Барон: Книга 5. Отлученный

Глава 1

**Глава 1. Возвращение**

*Третий год от Хартии. Начало марта.*

**I**

Обозная колонна растянулась по правому берегу Блау почти на три мили. Мартовская оттепель превратила вымощенную булыжником купеческую дорогу в сплошное месиво из талого снега, ноздреватого льда и серой глины. За четыре недели пути от границ Кронмарка колёса тяжёлых повозок разбили тракт до самого основания, и теперь пехота шла по обочинам, цепляясь подкованными сапогами за притоптанный наст. От Блау тянуло сырым холодом — река уже вскрылась, и вдоль берегов с глухим шорохом несло мутные ледяные глыбы.

*Шестьсот две подводы. Сорок две завязли у Красного Брода. Каждая павшая лошадь — это три незасеянные гуфы на яровом клину через месяц.*

Сзади гулко и неритмично хлопали на ветру полотнища. Чёрно-белое графское знамя с серебряным волком вымокло от мокрого снега и отяжелело, облепив ясеневое древко. Всадники гвардейской роты Эрнста фон Вальдау ехали молча, натянув ремни кожаных шлемов до самого подбородка. На кирасах из новой стали, взятых перед походом со складов в Людолдене, застыли бурые подтёки высохшей грязи и размытая дождём копоть костров.

Из глубины пехотного строя донеслась ругань. Кто-то зацепил телегой кустарник, из повозки с трофейным имуществом со звоном вывалился медный котёл.

— Держи её, дубина! — гаркнул десятник. — Опять у тебя посуда по дороге гуляет! Возьму с твоей доли за каждый помятый бок!

— Да она и так гнутая была, дядька Стефан! Из Кронмарка такую везём! — отозвался молодой голос из подпиравших колесо солдат.

— Раз везёшь — держи зубами! В Дерстене за неё кузнец два серебряных даст, а ты её в грязь катишь!

Марк притормозил жеребца у края насыпи, пропуская третью роту тильбургской пехотной сотни. Люди шли тяжело, но ровно. На плечах — длинные ясеневые древки пик со снятыми наконечниками; сами наконечники, смазанные свиным салом, лежали в запечатанных сукном ящиках обоза. У многих за спинами висели узлы, замотанные в рогожу: кто-то нёс домой пару железных лемехов, кто-то рулон сукна или связку сушёной рыбы.

*Победа оставляет за собой запах мокрой шерсти, прелой соломы и нечистот. Историки про это обычно не пишут.*

Из шеренги выделялся коренастый солдат с густой рыжеватой бородой. Правая рука его была привязана льняным бинтом к груди, но левой он уверенно опирался на суковатую дубовую палку. На щеке чернел свежий, затянувшийся корочкой шрам.

— Здравия господину графу, — выговорил солдат, приостанавливаясь и неловко касаясь пальцами края кожаного капора.

Марк узнал его. Петер из подгородного посёлка под Дерстенбургом. Из ветеранов; недавно получил надел в две гуфы у Блау, а летом пошёл с партией ветеранов в Кронмарк.

— Как рука, Петер? — спросил Марк. Голос его прозвучал сухо, без лишнего тепла, но достаточно громко, чтобы услышали соседние ряды.

— Лекари в лагере два пальца отняли, милорд. Сказали, отморозило. Но указательный цел, арбалетный спуск потяну. А дочке вот... привёз.

Солдат сунул левую руку за пазуху и достал неловко вырезанную из светлого дерева фигурку лошади с пышным хвостом.

— В Кронмарке один мастер на стоянки приходил, на муку менял. Моя-то меньшая всё просила.

*Петер потерял два пальца на правой руке, но держит деревянную игрушку так, будто это главный трофей графства.*

— Иди к повозкам лекарок, Петер, — сказал Марк. — Пусть люди Лины посмотрят повязку перед городом. Загноится — на весенний сев не выйдешь.

— Спаси боже, милорд. Повязка сухая, она утром менянная.

Солдат перехватил палку и пошёл догонять свой десяток, слегка пришаркивая на правую ногу.

**II**

Ниже по склону холма открывалась долина Блау. За излучиной реки, у подножия покрытых дубняком отрогов, уже виднелись острые крыши Штадт-Дерстена и тёмная масса замковых башен Дерстенбурга. Над городом стоял сизый дым от сотен кузнечных и печных труб. Страна не просто ждала — она работала, просыпаясь после зимних холодов.

У въезда на временную стоянку обоза Марка встретили маршал Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн. Оба сидели в сёдлах, но вид имели совершенно разный. Гаррет, в потемневшем от пота суконном кафтане под простой кирасой, держал под мышкой толстую деревянную дощечку, исписанную углем. Альбрехт, напротив, выглядел так, будто только что выехал из ворот собственного замка: воронёный панцирь натёрт до блеска, на левом плече чистый шарф с гербом Хольцернов, а породистый серый жеребец под ним нетерпеливо перебирал ногами, не выказывая ни малейших признаков усталости после тяжёлого дневного перехода.

— Опять застряли у нижнего брода, милорд, — вместо приветствия пробурчал Гаррет, сплёвывая на талый снег. — Куновские мастера со своими вагенбургами все гати продавили. У него каждая телега гружена так, будто он там всю землю Кронмарка в мешках везёт.

— Каждая телега Куно везёт станковый арбалет и тысячу калёных болтов, маршал, — сухо отозвался Хольцерн, поворачивая коня к Марку. — Если бы не эти телеги, твоя пехота сейчас бы не домой шла, а кормила воронов.

— Моя пехота у Грейфенберга стояла три месяца в грязи и снегу по колено, пока твои рыцари овёс по деревням искали! — Гаррет ткнул пальцем в сторону обозных загонов. — Смотреть тошно: привели сорок трофейных жеребцов, а кормить их чем? До травы ещё месяц, они за день съедают столько, сколько десяток рабочих волов за неделю не просит!

— Это боевые кони, Гаррет. Хорошая конница не пасётся на жнивье, как твои деревенские коровы.

— А цена этой вашей коннице — три марки за подкову! — Гаррет повернулся к Марку. — Милорд, надо распорядиться. Освальд уже прислал трёх писцов с рыночными весами. Долю рыцарей надо отбивать сразу, пока они трофейных коней по корчмам не растолкали за бесценок.

*Хольцерн считает подковы, Гаррет — мешки с овсом. Оба правы. Но платить и за овёс, и за подковы придётся Освальду.*

— Коней — на графские конюшни в Тильбург, — произнёс Марк, останавливая спорящих одним движением руки. — Альбрехт, отберёшь пять лучших для своих. Остальных — под залог казне. Металл и повреждённые кирасы — в Людолден, Куно на переплавку.

— А оружейное серебро? — прищурился Гаррет. — В Кронмарке из замковой часовни сняли три оклада и подсвечники. Солдаты шепчутся, что это добыча полка.

— Часовню описать. Серебро — Освальду в чеканку. Солдатам выдать замену серебряной монетой по весу без вычета пошлины.

Гаррет ухмыльнулся, огладив жёсткую бороду:

— Вот это по-человечески. За монету они оклады сами в замок принесут, искать по мешкам не придётся.

— Альбрехт, — Марк перевёл взгляд на Хольцерна. — Сколько безвозвратных потерь в коннице?

— Восемнадцать всадников, милорд. Двадцать четыре лошади пали. Но все доспехи и оружие мы забрали. Ничего на поле не осталось.

— Люди получили замену из запаса?

— Получат, когда Освальд подпишет роспись на выдачу из арсенала.

Марк спешился и передал поводья подбежавшему стремянному.

**III**

Разбор добычи происходил на широком лугу перед городскими воротами. Здесь, под охраной часовых в чёрно-белых накидках, выстроились длинные ряды столов. За ними сидели замковые писцы в серых суконных кафтанах. Переносицы у многих были измазаны чернилами, а пальцы побелели и окоченели от сырого весеннего ветра.

Порядок был заведён жёсткий. Каждая рота подходила поочерёдно. Капитаны сдавали общее захваченное имущество: связки мечей, кирасы, снятые с убитых вражеских рыцарей, куски парчи, бочки со сливочным маслом и солониной. Писцы взвешивали, записывали в книги из телячьей кожи, ставили восковые печати и выдавали капитанам деревянные бирки с резными метками. По этим биркам в Дерстенбурге Освальд выплачивал долю золотом или серебром.

Справа от столов стоял шум. Несколько солдат из пятой роты спорили с приёмщиком из тильбургских купцов.

— Да какая же это бронза?! — кричал усатый копейщик, тыча в лицо приёмщику массивный кубок с вырезанными на боках листьями плюща. — Это чистое серебро! Оно даже с чернью! Я его лично из сгоревшего дома вытащил!

— Не ори, земляк, — спокойно отвечал приёмщик, скребя край кубка. — Серебро тут только сверху наведено, а внутри медь. Посмотри на скол у ножки. Дам три серебряных, и то из уважения к твоим ранам.

— Три серебряных?! За такую вещь?!

— Не хочешь — не сдавай, — вмешался проходивший мимо сержант с железной дубинкой за поясом. — Неси домой, делай из него кружку для пива. Но если в городе узнаю, что ты его на рынке мимо графской весовой продал — сидеть тебе в подвале три недели. Понял?

Копейщик сплюнул, забрал три серебряных монеты и поплёлся к лагерным палаткам.

Марк прошёл вдоль рядов. Война отдавала имущество медленно и неохотно, но система перемалывала его без остатка. Каждая сданная кираса означала, что казне не придётся покупать железо на стороне. Каждый трофейный котёл или лемех уменьшал расходы на снабжение новых наделов.

**IV**

За крайними палатками располагался полевой лазарет. Запах здесь менялся резко: вместо навоза, сырой кожи и дыма пахло варёным ивовым корьём, сушёным чабрецом, кислым уксусом и тяжёлым, сладковатым духом гноящейся крови.

Лина стояла у длинного деревянного щита, уложенного на две бочки. На ней был простой холщовый фартук, сплошь покрытый бурыми пятнами. Длинные тёмные волосы были убраны под косынку, а рукава закатаны выше локтей. В руках она держала изогнутые железные щипчики, которыми вытягивала обрывки сукна из глубокой раны на бедре лежавшего перед ней солдата.

Солдат — совсем молодой парень, лет восемнадцати, с мелкими веснушками на побледневшем носу — сжимал зубами деревянную плашку, выточенную из бука. По его вискам к ушам текли крупные капли пота.

— Держи его, Йорг, — тихо сказала Лина подмастерью Куно, крупному парню с плотницким топором за поясом. — Если дёрнется — кость задену.

Йорг навалился широкой грудью на плечи раненого. Лина быстрым, привычным движением вытянула окровавленный лоскут, бросила его в деревянное ведро с золой и тут же приложила к ране густую зелёную мазь из глины и толчёного окопника.

Парень судорожно вздохнул, выронил изо рта искусанную плашку и закрыл глаза.

— Живой, — проговорила Лина, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Только теперь она заметила Марка, стоявшего у входа в палатку.

— Граф, — она слегка наклонила голову, не снимая испачканных мазью рукавиц. — Сколько ещё прибудет из Кронмарка?

— Это последние, — ответил Марк. — Обоз закрыт. Сколько у тебя тяжёлых?

— Девяносто четыре. Сорок с лишним останутся калеками — ноги, руки. Их надо переправлять в Тильбург, там тепло и есть сухие подвалы для трав. В Дерстенбурге на всех места не хватит.

— Куно подготовил повозки?

— Подготовил, — Лина вздохнула, поправляя косынку. — Настелил соломы, закрыл войлоком. Но трёх человек мы до вечера потеряем. Гниль в жилах началась.

*Девяносто четыре тяжёлых. Сорок не встанут никогда. Но они вернулись.*

Марк прошёл дальше в глубину лазаретного навеса. В самом углу, на связке сухой сурепки, лежал один из стрелков первой роты. Его левая рука была туго забинтована от кисти до самого плеча. Он не стонал и не двигался, только смотрел в серый суконный потолок палатки стеклянным, немигающим взглядом. В правой, здоровой руке он крепко сжимал сухую корку ржаного хлеба — так, будто боялся, что её отнимут.

Рядом на корточках сидела пожилая женщина в крестьянском плаще с грубой заплаткой на локте. Она не плакала. Она просто через равные промежутки обмакивала край холщовой тряпицы в деревянную кружку с водой и вытирала горячий лоб солдата.

Они не говорили ни слова. Женщина не спрашивала, где он был, а он не рассказывал о Кронмарке. Они просто сидели рядом среди шума лагеря, запаха трав и стонов раненых.

Марк остановился. На мгновение расчёты — количество повозок, цена овса, вес трофейного серебра, расходы на лекарей — вылетели из головы, оставив лишь сухую, звенящую пустоту.

*Они просто сидят и молчат.*

Он повернулся и молча вышел из палатки.

**V**

Путь наверх, к замку Дерстенбург, вёл по крутой каменной дороге, вымощенной ещё при его деде. По обеим сторонам подъёма выстроились деревянные мастерские: здесь ковали лошадиные подковы, чинили разбитые оси повозок и обтёсывали дубовые брусья для городских укреплений. Звук ударов молота о наковальню — частый, звонкий, сухой — стоял над ущельем, заглушая шум реки.

В воротах замка стояли караульные гвардейской роты в чистых плащах с серебряными волками. При виде Марка они чётко вскинули алебарды, и он прошёл мимо, не замедляя шага.

Внутренний двор Дерстенбурга был завален тюками, бочками и коробами. Здесь разгружали личный архив графа и походную канцелярию, привезённую из Кронмарка.

Освальд Клемм находился в своём малом кабинете на втором этаже восточного крыла. В комнате пахло старой телячьей кожей, пчелиным воском, сухими чернилами и слегка пригоревшим ореховым маслом из лампады.

Канцлер сидел за широким дубовым столом, заваленным свитками и раскладными деревянными дощечками. Его роговые очки с толстыми стёклами съехали на самый кончик носа. В руках он держал свинцовый грифель, которым быстро делал пометки на полях длинного реестра.

— Милорд, — Освальд поднял голову, не снимая очков. Переносица его была глубоко продавлена костяной дужкой. — Я получил первые три книги из Кронмарка. Ваша походная канцелярия пишет ужасно. В третьей роте писец перепутал четверти зерна с гуфами земли. Мне пришлось пересчитывать всю тильбургскую ведомость.

*Освальд постарел за эту зиму. В углах глаз залегли глубокие тени, от очков на переносице красные вмятины.*

— Сколько у нас в остатке, Освальд? — Марк подошёл к столу и опёрся руками о край дубовой доски. Нога после четырёх недель в седле отзывалась глухо, но терпимо: лекарь в январе сложил кость лучше, чем она была сложена прежде.

Канцлер отложил грифель, снял очки и медленно протёр стёкла суконной тряпицей.

— Если считать только чистую монету — три тысячи четыреста марок серебром. Но это без учёта выплат ветеранам. Если выплатить всё, что обещано за Кронмарк по Хартии — останется меньше восьмисот.

— А трофеи?

— Трофеи ещё не проданы. Хольцерн хочет оставить себе всех сорок трофейных коней. Если я вычту их стоимость из его доли за поход — он будет жаловаться на меня вам.

— Пусть жалуется, — ответил Марк. — Вычти. Конница не должна стоить казне дороже, чем она приносит в бою.

— Я так и сделал, — Освальд слабо улыбнулся кончиками губ. — Но дело не в Хольцерне. Главная беда — ветераны. Восемь тысяч человек возвращаются на свои наделы. Скоро яровой сев. Им нужны семена, лемеха для плугов и хотя бы по одной рабочей лошади на два двора. Если мы не дадим им это до конца месяца — осенью нам нечем будет кормить гарнизоны в Лоренбурге.

*Завоевать землю — дело трёх боёв. Заставить её платить за собственные дороги — дело пяти лет.*

Марк посмотрел на карту, расстеленную на краю стола. Чёрные линии границ Дерстена, Лоренса и завоёванного Кронмарка сливались в единую широкую полосу, протянувшуюся по югу Империи с запада на восток. Западнее, за рекой, лежало герцогство Эрлах — земля его сюзерена Отто. На севере — владения Генриха фон Швабена, с морскими городами и войском вдвое больше его собственного.

— Сколько нужно на семена? — спросил он.

— Тысяча двести серебряных марок, — безошибочно отозвался Освальд. — Я могу взять их из людолденских рудников, но епископ снова требует свою долю от серебряных жил. Он не смирился с тем, что вы отобрали у него то, что кормило его так долго. И хорошо кормило.

— Напиши Гуго так, — Марк не повернулся от карты. — Рудники Людолдена вновь принадлежат графу и входят в состав графства Дерстен. Право епископства управлять ими сохранялось лишь при условии исполнения взятых на себя союзнических обязательств. Обязательства не исполнены. Оснований для дальнейшего управления рудниками у епископства нет. Больше здесь нечего обсуждать.

— Он очень разозлится. Будет жаловаться во все концы, до самого Альтмюнстера, и начнёт мстить.

— Пусть жалуется. У него нет полков, чтобы прийти за серебром самому.

Освальд снова надел очки, взял грифель и сделал пометку внизу страницы.

— У вас усталый вид, милорд. Вы не спали от самого Красного Брода?

— В дороге плохо спится, Освальд. Особенно когда ноги затекают в седле.

**VI**

Марк подошёл к узкому стрельчатому окну, выходившему на внешнюю стену замка.

Внизу, в долине, жизнь шла по давно заданному руслу. По купеческому тракту медленно тянулись крытые рогожей повозки, вёзшие зерно на тильбургские мельницы. На полях у реки виднелись тёмные фигуры крестьян, расчищавших канавы и готовивших землю к весенней вспашке. Из кузниц под городом вырывались яркие снопы искр — там ковали шины для колёс и резали полосовое железо.

Страна, сложенная из трёх земель, войны, переписи и единой монеты, работала без сбоев. Каждая её часть находилась на своём месте: Освальд считал монету, Гаррет учил новобранцев, Лина лечила раненых, а крестьяне готовили плуги.

*Дома. Мы действительно пришли домой.*

Из замкового двора донёсся громкий, раскатистый голос Гаррета, отдававшего приказ о раздаче горячего взвара караульным ротам. Ему что-то сухо ответил Хольцерн, и через мгновение оба снова заспорили о цене овса для графских конюшен.

Марк отошёл от окна, сел за стол напротив Освальда и взял верхний свиток из стопы кронмаркских ведомостей.

Война закончилась. Начиналась работа.

Глава 2

**Глава 2. Сев**

*Третий год от Хартии. Март.*

**I**

Утренний заморозок прижал мокрую глину тильбургского плаца хрупкой ледяной коркой, но к полудню весеннее солнце растопило наст, и под ногами снова зачавкала серыми пузырями жирная грязь. От реки Блау тянуло сыростью и запахом прелой соломы. На обширном выгоне за городскими палисадами выстроились длинные, покорно замершие шеренги пехоты. Восемь тысяч человек — ветераны Лоренса, Дерстена и свежезавоёванного Кронмарка — стояли без доспехов, в простых суконных кафтанах и подшитых войлоком кожаных куртках. За их спинами на деревянных козлах покоились сложенные в пирамиды пики и снятые с древков топоры.

Марк стоял на низком бревенчатом помосте, опираясь правой ногой на дубовый брус.

*Восемь тысяч ртов в строю — это сорок четвертей ржи в день из замковых амбаров. Простояли бы они в лагере до мая — казна Освальда высохла бы до последнего серебряного.*

Перед помостом на трёх дубовых столах лежали толстые книги из телячьей кожи и длинные деревянные бирки с резными знаками. За столами сидели замковые писцы, ежеминутно обмакивавшие гусиные перья в глиняные чернильницы. Рядом с ними возвышались мешки с яровой пшеницей и ячменём, доставленные с тильбургских складов под охраной гвардейцев.

Справа от помоста молча стоял маршал Гаррет. Его широкое, обветренное лицо с глубокой складкой между бровями казалось вытесанным из серого песчаника. В руках Гаррет сжимал раскладную дощечку из морёного дуба, исписанную рядами цифр и названиями замков. Он не смотрел на солдат. Его взгляд был прикован к Марку — тяжёлый, прямой, лишённый привычного грубоватого лукавства.

— Девятнадцатая рота дерстенбургского ополчения! — выкрикнул старший писец, поднося к глазам список. — Сотник Матис!

Из первой шеренги вышел коренастый мужчина лет сорока с широкими, привычными к работе плечами и глубоким шрамом через левую бровь. На нём был засаленный кожаный капор, а на поясе вместо меча висел широкий плотницкий топор в липовых ножнах.

— Здесь, господин писец, — отозвался сотник, выходя к столу.

— По переписи — сорок два двора в ведении, — проговорил писец, сверяя записи. — Надел под Лоренбургом подтверждён графской грамотой. На роту выписывается: сорок две четверти ярового ячменя с тильбургских складов, восемь железных лемехов, шесть кованых осей и разрешительная бирочная грамота на роспуск.

Писец протянул сотнику расщеплённую ореховую палочку с нарезками и свиток с восковой печатью Дерстенов. Матис принял бумагу осторожно, двумя пальцами, словно боялся измазать сухой пергамент: под ногтями у него навечно въелась угольная и земляная пыль.

— Лошадей забирать у нижнего загона? — спросил сотник.

— Две рабочие кобылы на десяток дворов, — отрезал писец. — Под расписку сотника. За каждую павшую без болезни — спрос по осенней подати. Иди.

Матис поклонился Марку — не низко, по-солдатски, слегка наклонив подбородок к груди — и повернулся к роте:

— Строиться подесятно! В Тильбург за зерном — первые два десятка! Остальным разбирать мешки и инструмент!

За сотником к столу писцов пробился усатый ветеран в прожжённой кожаной куртке, волоча за рукав своего соседа.

— Сорок два двора пиши, господин писец! — хрипел ветеран, стуча кулаком по доске. — Не сорок один! У свата прошлым летом двойня родилась, отделились они в новую избу за ручьём!

— В переписи за твоим сватом один дым числится, — ответил писец, не поднимая головы от книги и обмакивая перо. — Изба за ручьём без надела не пишется.

— Как не пишется?! — взвился ветеран, багровея до ушей. — Изба с кровлей, печь сложена, лавки тёсаные!

— Сложена печь, сложена, — басом подтвердил сосед, которого он приволок. — Сам ракитник под стропила таскал.

— Какая печь, вы сдурели?! — выкрикнул третий с краю очереди. — Двойне той от силы три месяца! Они в корыте сидят да титьку просят, какое у них хозяйство?

— Ты у меня сейчас сам в корыто сядешь, балабол! — огрызнулся сосед. — Дети — будущие работники на графском клине!

— Амбар графский не бездонный, чтобы трёхмесячным титькоедам по четверти ячменя отсыпать! — отрезал писец.

Ветеран упёрся обоими кулаками в стол и навис над ним.

Писец выждал два вдоха, поскрёб пером по краю листа и вывел мелким уставным почерком отдельную строку на самом поле:

— Пишу: четверть ячменя сверх меры. На двойню. Отдельной строкой.

Ветеран расплылся в широкой ухмылке, подхватил свой мешок и пошагал к воротам амбара, победоносно оглядывая очередь.

Марк наблюдал за этой перебранкой с помоста и не произнёс ни слова.

Шеренги пришли в движение. Мужчины, ещё минуту назад составлявшие монолитный пехотный строй, рассыпались на мелкие группы. Раздался гул голосов, треск разрываемых рогож, звон соприкасающихся лемехов и стук деревянных укупорок.

*Они сбрасывают строй как старую кожу. Ещё час назад это была девятнадцатая рота, а теперь — сорок два двора, которым нужно успеть вспахать клин до больших дождей.*

**II**

— Вы делаете глупость, милорд, — громко проговорил Гаррет, подступая к краю помоста. Его голос звучал глухо, заглушаемый шумом разбираемого лагеря. — Настоящую, чистую глупость. Я молчал в замке, но здесь скажу.

Марк не повернул головы. Он следил за тем, как двое солдат укладывают на повозку кованый лемех.

— Говори, маршал.

— В Кронмарке четырнадцать замков держится на графских гарнизонах по тридцать человек! — Гаррет ткнул дощечкой в сторону восточной дороги. — Тридцать человек на каменную башню! Если бароны-соседи узнают, что вы распустили восемь тысяч ветеранов по домам, они выбьют наши гарнизоны с перевалов за три дня! Мы потеряем всё, что взяли осенью!

— Бароны-соседи считают зерно в своих амбарах точно так же, как Освальд в моих, Гаррет, — ответил Марк, тяжело вздохнув. — У них на полях работают те же крестьяне. Если они поднимут рыцарей сейчас, осенью их замки будут жрать собственную конскую упряжь.

— Рыцарям плевать на яровой сев! — рявкнул Гаррет, и несколько писцов за столами на мгновение затаили дыхание. — Рыцарь живёт разбоем! Отто или Генрих пришлют им три сотни наёмников, и они пойдут по новым наделам Лоренса, как огонь по сухой траве! Кого я пошлю им навстречу? Новобранцев с плаца, которые пику держат как кухонный ухват?

Марк повернулся к маршалу.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы собрать этот полк обратно, если на границе появится чужое знамя?

— Три недели! — Гаррет выставил три мозолистых пальца. — Три недели, милорд! Пожилой ветеран с наделом под Лоренбургом не побежит на сборный пункт по первому зову рожка. Он сначала спрячет зерно, увезёт жену в лес, починит забор, и только потом пойдёт искать свою кирасу! Восемь тысяч человек, рассыпанных по трём графствам, — это не армия. Это просто мужики с топорами!

*Гаррет видит бреши в замковых стенах. Я вижу пустые закрома в сентябре. Оба правы, но умирать от голода в запертом замке — худшая смерть для солдата.*

— Если я оставлю эти восемь тысяч в строю до мая, — произнёс Марк сухо и отчётливо, — Освальд не выплатит им ни одного серебряного уже через сорок дней. Чем ты будешь кормить солдат в мае, маршал? Каменными ядрами из мастерских Куно? Или прикажешь им грабить моих же крестьян в Дерстене?

Гаррет сжал губы так, что они превратились в белую узкую полосу. Он опустил дощечку и тяжело выдохнул через нос, обдав сырой воздух густым паром.

— Они должны сеять, Гаррет, — продолжал Марк. — Земля, полученная по праву меча, не стоит ничего, пока на ней не вырос хлеб. Человек, который сам поднимет лемехом дёрн на своём наделе, будет защищать этот надел зубами. Он пойдёт в роту не ради моей грамоты, а ради своего амбара.

— Если этот амбар не сожгут до июня, — пробурчал Гаррет, но в его голосе уже не было прежней вспышки. Осталась угрюмая, привычная покорность подчинённого, принявшего неизбежный приказ.

Марк сошёл с помоста и медленно пошёл вдоль очереди.

У амбарных ворот стояли плечом к плечу двое мужчин средних лет. На одном был суконный кафтан со споротым шитьём, на котором ещё угадывался чёрный лоренсский медведь, на другом — прожжённая кожаная куртка дерстенского копейщика. Два года назад под Лоренбургом эти двое сходились в рогатины на одном речном перекате.

— Ты мне за того сивого мерина ещё две серебряных висишь, — ворчал лоренсец, перехватывая верёвку мешка. — Твой сотник ему бедро пикой пробил.

— Твой мерин сам на мою пику припёрся, когда вы из лозняка выскочили, — огрызнулся дерстенец, вытирая усы рукавом. — Скажи спасибо, что я тебе тогда обухом по затылку не съездил.

— Ты съездил, да мимо пронёс, — хмыкнул лоренсец. — У тебя кафтанишко до сих пор в той грязи.

— Ладно, быльём поросло. — Дерстенец сплюнул под ноги на сухой суглинок. — Наделы наши под Лоренбургом межа в межу встали. Плуг у тебя остался?

— Два лемеха целых, — ответил лоренсец. — В апреле твою ниву первой пройдём, пока земля не встала. А потом твою воловью упряжь к моему клину запряжём.

— Идёт, — буркнул дерстенец.

Оба отвернулись к амбарным воротам, подправляя узлы на ячменных мешках.

Марк прошёл мимо них, не сбавляя шага.

**III**

С противоположной стороны помоста поднялся Куно. Мастер-инженер был без плаща, в кожаном фартуке с глухими железными заклёпками. Пальцы его были черны от угольной пыли и кузнечной копоти, а из бокового кармана, как всегда, выглядывал складной деревянный локоть.

— Четыреста лемехов откованы, милорд, — проскрипел Куно, останавливаясь рядом с Марком. — Железо взяли с рудника, с разбитых кронмаркских панцирей и с сожжённых обозных повозок. Качество среднее, но на две вспашки хватит. В Людолдене запустили ещё две молотовые, к концу недели дадим ещё триста.

— Семенное зерно держится? — спросил Марк.

— Погреба в Молотном Долу сухие. Зерно не заплесневело. Но везти его в Лоренбург тяжело: по графству Дерстен дороги отличные, а в Лоренсе пока одна, и там нижний участок у Черницы просел, гати смыло мартовским паводком. Нужны люди на расчистку.

— Возьми два десятка из четвёртой роты, — ответил Марк. — Пусть отработают перед уходом на наделы.

— Уже взял, — Куно достал из кармана кусочек угля и сделал пометку на собственной дощечке. — Гаррет прав в одном, милорд. Лошадей мало. Если ветераны заберут рабочих кобыл из полка, у меня на вагенбурги останется всего две сотни тягловых голов. Случись поход — арбалетные платформы придётся тащить на себе.

К помосту подлетел на сером жеребце барон Альбрехт фон Хольцерн. Он осадил коня, натянув поводья с сухим ременным треском, и глянул на амбарные ведомости.

— Сколько рабочих кобыл уходит с этими мужиками, Гаррет? — отрывисто спросил Хольцерн, указывая плетью на вереницу подвод. — Мои сотни на дозорах сидят на полуголодном пайке, а вы отдаёте кобыл под крестьянский навоз!

— Крестьянская кобыла за один день пахоты даст графству больше ржи, чем вся твоя конница за зимнюю кампанию наездит, Альбрехт, — ответил Гаррет, сплёвывая соломинку.

— Мои конники держат границу, маршал! — вспыхнул Хольцерн. — Без моей конницы эти твои мужики с наделами сгорят при первом же набеге!

— Твой боевой жеребец жрёт вчетверо больше рабочей кобылы, а лемех за собой тянуть не умеет, — отрезал Гаррет. — Ты его овсом из казны кормишь, а кобыла на одном подножном пырее весну вытянет.

— Ты ставишь моих жеребцов в один счёт с мужицкими водовозами?! — выкрикнул барон, сжимая рукоять плети.

— Породистый жеребец в котле жёстче рабочей кобылы, — сухо заметил Куно, не поднимая глаз от дощечки. — И копыта у него на мокром суглинке скользят вдвое чаще.

Оба замолчали разом.

— Двести голов остаются при повозках Куно, — произнёс Марк. — Коннице — из трофейных. Остальные на сев.

Хольцерн дёрнул поводья, развернул жеребца и поскакал к лагерю, а Гаррет проворчал что-то сквозь зубы и отвернулся к амбарам.

— Похода не будет до сухой травы, Куно, — произнёс Марк. — Никто не ведёт конницу по мартовской грязи, когда фуража нет даже в замковых складах.

*Кираса, снятая с убитого, возвращается в мир лемехом. За четыре месяца железо успевает переменить ремесло.*

**IV**

На краю выгона, у крытых рогожей повозок с семенами, стояла группа разоружённых ветеранов. Среди них Марк заметил высокого, слегка сутулого копейщика с потемневшим от времени кожаным поясом. На поясе висела не солдатская фляга, а простое деревянное веретено, замотанное в чистую суконную тряпицу.

К копейщику подбежал мальчик лет десяти в слишком большом для него сером крестьянском кафтане, подпоясанном лыковым мочалом. Мальчик хватался за рукав отца, что-то быстро и сбивчиво рассказывая, тыча пальцем в сторону видневшейся на горизонте деревни. Солдат слушал, не перебивая, сгрёб сухой ладонью затылок мальчишки и достал из кармана кусок сушёной груши, привезённый из Кронмарка.

Марк смотрел на них несколько секунд. Счёт — четверти зерна, число кобыл, долги казны, выплата щитовых денег — на мгновение замер в голове, уступив место простой физической реальности мартовского дня.

*Мальчишка держится за отцовский кафтан. Ему всё равно, сколько замков удержал графский гарнизон у Хундского перевала. Ему нужно, чтобы отец успел вспахать поле до больших дождей.*

Отец с сыном поравнялись с помостом.

Копейщик спохватился, сдёрнул с головы помятый суконный колпак и замер, не зная, куда девать заскорузлые руки. Он помял колпак в пальцах и выговорил глуховатым, неловким голосом:

— Земля-то в этом году рано оттаяла, милорд. Сырая ещё, но к севу мягкая будет.

— К жатве ячмень в амбары засыплешь, — ответил Марк.

Мальчишка снизу вверх уставился на графа, на белую нить шрама, рассекавшую его лицо от скулы к подбородку, испуганно моргнул и спрятался за широкую суконную спину отца.

Копейщик поклонился и пошёл дальше, уводя сына к повозкам.

— Милорд, — к помосту подошёл Освальд Клемм. Канцлер был в подбитом лисьим мехом плаще, спасавшем его от сырого ветра. Очки в роговой оправе запотели от дыхания, и он непрерывно протирал их краем суконного рукава. — Я закрыл ведомость по первой партии. Тысяча двести человек получили бирочные грамоты и семенные ссуды.

— Сколько серебра вышло в ссуды? — спросил Марк.

— Восемьсот марок в зерновом счёте, — ответил Освальд, надевая очки на глубоко промятую переносицу. — Казна теряет эти деньги сейчас, но по осени каждый ветеран обязан вернуть полторы четверти за каждую полученную четверть семян. Если не будет засухи — вернём тысячу двести марок к октябрю.

— А если будет засуха? — буркнул Гаррет, всё ещё стоявший у края помоста.

— Если будет засуха, маршал, нас спишут со счетов вместе с вашими гарнизонами и графской хартией, — тихо отозвался Освальд. — Голодный край не удержит и пятидесятитысячная армия.

**V**

К полудню строй на выгоне окончательно распался. Восемь тысяч человек, ещё утром представлявших собой единую военную силу Дерстена, разбились на сотни мелких ручейков. По всем дорогам, ведущим от Тильбурга — к Лоренбургу, Людолдену, Красному Броду и границам Кронмарка — потянулись люди.

Они шли пешком, вели за поводья тощих рабочих кобыл, везли на двухколёсных тележках мешки с ячменём, связки железных лемехов и кованые оси. Над дорогой стоял гул голосов, скрип несмазанных колёс и редкий сухой свист бичей.

*Семьсот миль дорог, и на каждой — люди, которые прямо сейчас перестают быть полком.*

Военный лагерь пустел на глазах. Натоптанная поляна, где ещё вчера стояли сотни шатров, превратилась в широкое, изрытое сапогами поле, усеянное остатками кострищ, прелой соломой и брошенными деревянными козлами.

В уходящей колонне Марк заметил Петера — того самого ветерана, что вернулся из Кронмарка без двух пальцев на правой руке, отмороженных зимой, и вёз дочке деревянную лошадку.

Петер шёл пешком, держа за повод старую рабочую кобылу с потёртым боком. На его подводе лежали увязанные сыромятными ремнями мешки с тремя четвертями ячменя и новенький, синеватый от закалки лемех людолденской ковки.

Завидев графа, Петер остановился, выпрямился и приложил искалеченную руку к суконному колпаку:

— Три четверти ячменя получено, милорд! Лемех выдан! Везём на Красный ручей, до больших дождей первый клин пройдём!

— Суглинок сухим держи, Петер, — ответил Марк.

— Держим, милорд! — Петер ухмыльнулся, перекладывая повод в левую руку, и добавил тише, не по-уставному: — А лошадка-то деревянная дочке моей в самый раз пришлась. Спать с ней ложится, под подушку прячет.

Марк наклонил голову.

Петер стегнул кобылу ременным концом и пошагал за подводой, скрываясь в весенней пыли Лоренбургской дороги.

Гаррет стоял рядом с Марком, опираясь о перила помоста. Его взгляд провожал уходившую на север колонну лоренбургских ополченцев.

— Если враги ударят в мае... — медленно проговорил маршал, не закончив фразы.

— Если враги ударят в мае, Гаррет, у нас будет пять тысяч новобранцев на плацу и восемь тысяч хозяев, которым есть что защищать, — ответил Марк. — Поехали в замок. Нужно проверить списки конского фуража.

Марк спустился с помоста и пошёл к своему жеребцу.

Вдали, за излучиной Блау, на открытом косогоре уже темнела первая свежая борозда. Двое крестьян в серых армяках медленно вели пару волов, налегая руками на грядиль тяжёлого деревянного плуга с новым людолденским лемехом. Чёрный, жирный пласт осенней земли переворачивался с сухим шуршанием, подставляя скудному мартовскому солнцу своё влажное, парующее нутро.

Война отступила. Страна начинала сев.

Глава 3

**Глава 3. Плац**

*Третий год от Хартии. Конец марта.*

**I**

Мартовский ветер над выгоном под стенами Штадт-Дерстена выдувал последнюю сырость из слежавшегося, покрытого серыми пятнами наста. Грязь на тренировочном поле была глубокой — по щиколотку, местами по середину икры. В этой глинистой каше, перемешанной сапогами, пахло конским потом, мокрой шерстью, прелой соломой и дымом сырых ольховых дров от десятков костров.

Гаррет стоял на краю поля, положив обе ладони на навершие своего тяжёлого пехотного меча. На нём был старый, выцветший суконный кафтан, поверх потёртая кираса, а на ногах тяжёлые сапоги с двойными подковками, густо залепленные подсохшей глиной. Под мышкой маршал держал дощечку из морёного дуба, на которой кусочком мела были выведены цифры и названия десятков.

Перед ним на пространстве в две мили кипела человеческая масса. Сегодня на поле собралось около трёх тысяч; остальные из пяти тысяч уже записанных новобранцев были распределены по соседним дворам, конюшням и временным лагерям, а кто-то ещё только шёл к Дерстенбургу по разбитым дорогам.

*Пять тысяч записано. Восемь тысяч ветеранов граф услал на пашню, лоренсскую пехоту держит при себе, а мне оставил эту отару. Если через два месяца эти мужики не научатся держать копьё и на нас нападут, нас всех закопают у первого же перевала.*

Люди стекались под Дерстенбург третью неделю. Просёлочные дороги из Лоренса, южных наделов Дерстена и пограничий Кронмарка были забиты теми, кто искал службы: молодые крестьяне в серых армяках, сыновья тильбургских ткачей и кузнецов, бывшие наёмники в дырявых кожаных куртках с ржавыми пряжками, обедневшие младшие сыновья мелких баронов, приехавшие на тощих кобылах с одним лишь дедовским мечом.

Все шли на имя Марка.

О праве меча говорили на постоялых дворах, у кузниц, на рынках и возле церковных оград. Человек, получавший землю за службу и верность, становился не просто наёмником. Он становился хозяином. А хозяин уже имел что защищать.

Гаррет смотрел на прибывающих не так, как смотрели бароны на ополчение, и не так, как Освальд смотрел на цифры в книгах. Он смотрел глазами человека, слишком много лет проведшего в пехотном строю, чтобы судить о солдате по гербу или красивому оружию.

Вот в тридцати шагах от него стоял парень в рваном крестьянском кафтане: плечи широкие, руки в запястьях толстые, как берёзовые чурбаны, но ноги он ставил носками внутрь. Такой на третьем шагу зацепит соседский щит и повалит весь десяток. Чуть левее вышагивал бывший наёмник — кафтан подвязан кожаным шнуром, усы закручены, меч висит на бедре с привычным лихим наклоном. Этот человек умел убивать, но Гаррету не понравилось, как он всё время посматривал назад, словно уже искал дорогу, по которой можно уйти.

**II**

А прямо перед помостом спорили трое. Один из них — молодой дворянин в старом, починенном медью панцире — гордо вскидывал подбородок, доказывая что-то сержанту.

Гаррет тяжело сошёл с косогора, чавкая сапогами по грязи, и остановился за спиной сержанта.

— В чём задержка, Бруно?

Сержант, старый бывалый солдат с перебитым носом, повернулся и сплюнул под ноги.

— Да вот, маршал. Господин из Лихтен-Эка не желает становиться в общую шеренгу с кузнецами. Говорит, его дед под Эрлахом с шестью рыцарями сдерживал конную сотню, и ему не гоже стоять плечом к плечу с теми, кто ещё вчера телегу с навозом толкал.

Молодой дворянин — лет двадцати, с тонкими губами и горящим взглядом — повернулся к Гаррету. На его кирасе виднелся выскобленный, но всё ещё заметный герб: двуглавый гриф на красном поле.

— Я Йост из дома Лихтен-Эк, маршал! — громко выговорил парень, прижимая ладонь к рукояти меча. — Я приехал служить графу Дерстену с собственным оружием и доспехом! Мой род пятьсот лет держит землю от герцога! Я достоин командовать десятком или хотя бы стоять в первом ряду конных!

Гаррет смерил его взглядом — тонкие кожаные сапоги, не приспособленные для мартовской грязи, слабые кисти, неопытные пальцы на рукояти.

— Твой дед под Эрлахом, может, и сдерживал сотню, господин Йост. Но твой дед умер, а конь твой, судя по тому, что ты пришёл пешком, сдох ещё под Лоренбургом.

Йост открыл рот.

Гаррет поднял палец.

— Доспех на тебе неплохой. Только правый наплечник болтается, ремень подгнил. В первом же бою тебе этот наплечник отрубят вместе с рукой.

Юноша вспыхнул.

— Я умею фехтовать! Меня учил мастер из Праги!

— Фехтовать будешь у себя на дворе, когда девок зазывать станешь, — отрезал Гаррет. — А в моей пехоте фехтовать некогда. В строю ты будешь держать ясеневую пику в шесть локтей и упираться пятками в грязь, когда на тебя попрёт тяжёлая конница. — Он ткнул пальцем в сторону кузнеца, стоявшего в соседнем десятке. — И если этот человек слева от тебя не прикроет твой бок щитом, тебя проткнут раньше, чем ты успеешь вспомнить имя своего пражского мастера.

Йост сжал губы.

— Я дворянин.

— Поэтому тебе будет особенно стыдно, если тебя убьёт кузнец.

Кто-то в строю тихо хмыкнул. Гаррет повернулся к Бруно.

— В третий десяток его. Дай еловую пику и простой кафтан из серой шерсти. Если через неделю не научится шагать в ногу с тильбургскими сапожниками — выгони за ворота.

— Вы не имеете права! — выкрикнул Йост, но Бруно уже сгрёб его за загривок мозолистой рукой и потащил в глубину шеренги.

*Каждый второй дворянчик считает себя великим воином, пока ему не приходится стоять в грязи. Герб от железа не защищает.*

**III**

Гаррет пошёл дальше вдоль выстроившихся десятков. По всему полю раздавались выкрики сержантов, сухой треск деревянных учебных пик, топот ног и брань.

— Левой! Левой! Раз-два! Не растягивать строй! — орал сержант Конрад, проходя вдоль шеренги новобранцев из подгородных деревень. — Куда ты ногу суёшь, дубина? Щит к щиту! Зазор между плечами — три пальца! Если между вами собака пролезет, я вас всех на три дня без горячего оставлю!

Новобранцы пытались выполнить команду. Сто человек, одетых кто во что — от рваных крестьянских свиток до новых серых кафтанов из графских складов, — пытались одновременно сделать шаг вперёд, и строй мгновенно ломался. Кто-то спотыкался в жидкой грязи и падал на колени, кто-то наступал на пятку переднему, длинные деревянные жерди, заменявшие настоящие пики, цеплялись друг за друга и с треском вываливались из неопытных рук. Упавших тут же обхаживали плетьми сержанты и десятники, поднимали пинками и загоняли обратно на место. Учили здесь жёстко.

Гаррет остановился напротив шестой сотни. На фланге стоял молодой парень из-под Тильбурга — Стефан, сын мельничного арендатора. Ростом он был высок, но узок в плечах, а тяжёлую ясеневую жердь держал обеими руками на уровне живота, словно пытался вытащить из реки утонувшее бревно.

— Опусти локти! — рявкнул Гаррет, подходя к нему. — Кто так копьё держит? Тебе конный рыцарь этот ясень вместе с кишками в жопу затолкает!

Он выхватил жердь из рук парня, встал в стойку и показал.

— Правая нога назад. Упор на пятку. Копьё лежит на левом локте, правая рука держит у самого комля. Правое плечо зажато. Встречаешь удар не руками — всем телом. Земля под ногами должна тебя держать, а не ты землю. Понял?

Парень судорожно сглотнул.

— Понял, маршал.

Он взял жердь обратно и попытался повторить. Мышцы на шее вздулись, лицо побелело от напряжения, но ноги встали ровнее, а копьё замерло на уровне груди.

Гаррет обошёл его.

— Похоже на дело. Повторяй сто раз. Если до вечера руки опадут — будешь всю ночь воду носить.

**IV**

Рядом тренировалась группа бывших наёмников, и разница бросалась в глаза сразу. Эти держали оружие свободно, движения их были быстрыми и экономными, они умели падать, вставать, наносить удар и уходить из-под него. Но в них не было главного — привычки действовать рядом с другими в строю. Каждый привык спасать собственную шкуру.

Внезапно в центре группы возник шум. Высокий наёмник с глубоким шрамом на шее — Ганс по прозвищу Ротт — сбил с ног молодого крестьянина и со смехом ткнул его тупым концом деревянного меча в живот.

— Вставай, мужик! — хохотал Ганс. — Чего разлёгся? В настоящем бою тебе уже бы кишки вывалили! Иди лучше свиньям хвосты крути. Куда тебе в графскую пехоту!

Соседние наёмники заржали. Парень, задыхаясь от боли и обиды, пытался подняться из грязи.

Гаррет подошёл быстро. Удар тяжёлого сапога пришёлся Гансу точно под колено; наёмник охнул, нога подогнулась, и он тяжело грохнулся лицом в мартовскую грязь, выронив деревянный меч.

Ганс перевернулся на спину, вытирая лицо засаленным рукавом. Рука его сама дёрнулась к поясу, где обычно висел кинжал, но перед тренировкой оружие у всех забирали.

— Встать, — сказал Гаррет.

Ганс поднялся.

— Ты где служил?

— У капитана Фридриха в Хальдене, — огрызнулся наёмник. — Три года в «Чёрном знамени».

— Значит, три года ты должен был учиться держать строй.

Ганс промолчал.

— Здесь не отряд Фридриха, — продолжил Гаррет. — Здесь куётся лучшая пехота Империи, пехота Дерстена. Этот человек, которого ты только что сбил, через месяц будет стоять слева от тебя. И когда на вас пойдёт шеренга рыцарей, ты будешь молиться, чтобы у него не дрогнули руки. — Он ткнул пальцем в грудь наёмника. — Ещё раз зацепишь своего соседа — будешь неделю ходить последним в строю и отрабатывать пику до темноты. Если опять решишь показать новичкам, какой ты великий воин, получишь розги перед всей сотней.

Ганс смотрел на него исподлобья.

— Понял, маршал.

— Помоги ему подняться.

Ганс скривился, но наклонился и протянул крестьянину руку.

— Давай.

Парень посмотрел на него с недоверием.

— Давай же.

Тот ухватился за ладонь и поднялся.

— А теперь отдай ему свой деревянный меч, — сказал Гаррет.

— Зачем?

— Потому что ты сегодня учишься пикой. А он — мечом.

Ганс стиснул зубы, но протянул оружие.

*Наёмник привык продавать свою жизнь за плату. Этот парень пришёл за землёй. Если они будут стоять рядом, обоим придётся научиться думать не только о себе.*

**V**

Со стороны городских ворот показалась тяжёлая двухколёсная повозка, запряжённая парой тощих волов. В повозке сидел Куно — в своём неизменном кожаном фартуке, рукава закатаны, пальцы черны от угольной пыли. За повозкой шли четверо подмастерьев, тащивших длинные деревянные ящики.

Гаррет подошёл.

— Что привёз, Куно?

Инженер молча вытащил из кармана складной деревянный локоть, развернул его и ткнул им в один из ящиков.

— Наконечники для пик. Триста штук. Кузнецы работали в две смены. Железо из Людолдена, кричное, закалка средняя. Если бить в стальную кирасу — сомнётся. Простую кожаную куртку пробьёт.

Гаррет открыл ящик и достал наконечник — тяжёлое гранёное перо с длинной втулкой и двумя отверстиями под заклёпки. Покрутил в руках.

— Втулка тонковата.

— Если сделать толще, пика станет тяжелее.

— Насколько?

— Настолько, что твои новобранцы будут валиться с ног ещё раньше. — Куно сложил деревянный локоть. — Чтобы сделать пять тысяч таких наконечников с толстой втулкой, мне понадобится ещё уголь и несколько дней работы молотов.

— Сколько дней?

— Дня три, если отдать кузницы только под это.

— Нет.

— Я так и думал. — Куно закрыл ящик. — Поэтому привёз эти.

Гаррет бросил наконечник обратно.

*У него всё упирается в железо, уголь и работу молотов. У меня — в людей. Ни один из нас не может приказать времени идти быстрее.*

— Освальд дал сукно на кафтаны?

— Дал. Серое, самое дешёвое из тильбургских складов. Пять тысяч кафтанов будут готовы к середине апреля.

— А защита?

— Кирасы сейчас не сделать. Железо уходит на топоры, ножи и прочие изделия, да на продажу на южные рынки — еле успеваем закрывать заказы. — Куно указал на другой ящик. — Сделаем кожаные куртки с металлическими бляхами на груди и плечах. От арбалетного болта не спасут, но от скользящего удара меча или копья должны.

Гаррет вздохнул.

— Пусть делают. — Он посмотрел на поле. — Главное, дай одинаковые шлемы. Пусть хотя бы внешне выглядят как единое войско, а не как банда разбойников из леса.

— Это будет дороже.

— Знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что тебе полезно иногда слышать очевидные вещи.

Куно посмотрел на него, нахмурился и перехватил поводья волов.

— Мне тоже полезно. А тебе полезно научить их стоять. Я могу сделать пять тысяч одинаковых наконечников. Но если они побегут, наконечники будут лежать в грязи.

— Езжай уже.

— Еду.

Повозка покатилась к арсенальным складам. Гаррет проводил её взглядом.

**VI**

Со стороны тракта донёсся гулкий топот подкованных копыт. На тренировочное поле выехала группа всадников, впереди на породистом сером жеребце — барон Альбрехт фон Хольцерн. Его люди были в чистых, натёртых до блеска кирасах, на копьях висели короткие знамёна. Конница выглядела так, словно собиралась пройти перед герцогским двором, а не пересечь заваленный грязью плац.

Хольцерн осадил коня перед Гарретом. Жеребец переступил ногами и поднял сноп жидкой грязи, долетевший до сапог маршала.

— День добрый, маршал! — громко сказал Хольцерн. — Смотрю, ты тут новое войско собираешь? Издали кажется, что на лугу стадо коров пасётся.

Гаррет даже не посмотрел на сапог.

— Это стадо, барон, через два месяца будет закрывать жопы твоих рыцарей от пехотных пик. Если, конечно, мы научим их стоять в строю.

Хольцерн легко соскочил с седла, передав поводья оруженосцу. Его мягкие кавалерийские сапоги мгновенно погрузились в серую массу плаца, но барон даже не поморщился. Он подошёл к Гаррету и оглядел шеренги.

— Они не научатся за два месяца, Гаррет.

— Научатся.

— Посмотри на них. Половина в жизни коня не видела ближе, чем с обочины дороги. Вчера я провёл своих людей вдоль пятой сотни. Трое твоих солдат бросили жерди и рванули в кусты от одного ржания моего жеребца.

— Они привыкнут, Альбрехт.

— К лошадям?

— К твоей роже.

Хольцерн усмехнулся.

— Это сложнее.

Гаррет впервые улыбнулся краем рта.

— Парень, который сегодня боится твоего жеребца, через три недели поймёт, что конь — это просто большая туша на четырёх ногах, которая боится заострённого ясеня ещё больше, чем он сам.

— Рыцарский конь не боится ясеня, маршал.

— Любой конь боится боли.

— Мои лошади обучены идти на строй.

— А мои люди обучаются их встречать.

Хольцерн посмотрел на поле.

— Если обучатся. Уверен?

— Нет.

Барон повернул голову. Гаррет пожал плечом.

— Поэтому я здесь.

Хольцерн несколько мгновений смотрел на него, а затем усмехнулся.

— Вот это уже честный ответ. Всё равно жалкое зрелище.

— Твоя разбойничья ватага стоит казне столько, что на эти деньги я могу вооружить три сотни тяжёлых пехотинцев.

— И три сотни твоих пехотинцев всё равно не остановят сотню моих рыцарей.

— Если они встанут плотно — остановят.

— Хочешь проверить, маршал?

Гаррет посмотрел на него.

— На мечах или на пиках?

— Учебные мечи.

— Без доспехов?

— Разумеется.

Вокруг них начали останавливаться люди. Сержанты перестали кричать, новобранцы повернули головы, даже подмастерья Куно, уже отошедшие с повозкой, замедлили шаг.

**VII**

Хольцерн снял плащ.

— Покажем этим мужикам, как дерутся настоящие воины.

— Покажем, — согласился Гаррет.

Оруженосец Хольцерна принёс два тяжёлых деревянных меча, оклеенных толстой кожей. Барон снял перчатки. Гаррет стянул кирасу и остался в засаленном кафтане.

Хольцерн двигался легко. В нём было что-то породистое — в стойке, в повороте плеч, в том, как он держал деревянный меч; несколько быстрых выпадов он сделал просто чтобы привыкнуть к оружию. Гаррет не показывал ничего. Он только взял меч обеими руками и проверил вес.

*Моложе. Быстрее. Учился у хороших мастеров. Но он привык, что под ногами у него ровная земля, а под задом конь.*

— Начинай, барон, — крикнул кто-то.

Хольцерн атаковал мгновенно: прямой удар в грудь, второй слева, третий снизу. Гаррет отводил клинок и отступал по грязи, принимая удары на подставленное дерево. Толпа загудела. Хольцерн двигался быстрее, он заставлял маршала пятиться, бил точно и экономно, и в каждом его движении чувствовалась школа.

Гаррет отступал. Ещё шаг. Ещё.

Хольцерн сделал ложный перевод под правую руку. Гаррет увидел движение плеча — и не стал парировать. Он шагнул вперёд, разом сократив расстояние, и всем телом врезался в грудь барона. Хольцерн потерял опору, грязь ушла из-под сапога, и он тяжело рухнул на спину. Гаррет мгновенно наступил сапогом на деревянный меч, выбивая его из пальцев, и опустил свой клинок остриём к горлу.

Толпа замерла.

Хольцерн лежал в серой грязи, на щеке темнело пятно. Он посмотрел на Гаррета, помолчал несколько мгновений — а потом расхохотался.

— Чёртов наёмник!

Гаррет опустил меч.

— Это же грязно! Какая же это фехтовальная школа?

Гаррет протянул руку.

— Пехотная.

Хольцерн ухватился за неё и поднялся. Его кафтан был покрыт глиной.

— Пехотная, значит?

— В грязи фехтования нет. Есть тот, кто устоял на ногах, и тот, кто лежит с пробитым брюхом.

— Когда-нибудь я тебя за это убью.

— В следующий раз не падай.

Барон вытер лицо.

— Ты специально меня подставил.

— Конечно.

— Признаёшься?

— А что, ты думал, я случайно?

Хольцерн рассмеялся снова.

— Вот за это я тебя и терпеть не могу.

— Взаимно.

Барон забрал плащ у оруженосца, уже собирался уходить — и остановился. Посмотрел на поле, на Стефана, на Ганса, на десятки, которые снова пытались одновременно сделать шаг.

— Моей коннице нужна пехота, которая не побежит при первом крике, — сказал он уже без улыбки.

Гаррет кивнул.

— Научу.

— За два месяца?

— Буду стараться.

— Опять честный ответ.

Хольцерн вскочил в седло.

— До встречи, маршал.

— Езжай, пока грязь на тебе не засохла.

Барон салютовал клинком и ускакал вместе со своими людьми в сторону Дерстенбурга. Гаррет долго смотрел ему вслед.

*Потом будет легче без него.*

Он сам себе не поверил.

**VIII**

На поле снова заорали сержанты.

— Левой! Раз-два! Не рви строй! Левой, ты что ходишь как корова беременная!

Солнце уже клонилось к западу, заходя за тёмные зубчатые вершины отрогов. В воздухе посвежело, развороченная за день грязь начала покрываться тонкой коркой.

Гаррет прошёл к крайнему костру, где собрались новобранцы шестой сотни. Здесь сидел тот самый Стефан. Ладони у него были сбиты до крови, он держал их возле огня, а рядом лежали сухие холщовые портянки, которые он аккуратно мотал на ноги, готовясь к следующему дню.

Рядом сидел Ганс Ротт. Он больше не ругался. Из кармана наёмник достал кусок сала, отрезал половину коротким ножом и протянул Стефану.

Парень удивлённо посмотрел.

— Спасибо, дядька Ганс.

— Ешь.

Стефан взял кусок.

— Завтра опять пика?

— А ты думал, маршал за один день всё тебе в голову вложит?

— Я думал, завтра ноги будем учить.

Ганс хмыкнул.

— Ноги, руки, спину. Потом научит тебя не бояться людей с мечами.

— А ты боишься?

Ганс усмехнулся.

— Я боюсь только маршала.

Парень впервые улыбнулся.

Гаррет стоял в тени навеса, не подходя к костру.

*Вот так и начинается. Не с присяги. Не со знамени. С куска сала, отданного человеку, которого утром хотел унизить.*

Он достал дощечку, стёр краем рукава старые записи и вывел мелом: «Пятая сотня — триста человек, сформирована. Шестая — двести сорок, назначить сержантом Бруно. Восьмая — неполная, пересмотреть десятки».

Гаррет посмотрел на последнюю строку. Потом добавил: «Стефан. Оставить в шестой».

Он убрал мел.

Вокруг костров люди разговаривали, сушили сапоги, проверяли ремни, точили деревянные тренировочные пики. Кто-то уже спал, завернувшись в плащ. Кто-то спорил о том, сколько раз завтра заставят бегать вокруг поля.

Завтра снова будет грязь, снова будут крики, снова кто-нибудь упадёт, кто-нибудь сбежит, а кто-нибудь впервые научится стоять рядом с другим человеком.

Гаррет убрал дощечку под мышку.

— Третья и четвёртая сотни! — крикнул он, выходя к центру поля. — Затушить костры! Оружие в арсенал! Подъём завтра с первым рожком!

Люди начали подниматься, костры один за другим гасли, новобранцы собирали оружие, поднимали щиты, затягивали ремни. Сначала каждый двигался сам по себе, но сержант крикнул «в строй!» — и они начали становиться рядом.

Сапоги ударили по примёрзшей земле. Сначала неровно, потом ровнее, и наконец сотня человек одновременно сделала шаг. Тяжёлый сухой звук прошёл по полю.

Гаррет смотрел на строй.

— Ещё раз.

Сотня остановилась.

— Шаг!

Сапоги ударили снова. На этот раз почти одновременно.

Глава 4

**Глава 4. Два герцога**

*Третий год от Хартии. Март.*

**I**

Замок Хауэнбург, главная цитадель Швабена, стоял на высоком гранитном утёсе над портовыми гаванями. С моря нёсся сырой, пронзительный ветер, мешавший запах солёной воды с чадом дёгтя, жжёной сосновой смолы и прелой сельдевой чешуи. Внизу, за массивной каменной стеной мола, колыхался лес деревянных мачт: сотни коггов и плоских купеческих судов грузили под выкрики грузчиков дубовые клёпки, вываренную соль, ворвань и мешки с северным ячменём.

Герцог Генрих фон Швабен стоял у стрельчатого окна верхнего зала, разглядывая пристани. На нём был тяжёлый кафтан из синего сукна, подбитый густым мехом морской выдры, а на груди покоилась массивная золотая цепь претендента на имперский престол. Каждое звено этой цепи выковали из монет, собранных с портовых пошлин за двадцать лет его правления. Северный союз пяти купеческих городов платил ему исправно, и это золото держало в повиновении двенадцать самых богатых баронских родов, сидевших за длинным столом зала.

За этим же столом из морёного дуба сидели не только бароны Северного союза, но и бургомистры главных портовых городов — в тяжёлых, подбитых куницей кафтанах, с золотыми весовыми цепями на широких грудях. Они приехали делить доходы с весенней ярмарки, и появление посла из южного графства вызывало у них лишь недоумение.

Слуги в сине-белых кафтанах распахнули тяжёлые дубовые двери, обитые медными бляхами.

Посол графа Дерстена, барон Бертольд фон Эльбенау, вошёл в зал без суеты. За три недели пути по заснеженным просёлкам его тёмно-синий плащ побурел от подсохшей глины, сапоги протёрлись у стремянных ремней, а на щеках залегли глубокие серые тени. За его спиной двое молодых оруженосцев несли на застеленном сукном подносе три кожаных тубуса с восковыми печатями Дерстенов.

— Его светлости герцогу Генриху, — выговорил Бертольд, склонив голову перед выстроившимися баронами. — Поклон и грамоты от графа Марка Дерстена, владетеля Дерстена, Лоренса и Кронмарка.

Генрих развернулся от окна, и на лице его заиграла широкая, сугубо государственная улыбка. Он сделал три шага вперёд по дубовым половицам, протягивая руки навстречу послу с той ровной теплотой, с какой властелин встречает верного, хоть и запылившегося в дороге человека.

— Рады видеть гостя в Хауэнбурге, барон, — голос Генриха загремел под каменным сводом, перекрывая гул морского ветра за окнами. — Граф Марк совершил великое дело, присоединив Кронмарк к землям Империи. Мы слышали о его победах у Соснового Стока и рады, что восточная граница умиротворена. Изложите прошения вашего господина.

Бертольд выпрямился, извлекая первый пергамент.

— Граф Марк шлёт вам три прошения, герцог. Первое: подтвердить герцогское достоинство, обещанное ему за взятие Кронмарка и защиту торговых путей. Второе: утвердить за ним Кронмарк, взятый его оружием. Третье: утвердить отцовскую грамоту покойного графа Готфрида Лоренса о признании его сына Эда законным наследником.

Бароны Северного союза за столом зашевелились, кто-то переглянулся с соседом, не произнося ни слова.

Генрих выслушал каждое слово, не дав улыбке поблёкнуть ни на миг. Он возложил руку в перстнях на плечо Бертольда с отеческой лаской.

— Граф Марк — храбрый воин и верный защитник Империи, — произнёс герцог, и голос его дышал глубочайшим уважением. — Его прошения важны, и мы рассмотрим их со всей тщательностью, какой требуют древние законы нашей земли. Вы устали с дороги, барон. Слуги отведут вас и ваших людей в лучшие покои западного крыла. Обед подадут через час, а ответ мой вы получите завтра после утренней службы.

Бертольд склонил голову, подал знак оруженосцам оставить поднос и вышел из зала.

**II**

Едва тяжёлая дубовая дверь защёлкнулась на железный засов, улыбка на лице Генриха исчезла.

Герцог развернулся и с такой силой ударил кулаком по резному аналою у стены, что латунная светильня с грохотом свалилась на пол, заливая сукно горячим салом.

— Оборвыш! — рявкнул Генрих, и голос его сорвался на сиплый хрип. — Голый дерстенский заштатник! Вчера он у меня серебряный на подковы просил, а сегодня рисует мне три пункта, как ровня!

Он прошёлся вдоль длинного стола, наступая сапогами на упавшую светильню, схватил с края стола пергаментную карту восточных земель и с треском развернул её прямо поверх залитого салом сукна.

— Свой устав он придумал! — гремел герцог, тыча промасленным пальцем в изгиб реки Блау. — Земли мужикам режет по своему праву, пошлины между деревнями отменил! Купцы уже шлют мне жалобы: дерстенская весовая застава берёт единый сбор, а наши городские пошлины обходит! Он мне всю торговую жилу на востоке подсекает!

Бароны Северного союза молча наблюдали за вспышкой.

Канцлер герцога, барон фон Танненберг, сухой, тонкий человек с белым бескровным лицом, аккуратно оправил серый кафтан и поднялся со скамьи.

— Ваша светлость, — выговорил Танненберг ровным, прозрачным голосом. — Восемь месяцев назад у Каменной теснины вы лично подписали свиток. Вы обещали признать за Марком Дерстеном герцогский титул, если он своими силами закроет Кронмарк и не пропустит союзника Отто к нашим портовым городам. Граф своё обещание выполнил полностью. Кронмарк взят, пути закрыты. Бароны союза помнят вашу грамоту.

Генрих остановился прямо перед канцлером, глаза его сузились до двух тёмных щелей.

— Бароны помнят грамоту, Танненберг, а я считаю его войска! — герцог ткнул широким пальцем в грудь канцлера. — Помнишь, когда пришёл первый слух, будто этот дерстенский мальчишка может собрать двадцать тысяч пехоты? Все в этом зале смеялись! Ты смеялся, бароны смеялись, я смеялся! Мы называли это мужицкими сказками! А он привёл двадцать тысяч в Кронмарк и показал их всей Империи!

Генрих зашагал по залу, размахивая руками.

— Он начал голым оборванцем, выгнанным из отцовского дома. Взял Лоренс копьём, забрал Кронмарк силой оружия. За три года под ним двадцать тысяч кованых солдат, выученных по его новому уставу!

Герцог тяжело навалился обеими руками на край стола, разглядывая замерших вассалов.

— А теперь посчитай, что будет, если он вспомнит про Богемию! Три года как Ян Железный лёг в могилу с отравой в кишках, престол пуст, а богемские сословия ещё тогда звали Марка к себе! Богемия сама даст ему ещё десять, а то и пятнадцать тысяч пехоты и арбалетов, только приди! Считай, Танненберг, считай! Двадцать тысяч его пехоты плюс пятнадцать тысяч богемцев — это тридцать пять!

Генрих поднял один палец перед носом канцлера.

— Добавь Кронмарк, где он сейчас режет наделы солдатам, — ещё пять тысяч! Сорок тысяч войска под одной рукой! Сорок тысяч!

Герцог выпрямился, и грудь его вздымалась под тяжёлым сукном кафтана.

— Я! Я в лучшие свои времена, со всеми пятью портами, со всем Северным союзом, со всем купеческим золотом и морской пошлиной, могу выставить шестьдесят тысяч пехоты и конницы! И шестьдесят тысяч — это предел всего Швабена! А у человека, который держит от меня Лоренс, будет сорок! Войско вассала сравняется с войском сюзерена!

Он с грохотом опустил ладонь на дубовую доску.

— Если Марк сядет в Праге и возьмёт Анежку, юг закроется единой каменной стеной! Дерстен, Лоренс, Кронмарк, Моравия, Богемия — один пласт! И разорвать этот кусок не сможет уже никто и никогда, чем бы ни кончилась наша грызня за имперский престол! А знаешь, куда он денет грамоты и указы, которые я буду ему присылать из Хауэнбурга? Подотрётся ими!

Танненберг склонил голову, опустив глаза на сальное пятно у своих ног.

— Ваша арифметика бесспорна, ваша светлость, — тихо произнёс канцлер. — Каков будет наш ответ послу?

— Отказать по всем трём пунктам! — отрезал Генрих, поворачиваясь к окну. — По Кронмарку напиши: взятое оружием без согласия сейма утверждению не подлежит. И что Империя не давала графу Дерстенскому права воевать за пределами его земель, пусть сидит в своих оврагах. По герцогскому титулу: имперский сейм не собирался, а без сейма я не возвожу графов в герцоги. А по поводу бастарда Эда...

Герцог жестоко усмехнулся, глядя на мачты коггов в порту.

— Напиши прямо: у Эда нет имперской грамоты. Он для Империи никто, безродная собака без отца и имени. Если он появится на землях Швабена с притязаниями на лоренсские подати — мои сержанты повесят его на первой сосне без исповеди и суда.

Генрих развернулся и размашистым шагом вышел из зала через боковую дверь, велев слугам подать холодного вина.

⸻

**III**

В замке Эрлах, главной резиденции герцога Отто фон Эрлахера, мартовский день дышал совершенно иначе.

Здесь, на южных склонах, укрытых горным хребтом от северных ветров, уже зацветали миндальные деревья. Воздух над открытыми галереями был тёплым, сухим и пряным, с примесью аромата жареной дичи, гвоздики и свежевыпеченного белого хлеба. В трапезной палате, за столом на пятьдесят персон, накрытым тонким шитым полотном, сидела вся знать западных земель. На серебряных блюдах дымились провяленные оленьи языки и кабаньи туши под брусничным соусом, миски с южными оливами и сласти, привезённые из Аквитании. Слуги в сливово-золотых кафтанах непрерывно подливали в золочёные кубки южное вино, а на верхней галерее музыканты тихо перебирали струны лютен.

Барона Бертольда фон Эльбенау принимали здесь с королевской пышностью. Три дня его возили по герцогским конюшням, где показывали породистых жеребцов, устраивали соколиную охоту в дубравах и водили по мастерским. Отто фон Эрлахер, старший брат покойного императора, сидел во главе стола в вишнёвом бархатном кафтане с крупными изумрудами на пальцах. Герцог был ласков, внимателен, лично подкладывал послу лучшие куски оленины и поднимал кубок резного горного хрусталя за здоровье своего «любезного вассала Марка».

Бертольд, просидевший три недели в седле, чувствовал себя среди этой роскоши чужим, будто подкованный сапог на вышитой скатерти. Ни одного слова о делах, грамотах или войне за три дня при после не прозвучало.

Лишь на четвёртый вечер, когда Бертольда уложили спать в тёплом покое южной башни, Отто ушёл в свой малый кабинет.

В комнате горела одна латунная лампада, бросавшая мягкий свет на дубовый стол. Напротив герцога сидел его канцлер, барон фон Фалькенштайн — сухой светский человек в строгом кафтане без дворянских блях. А у камина, чуть в стороне, на низкой скамье сидел третий — немолодой, тихий человек в простом тёмном кафтане без шитья и без меха, державший на коленях узкую пергаментную полосу. При дворе Эрлаха его звали магистром Жилем. Он появился здесь без малого год назад, никогда не носил облачения и говорил редко.

Отто отпил глоток из хрустального кубка, поставил его на сукно и взглянул на канцлера.

— Всё те же три пункта, Фалькенштайн? — спросил герцог, и голос его звучал мягко, с лёгкой утомлённой грустью.

— Те же самые, ваша светлость. — Фалькенштайн выложил перед собой запись. — Граф Марк просит герцогский титул, утверждение Кронмарка и признание прав бастарда Эда на имя Лоренсов.

Отто тихо качнул головой, опершись подбородком на руку в перстнях.

— Старый Конрад Дерстен был простым, понятным графом, — проговорил герцог, разглядывая рубиновые отблески в хрустале. — Сидел у себя в ущелье, считал овец, платил мне щитовые деньги в срок и никогда не лез за свою межу. Хороший был вассал. А этот парень... Мальчишкой свалился с яблони, пролежал две недели в горячке, а потом встал и за три года переломал всю восточную границу.

Герцог выпрямился, и взгляд его серых глаз стал сухим и чётким.

— Я ведь уже платил за него, Фалькенштайн. Платил ещё до того, как он пошёл в Кронмарк. Тридцать тысяч серебряных марок из моей казны я отдал кронмаркским баронам, чтобы они ударили Марку в спину, пока он возился с Лоренсами. Рассчитывал, что они свяжут его на два года, истощат, заставят приползти ко мне за помощью. И что сделал Марк? Сожрал весь Кронмарк за три месяца.

Отто встал и подошёл к узкому окну, за которым темнели южные сады.

— А теперь к степным ханам ушло ещё двадцать пять тысяч. Чтобы кайдары вошли в Моравию и сожгли там амбары дотла.

— Из нашей казны? — негромко спросил Фалькенштайн.

Отто обернулся и посмотрел не на канцлера, а на человека у камина.

— Не из нашей, — сказал он. — Это золото дали друзья магистра Жиля. Я лишь дал своё имя и своих людей, чтобы довезти.

Магистр Жиль чуть наклонил голову и ничего не прибавил.

— А Паннония? — спросил Фалькенштайн.

— С Паннонией уговор закрыт, — ответил Отто. — Паннонскому королю отдано на откуп всё, что он сумеет вырезать в Моравии и Богемии, и оставшаяся часть Кронмарка, которую Марк ещё не успел обсадить своими гарнизонами.

Фалькенштайн обмакнул перо в чернильницу.

— Если вы хотите сломать Дерстена, ваша светлость, почему не ударить по его землям прямо сейчас? Пока его силы стоят под Лоренбургом?

Отто горько усмехнулся.

— Напасть сейчас — значит поднять собственных баронов с пашни. Им нужна законная причина, чтобы снова надеть панцири, а её нет. И Марк не глуп, он держит дома войско.

— Причина будет, ваша светлость, — тихо подал голос магистр Жиль.

Отто повернулся к нему.

— Какая?

— Епископы давно недовольны графом, — проговорил Жиль ровно, словно зачитывал запись. — Он забрал людолденские рудники у епископа Гуго и посадил там своего иудея считать пошлины. Гуго уже дважды писал, что графская казна вычитает церковную долю в пользу весового сбора. Если графа отлучат от церкви, с его вассалов спадёт присяга. И тогда его собственные бароны поднимутся против него сами, без единого вашего всадника.

Отто долго смотрел на него.

— А за что отлучат?

— За рудники, ваша светлость. Если его об этом попросить учтиво и при свидетелях.

Герцог вернулся к столу и сел.

— Значит, наше ответное требование поедет с Бертольдом, — сказал он Фалькенштайну. — Напиши вежливую, самую обходительную грамоту. Что Эрлах с глубоким восхищением относится к трудам графа Марка. Но чтобы войти в герцогское достоинство, христианскому князю подобает очиститься от греха.

— Рудники? — уточнил Фалькенштайн.

— Пусть граф Марк сначала вернёт епископу Гуго серебряные и железные рудники Людолдена, — сказал Отто.

— И выплатит церкви неустойку за годы владения, — мягко прибавил Жиль от камина. — Так будет полнее, ваша светлость.

Отто помедлил мгновение и махнул рукой.

— Раз вы так считаете — пишите так.

Фалькенштайн усмехнулся, выводя латинскую строчку.

— Марк не отдаст рудники, ваша светлость. Людолден даёт ему половину серебра на оплату пехоты.

— Не отдаст, — согласился Отто. — Он посчитает монету и откажет. И этот отказ станет той самой бумагой, с которой Гуго поедет просить об отлучении.

Герцог достал из латунной шкатулки узел с письмами, перевязанный пеньковым шнуром, и положил перед канцлером.

— А это из Дерстена. Барон Конрад фон Айзенбах и ещё трое баронов уже три недели пишут мне тайно. Им не нравятся его переписи, его весовые пошлины и мужики, получающие землю по его уставу. Спрашивают, поддержу ли я их, если они поднимут свои замки, пока Марк будет занят.

— Что ответить Айзенбаху?

— Ответь гладко, — сказал Отто. — Что Эрлах всегда защищает древние права дворянства. И намекни, что графство Дерстенское после отлучения неплохо бы отдать более достойному и богобоязненному барону. Имени не называй — он сам всё поймёт.

Фалькенштайн записал.

Отто взял со стола тяжёлую бронзовую печатку, капнул на край пергамента разогретым над лампадой зелёным воском и поставил глубокий оттиск герба Эрлахеров.

— Отнеси грамоту Бертольду утром, — распорядился герцог. — Выдай ему в дорогу четыре бочонка нашего лучшего вина, свежих лошадей и подводу под архив. Попрощайся с ним от моего имени со всей любовью, на какую способен.

Магистр Жиль поднялся со скамьи, поклонился и вышел, не сказав больше ни слова.

Глава 5

**Глава 5. Два отказа**

*Третий год от Хартии. Конец марта.*

**I**

Вечерний дождь со снегом стучал в узкие стрельчатые окна восточного крыла Дерстенбурга, стекая по мутным слюдяным пластинам серыми, неровными струями. В малой графской рабочей палате пахло горячим пчелиным воском, сухими чернилами, мокрым сукном и пригоревшим ореховым маслом из латунной светильни.

Марк сидел за широким дубовым столом, подперев подбородок сжатым кулаком. Перед ним лежала свежая выписка Освальда по монетному двору в Людолдене и большая, составленная на трёх пергаментных листах карта восточных дорог.

Дверь, обитая тяжёлой воловьей кожей, глухо скрипнула. На пороге появился барон Бертольд фон Эльбенау.

Посланник выглядел так, словно не слезал с седла три недели. Его тяжёлый дорожный плащ из синего сукна сплошь покрывала подсохшая грязь, сапоги с глубокими морщинами на голенищах побурели от въевшейся глины, а под глазами залегли серые, тяжёлые тени от бессонных перегонов. От него разило конским потом, сырой шерстью и копотью постоялых дворов.

— Милорд, — Бертольд наклонил голову, удерживая онемевшие от холода пальцы на пряжке плаща. — Я вернулся.

Марк не стал задавать вопросов о дороге. Он молча указал посланнику на дубовое кресло напротив стола и пододвинул глиняный кувшин с ключевой водой и деревянную кружку.

— Пей, Бертольд. Поешь со стола. Разговор успеется.

Бертольд тяжело опустился в кресло, густо вздохнул и жадно, в три больших глотка, осушил кружку. На усах его заблестели капли воды. Вытерев губы тыльной стороной заскорузлой ладони, он достал из потайного внутреннего кармана кафтана плотный кожаный тубус, запечатанный двумя восковыми оттисками.

— Два отказа, милорд, — произнёс Бертольд. Голос его охрип от сырого мартовского ветра. — Ни герцог Отто, ни герцог Генрих не признают за вами ничего сверх того, что у вас есть.

*Бертольд проехал за три месяца больше тысячи миль. И привёз ровно столько слов, сколько нужно, чтобы закрыть две двери.*

— Начни с Отто, — ответил Марк, распечатывая тубус плоским кухонным ножиком.

**II**

Бертольд откинулся на спинку кресла, расстегнув воротник кафтана.

— В Эрлахе меня приняли с почётом, милорд. Герцог Отто устроил обед на пятьдесят персон, сажал меня по правую руку от своего канцлера. Три дня меня возили по замковым конюшням и показывали новые арбалетные мастерские. Ни одного грубого слова. Но когда дело дошло до грамоты о поддержке ваших притязаний...

— Что сказал сюзерен?

— Он сказал то, что написал в этом письме, — Бертольд кивнул на развёрнутый Марком пергамент. — «Граф Дерстен — верная опора престола и храбрый воин. Но такая грамота не может быть утверждена без согласия имперского сейма князей, а сейм сейчас не соберётся». Отто не хочет войны с Генрихом из-за ваших прав, милорд. Он прямо сказал мне перед отъездом, на галерее: «Передай Марку, пусть сидит в своём Лоренсе и Кронмарке. Он и так взял больше, чем его отец смог удержать за двадцать лет».

Марк развернул грамоту. Сухой латинский текст, выведенный чётким канцелярским почерком, скреплённый тяжёлой зелёной печатью герцогства Эрлах. Ни одной угрозы. Ни одного резкого слова. Только холодное, безукоризненно вежливое напоминание о том, кто в этой Империи сюзерен, а кто лишь граф трёх пограничных земель.

*Отто не стремится уничтожить Дерстен. Он просто хочет, чтобы вассал оставался вассалом.*

Бертольд расстегнул кожаные ремни тубуса, сунул руку в тёмное нутро и вытащил второй свиток, скреплённый круглой печатью из жёлтого воска с гербом Эрлаха.

— Это герцогский канцлер всунул мне перед самым отъездом, — проговорил посланник, выкладывая пергамент на стол. — Не отказ, милорд. Встречное требование. Вежливое, будто на поминальном обеде.

Марк развернул свиток. Густые, ровные строки канцелярии Эрлаха требовали от графа Дерстена исполнить долг истинного христианина: вернуть епископу Гуго людолденские железные и серебряные рудники и выплатить церковной казне неустойку за годы владения.

Освальд Клемм, сидевший на скамье у стены с раскрытой счётной книгой, даже не поднял головы. Он лишь сдвинул роговые очки на кончик носа.

— Людолден даёт казне тысячу восемьсот марок серебром в год, — проговорил он. — Это половина того, чем мы платим пехоте. Отдадим Гуго рудники — Гаррету придётся распустить половину новобранцев до осени.

— Железо из Людолдена останется в наших доспехах, — произнёс Марк, скатывая пергамент в тугую трубку.

Бертольд поправил плащ, и на его изможденном лице проступила сухая, горькая усмешка.

— Канцлер Отто, передавая мне эту бумагу у ворот, скосил глаз и сказал, что вы ответите ровно этими словами. И остался очень доволен.

Марк ничего не ответил.

— Он боится, — тихо проговорил Марк чуть погодя, глядя на герб Отто с золотым львом. — Если я поднимусь ещё на ступень, Эрлах перестанет быть для меня сюзереном.

— Именно так, милорд, — подтвердил Бертольд. — Канцлер герцога за чашей вина намекнул мне: герцог скорее согласится видеть выше себя кого угодно, хоть строевую лошадь, но только не собственного вассала, получившего двадцатитысячное войско и три графства за два года.

В комнату без стука вошёл Освальд Клемм — нет, он уже сидел здесь; вошёл слуга с новой свечой и так же молча вышел. Освальд окинул взглядом запылённого Бертольда и разложенные грамоты и снова опустил глаза в свою книгу.

**III**

— А Генрих? — Марк перевёл взгляд на Бертольда. — Что сказал Швабен?

Бертольд сплюнул в угол у камина, лицо его потемнело.

— Двор Генрих держит не так, как Эрлах, милорд. Там меня даже за стол не посадили. Продержали в привратной башне четыре часа, пока их капитан проверял грамоты. А сам Генрих принял меня в присутствии двенадцати баронов Северного союза.

— Как он ответил?

— Он засмеялся, милорд, — Бертольд сжал пальцы в кулак так, что костяшки побелели. — Прямо в зале. Сказал, что сын Конрада Дерстена слишком рано возомнил себя ровней князьям и что титулы не продаются за кронмаркское трофейное серебро. А потом добавил, что граф, который собирает в своё войско бродяг и беглых мужиков, пусть ими и правит.

Бертольд нахмурился, потирая затёкшие пальцы, и добавил с тупой, застарелой обидой в голосе:

— А перед самым моим уходом из Швабена подошёл ко мне во дворе один барон из Северного союза. Богатый такой, в куньей душегрейке. Отвёл к конюшням и спрашивает шёпотом: правда ли, что граф Дерстен сажает на наделы не дворянских сыновей, а простых копейщиков из мужицких артелей?

— И что ты ответил? — спросил Освальд со своей скамьи.

— Сказал, что правда, — буркнул Бертольд. — Думал, он начнёт про дворянскую честь орать да плеваться. А он не рассердился. Замолчал, долго бороду пальцами гладил, а потом спрашивает: «И сколько у вашего графа таких мужиков?» А я не знал, что ответить. Замялся, как тильбургский подмастерье. Он повернулся и ушёл, а я до сих пор злюсь, что цифры не знал.

Освальд на скамье тихо вздохнул и поправил очки на переносице.

— А Эд? — спросил Марк. Голос его оставался ровным. — Генрих принял моё подтверждение прав Эда на северные наделы Лоренсов?

— Нет, — отрезал Бертольд. — Герцог бросил мою грамоту на стол и при всех заявил: Эд — бастард Готфрида Лоренса. У него нет законного отца, нет отцовской грамоты о признании, подтверждённой Империей, и нет права на имя Лоренсов. Генрих сказал: «Если Марк Дерстен зовёт бастарда своим бароном — это его графская блажь. Для Империи Эд остаётся человеком без рода и права на землю. Если он появится на землях Швабена — его повесят на первой же сосне как мятежника».

В палате зашумел дождь за стеклом. Свеча на столе трещала, оплывая жёлтым воском на дубовую доску.

*Генрих бьёт не по Кронмарку. Он бьёт по праву меча. По всей системе, в которой безродный солдат или бастард может стать землевладельцем.*

— Генрих понимает, — произнёс Марк, опустив руки на карту. — Если Эд станет законным бароном по моему слову, то завтра любой бастард или наёмник сможет получить замок без согласия имперского сейма.

— Именно, милорд, — проговорил Освальд со своей скамьи. — Для старой знати ваше право меча — это яд. Они согласны терпеть вас как графа, взявшего Лоренс силой оружия. Но они никогда не признают право графа перекраивать сословный закон.

*Эд вытащил меня у Соснового Стока. А для Империи он безымянный.*

— Что ещё сказал Генрих, Бертольд?

— Он сказал, что если вы двинете войско за пределы своих земель без согласия герцогов, он двинет свои на север Лоренса. Объявит, что защищает законные права наследников Готфрида от дерстенского самоуправства.

Бертольд вытащил из тубуса ещё один свиток — короткий, написанный на жёстком пергаменте, с круглой чёрной печатью Швабского дома.

Марк не стал его читать. Он уже знал каждую фразу.

— Значит, у нас два отказа, — сказал он. — Отто говорит «не сейчас, потому что ты станешь слишком сильным». Генрих говорит «никогда, потому что ты ломаешь наш закон».

**IV**

Освальд снял очки, вытер стёкла суконной тряпицей и посмотрел на Марка воспалёнными от постоянного чтения глазами.

— Положение тяжёлое, милорд. Что бы вы ни задумали дальше, вы будете делать это в одиночку. Без Отто, без Швабена, имея на северной границе Генриха, который только и ждёт момента забрать Лоренбург.

— А казна?

— Три тысячи четыреста марок серебром, — отозвался канцлер. — Чтобы вывести за границу хотя бы одиннадцать тысяч человек на два месяца, нужно две тысячи только на фураж и подковы. Останется тысяча четыреста. Если Генрих в это время ударит по Лоренсу, нам нечем будет платить за оборону.

— Восемь тысяч ветеранов сейчас готовят землю под сев, — проговорил Марк, глядя на карту. — Гаррет учит пять тысяч новобранцев. Если увести обученных людей, дома останутся только сырые сотни с деревянными пиками.

Освальд разложил на коленях узкий пергаментный лоскут и заговорил сухим, ведомственным голосом, разбирая дорожные расходы посланника:

— Сорок одна марка и тринадцать серебряных за три месяца пути. — Он вёл пальцем по столбцу цифр. — Вот здесь, Бертольд. Двенадцать серебряных на вино в заезжем доме под Эрлахом.

Бертольд всплеснул руками, и его суконный кафтан зашуршал.

— Канцлер герцога налил мне три кубка аквитанского и встал над душой! Мне что, надо было выплеснуть вино ему под ноги и сказать, что в Дерстене пьют только колодезную воду? Я должен был отвечать тем же, Освальд!

— За двенадцать серебряных можно подковать восемь коней на зимний гвоздь, — не меняя тона, заметил Освальд.

— Восемь подкованных коней не выведали бы у канцлера Отто того, что выведало это вино! — огрызнулся Бертольд. — Он под третий кубок проговорился, что в эрлахских арсеналах осталось всего двести бочек солонины и что герцог зимнего мора боится больше, чем нашей пехоты!

Освальд сделал пометку на полях, ничего не вычеркнув.

Дверь снова открылась, и в палату вошёл маршал Гаррет. Он был в своём рабочем суконном кафтане, от него пахло сырой землёй с тренировочного поля и конским навозом. Посмотрев на лицо Бертольда и лежащие на столе грамоты, Гаррет хмыкнул и опёрся о косяк двери.

— Судя по вашим физиономиям, герцоги послали нас к чёрту?

— Послали, Гаррет, — ответил Марк. — Отто отказал. Генрих грозит войной на севере и не признаёт Эда.

— Ну и отлично, — неожиданно пробурчал Гаррет, сплёвывая в щель пола. — Меньше чужих дармоедов будет у нас в обозе. У Отто рыцари только вино жрать умеют, а Генриховы вассалы при первом же арбалетном залпе разбегаются.

— Дармоеды дармоедами, маршал, а без них нам не на кого опереться, — заговорил Освальд. — Мы одни между двумя герцогствами.

— Мы и раньше были одни! — огрызнулся Гаррет. — Если Генрих попрёт на Лоренбург, я вставлю моим мужикам в руки настоящие пики, запру ворота и буду сидеть за стенами хоть до осени. На штурм у Швабена духу не хватит.

**V**

В палату молча вошёл Альбрехт фон Хольцерн. Барон переменил заляпанный грязью кафтан после дневного поединка с Гарретом и теперь был в строгом чёрном бархатном с серебряной цепью дома Хольцернов на груди.

— Я слышал новости внизу, милорд, — сухо произнёс он, останавливаясь у стола. — Мои вассалы спрашивают, что теперь будет.

Гаррет, стоявший у косяка и жевавший сухую соломинку, не упустил случая.

— Ты бы лучше рассказал, барон, как твоя спина после сегодняшнего, — ухмыльнулся маршал. — Ты ж в той грязи на плацу полежал знатно. Я уж думал, тебя вместе с глиной на подводе увозить придётся.

— Спина моя цела, маршал, — сурово отрезал Хольцерн. — А вот сапоги венедской кожи пришлось отдать слуге. До утра не отмоет от дерстенского киселя.

— Заведи крестьянские, с сыромятной обмоткой, — посоветовал Гаррет. — В них по грязи шагать дешевле, и нога не преет. И падать мягче.

— Мой дед в сыромятных обмотках не ходил, маршал, — ответил Хольцерн, сжав эфес меча, — и мне перед вассалами в собачьей коже ходить не подобает.

— Отставить, — произнёс Марк.

Оба замолчали. Марк поднял глаза на барона.

— Ничего не будет. Отто отказал в грамоте, Генрих отказал в грамоте. Земля от этого не убавилась.

Хольцерн сдержанно усмехнулся, касаясь пальцами рукояти меча.

— Моя конница присягала вам над телом моего отца у Каменной теснины, милорд. Нам плевать, что думает герцог Отто в своём Эрлахе. Но вы должны знать: если Генрих не признаёт Эда, мои дворяне на севере будут тревожиться за свои наделы.

— Эд получит свой надел в Кронмарке по моему слову, — жёстко произнёс Марк. — Мне не нужно признание Генриха, чтобы заставить моих баронов уважать мою грамоту.

*Два письма на восковых печатях. Одно пахнет осторожностью, второе — спесью старых родов.*

Марк поднялся из-за стола. Левая нога отозвалась на сырость привычной глухой тяжестью, но он выпрямился ровно.

— Бертольд — спать. Освальд — свести все сметы по войску заново, до последнего медяка. Куно пусть кончает вагенбурги, а не тянет до лета. Гаррет — ускорить занятия во второй и третьей сотнях.

Бертольд поднялся с кресла, поправляя тяжёлый походный пояс, и остановился у самого дверного проёма.

— Чуть не забыл, милорд, — проговорил посланник, разворачиваясь к столу. — На обратном пути, на восточной дороге, я ночевал на постоялом дворе у Трёх Дубов. Там купцы, пришедшие из-за перевалов, гомонили у очага. Говорят, на моравском пограничье деревни горят.

Марк опустил руку на счётную книгу.

— Кто жжёт — не знают, — продолжал Бертольд. — Одни толкуют, будто разбойные артели гуляют, другие — будто степные разъезды проскочили через Чёрный Яр. Один купец с пятью возами кожи видел чёрный дым три ночи подряд над сосновым бором и повернул обоз назад к перевалу. Я тогда не придал этому значения, подумал — обычная грызня из-за межевых столбов. Но на третьей стоянке обозники то же самое твердили.

— Сколько ночей и где? — спросил Марк.

— Три ночи подряд, — ответил Бертольд. — Под Бистрицей и у Млынской плотины.

— Иди спать, Бертольд, — сказал Марк.

— А ответ герцогам? — спросил Освальд, поднимая свои счётные дощечки. — Будем писать грамоты в Эрлах и Швабен?

— Нет, — ответил Марк. — Отто не хочет ответов, а Генрих их не услышит. Пусть смотрят за нашими дорогами.

**VI**

Когда бароны и Освальд вышли, Марк остался один.

Слышен был только редкий стук дождя по слюде да тихое потрескивание воскового фитиля.

Марк подошёл к окну. Внизу, в непроглядной мартовской тьме, угадывались чёрные контуры замковых стен и редкие огоньки в окнах Штадт-Дерстена. Где-то там, за Блау, спала его страна. Восемь тысяч ветеранов спали в своих избах, надеясь на весенний урожай. Пять тысяч новобранцев укрывались рогожами у лагерных костров, растирая сбитые ладони.

Он взял со стола оба письма. Тяжёлый пергамент, восковые печати, аккуратные латинские буквы.

На секунду все привычные цифры — три тысячи марок, тринадцать тысяч солдат, цена овса, число повозок — растаяли, оставив лишь сухое, звенящее ощущение полного, совершенного одиночества.

*Два самых сильных человека Империи в один месяц сказали мне одно и то же. Один тихо и вежливо. Второй с отвращением.*

Марк сложил оба пергамента вдвое, придавил их тяжёлой бронзовой фигуркой волка и взял чистый лист сухой телячьей кожи.

Он обмакнул гусиное перо в чернила и вывел первой строкой:

«Ведомость наличного войска графства Дерстен, графства Лоренс и маркграфства Кронмарк. На конец марта...»

Дипломатия кончилась.

Глава 6

**Глава 6. Человек без имени**

*Третий год от Хартии. Начало апреля.*

**I**

Внешний двор Хауэнбурга, замка герцога Генриха фон Швабена, пах прелой конской подстилкой, сырой сосновой корой и застоявшейся в канавах талой водой. За две недели ожидания этот запах въелся Эду в суконный кафтан так глубоко, что казался теперь его собственной кожей.

В подсобных помещениях нижнего замка, где отводили места для мелкой дворянской челяди и приезжих просителей, углы никогда не просыхали. По утрам с неоштукатуренных каменных сводов капала холодная испарина, падавшая прямо на соломенные тюки. Слуги герцога приносили еду дважды в день — холодную солонину, серый овсяный хлеб и мутное, отдававшее кислым дубом пиво. С людьми Эда не ругались и им не дерзили. С ними обращались с той ровной, безупречной холодностью, с какой в богатых домах обходятся со старыми, выдрессированными псами: выгнать на мороз ещё жалко, но и к очагу пускать незачем.

*У Генриха даже слуги смотрят на человека без рода как на лишний рот у псарни.*

Эд стоял у узкого оконного проёма над воротной башней, перекладывая из руки в руку деревянную плашку для чистки сапог. Внизу, на вымощенном кругляком дворе, разгружали повозки с вином. Гвардия герцога — в чистых сине-белых кафтанах поверх вычищенных кирас — лениво опиралась на алебарды, наблюдая за работой замковых крестьян.

За спиной Эда зашуршали шаги по каменным ступеням. На площадку поднялся канцлер герцога, барон фон Танненберг. На нём был тяжёлый суконный плащ, подбитый куньим мехом, а на широкой серебряной цепи висела личная печать Генриха. Канцлер не стал выходить на сырой сквозняк у окна, оставшись под защитой каменной арки.

— Документы вашего отца просмотрены, господин Эд, — произнёс Танненберг. Голос его звучал сухо, ровно и прозрачно, как замёрзший ручей. — Его светлость герцог Генрих лично изучил прошение и бумаги, привезённые вами из Лоренбурга.

Эд повернулся к канцлеру. Он не стал вытирать испачканные сапожным воском пальцы о кафтан, а просто опустил руки вдоль тела.

— Каково решение сюзерена?

— Грамота покойного графа Готфрида о вашем признании не имеет законной силы, — Танненберг достал из-за пазухи свиток, перевязанный простым пеньковым шнуром без восковой печати, и протянул его Эду. — Граф Готфрид составил этот документ за три месяца до своей гибели, но не направил его на утверждение в имперскую канцелярию. Покойный император грамоту не подтверждал. Его светлость герцог Генрих, как верховный сюзерен северных земель, также не давал согласия на изменение порядка наследования в доме Лоренсов.

Эд принял свиток. Пергамент был сухим и холодным.

— Мой отец написал эту грамоту собственной рукой перед походом, — произнёс Эд. — В присутствии четырёх баронов Лоренса.

— Четверо баронов Лоренса убиты у Каменной теснины или повешены по приговору дерстенского суда, — бесстрастно отозвался канцлер, поправляя меховой воротник. — Для Империи их свидетельства не существует. По закону граф Томас был последним законным мужчиной в роду. Он погиб, не оставив наследников. Его ветвь пресеклась. Вы, господин Эд, внебрачный сын. У вас нет законного отца, нет имперского подтверждения и нет права на родовое имя.

— А казна моего отца? — Эд посмотрел канцлеру прямо в глаза. — Три тысячи марок серебром и архив графства, которые я вывез на север от войск Марка Дерстена?

— Казна и архив поступают в ведение герцогской палаты, — Танненберг даже не мигнул. — Как возмещение расходов на содержание пограничных гарнизонов и охрану порядка в северных землях. Его светлость проявляет милосердие: вам и вашим людям разрешено покинуть пределы герцогства в течение трёх дней. Вы сохраняете личное оружие, коней и то имущество, что находится в ваших перемётных сумах.

Канцлер выждал пару вдохов, словно давая Эду возможность возразить, но Эд молчал.

— Если после истечения трёх дней вы или ваши люди будете замечены на землях Швабена с притязаниями на имя Лоренсов или на сбор податей, — добавил Танненберг тем же спокойным, деловым тоном, — вас объявят мятежниками. И поступят с вами по закону о самоуправстве. Петлёй на сосне.

Канцлер слегка склонил голову, повернулся и пошёл вниз по каменной лестнице. Его сапоги стучали по ступеням сухо и часто, пока звук не потонул в гуле замкового двора.

Эд остался у окна. Он развернул пергамент. Ни герцогской печати, ни росписи. Просто сухая выписка из решения герцогского совета, сделанная рукой младшего писца. По-латыни. Чётко, коротко, без помарок.

*У меня забрали три тысячи марок, герб отца и право называться человеком. И назвали это милосердием.*

**II**

Внизу, у коновязи нижнего двора, его ждал сержант Вернер. Старый солдат сидел на перевёрнутой бочке из-под солонины, обрезая коротким ножиком задравшийся край подпружного ремня. На нём была старая куртка с выцветшими следами от споротого лоренсского шитья. Увидев Эда, Вернер поднялся, вытер нож о штанину и сунул его в ножны за поясом.

— Что там, господин Эд?

— Нам дали три дня, Вернер, — ответил Эд, убирая пергамент за пазуху. — Казна остаётся у Генриха. Архив остаётся у Генриха. Имени у нас больше нет.

Вернер сплюнул под ноги на мокрый кругляк, лицо его сморщилось, превратившись в сетку глубоких, грязных морщин.

— Забрали всё, значит. Три тысячи марок серебром, что мы через весь Лоренс под стрелами тащили. А нам куда?

— На юг. Если останемся здесь до воскресенья — герцогский маршал велел нас повесить.

Они вышли за замковые ворота и пошли по узкой улице подгородного посада к постоялому двору, где стояли их люди. Ветхая изба под драночной крышей пахла дымом, кислыми щами и сырой конской шерстью. На выгоне за сараем разместились три сотни всадников и шестьсот восемьдесят пеших — всё, что осталось от войска покойного графа Готфрида.

Люди ждали. Они сидели на повозках, чистили сбрую, чинили сапоги, варили в котелках похлёбку из серого ячменя. При виде Эда сотники и десятники поднялись с мест, собираясь у крыльца.

Эд сел на деревянную скамью у стены избы, достал из кармана кусочек свинцового грифеля и деревянную дощечку.

— Считай, Вернер.

— Чего считать-то, господин Эд? — хмуро отозвался сержант, садясь рядом.

— Всё считай. Сколько людей, сколько кобыл, сколько овса.

Вернер тяжело вздохнул, доставая из-за пазухи собственную памятную дощечку с нарезками.

— Всадников триста двенадцать голов. Кони уставшие, на четырнадцати сбиты холки. Пехоты шестьсот восемьдесят человек. Оружие целое: пики, арбалеты, тридцать два тяжёлых меча. В перемётных сумах осталось сто десять марок серебром — наш личный запас, что из Лоренбурга вывозили. Овса на четыре дня. Если кормить коней по полчетверти в день.

*У нас остался месяц, пока солдаты не заложат последние сапоги ради хлеба.*

— Куда идём, господин Эд? — тихо спросил Вернер. — На север, в Венедию? Или к кайдарам наёмниками?

— К кайдарам мы не пойдём, — ответил Эд. — Кайдары жгут деревни за серебро. Мы пойдём на юг. В Дерстенбург. К Марку.

**III**

Вернер замер. Ножик, который он крутил в пальцах, со звоном упал на дощатый настил. Сержант медленно поднял глаза на Эда, и в этих глазах засквозила лютая растерянность.

— К Дерстену?! — сипло проговорил Вернер, подаваясь вперёд. — К тому волку, что господина Готфрида копьём у реки с коня сбил? К тому мальчишке, что вашего брата Томаса на верёвку отправил по решению своих баронов? Да вы с ума сошли, господин Эд! Его люди наши земли жгли! Они наш дом в пыль растёрли!

— А Генрих наш дом забрал без боя и выбросил нас на улицу, Вернер, — тихо и жёстко проговорил Эд. — Генрих забрал серебро и бумаги, с которыми мы к нему пришли, и назвал меня безымянным.

— Но Марк наш враг! Он вырезал вашу семью!

— Марк — враг, который честно бьётся мечом. — Эд наклонился к сержанту. — При Сосновом Стоке, когда моя конница ударила во фланг кронмаркцам и спасла его пехоту, Марк не спрашивал у меня грамоту от императора. Он дал моим людям две сотни четвертей ячменя и предложил надел под Красным Бродом. Марк создал право меча. По его закону человек, который держит замок с оружием в руках и приносит присягу, получает землю. У Генриха землю дают только тем, у кого дед был бароном. У нас нет деда-барона, Вернер. У нас есть три сотни конников и шестьсот пехотинцев, которые умеют держать строй.

— Солдаты не пойдут к Дерстену, — прошептал Вернер, озираясь на двор. — Они помнят Лоренбург.

— Солдаты пойдут туда, где им дадут землю и хлеб, — отрезал Эд. — Если мы останемся здесь, через две недели они начнут грабить швабские хутора, и люди Генриха перевешают нас поодиночке по лесам. Спроси сотников. Прямо сейчас иди и спроси: хотят они подыхать от голода в камышах или получить наделы по графской грамоте.

Вернер молчал, глядя на свои шершавые, растрескавшиеся пальцы. Потом поднялся, подобрал с настила нож и побрёл к кострам, где сидели сотники.

*Генрих забрал архив отца, но он не может забрать людей, которые знают, что такое верность.*

**IV**

К полудню отряд выстроился в походную колонну.

Уходили без шума и без трубных сигналов. Повозки, нагруженные последними мешками с ячменём и арбалетными ящиками, скрипели в голове строя. Всадники ехали молча, втянув головы в воротники кафтанов. Никто из замковых слуг или герцогских гвардейцев не вышел их проводить. У северных ворот стояли лишь двое швабских десятников, пересчитывая выходивших по головам.

Дорога на юг раскисла под весенним дождём. Всю первую неделю пути над пограничными холмами стоял густой, кислый туман, зарывавший вершины дубрав в серую кудель.

На десятый день перешли старую границу графства Лоренс.

Эд ехал в голове колонны вместе с Вернером. Там, где ещё два года назад стояли въездные пошлины Лоренсов — бревенчатые заставы со стражей, бравшей по три медяка с каждой купеческой повозки, — теперь не было ничего. Посты снесли. На месте старой заставы стоял только новый деревянный столб с выжженным серебряным волком и прибитым щитом, на котором было выведено: «Единый сбор графства. Весовая тильбургская мера. Пошлины внутри земель отменены Хартией».

— Смотрите-ка, — пробурчал Вернер, указывая плетью на столб. — Сторожку сожгли, а стражу не поставили. Проезжай кто хочешь.

— Проезжай кто хочешь, если везёшь товар на тильбургский рынок, — отозвался Эд. — Марк убрал поборы между деревнями. Купцы теперь идут напрямую из Кронмарка в Дерстен, не теряя дня на каждой заставе.

За излучиной Блау виднелась деревня. Два года назад её спалили дотла, а жителей разогнали. Теперь на месте гари поднимались новые бревенчатые избы под свежими драночными крышами. На полях у реки работали люди: двое мужчин в серых суконных кафтанах — с виду бывшие солдаты, судя по походке и коротким стрижкам — медленно вели пару тяжёлых волов, налегая на грядиль деревянного плуга. На краю поля стоял замковый писец в серых нарукавниках и межевой десятник с длинной мерной жердью. Они размечали крайний клин, вбивая в землю дубовые колышки.

Солдаты из колонны Эда поворачивали головы.

— Вишь ты, — негромко проговорил один из копейщиков во второй шеренге. — Игнату надел отрезают. Он же из нашей роты был, под Лоренбургом копьё держал. Смотри, двух волов дали и семенную ссуду.

— Ему Марк за Кронмарк землю отрезал, — отозвался сосед. — По праву меча. Кто в строю выстоял — тот хозяин.

Колонна двигалась дальше на юг, не встречая никаких войск. Дозоры Марка — небольшие разъезды по пять всадников в чёрных плащах с серебряными волками — появлялись на пригорках, провожали колонну глазами, но в бой не вступали. Писцы на дорожных весовых постах записывали количество людей и повозок в свои книги и пропускали без задержки, лишь указывая путь к Дерстенбургу.

**V**

Утром четырнадцатого дня отряд подошёл к Штадт-Дерстену.

Лагерь под замком кипел работой. На широком выгоне за городскими воротами сотники и сержанты учили новобранцев. Тысячи людей в серых кафтанах двигались по грязи плотными шеренгами, по команде сержантов вскидывая длинные ясеневые пики. Звук тысяч шагов по примороженной земле разносился по всей долине тяжёлым, ритмичным гулом.

Эд оставил отряд на краю поля под командой Вернера и в сопровождении двоих всадников въехал в ворота Дерстенбурга.

В малой графской палате было прохладно. У окна за широким дубовым столом сидел Марк Дерстен — в простом тёмно-сером кафтане без золотого шитья, с кувшином воды и раскладками военных ведомостей перед собой. Лицо со шрамом от скулы к подбородку и сухими, сжатыми губами казалось старше своих лет.

Слева от стола стоял барон Альбрехт фон Хольцерн в строгом чёрном бархате. При появлении Эда Хольцерн слегка сузил глаза и коснулся пальцами рукояти меча. Потом хмыкнул, оправил тяжёлый кожаный пояс и положил руку на стол.

Марк поднял голову от пергамента.

— Генрих всё-таки отказал.

Это был не вопрос.

— Отказал, — ответил Эд, останавливаясь в пяти шагах от стола. — Он забрал казну, забрал архив отца и объявил меня человеком без рода. Если я появлюсь на его землях — меня повесят.

Марк перевернул пергамент и положил ладонь на край дубовой доски.

— Эльбенау привёз его грамоту ещё в конце марта. Генрих считает, что я не имею права давать тебе имя и землю.

— Генрих сидит в своём Швабене и считает, что может указывать всем своими грамотами, — жёстко произнёс Эд. — А у меня за воротами замка стоят три сотни конников и шестьсот восемьдесят пеших. Все ветераны. Все с оружием. Они знают северные дороги от Лоренбурга до самой границы Швабена. Они знают, где стоят дозоры Генриха и где на пограничных реках броды.

— Триста тяжёлых всадников — это неплохо. Конница Хольцерна стоит в Лоренсе, а на севере у меня из верховых пара разъездов да писарь на кляче.

Хольцерн сухо улыбнулся.

— Всадники Эда умеют воевать и держать клин. Я видел их в бою. Но барон ли он им?

Эд даже не повернулся к Хольцерну. Его взгляд был прикован к Марку.

**VI**

— Я пришёл не просить милостыню, Дерстен, — проговорил Эд. Голос его звучал ровно, без дрожи. — Твоего отца убили в твоём же доме — твой родной брат, сговорившись с моим отцом. Твоего брата Дитриха повесил мой брат Томас. Моего брата Томаса повесили по приговору твоего суда. Моего отца убили твои люди. Между нами столько крови, что её не вычерпать и за десять лет.

Марк не перебивал. Он слушал, не меняя выражения лица.

— Но мой дом уничтожен, — продолжал Эд. — А у тебя есть право меча. Я даю тебе девятьсот обученных солдат, которые не разбегутся при первом же залпе. Я даю тебе знание северной границы. Взамен я хочу наделы для моих людей по твоей Хартии. Я хочу место командира северных дозоров. И я хочу твоё слово, что когда ты станешь достаточно силён — моё имя будет Лоренс.

В палате слышно было лишь стук дождевых капель по слюдяным пластинам окна.

Марк молчал. Левой рукой он медленно провёл по шраму на щеке. Затем взял со стола деревянную плашку для заметок и кусочек угля.

— Твои люди получат наделы по праву меча, — произнёс Марк. — В Кронмарке.

Эд наклонил подбородок.

— Ты получаешь команду над северным дозором. Под началом Гаррета. Твои конники встанут у Хундского перевала.

— А имя?

Марк отложил уголь, поднял глаза и посмотрел на Эда.

— Я граф Дерстена, Лоренса и Кронмарка. Граф не может отменить волю Империи. Я не могу сделать тебя Лоренсом, пока сам остаюсь графом.

— А когда перестанешь им быть?

— Когда стану выше графа, — ответил Марк. — Ты получишь имя из моих рук вместе с грамотой на надел. Не раньше.

Эд стоял неподвижно. Между ними не было сказано ни одного лишнего слова. Никаких клятв в верности, никаких заверений в прощении, никаких речей об общем благе. Сделка двух людей, у которых не осталось ничего, кроме меча и необходимости выжить.

*Он не дал мне графство отца. Но он дал мне право стоять на этой земле с оружием в руках и обещание вернуть мне имя моего рода.*

— Идёт, — произнёс Эд.

Марк обмакнул перо в чернила, вывел на чистом пергаментном листе три короткие строки, поставил восковую печать с серебряным волком и подвинул лист через стол.

— Отдай Гаррету. Он распределит твоих людей по квартирам.

Эд взял пергамент. Воск печати был ещё тёплым под пальцами. Он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

**VII**

Когда шаги Эда затихли на каменной лестнице, Хольцерн отошёл от стола к окну, обернулся и посмотрел на Марка.

— Вы верите ему, милорд? Половину его людей мы два года назад по лесам гоняли.

— Я верю его людям, барон, — ответил Марк, беря со стола кувшин и отпивая маленький глоток. — Им больше некуда идти. А Эд знает: если он предаст меня, Генрих повесит его первым.

Марк подошёл к окну.

Внизу, во дворе замка, Эд вышел под апрельский дождь. К нему подбежал сержант Вернер, что-то быстро спрашивая. Эд молча показал ему пергамент с печатью Дерстенов. Старый солдат взял грамоту, посмотрел на воскового волка, затем поднял голову и впервые за три недели выпрямил спину.

За рекой Блау, на тренировочном поле, пять тысяч новобранцев одновременно сделали очередной шаг по весенней грязи. Тяжёлый, единый удар подкованных сапог заставил дрогнуть слюдяные пластины в окне графской палаты.

Марк опустил руку на подоконник.

Сделка была закрыта.

Глава 7

**Глава 7. Дым на востоке**

*Третий год от Хартии. Середина апреля.*

**I**

Задняя палата над кожевенным складом тильбургского купца у Нижних ворот Штадт-Дерстена пропиталась ворванью, сырой выделанной кожей и кислым духом прелой рыбы. В этой комнате никогда не жгли ладана или дорогих восковых свечей — в латунной светильне горел простой сальный огарок, копоть от которого осела на бревенчатых стенах густой сухой сажей.

Винсент сидел у края липового стола, не снимая своего серого суконного кафтана городского покроя. На рукавах не было ни шитья, ни дворянских блях, хотя грамота на герб с серебряным ключом уже лежала в замковом архиве. Перед ним на столе лежали три узкие пергаментные полоски, исписанные мелким, сжатым писарским почерком.

Служба Винсента не держалась на мечах и ночных погонях. Под рукой у него было две с половиной сотни людей, годных для дела с оружием, но кормили его не они. Кормили писцы на весовых заставах, старшие приказчики в суконных лавках, извозчики, сплавщики леса по Блау и калеки-ветераны, сидевшие у церковных оград в Тильбурге и Лоренбурге. Каждому платили за факт: две серебряные монеты за подтверждённую запись в купеческой книге, пять медяков за имя человека, перешедшего границу без досмотровой бирки.

*Осведомителя не кормят обещаниями. Две серебряные монеты за верную дату лучше, чем золотой за красивую сказку.*

Винсент вытащил из кармана узкий плоский ножик и срезал край сального фитиля. В дверь с улицы постучали — три частых удара, затем один тяжёлый.

На пороге появился Кунц, немолодой человек с глубокими морщинами вокруг рта, в засаленном холщовом фартуке тильбургского весового приёмщика. Он закрыл за собой дверь, не задвигая засова, и положил на стол небольшой узел, замотанный в рогожу.

— Откуда? — спросил Винсент, не поднимая головы.

— С Нижнего рынка, господин Винсент, — отозвался Кунц, вытирая испачканные сажей пальцы о фартук. — Приказчик суконщика Франца принёс четыре связки овечьих шкур. Хотел продать мимо весовой пошлины, за полцены.

Винсент развернул рогожу. Внутри лежали густые, незачищенные овечьи руна. Шерсть на них была жёсткой, а по краям мездры чернела сухая, въевшаяся копоть.

— Франц божится, что купил их у купца из Оломоуца три дня назад, — проговорил Кунц. — Да только шкуры пахнут не богемским дымом. Это сосна и сухой ковыль. И горели они не в печи, а на открытом ветру. В Оломоуце ярмарка будет только через неделю, там сейчас никто шкуры оптом не сдаёт.

Винсент взял одну из шкур, поднёс к носу и провёл пальцем по обугленному краю.

— Что с ценой на соль в Тильбурге?

— Поднялась, господин Винсент. На три медяка за четверть за два дня. С восточного тракта обозы из Моравии не приходят с прошлого четверга. На весовой заставе у Черницы стоят сорок повозок, а из-за реки никто не идёт.

*Соль дорожает первой, когда на восточных дорогах начинают гореть мосты.*

**II**

— Где приказчик Франца? — Винсент поднялся из-за стола, сунув пергаментные полоски во внутренний карман кафтана.

— Внизу, в сарае. Солод перегребает, пока караул не прошёл.

Они спустились по крутой деревянной лестнице в нижний амбар, где пахло солодом и сырыми досками. В углу, на связке сухой соломы, сидел молодой малый в засаленной куртке тильбургского мещанина. При виде Винсента он попытался вскочить, но Кунц тяжело опустил ладонь ему на плечо, прижимая к бочке.

Винсент подошёл ближе, достал из кармана свинцовый грифель и досмотровую бирку с весовой заставы.

— Врём про Оломоуц, парень? — тихо спросил Винсент. Голос его был ровным, без угрозы, с той сухой будничностью, от которой у бывалых мошенников обычно ёкала селезёнка. — По нашей весовой книге купец из Оломоуца не проходил через Красный Брод. Если я отдам тебя городскому судье за укрывательство пошлины, сидеть тебе в подвале три недели, а шкуры казна заберёт задаром.

Парень судорожно сглотнул, перебирая пальцами заскорузлый край кафтана.

— Господин... Не из Оломоуца они. Ей-богу, не из Оломоуца! Пришёл человек с пограничной Черницы, привёз восемь связок на двух подводах. Сказал, в Моравии деревни жгут.

— Кто жжёт?

— Степняки, господин. Кайдары. Они через пограничный хребет перешли у верхних бродов. Избы спалили, овец порезали, а шкуры этот человек у них из сгоревшего загона вытащил, пока они дальше пошли.

Винсент не стал переспрашивать. Он вытащил из кошелька две серебряные монеты, положил их на край бочки и повернулся к Кунцу.

— Найти лодочника с Блау, который пришёл вчера из-за Черницы. Привести ко мне через задний ход.

*Приказчик не лжёт в главном. Он лжёт только в том, что пытается заработать три медяка на чужой беде.*

**III**

Кунц привёл лодочника через узкий хозяйственный ход под складом. Человек тяжело ввалился в полутёмную палату, переступая набухшими от речной воды сапогами. От него разило речным илом, горелой смолой, сырой рогожей и спёртым чесночным духом. Ноги его были выгнуты дугой — тридцать лет работы на вальках и вёслах оставили такой след. Овечья шапка вымокла, пальцы нервно дёргались, а глаза бегали по стенам, выискивая любую щель, лишь бы не смотреть на того, кто сидел за столом.

Винсент подвинул по липовой доске деревянную миску с сухой ржаной коркой и куском солёного сала.

— Ешь, лодочник.

Человек помялся, затем вытянул сухую, тёмно-бурую ладонь с въевшейся под ногти речной грязью. Винсент мельком глянул на его запястье: кожа в трещинах, мозоли в палец толщиной. Под серым рукавом самого Винсента, на правой руке, белел старый плотный шрам — след оборвавшейся бечевы на Блау тридцать лет назад, когда он сам таскал лесные плоты к тильбургским пристаням.

*Человек, который тридцать лет ходит по Блау, знает каждый занос и каждый костёр на несколько дней хода в обе стороны.*

— Как звать? — спросил Винсент, не меняя сухого тона.

— Янком кличут, господин... Из-под Верхнего Брода я, — выговорил лодочник, торопливо уминая хлеб. — Дёготь вёз в Тильбург, две бочки.

— Откуда шёл во вторник?

— Так от Черницы... Вдоль правого берега спускался.

— На правом берегу у Черницы песчаная коса, Янко, — произнёс Винсент. — Если твоя барка гружена двумя бочками дёгтя, она сядет там на брюхо, пока кто-нибудь не поможет или пока вода не подымется.

Лодочник замер, не донеся сало до рта, и вытер губы тыльной стороной засаленного рукава.

— На левом, господин... У старой мельницы встал. Оступился я. Темно уже было, испугался.

— Сколько огней видел на гряде над мельницей?

— Так два... Может, три...

— Не лги, Янко, — Винсент облокотился на стол. — За два костра я тебе и медяка не дам. Из-за трёх огней ты бы не стал бросать бочку с дёгтем на берегу и гнать барку по тёмной воде без шеста.

Лодочник судорожно вздохнул, уставившись в сальную светильню.

— Много огней, господин... Вся гряда горела, как на праздник. Пятьдесят огней, а может, и все восемьдесят. Пахло навозом, сухим ковылём и жжёным конским жиром. Внизу у воды повозки стояли. Тяжёлые, на четыре колеса, ободья железом оббиты, рогожами крыты. Не наши повозки, не тильбургские. На бортах клейма выжжены — корона с зубьями, а под ней черта... Больше не разглядел в темноте.

*Степняки не возят с собой тяжёлые крытые повозки на железных ободьях. Такие возы ходят только в паннонских обозах.*

— Кто подходил к реке?

— Трое... На узконогих конях, в стёганых куртках. Один по-нашему худо говорил. Требовал шест и верёвку, чтоб затон проверить, и велел перевезти их троих на тот берег. Я перевёз. А он ещё за овёс заплатил, что у меня на корме в мешках лежал.

Лодочник замялся, запустил руку во внутренний карман засаленного армяка и достал крошечный, завязанный узлом лоскут грязной ветоши. Развернув его трясущимися пальцами, он выложил на стол кругляш.

— Вот... Я его сегодня в Тильбурге на рынке меняле показал, а тот раскричался, стражей грозил. Сказал, чеканка чужая, за такую монету в подвал посадят.

Винсент взял монету. Она опустилась на ладонь с ощутимой, плотной тяжестью. Чистое, мягкое золото, без примеси меди.

Винсент поднёс её к сальному фитилю.

На одной стороне чернел чёткий, глубокий оттиск: крест с расширенными концами, окружённый рельефной надписью на латыни. На другой — щит с тремя горизонтальными полосами и короткий, словно порубленный клином чеканный знак. Край монеты был ровным, без обреза, бита она была на тяжёлом чеканном молоте.

Винсент положил её на зуб и надавил. Мягкий металл принял вмятину сразу, без сопротивления. Потом взвесил на двух пальцах, покачал, примерил к тяжести графского золотого из собственного кошелька.

Это был золотой южной чеканки. Не швабский, не эрлахский, не богемский. Винсент знал все ходовые монеты Империи и пограничных земель от Венедии до речных пристаней Донау. Но этого герба — трёх полос под крестом — в его ведомостях и записях не числилось.

*Чистое золото за перевоз и два мешка прелого ячменя. Плативший не считал монету, потому что у него её было много.*

— Меняла прав, Янко, — проговорил Винсент, опуская золотой во внутренний карман кафтана. — В Тильбурге тебя с такой чеканкой повесили бы у весовой заставы как фальшивомонетчика.

Винсент вытащил из кошелька три серебряные монеты графской чеканки и выложил их перед лодочником.

— Это за твой овёс и за золото. И одна за то, что сосчитал огни.

Лодочник сгрёб серебро широкой ладонью и наклонил голову.

— Спаси боже, господин...

— Уходи через Нижний взвоз, — приказал Винсент. — О кострах и возах по корчмам не трепли. Если узнаю, что болтаешь, Кунц тебя из воды вытащит, да только уже без барки.

Лодочник подхватил недоеденный хлеб и выскользнул в тёмный дверной проём.

Винсент остался у стола. Он снова достал золотую монету, взвесил её на пальцах и поднял к самому огню светильни, разглядывая незнакомый герб.

**IV**

К полудню Винсент был в загородном лагере.

Войско под Дерстенбургом жило своей привычной, суровой работой. На широком выгоне маршал Гаррет гнал тысячи новобранцев по мокрой весенней грязи. Плотные шеренги людей в серых кафтанах одновременно вскидывали длинные сосновые жерди, отсчитывая шаг под выкрики сержантов. Никто в лагере не говорил о походах или новых войнах — люди просто учились держать строй, вытирая пот со лба и перематывая мокрые портянки у костров.

Винсент прошёл мимо учебных площадок, поднялся по крутой каменной дороге к замку и вошёл в малую графскую палату.

В комнате пахло горячим воском, сухими чернилами и мокрым сукном. За широким дубовым столом сидел Марк Дерстен — в обычном сером кафтане без украшений, с кувшином воды перед собой. На скамье у стены расположился Освальд Клемм с неизменной стопкой счётных дощечек на коленях. У камина, заложив большие пальцы за тяжёлый кожаный пояс, стоял Гаррет.

При появлении Винсента Марк отложил гусиное перо и молча указал ему на место у стола.

Винсент не стал доставать бумаг или разворачивать свитков. Он вытащил из рукава узкую пергаментную полоску, на которой кусочком угля были выведены четыре коротких пункта, и положил её на край карты.

— Докладывай.

— Три дня назад на южных границах Моравии появились отряды кайдаров, милорд, — проговорил Винсент, глядя прямо перед собой. — Прошли через пограничные перевалы у Черницы. Сожжено пять деревень и два купеческих двора на тракте.

Гаррет у камина кашлянул, сплюнул в золу и хмыкнул.

— Степная сволочь опять через границу лезет. В Моравии каждые два года то же самое, когда паннонский король задерживает им жалованье. Моравские паны сами соберут свои сотни и выбьют их обратно в степь. Нам-то что с этого? Наши перевалы закрыты.

— Не закрыты для торговли, маршал, — подал голос Освальд со своей скамьи, поправляя роговые очки. — Купеческий тракт из Моравии встал. Соль в Тильбурге подскочила на три медяка за четверть. Если дороги не откроются до конца месяца, мы потеряем доходы с трёх ярмарок, а новобранцам в лагере нечем будет засаливать солонину.

— Соль мы из Людолдена привезём! — огрызнулся Гаррет. — Нам за чужую границу голову совать незачем. У меня пять тысяч людей на плацу ещё пику от лопаты не отличают!

*Гаррет видит войско и стены. Освальд видит ярмарки и соль. Ни тот, ни другой не видит, что это не набег.*

— Это не обычный набег, — произнёс Винсент. Голос его оставался ровным и тихим.

Марк поднял глаза.

— Почему?

— Кайдары всегда идут малой силой, по тридцать-сорок всадников, — ответил Винсент, сверяясь с первыми пунктами на своей полоске. — Забирают скот, ловят девок для продажи на южных рынках и уходят в степь за два дня, пока не подошла местная конница. Сейчас они пришли тремя большими отрядами. Не меньше тысячи двухсот всадников.

— И что они делают?

— Они не берут скот, милорд. — Винсент посмотрел на графа. — Они режут волов на месте и жгут амбары с ячменём. Они не ловят людей для полона — они прогоняют крестьян в леса. И главное: они не уходят обратно в степь. Они встали лагерем у перекрёстка дорог на Оломоуц и стоят там уже четвёртый день. Ротами, с дозорами на холмах.

В палате зашумел дождь за окном. Вода капала с карниза на каменный подоконник с чистым, частым звуком.

Гаррет нахмурился, отойдя от камина к столу.

— Кочевники режут скот и стоят на месте? Это же бред. Чем они лошадей кормят? На полях травка только-только проклюнулась.

— Им везут овёс из Паннонии, — отозвался Винсент. — Повозки с паннонскими клеймами видели на южных бродах.

*Степняк не жжёт то, что может увести. Если он убивает скот и стоит на месте — значит, ему за это заплатили из чужого кошелька.*

Освальд на скамье замер, снял очки и вытер их суконной тряпицей.

— Чтобы удержать тысячу двести конников в поле без добычи на две недели, нужно платить им не меньше сорока серебряных марок в день. У степных ханов таких денег нет.

— У ханов нет, — согласился Винсент. — Но денег у них и не спрашивают. Кайдарам платят золотой монетой южной чеканки.

**V**

Марк молчал. Он смотрел не на карту и не на Винсента, а на узкую щель между дубовыми половицами у своего стола. Левой рукой граф медленно провёл по шраму на щеке.

*Он не удивляется. Он просто укладывает новую весть в свой длинный счёт.*

— Сколько дней до Хундского перевала?

— Пехоте минимум неделя. Всадникам дня три-четыре, — ответил Гаррет.

— Кто платит кайдарам, когда они не берут скот? — Марк перевёл взгляд на Винсента.

— Тот, кто хочет закрыть восточные дороги и имеет чистую золотую монету, милорд. Точного имени у меня нет.

— В Кронмарке тихо?

— На границе Кронмарка тихо. Но купцы с востока не идут. Дороги пусты.

Марк поднялся из-за стола и сложил пергаментную полоску Винсента вдвое.

— Гаррет. Эду — сниматься с северной дороги и идти к Хундскому перевалу.

— Бить степняков, если перейдут границу? — прищурился маршал.

— Нет, — ответил Марк. — Двадцать всадников от Эда за перевал. На пять миль в Моравию. Считать костры кайдаров по ночам. В бой не вступать. Доложить через шесть дней.

— И всё? — переспросил Гаррет. — Двадцать всадников — это не армия.

— Нам не нужна армия, чтобы сосчитать костры. Нам нужно знать, сколько их там стоит и куда поворачивают их обозы.

Граф повернулся к Освальду.

— Выдать Винсенту сорок марок серебром из тильбургских сборов. На расходы по восточным весовым постам.

— Будет сделано, милорд.

Когда Гаррет и Освальд вышли, Винсент остался у стола. Марк обмакнул перо в чернила, вывел на чистом пергаменте три короткие строки приказа для Эда и поставил восковую печать с серебряным волком.

— Есть ещё что-то?

— Один из лодочников видел на южной дороге монаха, милорд, — тихо сказал Винсент. — Человек в серой цистерцианской рясе. Шёл пешком из Богемии, нёс с собой печатные проповеди епископа Якоба. В деревнях у Черницы крестьяне собираются вокруг него по вечерам и слушают, как он читает.

Марк замер с пером в руке. На мгновение его лицо стало совершенно непроницаемым, будто вытесанным из серого песчаника.

— Что читают?

— Что скоро придёт время великого очищения, — ответил Винсент. — И что земля отберётся у тех, кто не держится истинной веры.

Марк опустил перо в подставку, взял кувшин и отпил один глоток воды.

— Пусть читают, — произнёс он. — Но проповедников на нашей стороне Блау переписывать. Вместе с купцами.

Винсент наклонил голову, забрал запечатанный приказ для Эда и вышел за тяжёлую, обитую кожей дверь.

На замковом дворе накрапывал сырой весенний дождь. Внизу, за Блау, на учебном поле тысячи новобранцев одновременно повернули строй по команде сержанта. Тяжёлый, хлюпающий удар подкованных сапог по грязи разнёсся над ущельем сухим громким эхом.

Винсент спустился по каменной лестнице, сунул свиток с восковой печатью в глубокий внутренний карман кафтана и пошёл к городским воротам.

У Нижних ворот стояли те же сорок повозок, что и вчера. Возчики сидели на оглоблях, играли в кости и ждали, когда откроется восточный тракт.

Винсент прошёл мимо, не останавливаясь, и свернул в переулок к кожевенному складу.

Глава 8

**Глава 8. Просьба**

*Третий год от Хартии. Конец апреля.*

**I**

Дождь, шедший три дня без перерыва, к исходу четверга сменился низовым ветром, выдувавшим сырость из тёмных оврагов вокруг Дерстенбурга. На лугах вдоль Блау сквозь подсохшую серо-жёлтую ветошь уже пробивалась молодая, яркая трава, а река, раздавшаяся на полсотни шагов от весеннего разлива, с глухим шумом несла по течению вывороченные с корнем ивовые кусты и пенистые грязные заломы.

Марк стоял на навесном деревянном мостке над восточным равелином замка.

*Разлив спадает. Через пять дней купеческие повозки смогут заходить на нижний брод без мостков.*

Со стороны Хундского перевала по тракту двигалась группа всадников. Двадцать человек в тяжёлых, покрытых рыжими подтёками грязи плащах шли неровной рысью. Впереди ехал Эд Лоренс. За его спиной на двухколёсной повозке лежал человек с забинтованной холстом головой, а три лошади шли в поводу — пустые, с опавшими перемётными сумами.

Марк спустился с равелина во внутренний двор, не дожидаясь, пока отряд пройдёт под надвратной башней.

Эд спешился у замковых конюшен. Его сапоги, облепленные сухой глиной, чавкали по вымощенному кругляку. Слезший следом сержант Вернер держал под мышкой кожаную суму, на завязках которой застыли следы подсохшей крови.

— Не шесть дней, Эд, — произнёс Марк, останавливаясь перед ними.

— Кайдары режут дозоры на Чернице, милорд, — ответил Эд. Голос его охрип от сырого ветра, сухие губы потрескались. — Мой разъезд принял бой у верхнего брода. Двоих парней оставили в камышах.

— Сколько их?

— Не тысяча и не две, — Эд перехватил поводья своего загнанного жеребца. — В Моравию зашло больше двух с половиной тысяч степных лучников. И они идут не одни. За кайдарами по тракту на Оломоуц тянутся паннонцы.

— Пехота?

— Пехота и тяжёлая конница в железных чешуйчатых кафтанах, — вмешался сержант Вернер, сплёвывая сухую слюну под ноги. — Знамёна жёлтые, с чёрными крестами. Мы их передовые сотни видели со скалы у Сосновой гряды. Тысячи три одной конницы, да возы с арбалетными ящиками. Они не набег делают, господин Марк. Они идут занимать землю.

*Две с половиной тысячи конных лучников и три тысячи паннонских бронированных всадников. Это не разбой на пограничных хуторах. Это выкупленный передовой полк большого королевского войска.*

— В замок, — отрывисто сказал Марк. — Смой грязь и поешь. Через час жду доклад в рабочей палате.

Эд не ушёл сразу вслед за Вернером. Он остался у двухколёсной повозки, где на окровавленной овсяной соломе лежал молодой парень из его разъезда — двадцатилетний кнехт в разорванной холщовой рубахе. Короткая степная стрела с гранёным наконечником вошла ему под самый край шишака, в висок. Парень тяжело дышал через запёкшиеся чёрные губы, судорожно сжимая пальцами край рваного суконного плаща.

Марк подошёл ближе и остановился у самого колеса. От повозки разило прелой кровью, дёгтем, застарелым конским потом и мочой.

— У верхнего брода перехватили, — отрывисто проговорил Эд, не снимая кожаных перчаток, сплошь покрытых сухой грязевой коркой. — Их было сотни полторы. Боя не приняли. Держались на двухстах шагах и били навесом, короткими роговыми луками. Мои ребята их ни рогатиной достать не могли, ни в овраг увести.

Эд опустил руку на засапожный нож, и на его обветренной скуле дёрнулся желвак.

— Я повёл два десятка в атаку через хребет. Думал — сомнём на скосе. А они рассыпались по кустам, как сухие горошины из дырявого мешка. И через полмили снова в круг собрались у нас за спиной.

Он выждал два вдоха, глядя на запёкшуюся тёмно-красную струйку на щеке раненого, и выговорил сухим, звенящим голосом:

— Они не дерутся строем, Марк. Они не держат линию. Они висят на узде, как слепни над кобылой: ты на них стегаешь — они разлетаются, ты плеть опустил — они снова тебе в загривок впились.

Марк выслушал молча и повернулся к дверям башни.

**II**

Едва Эд с Вернером ушли к казармам гвардии, как у внешних ворот загремела железом и цепями поднимаемая решётка. Караульный сержант дунул с башни в дозорный рожок.

В замок въезжало посольство.

Две крытые рогожей и плотным синим сукном повозки сопровождали десяток всадников. Это были не дерстенские ополченцы и не рыцари Хольцерна. Всадники сидели на узконогих богемских конях, на их суконных кафтанах вместо привычных волка или медведя темнели вышитые серебром коронованные львы. На подводах и одежде людей лежал толстый слой дорожной пыли, смытой недавним дождём в бурые разводы.

Из первой повозки сошёл пожилой человек в длинном, подбитом потёртым куньим мехом кафтане из богемского бархата. Ему помогал спуститься молодой священник в серой суконной рясе цистерцианского ордена.

Марк узнал старшего. Пан Ладислав из Босковиц, представитель богемского сейма. Три года назад он приезжал в Дерстенбург в составе первого богемского посольства, предлагавшего Марку корону. Тогда на пане Ладиславе была золотая цепь и бархатный плащ с собольей опушкой. Сегодня цепи на его груди не было, а край бархатного кафтана был неловко заштопан грубой чёрной нитью.

— Граф Марк, — пан Ладислав наклонил седую голову, не дожидаясь, пока Марк подойдёт ближе. Голос его звучал глухо, с тяжёлой одышкой человека, проведшего в седле и повозке две недели без отдыха. — Мы пришли к вам.

— Добро пожаловать в Дерстенбург, пан Ладислав. Вы с дороги. Слуги отведут коней и покажут вам малый покой.

— Нам не нужны покои, граф, — тихо проговорил сопровождавший его цистерцианец. В его глазах, глубоко запавших на исхудавшем, обветренном лице, горело сухое лихорадочное напряжение. — Отче Иржи из Оломоуцкого капитула. Моравия горит. Если вы не выслушаете нас сейчас, завтра говорить будет не с кем.

**III**

В малой графской рабочей палате зажгли две латунные светильни. В комнате пахло сухими чернилами, пригоревшим ореховым маслом и сырой суконной шерстью от мокрых плащей богемцев.

За широким дубовым столом сидел Марк. Справа от него стоял маршал Гаррет, опершись широкой ладонью на рукоять пехотного меча. Слева — Освальд Клемм, медленно протиравший роговые очки краем серого рукава. У двери остановился Альбрехт фон Хольцерн, в своём неизменном чёрном бархатном кафтане, и Эд Лоренс, только что сменивший запятнанную дорожную куртку на суконную.

Пан Ладислав опустился на скамью у стола, отказавшись от предложенного кувшина с водой.

— Степняки прошли от Черницы до самого Оломоуца, — проговорил богемский пан, глядя на лежащую перед Марком карту. — Кайдары жгут зерновые склады, режут скот и убивают людей. В замке моего брата под Хранице паннонцы заперли двести человек ополчения и сожгли башню вместе со всеми. Они не требуют выкупа. Они режут скот на пашне и жгут всё, до чего могут дотянуться.

Марк снова пододвинул к нему по дубовой доске глиняный кувшин с водой.

На этот раз пан Ладислав не отказался. Старый моравец взял кувшин двумя руками — медленно, с той старческой осторожностью, с какой пьют люди, потратившие все силы на долгую дорогу. Кувшин слегка покачивался в его сухих пальцах.

— Миклошем его звали, — произнёс Ладислав, вытерев усы рукавом и глядя в тусклый огонь светильни. — На четыре года младше меня был. Всю жизнь с лесорубами на перевале возился, межевые столбы тесал, книги капитула берёг. В феврале прислал мне гонца с письмом. Писал: кайдары под стену пришли, весь подгородный скот угнали, овин подожгли, но он надвратную башню не сдаст, пока у кнехтов есть хоть по четверти ржи в сумах.

Старик выговорил это ровным, совершенно спокойным и будничным голосом, без слёз и без рыцарского пафоса. И от этого спокойствия в палате стало тяжелее, чем от всех выкриков о большой войне.

Отче Иржи, сидевший по правую руку, медленно опустил веки, перебирая пальцами деревянные чётки, и его губы зашевелились в беззвучной молитве за упокой души пана Миклоша.

Никто не перебил старика.

— Зачем? — коротко спросил Гаррет. — Зачем резать волов, если их можно увести в Паннонию?

— Чтобы вы не смогли накормить своё войско, когда придёте в Моравию, маршал, — ответил отче Иржи. Священник сделал шаг вперёд, положив на край стола узкий пергаментный свиток, запечатанный четырьмя тяжёлыми восковыми оттисками. — Король Паннонии выкупил кайдаров не ради набега. Он чистит землю перед своей основной армией. Он хочет, чтобы к началу жатвы в Моравии не осталось ни одного целого амбара и ни одного живого вола. Он идёт занимать землю.

*Сначала конные лучники уничтожают продовольствие, потом приходит тяжёлая пехота и занимает пустые замки.*

— Вы пришли просить помощи? — спросил Марк.

Пан Ладислав тяжело вздохнул, и на его бледных щеках проступили красные пятна. Для человека его рода — правнука богемских маршалов — эта просьба давалась тяжелее, чем потеря собственного замка.

— Сейм Богемии и Моравии подтверждает своё предложение, граф Марк, — произнёс он, указывая на свиток с печатями. — Мы предлагаем вам брачный союз с госпожой Анежкой, сестрой покойного Яна и дочерью императора. И корону Богемии и Моравии.

В палате зашуршал ветер за слюдяным окном.

Освальд Клемм надел очки на глубоко промятую переносицу и тихо заговорил:

— Три года назад вы поставили условие, пан Ладислав. Мужем королевы не может быть простой граф. Вы требовали, чтобы герцогское достоинство Марку утвердил имперский сейм или его сюзерен. Посол Бертольд вернулся в конце марта. Герцог Отто отказал в поддержке. Герцог Генрих отказал и грозит войной. Граф Марк не имеет герцогского достоинства.

— Мы знаем об отказе герцогов, канцлер, — ответил отче Иржи. Голос священника звучал жёстко, без тени сомнения. — Но мы знаем и другое. Титул маркграфа Моравии — древний княжеский титул нашего дома. После гибели молодого князя Яна этот титул по моравскому обычаю перешёл к его родной сестре, госпоже Анежке.

Марк поднял глаза на священника.

— И?

— Освободите Моравию от паннонцев и кайдаров, граф, — Ладислав подался вперёд, опершись дрожащими руками о край стола. — Очистите наши земли. И госпожа Анежка своей собственной рукой пожалует вам титул и достоинство князя Моравии. По нашему закону князь Моравии равен любому герцогу Империи. И тогда ни Отто, ни Генрих, ни Рим не смогут оспорить ваш брак и ваше право на богемский престол.

*Она отдаёт свой наследственный титул за восемь тысяч моих пик и три тысячи мечей Хольцерна. Она не ждёт сватов. Она покупает армию.*

**IV**

Гаррет у камина тяжело кашлянул и сплюнул в холодную золу.

— Красиво поют. Только платить за эту княжескую грамоту придётся кровью моих новобранцев.

— Что у нас по силам, Гаррет? — спросил Марк.

Маршал шагнул к столу, тыча мозолистым пальцем в карту.

— Восемь тысяч ветеранов Дерстена распущены по домам, они сейчас яровой клин поднимают. Если я стану собирать их обратно — сорвём сев и получим голод осенью. Дома у нас есть восемь тысяч пехоты из Лоренса, что прошли осеннюю кампанию в Кронмарке. Три тысячи конницы — Хольцерна и лоренсских дворян. И пять тысяч новобранцев на плацу, которые пику держат всего месяц.

— Пять тысяч новобранцев нельзя вести в степь против кайдаров, — сурово выговорил Хольцерн. — Конные лучники расстреляют их раньше, чем они успеют построить вагенбург.

— Моя пехота из Лоренса выстоит! — огрызнулся Гаррет. — Но если мы уведём восемь тысяч лоренсцев и три тысячи рыцарей в Моравию, дома останутся только эти сырые новобранцы. А на севере стоит Генрих фон Швабен! Он только и ждёт, когда мы уйдём за перевалы, чтобы забрать Лоренбург!

Хольцерн, сидевший у края стола и крутивший в пальцах серебряный перстень с родовой печатью, не упустил случая.

— Ты за один этот вечер уже дважды назвал наших новобранцев сырыми, Гаррет, — проговорил он с тихой, сухой язвительностью, поправляя ворот своего кафтана. — А сегодня утром на плацу клялся, будто они у тебя строй держат не хуже тильбургских наёмников.

Гаррет повернул к барону широкое, обветренное лицо и оскалился, выплюнув сухую соломинку на пол.

— Сегодня утром они держали строй против твоей конницы, Альбрехт! А твои рыцари идут прямо и прямо, как волы на дубовый забор. Чтобы устоять против твоих парней, мужику достаточно вовремя упереть пику в землю. А кайдары в лоб не ходят. Они бьют с фланга, когда ты ещё дыхание после марша не перевёл.

Хольцерн вспыхнул, багровея до самых ушей, и сжал эфес меча.

— Ты хочешь сказать, что моя конница воюет глупее степных пастухов?

— Отставить, — отрезал Марк.

— Генрих не пойдёт на Лоренбург в мае, — подал голос Эд Лоренс.

Все повернули головы к бастарду.

— Генрих боится паннонцев не меньше нашего. Если Паннония возьмёт Моравию и Оломоуц, её войска встанут прямо у юго-восточных границ Швабена. Генрих будет сидеть в своих замках и смотреть, чем кончится наша драка.

— А казна? — Марк перевёл взгляд на Освальда.

Канцлер вытащил из рукава счётную дощечку, быстро пробежал глазами по нарезкам.

— Три тысячи четыреста марок серебром. Восемь тысяч пехоты из Лоренса и три тысячи конницы — это две тысячи марок только на фураж, подковы и провиант на сорок дней пути. Торговый тракт с востока закрыт. Соль поднялась. Если поход затянется больше чем на два месяца — казна опустеет полностью. Платить гарнизонам в Кронмарке будет нечем.

*Пять тысяч новобранцев у Дерстенбурга. Восемь тысяч лоренсцев под оружием. Три тысячи всадников. И три тысячи четыреста марок серебром. На один удар.*

— Вы слышали командиров, пан Ладислав, — произнёс Марк, глядя на богемского посла. — Поход в Моравию — это риск потерять собственные земли ради чужой короны.

— Моравия — это не чужая земля, граф! — пылко выкрикнул отче Иржи. — Если кайдары сожгут Оломоуц, следующей осенью они будут стоять под стенами вашего Тильбурга! Паннонский король не остановится на Чернице!

— Нам нужно время, — отрезал Марк.

— У нас нет времени, милорд! — пан Ладислав поднялся со скамьи, его руки дрожали. — Кайдары встали лагерем у дорог на Прагу. Если они перережут перевалы, мы не сможем вывезти госпожу Анежку из Оломоуца!

— Вы получите ответ через два дня, — повторил Марк. Голос его звучал ровно и непреклонно. — Разместить послов в гостевой башне. Выдать фураж для их коней.

**V**

Паны и командиры один за другим вышли из палаты, звякая мечами и сапогами по гранитным плитам коридора. Но Освальд Клемм задержался у двери.

Он подождал, пока шаги Гаррета и Хольцерна стихнут на лестнице, вернулся к столу и сдвинул роговые очки на кончик носа.

— Вы собираетесь принять предложение моравцев, милорд, — проговорил Освальд тихо, без единой нотки жалобы, ровным голосом казначея. — Позвольте мне сказать одну вещь до того, как вы подпишете что-нибудь с панами.

Марк опустил ладонь на подлокотник кресла и посмотрел на канцлера.

— Если вы уведёте полки за перевалы за чужую корону и там что-то пойдёт не так с церковью или с панами, здесь, в Дерстене, поднимется смута, — продолжал Освальд, вытирая стёкла очков замшевым лоскутом. — И первым человеком, на которого здешние бароны и городская чернь укажут пальцем, будет иудейский учётчик, который четыре года собирает с них пошлины.

Канцлер надел очки обратно на продавленную переносицу.

— Я не прошу вас отказываться от похода, милорд. Война — ваше ремесло. Я прошу об одном: скажите мне за неделю до выхода полков. Мне нужно успеть отправить Лину из дерстенского лазарета к мужу в Людолден, под защиту Куно и его стен.

— А ты сам не хочешь уехать в Людолден, Освальд? — спросил Марк.

— Кто-то должен вести весовые книги и считать овёс, пока вы воюете за перевалом, милорд, — ответил канцлер с сухой, едва заметной усмешкой. — А к косым взглядам я привык за двадцать лет службы вашему отцу.

Освальд наклонил голову, забрал свои ведомости и вышел, затворив за собой дубовую створку.

Марк остался один.

Слышен был только редкий стук дождевых капель о слюдяные пластины окна да тихое потрескивание воскового фитиля в латунной светильне.

Марк поднялся из-за стола и подошёл к тяжёлому кованому сундуку, стоявшему в углу палаты под замком. Отперев навесной замок плоским бронзовым ключом, он вытащил из нижнего отделения старый кожаный тубус.

Внутри лежала грамота, привезённая богемскими послами три года назад. С тех пор её никто не разворачивал.

Марк развернул сухой, пожелтевший пергамент на столе. Четыре тяжёлые восковые печати — Оломоуцкого капитула, пражского сословия, дворянства Моравии и личная печать покойного императора. И внизу — роспись, сделанная тонким гусиным пером, мелкими, чёткими латинскими буквами.

Марк провёл кончиками пальцев по сухому воску печати.

*Восемь тысяч лоренсцев. Три тысячи конников Хольцерна. Две тысячи марок серебром. И женщина, которая предлагает мне княжеский титул за спасение своей страны.*

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память расчёты — количество четвертей ячменя, цена подков, долги перед людолденскими рудниками, численность паннонских передовых сотен — исчезли из головы. Осталась сухая, прозрачная тишина.

Он смотрел на латинские буквы её имени.

Он строил свою страну из цифр и железа, и цифры до сих пор не подводили. Но здесь никакие цифры ничего не обещали.

*Она не ждёт просителя. Она ждёт того, кто сможет сломать паннонские полки.*

Марк свернул пергамент обратно в тубус, положил его на край стола рядом с кувшином и взял чистый лист телячьей кожи.

Он не стал писать приказ о выступлении. Он взял свинцовый грифель и вывел первой строкой:

«Ведомость снабжения лоренсской пехоты. Срок готовности — шесть дней...»

Ответ послам ещё не был дан.

Глава 9

Глава 9. Совет Двенадцати

Третий год от Хартии. Начало мая.

I

Дорожная грязь у замковых ворот Дерстенбурга за первые дни мая подсохла, превратившись в сероватую, растрескавшуюся корку, но на подступах к нижней надвратной башне всё ещё пахло конским потом, сырым дубом и въевшейся в камни застойной речной водой.

Бароны Совета Двенадцати съезжались с самого утра.

Первым под надвратную решётку въехал барон Конрад фон Айзенбах. Его сопровождала свита из двенадцати всадников в свежепокрашенных синих кафтанах с вышитыми на груди серебряными дубовыми листьями. На самом Айзенбахе, несмотря на тёплую весеннюю погоду, лежал тяжёлый плащ, подбитый семнадцатью отборными соболями, а подбородный ремень его кованого шлема украшала литая золотая пряжка.

За ним, выдерживая расстояние в триста шагов, двигались повозки баронов фон Лихтена, Штольца и Греве. Их кони шли ровно, сбруя лоснилась от свежего гусиного сала, а следом тянулись крытые рогожей подводы с замковой челядью, провизией и походными шатрами. У каждой подводы шагали по двое кнехтов в простёганных кафтанах, держа наплечные дубины и поглядывая на замковые башни с нескрываемым опасением.

Чуть в стороне, у левого края въездной галереи, спешился старый барон Йозеф фон Вальдау. Его сопровождал лишь юный Карл из дома Хайнсбургов — шестнадцатилетний парень с тонкой шеей, которому Марк позапрошлой осенью утвердил отцовское наследство. Вальдау ехал без пышной стражи, в старом, потемневшем от похода кафтане, а его оруженосец вёз за седлом один-единственный кожаный сундук.

Марк наблюдал за въездом с открытой галереи второго этажа.

Семнадцать соболей на плечах Айзенбаха. Два года назад у него не хватало денег даже на железо для застёжек панцирей своей дружине.

II

В полутёмной трапезной галерее, соединённой с Большим залом, за полчаса до начала заседания собралась группа баронов. Разговор шёл вполголоса, под треск латунных светилен и шум ветра, проникавшего сквозь узкие стрельчатые окна.

— Он забрал наших людей в Кронмарк на всю осень и зиму, — тихо проговорил Айзенбах, поправляя соболий воротник. Его суховатое, выбритое до синевы лицо казалось высеченным из серого камня. — Мы отдали графу по двадцать рыцарей с каждого надела. Мой младший брат оставил здоровье под Сосновым Стоком, а что получил дом Айзенбахов?

— Граф дал земли в Кронмарке, — негромко отозвался барон фон Лихтен, крутя в пальцах тяжёлый перстень с гранатом.

— Кому дал? — Айзенбах сдержанно ухмыльнулся, оглядываясь на подошедшего барона Штольца. — Он дал земли бродягам и крестьянам по своему праву меча. Безродным копейщикам, которые вчера за нашим плугом ходили! А наши рыцари вернулись в пустые усадьбы, где даже семенного ячменя не осталось. А теперь этот иудейский канцлер сидит на тильбургской весовой и пересчитывает каждый мешок шерсти, который мы везём на рынок!

— По Хартии единый сбор установлен для всех, Конрад, — вставил барон Штольц, но голос его звучал неуверенно. — Мы сами эту Хартию подписывали.

— Хартия обязывает нас защищать Дерстен, а не кормить богемцев! — жёстко отрезал Айзенбах. — Граф хочет увести войска за перевалы. Он хочет, чтобы мы дали ему серебро и наших людей для чужой войны. Но за прошлые службы с нами расплатились иудейскими ведомостями и сухими грамотами.

Марк, стоявший за тяжёлым суконным пологом у входа в галерею, выждал, пока бароны закончат разговор и пройдут в зал.

Двенадцать родов. Четыре века они сидели в этих оврагах и считали каждый плуг своей собственностью. Айзенбах говорит не от обиды — он говорит от расчётливой сытости.

III

Большой зал Дерстенбурга подготовили к Совету по старому чину.

В центре на возвышении стоял дубовый стол, накрытый чёрным сукном с вышитым серебряным волком. По обе стороны выстроились двенадцать массивных резных кресел с гербами баронских домов. На стенах висели потемневшие от копоти щиты предков, выкованные ещё при его деде, и старые знамёна графства с обтрепавшимися от времени кистями.

За столом заняли места все двенадцать баронов. Калёные бляхи их поясов звякали о резные подлокотники, а от тяжёлых суконных плащей в протопленной зале поднимался густой дух сырой шерсти и конского навоза.

Справа от Марка стоял маршал Гаррет в рабочем суконном кафтане поверх чистой кирасы. Слева — Освальд Клемм, положивший на стол две толстые книги из телячьей кожи и счётные дощечки. На носу канцлера криво сидели роговые очки, и бароны из домов Айзенбаха и Греве демонстративно не смотрели в его сторону, разглядывая резные фигурки на своих креслах. Чуть в стороне у камина остановился Альбрехт фон Хольцерн, в строгом чёрном кафтане с серебряной цепью.

Марк опёрся ладонями о дубовую доску стола. Разговор он начал сразу, без приветственных речей и вступлений.

— Совет Двенадцати собран по делу, — произнёс Марк. — Восток горит. Кайдары и паннонцы вошли в Моравию.

Бароны переглянулись. Айзенбах даже не шевельнулся, продолжая гладить пальцами край собольего воротника.

— Нам нужен поход на Оломоуц, — продолжал Марк. — Мне нужны две вещи от Совета. Первое: две тысячи серебряных марок в долг казне под залог тильбургских сборов. Второе: баронские дружины.

В зале слышно было только, как в камине трещали сырые ольховые поленья да поскрипывали перья писцов у стены. Гаррет тяжело кашлянул, переступив с ноги на ногу. Бароны молчали, выжидая, кто заговорит первым.

Конрад фон Айзенбах медленно поднялся со своего кресла. Движение было плавным, полным сословного достоинства. Он наклонил подбородок в сторону Марка — ровно настолько, насколько требовал обычай между графом и бароном по рождению.

— Мы выслушали вас, граф Марк, — заговорил Айзенбах. Голос его был ровным, глубоким и безукоризненно вежливым. — И мы сочувствуем бедам богемских панов. Но мы открыли Хартию, которую вы даровали графству три года назад.

Айзенбах достал из рукава тонкий свиток пергамента с восковой печатью.

— По Хартии баронские дома обязаны личной военной службой графу полгода в год, — продолжал барон, глядя прямо в глаза Марку. — Либо щитовыми деньгами взамен. Мы вышли с вами в поход в конце сентября. Мы вернулись из Кронмарка в феврале. Пять месяцев в поле, граф, и ещё две недели на сбор и переход. Мы отслужили свой срок целиком и до последнего дня. Мы потеряли людей, коней и железо. Принудить нас к новому походу в этом году вы не имеете права по вашему же собственному закону.

— А серебро? — спросил Марк, не меняя выражения лица.

— Что касается денег, — Айзенбах слабо улыбнулся кончиками губ, — Хартии не обязывает баронские дома давать казне в долг. Наше серебро лежит в наших усадьбах. Оно нужно нам самим — для восстановления хозяйств, ремонта замков и покупки семян. Канцлер и без того берёт с наших рынков весовой сбор до последнего медяка. Мы не дадим денег на этот поход, граф.

По рядам баронов прошёл одобрительный шёпот. Фон Лихтен, Штольц, Греве и Клайн склонили головы, подтверждая слова Айзенбаха.

IV

Из своего кресла поднялся старый барон Йозеф фон Вальдау. Его дрожащие, покрытые печёночными пятнами руки сжали край дубового стола.

— Конрад! — громко проговорил Вальдау, глядя на Айзенбаха. — Граф просит помощи не для себя! Если кайдары сожгут Моравию, они завтра придут на наши границы! Мой внук Эрнст ведёт роту графской гвардии. Дом Вальдау даст графу тридцать всадников и пятьдесят марок серебром из своего запаса!

— Дом Вальдау вправе распоряжаться своей казной, Йозеф, — холодно отозвался Айзенбах, даже не повернув головы. — Но дом Вальдау отдал своего наследника в гвардию графа. А у нас есть собственные дома, которые надо кормить.

Юный Карл из дома Хайнсбургов тоже приподнялся с места.

— Дом Хайнсбургов даст пятьдесят дружинников! Граф думает о всех нас, и мы пойдём с ним!

Айзенбах лишь слегка повёл плечом, не проронив ни слова. Восемь баронских домов из двенадцати молча поддержали отказ. Их положение было безупречно: Хартия не позволяла призвать их вторично в тот же год, а принудить к займу граф не имел права.

Освальд Клемм на своей скамье тихо вздохнул и сделал пометку свинцовым грифелем на полях счётной книги.

Альбрехт фон Хольцерн сделал шаг вперёд от камина, касаясь пальцами рукояти меча. Глаза барона сузились.

— Вы сидите на своих усадьбах, Конрад, только потому, что конница моего отца и пехота Гаррета держали Каменную теснину! Если граф не пойдёт в Богемию, скоро вы будете сидеть в своих замках и смотреть, как мимо ваших ворот идут паннонские полки!

— Конница вашего отца получила за ту теснину наделы в Лоренсе, Альбрехт, — отрезал Айзенбах. — А мы говорим о законе Дерстена. Граф дал нам Хартию. Мы требуем соблюдения Хартии.

Хартия — это меч с двумя лезвиями. Сегодня Айзенбах нашёл то лезвие, которое режет мою руку.

V

Марк поднял ладонь, останавливая готовую вспыхнуть ругань между Хольцерном и Айзенбахом. В зале стало очень тихо, слышно было лишь треск свечей.

Граф выждал два вдоха, не сводя взгляда с лица Айзенбаха.

— Закон принят, — произнёс Марк. Голос его был совершенно ровным, без тени гнева. — Совет Двенадцати разъяснил Хартию. Вы в своём праве. Граф не созывает баронские дружины и не берёт серебра в долг.

Айзенбах слегка наклонил голову, удовлетворённый быстрым бескровным ответом.

— Спасибо совету за службу, — продолжал Марк, беря со стола чистый лист телячьей кожи и чернильницу. — А теперь текущие дела графства.

Бароны зашевелились в креслах, собираясь подняться, но Марк обмакнул гусиное перо и вывел на пергаменте первую строку.

— Пункт первый, — произнёс он, не поднимая головы от письма. — При моём отце баронские дома получили личную милость: право беспошлинного провоза своего товара — леса, шерсти, скота и камня — по всем дорогам и мостам Дерстена.

Айзенбах нахмурился, приостанавливаясь.

— В Хартии этой льготы нет, — продолжал Марк, вырисовывая латинские буквы. — Это была личная графская милость. Милость отменяется с сегодняшнего дня. Отныне баронский товар платит весовой и мостовой сбор на всех заставах Тильбурга и Лоренса на общих основаниях с купцами. По ведомостям канцлера.

По залу прошелестел глухой, тяжёлый гул. Барон фон Лихтен подался вперёд, лицо его побледнело.

— Граф Марк! Наш лес идёт на тильбургские верфи! Если мы будем платить мостовой сбор...

— По Хартии, — перебил его Марк, не повышая голоса. — Вы просили соблюдения Хартии. В Хартии льгот для баронского товара нет.

— Три с половиной тысячи серебряных марок проходят мимо моих весовых из-за ваших древних льгот, вы отказали мне в двух тысячах, я вернул свои три с половиной.

Марк обмакнул перо и вывел вторую строку.

— Пункт второй. Продажа баронского сукна, зерна и скота мимо графских весовых складов и ярмарок запрещается. Всякое имущество, везомое мимо тильбургской весовой, подлежит конфискации в пользу казны. По закону о рыночном сборе.

Барон Греве вскочил с места, сжав кулаки.

— Это грабёж! Мы триста лет продавали сукно напрямую купцам из Богемии!

— Вы продавали сукно мимо графской весовой, — отозвался Освальд Клемм со своей скамьи, не снимая очков. — Казна теряла на этом по четыреста марок в год. По закону Хартии рынок принадлежит графу.

Марк не стал слушать выкрики Греве. Он вывел третью строку, поставил оттиск восковой печати с серебряным волком и подвинул грамоту Освальду.

— И пункт третий, — проговорил Марк, поднимая глаза на Айзенбаха. Голос его оставался спокойным и негромким. — Графский клич. На поход в Моравию принимаются все охочие люди. Свободные крестьяне, младшие сыновья, безземельные кнехты и рыцари, сидящие на баронских землях. Каждый, кто пойдёт со мной и выстоит в бою, получит надел в Кронмарке по праву меча. Лично от графа.

В зале замерли даже писцы.

VI

Айзенбах стоял неподвижно. Его выбритое лицо медленно наливалось сухой, тяжёлой краснотой. Он первым из всех дошёл до сути третьего указа.

— Вы забираете наших младших сыновей и вассалов? — тихо, с лютой удушливой злобой проговорил Айзенбах. — Вы предлагаете нашим рыцарям бросить земли предков ради ваших кронмаркских наделов?

— Графский клич открыт для всех, Конрад, — ответил Марк, опираясь руками о стол и поднимаясь во весь рост. — Вы отказали мне в ваших дружинах по закону. Я принимаю людей по своему праву. По праву меча.

Они считают меня мальчишкой, который выучил счёт. Но льгота — это не право. Льгота — это подарок.

Бароны молчали. Ни один больше не выкрикнул ни слова. Каждый из двенадцати человек в зале понял простую и страшную вещь: граф не стал спорить, не стал угрожать и не нарушил ни одной буквы своей Хартии. Он просто забрал давние милости и открыл двери их обедневшим вассалам. Через неделю половина их младших сыновей и безземельных рыцарей уедет в лагерь под Дерстенбургом, чтобы получить наделы в Кронмарке напрямую из рук Марка.

— Совет окончен, милорд, — произнес Освальд Клемм, сворачивая книги.

Бароны подходили к выходу молча, не прощаясь и не кланяясь. Айзенбах шёл первым, тяжело ступая сапогами по каменным плитам. На его плечах глухо поскрипывали семнадцать соболей, но спина барона была натянута, как тугая арбалетная тетива.

VII

Когда Совет разошёлся и тяжёлые дубовые двери заперлись на засов, в зале остались только Марк, Освальд, Гаррет и Хольцерн.

Гаррет подошёл к столу, посмотрел на пустые кресла, сплошь покрытые царапинами от баронских перстней, и хмыкнул, качая головой.

— Ну и дался же им этот весовой сбор. Вы им, милорд, не просто на мозоль наступили, а под дых ударили этими указами. Они же теперь в своих усадьбах от злости зубами скрипеть будут.

— Они будут платить пошлину за каждый воз леса, Гаррет, — заговорил Освальд, убирая счётные дощечки в суму и аккуратно укладывая перо в деревянный пенал. — Айзенбах потеряет на этом указе до пятисот марок в год. Это больше, чем он потратил бы на содержание своего отряда в Моравии.

— Но дружин они не дадут, — сухо произнёс Хольцерн, опершись о спинку кресла. — Восемь домов против нас. За нас только Вальдау и Хайнсбург. Вы лишили их давней милости, Марк, и открыли дорогу их людям, фактически забрав их себе. Такого удара Айзенбах и бароны вам не забудут и никогда не простят. Дворяне могут стерпеть убыток, но они не прощают, когда у них забирают спесь.

— Их вассалы и младшие сыновья придут сами по кличу, Альбрехт, — ответил Марк. — Через три дня на плацу у Гаррета будет ещё три сотни всадников, и пару тысяч пехоты. А прощение баронов мне не нужно.

— Оно-то так, — Гаррет почесал затылок мозолистой ладонью и сплюнул в угол горящего камина. — Да только злой барон в своём замке — хуже волка в камышах. Отберёшь у него льготу, а он к осени начнёт железные шипы на воротах править да лишний воз муки в подвал прятать.

Марк подошёл к окну.

Внизу, во дворе замка, бароны садились на коней. Свита Айзенбаха строилась в походную колонну, над ними развевались синие знамёна с серебряными дубовыми листьями. Они уезжали в свои замки — злые, обделённые графской милостью, потерявшие древние привилегии, но сохранившие свои дружины.

Я забрал у них льготу и дал выбор их вассалам. И восемь из двенадцати замков сегодня перестали быть моей опорой.

Марк опустил ладонь на холодный каменный подоконник. Левая нога после долгого стояния отзывалась глухой тяжестью. На мгновение все цифры — пятьсот марок пошлин, три сотни новых всадников, сорок дней похода — растаяли в голове, оставив лишь сухое, звенящее ощущение трещины, прошедшей по самому основанию.

— Освальд, — произнёс Марк, не поворачиваясь. — Готовь весовые посты на всех дорогах. Гаррет — зачитывать указ о графском кличе по всем деревням.

За рекой Блау, на тренировочном поле, новобранцы сделали очередной шаг по весенней грязи. Тяжёлый, единый удар подкованных сапог донёсся до Большого зала, заставив тихо вздрогнуть старые щиты предков на стенах.

Глава 10

**Глава 10. Клич**

*Третий год от Хартии. Начало мая.*

**I**

Дорога от Дерстенбурга к купеческим воротам Тильбурга за три дня майского солнца высохла, покрывшись глубокими колеями твёрдой, заскорузлой глины. Выше по течению Блау река уже вошла в берега, и на бечевниках стоял тяжёлый гул: с нижних пристаней подтягивали дубовые барки, гружённые солью, смолой и полосовым железом из Людолдена. Над башнями Тильбурга, выложенными из серого дикого камня, подгоняемый прохладным речным ветром, поднимался сизый дым десятков суконных, кузнечных и литейных мастерских.

Марк ехал в голове небольшого отряда. Справа от него на вороном жеребце ехал маршал Гаррет, прижав под мышкой дубовую дощечку со списком городских сотен, слева — канцлер Освальд Клемм, защищавший глаза от пыли широкими полями суконной шляпы. Чуть сзади, в окружении двоих оруженосцев, гарцевал барон Альбрехт фон Хольцерн. На бароне был чистый кафтан из чёрной замши с вышитым серебряной нитью гербом, и его серый жеребец нервно перебирал ногами, обходя выбоины на тракте.

*Три тысячи марок в замковой казне усохли до двух за две недели набора. Если города не дадут стрелков, восточную дорогу придётся закрывать пиками ополчения.*

У въезда на весовую площадь Тильбурга стояла купеческая застава. На деревянном помосте под навесом сидели два писца Освальда в серых нарукавниках. Они взвешивали на массивных коромысловых весах мешки с сушёным ячменём, которые везли крестьяне из подгородных наделов, и выбивали метки на деревянных бирках. Напротив весовой кипела обычная ярмарочная суета: тильбургские ткачи выкладывали на подмостки рулоны некрашеного сукна, кузнецы сбывали шины для повозок и кованые лемехи, а у ратушной стены толпился народ.

Там, у резного дубового столба, на котором висел указ графа об отмене баронских льгот, стоял замковый писец. Он громко, с расстановкой, читал текст графского клича:

— И всякий человек, пошедший с графом Марком в поход на восток и выстоявший в строю, получает право на надел в Кронмарке по праву меча. Лично от графа, без вычета пошлины и баронского суда!

Вокруг столба стоял гул. Солдаты из распущенных на сев рот, слуги, приехавшие с баронских усадеб, и молодые ремесленники слушали, не перебивая.

— Слышь, Степан, — выговорил парень в рваном кожаном фартуке, тыча пальцем в восковую печать. — Граф-то напрямую зовёт. Без баронского позволения. Если из нашей артели двое пойдут — им за Черницей по две гуфы режут.

— Режут-то режут, — отозвался стоявший рядом пожилой копейщик с потемневшим от времени поясом. — Да только там кайдары со стрелами. В Кронмарке надел сначала пикой отстоять надо.

— А у барона Айзенбаха ты его и за десять лет не выслужишь! — отрезал парень. — Вчера его приказчик с нашего двора три четверти зерна за мостовой сбор забрал, а у графских крестьян таких поборов нету.

Марк проехал мимо толпы, не збавляя темп.

*Клич вытягивает людей из баронских наделов, как сухую нить из старого кафтана. Конрад фон Айзенбах сейчас в своём замке считает пустые скамьи в людской.*

**II**

Бургомистр Тильбурга Райнхольд встречал графа у ворот стрелкового двора. Бывший глава тильбургских заговорщиков, с которым Марк два года назад подписывал первое городское соглашение, за это время раздобрел, отпустил густую, ухоженную бороду и носил тяжёлую бархатную цепь гильдейского старшины. На нём был дорогой суконный кафтан, но взгляд оставался прежним — цепким, быстрым и сухим, взглядом человека, привыкшего считать каждый медяк в городской кассе.

— Здравия господину графу, — Райнхольд наклонил голову, удерживая пальцами край тяжёлой цепи. — Не ждали вас в Тильбурге до ярмарки.

— Мне нужны арбалетчики, Райнхольд, — ответил Марк, спешившись у крыльца.

Райнхольд повёл рукой в сторону стрелкового поля за городскими стенами, откуда доносился сухой, частый треск спускаемых тетив и глухие удары болтов в дубовые щиты.

— Пойдёмте на выгон, милорд. Старшины братства как раз проводят майскую пристрелку.

Стрелковое поле занимало широкую поляну между внешней каменной стеной Тильбурга и изгибом Блау. Здесь, под защитой земляных валов, стояли длинные ряды мишеней — толстых дубовых щитов, обтянутых сыромятной бычьей кожей и размеченных белыми кругами.

Разница между простым пехотным ополчением и городскими братчиками бросалась в глаза сразу. Горожане содержали своё стрелковое общество сотни лет. У каждого братчика был собственный арбалет с тяжёлой стальной дугой, кованым спусковым механизмом и ореховым ложем, выточенным по руке. Для натяжения таких дуг они использовали не простые поясные крюки, а рычажные козьи ножки или зубчатые вороты с резными шестернями.

В ста шагах от рубежа стоял мастер братства, коренастый мужчина в кожаной куртке с накладными железными бляхами. Он вставил сапог в стальное стремя у передка арбалета, зацепил ворот за толстую тетиву из крученых жил и с сухим, ритмичным треском прокрутил рукоять. Дуга из закалённой людолденской стали согнулась с тяжёлым, плотным напряжением. Мастер уложил в жёлоб короткий, гранёный ясеневый болт с оперением, вскинул оружие к плечу, выцелил мишень и нажал на костяной спуск.

Звук прозвучал не как хлопок лука, а как сухой, страшный удар топора по сухому дереву.

Болт с пронзительным свистом прорезал сто шагов воздуха и насквозь пробил дубовый щит в два пальца толщиной, выбив с обратной стороны сноп белых щепок. Бычья кожа лопнула с треском.

— Четыре болта в минуту, милорд, — проговорил Гаррет, сложив руки на груди. — На сотню шагов эта железяка пробивает рыцарский панцирь вместе с поддоспешником. Если эти ребята встанут за вагенбургом Куно, кайдарам ко рвам не подойти.

— Наш арбалет стоит пятнадцать серебряных марок, маршал, — сухо отрезал стоявший рядом старшина стрелкового братства, мастер ткацкого цеха Ганс. — Каждый болт — это кованый гранёный наконечник и гусиное перо, вымоченное в воске. Новобранец из деревни такой арбалет при первом же марше в грязи утопит или тетиву сыростью сгноит.

— Мои новобранцы тетиву не трогают, мастер, — ответил Гаррет. — Нам нужны ваши люди. С вашим оружием и вашими сержантами.

**III**

Переговоры перенесли в дом стрелкового братства — просторное каменное здание у ворот, где пахло воском, льняным маслом, сухой древесиной и свежим пивом. На столе между Марком и городскими старшинами разложили городскую хартию Тильбурга и весовые книги.

За столом сидели Райнхольд, мастер Ганс от ткачей, старшина кожевников и двое капитанов стрелкового братства.

— Четыреста стрелков, — произнёс Марк, глядя на Райнхольда. — На два месяца похода в Моравию.

Старшина кожевников качнул головой, опершись заскорузлыми ладонями о дубовый стол.

— Четыреста человек — это треть нашего братства, граф Марк. Если мы отдадим их в поход, кто встанет на стены Тильбурга, если паннонцы или кайдары прорвутся через Черницу? Восток горит, купеческие обозы стоят у весовых постов. Городу нужны люди дома.

— Если кайдары пройдут Моравию, — ответил Освальд Клемм, поправляя роговые очки на переносице, — они встанут под стенами Тильбурга осенью. И тогда ваша торговля сукном прекратится полностью. Граф предлагает условия: казна выплачивает каждому братчику по два серебряных медяка в день. Плюс сухой паёк — полторы четверти ячменя в месяц на человека.

— А запас болтов? — прищурился мастер Ганс. — На каждый арбалет в походе нужно не меньше сорока болтов в запасе. Если Куно не даст нам железа из Людолдена, наши мастера не успеют отковать такое количество за неделю.

— Куно даст три тысячи кованых наконечников из людолденских запасов, — проговорил Марк. — Вороты и починка лож — за счёт замковых мастерских.

Райнхольд посмотрел на старшин, затем на Марка.

— А торговая милость для Тильбурга? За прошлый год город выплатил всю мостовую пошлину. Если наши стрелки идут за перевалы, мы хотим снятия торгового сбора с тильбургского сукна на осенних ярмарках в Лоренбурге.

*Райнхольд торгуется за каждый серебряный с заставы. Но он знает: если арбалетчики не пойдут со мной, город потеряет восточный тракт.*

— Скидка в треть сбора на осенней ярмарке, — отрывисто произнёс Марк. — По весовой книге Освальда. Только для членов стрелкового братства.

Старшины переглянулись. Мастер Ганс наклонил голову, провёл ладонью по суконному кафтану.

— Четыреста стрелков будут готовы через шесть дней, граф. Двумя ротами под командой капитанов братства. Но возы для арбалетных ящиков и запасных тетив дадут замковые конюшни.

— Возы получите у Красного Брода, — ответил Марк.

Сделка с городом была закрыта.

**IV**

Из дома братства Марк прошёл к ратушной площади, где писцы Освальда продолжали вести запись добровольцев, приходивших по кличу. На длинных деревянных скамьях перед столами сидели десятки людей.

Здесь были простые крестьяне из подгородных наделов, отслужившие осеннюю кампанию в Кронмарке; бывшие наёмники в потемневших кожаных куртках; молодые ремесленники. Но среди них выделялась группа всадников, стоявшая чуть в стороне у коновязи.

Это были дворяне. Младшие сыновья мелких баронов и однощитные рыцари с пограничных земель.

Перед столом писца стоял молодой мужчина лет двадцати пяти с сухим, обветренным лицом. На нём была старая, починенная медью кольчуга, а на кожаном щите, лежавшем у его ног, виднелся выскобленный, но всё ещё заметный герб — синие дубовые листья дома Айзенбахов. Парень неловко пытался замазать герб кусочком серой глины, смешанной с дёгтем.

Писец поднёс к глазам список.

— Имя?

— Эберхард из дома Айзенбахов, — выговорил парень, прижимая ладонь к поясу, где висел тяжёлый длинный меч. — Младший сын барона Конрада.

Писец замер, подняв глаза на баронского сына, затем посмотрел на стоявшего неподалёку Освальда.

Марк подошёл к столу и смерил молодого рыцаря взглядом.

— Барон Конрад отказал казне в дружине, — спокойно произнёс Марк.

— Мой отец отказал, милорд, — ответил Эберхард, не опуская глаз. Голос его прозвучал твёрдо, без тени страха. — У моего отца четыре сына. Старший брат получает замок и надел. Второму отдают тильбургскую мельницу. Третий идёт в капитул. А мне отец дал старого коня, эту кольчугу и пять серебряных монет. У меня нет земли, граф Марк. Но я умею держать копьё и сидеть в седле. Ваш клич обещает надел в Кронмарке тому, кто пройдёт поход. Я пришёл за землёй.

*Конрад фон Айзенбах сидит в своём замке и бережёт права старшей ветви. А его младший сын замазывает дёгтем герб с дубовыми листьями, чтобы получить землю по моему уставу.*

— Запиши его, Освальд, — сказал Марк. — В роту тяжёлой конницы Хольцерна. Коня и доспех проверить у замкового кузнеца.

— С щитом что делать, милорд? — спросил писец, указывая на размазанные синие листья. — Герб барона Конрада на графском плацу вызовет ссору с рыцарями Вальдау.

— Выдать ему графское сюрко с серебряным волком, — отрезал Марк. — Щит закрасить чёрным. На моей службе он слуга графства, а не вассал Айзенбаха.

Эберхард наклонил голову, взял деревянную бирочную грамоту из рук писца и пошёл к лагерным повозкам, не проронив больше ни слова.

За ним к столу подходили новые люди. Однощитный рыцарь из-под Людолдена, приведший с собой двоих кнехтов на тощих кобылах; бывший сержант лоренсской пехоты с затянувшимся шрамом через всю щёку; крестьянские ребята, пришедшие из далёких южных наделов.

Клич работал без сбоев.

**V**

К вечеру Марк переехал в тильбургские арсенальные склады, где располагался Куно.

Мастер-инженер находился в широком деревянном сарае у реки. Внутри стоял грохот: подмастерья обтёсывали дубовые брусья, чинили оси двухколёсных повозок и проверяли натяжение железных цепей на вагенбургах. Сам Куно стоял у длинного верстака, на котором лежал разобранный станковый арбалет. Пальцы инженера были черны от угольной пыли и дёгтя.

— Шестнадцать вагенбургов готовы к походу, милорд, — проскрипел Куно, не снимая кожаных рукавиц. — На каждую платформу поставили по два станковых арбалета и заградительные щиты из лиственницы. Кайдарам эти платформы не разбить — у них лёгкие стрелы, они от лиственницы отскакивают, как горох от стены.

— Сколько запасных осей?

— Сорок осей и три сотни кованых шин, — Куно достал свой деревянный локоть, развернул его и сделал пометку на дощечке. — Запас железа из складов Людолдена мы выгребли полностью. Если поход затянется до осени, на зимний ремонт гарнизонов в Кронмарке металла не останется, или придется брать тот что идет на продажу.

— В Людолдене рудники работают нормально?

— Работают как положено, — Куно сплюнул в угол на стружки. — Но рабочих мало, не хватает специалистов.

— Ничего, я найду тебе рабочие руки, кайдары многих с земли согнали, — ответил Марк.

Марк достал из-за пазухи плотный кожаный пакет, туго перевязанный суконным шнуром и запечатанный тремя оттисками чёрного воска. На пакете не было надписей — только личный знак графа.

Он положил пакет на верстак перед Куно.

— Что это, милорд? — инженер смерил пакет сухим, недоверчивым взглядом.

— Инструкции на случай мятежа, Куно, — произнёс Марк. Голос его звучал тихо и ровно. — Если бароны во главе с Айзенбахом поднимут замки, пока я буду в Моравии.

Куно замер. Рука его в кожаной рукавице остановилась над разобранным спусковым механизмом. Он медленно поднял глаза на Марка.

— Айзенбах не поднимет замок, Марк, — проговорил Куно, впервые за весь разговор назвав графа по имени. — Бароны поворчат у себя в усадьбах, покричат на заставах из-за весового сбора, да и сядут сеять ячмень. У них нет сил идти против замкового гарнизона, пока у Гаррета есть пять тысяч новобранцев под рукой.

— Пакет положишь в железный сундук в Молотном Долу, — ответил Марк, не вступая в спор. — Вскрыть только в том случае, если войска Отто или Айзенбаха перейдут границу Дерстена. Внутри порядок открытия складов в Людолдене и выдача панцирей ополчению.

Куно молчал несколько секунд, глядя на чёрный воск печати. Пальцы инженера судорожно сжались, смяв на верстаке кусок стружки. Он видел, как бароны отказали графу на Совете Двенадцати, знал их обиды из-за беспошлинной торговли, но привычка не позволяла ему поверить в открытую войну между вассалами и графом.

— Я положу пакет в сундук, милорд, — тихо проговорил Куно, сунув его за пазуху. — Но видит бог, эти инструкции нам не понадобятся. Бароны не пойдут против Хартии.

*Куно верит в привычку и старые грамоты. Я верю в семьсот марок потерянных сборов.*

— Проверь колёса на арбалетных повозках, Куно, — произнёс Марк, поворачиваясь к выходу. — Выступаем через пять дней.

**VI**

К позднему вечеру Марк вернулся в малую графскую палату при тильбургской заставе.

В комнате пахло горячим пчелиным воском, сухими чернилами и прелой соломой. За широким дубовым столом сидел Освальд Клемм. Канцлер подводил итоговую смету похода, перед ним лежали три длинные пергаментные полосы, испещрённые цифрами.

— Итог по кличу, милорд, — заговорил Освальд, не снимая роговых очков. — За четыре дня пришло шестьсот сорок человек. Из них триста двадцать пехотинцев из бывших ополченцев, восемьдесят ремесленников и двести сорок всадников из младших сыновей и однощитных рыцарей.

— Сколько у нас всего для похода?

— Восемь тысяч пехоты из Лоренса, — безошибочно выстроил цифры Освальд. — Три тысячи конницы Хольцерна. Четыреста тильбургских арбалетчиков и четыреста из других городов, плюс две сотни ваших из дружины. И шестьсот сорок добровольцев по кличу. Итого двенадцать тысяч шестьсот сорок человек.

— А казна?

— Казна высохла, милорд, — Освальд отложил свинцовый грифель и потёр глубоко промятую переносицу. — После выплат аванса арбалетчикам и покупки овса у нас остаётся тысяча двести марок серебром. На сорок дней похода этого хватит впритык. Если в Моравии мы не найдём королевских складов — платить людям на обратном пути будет нечем.

Марк не ответил. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, выходившему на внешнюю стену Тильбурга.

Внизу, в ночной долине Блау, город постепенно затихал. Лишь на стрелковом поле за стенами ещё горели редкие костры, вокруг которых сидели пришедшие по кличу. Там, у огня, младший сын барона Айзенбаха отирал дёготь со своего щита, а тильбургский арбалетчик чистил ворот козьей ножки.

*Двенадцать тысяч шестьсот сорок человек. Сорок дней пути. Тысяча двести марок.*

Марк опустил ладонь на холодную каменную раму окна. Левая нога после целого дня на ногах отзывалась глухой тяжестью.

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память цифры — марки, четверти зерна, собольи воротники Айзенбаха, проповеди цистерцианцев — вдруг растаяли, оставив лишь сухую, острую прозрачность майской ночи.

Он больше не считал.

Марк отошёл от окна, сел за стол и взялся за чистый лист пергамента.

Он обмакнул гусиное перо в чернила и вывел первой строкой:

«Порядок марша передовых сотен. Выход из Тильбурга — одиннадцатого мая, с первым рожком...»

Глава 11

**Глава 11. Выступление**

*Третий год от Хартии. Середина мая.*

**I**

Выгон под северными стенами Лоренбурга за две недели майского солнца просох до серой, каменной твёрдости, растрескавшись вдоль оврагов глубокими змеиными щелями. От Блау и прибрежных тальников тянуло сухим речным ветром, мешавшимся с запахом дыма сотни полевых костров, конского пота, дёгтя, вываренной солонины и прелой суконной ветоши.

Графское войско собиралось шестой день. С равнины перед замковыми воротами стоял постоянный, глухой гул, от которого вздрагивали стреловые щели в надвратных башнях. Восемь тысяч пехотинцев из Лоренса — ветераны, прошедшие осеннюю кампанию в Кронмарке, — выстроились ровными, тёмными прямоугольниками. На них были одинаковые серые суконные кафтаны, подшитые войлоком кожаные куртки и чистые, выскобленные речным песком кирасы. За их спинами на деревянных козлах покоились тысячи длинных ясеневых древков с привязанными сукном чехлами на стальных наконечниках.

Чуть дальше, у края лесного массива, расположилась конница Альбрехта фон Хольцерна. Три тысячи всадников занимали весь восточный клин выгона. Здесь выстроились пятьсот личных рыцарей Хольцерна в зеркально вычищенных панцирях; пятьсот шестьдесят наёмных конников, созданных графом из бывших лесных командиров и уже получивших наделы по праву меча; дворяне Лоренса и держатели замковых башен. Кони переступали ногами, звеня подковами и удилами, а над шеренгами высился лес коротких пик с чёрными и белыми флажками.

А на левом фланге, у тильбургской дороги, кипело самое шумное и разношёрстное море людей. Это были три тысячи добровольцев, пришедших по графскому кличу. Младшие сыновья баронов в починенных кольчугах, однощитные рыцари с замазанными дёгтем гербами, бывшие кнехты и крестьянские ребята, получившие из арсеналов Куно набивные куртки с железными бляхами. Рядом с ними стояла тысяча арбалетчиков стрелковых братств — строгие, сытые горожане в добротных кафтанах, с тяжёлыми стальными арбалетами и козьими ножками на поясах.

Марк стоял на площадке внешнего равелина, опираясь правой ногой на дубовый брус.

*Пятнадцать тысяч сорок человек. Восемьсот повозок. Самое большое войско, которое эти земли видели со времён покойного императора.*

За тремя дубовыми столами у подножия равелина сидели замковые писцы Освальда Клемма. Они сбивались со счёта каждые полчаса. Чернила в глиняных чернильницах густели от горячего ветра, перья скрипели по пергаменту с сухим треском, а писцы вытирали пот со лба рукавами, перекрикивая шум лагеря.

— Третья рота тильбургских арбалетчиков! — орал старший писец, тыча свинцовым грифелем в лист. — Капитан Ганс! Четыреста человек по ведомости!

— Четыреста два! — перебил его капитан, усатый ткач в кожаной куртке. — Двоих подмастерьев вчера у ворот приняли! Припиши им семенную ссуду на осенний клин, или я людей на возы не посажу!

— Куда приписать? — рявкнул писец. — У меня тильбургская книга уже заполнена! Освальд велел всех пришлых по кличу писать в отдельный реестр!

Марк наблюдал за ссорой, не вмешиваясь.

Сзади, в окружении двухсот сорока четырёх гвардейцев в одинаковых стальных кирасах и длинных чёрных плащах с серебряными волками, стоял капитан Эрнст фон Вальдау. Девятнадцатилетний внук барона Вальдау держал руку на эфесе прямого меча, не сводя глаз с графа. На его чистом панцире застыли отблески полуденного солнца, а плащ висел без единой складки.

*Эрнст ведёт сотни лучших мечей графства. Ему девятнадцать, но выправка как у ветерана Каменной теснины.*

Девятнадцатилетний капитан ходил вдоль строя своей гвардии сам, не доверяя эту работу десятникам. На нём был суконный кафтан с вышитым серебряным волком на груди и высокие сапоги, начищенные до тусклого блеска. Он останавливался перед каждым всадником, наклонялся, своими руками дёргал сыромятную подпругу, пробуя натяжение пальцами, и проверял подбородные ремни на стальных шапках.

За ним упрямо шагал десятник Хейнц — сорокалетний ветеран с изрытой оспой физиономией, помнивший ещё старого графа Конрада. Хейнц дёргал себя за седеющий ус и ворчал себе под нос, звякая подковными бляхами:

— Капитан, кабы мы у каждого кнехта каждую подпругу по три раза перещупывали, мы б ещё в прошлом году под Штайнеком стояли! У Ганса подпруга двойной жилой прошита, там кобыла скорее лопнет, чем ремень треснет!

Эрнст густо покраснел до самых ушей, вихрастый затылок его дёрнулся, но рук от подпруги он не оторвал.

— У Ганса на левом боку подпруга ослабла, Хейнц, — ответил капитан, выпрямляясь и переводя дыхание. — На первой же рыси седло на загривок съедет, и Ганс у нас под копыта первой шеренги вывалится. Затянуть на две дырки.

Хейнц посмотрел на ремень, сплюнул под ноги на сухой суглинок и проворчал уже тише, с невольной старческой теплотой:

— Затянем, капитан... Ты б ещё зубы у лошадей пересчитал, чтоб до самой Праги ни один ячменный колос не застрял.

**II**

Из глубины лагеря к равелину подъехали маршал Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн. Между ними снова вырос привычный, злой спор, тянувшийся от самого Дерстенбурга.

— Пятьдесят повозок под овёс? — гремел Гаррет, тыча своей деревянной дощечкой в сторону конного обоза. — Альбрехт, ты в своём уме? Твои кобылы съедают за день столько зерна, сколько вся лоренсская пехота за неделю не просит! У меня на арбалетные ящики и подковы повозок не хватает!

— Моя конница пойдёт в передовых, Гаррет! — с сухим пренебрежением ответил Хольцерн, поворачивая серого жеребца. — Если мои всадники останутся без фуража на третий день марша, твоя пехота будет встречать кайдаров своими ясеневыми жердями без прикрытия с флангов!

— Моя пехота под Сосновым Стоком три часа держала кронмаркцев, пока твои рыцари овёс по деревням искали! — Гаррет сплюнул на сухую траву. — Возьмёшь тридцать повозок, и ни одной больше! Остальные возы пойдут под станковые арбалеты!

— Тридцать повозок не хватит даже на подковы для наёмной сотни, маршал!

— А ты заставь своих дворян запасы в перемётных сумах везти! Не переломятся их слуги, лишний десяток гвоздей до Моравии дотащат!

*Хольцерн считает коней, Гаррет — арбалетные ящики. Оба знают, что через пять дней пути этот спор заглохнет сам собой у первого же размытого брода.*

— Достаточно, — произнёс Марк, останавливая спорящих коротким движением руки. — Хольцерн берёт тридцать пять повозок. Остальное под арбалетные запасы и солонину.

Гаррет хмыкнул, пробурчав что-то себе в бороду, а Хольцерн лишь сдержанно наклонил подбородок, осаживая жеребца.

К брустверу равелина тяжёлым, пришаркивающим шагом подошёл Экхарт — старший мастер людолденских плавилен, которого Куно отправил с вагенбургами вместо себя.

На Экхарте был заскорузлый кожаный фартук, прожжённый в трёх местах плавильной искрой, из глубокого кармана торчал складной деревянный локоть, а пальцы и ногти мастера насквозь пропитались чёрной угольной пылью. Он был лет на десять моложе Куно, разительно похож на него сухим костистым лицом, но орал громче и злее любого обозного сержанта.

— Милорд! — гаркнул Экхарт, тыча измазанным сажей пальцем в сторону нижнего повозного двора. — Ваши возчики из тильбургских мещан грузят станковые арбалеты вверх тормашками! Дуги об дубовые борта колотят! Если так дальше пойдёт, до моравской границы доедут шестнадцать дубовых гробов с лопнувшими тетивами!

Маршал Гаррет повернул к нему своё обветренное лицо и рявкнул:

— Ты на кого орёшь, кузнец? Возчики солонину укладывают, как в ведомости прописано!

— Солонину пусть себе в штаны укладывают! — огрызнулся Экхарт, даже не сбавив голоса перед маршалом. — У станкового арбалета дуга людолденской закалки! Если на неё сверху бочку солонины поставить, у неё плечо треснет на первом же буераке!

Гаррет замер, свирепо почесал затылок и хмыкнул с невольным солдатским уважением:

— Злой малый. Почти как сам Куно, только орёт без латыни.

— Повозки со станковыми грузить только под присмотром мастера Экхарта, — распорядился Марк.

**III**

К равелину подошёл Эд Лоренс. Внебрачный сын покойного Готфрида был в своём обычном запылённом кафтане без знаков различия. За его спиной стояли трое сотников его отряда и старый сержант Вернер. Всадники Эда — триста тяжёлых конников и шестьсот пехотинцев, пришедших с севера, — стояли отдельно, у самых замковых ворот, готовые к выступлению.

Эд подступил к площадке, опершись рукой о деревянные перила.

— Куда вести передовой отряд, Дерстен? — прямо спросил Эд. — Мои люди собраны. Мы готовы идти на Оломоуц первыми.

Марк перевёл взгляд на Эда.

— Ты не идёшь в Богемию, Эд, — проговорил Марк сухо и отчётливо.

Эд замер. На его сухом, выбритом лице застыло крайнее изумление, а рука на перилах сжалась так, что костяшки пальцев побелели. Сержант Вернер за его спиной сипло вскрикнул и сделал шаг вперёд.

— Что? — переспросил Эд, подаваясь ближе. — Мы стояли на Чернице! Мои люди знают кайдаров лучше любого тильбургского арбалетчика! Ты забираешь у меня поход?

— Ты идёшь в Кронмарк, — продолжал Марк, не меняя тона. — Твой отряд — триста конников и шестьсот пехотинцев — уходит сегодня на восток. В Кронмарк, к тамошним замковым наместникам.

— В Кронмарк? — Эд горько и коротко усмехнулся. — Ты отправляешь меня в глушь, пока сам берёшь Моравию?

*Эд хочет получить имя и замок в бою под Оломоуцем. Но Кронмарк сейчас не глушь, а открытый бок графства.*

— В Кронмарке нет полевого войска, Эд, — Марк подошёл к самому краю площадки, глядя прямо в глаза бастарду. — Кайдары и паннонцы пойдут не только на Оломоуц. Вторым крылом они сметут то, что осталось от восточного Кронмарка, и ударят через перевалы в наш. Там стоят четырнадцать замков с гарнизонами не больше чем по тридцать человек. Если ты не соберёшь местное ополчение и не удержишь перевалы — они зайдут мне в тыл, когда я буду под Оломоуцем.

Эд молчал. Его сухие губы сжались в белую узкую полосу. Он был опытным командиром и мгновенно понял военную логику графа: Марк отдавал ему весь восточный рубеж, оставляя за ним право собирать под свою руку местные войска и замковые гарнизоны Кронмарка.

— Ты даёшь мне команду над Кронмарком?

— Над всей пограничной линией, — ответил Марк. — Поднимай местных держателей по праву меча. Держи перевалы до конца июня. Если кайдары прорвутся к Людолдену — твоего имени не будет.

Эд выждал два вдоха, затем медленно наклонил голову.

— Перевалы будут закрыты, Марк.

Он повернулся и шагнул к своему жеребцу. Сержант Вернер перехватил поводья, бормоча под нос что-то о чёртовом волке, но спина старого солдата выпрямилась. Отряд Эда уходил не на чужую войну — он уходил держать свою землю.

У самых ворот Эд проезжал верхом мимо барона Альбрехта фон Хольцерна.

Хольцерн сидел на своём сером жеребце, придерживая коня за узорчатый повод. Друзьями они не были и никогда не искали разговоров, но Хольцерн помнил, как сотни Эда держали кронмаркцев у Соснового Стока.

Барон осадил коня, поравнялся с Эдом и проговорил сухим, подчёркнуто деловым голосом:

— Перевалы на Сланцевом хребте широкие, Лоренс. Не зажимай всадников в теснине, если кайдары пойдут в атаку.

Не дожидаясь ответа, Хольцерн тронул коня шпорой и поскакал к левому крылу, а Эд пустил своего рысью к выходу на тракт.

**IV**

К Марку подошли Освальд Клемм и Гаррет. Канцлер держал в руках последнюю итоговую ведомость, роговые очки на его носу съехали на самый кончик.

— Войско расписано, милорд, — проговорил Освальд. — С вами идут восемь тысяч пехоты из Лоренса, три тысячи конницы Хольцерна, три тысячи добровольцев по кличу и тысяча арбалетчиков братств. Итого пятнадцать тысяч сорок человек.

Он вытер гусиное перо о суконную тряпицу, убрал его в деревянный пенал и наклонился ближе к Марку, заговорив тихо, так, чтобы не слышали стоявшие рядом писцы:

— Лина уехала к мужу в Людолден три дня назад, милорд. Куно встретил её у Верхнего причала. Вы предупредили меня за неделю, как и обещали.

Канцлер выждал два вдоха, не поднимая глаз на графа и разглядывая чернильное пятно на своём рукаве.

— Благодарю вас, Марк.

— Я обещал, Освальд, — ответил Марк.

Канцлер наклонил голову, надел очки обратно на продавленную переносицу и вернулся к сверке ведомостей.

— А дома? — спросил Марк, глядя на Гаррета.

Гаррет упёрся ладонями в кожаный пояс, лицо его было хмурым и угрюмым.

— Дома остаюсь я, милорд, — прогудел маршал. — С пятью тысячами сырых новобранцев на плацу под Дерстенбургом. Восемь тысяч ветеранов Дерстена распущены по своим наделам на сев. Куно сидит в Людолдене. А за нашими спинами двенадцать баронских домов во главе с Айзенбахом, которые только что отказали вам в деньгах и людях.

*Гаррет остаётся с пятью тысячами недоучек против восьми злых баронских замков. Самая тяжёлая работа достаётся не тому, кто идёт в поход.*

— Бароны не поднимут замки до жатвы, Гаррет, — произнёс Марк.

— Айзенбах зубами скрипит из-за весового сбора, милорд! — огрызнулся маршал. — Вчера его приказчик у нижних ворот пообещал нашему писцу, что осенью граф ответит за каждый забранный воз леса!

— Пусть скрипит, — ответил Марк. — Твоя задача учить новобранцев. Держи замковые ворота запертыми. Дозоры Винсента будут докладывать тебе обо всех движениях на баронских усадьбах. Каждые десять дней.

— А если Генрих фон Швабен пойдёт на Лоренбург? — спросил Освальд.

— Генрих не пойдёт на Лоренбург, пока не узнает исхода дела под Оломоуцем, — отрезал Марк. — Гаррет, твой срок шестьдесят дней. До конца июля ты держишь графство.

Маршал вытер пот со лба широкой, мозолистой ладонью, вздохнул и кивнул.

— Сделаем, милорд. Научу этих пять тысяч мужиков держать пику так, что Айзенбах к нашим воротам на пять миль не подойдёт.

Он опёрся на пику, переступил с ноги на ногу и остался стоять у деревянного барьера.

Гаррет не умел произносить речей и терпеть не мог долгих прощаний. Он помялся, почесал небритый подбородок, сплюнул соломинку под ноги и пробурчал со своей привычной неотёсанностью:

— Смотри там у моравцев, Марк... Ногу свою старую снова не заломай на ихних кручах. Лекарей хороших у них в Оломоуце отродясь не водилось, а Лина наша уехала в Людолден. Лечить тебя некому будет.

— Я буду беречь ноги, Гаррет, — ответил Марк.

Маршал тяжело вздохнул, повернулся широкой спиной, звякая стальными наплечниками, и пошагал к своему коню у ворот. У самой калитки Гаррет один раз оглянулся, крутанул ус, махнул разорванной кожаной перчаткой и вышел во двор — к своим пяти тысячам новобранцев.

**V**

Затрещали рожки. По всему выгону разнеслись сухие, частые команды сержантов.

Пятнадцатитысячное войско приходило в движение. Сначала тронулись передовые — триста тяжёлых всадников Хольцерна и гвардия Эрнста фон Вальдау в чёрных плащах. За ними потянулись шестнадцать людолденских вагенбургов, массивные двухколёсные платформы со станковыми арбалетами, запряжённые четвёрками тяжёлых волов, и рядом с первой шёл, ругаясь на возниц, Экхарт. По бокам тракта выстроились плотные колонны лоренсской пехоты, печатая шаг по сухой, твёрдой земле.

На краю поля у самого тракта стояла группа тильбургских горожан.

Один из пехотинцев третьей роты — молодой парень из новобранцев, пришедших по кличу, — приостановился у обочины. К нему подбежала молодая женщина в простом холщовом капоре, держа за руку трёхлетнего мальчика.

Женщина не плакала. Она сунула солдату в перемётную суму узел с сухим овсяным хлебом и куском солёного сала.

— Береги себя, Степан, — тихо проговорила она, оправляя его серый суконный кафтан. — Дома ячмень проклюнулся. К июлю просаливать надо.

Солдат взял сына на руки, прижал к своей стальной кирасе, затем опустил на землю, перехватил тяжёлую ясеневую пику и пошёл догонять свой десяток, не поворачивая головы.

Никакого воодушевления, никаких громких криков и развёрнутых знамён не было. Войско уходило на восток как на тяжёлую, опасную, но привычную работу.

**VI**

Марк спустился с равелина, сел в седло своего вороного жеребца и выехал на пригорок над трактом.

Перед ним по весенней долине тянулась многомильная, пылящая колонна. Звенело железо панцирей, скрипели дубовые оси повозок, стучали подковы трёх тысяч лошадей и разносился тяжёлый, ритмичный топот тысяч подкованных сапог.

Марк оглянулся назад.

За излучиной Блау, на горизонте, виднелись острые крыши Штадт-Дерстена и тёмная масса замковых башен Дерстенбурга. А дальше, за холмами, лежали земли двенадцати баронских домов — Айзенбаха, Лихтена, Штольца и Греве. Там сидели злые, обиженные бароны, у которых он забрал беспошлинную торговлю и за которыми оставил их закрытые замки.

*Я увожу пятнадцать тысяч человек. Дома остаётся казна Освальда, пять тысяч новобранцев и двенадцать замков, где ждут моей ошибки.*

Марк опустил руку на луку седла.

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память расчёты — сорок дней пути, тысяча двести марок, цена овса, количество осей для повозок — растаяли в голове, оставив лишь сухую, звенящую тишину.

Он больше не считал.

Марк тронул жеребца поводьями и съехал с пригорка на тракт, посылая коня рысью во главе основной колонны.

Глава 12

**Глава 12. Дед**

*Третий год от Хартии. Конец мая.*

**I**

Западный ветер нёс над восточным трактом густую пыль, перемешанную с запахом цветущего боярышника и сырой глины. Оломоуцкая дорога пылала под полуденным солнцем. Колонна графства Дерстен тянулась на три мили — тяжёлая пехота в промасленных кожаных куртках, в железных кирасах и железных шапках, возы с провиантом, крытые вываренным холстом, и сотни пехотинцев, вышагивавших под чёрно-белыми знамёнами с серебряным волком. Древки знамён раскачивались в такт шагам, железные наконечники копий отбрасывали частые сухие блики на обочины.

Марк Дерстен ехал во главе передового отряда. На нём был простой тёмно-синий суконный кафтан поверх стёганого гамбезона, запылённые кожаные поножи и тяжёлый меч в потёртых ножнах. На левом локте темнел старый рубец, полученный ещё под Кронмарком, но в седле Марк сидел ровно и неподвижно.

Справа от него правили конями Альбрехт фон Хольцерн, слева держался Эрнст фон Вальдау. Капитан гвардии щурился от пыли и то и дело вытирал платком лицо.

У тройного перекрестка, где старый сланцевый крест уходил подножием в болотную осоку, Марк натянул поводья. Конь под ним замер, прядая ушами и выдувая ноздрями сухую пыль.

Марк повернулся к Вальдау

— Поднимай передовой отряд к переправе, — приказал Марк. — Сержант Вернер пусть держит голову колонны у моста. Ждать меня до заката. Если не вернусь — барон Хольцерн принимает команду и ведёт людей дальше к Оломоуцу.

— Милорд, — Хольцерн осадил коня, глядя на темнеющие на севере холмы. — В замке Ротерна от силы три десятка стражников, но земли вокруг глухие. Возьмите хотя бы сотню всадников.

— Двадцати копий хватит, — произнёс Марк. — Дед не любит чужих лошадей на своём лугу.

Он прижал шпоры и повернул на север, на узкую, засыпанную сланцевой крошкой дорогу, уходившую между высокими грабовыми посадками. За ним молча двинулись Вальдау и два десятка всадников личной стражи. Главная колонна с глухим гулом и стуком тысяч сапог продолжила свой путь на восток, оставляя за собой широкий столб серой пыли.

**II**

Графство Ротерн лежало на самом краю восточных земель, за хребтами Лоренса. Это была старая, суровая земля, не знавшая больших торговых путей и пышных ярмарок. Здесь не строили высоких белых палат — только приземистые каменные усадьбы, обнесённые дубовыми палисадами, да сухие придорожные сторожки из дикого валуна.

Чем глубже они уезжали от главного тракта, тем реже попадались крестьянские дворы. На полях работали в основном женщины да старики в серых домотканых кафтанах. Молодых мужчин не было видно: кто ушёл два года назад с графом Ротерном и не вернулся, кто сидел на восточных заставах, ожидая набегов кайдарских конников.

Через две мили из-за соснового бора выросли башни Ротернского замка.

Он не походил на Дерстен — светлый, перестроенный каменщиками из Богемии, и не имел той мрачной, давящей высоты, которой славился старый оплот Лоренсов. Замок Ротерн выглядел как старый, прилёгший на холм зверь. Низкие стены из дикого гранита с пазами для камнемётов были сложены век назад. Ров пересох, дно его заросло густым вереском и диким терновником. Над дубовыми воротами, окованными полосовым железом, висел потемневший от времени и дождей деревянный щит с чёрным грифоном на серебряном поле.

Над надвратной башней лениво трепетал одинокий узкий флаг.

Марк натянул поводья перед подъёмным мостом, опущенным на сухие брёвна. Из калитки вышли двое стражников в потемневших от пота кожаных куртках и подбитых железом чепцах. Они держали в руках короткие сулицы. Один из них, седой мужик с глубоким рубцом через правую щёку, вгляделся во всадников, а затем опустил оружие.

— Милорд Дерстен? — спросил стражник, вытирая усы тыльной стороной ладони.

— Он самый, — ответил Марк, выезжая чуть вперёд. — Проводи к графу.

— Граф в малой зале, господин. Лошадей примут на заднем дворе.

Марк спешился. Левое колено отозвалось лёгкой тяжестью после четырёх миль в седле, но он спустился на камни уверенно. Граф бросил поводья подбежавшему конюху и двинулся сквозь низкую арку.

Внутри замка царила глубокая, звенящая тишина. Ни шума кузницы, ни криков дружинников на плацу, ни стука плотницких топоров. В прохладном внутреннем дворе двое слуг сушили на жердях выстиранные холсты, да у колодца сидел старый псарь, чинивший кожаный поводок. Везде проступали следы запустения: мхи между каменными плитами мостовой не вычищали со снеготаяния, железные петли на амбарных дверях покрылись бурой шершавой ржавчиной, а на конюшне пустовала добрая половина стойл.

*Семьсот тяжёлых всадников. Он привёл их два года назад, а теперь у него едва наберётся две сотни стариков и юнцов.*

Марк поднялся по узкой каменной лестнице, стёртой сотнями ног за два столетия, и вошёл в главную залу.

Здесь разило прелой соломой, старым восковым нагаром, сушёным чабрецом и въевшимся в стены духом холодного очага. Окна — узкие, похожие на бойницы, затянутые бычьим пузырём — пропускали тусклый, желтоватый свет. Под потолком висели потемневшие знамёна, покрытые пылью.

*Здесь всё пахнет старым воском и сушёным чабрецом, как в сундуках моей матери, которых я никогда не видел.*

У дальнего каменного камина, в котором едва тлели два смолистых сосновых кряжа, сидел человек.

**III**

Граф Альбрехт фон Ротерн казался вытесанным из того же серого гранита, что и стены его замка.

Ему было за семьдесят. Взгляд остался сухим и тяжёлым, точно выточенным из кремня. Он сидел в высоком дубовом кресле, укутав ноги в тяжёлый волчий мех, поверх которого лежала суконная накидка, подбитая беличьим брюшком. Длинные седые волосы спадали на широкие плечи, руки с узловатыми пальцами и выпирающими венами покоились на набалдашнике ясеневого костыля.

Он не поднялся, когда Марк вошёл в залу. Только глаза — серые, глубоко посаженные под кустистыми бровями — медленно сместились на пришедшего.

— Внук, — проговорил Ротерн. Голос у него был сухой, с треском, похожий на скрежет сланца. — Пришёл-таки.

— Пришёл, милорд, — Марк остановился в трёх шагах от кресла, снял перчатки и засунул их за пояс.

— Сесть не предлагаю, дубовые скамьи холодные, — старик качнул головой в сторону слуги, замершего у двери. — Воды господину. И уходи.

Слуга торопливо подал Марку глиняную кружку с холодной колодезной водой и выскочил за дверь, плотно притворив тяжёлое дубовое полотно.

Марк сделал два глубоких глотка. Вода была чистой, с лёгким вкусом железа.

— Войско идёт на восток? — спросил Ротерн, не изменяя положения головы.

— Пятнадцать тысяч, — ответил Марк. — Восемь тысяч лоренсской пехоты, три тысячи конницы, три тысячи охочих людей и тысяча городских арбалетчиков. Через три дня встанем под Оломоуцем.

— Пятнадцать тысяч, — повторил старик и сухо хмыкнул. — Твой отец Конрад за всю жизнь не собирал больше трёх тысяч под одно знамя. Даже когда с паннонцами за пастбища резался. А ты собрал.

— Конрад воевал за соседний луг, милорд. Я иду воевать за герцогство и свою границу.

— Границу, — Ротерн подался вперёд, сухие пальцы сильнее сжали ясеневый набалдашник. — Кайдары уже за перевалом. Прошлым воскресеньем их передовой отряд в тридцать копий сжёг деревню у Речицы. Поживились медью да двумя десятками девок. Мои люди их не догнали — кони у нас тяжёлые, а у степняков сухие, как саранча.

— Знаю, — сказал Марк. — Сержант Вернер докладывал. Поэтому я иду к Оломоуцу, а не сижу в Дерстене.

— Паннонцы за ними встанут, — старик сузил глаза. — Король Паннонии не дурак. Он ждёт, пока кайдары вытопчут наши луга, а потом придёт наводить порядок и потребует плату землёй. Если ты упустишь Оломоуц, они заберут всю восточную полосу до самых хребтов Лоренса.

— Не упущу, — ответил Марк.

Они замолчали. На мгновение в зале слышно было только, как в камине потрескивает смолистый кряж да за окном глухо порывает майский ветер.

Ротерн долго смотрел на Марка. Его взгляд скользил по лицу, по высеченной линии подбородка, по плотно сжатым губам и широким плечам.

*Он ищет во мне Дитриха, но видит только отцовский подбородок.*

— Ты похож на Конрада, — медленно проговорил старик. — Такой же упрямый. Но у Конрада в голове было больше горячей крови, чем ума. Он сначала бил топором, а потом думал, зачем ударил. Ты другой. Ты сначала считаешь, сколько серебра уйдёт на похороны, а потом вытаскиваешь меч.

— Время такое, милорд. На одно упрямство теперь ничего не купишь.

— Да, — ровно отозвался Ротерн. — Время.

**IV**

Старик переложил сухие руки на коленях. Волчий мех сполз, открывая поношенное сукно кафтана.

— У меня было три внука, — проговорил Ротерн. Голос его звучал ровно, без единой слезы или вздоха, но в нём проступила тяжёлая, застарелая чёрствость. — Три сына моей Матильды.

Марк не шелохнулся. Он знал, к чему идёт этот разговор, но молчал, ожидая.

— Арнольд, — старик сплюнул в гаснущий очаг. — Старший. Мразь. Отца родного зарезал ради замка, а потом пошёл кланяться Лоренсу. Поделом ему, что лёг на поле с чужим копьём в брюхе. А ты его схоронил на монастырском кладбище, по праву рождения. Я бы бросил его в яму за оградой.

— Он погиб с оружием в руках, милорд, — ответил Марк. — Имя на плите есть, титула нет.

— Знаю я твою плиту, — буркнул старик. — Молитв за него я не заказывал.

Марк сжал пальцы на поясе, но ничего не ответил.

— А второй был Дитрих, — продолжал Ротерн. Голос его едва заметно понизился, став суше. — Дитрих был светлый парень. Весёлый. На мать похож глазами. Он не искал чужого серебра, не плёл заговоров. А этот пёс Томас Лоренс повесил его. Повесил как простого татя, даже священника не дал позвать.

Старик замолчал. В его серых глазах вспыхнул и тут же погас острый, злой огонь.

— Я когда узнал, — тихо сказал Ротерн, — поднял всё графство. Семьсот тяжёлых копий. Всех, кто мог держать меч и сидеть в седле. Я привёл их не ради тебя, Марк. И не ради твоего Дерстена. Я привёл их, чтобы втоптать Лоренсов в грязь и сжечь их знамя с чёрным медведем. Чтобы каждый пёс в этой земле знал, что за Дитриха Ротерна платится кровью.

Марк поднял глаза на деда.

— Я знаю, милорд, — проговорил он. — Я помню тот день.

— Из семисот моих парней домой вернулись триста, — продолжал старик. — Остальные лежат в той низине. А Дитриха всё равно не вернуть. Он лежит в усыпальнице под плитой, и от него остались только эти стены да седой дед, который не может сам подняться на башню.

Марк сделал шаг вперёд. Внутри него — там, где за годы войны запеклась сухая, непробиваемая броня, — что-то коротко и больно дёрнулось. Он не плакал, когда хоронил отца, не ронял слёз над телом Каллигана, не жалел Арнольда. Но сейчас, перед этим сухим стариком, потерявшим всё, Марк впервые заговорил не как граф Дерстена.

— Если бы я мог обменять Лоренс на то, чтобы Дитрих был жив, — тихо, но твёрдо произнёс Марк, — я бы отдал его не задумываясь. С замками, землями и всей их чёрной славой.

Ротерн вскинул голову. Его кремнёвый взгляд въелся в Марка.

— Не говори глупостей, — отрезал старик, хотя пальцы его на ясеневом набалдашнике едва заметно вздрогнули. — Землю не меняют на мертвецов. Мертвецам нужна только память да чистая могила. А за землю надо резать тех, кто пришёл её забрать.

*Я не плакал по отцу, потому что почти его не знал. Я не плакал по Арнольду, потому что он убил отца. Но за Дитриха я заставил бы выгореть весь Лоренс.*

— Остался ты один, — сказал Ротерн. — Младший. Самый тихий из трёх. Кто бы мог подумать, что из всей породы прорастёт именно тот, кто умеет считать зерно и беречь солдат?

— Порода одинаковая, милорд, — ответил Марк. — Просто выживают те, кто меньше смотрит в небо.

**V**

Ротерн тяжёлым движением переставил костыль, чуть подавшись влево. Было видно, что каждый поворот тела даётся ему с тупой, застарелой болью в суставах, но он терпел её молча, без единого стона.

— У меня нет сыновей, — проговорил граф Ротерн, глядя прямо перед собой. — Матильда была единственной. Теперь нет и её. Семьсот лет наш род держал этот хребет. Наша печать стояла под первыми грамотами, когда здесь ещё волки выли по оврагам.

Марк молчал. Он знал, что сейчас произнесёт старик, но не перебивал.

— Земель у меня не так много, как у Дерстенов или Лоренсов, — продолжал Ротерн. — Но здесь перевал. Здесь ключи от всей восточной полосы. Тот, кто держит Ротерн, держит спину тому, кто сидит в Оломоуце.

Он сделал паузу.

— Я думал отдать ротернские земли епископу Якобу, — проскрипел старик. — Чтобы после моей смерти здесь поставили монастырь. Но Якоб монах, он не станет посылать всадников наперерез кайдарам. Ему нужны только десятины да молитвы за помин моей души. А мне молитвы не нужны. Мне нужно, чтобы на этих башнях сидели люди с мечами.

Марк выждал несколько вдохов.

— Владейте землёй сами, милорд, — ровно проговорил Марк. — Вы ещё крепки.

— Крепок? — Ротерн хрипло, зло засмеялся. — Я не могу дойти до конюшни без этой палки. Ноги отказывают при каждой сырости. Лекарь из Праги присылал сушёные травы — дрянь и обман, от них только в животе крутит. Мой век кончился, Марк. До осени я, может, и дотяну. До следующей весны вряд ли.

Марк не стал возражать. Он знал, когда слова бессмысленны.

— Наследство, — произнёс Ротерн, и голос его стал совсем сухим. — Ты последний урождённый Ротерн по крови матери. По праву ты должен забрать этот замок и присоединить его к Дерстену и Лоренсу.

— Я заберу его, если вы так решите, милорд, — сказал Марк.

Старик молча воззрился на него.

— Не торопись, — медленно проговорил Ротерн. — Я ещё не написал грамоту. И восковую печать не приложил.

Он опустил взгляд на свои узловатые пальцы.

— Я хочу посмотреть, — продолжал граф Ротерн, — чем закончится твой поход на восток. Если ты упустишь Оломоуц и побежишь от кайдаров назад — я отдам замок Ордену Святого Копья. Пусть рыцари сидят на заставах, им всё равно делать нечего. А если устоишь, если разобьёшь паннонцев и удержишь границу — тогда Ротерн станет твоим. Все восемь сотен гуф земли, каменоломни и этот серый замок.

Марк склонил голову.

— Справедливо, — ответил Марк. — Я не прошу подарков.

— Вот и ладно, — старик качнул головой. — На том и стоим.

*Он отдаст замок тому, кто устоит этой осенью, и ни днём раньше.*

**VI**

Они говорили ещё полчаса.

Обсуждали запасы зерна в ротернских амбарах — вышло всего четыреста четвертей, едва хватит замку до нового урожая, — состояние дорог через Сланцевый перевал и слухи о том, что паннонский король собирает конницу у границы. Ротерн отвечал скупо, точно, выказывая знание каждого оврага и каждой придорожной веси в своих землях. Он знал по именам всех десятников на заставах и помнил, сколько серебряных марок задолжал кузнец из нижней деревни за железо.

Когда тусклый свет за бычьими пузырями окон начал синеть, уступая место майским сумеркам, Марк поднялся.

— Мне пора к колонне, милорд, — сказал он. — Войско ждать не станет.

Ротерн тяжело вздохнул, перехватил ясеневый костыль и чуть приподнялся в кресле, но тут же осел обратно, злой на собственную слабость.

— Погоди, — проскрипел старик.

Он сунул сухую руку под волчий мех, достал из-за пазухи небольшой предмет, обёрнутый в промасленный холст, и протянул его Марку.

Марк взял свёрток. Холст пах костным салом и старым железом. Он развернул ткань.

На его ладони лежал тяжёлый, широкий рог из кости дикого тура, окованный по краям потемневшим чернёным серебром. На серебряном ободе был вырезан грифон — старое клеймо первых графов Ротернов.

— Его носил мой дед под Оломоуцем пятьдесят лет назад, — проговорил Ротерн, не глядя на Марка. — В нём полтора фунта серебра и кость хорошая, не треснет. Возьми. В походе пригодится вода на поясе.

Марк сжал тяжёлый рог в кулаке. Металл был холодным, но прочным.

— Спасибо, милорд, — произнёс Марк.

— И ещё, — старик поднял на него свои серые, кремнёвые глаза. — У меня в нижней усадьбе сидит Ханс. Седой мужик, из бывших десятников. Он знает все проходы через Сланцевый перевал и каждую кайдарскую тропу отсюда до самой Паннонии. Возьми его с собой. Он молчалив, но дорогу укажет лучше любого чертежа.

— Возьму, — сказал Марк.

— Ну, иди, — Ротерн махнул сухой рукой в сторону двери. — Нечего мне тут сукно протирать. У тебя пятнадцать тысяч ртов на тракте, их кормить надо.

Марк наклонил голову в сухом, сдержанном поклоне, развернулся и пошёл к выходу из залы. На пороге он на мгновение замер, не оглядываясь.

— Прощайте, господин граф, — проговорил он.

— Иди, Марк, — отозвался сзади хриплый голос старика. — Покажи им что такое кровь Ротернов.

**VII**

На внутреннем дворе уже сгущались сумерки. Воздух стал прохладным, пахло сырой травой и дымом из замковой кухни.

Вальдау и всадники ждали у ворот, держа коней под уздцы. Рядом с ними стоял коренастый, плечистый мужик лет пятидесяти в потёртой кожаной куртке, с коротким мечом у пояса и круглым деревянным щитом за спиной. Это был Ханс. Он молча поклонился Марку, когда тот подошёл к своему коню.

— Готов, господин, — сказал Ханс. Голос у него был низкий, с ротернским окающим выговором. — Конь осёдлан, путь знаю.

— В седло, — коротко приказал Марк.

Он вскочил в седло, перекинул через плечо кожаный ремень турьего рога и тронул поводья. Всадники молча двинулись сквозь арку надвратной башни.

Подъёмный мост глухо прошлёпал под копытами коней.

Марк не стал оглядываться на стены Ротерна. Он пустил коня рысью по узкой сланцевой дороге, уводившей назад, к большому восточному тракту.

Справа от него молча ехал Вальдау. Вечерний ветер выдувал из соснового бора лесной холод. За холмами, на востоке, где лежали земли Оломоуца и заставы перед паннонской границей, небо уже затягивалось тёмно-синей грозовой тучей.

Марк поправил ремень рога на груди и чуть сильнее сжал поводья.

Кони перешли на быстрый галоп, и сухой стук копыт о сланцевую крошку огласил темнеющий лес.

Глава 13

**Глава 13. Оломоуц**

*Третий год от Хартии. Начало июня.*

**I**

Граница между Кронмарком и Моравией не имела ни бревенчатых застав, ни въездных столбов с родовой чеканкой. Она просто начиналась там, где сосновые боры Сланцевого перевала обрывались в широкую, залитую сухим летним солнцем долину реки Моравы.

Здесь всё выглядело иным. Изгороди вдоль дорог плели не из сосновой жерди, а из гибкого орешника, переплетённого в два человеческих роста; крыши крестьянских изб крыли не драницей, а тяжёлым, слежавшимся слоем болотного камыша, перевязанного ивовыми прутьями. У дорожных перекрёстков вместо простых деревянных крестов стояли массивные каменные столбы с двойными перекладинами, обвешанные сухими венками из чабреца и сурепки.

И везде лежали следы войны.

В деревне Малая Быстрица, через которую передовой отряд проходил в полдень, не осталось ни одного целого жилого строения. Избы сгорели до самого каменного подклета, и над чёрными углями печищ всё ещё висел тяжёлый, кислый запах сгоревшего ячменя и обугленной соломы. На крайнем поле, прямо в неглубоких бороздах весенней вспашки, лежали туши двоих рабочих волов. Животным перерезали сухожилия на задних ногах и бросили додыхать под солнцем; брюха их раздулись, превратившись в синеватые кожаные пузыри, над которыми с густым гулом кружили тучи зелёных мух.

Мельничные пруды были спущены, а в единственный в деревне срубный колодец кайдары забили тушу павшей лошади, засыпав сверху известью и конским навозом.

Марк остановил жеребца у края выжженного двора.

*Здесь не работают ведомости Освальда. На этой стороне границы четыре гуфы называются ланом, а в ведомости подгородного писца стоит тридцать дворов, из которых половина записана под двумя разными именами.*

За его спиной двигалось войско. Пятнадцать тысяч сорок четыре человека шли ровными, плотными колоннами. Впереди — восемь тысяч лоренсской пехоты в серых суконных кафтанах с ясеневыми пиками на плечах; за ними — три тысячи тяжёлых и лёгких всадников Альбрехта фон Хольцерна; следом — три тысячи добровольцев, пришедших по графскому кличу. В центре колонны скрипели дубовыми осями шестнадцать вагенбургов со станковыми арбалетами, вокруг которых шагала тысяча стрелков — четыреста тильбургских братчиков, двести личных графских арбалетчиков и четыреста человек от прочих городов. А вокруг самого графа держали строй двести сорок четыре гвардейца Эрнста фон Вальдау в одинаковых стальных кирасах и чёрных плащах с серебряными волками.

— Они прошли здесь четыре дня назад, милорд, — проговорил подошедший к коню сержант первой роты. — Железа не искали, забрали только хлеб и коней. Избы жгли просто так, от брода к броду.

Марк не ответил. Он тронул поводья, посылая жеребца дальше по тракту на Оломоуц.

**II**

Оломоуц открылся с вершины холма за три мили до городских ворот.

Это был огромный город, обнесённый двойной каменной стеной из серого известняка с резными зубцами и полукруглыми башнями. Над крышами из красной жжёной черепицы высились острые шпили собора и тёмная, массивная махина епископского замка. От стен к реке тянулись широкие посады, но сейчас они пустели: ремесленники и подгородные крестьяне сгоняли скот за внешние укрепления, выстраивая повозки вдоль глубоких выкопанных рвов.

В воздухе пахло сухой пылью, горячей черепицей, речным илом Моравы, печным дымом и густым духом варёной солонины, которую коптили на соборной площади для городского ополчения.

У ворот графское войско встретил городской старшина с десятком стражников в жёлто-чёрных кафтанах. Старшина — пожилой мужчина с густой седой бородой и массивной латунной цепью на шее — нёс на деревянном подносе кувшин с медовой сытой и три сухие веточки полыни.

— По старому обычаю, — выговорил он, кланяясь Марку и коверкая слова на моравский лад, — встречаем князя и его полки. Полынь — от степного сглаза, мёд — за чистую дорогу.

Альбрехт фон Хольцерн, ехавший справа от Марка, с недоумением воззрился на веточки, не зная, следует ли брать траву руками или отдать слугам.

— Это местный обычай встречи военного гостя, Альбрехт, — негромко произнёс Марк, принимая кувшин. Он отпил один глоток и передал посуду Эрнсту фон Вальдау. — Сколько людей в городском гарнизоне?

— Восемьсот мещан в братстве, милорд, — отозвался старшина. — Да паны привели полторы тысячи кнехтов из окрестных усадеб. А по весовой книге... По третьей пошлине у нас написано сорок пять четвериков зерна на каждые ворота.

Марк выждал два вдоха. Слово «третья пошлина» в Дерстене означало сбор за провоз мостового леса, а здесь, судя по выговору старшины, им называли церковный налог с проездных коней. Названные цифры не складывались с размерами городских складов.

*В Дерстене я знал имя каждого кузнеца у Верхнего брода. Здесь я не могу проверить даже ширину мостового пролёта.*

— Войско встанет лагерем на выгоне за рекой, — отрезал Марк. — В город заходят только гвардия и капитаны рот.

**III**

Епископский дворец Оломоуца пах старым воском, сухими латинскими книгами, чабрецовым отваром и свежей печатной краской.

Епископ Якоб встречал Марка на верхней галерее внутреннего двора. Бывший духовник графского дома, чьи печатные листы с проповедями за три года разошлись от северного моря до южных границ Паннонии, мало изменился. Он носил ту же простую суконную рясу цистерцианского ордена, но на его груди теперь висел тяжёлый золотой крест епископа Богемского. В его светлых, глубоко посаженных глазах горело то самое живое, радостное напряжение, с каким он три года назад разбирал первые латинские рукописи в Дерстенбурге.

— Марк! — Якоб сделал шаг вперёд и сжал своими длинными, сухими пальцами ладонь графа. — Бог привёл тебя на эту землю. Я молился об этом три месяца, со дня гибели Яна.

— Здравствуй, Якоб, — ответил Марк. — Ты вырос в чине.

— Чин — это только лишняя обуза для писчего пера, — улыбнулся епископ, увлекая его в свой кабинет, заставленный стопками пергаментов и печатных оттисков. — Но здесь, в Моравии, печатный станок работает день и ночь. Мы оттиснули четыре тысячи листов с текстом твоей Хартии и моим словом об очищении.

Якоб усадил Марка за стол, лично налил ему чистой ключевой воды из глиняного кувшина и заговорил быстро, с той страстной увлечённостью, от которой его бледные щёки покрывались сухим румянцем.

— Ты привёл пятнадцать тысяч пик, Марк. Но главное не пики. Главное — мысль о том, что власть держится на законе и переписи, а не на произволе баронов. Августин писал о Граде Божьем как о порядке, где каждая душа имеет своё место перед Творцом. Твоя перепись — земное отражение этого порядка! Человек, записанный в книгу, перестаёт быть безымянным скотом!

Марк отпил глоток воды, глядя на горящие глаза епископа.

— Человек, записанный в книгу, платит две серебряные монеты пошлины в казну, Якоб, — ответил Марк сухо. — Без этой монеты я не куплю подков для конницы Хольцерна.

— Ты упрощаешь! — воскликнул Якоб, с наслаждением подаваясь вперёд и всплеснув руками. — Ты всегда прячешь Божий промысел за счётными дощечками Клемма! Но ведь само твоё стремление к счёту — это поиск истины! В Писании сказано: всё расположено мерою, числом и весом. Когда ты даёшь солдату надел по праву меча, ты восстанавливаешь нарушенную справедливость!

Они говорили почти час. Якоб спорил с той тонкой богословской страстью, которой ему так не хватало среди моравских панов, а Марк отвечал коротко, по-деловому, срезая его возвышенные доводы простыми примерами из лагерной жизни. И Якобу нравился этот спор — он находил в сухом упрямстве графа ту самую твёрдую опору, которой не было в пышных речах местной знати.

Лишь в самом конце разговора, когда епископ показывал Марку свежий печатный оттиск проповеди, его голос слегка изменился.

— Твоё слово читают в деревнях, Якоб? — спросил Марк.

— Не только в деревнях, — тихо ответил епископ, и на его лоб легла глубокая складка. — Проповедники везут листы через перевалы на север. Вчера мне сообщили из Праги, что крестьяне у Нижнего Брода сожгли барский амбар, размахивая моим листком про очищение земли. Я писал о духовном очищении, Марк. О покаянии и честном суде. А они поняли это по-своему. Печатное слово оказалось как выпущенный из арбалета болт — его уже не вернёшь в жёлоб, и он летит туда, куда дует ветер.

*Печатный станок режет смыслы быстрее, чем болт режет доспех.*

— Держи проповедников в руках, Якоб, — произнёс Марк, поднимаясь со скамьи. — Мне нужна спокойная дорога за спиной, а не бунты на землях, через которые идёт мой обоз.

**IV**

Большой приём у моравских панов проходил в залах Верхнего замка.

За длинным столом, накрытым серым сукном, сидели главные владетели Моравии. Здесь были пан Ладислав из Босковиц; регент и дядя княжны Анежки пан Вратслав — крупный, молчаливый мужчина с тяжёлым подбородком и холодными серыми глазами; отче Иржи из Оломоуцкого капитула; старый пан Цтибор, владетель пограничных замков у Черницы; и молодой, пылкий пан Микулаш.

На серебряных блюдах подавали жареных лещей из Моравы, кабанину под вишнёвым соусом и сушёную оленину, но за столом было сухо и натянуто. Паны пригласили Марка сами, спасаясь от степного набега, но теперь, видя под стенами города пятнадцатитысячное войско в одинаковом железе, испытывали глухой, неоформленный страх.

Спор вспыхнул прямо во время подачи горячего.

— Граф Марк должен сразу идти на юг, к бродам на Чернице! — громко проговорил пан Цтибор, стукнув деревянным кубком по столу. — Кайдары жгут наши деревни! Пусть его пехота встанет у перевозов и выбьет степняков обратно в Паннонию! А когда очистит землю — возвращается в свой Дерстен!

— В Дерстен? — с насмешкой перебил его молодой пан Микулаш. — А если паннонская тяжёлая конница придёт вслед за кайдарами? Кто закроет Оломоуц? Войско графа должно остаться в Моравии до осенней жатвы и встать гарнизонами по нашим замкам!

— Чтобы его мужики на наших усадьбах свои переписи устраивали? — ожесточённо выкрикнул старый Цтибор. — Я слышал, что он сделал в Кронмарке! Он раздаёт дворянские земли копейщикам! Нам не нужно чужое войско на нашей земле дольше, чем идёт бой!

— А у тебя есть своё войско, Цтибор? — подал голос регент пан Вратслав. Голос его звучал отрывисто и весомо, заставив панов притихнуть. — Твои кнехты разбежались при первом же появлении кайдарских разъездов. Граф Марк привёл пятнадцать тысяч человек. Без этих пик Оломоуц падёт через три недели.

Марк сидел во главе стола, пил чистую воду из пехотной фляги и молча слушал их перепалку.

Паны называли цифры: Цтибор кричал, что у кайдаров десять тысяч конников; Вратслав уверял, что паннонцы везут сорок станковых машин; а отче Иржи доказывал, что на юге собрались пять тысяч королевских вассалов. И Марк не мог проверить ни одну из этих цифр. У него не было здесь весовых книг, не было своих писцов на заставах, не было ни одного человека, способного отличить правду от купеческой паники.

*Они называют цифры так, будто выдувают мыльные пузыри на ярмарке.*

— Войско пойдёт туда, где встанет основной лагерь кайдаров, — произнёс Марк, прерывая спор. Голос его прозвучал тихо, но в зале мгновенно наступила тишина. — Полки не будут делиться по вашим замкам. Мы бьём единым кулаком.

Паны переглянулись. Ни один из них не возразил вслух, но взгляды, которыми они обменялись, не обещали графу ни лёгкой дороги, ни верной помощи.

**V**

Поздним вечером Винсент вошёл в малый покой графа в гостевой башне.

Глава Тайной службы выглядел уставшим. На его сером суконном кафтане лежал толстый слой сухой пыли, а рыжие волосы взъерошились от ветра.

— Докладывай, Винсент, — сказал Марк.

Винсент сел на скамью у стены, положив заскорузлые ладони на колени.

— Я слеп, милорд, — произнёс он прямо, без обычных уловок. — На этой стороне границы у меня нет ни одного человека. В Тильбурге я знал каждого трактирщика и каждого лодочника по имени. Здесь я дал две серебряные монеты конюху в замке пана Вратслава — а он забрал деньги и через час донёс обо мне замковому сержанту.

— Сколько тебе нужно времени?

— Три недели, милорд. И сорок серебряных марок. Мне нужно купить двоих лодочников на Мораве, одного писца в епископском подвале и лошадника с паннонской границы. Пока они не заговорят — мы идём в тумане. Всё, что нам говорят паны, — это сказки для отвода глаз.

Марк достал из кошелька тяжёлый мешочек с серебром и подвинул его по столу.

— Возьми пятьдесят. Ищи людей на весовых пристанях. Мне нужны точные сведения о паннонском обозе.

Винсент забрал мешочек, наклонил голову и выскользнул за тяжёлую дубовую дверь.

⸻

**VI**

На верхней стрельчатой галерее замкового дворца, защищённой от холодного ночного ветра резной каменной балюстрадой, стояла княжна Анежка.

Ей было двадцать лет. На ней было строгое платье из тёмно-вишнёвого бархата с узкими рукавами, подбитыми мехом куницы, а длинные тёмные волосы были убраны под серебряную сетку с мелкими речными жемчужинами. В тонких, сухих пальцах застыл тяжёлый костяной гребень.

Внизу, на широкую площадь, входило чужое войско.

Анежка смотрела сквозь резные проёмы балюстрады, не шевелясь. Она видела, как по вымощенному кругляком выгону двигались плотные, тяжёлые шеренги пехоты в одинаковых серых кафтанах и кирасах; видела массивные вагенбурги со станковыми арбалетами, запряжённые четвёрками волов; видела двести сорок четыре всадника в одинаковых стальных кирасах и чёрных плащах с серебряными волками.

И в середине этого стального массива ехал сам граф.

Она разглядела его сразу. На Марке не было ни золотого кафтана, ни герцогского бархата, ни пышного гербового плаща. Простой тёмно-серый суконный кафтан, дорожные сапоги с железными шпорами, прямой пехотный меч у луки седла. Его жеребец шёл ровно, но сам всадник чуть сидел набок, разгружая левую ногу. И когда солнце на мгновение пробилось сквозь облака, она отчётливо увидела его лицо — сухое, выбритое, с глубоким, ровным шрамом, проходившим от левой скулы к подбородку.

Они не встретились взглядами. Марк не поднял головы к галерее, проехав в ворота замкового двора так, словно над ним стояли одни каменные стены.

Через час в её личный покой вошёл регент, пан Вратслав.

Дядя был в своём парадном кафтане, на груди висела тяжёлая цепь, но лицо казалось серым от усталости. Он остановился у резного дубового стола, не снимая кожаных перчаток.

— Ты должна выйти за него, Анежка, — произнёс Вратслав прямо, без предисловий. — Переговоры с послами закрыты. Граф привёл пятнадцать тысяч человек.

Анежка развернулась к дяде, и её тёмные глаза вспыхнули лютым, гордым гневом.

— За этого дикаря? — выкрикнула она, и голос её зазвенел под каменными сводами. — За хромого дерстенского волка, который вчера забрал Лоренс копьём? Ты предлагаешь мне, дочери императора, отдать богемскую корону человеку без рода и имени?

— Этот человек — единственный, кто может удержать Оломоуц, — сурово отозвался Вратслав.

— У него руки в крови по локоть! — Анежка сделала шаг вперёд, прижимая костяной гребень к груди. — Он сжёг дом Лоренсов дотла. Он повесил их наследника по приговору своего же суда и назвал это законом. Он режет дворянские земли на наделы для мужиков с пиками. Ты хочешь посадить на престол палача с весовой книгой?

Вратслав не стал спорить с ней о морали. Старый пан вытащил из рукава счётную дощечку и положил её на край стола.

— Сорок деревень сожжено кайдарами за неделю, Анежка, — произнёс дядя сухим, ледяным тоном. — Три тысячи степных лучников стоят у бродов на Чернице. Пять тысяч паннонских бронированных всадников идут за ними. У нас в замковом арсенале осталось четыреста копейщиков и пустая казна. Твоя гордость не остановит калёный болт. Если граф Марк уйдёт обратно за перевалы — через месяц тебя повезут в Паннонию в кандалах. У тебя нет выбора.

Дядя повернулся и вышел, с грохотом прихлопнув за собой дубовую дверь.

Анежка осталась в комнате. В углу у камина замерли две её фрейлины — молодая графиня Катарина и баронесса Эльжбета. Обе бледнели, боясь проронить слово.

— Дикарь... — прошептала Анежка, ходя по комнате и сжимая пальцы в кулаки. — Заштатный барон с хромой ногой, который приехал купить меня за свои пехотные роты!

Катарина, поджав губы, сделала шаг вперёд, пытаясь поддержать госпожу.

— Вы совершенно правы, княжна! — подала она голос с ядовитым пренебрежением. — Он же неотёсанный мужик! Вчера на приёме простую воду пил из деревянной фляги! Говорят, у него в Дерстене иудей сидит на весовой и считает каждый мешок ячменя! Он сам вчера был никем, а теперь его солдаты ходят по нашему двору в грязи и не кланяются баронам!

Анежка резко остановилась.

Она развернулась к фрейлине с такой внезапной, яростной страстью, что Катарина отшатнулась назад, едва не зацепив латунную светильню.

— Замолчи, Катарина! — закричала Анежка, и голос её пресёкся от гнева. — Как ты смеешь судить о нём?

Фрейлины замерли в полном изумлении, переглянувшись между собой.

— Этот мужик прошёл Сланцевый перевал за шесть дней! — продолжала Анежка, сама не понимая, откуда в ней берутся эти слова. — Он сломал кронмаркских баронов за три месяца, когда все смеялись и говорили, что он не удержит и своего оврага! Кто из наших панов сделал хоть это? Твой отец сидит в своём замке и дрожит при каждом рожке, а граф Марк привёл пятнадцать тысяч человек, чтобы закрыть нашу границу!

В комнате повисла тяжёлая, ошеломлённая тишина. Катарина и Эльжбета смотрели на княжну вытаращенными глазами, не смея дышать.

— Вон, — выговорила Анежка тихо. — Обе вон из палаты.

Едва фрейлины выскользнули за дверь, Анежка осталась одна.

Она подошла к тяжёлому дубовому столу с тёмным зеркалом в оловянной оправе. Дыхание перехватывало, сердце стучало в груди, а пальцы, сжимавшие костяной гребень, дрожали.

Она замерла, разглядывая своё отражение.

*Что я сейчас сделала? Почему я заступилась за него? За этого хромого волка с порубленным лицом, который даже не посмотрел на мои окна? За человека, который пришёл забрать мою корону по договору?*

Ответа не было. Была лишь дикая, удушливая злость на саму себя — более лютая, чем гнев на дядю.

Анежка с размаху ударила костяным гребнем по дубовой доске. Кость с треском лопнула, разлетевшись на два обломка, но она даже не посмотрела на них. Она подошла к окну, упёрлась лбом в холодную слюду и стала смотреть на тёмный лагерь графского войска за рекой, где горели сотни костров.

⸻

**VII**

На военный совет в графской палате собрались только командиры.

За столом сидели Альбрехт фон Хольцерн, Эрнст фон Вальдау, людолденский мастер Экхарт — человек Куно, отвечавший за шестнадцать вагенбургов, — и Ханс, молчаливый проводник из Ротерна в засаленном кожаном кафтане, говоривший с окающим северным выговором.

— Кайдары не стоят лагерем, милорд, — заговорил Ханс, указывая обрубленным пальцем на карту Моравии. — Они ходят отрядами по пять-шесть сотен. Жгут ячмень у перевозов и уходят в камыши у Моравы. А за ними, в трёх переходах, идёт паннонская тяжёлая пехота и сорок возов с заградительными щитами.

— Нужно выходить конницей на равнину! — сурово произнёс Хольцерн, касаясь эфеса меча. — Мои три тысячи всадников сожрут эти пять сотен на открытом месте за два часа!

— Ваши кони сдохнут от жажды и степных стрел раньше, чем вы увидите их главный полк, барон, — отрезал Экхарт, доставая из кармана складной деревянный локоть. — Степняк не принимает боя с тяжёлой конницей. Он будет отходить двадцать миль, отстреливаясь из луков, пока ваши жеребцы не собьют холки. Решать будут вагенбурги. Шестнадцать платформ, сцепленных цепями в кольцо, и тысяча арбалетчиков. Когда кайдары уткнутся в лиственничные щиты — вот тогда ваша конница ударит им во фланг.

Марк слушал их спор.

*В этой войне нет красивых конных сшибок. Есть сосновый брус вагенбурга и гранёный болт в висок.*

— Готовить вагенбурги к маршу завтра с первым рожком, — приказал Марк. — Хольцерн держит передовой отряд в двух милях от пехоты.

**VIII**

К полуночи все командиры разошлись.

Марк остался один в гостевом покое Оломоуцкого замка. В комнате пахло остывающим воском, сырым известняком и ночной свежестью с реки.

Он подошёл к узкому стрельчатому окну. Внизу, в ночной Моравии, горели редкие огни оломоуцкого посада, а за рекой темнела чужая, незнакомая земля, которую он пришёл защищать.

*У меня есть пятнадцать тысяч сорок четыре человека. Но я впервые в жизни не знаю, сколько стоит хлеб у ворот этого города.*

Он вытащил из кармана кусочек свинцового грифеля и свою памятную дощечку. На ней были выведены цифры: количество повозок, вес арбалетных болтов, запасы солонины. Но все эти цифры здесь, в Моравии, были чужими и бессильными.

*Я не могу посчитать эту землю. Я слеп.*

Марк выждал два вдоха. Затем медленно, аккуратно сунул свинцовый грифель обратно во внутренний карман кафтана и положил пустую дощечку на край дубового стола.

Граф подошёл к глиняному кувшину, налил себе чистой воды в оловянную кружку, отпил один глоток, застегнул кожаный пояс с пехотным мечом поверх серого кафтана и вышел на галерею — проверять ночные караулы гвардии Эрнста фон Вальдау.

Глава 14

**Глава 14. Степь**

*Третий год от Хартии. Середина июня.*

**I**

От сухой степной пыли, поднимавшейся из-под тысяч подкованных сапог, во рту стоял тяжёлый, горьковатый вкус пережжённой глины. Солнце к полудню раскалилось так, что тёмно-серый суконный кафтан, выданный Павлу полтора месяца назад на тильбургском арсенальном дворе, казался сшитым из горячего войлока, а кираса из людолденского железа, раскалилась так, что на ней смело можно приготовить яичницу. Под кафтаном, вдоль позвоночника и под мышками, непрерывно текли тонкие, зудящие струйки пота, забивавшиеся под край грубой холщовой рубахи.

Шестилоктевая ясеневая пика, окованная у комля плоским железным кольцом, за шесть часов непрерывного марша намозолила правое плечо до тупой, ноющей боли. Павел переложил древко на левое плечо, стараясь не задеть шагавшего впереди соседа.

— Не виляй жердью, Павел, — не поворачивая головы, прогудел десятник Стефан. — В шеренге держись. Если наткнёшься наконечником на затылок переднего, я тебе лично подпружным ремнём спину выправлю.

— Да древко от пота скользит, дядька Стефан, — отозвался Павел, вытирая лоб тыльной стороной заскорузлой ладони. — Воды бы глоток.

— Вода на привале, — отрезал десятник. — По полкружки на десяток. Если сейчас фляги опустошите, к вечеру языки на плечи вывалите.

Павел выравнивал шаг, цепляясь разбитыми сапогами за растрескавшуюся сухую землю. До того как в Тильбурге зачитали указ о графском кличе, он три года сидел в подгородной артели, вытёсывая дубовые ободья для купеческих повозок. Руки у него были широкие, мозолистые, но привычные к топору и скобелю, а не к тяжёлому ясеню, который приходилось тащить по сухой моравской равнине.

Справа от него шагал Матвей — тонкий, веснушчатый парень из подгородных ткачей, пришедший по кличу в один день с Павлом. На Матвее набивная куртка сидела мешком, а тяжёлая пика казалась слишком длинной для его узких плеч.

— Слышь, Павел, — тихо проговорил Матвей, переступая через сухой куст сурепки. — Игнат сказывал, что за Черницей земли жирные. Чернозём, глубже чем на два локтя. Если граф нам по две гуфы режет, это же два закрома ячменя с одного клина снять можно.

— Сначала выстоять надо, Матвей, — подал голос сзади Игнат, пожилой копейщик с затянувшимся шрамом через подбородок, прошедший с Марком всю осеннюю кампанию в Кронмарке. — Землю режут тем, кто в строю остался. А в степи за просто так земли не дают.

*Только бы выстоять этот месяц. Две гуфы у Блау — это свой плуг, четыре закрома ячменя и крыша для Марты с малышом.*

Войско двигалось по раскалённой равнине широким, растянутым на две мили прямоугольником. Ни деревьев, ни хуторов вокруг не было — только выгоревшая до серого цвета трава, растрескавшиеся сухие канавы да бесконечное, белёсое от зноя небо. В середине колонны с тяжёлым, неритмичным скрипом тянулись шестнадцать дубовых вагенбургов, запряжённых четвёрками мокрых от пота волов. Вокруг повозок шагали арбалетчики, а далеко впереди, над пригорком, блестели на солнце стальные кирасы гвардейцев и высился лес коротких пик тяжёлой конницы Альбрехта фон Хольцерна.

Марк Дерстен проехал мимо их роты полчаса назад. Граф сидел на своём вороном жеребце в простом сером кафтане без украшений, опершись правой ногой в железо стремени, и молча разглядывал южный горизонт.

**II**

Первая стрела пришла не из кустов и не из оврага. На ровном, прожаренном солнцем выгоне не было ни единого укрытия.

Матвей как раз поворачивал голову к Павлу, собираясь что-то спросить про тильбургскую ярмарку, когда воздух над шеренгой с сухим, свистящим треском рассекла короткая тень.

Звука выстрела никто не услышал. Был только глухой, тяжёлый удар — будто обухом топора врезали в сырое мясо.

Матвей замер на полушаге. Голос его пресёкся, глаза широко раскрылись, уставившись на Павла с немой, дикой растерянностью. Из его горла — прямо над воротником набивного кафтана — торчало короткое, гранёное древко с тёмным, жёстким оперением. Железный трёхгранный наконечник пробил шею насквозь и вышел сзади, у самого затылка, испачкав сукно густыми, тёмно-красными сгустками.

Павел застыл, не успев опустить пику.

Матвей судорожно хрипнул, из его рта пошла розовая пена. Он выронил ясеневое древко, пальцы его беспомощно заскребли по окровавленному вороту, ноги подогнулись, и парень тяжело рухнул лицом в сухую пыль дороги.

— Ложись! — выкрикнул кто-то в третьей шеренге.

— Стоять, собаки! — рявкнул десятник Стефан, с размаху ударив плашмя мечом по щиту замешкавшегося копейщика. — Сомкнуть строй! Пики к бою! Подбородки к железу!

Строй не успел сдвинуться. Над равниной поднялся тонкий, высокий звук — словно сотни сухих костяных веретён одновременно закрутились на ветру.

С юга, из марева раскалённого воздуха, на колонну надвигалась тёмная, нечёткая туча. Это не были рыцари в панцирях и не плотная пехота. Из степи ровной рысью выкатывались сотни конников. Они шли не лавой, не строем, а широкой, изгибающейся дугой, растянувшейся на триста шагов.

**III**

Кайдары не выкрикивали боевых кличей и не разворачивали знамён.

На них были лёгкие, засаленные куртки из сыромятной конской кожи, стёганые войлочные шапки и узкие кожаные штаны, заправленные в мягкие сапоги без шпор. Каждый всадник сидел на малорослой, узконогой лошади с сухой горбатой мордой, а в поводу у многих шло по две или три таких же заводных кобылы, привязанных волосяными верёвками.

Они не пошли на сближение. В двухстах пятидесяти шагах от пехотного прямоугольника конная дуга резко повернула влево, рассыпаясь на отдельные кружащие группы.

Степная карусель заработала.

Всадники на всём скаку поворачивались в сёдлах — кто боком, а кто прямо через круп лошади, — сгибая короткие роговые луки из варёного сухожилия и кости. Они спускали тетивы непрерывно, ритмично, с той страшной, выдрессированной быстротой, какая бывает только у людей, стреляющих с пятилетнего возраста.

Стрелы летели не напрямую, а по высокой, крутой дуге — навесом, падая прямо сверху на головы замершей пехоты.

Звук их падения напоминал сухой, частый град по драночной крыше.

Тяжёлые ясеневые щиты, обтянутые бычьей кожей, помогали плохо. Стрелы шли сверху, осыпая плечи, шеи, незащищённые бёдра и колени. В первой шеренге упал Игнат — лёгкий гранёный наконечник пробил его стёганые штаны и на палец ушёл в мягкую ткань бедра. Старый солдат взвыл от острой боли, выронил пику и повалился на землю, прижимая ладони к окровавленной ноге.

Слева от Павла упал молодой крестьянин из подгородных наделов. Стрела вошла ему точно в глазницу, пройдя сквозь кость. Парень даже не успел крикнуть — он просто откинулся назад, тяжело стукнув затылком о железо кирасы шагавшего сзади гвардейца.

— Арбалетчики! — гаркнул сержант Брант, бегая за спинами строя. — Ударить по коннице!

Тильбургские братчики во второй шеренге вскинули свои тяжёлые стальные арбалеты, выцеливая кружащих всадников. Прогремел сухой, частый треск спускаемых тетив. Сорок коротких гранёных болтов ушли в степь.

Но кайдары держались за двести шагов. Ручной арбалет на такой дистанции терял силу удара, а лёгкие, верткие лошади кочевников непрерывно меняли направление. Лишь две кобылы на фланге тяжело рухнули на колени, вывалив на сухую траву своего всадника, но следовавший за ним конник на ходу перехватил упавшего за воротник, вскинул к себе на загривок и ушёл в глубину кружащей тучи.

Ответить им было нечем. Шестилоктевые ясеневые пики, созданные для того, чтобы встречать удар тяжёлых копейщиков, бесполезно торчали в пустоту. Кайдары не подходили на расстояние удара. Они кружили вокруг прямоугольника, удерживая дистанцию в двести шагов, и засыпали строй сотнями стрел.

*Ясеневая пика — глупая жердь. Ею хорошо подпирать огородный забор, а не махать против врага, который бьёт с неба и не подпускает к себе.*

Павел вжал подбородок в холодное железо воротника кирасы, прикрывая лицо краем деревянного щита. Вокруг него стонали, падали и бились в пыли люди, с которыми он ещё утром делил сухую ржаную корку. Строй редел на глазах, но сдвинуться с места пехота не могла — рассыпать прямоугольник на открытой равнине означало отдать себя степным ножам поодиночке.

**IV**

Барон Альбрехт фон Хольцерн не выдержал через сорок минут этого медленного, безнаказанного расстрела.

Из глубины передового отряда донеслись сухие, частые удары бронзовых рожков. Три тысячи тяжёлых всадников — рыцари Хольцерна, наёмные конники графа и лоренсские дворяне — выстроились в три плотные шеренги. Зеркальные панцири заблестели под полуденным солнцем, всадники опустили длинные тяжёлые копья, и земля под их копытами загудела тяжёлым, нарастающим рокотом.

— Пошли! — заорал кто-то в пехотных рядах. — Накройте их, рыцари! Выбейте степняков!

Пехотинцы вытирали пот и кровь с лиц, глядя, как слитный стальной клин Хольцерна набирает ход, устремляясь на кружащую карусель кайдаров.

Но боя опять не получилось.

Едва тяжёлая конница приблизилась на сотню шагов, кайдары даже не попытались принять встречный удар. Степная туча мгновенно раскололась на три отряда. Кочевники развернули лошадей и рассыпались по равнине в разные стороны, как сухие листья, подхваченные сильным порывом ветра. Они уходили лёгкой, быстрой рысью, на ходу поворачиваясь в сёдлах и посылая стрелы назад — прямо в забрала и подбородные ремни наступавших рыцарей.

Хольцерн гнал конницу две мили по раскалённой, растрескавшейся степи. Тяжёлые лошади в железных нагрудниках и со всадниками в панцирях быстро грелись. На сухом июньском зное породистые жеребцы начали задыхаться, из их морд повалила белая сухая пена, а ход замедлился до тяжёлого, хрипящего галопа.

Кайдары же, оторвавшись на триста шагов, легко пересаживались на свежих заводных лошадей, которых вели в поводу, и снова разворачивались.

Через час конница Хольцерна вернулась обратно к пехотному прямоугольнику.

Вид у рыцарей был измотанный и страшный. Кони тяжело дышали, вывалив окровавленные языки, у десятка жеребцов из крупов и груди торчали короткие степные стрелы. Двое рыцарей сидели в сёдлах, уткнувшись личинами шлемов в конские гривы — лёгкие наконечники нашли щели в забралах.

Кайдары ушли без потерь. А едва измотанные всадники встали за спинами пехоты, степная карусель собралась снова на том же расстоянии в двести шагов и возобновила непрерывный обстрел.

**V**

Самым тяжёлым оказалась не боль от ран, а необходимость просто стоять на месте под палящим солнцем и ждать.

К трём часам дня жажда стала невыносимой. Язык у Павла распух, превратившись в шершавый, сухой кусок кожи, прилипавший к нёбу. Губы потрескались до крови, а в глазах от непрерывного блеска железных кирас и белёсого неба стоял сухой, красный туман.

Десятник Стефан ходил за первой шеренгой, держа в руке тяжёлую дубовую палку.

— Не падать! — кричал десятник, и голос его от хрипоты походил на скрежет железа по камню. — Сомкнуть щиты! Кто бросит пику — лично на месте приколю!

Молодой копейщик из второй роты — парень лет семнадцати с бледным, покрытым веснушками лицом — неожиданно взвизгнул, бросил свою пику на землю и заскочил в глубокую канаву у дороги, пытаясь укрыться от осыпавших строй стрел.

— Назад в строй, сукин сын! — рявкнул сержант Брант.

Парень не слушал. Он полз по дну сухой канавы, закрыв голову руками и судорожно всхлипывая.

Кайдары заметили беглеца мгновенно. Два всадника отделились от кружащего кольца, подскочили к краю канавы на пятьдесят шагов и одновременно спустили тетивы. Две стрелы с сухим треском вошли парню прямо в шею, пробив суконный поддоспешник. Парень судорожно дёрнул ногами, уткнулся лицом в сухую пыль и замер.

— Видели? — орал Стефан, тыча палкой в сторону канавы. — В строю щит бережёт! Поодиночке вас всех как куропаток перестреляют!

Степняки били не только по людям. Их стрелы летели в волов и лошадей, тянувших обозные повозки. Тяжёлые серые волы, пробитые стрелами в шеи и животы, с диким, хриплым рёвом валились на дорогу, ломая деревянные дышла и спутывая цепи. Обоз останавливался, загромождая тракт разбитыми подводами.

*Никуда не бежать. Сжать зубы, опустить подбородок к железу, только не поднимать глаза к солнцу.*

Павел стоял, опершись о древко пики. Ноги его подгибались от усталости, сапоги были полны сбитой сукровицы, но он удерживал щит над головой, слушая, как о бычью кожу регулярно и сухо бьют тяжёлые наконечники.

**VI**

Спасение пришло только к исходу пятого часа, когда солнце зацепилось за край западного горизонта.

Из глубины обоза, раздвигая замешкавшиеся пехотные шеренги, вышли шестнадцать тяжёлых вагенбургов. Людолденский мастер Экхарт, стоявший на передней платформе первой повозки в засаленном кожаном фартуке, лично отдавал команды возницам.

— Возы направо! — гремел Экхарт, размахивая складным деревянным локтем. — Заводить в кольцо! Цепи на ободья! Лиственничные щиты опустить!

Тяжёлые двухколёсные платформы, обитые полосовым железом из людолденских рудников, быстро выстраивались в замкнутый пятиугольник. Волы въезжали во внутренний двор, возницы с сухим треском сбрасывали массивные лиственничные щиты в три пальца толщиной, защёлкивая тяжёлые железные задвижки. Железные цепи со звоном связывали колёса соседних повозок в единую, неразрывную деревянную стену.

— Пехота! — орал сержант Брант. — Все за щиты! Быстро, сукины дети, по ротам!

Павел вместе с остатками своей роты вскочил во внутренний двор вагенбурга через узкий проём между двумя задними подводами.

Всё изменилось в одно мгновение.

За массивными лиственничными щитами, обтянутыми сыромятной бычьей кожей, туча калёных стрел потеряла свою страшную силу. Стрелы кайдаров с густым, тупым стуком впивались в лиственницу, бессильно отскакивали от железных шин или застревали в сыромятной коже, не причиняя вреда людям.

Впервые за весь бесконечный день над людьми повисла относительная тишина.

— Станковые к бою! — проскрипел Экхарт с передней повозки.

На верхней платформе каждого воза высились массивные станковые арбалеты. Дуги из литой людолденской стали шириной в четыре пальца натягивались не руками, а тяжёлыми двухблочными воротами с зубчатыми шестернями. Двое подмастерьев с сухим, ритмичным треском прокручивали железные рукояти, сгибая сталь с невероятным, страшным напряжением. Третий укладывал в чугунный жёлоб массивный болт толщиной в два пальца с гранёным кованым наконечником.

— По карусели! Триста шагов! Спуск!

Залп шестнадцати станковых арбалетов прозвучал не как треск луков, а как тяжёлый, сухой удар забиваемых в дуб клиньев.

Массивные болты с низким, гудящим свистом прорезали триста шагов воздуха.

Станковый болт имел совсем иную силу, чем ручные арбалеты братчиков. На трёхстах шагах тяжёлый гранёный наконечник насквозь пробил лёгкую стёганую куртку первого кайдара, прошёл через его грудную кость и с размаху вошёл в шею лошади, шедшей следом. Всадник и конь рухнули на землю единым окровавленным комом.

Второй болт срезал заводную кобылу у степного десятника, вырвав с мясом лопатку и повалив животное на сухую траву.

Кайдары впервые за день смешались. Их кружащая карусель споткнулась, всадники начали осаживать лошадей, разглядывая упавших товарищей. Станковые машины доставали их на той дистанции, которую они считали полностью безопасной.

Степная туча медленно развернулась и отошла на полмили на юг, скрываясь в вечерних сумерках.

**VII**

Ночь опустилась на степь резко, принеся с собой долгожданную прохладу и густой запах сухой жжёной травы.

Внутренний двор вагенбурга пах кровью, конским навозом, суконным потом и кислым духом уксуса, которым лекари омывали раны. По всему лагерю горели мелкие костры из сухого кизяка, над которыми в котелках кипела вода для овсяной каши.

Павел сидел на дубовом дышле третьей повозки, тяжело опустив голову на руки. Пальцы его всё ещё подрагивали, а правое плечо от пики заскорузло жёстким багровым синяком.

Рядом, на расстеленном суконном плаще, лежал Игнат. Лекарь из тильбургских добровольцев уже вырезал коваными щипчиками трёхгранный наконечник из его бедра, и старый копейщик теперь молча глотал холодную воду из оловянной кружки, прижимая к ране сухую тряпицу с золой.

— Где Матвей? — тихо спросил Игнат, не поднимая глаз.

— На дороге остался, — ответил Павел, глядя на свои окровавленные сапоги. — Писцы его имя в списки убитых записали. Избу его семье в Тильбурге оставят, а надел... надел другому отдадут.

Игнат тяжело вздохнул, закрывая глаза.

Из темноты за воротными цепями послышался сухой стук копыт. Вдоль линии вагенбургов медленно ехал граф Марк Дерстен в сопровождении двоих гвардейцев.

Граф не произносил речей и не ободрял солдат. Он останавливал жеребца у каждой повозки, молча разглядывая пробитые лиственничные щиты, туши павших волов и ряды убитых, уложенных вдоль колёс под серыми суконными плащами. Его лицо с глубоким ровным шрамом казалось высеченным из сухого серого камня, а взгляд был тяжёлым и непроницаемым.

*Он привёл нас в эту степь, и он молчит. Но деревянные телеги сегодня спасли мне жизнь.*

Марк проехал дальше в темноту, где у костра Экхарта собирались капитаны рот.

Павел поднялся с дубового дышла, взял пустые деревянные вёдра и пошёл к речному затону — набирать воду для уцелевших волов и смывать высохшие кровяные подтёки со стальных осей вагенбурга.

А далеко на юге, над тёмной ночной степью, всё ещё нёсся тонкий звук кайдарских костяных рожков.

Глава 15

**Глава 15. Сейм**

*Третий год от Хартии. Конец июня.*

**I**

Внутренний двор Оломоуцкого замка перед входом в Палату сословий пах мокрым дубовым тёсом, прелым сукном, пригоревшим воском и застоявшимся конским навозом. В отличие от Дерстенбурга, где перед Советом Двенадцати висела сухая, военная дисциплина, здесь царила шумная, суетливая мешанина.

Вдоль каменных стен выстроились слуги и кнехты моравских панов. На них были кафтаны самых разных цветов — от сочного зелёного дома Босковиц до чёрного с золотом подгородных панов. Калёные бляхи поясов звякали о парадные мечи, а у тяжёлых дубовых дверей стояли городские стражники в жёлто-чёрных куртках с длинными алебардами.

Марк стоял на каменной площадке перед резным порталом. Справа от него замер барон Альбрехт фон Хольцерн в вычищенном чёрном кафтане; слева — капитан Эрнст фон Вальдау, державший руку на эфесе прямого меча.

Из тени галереи к Марку выскользнул Винсент. Глава Тайной службы был в своём обычном сером кафтане, на котором не было ни одной пылинки после вчерашней поездки.

— Паны собрались все, милорд, — тихо проговорил Винсент, наклоняясь к самому уху графа. — Цтибор въехал первым. У него за спиной восемь панов пограничной гряды. Он вчера получил письмо из Паннонии — вексель на восемьсот серебряных марок в оломоуцком торговом доме. Если вы уйдёте, его долги за соляную пошлину спишут.

— А город? — отрывисто спросил Марк.

— Город за вас, пока вы держите вагенбурги у южных ворот, — ответил Винсент. — Старшина ткацкого цеха Юрай прямо сказал панам: если граф уйдёт, городские братчики запрут ворота перед ними и не дадут ни медяка на кнехтов. Но они хотят скидку на ярмарочный сбор в Тильбурге, как и ваши арбалетчики.

*Потери под Черницей упали в их весы тяжёлым камнем. Но без моих повозок их замки сгорят до жатвы.*

— Входим, — произнёс Марк.

У самого стрельчатого портала к нему подошёл брат Якоб. Епископ Богемский был в простой цистерцианской рясе из грубой шерсти, на груди его поблёскивал золотой епископский крест. От Якоба пахло старым ладаном, печной сажей и сушёными полынными вениками.

Он склонил голову, глядя на Марка с тихой, почти весёлой лукавинкой в светлых глазах, и произнёс вполголоса:

— Нынче в зале мне придётся цитировать не блаженного Августина, а земские уложения, милорд. Служить закону вместо слова Божия. У меня от этого занятия зубы ломит, будто от недозрелого тёрна.

— Главное, чтобы у панов от твоих законов кошельки заломило, Якоб, — ответил Марк, не сбавляя шага.

Епископ тихо усмехнулся, поправил верёвочный пояс и первым пошёл в зал, стуча сандалиями по гладким гранитным плитам.

**II**

Палата сословий Оломоуца была втрое просторнее Большого зала в Дерстенбурге.

Высокие стрельчатые окна из цветного стекла бросали на дубовые половицы синие, красные и золотые пятна. На стенах висели тяжёлые тканые шпалеры с изображениями древних князей Моравии и шитые знамёна четырёх сословий: панов, рыцарства, духовенства и городов. В воздухе стоял густой дух парчи, бархата, провяленного мяса, старого вина и ладана.

Рассадка здесь подчинялась строгому, древнему чину.

Справа на резных скамьях сидели высшие паны Моравии во главе с регентом Вратславом. На них были тяжёлые кафтаны, подбитые соболем и куницей, а на грудях застыли золотые и серебряные цепи. Слева располагались места духовенства: епископ Богемский Якоб, отче Иржи из Оломоуцкого капитула и двое аббатов цистерцианских монастырей. Чуть дальше сидели обедневшие дворяне-однощитники в потемневших от времени кольчугах, а у самых входных дверей — представители шести свободных городов Моравии в добротных суконных кафтанах.

На высоком резном кресле под балдахином в глубине зала сидела княжна Анежка.

Марк не стал разглядывать её при входе. Он прошёл в середину зала, останавливаясь в десяти шагах от возвышения, где стоял председательский стол.

*Они сидят в бархате, но пахнут страхом.*

**III**

Сейм начался без длинных молитв.

Едва отче Иржи произнёс короткое благословение на латыни, со своего места в первом ряду поднялся старый пан Цтибор. Лицо владетеля пограничных замков было красным от скрытого гнева, а сухие, жилистые пальцы судорожно сжимали край дубового барьера.

— Мы собрались здесь, чтобы слушать правду! — громко проговорил Цтибор, и его голос подхватило эхо под высокими сводами. — Граф Дерстенский привёл на нашу землю пятнадцать тысяч человек! Мы ждали, что его полки очистят Моравию за три дня! И что мы увидели у Черницы?

Пан Цтибор развернулся к дворянским скамьям, размахивая руками.

— Сто человек убитых за один день! Конница барона Хольцерна загнала коней и вернулась ни с чем! Степняки как жгли наши поля, так и жгут! Граф простоял весь день под обстрелом и не уложил даже сотни кайдаров! И за этот позор мы должны отдавать ему корону Богемии и земли наших предков?

По рядам дворян и пограничных панов прошёл одобрительный, злой гул. Пан Ладислав из Босковиц, сидевший рядом с регентом, неловко опустил глаза, крутя в пальцах перстень.

Марк опёрся руками о дубовый барьер. Голос его прозвучал сухо, без единой ноты оправдания.

— Кайдары бьют на двести шагов. Ваши кнехты бежали при первом же залпе. Мои вагенбурги бьют на триста. Я нашёл меру. Вы — нет.

Сейм замер. Короткий ответ графа срезал крик Цтибора, как острый нож срезает лишний край пергамента.

**IV**

Отче Иржи поднялся со своего места у епископской скамьи, поправляя тяжёлый крест на груди.

— Слово за запечатанным свитком, граф Марк, — проговорил священник ровным, глубоким голосом. — Три года назад сейм Богемии и Моравии направил вам грамоту. В ней сказано: корона Богемии и брак с госпожой Анежкой возможны только при условии вашего герцогского достоинства. Мужем королевы не может быть простой граф.

Иржи вытащил из рукава два сухих свитка.

— Посол Бертольд вернулся к вам в марте. Герцог Отто отказал в признании вашего титула. Герцог Генрих отказал и грозит войной. Вы остаётесь графом Дерстена, Лоренса и Кронмарка. Условие сейма не выполнено. По закону Империи мы не можем отдать корону человеку без герцогского венца.

**V**

Епископ Богемский Якоб поднялся со своего места, перебивая отче Иржи. На нём была простая цистерцианская ряса, но золотой епископский крест заблестел под светом витражей.

— Грамота покойного князя говорит иное, отче! — громко произнёс Якоб, и голос его зазвенел под каменными сводами. — Титул маркграфа Моравии — древнее достоинство нашего дома! По закону земли, после гибели молодого князя Яна этот титул перешёл к его родной сестре, госпоже Анежке!

Якоб развернулся к рядам панов.

— Госпожа Анежка вправе пожаловать титул маркграфа Моравии тому, кого примет в свой дом! По закону Империи маркграф Моравии равен любому герцогу! И если она отдаст ему этот титул своей собственной рукой, ни Отто, ни Генрих, ни папский легат не смогут назвать графа Марка простым вассалом!

В палате поднялся шум. Паны переглядывались, молодые дворяне зашептались на задних скамьях. Ход Якоба был безупречен — он обходил отказы обоих герцогов, не нарушая ни единой буквы имперского права.

*Они отдают мне титул своей земли, потому что сами не могут удержать её границы.*

**VI**

Регент пан Вратслав тяжело поднялся со своего кресла. Его крупная фигура в суконном кафтане с куньим мехом возвышалась над председательским столом.

— Титул маркграфа и рука княжны имеют цену, граф Марк, — произнёс Вратслав. Голос его был сухим, тяжёлым и лишённым всякого дружелюбия. — Сейм отдаст их только в обмен на договор сословий.

Вратслав положил на стол длинный пергаментный свиток, исписанный мелкими латинскими строками.

— Пункт первый, — зачитал Вратслав. — Сохранение всех древних вольностей дворянства, судов сословий и городских хартий. На ваших землях действует ваш устав, но в Моравии графского суда не будет. Все споры о землях и пошлинах решает пан-судья.

Марк наклонил подбородок.

— Принято. Но по весовым книгам.

— Пункт второй. Созыв сейма ежегодно в Оломоуце. Без согласия сейма новые пошлины и налоги не вводятся.

— Принято.

— Пункт третий, — Вратслав оглядел зал. — Ваше войско покидает Моравию в течение тридцати дней после окончания войны с кайдарами и Паннонией. На вашей стороне Блау остаются ваши гарнизоны, но в Моравии графских полков быть не должно.

В зале затаили дыхание. Это было самое неудобное требование панов: они хотели получить военную силу Марка для разгрома кайдаров и боялись, что его пехота останется в их замках навсегда.

Марк выждал два вдоха.

— Полки уйдут за Черницу, — произнёс Марк сухо. — Но до окончания войны снабжение войска — за счёт моравской казны. Восемь тысяч четвертей ячменя и две тысячи марок серебром на содержание полков.

— У казны нет двух тысяч марок! — выкрикнул с места пан Микулаш.

— У городов есть, — отрезал Марк, переведя взгляд на представителей шести городов. — Города дают вам серебро в долг под залог будущих сборов.

Представитель оломоуцких цехов Юрай встал со своего места, склонив голову.

— Города согласны, граф Марк. Если тильбургская скидка действует для наших ткачей.

— Действует.

Пан Цтибор снова вскочил с места, сжав кулаки.

— А земли? Земли, которые твоё войско отобьёт у кайдаров на юге? Мои замки у Черницы сгорели! Ты отдашь их мне или раздашь своим мужикам по своему праву меча?

— Земли, отбитые у кайдаров, получат те, кто прольёт за них кровь, — ответил Марк. Голос его звучал непреклонно. — Крестьяне и рыцари, выстоявшие в строю. По графской грамоте.

— Тиран! — заорал Цтибор, захлёбываясь злобой. — Вы слышите, паны? Он хочет сделать с Моравией то же, что сделал в Кронмарке! Забрать усадьбы предков и раздать копейщикам!

Цтибор развернулся и размашистым шагом направился к выходу из зала. За ним поднялись четверо пограничных панов.

— Я не буду подписывать этот договор! — кричал Цтибор у самых дверей. — Пусть лучше кайдары жгут оломоуцкие ячмени, чем этот мужицкий граф сядет на наш престол!

Марк даже не повернулся к уходившим. Он медленно отступил на шаг назад, положив ладони на кожаный пояс.

— Если Цтибор уходит, — произнёс Марк, и голос его прорезал шум зала, — я разворачиваю войско и к закату ухожу за Сланцевый перевал. Воюйте с кайдарами своими грамотами.

Вратслав вскочил с кресла, и лицо его налилось сухой багровой краснотой.

— Стоять, Цтибор! На место, сукин сын! Если граф уйдёт сегодня, кайдары завтра будут стоять под твоими сгоревшими воротами!

Цтибор замер у самых дверей. Его спутники остановились, переглядываясь в полной растерянности. Торг дошёл до той грани, за которой лежали только сожжённые деревни и пепелища. Старый пан медленно, цокая сапогами по каменным плитам, вернулся на своё место, но взгляд, брошенный им на Марка, был полон лютой, неизбывной ненависти.

*Названная цена завышена на три тысячи марок. Но здесь не тильбургский рынок — здесь торгуются человеческими головами.*

Регент откашлялся, перевернул тяжёлую пергаментную полосу и зачитал четвёртую статью:

— «Монетный двор в Оломоуце чеканит серебряную монету исключительно по решению сейма. Вес монеты и пробу серебра определяет совет панов и земских представителей».

— Эта статья вычёркивается, — отрезал Марк ровным, сухим голосом.

В зале поднялся гул. Пан Ладислав подался вперёд, вжав пальцы в бархатный подлокотник.

— Вы уводите монетный двор под свою руку, граф? Если он станет вашей личной кассой, вы начнёте подмешивать в серебро медь, чтобы кормить своё войско! Мы останемся с дырявой монетой!

— Четыре года моя монета держит один вес и одну пробу от Тильбурга до Кронмарка, пан Ладислав, — ответил Марк, глядя прямо на дворян. — Купцы из Аквитании и Венедии берут дерстенский серебряный без перевеса, а от вашей оломоуцкой монеты бегут как черт от ладана. Если сейм начнёт менять пробу каждый созыв, ваша монета станет дешевле овсяной шелухи.

От стола городских цехов поднялся Юрай — тучный человек в суконном кафтане с серебряными бляхами. Он переступил сапогами и громко произнёс:

— Города поддерживают маркграфа. Купцам нужна одна монета и один вес на всех дорогах. Если сейм начнёт портить пробу — торг встанет за три месяца.

Вратслав выждал два вдоха, разглядывая пергамент, и отложил песочницу.

— Монетный двор остаётся под вашей рукой, граф. Но сейм получает право раз в год, на Михайлов день, в присутствии трёх выборных панов и двух цеховых мастеров взвешивать пробу и проверять весовые книги монетного двора.

— Проверка пробы и книг принимается, — сказал Марк. — Решение о чеканке остаётся за маркграфом.

*Пусть взвешивают. Кто чеканит, тот и правит. Всё остальное можно уступить.*

**VII**

Во время спора о праве чеканки Марк впервые за весь день поднял глаза к креслу под балдахином.

Княжна Анежка сидела прямо. Она была в тёмно-вишнёвом бархатном платье, её тонкие пальцы туго сжимали подлокотники, а бледное лицо казалось выточенным из серого песчаника.

Она слышала каждое слово. Она видела, как паны торгуются за её имя, за её наследственный титул, за её руку и за её землю, словно за связку овечьих шкур на тильбургской весовой. На её вороте застыла маленькая серебряная брошь в виде сокола с перебитым крылом, и большой палец непрерывно, ритмично оглаживал острый край металла.

В её взгляде, устремлённом на зал, не было ни слёз, ни девичьего страха. В нём стояла та же сухая, тяжёлая и гордая сила, с какой Марк два года назад успел познакомится.

*Она сидит как пленница на собственном сейме. И знает цену каждому пану в этом зале не хуже меня.*

Они не обменялись ни единым словом. Марк опустил взгляд обратно к пергаменту Вратслава.

**VIII**

Голосование началось по чину сословий.

Паны подходили к столу Вратслава поочерёдно, опрашиваемые председателем.

— Договор и пожалование титула маркграфа! — выкликал Вратслав.

Среди высших панов четырнадцать человек проголосовали за, девять — во главе с Цтибором — против. Духовенство под рукой брата Якоба высказалось единогласно за. Города дали восемь голосов за и два против.

Большинство сейма поддержало договор.

— Договор принят! — объявил Вратслав, ставя на пергамент тяжёлую восковую печать сейма. — Граф Марк Дерстенский признаётся маркграфом Моравии и женихом княжны Анежки!

Анежка поднялась со своего резного кресла под балдахином. Тёмно-вишнёвый бархат тяжёлой волной опустился с её плеч, жемчужная сетка на волосах блеснула в свете латунных светилен.

Она направилась к боковой двери, ведя за собой двух фрейлин. Путь её лежал в двух шагах от того места, где стоял Марк.

Она не остановилась и не повернула головы в его сторону. Взгляд её тёмных глаз был устремлён прямо перед собой — на гранёную колонну у портала. Но, поравнявшись с ним, она замедлила шаг ровно на один глубокий вдох.

В этот миг Марк увидел вблизи то, что было незаметно из глубины зала: на указательном пальце её правой руки, державшей край платья, темнело высохшее чернильное пятно, а серебряная брошь с соколом была приколота к бархату чуть набок, словно её застёгивали в спешке.

Она шагнула дальше и скрылась за тяжёлым суконным пологом, не произнеся ни звука.

В зале поднялся шум. Паны подходили к столу, подписывая списки, городские делегаты сверяли скидки на пошлины, а отче Иржи убирал церковные книги.

*Одиннадцать человек проголосовали против меня. Одиннадцать будущих клинков в спину.*

**IX**

Когда сейм разошёлся и шумные толпы панов выплеснулись во внутренний двор, Марк вышел на галерею. Хольцерн и Вальдау остались у лестницы.

Солнце клонилось к западу, окрашивая острые шпили Оломоуца в сухой багровый цвет. За рекой Моравой, на широком выгоне, стояли пятнадцать тысяч его солдат, дымили лагерные костры и готовили кашу тильбургские арбалетчики.

На галерею, отдуваясь и тяжело дыша после крутой винтовой лестницы, вышел регент пан Вратслав. Старый пан поправил свой зелёный кафтан и опёрся ладонью о резные перила.

— Девять голосов против договора, Марк, — произнёс Вратслав глухим басом, в котором висела давняя усталость. — Девять родов не поставили печати. За каждым из этих голосов стоит замок, полсотни пик и чужое серебро. И поверь мне, не всё это серебро пришло из Паннонии.

Марк смотрел на вечерний Оломоуц.

— Цтибор вернулся на место перед голосованием.

— Цтибор вернулся на место не потому, что испугался тебя или епископского слова, — отрезал Вратслав, вытирая усы суконным платком. — Ему велели остаться и посмотреть, как ты завяжешь этот узел. Кто велел — я не знаю. Но у этих людей глаз длинный.

— Зачем ты говоришь мне это, Вратслав? — спросил Марк, не поворачивая головы.

Старый регент выждал два вдоха, глядя на темнеющее русло реки, и ответил ровно, с сухой дворянской гордостью:

— Затем, что моя племянница сегодня отдала тебе Моравию. И я не хочу, чтобы через три месяца у неё не осталось ни одного целого замка.

Он повернулся и пошёл обратно к лестнице, тяжело переставляя ноги.

Марк подошёл к каменному парапету. Левая нога после долгого стояния отзывалась глухой тяжестью, сапоги были полны пыли, а во рту стоял тот же горьковатый вкус пережжённой степной глины.

На мгновение все привычные, въевшиеся в память расчёты — две тысячи марок сбора, сорок повозок овса, одиннадцать враждебных голосов, скидки для оломоуцких ткачей — вдруг растаяли в его голове.

Он не победил на этом сейме. Он купил себе право вести пятнадцать тысяч человек на паннонские полки, расплатившись последними серебряными марками, безопасностью собственных земель и именем, которое ему ещё только предстояло отстоять в бою.

— Эрнст, — произнёс Марк, не поворачиваясь к гвардейцу у лестницы. — Усилить караулы у ворот Оломоуца. Барону Хольцерну — выдвинуть вагенбурги на южный тракт к рассвету.

— Будет сделано, милорд, — ответил Вальдау.

Марк опустил ладонь на холодный гранит парапета, развернулся и пошёл вниз по каменной лестнице.

Глава 16

**Глава 16. Нож**

*Третий год от Хартии. Начало июля.*

**I**

Подсобная комната над лавкой шорника в Нижнем посаде Оломоуца пропахла сыромятной кожей, дублёным вываром, конским потом и кислым духом протухшей рыбы, которую хозяин держал в холодном подполе.

Винсент сидел на липовой скамье у грубого стола, не снимая своего серого суконного кафтана городского покроя. Перед ним лежали четыре узкие пергаментные полоски с мелкими, сжатыми пометками, сделанными свинцовым грифелем.

Три недели назад в этом городе у него не было ни одного человека.

Теперь их было четырнадцать.

Первым он купил Штефана — старшего лодочника с оломоуцкой пристани, водившего гружённые солью барки вверх по Мораве до самых паннонских бродов. Штефан брал деньги открыто, без стыда, потому что пять лет назад кайдары сожгли его хутор под Хранице вместе со старшей дочерью, и всё, что касалось степняков и их нанимателей, он выкладывал за две серебряные монеты с радостью.

Вторым стал Микулка — тощий, вечно простуженный писец из епископского архивного подвала. Этот брал из страха: Винсент выяснил, что Микулка третий год подделывает записи о церковной десятине для своего дяди, и просто положил перед ним выписку. Теперь писец приносил копии всех грамот, проходивших через капитул.

Третьей была Марженка — пожилая прачка из замковой прислуги, стиравшая бельё панским семьям. Она брала из обиды: пан Цтибор два года назад засёк её сына на конюшне за украденную упряжь, и парень умер от горячки через неделю.

Четвёртым — Ондра, лошадник с южного тракта, торговавший сеном и овсом для паннонских обозных команд.

Разговор с Марженкой Винсент вёл сегодня утром в задней комнате прачечного двора, среди развешанных на верёвках мокрых холстов.

— Что в верхних покоях, Марженка? — спросил Винсент, выкладывая на край деревянного корыта три серебряные монеты.

— Стирки стало вдвое, господин, — отозвалась прачка, выжимая тяжёлую холстину узловатыми красными руками. — Панские кнехты понаехали со всех замков. Вчера принесли кафтаны от пана Цтибора. Кровь на рукаве застирана, да только не человеческая — телячья. Мясник он, что ли?

— А чужие в замке?

— Трое, — Марженка понизила голос, оглядываясь на дверной проём. — Живут в нижнем крыле, у конюшен. Бельё у них доброе, полотно тонкое, не наше. Говорят по-нашему, да выговор чужой. Тёмный, южный.

*Осведомитель не выдумывает. Он рассказывает то, что видит, и это стоит дороже панских клятв.*

Винсент собрал четыре пергаментные полоски и сунул их за пазуху.

**II**

Сигнал пришёл в полдень.

В комнату над шорной лавкой поднялся Ондра — коренастый лошадник в кожаном фартуке, пропахшем прелым сеном и конским навозом. Он закрыл за собой дверь и остановился у порога, комкая в руках суконную шапку.

— Вчера вечером, господин Винсент, — заговорил Ондра, откашлявшись. — Пришёл человек, взял у меня шесть лошадей. Заплатил за три недели вперёд, чистым серебром. Не торговался.

Винсент поднял глаза.

— Какие лошади?

— Вот это и странно. Не тягловые, не рабочие. Три сухих верховых да три заводные, лёгкие, степной породы. Такие берут, когда далеко уходить собираются. И велел держать их осёдланными на выгоне у Нижних ворот. Днём и ночью.

— Сколько заплатил?

— Двенадцать серебряных, — Ондра шмыгнул носом. — За такие деньги я ему хоть месяц держать буду.

Винсент достал свою полоску пергамента.

Он выложил рядом четыре записи. Трое чужих в нижнем крыле у конюшен, с тонким полотном и южным выговором. Шесть лошадей на выгоне у Нижних ворот, осёдланных днём и ночью. Комната, снятая позавчера в доме напротив монастырской галереи. И четвёртое: вчера в соборе не вышла на службу одна из свечниц, что каждое утро протирала галерейные окна.

Про комнату принёс вчера на закате Штефан, когда речной туман уже затянул нижние пристани. Лодочник стоял у заплесневелой стены соляного склада, его широкие пальцы были сплошь в чёрной смоле и сухой рыбьей чешуе, а от кафтана разило прелой тиной, дёгтем и тухлой салакой. Он сплюнул под ноги на мокрый суглинок и рассказал про светёлку на верхнем этаже ткацкого дома — ровно напротив монастырской галереи. Чужой человек в сером дорожном плаще снял её три дня назад, выложив хозяйке двойную цену серебром, и под страхом плети запретил ей подметать, мыть окна и переступать порог до его отъезда. Штефан выговаривал это со злой, тихой радостью — он ненавидел всякого, кто приваживал в Оломоуц степняков и их нанимателей. Винсент опустил в смолистую ладонь две серебряные монеты и проследил, как лодочник сгинул в тумане у причала.

*Шесть лошадей на шестерых. Трое в замке, трое снаружи. Комната с окном на галерею. Человек всегда уходит той дорогой, которую оплатил заранее.*

— Когда граф идёт в собор? — резко спросил Винсент.

— Так сегодня же, — растерялся Ондра. — После полудня, как колокол ударит. Епископ Якоб служит благодарственную по случаю сейма.

Винсент поднялся со скамьи.

До колокола оставалось около часа.

**III**

Он успел не всё.

К Эрнсту фон Вальдау он послал мальчишку с запиской в три слова: «Собор. Галерея. Шестеро». Сам побежал к Нижним воротам, снял с поста двоих гвардейцев и отправил их на выгон — смотреть лошадей.

По дороге он перехватил сержанта городской стражи и велел закрыть монастырскую галерею. Сержант потребовал письменного приказа от бургомистра. Винсент потерял на нём четверть часа и в итоге просто сунул ему серебряный.

Комнату напротив галереи он проверить не успел.

Когда Винсент выбежал на соборную площадь, толпа уже стояла плотной стеной, а от замковых ворот двигалась процессия.

**IV**

Марк Дерстен шёл пешком, как того требовал моравский обычай.

На нём был простой тёмно-серый кафтан без золотого шитья и прямой пехотный меч у пояса. Слева шагал барон Альбрехт фон Хольцерн, справа — капитан Эрнст фон Вальдау, юноша с чистым, ещё не огрубевшим лицом, которому едва исполнилось девятнадцать. Вокруг, растянувшись двойной цепью, двигались гвардейцы в одинаковых стальных кирасах и чёрных плащах с серебряными волками. Двести сорок четыре человека — вся гвардия, приведённая из Дерстена.

Процессия вошла в узкий проход между монастырской галереей и торговыми рядами. Здесь площадь сужалась до пятнадцати шагов, а толпа прижималась к самым стенам.

Винсент протолкался через плечи горожан и увидел, что галерея не закрыта.

— Эрнст! — заорал он, срывая голос. — Наверх!

Всё случилось быстрее, чем он успел договорить.

С каменного карниза галереи, с высоты трёх человеческих ростов, вниз спрыгнули двое. Они упали в самую гущу процессии, прямо за спины передней цепи гвардейцев, и тяжело покатились по вымощенному кругляку, гася удар.

Одновременно из толпы у торговых рядов вперёд рванулись ещё трое.

Это не было похоже на бой. Это была короткая, грязная возня в тесноте.

Первый из спрыгнувших поднялся на колено раньше, чем гвардейцы успели повернуться, и ударил снизу вверх узким трёхгранным клинком без гарды. Лезвие вошло молодому гвардейцу Клаусу под нижний край кирасы, в мягкое место над пахом, и вышло почти на ладонь. Клаус захрипел, выронив алебарду, и мешком осел на камни.

Марка сбило с ног раньше, чем он успел взяться за меч.

Эрнст фон Вальдау врезался в графа плечом, всем телом отбросив его в сторону торговых рядов, и сам развернулся навстречу второму нападавшему. Клинок ударил юношу в правое плечо, разрезав суконный плащ и скользнув по наплечнику с сухим визгом металла о металл.

Хольцерн вырвал меч из ножен и рубанул сверху вниз, без замаха, коротким кистевым ударом. Клинок вошёл нападавшему между шеей и ключицей, разрубив кость. Человек рухнул на камни, заливая кругляк густой тёмной кровью.

Трое, шедшие из толпы, до графа не дошли.

Гвардейцы сомкнули щиты. Первого приняли на алебарды — широкое лезвие вошло ему в живот и вывернуло кишки на мостовую. Второй успел ударить одного гвардейца в лицо и тут же получил обухом по затылку.

Третий развернулся и побежал.

Он рванул через толпу к торговым рядам, расталкивая орущих горожан. Гвардейцы не могли стрелять — площадь была забита людьми.

Винсент бросился наперерез.

Он не пытался схватить бегущего. Он поднырнул под руку какого-то мясника, вылетел человеку прямо под ноги и вцепился обеими руками в его левую лодыжку, вкладывая в захват весь свой вес.

Нападавший рухнул лицом в мостовую. Винсент услышал, как хрустнули передние зубы о камень.

Через мгновение на упавшего навалились двое гвардейцев.

Всё это заняло меньше сорока вдохов.

Марк поднялся с камней сам, опираясь на прилавок торгового ряда. На его скуле темнела свежая ссадина, кафтан на локте был разорван. Меч он так и не вытащил.

Эрнст фон Вальдау стоял над телом Клауса. Юноша держал в опущенной руке меч, и кровь с наплечника капала ему на сапог. Он не кричал и не звал лекаря. Он просто смотрел на убитого гвардейца сверху вниз, и лицо его сделалось совершенно белым.

— Клаус, — выговорил Эрнст. Голос у него сел. — Он мне вчера сапоги чинил. Говорил, у него в Тильбурге сестра.

Никто ему не ответил.

Из резных дверей собора выбежал брат Якоб. Он был ещё в праздничном облачении: тяжёлая белая риза, шитая серебряной нитью, металась на горячем ветру. Якоб растолкал замерших гвардейцев, пробился к телу и опустился на колени прямо в густую, уже застывающую кровь на мостовой рядом с Клаусом. Он положил сухую ладонь на лоб гвардейца и начал нараспев читать отходную на латыни, хотя тело уже остывало и глаза остекленели. Винсент смотрел на это со стороны, стоя у гранитного цоколя: епископ на коленях посреди кровавой каши, и белая ткань его ризы жадно набирала снизу тёмно-красное, превращаясь в тяжёлое бурое пятно. Якоб дочитал молитву, медленно поднялся с колен, посмотрел на свои ладони, на намокший край облачения — и не произнёс ни слова, подняв глаза к белёсому июльскому небу.

**V**

Пленного взяли в нижний подвал епископского замка, к каменному водостоку, где было прохладно и не слышно с улицы.

Винсент не стал его бить. Он сел напротив на перевёрнутую бочку, вытащил свою полоску пергамента и свинцовый грифель.

Человек сидел на полу, прикованный за руку к железному кольцу в стене. Ему было лет тридцать. Разбитый рот распух, передних зубов не было, но глаза он держал ясные.

— Имя?

— Иржик, — прошепелявил пленный. — Сапожник я. Из Брно.

— Из Брно, — повторил Винсент, не поднимая головы от полоски. — Где ты там дёготь брал для подошв?

Пленный помолчал.

— У рыночных рядов.

— В Брно дёготь у рыночных рядов вдвое дороже, чем у речных складов, — ровно произнёс Винсент. — Ни один сапожник в здравом уме не станет там покупать. Ты не из Брно и не сапожник. Начнём заново.

Иржик сплюнул на каменный пол розовым.

— Наёмник я, — выговорил он наконец. — Из южных земель. Нас шестеро было, все с одного отряда.

— Кто нанял?

— Не знаю, — Иржик мотнул головой. — Человек подошёл в корчме под Знаймом. В сером плаще, лица не видел — капюшон. Сказал: дело в Оломоуце, задаток сразу, вторая половина после. Мы и пошли.

Винсент выспрашивал не лицо, а мелочи: руки, обувь, запах. Пленный морщил лоб, вспоминая сквозь боль в вывернутом плече.

— Руки у того человека... белые были. Мягкие, чистые, как у городской бабы. Ни мозоли от повода, ни следа от рукояти меча. Не воин то был и не купец. Сапоги городские, тонкой кожи, аккуратные, без шпор и без грязи.

Пленный закашлялся, выплюнул чёрную кровь и добавил, недоумённо поведя затёкшим плечом:

— И пахло от него странно. Не конём, не дёгтем и не дорожной пылью. Пахло, будто в часовне перед службой — свечным воском да ладаном.

Винсент молча записал это свинцовым грифелем на полоску и продолжал.

— Он говорил по-вашему?

— Чисто говорил. Не моравец, не паннонец. Не разобрал я.

— Сколько дал?

— По десять золотых на брата задатком.

Винсент поднял на него глаза.

Десять золотых на человека — это двести серебряных. За такие деньги в Тильбурге можно купить хорошую усадьбу с тремя дворами.

*Шестерым по десять золотых задатком, и столько же после. Сто двадцать золотых за одного человека. Платили не из кошелька, а из казны.*

**VI**

Задаток нашли у убитых.

Гвардейцы вытряхнули из-за пазух троих мёртвых кожаные мешочки. Винсент высыпал содержимое на дубовую доску в подвале и поднёс к сальной светильне.

Тяжёлые кругляши чистого, мягкого золота. Без обреза, битые на тяжёлом чеканном молоте.

На одной стороне — крест с расширенными концами, окружённый рельефной латинской надписью. На другой — щит с тремя горизонтальными полосами и короткий рубленый чеканный знак.

Винсент положил монету на ладонь и долго держал её, не двигаясь.

Он уже держал такую. Весной, в задней палате над кожевенным складом в Штадт-Дерстене, когда лодочник Янко выложил на стол кругляш, за который тильбургский меняла грозил ему стражей. Ту монету дали кайдарам за перевоз через Блау.

Та же чеканка. Тот же герб. Тот же вес.

*Одной монетой платят степнякам за поджог деревень и наёмникам за нож под ребро. Одна казна, один хозяин.*

Винсент за три недели выучил наизусть всю паннонскую чеканку — от королевского гроша до пограничных монет маркграфов. Он видел их в мешках у лошадника Ондры, в весовых книгах оломоуцких менял, в кошельках купцов с южного тракта.

Эта монета не была паннонской.

И герба — трёх полос под крестом — он не знал.

**VII**

Марк принял его в малом покое гостевой башни.

На скуле графа уже темнел синяк, левая нога после падения на камни отзывалась глухой тяжестью, но он стоял у стола прямо. Рядом были Хольцерн и фон Вальдау. Юноша не сел и за всё время не произнёс ни слова.

Винсент выложил на стол три золотые монеты и свою полоску пергамента.

— Шестеро, милорд, — заговорил он, глядя прямо перед собой. — Наёмники с южных земель, набраны через посредника в корчме под Знаймом. Заказчика в лицо не видел ни один. Задаток — по десять золотых на человека. Общий расход — сто двадцать золотых, считая вторую половину.

— Монета? — спросил Марк.

— Золото южной чеканки. Крест с расширенными концами, щит с тремя полосами. Такой же монетой платили кайдарам за перевозы через Блау весной. Я держал её в руках в Тильбурге. — Винсент выждал вдох. — Это не паннонская чеканка. Паннонскую я знаю всю. Чей это герб — я не выяснил.

Хольцерн ударил ладонью по краю стола.

— Да что тут выяснять? Цтибор! Он на весь сейм орал, что лучше кайдары, чем вы! Он вышел из зала и вернулся! Дайте мне тридцать всадников, и я привезу его сюда к утру!

— Барон прав, милорд, — впервые подал голос Эрнст фон Вальдау. Голос у него всё ещё был сорванный. — Клаус мёртв. Кто-то должен ответить.

— У Цтибора нет ста двадцати золотых, — ровно произнёс Винсент. — У него долг за соляную пошлину в восемьсот серебряных марок, и паннонский вексель он взял именно потому, что нечем платить. Человек с пустой казной не нанимает шестерых за сто двадцать золотых.

— Значит, деньги ему дали! — рявкнул Хольцерн.

— Значит, дали, — согласился Винсент. — Тогда нам нужен тот, кто дал, а не тот, кто взял. Если мы возьмём Цтибора сегодня, половина сейма встанет против нас завтра, а платящий останется цел и заплатит снова.

Марк молчал.

Он взял со стола одну монету, взвесил её на двух пальцах, повернул к свету и положил обратно.

— Цтибора не брать, — произнёс он. — Винсент, поставь человека при его писце и человека при его казначее. Мне нужно знать, когда к нему придут деньги в следующий раз. Не откуда — когда.

— Будет сделано, милорд.

— Эрнст, — Марк повернулся к юноше. — Сколько человек в гвардии в строю?

— Двести сорок два, милорд, — выговорил фон Вальдау. — Клаус убит. Хейнц с рассечённым лицом, лекарь говорит, встанет через неделю.

— Семье Клауса — двадцать марок из графской казны и надел в Кронмарке по праву меча. Запиши в книгу сегодня же.

Эрнст наклонил голову. Что-то в его лице дрогнуло и тут же ушло.

**VIII**

Когда все разошлись, Винсент спустился во внутренний двор.

Ночь была тёплой и сухой, над Моравой стоял густой туман, а в казармах гвардии ещё горел свет — там обмывали Клауса.

Винсент отошёл к каменному парапету у конюшен, достал из-за пазухи золотую монету и поднял её к фонарю.

Со стороны казарм доносился стук деревянных вёдер и хриплые голоса: гвардейцы обмывали тело колодезной водой перед тем, как положить его в гроб. Кто-то негромким басом завёл старую тильбургскую походную, а у ворот двое солдат хохотнули, вспомнив, как Клаус ещё вчера ругал сапожный дёготь и обещал перешить капитану подкладку.

Винсент прислушался.

*Я узнал про засаду за час, а не за сутки. И в этом часе мне не хватило ровно той четверти часа, которую я отдал городскому сержанту за серебряный.*

Он не каялся. Он привычно считал убыток.

Крест с расширенными концами. Щит с тремя полосами. Чужая рука, чужой молот, чужая казна.

Он знал все чеканки от северного моря до паннонской границы. Он знал, чем платит Эрлах, чем платит Швабен, чем платят города Северного союза и вольные пристани Донау.

Этой он не знал.

Винсент сунул монету обратно за пазуху, поправил серый кафтан и пошёл через двор к Нижним воротам — искать лошадника Ондру и спрашивать, кто ещё за последний месяц платил ему чистым золотом.

Глава 17

**Глава 17. Епископ**

*Третий год от Хартии. Середина июля.*

**I**

Скрипторий Оломоуцкого капитула был лучшим местом на земле в те три часа, что выпадали Якобу между утренней службой и первым просителем.

Здесь пахло дубильной корой, чернильным орешком, растёртым мелом, которым выглаживали пергамент, и тем особым сухим духом, какой исходит от больших книг, простоявших в холоде двести лет. Высокие стрельчатые окна выходили на север, и свет ложился на наклонные дубовые пюпитры ровно, без теней и бликов. Четверо переписчиков работали молча; слышен был только скрип перьев да редкий стук, когда кто-то оправлял свечной огарок.

Якоб сидел у крайнего пюпитра, подвернув рукава цистерцианской рясы. Золотой епископский крест он снял и положил на край доски — цепь мешала наклоняться.

Перед ним лежал список посланий апостола Павла, привезённый из пражского капитула, и Якоб третье утро подряд бился над одним-единственным местом.

В латинском тексте стояло слово, которое переводили как «служение». Но в старом греческом списке, который отче Иржи выписал ему из монастыря на Донау, в том же месте стояло другое слово — то, что означало скорее «раздаяние», «распределение по нужде». И вся мысль поворачивалась.

*Если апостол писал о раздаянии, а не о служении, то весь порядок чинов есть не установление свыше, а способ распределить нужду. И тогда вопрос не в том, кто выше, а в том, кто больше роздал.*

Якоб обмакнул перо и вывел на полях сухую пометку. Пальцы его слегка дрожали от удовольствия.

Это было счастье. Не епископский крест, не служба в соборе перед панами, не золото капитула, а вот этот сухой северный свет, старый пергамент и одно слово, поворачивающее целую мысль.

Дверь скриптория скрипнула.

**II**

Вошёл брат Матоуш, секретарь капитула, — сутулый, с вечно красными от чтения глазами. Он нёс под мышкой кожаную папку, туго набитую бумагами.

— Донесения с приходов, ваше преосвященство, — проговорил Матоуш, останавливаясь у пюпитра. — За неделю. Я отобрал те, что вам надо видеть.

Якоб отложил перо и опустил рукава.

Первое донесение было из Бранежова, деревни в двух переходах на север. Приход в полном составе отказался платить летнюю десятину. Не отдельные дворы, не недоимщики — весь приход, включая старосту и двух зажиточных мельников. Священнику передали на словах: десятину отдадут, когда церковь покажет, куда она её раздала.

Второе — из Липницы. Там священника выгнали. Не били, не жгли дом, просто вывели за околицу, отдали его сундук и сказали не возвращаться. На его место община выбрала своего — бондаря по имени Вавржинец, который умел читать и знал наизусть половину листов Якоба. Вавржинец служил по воскресеньям, крестил и отпевал, не будучи рукоположен.

Третье — из-под Простеёва. Усадьба пана Ольдржиха сгорела вместе с амбаром и конюшней. Пана с семьёй не тронули, вывели заранее. Управляющего, который два года назад засёк насмерть работника, повесили на воротах.

Четвёртое было короче всех. Из деревни Ждярец сообщали, что община решила больше не давать панским кнехтам ночлега и корма, «покуда не будет по справедливости».

Якоб перебирал листы, и пальцы у него холодели.

— Это за неделю? — спросил он.

— За неделю, ваше преосвященство. На прошлой было два случая, на позапрошлой один.

Якоб поднялся из-за пюпитра. Золотой крест остался лежать на дубовой доске.

— В Липнице бондарь. Как его звать?

— Вавржинец, сын Мартина. Он у нас три года назад просился в послушники, да не взяли — грамоту знал, а латыни нет.

*Я писал, что перед Богом равны бондарь и барон. Я не писал, что бондарь может служить обедню.*

**III**

Печатный двор стоял в нижнем крыле епископского подворья, в бывшей солодовне с толстыми стенами и низким сводом.

Здесь было шумно и пахло совсем иначе, чем в скриптории: горячей олифой, свиным салом, которым смазывали винт, кислым духом кожаных мацц и тяжёлым запахом свежей краски — сажи, растёртой на варёном льняном масле.

Посреди помещения стоял пресс. Его привезли из Дерстена три года назад, разобранным на семи подводах, и собирали здесь неделю. Дубовая рама в два человеческих роста, тяжёлый винт с деревянной резьбой, каменная плита на талере. На станине, у самого основания винта, было выжжено клеймо мастерской: серебряный волк и два скрещённых пера.

Двое подмастерьев раскладывали по наборной доске отлитые из свинцового сплава буквы, вычитывая с образца. Третий, в кожаном фартуке до пола, бил по набору кожаными подушками, пропитанными краской. Четвёртый заводил лист, опускал раму и наваливался всем телом на рычаг винта.

Лист выходил из-под плиты за столько времени, сколько нужно, чтобы трижды вздохнуть.

Переписчик в скриптории делал такой лист три дня.

Якоб прошёл вдоль сушильных верёвок, где на прищепках висели свежие оттиски, и остановился.

Он снял один лист и поднёс к свету.

Наверху стояло его имя: «Слово брата Якоба, епископа Богемского, о очищении». Ниже шёл его текст — первые три абзаца слово в слово, он узнал каждую запятую.

А потом текст менялся.

Там, где у Якоба было написано «и всякий, отягощённый неправедным стяжанием, да очистит сердце своё покаянием и возвратом отнятого», на листе стояло: «и всякий, отягощённый неправедным стяжанием, да будет очищен от него рукою праведных, ибо земля есть Господня, а не панская».

Якоб перечитал трижды.

Он этого не писал.

— Мастер! — позвал он, и голос его сорвался.

От пресса подошёл старший печатник — коренастый мужик лет сорока с чёрными до локтя руками и выжженным на предплечье старым ожогом.

— Что это? — Якоб протянул ему лист.

Мастер посмотрел, пожал плечами.

— Это? Набирали в среду. Восемьсот листов.

— Кто велел?

— Пришёл человек, заплатил вперёд. Шесть серебряных за восемьсот. Принёс образец, с него и набирали.

— Какой человек?

— Не знаю, ваше преосвященство. В сером. Не назвался, а я и не спрашивал. — Мастер вытер руки о фартук. — Мне что приносят, то и набираю. Я в грамоте не силён, я в железе силён. Вчера вон купец приходил, вексельные бланки заказывал, тоже набрали.

— Это моё имя стоит, — тихо проговорил Якоб.

— Так и в прошлый раз стояло, — мастер посмотрел на него с искренним недоумением. — Вы же сами велели печатать ваше слово. Люди берут. Другие приходят и просят ещё. Я думал, вы знаете.

*Я велел печатать своё слово. Я не подумал, что станок не отличает моего слова от чужого.*

Якоб сложил лист вчетверо и сунул за пазуху.

**IV**

Прокопа он нашёл на третий день, в Липнице.

Тот был не беглый монах и не разбойник, как Якоб почему-то ожидал. Прокоп оказался человеком лет тридцати пяти, бывшим приходским звонарём из-под Пршерова, худым и очень спокойным. Он носил серую холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой, ходил босиком по тёплой земле и таскал за плечом кожаную сумку с листами.

Он пришёл на зов епископа сам, без страха и даже с радостью.

Они сели в пустом доме выгнанного священника, за голым столом. Прокоп положил сумку на колени.

— Я рад, что вы позвали, отче, — заговорил он первым. — Я три раза писал в капитул. Хотел просить у вас благословения на слово.

— Ты служишь без рукоположения, Прокоп?

— Нет, отче. Служит Вавржинец, я только читаю. Я вашего слова не перевираю. Я читаю с листа.

Якоб достал из-за пазухи сложенный вчетверо оттиск и положил на стол.

— Это не моё.

Прокоп взял лист, глянул и вернул.

— Это не моё тоже. Это в Оломоуце набрали, я знаю. — Он расстегнул сумку и вытащил свою пачку, потёртую по краям. — Я читаю вот это. Ваше, подлинное, первого набора. Хотите, я вам прочту?

И он стал читать.

Он читал ровно, без нажима, останавливаясь в тех местах, где Якоб сам когда-то ставил паузу, диктуя переписчику. Он читал то место о равенстве перед Божьим судом. Он читал то место о колодце, в который сброшена падаль, и о том, что колодец не засыпают, а чистят. Он читал то место о неправедном стяжании.

Он не переврал ни слова.

— Вот это ваше, отче, — сказал Прокоп, опуская листы. — И вот теперь скажите мне, где я ошибся.

— Ты сжёг усадьбу пана Ольдржиха.

— Не я. Простеёвские. Но я их не отговаривал, и врать не буду. — Прокоп подался вперёд, положив ладони на стол. — Отче, вы написали: земля есть дар, а не добыча. Написали?

— Написал.

— Вы написали: суд должен быть равен для барона и для мастерового. Написали?

— Написал.

— Тогда объясните мне вот что. — Голос Прокопа оставался ровным. — Управляющий пана Ольдржиха два года назад засёк насмерть работника Яна за то, что тот не вышел на барщину с больной спиной. Пан-судья дело не принял. Капитул дело не принял. Вы сами в прошлом году писали в Оломоуц, я эту грамоту читал, и вам отказали. Где он, равный суд, отче? Его нет. А раз его нет — кто должен был судить управляющего?

Якоб молчал.

— Вы написали, что покаяние есть возврат отнятого, — продолжал Прокоп. — Пан Ольдржих ничего не вернул за двадцать лет. Сколько ещё покаяния нам ждать? До второго пришествия?

— Я писал о духовном очищении, Прокоп, — выговорил Якоб. — О сердце. Не о поджоге.

— А чем сердце очищается, отче? — Прокоп впервые чуть повысил голос. — Словами? Вы человек книжный, вы над словом сидите, вам слово и есть дело. А у нас слово — это только слово. У нас дело — это когда управляющий висит, а не когда мы о нём вздыхаем.

— Я не это имел в виду.

Прокоп помолчал. А потом сказал то, от чего у Якоба похолодело под ложечкой.

— Отче, — проговорил он почти мягко. — Когда вы писали в книге, вы имели в виду. А когда вы напечатали четыре тысячи листов, вы отдали. Теперь это не ваше. Теперь это наше. Вы не можете прийти и забрать обратно, потому что мы это уже прочли и уже поверили.

Он застегнул сумку и поднялся.

— Я по-прежнему за вас, отче. Всякий раз, как меня спрашивают, я говорю: епископ Якоб — свой. Не отрекайтесь от нас. Нам без вас худо будет.

Прокоп поклонился в пояс и вышел босиком на пыльную дорогу.

*Он прав в каждом слове и ошибается во всём сразу. И я не знаю, каким местом Писания это разнять.*

**V**

Опровержение Якоб сел писать в ту же ночь.

Он писал до третьих петухов, зачёркивал, начинал заново. Слова выходили сухие и увёртливые, и он сам слышал в них то, чего больше всего боялся: епископ выгораживается.

К рассвету у него было три страницы. Он позвал мастера печатного двора.

— Сколько это займёт?

— Дней пять, ваше преосвященство. Сколько листов?

— Сколько можешь.

— Бумаги у нас на тысячу. Новая придёт из Дерстена не раньше осени, да и та по реке, а на реке сейчас сами знаете что.

Якоб опустился на скамью.

Тысяча листов.

Первых его листов было отпечатано четыре тысячи. Их развезли по трём землям — по Богемии, по Моравии, через перевалы на север. Их переписывали от руки в приходах, где не было денег на печатный оттиск: один лист ложился в основу двадцати рукописных. Их читали вслух в деревнях, где грамотных было двое на сотню дворов, и слышали их сразу все.

*Четыре тысячи отпечатанных и невесть сколько переписанных, против тысячи, которую я напечатаю через пять дней и повезу по тем же разбитым дорогам, где стоят кайдары. Половина приходов не увидит моего опровержения никогда. А те, что увидят, прочтут его после того, как год читали первое.*

— Набирай, — сказал Якоб. — Тысячу.

**VI**

Отче Иржи пришёл к нему на седьмой день, под вечер.

Он принёс не донесение, а письмо — с восковой печатью, которую Якоб узнал сразу.

— Из Альтмюнстера, — сказал Иржи, кладя письмо на стол. — Мне. Не вам.

Якоб не стал брать письмо в руки.

— Что пишет архиепископ?

— Пока ничего не требует. Спрашивает. — Иржи сел напротив, сложив руки на коленях. — Спрашивает, верно ли, что в Богемском диоцезе печатаются листы, призывающие к отказу от десятины. Верно ли, что общины ставят себе служителей без рукоположения. И верно ли, что всё это выходит из-под пресса, стоящего на епископском подворье в Оломоуце.

— Верно, — сказал Якоб.

— Я знаю, что верно. — Иржи потёр переносицу. — Это не всё. Епископ Гуго Людолденский направил в Альтмюнстер отдельное представление. О том, что маркграф Марк Дерстенский незаконно удерживает церковные рудники, и о том, что этот же маркграф покровительствует проповедям, подрывающим десятину. Он связывает два дела в одно.

Якоб отошёл к узкому окну.

— Гуго меня в глаза не видел.

— Гуго видел ваши листы, — отозвался Иржи. — Ваше преосвященство, есть выход, и вы его знаете. Один документ, и всё кончится.

— Какой?

— Объявите, что листы, ходящие под вашим именем, суть подделка. Все. И первые тоже. Скажите, что ваше подлинное слово искажено злонамеренными людьми, что вы к нему руки не прикладывали и что тексты подложны. — Иржи говорил ровно, как человек, много раз проговоривший это про себя. — Капитул вас поддержит. Я сам составлю грамоту. Через месяц об этом забудут.

— Это ложь, Иржи.

— Это спасение диоцеза. — Иржи поднял на него глаза. — Вашего диоцеза, ваше преосвященство. Тридцать четыре прихода, две обители, семьсот душ причта. Если Альтмюнстер начнёт разбирательство, разбирать будут не вас одного.

Якоб стоял у окна и смотрел на тёмный соборный двор.

Он мог это сделать. Одна грамота, одна восковая печать. Прокоп останется без листов, деревни останутся без слова, бондарь Вавржинец перестанет служить. И четыре тысячи листов превратятся в подделку, за которую никто не в ответе.

И всё, что он написал, станет неправдой задним числом.

— Нет, — сказал Якоб.

— Ваше преосвященство...

— Я написал это, Иржи. Каждое слово. Я не отрекусь ни от одного. — Якоб повернулся от окна. — Я напишу разъяснение. Я поеду по приходам и буду говорить. Я объясню, где меня прочли неверно. Но я не скажу, что не писал того, что писал.

Иржи долго смотрел на него. Потом поднялся, забрал письмо со стола и сунул в рукав.

— Я вас понял, ваше преосвященство, — проговорил он у самой двери. — Я отвечу архиепископу, что дознание ведётся. Это даст вам месяц. Может, два.

**VII**

Марк прислал за ним на следующее утро.

Маркграф принял его в рабочем покое гостевой башни, среди разложенных карт и ведомостей. На скуле у него ещё темнел жёлто-зелёный след от падения на соборной площади. Он был один, без Хольцерна и без гвардии.

— Садись, Якоб.

Якоб сел. Марк подвинул ему кувшин с водой.

— Сколько деревень отказалось платить десятину?

— По последним донесениям девять, — ответил Якоб. — Вероятно, больше. Из дальних приходов вести идут неделю.

— Сколько из них на южном тракте?

Якоб подумал.

— Три. Бранежов, Ждярец и Липница.

— Ждярец отказался кормить панских кнехтов, — сказал Марк. — А мои обозные лошади идут на тот же корм и по той же дороге. Как ты думаешь, долго они будут различать панского кнехта и моего возчика?

— Не знаю, — честно ответил Якоб.

Марк придвинул к себе ведомость и что-то отметил свинцовым грифелем.

— Гуго Людолденский направил представление в Альтмюнстер. Про рудники и про твои листы вместе.

— Мне сказал Иржи.

— Ты понимаешь, что это не про тебя?

Якоб поднял голову.

— Ты епископ, — Марк не отрывал взгляда от ведомости. — Тебя разбирать будут год и разбирать будут по чину. А я — светский владетель, который держит церковные рудники и терпит на своей земле проповеди против десятины. По мне ударят быстрее и не по чину.

— Хочешь, чтобы я замолчал? — спросил Якоб.

Марк отложил грифель.

— Нет. Я хочу, чтобы дороги были открыты, а обозы шли. Всё остальное — твоё дело и твоя совесть, и я в неё не полезу. — Он снова взял грифель. — Но я тебе сказал, как оно обернётся. Дальше решай сам.

**VIII**

Ночью Якоб пришёл в собор один.

Он не стал зажигать свечей. Свет шёл только от лампады у главного алтаря да от луны через верхние окна, и огромное пустое пространство нефа казалось наполненным чем-то плотным и холодным.

Якоб опустился на колени на каменные плиты.

Он начал читать псалом, который знал с послушничества и повторял тысячу раз, — тот, где о водах, доходящих до души.

Он дошёл до середины и остановился.

Слова кончились. Не забылись — именно кончились, будто дальше в псалме ничего не было написано.

Якоб постоял на коленях ещё немного. Потом поднялся, отряхнул рясу, взял от алтаря лампаду и пошёл через тёмный неф к боковой двери, ведущей в скрипторий.

Ему надо было закончить разъяснение к утру, чтобы мастер успел начать набор.

Глава 18

**Глава 18. Яд**

*Третий год от Хартии. Конец июля.*

**I**

Приданое считали шестой день подряд.

В большой угловой палате женской половины Оломоуцкого замка стояли раскрытые сундуки, и из них на длинные дубовые столы выкладывали то, что род Пршемысловичей собирал для своей последней дочери восемнадцать лет.

Анежка сидела в высоком резном кресле у окна и смотрела, как двое писцов регента заносят вещи в опись.

— Полотна тонкого белёного, — выкликал старший писец, — шестьдесят четыре локтя. Полотна суровьего — сто двадцать. Сукна тёмного доброго — сорок локтей. Бархата вишнёвого — двадцать два.

Второй писец скрипел пером.

— Ковшей серебряных — девять. Блюд серебряных больших — четыре, малых — одиннадцать. Ложек — двадцать четыре, из них шесть с чернью.

Дорота ходила вдоль столов, подбирая и перекладывая. Старой няньке было под шестьдесят, спина у неё не разгибалась, и она переваливалась с ноги на ногу, как утка, но руки работали сами — расправляли складку, поворачивали блюдо клеймом кверху, стряхивали пылинку с бархата.

— Ты куда суконце-то сунул, милый? — ворчала она на младшего писца. — Оно ж к платью вишнёвому идёт, его отдельно класть надо. Ты пиши, пиши, да гляди, что пишешь.

— Мне, бабка, велено по счёту, а не по цвету.

— По счёту, — Дорота поджала губы. — Я эту девочку с шести годов ращу. Ей это носить, а не тебе считать.

*Меня описывают вместе с ложками. Шестьдесят четыре локтя полотна, девять ковшей и одна маркграфиня Моравии.*

Анежка большим пальцем провела по краю серебряной броши на вороте — маленького сокола с перебитым крылом. Она носила её четвёртый год, с тех пор как Ян привёз её из Праги.

**II**

Дядя пришёл после полудня, когда сундуки унесли.

Пан Вратслав положил на стол свиток с четырьмя восковыми печатями и сел напротив, не снимая тяжёлой цепи.

— Статьи брачного договора, — сказал он. — Прочту, а ты слушай.

Он читал медленно, водя пальцем по строкам. Вдовья доля. Наследование при бездетности. Право распоряжаться собственным имуществом. Порядок пожалования титула маркграфа Моравии — своей рукой, в соборе, при сейме.

— Стой, — сказала Анежка.

Вратслав поднял глаза.

— Прочти ещё раз восьмую статью.

— «Вдовья доля определяется в размере трети доходов с маркграфства Моравского, выплачиваемых из казны супруга».

— Из какой казны?

— Из его казны, — Вратслав пожал плечом. — Он маркграф.

— У него три графства и одно маркграфство, — Анежка подалась вперёд. — Из какой именно? Если из общей — её считает его канцлер в Дерстене, и я узнаю сумму через год после того, как её назначат. Если из моравской — её считают здесь, и я вижу книги. Это разные вещи, дядя.

Вратслав помолчал.

Потом достал грифель и сделал на полях пометку.

— Я впишу: из доходов маркграфства Моравского, по книгам оломоуцкого капитула.

— И ещё, — Анежка положила палец на свиток. — Двенадцатая статья. Войско уходит через тридцать дней после войны. А если войны не кончится? Кто определяет, что она кончилась?

— Сейм.

— Сейм собирается раз в год. Он может не собраться. Впиши: если сейм не созван в срок, войско уходит по истечении года со дня последнего боя.

Вратслав долго смотрел на племянницу.

*Он всю жизнь считал, что я умею только держать спину прямо.*

— Твой брат тоже читал договоры с конца, — сказал он наконец. — Ян начинал с последней статьи и шёл вверх.

Он записал и вторую поправку.

**III**

Сведения Анежка собирала не через службу и не через деньги. У неё не было ни того, ни другого. У неё был дом, в котором она выросла.

Прачки стирали бельё всем панским семьям и знали, у кого на рукавах чужая кровь, а у кого — только телячья. Девки с поварни носили еду в нижнее крыло, где жили чужие. Конюхи видели, чьи лошади стоят осёдланными по ночам. И все они выросли здесь вместе с ней, и говорили ей то, чего не сказали бы дяде.

К концу июля Анежка знала вещи, которых ей знать не полагалось.

Она знала, что против неё и Марка на сейме голосовало одиннадцать человек: девять панов и два города. Она знала, что пан Цтибор в мае получил вексель на восемьсот серебряных марок, а пан Ольдржих из-под Простеёва — на четыреста, и что оба векселя выписал один и тот же оломоуцкий торговый дом. Она знала, что Цтибор кричал громче всех, а молчавший пан Држислав вообще не поехал на сейм и сказался больным, хотя его видели на охоте через два дня.

И она знала кое-что о самом Марке.

Она расспрашивала. Не дядю — дядя отвечал цифрами. Она расспрашивала купцов, возивших сукно через Тильбург, и оломоуцких цеховых, ездивших на дерстенские ярмарки.

Ей рассказали, что он пьёт воду и не пьёт вина. Что у него канцлер иудей, и он за него стоял против всего своего дворянства. Что в Кронмарке он дал землю копейщикам, а бароны ему за это отказали в деньгах и людях, и он не стал их принуждать, а просто отменил им беспошлинную торговлю и позвал их младших сыновей к себе. Что у него убит отец, повешен один брат и погиб предателем другой. Что он хромает с юности, упав с яблони.

Что он ни разу за три года не произнёс речи перед войском.

*Я знаю о нём вдвое больше, чем он обо мне. Он не спросил обо мне ни у кого. Это можно было бы назвать пренебрежением, если бы он хоть о ком-нибудь спрашивал.*

**IV**

Вечер двадцать шестого июля выдался тёплым и тихим.

В малой палате женской половины горели четыре сальные свечи и одна восковая у образа. Окна держали открытыми, и с реки тянуло сыростью и запахом скошенной травы.

Анежка сидела с пяльцами, дошивая край покрова для соборного алтаря. Эльжбета читала вслух с потрёпанного списка житие святой Людмилы, спотыкаясь на латинских вставках. Катарина ничего не делала — она сидела у окна и грызла сушёную грушу, болтая ногой.

— А я вам говорю, — в который раз завела Катарина, — что панна Ядвига из Босковиц себе весь рукав жемчугом усадила. Весь! Я сама видела на сейме. И говорит: жених у меня хоть и стар, да из старого рода, не то что у некоторых.

— Катарина, — не поднимая головы от пялец, сказала Анежка.

— Молчу, молчу.

Дорота вплыла в палату с подносом. На нём стоял глиняный кувшин с тёплым питьём — взвар из сушёных яблок, шиповника и липового цвета, который она варила Анежке каждый вечер с тех пор, как той было десять лет и она кашляла всю зиму.

— Вот, — Дорота поставила поднос на низкий столик. — И не спорь со мной, дитятко. Вечера сырые, а ты у окна сидишь с голой шеей.

— Дорота, июль на дворе.

— В июле-то и простужаются, когда с реки тянет. — Нянька взяла чашу, плеснула в неё из кувшина и, по вековечной своей привычке, отпила первой — проверить, не горячо ли, да не переварила ли липы.

Она сделала два глотка.

Потом застыла с чашей в руке.

— Горчит, — сказала Дорота удивлённо. — Шиповник, что ли, старый взяла?

Она поставила чашу на поднос и потёрла губы тыльной стороной ладони.

— Нет, не шиповник. Во рту железом отдаёт.

**V**

Через четверть часа Дороту начало рвать.

Сперва она просто побледнела и села на скамью у стены, жалуясь на резь в животе. Потом её согнуло пополам, и она едва успела дотянуться до медного таза. Рвало её долго, судорожно, с такой силой, что старое тело выгибало дугой и трясло.

— Катарина, за травницей! — Анежка отбросила пяльцы. — Беги!

Катарина стояла у окна с открытым ртом и не двигалась.

— Беги, я сказала!

Фрейлина сорвалась с места и вылетела из палаты.

Анежка встала на колени рядом с няней, придерживая её лоб и плечи. Дорота вцепилась ей в рукав. Пальцы у неё были холодные.

— Дитятко... — выговорила старуха между приступами. — Дитятко, я ж только пробу сняла...

— Молчи. Дыши.

Травница пришла через двадцать минут. Это была сухая молчаливая женщина из посада, которую в замке держали при родильных. Она понюхала кувшин, обмакнула палец в оставшийся на дне осадок, растёрла и попробовала краем языка. Потом выплюнула и тщательно прополоскала рот водой.

— Не хвороба, — сказала она. — Подсыпано.

— Что подсыпано?

— Белое. Без запаха, чуть горчит на железо. — Травница посмотрела на Анежку прямо. — Таким крыс морят, госпожа. И людей морят.

— Она выживет?

Травница помолчала.

— Она две чаши выпила?

— Два глотка. Из одной.

— Может, и выживет. А может, и нет. Как ляжет.

Дороту перенесли на лежанку. Травница влила в неё тёплого молока с толчёным углём, потом заставила пить солёную воду и снова рвать. Старуху выворачивало всю ночь, пока в тазу не осталась одна зеленоватая горечь.

К полуночи её перестало рвать, и стало хуже.

Начались судороги. Икры сводило так, что Дорота хрипела сквозь зубы и не могла разогнуть ноги. Живот вздуло. Руки и ступни сделались холодными, как речной камень, — Анежка растирала их шерстяной тряпицей, и они не согревались.

Под ногтями у няньки проступила синева.

— Пить, — просила Дорота. — Дитятко, пить.

Ей давали. Она пила жадно, захлёбываясь, и через минуту просила опять.

Анежка не отходила. Она держала таз, меняла подстилку, поила с ложки, растирала холодные ступни. Она не плакала и не звала никого.

*Это варили мне. Восемнадцать лет она снимала пробу с моего питья и сегодня сняла в последний раз.*

Под утро Дорота перестала просить пить.

Она умерла около шести, когда за окном уже сереет. Последнее, что она сказала, было не имя Анежки и не молитва. Она сказала:

— Суконце-то... отдельно клади.

**VI**

Катарина билась в истерике в соседней палате, и её трясли за плечи две девки.

Эльжбета стояла в дверях, бледная, но собранная.

Анежка поднялась с колен. Платье на ней было испачкано, волосы выбились из сетки, руки пахли рвотой и уксусом.

— Эльжбета, — сказала она. Голос вышел ровным. — Кувшин и чашу не трогать. Поднос не трогать. Таз не выливать.

— Госпожа...

— Поставь у двери двоих и никого не впускай. Ни прислугу, ни писцов, ни моего дядю. Ты поняла?

— Поняла.

— Кто варил взвар?

— Дорота сама варила. Всегда сама.

— Где брала воду?

— Из верхнего колодца. И травы из её сундучка, она их с весны сушила.

— Значит, сундучок тоже не трогать. — Анежка стянула с волос испорченную сетку и бросила на скамью. — Пошли за человеком графа. Рыжий такой, в сером. Его зовут Винсент.

**VII**

Винсент пришёл через час и с порога окинул палату одним долгим взглядом.

Кувшин, чаша, поднос, таз. Сундучок с травами. Двое стражников у двери. Тело, накрытое холстом.

— Ничего не мыли, — сказал он. Это был не вопрос.

— Ничего.

— Кто распорядился?

— Я.

Винсент посмотрел на неё внимательнее. Потом подошёл к столику, присел на корточки и, не касаясь руками, наклонился к кувшину.

— Госпожа, у меня будут вопросы, и они будут неприятные.

— Спрашивайте.

— Кто имел доступ к этой палате вчера между полуднем и вечером?

Анежка ответила сразу, без запинки, будто готовилась всю ночь:

— Дорота. Я. Эльжбета. Катарина. Две девки с поварни, Марушка и Ганка, — приносили ужин около шести. Истопник Вацлав заходил дважды, менял свечи. Писцы дяди были до полудня, после — нет. Приходил портной с примеркой, но его я принимала в другой палате.

— Кого исключаете?

— Эльжбету. Она сидела со мной с четырёх часов и не вставала. Истопника — он глухой и дурачок, ему бы и объяснить не сумели. Марушку — она на сносях и в другом крыле не ходит, ей тяжело по лестницам.

— А Катарину?

Анежка помолчала.

— Катарина болтлива и обидчива. Она может рассказать чужому человеку всё, что у нас делается, за ласковое слово. Но сама она не подсыплет. У неё не хватит на это ни ума, ни выдержки.

Винсент вытащил из рукава узкую полоску пергамента и сделал на ней две пометки свинцовым грифелем.

— Травы в сундучке?

— С весны. Дорота сушила сама.

— Значит, подсыпали не в травы, а в кувшин или в чашу. — Винсент поднялся. — Госпожа, вы понимаете, что это варили не для вашей няньки?

— Понимаю.

— И не для графа.

Анежка повернула голову.

— Почему не для него?

— Потому что он в этом крыле не бывает и этого взвара не пьёт, — ровно сказал Винсент. — Он вообще пьёт только воду, и воду ему наливают при нём из общего кувшина, из которого пьют его гвардейцы. Достать его так нельзя, и тот, кто это делал, наверняка знал. — Он сунул полоску обратно в рукав. — Это варили вам, госпожа. Вам и только вам.

— Зачем?

— Затем же, зачем в июне резали графа. — Винсент посмотрел на неё прямо. — Титул маркграфа Моравии — ваш. Пожаловать его может только ваша рука. Мёртвая рука не жалует ничего.

*Они травили не невесту. Они травили титул.*

— Вы найдёте, кто это сделал? — спросила Анежка.

— Найду посредника, — ответил Винсент. — Заказчика — не знаю. В соборе не нашёл. — Он помолчал. — Госпожа, один вопрос. Кто-нибудь из ваших женщин за последний месяц получал подарки? Не от родни.

Анежка подумала.

— Катарина, — сказала она медленно. — В начале июля. Серьги с зелёным камнем. Сказала, от двоюродного брата из Знайма.

Винсент замер.

— Из Знайма, — повторил он.

— Да. А что?

— Ничего, госпожа. — Он поклонился. — Я найду её двоюродного брата.

**VIII**

Марк пришёл сам, ближе к вечеру.

Он вошёл без гвардии, остановился в трёх шагах от двери и не стал садиться. На нём был тот же простой тёмно-серый кафтан, на скуле ещё желтел старый след.

Анежка стояла у стола. Она успела переодеться и убрать волосы, но руки у неё были докрасна вытерты уксусом.

Они смотрели друг на друга.

За три месяца они не обменялись ни единым словом. Их сватали, о них торговались на сейме, их имена стояли рядом на пергаменте с четырьмя печатями, и сейчас они впервые стояли в пяти шагах и не знали, с чего начинать.

— Я выставлю сюда гвардию, — сказал Марк. — Двенадцать человек. Посменно, по четверо.

— В женское крыло?

— У двери и на лестнице. Внутрь не войдут.

— Мои женщины будут возражать.

— Пусть возражают.

Анежка выждала вдох.

— Воду и питьё пусть носят ваши люди, — сказала она. — Не мои. И пусть пробуют при мне.

— Так и будет. — Марк помолчал. — Кто у вас ведает погребом и поварней?

— Ключница Марта. Она здесь тридцать лет.

— Пусть Винсент с ней поговорит. Не потому что она, а потому что через неё.

— Хорошо.

Опять стало тихо.

— Её звали Дорота, — сказала вдруг Анежка. — Она меня вырастила.

Марк посмотрел на неё.

— Двадцать марок её семье, — произнёс он. — И надел, если есть кому взять.

— У неё нет семьи. Она всю жизнь в этом доме.

— Тогда на поминовение в капитул.

Анежка наклонила голову.

Он уже повернулся к двери, когда остановился и сказал — не глядя на неё, как говорят о чём-то, о чём говорить не собирались:

— У вас сокол со сломанным крылом. Странный выбор для броши.

— Мне брат подарил, — ответила Анежка. — Он говорил, что летать можно и так.

Марк постоял ещё мгновение.

Потом вышел, и дверь за ним затворилась.

Ни один из них не сказал больше ни слова об этом.

**IX**

Ночью Анежка сидела в опустевшей палате одна.

Тело Дороты унесли в нижнюю часовню. Кувшин, чашу и сундучок с травами забрал Винсент. У двери стояли двое чужих людей в чёрных плащах с серебряными волками, и с лестницы доносился их негромкий разговор о чём-то своём, дерстенском.

Анежка сидела у холодного очага и перебирала в уме то, что теперь знала.

Её не сватали, ею не торговали и её не выдавали замуж. Всё это было правдой три месяца назад.

Три месяца назад она была статьёй договора, восемнадцатой из тридцати четырёх, где-то между вдовьей долей и порядком наследования. Статью не травят. Статью вычёркивают.

А её травили. Кто-то потратил золото, купил посредника, купил серьги с зелёным камнем для глупой Катарины, привёз белый порошок из Знайма и рассчитал, в какой час и в какой кувшин его сыпать.

Столько труда и денег тратят не на вещь.

*Без моей руки он не получит титула, и без титула он не получит короны. Значит, всё держится на мне. Не на дяде, не на сейме, не на его пятнадцати тысячах пик.*

*Я и есть замок, который они не могут взять. Потому и травят.*

Анежка расстегнула брошь и положила её на ладонь. Маленький серебряный сокол с перебитым крылом.

Она долго смотрела на него.

Потом застегнула брошь обратно, поднялась, подошла к двери и отворила её.

Гвардейцы у лестницы разом обернулись и вытянулись.

— Как тебя зовут? — спросила Анежка старшего.

— Хейнц, госпожа. Десятник.

— Хейнц, принеси мне свечей и чернил. И разбуди писца. Мне нужно составить список.

— Какой список, госпожа?

— Всех, кто входил в это крыло за последний месяц, — ответила Анежка. — По дням.

Глава 19

**Глава 19. Загон**

*Третий год от Хартии. Начало августа.*

**I**

Винсент вошёл в шатёр на рассвете, когда над лагерем ещё стоял холодный речной туман.

На его сером кафтане подсохла грязь до самого пояса, а сапоги он оставил у полога — идти в них по вытертому войлоку было нельзя.

— Они голодают, милорд, — сказал Винсент вместо приветствия.

Марк отложил ведомость.

— Говори.

Винсент вытащил из рукава узкую полоску пергамента, но, как всегда, читать по ней не стал.

— Главный их лагерь стоит у Волчьей луки, в излучине Моравы, восемнадцать миль на юг. Две тысячи двести конных, считая по кострам за три ночи. Заводных лошадей при них тысячи полторы, но лошади худеют — трава на выгонах съедена, а свежие выпасы они сами выжгли в июне.

— Овёс?

— Овёс идёт из Паннонии, через Знаймский тракт. Возили раз в шесть дней. — Винсент опустился на складной табурет. — Последний обоз был одиннадцать дней назад.

Марк поднял глаза.

— Почему?

— Потому что они сами всё сожгли на сорок миль вокруг, милорд. Паннонским возчикам теперь негде кормить волов по дороге. Ондра — лошадник, которого я держу на южном тракте, — говорит, что паннонцы запросили втрое и требуют охрану в две сотни копий. Пока торгуются.

*Они выжгли землю, чтобы мы не могли себя накормить. И не подумали, что с этой земли кормятся сами.*

— Что они делают сейчас?

— Ходят малыми отрядами по тридцать-сорок всадников и ищут зерно, — ответил Винсент. — Не жгут больше. Ищут. За последнюю неделю взяли четыре хутора и два монастырских амбара. Берут только хлеб, овёс и муку. Скот режут на месте и мясо не забирают — некогда.

Марк встал и подошёл к столу с картой.

— Сколько они простоят без подвоза?

— Три недели. Может, четыре. Потом начнут резать заводных лошадей, а после этого они уже не кайдары, а пешие люди со степными луками.

**II**

Ханс пришёл к полудню и принёс с собой запах болота.

Проводник от Ротерна был мокрым по пояс, в сапогах у него хлюпало, а на кожаном кафтане присохла ряска. Он положил на дощатый стол свёрток сыромятной кожи и развернул его.

Это была не карта. На коже углем и охрой были нацарапаны линии, точки и косые крестики, понятные только тому, кто их ставил.

— Вот Морава, господин, — Ханс провёл по кривой линии обрубленным пальцем. — Тут она делает петлю. Волчья лука. Лука эта старая, река её лет сто назад прорезала напрямки, а старое русло осталось.

— Старица?

— Она самая. — Ханс поставил на коже два крестика. — С виду лужок. Травка стоит по колено, зелёная, сочная — самая красивая трава во всей округе. А под травкой на два локтя ил. Конь идёт три шага и садится по бабки. Ещё три — по колено. Я вчера кобылу еле вытащил, а она у меня лёгкая, ротернская.

— Насколько широко?

— Сажен на триста поперёк и больше версты вдоль, — Ханс вовремя спохватился и поправился: — Шагов на четыреста поперёк, господин. Вдоль — с милю.

— Обойти можно?

— Можно. Но только с двух концов. — Ханс поставил ещё два крестика. — Тут брод, старый, каменный, в четыре повозки шириной. И тут, на северном конце, сухой гребень, по нему тропа идёт. Больше негде. С юга Морава, с востока сама старица, с запада гряда лесистая — там конному не пройти, там бурелом.

— То есть кто зашёл в луку, тот выходит бродом или гребнем.

— Так, господин.

Марк долго смотрел на кожу.

Он слушал этого молчаливого мужика в мокрых сапогах внимательнее, чем слушал весь оломоуцкий сейм. Паны три часа говорили ему о правах и вольностях. Ханс за десять минут сказал единственное, что имело цену: где земля держит копыто, а где нет.

*Их нельзя догнать. Но их можно заставить прийти туда, откуда они не уйдут.*

— Сколько до луки от их лагеря?

— Полдня конному.

— А от нас?

— Полтора дня обозом. Если по верхней дороге и не спеша.

**III**

Военный совет собрался вечером в большом шатре.

Альбрехт фон Хольцерн выслушал до конца и поднялся с табурета.

— Позвольте повторить, милорд, — произнёс барон ровным голосом, в котором клокотало плохо сдерживаемое бешенство. — Обоз с зерном идёт один, без прикрытия, кроме трёх сотен пехоты. Повозки мастера Экхарта стоят за северным гребнем и ждут. А моя конница — три тысячи всадников, лучшая тяжёлая конница между Донау и северным морем, — сидит в буреломе у западной гряды и ждёт свистка.

— Да, — сказал Марк.

— Три тысячи копий в засаде, — Хольцерн упёрся кулаками в стол. — Милорд, мои рыцари не кабаньи загонщики. Дворянин из Лоренса, чей дед ходил на Каменную теснину, будет сидеть в кустах и слушать, как на лугу режут пехоту?

— Будет, — ответил Марк.

— Дайте мне выйти первым. Я сомну их на открытом лугу за час.

— Ты выходил первым под Черницей, — сказал Марк. — Ты гнал их две мили, загнал четыреста лошадей и вернулся ни с чем. Они не принимают боя, Альбрехт. Они уходят от тебя, потому что могут.

— Тогда они уйдут и сейчас!

— Не уйдут, если увязнут.

Экхарт, сидевший в углу с деревянным локтем в руках, подал голос:

— Станковый бьёт на триста шагов, барон. Они держатся на двухстах пятидесяти. Пусть они сами подойдут к обозу на пятьдесят — и они встанут под мой залп, даже не поняв, откуда.

Хольцерн посмотрел на мастера так, будто хотел его ударить.

— Вы делаете из войны ремесло мясника, а не воина, — выговорил он.

— Да, барон, — спокойно согласился Экхарт. — Мясник приходит домой живым.

Хольцерн развернулся к Марку. Лицо его застыло.

— Я исполню приказ, милорд, — проговорил он. — Но я его не принимаю и хочу, чтобы это было сказано при всех.

— Сказано, — ответил Марк. — Свисток даст Вальдау. Не раньше, чем они втянутся за брод.

**IV**

Обоз вышел на рассвете седьмого августа.

Сорок девять подвод, гружённых мешками с ячменём, овсом и ржаной мукой, тянулись по верхней дороге к Волчьей луке. Волы шли медленно, скрипели несмазанные оси, возчики шли рядом, придерживая дышла.

Прикрытие составляли три сотни пехоты — две роты лоренсской и рота добровольцев, пришедших по графскому кличу.

Павел шагал в средней части колонны, в двадцати шагах от четырнадцатой подводы.

За два месяца в Моравии он высох, почернел от солнца и перестал мозолить плечо пикой — ясеневое древко стало казаться продолжением руки. На нём был тот же серый суконный кафтан, только теперь заношенный до белизны на локтях, и помятая кираса, снятая, скорее всего, с мертвого кнехта.

— Дядька Стефан, — негромко сказал Павел десятнику, шагавшему слева. — А правду говорят, что нас нарочно сюда послали?

Стефан сплюнул в пыль.

— Правду.

— И граф знал?

— Граф и придумал.

Павел помолчал, перехватывая пику.

— А вагенбурги успеют?

— Экхарт сказал, что выкатит за двести вдохов после свистка. — Стефан посмотрел на него искоса. — Ты, главное, не беги, Павел. Кто побежит, того на лугу и положат. Кто в куче стоит, у того шанс есть.

Позади них молодой парень из добровольцев, шедший третью неделю, тихо, беспрерывно молился себе под нос.

*Две гуфы у Блау. Две гуфы у Блау. Только бы не сегодня, только не сегодня.*

К полудню обоз втянулся в Волчью луку.

Луг открылся широкий, зелёный и обманчиво мирный. Слева поблёскивала Морава, справа стелилась низина старицы, заросшая сочной травой по колено. Впереди, в миле, темнел северный гребень с редкими соснами.

— Сомкнуть строй у повозок! — рявкнул сержант Брант. — Не растягиваться!

**V**

Кайдары не бросились на обоз сломя голову.

Сначала на гребне у брода появились трое. Они постояли, разглядывая колонну, и ушли. Через полчаса вернулись шестеро и прошли вдоль луга по дальнему краю, считая повозки.

Только через полтора часа из-за брода показалась основная масса.

Они шли не лавой. Первыми двигались четыре сотни налегке, без заводных лошадей, — передовая часть, готовая уйти при первой опасности. За ними, отстав на четверть мили, втягивалась главная сила: больше полутора тысяч всадников, ведущих в поводу заводных.

Они делали всё правильно. Они выслали разведку, проверили гребень, осмотрели опушку западной гряды — и не нашли ничего, потому что конница Хольцерна стояла спешенной в глубине бурелома, а лошадям завязали морды.

Впереди передовой части ехал человек в буром стёганом кафтане и войлочной шапке с меховой оторочкой. Он был невысок, сутул и стар — Марк разглядел его с северного гребня, сквозь сосны, и по тому, как перед ним расступались, понял, что это не сотник.

Старик остановил лошадь на середине луга и долго смотрел на обоз.

Потом обернулся и что-то сказал.

Четыре сотни пошли вперёд шагом.

*Он чует. Но ему нужен хлеб больше, чем чутьё.*

**VI**

Первый удар пришёлся на хвост колонны.

Кайдары обошли обоз широкой дугой и ударили с юга, отрезая последние двенадцать подвод. Стрелы пошли навесом, как под Черницей, — густо, сверху, в плечи и шеи.

— Щиты! — заорал Брант. — Смыкайсь!

Пехота сбилась в две кучи у повозок. Возчики резали постромки, выпуская волов, — обезумевшие от стрел животные рвались в разные стороны, опрокидывая подводы.

Павел вжался спиной в колесо четырнадцатой повозки и поднял щит над головой. Рядом упал возчик с торчащим из бока древком. Над ухом коротко хрустнуло — стрела вошла в дубовый обод на ладонь от его головы.

Кайдары приблизились на сто шагов. Потом на восемьдесят.

Они уже не кружили. Они шли к мешкам.

Эрнст фон Вальдау стоял на северном гребне между двух сосен и смотрел вниз. Ему было девятнадцать, и три недели назад на соборной площади у него на руках умер человек, чинивший ему сапоги. С тех пор он перестал улыбаться и начал считать вдохи перед тем, как отдать приказ.

Он досчитал до сорока.

Главная масса кайдаров втянулась за брод и вышла на луг.

— Свисток, — сказал Вальдау.

Над гребнем взвился долгий, резкий свист боцманской дудки, купленной Экхартом на оломоуцкой пристани.

**VII**

Шестнадцать вагенбургов пошли вниз по обратному склону гребня.

Их не выкатывали руками — они катились сами, придерживаемые верёвками, а внизу, на ровном, в них впрягали ждавших наготове волов. Тяжёлые платформы, обитые полосовым железом, с грохотом выходили на луг и вставали дугой, замыкая северный выход.

Возовщики сбрасывали лиственничные щиты. Цепи со звоном связывали колёса.

Всё это заняло меньше двухсот вдохов.

Кайдары обернулись на грохот и увидели за спиной деревянную стену.

Старик в буром кафтане что-то закричал. Передовая часть развернулась и пошла обратно к броду.

— Станковые! — проскрипел Экхарт, поднимая руку. — Триста шагов! Бей!

Шестнадцать станковых арбалетов ударили одновременно.

Звук был не тот, что у ручных. Это был тяжёлый, низкий удар, будто разом захлопнулись шестнадцать дубовых крышек.

Болты толщиной в два пальца прошли триста шагов за один вдох.

Первый вошёл кайдару в спину под левую лопатку. Гранёный наконечник пробил стёганый кафтан, рёбра и грудину, вышел спереди на четыре пальца и застрял в холке его собственной лошади. Человек и конь рухнули вместе, лошадь ещё билась, привязанная к мёртвому телу.

Второй срезал голову заводной кобылы над самыми глазами. Череп лопнул, и верхняя часть с ушами отлетела на десять шагов.

Третий прошёл навылет через двоих: первому в бок, второму в бедро, и оба упали на одну и ту же кочку.

Степная масса смялась.

Они попробовали уйти бродом. Брод был в четыре повозки шириной — восемь коней в ряд, не больше. Полторы тысячи всадников стали набиваться в горловину.

Станковые арбалеты били по горловине.

Перезарядка занимала сорок вдохов. За час они дали восемь залпов.

Тогда старик в буром кафтане сделал то, что сделал бы любой степняк: он повернул орду влево, на зелёный луг старицы, — туда, где трава стояла по колено и где до западной гряды было всего четыреста шагов.

**VIII**

Первые двести всадников прошли двадцать шагов.

На двадцать первом передние лошади провалились по бабки.

Степной конь лёгок, и это его сила на твёрдом. В иле это становится его гибелью: узкое копыто уходит вниз как клин и держится там, как в ловушке. Лошадь рвётся, дёргает, уходит глубже.

За двадцать вдохов первая линия встала по колено.

Задние, не видя, что творится впереди, напирали. Кони сталкивались, падали на бок, придавливая всадников в жижу. Кто-то спрыгнул и пошёл пешком — и увяз по пояс через пять шагов, потому что человек без стремени в иле беспомощнее коня.

Экхарт развернул четыре повозки правым бортом и перенёс огонь на старицу.

Стрелять по увязшим было всё равно что бить по кольям, вбитым в грязь.

Павел, поднявшись из-за своего колеса, смотрел на это и не мог отвести глаз.

Кайдар в двухстах шагах от него сидел на увязшей по грудь лошади и бил её плетью по крупу. Лошадь хрипела и не двигалась. Он соскочил в жижу, попытался тянуть её за повод, ушёл сам по бедро и бросил. Потом пошёл к твёрдому, поднимая ноги, как ходят по глубокому снегу.

Он прошёл шагов пятнадцать. Потом остановился и просто сел в грязь, ожидая.

Болт с повозки взял его с третьей попытки.

*Это не бой. Я знал, что так будет, и всё равно не могу на это смотреть.*

**IX**

Не всё пошло по замыслу.

Старик в буром кафтане оказался умнее своих. Он не полез ни в брод, ни в старицу. Он развернул при себе три сотни лучших, увёл их вправо, вдоль самой Моравы, по узкой полосе твёрдого берега шириной в десяток шагов — и пошёл вниз по течению, прикрываясь обрывом от станковых.

Экхарт не мог их достать: угол не позволял.

Хольцерн увидел это из бурелома и не стал ждать свистка.

Три тысячи всадников вышли из-за гряды и пошли наперерез. Но полоса берега была узкой, и тяжёлая конница втянулась в неё по четверо в ряд, потеряв всё своё преимущество.

На узком берегу вышла настоящая сшибка — единственная за весь день.

Кайдары развернулись и приняли бой, потому что деваться было некуда. Они дрались короткими кривыми саблями против длинных мечей и латных перчаток, и они проиграли, но проиграли дорого: тридцать один всадник Хольцерна остался лежать на прибрежном песке.

Старик и с ним около ста двадцати человек ушли за поворот реки.

**X**

Бой кончился за три часа до заката.

Добивали до темноты. Пехота шла по кромке старицы с алебардами, баграми и рогатинами, вытаскивая увязших и докалывая на месте. Пленных не брали — их некуда было девать и нечем кормить, да и ненавидели их люто, после того что они сделали.

Экхарт ходил вдоль своих повозок и считал болты.

Марк спустился с гребня, когда солнце уже задело западную гряду.

Луг Волчьей луки был покрыт телами так плотно, что местами не было видно травы. В старице торчали холки и крупы увязших лошадей — их насчитали потом больше четырёхсот. Над лукой стоял тяжёлый, густой запах крови, конского навоза, болотной гнили и содержимого вспоротых животов.

Вальдау подошёл с дощечкой.

— Счёт, милорд.

— Говори.

— Убитых у них не меньше тысячи шестисот. Точнее не сосчитать — половина в иле. Ушло около ста двадцати с их старшим. Остальные либо там, либо разбежались пешими по западной гряде, их ловят.

— Наши?

— Сорок девять человек из обозного прикрытия. — Вальдау на мгновение замолчал. — Три сотни было, сорок девять легло. Тридцать один всадник у барона Хольцерна на берегу. В повозках двое возчиков. Всего восемьдесят два.

— Раненые?

— Сто шесть. Из них тридцать не встанут.

— Лошади?

— Вот тут, милорд, — Вальдау поднял глаза, — тысяча двести сорок голов. Заводные табуны целиком. Они их держали позади и не успели увести.

Марк посмотрел на загоны, куда сгоняли степных лошадей.

Тысяча двести сорок лёгких, выносливых коней, которые едят вчетверо меньше рыцарского жеребца и ходят там, где тяжёлый конь не пройдёт.

И ещё сорок паннонских повозок, брошенных у брода, — тех самых, крытых, на железных ободьях, с выжженным на борту клеймом.

**XI**

Ночью Марк сидел у себя в шатре при одной сальной свече.

Перед ним лежала дощечка, на которой он час назад свёл итог.

Тысяча шестьсот против восьмидесяти двух. Тысяча двести сорок лошадей. Сорок повозок. Три недели, которые Паннония теперь не сможет наверстать.

Задача была решена правильно. Он сосчитал всё, что можно было сосчитать: ширину брода, глубину ила, дальность станкового боя, время перезарядки, число вдохов от свистка до выкатывания повозок.

Марк отодвинул дощечку.

Он вспомнил, как молодой кайдар сел в грязь и стал ждать. Как он не кричал, не просил и не пытался больше идти, а просто сел, потому что дальше идти было некуда.

И как сорок девять человек из обозного прикрытия шли утром по верхней дороге, зная, зачем их послали.

Марк взял свинцовый грифель, чтобы записать в ведомость расход болтов.

Потом положил его обратно.

Через некоторое время он поднялся, накинул кафтан и вышел из шатра.

У ближнего костра сидели человек двадцать из обозного прикрытия — те, кто остался. Марк прошёл мимо них, не останавливаясь и ничего не говоря, и пошёл вдоль линии повозок к загонам, где всю ночь ржали и переступали с ноги на ногу захваченные степные лошади.

Глава 20

**Глава 20. Цена победы**

*Третий год от Хартии. Середина августа.*

**I**

Через неделю после Волчьей луки лагерь под Оломоуцем походил на большую мастерскую, где чинят всё сразу.

В дальнем конце выгона плотники перебирали шесть вагенбургов: у двух треснули оси, у одного разошёлся передний щит, пробитый в трёх местах. Кузнецы правили погнутые дуги станковых арбалетов и перековывали наконечники — из боя вернулось меньше половины болтов, остальные остались в иле старицы.

В загонах за рекой стояли степные лошади. Тысяча двести сорок голов — низкорослые, сухие, с горбатыми мордами и жёсткой гривой. Они ели вчетверо меньше рыцарского жеребца и на четвёртый день перестали шарахаться от людей.

Лазарет поставили в двух больших сараях у самой воды. Здесь пахло уксусом, варёным ивовым корьём и тем густым сладковатым духом, который Марк знал по всем своим кампаниям.

Из ста шести раненых к середине августа умерло двадцать два. Ещё восемь лежали и не поднимались.

Марк прошёл вдоль рядов соломенных подстилок, останавливаясь у каждого пятого.

*Сорок девять из обозного прикрытия. Тридцать один у Хольцерна. Двое возовщиков. И двадцать два из лазарета сверх того счёта, который я свёл на дощечке в ту ночь.*

Павел сидел у входа во второй сарай и чинил ремень набивной куртки.

Он вышел из Волчьей луки целым — если не считать распоротого предплечья, которое травница зашила конским волосом на третий день. Из его десятка осталось четверо.

— Милорд, — Павел поднялся, роняя ремень.

— Сиди. — Марк остановился. — Десятник Стефан?

— Убит, милорд. На четырнадцатой подводе. Ему в шею вошло, как Матвею тогда под Черницей.

Марк выждал вдох.

— Кто остался старшим?

— Я, милорд. Больше некому.

Из трёх сотен обозного прикрытия вернулось двести пятьдесят одно. Марк распорядился о них отдельно, и распорядился так, как не делал ни разу за три года.

Каждому уцелевшему выписали **по три гуфы** в Кронмарке вместо двух — и грамоту не по общему списку, а поимённо, с личной печатью. Семьям сорока девяти убитых — по двадцать марок серебром и надел на тех же правах, если находился наследник мужского пола не моложе четырнадцати.

Освальда рядом не было, и ведомость выписывал походный писец под диктовку.

— Твоё имя в списке первое, — сказал Марк. — Три гуфы и грамота. Придёшь за ней к писцу вечером.

Павел молчал, комкая в руках ремень.

— Милорд, — выговорил он наконец. — А если бы повозки не успели?

— Не успели бы — легли бы все триста.

— Вы это знали, когда нас посылали?

— Знал.

Павел опустил глаза и кивнул.

**II**

Хольцерн пришёл в шатёр сам, к вечеру, и не сел.

— Я похоронил тридцать одного, милорд, — сказал он. — Двадцать шесть из моих личных. Восемь дворян из Лоренса. Трое наёмных.

— Знаю.

— На узком берегу шириной в десять шагов, куда моя конница влезла по четверо в ряд и где она стоила ровно столько же, сколько пешие с дубинами.

Марк отложил перо.

— Ты пошёл без свистка, Альбрехт.

— Я пошёл потому, что их старший уходил, а ваш мальчишка на гребне считал вдохи! — Хольцерн упёрся кулаками в стол. — И он всё равно ушёл, милорд. Сто двадцать человек и сам старик. Я потерял тридцать одного, чтобы не поймать никого.

— Ты потерял тридцать одного, потому что не дождался.

— А если бы дождался — он бы увёл не сто двадцать, а четыреста!

Они смотрели друг на друга через стол.

— Скажи, что ты на самом деле хочешь сказать, — произнёс Марк.

Хольцерн выпрямился.

— Я хочу сказать, что эту войну выиграли мастеровые, а кровью за неё заплатили дворяне, — отчеканил барон. — Ваш Экхарт стоял за лиственничным щитом и крутил ворот. Его люди не потеряли ни одного человека. А мои рыцари, чьи деды ходили на Каменную теснину, легли на песке, чтобы догнать мужиков в стёганых кафтанах.

— Твои рыцари легли, потому что ты их туда повёл.

— Я повёл их в бой, милорд, — Хольцерн говорил тихо, и от этого было хуже. — А вы весь день просидели на гребне и смотрели, как тонут люди. Я вам подчиняюсь. Но я говорю вам прямо: это не война. Это забой скота.

Марк поднялся.

— В моей войне выживают мои люди, Альбрехт. Всё остальное — не мой счёт.

— Мои тоже были вашими людьми, — ответил Хольцерн.

Он поклонился — коротко и безупречно правильно — и вышел.

*Он не согласился и не согласится. И он прав в одном: я действительно просидел весь день на гребне.*

**III**

Спор о лошадях вышел на третий день и оказался неожиданно горячим.

— В обоз, — говорил Экхарт, тыча деревянным локтем в сторону загонов. — Шестьсот голов в обозные упряжки, и у меня каждая повозка пойдёт на двух парах вместо четырёх волов. Это вдвое быстрее по разбитой дороге. Остальных продать в Оломоуце, сотню марок возьмём.

— Дурное дело, господин мастер, — впервые за всю кампанию Ханс заговорил длинно. — Степная лошадь в упряжке дохнет. У неё спина не та, она под седло делана. Ты её в хомут поставишь, она тебе через месяц вся с холкой сбитой станет.

— А куда её?

— Под седло, — Ханс повернулся к Марку. — Господин, у этой лошади есть то, чего нет ни у одной нашей. Она ест мало, идёт далеко и проходит там, где рыцарский жеребец сядет. Я тридцать лет по перевалам хожу, я знаю. Дайте тысячу таких коней тысяче лёгких всадников — и у вас будет то, чего нет ни у Отто, ни у Швабена.

— У меня нет тысячи лёгких всадников, — сказал Марк.

— У вас есть три тысячи добровольцев по кличу, — Ханс упрямо наклонил голову. — Половина из них деревенские, они с лошадью с детства. Дайте им этих коней и научите ездить. За зиму научатся.

Экхарт фыркнул.

— Мужик на степной кобыле против паннонской конницы?

— Не против, — отозвался Ханс. — А вокруг.

Марк долго смотрел на загоны.

— Восемь сотен под седло, — произнёс он наконец. — Отобрать лучших. Четыре сотни в обоз, остальных продать. Ханс — отбираешь ты. Всадников выбирает Вальдау из добровольцев.

— А кто их учить будет? — спросил Экхарт.

— Те, кто их сюда привёл, — ответил Марк. — Среди пленных есть конюхи. Кто согласится учить — тому жизнь и кормёжка.

**IV**

Винсент нашёл это на четвёртый день, разбирая паннонские повозки.

Он пришёл в шатёр, держа в руках кусок доски, выпиленный из борта.

— Клейма, милорд. На всех сорока повозках.

Он положил доску на стол. На ней была выжжена корона с зубцами и под ней — короткая рубленая цифра.

— Это паннонское казённое клеймо, — сказал Винсент. — Корона — королевская, ставится на всё, что идёт из королевских складов. А вот цифра под ней — это номер чеканки, которой оплачен груз. У них так заведено: казначей ставит цифру, чтобы потом сверить по книгам.

— И какая цифра?

— Тройка, — Винсент провёл пальцем по выжженной черте. — На всех сорока. Не первая, не вторая. Третья.

Марк поднял глаза.

— То есть за эти повозки платили не из первой королевской казны.

— И не из второй, — Винсент положил рядом с доской золотую монету — ту самую, с крестом и тремя полосами. — У паннонского короля две чеканки: старая пражская и новая королевская. Это третья. И на монете тоже три полосы, милорд. Я не думаю, что это совпадение, но доказать не могу.

— Чей это герб, ты так и не выяснил?

— Нет.

Марк взял доску, повертел в руках и положил обратно.

— Ищи дальше.

**V**

Донесение о паннонцах пришло в тот же вечер.

Три тысячи тяжёлой конницы стояли в двух переходах к югу, у Знаймского тракта, и не отходили. Не наступали и не уходили — стояли.

Экхарт разложил на столе обрывок кожи с нацарапанным чертежом.

— Против них мои повозки работают иначе, милорд, — сказал мастер прямо. — И я скажу почему, чтобы потом не было разговоров.

— Говори.

— Кайдар лёгкий. Он не идёт на щит, он кружит и стреляет. Мне нужно только достать его дальше, чем он меня, — и всё, он мой. Паннонец другой. Он в железе, у него конь под бронёй, у него копьё в четыре локтя. Он не будет кружить. Он развернётся в линию и пойдёт прямо на щит.

— Пробьёт?

— Лиственницу в три пальца? — Экхарт качнул головой. — Сам щит не пробьёт. А вот повозку опрокинет, если разгонится. И главное — у меня сорок вдохов на перезарядку. Тяжёлая конница проходит триста шагов за двадцать. Я успею дать один залп. Один, милорд. Не восемь, как у Волчьей луки.

— Сколько он положит?

— Из трёх тысяч? Сотни полторы. Может, две, если повезёт с углом.

— А остальные две тысячи восемьсот придут к щитам.

— Придут, — согласился Экхарт. — И тогда всё будет решать то, что стоит за повозками, а не сами повозки.

*Вагенбург решил одну задачу и не решает следующую. Значит, следующую надо решать иначе.*

**VI**

В Оломоуц Марк поехал на девятый день.

Его встречали лучше, чем в июне, и хуже, чем он ждал.

Колокола звонили, на соборной площади стояла толпа, городские старшины вышли с хлебом и медовой сытой. Люди кричали, и кричали искренне — им перестали жечь деревни.

Паны встречали иначе.

Приём в Палате сословий начался с благодарности и продлился ровно до того, как Цтибор поднялся со своего места.

— Сейм благодарит маркграфа Моравского за избавление, — произнёс старый пан безупречно вежливым голосом. — Тысяча шестьсот степняков легло в Волчьей луке. Орда сломлена. Кайдары ушли за Мораву.

Он выждал ровно столько, сколько нужно.

— В договоре сословий, в двенадцатой статье, записано: войско маркграфа покидает Моравию в течение тридцати дней после окончания войны с кайдарами и Паннонией. — Цтибор обвёл зал взглядом. — Война с кайдарами окончена. Я лишь прошу уточнить у высокого собрания: с какого дня мы считаем тридцать?

По рядам панов прошёл негромкий, одобрительный гул.

Вратслав тяжело поднялся.

— С Паннонией война не окончена, пан Цтибор.

— Паннонцы стоят за Знаймом и не двигаются, — отозвался Цтибор. — Они не переходили нашей границы. Может быть, они вовсе не собираются её переходить?

— Три тысячи тяжёлой конницы не стоят два перехода от чужой земли ради воздуха.

— Или стоят потому, что на нашей земле стоит чужое войско в пятнадцать тысяч, — Цтибор развёл руками. — Убери его — и, может быть, они уйдут.

Марк слушал молча.

— Мои полки уйдут, когда уйдут паннонцы, — произнёс он. — Ни днём раньше. Если сейм считает иначе — пусть сейм выставит своё войско к Знаймскому тракту.

Зал притих.

Никто не предложил.

**VII**

Якоб пришёл к нему в гостевую башню вечером, и вести у него были плохие.

— Двадцать один приход, — сказал епископ, садясь на скамью. — Было девять три недели назад.

— На южном тракте?

— Семь. — Якоб потёр лицо ладонями. — Бранежов, Ждярец, Липница, Осек, Долни Брод и ещё два. Это твоя дорога на Знайм, Марк. Вся.

— Что они делают?

— Пока ничего против тебя. Они не дают ночлега и корма панским кнехтам. Но твои возчики для них — такие же кнехты. — Якоб посмотрел на него. — В Осеке на прошлой неделе не пустили обозную команду. Не били, не грабили. Просто закрыли ворота и сказали: ступайте мимо.

— Экхарт мне докладывал. Обоз сделал крюк в четырнадцать миль.

— Будет больше.

Марк придвинул к себе дощечку.

— Моя война идёт на юг по единственной дороге, — сказал он. — А дорога перестаёт быть моей.

— Я разослал разъяснение, — Якоб опустил голову. — Тысячу листов. До половины приходов оно не дойдёт.

**VIII**

⸻

Анежка приняла его в малой палате женской половины, и Марк впервые вошёл туда, где у дверей стояли его собственные гвардейцы.

За полтора месяца после смерти Дороты она изменилась. Не похудела и не побледнела — просто стала двигаться иначе: медленнее и точнее, как человек, который каждое движение теперь делает нарочно.

Она не села и ему не предложила.

— Я слышала о Волчьей луке, — сказала Анежка. — Восемьдесят два человека.

— Восемьдесят два и двадцать два в лазарете. Сто четыре.

— Вам их считают в упрёк?

— Пан Цтибор сегодня считал мне тридцать дней.

Анежка чуть повела уголком рта — не улыбка, но что-то рядом.

Потом она подошла к столу и взяла оттуда сшитую бечевой тетрадь в грубой кожаной обложке.

— Это вам.

Марк взял. Внутри плотным ровным почерком шли списки: даты, имена, время, откуда, к кому, кто впустил.

— Что это?

— Все, кто входил в женское крыло с первого июня по день смерти Дороты, — сказала Анежка. — По дням. Сто девяносто четыре имени. Против сорока трёх стоит помета — эти либо не могли, либо я за них ручаюсь. Против одиннадцати — вопрос.

Марк перелистнул.

— Вы составили это сами?

— Ночами. Мне нечем больше заняться, меня охраняют.

— Почему вы отдаёте это мне, а не Винсенту? Это его ремесло.

Анежка посмотрела на него прямо.

— Потому что Винсент ваш человек, а я не ваш человек, — ответила она. — Если я отдам это ему, это будет донесение. Если я отдаю это вам — это то, что я сделала сама и за что отвечаю. Мне важна разница, даже если вам нет.

Марк закрыл тетрадь.

— Одиннадцать вопросов, — сказал он. — Кто первый?

— Катарина. Моя фрейлина. В начале июля получила серьги с зелёным камнем от двоюродного брата из Знайма. — Анежка выждала. — Винсент уже это знает, я ему говорила. Но он не знает второго: у Катарины нет двоюродного брата в Знайме. У неё вообще нет родни южнее Брно. Я проверила по родословным книгам капитула.

— Вы ей об этом не говорили?

— Нет. Зачем спугивать?

*Она не оправдывается и не спрашивает разрешения. Она просто работает.*

— Я передам Винсенту, — сказал Марк. — Он с ней поговорит так, что она не поймёт, что с ней говорили.

— Хорошо.

Он уже взялся за тетрадь, когда она сказала:

— Вы знаете, чем сокол с перебитым крылом отличается от здорового?

Марк поднял глаза.

— Здоровый бьёт сверху, — произнесла Анежка. — А этот охотится с земли. Медленнее, но берёт ровно столько же.

Она отвернулась к окну.

— Обозы у вас через Осек не пройдут, — добавила она уже другим, деловым голосом. — Я напишу тамошнему приходскому старосте. Он крестил моего брата, он мне не откажет.

⸻

**IX**

В ночь перед отъездом из Оломоуца Марк считал сам.

Освальда рядом не было, и всё, что дома делалось за два часа, здесь заняло у него полночи.

Он выписал на пергамент три столбца.

В первом — расход. Пятнадцать тысяч человек, из них две тысячи лошадей рыцарской конницы и восемьсот новых степных. Овёс, ячмень, солонина, соль. Подковы, болты, дерево на починку повозок. Жалованье тысяче городских арбалетчиков, которым платят помесячно.

Во втором — приход. Тысяча двести марок, с которыми он вышел из Лоренбурга. Восемьсот, оставшихся на сегодня. Две тысячи, обещанные моравской казной по договору сословий, из которых пришло четыреста.

В третьем — сроки.

Он свёл всё трижды, потому что не верил самому себе.

Выходило одно и то же.

*При полном моравском платеже — до середины ноября. При нынешнем — до конца сентября. Потом мне нечем платить арбалетчикам, и они уйдут домой по праву, и я останусь без тысячи стрелков перед тремя тысячами паннонских копий.*

Марк отложил перо.

Ни одного выхода в этих трёх столбцах не было. Он пересчитывал их полночи и знал, что будет пересчитывать завтра.

Он больше не считал.

**X**

Гонец пришёл на рассвете.

Он ехал шесть дней, менял лошадей в Кронмарке и в Лоренсе, и последние двадцать миль шёл пешком, потому что под ним пала последняя.

Он был из людей Эда — Марк узнал старый лоренсский покрой куртки со споротым шитьём.

— От господина Эда, маркграф, — выговорил гонец, протягивая свиток с восковым оттиском.

Марк сломал печать.

Письмо было короткое, в шесть строк, и писал его человек, у которого не было времени.

«Перевалы. Они перешли восемнадцатого. Числа не наши. Держу.»

И ниже, другим почерком, торопливее:

«Первый бой был у Сухого брода. Подробностей не пишу.»

Марк дочитал и свернул свиток.

Он не сказал ничего.

Он подошёл к пологу шатра, отдёрнул его и постоял, глядя на восток, где над Сланцевым перевалом поднималось августовское солнце.

Потом обернулся.

— Вальдау. Собирай капитанов.

Глава 21

**Глава 21. Граница**

*Третий год от Хартии. Конец июля.*

**I**

Кронмарк начинался там, где кончалась пахота.

Эд ехал по верхней дороге третий день и третий день видел одно и то же: узкие долины между лесистыми отрогами, тощие полосы ячменя на склонах, сложенные из дикого камня изгороди и деревни в полтора десятка дворов. Здесь не было ни тильбургских торговых трактов, ни широких лоренсских выгонов, ни жирного чернозёма, ради которого его солдаты шли на графский клич.

Здесь были камень, лес и перевалы.

— Пятый замок за сегодня, господин Эд, — сказал Вернер, натягивая поводья. — Штайнек. По списку тридцать человек.

Штайнек стоял на скальном выступе над дорогой — приземистая квадратная башня с пристроенным двором, обнесённым стеной в два человеческих роста. Ни рва, ни барбакана, ни надвратной башни. Дубовые ворота, окованные полосовым железом, и всё.

Их впустили без вопросов, что само по себе было плохо.

Внутренний двор оказался тесным, шагов сорок поперёк. У стены стояла поленница, под навесом сушились рыбацкие сети, в углу возились в пыли две курицы. Из тридцати человек гарнизона на дворе было четверо.

Комендант — сержант лет пятидесяти по имени Томас Бек — вышел из башни, вытирая руки о фартук. На нём не было ни кирасы, ни пояса с мечом.

— Господин Эд? — Бек оглядел его с ног до головы. — Нам писали, что вы объезжаете.

— Показывай.

Они обошли замок за четверть часа.

В нижнем подклете стоял колодец — хороший, глубокий, с чистой водой. Рядом лежал запас зерна: одиннадцать четвертей ржи и шесть ячменя. Солонины — три бочки. Дров на две недели.

В оружейной висели двадцать две пики, девять арбалетов, из которых три с треснувшими дугами, и сто сорок болтов.

— Сколько людей в строю? — спросил Эд.

— Двадцать шесть, — ответил Бек. — Четверо в отпуску по домам, на жатве. Двое больных.

— Сколько из двадцати шести воевали?

Бек помолчал.

— Восемь, господин Эд. Мы с вами под Сосновым Стоком стояли, если помните. Остальные — местные, набраны в прошлом году. Кто с сохи, кто с пилы.

Эд поднялся на площадку башни.

Отсюда открывалась долина на четыре мили: дорога, речка, три деревни и седловина перевала на востоке.

*Двадцать шесть человек. Девять арбалетов. Сто сорок болтов. Восемь тех, кто видел настоящий бой.*

*Это не гарнизон. Это двадцать шесть человек, запертых в каменном ящике, которых хватит ровно на то, чтобы умереть за три дня и не дать за это ничего.*

— Стены тонкие, — сказал он вслух.

— Тонкие, — согласился Бек. — Под камнемёт не рассчитаны. Их лет сто назад ставили, от разбойников.

**II**

Наместников Эд собрал в Гроссфельде, в самом крупном из четырнадцати замков, на восьмой день.

Приехали девять из четырнадцати. Пятеро прислали извинения: жатва.

Зал был низкий, с закопчённым потолком и длинным дубовым столом. Пахло дымом, мокрой шерстью и подгоревшим салом от светилен.

Эд стоял у торца стола. Он не садился.

— Я принял восточный рубеж по приказу маркграфа, — сказал он. — С сегодняшнего дня все четырнадцать замков и все дозоры подчиняются мне напрямую. Донесения — каждые три дня. Гарнизоны без моего слова со своих мест не сходят.

Наместники молчали.

Потом поднялся один — крупный, рыжеватый, с породистым лицом и тяжёлым перстнем на пальце. Дитрих фон Альтенхайм, наместник трёх северных замков, бывший рыцарь из свиты покойного маркграфа Кронмарка, перешедший к Марку после войны.

— Простите мне прямоту, — произнёс Альтенхайм ровным, вежливым голосом. — Приказ маркграфа мы читали. В нём сказано: командование над пограничной линией передаётся Эду Лоренсу. Так и написано — Эду Лоренсу.

— Так и написано, — сказал Эд.

— Но, насколько мне известно, имперская канцелярия этого имени за вами не признала. Герцог Швабский отказал вам в отцовской грамоте публично, при двенадцати баронах Северного союза. — Альтенхайм чуть развёл руками. — Я не оспариваю волю маркграфа. Я лишь хочу понять, кому именно я подчиняюсь. Человеку по имени Эд Лоренс? Или человеку, которого маркграф так называет?

Никто за столом не шевельнулся.

Вернер за спиной Эда подался вперёд, и Эд не глядя опустил ладонь ему на предплечье.

*Он не дурак. Он проверяет, взорвусь я или нет. Если взорвусь — меня можно не слушать.*

— Вы подчиняетесь человеку, который поставлен маркграфом над этим рубежом, — ответил Эд ровно. — Как его зовут, будет решать имперская канцелярия. А пока она решает, разъезды буду высылать я, и донесения будете писать мне. Если вам неудобно называть меня по имени — называйте по должности.

Альтенхайм наклонил голову с безупречной вежливостью и сел.

Следом поднялся другой — маленький, суетливый, с красными веками. Наместник Вассенберга, замка у самого Сухого брода.

— Господин командующий, — выговорил он торопливо. — У меня двадцать девять человек и три мили открытой долины. Мне нужно ещё хотя бы сотню. Хотя бы пятьдесят.

— У меня нет пятидесяти для Вассенберга.

— Но как же...

— Если я дам вам пятьдесят, я сниму их с Гроссфельда или со Штайнека, — сказал Эд. — Тогда пятьдесят будет у вас, а у них станет ещё меньше. У меня девятьсот девяносто два человека на двести миль. Это не войско для обороны рубежа. Это отряд, которым можно ударить в одно место.

— А если ударят не в одно место?

— Тогда я не удержу все четырнадцать, — ответил Эд. — И вам лучше знать об этом сейчас, чем через месяц.

Когда наместники разъехались по своим усадьбам, Вернер ждал у коновязи, отвязывая своего жеребца. Сержант зло сплюнул в сухую пыль, вытер усы рукавом и проворчал, не глядя на Эда:

— Альтенхайма надо было при всех через колено переломить, господин Эд. Назвать вас «человеком, которого маркграф так называет» перед девятью наместниками — это ж плевок в лицо.

Эд проверял натяжение подпруги, медленно перебирая пальцами шершавую сыромять.

— Альтенхайм сказал правду, Вернер, — ответил он ровно. — Грамоты на имя у меня нет. Если бы я стал орать и хвататься за меч при наместниках, я бы показал им, что эта правда меня задевает. А так они видят: мы здесь не за имя воюем, а за кронмаркский ячмень.

— Ваш отец, покойный граф Готфрид, за такие слова с Альтенхайма перстень снял бы вместе с пальцем, — хмыкнул Вернер, перебрасывая поводья через луку седла.

Эд поднял глаза на тёмный сосновый бор за заставой.

*Отец умел брать своё железом. А мне приходится платить за его старые счёты.*

— Мой отец оставил нам выжженный край и девять обиженных наместников, Вернер, — тихо сказал Эд. — Второго такого наследства я не потяну.

**III**

Считали они с Вернером вечером, вдвоём, при одной свече.

Вернер разложил на столе свою памятную дощечку с нарезками.

— Конных триста двенадцать, — начал он. — Пеших шестьсот восемьдесят. Итого девятьсот девяносто два. Лошадей под седло — триста двадцать четыре, из них четырнадцать с подбитыми холками, я их в дело не пущу.

— Гарнизоны?

— По спискам четыреста двенадцать. По головам — триста шестьдесят. Остальные в отпуску на жатве, вернутся к середине августа. — Вернер поскрёб нарезку ногтем. — Из этих трёхсот шестидесяти воевало человек восемьдесят. Прочие — местные, второй год служат, крови не видали.

*Тысяча триста пятьдесят вместе с гарнизонами. Из них двести человек, на которых я могу положиться в бою.*

— Машины?

— Нету, господин Эд. Ни одной. Все шестнадцать повозок мастер Экхарт увёл с маркграфом в Моравию. Тут станковых арбалетов восемь штук по замкам, и те старые, кронмаркские, дуги садятся.

— Казна?

— Освальд Клемм прислал в июне сто восемьдесят марок на всё про всё. Ещё пришлёт в сентябре. — Вернер поднял глаза. — На сентябрьские я вам наёмников не найму, если что.

Эд подошёл к окну.

Внизу, в долине Гроссфельда, шла жатва. Было видно, как по склонам ходят люди с серпами — мужчины, бабы, подростки. Снопы вязали и ставили в суслоны. Хлеб в этом году стоял хороший.

— Ополчение, — сказал Вернер за его спиной.

— Я об этом думаю.

— Право меча у вас есть, господин Эд. По Хартии ополчение созывает граф, а вы от графа поставлены над рубежом. Кликнете — придут. С каждого десятого двора по человеку. Наберётся тысячи полторы.

— Через сколько?

— Дней за десять соберутся. Оружие своё, у кого какое.

Эд смотрел на склоны.

Полторы тысячи мужиков с топорами и рогатинами. Десять дней на сбор. И весь хлеб Кронмарка остаётся в поле несжатым.

Он считал не первый раз и получал одно и то же.

*Если я подниму ополчение сейчас, хлеб уйдёт под дожди. Осенью здесь начнётся голод, и к зиме я получу край, который не прокормит даже мои четырнадцать гарнизонов. А через месяц ополченцы разбредутся по домам сами, потому что дома будет нечего есть.*

*Если не подниму — у меня тысяча человек. Но будет хлеб.*

— Не поднимаю, — сказал Эд. — До конца жатвы.

Вернер помолчал.

— Как скажете, господин Эд.

— Ты против?

— Я бы поднял хоть пять сотен, — отозвался сержант. — Для спокойствия.

— Пять сотен мужиков без оружия и без хлеба зимой — это не спокойствие, Вернер. Это лишние пять сотен ртов.

**IV**

Первые вести пришли в начале августа, и были они мелкими.

У деревни Вальдорф пропал пастух с тремя коровами. Искали два дня, не нашли ни человека, ни скота, ни следов волка.

У Сухого брода дозорные обнаружили на песке отпечатки подков — три лошади прошли на запад и вернулись на восток той же ночью.

В Штайнеке сержант Бек доносил, что уже неделю в горах на той стороне по ночам виден дым — не один костёр, а несколько, и каждую ночь на новом месте.

А третьего августа с южного перевала спустились двое крестьян из моравского пограничья. Они рассказали, что у них жгут деревни. Не разбойники, а степняки — много, конные, с луками.

— Это в Моравии, — сказал Альтенхайм, когда Эд собрал наместников. — За хребтом. К нам они не полезут, у нас взять нечего.

— Через хребет есть три прохода, — ответил Эд. — Сухой брод, Козья седловина и Волчий лаз. Усилить дозоры на всех трёх. Смена каждые двое суток, не реже.

**V**

Они перешли у Сухого брода в ночь на девятое августа.

Дозорный успел зажечь сигнальный костёр на гребне, и к рассвету Эд был там с двумя сотнями конных.

Сухой брод оправдывал своё название: речка Штайнбах здесь мелела до колена, но берега были каменистые, крутые, а сам проход не шире сорока шагов. Дальше на запад дорога шла узкой долиной между двумя лесистыми склонами и только через милю выходила на открытое.

Кайдары — их было около шестидесяти — уже прошли брод и втянулись в долину.

Эд посмотрел на это и сразу увидел всё, что нужно.

*Они в трубе. Впереди миля до выхода, позади брод в сорок шагов. Лошади у них лёгкие, но лёгкая лошадь на камне такая же, как тяжёлая.*

— Вернер, — сказал он. — Сотню за гребень, справа. По моему рожку спускаешься к броду и запираешь его.

— А вы?

— А я пойду им навстречу в долину. Медленно. Они развернутся и пойдут назад, на тебя.

— А если не развернутся?

— Тогда упрутся в меня, а ты ударишь в спину. Так или так.

Глядя на узкую речную излучину, Эд вспомнил учения десятилетней давности на лоренсских выгонах.

Старый маршал Вильгельм фон Хюбен — седой, сутулый, с сухим, изрезанным морщинами лицом, учивший военному делу его и брата Томаса, — остановил тогда сотню у оврага. Он опустился на колено, вытащил из-за пояса нож и провёл на сухой глине две глубокие параллельные черты, а между ними выбил круглую точку.

— Запомни, Эд, — сказал тогда Хюбен, указывая лезвием в точку между чертами. — Конница в широком поле неостановима. Она обтечёт тебя с флангов, как вода обтекает валун. Конницу бьют не на выгоне. Конницу бьют там, где ей некуда свернуть — в теснине, у плотины, на узком броде. Сними с всадника простор — и ты снимешь с него половину силы.

Эд скользнул взглядом по крутым береговым откосам.

*Две черты и точка. Хюбен десять лет как в земле, а я до сих пор воюю его ножом.*

Вернер ушёл с сотней в обход.

Эд выждал четверть часа и повёл вторую сотню по дороге в долину — шагом, не торопясь, растянув строй так, чтобы казалось, будто их вдвое больше.

Кайдары увидели их с полумили.

Как он и думал, они не приняли боя. Развернулись и пошли назад, к броду, лёгкой рысью, экономя лошадей.

Эд поднял рожок и дунул трижды.

Сотня Вернера скатилась с правого склона и встала поперёк брода в три шеренги — кони бок о бок, копья опущены.

Кайдары попробовали взять их сходу и не смогли: на сорока шагах каменистого берега лёгкая конница не могла ни обойти, ни рассыпаться. Двое пошли вверх по склону и завязли в осыпи.

Эд ударил с тыла.

Бой в теснине длился недолго.

Первого Эд взял на копьё — наконечник вошёл кайдару под левую подмышку, между краем стёганого кафтана и поднятой рукой, и вышел под правой лопаткой. Древко вырвало из рук, и он бросил его, выхватывая меч.

Второй развернул лошадь и ударил саблей снизу вверх, метя в бедро. Эд принял удар на щит и рубанул сверху; клинок попал в основание шеи, перебил ключицу и застрял в кости. Кайдар осел набок, не выпустив поводьев.

Справа кричали. Кто-то из его людей свалился с седла в воду, и лошадь волокла его по камням за застрявшую в стремени ногу.

Через четверть часа всё кончилось.

Из шестидесяти ушли одиннадцать — те, что успели прорваться вверх по осыпи и уйти лесом. Сорок один лежал на камнях и в воде. Восьмерых взяли живыми, из них двое к вечеру умерли.

У Эда легло трое. Ещё пятеро были ранены, из них один тяжело.

**VI**

Убитых свалили на берегу, и Эд прошёл вдоль них медленно.

Лёгкие роговые луки. Стёганые кафтаны из конской кожи, местами на войлочной подбивке. Войлочные шапки с меховой оторочкой. Кривые сабли, дрянные, с плохой закалкой. Узконогие, некрупные лошади.

Всё как он ожидал.

*Степной набег. Шестьдесят всадников за скотом и полоном. Таких на любой границе бывает по два в год, а в голодный год по четыре.*

— Господин Эд, — Вернер стоял над одним из убитых на корточках. — Гляньте сюда.

— Что?

— Сапоги, — сержант приподнял ногу мертвеца. — Добрые сапоги, господин. Кожа толстая, шов двойной. Такие за три марки не купишь. А на разбойнике обычно что попало и в дырах.

Эд посмотрел.

— Взял в набеге и надел.

— Может, и так, — согласился Вернер. Он перешёл к лошади, лежавшей на боку, и приподнял копыто. — А это?

Подкова была новая. Совсем новая, с острыми, ещё не сбитыми шипами, и таких было четыре на всех четырёх ногах.

— Их подковали недели две назад, — сказал Вернер. — Все разом. Кто в набег идёт, тот коня не перековывает, он на нём как есть едет. А тут будто их к походу готовили.

— Или взяли лошадей на паннонской ярмарке уже кованых.

Вернер помолчал и пошёл к сваленным колчанам.

— Стрелы, господин Эд.

— Ну?

— По семьдесят, по восемьдесят штук на человека. — Вернер высыпал один колчан на камни. — Разбойник берёт двадцать, тридцать. Ему стрелять не по кому, ему скот угонять. А этих снарядили на бой.

Эд подошёл, взял одну стрелу и повертел в пальцах. Древко ровное, оперение чистое, наконечник гранёный, не охотничий.

— И третье, — сказал Вернер. — Идите сюда.

Он стоял у сложенной в кучу сбруи. На одном из сёдел, с внутренней стороны луки, было выжжено клеймо: корона с зубцами и под ней короткая рубленая черта.

— Чьё это? — спросил Эд.

— Не знаю, — честно ответил Вернер. — Не наше. И не богемское, богемского я насмотрелся. Корона, а чья корона — не скажу.

Эд посмотрел на клеймо.

Потом на сапоги. Потом на подковы.

*Купили сбрую на юге. Или взяли с бою. Или им паннонцы за службу сёдла выдали — они же у них наёмниками живут, это не тайна ни для кого.*

— Седло с клеймом отложи, — сказал он. — Остальное в общую кучу, раздели между людьми. Убитых закопать выше по склону, лошадей забрать.

— Господин Эд, — Вернер выпрямился. — Три вещи сразу. Сапоги, подковы и стрелы.

— Три вещи, которые объясняются тем, что они служат паннонскому королю и он их снаряжает, — отрезал Эд. — Они у него всю жизнь в наёмниках ходят. Вернер, я двенадцать лет на границах. Набег есть набег. Придут ещё раз через неделю, ещё раз через месяц, а к холодам уйдут в степь зимовать.

Вернер поскрёб седую щетину на подбородке.

— Как скажете, господин Эд.

— Ты не согласен.

— Я старый, — отозвался сержант. — Мне всё не нравится. Только я вам никакого другого объяснения дать не могу, а спорить без объяснения — дурное дело.

**VII**

Донесение Эд написал в ту же ночь, в Вассенберге, при сальной свече.

Он писал коротко, потому что писать было особенно нечего.

«Маркграфу Марку Дерстену от Эда, поставленного над восточным рубежом.

На рубеже спокойно. Девятого августа у Сухого брода перехвачен и разбит кайдарский разъезд числом около шестидесяти. Убито сорок один, взято восемь, ушло одиннадцать. У нас трое убитых, пятеро раненых.

Дозоры усилены на трёх проходах: Сухой брод, Козья седловина, Волчий лаз. Смена каждые двое суток.

Ополчение не поднимал. Идёт жатва. Хлеб в этом году добрый, а если снять людей с поля сейчас, к зиме край останется без зерна и гарнизоны нечем будет кормить. Подниму после уборки, в конце августа.

Силы: девятьсот девяносто два человека при мне, триста шестьдесят по гарнизонам в строю. Машин нет.

Прошу при возможности прислать станковых арбалетов, хотя бы четыре, и болтов.»

Эд перечитал написанное, обмакнул перо и дописал последнюю строку:

«Взято седло с незнакомым клеймом. Оставлено у меня, если понадобится.»

Он свернул пергамент, капнул воска и прижал печаткой.

Потом вышел во двор Вассенберга.

У каменного сруба колодца посреди двора сидел комендант Вассенберга — тот самый суетливый наместник с красными, воспалёнными веками, который просил у Эда пятьдесят человек. Он не спал. На нём был расстёгнутый суконный кафтан, в руках — глиняная кружка с остывшим травяным отваром.

Увидев Эда, комендант поспешно поднялся, вытирая усы рукавом.

— Господин Эд... Неужто правда, что вы степняков у Сухого брода разбили?

— Правда, — ответил Эд, останавливаясь у колодезного журавля.

Комендант выдохнул со свистом, и его бледное лицо расплылось в облегчённой, суетливой улыбке.

— Слава Всевышнему... Значит, пронесло. Значит, не пойдут на Вассенберг. Можно мужиков на жатву отпускать.

Эд ничего ему не ответил. Он смотрел на мокрые дубовые клёпки колодезного ведра.

*Этот человек сегодня заснёт спокойно. А мне не спится, и я не могу сказать себе почему.*

Ночь была тёплая и совершенно тихая. На востоке, за чёрной гребёнкой хребта, в небе не было ни зарева, ни дыма — ничего, кроме звёзд.

Эд постоял, слушая, как на конюшне переступают лошади, и пошёл будить гонца.

Глава 22

**Глава 22. Погоня**

*Третий год от Хартии. Середина августа.*

**I**

Восемнадцатого августа Эд проснулся до рассвета от того, что его трясли за плечо.

— Костры, господин Эд, — сказал Вернер. — На гребне.

Эд вышел на башенную площадку Гроссфельда босиком, в одной рубахе.

Ночь была ясная, и на чёрной гребёнке хребта горели огни.

Не один. Три.

Сигнальный костёр на Сухом броде — он различил его сразу, по знакомой седловине. Второй левее и выше, на Козьей седловине. И третий, самый дальний, на севере, там, где Волчий лаз.

Все три разом.

— Коня, — сказал Эд.

Донесения начали приходить с рассвета и приходили весь день, и все они противоречили друг другу.

С Сухого брода дозорный сообщал, что прошло «сотен пять, может шесть», и что шли они ровно, без спешки, и не стали жечь заставу, а обошли её стороной. К полудню тот же дозорный прислал второе донесение: прошло ещё столько же, и идут дальше.

С Козьей седловины наместник писал, что видел «тысячу, а то и полторы», но признавался, что считал с трёх миль и по пыли.

С Волчьего лаза не пришло ничего до вечера. Потом прискакал раненый в плечо кнехт и сказал, что заставу вырезали всю, шестнадцать человек, а сколько прошло — он не знает, потому что ушёл сразу.

Эд разложил на столе кожаную карту рубежа и расставил на ней камешки.

*От восьмисот до трёх тысяч. Один дозорный считает по головам, другой по пыли, третий вообще сбежал.*

*Если их восемьсот — это набег, и я его переживу. Если три тысячи — у меня тысяча человек на двести миль и четырнадцать замков по тридцать душ.*

— Что делаем, господин Эд? — спросил Вернер.

— Первое — гонец к маркграфу. Пиши: перевалы перешли восемнадцатого, числа не наши, держу.

— И всё?

— Всё. Подробностей у меня нет, а врать я ему не буду.

**II**

Второго донесения о дыме в долине Штайнбаха он ждать не стал.

Отряд, жёгший деревни в верховьях, был, по всем сведениям, не больше двух сотен. Эд взял двести конных — всех, кого мог поднять за час, — и пошёл наперехват.

Он шёл не по дороге. Он повёл их верхней тропой через отроги, чтобы выйти кайдарам во фланг у Кривой мельницы, где долина сужалась.

Это была та самая война, которую он знал до последней мелочи.

Два года назад он так же водил три сотни по лоренсским отрогам и резал колонны Хольцерна на переправах, не принимая ни одного открытого боя. Тогда это работало безупречно. Тяжёлая колонна не может свернуть с дороги, не может рассыпаться и не может идти быстрее своего обоза. Её ловят как рыбу в верше.

К полудню они вышли к Кривой мельнице.

Кайдаров там не было.

Была свежая, ещё дымящаяся мельница, семь тел во дворе и следы, уходящие на запад — не вниз по долине, как он рассчитывал, а вбок, через брод, в соседнюю долину.

— Они прошли часа три назад, — сказал Вернер, присев у навоза. — Ещё тёплый.

— Значит, догоним.

Они догоняли их сутки.

К вечеру первого дня Эд увидел их со склона — они шли внизу, в двух милях, растянувшись длинной цепью, и гнали перед собой отбитый скот. Он спустил отряд рысью и пошёл наперерез.

Кайдары заметили их, свернули и ушли на север.

Он повернул за ними.

Через час он снова увидел их спины в полутора милях и снова пошёл на сближение, срезая по хорде.

Они снова свернули.

К ночи его лошади шли уже тяжело. Он дал два часа отдыха, не расседлывая, и снова поднял людей.

На рассвете, у брошенной стоянки, он понял, чего не видел весь предыдущий день.

Стоянка была большая, на две сотни человек. И следов было втрое больше, чем нужно на две сотни всадников.

— Подменные, — сказал Вернер, ходя между кострищами. — Смотрите, господин Эд. Вот тут путы, вот тут ещё, и ещё. По две на человека, а у кого и по три.

Эд стоял и смотрел на вытоптанную траву.

*У него три лошади. У меня одна. Он пересаживается на ходу, не останавливаясь, а я останавливаюсь, чтобы дать своим выдохнуть.*

*Я не догоню его никогда. Не сегодня и не через неделю. Никогда.*

Они шли ещё полдня.

К вечеру девятнадцатого у него пали две лошади и ещё десять не годились в дело: сбитые холки, разбитые бабки, одна хромала на все четыре.

Он не убил ни одного кайдара.

**III**

Обратно они пошли через Вальдорф — ту самую деревню, откуда в начале августа пропал пастух с тремя коровами.

Вальдорфа больше не было.

Восемнадцать дворов выгорели до подклетов. Горело не вчера — вчера они как раз шли мимо в двух милях, гоняясь за отрядом, который это и сделал.

В колодце лежала лошадь. Овцы были зарезаны в загоне и брошены — шерсть, мясо, всё осталось на месте, взяли только зерно.

Живых нашли одиннадцать человек: они отсиделись в лесу и вернулись к утру.

Староста — мужик лет пятидесяти с обожжённой щекой — подошёл к Эду, когда тот спешился.

— Вы кто будете? — спросил он.

— Я поставлен над рубежом.

Староста посмотрел на его двести всадников, на загнанных лошадей, на людей, спавших в сёдлах.

— А мы вас третьего дня видели, — сказал он. — Вон по той дороге ехали. Мы вам кричали.

Эд промолчал.

— Мы думали, вы к нам, — сказал староста и отошёл.

*Я двое суток гнался за ними по всему Штайнбаху и не тронул ни одного. А они за эти же двое суток сожгли деревню, мимо которой я проехал.*

**IV**

Замысел пришёл к нему на третий день, и это был хороший замысел.

Восточнее Вассенберга дорога из долины на равнину шла через Чёртов ров — каменную теснину в полторы мили длиной и шагов сорок шириной, с осыпными склонами по обе стороны. Другого удобного пути для конных не было: северный обход добавлял полтора дня, южный упирался в болота.

Кайдары ходили этой дорогой уже трижды.

Эд поставил сотню Клауса Хунда — крепкого сорокалетнего сотника с перебитым носом — на выходе из теснины, за каменной грядой. Сотню Лютца Вайса — на входе, в лесу. Сам с остатком встал в полумиле севернее, чтобы подойти по свистку.

Приманкой пустил обозную команду: шесть подвод с зерном, двадцать человек охраны, идущих через теснину к Вассенбергу.

Всё было выстроено точно. Он выверил расстояния сам, прошёл теснину пешком из конца в конец, отсчитал шаги до каждой позиции, выставил дозорных на обоих гребнях.

*Вот это моё. Вот это я умею лучше всех на севере, и я делал это, когда Хольцерн ещё водил своих рыцарей по прямой дороге.*

Два дня было тихо.

На третий кайдары пришли.

Они пришли не в теснину.

**V**

Они обошли Чёртов ров с севера — тем самым путём, который добавлял полтора дня и который Эд отбросил как невозможный.

И вышли на сотню Лютца Вайса в чистом поле у Мокрого луга, когда та снималась с места, чтобы сменить позицию.

Эд услышал это издали — по звуку. Не по крикам, а по тонкому, высокому, ни на что не похожему свисту сотен стрел.

Он поднял своих и пошёл на рысях.

Когда он вышел к Мокрому лугу, всё уже было кончено наполовину.

Кайдаров было около четырёхсот. Они кружили вокруг сотни Вайса широкой дугой на двухстах шагах и стреляли навесом, непрерывно, ритмично, как молотят цепами.

Сотня сбилась в кучу и стояла.

Эд ударил с ходу, развернув свои две сотни в линию.

Кайдары рассыпались.

Не побежали — рассыпались на три отряда и ушли на двести шагов в разные стороны, продолжая стрелять на отходе, поворачиваясь в сёдлах через круп.

Эд пошёл за правым отрядом.

Тот отходил ровно на той скорости, чтобы не отрываться и не подпускать. Эд гнал его полмили, и всё это время два других отряда били ему в спину и во фланг.

Он развернулся на левый.

Тот ушёл, а первый вернулся.

Это продолжалось час.

Человек рядом с Эдом — молодой всадник из лоренсских, имени которого он не помнил, — вдруг выпрямился в седле и стал заваливаться назад. Стрела вошла ему в лицо под правым глазом и вышла из затылка, выбив кусок кости вместе с волосами.

Другому стрела попала в бедро и вошла в седло, пришив его к коню. Он кричал и не мог слезть.

Лошади падали чаще людей. Их били нарочно — в шею, в брюхо, под лопатку. Упавший всадник в кирасе поднимался медленно, и второй стрелой его добивали на земле.

Клаус Хунд подошёл со своей сотней от теснины, услышав шум.

Он шёл через открытое поле, и его накрыли на подходе.

Эд видел, как это было.

Хунд шёл первым, с поднятым мечом, и кричал что-то своим, оборачиваясь в седле. Три стрелы попали в него почти одновременно. Первая — в правое плечо, в сочленение кирасы и наплечника. Вторая — в шею сбоку, над краем воротника. Третья — в лошадь.

Лошадь пошла боком, оступилась и рухнула, придавив ему ногу.

Хунд сел в траве, держась одной рукой за шею. Кровь шла толчками между пальцев. Он попытался встать, не смог и сел обратно.

Эд пробился к нему через двести шагов и успел увидеть, как тот заваливается на бок.

Когда он спешился, Хунд был уже мёртв.

**VI**

К закату кайдары ушли сами.

Не потому что их отбили. Просто ушли, когда стрелы кончились.

Считали в сумерках, у Мокрого луга.

— Сорок три, господин Эд, — сказал Вернер. — Двадцать восемь из сотни Вайса, одиннадцать у Хунда, четверо ваших. Ранено шестьдесят один, из них девятнадцать тяжело, до утра доживут не все.

— Лошади?

— Пятьдесят две убито, тридцать четыре не годны.

— Их?

Вернер помолчал.

— Семеро, господин Эд. Мы нашли семь тел. Может, ещё двоих-троих они увезли.

*Сорок три против семи.*

Пленного привели поздно вечером — подобрали на поле с перебитой ногой. Кронмаркский наместник дал для разговора человека, знавшего степную речь, — старого купца, ходившего с караванами на юг.

Кайдар не запирался. Ему было лет двадцать, нога у него была сломана в двух местах, и он говорил так, будто ему уже всё равно.

— Сколько вас? — спросил Эд через толмача.

Пленный ответил коротко.

Купец переспросил дважды и повернулся к Эду.

— Он говорит, три тумена, господин.

— Что такое тумен?

— У них так считают. Тумен — это десять тысяч по их счёту, но на деле в него никогда полного числа не набирают. Обычно тысячи три, четыре.

Эд стоял неподвижно.

— То есть их сколько?

— Если три тумена и в каждом по три тысячи — девять, — сказал купец. — Если по четыре — двенадцать.

— Спроси, за ними кто-нибудь идёт.

Купец спросил. Пленный ответил длиннее, и на его лице впервые появилось что-то похожее на насмешку.

— Он говорит: за нами идут те, кто в железе, — перевёл купец. — Говорит, они медленные и придут позже. Говорит, вы их дождётесь.

Гонец из Вассенберга приехал в полночь.

Замок пал на второй день.

Не штурмом. Кайдары подошли, обложили и три дня не подпускали никого к воротам. На четвёртый комендант — тот самый суетливый человек с красными веками, который просил у Эда пятьдесят человек, — вывел людей и сдался, выторговав жизнь.

Их вывели за ворота и порубили всех, двадцать девять человек.

— А Штайнек? — спросил Эд.

— Штайнек стоит, господин Эд, — ответил гонец. — Они его два дня щупали и ушли. Бек их болтами отогнал. И Гроссфельд стоит, и северные три стоят.

**VII**

Дитрих фон Альтенхайм приехал утром, с двенадцатью всадниками.

Он спешился посреди лагеря у Мокрого луга, где ещё не убрали всех убитых, прошёл между рядами и остановился перед Эдом.

— Я был в Вассенберге, — сказал он. — Точнее, под ним. Ближе не подъехать, там ещё стоят.

— Я знаю.

— Двадцать девять человек лежат за воротами со связанными руками, и их не дают похоронить. — Альтенхайм говорил ровно и негромко, и от этого было хуже. — Тот комендант просил у вас пятьдесят человек. При мне просил. Вы ему отказали.

— У меня не было пятидесяти.

— У вас была тысяча.

— На двести миль и четырнадцать замков.

— И где эта тысяча была последние десять дней? — Альтенхайм обвёл взглядом лагерь. — Я слышал, вы ходили за ними по Штайнбаху. Двое суток. С каким счётом?

Эд не ответил.

— Я не попрекаю, — сказал Альтенхайм. — Я требую. Я требую, чтобы вы подняли ополчение. Сегодня. Не после жатвы, не в конце августа — сегодня.

— Ополчение — это мужики с топорами, которых расстреляют с двухсот шагов, как расстреляли вчера мою сотню.

— Значит, они умрут на своих полях, а не в чужой долине, — отрезал наместник. — По крайней мере, их будет много.

Он выждал.

— И ещё одно, — произнёс Альтенхайм, натягивая перчатку. — Маркграф поставил над рубежом человека, которого назвал Эдом Лоренсом. За эти десять дней сгорело девять деревень и пал один замок. Я вынужден буду написать в Дерстен.

— Пишите.

— Я напишу. — Альтенхайм вдел ногу в стремя и поднялся в седло. — Беда в том, господин командующий, что подписать своё донесение я смогу родовым именем. А вы своё — нет.

Он тронул коня и уехал.

**VIII**

Ночью Эд сидел один у потухшего костра на краю лагеря.

Перед ним на плоском камне лежала его памятная дощечка. Он весь вечер перебирал по ней десять дней подряд, шаг за шагом, как разбирают сломанный замок.

Восемнадцатого он выслал гонца к маркграфу, не соврав ни словом. Правильно.

Он не стал распылять тысячу человек по четырнадцати замкам, потому что тысяча, разбитая на четырнадцать частей, не войско. Правильно.

Он пошёл наперехват верхней тропой, чтобы выйти во фланг у Кривой мельницы. Правильно — так ловят колонну.

Он гнал их двое суток и повернул, когда пали две лошади и десять вышли из строя. Правильно — ещё день, и он остался бы пешим.

Он поставил засаду в Чёртовом рву, потому что другого пути для конных не было, а северный обход стоил полутора дней. Правильно. Любой командир от Швабена до Донау выбрал бы Чёртов ров.

Он не поднял ополчение, потому что хлеб в поле, а без хлеба край не переживёт зиму. Правильно, и он до сих пор не знает, чем бы это заменил.

Всё правильно.

Сорок три человека у Мокрого луга. Клаус Хунд с тремя стрелами. Двадцать девять связанных за воротами Вассенберга. Девять деревень. Вальдорф, мимо которого он проехал в двух милях.

*Меня учил Вильгельм фон Хюбен, и он был лучшим маршалом севера. Я водил три сотни против Хольцерна и Каллигана и резал их колонны как хотел. Я знаю эту войну до последней мелочи.*

*И за десять дней я не сделал ни одной ошибки и не убил семи человек.*

Эд взял дощечку и долго смотрел на нарезки.

Потом положил её обратно на камень.

Он поднялся, подошёл к коновязи, снял с крюка седло и пошёл седлать сам, не будя конюха.

— Господин Эд? — Вернер поднялся от соседнего костра. — Куда вы?

— В Вальдорф, — сказал Эд. — Хочу посмотреть, как они это делают, если за ними не гнаться.

Глава 23

**Глава 23. Лес**

*Третий год от Хартии. Конец августа.*

**I**

В Вальдорф Эд приехал на рассвете, с двумя десятками и без знамени.

Деревня догорала третьи сутки — не пламенем, а тем медленным нутряным тлением, каким горят засыпанные землёй подклеты. Над чёрными провалами стоял сизый дым, и пахло не пожаром, а печёной глиной, горелым зерном и той особой сладковатой гарью, которая идёт от сгоревшего скота.

Восемнадцать дворов легли ровно, по обе стороны улицы. От каждого осталось одно и то же: каменный подклет, печная труба и обугленные концы матиц, торчащие вверх под одинаковым углом.

Уцелела кузница на отшибе — сложенная из дикого камня, с земляным полом, гореть в ней было нечему. И уцелела часовня, потому что стояла за ручьём.

В колодце лежала лошадь. Её сбросили туда за задние ноги, и торчащие копыта успели обсохнуть и почернеть.

Живых было одиннадцать.

Они вернулись из леса на второй день и теперь разбирали завалы: вытаскивали из-под углей железо — лемехи, ободья, дверные петли, гвозди, — складывали в кучу у кузницы и заливали водой, чтобы не жгло руки.

Эд спешился и пошёл к ним по улице.

Староста — мужик лет пятидесяти с обожжённой до пузырей левой щекой, которую он мазал гусиным салом, — разогнулся и посмотрел на него.

— Опять вы, — сказал он.

— Опять я.

— Догнали кого?

— Нет.

Староста хмыкнул и снова нагнулся к углям.

Эд постоял.

Он приехал не гнаться. Он приехал смотреть, и он третий день заставлял себя смотреть на то, на что раньше не смотрел вовсе, потому что у него всегда были дела важнее.

— Как вы узнали, что они идут? — спросил он.

Староста выпрямился второй раз, медленнее.

— Чего?

— Как вы узнали. Вас одиннадцать живых из восьмидесяти четырёх. Значит, шестьдесят с чем-то ушли в лес заранее. Когда вы поняли, что пора уходить?

Староста вытер руки о штаны.

— Так с полудня знали, — сказал он. — А они к вечеру пришли.

— Откуда?

— Известно откуда. — Староста повёл плечом, как человек, которого спрашивают, откуда он знает, что идёт дождь. — Пастух с Верхнего хутора не пригнал стадо к полудню, а он никогда не опаздывает, у него баба лютая. Это раз.

Он загнул палец.

— Собаки на Верхнем хуторе не брехали с утра. Оттуда за три мили слыхать, когда чужой идёт. А тут молчок. Это два.

Второй палец.

— Вороньё с полудня сидело на гари за ручьём и не летело туда. Оно туда всегда летит, там падаль с весны. Значит, там кто-то был. Это три.

Третий палец.

— Ну мы баб с малыми и погнали в Козий овраг. А сами до последнего смотрели, думали — может, свои.

Эд слушал и не перебивал.

*Полдня. У них было полдня, и они не пропустили его ни на час. А у меня были двести всадников, три дозора на гребнях и сигнальные костры, и я узнал о них, когда деревня уже горела.*

— Кто ещё так смотрит? — спросил он.

— Да все так смотрят, — сказал староста. — Кто тут живёт, тот и смотрит.

**II**

След отряда, спалившего Вальдорф, уходил на северо-восток, в сторону Гарей.

Эд пошёл по нему не в погоню. Он взял двадцать человек, Вернера и двух местных и пошёл шагом, останавливаясь везде, где след что-то говорил.

Раньше он читал следы, чтобы догнать. Теперь он читал их, чтобы понять.

Первая стоянка была в трёх милях от деревни, на опушке. Восемь кострищ, примятая трава в двух местах, куча конского навоза.

— Сколько их, Вернер?

— Тридцать пять, сорок, — сержант обошёл кострища. — По восемь костров и по четыре-пять на костёр. Лошадей больше сотни, вон как вытоптано.

— Стояли долго?

— Ночь. Костры прогорели до земли, значит, до утра жгли.

Ели они баранину — кости были свалены в одну кучу и обглоданы начисто, до хряща. Овец взяли в Вальдорфе.

Вторая стоянка была через шесть миль и выглядела иначе.

— Тут спешили, — сказал Вернер, присаживаясь на корточки. — Костры мелкие, два всего. Навоза мало. Пришли затемно, ушли затемно.

— Почему спешили?

— Не знаю, господин Эд. Может, везли много и боялись, что догонят.

Дальше след пошёл резко влево, на восток, к старым Гарям — выгоревшему лет двадцать назад лесу, заросшему малинником, иван-чаем и молодым осинником, вперемешку с не рухнувшими мёртвыми соснами.

— Дурное место, — сказал один из местных, длинный мужик по имени Мартин. — Туда конному нечего соваться.

— А они сунулись.

— Так ведь напрямки оно короче. Через Гари до Козьей седловины двенадцать миль, а в обход двадцать восемь.

Эд посмотрел на стену молодого осинника и завалы.

— Ты бы сунулся?

— Я бы пешком пошёл, — сказал Мартин. — А конному там делать нечего.

**III**

Они нашли их к полудню.

Тропа через Гари шла узкой извилистой полосой между завалами — шагов пять шириной, местами уже. По обе стороны стоял глухой малинник в рост человека, а за ним валялись крест-накрест старые сосновые стволы, серые, без коры, тяжёлые как камень.

Первого мёртвого увидели в двухстах шагах от входа.

Он лежал поперёк тропы, лицом вниз, и лошадь его лежала рядом, задрав кверху негнущиеся ноги.

Дальше они лежали один за другим, всё гуще.

Эд спешился и пошёл пешком.

**IV**

Их было тридцать семь.

Он сосчитал сам, дважды, проходя тропу от начала до конца и обратно.

Тридцать семь человек и пятьдесят одна лошадь. Ни одного живого.

Сначала он не понял, как это сделано. Потом стал разбирать, и разбирал два часа.

**Начало тропы было завалено.**

Поперёк неё лежали три сосны, подрубленные с одной стороны и уроненные так, что легли внахлёст, ветвями в сторону входа. Срубы были свежие, светлые, смоляные. Он подошёл и провёл рукой по затёсу.

Рубили топором, не пилой. Рубили в несколько рук: следы были разной глубины и под разным углом.

**Конец тропы, в трёхстах шагах, был завален так же.**

Те же три-четыре ствола, тот же свежий затёс.

*Они вошли в трубу длиной в триста шагов и шириной в пять, и обе двери захлопнулись.*

Лошади встали первыми.

Он видел это по тому, как они лежали. Передние рвались вперёд, к завалу, и переломали ноги о стволы и сучья — у трёх бабки торчали под таким углом, под каким не бывает. Задние развернулись, столкнулись и посбивали друг друга в малинник, и там их взяли.

Стрелять было некуда.

Он специально встал на тропе, поднял руку и посмотрел вверх. Над головой смыкались ветки осинника. По сторонам стоял малинник выше человека и мёртвые стволы. Прямо — спины своих. Назад — то же самое.

Кайдар бьёт навесом с двухсот шагов по открытому полю. Здесь не было ни двухсот шагов, ни навеса, ни поля.

Их брали с боков.

Эд нашёл места, откуда выходили: примятый малинник, натоптанные пятачки, по три-четыре на каждой стороне, шагах в пятнадцати друг от друга.

И он нашёл, чем брали.

**Рогатинами.**

У восьмерых кайдаров были раны, которых не оставляет ни меч, ни копьё: широкие, в три пальца, с рваными краями, входящие снизу вверх под рёбра. Рогатину держат двумя руками, упирают в землю пяткой и бьют снизу, из-под куста, в брюхо, когда всадник наклоняется.

У одного рогатина осталась в теле — выдернуть не смогли или не стали. Толстое ясеневое древко в руку толщиной, поперечина в двух ладонях от наконечника, чтобы кабан не насадился глубже и не достал человека. Наконечник кованый, широкий, с обломанным краем.

**Топорами.**

Половина черепов была проломлена сверху и сзади. Не разрублена — проломлена, обычным плотницким топором с короткой рукоятью. Так бьют не в бою, а когда человек уже на земле.

Лошадям рубили храп и передние ноги.

Он поднял одну голову за ухо и посмотрел. Переносица была раскроена одним ударом, так что кость вошла внутрь. Такой удар наносят сбоку, из кустов, когда лошадь проходит в трёх шагах.

И он нашёл ещё одно.

Раны в спину. Много.

У четырнадцати из тридцати семи раны были сзади — под лопатку, между лопаток, в затылок.

*Они пытались уйти назад, к первому завалу, и их били в спину, когда они лезли через стволы.*

Добивали долго и без спешки. Он видел это по тому, что почти у каждого рана была не одна.

Сбрую сняли. Сапоги сняли. Сабли забрали все, до одной. Луки бросили — луки им были не нужны.

А вот сёдла оставили.

Он подошёл к одному и перевернул носком сапога.

На внутренней стороне луки было выжжено знакомое клеймо: корона с зубцами и под ней короткая рубленая черта.

— Вернер.

— Вижу, господин Эд.

**V**

Они вышли из леса сами, когда стало ясно, что конные не трогают добычу.

Сначала один — длинный, сутулый, с рогатиной в руке. Потом ещё двое. Потом их стало одиннадцать, и они появились с обеих сторон тропы, и Эд понял, что они стояли в малиннике всё то время, пока он ходил и считал.

Старшим был человек лет пятидесяти, приземистый, с чёрными до локтя руками и въевшейся в кожу смолой. На нём была прожжённая в нескольких местах холстина и кожаный передник, а за поясом торчал топор.

— Ты кто? — спросил Эд.

— Углежог я, — сказал тот. — Бартош. С Ольшовых ям.

Он не поклонился.

Рядом с ним стоял молодой, лет двадцати, с чёрным от копоти лицом и злыми глазами. Он держал рогатину не как инструмент, а как оружие — поперёк, обеими руками.

Третьей была баба. Лет сорока, костлявая, в мужской рубахе, подпоясанной верёвкой. У неё за поясом был топор, и не маленький.

Они стояли и смотрели.

— Сбруя ваша, — сказал Эд.

Бартош ничего не ответил, но плечи у него разошлись чуть свободнее.

— И сапоги ваши. И сабли.

— Мы и не спрашивали, — сказал молодой.

— Тихо, Янек, — не оборачиваясь, произнёс углежог.

Эд подошёл ближе и остановился в пяти шагах.

— Кто вами командовал?

Бартош посмотрел на него, будто не понял вопроса.

— Никто, — сказал он. — А кто нами командовать будет?

— Кто решал, где валить сосны?

— Так тут и решать нечего. — Углежог махнул рукой вдоль тропы. — Тут одна дорога. Кто через Гари идёт, тот идёт тут. Я по ней сорок лет уголь вожу.

— Сколько вы ждали?

— Шесть дён.

Эд выждал вдох.

— Шесть дней?

— Шесть, — спокойно подтвердил Бартош. — Как Вальдорф спалили, так мы и сели. Мы же видели дым. Ну и посчитали: пожгли, скот взяли, теперь обратно пойдут. А обратно им два пути — либо в обход, двадцать восемь миль, либо тут, двенадцать. Они с добычей, с овцами. Кто ж с овцами двадцать восемь миль пойдёт?

— А если бы пошли в обход?

— Ну посидели бы ещё, — сказал углежог. — Нам спешить некуда. У нас ямы стоят, уголь всё одно две недели тлеет.

*Шесть дней. Мои люди двое суток в седле — и я поворачиваю, потому что кони падают. А эти сидят в малиннике шесть дней, потому что у них уголь тлеет две недели.*

— Сосны когда рубили?

— Место сразу присмотрели, в первый день. А валили на третий, как углядели, что они через Козью седловину назад пошли. — Бартош поскрёб бороду. — Раньше валить нельзя. Свежий завал издали видать, смола светится. А трёхдневный уже серый.

— Сколько вас было?

— Двадцать два.

— Двадцать два против тридцати семи конных?

— Так они ж конные, — сказал углежог, и в голосе у него впервые проскользнуло что-то вроде удивления, что приходится объяснять такие вещи. — Конному надо, чтоб дорога была. А нам дорога без надобности.

Баба с топором что-то сказала вполголоса, и молодой Янек коротко засмеялся.

— Чего она сказала? — спросил Эд.

Бартош помялся.

— Говорит, вы бы тоже тут коней положили, ежели б сунулись.

— Верно говорит, — сказал Эд.

Янек перестал смеяться и посмотрел на него внимательнее.

— Потери у вас были? — спросил Эд.

— Трое, — ответил Бартош. — Гжегож насмерть, ему конём грудь смяло. Двоих порубили в малиннике, один вчера помер, второй, может, выживет.

— Сколько ушло?

— Ни одного, — сказал углежог. — Мы считали. Тридцать семь их было, тридцать семь и легло.

**VI**

Они возвращались вечером, и Эд ехал молча, отпустив поводья.

Он вспоминал.

Ему было лет двенадцать, и отец в первый раз взял его на кабана в лоренсские дубравы. Старого егеря звали Михель, у него не было двух пальцев на левой руке, и он всю дорогу ворчал.

Загонщики уходили затемно, за три часа. Стрелков расставляли по номерам на просеке, и стоять надо было молча, не кашляя, иногда полдня.

Он тогда спросил Михеля, почему нельзя просто поехать и найти кабана.

— А потому, — сказал старик, — что кабан в чаще хозяин, а ты в чаще гость. Ты его там не сыщешь, а он тебя враз. Стало быть, надо, чтоб он сам вышел туда, где хозяин ты.

— А если не выйдет?

— Куда он денется. У него тоже ходы свои, он ими сорок лет ходит. Вот их и перегороди.

*Мы затыкали свиные тропы засеками и гнали зверя на номера. Отец так брал кабанов по два за выезд. Я это знал раньше, чем научился держать копьё.*

*А потом меня выучили на маршала, и двенадцать лет я ловил колонны на переправах.*

*И за десять дней я ни разу не вспомнил про засеку.*

**VII**

Случай пришёл через два дня.

Дозорные донесли: разъезд, четырнадцать конных, идёт от Козьей седловины к Ольшовым ямам — видимо, искать тех, кто не вернулся.

Эд не стал брать конницу.

Он взял сорок человек, **спешил их всех**, и взял с собой Бартоша с шестью его углежогами.

Место выбирал углежог.

Это была не теснина и не ущелье. Это был обыкновенный ольшаник у ручья, где тропа шла по гати из старых жердей, потому что по сторонам стояла топкая низина.

— Тут, — сказал Бартош. — Тут они с гати не сойдут. Вправо-влево — трясина, на локоть провалишься.

Жерди в двух местах подрубили и прикрыли мхом. Спереди, в четверти мили, завалили тропу двумя ольхами. Сзади ничего не трогали — Бартош сказал, что сзади завал не нужен, потому что назад они пойдут через своих же лошадей.

Ждали полдня.

Разъезд вошёл на гать в четвёртом часу.

Передняя лошадь провалилась на подрубленных жердях по колено и завизжала. Вторая налетела на неё сзади. Третий всадник попытался свернуть вправо и ушёл в трясину по брюхо коня.

Эд не давал команды.

Люди вышли из ольшаника с двух сторон, как их поставил углежог, — не разом, а с интервалом, чтобы не мешать друг другу.

Копейщик слева от Эда ударил рогатиной снизу вверх, из-под куста, и взял кайдара в бок, под поднятый локоть. Наконечник вошёл под рёбра, и человек сложился вдвое поперёк луки седла.

Второго свалили в трясину вместе с конём, и он тонул там долго, а добивали его уже в жиже, придавив древком.

Янек — тот самый злой молодой углежог — прыгнул с коряги прямо на круп лошади сзади всадника, обхватил его левой рукой за горло и ударил топором по темени, три раза подряд, коротко и без размаха.

Трое попытались уйти назад и наткнулись на упавших лошадей.

Всё кончилось быстрее, чем успело сесть солнце.

Четырнадцать из четырнадцати.

У Эда один убитый — молодой парень из лоренсской пехоты, которому кайдар успел рубануть саблей по шее, — и двое раненых.

Бартош обошёл тропу, посмотрел и хмыкнул.

— Годится, — сказал он.

**VIII**

Распоряжения Эд отдал в тот же вечер, в Гроссфельде, при Вернере и Лютце Вайсе.

— Первое. Сто конных спешить.

Вайс поднял голову.

— Спешить, господин Эд?

— Сто конных. Лошадей отвести в Гроссфельд и в Штайнек, поставить на овёс. Люди пойдут пешими.

— У нас и так мало конницы.

— У нас триста конных, и за десять дней они не догнали никого. Мне не нужны триста всадников, которые не могут догнать. Мне нужны сто человек, которые умеют сидеть в кустах шесть дней.

Вернер молча провёл ладонью по седой щетине.

— Второе. Вернер, разошли по двое во все деревни рубежа. Не за ополчением. За проводниками.

— За кем?

— За теми, кто тридцать лет в этих лесах уголь жжёт и лес валит. Мне не нужны мужики с топорами в строю, мне нужны люди, которые знают, где какая тропа и куда она выходит. Плачу по две марки в месяц каждому и харчи. Кто приведёт своих — три марки.

— А бабы? — Вернер посмотрел исподлобья. — Там баба была с топором.

— Если знает тропы — беру.

— Третье. — Эд развернул на столе кожаную карту рубежа. — Всё, что у нас есть по замкам из железа, — топоры, рогатины, кованые скобы — снять и раздать. Скобы на засеки, рогатины людям.

— Наместники будут ругаться, — сказал Вайс.

— Пусть пишут в Дерстен, за ними уже стоит очередь. — Эд провёл пальцем по карте. — И четвёртое. Бартош с Ольшовых ям — при мне. Дай ему коня и плати как сотнику.

— Углежогу? — переспросил Вайс.

— Углежогу.

Эд взял свинцовый грифель и поставил на карте первый крестик — там, где Гари, и рядом второй, у ольшаника на ручье.

Потом отложил грифель и стал смотреть на карту дальше, отыскивая места, где дорога одна и свернуть некуда.

Глава 24

**Глава 24. Тридцать**

*Третий год от Хартии. Начало сентября.*

**I**

Они пришли второго сентября, в полдень, и не стали штурмовать.

Томас Бек стоял на площадке башни и считал.

Он досчитал до четырёхсот и сбился, потому что они не стояли на месте. Они объезжали Штайнек по широкой дуге — не спеша, парами и тройками, заглядывая в каждый овраг и на каждую тропу. Один остановился прямо под скальным выступом, задрал голову и долго смотрел на стену, прикрывая глаза ладонью.

Потом уехал.

К вечеру они перекрыли дорогу с обеих сторон — поставили по полсотни коней у нижнего поворота и у верхнего, где тропа уходила на Гроссфельд. К ночи развели костры.

Костров было сорок один. Бек считал их дважды и оба раза получил сорок один.

*Сорок один костёр. По четыре-пять на костёр — это две сотни. Но они жгут не все сразу, я такое видел под Сосновым Стоком. Значит, их вдвое.*

Утром третьего они пригнали скот.

Тот самый скот, который не успели загнать за стены: двадцать две коровы, пять волов и овцы с дальних выпасов. Их согнали в кучу на лугу под замком, шагах в трёхстах — так, чтобы со стены было отлично видно.

И стали резать.

Не забивать по-хозяйски, чтобы взять мясо, а именно резать: перехватывали горло, отпускали и переходили к следующей. Животные падали, бились, поднимались и снова падали. Луг за час стал чёрным.

На стене стояли все, кто мог стоять.

— Это Гнедуха, — сказал вдруг мальчишка лет тринадцати из тех, что пришли с хутора. — Вон та, комолая. Наша Гнедуха.

Никто ему не ответил.

— Уведи его вниз, — велел Бек.

**II**

Первый приступ был на четвёртый день, и был он быстрым и почти небрежным.

Они пошли с двух сторон разом — на ворота и на восточный угол стены, где скала подходила ближе всего.

Лестниц не было. Они бросали арканы с крюками, лезли по ним, подсаживали друг друга на плечи. Снизу двое десятков били по бойницам из луков — не навесом, а прямо, чтобы не дать высунуться.

— Арбалеты на угол! — заорал Бек. — Пики к воротам!

Девять арбалетов, из которых три с треснувшими дугами и потому годные через раз.

Ханс Мюллер, старый ветеран с Соснового Стока, встал у восточной бойницы, упёр ногу в стремя, натянул поясным крюком и уложил болт в жёлоб.

Рядом с ним стоял Йорген — парень лет двадцати, сын мельника из-под Штайнека, взятый в гарнизон прошлой осенью. Он держал арбалет так, будто тот мог его укусить.

— Целься в того, что под самой стеной, — сказал Мюллер. — Не в голову. В грудь.

Йорген навёл.

Кайдар лез по аркану, упираясь ногами в кладку, и был шагах в двадцати ниже. Он был молодой, с реденькой бородкой, в стёганом кафтане с прорванным плечом, и он смотрел вверх, выбирая, куда поставить ногу.

Йорген нажал на спуск.

Болт вошёл ему под ключицу и вышел из спины. Кайдар разжал руки и полетел вниз спиной вперёд, ударившись о выступ скалы, и там остался лежать, неестественно вывернув шею.

Йорген опустил арбалет и посмотрел на свои руки.

— Заряжай, — сказал Мюллер.

— Я...

— Заряжай, я сказал.

Парень заряжал долго, руки у него прыгали, и он дважды уронил болт.

У ворот было хуже.

Там двое кайдаров успели перевалить через стену и спрыгнуть во двор. Первого приняли на три пики сразу, и он ещё бился, насаженный, когда второй рубанул саблей десятника Ульриха по лицу.

Ульрих упал, держась за голову, и кричал, пока ему не зажали рот.

Второго кайдара свалил Бек — ударил топором в шею сбоку, как бьют по полену.

Через час они ушли.

Бек прошёл по двору.

— Считай, — сказал он Мюллеру.

Ульрих умер через два часа — сабля вошла глубже, чем казалось. Второй убитый был из местных, Петер, ему стрела попала в глаз через бойницу.

Двое.

На камнях под стеной осталось шесть кайдаров.

**III**

Вечером Бек спустился в подклет и считал.

Одиннадцать четвертей ржи. Шесть ячменя. Три бочки солонины, одна початая. Дров — на двенадцать дней, если топить только под котлом.

Болтов было сто сорок. Собрали со двора и из-под стены семьдесят два, из них годных пятьдесят один. Остальные погнулись или сломали оперение.

Осталось девяносто один.

А в замке было сто семьдесят четыре человека.

Двадцать четыре гарнизона. Сорок девять мужиков с окрестных дворов — не солдат, а мужиков, у половины из которых из оружия был топор. И **сто один** человек женщин, стариков и детей, набившихся за стены за два дня до осады.

*Одиннадцать четвертей ржи. На сто семьдесят четыре рта — это восемнадцать дней. Если на одних солдат — четыре месяца.*

Мюллер сидел рядом на бочке и молчал.

— Говори, — сказал Бек.

— Да что говорить, — отозвался старик. — Я под Сосновым Стоком видел, как такое считают. Там граф считал по-другому.

— Как?

— Он всех кормил одинаково. И выстоял.

— У графа было пять тысяч и обоз.

— А у нас колодец, — сказал Мюллер. — Воды-то полно. Вода есть — человек и на трети хлеба месяц простоит.

Бек думал полночи.

Утром он собрал всех во дворе — и солдат, и мужиков, и баб.

— Хлеба на восемнадцать дней, — сказал он. — Раздаю так. Тем, кто стоит на стене, — полторы горсти в день. Бабам, что таскают воду и камни, — горсть. Старикам и малым — горсть. Больше нет ни у кого и не будет.

Кто-то в задних рядах заворчал.

— Кто не согласен, — Бек оглядел двор, — тому ворота открою. Идите. Только помните, что в Вассенберге тоже открывали.

Больше не ворчали.

**IV**

Второй приступ был седьмого, и пришли они уже с лестницами.

Лестницы были плохие, сколоченные наспех из жердей, но их было девять, и они лезли одновременно во всех местах, где стена доступна.

А к воротам они подтащили хворост.

— Вязанки! — закричал кто-то со стены. — У ворот вязанки!

Их натаскали с полсотни, свалили к створкам и полили из бурдюков чем-то, от чего огонь пошёл сразу и высоко — чёрным, жирным, вонючим пламенем.

Дубовые створки, окованные полосовым железом, не загораются быстро. Они тлеют изнутри, обугливаются слоями, и железо раскаляется и начинает жечь дерево уже с двух сторон.

К воротам бросили всё, что было.

— Воду! — орал Бек. — Вёдра! Сверху лей!

Лили с надвратного помоста, прямо через бойницы. Вода уходила в огонь и вскипала, и пар шёл обратно вверх, и двое обварились так, что потом сползли по лестнице сами не помня как.

Колодец давал воду быстрее, чем её успевали поднимать.

Бабы встали в цепочку от колодца до помоста и передавали вёдра из рук в руки. Их было десятка три, и они работали два часа без перерыва.

На стене в это время шёл бой.

Йорген — тот самый мельников сын, который трясся при первом выстреле, — стоял у восточной бойницы и бил болтами методично, как молотил. Он всадил девять за час и промахнулся дважды.

А погиб Клаус, семнадцатилетний парень из деревни под Гроссфельдом, взятый в замок вместе с матерью и двумя младшими.

Он перегнулся через зубец, чтобы столкнуть лестницу шестом, и его взяли сразу тремя стрелами — в плечо, в шею и в живот. Он не упал сразу. Он повис животом на зубце, наполовину снаружи, наполовину внутри, и хрипел, а достать его не могли, потому что снизу били.

Его сняли через двадцать минут, когда приступ отбили.

Он был ещё жив.

Он умирал ещё часа четыре, в подклете, и его мать сидела рядом и не плакала, а гладила его по волосам и что-то говорила, чего никто не разобрал.

Ворота выстояли. Они прогорели до половины толщины с внешней стороны, и их подпёрли изнутри всем, что нашлось: брёвнами, телегой, камнями из разобранной пристройки.

Убитых было шесть. Обваренных двое. Раненых одиннадцать, из них четверо тяжело.

**V**

Потом пришло время, а время оказалось хуже боя.

Кайдары больше не лезли. Они просто стояли.

Восьмого сентября, девятого, десятого — ничего. Костры горели, всадники объезжали дорогу, кто-то пас лошадей на том самом лугу, где лежала передохшая скотина и стояла вонь.

Одиннадцатого они убили парламентёра.

Из нижней деревни пришёл старик — шёл сам, без оружия, с белой тряпкой на палке, хотел просить за внучку, которую не успел увести. Его подпустили к самому подножию выступа и там зарубили, а тело оставили лежать.

Со стены всё было видно.

Замок за две недели превратился в то, что бывает, когда сто семьдесят человек живут на сорока шагах.

Отхожие ямы во дворе переполнились на девятый день, и рыть новые было негде — под слоем земли шла скала. Их присыпали золой, и вонь стояла такая, что у входа в башню ставили жаровню с можжевельником, и это не помогало.

Вшей стало столько, что по ночам слышно было, как люди скребутся.

Раненые лежали в нижнем подклете, вповалку, на соломе, которую меняли раз в четыре дня, потому что соломы тоже было мало. Лекаря не было. Была Марта, жена кузнеца, которая умела принимать роды и зашивать порезы конским волосом. Она резала гнойное кухонным ножом, прокалив его в огне, и двоим это помогло, а троим нет.

Один из тяжёлых, Вилли, с распоротым бедром, умирал четыре дня, и последние два орал не переставая. Потом ему дали настой из чего-то, что принесла Марта, и он затих.

Никто не спросил, что это было.

Хлеб кончался быстрее, чем считал Бек, потому что он не учёл, что мокрое зерно в нижней клети подопреет. Три четверти пришлось выбросить.

Стали варить всё.

Кожаные ремни резали на полосы и вываривали часами, пока они не становились похожи на разбухшие сопли, — их жевали долго и без толку, но они занимали живот. Обдирали кору с двух берёзовых жердей, что лежали в сарае. Толкли кости из старых отвалов у кухни.

Собак съели на семнадцатый день. Их было четыре.

Лошадей — всего их было шесть — съели на девятнадцатый. Последнюю, старого мерина коменданта, зарезали двадцать первого.

Воды хватало. Колодец не сдавал — давал столько, сколько нужно, чистой и холодной.

*Мы не умрём от жажды. Мы умрём от всего остального, но не от жажды. Это единственное, что у нас есть.*

Ганс Ротмайер сломался на восемнадцатый день.

Ему было девятнадцать, он был из местных, взят год назад, и он всё это время держался не хуже других. А потом ночью его нашли у ворот — он пытался вытащить подпорки, чтобы открыть.

— Они же выпустят! — кричал он, когда его оттаскивали. — Они баб и детей выпустят, я слышал, они кричали! Только солдат надо выдать!

Его держали четверо.

— В Вассенберге тоже выпускали, — сказал Мюллер.

— Врёшь!

— Двадцать девять человек, — Мюллер говорил ровно. — Со связанными руками, за воротами. Их до сих пор не дали похоронить. Я оттуда одного видел, который сбежал.

Ганса связали и посадили в нижний подклет, к раненым. Через два дня развязали. Он вышел на стену и больше ничего не говорил.

О сдаче после этого не заикался никто.

**VI**

К двадцать четвёртому сентября хлеба не осталось совсем.

Последнюю горсть ржи разделили на детей.

Болтов было двадцать семь.

Бек утром пересчитал тех, кто мог стоять на стене, и получил девятнадцать. Это считая мужиков с топорами и трёх баб, которые умели кидать камень.

Из гарнизона в двадцать шесть осталось одиннадцать.

Люди двигались медленно и садились всякий раз, когда можно было сесть. У многих десны кровоточили и шатались зубы. Двое стариков умерли просто так, без ран, — легли и не встали.

Двадцать пятого Йорген сказал Беку:

— Господин комендант, я считал. Ежели они завтра полезут все разом, мы двадцать семь болтов выпустим и всё.

— Знаю.

— А потом что?

— Потом камни, — сказал Бек. — Камней много.

**VII**

Они полезли двадцать шестого, на рассвете, и полезли всерьёз.

Их было несколько сотен, и они шли со всех сторон разом: четыре лестницы с востока, три с юга, и снова вязанки к воротам.

Двадцать семь болтов ушли за четверть часа.

Потом стали кидать камни.

Разбирали заднюю стену пристройки и подавали наверх по цепочке — бабы снизу, мужики на стене. Камень в две ладони, брошенный с высоты в два роста, ломает ключицу и сбивает человека с лестницы.

Марта вылила котёл кипятка на тех, кто лез в юго-восточном углу, и они посыпались вниз, крича так, как не кричат от железа.

Ворота горели второй раз, и тушить было почти нечем — не воды, а рук.

Йорген дрался топором у восточного зубца. Он свалил двоих и сам получил саблей по левому предплечью, и Марта прижгла ему рану раскалённым ножом прямо на стене, потому что унести его было некому.

К восьмому часу они были на стене в двух местах.

Бек стоял во дворе с восемью людьми — всё, что оставалось в запасе, — и смотрел вверх.

Он видел, как на южном участке кайдары спрыгнули во двор — трое, потом ещё двое. Он видел, как Мюллер развернулся им навстречу с пикой и как его сбили сзади.

Он посчитал.

*Девятнадцать было. Сейчас, может, четырнадцать. У них на стене уже пятеро, и лезут ещё.*

*Не хватит.*

Он сказал это себе спокойно, как считают четверти зерна.

И тогда изменился звук.

**VIII**

Сначала Бек не понял, что именно изменилось.

Крик снаружи шёл всё тот же, и лязг, и треск горящих ворот. Но что-то в этом крике стало другим — он сместился, отодвинулся, как отодвигается голос человека, который повернулся к тебе спиной.

Потом он заметил второе.

Кайдары на стене перестали лезть вниз.

Те пятеро, что спрыгнули во двор, дрались, а те, что сидели на зубцах, замерли и смотрели не внутрь, а наружу. Один из них что-то закричал через плечо.

И полез обратно.

Бек бросил своих и пошёл на стену, цепляясь за перекладины лестницы.

Он выглянул через зубец.

Сначала он увидел пыль.

Она поднималась на нижней дороге, за поворотом, широкой низкой полосой, и в ней ничего не различалось. Кайдары внизу разворачивали лошадей — не в бегстве, а спешно и беспорядочно, как разворачиваются люди, которых застали не с той стороны.

Потом из пыли вышли первые.

Пеших было больше, чем конных, и это Бек тоже увидел не сразу и не понял. Они шли не строем, а россыпью, и шли быстро — с рогатинами, с топорами, в холщовых рубахах и кожаных передниках, и среди них мелькали серые суконные кафтаны.

А конные обходили луг справа, вдоль скалы.

Их было немного — сотни полторы. Они не трубили и не разворачивались в линию. Они просто вышли на кайдарские коновязи с той стороны, откуда никто не ждал.

И тогда Бек увидел знамя.

Оно было не графское. Оно было простое, на длинном древке, и различить герб с такого расстояния он не мог.

Но оно было.

— Свои! — заорал кто-то на стене голосом, который сорвался в визг. — Свои идут!

Йорген, стоявший у зубца с прижжённой рукой, повернулся к Беку.

— Господин комендант, — выговорил он. — Это кто?

— Не знаю.

На южном участке кто-то плакал — громко, в голос, как плачут дети, — и никто не оборачивался.

Марта поднялась на стену с пустым котлом в руках, посмотрела вниз, на пыль и на выходящих из неё людей, и сказала совершенно ровно:

— Паннонцы.

— Что?

— Паннонцы идут, — повторила она. — Те самые, в железе. Про которых говорили.

— Это не паннонцы, — сказал Бек.

— Откуда ты знаешь?

— Паннонцы идут в железе и конными, — Бек не отрывал глаз от дороги. — А эти пешие и с топорами.

Марта посмотрела ещё раз.

Потом села прямо там, где стояла, поставила пустой котёл рядом и закрыла лицо ладонями.

**IX**

Кайдары ушли через два часа.

Они не были разбиты — их было слишком много, чтобы разбить полутора сотнями конных и сотней пеших. Они снялись, бросив коновязи, тридцать с лишним лошадей и всё, что не успели навьючить, и ушли на восток, к Козьей седловине.

Ворота открыли к вечеру — разбирали подпорки долго, потому что сил почти не было.

Эд Лоренс въехал во двор Штайнека, когда уже темнело.

Он был весь в пыли, под глазами лежали тени, а на левом наплечнике застыли бурые брызги. За ним шли пешие — те самые, в холщовых рубахах, — и впереди них шёл приземистый мужик с чёрными до локтя руками и топором за поясом.

Бек стоял посреди двора.

Он не мог как следует выпрямиться и знал, что выглядит скверно: за двадцать четыре дня он потерял столько, что пояс приходилось затягивать на две дырки, и левый глаз у него гноился четвёртый день.

Он подошёл и доложил.

— Гарнизон замка Штайнек, — сказал он. — Двадцать шесть было в строю. Одиннадцать осталось. Из посадских сорок девять было, девятнадцать осталось. Женщин, стариков и детей укрылось сто один, живых восемьдесят шесть.

Эд слушал молча.

— Болтов израсходовано сто сорок и семьдесят два собранных. Осталось ноль. — Бек выждал. — Ворота прогорели наполовину, с восточной стороны обрушен зубец. Колодец цел.

— Хлеб? — спросил Эд.

— Хлеба нет с двадцать четвёртого. Лошадей съели двадцать первого.

Эд посмотрел на него, потом на двор, потом на людей, стоявших вдоль стен и не подходивших ближе.

— Двадцать четыре дня, — сказал он.

— Двадцать четыре, — подтвердил Бек.

Эд снял перчатку.

— Я просил у вас пятьдесят человек в июле, — сказал Бек. — Не просил. Это Вассенберг просил. Я не просил.

— Я помню, — ответил Эд. — Вы сказали, что стены тонкие.

— Тонкие, — согласился Бек. — А простояли.

Эд обернулся к углежогу.

— Бартош. Что у них в обозе брошено?

— Мяса конского возов пять, — отозвался тот. — И мука есть, мешков тридцать. Ихняя, тёмная, но мука.

— Сюда, — сказал Эд. — Всё сюда. И топите им печь, они холодное не удержат.

Он повернулся обратно к Беку и в первый раз за разговор чуть наклонил голову.

— Собирайте людей на ужин, комендант.

Глава 25

**Глава 25. Чужие люди**

*Третий год от Хартии. Начало октября.*

**I**

Весть о Штайнеке разошлась быстрее, чем Эд успел похоронить своих.

Он понял это на третий день после деблокады, когда его колонна проходила через Нижний Брод — деревню в пятнадцать дворов, которую он проезжал в августе дважды и где тогда на него смотрели из-за плетней.

Теперь на улицу вышли все.

Бабы вынесли хлеб — не на подносах и не с поклонами, а просто: подходили к обочине и совали в руки идущим. Хлеб был чёрный, пополам с лебедой, и его было мало, и они всё равно его отдавали.

Староста — сухой старик с бельмом на левом глазу — остановил коня Эда за повод.

— Господин, — сказал он. — У меня трое парней. Возьмёшь?

— Что умеют?

— Лес валят. Старшему двадцать два, он у меня смолокур.

— Беру.

За две недели после Штайнека к нему пришло, по счёту Вернера, четыреста шестьдесят три человека.

Это были не солдаты.

Углежоги и смолокуры с дальних ям, приведённые роднёй Бартоша. Лесорубы из монастырских делянок под Гроссфельдом. Охотники — восемнадцать человек, и каждый стоил десятка, потому что у охотника был лук и он умел ходить по следу. Беглые из сожжённых деревень, которым больше некуда было идти. Двое браконьеров, сидевших до войны в яме за убитого оленя, — их выпустил сам наместник и велел идти к Эду.

И семь женщин.

Вернер записал их отдельной строкой и над строкой хмыкнул, но записал.

— Тут одна, — сказал он Эду, — Ягна с Ольшовых ям. Та самая, с топором, которая в Гарях была. Она привела ещё шестерых. Говорит, бабы лучше сидят.

— Почему лучше?

— Говорит, мужик через три дня начинает шевелиться и курить. А баба сидит, сколько велено.

*Четыреста шестьдесят три человека, и ни один не спросил, как меня зовут.*

**II**

Первые владетели приехали седьмого октября.

Приехали трое, и приехали по-разному.

**Вильгельм фон Ротенберг**, старик лет шестидесяти пяти с двумя замками у северной дороги, въехал во двор Гроссфельда, спешился и сразу пошёл к Эду.

— Восемьдесят три человека, — сказал он вместо приветствия. — Сорок кнехтов, двадцать арбалетчиков, остальные обоз и челядь. Берите всех. Мне их кормить нечем, а сидеть за стенами и ждать я не хочу.

— Условия?

— Какие условия, — отмахнулся старик. — Мне семьдесят третий год пошёл. Я одного хочу: чтобы мои парни не сидели в башне, пока эти собаки жгут мой лес. Хоть в засаде, хоть где. Делайте с ними что хотите.

**Конрад фон Хальм**, лет сорока, с одним замком и хорошей мельницей, торговался полтора часа.

Он привёз шестьдесят человек и хотел за них: отдельное довольствие из графских запасов, право отзыва людей по первому требованию, письменное обязательство, что его замок будет деблокирован в первую очередь, и долю в добыче — треть от всего, что возьмут его люди.

— Треть — нет, — сказал Эд. — Добыча делится на всех поровну, как у меня заведено с июля.

— Тогда я не отдам людей.

— Не отдавайте.

Хальм помолчал и отдал людей.

**Третий**, молодой пан по имени Бертрам фон Вассерек, не привёз никого.

Он приехал с четырьмя слугами, бледный, с трясущимися руками, и просил защиты.

— У меня в замке сто двадцать душ, — говорил он, и голос у него ломался. — Крестьяне со всей округи, они пришли, я их впустил. Стены низкие, хуже, чем в Штайнеке. У меня двадцать два человека гарнизона. Господин Эд, если они придут, будет как в Вассенберге.

— Сколько до вас?

— Два перехода на север.

— Людей у вас нет?

— Есть двадцать два. Но если я их отдам, замок останется пустой.

Эд смотрел на карту.

— Ваш замок стоит у дороги на Волчий лаз?

— В трёх милях от неё.

— Я поставлю у вас сорок человек и двоих проводников. Ваши двадцать два останутся при вас. Но вы отдадите мне всё, что у вас есть железного, кроме оружия гарнизона: скобы, гвозди, лемехи, цепи. И десять телег.

Вассерек моргнул.

— Железо?

— Железо, — сказал Эд.

*Я распоряжаюсь чужими людьми, чужим железом и чужими телегами. Меня зовут никак, и Империя об этом знает, а эти трое почему-то делают, что им сказано.*

**III**

Дитрих фон Альтенхайм приехал последним, двенадцатого октября, и приехал со всем, что у него было.

Двести четыре человека. Из них сорок два конных рыцаря и оруженосца в полном железе, восемьдесят кнехтов, тридцать арбалетчиков и обоз.

Он въехал в лагерь под Гроссфельдом в середине дня и остановил колонну в двухстах шагах, не доводя. Потом спешился и пошёл один, ведя коня в поводу.

Эд вышел ему навстречу.

Они остановились в трёх шагах друг от друга, посреди вытоптанного поля, и вокруг стояли и его люди, и люди Альтенхайма, и все молчали.

— Господин командующий, — сказал Альтенхайм.

— Господин наместник.

— Я приехал отдать вам свои дружины. Двести четыре человека. Все три замка остаются с гарнизонами по пятнадцать, больше я оставить не могу.

Эд ждал.

Альтенхайм снял перчатку и держал её в руке.

— Я не стану делать вид, что ничего не было, — произнёс он. Голос у него был ровный и очень вежливый, тот самый, каким он говорил на съезде в июле. — В августе у Мокрого луга я сказал вам, что напишу в Дерстен. Я написал. Письмо ушло восьмого сентября, и я в нём не подбирал выражений.

— Я знаю.

— Я также сказал вам, что могу подписать своё донесение родовым именем, а вы своё — нет. — Альтенхайм выдержал паузу ровно в один вдох. — Я от этих слов не отказываюсь. Они были верны тогда и верны сейчас.

Кто-то из людей Эда зашевелился. Вернер за его спиной коротко и негромко сказал: «Стоять».

— Три месяца назад я не подал бы вам руки, — продолжал Альтенхайм. — И сегодня не подал бы, если бы у меня был выбор.

Он поднял глаза.

— Выбора у меня нет. За два месяца вы деблокировали Штайнек, а я не деблокировал ничего. У меня двести человек и три замка, и я не знаю, что с ними делать. Вы знаете. Поэтому я привёл вам своих людей, и вы будете ими распоряжаться.

— Условия? — спросил Эд.

— Одно.

— Говорите.

— Мои рыцари пойдут туда, куда вы их пошлёте, и будут делать то, что вы велите, — сказал Альтенхайм. — Но вы не поставите над ними мужика. Сотником над дворянами будет дворянин. Если моих людей поведёт в бой человек в кожаном переднике, они не пойдут, и я их не заставлю, потому что это не в моей власти.

Эд подумал.

— Принято, — сказал он. — Ваши рыцари остаются под вашей рукой и под рукой ваших сотников. Но приказы получают от меня.

— Согласен.

— И ещё. — Эд выждал. — Мои сотники — Бартош с Ольшовых ям, Лютц Вайс и Вернер. Если я пошлю к вам кого-то из них с приказом, вы исполните приказ, даже если его принесёт углежог. Он не будет вами командовать. Он передаст моё слово.

Альтенхайм чуть сжал губы.

— Исполню.

Эд повернулся к лагерю.

— Вернер. Размести дружины наместника на южном краю, у ручья. Овёс их коням из общего.

Он пошёл обратно, и только на четвёртом шаге понял, что так и не поблагодарил.

И не стал возвращаться.

**IV**

Смотр он сделал на следующее утро, и смотр получился нехороший.

Они стояли на поле двумя массами, и между массами было шагов двадцать пустого места, которое никто не заполнял.

Слева — рыцари Альтенхайма и кнехты Ротенберга и Хальма. Чистое железо, начищенное с вечера. Добрые кони под попонами. Копья с флажками. Оруженосцы с щитами.

Справа — его собственные.

Триста двенадцать конных, ставшие двумястами двенадцатью, потому что сотню он спешил. Шестьсот пеших ветеранов в прожжённых и латаных суконных кафтанах. И четыреста шестьдесят три углежога, лесоруба, охотника и беглого, у которых из одежды была холщовая рубаха, из обуви — лапти или ничего, а из оружия рогатина, топор да кованая скоба на поясе.

Они пахли по-разному. Слева пахло маслом и конским потом, справа — смолой, дымом и давно немытым человеком.

Стычка вышла в тот же вечер, и вышла из-за пустяка.

Бартош распределял людей по засадным партиям и отправил десяток рыцарских кнехтов копать волчьи ямы на тропе у Ольшовых ям.

Молодой рыцарь по имени Отто фон Драхенфельс — двадцати трёх лет, племянник Альтенхайма, в панцире хорошей работы и с серебряной цепью на шее — подошёл к нему, когда тот ставил задачу.

— Ты кто такой?

— Бартош, — сказал углежог, не поднимая головы от чертежа, накарябанного на земле палкой.

— Я спрашиваю, кто ты по чину.

— Сотник.

— Чей сотник?

Бартош выпрямился. Он был на голову ниже рыцаря и вдвое шире в плечах, и на руках у него до локтя была въевшаяся чёрная смола, которая не отмывалась никогда.

— Господина Эда сотник.

— Ты углежог, — сказал Драхенфельс. — Я видел твои руки. Мои люди не будут копать ямы по слову углежога.

— Тогда они в эти ямы и свалятся, — отозвался Бартош и снова нагнулся к чертежу.

Драхенфельс ударил его наотмашь по лицу.

Он не успел ударить второй раз: Янек, стоявший в трёх шагах, прыгнул на него сбоку и сбил с ног, и они покатились по земле, и мужики набежали с одной стороны, а кнехты с другой, и через десять вдохов дрались человек сорок.

Разняли их пиками.

Эд пришёл через четверть часа.

Он не спрашивал, кто начал. Он посмотрел на разбитую губу Бартоша, на Драхенфельса, которого держали двое, и на Альтенхайма, подошедшего с другой стороны поля.

— Раздеть до пояса и десять плетей, — сказал Эд. — Здесь, при всех.

Драхенфельс дёрнулся.

— Я дворянин!

— Ты ударил моего сотника, — ответил Эд.

— Он углежог!

— Он мой сотник.

Эд повернулся к Альтенхайму.

Наместник стоял, заложив руки за спину, и смотрел на племянника. Лицо у него было каменное.

Он не сказал ни слова.

Драхенфельса раздели и выпороли — десять плетей, при двух тысячах человек, и порол его Вернер, который делал это медленно и без злости.

Янеку Эд дал пять — за то, что ударил дворянина.

*Если я спущу это, к весне у меня будет два войска вместо одного. А до весны мне надо дожить.*

**V**

Война в октябре пошла быстро.

**Четырнадцатого**, на гати у Мокрого ручья — той самой, где Бартош брал разъезд в августе, — взяли обозную партию: тридцать две подводы, шедшие от Козьей седловины с награбленным зерном. Подрубленные жерди, завал впереди, лучники Эда по сторонам. Взяли всё, положили сорок человек, потеряли одного.

**Шестнадцатого** охотники нашли кайдарскую коновязь в шести милях от Гроссфельда — они держали там триста заводных лошадей под охраной полусотни.

Ночью Янек с двадцатью углежогами подполз с наветренной стороны, перерезал охрану у костров и поджёг коновязь сухой соломой. Лошади пошли в темноту всей массой. Утром собрали сто сорок голов, остальные разбежались по лесам.

**Девятнадцатого** засыпали колодцы на трёх хуторах по дороге к Волчьему лазу — не отравили, а завалили камнем и глиной, — и отряд в двести всадников, шедший этой дорогой, повернул назад, не дойдя до цели, потому что кони второй день шли без водопоя.

**Двадцать первого** в теснине у Белого Камня взяли восемьдесят шесть человек. Завал спереди, завал сзади, тридцать охотников на склонах. Ушло девять.

За две недели, по счёту Вернера, убили четыреста двенадцать кайдаров и взяли сорок семь пленных.

За предыдущие два месяца Эд убил, считая всё, сто десять.

Своих потерял за эти две недели двадцать три человека.

**VI**

Двадцать шестого октября он поставил самую большую засаду за всю войну.

Место выбирал Бартош вместе с двумя охотниками, и выбирал три дня.

Долина Штайнбаха в среднем течении — две с половиной мили длиной, полмили шириной, с одной стороны река, с другой крутой лесистый склон. Входов два: брод в устье и узкий проход у Кривой мельницы.

По донесениям разведки, через долину шёл крупный отряд — до девятисот человек с обозом.

Эд расставил так.

Двести пеших ветеранов и триста мужиков — на склоне, в лесу, вдоль всей долины. Завал у Кривой мельницы, готовый к обрушению. У брода — четыреста пеших со скобами и рогатинами.

Сто двадцать своих конных — за гребнем, слева.

Сорок два рыцаря Альтенхайма и восемьдесят кнехтов — за гребнем справа, в полумиле, в глубокой балке.

Приказ был один и тот же для всех: **не выходить до свистка**.

Свисток должен был дать Эд, когда отряд втянется целиком.

Кайдары вошли в долину в девятом часу.

Они шли осторожно, выслав разведку по обоим краям, и разведка прошла в четверти мили от лежавших мужиков и никого не нашла, потому что мужики лежали в малиннике с утра и не шевелились.

Отряд втянулся до половины.

До свистка оставалось шагов триста.

И тогда обозная приманка — сорок повозок с зерном, которые Эд пустил через брод, чтобы кайдары ускорились, — была настигнута.

Кайдары ударили по обозу, и обозная охрана — сто человек — стала умирать на виду у всей долины.

Драхенфельс не выдержал.

Эд увидел это с гребня: справа, из балки, показались сначала знамёна, потом копья, потом вся масса — сорок два рыцаря и восемьдесят кнехтов пошли вниз по склону в конную атаку.

За четыреста шагов до свистка.

— Рог! — заорал Эд. — Обрушить завал!

Дальше пошло всё сразу.

Кайдарский хвост, ещё не втянувшийся в долину, увидел конницу и остановился. Те, кто шёл впереди, развернулись.

Рыцари Драхенфельса вылетели на ровное и понеслись на обозную свалку, и это было красиво и длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы кайдары рассыпались перед ними веером и пропустили их насквозь.

А потом сомкнулись сзади.

Сорок два всадника в тяжёлом железе оказались в чистом поле, окружённые с трёх сторон, и по ним начали бить с двухсот шагов.

Эд видел, как первым свалился конь под Драхенфельсом — ему взяли шею тремя стрелами подряд. Рыцарь вылетел из седла и покатился, и подняться в полном панцире на вытоптанном поле он не мог; он встал на четвереньки, потом на одно колено, и его било ещё двумя, но панцирь держал.

Кнехты, шедшие следом пешими, легли на открытом за четверть часа. Их было восемьдесят, и они не дошли даже до обоза.

Завал у Кривой мельницы обрушили вовремя — задний выход закрылся.

А передний, у брода, остался.

Четыре сотни пеших у брода стояли на своих местах и ждали свистка, которого не было, потому что Эд был на гребне и свистеть уже не имело смысла.

Кайдары пошли к броду.

Триста, четыреста человек развернулись и двинулись на выход, и если бы они прошли, из девятисот ушло бы больше половины.

Их остановил Бартош.

Он не командовал и не кричал. Он сделал то, что делают, когда надо перекрыть тропу для скота, а скота много и он идёт стеной.

У брода со вчерашнего дня лежали заготовленные жерди — тридцать штук, длинных, ошкуренных, с заострёнными концами, — которые мужики принесли на случай, если понадобится чинить гать.

Бартош с сорока углежогами вогнал их в илистое дно наискось, остриями против течения и против хода, по колено под воду, в три ряда, шагах в двадцати от берега.

Они делали это, стоя по пояс в воде, пока кайдары шли на них.

Первые кони вошли в воду и напоролись.

Жердь под водой не видна. Конь идёт рысью, натыкается грудью или ногой на заострённый кол, вбитый под углом, и валится. Второй налетает на первого.

Брод встал за сто вдохов.

И тогда Эд дал сигнал своей коннице, и сто двадцать всадников пошли с левого гребня в спину сгрудившейся у брода массе.

**VII**

Кончилось к вечеру.

Из девятисот ушли около двухсот — те, кто бросил лошадей и полез на склон пешими, и там их ловили ещё двое суток.

Убитых у кайдаров было шестьсот с лишним.

У Эда: восемьдесят четыре мужика и ветерана, двадцать девять человек обозной охраны из ста.

И сто двенадцать из ста двадцати двух, вышедших с Драхенфельсом.

Тридцать один рыцарь из сорока двух. Восемьдесят один кнехт из восьмидесяти.

Драхенфельса вытащили живым. Он был контужен, с тремя стрелами в панцире, ни одна из которых не пробила, и со сломанной ключицей от падения.

Разбор Эд сделал на следующее утро, во дворе Гроссфельда, при всех сотниках и при Альтенхайме.

Драхенфельс стоял, поддерживая левую руку правой.

— Почему вышел? — спросил Эд.

— Внизу резали наших, — выговорил рыцарь. — Обозную охрану. На глазах.

— Я знаю. Я поставил там обозную охрану, чтобы её резали на глазах.

Драхенфельс поднял голову.

— Вы... знали?

— Сто человек в обозе — это приманка, — сказал Эд. — Я их туда поставил. Они знали, зачем идут, и шли добровольно, за тройной надел. Двадцать девять из них живы. Если бы ты досидел до свистка, живых было бы столько же, а из девятисот не ушло бы двести.

— Я не мог смотреть.

— Тогда ты не должен командовать людьми.

Эд обернулся к Альтенхайму.

Наместник стоял на том же месте, где стоял вчера, заложив руки за спину.

— Господин наместник. Ваше условие я соблюдал. Сотником над вашими дворянами был дворянин. Он положил сто двенадцать человек.

Альтенхайм долго молчал.

— Он мой племянник, — произнёс он наконец. — Сын моей сестры. Я его учил сидеть в седле.

— Я не спрашиваю, чей он.

— Знаю. — Альтенхайм повернулся к Драхенфельсу. — Отто, сдай меч сотнику Бартошу и иди в обоз. Будешь возить раненых, пока не срастётся ключица. Потом пойдёшь в пешие.

Драхенфельс открыл рот.

— Дядя...

— Иди.

Когда рыцарь ушёл, Альтенхайм подошёл к Эду ближе.

— Я вчера сказал вам, что не поставлю над дворянами мужика, — произнёс он тихо. — Я беру это назад.

— Не надо, — сказал Эд. — Условие было честное.

— Оно было глупое. — Альтенхайм смотрел на него прямо. — Господин командующий, я написал в Дерстен восьмого сентября и не подбирал выражений. Я напишу ещё раз.

— Пишите.

— Я напишу, что за два месяца вы сделали то, чего не сделали все владетели Кронмарка вместе, включая меня. — Альтенхайм натянул перчатку. — Имени вашего я в письме не напишу, потому что не знаю, какое писать. Напишу «человек, поставленный маркграфом».

Он помолчал.

— Но письмо будет такое, что в Дерстене поймут, о ком речь.

**VIII**

Вечером Вернер свёл счёт.

— Под вашей рукой, господин Эд, — начал он, водя грифелем по дощечке. — Своих: конных двести двенадцать, пеших ветеранов шестьсот, спешенных сотня.

— Дальше.

— Мужиков и охотников — четыреста шестьдесят три было, стало пятьсот девяносто, за эту неделю ещё пришли.

— Чужих?

— Ротенберга восемьдесят три. Хальма шестьдесят. Вассерека двадцать два, но те при своём замке. Альтенхайма было двести четыре, осталось девяносто два.

Вернер сложил.

— Всего под рукой тысяча семьсот шестьдесят, господин Эд. Не считая гарнизонов.

— А гарнизоны?

— Триста двадцать по замкам. Всего выходит две тысячи восемьдесят.

Эд смотрел на дощечку.

В августе у него было девятьсот девяносто два человека и он не мог удержать ни одного перевала.

Донесение пришло в полночь.

Приехал один из охотников, посланных к Козьей седловине, — грязный, на загнанной лошади, с перевязанной рукой.

— Господин, — сказал он. — Они сходятся.

— Кто?

— Все. — Охотник тяжело дышал. — Я три дня смотрел с Лысой гривы. Они снимают мелкие станы и идут в одно место, к Сухому броду. Идут отовсюду — и от Волчьего лаза, и от Белого Камня, и с южных долин.

— Сколько?

— Не считал, господин. Не сосчитать. Там уже не отряд стоит. Там поле стоит.

Эд поднялся и взял со стола кожаную карту.

— Вернер. Буди сотников.

Глава 26

**Глава 26. Овёс**

*Третий год от Хартии. Ноябрь.*

**I**

Эд смотрел на орду с Лысой гривы четыре часа.

Он приехал затемно с Бартошем, Вернером и двумя охотниками, оставил лошадей в полумиле и последнюю версту прошёл пешком, по мокрому от ночного дождя папоротнику. К рассвету они залегли на гребне под выворотнем, и когда туман сполз в низину, Эд увидел, что такое сошедшееся войско кочевников.

Долина у Сухого брода была вытоптана на три мили в длину и полторы в ширину. Земля в ней перестала быть землёй — это была бурая, перемешанная с навозом каша, в которой не осталось ни травинки. На этой каше стояли шатры: круглые, из войлока и шкур, серые и бурые, без всякого порядка, кучами по двадцать-тридцать.

Над долиной висел дым сотен костров — не столбами, а низким сплошным пологом, потому что было сыро и дым не поднимался.

Людей он не считал. Он считал другое.

Лошади стояли не в долине. Лошадей в долине почти не было — там держали только верховых, под седлом, у шатров. Остальные были на склонах и на дальних лугах, за рекой и за гребнем, россыпью табунов по двести, по триста голов, и эти табуны уходили за горизонт в обе стороны.

— Бартош.

— Да, господин Эд.

— Сколько голов в том табуне? — Эд показал подбородком на ближний, у излучины.

Углежог прищурился.

— Триста с лишним. Может, четыреста.

— А всего?

Бартош долго молчал.

— Не скажу, господин Эд. Я столько за всю жизнь не видал.

Эд посчитал сам, медленно, откладывая на пальцах.

Пленный в августе говорил: три тумена. Если в тумене три тысячи, это девять тысяч человек. Если четыре — двенадцать.

На каждого по три лошади. Кто-то с двумя, у старших по пять, по шесть.

*Тридцать тысяч лошадей.*

*Лошадь съедает в день полпуда сена или четверть овса. Тридцать тысяч лошадей съедают в день столько, сколько снимают с четырёхсот гуф луга. За неделю — с трёх тысяч.*

*Ноябрь. Трава не растёт. Она не вырастет до апреля.*

Эд лежал под выворотнем и смотрел не на шатры, а на бурую вытоптанную землю, расходящуюся от лагеря кругами.

Круг был уже шире, чем неделю назад. Это было видно по цвету: ближе к шатрам земля чёрная, дальше бурая, ещё дальше желтоватая с остатками жухлой травы.

Он представил себе этот круг на карте.

*Он растёт быстрее, чем они успевают перегонять табуны. Через месяц им придётся отгонять лошадей на десять миль. Через два — на двадцать. А на двадцати милях я их достану.*

— Господин Эд, — шепнул Вернер. — Вы что-то долго смотрите.

— Я смотрю не на них, — сказал Эд. — Я смотрю на их коней.

Он отполз от края гребня и поднялся на колено.

— Возвращаемся. Буди сотников к вечеру.

**II**

Совет собрался в Гроссфельде, в низкой закопчённой зале, при семи сальных свечах.

Эд не стал разворачивать карту.

— Мы не пойдём на них, — сказал он. — Ни сейчас, ни зимой. Против девяти тысяч у меня две. Кто хочет спорить — пусть считает сам.

Никто не спорил.

— Мы будем бить их коней.

Лютц Вайс поднял голову.

— Табуны угонять?

— И это тоже. Но главное не это. — Эд положил ладонь на стол. — Первое. Всё сено, всё зерно и весь овёс в полосе от Сухого брода до Козьей седловины — а это двадцать восемь деревень, четыре монастырских хутора и три господских двора — вывозится к нам в тыл. Что не успеем вывезти — жжём.

В зале стало тихо.

— Второе. Все колодцы на путях их выпасов заваливаются. Третье. Обозы с паннонским овсом берём все, сколько сможем. Четвёртое. Табуны на дальних выпасах разгоняем ночами. Не угоняем — разгоняем, гнать некуда.

Альтенхайм медленно выпрямился на скамье.

— Господин командующий, — произнёс он своим ровным вежливым голосом. — Я хочу, чтобы вы услышали меня прежде, чем это будет сделано.

— Слушаю.

— Двадцать восемь деревень, — сказал наместник. — В них живёт тысячи четыре душ. Сейчас ноябрь. Хлеб убран, сено в стогах, скот на зимнем корму. Если мы заберём у них всё, они не доживут до весны.

— Знаю.

— Половина из них — это те самые мужики, которые ходят с вами в засады, — Альтенхайм говорил без нажима, и от этого было тяжелее. — У Бартоша в сотне люди из Бирок и из Ольшовых ям. Вы пошлёте их жечь их же собственные стога?

Бартош сидел, опустив чёрные руки на колени, и не поднимал головы.

Лютц Вайс сказал:

— Господин Эд, наместник прав. Мы их не кайдарам скормим, мы их сами голодом уморим.

— Считайте со мной, — отозвался Эд.

Он взял свинцовый грифель и стал писать прямо на дубовой столешнице.

— В двадцати восьми деревнях, по описи Вернера, запаса сена и зерна — тысяча четыреста возов. Так?

— Так, — подтвердил Вернер.

— Тридцать тысяч лошадей съедают тысячу четыреста возов за девять дней.

Эд провёл черту.

— Девять дней. Вот всё, что мы дадим им, если оставим это на месте. Девять дней, после которых они всё равно заберут всё и уйдут дальше, а деревни останутся и без сена, и без зерна, и без крыш, потому что после кайдаров крыш не остаётся.

Он поднял глаза.

— Если мы вывезем это в Гроссфельд, Штайнек и в северные замки, я буду кормить этих четыре тысячи душ из своих рук всю зиму. Скудно. Впроголодь. Но до апреля они доживут.

Альтенхайм помолчал.

— А если вы не удержите Гроссфельд?

— Тогда они умрут, — сказал Эд. — Но у них хотя бы будет шанс, а так его нет вовсе.

*Я стал считать как он. Три года назад я считал переправы и колонны, а теперь считаю возы сена и дни, за которые тридцать тысяч лошадей сожрут округу.*

**III**

Вывозили девять дней.

Эд отрядил на это четыреста человек и все подводы, какие нашлись, — своих двести с небольшим и ещё сотню, собранную по замкам. Работали от темна до темна, под моросью, по дорогам, которые к третьему дню превратились в жижу.

Двадцать три деревни отдали всё без разговоров.

Им показывали письменную роспись: столько-то возов принято, столько-то будет возвращено зерном и сеном из графских запасов по четвертям в месяц. Расписки писал сам Вернер, ставил дату и кривую печатку Эда, и мужики брали их и прятали за пазуху, хотя половина не умела читать.

В Бирках не отдали.

Бирки стояли на отшибе, в стороне от тракта, двадцать два двора, и староста там был крепкий — Матей, бывший монастырский приказчик, мужик лет сорока пяти с бородой лопатой.

Когда обозная команда въехала в деревню, у общинного амбара стояли человек тридцать с вилами и топорами.

— Не дадим, — сказал Матей.

Эд приехал сам, к полудню.

Он спешился и подошёл к амбару, и мужики не расступились.

— Сколько у тебя в амбаре, Матей?

— Шестьдесят четыре воза, господин.

— Сколько дворов?

— Двадцать два.

— Отдашь — я запишу и верну зерном из Гроссфельда, по три четверти на двор в месяц. С декабря по апрель.

— А не вернёшь?

— Могу не вернуть, — сказал Эд. — Если Гроссфельд возьмут, не верну.

Матей перехватил топор.

— Вот, — сказал он. — Вот и всё. Не дам.

— Кайдары придут через неделю и заберут.

— Может, и не придут.

— Придут.

— Тогда мы за него ляжем.

Эд посмотрел на тридцать человек у амбара. Половина из них была стариками. Среди них стоял парень лет шестнадцати с вилами, держа их так, как держат вилы, а не оружие.

— Бартош.

Углежог подошёл.

— Твои люди из Бирок есть?

— Четверо, господин Эд.

— Позови.

Их привели — четверых мужиков из сотни Бартоша, в холщовых рубахах, с рогатинами, обветренных и чёрных за три месяца в лесу.

Один из них был сыном Матея.

Эд отошёл в сторону и сказал Бартошу три слова.

Углежог кивнул и подошёл к амбару сам.

Что он говорил, Эд не слышал — он стоял в двадцати шагах и смотрел на дорогу. Говорил Бартош недолго, вполголоса, и сын Матея тоже что-то говорил, и один раз староста замахнулся на него и не ударил.

Через четверть часа амбар открыли.

Матей стоял у ворот и смотрел, как выносят мешки. Лицо у него было каменное.

— Расписку, — сказал Эд, подходя.

— На что мне твоя бумага.

— Возьми всё равно.

Староста взял и сунул за пазуху, не глядя.

Пять деревень не успели.

Кайдары пришли туда раньше на два-три дня, и там уже не было ни зерна, ни сена, ни людей.

А в двух местах жгли сами.

Монастырский хутор Святого Мартина стоял в трёх милях от кайдарских выпасов, и вывозить оттуда было поздно — обоз перехватили бы на дороге. Там стояло девять больших скирд, поставленных ещё в августе.

Эд отдал приказ, и Янек со своими запалил их с наветренной стороны.

Они горели всю ночь. Мокрое сено горит плохо, оно тлеет изнутри и даёт много белого дыма, и этот дым стоял над округой двое суток.

Монах, оставленный при хуторе, — старик лет семидесяти — стоял и смотрел, как это горит, и не говорил ничего.

Эд не стал перед ним объясняться.

**IV**

Обозы брали четыре раза за ноябрь.

**Третьего** — на гати у Мокрого ручья, там же, где всегда. Сорок четыре подводы паннонского овса, сто двадцать человек охраны. Подрубленные жерди, завал спереди, охотники по сторонам. Взяли всё, положили семьдесят человек, потеряли троих. Овёс увезли в Гроссфельд.

**Девятого** — у Белого Камня. Обоз шёл с двойной охраной, двести копий, и шёл настороженно. Эд не стал бить по голове колонны. Он пропустил её на три четверти и ударил в хвост, забрав последние девятнадцать подвод и уйдя раньше, чем охрана успела развернуться.

**Шестнадцатого** — самое чистое дело.

Охотники взяли на дороге паннонского проводника и подержали его двое суток. На третий день к обозу вышел человек и сказал, что старая дорога размыта и надо идти верхней тропой через Гнилую балку.

Обозные пошли верхней тропой.

В Гнилой балке их ждали четыреста человек Бартоша.

Пятьдесят семь подвод, двести шестьдесят убитых, ни одного ушедшего. У Эда девять раненых, ни одного убитого.

**Двадцать второго** обоз ушёл.

Он шёл не Знаймским трактом, а кружным путём, с юга, через земли, которых Эд не знал. Охотники нашли след на вторые сутки, догнать не успели.

Шестьдесят подвод дошло до лагеря.

Вернер записал это отдельной строкой, и Эд велел записать.

**V**

Табуны разгоняли ночами, и это была работа Янека.

Самая большая ночь была с четырнадцатого на пятнадцатое.

Охотники нашли дальний выпас за северным гребнем: три табуна, около тысячи двухсот голов, охрана — человек сорок при шести кострах.

Янек взял с собой шестьдесят человек и пошёл затемно, обходя с подветренной стороны по мокрому лесу, четыре мили.

Они легли в трёхстах шагах от крайнего костра и лежали два часа, пока не прогорело.

Ягна лежала рядом с Янеком. Она была из тех семи баб, что пришли в октябре с Ольшовых ям, и за месяц её ставили в засаду одиннадцать раз, потому что она умела не шевелиться дольше всех.

Пошли в третьем часу.

Охрану снимали тихо — ножами, по двое на одного, подползая с земли. Из сорока проснулись девять.

Потом стали поджигать.

Соломы не было. Жгли то, что принесли с собой: пучки сухого камыша, обмотанные просмолённой паклей, — их зажигали от одного тлеющего трута и бросали под ноги крайним лошадям, с наветренной стороны.

И тогда началось.

Тысяча двести лошадей, стреноженных попарно, пошли разом.

Стреноженный конь не может бежать, но может прыгать, и когда прыгает тысяча — это не похоже ни на что. Земля идёт под ногами. Стоит сплошной визг, потому что лошади кричат, падая и ломая ноги о собственные путы. Задние идут по передним.

Янек кричал своим уходить в лес, и они уходили, а лошади шли за ними, потому что огонь был сзади.

Ягну сбили в первые полминуты.

Её не убили кайдары. Её смяла лошадиная масса, когда табун повернул не туда, куда рассчитывали, — на запад, в сторону леса, а не на восток, в открытое.

Её нашли утром. Она лежала лицом вниз, и на ней было столько отпечатков копыт, что считать не стали.

Из тысячи двухсот голов к утру собрали в округе около двухсот — их подобрали свои. Триста с лишним лежали в балке и на выпасе, переломанные. Остальные ушли в леса, и часть их кайдары ловили потом две недели.

Янек вернулся с одиннадцатью убитыми.

Он ничего не сказал ни Эду, ни Бартошу. Он сел у костра и полночи точил топор, который и без того был острым.

**VI**

Отто фон Драхенфельс нашёл себе дело в обозе через три недели после того, как его туда отправили.

Эд узнал об этом случайно.

Обозная колонна с вывезенным сеном третий раз за неделю прошла от Бирок до Гроссфельда без потерь и без застревания, хотя дорога размокла так, что подводы садились по ступицу.

— Кто это наладил? — спросил Эд у Вернера.

— Так молодой господин, — сказал сержант. — Драхенфельс.

— Как наладил?

— Велел вязать фашины и возить с собой. Плетут из орешника, кладут под колесо, где топко. И ещё завёл, чтобы на каждые десять подвод шла одиннадцатая порожняя. Если какая сядет намертво — груз на порожнюю, а ту бросают и потом вытаскивают волами.

— Сам додумался?

— Говорит, у них в замке так торф возили.

Эд поехал смотреть.

Драхенфельс стоял по колено в грязи у застрявшей подводы, с рукой, ещё висевшей на перевязи, и командовал восьмёркой мужиков, подводивших под колесо связку орешника. Панциря на нём не было. Была кожаная куртка и заляпанные штаны.

Увидев Эда, он выпрямился.

— Господин командующий.

— Сколько подвод у тебя в день?

— Сорок две. Было двадцать восемь.

— Раненых возите?

— С тех же телег. Я велел половину застилать соломой поверх сена, чтобы на обратном пути брать раненых и не гонять отдельно.

Эд смотрел на него.

— В ноябре ты вывез мне больше, чем твоя конница взяла за всё лето.

Драхенфельс не отвёл глаз.

— Я знаю, — сказал он.

Ни один из них не сказал ничего про долину Штайнбаха.

— Возьмёшь ещё двадцать подвод из Штайнека, — сказал Эд. — И людей себе набери сам.

Он развернул коня и уехал.

**VII**

Пленного взяли двадцать восьмого — одиночного всадника, отбившегося от фуражирской партии.

Ему было под сорок, он был худой, с провалившимися щеками, и он не запирался. Говорил через того же старого купца, что и в августе.

— Сколько у вас лошадей? — спросил Эд.

Пленный ответил длинно.

— Он говорит, — переводил купец, — что было по три на человека, а теперь у многих по одной. У кого две — тот богатый.

— Куда делись?

— Разбежались. Пали. Съели.

Эд выждал.

— Съели?

Купец переспросил и повернулся.

— Он говорит: с середины месяца режут. Сперва резали хромых и тех, что с разбитыми ногами после ваших налётов. Теперь режут подменных подряд. Говорит, в его сотне на прошлой неделе зарезали сорок голов.

— Что ещё?

Пленный заговорил сам, без вопроса, и говорил долго.

— Он говорит, в лагере мор, — сказал купец. — Не у людей, у коней. Ноги гниют. Они всё лето по сухой степи ходили, а тут месяц в грязи по бабки стоят, и подстилки нет — соломы взять негде. Копыто размокает и начинает отваливаться. Говорит, каждый день десятками.

— А люди?

— Люди болеют брюхом. Воду берут из речки ниже лагеря, а выше лагеря тридцать тысяч коней.

Эд молчал.

— Спроси, что говорят старшие.

Купец спросил. Пленный ответил коротко и зло.

— Он говорит, старшие грызутся. Одни хотят уходить в степь, пока кони есть. Другие говорят, что уходить без добычи позор и надо ждать тех, кто в железе. Третьи говорят, что те, кто в железе, не придут вовсе, потому что им заплатили за то, чтобы они пришли, а они не пришли.

— А сам он что думает?

Купец спросил.

Пленный долго смотрел на Эда, потом сказал несколько слов.

— Он говорит: мы пришли сюда есть вашу землю, а получилось, что мы едим своих коней.

**VIII**

Вернер свёл счёт в последний день ноября.

— За сентябрь, октябрь и ноябрь, господин Эд, — начал он, разворачивая свою дощечку. — Обозов взято одиннадцать. Подвод сто восемьдесят девять. Овса и ячменя в них — тысяча четыреста четвертей.

— Фураж?

— Вывезено в наши замки тысяча сто шестьдесят возов сена и зерна. Сожжено на месте четыреста двадцать.

— Лошади?

— Угнано и подобрано девятьсот тридцать восемь голов. Разогнано, по счёту охотников, около четырёх тысяч. Убито в налётах — не считали, но много. Колодцев завалено тридцать один.

— Убито?

Вернер поднял глаза.

— Кайдаров убито за три месяца тысяча девятьсот сорок.

Эд взял дощечку и посмотрел на цифры сам.

Тысяча девятьсот сорок из девяти тысяч.

Он не убил и четверти. Он не выиграл ни одного полевого сражения. Он ни разу не подошёл к их лагерю ближе чем на три мили.

*Тысяча девятьсот сорок человек. И четыре тысячи разогнанных лошадей, и тысяча четыреста четвертей их овса в моих амбарах, и тридцать один заваленный колодец.*

*Я не разбил их. Я сделал так, что им негде стоять.*

— Наших? — спросил он.

— Убито триста семь, — сказал Вернер. — Ранено пятьсот с лишним, из них двести не вернутся в строй.

**IX**

Донесение пришло второго декабря, ночью.

Охотник по имени Флориан — тот самый, что три дня лежал на Лысой гриве в октябре, — вошёл в залу, не снимая мокрого плаща, и с него потекло на пол.

— Снимаются, господин.

Эд поднялся.

— Куда?

— Вот это и есть дело, господин. — Флориан вытер лицо рукавом. — Я думал, они в степь пойдут. На юг, откуда пришли. Через Сухой брод.

— И?

— Не туда. Они на север идут.

Эд подошёл к столу и развернул карту.

— На север — это на Козью седловину и Волчий лаз.

— На обе разом, господин. Я две ночи смотрел. Головные партии уже вторые сутки идут, и идут не отрядами, а всей массой. Шатры свернули, обоз собрали. Те, у кого нет коней, идут пешими и несут поклажу на себе.

— Сколько их?

— Тысяч шесть-семь, господин. Остальные либо тут полегли, либо разбрелись.

Эд провёл пальцем по карте от Сухого брода на север, через Козью седловину.

Дальше карта кончалась. Дальше начинался чужой лист.

— Они уходят из Кронмарка, — сказал Вернер за его плечом. — Господин Эд, мы победили.

— Они не уходят, — отозвался Эд. — Они проходят насквозь.

Он смотрел на то место карты, где обрывались кронмаркские отроги и начиналась пустая, никем не размеченная кожа.

За перевалами лежала Моравия.

— Флориан. Сколько до Козьей седловины головным?

— Дня четыре, господин. Идут медленно, у них половина пешая.

Эд выпрямился.

— Вернер. Буди сотников. Всех.

Глава 27

**Глава 27. Перевалы**

*Третий год от Хартии. Начало декабря.*

**I**

Сотников подняли в третьем часу ночи.

Они сходились в залу Гроссфельда заспанные, в наброшенных поверх рубах кафтанах, и от них пахло дымом и овчиной. Бартош пришёл последним, с мокрыми волосами — он спал у обозных костров и по пути сунул голову в кадку.

Эд развернул на столе кожаную карту и придавил углы кружками.

— Они снялись, — сказал он. — Вчера. Идут на север, к Козьей седловине и к Волчьему лазу. Головные партии в четырёх днях от седловины.

— Сколько? — спросил Лютц Вайс.

— Флориан считает шесть, семь тысяч. Половина пешими.

Альтенхайм наклонился к карте.

— Они уходят, — произнёс он.

— Они проходят, — ответил Эд.

Он провёл пальцем от Сухого брода на север, через отроги, и палец остановился там, где кронмаркские горы кончались и начиналась незакрашенная кожа.

— За седловиной Моравия. Там маркграф с пятнадцатью тысячами, и там же зимние деревни, которые никто не предупредил.

В зале стало тихо. Где-то в углу потрескивала сальная свеча.

— Господин Эд, — сказал Вайс. — Я скажу прямо, и вы меня выслушайте.

— Говори.

— Мы сделали, что велено. — Вайс упёрся кулаками в стол. — Нам был дан приказ держать восточный рубеж. Мы его держали четыре месяца. Кронмарк очищен. Они уходят с нашей земли, а мы потеряли триста семь человек и половину края выжгли своими руками.

— Дальше.

— А дальше — пусть идут, — Вайс поднял голову. — Не наша земля за перевалом. У нас тысяча восемьсот на два прохода, из них шесть сотен мужиков с рогатинами. Мы их не остановим, господин Эд. Мы только положим ещё пятьсот человек, и всё.

Альтенхайм негромко произнёс:

— Сотник Вайс прав по существу.

Эд посмотрел на них обоих.

Возразить ему было нечего. Вайс считал верно, и Альтенхайм это знал, и Вернер это знал, и сам Эд считал то же самое трижды за ночь.

— Вы правы, — сказал он. — Я не могу их остановить. У меня нет для этого людей.

— Тогда чего вы хотите? — спросил Вайс.

— Чтобы они шли медленно, — сказал Эд. — Каждый лишний день здесь — это лишний день там, чтобы узнали и собрались.

Бартош, всё это время молчавший у дверей, поскрёб чёрную щетину.

— Два прохода, — проговорил он. — А если бы один был?

Все повернулись к нему.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Эд.

— Волчий лаз узкий, — сказал углежог. — Там всего-то шагов двадцать в самом горле, и над ним осыпь висит. Я туда за смолой лет двадцать хожу. Её если подрубить да подмочить, она сама сойдёт.

**II**

Волчий лаз закрывали двое суток.

Эд послал туда Бартоша с четырьмя сотнями — своих углежогов, лесорубов и полсотни кнехтов Ротенберга на тяжёлую работу.

Место было такое: проход шириной в двадцать шагов между двумя скальными щеками, а над левой щекой на высоте двухсот локтей лежала старая осыпь — язык каменного крошева и глины, сползающий с гребня и державшийся на корнях осинника и на трёх больших валунах у подножия.

Работали от темна до темна, при факелах.

Сперва выбили осинник — не рубили, а выкорчёвывали, потому что корни и держали. Восемьдесят человек с верёвками, скобами и рычагами два дня вытаскивали стволы по одному.

Потом подрубили землю под верхними валунами.

Потом лили воду.

Воду таскали в кожаных бурдюках из ручья за полмили, вверх по склону, и лили в трещины под осыпью. Ночами вода замерзала и рвала камень изнутри, а днём то, что оттаивало, шло вниз грязью.

— Лёд сильнее рычага, господин Эд, — сказал Бартош. — Рычагом мужик жмёт, покуда сил хватает. А лёд жмёт, покуда не расколет.

На третье утро осыпь пошла сама.

Сначала сверху посыпалась мелочь, потом сдвинулся правый валун, и следом весь язык — тысячи возов камня и мёрзлой глины — сошёл вниз одним медленным, тяжёлым, невероятно долгим движением.

Грохот стоял такой, что в Гроссфельде за девять миль слышали.

Когда пыль осела, Волчьего лаза больше не было. Была насыпь в четыре человеческих роста, забившая проход от щеки до щеки.

Конному там было не пройти. Пешему — можно, по одному, карабкаясь.

Шесть тысяч человек с обозом должны были теперь идти через Козью седловину.

**III**

По хвосту били четыре раза.

**Пятого** ночью Янек с сорока охотниками вырезал арьергардную стоянку у Кривой мельницы — семьдесят человек, спавших вокруг двух костров. Их взяли ножами, не разбудив и половины.

Потерь не было вовсе.

**Седьмого** нашли брошенный обоз: девятнадцать подвод, вмёрзших в наледь на подъёме. Волов кайдары зарезали и унесли мясо, а поклажу бросили — войлок, шкуры, котлы, два мешка овса.

При подводах остались двадцать восемь человек, и они не могли идти. У четверых были отморожены ступни до черноты. Один сидел и не шевелился, и когда его тронули, оказалось, что он уже замёрз.

Их своих бросили.

Эд стоял и смотрел на это, и Вернер рядом с ним сказал:

— Вот так они теперь и ходят, господин Эд.

**Восьмого** отбили полон.

Триста с лишним кронмаркских крестьян, угнанных ещё в сентябре из южных деревень, гнали в хвосте колонны пешком. Из них до декабря дожило сто девяносто.

Их отбили на переходе, положив сто двадцать кайдаров.

Больше половины отбитых не смогли идти сами — Драхенфельс подгонял подводы двое суток и вывез их в Штайнек, где Бек принял всех, хотя кормить их было нечем.

**А десятого вышло скверно.**

Флориан донёс, что на боковой тропе идёт отдельная партия — сотни четыре, с лошадьми, и идёт без охранения.

Лютц Вайс пошёл туда с тремя сотнями.

Это оказалось не отставшей партией, а заслоном. Их ждали в узком месте, и ждали именно так, как Эд четыре месяца ждал их: завал спереди, лучники на склонах.

Они научились.

Из трёх сотен Вайса вернулось двести десять. Сам Вайс был ранен стрелой в бедро и еле держался в седле.

— Они нас нашей же наукой, — выговорил он, когда его снимали с коня. — Господин Эд, они нас нашей же наукой.

**IV**

Горловина Козьей седловины была шириной в двести шагов и длиной в полторы мили.

Дорога шла по дну, с двух сторон поднимались крутые склоны, заросшие внизу ольшаником, а выше голые, каменистые, под снегом.

Шесть тысяч человек втягивались туда третьи сутки.

Они шли медленно — так медленно, как идёт толпа, у которой впереди узко. Пешие несли поклажу на себе, потому что вьючных лошадей осталось мало, а те, что были, тащили обоз. Люди останавливались, садились, вставали, толкались.

Эд смотрел на это с южного склона два часа и считал не людей, а плотность.

*Двести шагов ширины. Полторы мили длины. Если их там сейчас тысячи три разом — это по человеку на два шага. Они не смогут ни развернуться, ни отойти. Им некуда.*

*И мне некуда, потому что их всё равно вдвое больше.*

Он ударил тринадцатого декабря, на рассвете.

Он бросил всё.

Шестьсот мужиков Бартоша с рогатинами и топорами — вниз по северному склону, из ольшаника.

Четыреста ветеранов — с южного.

Девяносто два рыцаря и кнехта Альтенхайма — в голову колонны, чтобы застопорить выход.

Двести конных — в хвост.

Триста человек он оставил на гребне и не ввёл вовсе.

Бой длился с рассвета до темноты.

Сдавленная масса дралась страшнее, чем дралась бы в поле.

У кайдаров не было лучного простора — они стояли плечом к плечу и не могли натянуть лук, не задев соседа. Они дрались саблями, ножами, кулаками, зубами, и они лезли на рогатины сами, потому что сзади давили свои.

Эд видел, как один кайдар, насаженный на рогатину по самую поперечину, продолжал ползти по древку вперёд, к державшему его мужику, перехватывая руками, и дополз, и ударил ножом снизу вверх, прежде чем умереть.

Мужики брали их так, как брали в Гарях: с боков, из кустов, снизу вверх под рёбра. Но в Гарях было тридцать семь, а тут три тысячи.

Снег на дне горловины к полудню стал бурым и перестал быть снегом — это была месиво из крови, глины и того, что бывает, когда по человеку прошли двести ног.

Рыцари Альтенхайма застопорили голову на четыре часа.

Потом их смяли — просто продавили массой, и девяносто два человека превратились в тридцать восемь.

Бартош пошёл с третьей волной, на левом крыле, когда мужики стали пятиться.

Он никогда не командовал криком. Он просто шёл впереди, и за ним шли, потому что он шёл.

Его взяли в третьем ряду от края.

Эд видел это сверху, с расстояния в двести шагов, и не мог ничего сделать.

Кайдар с обломком сабли ударил углежога снизу, в живот, под кожаный передник. Бартош перехватил его за руку, вывернул и свалил, и стоял ещё, и достал топором второго.

Потом ему подсекли ногу сзади, и он упал, и по нему прошли.

Его вынесли через час, когда крыло оттянули.

Он был ещё жив и прожил до полуночи, лёжа на телеге Драхенфельса под тремя войлоками, и не сказал ничего, потому что у него была разорвана трахея и он мог только хрипеть.

Янек сидел рядом с ним всю ночь и не отходил.

**V**

К темноте стало ясно, что не удержать.

Эд стоял на южном гребне и смотрел вниз, и видел то же, что видел утром: колонна шла.

Она шла медленнее. Она оставляла за собой тела — свои и чужие вперемешку. Но она шла, потому что их было шесть тысяч, а у него полторы, и шесть тысяч тел физически невозможно остановить полутора тысячами, как невозможно рукой остановить сползающую осыпь.

К полуночи головные вышли на северную сторону.

К утру четырнадцатого через горловину прошли все.

Эд отвёл людей на гребень и не стал преследовать в темноте.

**VI**

Он стоял на перевале весь следующий день.

С северной стороны Козьей седловины открывался спуск — длинный, пологий, в четыре мили, и дальше, уже в туманной морозной дымке, начинались чужие предгорья.

По этому спуску шли.

Они шли весь день, и хвост колонны прошёл под ним только к вечеру. Отсюда, с высоты, они выглядели не войском, а чем-то другим — тёмной, медленной, неровной струёй, растянувшейся на много миль и никуда не спешащей.

Половина шла пешком. Обоз был вчетверо меньше того, что вошло в Кронмарк в августе. Лошадей почти не было видно.

Он видел их старшего — один раз, около полудня. Тот ехал верхом, единственный в пределах видимости, и остановился на изгибе дороги, пропуская своих. Он был далеко, шагах в восьмистах, и лица было не разобрать.

Он сидел и смотрел назад, вверх, на перевал.

Он сидел так долго — дольше, чем нужно, чтобы просто оглянуться.

Потом повернул коня и поехал вниз.

Эд остался на гребне.

Он свёл в уме всё, что сводил четыре месяца. Одиннадцать взятых обозов. Тысяча сто шестьдесят возов вывезенного сена. Четыреста двадцать сожжённого. Пять тысяч лошадей. Тридцать один колодец. Тысяча девятьсот сорок убитых до декабря и тысяча четыреста в горловине.

Кронмарк был чист. За четыре месяца он вычистил край, который в августе не мог удержать неделю.

Он победил.

И он стоял на перевале и смотрел, как то, что он не смог убить, спускается по длинному пологому склону в чужую страну, где есть зимние деревни, которых никто не предупредил.

Эд перестал считать.

Он стоял на морозе до темноты, и никто к нему не подходил.

**VII**

Счёт Вернер свёл на следующее утро, в холодной палатке у подножия перевала.

— За горловину, господин Эд. Их убито тысяча четыреста, может, больше — под снегом не всех сочли. Наших триста сорок один.

— Дальше.

— Рыцарей наместника было девяносто два, осталось тридцать восемь. Сотник Бартош убит. Сотник Вайс ранен, до весны в строй не станет. Янек цел.

— Всего у меня сколько?

Вернер долго водил грифелем.

— Тысяча двести шестьдесят, господин Эд. Вместе с гарнизонами.

Эд взял дощечку и посмотрел сам.

В августе у него было девятьсот девяносто два. В ноябре — две тысячи восемьдесят. Теперь тысяча двести шестьдесят.

Он отдал дощечку обратно.

— Вернер, слушай приказ.

— Слушаю.

— Пехота остаётся здесь. Вся. Гарнизоны по замкам доукомплектовать до полусотни, остальных — на разбор края. Дороги, колодцы, крыши. Драхенфельс возит зерно из Гроссфельда по деревням, по той росписи, что мы давали мужикам осенью. Каждому по расписке, как обещано.

— А вы?

— Я беру триста конных и иду следом.

Вернер поднял глаза.

— Господин Эд, триста человек за шестью тысячами — это не война.

— Это и не война, — сказал Эд. — Это глаза.

Он развернул карту, хотя там дальше ничего не было нарисовано.

— За перевалом никто не знает, сколько их, откуда они идут и куда повернут. Маркграф сидит где-то под Оломоуцем с пятнадцатью тысячами и, может быть, до сих пор думает, что они в Кронмарке. Им нужен человек, который идёт у орды на хвосте и считает.

— Пехоту туда нельзя? — спросил Вернер.

— Пехота там не нужна. Там нужен тот, кто догонит.

— А если они повернут на вас?

— Триста конных уйдут от шести тысяч пеших, — сказал Эд. — Этому я у них научился.

**VIII**

Письмо пришло вечером, когда лошадей уже отбирали.

Его привёз гонец из Штайнека — оно лежало там девять дней, потому что дороги на юг стояли и передать его было некому.

Свиток был в двойном кожаном чехле и шёл кружным путём: из Моравии в Дерстен, из Дерстена в Лоренбург, из Лоренбурга в Кронмарк. На нём было три разных восковых оттиска, и первый, нижний, Эд узнал сразу — серебряный волк.

Внутри лежало два листа.

Первый был от Марка, короткий, писанный в начале ноября:

«Эду, поставленному над восточным рубежом.

Получил твоё письмо от восемнадцатого августа. Держи, сколько сможешь. Прислать не могу ничего: здесь три тысячи паннонской тяжёлой конницы в двух переходах и моравские паны считают мне дни по договору.

Если не удержишь — отходи на Гроссфельд и Штайнек и сиди в них. Людей береги, замки не береги.»

Второй лист был чужой.

Он был писан на дурной бумаге, крупно и неровно, и подписан именем, которого Эд не знал: Отмар, владетель Восточного Кронмарка — той части маркграфства, которую Марк не взял в прошлом году и которая осталась за старым домом.

«Маркграфу Марку Дерстену.

Прошу помощи. Кайдары вошли в мои земли в сентябре, жгли до октября. У меня осталось четыре замка из одиннадцати и девятьсот человек. Люди бегут на запад, через границу, в ваши земли. Не гоните их.

Если пришлёте хоть пятьсот копий, отдам вам присягу и земли по первому слову.»

Внизу рукой Марка было приписано три строки:

«Эд. Переслано тебе, потому что ближе тебя никого нет. Решай сам. Если сможешь — помоги. Если нет — так и напиши ему, чтобы не ждал.»

Дата стояла та же, начало ноября.

Эд прочитал оба листа дважды.

Он посмотрел на сложенную у ног карту, где кончался Кронмарк, и на восток, где за тёмными отрогами лежали четыре оставшихся замка человека по имени Отмар, к которому помощь не пришла за два месяца и уже не придёт.

Он свернул листы и сунул в чехол.

И ничего не сказал.

**IX**

Они вышли пятнадцатого декабря, за час до рассвета.

Триста конных. Лошадей отобрали лучших, по две на человека — из тех девятисот тридцати восьми степных, что угнали за осень; кайдарский конь ел вчетверо меньше и шёл по снегу лучше рыцарского.

Янек пошёл с ними. Он не спрашивал разрешения, просто привёл коня и встал в строй, и Эд не стал возражать.

Флориан и пятеро охотников шли головными.

Вернер оставался в Гроссфельде — за старшего над всем, что остаётся.

Он придержал стремя, когда Эд садился.

— Господин Эд.

— Что?

— Имя-то, — сказал старый сержант. — Вы четыре месяца тут воевали, а бумаги так и нет.

— Бумага будет, когда будет, — отозвался Эд.

Он тронул коня.

Колонна пошла вверх, на седловину, по той же дороге, по которой два дня назад спустилась орда. Снег на ней был утоптан тысячами ног до твёрдости камня и был бурым, и по обочинам из-под него местами торчало то, что не убрали.

На перевале Эд не остановился.

Он перевалил гребень и пошёл вниз, на северную сторону, в чужие предгорья, и триста человек пошли за ним.

Глава 28

**Глава 28. Договор**

*Третий год от Хартии. Декабрь.*

**I**

Декабрьский Оломоуц висел в удушливой, сырой мгле.

Над черепичными крышами замка, над неотёсанными гранитными стенами и узкими, грязевыми проулками стоял тяжёлый, кислый дух сырого соснового дыма, протухшей квашеной капусты, немытого сукна и застоявшегося навозного ила. Река Морава у городских причалов встала под тонкую, мутную корку перволедья, по которой городские мальчишки гоняли деревянными палками свиные бабки.

Стоявшее на зимних квартирах пятнадцатитысячное войско превратилось в медлительную, прожорливую язву, подтачивавшую город изнутри.

Пехотинцы в серых суконных кафтанах заполнили подгородные слободы, ремесленные сараи, монастырские конюшни и заброшенные сукновальни. Ежедневно в ратушу приходили жалобы от оломоуцких цехов: тильбургские арбалетчики дрались с гильдейскими подмастерьями из-за свежей соломы, лоренсские копейщики крали из подклетов засоленную речную рыбу, а конники Хольцерна вытоптали последние ячменные овины у южных ворот.

Марк Дерстен стоял у узкого стрельчатого окна малого замкового покоя.

На нём был простой серый суконный кафтан без золотой каймы, пехотный меч у пояса и сапоги из тильбургской юфти, подбитые войлоком.

Капитан Эрнст фон Вальдау и мастер Экхарт стояли у столешницы, держа в руках походные ведомости.

— За две недели в пехотных ротах от кровавого поноса и грудной горячки легли сорок три человека, милорд, — отрывисто проговорил девятнадцатилетний капитан Вальдау. Лицо его после осенней кампании вытянулось, провалилось у скул и стало сухим, как натянутый пергамент. — Сбежало шестеро. Городской совет задерживает выдачу суконных кафтанов.

— Мои возовщики меняют полозья на вагенбургах, — добавил Экхарт, постукивая по столу складным деревянным локтем. — Дерево на платформах сырое, на морозе рвёт. На починку шестнадцати повозок нужно сорок марок серебром. А в походной казне не осталось и двадцати.

Марк выслушал обоих, не поворачивая головы от мутного оконного стекла.

*Сорок три человека выбила горячка, сорок марок требует Экхарт, а Цтибор считает мне дни по двенадцатой статье.*

— Сукно выбить у магистрата через регента, — приказал Марк. — Экхарту — снять железные полосы с разобранных подгородных подвод. Починку кончить к Рождеству.

**II**

На заседании Палаты сословий старый пан Цтибор поднялся с резного дубового кресла, стукнув тяжёлым золочёным перстнем по столешнице.

Лицо пограничного пана горело ядовитым, непоколебимым торжеством.

— Сорок дней прошло со дня боя у Волчьей луки, граф Марк! — громко заговорил Цтибор, разворачивая перед членами совета сухой пергаментный свиток. — По двенадцатой статье договора ваше войско обязано покинуть Моравию! Кайдары разбиты и ушли на восток, паннонцы стоят у Знаймского тракта и не двигаются! Война окончена! По какому праву ваши пятнадцать тысяч пик продолжают объедать оломоуцкие приходы?

Регент пан Вратслав подался вперёд, положив ладонь на дубовый барьер.

— Ты ослеп, Цтибор? Паннонская конница стоит в двух переходах! Если граф уберёт свои роты — они будут у наших ворот через три дня!

— Паннонцы стоят потому, что здесь сидит граф Дерстен! — перебил его Цтибор, и его голос подхватили семеро дворян из южных родов. — Мы предлагаем разумный выход: граф оставляет нам две сотни арбалетчиков у заставы, а всё остальное войско уводит за Сланцевый перевал. Мы выплатим ему тысячу марок серебром за осенний поход.

*Тысяча марок за уход войска. Цтибор хочет купить Моравию за три недели до венчания.*

Марк смотрел на Цтибора. Предложение выглядело гладким и заманчивым для моравских цехов, но оно оставляло его без войска перед тремя тысячами паннонцев и без всяких прав на княжеское достоинство.

— Двенадцатая статья, пан Цтибор, — отрезал Марк ровным, ледяным голосом, — говорит об окончании войны, а не об уходе кайдаров. Пока паннонский полк стоит у Знайма — война продолжается. Мои роты остаются на зимних квартирах.

Цтибор со скрежетом вогнал свой пергамент обратно в кожаный тубус, смерив графа взглядом, полным застарелой ненависти.

**III**

В глухую полночь в малый кабинет Марка вошёл Винсент.

Глава Тайной службы был в своём неизменном запылённом сером кафтане. Из рукава он вытащил тяжёлую серебряную серьгу с затейливым узором и выложил её на сукно стола.

— Катарина, фрейлина маркграфини, — проговорил Винсент. — Та самая, у которой не оказалось двоюродного брата в Знайме. Я с ней говорил трижды, милорд. Без подклета и без железа — она болтлива, ей хватило разговоров.

— Кто платил?

— Имени она не знает. Серьги ей передал ювелир на оломоуцком торгу, южанин. Мы взяли ювелира. Он сознался, что за три дня до смерти Дороты к нему пришёл человек в купеческом плаще и говорил с северным выговором. Не моравским.

Винсент достал из кошелька плоский кусок мягкого воска с оттиском.

— Человек расплатился золотом южной чеканки. И оставил записку с печатью. Вот оттиск.

Марк поднёс воск к светильне.

На мягком воске чётко выделялся знакомый узор: три горизонтальные полосы под широким крестом с расширенными концами.

Но к нему добавилась новая деталь.

Над крестом, в верхнем поле щита, стоял маленький чеканный знак — не фигура и не буква, а что-то вроде открытой ладони с растопыренными пальцами.

— Тот же герб, милорд, — тихо произнёс Винсент. — Но с прибавлением. У нас в Империи так делают младшие ветви рода: берут отцовский щит и добавляют себе значок, чтобы отличаться от старшей линии.

— То есть?

— То есть этот герб — не главного дома, — сказал Винсент. — Это чей-то младший сын или побочная ветвь. Три полосы под крестом я так и не опознал. А чья это ладонь — не знает никто, кого я спрашивал.

Марк опустил воск на стол.

— Держи ювелира. Кормить, не бить. Маркграфине про Катарину не докладывать.

**IV**

Окончательное составление брачного договора шло в малой замковой палате четыре часа.

За длинным дубовым столом, на котором стояли три латунные светильни, сидели Марк и Анежка. По бокам — регент пан Вратслав, епископ Якоб и двое писцов с гусиными перьями.

Анежка сидела прямо, сложив ладони на сером платье. На груди у неё поблёскивала неизменная серебряная брошь — сокол с перебитым крылом.

Статьи разбирали строка за строкой.

— Статья четвёртая, — зачитал писец. — Вдовья доля маркграфини. В случае гибели супруга маркграфине выделяется треть доходов с Моравии.

— По книгам Оломоуцкого капитула, — поправила Анежка ровным голосом, глядя прямо на Марка. — Не по оценке графских казначеев. Это уже вписано, я проверяла.

— Вписано, — подтвердил писец.

— Хорошо. Дальше: с правом личного управления одним замком.

— Каким?

— Босковицы, — сказала Анежка. — Он не пограничный, там нет гарнизона и он не нужен ни для какой войны. Там сидела моя мать.

Марк подумал.

— Принято.

Они торговались за каждый приход, за право назначать приходских судей и за порядок сбора причальной пошлины.

Дошли до седьмой статьи.

— В отсутствие супруга, — читала Анежка свою правку, — вся полнота власти в Моравии переходит к маркграфине и Палате сословий. Комендантов замков утверждает моя печать.

Марк выпрямился.

— Нет.

— Что именно нет?

— Комендантов пограничных замков назначает тот, кто отвечает за границу. Я не отдам Знаймский рубеж Палате, где одиннадцать голосов у Цтибора.

— Это мои замки, — Анежка впервые повысила голос, и на её бледных щеках выступили пятна. — Моравия дала вам войско. Она не давала вам права сажать по моим замкам тильбургских сержантов вместо моих дворян.

— Ваши дворяне открыли бы Знайм в сентябре, если бы я их не сменил.

— Мои дворяне сидят на этой земле четыреста лет!

— И за три месяца потеряли сорок деревень.

Они замерли друг против друга через стол.

Писец перестал писать и опустил перо.

Вратслав шевельнулся, собираясь вмешаться, и Анежка подняла руку, останавливая дядю.

Она смотрела на Марка долго.

— Скажите мне одну вещь, — произнесла она наконец, и голос у неё стал другим — не громким, а очень точным. — Если бы на моём месте сидел мужчина. Мой брат Ян, скажем. И он сказал бы вам то же самое, что я сейчас. Вы бы ответили так же?

Марк не отвёл глаз.

— Да.

— Точно так же?

— Точно так же, — сказал Марк. — Ян потерял корону и жизнь, потому что доверил охрану своего стола людям, которых не выбирал сам.

Анежка медленно выпрямилась.

Это было грубо, и это было правдой, и он сказал это ей в лицо при дяде, при епископе и при двух писцах.

— Хорошо, — произнесла она. — Комендантов пограничных замков назначаете вы. Но с моей печатью на грамоте. Не для утверждения — для сведения. Я должна знать имя каждого, кто сидит в моей земле с оружием.

— Согласен.

— И второе. Если я найду, что назначенный вами человек обирает моих людей, я пишу вам. Вы обязаны ответить в месячный срок. Не «рассмотреть», а ответить.

Марк посмотрел на неё.

*Она не торгуется за власть. Она торгуется за то, чтобы её письмо нельзя было положить под сукно.*

— Впишите, — сказал он писцу. — В месячный срок.

**V**

На десятой статье он уступил сам.

— Люди маркграфини, — читал писец. — При маркграфине остаются её личные слуги и фрейлины числом до двенадцати, содержание коих идёт из её вдовьей доли.

— Из доходов Моравии, — сказала Анежка.

— Это одно и то же, — заметил Вратслав.

— Нет, — Анежка положила ладонь на лист. — Вдовья доля — это то, что мне дают, если муж умрёт. А содержание моих людей — это то, что мне нужно, пока он жив. Я не хочу платить своей прислуге из денег, которые мне выдадут после его похорон.

Марк отложил перо.

— Сколько у вас людей сейчас?

— Девять. Было одиннадцать.

— Двоих потеряли?

— Дорота умерла, — сказала Анежка. — А Катарину я, вероятно, потеряю.

Она сказала это ровно, глядя в лист, и не подняла глаз.

Марк выждал.

— Двадцать, — произнёс он.

— Что?

— Не двенадцать, а двадцать человек. Из моравской казны, помесячно, отдельной статьёй. И четверых из них выбираете вы сами, без согласования ни со мной, ни с Палатой, ни с капитулом.

Анежка подняла голову.

— Почему?

— Потому что в июле вас травили, — сказал Марк. — И травили через человека, которого выбирали не вы.

Она смотрела на него несколько долгих вдохов.

— Впишите двадцать, — сказала она писцу.

**VI**

Двенадцатая статья была о вере, и на ней стало трудно всем.

— Супруги пребывают в единой вере, — читал писец. — Венчание совершается по обряду Оломоуцкого капитула. Дети крестятся в той же вере.

— Кто венчает? — спросила Анежка.

Якоб, до этого сидевший молча в углу, поднял голову.

— Я, госпожа. Если позволите.

— Позволю, — сказала Анежка. — А если вас к тому времени не будет в сане?

В палате стало очень тихо.

Якоб положил руки на колени.

— Тогда венчает отче Иржи, — произнёс он спокойно. — Или любой другой, кого назначит капитул. Это ничего не меняет, госпожа. Таинство не зависит от того, кто его совершает.

— Для Бога, может, и не зависит, — отозвалась Анежка. — А для сейма зависит. Если нас обвенчает человек, которого через месяц лишат сана, Цтибор на следующий же день объявит венчание недействительным.

Вратслав кашлянул.

— Она права, Марк.

Марк смотрел на Якоба.

— Впишите так, — сказал он наконец. — Венчание совершает епископ Богемский или, при его невозможности, старший каноник Оломоуцкого капитула, при трёх свидетелях из Палаты сословий и трёх от городов. Свидетельство скрепляется печатями всех шести.

— Шесть печатей, — повторила Анежка. — Это хорошо. Шесть печатей никто не отменит.

**VII**

Писцов и Вратслава отпустили к полуночи.

Договор лежал на столе — восемь листов телячьей кожи, исписанных мелким чёрным почерком, ещё не скреплённых.

Якоб ушёл последним, унося свой псалтырь.

Они остались вдвоём.

Анежка стояла у стола и складывала листы в стопку, подравнивая края. Марк смотрел в окно, за которым не было видно ничего, кроме тумана и двух фонарей на надвратной башне.

— Четыре часа, — сказала она.

— Четыре.

— Мой отец заключал брачный договор с матерью за полтора часа. Мне рассказывала Дорота.

— У вашего отца было больше земли и меньше врагов.

Анежка положила последний лист.

— Марк.

Он обернулся. Она назвала его по имени второй раз за всё время, и оба это заметили.

— Через три недели нас обвенчают, — сказала Анежка. — И я до сих пор не знаю о вас ничего, кроме того, что вы пьёте воду, не спите и считаете четверти ячменя.

— Это почти всё.

— Нет, не всё. — Она обошла стол и остановилась в трёх шагах. — Я знаю, что вы повесили человека по приговору собственного суда и что это был брат вашего врага. Я знаю, что у вас убили отца. Я знаю, что вы даёте землю мужикам и что ваши бароны за это отказали вам в деньгах. Я это всё выспросила, потому что мне надо было знать, за кого меня отдают.

— И что вышло?

— Вышло, что вы человек, с которым можно иметь дело, — сказала Анежка. — Это больше, чем я рассчитывала в августе.

Марк молчал.

— Я не знаю, как мы будем жить, — продолжала она. — Я никогда не жила ни с кем, кроме Дороты и дяди. И вы, по-моему, тоже.

— Я жил в казарме и в поле.

— Вот именно. — Анежка чуть повела плечом. — Так что я предлагаю простую вещь. Мы не будем притворяться. Ни на людях, ни наедине. Я не стану изображать любящую жену, вы не станете изображать влюблённого мужа. Мы будем делать своё дело и говорить друг другу правду.

— А если правда будет неприятной?

— Она будет неприятной, — сказала Анежка. — Я её всё равно скажу.

Марк посмотрел на неё.

— Согласен, — произнёс он.

Она наклонила голову и пошла к двери.

У самой двери остановилась.

— Вы даже не спросили, сколько мне лет, — сказала она, не оборачиваясь.

— Двадцать.

— Откуда знаете?

— Освальд выписал из имперских книг три года назад, — ответил Марк. — Когда пришла первая грамота от вашего сейма.

Анежка стояла к нему спиной и молчала.

— Три года назад, — повторила она. — То есть вы про меня узнавали раньше, чем я про вас.

— Я узнавал не про вас. Я узнавал про наследницу Богемии.

— Разумеется, — сказала Анежка и вышла.

**VIII**

⸻

В своих покоях Анежка отпустила всех и села к столу.

Перед ней лежала её собственная копия договора — она велела писцу сделать второй список, для себя, и оплатила его из своих денег.

Она читала его третий раз подряд и всё не могла успокоиться.

Не оттого, что там было что-то плохое. Там всё было хорошо: вдовья доля по книгам капитула, Босковицы, двадцать человек содержания, четверо по её выбору, ответ в месячный срок, шесть печатей на венчальном свидетельстве.

Это был отличный договор. Она отторговала больше, чем рассчитывала.

Она не могла успокоиться оттого, что ей понравилось.

*Мне понравилось. Я четыре часа сидела за столом и спорила с человеком, который приехал забрать мою страну, и мне это понравилось больше, чем всё, что было со мной за три года.*

Она встала и прошлась по комнате.

С ней всю жизнь разговаривали двумя способами. Либо как с ребёнком, которому объясняют, что так надо. Либо как со статьёй договора, при которой можно обсуждать её цену вслух.

А сегодня четыре часа с ней разговаривали как с тем, кто может сказать нет.

Он говорил ей грубости. Он сказал при дяде и при епископе, что её брат потерял корону по собственной глупости. Он ни разу не назвал её красивой, не поцеловал ей руки и вообще к ней не приблизился.

И он вписал двадцать человек вместо двенадцати, потому что её травили.

*Это хуже яда. Яд я по крайней мере понимала.*

Анежка подошла к окну, за которым не было видно ничего.

В дверь постучали.

Вошла Катарина — в серёжках с зелёным камнем, с подносом и кувшином тёплого взвара.

— Ваш взвар, госпожа.

Анежка обернулась.

Она знала про Катарину уже месяц — с того дня, как проверила родословные книги капитула и не нашла в Знайме никакой родни фон Шёнау. Она знала, что Винсент с ней говорил трижды. Она знала, что стоило сказать одно слово Марку — и Катарину увели бы в нижний подклет.

Катарина поставила поднос и, как полагается, взяла чашу, чтобы снять пробу.

Она делала это каждый вечер с августа, потому что после смерти Дороты так велели.

Анежка смотрела, как она пьёт.

— Поставь, — сказала она. — И иди спать.

— Госпожа, я...

— Иди.

Катарина поклонилась и вышла.

Анежка не притронулась к взвару.

*Я не отдам тебя Винсенту. Пока ты здесь и не знаешь, что я знаю, через тебя ко мне идёт всё, что они хотят до меня донести. А вот когда ты понадобишься, я тебя отдам сама.*

⸻

**IX**

Оглашение было в воскресенье.

Венчание назначили на двадцать пятое декабря, в Рождество, в соборе. Коронацию — в Праге, в мае, после того как сойдёт снег и откроются дороги.

Якоб подошёл к Марку после оглашения, у выхода из бокового притвора.

Он сильно сдал за месяц. Ряса висела на нём, как на вешалке, и руки, державшие псалтырь, слегка подрагивали.

— Дознание закончено, — сказал он без предисловий. — Архиепископ прислал заключение.

— Что там?

— Мне предписано явиться в Альтмюнстер на соборное разбирательство. Срок — до Пасхи. — Якоб говорил ровно, глядя куда-то мимо Марка. — Обвинений три. Потворство отказу от десятины. Допущение служения нерукоположёнными. И распространение писаний, сеющих смуту.

— Ты поедешь?

— Поеду, — сказал Якоб. — Я обвенчаю вас двадцать пятого, а после Крещения выеду.

— Ты можешь не ехать.

— Могу. — Епископ впервые посмотрел ему в лицо. — И тогда они скажут, что я скрываюсь под защитой светского владетеля. И тогда это будет уже не моё дело, а твоё.

Он переложил псалтырь из руки в руку.

— Я обвенчаю тебя, Марк. Это я сделаю в любом случае. А дальше не твоя забота.

**X**

Донесения пришли в тот же вечер, два подряд.

Первое было пустым.

— Из Кронмарка вестей нет, милорд, — доложил дежурный капитан. — Последняя грамота от Эда получена шестого октября. С тех пор через перевалы не прошёл ни один гонец. Снег.

— Купцы?

— Купцов нет с ноября. Дорога закрыта до весны.

Марк отметил на дощечке.

*Два месяца. Я не знаю, жив ли он, держит ли он Кронмарк, и есть ли ещё Кронмарк.*

Второе донесение привёз человек Винсента с южной заставы, и оно было хуже.

— Паннонцы снялись, милорд.

Марк поднял голову.

— Когда?

— Четыре дня назад. Лагерь у Знаймского тракта пуст. Костры залиты, шатры сняты, обоз ушёл.

— Куда?

— Не знаю, милорд. — Человек стоял, комкая шапку. — След уходит на юг, но за три мили он раздваивается, и дальше мы не пошли — там их дозоры.

Марк подошёл к карте и стоял над ней долго.

Три тысячи тяжёлой конницы ушли неизвестно куда. Из Кронмарка вестей нет два месяца. Казна пуста. Паны считают дни. Якоб едет в Альтмюнстер.

А через три недели у него венчание.

— Вальдау, — произнёс Марк, не оборачиваясь. — Разъезды на все три южные дороги. По двадцать человек, смена через сутки. Я хочу знать, где они, не позже чем через неделю.