Барон Магель Поправка курса

Глава 1

Автор предупреждает! Данное произведение не является ни научной монографией, ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это беллетристика, игра ума, говоря проще — сказка, написанная для отдохновения души. Улицы располагаются так, как автору удобно, люди появляются и исчезают согласно замысла повествования, а не реальной истории, и даже погода не обязательно совпадает с отчётами метеорологических станций. И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника географии, биологи или обществоведения, хотя и не скрывает, что провёл немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.\

Даты указываются по старому стилю.

1

12 февраля 1904 года, четверг

Ялта

Двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот четвертого года с парохода РОПИТа в два часа пополудни на ялтинский берег среди прочих пассажиров сошёл и барон фон Магель. Его никто не встречал, и лишь агент Свинцев, в чью обязанность входило выявление среди новоприбывших находящихся в розыске преступников и анархистов, по давно сложившейся привычке составил словесный портрет: лет тридцати или около того, рост выше среднего, телосложение обычное, развитое, лицо германского типа, породистое, нос обычный, с легкой горбинкой, усов и бороды не имеет, уши под шапкою не видны. Осанка военная, походка бодрая, движения уверенные, властные, какие бывают у старших офицеров. Одежда добротная, заграничного кроя: меховая шапка, кожаное пальто, кожаные же перчатки, высокие ботинки на толстой подошве. В левой руке дорогой заграничный чемодан среднего размера, очевидно, нетяжелый, в правой — трость. Особых примет не имеет, возможно, иностранец. Свинцев был прав, но не совсем. Барон был российским подданным, капитаном в отставке, но значительную часть жизни провёл за границей. Из особых примет — шрам на груди от пулевого ранения, который агент, разумеется, видеть не мог. И лет ему было не тридцать, а все сорок девять, но вины агента не было, даже наилучшие сыщики Летучего Отряда оценили бы возраст барона в те же тридцать лет. Ну, и чемодан с содержимым весил семнадцать килограммов, или, как принято считать здесь и сейчас, около пуда. Не слишком тяжело, но порядочно. Почему я это знаю? О шраме, о чине, о возрасте, о чемодане? Потому что я и есть Пётр Александрович Магель, барон. Прошу любить и жаловать. Мыслей читать не умею, нет у меня такого дара. Но логика, но знания, но опыт подсказывают, что именно таким я запомнился служивому. Потому что сам служил. С нижних чинов начинал. Дошёл до капитана госбезопасности. До генерала далеко? Нет, не очень. Майор госбезопасности в тридцать седьмом — уже комбриг, войсковой генерал. А я мог стать майором, мог! Если бы выполнил задание. Собственно, я его выполнил. Вот только доложить не успел. И дожить. — Вашсиясь, куда вести прикажете? — спросил извозчик. — Во Францию, любезный, во Францию. И мы отправились во Францию, вернее, во «Францию». Отель. Здесь, неподалеку, на набережной. Ялта вообще город невеликий, если сравнивать с Москвой, Лондоном или Парижем. Но зачем мне Париж, когда здесь своя Франция, ялтинская? Гостиница на вид вполне презентабельная. Выскочил казачок, дюжий малый лет восемнадцати, схватил мой чемодан и понёс внутрь. Я расплатился с извозчиком. — Вашсиясь, прибавить бы нужно, — завел привычную шарманку извозчик. — С вашсиясь и получишь, а я, дружок, не граф покамест. Как стану — приходи, прибавлю, — и пошёл вослед казачку. Портье уже ждал. Февраль, не сезон, каждому возможному постояльцу рады. — Мне нужен номер, — сказал я. — У нас самые превосходные номера, — уверил портье. — Самый превосходный? — У нас есть номера от рубля до десяти, какой изволите? — Хороший. Просто хороший. На одного человека, ценящего удобства, но неизбалованного жизнью. — Есть очень хороший номер в пять рублей. Душ, ватер, электричество. — А то же самое, но за три рубля есть? Я рассчитываю пробыть здесь долго. Возможно, месяц. Возможно, больше. Если понравится. — Думаю, будет лучше, если вы сначала ознакомитесь с номерами, а уж потом примете решение, — предложил портье. Я согласился. Мысль здравая, почему не согласиться. Наконец, мы сошлись на номере не самом дорогом, но вполне приемлемом. Казачок отнёс мой чемодан, показал номер, получил полтинник и удалился. Я остался один. Номер приятный. Из окна вид на море. Сейчас оно серое, неспокойное, и в небе тревожные тучи как парящие драконы. Так ведь февраль.

Сел в кресло, отдохнуть немножко с дороги. Прикинул траты. Нет, с деньгами проблем нет. Новая служба позволяет практически любые траты — конечно, не слишком дикие. И многое другое позволяет. Но я не должен слишком уж выделяться, обращать на себя избыточное внимание. Ну, и потом зов крови, его запросто не спишешь. Мой предок, шотландский барон Мак-Гель, разойдясь во взглядах с английской короной, прибыл в Россию на службу Петру Алексеевичу, в чём и преуспел, однако в грамотке писарь превратил Мак-Геля в Магеля, посчитав предка то ли шведом, то ли немцем. А предок русскую грамоту в ту пору знал плохо, а когда узнал получше, Петра успела сменить Екатерина, а ту — Пётр Второй своего имени. Новоявленный Магель решил, что пусть так и останется для России Магелем. А то неровён час... С той поры много всякого случилось, и в жилах моих к шотландской крови добавилась кровь русская, немецкая и польская, но рачительность и бережливость предка нет-нет а и дают о себе знать, сдерживая широту и размах натуры русской, тягу к красоте и роскоши — польской, и стремление к качеству и совершенству — немецкой. Я посмотрел на часы, почтенные часы-луковицу, память о дедушке, генерал-майоре от кавалерии, Петре Александровиче фон Магеле. А батюшка мой, Александр Петрович, пошёл по статской линии, дослужился до действительного статского советника, тоже генеральский чин, хоть и статский. Один я пока не соответствую. Но дайте срок, какие мои годы... Я надел пальто, натянул перчатки, взял трость. Пора и делом заняться. Спустился вниз, вышел на бульвар. Ветер с моря, холодный и пронзительный, разогнал досужих ялтинцев по домам. Не до фланирования. А я и не собираюсь фланировать, только подышать морским воздухом. Мне и идти-то два шага, в лавку «Русская избушка», что на первом этаже «Франции». Книги и табачные изделия. Тут много вывесок: шляпки, часы, золото, пресные и морские ванны Рофе, но мне нужна избушка. В избушку, так в избушку. Я открыл дверь. Звякнул колокольчик. — Что желаете, господин барон? — спросил меня бодрый хозяин. Да, быстро разлетаются новости. Уже узнают и величают бароном. — Прежде всего, Исаак Абрамович, кланяется вам Александр Николаевич Лейкин. Он как узнал, что я еду в Ялту, велел непременно передать поклон. Мимо «Русской избушки» не пройдете, говорил. И верно, не прошёл. — И как здоровье дорогого Александра Николаевича, как дела? — Дела, по всей видимости, неплохи, а здоровье... Худеет Александр Николаевич, в очередной раз худеет. Массаж живота проводит. — И помогает? — Говорит, массажист уже потерял пять фунтов. Исаак Абрамович вежливо посмеялся. — Я вот что хочу спросить у вас, Исаак Абрамович. Не знаете ли вы адрес доктора Альтшуллера Исаака Наумовича? — Знаю, как не знать. Доктор живёт в Потемкинском переулке, в доме Авенариуса. — Я, пожалуй, навещу его. — Вы с ним знакомы? — Нет, но я должен ему кое-что передать. — Вы можете зря потратить время. Исаака Наумовича в это время трудно застать, у него обширная практика. Вы лучше напишите ему, условьтесь о встрече, а я пошлю мальчика, он передаст записку, — и он протянул мне лист почтовой бумаги и конверт. Я достал механический карандаш, и написал на листке:

«Многоуважаемый Исаак Наумович! Наш общий знакомый, проф. Мечников рекомендовал Вас как лучшего в России специалиста в области лечения туберкулеза. У нас, т.е. у меня и проф. Мечникова имеются кое-какие идеи, и я бы хотел о них с Вами потолковать. У меня есть для Вас письмо проф. Мечникова. Сегодня, прибыв в Ялту и поселившись во „Франции“, я спросил у Исаака Абрамовича Синани, где Вы живете и когда можно застать Вас. Он дал мне Ваш адрес и при этом заметил, что в настоящее время Вас нелегко застать дома, и будет лучше, если я напишу Вам письмо с приглашением пожаловать ко мне. Я буду очень и очень рад видеть Вас у себя, многоуважаемый Исаак Наумович, приходите ко мне, когда Вам будет угодно, в любой час. Сегодня я всё время буду во „Франции“, а завтра и последующие дни в 5 часов вечера всегда буду здесь же наверное. Искренно преданный и уважающий Вас Пётр Магель».

Вложив в конверт записку и добавив визитную карточку с баронской короной, я передал послание Синани, присовокупив двугривенный для мальчика. — Денег не нужно, — сказал Синани, — мальчик всё равно пойдет мимо. — Пусть купит себе пряников, — сказал я. — Мальчики любят пряники. Я любил, когда был мальчиком. Синани неохотно взял монету и кликнул: — Борух! Из-за ширмы выбежал подросток лет четырнадцати. Синани передал ему и письмо, и монету, и наказал отнести письмо для доктора Альтшуллера в дом Авенариуса. Никаких иных заданий: то ли Борух шёл домой, то ли Синани просто хотел услужить мне или доктору. Когда мальчик ушёл, Исаак Абрамович спросил, не желаю ли я папирос или табаку. Я не курю, ответил я, но для гостей хотел бы наилучших папирос или сигар. Так папирос или сигар? И того, и другого, пожалуй. И хорошего коньяку. У вас есть коньяк, Исаак Абрамович? Знаю, знаю, вы им не торгуете, но Александр Николаевич говорил, что по-настоящему хороший коньяк можно достать только через вас. С сигаретами, сигарами и коньяком мы сладились. Быть может, почитать? А что бы вы посоветовали? В результате я купил томик Чехова издания Маркса, и местные газеты, «Крымский курьер» и «Ялтинский листок», чтением которых и пробавлялся до появления Альтшуллера. Узнал немало интересного: по случаю отъезда необыкновенно дёшево распродаётся мебель, опытная гувернантка ищет работу, требуется умелая сиделка-мусульманка со знанием крымского языка для постоянного ухода за пожилой женщиной. В шесть сорок в мой номер вошёл доктор Альтшуллер. — Я получил вашу записку, господин барон. Чем могу быть полезен? — спросил он. — Петр Александрович, будьте добры. Присаживайтесь, пожалуйста. Вот письмо от Ильи Ильича, — я дал Альтшуллеру конверт. Тот распечатал его и начал читать. Лицо порозовело, выказывая довольство: Мечников льстил Альтшуллеру самым беззастенчивым образом. Откуда мне известно? Нет, я не вскрывал письмо. Я его написал. Думаю, и сам профессор, попади письмо ему в руки, не отличил бы его от подлинного. Это я умею — имитировать руку, имитировать мысли, имитировать стиль. Служба научила. — Итак, чем могу быть полезен? — слова те же, но тон другой. Дружеский. — Разрешите небольшое отступление. Совсем коротенькое, — начал я. Альтшуллер разрешил. — Еще в шестнадцатом веке европейцы узнали от американских туземцев о целебных свойствах коры хинного дерева. Туземцы применяли отвар из коры при ознобах и лихорадках. Оказалось же, что этот отвар действует и при малярии, причём самым чудесным образом. Позднее химики выделили алкалоид и назвали его хинином, он и обеспечивает облегчение течения малярийной болезни, а нередко и исцеляет полностью. Не так давно стала понятна причина малярии, это микроскопические паразиты, живущие в красных кровяных тельцах. Хинин подавляет их размножение, и организму легче сражаться с болезнью. Несколько лет я провёл в Южной Африке, на войне. Мой добрый приятель страдал от кашля, и, за истощением запасов кодеина, прибегнул к туземному снадобью. Оказалось, что оно не только прекратило кашель, но и повернуло вспять туберкулезный процесс, который, пусть и не в выраженной степени, был у него. Возможно, это было совпадение, и приятелю помог климат — вместо промозглой Англии он попал в солнечную Африку. А может и нет. Мы раздобыли это снадобье и, по окончании войны, попробовали его на больных туберкулезом уже в Лондоне. Результат был более чем удовлетворительным: из семи человек пятеро сегодня совершенно здоровы, а двое идут на поправку. Возникла идея, что это снадобье воздействует на бациллу Коха так же, как хинин — на возбудителя малярии. Это первая часть. Вторая же связана с Ильей Ильичом Мечниковым. Он, как известно, открыл свойство белых кровяных телец уничтожать чужеродные агенты, в том числе и микробы. С бациллами Коха белым кровяным тельцам справиться непросто, но если с одной стороны атаковать бациллу африканским снадобьем — мы его назвали препаратом Аф, — а, с другой, помочь организму вырабатывать усиленные белые кровяные тельца, то медицина получит эффективное средство против туберкулеза. И, наконец, третье. Легко сказать — помочь организму вырабатывать усиленные белые кровяные тельца, а как это сделать? Илья Ильич уверен, что этому могут поспособствовать молочнокислые продукты, особую надежду он возлагает на болгарскую простоквашу. Закваска болгарской простокваши, по его мнению, губительно действует на гнилостные бактерии, всегда живущие в толстых отделах кишечника. Постоянный приём простокваши избавит организм от токсинов гнилостных бактерий, и тогда белые кровяные тельца станут более активными, более доброкачественными. Он, Илья Ильич, даже полагает, что каждодневный приём болгарской простокваши поможет отодвинуть старость, и отодвинуть далеко. Профессор придумал девиз, «Лет до ста расти нам без старости», и весьма увлечён этой идеей. Борьба со старостью отодвинула на второй план борьбу с туберкулезом. Ну, вы знаете профессора, он человек-порох. Альтшуллер согласился. Да, профессор Мечников натура увлекающаяся, и в увлечении меры не знающая. Рванёт — и на десять вёрст в округе крыши снесёт. — Так вот, это всё была присказка, а сказка будет сейчас. Препарат Аф готовится из очень редкого африканского гриба, подземного, наподобие трюфеля. Если он действительно помогает, то можно будет либо пытаться разводить эти трюфели, как разводят шампиньоны, либо, выделив действующее начало, синтезировать его химическим путем. Но всё это «если». Сначала нужно определить, действительно ли от него есть эффект, от препарата Аф. Английский доктор работает над этим. Он хороший человек, этот доктор. Добрый, порядочный, отзывчивый. Но он англичанин. И будет действовать в интересах Англии. Покуда препарат будет в ограниченном количестве, мир его не получит. Получит только Англия, английская знать. Тем более, что растут те грибы на подконтрольных Англии землях. Мы, как я сказал, видели успех. Семь человек, плюс сам англичанин. Но обусловлен ли успех препаратом Аф, или это совпадение, сказать наверное нельзя. Ведь при правильном подходе болезнь можно вылечить и без всяких чудо-препаратов, не так ли? — Не всегда, но, разумеется, можно. — Поэтому нужен опытный, авторитетный и беспристрастный специалист, который отделит зерна фактов от плевел домыслов. Профессор Мечников посоветовал обратиться к вам, говоря, что лучше вас никого в России не найти. И я приехал в Ялту и обратился к вам. — Прежде чем ответить... У меня несколько вопросов. Как я понял из письма профессора и из вашего рассказа, вы тоже врач? — Да, это так. — Могу я узнать, где вы учились? Когда? — Можете. В возрасте тридцати трех лет я по причинам личного характера подал в отставку и решил переменить жизнь радикально. Молодой был, горячий. Глупый тоже. И поступил в Эдинбургский университет, на медицинский факультет. В медицинскую школу, как там принято говорить. Закончив курс и получив диплом врача я некоторое время практиковал в арктических экспедициях, а когда началась война с бурами, пошёл на войну. — Вы воевали на стороне англичан? — Я вообще не воевал. Несколько врачей самого возвышенного состояния души организовали отряд «Врачи без границ». Мы помогали всем — и бурам, и англичанам, а более всего туземцам, истинным хозяевам Африки, которых сначала ограбили и обратили в рабство буры, а теперь их место занимают англичане. В прошлом году отряд завершил свою миссию, я некоторое время провёл в Лондоне, а потом решил вернуться в Россию, считая, что наша страна не менее Англии и прочих швеций нуждается в средстве от туберкулеза. — Подождите, подождите... Сколько вам лет? — Сорок девять, Исаак Наумович, сорок девять. — Вам никак не дать более тридцати. Удивительно. — А вы мне в глаза посмотрите, коллега. Он посмотрел. Увиденное его убедило. И напугало. Немного. — Мечников терзал меня, всё спрашивал, чем я питаюсь, не болгарской ли простоквашей. Но это наша фамильная особенность. Мы, Магели, до глубокой старости сохраняем внешние признаки молодости. А потом... потом фить, и стремительное старение. Но это потом. Так что да, я успел и дослужиться до капитанского чина, и окончить университет, и побывать в Африке, а теперь хочу заняться тем, что считаю действительно важным. Я понимаю, что это задача не для одиночки. Следует привлечь общественность, быть может, государство — хотя профессор Мечников в этом отношении настроен весьма скептически. В отношении государства то есть. Но прежде, чем обращаться к общественности, нужно получить результат. Этим я и намерен заняться. — А это снадобье... Этот препарат Аф, он у вас есть? — Пока нет, во всяком случае, нет в количестве, о котором стоит говорить. Имевшиеся в моём распоряжении дозы я испробовал на себе, нужно было убедиться в отсутствии побочных эффектов. Убедился. Вредных побочных эффектов нет. И я послал надёжного человека в Южную Африку. У меня там остались знакомые и среди буров, и среди англичан, и среди туземцев, так что какое-то количество грибов будет наверное. Хотя и английский доктор тоже не сидит сложа руки, конечно. Но мы поладим. — У этого доктора есть имя? — Он весьма известный человек, его знают миллионы. Но не как врача, а как писателя. Это Конан Дойль. Артур Конан Дойль. Мы оба учились в одном университете, и уже в Африке сдружились, насколько русский человек может сдружиться с англичанином. — Что ж, коллега. Я в вашем распоряжении. Когда вы начнёте свои опыты, известите меня. Вы зарегистрировались во врачебной управе? И вообще, где вы собираетесь жить? «Франция» отличная гостиница, но это всего лишь гостиница. Да и дорого здесь. — Поскольку я приехал только сегодня — нет, не регистрировался. И вообще я не собираюсь заниматься врачебной практикой сколь-либо широко. Война сделала меня мизантропом, а лечить людей без любви к ним было бы нечестно. А жить... Я намерен приобрести дом с садом, быть может, устроить крохотную санаторию, на одного-двух человек. Но за один день дом не купишь, и потому я пока во «Франции». Сославшись на необходимость навестить больного, доктор ушёл в ночь, отказавшись и от сигары, и от коньяка. Ему нужно собрать сведения, проверить. Вдруг я авантюрист, сумасшедший или просто мошенник? Такое случается во все времена. Что ж, это говорит в его пользу. Пусть проверяет. Я бы и сам не прочь — проверить барона Магеля.

Вопросы, ответы и выкрики с места

Вопрос: Что будет, если Альтшуллер напишет Мечникову? Не отчитываясь перед Магелем?

Ответ: Современники описывают Мечникова как человека быстро увлекающегося и быстро остывающего. Затеяв какое-нибудь дело, но разочаровавшись, через месяц он мог совершенно о нем забыть - и знал за собой эту черту. Так что получив письмо от Альтшуллера (с которым познакомился на конгрессе Международной лиги борьбы с туберкулезом, где Альтшуллер представлял Россию), он просто бы подумал, что запамятовал о своем послании.

Выкрик с места: Может, надо убрать "Альтернативная история". а поставить- попаданцы в пар. миры??? Если Вы не привязываетесь к конкретным событиям, людям, географии? Опять-же магия-шмагия..... Тут альт. история разве-что для активной продажи. Но это как бы.... (

Ответ: Один дотошный читатель как-то заметил, что в день, обозначенный в моём романе, в Москве было минус три градуса, и, следовательно, дождь со снегом идти не мог. Я люблю дотошных читателей, я и сам дотошный читатель, но знаете, погода до градуса - это уже перебор (не говоря уж о том, что и дождь бывает при минус трех, и Москва велика, если на метеостанции минус три, то где-то и плюс один возможен). Вот во избежание подсчета градусов, заклепок и саженей, я и написал предуведомление. А мир наш, и магии в нем не больше, чем в нашем. Но и не меньше.

Глава 2

2

13 февраля 1904 года, пятница

Ялта

— Я собираюсь купить дом, Исаак Абрамович. Здесь, в Ялте. Кое-какие наметки у меня есть, петербургские знакомые без советов не оставили, но я думаю, что отсюда видно лучше, чем из Петербурга. Может быть, вы порекомендуете что-нибудь?

Синани с ответом не торопился. Вздохнул раз, вздохнул два...

— Господин барон, дом...

— Исаак Абрамович!

— Петр Александрович, дом это не папиросы. Это покупка серьёзная, на всю жизнь. Нужно самому посмотреть, выбрать, к чему лежит душа. Ведь бывает, всем он хорош, дом, а — не нравится, и всё тут. А что нравится одному, не нравится другому.

— Так я не с закрытыми глазами. Похожу, повыбираю, но ведь нужно же знать, из чего выбирать. Состояние рынка недвижимости. Ассортимент, так сказать.

Синани опять помолчал. То ли слова подбирал, то ли для солидности.

— Вы, госпо... Вы, Пётр Александрович, прежде дома покупали?

— Не приходилось. Служба, разъезды, пятое, десятое.

— Дома покупают исходя из двух положений: из желания и из возможности.

— Желание у меня простое. Чтобы дом был хороший. Крепкий, красивый, исправный. Чтобы было в нём не тесно большой семье. Семьи у меня покамест нет, но вдруг? Не менять же дом. Чтобы место было чистое, здоровое и красивое, с видом на море. Чтобы на участке можно было разбить сад или парк, а если уже есть сад, тем лучше. Чтобы соседи были уважаемыми людьми, спокойными, честными и порядочными. Желательно один-два флигеля — для близких друзей, чтобы могли приехать на лето и жить без взаимного стеснения. Впрочем, флигели можно и потом построить. Конечно, чтобы был водопровод, канализация, электричество — или возможность их подключения. Примерно так.

Синани даже глаза прикрыл, слушая меня. А я разливался. Я знал, какой дом куплю, но хотел, чтобы его указал местный житель, почтенный и пользующийся всеобщим уважением. То есть Исаак Абрамович.

— Да, — сказал он со вздохом. — Желания у вас хорошие. Только...

— Неужели нет такого дома?

— Есть, и не один. Только... Только дорого встанет.

— Меня матушка учила, что дорого — это то, что не стоит своей цены. А если стоит, то и не дорого.

— Тогда дайте мне время подумать, сообразить, вспомнить.

— Разумеется, Исаак Абрамович, разумеется, — я купил свежие газеты и блокнот средних размеров в кожаном переплёте. С дорогим блокнотом я выгляжу умнее. Не намного, но намного и не нужно. Чуть выше среднего — в самый раз.

Сегодня набережная озарилась солнцем. Минут на двадцать. И сразу стало веселее, тучи вместо зловещих драконов превратились в шаловливых слоников, а волны из свинцовых стали... нет, не опишу. Тут Айвазовский нужен, жаль умер. А Горький, что Горький... Море смеялось, хи-хи-хи.

Присел на скамеечку напротив «Русской Избушки», попробовал почитать. «Отбитие атаки на Порт-Артур! Победа русского оружия! Огнём „Ретвизана“ потоплены четыре японских парохода!»

Маленькая победоносная война только начинается.

Я сложил газету. И ветрено, и холодно, и грустно.

Подъехал извозчик, давешний, привёз очередного постояльца. Ялта город особый. Уездный, он может похвастаться и водопроводом, и канализацией, и даже электрификацией, и роскошными гостиницами, и домами что и министру впору. Нет, не для всех, конечно эта красота. Далеко не для всех. Но сливки общества живут достойно, перед Петербургом не стыдно. А я как раз сливка. Чёрная недозрелая сливка. С очень твёрдой косточкой. Радуюсь, конечно. Ватерклозету особенно. И w-бумаге радуюсь. При Петре Алексеевиче такого не было. Служили, знаем.

Постояльца препроводили во «Францию», и извозчик стал оглядываться в поисках седока. С мая по октябрь им, извозчикам, раздолье, много отдыхающих, а сейчас каждому двугривенному рады.

— Любезный! — позвал его я.

— А! вашсиясь! Куда сегодня изволите?

— В банк, добрая душа, в банк.

— Взаимный Кредит? Казначейство?

— Вестимо, «Кредит».

И мы поехали во «Взаимный Кредит», тут же, на набережной. Со львами у входа и Меркурием на фронтоне. В руках Меркурий держал мешочек, верно, полный золотых монет.

— А вот прежний седок мне рупь дал, вашсиясь.

— Он, поди купец был. Из новых.

— Верно, вашсиясь. Они теперь сила, купцы!

По случаю февраля в «Кредите» жизнь не кипела. Меня принял старший служащий, элегантный, как сам банк.

— Петербургское отделение государственного банка должно было открыть здесь, в Ялте, счёт на мое имя, — сказал я.

— Имя? — спросил старший служащий.

— Барон фон Магель.

— Документы, подтверждающие личность?

Я показал. Он внимательно осмотрел их, чуть ли не понюхал. Или даже понюхал. Иногда подделку выдает запах, клея ли, краски или чернил.

Но документы у меня — не подкопаться. Атом в атом.

— Да, господин барон, ваш счёт открыт. Сто тысяч рублей. Какие будут распоряжения?

— Никаких. Пока никаких. Просто убедился в наличии средств, — и я пошёл к выходу.

Служитель — человек долга. Никогда не скажет, что у барона Магеля на счету сто тысяч. Если спросит чужой — обольёт презрением. А если спросит свой, или благодетель, помолчит, потом уронит, что господин барон — человек со средствами. Ещё помолчит и добавит — с хорошими средствами.

Может, уже и добавил.

Я не против. Я даже совсем не против. Пусть говорит. Пусть знают, что у барона Магеля мошна тугая.

Человек с капиталом располагает к себе. О человеке с капиталом не думают, что он полезет в чужой карман за пятачком.

Это хорошо, когда не думают.

А извозчик всё ждет. Верно, считает, что барон в руках лучше купца в небе.

— Садитесь, вашсиясь, поедем дальше!

Поехали! Куда? Назад, во Францию!

Но, уже в виду гостиницы, я увидел вывеску «Кефирное заведение Аксельрода»

— Постой, добрый человек, посмотрю, что за кефирное заведение! А ты езжай, лови купцов пожирнее. Я дойду ножками, тут недалече.

Небольшой, чистый зал, стены светлого мрамора, столы тоже. Дама средних лет с юным гимназистом сидят у стены и пьют кефир. Дама довольна, гимназист не очень. Ну да, классический кефир пьют без сахара.

У стойки за пятиалтынный (Ялта — город дорогой!) мне подали стакан кефира. Вполне симпатично, Мечников был бы доволен. Тут главное меру выдержать. Не пей много, не пей мало, а пей средственно.

— А на дом кефир доставляете? — спросил одетого в белоснежный халат разливальщика.

— От литра и более, — порадовали меня.

И, успокоенный кефиром, я побрёл восвояси.

В витрине «Избушки» увидел Синани, который замахал руками, приглашая.

— Вот, дорогой Пётр Александрович, здесь три адреса, три владения, соответствующие вашим запросам. Владельцы продают их, и не прочь продать срочно, отсюда и цена. Поскольку вы прежде не покупали домов, позвольте посоветовать вам нанять архитектора, который сможет оценить состояние строений.

— Это умно, — согласился я, — только где ж его нанять? И, главное, кого?

— За этим дело не станет, найти можно. А потом вам потребуется юрист — проверить купчую и все документы, необходимые при покупке. Настаивайте, чтобы купчую оформил продавец, вам, как человеку нездешнему, это будет и хлопотно, и сложно.

— Я ценю ваши советы, Исаак Абрамович, — сказал я, вложив в слова столько искренности, сколько было уместно.

Взял список. Посмотрел. Всё правильно, намеченный дом был среди рекомендованных к покупке. — Немного отдохну, и отправлюсь по адресам.

— Прежде поговорите в телефон. Можете воспользоваться моим аппаратом.

И я воспользовался. Телефонизация Ялты — это очередное свидетельство того, что в области прогресса она впереди всей России.

В номере я провёл четверть часа. Посмотрел газеты не на ветру, а в спокойной обстановке. В спокойной обстановке читается много лучше.

Но ничего особенного не вычитал, разве что заметку о том, что «пиесса прославленного ялтинского драматурга Чехова „Вишнёвый сад“ с огромным успехом идет на сцене Московского Художественного Театра. Сам Антон Павлович намеревается в скорейшем будущем возвратиться домой и начать работу над новым шедевром».

Немножко развязно, а так хорошо. Ценят Чехова в Ялте. Как не ценить.

А я «Вишнёвого сада» не видел ни разу. Не пришлось. Ни в своём времени, ни во времена иные. Да я и не театрал ни разу. Не до театров, когда бегаешь под пулями врагов. Ну, или наоборот.

Пока пуль нет, но и театр поблизости отсутствует. В Ялте нет своей труппы. Иногда бывают гастролеры, но не в феврале же.

Пора.

Вышел. Ай, хорошо! Извозчик-то дожидается. Иной, мнительный человек подумал бы, что за ним следят. А я и не думаю, я знаю. Ялта тесно соседствует с Ливадией, резиденцией Государя, и потому каждый извозчик с Охранным Отделением на короткой ноге. Кто-то больше, кто-то меньше. Работают грамотно, каждый извозчик пасёт свой район. Я достался извозчику за номером тридцать три. Так тому и быть.

Дом был недалеко, минут двадцать ходьбы, но покупателю приходить пешком несолидно. Хотя данный дом я точно не куплю. Но нужно делать вид. Иначе сразу вопросы — почему этот дом? Почему не осмотрел другие? Почему то, почему сё?

И я говорил с хозяином, московским венерологом. Доктор Бронштейн продает этот дом, поскольку строил его больше для дочери, а та возьми и переберись в Париж. И ей нужны деньги — этого доктор не сказал, я догадался. Революция требует денег. И ещё, и ещё, и ещё.

Дом я осмотрел. Поверхностно, конечно. Хороший дом. И сад осмотрел, хотя смотреть сад в феврале дело странное, и сам доктор постоянно говорил, что летом сад прекрасен.

Потом поговорили о цене, иначе было бы странно. Я сделал карточное лицо — непроницаемое и бесстрастное, но так, чтобы хозяин понял, что для меня дороговато.

И мы распрощались.

После чего я решил, что на сегодня довольно. Смотреть два дома в день для серьезного человека невместно. Я должен подумать, посомневаться, прикинуть финансы, объёмы предстоящих затрат, словом, вести себя как подобает солидному человеку, располагающими средствами относительно крупными, но не безграничными.

Одарив извозчика полтинником сверх меры, я поднялся к себе. Вот тут-то бы и посмотреть знаменитый МХТ, а — не получится. Москва далеко.

В томике, что я купил в «Избушке», пьес не было. Были только рассказы. Короткие. С короткими рассказами я, пожалуй, справлюсь. Поодиночке. Один, потом ещё один. Неспешно.

Но сначала нужно пообедать. Иначе опять возникнут вопросы: почему не ест? Подозрительно. Очень.

И я спустился в ресторан гостиницы. Пообедать

Ресторан скорее добротный, нежели роскошный. Но всё основательно.

Заказав то, что обыкновенно заказывают отставные капитаны с капиталом хорошим, но не чрезмерным, я стал ждать.

Начало века, жизнь нетороплива. Никакой «быстрой еды» порядочные люди не признают и относятся к ней подозрительно.

Официант принес нельму и маленький графинчик водки. Разминочка, так сказать. Для возбуждения аппетита. Им, понимаешь, аппетит сначала возбуждать нужно! Не знаете вы, господа хорошие, своего будущего. Не пройдет и пятнадцати лет, как вы не нельму — ржавую селедку будете за чудо почитать. И не белоголовку пить, не столовое вино двадцать один, а дикую сивуху — и то если очень повезёт.

Не знаете.

И не нужно.

Вдруг да удастся чуть-чуть сбить руку, держащую калейдоскоп? Тогда картинка изменится. Немного.

Грезы о будущем были прерваны купцом, что сегодня поселился во «Франции». Он шёл по залу, на две трети пустому и вглядывался в обедающих, словно искал знакомца. Искал, но не находил. Человек молодой, лет двадцати пяти, одет с иголочки, но по повадке видно провинциала.

Подойдя к моему столику он остановился и с надеждой спросил:

— Простите великодушно, но не будете ли вы господином Основским? Сергеем Сергеевичем Основским?

— Нет, не буду. Я Магель, Петр Александрович Магель. Ни разу не Основский.

— Ох, извините. Позвольте рекомендоваться. Валерий Николаевич Никитин, ну, знаете, может быть, «Никитин и сын», наш чай везде пьют.

— Так вы тот самый Никитин?

— Я сын.

— Присаживайтесь, — предложил я. Вид Никитина-сына был таков, что я немедленно пододвинул к нему графин и закуску. — Прошу вас.

— Благодарствую, — он отодвинул стул, присел, но к графину не прикоснулся. — Дал батюшке слово не пить более одной рюмки в день.

— И выпили на пароходе?

— Да, я с непривычки волновался. В первый раз по морю плыл. По реке привычно, и берег рядом, если что, доплыть можно. А море, оно такое... Большое море, — он оглянулся, точно боялся, что море хлынет в окна «Франции».

Но не хлынуло.

— Нет, я, пожалуй, пойду. Только не пойму никак. Мне письмо передали, в номер. Вернее, записку в конверте. «По делу, которое вас беспокоит, я имею верные сведения. Спуститесь в ресторан, и мы поговорим. Основский Сергей Сергеевич». Вот я и спустился. И где мне его искать? И откуда он знает о моем деле? Я ведь только-только приехал, и никому ничего не рассказывал.

— Возможно, что он ничего и не знает, предполагаемый Основский.

— Но ведь пишет...

— Такую записку любому можно написать. Он же не указывает, что за дело. У нас у каждого свое дело.

— Но зачем? Глупая шутка или...

— Или кому-то понадобилось, чтобы вы спустились вниз.

— Но, опять не пойму, зачем?

— Посмотреть на вас. Посмотреть на ваши вещи в номере.

— Вы считаете? Но ничего особо ценного я в номере не оставил. Правда... Извините, я вас покину, — и он вскочил и поспешил к выходу. Проверить номер, конечно. Целы ли вещички.

Странный человек. И странное происшествие. Пятница, тринадцатое. Суеверные люди в такой день дома сидят, постятся, Псалтырь читают. Но это в России тринадцатое, а в Европе уже двадцать шестое. Европейцам легче.

Тут подали луковый суп, и я перестал отвлекаться на пустяки. Что мне Никитин? Что я Никитину? Два человека в чужом городе. Пока чужом. Ну да, я его приветил. Водку предложил. От всей широты баронской души. И в результате узнал нечто необычное: странная записка от незнакомца.

К необычному нужно присматриваться, прислушиваться и принюхиваться. Именно необычное зачастую обнажает подоплеку того, что происходит перед нами.

Да я и сам — необычное.

— Доктор! Господа, среди вас есть доктор? — взывал кто-то.

Ну вот. А я только собрался выпить водочки!

— Что случилось!

— Быстрее! Пожалуйста, быстрее! В семнадцатый нумер! Человек умирает!

Человек умирает — довод веский. Бегом-бегом через зал в вестибюль, потом по лестнице, потом по коридору, и вот он, семнадцатый номер. А на ковре лежит ничком мой самый новый знакомец, Никитин-сын.

Но не умирает, нет. Не сегодня.

Его приложили по голове. Умело. Дубинкою. Не той, что рисуют карикатуристы — громадной и сучковатой, а дубинкой цивилизованной, гуманной. Воровской дубинкой-баклажаном.

Без сознания. Зато живой. Подобных случаев в Лондоне за тот год, что сотрудничал со Скотланд-Ярдом, я повидал немало.

А, вот Никитин-сын уже и в сознании. Каком-никаком.

— Потерпите, голубчик. Эй, человек, помогите поместить господина Никитина на диван!

Человек, конечно, помог. Даже два человека. Потом принесли тазик, кувшин тёплой воды, кувшин холодной воды и полдюжины полотенец. Я обтер лицо теплой водой (в чём, собственно, не было никакой нужды, но больной чувствовал, а окружающие видели, что доктор старается), потом другое полотенце намочил водой холодной, отжал — и положил Никитину-сыну на лоб.

— Полежите, полежите, голубчик. Сейчас вам станет легче! — я осмотрел глаза. Зрачки одинаковые, на свет реагируют, нистагма нет. Будем надеяться, что ударил Валерия Николаевича большой профессионал, умеющий соизмерять средство и цель.

— Что здесь происходит? — спросила женщина.

Я обернулся.

— А вы, сударыня...

— Я владелица гостиницы!

— Владелица гостиницы... Тогда слушайте. Ваш постоялец получил сотрясение мозга вследствие ушиба теменной области головы. Я оказал ему первую помощь. Считаю, что непосредственная опасность господину Никитину не угрожает. Настоятельно рекомендую передать господина Никитина под наблюдение местного врача.

— Но вы... Но вы сами сказали, что его жизни ничего не угрожает!

— В данный момент. Но возможны осложнения. Чтобы их вовремя распознать, и необходимо наблюдение врача. А теперь я бы попросил всех удалиться — пострадавшему нужен покой.

Все и удалились. Кто с облегчением, кто нехотя.

Я пододвинул стул к дивану, сел рядом. Пульс... Пульс немножко частит, но это даже к лучшему. Зрачки по-прежнему одинаковы.

Конечно, куда надежнее провести обследование МОГ — но не время. Лет через сто пятьдесят — может быть.

Да и нужды нет.

— Барон... Господин барон, — тихо сказал Никитин-сын. — Что это со мной?

— А вы не помните?

— Помню. Как говорил с вами, помню. Как поднялся на этаж — помню. А дальше — не помню.

— Ничего, это бывает. Ничего страшного. Нужно будет — вспомните, а не вспомните, значит, и не нужно.

Никитин пошарил рукой во внутреннем кармане пиджака.

— Деньги при мне.

— И славно.

Тут пришел доктор. Конечно, Исаак Наумович, я и не сомневался.

— Вот, коллега, передаю вам пациента.

— Но ведь вы...

— Я не практикующий врач, многоуважаемый коллега. По долгу профессии оказал первую помощь, а теперь передаю его в руки настоящих специалистов. По тому, что я видел в первые минуты, думаю, что у пациента commotio cerebri, ну, и ушиб теменной области, разумеется. Оставляю вас, Валерий Николаевич, в руках лучшего врача Ялты.

В коридоре меня настиг служитель.

— Хозяйка просит вас зайти к ней.

— Если просит, как я могу отказать?

Встретили меня почти приветливо.

— Как наш больной?

— Надеюсь, поправится. Я передал его Исааку Наумовичу, уверен, он организует всё лучшим образом.

— Организует?

— Назначит лечение, пригласит на день-другой сиделку для ухода...

— Как вы считаете, господин барон, что явилось причиной... что случилось с Никитиным?

— Ушиб теменной области, вот что случилось.

— Но как он получил этот ушиб?

— Я не гадалка, дорогая Елена Ивановна...

— Вы меня знаете?

— Мы даже знакомы. Я помню вас совсем маленькой девочкой. Я тогда покупал у вашего батюшки картину, «Каир».

Айвазовский, "Сцены из каирской жизни", 1881 г.

— Но ведь это...

— Мне тогда было двадцать семь, Елена Ивановна. И я принёс вам фарфоровую немецкую куклу. Если помните.

— Я помню. Она и сейчас у меня, та кукла. Но ведь...

— Я хорошо сохранился? Да. Так что не волнуйтесь. Поговорите с Исааком Наумовичем, с молодым Никитиным. Думаю, всё обойдется...

И я вернулся к остывшему обеду. Вполне естественно.

Много, много любопытного. Например, молодой Никитин величал меня бароном, а я ведь о том ему не говорил.

Блюда остыли.

Всё-таки тринадцатое.

Глава 3

3

15 февраля 1904 года, воскресенье

Ялта

— Да, вилла барона Эрлангера мне по душе. Если ваш архитектор даст добро, тогда... Тогда посмотрим, — я не стал распространяться дальше. Сделку следует хранить в секрете, во всяком случае, до её совершения. Хотя, конечно, какие могут быть секреты от Синани? Он, похоже, знает в Ялте всех и вся. Этакий добрый ангел приезжих, особенно людей творческих. Или под маской добряка прячется расчетливый делец. А бывает и то, и другое. В одном лице. И душа-человек, и делец. В принципе это хорошо. Это очень хорошо — помогая другим, не забывать о себе. Воля ваша, но есть что-то тревожное в абсолютной бескорыстности. А так... Вот я по его рекомендации нанимаю архитектора, нанимаю стряпчего, всем плачу по-баронски. Нет, я не думаю, что Синани требует от них мзду, даже уверен, что не требует. Но авторитет его укрепится, это для умного человека дороже денег. А Синани человек умный. Потому пусть делец, лишь бы не Мориарти. — Как вам рассказы? — спросил Исаак Абрамович. — Недурственно. В духе Лейкина. — Вы правы, Чехов и начинал у Александра Николаевича, в «Осколках». Не желаете следующий том? — Благодарю, я и этот ещё не прочёл. Я неспешно читаю. Писатель рассказы долго сочинял. По одному в день. И глотать их, рассказы, по дюжине зараз будет неправильно. Я прочитаю, подумаю. Ещё раз перечитаю. Ещё раз подумаю. Успокоюсь. И только потом возьмусь за следующий. Так что книги мне надолго хватит. Колокольчик звякнул. Вошел Альтшуллер. — Петр Александрович, здравствуйте! — Здравствуйте, Исаак Наумович! Я оказался между двумя Исааками. Впору загадывать желание. Ещё бы добавить Ньютона и Левитана, тогда исполнение будет гарантированно. Почему их? Потому что с обоими знаком. С Ньютоном шапочно, а с Левитаном поближе. Вино пили, шашлык ели, песни пели. Было. — Здравствуйте, здравствуйте, доктор. Какими судьбами? — Навещал больного, Никитина. Кстати, о больном. Я бы хотел переговорить с вами. — Позвольте предложить вам комнатку. Она невелика, но там покойно, и никто вас не потревожит, — сказал Синани. И мы согласились. Комнатка, что была за торговым зальцем, и в самом деле оказалась невеликой. Но стулья были удобные, а более нам ничего и не нужно. — Итак, Исаак Наумович? — Я по поводу Никитина. Случая с Никитиным. — Как он? — Состояние вполне удовлетворительное. Немного болит голова, порой накатывают головокружение и слабость, но неделя-другая отдыха, и всё пройдёт. — Я был уверен, что в хороших руках он быстро пойдёт на поправку. — Но возник... как бы это поточнее выразиться... Мы тут в Ялте одна семья. Более-менее. Не всегда дружная, но все пекутся о городе, как могут. И было бы крайне неприятно, если бы происшествие во «Франции» получило огласку. Поверьте, Ялта город спокойный и безопасный. И никогда прежде такого не случалось, во всяком случае, в гостиницах уровня «Франции». Да и не могло случиться, особенно зимой: ялтинских жуликов здесь знают хорошо и на порог не пускают, а приезжих по зимнему времени мало. — Но ведь случилось, — я чувствовал, куда клонит Альтшуллер, но играл простака. — Никто не понимает, как такое могло произойти. Во «Франции» служат люди проверенные, и посторонних никто не видел, да и не пустили бы постороннего дальше вестибюля. — И? — И решили, что Никитин просто упал и ударился головой. Подвернул ногу. Случайно. — Уверен, что нет. — Но это для публики. Для успокоения нравов. И на этом настаивает сам Никитин. — Почему? — Полагаю, он не хочет, чтобы о случившемся узнал отец. Никитин-старший, говорят, человек строгий. Решит, что сын пустился в разгул, связался со скверной компанией, и законопатит в Саратовскую губернию. — Саратовская губерния — хорошая губерния. Одна Волга дорогого стоит. — Это я образно выразился, Пётр Александрович. Образно. — А... Я сразу не сообразил. Если больной настаивает на соблюдении тайны, кто я такой, чтобы тайну нарушать? Правда, если полиция... — Полиция вас беспокоить не станет, это Елена Ивановна берёт на себя. — Тогда не вижу причин для волнений. За исключением того, что где-то рядом остался неведомый злодей. — И в самом деле неведомый. У Никитина ничего не пропало. Зачем кому-то бить совершенно незнакомого человека по голове? Кстати, Никитин съезжает. Тут, говорит, ему тревожно. — И куда же? — Ко мне. Я держу небольшой пансион. Скромный, но и дешевле, чем здесь. К тому же у Никитина легочный процесс, для этого он в Ялту и приехал. — Туберкулёз? — Направивший доктор не уверен. Считает, последствие перенесенного воспаления легких. Понаблюдаю, а там и решу. — Что ж, Никитину повезло вдвойне. Заполучить сразу и кров, и лучшего доктора. Удача. — Я слышал, вы покупаете дом? — Да, я же говорил. Хочется покоя. Доставшийся мне от отца дом я передал сестре, но сейчас, когда она умерла, жить с племянниками? И неудобно, и ни к чему. Петербург не для меня. Ялта веселее. Правда, есть вероятность получить по голове, но в Петербурге зарезать могут, так что и здесь Ялта выигрывает. — Вы преувеличиваете. Поверьте, за те годы, что я здесь, это был первый случай подобного рода. Нет, бывает в бедных кварталах всякое, но это спор славян между собой, не более. Подерутся, отлежатся, помирятся. А вот чтобы злодейски... Тут более жулики, карманники, а по голове — нет, нет, это нелепость. — Надеюсь. Потому и думаю о своем доме. Перевезу кое-какие вещички... У меня картин с дюжину будет. Айвазовский, Левитан, Федотов, Тропинин... Увидите, — пообещал я. И улыбнулся мечтательно. — Тоже наследство? — Нет, сам покупал. Всё больше по случаю. О том, что среди купленных по случаю у самих живописцев картин есть и Леонардо, я не сказал. Той картины нет в каталогах, потому будет картиной неизвестного художника. И мы вернулись в торговый зал. — Вот, господа, посмотрите, что пишут, — Синани показал нам свежую газету из тех, что доставил мальпост, пока мы с Альтшуллером вели докторские разговоры. — И что же пишут? — Смотрите, «Новости дня». «Нам сообщают, что известный драматург доктор Чехов открывает в Ялте на свои средства санаторию для земских учителей, страдающих лёгочными болезнями. Всё пребывание на морском побережье, включая лечение, питание и проживание, будет для учителей совершенно бесплатным, и даже средства на дорогу доктор Чехов возместит из гонораров, полученных за постановку пьес. Подробности будут завтра». — Позвольте, — Альтшуллер взял газету и стал читать. — Возмутительно! И это уже в третий раз! — В четвертый, — поправил Синани. — Простите, господа, а в чем причина вашего негодования? — В том, госпо... В том, Пётр Александрович, что Антон Павлович санаторию не открывает и не собирается открывать. Ни для учителей, ни для врачей, ни для купцов третьей гильдии, — сказал Синани. — Состояние здоровья Антона Павловича таково, что он не занимается медицинской практикой. Совершенно. И никаких санаторий, разумеется, не заводит, — добавил Альтшуллер. — И ведь не только в «Новостях дня» прочитают сию заметку. Провинциальные газеты перепечатают её многажды, и вся Российская Империя возликует — в Ялте лечат бесплатно, на полном пансионе, и ещё деньги на проезд дают! — продолжил Синани. — И тысячи писем отправят по адресу простому до невозможности, «Ялта, Чехову». В письмах будут благодарить за заботу и просить принять в санаторию. Тысячи, буквально. Малоимущих учителей у нас изрядно, а будут писать и телеграфисты, и письмоноши, и приказчики, и одинокие матери с младенцами, и неодинокие, и без младенцев, и просто просить материального вспомоществования, — добавил Альтшуллер. — И это бы не беда, а только хлопоты. Но тысячи напишут, а сотни приедут сюда на последние средства, больные, слабосильные, без гроша в кармане, и будут размахивать кто газетой, а кто переписанной от руки заметкой, и требовать санаторию, еду, кров, и, главное, доктора Чехова, который всё это обещал! — сказал Синани. — И это подорвет и без того слабое здоровье Антона Павловича, — заключил Альтшуллер. — Потому что мы уже видели и подобные заметки, и их результат. — Но нельзя ли подать опровержение? — спросил я. — Подать-то можно, и, разумеется, Антон Павлович его подаст. Но прочитают это опровержения куда меньше людей, чем саму заметку. Да и провинциальные газеты могут не напечатать опровержение. И, даже прочитав его, опровержение, многие останутся в сомнениях и поедут на авось, хватаясь за соломинку. Или их повезёт родня, — во вздохе Синани чувствовался пережитый опыт. — И Антон Павлович будет метаться по городу, пытаясь хоть как-то помочь несчастным, да только ведь помочь можно одному, двум, много десяти, а не сотням и сотням. — Но ведь можно подать на газету в суд, вчинить иск за диффамацию, — щегольнул словечком я. — Антон Павлович против, — сказал Синани. — Не хочет. Да мы и советовались с опытными в этих делах адвокатами. Выиграть иск, конечно, можно, но деньги, по всей видимости, будут небольшими. Никто ведь не заставляет Антона Павловича помогать этим несчастным. — Да... — протянул я. — И кто же сочиняет такие заметки? И зачем? — Мы полагаем, кто-то из театральных кругов. Завистники. А там кто знает, — предположил Альтшуллер. — Печально. Но почему господин Чехов вообще занимается всем этим? — Он человек совестливый. Светлый. Ну-ну. В Эдинбурге профессор Джозеф Белл говорил в таких случаях: «Лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер. Зависимость от чужого мнения порождает желание угодить, а желание угодить ведёт к отказу от себя». — А как вообще обстоит дело с медицинской помощью больным? — Для города с таким населением — великолепно. Нас, врачей, более пятидесяти. Но ведь сюда едут отовсюду, прибывают тысячами. И, зачастую, без средств. Мы по подписке организовали санаторию для малоимущих, «Яузлар». На сорок пациентов. Возможно, его и имеют в виду, когда пишут эти проклятые заметки. Благодаря помощи, которую оказывают санатории многие горожане, мы имеем возможность взимать с поступающих самую незначительную плату, а шесть мест от платы полностью освобождены. Но шесть мест на Российскую империю — это немного. Хотя и в шесть раз лучше, чем ничего, — сказал Альтшуллер. — И я полагаю, Елена Ивановна внесла сегодня взнос в кассу «Яузлара»? — Елена Ивановна — достойный человек, — уклонился от ответа Альтшуллер. Молодцы ялтинцы. Умеют делать дело, умеют делать деньги. — Для лечения бедноты требуются государственные расходы. Тратятся же миллионы на армию, на флот. Нужно и на здравоохранение тратить, — продолжил доктор. — Это вряд ли, — возразил я. — Почему вряд ли? — удивился Альтшуллер. — Вы знаете, Исаак Наумович, я повидал немало стран. От Канады до Австралии. Но нигде, ни на севере, ни на юге я не видел нехватки бедных людей. Всюду их с избытком. А кто будет заботиться о том, чего и так в избытке? Армия и флот нужны для защиты страны. И потому их ценят, армию и флот. Потопят броненосец — новый будет стоить миллионы, но его построят. А умрёт десять бедняков, сто, сто тысяч — так их в запасе несчётно. И так думают везде — и в Северо-Американских Соединенных Штатах, и во Франции, и в Китае. Не всегда об этом говорят, но всегда думают. — Вы умеете читать мысли правительств? — спросил Синани не без ехидцы. — Я умею читать бюджеты. Смотрим расходы на здравоохранение — и всё сразу становится ясно. Следите не за словами, а за деньгами. Куда идут деньги человека, то человеку и важно. То же верно для страны. — Так что ж, по-вашему, человеку нельзя помочь? — Человеку можно и должно. Помочь. Падающего — поддержать. Больного — вылечить. Голодающему дать кусок хлеба — если он у вас лишний. Но можно ли помочь человечеству? Ладно, господа, это я так... философствую. Делай, что должно, и будь что будет. — И мы так думаем, — сказал Синани за себя и Альтшуллера. С тем и расстались. То есть я так подумал, что расстались. Вышел на набережную. Сегодня выпал снег. Тает. И ветра нет. Штиль.

Потому я развернул газету, «Новое время». Публика восторженно провожает отправляющихся на Дальний Восток. Великая княгиня Ольга Александровна организует санитарный поезд для раненых героев. Всенародный подъём, всенародное ликование. В общем, ура. Новостей из Порт-Артура нет. Может, это не грабители. Может, это шпионы. Японские. Зачем японскому шпиону бить Никитина по голове? С какой стати? Да и что шпиону делать в Ялте? В Севастополе понятно, там Черноморский флот. А в Ялте? В самой Ялте интересного для шпионов мало. Но ведь неподалёку Ливадия. Нужно проверить, видно ли Ливадию из окон «Франции» вообще и из номера Никитина в частности. Из моего не видно, мешает холм. Номер же Никитина в другом крыле, в углу. Два окна, на море и на запад. Смотрел я мельком, не до видов из окна мне тогда было, но да, может быть. В хорошую зрительную трубу и в хорошую погоду можно разглядеть и берег Ливадии, и суда в море. Её ведь будут охранять, царскую резиденцию, охранять и с суши, и с моря. И тут мои размышления прервал неугомонный Альтшуллер. — Позвольте присесть? — Конечно, конечно, Исаак Наумович. Вот, газеты читаю. — Что пишут? — Всякое. Всё больше о войне с Японией. — У нас некоторые врачи просятся добровольцами. Боятся, что не успеют добраться, как Япония капитулирует. — Не того они боятся. — Вы думаете, война затянется? — Так говорит географическая карта. Сегодня войну выигрывают и проигрывают не боевые генералы, а интенданты. Сколько времени займет перевозка войск, снарядов, патронов, еды, наконец? От Японии до Кореи морем день? Два? Корабль может взять тысячи и тысячи тонн груза. А сколько везти такой же по объему груз из Москвы? Впрочем, это дело генерального штаба. Наше же — крепить тыл. — То есть? — Врач лечит, учитель учит, столяр, кузнец, токарь, всем довольно занятий здесь, на месте. — А что собираетесь делать вы, Петр Александрович? — Уже говорил. Испытывать новые методы лечения. Пытаться развести африканские грибы в Ялте. Если нам это удастся, то эффект будет большим, чем от строительства целого флота. Так что оставьте мысли о войне. Понадобитесь — вас призовут. Но ваш окоп здесь. — Окоп? — Да. Война будет окопной. Очень грязной — во всех смыслах. Это я видел в Африке. Но вас интересует не только война, не правда ли? — Я получил телеграмму от Марии Павловны. — Великой княгини? — Нет, сестры Антона Павловича. Она пишет, что Чехов выехал в Ялту, прибудет вечером во вторник пароходом или в среду мальпостом. Я не отреагировал. Приедет Чехов, ну и что? — Состояние у Антона Павловича неважное. А тут ещё газеты с глупой заметкой. Не знаю, что делать. — Что ж вы можете сделать? Вы можете лечить, и этого более чем довольно. — Так то оно так, но... — он поднялся, и, попрощавшись, ушел. Это он меня подготавливает. Размягчает. Издалека. И я вернулся к мыслям о шпионах. Японских. Конечно, это не японцы. Они, японские шпионы, могут и не знать, что они японские шпионы. Считать себя борцами с мировой несправедливостью в целом и российским самодержавием в частности. Анархисты, социалисты, прочие переустроители общества. Валерий Николаевич как раз подходит на роль если не социалиста, то сочувствующего. Возрастом, происхождением, воспитанием. Люди, не знавшие нужды, нередко живут с чувством вины. Считают, что жизнь несправедлива. Что они должны пожертвовать состоянием, свободой, а порой и жизнью ради всеобщего блага. А если и не считают, то им внушают: жертвуй, жертвуй. Умрешь не даром: дело прочно, когда под ним струится кровь. Но ведь не Валерий стукнул. Это Валерия стукнули. В чём смысл? Ладно. Не моё это дело. Моё дело другое.

Глава 4

4

1 марта 1904 года, понедельник,

Ялта

Бричка неторопливо везла нас вверх. Дождь, воздух сырой, но весной определенно пахнет. Распускающиеся почки на деревьях и кустарниках тому причиной, или обман обоняния?

Ехать к Чехову меня позвал Альтшуллер. Не без цели, конечно. Вероятно, себе он казался тонким политиком, но какая тут политика? Отчаяние тут, а не политика.

Дом Чехова мне, как новоявленному собственнику, понравился. Я бы такой купил, не будь у меня иных планов. Скромно, но со вкусом. И участок вокруг — словно Ботанический Сад.

У меня тоже такой. И планов много.

Мы покинули бричку, наказав кучеру ждать.

Но в доме нас встретила прохлада. Летом она хороша, но сейчас? Особенно учитывая, что здесь жил больной... Плюс двенадцать, не больше. А на улице все шесть. Либо топят скверно, либо печи скверные.

Чехова я не узнал. Не похож он был на свой портрет работы Браза. Ничуть. Там, на портрете, ему на вид сорок пять, а въяве можно дать все шестьдесят.

Принял он нас с видом смущенным, мол, простите, что я таков. Видно, стесняется меня. К Альтшуллеру-то он привык, можно сказать, на короткой ноге. А передо мной неловко, что организм неисправен. А он зело неисправен, организм, вне всякого сомнения. Понятна тревога Исаака Наумовича. Все признаки легочно-сердечной недостаточности налицо, любой студент увидит.

Я послушал Чехова деревянной трубочкой лунного эбена, купленной когда-то по случаю в Лондоне. Слышно хорошо, что дело плохо. Потом провел термокартирование, метод в России малоизвестный. Когда Антон Павлович оделся, и мы втроем сели за стол, я, для разрядки атмосферы, рассказал, как и что.

— Известно, что поражение органов, в том числе легких, зачастую сопровождается воспалением. А где воспаление, там повышение температуры. Температуру нетрудно почувствовать, да вот хотя бы рукой — когда мы прикладываем ладонь ко лбу больного. Это знает каждый врач. Но при известном навыке можно и не прикладывать, а чувствовать тепло на расстоянии. И это может каждый — не обязательно прикасаться к утюгу или самовару, чтобы определить, горячие они или холодные. При наличии врожденной предрасположенности и посредством упражнений человек может определять бесконтактным способом очаги воспаления на глубине в два, три и даже пять-шесть сантиметров, например, в легких. Что я, собственно, и сделал.

— Это замечательно, — сказал Чехов. — Если врачи овладеют этим искусством, то многое тайное станет явным.

— Не думаю, что овладеют. Это искусство прошлого, ещё, говорят, в Египте времен пирамид им владели жрецы. Сейчас на смену пришла наука. Икс-лучи пронзают организм насквозь. Запечатленные на фотографическую пластинку, они дают возможность оценить состояние объективно, задокументировать его, а впоследствии сравнить состояние в ходе развития болезни или, напротив, в ходе выздоровления. Со временем аппараты, основанные на использовании икс-лучей появятся в каждой мало-мальски приличной больнице. Так что я последний из могикан.

— И когда же будут подобные аппараты?

— Они уже есть, даже и в России. Пока несовершенны, но дайте срок. Я, кстати, купил аппарат фирмы «Сименс», на днях доставят. Но это для научных целей.

— Где купили? — для Альтшуллера это было новостью.

— В Германии, вестимо. Сейчас он плывет по Дунаю, а потом морем — сюда, в Ялту. В апреле планирую запустить в работу. Если пойдёт хорошо, можно будет подумать о его использовании на практике, в «Яузларе», к примеру.

Мы ещё поговорили немного, но Чехов слабел на глазах, и мы оставили писателя на попечении его домашних — матери и прислуги.

Скверном попечении, нужно сказать.

Всю обратную дорогу мы молчали. Ни к чему кучеру слушать наши разговоры.

У Дома Роз мы покинули бричку, я пригласил Исаака Наумовича к себе.

Дом Роз теперь мой. И хотя я затеял ремонт — самый поверхностный, покрасить, освежить, — осталось довольно помещений пока нетронутых, вполне пригодных для проживания. Потому я три дня назад оставил «Францию» и перебрался к себе.

Это звучит — к себе!

Ну, и удобнее.

Для дела.

Мы прошли в кабинет, обставленный бедно: многое прежний владелец взял с собою в новый дом, ещё более роскошный.

Ничего, нам хватит и пары венских стульев, и простенького стола «Гей, славяне!».

— Мустафа, приготовь-ка нам кофе, пожалуйста.

Мустафа, недавно нанятый слуга-турок, делает хороший кофе, потому я его и нанял. А остальное приложится.

— Итак, каково ваше мнение о больном, коллега? — спросил меня Альтшуллер.

— Какое уж тут мнение, Исаак Наумович. До лета он, пожалуй и доживёт. А до осени — вряд ли.

— Вот и я того же мнения, — сказал Альтшуллер. — Распространение процесса, общий хабитус, кровохаркание, потеря веса — всё это очень нехорошие признаки.

— Одно мне непонятно: почему Чехов, сам врач, так наплевательски относится к собственному здоровью? Я ознакомился с его историей болезни. Все эти поездки в Москву и прочие места — зачем? Климат Ялты целебный, но перемена климата разрушительна. Или вот сейчас — в доме холодно, это зачем? Опять же диета больного вызывает сомнение. И многое другое.

— Позвольте ответить. Чехов — человек мягкой души. Ему трудно, почти невозможно жить для себя. Вы говорите — холодно. Знаете, почему? Печи в доме хорошие. Топить нужно исправно, и будет тепло. А прислуга топит плохо, экономит. Потому что если не экономить, излишков не будет, и украсть станет нечего. Диета? Кухней заправляет мамаша Чехова. Она велит кухарке готовить на её, мамашин вкус. А что Антону Павловичу эта еда не годится — так сын должен почитать мать и повиноваться. Почему ездит в Москву? Потому что там жена. Казалось бы, жена должна быть при больном муже, но ведь Ольга Леонардовна вся в искусстве, она не может жить вне сцены! Ну, не можешь, так не можешь, но зачем было женить на себе Чехова? Потому что быть женой первого в России драматурга почётно, это укрепляет её позицию в театре. Ну, и денежно тоже. Перед поездкой в Москву Чехов советовался со мной. Порекомендовал ему выбрать квартиру обязательно с подъёмной машиной — лестницы для Антона Павловича вредны. И он при мне писал жене, чтобы та сняла такую квартиру обязательно. Почему нет? Платит-то за квартиру Чехов! И премного платит. Но Ольга Леонардовна решила, что это лишнее — подъемная машина. В результате... — Альтшуллер только махнул рукой. — Это я вам как врач врачу говорю, конечно. И вот теперь она хочет поехать за границу. На курорт. Ну какие курорты тяжело больному? А он поедет. Готовится. Паспорт выправляет... И посетители бесконечные — сидят часами, курят, выматывают. Он мне жалуется, а сказать «оставьте меня, я себя плохо чувствую» не может.

— Здесь, Исаак Наумович, медицина бессильна. Изменять человеческую натуру? Да если бы и можно было, то стоит ли? Не выплеснем ли мы с водою ребенка? Если Антон Павлович станет законченным эгоистом, будет ли он тем Чеховым, которого вы знаете и любите?

— Знаете, барон (мы с Альтшуллером теперь накоротке, он запросто меня зовет бароном, а я его кудесником), знаете, мне страшно. Вы говорите так, будто у вас есть и снадобье эгоизма.

Этакий порошок, выпил — и стал другим.

— Ну почему же порошок. Практики модификации поведения известны с древних времен, вы и сейчас можете их найти. В монастырях, например. Пост, недосып, молитвы, духовное разоружение — и человек становится послушным и смиренным.

— Не нужно смиренным. Я... Препарат Аф, как с ним дела?

— Я думаю, к осени мне доставят некоторое количество грибов. И я попробую подружить их со здешней почвой. Построю тепличку, грибарню... Ну, и начну постепенно экспериментировать.

— Знаете, я почему-то думаю, что немножечко препарата у вас есть и сейчас. Это в человеческой натуре — оставить что-то для себя. На крайний случай. Про запас.

— Даже если так, что с того?

— Во имя человеколюбия — дайте его Чехову!

Ну вот, перешел, наконец, к делу. Долго ходил кругами — и решился.

— Антону Павловичу?

— Вы знаете другого Чехова? — немного нервно ответил вопросом на вопрос Альтшуллер.

Я задумался.

Мустафа принес кофе, две чашечки. Крепкий турецкий кофе. Контрабандисты привозят. Мустафа и сам контрабандист в недалеком прошлом. К кофе подал восточные сладости.

— Попробуйте — с рахат-лукумом. Совсем другое действие.

Альтшуллер перечить не стал. Думает, вдруг да такая малость подействует на меня.

Но сочетание ему понравилось. Турки знают толк и в кофе, и в сладостях.

— Препарат, положим, найдется. На одного человека. На Антона Павловича Чехова. Но...

— Что «но»?

— Он не самый подходящий объект. Слишком уж далеко зашёл процесс. Нет, я не сомневаюсь в препарате Аф. Но это все же не живая вода.

— Вы думаете, не поможет?

— Просто не знаю, — колебался я.

— Сейчас он обречён. А так — появится шанс, не правда ли?

— Появится, — согласился я.

— Тогда что теряет Чехов? Даже если не поможет?

Я вздохнул. «Вы не так ставите вопрос. Что потеряет медицинская наука — если Чехов умрёт? Он будет дискредитирован, препарат Аф. А вместе с ним буду дискредитирован и я» — вот что означал мой вздох.

— Всю ответственность я беру на себя, — быстро сказал Альтшуллер.

Я всё ещё колебался. Какую ответственность? Что значит «беру на себя»?

— Неужели вам не хочется изменить историю? — добавил Альтшуллер аргумент невероятной силы.

Хочется, не хочется... Надо! Меня для этого Шеф и послал — менять историю. Очень ему интересно, что из этого выйдет.

Я вздохнул ещё раз и сказал:

— А давайте!

И тут же начал ставить условия.

— Лечебный процесс будет проходить здесь. Я подготовлю флигель, и помещу в него больного. Вы обеспечиваете двух сиделок, чтобы работали круглосуточно посменно. Процесс займет около трех недель, возможно, даже больше — исходя из опыта предыдущих случаев. Вы будете вести собственный дневник наблюдений, в котором отмечать всё происходящее с больным. Больной подписывает согласие на экспериментальное лечение и отказывается от любых претензий в случае любого исхода. Больной подписывает согласие на обезличенное использование данных с целью научных публикаций. Больной письменно соглашается на фотографический дневник, который может быть опубликован в виде, не раскрывающем личность больного и не наносящем ущерба его чести и репутации.

Альтшуллер посмотрел на меня ошеломленно:

— Это... Это так в Англии принято?

— Именно. И будет принято у нас. Во благовремении. С целью избежания претензий и недоразумений. Вот стандартные требования и стандартные формы. Больной должен ознакомиться, внести свои данные и подписать, — я передал доктору папочку с бумагами. Таких папочек на полке полдюжины — знак готовности к серьёзной исследовательской работе.

— Хорошо. Я постараюсь уговорить Антона Павловича, но если...

— Если хотя бы одна бумага останется неподписанной, ничего не будет. В смысле лечения — не будет. И это не обсуждается.

Теперь о том, как обычно протекает процесс.

На первой стадии под влиянием препарата Аф происходит массовая гибель палочек Коха. Это вызывает лихорадку всегда, высыпания и спутанность сознания часто. Зависит от количества палочек. Думаю, у больного их немало, — я нарочно обезличил пациента, теперь для меня он не Чехов Антон Павлович, врач, драматург и прозаик, а просто больной. — Обыкновенно эта стадия длится один-два дня, но при далеко зашедшем процессе может длиться и дольше. Затем идет стадия восстановления: каверны в легких рубцуются, и, частично, легочная ткань восстанавливается. Одновременно с этим запускается процесс реабилитации: системы человеческого организма, освобожденные от туберкулезной и кишечной интоксикаций, начинают приходить в здоровое состояния.

Совместно с препаратом Аф больной будет получать специальный трехкомпонентный кефир, а также диету, обеспечивающую восстановление органов и тканей. Весь процесс таким образом займет три-четыре недели, после чего ещё в течение дополнительного месяца больной будет адаптироваться к новым возможностям. В это время крайне важно будет привить больному навыки здорового образа жизни с использованием данных гигиенической науки, то есть гигиены питания, гигиены труда, гигиены отдыха, гигиены жилища и тому подобное.

Ну, а далее больной, ставший здоровым, сам отвечает за собственную судьбу.

Вот такой план, Исаак Наумович.

Начинаем работать, или как?

Альтшуллер думал. Ну да, он-то привык к мягкому обхождению, расслабленности и необязательности русской провинциальной медицины. Хочет больной курить — ну, пусть курит, хоть и нехорошо. Хочет вместо рисовой каши шашлык — ну, что поделать. Хочет поехать в Москву — пусть едет, хотя это перечёркивает месяцы труда доктора. Если нельзя, но очень хочется, то можно. А тут иное. Вся ответственность на больном. Не нравится — не лечись.

— Строго это у вас в Эдинбурге, — наконец, сказал он. — Но если будет результат, почему не попробовать?

И он ушел, сказав, что привезет Чехова завтра к трем пополудни.

А я стал готовиться.

Ну да, грибы у меня есть. Хотя дело не в грибах. Грибы убирают кашель, это так. А лечит туберкулёз препарат AF, созданный в две тысячи пятьдесят четвертом году. Цепь A уничтожает бациллы, цепь F деблокирует участок генома, вызывающий частичную перезагрузку. Понятия не имею, как это работает — как человек, греющийся на солнце, понятия не имеет о том, что там, на Солнце, происходит. Греется, и всё. А всякие термоядерные шмакции-реакции, да ну их...

Альтшуллер думает, что убедил меня. И очень хорошо, пусть так и думает. Чехов? Прекрасная кандидатура. Лучше и придумать трудно. Во всяком случае, я не смог — придумать лучше. Сказал Шефу, что нужно сюда. В Ялту.

А ему что в Ялту, что в Яффу. Из интереса он подправляет историю, или у него есть какая-то иная цель, не знаю. Может, просто развлекается. От скуки. Вечность — это ведь очень долго.

Мустафа убрал чашки. Он, Мустафа, здешний. Настоящий хроноабориген. Немножко модифицированный, не без этого. Но лучше быть таким, чем мёртвым, а я его спас от верной смерти. Когда рубят голову — это ведь верная смерть, не так ли? В Турции с этим легко. Вжик — и нет головы. Ятаганы острые, тяжелые, одного удара тренированной руки хватает.

А я его, Мустафу, выкупил. Там это можно. Выкупил и немножечко модифицировал сознание. Армейский модификатор АМ-12. две тысячи сорок третий год. Корейская Народная Демократическая республика. Теперь Мустафа свято чтит присягу, а присяга-то мне. Нет, понимаю, нехорошо, но ведь я его на смерть не пошлю.

Сам пойдёт — ради меня. Но не сдуру, а только если не будет другого выхода.

Запустил полевой синтезатор М. Тот пожужжал, пожужжал, и превратил стакан кефира в пять флакончиков препарата AF. Стекло в стекло, органику в органику. Один флакон спасёт Чехова. Остальные... Жизнь покажет. Она, жизнь, научила: сколь бы тщательно не была просчитана ситуация, всё может случиться иначе. Даже Шеф с его возможностями пасует перед жизнью.

И посылает меня. Если я провалюсь — это будет мой провал, а не его.

Не так обидно.

Он обидчив, Шеф.

Я решил поспать. Вдруг да и увижу что-нибудь приятное. Олимпиаду 1980, полёт Гагарина или высадку на Пегас.

Рубец на груди немножко зудел. Так всегда бывает перед Изменением Реальности, и чем круче изменение, тем сильнее зуд. Сейчас — на двоечку.

Приятель мой, Конан Дойль, при виде рубца спросил, как я выжил после пулевого ранения в сердце.

А я и не выжил, ответил я честно. Я умер.

Он решил, что это специфический русский юмор. Нервно хохотнул. И больше о моей ране не говорил.

Ну, пусть юмор.

Но после этого англичанин оживил Шерлока Холмса.

Как Шеф в своё время меня.

Даже не знаю, рад ли я этому.

Авторское отступление

Для понимания взаимоотношения Чехова с его близкими привожу следующий текст:

Антон Павлович Чехов не прочь был при случае принарядиться, вот только случаев выпадало немного: вывозя на себе с гимназических лет обширное и требовательное семейство, он мог лишь устами доктора Астрова заявлять, что "в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Должно-то должно, а способов к этому порой недостаёт. Взять хоть ту же одежду: и портные есть, и сукна вдоволь, и фабрики готового платья появились, о магазинах и говорить нечего, а сколько оборванцев бродит по улицам!

Понадобилась Антону Павловичу Чехову шуба на зимнюю пору. Казалось бы, вся проблема в деньгах, времени и наличии в продаже меха. Мол, это в советское время был тотальный дефицит, а вот при царе-батюшке пошёл, выбрал материал, подобрал фасон, сходил на примерку и через пять, много семь дней шуба готова. Но шуба для Чехова тоже была не просто тёплой одеждой, а ещё и символом жизни. Покойникам ведь шубы ни к чему?

Деньги — были. Материал, меха — были. Портных — на любую цену — полно.

Но.

Но от прямо высказанного желания до получения самой шубы прошел год, и какой год!

Вот он, документальный рассказ в письмах.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

29 января (11 февраля) 1901 г. Флоренция.

В комнате у меня холодище такой, что надел бы шубу, если бы она только была.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер 15 декабря 1902 г. Ялта.

Если ты мне жена, то, когда я приеду в Москву, распорядись сшить мне шубу из какого-нибудь тёплого, но лёгкого и красивого меха, например хоть из лисы... Без лёгкой шубы я чувствую себя босяком. Постарайся, жена! Отчего в этот приезд я не сшил себе шубы, понять не могу.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

14 февраля 1903 г. Ялта.

Когда приеду в Москву, не забудь, надо будет заказать мне шубу, очень тёплую и, главное, очень лёгкую. У меня ещё отродясь не было сносной, мало-мальски приличной шубы, которая стоила бы дороже 50 руб.

О.Л. Книппер – А.П. Чехову

18 февраля 1903 г. Москва.

Шубу тебе закажу великолепную, только осенью, а не весной.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

4 марта 1903 г. Ялта.

Пока только могу сказать, что до декабря в Москве буду жить, особенно, если шубу сошьёшь.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

19 октября 1903 г. Ялта.

Подыскивай пока портного очень хорошего, который взялся бы шить мне шубу, подыскивай лёгкий мех.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

24 октября 1903 г. Ялта.

Если пьеса моя пойдёт, то я буду иметь право, так сказать, сшить себе шубу получше. Имей это в виду, приглядывайся к мехам и к портным, чтобы задержки не было. Шуба нужна, главным образом, тёплая и лёгкая. Буду ходить по Москве в новой шубе под ручку с женой.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

3 ноября 1903 г. Ялта.

Мне хочется пройтись по Кузнецкому и Петровке в новой шубе...

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

12 ноября 1903 г. Ялта.

Мне подниматься на 3—4 этаж будет трудновато, да ещё в шубе! Отчего вы не переменили квартиры?

О.Л. Книппер – А.П. Чехову

12 ноября 1903 г. Москва

Сейчас, родной мой, буду писать относительно шубы: всё-таки я взяла Вишневского (прости) и пошли к Белкину. Всё-таки там уже не надуют, сделают на славу. Мех самый лёгкий и тёплый, как я уже писала, это – крестоватик. Он не очень красив, но лёгок на удивление и тёпел. Верх я выбрала тоже не тяжёлый – черный с серыми волосиками, т.ч. получается что-то приятное тёмно-серое. Воротник, по-моему, хорошо бы из котика (конечно, поддельного) – и мягко и тепло. Мерлушка тяжелее. Как ты думаешь? Образцы верха я тебе пришлю, и ты сам выбери. Шуба будет стоить около 200 р. Это, по-моему, не дорого для большой и главное лёгкой зимней вещи. Дешёвое никогда не будет легко. И вообще экономить на этом не смей. Если ты всё одобришь, то пошлю твою старую шубу к Белкину для мерки. Он скроит всё шире и гораздо длиннее, приготовит примерку, в день приезда померит, и через 2 дня будет шуба готова.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

17 ноября 1903 г. Ялта.

Неужели ты думаешь, что я на старости лет стану носить шубу или воротник из поддельного котика?

Мне нужна шуба, которая бы:

1) была очень тепла и очень легка,

2) застёгивалась на пуговицы, как пальто,

3) имела воротник из хорошего меха, не поддельного, не крысиного, а настоящего.

И чтобы шапка была такая же, как воротник. Ты скряга, между тем я отродясь не шил себе шубы, хотя расходовал очень много денег. Неужели будет нехорошо, если я сошью себе шубу за 300 или даже 400 р.?

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

20 ноября 1903 г. Ялта

Телеграмма

Погоди заказывать шубу, подожди письма.

О.Л. Книппер – А.П. Чехову

21 ноября 1903 г. Москва

Два письма и телеграмма от тебя... Спасибо, что о шубе написал. Теперь я знаю, что делать. Завтра же заказываю с хорошим воротником, а шапку по приезде, т.к. надо сделать по мерке. Шуба будет легка и тепла – даю слово. Прости, что написала о котике. Его много носят, и теперь подделку не отличишь; он ведь мягкий, ласковый. Хотя воротник я решила раньше твоего письма не заказывать, подождать. А теперь могу выбрать. Шуба будет длинная, с пуговицами, с длинными рукавами. Одним словом, хорошо будет.

А.П. Чехов – О.Л. Книппер

25 ноября 1903 г. Ялта.

Не вели класть ваты, не лучше ли какой-нибудь пух, вроде, скажем, гагачьего. Не скупись, старайся, чтобы шуба была полегче; ведь мне и в пальто теперь тяжеловато.

О.Л. Книппер – А.П. Чехову

25 ноября 1903 г. Москва

Относительно шубы не беспокойся. Будет хорошая, с пуговицами. Прости, я сама ошиблась насчёт котика. Он считал с настоящим котиком, а я ошиблась, написала, что с поддельным. А, по-моему, лучше с бобровым, пушистым. Только на 50 р. дороже. И шапку бы с бобровой опушью. Чудесно будет. Ну, это при тебе решим. Я уже велела кроить и подготавливать. В день приезда примеришь и дня через два получишь красоту, а не шубу.

И он получил её. Шубу. Даже несколько раз надел. Часто выходить на улицу Чехов не мог: квартира на Петровке оказалась без лифта, и на третий этаж подниматься больному, задыхающемуся Антону Павловичу было мучительно. Бунин так пишет о последней московской зиме Чехова: "Чаще всего она уезжала в театр, но иногда отправлялась на какой-нибудь благотворительный концерт. За ней заезжал Немирович во фраке, пахнущий сигарами и дорогим одеколоном, а она в вечернем туалете, надушенная, красивая, молодая, подходила к мужу со словами: "Не скучай без меня, дусик, впрочем, с Букишончиком тебе всегда хорошо" Я старался развлекать его Часа в четыре, а иногда и совсем под утро возвращалась Ольга Леонардовна, пахнущая вином и духами… "Что же ты не спишь, дуся? Тебе вредно".

Но, по крайней мере, шуба висела в прихожей.

Глава 5

5

16 марта 1904 года, вторник.

Ялта

— Да, вашсиясь, народу знатно! Заместо театра будет!

Бричка остановилась у Дома Роз.

— Ты, любезный, в образ не вжился, оттого я тебе и не верю.

— Это чевойтось, вашсиясь?

— Вот-вот. Сегодня чевойкаешь заместо, а вчера — как студент-словесник говорил. Ты уж выбери что-нибудь одно, а то нехорошо получается. Ладно, я, а ведь шпионы тоже не дураки.

— Не пойму, о чем ты, вашсиясь...

— И это. То ты, то вы — уж определись, любезный. Ладно, старайся, — и я надбавил к условленному двугривенному пятачок. — Пока только так. На большее не вытягиваешь, душа моя. Ты Станиславского почитай, что ли, «Артист и сверхзадача». У Синани продается книжечка, восемьдесят копеек всего стоит, а пользы на сто рублей. Учение — свет, учение — чин.

И я пошёл к воротам собственной усадьбы. Зеваки, числом до двадцати, чуть расступились, давая проход, но я притормозил.

На щите, прикрепленном к ограде проволокой (немного неряшливо, ну, так ведь не навсегда) белел бумажный лист.

Я подошел поближе

«Принимая во внимание общественную значимость происходящего и с любезного разрешения А. П. Чехова мы сообщаем о течении его болезни.

Бюллетень от 16 марта с. г.

Состояние А. П. Чехова удовлетворительное. Сознание ясное. Температура 37.4 С. Частота дыхания 16 в минуту. Пульс 80, ровный. Аппетит хороший. А. П. Чехов встает с постели, читает газеты и письма, которые ему присылают родные, знакомые и многочисленные поклонники его таланта.

Доктор Альтшуллер И.Н.»

Вот так. Это всё, что знает почтенная публика, это всё, что и требуется ей знать.

У входа меня перехватила энергичная дама лет тридцати:

— Мне необходимо видеть Антона Павловича! Проведите меня к нему!

— Простите, не понял?

— Мне нужно видеть Чехова, — внятно, разборчива, как иностранцу или глухому, повторила дама.

— И?

— Проводите меня к нему. Я знаю, вы — барон Магель, новый владелец этой виллы.

— Да, я барон Магель, и я — новый владелец Дома Роз. Но не вижу связи между тем, кто я есть, и вашим желанием. Господин Чехов проходит курс лечения. Посещение его дозволительны только ближайшим людям — матери, сестре, жене и братьям.

— Но поймите, мне нужно!

— Сейчас важно то, что нужно господину Чехову. Впрочем, вы можете изложить причину видеть господина Чехова мне, и если она будет серьезной, я подумаю, что можно будет сделать.

— Это личный вопрос.

— Тогда позвольте пройти, сударыня, — и я попробовал вежливо высвободить руку, за которую она меня поймала.

— Хорошо, — согласилась дама. — Я скажу. Я открываю пансион, а Антон Павлович обещал написать об этом в газете.

— Когда состояние господина Чехова позволит, я напомню ему об этом, — пообещал я.

— Но мне нужно срочно!

— В таком случае могу порекомендовать вам графа Толстого Льва Николаевича. Он, кажется, сейчас находится в Гаспре, и, несомненно, согласится подменить Чехова, — и, высвободившись, я зашёл во двор, а Мустафа, выполнявший роль привратника, запер за мной.

Население Мустафу знало и Мустафу побаивалось, потому в дверь не ломилось. Как ломиться, если Мустафа делал зверское лицо и тихо, но убедительно говорил «совсэм палахой, да? по рожа хочишь, да?»

Это убеждало.

Кто только не желал видеть Чехова, и срочно, немедленно, сию секунду!

Фельдшер, приехавший в Ялту из селения Тёплое Тульской губернии, приехавший и привёзший с собою роман на тысячу страниц с желанием, чтобы непременно Чехов отредактировал и пристроил его творение, поскольку он, Чехов, «тоже нашего медицинского персонала». Приходил учитель гурзуфской школы «поговорить про образование». Приходил местный драматург с пьесой из жизни магрибских пиратов «с блестящей ролью для Ольги Леонардовны». И прочая и прочая и прочая. Но больше всего было несчастных легочных больных, прибывавших со всех концов России и требовавших предоставить им место в санатории и выделить денег на расходы.

Для последних я даже заказал в местной типографии листовку, в которой написал просто и доходчиво, что по вопросам санатории и расходов нужно обратиться к редактору «Новостей Дня» господину Эфросу Николаю Ефимовичу, и указал адрес газеты. Теперь Мустафа сначала давал листок, и только при повторном обращении спрашивал «по рожа хочишь, да?».

В чеховском флигеле (похоже, название прилипнет навсегда) меня встретил Альтшуллер.

— Больной весит пятьдесят два килограмма, — сообщил он.

С учетом роста больного совсем немного. Но было-то сорок девять!

Я заходить в комнату Чехова не стал. Ни к чему. Антону Павловичу и в самом деле требовался покой, и чем я буду лучше той назойливой дамы, если стану тревожить его без надобности?

— Но меня смущает фебрилитет. Температура поднимается до тридцати восьми и не опускается ниже тридцати семи и четырёх. Неужели это лёгочный процесс?

— Нет, Исаак Наумович, не думаю. Просто при повышенной температуре в организме все биологические процессы ускоряются и тем самым приближают время выздоровление. Идёт рост массы, идёт заживление каверн, идёт починка прочих структур, отсюда и температура. У прежних больных было подобное, хотя до тридцати восьми и не доходило. Как зубы?

— Режутся! Режутся зубы!

— Прекрасно. Аппетит?

— Отменный. Съел полфунта осетровой икры, три яйца всмятку, тарелку овсянки и выпил до литра кефира, а ведь сейчас только два пополудни.

— Организму нужен материал для самовосстановления, так что и это хороший признак. Сон?

— Спит по двадцать часов в день. Дробно, по три-четыре часа с получасовыми промежутками активности.

— И это хорошо.

— Шутит: «Встаю только пожрать, поссать и посрать».

— Коротко и ёмко, как и полагает мастеру пера.

— Раньше... Раньше Антон Павлович выражался пристойнее.

— Как знать, как знать... Его дед был крепостным, его отец был крепостным, откуда политесы? Возвращение к корням. Ну да, чуть ослабли тормоза, это пройдёт. Может быть.

— И еще, Пётр Александрович... На столе письмо Ольги Леонардовны ко мне, как к врачу, думаю, вам стоит прочитать. И другое её письмо к Антону Павловичу. Антон Павлович сам мне его дал, просил ознакомиться. И вам дать на прочтение.

Исаак Наумович ушёл навещать больных: Чехов Чеховым, а врачебную практику никто не отменял. Да и нужды в его постоянном присутствии не было никакой: сиделки справлялись. Им уже и справляться-то не с чем, Чехов обихаживал себя сам, но просто — на всякий случай. Присмотр. Они присматривают за Чеховым, я за ними. Чехов первый случай, но не последний. Потому сиделки понадобятся.

Я выглянул в окно. Альтшуллера обступили, теребили со всех сторон, но Исаак Наумович был доволен. Весьма. В глазах обывателей я лишь только представил флигель и уход, а лечил, конечно, Альтшуллер.

Меня это устраивало, более того, так я и задумал. Пусть растёт практика доктора Альтшуллера, пусть к нему пациенты выстраиваются в очередь, а мне это ни к чему.

В ординаторской, как мы прозвали комнату для работы с документами, я сел за стол, посмотреть историю болезни.

Что ж, пока всё нормально.

Письмо госпожи Книппер к Альтшуллеру. Она пишет, что совершенно уверена: всё окончится благополучно, поскольку Антон Павлович в надежных руках.

Ну да, а если окончится неблагополучно, значит руки были недостаточно надежны. Конечно.

Письмо Книппер к Чехову читать не хотелось. Все-таки это частная переписка супругов.

Но если надо, значит, надо.

11 марта, Москва

Антон, дорогой мой, я не знаю, как написать тебе. Хотела вывернуться одна, да не могу. Меня это мучает, и я не знаю, что делать. Мне совестно до отчаяния писать тебе об этом. На моей душе лежит долг, который я должна уплатить. К тебе я ни за что не хотела обращаться. Мне это тяжело. И сейчас мне стоит неимоверных усилий писать тебе об этом. Я хотела достать денег где-нибудь, но не знаю совершенно где. Ломала голову и долго думала и наконец отважилась написать тебе. Ты можешь прогнать меня и выругать, и я это пойму. Я ведь знаю, как с тебя тянут. Мне стыдно написать цифру — ты ужаснешься. Ты рассердишься очень на меня? Я должна 700 р. — это очень страшно? Я всё хотела выплачивать по частям, да не выходит что-то. Если бы ты разрешил мне взять из театральных, чтоб я могла уплатить хоть 500 р. — была бы счастлива! Скажи, тебе это очень неприятно? Если только можно это, то пришли немедленно телеграмму с одним словом: да — или нет, если нельзя.

Мне первый раз в жизни приходится говорить о деньгах.

Меня это письмо будет долго мучить. Буду ждать телеграммы.

А ты меня не разлюбишь за это? Скажи мне.

Целую тебя крепко и тепло и нежно и горячо. Кушай с аппетитом, спи покойно. Не будь дурного мнения обо мне. До свиданья, золотой мой.

И, на отдельном листке ответ Чехова:

Возьми сколько хочешь. Жду. Антуан, с припиской Альтшуллера «Послано 16 марта»

Денежные отношения между мужем и женой меня не интересовали. Я и без того знал, где какая рыба и почём. В двадцать первом веке, когда найдут секретный дневник Чехова, многое прояснится.

Меня интересовало другое: изменится ли Чехов теперь, после лечения?

Телеграмма ни о чем не говорила: пятьсот, семьсот и даже тысяча рублей для Антона Павловича была сумма, ничего не меняющая. За свой последний — нет, теперь крайний! — рассказ он получил тысячу. А таких рассказов он может писать дюжинами. Если захочет.

А он захочет!

Солнышко светило и уже пригревало.

Я покинул флигель, прошел в главный дом-замок, выстроенный архитектором, мечтавшим переплюнуть Нойшванштайн. Переплюнуть не вышло, не тот размах, но получилось мило.

Вид на море из башенки "Дома Роз"

Я переоделся в простое и, как Лев Николаевич, с которым я виделся утром, взял заступ в руки и вышел в сад.

Сад тут большой, и за ним присматривает садовник, доставшийся от прежнего хозяина, но я приказал устроить небольшую делянку под шампиньоны. И теперь, подобно графу-землепашцу, рыхлю землю и перемешиваю её с компостом. Пока шампиньоны, а потом и африканские трюфели буду выращивать. От простого к сложному. С улицы меня не видно, да и не должно быть видно, место-то тайное.

Рядом крутился Булька, щенок, которого я взял неделю назад. Бультерьер. Смотрит, что я там такое копаю. Интересно ему. И мне тоже. Вот черепок, поди, древнегреческий. И ещё. И ещё. Задолго до нас тут жили люди, и после нас тоже будут жить.

И пусть будут.

А шампиньон — гриб приятный даже на вид.

Я трудился до вечера. Лев Николаевич бы одобрил.

Глава 6

6

1 апреля 1904 года, четверг

Ялта

К выписке больного мы готовились заблаговременно и старательно.

Новый костюм Чехову построил Анатолий Максимович Гольдберг, лучший портной Ялты (так уверяет Синани). Нет, у Чехова были приличные костюмы, но, во-первых, не вполне приличные, и во-вторых, они ему уже не были впору: Чехов вернул себе утраченный рост, раздался в плечах и прибавил в весе. Новый галстук и рубаха дополнили лебедизацию, то есть превращение гадкой дряхлой утки в молодого элегантного лебедя. Парикмахер сделал Антону Павловичу прическу по последней моде, даже подзавил. Нужно бы и побрить, но Антон Павлович свою поросль отстоял. Сошлись на холе ногтей.

Пенсне убрали — не было нужды, зрение восстановилось полностью, видит мух за три версты.

Последний штрих — побрызгали о-де-колонью.

И вот теперь он, Антон Павлович Чехов, сидел за столом, немного волнуясь, точно жених перед свадьбой с богатой и капризной невестой.

А мы, я и Альтшуллер, давали ему последние наставления.

— Нет, это не чудо. Вы не омолодились. Именно так и должен выглядеть человек ваших лет при отсутствии болезней, отрицательных воздействий среды и общества. По сути сейчас вы в положении проигравшегося картежника, которому вдруг вернули всю сумму. Проигрывать дальше, или жить иначе — выбирайте сами. Исаак Наумович дал вам врачебные рекомендации, которые я полностью разделяю. Действительно, пожить три-четыре месяца на Капри было бы хорошо. Но не менее важен социальный климат. Простите, голубчик, но меня упорно преследует некая дама, утверждающая, что вы обязались написать для её пансиона рекламное объявление в газету. Это правда?

Антон Павлович густо покраснел:

— Она была настойчива, и... Ну неудобно же! Она просит!

— Правда? Неудобно? У нас в Шотландии говорят, что неудобно сидеть на полу, свесив ноги. Всякий, покушающийся на ваше время подобен злодею с ножом, желающему отрезать от вас кусочек плоти. Вас резали, резали, и вот до чего дорезали — я передал Чехову фотографию, сделанную при поступлении. Старичок, крайне истощенный старичок. — Сейчас вы другой, — я передал вторую фотографию, сегодняшнюю. — Хотите снова стать прежним — воля ваша. На вас сейчас налетят, как воробьи на просо. Не хотите — учитесь не быть просом. В русском языке существует волшебное слово «нет». Попробуйте. Вам понравится. Засим назидательные речи прекращаю. Вы не мальчик, я не воспитатель.

— Доктор... Вопрос... Сколько я вам должен?

— Мне? Ничего.

— Но вы столько для меня сделали! Вернули к жизни, и к какой жизни!

— Какая будет у вас жизнь — решать вам и только вам. И, главное, я делал это для себя. Мне так захотелось. Ну, и из любопытства, не скрою. Африканское лекарство открывает интересные перспективы.

— Да! Лекарство! Это невероятное открытие! Миллионы людей будут спасены!

— О миллионах речи пока нет. Даже о тысячах речи нет. Потом, когда химики научатся создавать действующее начало — может быть. И не уверен, что препарат действительно открытие. Подозреваю, что он — или нечто схожее — было известен давно. Сказочки о молодильных яблоках и живой воде не на пустом месте появились.

— Но почему же...

— Это средство — для единиц. Во всяком случае, сегодня. Для общества надежнее уповать не на панацею, а на гигиену. Труда, отдыха, жизни. Развитие общедоступного здравоохранения. Исаак Наумович об этом уже говорил.

— Я вот думаю, может мне стоит поехать в Африку? За молодильными яблоками?

— Может. Ду ю спик инглиш?

— Простите, не понял?

— Как у вас с языками? Сможете сойти за англичанина? Бурский, африкаанс, тоже годится. За русскими же там будут следить, и не подпустят к месту произрастания и на сто миль. Вряд ли.

— Да, с языками у меня... Тогда я поеду на японскую войну. Врачом, непременно врачом.

— Похвально. Вы ведь московский университет заканчивали?

— Да, медицинский факультет.

— Военно-полевую хирургию хорошо знаете?

— Хирургию?

— Ну да. На войне прежде всего хирургия. Руки, ноги отпиливать, в животах распоротых копаться, да много всякой работы для умелых рук. Эфир и хлороформ кончаются в первые дни, спирт тоже. Пилить приходится по живому. А часто начинаешь по живому, а кончаешь по мёртвому. Шок. И да, захватите с собой побольше полотен — даже лучшие выходят из строя за день. А пила без полотна как бы и не нужна. На снабжение надежды мало. Но, конечно, будет дело и для инфекциониста. Тиф, дизентерия, да много чего будет. Уже начинается призыв врачей из запаса. Ну, и добровольцы, конечно, приветствуются. Могу составить протекцию. Только хорошо подумайте, что вам подходит больше всего. Хирургия? Терапия? Организация?

Альтшуллер кашлянул, намекая: время!

— У нас будет возможность поговорить о медицине, да и о чем угодно. А пока, Антон Павлович, пора!

И мы пошли к выходу.

Нет, специальных объявлений мы не давали. Только косвенные. Ясно же, что парикмахер наводит красоту не просто так.

И потому перед домом собралась толпа. Не сказать, чтобы огромная, но для Ялты значимая. Человек пятьдесят.

Перед воротами нервно ходили городовые. Я их загодя заверил, что никаких публичных высказываний не будет, но кто его знает, как оно повернет.

Вышел Чехов, за ним Альтшуллер и я. Толпа заволновалась, послышались крики «Где, где Чехов?» — Антона Павловича не сразу признали в новом обличье.

Мы остановились перед воротами. Вспыхнул магний, три фотографа сделали снимки (ну да, я постарался).

«Антон Павлович! Антон Павлович!» — вдруг завопила истеричка лет тридцати.

Альтшуллер и Чехов сели в коляску, извозчик (да, вашсиясь, будет исполнено) хлестнул лошадь.

— Поехали! — озорно воскликнул Чехов и махнул рукой.

И они поехали.

Публика стала расходиться.

— Совсем, совсем молоденький, — склоняли на всякий лад обыватели.

— Может, это вовсе и не Чехов. У него есть младший брат, я читала, — сказала барышня на выданье.

— Так младший брат всё равно Чехов, разве нет? А по виду душка!

Ко мне подскочил лихого вида молодчик.

— Лев Блэк, корреспондент «Крымского Курьера». Господин барон, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— Я занят, господин Блэк.

— Всего лишь два, господин барон! Здоров ли Антон Павлович Чехов?

— Да.

— Употреблял ли во время лечения господин Чехов кефир заведения господина Аксельрода?

— Да, — и, не дожидаясь третьего и последующих вопросов, я вернулся в дом, а верный Мустафа стал преградой на пути зевак.

Впрочем, они, зеваки, расходились сами собой. Кто-то пошел к Белой Даче, надеясь застать Чехова, кто-то домой, а кто-то в кефирное заведение Аксельрода.

Тайны я не раскрыл: каждый день фургончик кефирного заведения доставлял в Дом Роз три литра кефира, два из которых доставались Чехову, а литр — остальным. Приметливые ялтинцы сразу поняли, что к чему, и решили, что и остальным не помешает попробовать кефир. Ну, а сегодня, когда они увидели здорового Антона Павловича и услышали моё «Да», думаю, Аксельрод воспрянет духом до самых до небес.

Ну, и я тоже. Еще месяц назад я купил у Аксельрода пай. Теперь я совладелец кефирного заведения и получаю половину прибыли. В порядке легализации. Потому что расходы предстоят немалые, и рано ли, поздно, а возникнет вопрос — откуда у барона Магеля деньги?

А вот оттуда! Из кефирного заведения. Уже сегодня начата продажа особого кефира «Докторский». Стакан стоит на пятачок больше обыкновенного. Но отбою от желающих выпить кружку нет и не будет. Всякому при покупке дается листок, в котором написано, что рецепт этого кефира доктор Магель привез из Африки, где провел два года на войне. Всякому полезно выпивать два стакана: один утром, другой на ночь, и будете жить долго и счастливо.

Ну да, пошловато. Зато доходчиво. Совесть моя чиста: ничего кроме пользы от кефира не будет. А прибыль будет. Пригодится. Не всё же червонцы полевым синтезатором шлёпать. Да и неудобны эти червонцы. Сколько их нужно, чтобы заплатить за Кучук-Кой? Пять фунтов. Нет, уже шесть. Тяжело! А на обустройство Кучук-Коя уйдет впятеро больше. Вдесятеро. И так далее.

В доме я поблагодарил сиделок за труд и рассчитал — до следующего пациента. Добавил и премию, нежданную но приличную. Трудились на совесть.

Сиделки ушли с чувством причастности: как же, они лечили самого Чехова и видели, как он день ото дня менялся. Как выпадали последние зубы — и отросли новые. Как тело из стариковского стало молодым, мускулистым. Как... да много чего будут они рассказывать. Им, ясно, сразу не поверят, но ведь перемена вот она, налицо буквально. Станут расспрашивать, что да как. А что знают сиделки? Кефир знают сиделки! Давали Чехову кефир, икру, яйца, овсянку, осетрину.

И опять кефир нарасхват!

Я поднялся в башенку.

Чем хороша башенка, а с нею и весь Дом Роз? Тем, что отсюда открывается отличный вид на море. А вдали можно и Ливадию разглядеть, и хорошо разглядеть, несравненно лучше, чем из номера Никитина во «Франции». Здесь, в Доме Роз в феврале сорок пятого была с поличным взята немецкая шпионско-диверсионная группа, планировавшая атаку на Большую Тройку. Башня служила наблюдательным пунктом — отсюда в морской бинокль Ливадийский дворец как на ладони. Шпионы должны были передать по радио «Лягушка квакает», и пилот-смертник поднялся бы с близлежащего аэродрома (время подлета десять минут) на истребителе, набитом взрывчаткой, и спикировать на южное крыло Дворца. Наш аэродром, наш самолет, наш пилот. Заговор полковников. Не знали? И правильно, что не знали. Чтобы не было искуса.

У меня не бинокль, у меня телескоп. Пятидюймовый любительский рефрактор. Господин барон любит смотреть на звезды и даже на Солнце. Есть у него такая причуда. Комету хочет открыть. Башня-то возвышается над округой, видна издалека. Поначалу любопытствовали, а теперь ничего, привыкли.

Я сложил брезентовый зонт, что защищал телескоп, снял чехол, установил прибор, уселся на складной стул и стал смотреть.

Отсюда видно отлично что при тридцатикратном увеличении, что при шестидесятикратном, и даже при стодвадцатикратном. Дальше четкость терялась. Но увеличение позволяло различать лица людей, а этого довольно.

Правда сегодня аэроплана у предполагаемых шпионов нет, и радиостанции тоже. Никакая винтовка отсюда ли, из «Франции» не достанет.

В чем смысл шпионажа?

В самом шпионаже.

Государственные ассигнования нужно оправдывать. Вот и оправдывают. Покажут Большой Шишке фотографии царской семьи, вот, мол, как близко мы подобрались к сердцу империи, — и, глядишь, премия и новые погоны. Ну, и по тому, с кем государь встречается, можно судить о многом. А если еще кто-то умеет читать по губам... Стократное приближение позволит?

И если обыватели, да и полиция смотрят на мой телескоп снисходительно, то уж шпионы понимают, что к чему. И принимают меня... За кого они меня принимают?

Шпионы — ладно. Не моя забота, в общем-то. И интересуют они меня постольку-постольку. Чтобы не мешали и не путались.

И еще власти. Полиция, жандармы...

Где-то поблизости

Жандарм просто серьёзный. Сегодня у дома барона Магеля наблюдалось скопление людей.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Речи? Призывы? Беспорядки?

Жандарм просто серьёзный. Не наблюдалось. Встречали пациента, находящегося на излечении известного драматурга Чехова.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Не запрещёно, если не нарушается общественный порядок.

Жандарм просто серьёзный. Драматург вместе с доктором Альтшуллером вышли, уселись в бричку и уехали в порт, где драматург на нанятом катере отправился морем в свое гурзуфское поместье, а доктор вернулся в город по докторским делам.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Дело обыкновенное, ничего удивительного.

Жандарм просто серьёзный. Удивительное есть. Согласно донесению агента Заседателя, всех удивил и даже потряс необыкновенно здоровый вид драматурга Чехова. Высказывалось даже предположение, что это не сам Чехов, а его младший брат. Агент Чубарый отмечает, что барон Магель, который тоже принимал участие в лечении Чехова, явно не прост, и нужно бы за ним усилить наблюдение.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Чего же в нём непростого, в этом бароне?

Жандарм просто серьёзный. Только приехал, и купил Дом Роз. Зачем — непонятно.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Ну, батенька, что ж непонятного? Есть деньги, вот и купил. Дом хороший, и сад... Я бы и сам купил, заведись лишние сто тысяч.

Жандарм просто серьёзный. И лечили у него драматурга каким-то особо хитрым способом, так, что тот помолодел на двадцать лет.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Что помолодел, это к нашему делу отношения не имеет. Да и чего удивительного — отдохнул человек, подлечился. Да и Чехов этот... Он же из театральной среды, жена у него артистка. А они, артисты, мастера гримироваться. Ей сорок лет, старухе, а она Джульетту представляет. И ничего, верят. Вот и этот: нанес грим, чтобы казаться помоложе, да и всё. Его ж не в упор рассматривали.

Жандарм просто серьёзный. Весьма вероятно.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Если есть простое объяснение — не ищи сложных. Это ещё древний жандарм сказал, Оккам. И другое, более важное. Насчет Магеля. Я получил указания оттуда (указывает перстом в потолок) — к барону Магелю относится со всем почтением, а, буде обратится он по какому делу — помогать безоговорочно. Так что учти!

Жандарм просто серьёзный. Слушаюсь, господин полковник! (в сторону) А всё-таки прикажу агенту Гнедому понаблюдать за этим бароном. Чую, не прост он, совсем не прост!

Так или примерно так разыгрывалось сегодня представление, не знаю, но только указание жандармскому управлению я дал — за Магелем не следить. Подделал, конечно. В одна тысяча девятьсот четвертом году можно что хочешь подделать. Проверять просто не посмеют, да и мысли такой не придет — проверять, беспокоить начальство. Велено — исполняй! Но есть и упрямые исполнители, тоже нужно учитывать.

Я спустился вниз, наказал Мустафе убрать телескоп. Предмет хрупкий, требует внимания, но Мустафа к нему, к телескопу, относится с почтением, граничащим с благоговением — после того, как я показал ему Плеяды.

Может, сделать купол для телескопа?

Непременно.

Только купола мне и не хватает.

Хотя идея мне нравится — построить обсерваторию. Не здесь, а в Кучук-Кое. Здесь со временем будет ночная иллюминация, а в Кучук-Кое можно поставить профессиональный телескоп, двадцатидюймовый. Или уж купить землицы под Симеизом, вернее, над Симеизом? На горе Кошка? Напишу-ка письмо Мальцову. Но чуть позже.

Я взял Бульку на поводок, и мы пошли гулять. Ему гулять полезно, Бульке. И мне заодно. Если гулять просто так, то и стыдно, и странно — ходит одинокий человек по Пушкинскому бульвару, а зачем? С собакой же иное дело. Да вот хоть учительница мадемуазель Южковская — гуляла по набережной с собачкой, гуляла, высматривая и примечая, а потом бах — и экспроприация на сорок тысяч рублей и троих застреленных насмерть, двоих охранников и одного по ошибке. Касса Ильича нуждалась в средствах. Случилось это шестого сентября девятьсот пятого года. Буду здесь — упрежу. Нечего позорить славный город Ялту. Хотя будет ли это, нет, не знаю. Конан Дойл придерживается теории баньяна. Мол, мир — это многоствольное дерево-лес, сотни стволов, сотни тысяч веток, несчетное количество листков, и наша вселенная — всего лишь один листок на мировом древе. Чуть-чуть отличный от соседнего листка. Ветер дунет, листок сорвется и улетит, а баньяну и дела никакого. Новый вырастет. А душа человеческая после смерти вольна порхать с листка на листок в поисках отдохновения и покоя. Или, наоборот, приключений. В зависимости от прожитой жизни.

Ну да, вольна. Не знает он Шефа.

Авторское отступление

Привожу две фотографии Антона Павловича Чехова. Первая - 1904 год, до лечения.

Ему здесь сорок четыре года!

И да, с пуговицами непорядок.

А вот вторая фотография:

Результат лечения (на самом деле - приблизительно на десять лет моложе)