, майская книга «Библиотеки для чтения» недурна. В ней есть новая повесть господина Загоскина, в ней есть душещипательная иностранная повесть «Итальянские Арфисты», в ней есть статьи о Галлее, Ньютоне и Гершеле, в ней есть критики на комедии Грибоедова, в ней есть критики на «Ревизора», в ней даже есть разбор новейших португальских и бразильских поэтов! А также всевозможнейшие сведения о сельском хозяйстве, об охоте на крокодилов. Даже обзор новейших парижских мод есть! Как устоять?

Купил, привёз домой, начал читать вслух семье при свете пары сальных свечей, а там, глядишь, и подписался на весь год. Соседи, навещая меня, увидели, что это хорошо, сначала попросили книжку на недельку, для домашних, а затем прониклись и тоже стали подписчиками. Не все, не все, конечно, но кое-кто. В семь раз лучше, чем никто.

И это не пустые измышления. Я справлялся: книжная лавка Смирдина распродала, вместе с подпискою, семь тысяч майских книжек «Библиотеки для Чтения». И пятьсот сорок – первой книжки «Современника». Я учитываю, что «Библиотека для чтения» издается владельцем лавки господином Смирдиным и распространяется полностью через эту лавку – или через контрагентов, - в то время, как журнал Пушкина может распространяться и иными путями, но разница между семью тысячами и пятью сотнями – разительна.

И вот появляется новый журнал, который хочет отбить читателя и у господина Смирдина, и у господина Пушкина. Сразу встает вопрос: как это сделать? Как?

Краевский: публиковать наилучшие произведения отечественной словесности.

Магель: А таковых довольно станет? Есть ли авторы, которые предпочтут новый журнал, так и назовём его для наглядности, «Новый», журналам Смирдина, Пушкина и многим другим, не забудем, что есть и другие журналы в России. Насколько я знаю, даже и здесь присутствующие связали себя словом, пообещав свои творения «Современнику».

Да и в журнале господина Смирдина публиковаться – чем худо? Платит Смирдин отменно, по двести рублей с листа, а лучшим писателям и больше. И, наконец, главное. Посмотрите, сколько написали эти лучшие писатели за прошлый год, хватит ли этого заполнить тысячи страниц нового журнала? Сумлеваюсь штоп.

Одоевский: И каков же ваш вывод?

Магель: Вывод простой, лучше меньше, да лучше. Лучше меньше журналов, но лучшего качества. И поэтому стоит приобрести какой-нибудь уже существующий журнал, или войти с ним в долю, нежели заводить новый, с хорошими шансами на провал просто из отсутствия достаточного платежеспособного спроса. Пока чтение остаётся уделом людей богатых, иного ждать не приходится.

2. Письмо, написанное после совещания у генерала Давыдова

А. А. Краевский и В. Ф. Одоевский — А. С. Пушкину

Убежденные в том, что существование двух журналов в одном и том же духе издаваемых может только вредить им обоим, мы предлагаем следующие условия:

1-е. Испросить к 1837 году дозволение на издание «Современника» в 12 книжках.

2-е. Александру Сергеевичу взять на себя выбор статей, суд над книгами по чисто литературной части; нам же все сие предоставить по чисто ученой части.

3-е. Такое разделение не снимает с нас обязанности участвовать и в литературной части «Современника» доставлениями в оную повестей и разборов литературных книг, но в сем случае принятие или непринятие даже наших собственных статей предоставляем суду Александра Сергеевича. Мы желаем быть полными хозяевами лишь в ученой части.

4-е. Набор, печатание, своевременный выход книжек, словом, все хозяйственные хлопоты мы берем на себя — а в конце года составляем в оных отчет.

5-е. Александр Сергеевич обязывается в каждый № поместить хотя одну свою статью стихотворную или прозаическую.

6-е. Денежный расчет делается следующим образом: из общей суммы отсчитываются издержки на типографию, бумагу, выписку журналов и плату книгопродавцам за комиссию. Засим вся остальная сумма делится на 3 равных части; из коих одна Александру Сергеевичу, две другие нам; на покупку литературных статей употребляет деньги Александр Сергеевич, на покупку ученых — мы.

В силу такого распоряжения ни одна из высоких договаривающихся сторон не имеет более права требовать особенного возмездия за свои статьи, в какую бы часть они ни попали.

NB. Таким образом, полагая подписную цену «Современника» в 50 рублей на ассигнации, и полагая на напечатание 240 листов (по 20 в книжке) 15 000 р. и на книгопродавцев 5000 р. при тысяче подписчиков, каждый может получить 10 000 р., при 2000-х подписчиков — по 25 000 р. Учреждение своей книжной лавки, что уже приготовляется, значительно уменьшит издержку на плату книгопродавцам за комиссию.

Согласие Александра Сергеевича на сии условия будет иметь следствием деятельное участие нас обоих в «Современнике» нынешнего года (и по самой сходной цене) — как для составления статей, так и для хозяйственных распоряжений, корректуры и проч. и проч.

Глава 4

Замок в лесу

— Дилижанс, конечно... но кусается! — сказал сотрапезник, коллежский секретарь Бухтин. — Пятьдесят пять рубликов — спиною вперёд! И вещей с собой возьмешь самую малость. А если со слугами... — он махнул рукой, показывая, что дело безнадежное.

Мы обедали в господской зале трактира, что расположился сразу за новгородской Померанией. В этом трактире обыкновенно и находили пропитание путешествующие из Петербурга в Москву и обратно. Проезжающих было изрядно, и я пригласил коллежского секретаря за свой стол, иначе ему пришлось бы ждать и ждать. Он, как и я, путешествовал в собственном экипаже на собственных же лошадях, что нас и роднило. На тех, кого везли почтовые или обывательские, мы посматривали свысока, хотя и не без зависти. Ничего, не скоро, да споро, сами себе хозяева, утешали мы друг друга.

Господин Бухтин ехал в Москву навестить тётушку, о чём поведал сразу и охотно. Был он у тётушки единственным наследником, и очень надеялся единственным и остаться. Правда, в последний год она, тетушка, стала зело религиозна, и коллежский секретарь забеспокоился, а потому решил проведать самолично.

— Это бывает, — ответил я. — У моего старинного товарища тётушка тоже возьми и отпиши деньги монастырю.

— Большие деньги?

— Немалые. Правда, товарищу достался дом, что даёт двадцать тысяч дохода.

Бухтин только вздохнул. Его тетушка, похоже, была калибром поменьше.

— Деревенька моя — восемьдесят душ. Оно б и хватает, но сын... и дочь на выданье.

— А сын — служит? — спросил я.

— Армейский поручик.

— Сейчас многие на купеческих дочерях женятся, — нейтрально сказал я.

— Вот и я так думаю! — оживился Бухтин. — Взять тысяч двести приданого — как бы хорошо! А вот дочь...

— И дочерей порой за купцов отдают.

— И не боятся?

— А чего бояться?

— Перейти в купеческое сословие — оно того... Чревато.

— Купеческое сословие входит в силу, а если Государь решит дать волю крестьянам...

— Вы думаете?

— Нет, не сегодня и не завтра, но дело к тому движется.

— Тогда купец нам на голову сядет, — заключил Бухтин.

— Praemonitus, praemunitus — сказал я.

— Что, простите?

— Предупрежден — вооружен. Время еще есть, превзойти купца в новых делах.

— Его превзойдешь, купца... — но, похоже, коллежский секретарь прикидывал, каким именно маневром он возьмёт верх над купечеством.

Часом позже я уже двигался по направлению к Москве. В моей бричке была всяко удобнее, нежели в дилижансе. Рессорная бричка венской работы, поместительная и укладистая, купленная у голландского посланника Геккерна за четыре тысячи шестьсот рублей. Просили пять. Посланник, пользуясь дипломатическими привилегиями, ввозил беспошлинно всякие хорошие товары, продавал их, с чего и роскошествовал. И людям польза. Селифан охал и ахал, но более на цену, саму коляску он одобрил.

Лошадей Селифан выбирал сам, выбирал долго и въедливо, говоря, что лошадь не жена, лошадь — это лошадь, и выбрал-таки тройку, удовлетворившую его стремление к совершенству если не полностью, то во многом. Нарек он чалых меринов вятской породы на свой лад, коренника Бурбоном, а пристяжных Мюратом и Чемберленом. Почему, спросил я его. Так делал дядя Миняй, наставник, отвечал Селифан, все лошади у дяди Миняя были Мюрат, Бурбон и Чемберлен. Нет, если я прикажу, он их назовет иначе...

Я приказывать не стал. Чемберлен, пусть Чемберлен. Лошадиная фамилия.

Вообще Селифан показал себя хорошим кучером. Неделю он обкатывал и бричку, и лошадей в пригородах Петербурга, и лишь после этого сказал, что теперь можно пускаться в дальний путь. Правда, лошади ещё не спелись как следует, и потому торопиться не стоит.

Я и не торопился.

Некуда мне торопиться, и незачем.

Сорок вёрст в день — и путнику легко, и лошадям не в тягость.

И вот я сижу на мягком, набитом конским же волосом, сидении, на козлах — Селифан с Мустафой. Сижу и смотрю, как меня и справа и слева обтекает северная Русь.

Вид, признаться, унылый. То лесок, то скудное поле, то выгоны, где-то косят, где-то пасутся коровы, но всё бедно, всё невесело. Холодная земля. Сырая. И стоку нет.

Хорошо, Селифан знал от дяди Миняя тайный рецепт, и готовил «пользительную смесь», отвар полыни, ромашки и других трав. Тряпицей, смоченной в отваре, он дважды в день, утром и вечером, растирал лошадей, и гнус им почти не докучал. А гнуса было во множестве: и лето, и болота, которых в Новгородской губернии не счесть.

По шоссе, проложенному повелением Александра, движение было умеренное. Тот же дилижанс встретился нам лишь дважды, вчера и сегодня. Почтовые, конечно, почаще, потом такие, как мы, путешествующие на долгих, но больше всего попадались обозы, неторопливо везущих в обе стороны всякий необходимый припас.

Попутные обозы мы обгоняли.

Погода стояла переменчивая: то солнце выглянет, то опять тучи. Дождика пока нет, но чувствовалось — не замедлит. Балтика недалече...

Не доезжая Чудово, мы покинули шоссе и поехали дорогой проселочной. Здесь движения не было вовсе, мы были полными хозяевами пути, и чувствовалось как-то свободнее, вольнее. Остановились перекусить и отдохнуть: Мустафа расстелил мне кошму, накрыл скатерть-самобранку, а сам в стороне вгрызся в лепешку, разделив ее пополам с Селифаном. Селифан же сначала занялся лошадьми, всё ли благополучно, и лишь потом собой.

Поели.

Дни сейчас длинные, и нам оставалось проехать верст десять до имения, что было целью сегодняшнего дня.

Проселочная дорога изъезжена мало, колдобины большей частью закиданы валежником, что, по мнению ответственных за то людей, делало их как бы не существующими. И действительно, трясло не сильно.

Лесок по обе стороны дороги потихоньку превратился в лес, тёмный, еловый, и я почувствовал себя в сказке братьев Гримм, сказке со злодеями, людоедами и железными волками. В страшной сказке.

Да я и сам из такой, чего бояться-то.

Лошадки двигались бестрепетно, то ли уверены были в том, что их охранят и сберегут, то ли по наивности души. Есть ли здесь волки? Есть ли здесь лихие люди? На большом тракте разбойников не встретить, давно повывели, а тут? Скудость земли развивает предприимчивость, крестьяне почти все на оброке, и вот он, оброк, на тройке без колокольцев, сам в руки идёт. Колокольцы Селифан советует прикупить дальше, на Валдае, где они чистого звона, лучше которого не бывает, ищи, не ищи, одно.

С каждой верстой становилось сумрачнее: ели выше, солнце ниже.

Мы нагнали старуху с вязанкой хвороста.

Селифан, поравнявшись с ней, остановил экипаж.

— Бабушка, далеко ли до усадьбы Мануйловых?

— Это графская? Нет, недалеко. Версты две, — и старушка быстро ушла с дороги в лес. Очень быстро. Так быстро, что оставила вязанку на дороге.

А мы двинулись дальше. Верста, другая, третья. Нет, на глазок: верстовых столбов на дороге нет, и одометра на коляске тоже нет.

Пошутила старушка, ошиблась? Свернуть здесь некуда, дорога одна.

Но тут мы увидели ворота. Ворота в лесу смотрятся странно, да. Кованый узор, вензель «мыслете». И башенки красного кирпича по сторонам от ворот, одна в три сажени высотой, другая в пять. То есть он прежде был красным, кирпич, а сейчас потемнел и кое-где покрылся мхом, тоже тёмным.

А далее, от башенок, шла в обе стороны каменная стена. Не совсем чтобы неприступная, но в две сажени. Того же кирпича, да. Шла стена, шла — и терялась в елях.

Немало российских усадеб я повидал на разных ветках баньяна, но вот такие — редкость. Князи и графы в России давно с тонкими шеями, против царской власти не восстают, между собой не воюют, разве в суде или даже в газетных статьях, к чему такие фортификации? Не из тёмных ведь веков. Елизаветинских времен стены.

Лошади встали перед воротами.

— Эй, кто там? — окликнули с малой башни.

— Барон Магель к полковнику Мануйле, — сказал, как учили, Селифан.

— Доложу, ждите.

И тут странность. Обыкновенно титул барона открывает все двери и ворота. У русских помещиков они и без того большей частью нараспашку, встречая всякого путника — и богомольца, и коробейника, а уж дворянина и подавно. Потому что газеты в подобных провинциях редкость, а путник нет-нет, да и расскажет что-нибудь интересное. Понятно, богомольца за свой стол не усадят, а дворянина запросто. А уж титулованного — сделайте милость.

Но тут велено ждать.

Подождём.

От кого запираются-то? Ясным днём — от кого? Пугачевы давно повывелись, а от лихих людишек, если и объявятся где, защитит дворня. Разве уж совсем злыдни какие? Но слухов о злыднях на тракте не было. Да и близко мы от столицы, случись что-то серьезное, пришлют мигом команду, та под каждый куст заглянет, каждый камень перевернёт.

Наконец, ворота заскрипели и нехотя открылись. Нехотя, пусть и толкали их два дюжих мужика. И скрип — на двести шагов. Казалось, чего проще, смазать нужные места дёгтем, но не смазали. Может, специально и не смазали, чтобы скрипело, чтобы тайно никто не пробрался?

— Извольте подъехать к Замку, — сказал ливрейный лакей. Ливрея, похоже, одета наспех, специально для нас.

До Замка, точнее до большого, в романтическом стиле дома в три этажа, с парой готических башен, было недалеко. Лошади шли шагом по немощёному двору, трава в котором, правда, была скошена. Нет мерзости запустения, которую порой увидишь в умирающих поместьях. Но и живости особой тоже нет. Прохладное существование.

Мы остановились у высокого крыльца.

Тот же лакей, что встречал нас у ворот и сопровождал до входа в дом, пригласил меня:

— Их сиятельство просят пожаловать господина барона! О ваших людях позаботятся.

Мои люди сами о себе позаботятся. О себе и о багаже. У меня в багаже есть кое-что интересное. И при себе есть.

Но я этого не сказал, а поднялся по мраморным ступеням ко входу.

Лакей распахнул дверь. Массивная, дуб, орех и железо, она открылась и легко, и без скрипа.

— Входите, господин барон!

И я вошёл.

Глава 5

Меланхолия Пасифик

Двенадцать трехсвечных канделябров на столе смотрелись внушительно: обед на тридцать шесть свечей — это благородно.

Но сегодня свечи были лишь в двух канделябрах. Правда, и за столом нас всего трое: хозяйка, госпожа Мануйла, урожденная графиня Гольшанская, я, барон Магель, и доктор пан Сигизмунд, шляхтич почтенного, но бедного рода, учившийся на врача в самой Вене.

— Так вы хорошо знаете моего мужа? — сказала графиня. Не спросила, а именно сказала, ответ мой её очевидно не интересовал.

— Мы служили в одном полку, — откликнулся я.

— А затем?

— А затем я уехал за океан, в Бразилию. И вернулся лишь недавно.

— То есть вы давно не видели моего мужа?

— Совершенно верно, давным-давно. Почти четверть века. Но мы переписываемся. В последнем письме, от декабря прошлого года, он и пригласил меня, буде на то случай, в поместье.

— Долго же вы добирались...

— Долго. Расстояния, знаете ли... Сначала письмо добиралось из России в Бразилию, потом я из Бразилии в Россию... Долго.

— Письмо позвало в дорогу? — усмехнулась графиня.

— В Россию-то? В Россию позвала сама Россия. Знаете, год за годом откладывал, откладывал, откладывал, а потом чувствую — пора! А здесь да, здесь вспомнил послание господина Мануйлы, и решил заглянуть. Есть о чём поговорить.

За спиной графини — два гайдука в чёрных с серебром ливреях. Внушительно.

Прислуживает за столом лакей лет шестидесяти, если не больше. Впрочем, расторопен и ловок.

Тяжелое старое серебро с гербом графов Гольшанских: осетр и орел. Странное сочетание. Но бывают, взять хоть бы герб фон Лейтгольдов.

По случаю поста обед наш проходил без вина и прочих излишеств, но уж что есть, то и будем есть.

Дед Алексея Мануйлы, Михаил, из купцов (и богатых купцов), в последний год правления Елизаветы был вместе с нисходящим потомством пожалован дворянством. Алексей же, получается, женился на натуральной графине, породнившись с родом и старым, и знатным. Девятнадцатый век, век капитала, да-с!

— Мой муж болен. Весьма болен. Мне тяжело говорить об этом,

пан Сигизмунд позже вам расскажет, — сказала графиня и покинула нас.

С ней ушли и гайдуки, унося один из шандалов. Другой оставили нам. Лакей принес два стакана тяжелого стекла, до трети наполненных чёрной как смоль жидкостью. Один стакан чуть красный на просвет, другой — чуть синий. Поставил перед нами. Мне — синий.

— Это рижский бальзам. Попробуйте, удивительный вкус. И, поскольку относится к лекарствам, «его и монаси приемлют в пост», — и он сделал маленький глоток.

— Словно ангел босиком по душе пробежал, — добавил он.

Я понюхал. Пахло миндалем. Ах, девятнадцатый век, девятнадцатый век...

— Не сладко ли будет?

— Чуть-чуть, чтобы оттенить горечь миндаля.

— Позже, — я вернул стакан на стол. — Так чем же болен мой друг Алексей Мануйла?

Доктор помрачнел.

— Сложный случай. У него меланхолия пасифик.

— Что, простите?

— Отвращение к войне и всему, что связано с войной. Вернувшись после усмирения Польши, он подал в отставку и поселился здесь, в Новом Замке. Не хотел видеть ни друзей, ни соседей, впал в мизантропию, в общем, проявил все признаки душевного нездоровья. И с тех пор графиня Гольшанская посвятила мужу свою жизнь: покинула свет и живет здесь практически затворницей.

— А вы?

— Я бедный дворянин. Меня наняли, мне платят, я слежу за состоянием больного. И, поскольку вы знакомы с господином Мануйлой по войне, я решительно против того, чтобы вы с ним виделись. Это может вызвать обострение, а во время обострения он опасен и для себя, и для окружающих.

— Печально слышать. Собственно, я хочу увидеть Алексея Яковлевича ещё и по делу, — я взял стакан, но пить не спешил. — Узнав, что я буду в этих краях, его тетушка попросила навестить господина Мануйлу, а потом рассказать ей, в каком он состоянии.

— Тетушка? — нахмурился доктор.

— Какая-то троюродная или четвероюродная. Седьмая вода на киселе, но она стара, и у неё нет других наследников. Был настоящий племянник, близкий, но в начале июня утонул. Пошёл купаться, и... Вот она, перебрав всю родню, и задумалась о господине Мануйле. Она не дворянка, купеческого рода,

Корастылёва. Возможно, Алексей Яковлевич о ней и не знает толком, но... Вот она и попросила узнать, стоит ли Алексей Яковлевич наследства, или лучше отдать монастырям. Монастыри, они такие... умеют увещевать.

— И велико предполагаемое наследство? — небрежно спросил доктор.

— Точно не скажу, я же не душеприказчик. Не меньше миллиона.

— Миллиона?

Слово «миллион» имеет власть над человеком. Услышав о миллионе, он, человек, чувствует себя словно заживо вознесшимся в компанию Еноха и Ильи, миллион невероятно окрыляет, возвышает и воодушевляет.

— Серебром, разумеется, — тоже небрежно ответил я. — Эти старинные купеческие семьи считают на серебро, не веря ассигнациям. Между нами, правильно делают. Но если я не увижу Алексея Яковлевича, то всё это богатство достанется монастырям. Ну, значит так угодно небесам, — и я поднёс стакан ко рту.

— Нет! Вы правы, это дамский напиток, — доктор даже как-то невежливо выхватил у меня стакан из рук. — По такому поводу нужно открыть бутылочку настоящего коньяка. Вы любите коньяк?

— Можно и коньяк, — не стал спорить я.

— Если необходимо, вы увидите господина Мануйлу. Но нам нужно будет дождаться часа, когда он пребудет в спокойном состоянии. Через день, возможно, через два. Вы ведь не спешите?

— До пятницы я совершенно свободен, господин доктор.

— И славно! Вы не пожалеете о своем решении, у нас здесь можно славно провести время. Простите, я вас покину на пару минут.

И он покинул.

Вернулся он не через две минуты, а через двадцать, но я был к этому готов. Сидел спокойно. Смотрел на портреты вельмож елизаветинских времён, украшавшие стены. На расписной потолок, повторяющий Снайдерса. На окна, в которых начиналась ночь.

— Я проведал больного. То есть господина Мануйлу. Сейчас он возбужден, но есть признаки наступающего улучшения. Болезнь протекает приступообразно, светлые периоды сменяются тёмными... Ах, где же наш коньяк? Гектор, каналья, где коньяк?

Лакей вернулся с бутылкой.

— Нет, не то. Принеси коньяк, что в сундуке, понял? — и, обращаясь ко мне, добавил:

— Гектор хороший слуга, но с возрастом немножко поглупел.

— Да пусть его, коньяк. Раз пост, то пост. Лучше расскажите мне о достопримечательностях замка.

— Достопримечательностях? Я не знаю. Это же новый замок. Молодой. Ему нет и ста лет. Если бы вы видели родовой замок Гольшанских!

— Вы, я вижу, хорошо знакомы с Гольшанскими, пан Сигизмунд.

— Именно благодаря им я и смог стать доктором. Граф Анджей Гольшанский сделал много хорошего людям. И мне в их числе. И потому да, я предан его дочери, — с некоторым вызовом сказал он.

— Граф Анджей Гольшанский... Мои предки в родстве с князьями Гольшанскими, но их род пресекся, кажется, в шестнадцатом веке.

— То старшая ветвь. В родстве, говорите?

— Да, женою одного из баронов Магелей была княжна Софья Сапега, племянница князя Семена Гольшанского.

— Вот как... Вы, господин барон, стало быть, древнего рода?

— Весьма древнего. Первый барон Магель сражался при Гастингсе. То есть сражался он еще обыкновенным человеком, но после битвы стал бароном. Вильгельм пожаловал ему титул и земли. От земель и след простыл, но титул сохранился. За восемьсот лет вся знать Европы так или иначе перероднилась, мы тут все друг другу сыновья или крестники, да. Ничего удивительного, мой знакомый профессор математики считает подобное неизбежным и даже доказал это с помощью мудрёных вычислений. Значит, не знаете достопримечательностей? Жаль, жаль. Алексей Мануйла писал о необыкновенном старинном колодце, что он нашел на земле Замка.

— Колодце? Возможно, но я не вникаю в хозяйственные дела. Колодцы обыкновенные, мне думается. И смею напомнить, что Замку менее ста лет. Впрочем, как посмотреть, как посмотреть... — пан Сигизмунд намекал, что понятие «старинный» у дворян в третьем поколении и у дворян родовитых разное.

— Ну, хорошо, — я поднялся. — Пойду совершать вечерний моцион. Где вы посоветуете мне гулять, пан Сигизмунд?

— Гулять?

— Обязательно. Полчаса перед сном творят чудеса. Оно и в геморроидальном отношении полезно — гулять.

— Здесь так не принято... Вокруг Замка, разве.

— Отлично. Вокруг Замка. И не заблужусь, — я пошел к выходу.

Далеко не ушёл.

— Позвольте составить вам компанию, — догнал меня доктор.

— С превеликим удовольствием.

Действительно, особо не погуляешь. Ни тебе фонарей, ни света из окон, они, окна Замка, были темнее тьмы, только в двух угадывался тусклый свет от одной или двух свечей. Но июньские ночи светлы, и потому можно было идти по дорожке, вымощенной желтым кирпичом, шириной чуть больше аршина.

Я и шёл. Чуть позади держался доктор: рядом и места не было, и негоже мелкому шляхтичу равняться с родовитым бароном. Ну, так он, верно, думал.

— Где мой кучер?

— Не беспокойтесь, господин барон, он и лошади совершенно устроены.

— Вижу, пан доктор, у вас нет своих мужиков и своих лошадей. И первым, и вторым нужен хозяйский пригляд, что в Бразилии, что в Польше, что в России. Иначе забалуют.

— В Польше рабов нет! — сказал пан Сигизмунд.

— Я разве о рабах говорю? Любой хозяин заботится о хозяйстве, каким бы оно ни было. Иначе скоро останешься ни с чем. Дело требует учета и контроля! Любое дело — военное, строительное, банковское. И мелочей нет! Знаете, пан доктор, из-за того, что в кузне не было гвоздя, конь короля Гарольда захромал, и англичане проиграли великую битву. А норманны — выиграли. Не потому, что были храбры, англичане тоже не трусы. Но у норманнов больше порядка. Орднунг!

Пришлось пану доктору вести меня на конюшню.

Не красно поместье господским домом, красно конюшней. А местная конюшня была в упадке. Из полусотни стойл заняты были полдюжины. Лошади, впрочем, сытые и ухоженные.

Селифан был умеренно встревожен, но, завидев меня, успокоился.

— Все ли ладно? — спросил я строго.

— Так точно, ваша милость. Овса лошадям дадено, и меня не забыли, — он показал ломоть хлеба, кусок жёлтого сала и луковицу. Пост постом, а без сала нельзя.

— Веди себя и впредь хорошо, — смягчился я, и мы покинули конюшню.

Что странно — хозяйство, похоже, совсем незначительное для поместья такого размера. Кстати о размерах:

— Могу я спросить, велико ли ваше поместье, господин барон? — поинтересовался доктор.

— Почти полмиллиона деревьев.

— Простите?

— У нас поместья по деревьям считают, в Бразилии. Расчищаешь сельвы, это такие экваториальные леса, сажаешь культурные деревья, гуарану или кофе, и год за годом собираешь плоды. А в душах — двести человек, если по русскому счёту. Много ли душ у моего друга Мануйлы? — спросил я доктора.

— Семьсот, по последней ревизии. Чуть больше.

Семьсот душ — это солидно. Но — не похоже. Не слышно здесь семисот душ.

— И где же они, чем заняты? — продолжил я расспросы.

— Земля местная небогата, и графиня милостиво перевела крестьян на оброк. В Петербурге мужички, в предместьях столицы, в иных местах, даже и с семьями. Здесь остались лишь те, без кого никак не обойтись.

Ну, тогда закрытые ворота объяснимы. Мало защитников. А место хоть и недалеко от тракта, но — глуховато здесь. Глуховато. Тихо.

И, опровергая меня, над замком пронесся вой. Нет, не волчий, в этом я разбираюсь.

— На псарне воют?

— Нет, — рассеянно ответил доктор. — Собак давно нет. Впав в меланхолию, господин Мануйла распродал собак. Или раздарил. Оставил себе легавую, но и та умерла по весне, от старости. Господин Мануйла до сих пор в расстроенных чувствах.

— Если не собака, тогда кто же воет?

— Болотная выпь. Сейчас эта птица редка, в сущности, она почти вымерла, но в округе сохранилось несколько гнездовий. Жутко, не правда ли? Но мы привыкли. К тому же она долго не кричит, выпь.

И в самом деле, до самого конца прогулки над Замком висела тишина.

Никаких колодцев доктор мне не показал, да я и ничего бы не разглядел.

Когда туман, переваливая через стену, повалил во двор, я решил, что погулял довольно. Доктор, чувствуется, обрадовался: гостеприимство тоже имеет пределы.

— Гектор проводит вас в отведенный покой, — сказал он на прощание.

Гектор, теперь уже с одной свечой, повёл меня недалеко. Второй этаж, третья дверь налево.

В комнате меня ждал Мустафа.

— Каковы впечатления? — спросил я его по-португальски.

— Думал, придется сражаться, — безмятежно ответил он.

— Может, ещё и придется.

— Вот, господин барон, — сказал по-русски Гектор, — если что понадобится — позвоните в колокольчик.

Но колокольчика не было.

Старый Гектор, да.

— Ступай, — отпустил я лакея. Тот, помешкав, вышел вон.

Было видно, что комнату готовили спешно. Пыль, спертый воздух, небрежно перестланная постель.

Не рассчитывали хозяева на ночёвку гостей, не рассчитывали. Так мне Мустафа и сказал.

— Ничего, Аллах не без милости, — ответил я. — Хотелось бы, чтобы ночь прошла спокойно.

В ответ Мустафа указал на массивный, старой работы, шкаф, стоявший у стены. Понятно. Ход в соседнюю комнату. Если понадобится, одни ворвутся через дверь, другие — через шкаф. А третьи?

А третьи будут стрелять через потолочный люк. Если приглядеться, если хорошо приглядеться, то можно разглядеть.

Но что, собственно, с меня взять? Положим, коляска, тройка лошадей. Деньги — может, пятьсот рублей у меня с собой, может, тысяча, может, целых пять тысяч — ну, вдруг? Не убьешь — не узнаешь. А с другой стороны — миллион! Серебром, это три миллиона на ассигнации.

Но миллион то ли будет, то ли нет, а я вот он, приходи и бери. Легкая добыча. Помещик в руках лучше миллиона в перспективе. Зависит от того, насколько дисциплинирована и расчётлива банда графини Гольшанской.

Пан доктор считает меня помещиком средней руки. Поместье в двести душ — не велика важность, хотя и не мала. Помещики подобного уровня пять тысяч в дорогу с собою не берут. Хорошо, если пятьсот берут, а то и пятисот не наберется. Рублей двести. Потому, думаю, будут годить. Наблюдать. Слушать. Вот и сейчас кто-то за стеною прислушивается к нам. Но шанс, что он знает португальский язык, мизерны.

Свечечки надолго не хватит. Но в дорожном ларце на такой случай свечи были. Я открыл ларец, достал одну — я помещик экономный!- и поместил в шандал, не зажигая. На смену.

Мустафа стянул с меня дорожные сапожки, помог раздеться, затем подал комнатные туфли и халат. Достали дорожные сабли. Сделали пару показательных выпадов. Сабли у нас наполеоновские, небольшие, но лучшей стали. На скаку такими рубить неудобно, не для того они и задуманы. А вот в ограниченном пространстве — милое дело.

Но долго мы не упражнялись. Пару минут. Для публики. Мустафа — мастер сабли, и если вдруг кто-то постарается пробиться через дверь, то участь его — или их — будет печальной.

Я же до сабель не охотник. Уж больно кровавое оружие. Весь халат испортишь, и сам ею зальешься, неприятельской кровью. Потому и свою сабельку я отдал Мустафе. Он умеет — двумя, прямо-таки электромясорубка.

А себе приготовил пистолет. Тоже самое обыкновенное дело у путешественников. Пистолеты сейчас, в тридцать шестом году девятнадцатого века, имеются на любой вкус. Маленькие, дамские, средние, пехотные, большие, кавалерийские. Но у меня — новинка, даже не пистолет, а револьвер, «Кольт Паттерсон». С двадцати шагов попадаю в туза. Хорошо, с десяти.

Улегся. Достал книгу, купленную в лавке Смирдина, сочинение графини де Жанлис. Мы, аристократы, должны держаться друг друга.

Раскрыл книгу, и начал читать. Да, именно эта книга мне и нужна в дороге: уже к середине второй страницы царица снов увлекла меня в свои чертоги.

Чего же боле?

Глава 6

Грезы и деньги

— Доктор — душа возвышенная. Романтик. Среди польской шляхты принято быть романтиками. Меланхолия пасифик — это же возвышенно и благородно. Мол, дворянин, увидев, что доблестные русские войска учинили в Польше, прозрел и ужаснулся. И потому решил удалиться от этого жестокого мира, — Алексей держал сигару на отлёте, любуясь поднимающимся от неё дымком.

— А на самом деле... — продолжил фразу я.

— А на самом деле причина куда прозаичнее. Пенёндзы. Вернее, их нехватка.

Нет сомнений: графиня Гольшанская заботится о муже. Никаких страстей в духе мадам Радклиф, никакого изголодавшего, в язвах, коросте и вшах узника, прикованного цепями к стене тёмной, кишащей мокрицами и крысами камеры где-нибудь в подземелье.

Нет, нет и нет.

Выглядел Алексей Яковлевич Мануйла вполне презентабельно. Лицо округлое, аккуратная бородка-эспаньолка. Фигура слегка полновата. Сюртук, правда, старомодный, но безукоризненно чист, равно как и панталоны. Руки... Нет, руки не холёные. Но и не рабочие. Обыкновенные руки помещика, руки, знакомые не с пером, а с арапником.

— То есть деньги?

— Именно, барон. Деньги. Презренный, но крайне необходимый металл. Мы, Мануйлы — род купеческий, во дворянство попали не за пролитую кровь, а благодаря мошне. И потому папаша мой, Яков Михайлович, был страшно горд тем, что я, его сын, стал офицером, служу в одном строю с баронами, графами и князьями. Он назначил мне изрядное содержание, взяв, однако, слово, что я буду играть в карты только на наличные. Папаша, хоть и не служил в армии, но дух уловил точно: не раз и не два меня пытались обыграть на тысячи, под расписку, но я твёрдо держался слова. Кончались в карманах деньги — и я выходил из-за стола. А вскоре мне просто надоело проигрывать, и я отошел от игры вовсе.

Невесту мне тоже подыскал папаша, уж очень ему хотелось породниться с исконными дворянами. Графиня Гольшанская, надо же! Мне, тогда уже подполковнику, он положил годовое содержание в шестьдесят тысяч — если я женюсь.

И я женился. Не из-за денег. Деньги важны для родственников невесты, что есть, то есть. Но графина собою хороша, женатому человеку доверия больше, и чины идут скорее, а я хотел непременно выйти в генералы. Вот такое желание — стать генералом!

Сыграли свадьбу, а через два года — польский поход. Мы поначалу думали, что месяца хватит усмирить бунтовщиков, но вышло так, как вышло. Потом пришлось и задержаться, мир получился неспокойный. Возвращаюсь — а тут известие, что папаша мой и брат Михаил скончались от холеры, и я наследую семейное предприятие, Плещеевскую Льняную Мануфактуру. Дали мне отпуск на улаживание дел, и я поехал их улаживать. Сюда.

— Плещеевскую? — спросил я.

— Она на берегу Плещеева озера, отсюда и Плещеевская. Но это так, присказка. Сказка будет впереди.

Я приехал. Огляделся. И начал сверять дебет с кредитом. Я о нашем деле знал немного. Коренником был папаша, а в пристяжке братец Сергей.

Сверяю — и глазам своим не верю. Позвал из Петербурга одного немца, большого специалиста по аудиту. И другого, уже не немца, а иудея, знатока мануфактурного дела. Иудей из Москвы. Так надёжнее. Оба подтвердили, что глаза мои не лгут. А именно: наша мануфактура производила в год всякого рода товара, преимущественно льняной ткани, на триста тысяч рублей на ассигнации. Хорошо?

— Куда же лучше, — ответил я.

— А издержки на это производство составляли триста пятьдесят тысяч в год.

— Как это?

— Вот и я не мог понять. Получалось, за год — пятьдесят тысяч убытка.

— Может, год неудачный?

— Я поначалу так и решил. Посчитали за двадцать лет. Восемнадцать лет из двадцати — отрицательный баланс. За двадцать лет убыток составил без малого миллион! Иудей объяснил: поначалу, когда дело ставили прадед и дед, не было конкуренции, цена на льняные ткани стояла высоко, это и давало прибыль, и большую прибыль. Все кинулись ставить льняные мануфактуры, это сбило цену. К тому же ввозимые заграничные ткани, бумажные, шерстяные и прочие, уменьшили спрос на лён. И потому мануфактуры становятся убыточными.

Что же делать, спросил я. Есть разные пути. Реорганизовать производство, поставить новейшие машины, что удешевит продукцию. Но для этого нужны большие инвестиции, и не факт, что всё получится: машины требуют искусных работников, а где их взять? Второй выход — ликвидировать производство льна. Закрыть мануфактуру. Заняться чем-нибудь другим, бумагой, например. И третий путь — продолжать, как было, залезать в долги и разориться. Что зачастую и происходит, когда, не понимая общего положения вещей, люди упорно не замечают очевидного: времена меняются, что годилось вчера, не годится сегодня.

Я поблагодарил за советы, расплатился и с немцем, и с иудеем, и стал думать.

Может, и так. А может, и не так. Папаша мой вовсе не выглядел озабоченным делами, напротив, всегда говорил, что всё идет хорошо. А если поначалу и призывал меня к разумной экономии, то, убедившись, что деньгами я не сорю, постоянно увеличивал мое содержание, доведя его после женитьбы до шестидесяти тысяч. И за сестрою нашей, Надеждой, дал приданое двести тысяч, не моргнув глазом. И машины тоже покупал английские на немалые деньги. То есть никаких признаков беспокойства по поводу оскудения не выказывал. Однако факты — вещь упрямая. После расчета оказалось, что я — теперь уже я — за год понесу шестьдесят тысяч убытка. И никаких путей улучшения. Положим, можно усилить строгости и тем самым сократить издержка на полторы, на две тысячи, но это никоим образом не решало задачи получения прибыли.

Я позвал ещё одного знатока производства. Стоил он мне две тысячи, но результат был прежний: предприятие убыточное, и сделать его прибыльным при существующих условиях нельзя.

Я человек военный, знаю, когда следует продолжить наступление в лоб, когда следует зайти с фланга, а когда стоит прекратить кавалерийскую атаку и подождать пехоту и артиллерию.

Содержание себе в шестьдесят тысяч я платить не мог, полковничьего жалования же мне бы не хватило на самые насущные нужды. Потому мечты о генеральстве стали несбыточными.

Я подал в отставку, которую Государь милостиво отклонил, предоставив вместо неё бессрочный отпуск.

И вот что странно: папаша с братцем скончались семнадцатого ноября по нашему, по русскому календарю, а какая в ноябре холера? Откуда? Я допытывался, но лекарь уверял: картина точно была холеры. Хоть он и не немецкий профессор, а обыкновенный русский лекарь, но холеры перевидал немало.

А видел ли лекарь папашу и братца в болезни, спросил я. Нет, когда за ним послали, они уже скончались. Но никаких сомнений у него нет, а что в ноябре приключилась болезнь, так это поздняя холера. Бывает.

А я думаю, не отравил ли их кто? Или вдруг и сами отравились, занимаясь химией. Почему химией? Искали новые краски для ткани. Или отбеливатели. Или ещё что-нибудь. Без химии производства не бывает.

И только я подумал о химии, как в голове щёлк! Алхимия! Вдруг у нашей фамилии секрет древний, как делать золото из... ну, из чего-нибудь? Знаю, ерунда, а из головы не выходит. Думаю, думаю...

Мануйла слегка вспотел: на лбу выступили капли. И жилка на виске набрякла.

— Графиня Гольшанская... то есть моя жена, — быстро поправился он, — оказала мне неоценимую помощь и поддержку. Мы перебрались сюда. Закрыли завод. Гра... Жена вызвала из родительского имения полдюжины верных слуг, считая, что нам здесь они понадобятся.

Заводских людей большей частью перевели на оброк, пусть ищут заработки. Оставили немногих. Жизнь здесь самая дешевая, и если забыть о Петербурге, то... Однако ни я, ни графиня забывать Петербург не желаем.

И я стал вновь, вновь и вновь пересматривать бухгалтерские книги, стараясь разгадать, как это у папаши и брата получалось не только сводить концы с концами, но и предоставлять мне значительные суммы?

И от книг производственных, заводских, я перешел к книгам хозяйственным. Вот что выяснил: примерно раз в году у папаши были поступления, и поступления изрядные: около трехсот тысяч. Откуда? Помечены «К». Имея ежегодное пополнение в триста тысяч, можно, конечно, заниматься чем угодно, но где тот неведомый даритель? Таинственный благодетель? Заимодавец? Или выигрыш в карты, что ли? Но папаша, во-первых, не был игроком, а, во-вторых, вот так год за годом выигрывать по триста тысяч? Да он прославился бы на всю Россию! И взаймы год за годом кто станет давать по триста тысяч? И чем отдавать? И почему мне никто не предъявил векселя?

Нет дарителя.

Мысли донимали меня, я буквально потерял сон, всё ходил, и думал, думал, думал. Клад? Один раз в жизни — с трудом, но поверю, но ежегодно?

А вдруг папаша имел дело с фальшивомонетчиками? Искусство подделки достигло небывалой высоты, взять хотя бы наполеоновские рубли, и если подойти к делу скрупулезно, можно жить-поживать, и добра наживать. А для вида, чтобы не было подозрений, завести льняную мануфактуру. Какое подозрение, если есть мануфактура?

Я даже стал ждать посланников этих фальшивомонетчиков. Даже не знаю, чтобы я сделал, явись они ко мне. Не исключаю, что принял бы предложение. Но они не являлись и не являлись. А, может, сам папаша и печатал фальшивые бумажки? Бумагу мануфактура производила, а где-нибудь в замке вдруг да и спрятан маленький печатный станок? Или даже не маленький?

И эта мысль тоже захватила меня. Я обыскал и Замок, и постройки, но ничего не нашёл. Да и как найти? Вдруг станок спрятан где-то неподалеку, например, в яме? И достаётся только по случаю? Положим, в яме испортится, но в потайную комнату, даже не комнату, а конурку его могли упрятать?

Не стал я фальшивомонетчиком. Не потому, что душою чист, а просто не нашёл я станка. Да ведь и дело это непростое — печатать деньги, как бы я сумел его постичь? А обращаться к случайным людям — ну уж нет. Выдадут.

И вот, бродя по залам Замка, я продолжал размышлять об истоках благополучия папаши и братца. А что благополучие было, доказывало даже то, что они покупали немало дорогих вещиц, за всё расплачиваясь своевременно. Не оставили они долгов. Бриллиантовые серьги сестре за десять тысяч ко дню ангела — одна из таких покупок. Телескоп даже купили — за месяц до холеры. Вот скажи, зачем им понадобился телескоп за восемь тысяч рублей да ещё с дорогим часовым механизмом и прочими принадлежностями на три тысячи? Я думаю — просто были деньги, пришла охота, потому и купили. Как пряник ребенку. Он и сейчас лежит в чулане, телескоп, папаша с братцем собирались установить его по весне, немецких мастеров пригласить, но не успели, а мне и ни к чему. Хотел продать, и сейчас хочу, но цены никто не даёт. Нет в нём потребности, в телескопе с часовым механизмом. Те у кого есть средства, ленивы и нелюбопытны.

И ещё, в довершении всего, приходит письмо от господина Терпригорского. Мужа моей сестры. Почему я не шлю назначенное папашей содержание? Папаша, оказывается, обещал моей сестре, а своей дочери, пожизненное содержание в пятнадцать тысяч рублей. Мануфактура-де майорат, в наследстве не делится, а целиком достается одному, взамен этот один обеспечивает братьям и сёстрам постоянное вспомоществование. По завещанию этим одним должен был быть мой братец, но раз он тоже умер, ответственность теперь на мне. И да, поскольку наследников теперь на одного меньше, необходимо долю сестры, а его жены, увеличить на половину той суммы, что предназначалась мне, то есть еще на тридцать тысяч.

Есть от чего пойти голове кругом. Какие тридцать тысяч, какие пятнадцать тысяч?

Стал вспоминать младые годы. Папаша с нами строг был, а маменька всё по монастырям ездила, грехи замаливала. Какие грехи? Я с братцем и сестрицей накоротке был, в детстве-то. В одни игры играли. И было у нас тайное место в Замке, куда мы складывали карты сокровищ, нами же нарисованные, и прочие детские секреты. Я и решил его проверить, а ну как что и найду. С отчаяния решил, не иначе. Отчего отчаяние? А оттого: рассчитывал-то я на миллионы, а тут — даже и не знаю, что делать. Продать мануфактуру? Я через своего иудея узнавал, можно ли. Можно, но цену дадут небольшую, и то — если с людьми и с землей. Содержание сестре, ага...

Пошёл я в ту нашу детскую комнату, раскрыл секретное место, проверил — и обнаружил тетрадку, но не старую, а недавнюю. Исписанную братцем. Братец с детства сочинять любил, сказки и всякие истории.

Взял я тетрадку и стал читать.

И вот что прочитал. Пишет он, обращаясь ко мне: мол, если ты, братец, читаешь эти строки, значит, дело обернулось плохо, и они с папашей мертвы. А мертвы они потому, что попытаются открыть проход — дело необходимое, но опасное.

Всё существование нашей мануфактуры зависит от прохода, что ведет в другой мир. В том, другом мире, мы, Мануйлы, начиная с нашего прадеда, черпали свое богатство, и этим богатством обязаны существованием и Замок, и мануфактура, и всё остальное. Богатство заключается в золоте, которого в другом мире во множестве, и потому при необходимости мы, то есть Мануйлы, этим золотом пользовались. А необходимость была всегда, как же без этого. Мы шли туда втроём, Мануйла и пара мужичков, крепких, глупых, одиноких и склонных к умеренному пьянству, на этот случай прикупаемых на стороне. Брали золото, по два пуда на человека, и возвращались. По возвращении приходилось этих мужичков убивать — ради сохранения тайны. А тайну нужно было хранить ревностно: узнай о проходе в иной мир чужой — быть беде. Власть бы этот ход отобрала, и это не самое плохое. Полбеды, Вот чужой бы постарался убить. Есть за что убивать: за другой мир. Мужичкам на пороге возвращения предлагалась чарка водки, да не простой водки. Особенной. Они выпивали — и через пять минут умирали. Их скрытно закапывали, а потом записывали в беглые. Да, грех. Но выгодный грех. Две души — и шесть пудов чистого золота! Кто сам без греха, пусть упрекнет нас. Переживем.

Теперь главное. Что это за мир — неведомо. Там и солнце иное, и небо. А, главное, населяют тот мир разные монструозии. Одни безопасны, вроде наших зайцев, другие же могут пожрать человека изнутри, в час превращая здорового мужика в труху. Помогает против этого водка, только, понятно, обыкновенная. Без яда. Выпить чарку, и эти монструозии не приближаются, покуда хмель не выветрится. То есть часа полтора. А поход занимает шесть часов, то есть четыре чарки. Потому требовались привычные к водке пьяницы. Оно и дешевле: если за здорового мужика просили пятьсот рублей, то пьяницу отдавали за четыреста, а поторговаться — так и за триста пятьдесят. Таким образом шесть пудов золота обходились в семьсот-восемьсот рублей на ассигнации, — Алексей Яковлевич начал частить, порой пропуская слоги. Доктор смотрел встревожено, но ничего не предпринимал.

— И Мануйлы процветали. Как не процветать при таком курсе души?

Теперь самое главное. Путь в другой мир лежит через древний подземный ход, в виде колодца. Этот колодец нашёл наш предок, Савва Мануйла, выкупил землю, построил Замок, и от Колодца и пошло наше богатство. Колодец тот в подвале — и рукою братца была нарисована схема.

Следовало спуститься по винтовой лесенке, что шла вдоль стены, спуститься глубоко, на сто четырнадцать ступеней, а там по подземному ходу две версты, после чего и откроется новый мир. И опять схема, как и куда идти.

Нет, я, конечно, не поверил. Поначалу. Но колодец нашёл. В подвале, за крепкой дубовой дверью. Большой колодец, почти две сажени в поперечнике. И, как и написано, вниз винтом шла узенькая каменная лестница. Но вот только спуститься было нельзя, во всяком случае, на сто четырнадцать ступенек. Тридцать две ступени — и вода. Ничего удивительного, что вода, это же колодец. Их раньше ставили именно в подвалах замка — на случай осады, например. Чтобы жажда не грозила.

А я подумал: вдруг вообще всякое богатство берет начало с волшебного колодца? А когда колодец заполняется обыкновенной водой, богатство начинает таять? И вдруг наша матушка замаливала убийства тех пьяненьких мужиков? И вдруг вода в колодце — навсегда? И вдруг это не простая вода? — Алексей начал дрожать, словно в лихорадке.

— Насчет воды ничего не скажу, — стал я успокаивать Мануйлу, — насчет воды я не знаю, а вот насчет денег скажу. Есть у тебя богатая тётушка, Корастылева Анфиса Евлампиевна. Богатая и старенькая. И решила эта тётушка сделать тебя наследником. А наследство большое. Миллион серебром, даже больше. Это же тысяча пудов серебра! И таскать на себе не нужно, и спускаться никуда не нужно, и...

— И убивать никого не нужно, — закончил Мануйла. — Я и не собирался никого убивать. Другой план был. Ну, да не о чем толковать. Тётушка, говоришь, Корастелева? Помню. Я у неё мальчонкой гостил. С братом, сестра тогда хворала. Но ведь она жива?

— Жива, — подтвердил я. — Но на девятом десятке. Миллион серебром!

— Много, — равнодушно согласился Мануйла.

— Если просто положить эти деньги в банк и жить на проценты, не трогая капитала...

— Сколько это составит?

— Четыре процента, вестимо. Надежные четыре процента.

— Четыре процента от миллиона, это будет... это будет... это будет...

— Это будет сорок тысяч серебром. Сто двадцать тысяч на ассигнации. Хватит на самую роскошную жизнь в Петербурге, хватит на вспомоществование сестре, хватит на многое. А там, глядишь, вода из колодца уйдет. А не уйдёт, тоже не беда.

— Хватит? Нужно проверить, нужно проверить. Четыре процента от миллиона... четыре процента — это будет... это будет... это будет...

Пан Сигизмунд подал Мануйле серебряный бокал

— Ваше питьё, господин Мануйла. Время принять.

— Да, да... Я утомился, — он медленно, крохотными глотками, выпил — судя по запаху — настой валерианы.

— Завтра я дам вам перо и бумагу, и вы точно всё посчитаете, — успокаивающе сказал доктор.

— Да, да, завтра. На свежую голову. У меня получится, у меня непременно получится.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил пан Сигизмунд, — вне всякого сомнения.

Когда мы покинули покои хозяина, доктор сказал:

— Как видите, господин Мануйла...

— Я вижу, — остановил я пана Сигизмунда.

— Могу я узнать, что вы скажете госпоже Корастелевой?

Я посмотрел на него, как на человека, шумно испортившего воздух. Какое твое дело, милейший? Потом всё же ответил:

— Разумеется, я буду действовать в интересах моего старого боевого товарища.

— Конечно, конечно... — извиняющимся тоном сказал пан Сигизмунд. Я был тропинкой к серебряному миллиону, меня нужно холить и лелеять.

И потому из поместья нас выпустили беспрепятственно.

Интермедия

I

— Зовут-то тебя как? — спросил кучера Честный Полковник.

— Селифаном, ваше высокородие, — ответил тот.

— Ты, я вижу, парень смышлёный, Селифан, возьми-ка синичку!

— Премного благодарен, ваше высокородие, — кучер проворно спрятал купюру в недра поддёвки.

— Так что твой барин, служит?

— Прежде служили-с. По военной части.

— В каком чине?

— Ротмистр. Но по ранению в отставку вышли, давно-с.

— А теперь помещик?

— Плантаторы они.

— Кто?

— Плантаторы. Это вроде как помещики, только богатые. Которые с прибылей живут, а не с убытков.

— И велико ли поместье?

— Слышал — двести душ.

— Слышал?

— Я у барина недавно служу. Барину кучер понадобился, они меня у барыни, то есть, у прежней барыни, и взяли-с. Мне, говорят, нужен кучер наилучший, а цена — пустое, главное, чтобы он её стоил, эту цену. И взяли-с.

— А живёт-то он где?

— В Петербурге, где ж ещё барину жить. В Петербурге!

— Хороша ли квартира?

— Хотя б и генералу впору. Наш барин только наилучшее требуют, такая у них привычка. Хорошее, говорят, люблю, плохое — нет!

— А денег хватает у барина на хорошее?

— Так ведь плантаторы они-с. Деньги, барин говорят, для того и придуманы, чтобы в ход их пускать. С большим пониманием наш барин.

— А куда же вы путь держите?

— Барин сестру свою навестить желают, у их сестры поместье за Тулою. И себе поместье хотят присмотреть по соседству, если хорошее найдут. Плохое поместье им ни к чему. Вот и едем. Мне, говорят, спешить некуда, жить нужно с удовольствием, и сегодня, а не завтра.

— А как он насчет карт?

— Мил человек, я на синицу уже наговорил, теперь мне к лошадям нужно.

— Ну, хоть намекни.

— Без карт, барин говорят, мы б до сих пор дикими людьми были, вокруг дуба бегали, — сказал кучер, и вышел из комнаты.

— Слышали? — сказал Честный Полковник.

— Как не слышать, — из смежной комнаты появились двое, Пожилой Помещик и Пылкий Юноша.

— И что думаете?

— Что ты зря потратил пять рублей, — ответил Пылкий Юноше. — В книге проезжающих он так и отметился: барон Магель, ротмистр в отставке, путешествует по собственной надобности.

— Э, что пять рублей, вздор пять рублей. Зато теперь мы знаем, что не чурается карт, не скуп, при деньгах, и не прочь предаться земным удовольствиям. Поверь, это стоит пяти рублей.

— Что не скуп — ясно и по повозке, и по лошадям, и по одежде, — возразил Пылкий Юноша. — А пять рублей — это пять рублей!

— Вот потому ты и в Пылких Юношах, хотя уже тридцать скоро. Не жалей денег на подготовку. Даже если раз-другой и зря потратишься, на третий окупится сторицей. Ты должен понять интересы человека, чего он хочет, чем он дышит.

— И чего он хочет?

— Самого лучшего. И потому тебе с ним говорить не нужно, лишнее. Ты за самое лучшее сойти не можешь. Смотри на Кугеля, и учись.

— Значит, так, — Пожилой Помещик, который очевидно и был Кугелем, подошел к мутноватому зеркалу, осмотрелся, стряхнул пару пылинок и обернулся к Пылкому Юноше. — Ты спускайся вниз, возьми, что ли, чаю, сиди в углу и скучай. Пойдешь пристяжкой. А работать будем мы, я и Шохтнин.

Пылкий Юноша с недовольным видом покинул комнату.

— Глуп он, — сказал Шохтнин. — И стареет. Какой из него юноша?

— Глупый тоже нужен, — ответил Кугель, — без глупого нельзя. А что стареет, то пусть. В двадцать нет ума, и не будет, это он и подтверждает. Кто опасается тридцатилетнего простака? Такое не сыграешь!

— Ладно, я начну, — Шохтнин спорить не стал. Что тут спорить, что сложилось, то сложилось. Карты сданы, нужно играть.

II

— Вы разрешите присесть рядом с вами, у окошка? — сказал Честный Полковник барону.

— Сделайте одолжение, — Магель поднял глаза от книги, раскрытой где-то на шестой странице.

— Позвольте рекомендоваться: полковник Шохтнин, тульский помещик. Еду в Санкт-Петербург, да вот коляска поломалась, требует ремонт.

— Барон Магель, ныне помещик, — ответил Магель доброжелательно.

— Где же ваше поместье, осмелюсь спросить?

— Пока нигде. Собираюсь купить. Без поместья как-то неуютно, знаете ли.

— И к какой губернии имеете склонность?

— В раздумьях. Хочется потеплее, чтобы лето — так уж лето, а не то, что в Петербурге. С другой стороны, забираться совсем уж далеко от столиц тоже не гоже. Душа требует культурной жизни, а она есть только в столицах.

— Совершено верно изволите заметить, без культурной жизни человек засыхает, как дерево без полива. Вот хоть бы тут, в дороге: встретить культурного человека удача, а без этого — тоска.

— Ну да, ну да...

Они обменялись полудюжиной банальностей: о погоде, о дорожных неудобствах, о грабителях-кузнецах, о видах на урожай, словом, о том, что занимает каждого русского помещика в промежутке между рождением и смертью.

— Шохтнин, друг мой! Куда ты запропастился? — по лестнице спустился Пожилой Помещик. — Я тебя жду, жду...

— Вот, повезло встретить замечательного человека! Позвольте познакомить: надворный советник Кугель, тульский помещик. Барон Магель, тоже помещик.

— Очень, очень приятно! У Шохтнина глаз-алмаз, уж если говорит — хороший человек, значит, так и есть!

— Замечательный человек, — поправил Честный Полковник.

— Ещё лучше! Вот чем хороша дорога: можно повстречать замечательных людей! Встреча перетекает в знакомство, а там, глядишь, и в дружбу! Как у нас с Шохтниным. Лет пять тому назад мы повстречались, а будто вчера. С тех пор нет-нет, а и сведет нас судьба, и что удивительно — в дороге.

— Ничего удивительного, Кугель. Ты едешь из Петербурга, я еду в Петербург, а дорога-то — одна! Вот и сводит нас дорога.

— Это справедливо, — после короткой паузы ответил Пожилой Помещик. — Но давайте поднимемся ко мне, там нам будет поспокойнее. Бутылки ждут! Разумеется, господина барона я тоже приглашаю. Ничего особенного, дружеская пирушка по случаю негаданной встречи, но от чистого сердца.

— С удовольствием, — сказал барон. — Эй, Мустафа! Прими книгу!

Мустафа, смуглый человек в причудливой одежде, с кинжалом на боку, подбежал и с поклоном взял книгу.

— И приготовь нам кофию. Мы будем в нумере... — барон вопросительно посмотрел на Пожилого Помещика.

— В седьмом нумере, — ответил Кугель. — Но зачем кофий, у нас будет вдоволь вина!

— Одно другому не помеха, а Мустафа готовит кофе так, что и в лучших кофейнях не умеют. Одно слово — турок!

— Эй, племяш! Идем с нами, ты прощен — по случаю встречи с господином бароном, — и, понизив голос, Кугель добавил:

— Это мой племянник, Пьер. Голова слабовата, но сердце хорошее. Сын моей сестры. Своих детей у меня нет, я старый холостяк, так что будет моим наследником. Приучаю к делу...

Из-за стола неподалеку выбрался юноша, нескладный, как это бывает в девятнадцать лет. Если не приглядываться: начало смеркаться, но свечей ещё не зажигали.

— И да, Пьер, прикажи подать нам свечей.

III

— За наше неожиданное знакомство! — поднял бокал Честный Полковник.

Вино было сносным. Мадера, но не губернская, а от Елисеева. И сыр на закуску.

Они расселись за круглым столом. Принесли свечей, числом три, стало светло.

Пошли разговоры о том, о сём. О поместьях, о мужичках, о том, что выгоднее, барщина или оброк.

— От мужика всё зависит! От мужика! Если мужик трезвого поведения, смышлен и активен, тогда только оброк. Мне мой Герасим сто двадцать рублей приносит оброка, будь все такие как он, я бы... Я бы... А глупого да ленивого — на барщину! Плохо работает, то и высечь! Вот вы, господин барон, как смотрите на практику сечения? — неожиданно спросил Пожилой Помещик.

— Мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то почему не посечь? Он потом спасибо скажет, — спокойно ответил барон.

— Вот! Вот как умный человек говорит! А то всякие, с позволения сказать, либералы, вводят новые моды: мужик-де тоже человек, мужика сечь нельзя! Что человек — согласен, но именно потому что человек, то и нужно сечь! Меня в детстве вон как секли! Папенька своею рукой брал розгу и сёк! Да и маменька... Как сидорову козу! И только на пользу, только на пользу!

— Успокойся, мой друг, — и, обращаясь к Магелю, Честный Полковник сказал:

— Добрее человека не знаю. Никого он не сечёт, разве что пригрозит только. Крестьяне у него сытые, круглые, не уколупнешь.

Тут Мустафа принес кофейник и поднос с чашечками.

— Пахнет интересно, — сдержанно похвалил Честный Полковник.

— Запах — не всё. Кофий дает бодрость тела и ясность мысли. Вечером выкушаешь чашку — и до утра можно работать с документами.

— С документами?

— По хозяйству, то есть. Учёт и контроль — вот залог хорошего хозяйства. Но можно, если есть на то склонность, писать стихи или романы. А то, бывало, сядем с приятелями вокруг ломберного стола, и играем до утра.

— Вы любите играть в карты? — спросил Кугель.

— Не то, чтобы пламенно, но иногда, среди приятелей, отчего бы и не поиграть для развлечения?

— И какие же игры вам нравятся?

— Обычно коммерческие, вист.

— Коммерческие игры, конечно, хороши, но есть прелесть и у игр азартных. Испытывать благосклонность судьбы — разве не заманчиво?

— Иной раз да.

— А не сделать ли нам банчик? Небольшой? Для времяпрепровождения и выяснения отношения с судьбой? — несколько даже лениво предложил Кугель. — Я при деньгах, могу рискнуть тысячей-другой.

— Как вам эта идея, господин барон?

Магель поставил чашку на поднос.

— Кофий выпит, всё равно сразу не уснуть, отчего бы и не потешиться. Мустафа, убери со стола, и принеси мне мой бумажник.

Когда турок вышел, унося кофейник и чашки, Честный Полковник спросил:

— Вы доверяете слуге свои деньги?

— Если я доверяю слугам свою жизнь, отчего не доверить деньги?

— Положим, жизнь ваша слуге ни к чему, а вот деньги...

— Нет, слуги у меня разумные. Допустим — чисто умозрительно — что слуга похитит мои деньги. Тысяч пять или десять. Пусть сто тысяч. Ну, а дальше? Полиция разыщет его чрезвычайно быстро, много ли среди нас турок? И ради двух, трех дней или даже недели разгульной жизни идти на каторгу? Ну нет, на это способен только дурак. А я дураков на службу не беру. Да и какой разгул? Мустафа — правоверный мусульманин, для него не существует вино, не существуют легкодоступные женщины, не говоря уже о том, что кража — тяжкий грех, запрещённый Аллахом. Нет, я могу вверить Мустафе любую сумму безо всякой опаски. Она у него — как в банке. Тем более, что он всегда при оружии, и умеет им пользоваться.

— Позвольте спросить, — подал голос Пылкий Юноша, — ваш слуга и в городе ходит с кинжалом на боку? И полиция разрешает?

— Мустафа может ходить с кинжалом или саблей даже в присутствии государя императора. Такую привилегию дал ему покойный Государь Александр Павлович, причиной тому был один случай. Не знаю, подтвердит тот рескрипт ныне царствующий Николай Павлович, но почему бы и нет? Хотя, конечно, вряд ли они увидятся.

— Ты, Пьер, лучше кликни слугу.

— Слушаюсь, дяденька. А мне можно будет с вами?

— А у тебя есть ли деньги?

— Сто рублей, маменька дала.

— Если маменька, то можно. Испытай везение, — и, когда Пылкий Юноша вышел, объяснил Магелю:

— Молодость всего хочет попробовать, это её свойство. Пусть уж поиграет среди порядочных, приличных людей, а то ведь может встретить и мошенников.

Вошёл слуга.

— Принеси-ка нам, братец, карты. Они у вас чьи?

— Известно, от купца Вострикова, честь по чести.

— Ну, принеси дюжину, что ли.

— Я и взял как раз дюжину, — и слуга положил запечатанные колоды на стол.

— Молодец. Ступай пока.

И они сели за стол.

Магель играл вяло, порой пропуская талии. Сначала проиграл, потом отыгрался, но проигрыши шли чаще и чаще.

Другие играли азартнее, и вскоре в банке было уже десять тысяч, даже больше.

— А я в выигрыше! — гордо сказал Пьер. — Начал со ста рублей, а теперь у меня триста!

— А я в проигрыше, — вздохнул Магель. — Три тысячи проиграл. Ладно, пустяки. Кто не рискует, тот не рискует.

— Остроумное замечание, — сказал Кугель.

— Однако ж не хочется кончать вечер на печальной ноте. Мустафа, принеси запасец.

— Но, господин, он потому и запасец, что на крайний случай.

— Поговори у меня! Неси!

Мустафа не торопился, и банк к его приходу вырос до пятнадцати тысяч.

Наконец, он пришел и принес небольшую, но и не маленькую шкатулку чёрного дерева.

Барон открыл её изящным ключиком.

— Это золотой ключик, или позолоченный? — спросил Пылкий Юноша.

— Позолоченный. Золото слишком мягкий материал для ключа.

— Учись, Пьер, как ведут себя благородные люди, — сказал Пожилой Помещик. — Ни тебе досады, ни страха. Это игра, приятное времяпрепровождение.

— Господа, я что-то подустал. Играю ва-банк, — и Магель отсчитал три пачки пятидесятирублевых ассигнаций, по пяти тысяч в пачке.

— Извольте, — Кугель прометал карты, и Магель опять проиграл.

— Мустафа, приготовь ещё кофию, — приказал барон. — Господа, на вас готовить?

Все отказались, предпочтя вино.

Пока турок готовил кофий, игра продолжалась, один лишь Магель с легкой досадой смотрел на стол, но сам не играл.

Мустафа, наконец, принес напиток.

— И сигару, — потребовал барон.

Турок достал золотой футляр, раскрыл, извлек сигару, кинжалом обрезал кончик и с поклоном подал господину.

Магель от свечи зажег её и закурил.

— Скажите, — опять обратился к барону Пьер, — этот футляр позолоченный, или просто золотой?

— Просто золотой, — ответил Магель. Кофий и сигара очевидно вернули ему благоприятное расположение духа.

— Сколько в банке сейчас? — спросил, наконец, Магель.

— Сорок девять тысяч.

Магель пересчитал свои деньги.

— Ровно пятьдесят тысяч, — сказал он, вскрыл одну пачку, отложил тысячу. — Это на обратный путь, нельзя же рисковать остаться без денег.

— Бери пример, Пьер, — опять сказал Кугель. — Вот они, главные качества игрока — благородство, хладнокровие и предусмотрительность.

— Играю ва-банк, — заявил Магель.

Кугель невозмутимо начал метать. Валет направо, король налево.

Барон открыл карту.

— Я выиграл! — сказал он.

— Ваш валет убит, — ласково ответил Кугель.

— Это не валет. Это король, — ещё ласковее ответил Магель.

Все посмотрели на карту, лежавшую на столе. Король пик.

— Я всегда уважал царя Давида, — продолжил барон, и ловким движением передвинул выигрыш к себе.

— Но... Но как? — воскликнул Кугель.

— Что — как? Это всего лишь случай. Каприз игры. Собственно, я выиграл, я выиграл... тридцать одну тысячу, так. Остальные и так были мои. Что ж, господа, будем играть дальше? В банке девяносто восемь тысяч! Нет? Тогда я, пожалуй, попрощаюсь. Пойду спать. Смогу соснуть часиков пять. С проигрышем я бы, пожалуй, и не уснул от досады, а выигрыш приносит покой. Мустафа, убери деньги!

Турок ловко сложил купюры и спрятал их. Потом оглядел присутствующих и подкрутил ус.

— Всего хорошего, господа! Благодарю за прекрасный вечер! — Магель отдал общий поклон.

— Да, господин Пьер, позвольте вам подарить на память о нашей встрече! — и он протянул Пылкому Юноше золотой футляр от сигары.

Все смотрели, как за бароном и его слугой закрывается дверь. Смотрели и надеялись... на что тут надеяться!

— Как же так, Кугель? Как же так?

— Чем угодно могу поклясться — там должен быть валет. Мне ли не знать эти колоды!

— Но это король! Король пик!

— Позвольте, — Пылкий Юноша взял колоду барона, разложил карты. — Все точно, это король из колоды. Ты, дядюшка, промахнулся!

— И мы потеряли почти все наши деньги! — заключил Честный Полковник.

— Но... Может, есть какой-то способ? — начал Кугель, а потом махнул рукой.

— Именно, Кугель, именно. Какой способ? Мы не со своим братом связались. Этот Мустафа, стоит Магелю только мигнуть, нас освежует, как зайцев. Да, жалко. Но нужно в ножки поклониться за науку.

— Как бы сейчас нам пригодились те пять рублей, — ехидно сказал Пылкий Юноша.

— Продадим твой подарок, — отпарировал Почтенный Полковник. — Как-никак, золото.

— Ну, нет. Это — память, в утешение. Тут, кстати, что-то написано. «Prestidigitatio et hipnosis» Должно быть, сорт сигары.

— Но как я мог, как я мог ошибиться, — продолжал шептать Кугель...

=====

Сообщение автора: Открываю подписку.