Барон: Книга 5. Отлученный

Глава 1

**Глава 1. Возвращение**

*Третий год от Хартии. Начало марта.*

**I**

Обозная колонна растянулась по правому берегу Блау почти на три мили. Мартовская оттепель превратила вымощенную булыжником купеческую дорогу в сплошное месиво из талого снега, ноздреватого льда и серой глины. За четыре недели пути от границ Кронмарка колёса тяжёлых повозок разбили тракт до самого основания, и теперь пехота шла по обочинам, цепляясь подкованными сапогами за притоптанный наст. От Блау тянуло сырым холодом — река уже вскрылась, и вдоль берегов с глухим шорохом несло мутные ледяные глыбы.

*Шестьсот две подводы. Сорок две завязли у Красного Брода. Каждая павшая лошадь — это три незасеянные гуфы на яровом клину через месяц.*

Сзади гулко и неритмично хлопали на ветру полотнища. Чёрно-белое графское знамя с серебряным волком вымокло от мокрого снега и отяжелело, облепив ясеневое древко. Всадники гвардейской роты Эрнста фон Вальдау ехали молча, натянув ремни кожаных шлемов до самого подбородка. На кирасах из новой стали, взятых перед походом со складов в Людолдене, застыли бурые подтёки высохшей грязи и размытая дождём копоть костров.

Из глубины пехотного строя донеслась ругань. Кто-то зацепил телегой кустарник, из повозки с трофейным имуществом со звоном вывалился медный котёл.

— Держи её, дубина! — гаркнул десятник. — Опять у тебя посуда по дороге гуляет! Возьму с твоей доли за каждый помятый бок!

— Да она и так гнутая была, дядька Стефан! Из Кронмарка такую везём! — отозвался молодой голос из подпиравших колесо солдат.

— Раз везёшь — держи зубами! В Дерстене за неё кузнец два серебряных даст, а ты её в грязь катишь!

Марк притормозил жеребца у края насыпи, пропуская третью роту тильбургской пехотной сотни. Люди шли тяжело, но ровно. На плечах — длинные ясеневые древки пик со снятыми наконечниками; сами наконечники, смазанные свиным салом, лежали в запечатанных сукном ящиках обоза. У многих за спинами висели деревянные узлы, замотанные в рогожу: кто-то нёс домой пару железных лемехов, кто-то рулон сукна или связку сушёной рыбы.

*Победа оставляет за собой запах мокрой шерсти, прелой соломы и нечистот. Историки про это обычно не пишут.*

Из шеренги выделялся коренастый солдат с густой рыжеватой бородой. Правая рука его была привязана льняным бинтом к груди, но левой он уверенно опирался на суковатую дубовую палку. На щеке чернел свежий, затянувшийся корочкой шрам.

— Здравия господину графу, — выговорил солдат, приостанавливаясь и неловко касаясь пальцами края кожаного капора.

Марк узнал его. Петер из подгородного посёлка под Дерстенбургом. Из ветеранов; недавно получил надел в две гуфы у Блау, а летом пошёл с партией ветеранов в Кронмарк.

— Как рука, Петер? — спросил Марк. Голос его прозвучал сухо, без лишнего тепла, но достаточно громко, чтобы услышали соседние ряды.

— Лекари в лагере два пальца отняли, милорд. Сказали, отморозило. Но указательный цел, арбалетный спуск потяну. А дочке вот... привёз.

Солдат сунул левую руку за пазуху и достал неловко вырезанную из светлого дерева фигурку лошади с пышным хвостом.

— В Кронмарке один мастер на стоянки приходил, на муку менял. Моя-то меньшая всё просила.

*Петер потерял два пальца на правой руке, но держит деревянную игрушку так, будто это главный трофей графства.*

— Иди к повозкам лекарок, Петер, — сказал Марк. — Пусть люди Лины посмотрят повязку перед городом. Загноится — на весенний сев не выйдешь.

— Спаси боже, милорд. Повязка сухая, она утром менянная.

Солдат перехватил палку и пошёл догонять свой десяток, слегка пришаркивая на правую ногу.

**II**

Ниже по склону холма открывалась долина Блау. За излучиной реки, у подножия покрытых дубняком отрогов, уже виднелись острые крыши Штадт-Дерстена и тёмная масса замковых башен Дерстенбурга. Над городом стоял сизый дым от сотен кузнечных и печных труб. Страна не просто ждала — она работала, просыпаясь после зимних холодов.

У въезда на временную стоянку обоза Марка встретили маршал Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн. Оба сидели в сёдлах, но вид имели совершенно разный. Гаррет, в потемневшем от пота суконном кафтане под простой кирасой, держал под мышкой толстую деревянную дощечку, исписанную углем. Альбрехт, напротив, выглядел так, будто только что выехал из ворот собственного замка: воронёный панцирь натёрт до блеска, на левом плече чистый шарф с гербом Хольцернов, а породистый серый жеребец под ним нетерпеливо перебирал ногами, не выказывая ни малейших признаков усталости после тяжёлого дневного перехода.

— Опять застряли у нижнего брода, милорд, — вместо приветствия пробурчал Гаррет, сплёвывая на талый снег. — Куновские мастера со своими вагенбургами все гати продавили. У него каждая телега гружена так, будто он там всю землю Кронмарка в мешках везёт.

— Каждая телега Куно везёт шесть станковых арбалетов и три тысячи калёных болтов, маршал, — сухо отозвался Хольцерн, поворачивая коня к Марку. — Если бы не эти телеги, твоя пехота сейчас бы не домой шла, а кормила воронов.

— Моя пехота у Грейфенберга стояла три месяца в грязи и снегу по колено, пока твои рыцари овёс по деревням искали! — Гаррет ткнул пальцем в сторону обозных загонов. — Смотреть тошно: привели сорок трофейных жеребцов, а кормить их чем? До травы ещё месяц, они за день съедают столько, сколько десяток рабочих волов за неделю не просит!

— Это боевые кони, Гаррет. Хорошая конница не пасётся на жнивье, как твои деревенские коровы.

— А цена этой вашей коннице — три марки за подкову! — Гаррет повернулся к Марку. — Милорд, надо распорядиться. Освальд уже прислал трёх писцов с рыночными весами. Долю рыцарей надо отбивать сразу, пока они трофейных коней по тавернам не растолкали за бесценок.

*Хольцерн считает подковы, Гаррет — мешки с овсом. Оба правы. Но платить и за овёс, и за подковы придётся Освальду.*

— Коней — на графские конюшни в Тильбург, — произнёс Марк, останавливая спорящих одним движением руки. — Альбрехт, отберёшь пять лучших для своих. Остальных — под залог казне. Металл и повреждённые кирасы — в Людолден, Куно на переплавку.

— А оружейное серебро? — прищурился Гаррет. — В Кронмарке из замковой часовни сняли три оклада и подсвечники. Солдаты шепчутся, что это добыча полка.

— Часовню описать. Серебро — Освальду в чеканку. Солдатам выдать замену серебряной монетой по весу без вычета пошлины.

Гаррет ухмыльнулся, огладив жёсткую бороду:

— Вот это по-человечески. За монету они оклады сами в замок принесут, искать по мешкам не придётся.

— Альбрехт, — Марк перевёл взгляд на Хольцерна. — Сколько безвозвратных потерь в коннице?

— Восемнадцать всадников, милорд. Двадцать четыре лошади пали. Но все доспехи и оружие мы забрали. Ничего на поле не осталось.

— Люди получили замену из запаса?

— Получат, когда Освальд подпишет ордер на выдачу из арсенала.

Марк спешился и передал поводья подбежавшему стремянному.

**III**

Разбор добычи происходил на широком лугу перед городскими воротами. Здесь, под охраной часовых в чёрно-белых сюрко, выстроились длинные ряды столов. За ними сидели замковые писцы в серых суконных кафтанах. Переносицы у многих были измазаны чернилами, а пальцы побелели и окоченели от сырого весеннего ветра.

Порядок был заведён жёсткий. Каждая рота подходила поочерёдно. Капитаны сдавали общее захваченное имущество: связки мечей, кирасы, снятые с убитых вражеских рыцарей, куски парчи, бочки со сливочным маслом и солониной. Писцы взвешивали, записывали в книги из телячьей кожи, ставили восковые печати и выдавали капитанам деревянные бирки с резными метками. По этим биркам в Дерстенбурге Освальд выплачивал долю золотом или серебром.

Справа от столов стоял шум. Несколько солдат из пятой роты спорили с приёмщиком из тильбургских купцов.

— Да какая же это бронза?! — кричал усатый копейщик, тыча в лицо приёмщику массивный кубок с вырезанными на боках листьями плюща. — Это чистое серебро! Оно даже с чернью! Я его лично из сгоревшего дома вытащил!

— Не ори, земляк, — спокойно отвечал приёмщик, скребя край кубка. — Серебро тут только сверху наведено, а внутри медь. Посмотри на скол у ножки. Дам три серебряных, и то из уважения к твоим ранам.

— Три серебряных?! За такую вещь?!

— Не хочешь — не сдавай, — вмешался проходивший мимо сержант с железной дубинкой за поясом. — Неси домой, делай из него кружку для пива. Но если в городе узнаю, что ты его на рынке мимо графской весовой продал — сидеть тебе в подвале три недели. Понял?

Копейщик сплюнул, забрал три серебряных монеты и поплёлся к лагерным палаткам.

Марк прошёл вдоль рядов. Война отдавала имущество медленно и неохотно, но система перемалывала его без остатка. Каждая сданная кираса означала, что казне не придётся докупать железо в Богемии. Каждый трофейный котёл или лемех уменьшал расходы на снабжение новых наделов.

**IV**

За крайними палатками располагался полевой лазарет. Запах здесь менялся резко: вместо навоза, сырой кожи и дыма пахло варёным ивовым корьём, сушёным чабрецом, кислым уксусом и тяжёлым, сладковатым духом гноящейся крови.

Лина стояла у длинного деревянного щита, уложенного на две бочки. На ней был простой холщовый фартук, сплошь покрытый бурыми пятнами. Длинные тёмные волосы были убраны под косынку, а рукава закатаны выше локтей. В руках она держала изогнутые железные щипчики, которыми вытягивала обрывки сукна из глубокой раны на бедре лежавшего перед ней солдата.

Солдат — совсем молодой парень, лет восемнадцати, с мелкими веснушками на побледневшем носу — сжимал зубами деревянную плашку, выточенную из бука. По его вискам к ушам текли крупные капли пота.

— Держи его, Йорг, — тихо сказала Лина помощнику, крупному парню с плотницким топором за поясом. — Если дёрнется — кость задену.

Йорг навалился широкой грудью на плечи раненого. Лина с быстрым, привычным треском вытянула окровавленный лоскут, бросила его в деревянное ведро с золой и тут же приложила к ране густую зелёную мазь из глины и толчёного окопника.

Парень судорожно вздохнул, выронил изо рта искусанную плашку и закрыл глаза.

— Живой, — проговорила Лина, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Только теперь она заметила Марка, стоявшего у входа в палатку.

— Граф, — она слегка наклонила голову, не снимая испачканных мазью рукавиц. — Сколько ещё прибудет из Кронмарка?

— Это последние, — ответил Марк. — Обоз закрыт. Сколько у тебя тяжёлых?

— Девяносто четыре. Сорок с лишним останутся калеками — ноги, руки. Их надо переправлять в Тильбург, там тепло и есть сухие подвалы для трав. В Дерстенбурге на всех места не хватит.

— Куно подготовил повозки?

— Подготовил, — Лина вздохнула, поправляя косынку. — Настелил соломы, закрыл войлоком. Но трёх человек мы до вечера потеряем. Гниль в жилах началась.

*Больше сотни раненых. Тридцать не встанут до травы. Но они вернулись.*

Марк прошёл дальше в глубину лазаретного навеса. В самом углу, на связке сухой сурепки, лежал один из стрелков первой роты. Его левая рука была туго забинтована от кисти до самого плеча. Он не стонал и не двигался, только смотрел в серый суконный потолок палатки стеклянным, немигающим взглядом. В правой, здоровой руке он крепко сжимал сухую корку ржаного хлеба — так, будто боялся, что её отнимут.

Рядом на корточках сидела пожилая женщина в крестьянском плаще с грубой заплаткой на локте. Она не плакала. Она просто регулярно, через равные промежутки времени, обмакивала край холщовой тряпицы в деревянную кружку с водой и вытирала горячий лоб солдата.

Они не говорили ни слова. Женщина не спрашивала, где он был, а он не рассказывал о Кронмарке. Они просто сидели рядом среди шума лагеря, запаха трав и стонов раненых.

Марк остановился. На мгновение расчёты — количество повозок, цена овса, вес трофейного серебра, расходы на лекарей — вылетели из головы, оставив лишь сухую, звенящую пустоту.

*Они просто сидят и молчат.*

Он повернулся и молча вышел из палатки.

**V**

Путь наверх, к замку Дерстенбург, вёл по крутой каменной дороге, вымощенной ещё при его деде. По обеим сторонам подъёма выстроились деревянные мастерские: здесь ковали лошадиные подковы, чинили разбитые оси повозок и обтёсывали дубовые брусья для городских укреплений. Звук ударов молота о наковальню — частый, звонкий, сухой — стоял над ущельем, заглушая шум реки.

В воротах замка стояли караульные гвардейской роты в чистых плащах с серебряными волками. При виде Марка они чётко вскинули алебарды, но Марк лишь кивнул, не замедляя шага.

Внутренний двор Дерстенбурга был завален тюками, бочками и коробами. Здесь разгружали личный архив графа и походную канцелярию, привезённую из Кронмарка.

Освальд Клемм находился в своём малом кабинете на втором этаже восточного крыла. В комнате пахло старой телячьей кожей, пчелиным воском, сухими чернилами и слегка пригоревшим ореховым маслом из лампады.

Канцлер сидел за широким дубовым столом, заваленным свитками и раскладными деревянными дощечками. Его роговые очки с толстыми стёклами съехали на самый кончик носа. В руках он держал свинцовый грифель, которым быстро делал пометки на полях длинного реестра.

— Милорд, — Освальд поднял голову, не снимая очков. Переносица его была глубоко продавлена костяной дужкой. — Я получил первые три книги из Кронмарка. Ваша походная канцелярия пишет ужасно. В третьей роте писец перепутал четверти зерна с гуфами земли. Мне пришлось пересчитывать всю тильбургскую ведомость.

*Освальд постарел за эту зиму. В углах глаз залегли глубокие тени, от очков на переносице красные вмятины.*

— Сколько у нас в остатке, Освальд? — Марк подошёл к столу и опёрся руками о край дубовой доски. Нога после четырёх недель в седле отзывалась глухо, но терпимо: лекарь в январе сложил кость лучше, чем она была сложена прежде.

Канцлер отложил грифель, снял очки и медленно протёр стёкла суконной тряпицей.

— Если считать только чистую монету — три тысячи четыреста марок серебром. Но это без учёта выплат ветеранам. Если выплатить всё, что обещано за Кронмарк по Хартии — останется меньше восьмисот.

— А трофеи?

— Трофеи ещё не проданы. Хольцерн хочет оставить себе пятьдесят трофейных коней. Если я вычту их стоимость из его доли за поход — он будет жаловаться на меня вам.

— Пусть жалуется, — ответил Марк. — Вычти. Конница не должна стоить казне дороже, чем она приносит в бою.

— Я так и сделал, — Освальд слабо улыбнулся кончиками губ. — Но дело не в Хольцерне. Главная беда — ветераны. Восемь тысяч человек возвращаются на свои наделы. Скоро яровой сев. Им нужны семена, лемеха для плугов и хотя бы по одной рабочей лошади на два двора. Если мы не дадим им это до конца месяца — осенью нам нечем будет кормить гарнизоны в Лоренбурге.

*Завоевать землю — дело трёх боёв. Заставить её платить за собственные дороги — дело пяти лет.*

Марк посмотрел на карту, расстеленную на краю стола. Чёрные линии границ Дерстена, Лоренса и завоёванного Кронмарка сливались в единый массив, занимавший почти весь юг Империи — одной широкой полосой с запада на восток. За рекой на самом западе оставалось одно графство Эрлахера, да ещё одно держал Швабен на севере. Всё остальное было его.

— Сколько нужно на семена? — спросил он.

— Тысяча двести серебряных марок, — безошибочно отозвался Освальд. — Я могу взять их из людолденских рудников, но епископ снова требует свою долю от серебряных жил. Он не смирился с тем, что вы отобрали у него то, что кормило его так долго. И хорошо кормило.

— Напишите Гуго так, — Марк не повернулся от карты. — Рудники Людолдена вновь принадлежат графу и входят в состав графства Дерстен. Право епископства управлять ими сохранялось лишь при условии исполнения взятых на себя союзнических обязательств. Обязательства не исполнены. Оснований для дальнейшего управления рудниками у епископства нет. Больше здесь нечего обсуждать.

— Он очень разозлится. Будет жаловаться во все возможные инстанции и начнёт мстить.

— Пусть жалуется. У него нет полков, чтобы прийти за серебром самому.

Освальд снова надел очки, взял грифель и сделал пометку внизу страницы.

— У вас усталый вид, милорд. Вы не спали от самого Красного Брода?

— В дороге плохо спится, Освальд. Особенно когда ноги затекают в седле.

**VI**

Марк подошёл к узкому стрельчатому окну, выходившему на внешнюю стену замка.

Внизу, в долине, жизнь шла по давно заданному руслу. По купеческому тракту медленно тянулись крытые рогожей повозки, везшие зерно на тильбургские мельницы. На полях у реки виднелись тёмные фигуры крестьян, расчищавших канавы и готовивших землю к весенней вспашке. Из кузниц под городом вырывались яркие снопы искр — там ковали шины для колёс и резали полосовое железо.

Страна, сложенная из трёх земель, войны, переписи и единой монеты, работала без сбоев. Каждая её часть находилась на своём месте: Освальд считал монету, Гаррет учил новобранцев, Лина лечила раненых, а крестьяне готовили плуги.

*Дома. Мы действительно пришли домой.*

Из замкового двора донёсся громкий, раскатистый голос Гаррета, отдававшего приказ о раздаче горячего взвара караульным ротам. Ему что-то сухо ответил Хольцерн, и через секунду оба снова заспорили о цене овса для графских конюшен.

Марк отошёл от окна, сел за стол напротив Освальда и взял верхний свиток из стопы кронмаркских ведомостей.

Война закончилась. Начиналась работа.

Глава 2

**Глава 2. Сев**

*Третий год от Хартии. Март.*

**I**

Утренний заморозок прижал мокрую глину тильбургского плаца хрупкой ледяной коркой, но к полудню весеннее солнце растопило наст, и под ногами снова зачавкала серыми пузырями жирная грязь. От реки Блау тянуло сыростью и запахом прелой соломы. На обширном выгоне за городскими палисадами выстроились длинные, покорно замершие шеренги пехоты. Восемь тысяч человек — ветераны Лоренса, Дерстена и свежезавоёванного Кронмарка — стояли без доспехов, в простых суконных кафтанах и подшитых войлоком кожаных куртках. За их спинами на деревянных козлах покоились сложенные в пирамиды пики и снятые с древков топоры.

Марк стоял на низком бревенчатом помосте, опираясь правой ногой на дубовый брус.

*Восемь тысяч ртов в строю — это сорок четвертей ржи в день из замковых амбаров. Простояли бы они в лагере до мая — казна Освальда высохла бы до последнего серебряного.*

Перед помостом на трёх дубовых столах лежали толстые книги из телячьей кожи и длинные деревянные бирки с резными знаками. За столами сидели замковые писцы, ежеминутно обмакивавшие гусиные перья в глиняные чернильницы. Рядом с ними возвышались мешки с яровой пшеницей и ячменём, доставленные с тильбургских складов под охраной гвардейцев.

Справа от помоста молча стоял маршал Гаррет. Его широкое, обветренное лицо с глубокой складкой между бровями казалось вытесанным из серого песчаника. В руках Гаррет сжимал раскладную дощечку из морёного дуба, исписанную рядами цифр и названиями замков. Он не смотрел на солдат. Его взгляд был прикован к Марку — тяжёлый, прямой, лишённый привычного грубоватого лукавства.

— Девятнадцатая рота дерстенбургского ополчения! — выкрикнул старший писец, поднося к глазам список. — Сотник Матис!

Из первой шеренги вышел коренастый мужчина лет сорока с широкими, привычными к работе плечами и глубоким шрамом через левую бровь. На нём был засаленный кожаный капор, а на поясе вместо меча висел широкий плотницкий топор в липовых ножнах.

— Здесь, господин писец, — отозвался сотник, выходя к столу.

— По переписи — сорок два двора в ведении, — проговорил писец, сверяя записи. — Надел под Лоренбургом подтверждён графской грамотой. На роту выписывается: сорок две четверти ярового ячменя с тильбургских складов, восемь железных лемехов, шесть кованых осей и разрешительная бирочная грамота на роспуск.

Писец протянул сотнику расщеплённую ореховую палочку с нарезками и свиток с восковой печатью Дерстенов. Матис принял бумагу осторожно, двумя пальцами, словно боялся измазать сухой пергамент: под ногтями у него навечно въелась угольная и земляная пыль.

— Лошадей забирать у нижнего загона? — спросил сотник.

— Две рабочие кобылы на десяток дворов, — отрезал писец. — Под расписку сотника. За каждую павшую без болезни — спрос по осенней подати. Иди.

Матис поклонился Марку — не низко, по-солдатски, слегка наклонив подбородок к груди — и повернулся к роте:

— Строиться подесятно! В Тильбург за зерном — первые два десятка! Остальным разбирать мешки и инструмент!

Шеренги пришли в движение. Мужчины, ещё минуту назад составлявшие монолитный пехотный строй, рассыпались на мелкие группы. Раздался гул голосов, треск разрываемых рогож, звон соприкасающихся лемехов и стук деревянных укупорок.

*Они сбрасывают строй как старую кожу. Ещё час назад это была девятнадцатая рота, а теперь — сорок два двора, которым нужно успеть поднять наст до больших дождей.*

**II**

— Вы делаете глупость, милорд, — громко проговорил Гаррет, подступая к краю помоста. Его голос звучал глухо, заглушаемый шумом разбираемого лагеря. — Настоящую, чистую глупость. Я молчал в замке, но здесь скажу.

Марк не повернул головы. Он следил за тем, как двое солдат укладывают на повозку кованый лемех.

— Говори, маршал.

— В Кронмарке четырнадцать замков держится на графских гарнизонах по тридцать человек! — Гаррет ткнул дощечкой в сторону восточной дороги. — Тридцать человек на каменную башню! Если бароны-соседи узнают, что вы распустили восемь тысяч ветеранов по домам, они выбьют наши гарнизоны с перевалов за три дня! Мы потеряем всё, что взяли осенью!

— Бароны-соседи считают зерно в своих амбарах точно так же, как Освальд в моих, Гаррет, — ответил Марк, тяжело вздохнув. — У них на полях работают те же крестьяне. Если они поднимут рыцарей сейчас, осенью их замки будут жрать собственную конскую упряжь.

— Рыцарям плевать на яровой сев! — рявкнул Гаррет, и несколько писцов за столами на мгновение затаили дыхание. — Рыцарь живёт разбоем! Отто или Генрих пришлют им три сотни наёмников, и они пойдут по новым наделам Лоренса, как огонь по сухой траве! Кого я пошлю им навстречу? Новобранцев с плаца, которые пику держат как кухонный ухват?

Марк повернулся к маршалу.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы собрать этот полк обратно, если на границе появится чужое знамя?

— Три недели! — Гаррет выставил три мозолистых пальца. — Три недели, милорд! Пожилой ветеран с наделом под Лоренбургом не побежит на сборный пункт по первому зову рожка. Он сначала спрячет зерно, увезёт жену в лес, починит забор, и только потом пойдёт искать свою кирасу! Восемь тысяч человек, рассыпанных по трём графствам, — это не армия. Это просто мужики с топорами!

*Гаррет видит бреши в замковых стенах. Я вижу пустые закрома в сентябре. Оба правы, но умирать от голода в запертом замке — худшая смерть для солдата.*

— Если я оставлю эти восемь тысяч в строю до мая, — произнёс Марк сухо и отчётливо, — Освальд не выплатит им ни одного серебряного уже через сорок дней. Чем ты будешь кормить солдат в мае, маршал? Каменными ядрами из мастерских Куно? Или прикажешь им грабить моих же крестьян в Дерстене?

Гаррет сжал губы так, что они превратились в белую узкую полосу. Он опустил дощечку и тяжело выдохнул через нос, обдав сырой воздух густым паром.

— Они должны сеять, Гаррет, — продолжал Марк. — Земля, полученная по праву меча, не стоит ничего, пока на ней не вырос хлеб. Человек, который сам поднимет лемехом дёрн на своём наделе, будет защищать этот надел зубами. Он пойдёт в роту не ради моей грамоты, а ради своего амбара.

— Если этот амбар не сожгут до июня, — пробурчал Гаррет, но в его голосе уже не было прежней вспышки. Осталась угрюмая, привычная покорность подчинённого, принявшего неизбежный приказ.

**III**

С противоположной стороны помоста поднялся Куно. Мастер-инженер был без плаща, в кожаном фартуке с глухими железными заклёпками. Пальцы его были черны от угольной пыли и кузнечной копоти, а из бокового кармана, как всегда, выглядывал складной деревянный локоть.

— Четыреста лемехов откованы, милорд, — проскрипел Куно, останавливаясь рядом с Марком. — Железо взяли с рудника, с разбитых кронмаркских панцирей и с сожжённых обозных повозок. Качество среднее, но на две вспашки хватит. В Людолдене запустили ещё две молотобойни, к концу недели дадим ещё триста.

— Семенное зерно держится? — спросил Марк.

— Погреба в Молотном Долу сухие. Зерно не заплесневело. Но везти его в Лоренбург тяжело: по графству Дерстен дороги отличные, а в Лоренсе пока одна, и там нижний участок у Черницы просел, гати смыло мартовским паводком. Нужны люди на расчистку.

— Возьми два десятка из четвёртой роты, — ответил Марк. — Пусть отработают перед уходом на наделы.

— Уже взял, — Куно достал из кармана кусочек угля и сделал пометку на собственной дощечке. — Гаррет прав в одном, милорд. Лошадей мало. Если ветераны заберут рабочих кобыл из полка, у меня на вагенбурги останется всего две сотни тягловых голов. Случись поход — арбалетные платформы придётся тащить на себе.

— Похода не будет до сухой травы, Куно, — произнёс Марк. — Никто не ведёт конницу по мартовской грязи, когда фуража нет даже в замковых складах.

*Кираса, снятая с убитого, возвращается в мир лемехом. За четыре месяца железо успевает переменить ремесло. Как символично.*

**IV**

На краю выгона, у крытых рогожей повозок с семенами, стояла группа разоружённых ветеранов. Среди них Марк заметил высокого, слегка сутулого копейщика с потемневшим от времени кожаным поясом. На поясе висела не солдатская фляга, а простое деревянное веретено, замотанное в чистую суконную тряпицу.

К копейщику подбежал мальчик лет десяти в слишком большом для него сером крестьянском кафтане, подпоясанном лыковым мочалом. Мальчик хватался за рукав отца, что-то быстро и сбивчиво рассказывая, тыча пальцем в сторону видневшейся на горизонте деревни. Солдат слушал, не перебивая, сгрёб сухой ладонью затылок мальчишки и достал из кармана кусок сушёной груши, привезённый из Кронмарка.

Марк смотрел на них несколько секунд. Счёт — четверти зерна, число кобыл, долги казны, выплата щитовых денег — на мгновение замер в голове, уступив место простой физической реальности мартовского дня.

*Мальчишка держится за отцовский кафтан. Ему всё равно, сколько замков удержал графский гарнизон у Хундского перевала. Ему нужно, чтобы отец успел вспахать поле до больших дождей.*

— Милорд, — к помосту подошёл Освальд Клемм. Канцлер был в подбитом лисьим мехом плаще, спасавшем его от сырого ветра. Очки в роговой оправе запотели от дыхания, и он непрерывно протирал их краем суконного рукава. — Я закрыл ведомость по первой партии. Тысяча двести человек получили бирочные грамоты и семенные ссуды.

— Сколько серебра вышло в ссуды? — спросил Марк.

— Восемьсот марок в зерновом счёте, — ответил Освальд, надевая очки на глубоко промятую переносицу. — Казна теряет эти деньги сейчас, но по осени каждый ветеран обязан вернуть полторы четверти за каждую полученную четверть семян. Если не будет засухи — вернём тысячу двести марок к октябрю.

— А если будет засуха? — буркнул Гаррет, всё ещё стоявший у края помоста.

— Если будет засуха, маршал, нас спишут со счетов вместе с вашими гарнизонами и графской хартией, — тихо отозвался Освальд. — Голодный край не удержит даже пятидесяти тысячная армия.

**V**

К полудню строй на выгоне окончательно распался. Восемь тысяч человек, ещё утром представлявших собой единую военную силу Дерстена, разбились на сотни мелких ручейков. По всем дорогам, ведущим от Тильбурга — к Лоренбургу, Людолдену, Красному Броду и границам Кронмарка — потянулись люди.

Они шли пешком, вели за поводья тощих рабочих кобыл, везли на двухколёсных тележках мешки с ячменём, связки железных лемехов и кованые оси. Над дорогой стоял гул голосов, скрип несмазанных колёс и редкий сухой свист бичей.

*Семьсот миль дорог, и на каждой — люди, которые прямо сейчас перестают быть полком.*

Военный лагерь пустел на глазах. Натоптанная поляна, где ещё вчера стояли сотни шатров, превратилась в широкое, изрытое сапогами поле, усеянное остатками кострищ, прелой соломой и брошенными деревянными козлами.

Гаррет стоял рядом с Марком, опираясь о перила помоста. Его взгляд провожал уходившую на север колонну лоренбургских ополченцев.

— Если враги ударят в мае... — медленно проговорил маршал, не закончив фразы.

— Если враги ударят в мае, Гаррет, у нас будет восемь тысяч новобранцев на плацу из Лоренса и восемь тысяч хозяев, которым есть что защищать, — ответил Марк. — Поехали в замок. Нужно проверить списки конского фуража.

Марк спустился с помоста и пошёл к своему жеребцу.

Вдали, за излучиной Блау, на открытом косогоре уже темнела первая свежая борозда. Двое крестьян в серых армяках медленно вели пару волов, налегая руками на грядиль нового тяжёлого железного плуга из кузниц людолдена. Чёрный, жирный пласт осенней земли переворачивался с сухим шуршанием, подставляя скудному мартовскому солнцу своё влажное, парующее нутро.

Война отступила. Страна начинала сев.

Глава 3

**Глава 3. Плац**

*Третий год от Хартии. Конец марта.*

**I**

Мартовский ветер над выгоном под стенами Штадт-Дерстена выдувал последнюю сырость из слежавшегося, покрытого серыми пятнами наста. Грязь на тренировочном поле была глубокой — по щиколотку, местами по середину икры. В этой глинистой каше, перемешанной сапогами, пахло конским потом, мокрой шерстью, прелой соломой и дымом сырых ольховых дров от десятков костров.

Гаррет стоял на краю поля, положив обе ладони на навершие своего тяжёлого пехотного меча. На нём был старый, выцветший суконный кафтан, поверх потёртая кираса, а на ногах тяжёлые сапоги с двойными подковками, густо залепленные подсохшей глиной. Под мышкой маршал держал дощечку из морёного дуба, на которой кусочком мела были выведены цифры и названия десятков.

Перед ним на пространстве в две мили кипела человеческая масса. Сегодня на поле собралось около трёх тысяч; остальные из пяти тысяч уже записанных новобранцев были распределены по соседним дворам, конюшням и временным лагерям, а кто-то ещё только шёл к Дерстенбургу по разбитым дорогам.

*Пять тысяч записано. Восемь тысяч ветеранов граф услал на пашню, ещё восемь отправил под Лоренбург, а мне оставил эту отару. Если через два месяца эти мужики не научатся держать копьё и на нас нападут, нас всех закопают у первого же перевала.*

Люди стекались под Дерстенбург третью неделю. Просёлочные дороги из Лоренса, южных наделов Дерстена и пограничий Кронмарка были забиты теми, кто искал службы: молодые крестьяне в серых армяках, сыновья тильбургских ткачей и кузнецов, бывшие наёмники в дырявых кожаных куртках с ржавыми пряжками, обедневшие младшие сыновья мелких баронов, приехавшие на тощих кобылах с одним лишь дедовским мечом.

Все шли на имя Марка.

О праве меча говорили на постоялых дворах, у кузниц, на рынках и возле церковных оград. Человек, получавший землю за службу и верность, становился не просто наёмником. Он становился хозяином. А хозяин уже имел что защищать.

Гаррет смотрел на прибывающих не так, как смотрели бароны на ополчение, и не так, как Освальд смотрел на цифры в книгах. Он смотрел глазами человека, слишком много лет проведшего в пехотном строю, чтобы судить о солдате по гербу или красивому оружию.

Вот в тридцати шагах от него стоял парень в рваном крестьянском кафтане: плечи широкие, руки в запястьях толстые, как берёзовые чурбаны, но ноги он ставил носками внутрь. Такой на третьем шагу зацепит соседский щит и повалит весь десяток. Чуть левее вышагивал бывший наёмник — кафтан подвязан кожаным шнуром, усы закручены, меч висит на бедре с привычным лихим наклоном. Этот человек умел убивать, но Гаррету не понравилось, как он всё время посматривал назад, словно уже искал дорогу, по которой можно уйти.

**II**

А прямо перед помостом спорили трое. Один из них — молодой дворянин в старом, починенном медью панцире — гордо вскидывал подбородок, доказывая что-то сержанту.

Гаррет тяжело сошёл с косогора, чавкая сапогами по грязи, и остановился за спиной сержанта.

— В чём задержка, Бруно?

Сержант, старый бывалый солдат с перебитым носом, повернулся и сплюнул под ноги.

— Да вот, милорд. Господин из Лихтен-Эка не желает становиться в общую шеренгу с кузнецами. Говорит, его дед под Эрлахом с шестью рыцарями сдерживал конную сотню, и ему не гоже стоять плечом к плечу с теми, кто ещё вчера телегу с навозом толкал.

Молодой дворянин — лет двадцати, с тонкими губами и горящим взглядом — повернулся к Гаррету. На его кирасе виднелся выскобленный, но всё ещё заметный герб: двуглавый гриф на красном поле.

— Я Йост из дома Лихтен-Эк, маршал! — громко выговорил парень, прижимая ладонь к рукояти меча. — Я приехал служить графу Дерстену с собственным оружием и доспехом! Мой род пятьсот лет держит землю от герцога! Я достоин командовать десятком или хотя бы стоять в первом ряду конных!

Гаррет смерил его взглядом — тонкие кожаные сапоги, не приспособленные для мартовской грязи, слабые кисти, неопытные пальцы на рукояти.

— Твой дед под Эрлахом, может, и сдерживал сотню, господин Йост. Но твой дед умер, а конь твой, судя по тому, что ты пришёл пешком, сдох ещё под Лоренбургом.

Йост открыл рот.

Гаррет поднял палец.

— Доспех на тебе неплохой. Только правый наплечник болтается, ремень подгнил. В первом же бою тебе этот наплечник отрубят вместе с рукой.

Юноша вспыхнул.

— Я умею фехтовать! Меня учил мастер из Праги!

— Фехтовать будешь у себя на дворе, когда девок зазывать станешь, — отрезал Гаррет. — А в моей пехоте фехтовать некогда. В строю ты будешь держать ясеневую пику в четырнадцать локтей и упираться пятками в грязь, когда на тебя попрёт тяжёлая конница. — Он ткнул пальцем в сторону кузнеца, стоявшего в соседнем десятке. — И если этот человек слева от тебя не прикроет твой бок щитом, тебя проткнут раньше, чем ты успеешь вспомнить имя своего пражского мастера.

Йост сжал губы.

— Я дворянин.

— Поэтому тебе будет особенно стыдно, если тебя убьёт кузнец.

Кто-то в строю тихо хмыкнул. Гаррет повернулся к Бруно.

— В третий десяток его. Дай еловую пику и простой кафтан из серой шерсти. Если через неделю не научится шагать в ногу с тильбургскими сапожниками — выгони за ворота.

— Вы не имеете права! — выкрикнул Йост, но Бруно уже сгрёб его за загривок мозолистой рукой и потащил в глубину шеренги.

*Каждый второй дворянчик считает себя великим воином, пока ему не приходится стоять в грязи. Герб от железа не защищает.*

**III**

Гаррет пошёл дальше вдоль выстроившихся десятков. По всему полю раздавались выкрики сержантов, сухой треск деревянных учебных пик, топот ног и брань.

— Левой! Левой! Раз-два! Не растягивать строй! — орал сержант Конрад, проходя вдоль шеренги новобранцев из подгородных деревень. — Куда ты ногу суёшь, дубина? Щит к щиту! Зазор между плечами — три пальца! Если между вами собака пролезет, я вас всех на три дня без горячего оставлю!

Новобранцы пытались выполнить команду. Сто человек, одетых кто во что — от рваных крестьянских свиток до новых серых кафтанов из графских складов, — пытались одновременно сделать шаг вперёд, и строй мгновенно ломался. Кто-то спотыкался в жидкой грязи и падал на колени, кто-то наступал на пятку переднему, длинные деревянные жерди, заменявшие настоящие пики, цеплялись друг за друга и с треском вываливались из неопытных рук. Таких сразу же обхаживали плетьми сержанты и десятники. Загоняя назад в строй ,упавших заставляя подыматься и занимать место в строю. Учили тут жестко.

Гаррет остановился напротив шестой сотни. На фланге стоял молодой парень из-под Тильбурга — Стефан, сын мельничного арендатора. Ростом он был высок, но узок в плечах, а тяжёлую ясеневую жердь держал обеими руками на уровне живота, словно пытался вытащить из реки утонувшее бревно.

— Опусти локти! — рявкнул Гаррет, подходя к нему. — Кто так копьё держит? Тебе конный рыцарь этот ясень вместе с кишками в жопу затолкает!

Он выхватил жердь из рук парня, встал в стойку и показал.

— Правая нога назад. Упор на пятку. Копьё лежит на левом локте, правая рука держит у самого комля. Правое плечо зажато. Встречаешь удар не руками — всем телом. Земля под ногами должна тебя держать, а не ты землю. Понял?

Парень судорожно сглотнул.

— Понял, маршал.

Он взял жердь обратно и попытался повторить. Мышцы на шее вздулись, лицо побелело от напряжения, но ноги встали ровнее, а копьё замерло на уровне груди.

Гаррет обошёл его.

— Похоже на дело. Повторяй сто раз. Если до вечера руки опадут — будешь всю ночь воду носить.

**IV**

Рядом тренировалась группа бывших наёмников, и разница бросалась в глаза сразу. Эти держали оружие свободно, движения их были быстрыми и экономными, они умели падать, вставать, наносить удар и уходить из-под него. Но в них не было главного — привычки действовать рядом с другими в строю. Каждый привык спасать собственную шкуру.

Внезапно в центре группы возник шум. Высокий наёмник с глубоким шрамом на шее — Ганс по прозвищу Ротт — сбил с ног молодого крестьянина и со смехом ткнул его тупым концом деревянного меча в живот.

— Вставай, мужик! — хохотал Ганс. — Чего разлёгся? В настоящем бою тебе уже бы кишки вывалили! Иди лучше свиньям хвосты крути. Куда тебе в графскую пехоту!

Соседние наёмники заржали. Парень, задыхаясь от боли и обиды, пытался подняться из грязи.

Гаррет подошёл быстро. Удар тяжёлого сапога пришёлся Гансу точно под колено; наёмник охнул, нога подогнулась, и он тяжело грохнулся лицом в мартовскую грязь, выронив деревянный меч.

Ганс перевернулся на спину, вытирая лицо засаленным рукавом. Рука его самопроизвольно дёрнулась к поясу, где обычно висел кинжал, но перед тренировкой оружие у всех забирали.

— Встать, — сказал Гаррет.

Ганс поднялся.

— Ты где служил?

— У капитана Фридриха в Хальдене, — огрызнулся наёмник. — Три года в «Чёрном знамени».

— Значит, три года ты должен был учиться держать строй.

Ганс промолчал.

— Здесь не отряд Фридриха, — продолжил Гаррет. — Здесь куётся лучшая пехота Империи, пехота Дерстена. Этот человек, которого ты только что сбил, через месяц будет стоять слева от тебя. И когда на вас пойдёт шеренга рыцарей, ты будешь молиться, чтобы у него не дрогнули руки. — Он ткнул пальцем в грудь наёмника. — Ещё раз зацепишь своего соседа — будешь неделю ходить последним в строю и отрабатывать пику до темноты. Если опять решишь показать новичкам, какой ты великий воин, получишь розги перед всей сотней.

Ганс смотрел на него исподлобья.

— Понял, маршал.

— Помоги ему подняться.

Ганс скривился, но наклонился и протянул крестьянину руку.

— Давай.

Парень посмотрел на него с недоверием.

— Давай же.

Тот ухватился за ладонь и поднялся.

— А теперь отдай ему свой деревянный меч, — сказал Гаррет.

— Зачем?

— Потому что ты сегодня учишься пикой. А он — мечом.

Ганс стиснул зубы, но протянул оружие.

*Наёмник привык продавать свою жизнь за плату. Этот парень пришёл за землёй. Если они будут стоять рядом, обоим придётся научиться думать не только о себе.*

**V**

Со стороны городских ворот показалась тяжёлая двухколёсная повозка, запряжённая парой тощих волов. В повозке сидел Куно — в своём неизменном кожаном фартуке, рукава закатаны, пальцы черны от угольной пыли. За повозкой шли четверо подмастерьев, тащивших длинные деревянные ящики.

Гаррет подошёл.

— Что привёз, Куно?

Инженер молча вытащил из кармана складной деревянный локоть, развернул его и ткнул им в один из ящиков.

— Наконечники для пик. Триста штук. Кузнецы работали в две смены. Железо из Людолдена, кричное, закалка средняя. Если бить в стальную кирасу — сомнётся. Простую кожаную куртку пробьёт.

Гаррет открыл ящик и достал наконечник — тяжёлое гранёное перо с длинной втулкой и двумя отверстиями под заклёпки. Покрутил в руках.

— Втулка тонковата.

— Если сделать толще, пика станет тяжелее.

— Насколько?

— Настолько, что твои новобранцы будут валиться с ног ещё раньше. — Куно сложил деревянный локоть. — Чтобы сделать пять тысяч таких наконечников с толстой втулкой, мне понадобится ещё уголь и несколько дней работы молотов.

— Сколько дней?

— Дня три, если отдать кузницы только под это.

— Нет.

— Я так и думал. — Куно закрыл ящик. — Поэтому привёз эти.

Гаррет бросил наконечник обратно.

*У него всё упирается в железо, уголь и работу молотов. У меня — в людей. Ни один из нас не может приказать времени идти быстрее.*

— Освальд дал сукно на кафтаны?

— Дал. Серое, самое дешёвое из тильбургских складов. Пять тысяч кафтанов будут готовы к середине апреля.

— А защита?

— Кирасы сейчас не сделать. Железо уходит на топоры, ножи и прочие изделия, да на продажу на южные рынки — еле успеваем закрывать заказы. — Куно указал на другой ящик. — Сделаем кожаные куртки с металлическими бляхами на груди и плечах. От арбалетного болта не спасут, но от скользящего удара меча или копья должны.

Гаррет вздохнул.

— Пусть делают. — Он посмотрел на поле. — Главное, дай одинаковые шлемы. Пусть хотя бы внешне выглядят как единое войско, а не как банда разбойников из леса.

— Это будет дороже.

— Знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что тебе полезно иногда слышать очевидные вещи.

Куно посмотрел на него, нахмурился, и перехватил поводья волов.

— Мне тоже полезно. А тебе полезно научить их стоять. Я могу сделать пять тысяч одинаковых наконечников. Но если они побегут, наконечники будут лежать в грязи.

— Езжай уже.

— Еду.

Повозка покатилась к арсенальным складам. Гаррет проводил её взглядом.

**VI**

Со стороны тракта донёсся гулкий топот подкованных копыт. На тренировочное поле выехала группа всадников, впереди на породистом сером жеребце — барон Альбрехт фон Хольцерн. Его люди были в чистых, натёртых до блеска кирасах, на копьях висели короткие знамёна. Конница выглядела так, словно собиралась пройти перед герцогским двором, а не пересечь заваленный грязью плац.

Хольцерн осадил коня перед Гарретом. Жеребец переступил ногами и поднял сноп жидкой грязи, долетевший до сапог маршала.

— День добрый, маршал! — громко сказал Хольцерн. — Смотрю, ты тут новое войско собираешь? Издали кажется, что на лугу стадо коров пасется.

Гаррет даже не посмотрел на сапог.

— Это стадо, барон, через два месяца будет закрывать жопы твоих рыцарей от пехотных пик. Если, конечно, мы научим их стоять в строю.

Хольцерн легко соскочил с седла, передав поводья оруженосцу. Его мягкие кавалерийские сапоги мгновенно погрузились в серую массу плаца, но барон даже не поморщился. Он подошёл к Гаррету и оглядел шеренги.

— Они не научатся за два месяца, Гаррет.

— Научатся.

— Посмотри на них. Половина в жизни коня не видела ближе, чем с обочины дороги. Вчера я провёл своих людей вдоль пятой сотни. Трое твоих солдат бросили жерди и рванули в кусты от одного ржания моего жеребца.

— Они привыкнут, Альбрехт.

— К лошадям?

— К твоей роже.

Хольцерн усмехнулся.

— Это сложнее.

Гаррет впервые улыбнулся краем рта.

— Парень, который сегодня боится твоего жеребца, через три недели поймёт, что конь — это просто большая туша на четырёх ногах, которая боится заострённого ясеня ещё больше, чем он сам.

— Рыцарский конь не боится ясеня, маршал.

— Любой конь боится боли.

— Мои лошади обучены идти на строй.

— А мои люди обучаются их встречать.

Хольцерн посмотрел на поле.

— Если обучатся. Уверен?

— Нет.

Барон повернул голову. Гаррет пожал плечом.

— Поэтому я здесь.

Хольцерн несколько мгновений смотрел на него, а затем усмехнулся.

— Вот это уже честный ответ. Всё равно жалкое зрелище.

— Твоя разбойничья ватага стоит казне столько, что на эти деньги я могу вооружить три сотни тяжёлых пехотинцев.

— И три сотни твоих пехотинцев всё равно не остановят сотню моих рыцарей.

— Если они встанут плотно — остановят.

— Хочешь проверить, маршал?

Гаррет посмотрел на него.

— На мечах или на пиках?

— Учебные мечи.

— Без доспехов?

— Разумеется.

Вокруг них начали останавливаться люди. Сержанты перестали кричать, новобранцы повернули головы, даже подмастерья Куно, уже отошедшие с повозкой, замедлили шаг.

**VII**

Хольцерн снял плащ.

— Покажем этим мужикам, как дерутся настоящие воины.

— Покажем, — согласился Гаррет.

Оруженосец Хольцерна принёс два тяжёлых деревянных меча, оклеенных толстой кожей. Барон снял перчатки. Гаррет стянул кирасу и остался в засаленном кафтане.

Хольцерн двигался легко. В нём было что-то породистое — в стойке, в повороте плеч, в том, как он держал деревянный меч; несколько быстрых выпадов он сделал просто чтобы привыкнуть к оружию. Гаррет не показывал ничего. Он только взял меч обеими руками и проверил вес.

*Моложе. Быстрее. Учился у хороших мастеров. Но он привык, что под ногами у него ровная земля, а под задом конь.*

— Начинай, барон, — крикнул кто-то.

Хольцерн атаковал мгновенно: прямой удар в грудь, второй слева, третий снизу. Гаррет отводил клинок и отступал по грязи, принимая удары на подставленное дерево. Толпа загудела. Хольцерн двигался быстрее, он заставлял маршала пятиться, бил точно и экономно, и в каждом его движении чувствовалась школа.

Гаррет отступал. Ещё шаг. Ещё.

Хольцерн сделал ложный перевод под правую руку. Гаррет увидел движение плеча — и не стал парировать. Он шагнул вперёд, разом сократив расстояние, и всем телом врезался в грудь барона. Хольцерн потерял опору, грязь ушла из-под сапога, и он тяжело рухнул на спину. Гаррет мгновенно наступил сапогом на деревянный меч, выбивая его из пальцев, и опустил свой клинок остриём к горлу.

Толпа замерла.

Хольцерн лежал в серой грязи, на щеке темнело пятно. Он посмотрел на Гаррета, помолчал несколько мгновений — а потом расхохотался.

— Чёртов наёмник!

Гаррет опустил меч.

— Это же грязно! Какая же это фехтовальная школа?

Гаррет протянул руку.

— Пехотная.

Хольцерн ухватился за неё и поднялся. Его кафтан был покрыт глиной.

— Пехотная, значит?

— В грязи фехтования нет. Есть тот, кто устоял на ногах, и тот, кто лежит с пробитым брюхом.

— Когда-нибудь я тебя за это убью.

— В следующий раз не падай.

Барон вытер лицо.

— Ты специально меня подставил.

— Конечно.

— Признаёшься?

— А что, ты думал, я случайно?

Хольцерн рассмеялся снова.

— Вот за это я тебя и терпеть не могу.

— Взаимно.

Барон забрал плащ у оруженосца, уже собирался уходить — и остановился. Посмотрел на поле, на Стефана, на Ганса, на десятки, которые снова пытались одновременно сделать шаг.

— Моей коннице нужна фаланга, которая не побежит при первом крике, — сказал он уже без улыбки.

Гаррет кивнул.

— Научу.

— За два месяца?

— Буду стараться.

— Опять честный ответ.

Хольцерн вскочил в седло.

— До встречи, маршал.

— Езжай, пока грязь на тебе не засохла.

Барон салютовал клинком и ускакал вместе со своими людьми в сторону Дерстенбурга. Гаррет долго смотрел ему вслед.

*Потом будет легче без него.*

Он сам себе не поверил.

**VIII**

На поле снова заорали сержанты.

— Левой! Раз-два! Не рви строй! Левой, ты что ходишь как корова беременная!

Солнце уже клонилось к западу, заходя за тёмные зубчатые вершины отрогов. В воздухе посвежело, развороченная за день грязь начала покрываться тонкой коркой.

Гаррет прошёл к крайнему костру, где собрались новобранцы восьмой сотни. Здесь сидел тот самый Стефан. Ладони у него были сбиты до крови, он держал их возле огня, а рядом лежали сухие холщовые портянки, которые он аккуратно мотал на ноги, готовясь к следующему дню.

Рядом сидел Ганс Ротт. Он больше не ругался. Из кармана наёмник достал кусок сала, отрезал половину коротким ножом и протянул Стефану.

Парень удивлённо посмотрел.

— Спасибо, дядька Ганс.

— Ешь.

Стефан взял кусок.

— Завтра опять пика?

— А ты думал, маршал за один день всё тебе в голову вложит?

— Я думал, завтра ноги будем учить.

Ганс хмыкнул.

— Ноги, руки, спину. Потом научит тебя не бояться людей с мечами.

— А ты боишься?

Ганс усмехнулся.

— Я боюсь только маршала.

Парень впервые улыбнулся.

Гаррет стоял в тени навеса, не подходя к костру.

*Вот так и начинается. Не с присяги. Не со знамени. С куска сала, отданного человеку, которого утром хотел унизить.*

Он достал дощечку, стёр краем рукава старые записи и вывел мелом: «Пятая сотня — триста человек, сформирована. Шестая — двести сорок, назначить сержантом Бруно. Восьмая — неполная, пересмотреть десятки».

Гаррет посмотрел на последнюю строку. Потом добавил: «Стефан. Оставить в шестой».

Он убрал мел.

Вокруг костров люди разговаривали, сушили сапоги, проверяли ремни, точили деревянные тренировочные пики. Кто-то уже спал, завернувшись в плащ. Кто-то спорил о том, сколько раз завтра заставят бегать вокруг поля.

Завтра снова будет грязь, снова будут крики, снова кто-нибудь упадёт, кто-нибудь сбежит, а кто-нибудь впервые научится стоять рядом с другим человеком.

Гаррет убрал дощечку под мышку.

— Третья и четвёртая сотни! — крикнул он, выходя к центру поля. — Затушить костры! Оружие в арсенал! Подъём завтра с первым рожком!

Люди начали подниматься, костры один за другим гасли, новобранцы собирали оружие, поднимали щиты, затягивали ремни. Сначала каждый двигался сам по себе, но сержант крикнул «в строй!» — и они начали становиться рядом.

Сапоги ударили по примёрзшей земле. Сначала неровно, потом ровнее, и наконец сотня человек одновременно сделала шаг. Тяжёлый сухой звук прошёл по полю.

Гаррет смотрел на строй.

— Ещё раз.

Сотня остановилась.

— Шаг!

Сапоги ударили снова. На этот раз почти одновременно.

Глава 4

Глава 4. Два двора

Третий год от Хартии. Март.

I

Замок Хауэнбург, главная цитадель герцогства Швабского, стоял на высоком гранитном утёсе над портовыми гаванями. С моря нёсся сырой, пронзительный ветер, мешавший запах солёной воды с чадом дёгтя, жжёной сосновой смолы и прелой сельдевой чешуи. Внизу, за массивной каменной стеной мола, колыхался лес деревянных мачт: сотни коггов и плоских купеческих судов грузили под выкрики грузчиков дубовые клёпки, вываренную соль, ворвань и мешки с северным ячменём.

Герцог Генрих фон Швабен стоял у стрельчатого окна верхнего зала, разглядывая пристани. На нём был тяжёлый кафтан из синего сукна, подбитый густым мехом морской выдры, а на груди покоилась массивная золотая цепь претендента на имперский престол. Каждое звено этой цепи выковали из чеканных монет, собранных с портовых пошлин за двадцать лет его правления. Северный союз пяти купеческих городов платил ему исправно, и это золото держало в повиновении двенадцать самых богатых графских родов герцогства, сидевших за длинным столом зала.

За этим же столом из мощёного морского дуба сидели не только родовые графы Швабии, но и бургомистры главных портовых городов венедского союза — в тяжёлых подбитых куницей кафтанах, с золотыми весовыми цепями на широких грудях. Они приехали делить доходы с весенней ярмарки, и появление посла из ободранного южного графства вызывало у них лишь полное недоумение.

Слуги в сине-белых кафтанах распахнули тяжёлые дубовые двери, обитые медными бляхами.

Посол графа Дерстена, барон Бертольд фон Эльбенау, вошёл в зал без суеты. За три недели непрерывного марша по заснеженным просёлкам его тёмно-синий плащ побурел от подсохшей глины, сапоги протёрлись у стремянных ремней, а на щеках залегли глубокие серые тени. За его спиной двое молодых оруженосцев несли на застеленном сукном подносе три кожаных тубуса с восковыми печатями Дерстенов.

— Его светлости герцогу Генриху, — выговорил Бертольд, склонив голову перед выстроившимися графами. — Поклон и грамоты от графа Марка Дерстена, владетеля Дерстена, Лоренса и Кронмарка.

Генрих развернулся от окна, на лице его заиграла широкая, сугубо государственная улыбка. Он сделал три шага вперёд по дубовым половицам, протягивая руки навстречу послу с той превосходной ровной теплотой, с какой властелин встречает верного, хоть и слегка запылившегося в дороге вассала.

— Рады видеть вассала и гостя в Хауэнбурге, барон, — голос Генриха загремел под каменным сводом, перекрывая гул морского ветра за окнами. — Граф Марк совершил великое дело, присоединив Кронмарк к землям Империи. Мы слышали о его победах у Соснового Стока и рады, что восточная граница умиротворена. Изложите прошения вашего господина.

Бертольд выпрямился, извлекая первый пергамент.

— Граф Марк шлёт вам три прошения, герцог. Первое: подтвердить герцогское достоинство, обещанное ему за взятие Кронмарка и защиту торговых путей. Второе: дать разрешение сюзерена на проход графских рот в Богемию, откуда к графу обратились сословия с просьбой о защите от степных кайдаров. Третье: утвердить отцовскую грамоту покойного графа Готфрида Лоренса о признании его сына Эда законным наследником.

Графы Северного союза за столом зашевелились, кто-то переглянулся с соседом, не произнося ни слова.

Генрих выслушал каждое слово, не дав своей улыбке поблёкнуть ни на миг. Он возложил руку в перстнях на плечо Бертольда с отцовской лаской.

— Граф Марк — храбрый воин и верный защитник Империи, — произнёс герцог, и голос его дышал самым глубоким уважением. — Его прошения важны, и мы рассмотрим их со всей тщательностью, какой требуют древние законы нашей земли. Вы устали с дороги, барон. Слуги отведут вам и вашим людям лучшие покои в западном крыле. Обед подадут через час, а ответ мой вы получите завтра после утренней службы.

Бертольд склонил голову, подал знак оруженосцам оставить поднос и вышел из зала.

II

Едва тяжёлая дубовая дверь защёлкнулась на железный засов, улыбка на лице Генриха испарилась.

Герцог развернулся и с такой силой ударил кулаком по тяжёлому резному аналою, стоявшему у стены, что кованая латунная светильня с грохотом свалилась на пол, заливая сукно горячим салом.

— Оборвыш! — рявкнул Генрих, и голос его сорвался на сиплый, удушливый хрип. — Голый дерстенский заштатник! Вчера он у меня серебряный на подковы просил, а сегодня рисует мне три пункта, как ровня!

Он прошёлся вдоль длинного стола, наступая тяжёлыми сапогами на упавшую светильню, схватил с края стола пергаментную карту восточных земель и с треском развернул её прямо поверх залитого салом сукна.

— Свой устав он придумал! — гремел герцог, тыча промасленным пальцем в изгиб реки Блау. — Земли мужикам режет по своему праву, пошлины между деревнями отменил! Купцы из Венедии уже шлют мне жалобы: дерстенская весовая застава берёт единый сбор, а наши городские пошлины обходит! Он мне не просто вассал, он мне всю торговую жилу на востоке подсекает!

Графы Северного союза молчаливо наблюдали за вспышкой ярости герцога.

Канцлер герцога, барон фон Танненберг, сухой, тонкий человек с белым бескровным лицом, аккуратно оправил свой серый кафтан и поднялся со скамьи.

— Ваша светлость, — выговорил Танненберг ровным, прозрачным голосом. — Восемь месяцев назад у Каменной теснины вы лично подписали заверенный свиток. Вы обещали признать за Марком Дерстеном герцогский титул, если он своими силами закроет Кронмарк и не пропустит союзника Отто к нашим портовым городам. Граф своё обещание выполнил полностью. Кронмарк взят, пути закрыты. Графы союза помнят вашу грамоту.

Генрих остановился прямо перед канцлером, глаза его сузились до двух тёмных щелей.

— Графы помнят грамоту, Танненберг, а я считаю его войска! — герцог ткнул широким, заскорузлым пальцем в грудь канцлера. — Помнишь, когда пришёл первый слух, будто этот дерстенский мальчишка может собрать двадцать тысяч пехоты? Все в этом зале смеялись! Ты смеялся, графы смеялись, я смеялся! Мы называли это мужицкими сказками! А он привёл двадцать тысяч в Кронмарк и показал их всей Империи!

Генрих зашагал по зале, размахивая руками.

— Он начал голым оборванцем, выгнанным из отцовского дома. Взял Лоренс копьём, забрал Кронмарк силой оружия. За три года под ним двадцать тысяч кованых солдат, выученных по его новому уставу!

Герцог тяжело навалился обеими руками на край дубового стола, разглядывая замерших вассалов.

— А теперь к нему ползут богемские послы! Ян Железный сдох в Праге, отрава в кишках ещё не остыла, престол пуст! Богемия сама даст ему ещё десять, а то и пятнадцать тысяч пехоты и арбалетов, только приди и защити от кайдаров! Считай, Танненберг, считай! Двадцать тысяч его пехоты плюс пятнадцать тысяч богемцев — это тридцать пять!

Генрих поднял один палец перед носом канцлера.

— Добавь Кронмарк, где он сейчас режет наделы солдатам, — ещё пять тысяч! Сорок тысяч войска под одной рукой! Сорок тысяч!

Герцог выпрямился, и грудь его вздымалась под тяжёлым сукном кафтана.

— Я! Я в лучшие свои времена, со всеми пятью портами, со всем Северным союзом, со всем купеческим золотом и морской пошлиной, могу выставить шестьдесят тысяч пехоты и конницы! И шестьдесят тысяч — это предел! Это предел всего герцогства Швабского! А у моего вассала под рукой будет сорок! Войско вассала сравняется с войском сюзерена и сожрёт любое соседнее королевство!

Он с грохотом опустил ладонь на дубовую доску.

— Если Марк сядет в Праге и возьмёт Анежку, юг закроется единой каменной стеной! Дерстен, Лоренс, Кронмарк, Моравия, Богемия — один пласт! И разорвать этот кусок не сможет уже никто и никогда, чем бы ни кончилась наша грызня за имперский престол! А знаешь куда он денет грамоты и указы, которые я буду ему присылать из Хауэнбурга? Подотрётся ими!

Танненберг склонил голову, опустив глаза на сальное пятно у своих ног.

— Ваша арифметика бесспорна, ваша светлость, — тихо произнёс канцлер. — Каков будет наш ответ послу?

— Отказать по всем трём пунктам! — отрезал Генрих, поворачиваясь к окну. — По Богемии напиши: Империя не давала графу Дерстенскому полномочий вести войну за пределами его земель. Пусть сидит в своих оврагах. По герцогскому титулу: имперский сейм не собирался, а без сейма я не возвожу графов в герцоги. А по поводу бастарда Эда...

Герцог жестоко усмехнулся, глядя на мачты коггов в порту.

— Напиши прямо: у Эда нет имперской грамоты. Он для Империи никто, безродная собака без отца и имени. Если он появится на землях Швабена с притязаниями на лоренсские подати — мои сержанты повесят его на первой сосне без исповеди и суда.

Генрих развернулся и размашистым шагом вылетел из зала через боковую дверь, велев слугам подать холодного вина.

⸻

III

В замке Эрлах, главной резиденции герцога Отто фон Эрлахера, мартовский день дышал совершенно иначе.

Здесь, на южных склонах, укрытых горным хребтом от северных ветров, уже зацветали миндальные деревья. Воздух над открытыми галереями был тёплым, сухим и пряным, с примесью аромата жареной дичи, гвоздики и свежевыпеченного белого хлеба. В трапезной палате, за столом на пятьдесят персон, накрытым тонким шитым полотном, сидела вся высшая знать западных земель. На серебряных блюдах дымились провяленные оленьи языки и кабаньи туши под брусничным соусом, миски с южными оливами и сласти, привезённые из Аквитании. Слуги в сливово-золотых кафтанах непрерывно подливали в золочённые кубки ароматное южное вино, а на верхней галерее музыканты тихо перебирали струны лютен.

Барона Бертольда фон Эльбенау принимали здесь с королевской пышностью. Три дня его возили по герцогским конюшням, где показывали породистых аквитанских жеребцов, устраивали соколиную охоту в дубравах и водили в гильдейские мастерские. Отто фон Эрлахер, старший брат покойного императора, сидел во главе стола в вишнёвом бархатном кафтане с крупными изумрудами на пальцах. Герцог был ласков, внимателен, лично подкладывал послу лучшие куски оленины и поднимал кубок из резанного горного хрусталя за здоровье своего «любезного вассала Марка».

Бертольд, просидевший три недели в седле, отпивал лишь по глотку чистой воды, чувствуя себя среди этой утончённой роскоши чужим, словно подкованный сапог на паркете. Ни одного слова о делах, грамотах или войне за три дня при после произнесено не было.

Лишь на четвёртый вечер, когда Бертольда уложили спать в отапливаемом покое южной башни, Отто отошёл в свой малый кабинет.

В комнате горела одна латунная лампада, бросавшая мягкий свет на дубовый стол. Напротив герцога сидел его канцлер, барон фон Фалькенштайн — сухой светский человек в строгом кафтане без дворянских блях.

Отто отпил один глоток из хрустального кубка, поставил его на сукно и взглянул на канцлера.

— Всё те же три пункта, Фалькенштайн? — спросил герцог, и голос его звучал мягко, с лёгкой утомлённой грустью.

— Те же самые, ваша светлость, — Фалькенштайн выложил перед собой сухую запись. — Граф Марк просит герцогский титул, разрешение на богемский поход и признание прав на Кронмарк.

Отто тихо качнул головой, опершись подбородком на руку в перстнях.

— Старый Конрад Дерстен был простым, понятным графом, — проговорил герцог, разглядывая рубиновые отблески в хрустале. — Сидел у себя в ущелье, считал овец, платил мне щитовые деньги в срок и никогда не лез за свою межу. Хороший был вассал. А этот парень... Мальчишкой свалился с яблони, пролежал две недели в горячке, а потом встал и за три года переломал всю восточную границу.

Герцог выпрямился, и взгляд его серых глаз стал сухим и невероятно чётким.

— Я ведь уже платил за него, Фалькенштайн. Платил ещё до того, как он пошёл в Кронмарк.

Канцлер лишь слегка наклонил голову.

— Я отдал тридцать тысяч серебряных марок из нашей казны, — продолжал Отто, и в его голосе проскользнуло досадливое сожаление. — Я дал эти деньги кронмаркским баронам, чтобы они ударили Марку в спину, пока он возился с Лоренсами. Я рассчитывал, что они свяжут его на два года, истощат, заставят приползти ко мне за помощью. И что сделал Марк? Он сожрал весь Кронмарк за три месяца! Так быстро, что кронмаркцы даже не успели ступить на земли Швабена!

Отто встал, подошёл к узкому окну, за которым темнели южные сады.

— И я плачу за него прямо сейчас, Фалькенштайн, — тихо проговорил герцог. — Это из моей казны ушли к степным ханам двадцать пять тысяч серебром. Я заплатил кайдарам, чтобы они вошли в Моравию и сожгли там все амбары дотла.

— А Паннония? — негромко спросил Фалькенштайн.

— С Паннонией уговор закрыт, — Отто отвернулся от окна. — Паннонскому королю отдано на откуп всё, что он сумеет вырезать в Богемии, и оставшаяся часть Кронмарка, которую Марк ещё не успел обсадить своими гарнизонами. Взамен Паннония начинает большую войну против Богемии, против Швабена и против всего севера.

Фалькенштайн обмакнул перо в чернильницу.

— Если вы хотите сломать Дерстена, ваша светлость, почему не ударить по его землям прямо сейчас? Пока его силы стоят под Лоренбургом?

Отто горько усмехнулся, качая головой.

— Напасть сейчас — значит заставить моих собственных баронов роптать. Они разъехались по усадьбам на сев, им нужна святая, законная причина, чтобы снова надеть панцири. Да и Марк не глуп, он оставит дома часть сил. Я ударю тогда, когда он увезёт свои роты глубоко на восток, в Моравию. Когда он втянется в бой с кайдарами и паннонцами. И главное — я ударю тогда, когда его отлучат от церкви.

— Отлучат? — канцлер поднял глаза.

— Именно, — Отто подошёл к столу и постучал пальцем по пергаменту. — Епископы давным-давно точат на него зубы за то, что он забрал людолденские рудники у Гуго и посадил там своего иудея считать пошлины. Гуго уже дважды присылал своего секретаря, пишет, что казна вычитает церковную долю в пользу графского весового сбора. Когда Марка проклянут в соборах, мои бароны пойдут на его земли с чистой совестью.

Герцог наклонился над столом.

— И отсюда наше ответное требование, которое поедет с Бертольдом. Напиши вежливую, самую обходительную грамоту. Что герцогство Эрлахское с глубоким восхищением относится к трудам графа Марка. Но чтобы войти в герцогское достоинство, истинному христианскому князю подобает очиститься от греха.

— Рудники? — уточнил Фалькенштайн.

— Рудники, — подтвердил Отто. — Пусть граф Марк сначала вернёт епископу Гуго серебряные и железные рудники Людолдена и выплатит церкви неустойку за три года, что он удерживал их своей рукой.

Фалькенштайн коротко усмехнулся, вырисовывая латинскую строчку.

— Марк не отдаст рудники, ваша светлость. Людолден даёт ему половину чистого серебра на оплату пехоты.

— Не отдаст, — мягко согласился Отто. — Он посчитает монету и откажет. И этот отказ станет именно той бумагой, с которой епископ Гуго поедет к папскому легату просить об отлучении. Марк сам выкопает себе яму собственной скупостью.

Герцог достал из латунной шкатулки узел с письмами, перевязанный суровым пеньковым шнуром, и положил его перед канцлером.

— А это личные грамоты из Дерстена. Барон Конрад фон Айзенбах и ещё трое баронов уже три недели пишут мне тайные вести. Им не нравятся его переписи, не нравятся его весовые пошлины и мужики, получающие землю по его уставу. Они спрашивают, поддержу ли я их, если они поднимут свои замки, пока Марк будет в Моравии.

— Что ответить Айзенбаху?

— Ответь гладко, — сказал Отто. — Напиши, что Эрлах всегда защищает древние права дворянства. И намекни, что графство Дерстенское после отлучения неплохо бы отдать более достойному и богобоязненному барону. Имени не называй — он сам всё поймёт.

Фалькенштайн записал.

Отто взял со стола тяжёлую бронзовую печатку, капнул на край пергамента разогретым над лампадой чёрным воском и поставил глубокий оттиск герба Эрлахеров.

— Отнеси грамоту Бертольду утром, — распорядился герцог. — Выдай ему в дорогу четыре бочонка нашего лучшего вина, свежих лошадей и подводу под архив. Попрощайся с ним от моего имени со всей любовью, на какую способен.

Глава 5

**Глава 5. Два отказа**

*Третий год от Хартии. Конец марта.*

**I**

Вечерний дождь со снегом стучал в узкие стрельчатые окна восточного крыла Дерстенбурга, стекая по мутным слюдяным пластинам серыми, неровными струями. В малой графской рабочей палате пахло горячим пчелиным воском, сухими чернилами, мокрым сукном и пригоревшим ореховым маслом из латунной светильни.

Марк сидел за широким дубовым столом, подперев подбородок сжатым кулаком. Перед ним лежала свежая выписка Освальда по монетному двору в Людолдене и большая, составленная на трёх пергаментных листах карта дорог между Лоренбургом и Прагой.

Дверь, обитая тяжёлой воловьей кожей, глухо скрипнула. На пороге появился барон Бертольд фон Эльбенау.

Посланник выглядел так, словно не слезал с седла три недели. Его тяжёлый дорожный плащ из синего сукна сплошь покрывала подсохшая грязь, сапоги с глубокими морщинами на голенищах побурели от въевшейся глины, а под глазами залегли серые, тяжёлые тени от бессонных перегонов. От него разило конским потом, сырой шерстью и копотью постоялых дворов.

— Милорд, — Бертольд наклонил голову, удерживая онемевшие от холода пальцы на пряжке плаща. — Я вернулся.

Марк не стал задавать вопросов о дороге. Он молча указал посланнику на дубовое кресло напротив стола и пододвинул глиняный кувшин с ключевой водой и деревянную кружку.

— Пей, Бертольд. Поешь со стола. Разговор успеется.

Бертольд тяжело опустился в кресло, густо вздохнул и жадно, в три больших глотка, осушил кружку. На усах его заблестели капли воды. Вытерев губы тыльной стороной заскорузлой ладони, он достал из потайного внутреннего кармана кафтана плотный кожаный тубус, запечатанный двумя восковыми оттисками.

— Два отказа, милорд, — произнёс Бертольд. Голос его охрип от сырого мартовского ветра. — Ни герцог Отто, ни герцог Генрих не дадут вам ни одного всадника для богемского похода.

*Бертольд проехал за три месяца больше тысячи миль. И привёз ровно столько слов, сколько нужно, чтобы закрыть две двери.*

— Начни с Отто, — ответил Марк, распечатывая тубус плоским кухонным ножиком.

**II**

Бертольд откинулся на спинку кресла, расстегнув воротник кафтана.

— В Эрлахе меня приняли с почётом, милорд. Герцог Отто устроил обед на пятьдесят персон, сажал меня по правую руку от своего канцлера. Три дня меня возили по замковым конюшням и показывали новые арбалетные мастерские. Ни одного грубого слова. Но когда дело дошло до грамоты о поддержке ваших притязаний...

— Что сказал сюзерен?

— Он сказал то, что написал в этом письме, — Бертольд кивнул на развёрнутый Марком пергамент. — «Граф Дерстен — верная опора престола и храбрый воин. Но такая грамота не может быть утверждена без согласия имперского сейма князей, а сейм сейчас не соберётся». Отто не хочет войны с Генрихом из-за ваших прав, милорд. Он прямо сказал мне перед отъездом, на галерее: «Передай Марку, пусть сидит в своём Лоренсе и Кронмарке. Он и так взял больше, чем его отец смог удержать за двадцать лет».

Марк развернул грамоту. Сухой латинский текст, выведенный чётким канцелярским почерком, скреплённый тяжёлой зелёной печатью герцогства Эрлах. Ни одной угрозы. Ни одного резкого слова. Только холодное, безукоризненно вежливое напоминание о том, кто в этой Империи сюзерен, а кто лишь граф трёх пограничных земель.

*Отто не стремится уничтожить Дерстен. Он просто хочет, чтобы вассал оставался вассалом.*

— Он боится, — тихо проговорил Марк, глядя на герб Отто с золотым львом. — Если я поднимусь ещё на ступень, Эрлах перестанет быть для меня сюзереном.

— Именно так, милорд, — подтвердил Бертольд. — Канцлер герцога Отто за чашей вина намекнул мне: герцог скорее согласится видеть выше себя кого угодно, даже строевую лошадь, но только не собственного вассала, получившего двадцати тысячную армию и три графства за два года.

В комнату без стука вошёл Освальд Клемм. Канцлер был в своём обычном сером суконном кафтане, в руках он держал стопку счётных дощечек, на носу криво сидели роговые очки. Он окинул взглядом запылённого Бертольда и разложенные грамоты, молча подошёл к столу и сел на скамью у стены, положив дощечки на колени.

**III**

— А Генрих? — Марк перевёл взгляд на Бертольда. — Что сказал Швабен?

Бертольд сплюнул в угол у камина, лицо его потемнело.

— Двор Генрих держит не так, как Эрлах, милорд. Там меня даже за стол не посадили. Продержали в привратной башне четыре часа, пока их капитан проверял грамоты. А сам Генрих принял меня в присутствии двенадцати графов Северного союза.

— Как он ответил?

— Он засмеялся, милорд, — Бертольд сжал пальцы в кулак так, что костяшки побелели. — Прямо в зале. Сказал, что сын Конрада Дерстена слишком рано возомнил себя ровней князьям и что титулы не продаются за кронмаркское трофейное серебро. А потом добавил, что граф, который собирает в своё войско бродяг и беглых мужиков, пусть ими и правит.

Освальд на скамье тихо вздохнул и поправил очки на переносице.

— А Эд? — спросил Марк. Голос его оставался ровным. — Генрих принял моё подтверждение прав Эда на северные наделы Лоренсов?

— Нет, — отрезал Бертольд. — Герцог бросил мою грамоту на стол и при всех присутствующих заявил: Эд — бастард Готфрида Лоренса. У него нет законного отца, нет отцовской грамоты о признании, подтверждённой Империей, и нет права на имя Лоренсов. Генрих сказал: «Если Марк Дерстен зовёт бастарда своим бароном — это его графская блажь. Для Империи Эд остаётся человеком без рода и права на землю. Если он появится на землях Швабена — его повесят на первой же сосне как мятежника».

В палате зашумел дождь за стеклом. Свеча на столе трещала, оплывая жёлтым воском на дубовую доску.

*Генрих бьёт не по Кронмарку. Он бьёт по праву меча. По всей системе, в которой безродный солдат или бастард может стать землевладельцем.*

— Генрих понимает, — произнёс Марк, опустив руки на карту. — Если Эд станет законным бароном по моему слову, то завтра любой бастард или наёмник сможет получить замок без согласия имперского сейма.

— Именно, милорд, — проговорил Освальд со своей скамьи. — Для старой знати ваше право меча — это яд. Они согласны терпеть вас как графа, взявшего Лоренс силой оружия. Но они никогда не признают право графа перекраивать сословный закон.

*Эд вытащил меня у Соснового Стока. А для Империи он безымянный.*

— Что ещё сказал Генрих, Бертольд?

— Он сказал, что если вы двинете войско за пределы своих земель без согласия герцогов, он двинет свои на север Лоренса. Объявит, что защищает законные права наследников Готфрида от дерстенского самоуправства.

Бертольд вытащил из тубуса второй свиток — короткий, написанный на жёстком пергаменте, с круглой чёрной печатью Швабского дома.

Марк не стал его читать. Он уже знал каждую фразу.

— Значит, у нас два отказа, — сказал он. — Отто говорит «не сейчас, потому что ты станешь слишком сильным». Генрих говорит «никогда, потому что ты ломаешь наш закон».

**IV**

Освальд снял очки, вытер стёкла суконной тряпицей и посмотрел на Марка воспалёнными от постоянного чтения глазами.

— Положение тяжёлое, милорд. Что бы вы ни задумали дальше, вы будете делать это в одиночку. Без Отто, без Швабена, имея на северной границе Генриха, который только и ждёт момента забрать Лоренбург.

— А казна?

— Три тысячи четыреста марок серебром, — отозвался канцлер. — Чтобы вывести за границу хотя бы одиннадцать тысяч человек на два месяца, нужно две тысячи только на фураж и подковы. Останется тысяча четыреста. Если Генрих в это время ударит по Лоренсу, нам нечем будет платить за оборону.

— Восемь тысяч ветеранов сейчас поднимают зябь, — проговорил Марк, глядя на карту. — Гаррет учит пять тысяч новобранцев. Если увести обученных людей, дома останутся только сырые сотни с деревянными пиками.

Дверь снова открылась, и в палату вошёл маршал Гаррет. Он был в своём рабочем суконном кафтане, от него пахло сырой землёй с тренировочного поля и конским навозом. Посмотрев на лицо Бертольда и лежащие на столе грамоты, Гаррет хмыкнул и опёрся о косяк двери.

— Судя по вашим физиономиям, герцоги послали нас к чёрту?

— Послали, Гаррет, — ответил Марк. — Отто отказал. Генрих грозит войной на севере и не признаёт Эда.

— Ну и отлично, — неожиданно пробурчал Гаррет, сплёвывая в щель пола. — Меньше чужих дармоедов будет у нас в обозе. У Отто рыцари только вино жрать умеют, а Генриховы вассалы при первом же арбалетном залпе разбегаются.

— Дармоеды дармоедами, маршал, а без них нам не на кого опереться, — заговорил Освальд. — Мы одни между двумя герцогствами.

— Мы и раньше были одни! — огрызнулся Гаррет. — Если Генрих попрёт на Лоренбург, я вставлю моим мужикам в руки настоящие пики, запру ворота и буду сидеть за стенами хоть до осени. На штурм у Швабена духу не хватит.

**V**

В палату молча вошёл Альбрехт фон Хольцерн. Барон переменил заляпанный грязью кафтан после дневного боя с Гарретом и теперь был в строгом чёрном бархатном с серебряной цепью дома Хольцернов на груди.

— Я слышал новости внизу, милорд, — сухо произнёс он, останавливаясь у стола. — Мои вассалы спрашивают, что теперь будет.

Марк поднял глаза на барона.

— Ничего не будет. Отто отказал в грамоте, Генрих отказал в грамоте. Земля от этого не убавилась.

Хольцерн сдержанно усмехнулся, касаясь пальцами рукояти меча.

— Моя конница присягала вам над телом моего отца у Каменной теснины, милорд. Нам плевать, что думает герцог Отто в своём Эрлахе. Но вы должны знать: если Генрих не признаёт Эда, мои дворяне на севере будут тревожиться за свои наделы.

— Эд получит свой надел в Кронмарке по моему слову, — жёстко произнёс Марк. — Мне не нужно признание Генриха, чтобы заставить моих баронов уважать мою грамоту.

*Два письма на восковых печатях. Одно пахнет осторожностью, второе — спесью старых родов.*

Марк поднялся из-за стола. Левая нога отозвалась на сырость привычной глухой тяжестью, но он выпрямился ровно.

— Бертольд — спать. Освальд — свести все сметы по войску заново, до последнего медяка. Куно пусть кончает вагенбурги, а не тянет до лета. Гаррет — ускорить занятия во второй и третьей сотнях.

— А ответ герцогам? — спросил Освальд, поднимая свои счётные дощечки. — Будем писать грамоты в Эрлах и Швабен?

— Нет, — ответил Марк. — Отто не хочет ответов, а Генрих их не услышит. Пусть смотрят за нашими дорогами.

**VI**

Когда бароны и Освальд вышли, Марк остался один.

В комнате стало очень тихо — слышен был только редкий стук дождя по слюде да тихое потрескивание воскового фитиля.

Марк подошёл к окну. Внизу, в непроглядной мартовской тьме, угадывались чёрные контуры замковых стен и редкие огоньки в окнах Штадт-Дерстена. Где-то там, за Блау, спала его страна. Восемь тысяч ветеранов спали в своих избах, надеясь на весенний урожай. Пять тысяч новобранцев укрывались рогожами у лагерных костров, растирая сбитые ладони.

Он взял со стола оба письма. Тяжёлый пергамент, восковые печати, аккуратные латинские буквы.

На секунду все привычные цифры — три тысячи марок, тринадцать тысяч солдат, цена овса, число повозок — растаяли, оставив лишь сухое, звенящее ощущение полного, совершенного одиночества.

*Два самых сильных человека Империи в один месяц сказали мне одно и то же. Один тихо и вежливо. Второй с отвращением.*

Марк сложил оба пергамента вдвое, придавил их тяжёлой бронзовой фигуркой волка и взял чистый лист сухой телячьей кожи.

Он обмакнул гусиное перо в чернила и вывел первой строкой:

«Ведомость наличного войска графства Дерстен, графства Лоренс и маркграфства Кронмарк. На конец марта...»

Дипломатия кончилась.

Глава 6

**Глава 6. Человек без имени**

*Третий год от Хартии. Начало апреля.*

**I**

Внешний двор замка герцога Генриха фон Швабена пах прелой конской подстилкой, сырой сосновой корой и застоявшейся в канавах талой водой. За две недели ожидания этот запах въелся Эду в суконный кафтан так глубоко, что казался теперь его собственной кожей.

В подсобных помещениях нижнего замка, где отводили места для мелкой дворянской челяди и приезжих просителей, углы никогда не просыхали. По утрам с неоштукатуренных каменных сводов капала холодная испарина, падавшая прямо на соломенные тюки. Слуги герцога приносили еду дважды в день — холодную солонину, серый овсяный хлеб и мутное, отдававшее кислым дубом пиво. С людьми Эда не ругались и им не дерзили. С ними обращались с той ровной, безупречной холодностью, с какой в богатых домах обходятся со старыми, выдрессированными псами: выгнать на мороз ещё жалко, но и к очагу пускать незачем.

*У Генриха даже слуги смотрят на человека без рода как на лишний рот у псарни.*

Эд стоял у узкого оконного проёма над воротной башней, перекладывая из руки в руку деревянную плашку для чистки сапог. Внизу, на вымощенном кругляком дворе, разгружали повозки с вином. Гвардия герцога — в чистых сине-белых кафтанах поверх вычищенных кирас — лениво опиралась на алебарды, наблюдая за работой замковых крестьян.

За спиной Эда зашуршали шаги по каменным ступеням. На площадку поднялся канцлер герцога, барон фон Танненберг. На нём был тяжёлый суконный плащ, подбитый куньим мехом, а на широкой серебряной цепи висела личная печать Генриха. Канцлер не стал выходить на сырой сквозняк у окна, оставшись под защитой каменной арки.

— Документы вашего отца просмотрены, господин Эд, — произнёс Танненберг. Голос его звучал сухо, ровно и прозрачно, как замёрзший ручей. — Его светлость герцог Генрих лично изучил прошение и бумаги, привезённые вами из Лоренбурга.

Эд повернулся к канцлеру. Он не стал вытирать испачканные сапожным воском пальцы о кафтан, а просто опустил руки вдоль тела.

— Каково решение сюзерена?

— Грамота покойного графа Готфрида о вашем признании не имеет законной силы, — Танненберг достал из-за пазухи свиток, перевязанный простым пеньковым шнуром без восковой печати, и протянул его Эду. — Граф Готфрид составил этот документ за три месяца до своей гибели, но не направил его на утверждение в имперскую канцелярию. Покойный император грамоту не подтверждал. Его светлость герцог Генрих, как верховный сюзерен северных земель, также не давал согласия на изменение порядка наследования в доме Лоренсов.

Эд принял свиток. Пергамент был сухим и холодным.

— Мой отец написал эту грамоту собственной рукой перед походом, — произнёс Эд. — В присутствии четырёх баронов Лоренса.

— Четверо баронов Лоренса убиты у Каменной теснины или повешены по приговору дерстенского суда, — бесстрастно отозвался канцлер, поправляя меховой воротник. — Для Империи их свидетельство не существует. По закону граф Томас был последним законным мужчиной в роду. Он погиб, не оставив наследников. Его ветвь пресеклась. Вы, господин Эд, внебрачный сын. У вас нет законного отца, нет имперского подтверждения и нет права на родовое имя.

— А казна моего отца? — Эд посмотрел канцлеру прямо в глаза. — Три тысячи марок серебром и архив графства, которые я вывез на север от войск Марка Дерстена?

— Казна и архив поступают в ведение герцогской палаты, — Танненберг даже не мигнул. — Как возмещение расходов на содержание пограничных гарнизонов и охрану порядка в северных землях. Его светлость проявляет милосердие: вам и вашим людям разрешено покинуть пределы герцогства в течение трёх дней. Вы сохраняете личное оружие, коней и то имущество, что находится в ваших перемётных сумах.

Канцлер выждал пару секунд, словно давая Эду возможность возразить, но Эд молчал.

— Если после истечения трёх дней вы или ваши люди будете замечены на землях Швабена с притязаниями на имя Лоренсов или на сбор податей, — добавил Танненберг тем же спокойным, деловым тоном, — вас объявят мятежниками. И поступят с вами по закону о самоуправстве. Петлёй на сосне.

Канцлер слегка склонил голову, повернулся и пошёл вниз по каменной лестнице. Его сапоги стучали по ступеням сухо и часто, пока звук не потонул в гуле замкового двора.

Эд остался у окна. Он развернул пергамент. Ни герцогской печати, ни росписи. Просто сухая выписка из решения герцогского совета, сделанная рукой младшего писца. По-латыни. Чётко, коротко, без помарок.

*У меня забрали три тысячи марок, герб отца и право называться человеком. И назвали это милосердием.*

**II**

Внизу, у коновязи нижнего двора, его ждал сержант Вернер. Старый солдат сидел на перевёрнутой бочке из-под солонины, обрезая коротким ножиком задравшийся край подпружного ремня. На нём была старая куртка с выцветшими следами от споротого лоренсского шитья. Увидев Эда, Вернер поднялся, вытер нож о штанину и сунул его в ножны за поясом.

— Что там, господин Эд?

— Нам дали три дня, Вернер, — ответил Эд, убирая пергамент за пазуху. — Казна остаётся у Генриха. Архив остаётся у Генриха. Имени у нас больше нет.

Вернер сплюнул под ноги на мокрый кругляк, лицо его сморщилось, превратившись в сетку глубоких, грязных морщин.

— Забрали всё, значит. Три тысячи марок серебром, что мы через весь Лоренс под стрелами тащили. А нам куда?

— На юг. Если останемся здесь до воскресенья — герцогский маршал велел нас повесить.

Они вышли за замковые ворота и пошли по узкой улице подгородного посада к постоялому двору, где стояли их люди. Ветхая изба под драночной крышей пахла дымом, кислыми щами и сырой конской шерстью. На выгоне за сараем разместились три сотни всадников и шестьсот восемьдесят пеших — всё, что осталось от войска покойного графа Готфрида.

Люди ждали. Они сидели на повозках, чистили сбрую, чинили сапоги, варили в котелках похлёбку из серого ячменя. При виде Эда сотники и десятники поднялись с мест, собираясь у крыльца.

Эд сел на деревянную скамью у стены избы, достал из кармана кусочек свинцового грифеля и деревянную дощечку.

— Считай, Вернер.

— Чего считать-то, господин Эд? — хмуро отозвался сержант, садясь рядом.

— Всё считай. Сколько людей, сколько кобыл, сколько овса.

Вернер тяжело вздохнул, доставая из-за пазухи собственную памятную дощечку с нарезками.

— Всадников триста двенадцать голов. Кони уставшие, на четырнадцати сбиты холки. Пехоты шестьсот восемьдесят человек. Оружие целое: пики, арбалеты, тридцать два тяжёлых меча. В перемётных сумах осталось сто десять марок серебром — наш личный запас, что из Лоренбурга вывозили. Овса на четыре дня. Если кормить коней по полчетверти в день.

*У нас остался месяц, пока солдаты не заложат последние сапоги ради хлеба.*

— Куда идём, господин Эд? — тихо спросил Вернер. — На север, в Венедию? Или к кайдарам наёмниками?

— К кайдарам мы не пойдём, — ответил Эд. — Кайдары жгут деревни за серебро. Мы пойдём на юг. В Дерстенбург. К Марку.

**III**

Вернер замер. Ножик, который он крутил в пальцах, со звоном упал на дощатый настил. Сержант медленно поднял глаза на Эда, и в этих глазах засквозила лютая, дикая растерянность.

— К Дерстену?! — сипло проговорил Вернер, подаваясь вперёд. — К тому волку, что господина Готфрида копьём у реки с коня сбил? К тому мальчишке, что вашего брата Томаса на верёвку отправил по решению своих баронов? Да вы с ума сошли, господин Эд! Его люди наши земли жгли! Они наш дом в пыль растёрли!

— А Генрих наш дом забрал без боя и выбросил нас на улицу, Вернер, — тихо и жёстко проговорил Эд. — Генрих забрал серебро и бумаги с которым мы к нему пришли, и назвал меня безымянным.

— Но Марк наш враг! Он вырезал вашу семью!

— Марк — враг, который честно бьётся мечом. — Эд наклонился к сержанту. — При Сосновом Стоке, когда моя конница ударила во фланг кронмаркцам и спасла его пехоту, Марк не спрашивал у меня грамоту от императора. Он дал моим людям две сотни четвертей ячменя и предложил надел под Красным Бродом. Марк создал право меча. По его закону человек, который держит замок с оружием в руках и приносит присягу, получает землю. У Генриха землю дают только тем, у кого дед был бароном. У нас нет деда-барона, Вернер. У нас есть три сотни конников и шестьсот пехотинцев, которые умеют держать строй.

— Солдаты не пойдут к Дерстену, — прошептал Вернер, озираясь на двор. — Они помнят Лоренбург.

— Солдаты пойдут туда, где им дадут землю и хлеб, — отрезал Эд. — Если мы останемся здесь, через две недели они начнут грабить швабские хутора, и люди Генриха перевешают нас поодиночке по лесам. Спроси сотников. Прямо сейчас иди и спроси: хотят они подыхать от голода в камышах или получить наделы в Кронмарке по графской грамоте.

Вернер молчал несколько секунд, глядя на свои шершавые, растрескавшиеся пальцы. Потом поднялся, подобрал с настила нож и побрёл к кострам, где сидели сотники.

*Генрих забрал архив отца, но он не может забрать людей, которые знают что такое честь и верность.*

**IV**

К полудню отряд выстроился в походную колонну.

Уходили без шума и без трубных сигналов. Повозки, нагруженные последними мешками с ячменём и арбалетными ящиками, скрипели в голове строя. Всадники ехали молча, втянув головы в воротники кафтанов. Никто из замковых слуг или герцогских гвардейцев не вышел их проводить. У северных ворот стояли лишь двое швабских десятников, пересчитывая выходивших по головам.

Дорога на юг раскисла под весенним дождём. Всю первую неделю пути над пограничными холмами стоял густой, кислый туман, зарывавший вершины дубрав в серую кудель.

На десятый день перешли старую границу графства Лоренс.

Эд ехал в голове колонны вместе с Вернером. Там, где ещё два года назад стояли въездные пошлины Лоренсов — бревенчатые заставы со стражей, бравшей по три медяка с каждой купеческой повозки, — теперь не было ничего. Посты снесли. На месте старой заставы стоял только новый деревянный столб с выжженным серебряным волком и прибитым щитом, на котором было выведено: «Единый сбор графства. Весовая тильбургская норма. Пошлины внутри земель отменены Хартией».

— Смотрите-ка, — пробурчал Вернер, указывая плетью на столб. — Сторожку сожгли, а стражу не поставили. Проезжай кто хочешь.

— Проезжай кто хочешь, если везёшь товар на тильбургский рынок, — отозвался Эд. — Марк убрал поборы между деревнями. Купцы теперь идут напрямую из Кронмарка в Дерстен, не теряя дня на каждой заставе.

За излучиной Блау виднелась деревня. Два года назад её спалили дотла, а жителей разогнали. Теперь на месте гари поднимались новые бревенчатые избы под свежими драночными крышами. На полях у реки работали люди: двое мужчин в серых суконных кафтанах — с виду бывшие солдаты, судя по походке и коротким стрижкам — медленно вели пару тяжёлых волов, налегая на грядиль деревянного плуга. На краю поля стоял замковый писец в серых нарукавниках и межевой десятник с длинной мерной жердью. Они размечали крайний клин, вбивая в землю дубовые колышки.

Солдаты из колонны Эда поворачивали головы.

— Вишь ты, — негромко проговорил один из копейщиков во второй шеренге. — Игнату надел отрезают. Он же из нашей роты был, под Лоренбургом копьё держал. Смотри, двух волов дали и семенную ссуду.

— Ему Марк за Кронмарк землю отрезал, — отозвался сосед. — По праву меча. Кто в строю выстоял — тот хозяин.

Колонна двигалась дальше на юг, не встречая никаких войск. Дозоры Марка — небольшие разъезды по пять всадников в чёрных плащах с серебряными волками — появлялись на пригорках, провожали колонну глазами, но в бой не вступали. Писцы на дорожных весовых постах записывали количество людей и повозок в свои книги и пропускали без задержки, лишь указывая путь к Дерстенбургу.

**V**

Утром четырнадцатого дня отряд подошёл к Штадт-Дерстену.

Лагерь под замком кипел работой. На широком выгоне за городскими воротами сотники и сержанты учили новобранцев. Тысячи людей в серых кафтанах двигались по грязи плотными шеренгами, по команде сержантов вскидывая длинные ясеневые пики. Звук тысяч шагов по примороженной земле разносился по всей долине тяжёлым, ритмичным гулом.

Эд оставил отряд на краю поля под командой Вернера и в сопровождении двоих всадников въехал в ворота Дерстенбурга.

В малой графской палате было прохладно. У окна за широким дубовым столом сидел Марк Дерстен — в простом тёмно-сером кафтане без золотого шитья, с кувшином воды и раскладками военных ведомостей перед собой. Лицо со шрамом от скулы к подбородку и сухими, сжатыми губами казался старше своих лет.

Слева от стола стоял барон Альбрехт фон Хольцерн в строгом чёрном бархате. При появлении Эда Хольцерн слегка сузил глаза и коснулся пальцами рукояти меча. Потом хмыкнул, оправил тяжёлый кожаный пояс и положил руку на стол.

Марк поднял голову от пергамента.

— Генрих все таки отказал.

Это был не вопрос.

— Отказал, — ответил Эд, останавливаясь в пяти шагах от стола. — Он забрал казну, забрал архив отца и объявил меня человеком без рода. Если я появлюсь на его землях — меня повесят.

Марк перевернул пергамент и положил ладонь на край дубовой доски.

— Эльбенау привёз его грамоту три дня назад. Генрих считает, что я не имею права давать тебе имя и землю.

— Генрих сидит в своём Швабене и считает что может указывать всем с помощью своих грамот, — жёстко произнёс Эд. — А у меня за воротами замка стоят три сотни конников и шестьсот восемьдесят пеших. Все ветераны. Все с оружием. Они знают северные дороги от Лоренбурга до самой границы Швабена. Они знают, где стоят дозоры Генриха и где на пограничных реках броды.

— Триста тяжёлых всадников — это неплохо. Конница Хольцерна стоит в Лоренсе, а на севере у меня из верховых пару разъездов да писарь на кляче.

Хольцерн сухо улыбнулся.

— Всадники Эда умеют воевать и держать клин. Я видел их в бою. Но барон ли он им?

Эд даже не повернулся к Хольцерну. Его взгляд был прикован к Марку.

**VI**

— Я пришёл не просить милостыню, Дерстен, — проговорил Эд. Голос его звучал ровно, без дрожи. — Твоего отца убили в твоём же доме, родной сын по уговору с моим отцом. Твоего брата Дитриха повесил мой брат Томас. Моего брата Томаса повесили по приговору твоего суда. Моего отца убили твои люди. Между нами столько крови, что её не вычерпать и за десять лет.

Марк не перебивал. Он слушал, не меняя выражения лица.

— Но мой дом уничтожен, — продолжал Эд. — А у тебя есть право меча. Я даю тебе девятьсот обученных солдат, которые не разбегутся при первом же залпе. Я даю тебе знание северной границы. Взамен я хочу наделы для моих людей по твоей Хартии. Я хочу место командира северных дозоров. И я хочу твоё слово, что когда ты станешь достаточно силён — моё имя будет Лоренс.

В палате слышно было лишь стук дождевых капель по слюдяным пластинам окна.

Марк молчал. Левой рукой он медленно водил по ровному шраму на щеке. Затем взял со стола деревянную плашку для заметок и кусочек угля.

— Твои люди получат наделы по праву меча, — произнёс Марк. — В Кронмарке.

Эд наклонил подбородок.

— Ты получаешь команду над северным дозором. Под началом Гаррета. Твои конники встанут у Хундского перевала.

— А имя?

Марк отложил уголь, поднял глаза и посмотрел на Эда.

— Я граф Дерстена, Лоренса и Кронмарка. Граф не может отменить волю Империи. Я не могу сделать тебя Лоренсом, пока сам остаюсь графом.

— А когда перестанешь им быть?

— Когда стану выше графа, — ответил Марк. — Ты получишь имя из моих рук вместе с грамотой на надел. Не раньше.

Эд стоял неподвижно. Между ними не было сказано ни одного лишнего слова. Никаких клятв в верности, никаких заверений в прощении, никаких речей об общем благе. Сделка двух людей, у которых не осталось ничего, кроме меча и необходимости выжить.

*Он не дал мне графство отца. Но он дал мне право стоять на этой земле с оружием в руках и обещание вернуть мне имя моего рода.*

— Идёт, — произнёс Эд.

Марк обмакнул перо в чернила, вывел на чистом пергаментном листе три короткие строки, поставил восковую печать с серебряным волком и подвинул лист через стол.

— Отдай Гаррету. Он распределит твоих людей по квартирам.

Эд взял пергамент. Воск печати был ещё тёплым под пальцами. Он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

**VII**

Когда шаги Эда затихли на каменной лестнице, Хольцерн отошёл от стола к окну обернулся и посмотрел на Марка.

— Вы верите ему, милорд? Половину его людей мы два года назад по лесам гоняли.

— Я верю его людям, барон, — ответил Марк, беря со стола кувшин и отпивая маленький глоток. — Им больше некуда идти. А Эд знает: если он предаст меня, Генрих повесит его первым.

Марк подошёл к окну.

Внизу, во дворе замка, Эд вышел под апрельский дождь. К нему подбежал сержант Вернер, что-то быстро спрашивая. Эд молча показал ему пергамент с печатью Дерстенов. Старый солдат взял грамоту, посмотрел на воскового волка, затем поднял голову и впервые за три недели выпрямил спину.

За рекой Блау, на тренировочном поле, пять тысяч новобранцев одновременно сделали очередной шаг по весенней грязи. Тяжёлый, единый удар подкованных сапог заставил вздрогнуть стёкла в графской палате.

Марк опустил руку на подоконник.

Сделка была закрыта.

Глава 7

**Глава 7. Дым на востоке**

*Третий год от Хартии. Середина апреля.*

**I**

Задняя палата над кожевенным складом тильбургского купца у Нижних ворот Штадт-Дерстена пропиталась ворванью, сырой выделанной кожей и кислым духом прелой рыбы. В этой комнате никогда не жгли ладана или дорогих восковых свечей — за латунной светильней горел простой сальный огарок, копоть от которого осела на бревенчатых стенах густой сухой сажей.

Винсент сидел у края липового стола, не снимая своего серого суконного кафтана городского покроя. На рукавах не было ни шитья, ни дворянских блях, хотя грамота на герб с серебряным ключом уже лежала в замковом архиве. Перед ним на столе лежали три узкие пергаментные полоски, исписанные мелким, сжатым писарским почерком.

Служба Винсента не держалась на мечах и ночных погонях. Под рукой у него было две с половиной сотни людей, годных для дела с оружием, но кормили его не они. Кормили писцы на весовых заставах, старшие приказчики в суконных лавках, извозчики, сплавщики леса по Блау и калеки-ветераны, сидевшие у церковных оград в Тильбурге и Лоренбурге. Каждому платили за факт: две серебряные монеты за подтверждённую запись в купеческой книге, пять медяков за имя человека, перешедшего границу без досмотровой бирки.

*Осведомителя не кормят обещаниями. Две серебряные монеты за верную дату лучше, чем золотой за красивую сказку.*

Винсент вытащил из кармана узкий плоский ножик и срезал край сального фитиля. В дверь с улицы постучали — три частых удара, затем один тяжёлый.

На пороге появился Кунц, немолодой человек с глубокими морщинами вокруг рта, в засаленном холщовом фартуке тильбургского весового приёмщика. Он закрыл за собой дверь, не задвигая засова, и положил на стол небольшой узел, замотанный в рогожу.

— Откуда? — спросил Винсент, не поднимая головы.

— С Нижнего рынка, господин Винсент, — отозвался Кунц, вытирая испачканные сажей пальцы о фартук. — Приказчик суконщика Франца принёс четыре связки овечьих шкур. Хотел продать мимо весовой пошлины, за полцены.

Винсент развернул рогожу. Внутри лежали густые, незачищенные овечьи руна. Шерсть на них была жёсткой, а по краям мездры чернела сухая, въевшаяся копоть.

— Франц божится, что купил их у купца из Оломоуца три дня назад, — проговорил Кунц. — Да только шкуры пахнут не богемским дымом. Это сосна и сухой ковыль. И горели они не в печи, а на открытом ветру. В Оломоуце ярмарка будет только через неделю, там сейчас никто шкуры оптом не сдаёт.

Винсент взял одну из шкур, поднёс к носу и провёл пальцем по обугленному краю.

— Что с ценой на соль в Тильбурге?

— Поднялась, господин Винсент. На три медяка за четверть за два дня. С восточного тракта обозы из Моравии не приходят с прошлого четверга. На весовой заставе у Черницы стоят сорок повозок, а из-за реки никто не идёт.

*Соль дорожает первой, когда на восточных дорогах начинают гореть мосты.*

**II**

— Где приказчик Франца? — Винсент поднялся из-за стола, сунув пергаментные полоски во внутренний карман кафтана.

— Внизу, в сарае. Солод перегребает, пока караул не прошёл.

Они спустились по крутой деревянной лестнице в нижний амбар, где пахло солодом и сырыми досками. В углу, на связке сухой соломы, сидел молодой малый в засаленной куртке тильбургского мещанина. При виде Винсента он попытался вскочить, но Кунц тяжело опустил ладонь ему на плечо, прижимая к бочке.

Винсент подошёл ближе, достал из кармана свинцовый грифель и досмотровую бирку с весовой заставы.

— Врём про Оломоуц, парень? — тихо спросил Винсент. Голос его был ровным, без угрозы, с той сухой будничностью, от которой у бывалых мошенников обычно заходила ходуном селезёнка. — По нашей весовой книге купец из Оломоуца не проходил через Красный Брод. Если я отдам тебя городскому судье за укрывательство пошлины, сидеть тебе в подвале три недели, а шкуры казна заберёт задаром.

Парень судорожно сглотнул, перебирая пальцами заскорузлый край кафтана.

— Господин... Не из Оломоуца они. Ей-богу, не из Оломоуца! Пришёл человек с пограничной Черницы, привёз восемь связок на двух подводах. Сказал, в Моравии деревни жгут.

— Кто жжёт?

— Степняки, господин. Кайдары. Они через пограничный хребет перешли у верхних бродов. Избы спалили, овец порезали, а шкуры этот человек у них из сгоревшего загона вытащил, пока они дальше пошли.

Винсент не стал переспрашивать. Он вытащил из кошелька две серебряные монеты, положил их на край бочки и повернулся к Кунцу.

— Найти лодочника с Блау, который пришёл вчера из-за Черницы. Пустить его через задний ход в Дерстенбург.

*Приказчик не лжёт в главном. Он лжёт только в том, что пытается заработать три медяка на чужой беде.*

**III**

Кунц вёл лодочника через узкий хозяйственный ход под галереей восточного крыла. Человек тяжело ввалился в полутёмную палату, глубоко переступая набухшими от речной воды сапогами. От него разило речным илом, горелой смолой, сырой рогожей и спёртым чесночным духом. Ноги его были выгнуты дугой — тридцать лет работы на вальках и вёслах оставили такой след. Овечья шапка вымокла, пальцы нервно дёргались, а глаза бегали по стенам, выискивая любую щель, лишь бы не смотреть в сторону хозяина кабинета.

Винсент подвинул по липовой доске стола деревянную миску с сухой ржаной коркой и куском солёного сала.

— Ешь, лодочник.

Человек помялся, затем вытянул сухую, тёмно-бурую ладонь с въевшейся под ногти речной грязью. Винсент мельком глянул на его запястье: кожа в трещинах, мозоли в палец толщиной. Под серым рукавом самого Винсента, на правой руке, белел старый плотный шрам — след оборвавшейся бечевы на Блау тридцать лет назад, когда он сам таскал лесные плоты к тильбургским пристаням.

*Человек, который тридцать лет ходит по Блау, знает каждый занос и каждый костёр на несколько дней хода в обе стороны.*

— Как звать? — спросил Винсент, не меняя сухого тона.

— Янком кличут, господин... Из-под Верхнего Брода я, — выговорил лодочник, торопливо уминая хлеб. — Дёготь вёз в Тильбург, две бочки.

— Откуда шёл во вторник?

— Так от Черницы... Вдоль правого берега спускался.

— На правом берегу у Черницы песчаная коса, Янко, — произнёс Винсент. — Если твоя барка гружена двумя бочками дёгтя, она сядет там на брюхо пока кто-нибудь не поможет или пока вода не подымется.

Лодочник замер, не донеся сало до рта, и вытер губы тыльной стороной засаленного рукава.

— На левом, господин... У старой мельницы встал. Оступился я. Темно уже было, испугался.

— Сколько огней видел на гряде над мельницей?

— Так два... Может, три...

— Не лги, Янко, — Винсент облокотился на стол. — За два костра я тебе и медяка не дам. За три огня ты бы не стал бросать бочку с дёгтем на берегу и гнать барку по тёмной воде без шеста.

Лодочник судорожно вздохнул, уставившись глазами в сальную светильню.

— Много огней, господин... Вся гряда горела, как на праздник. Пятьдесят огней, а может и все восемьдесят. Пахло навозом, сухим ковылём и жжёным конским жиром. Внизу у воды повозки стояли. Тяжёлые, на четыре колеса, ободья железом оббиты, рогожами крыты. Не наши повозки, не тильбургские. На боках клейма выжжены, будто птица с раскинутыми крыльями... Не разглядел в темноте.

*Степняки не возят с собой тяжёлые крытые повозки на железных ободьях. Такие возы ходят только в паннонских обозах.*

— Кто подходил к реке?

— Трое... На узконогих конях, в стёганых куртках. Один по-нашему худо говорил, требовал шест и верёвку, чтоб затон проверить. За овёс платил, что у меня на корме в мешках лежал.

Лодочник замялся, запустил руку во внутренний карман засаленного армяка и достал крошечный, завязанный узлом лоскут грязной ветоши. Развернув его трепещущими пальцами, он выложил на стол кругляш.

— Вот... Я его сегодня в Тильбурге на рынке меняле показал, а тот раскричался, стражей грозил. Сказал, чеканка чужая, за такую монету в подвал посадят.

Винсент взял монету. Она опустилась на ладонь с ощутимой, плотной тяжестью. Чистое, мягкое золото, без примеси меди.

Винсент поднёс её к сальному фитилю.

На одной стороне чернел чёткий, глубокий оттиск: крест с расширенными концами, окружённый рельефной надписью на латыни. На другой — щит с тремя горизонтальными полосами и короткий, словно порубленный клином чеканный знак. Край монеты был ровным, без обреза, бита она была на тяжёлом чеканном молоте.

Винсент положил её на зуб и надавил. Мягкий металл принял вмятину сразу, без сопротивления. Потом взвесил на двух пальцах, покачал, примерил к тяжести графского золотого из собственного кошелька.

Это был золотой южной чеканки. Не швабский, не эрлахский, не богемский. Винсент знал все ходовые монеты Империи и пограничных земель от Венедии до речных пристаней Донау. Но этого герба — трёх полос под крестом — в его ведомостях и записях не числилось.

*Чистое золото за два мешка прелого ячменя. Плативший не считал монету, потому что у него её было много.*

— Меняла прав, Янко, — проговорил Винсент, опуская золотой во внутренний карман кафтана. — В Тильбурге тебя с такой чеканкой повесили бы у весовой заставы как фальшивомонетчика.

Винсент вытащил из кошелька три серебряные монеты графской чеканки и выложил их перед лодочником.

— Это за твой овёс и за золото. И одна за то, что сосчитал огни.

Лодочник сгрёб серебро широкой ладонью и наклонил голову.

— Спаси боже, господин...

— Уходи через Нижний взвоз, — приказал Винсент. — О кострах и возах в тавернах не трепли. Если узнаю, что болтаешь языком, Кунц тебя из воды вытащит, да только уже без барки.

Лодочник подхватил недоеденный хлеб и выскользнул в тёмный дверной проём.

Винсент остался у стола. Он снова достал золотую монету, взвесил её на пальцах и поднял к самому огню светильни, разглядывая незнакомый герб.

**IV**

К полудню Винсент был в загородном лагере.

Войско под Дерстенбургом жило своей привычной, суровой работой. На широком выгоне маршал Гаррет гнал тысячи новобранцев по мокрой весенней грязи. Плотные шеренги людей в серых кафтанах одновременно вскидывали длинные сосновые жерди, отсчитывая шаг под выкрики сержантов. Никто в лагере не говорил о походах или новых войнах — люди просто учились держать строй, вытирая пот со лба и перематывая мокрые портянки у костров.

Винсент прошёл мимо тренировочных площадок, поднялся по крутой каменной дороге к замку и вошёл в малую графскую палату.

В комнате пахло горячим воском, сухими чернилами и мокрым сукном. За широким дубовым столом сидел Марк Дерстен — в обычном сером кафтане без украшений, с кувшином воды перед собой. На скамье у стены расположился Освальд Клемм с неизменной стопкой счётных дощечек на коленях. У камина, заложив большие пальцы рук за тяжёлый кожаный пояс, стоял Гаррет.

При появлении Винсента Марк отложил гусиное перо и молча указал ему на место у стола.

Винсент не стал доставать бумаг или разворачивать свитков. Он вытащил из рукава узкую пергаментную полоску, на которой кусочком угля были выведены четыре коротких пункта, и положил её на край карты.

— Докладывай.

— Три дня назад на южных границах Моравии появились отряды кайдаров, милорд, — проговорил Винсент, глядя прямо перед собой. — Прошли через пограничные перевалы у Черницы. Сожжено пять деревень и два купеческих двора на тракте.

Гаррет у камина кашлянул, сплюнул в золу и хмыкнул.

— Степная сволочь опять через границу лезет. В Моравии каждые два года то же самое, когда паннонский король задерживает им жалованье. Моравские паны сами соберут свои сотни и выбьют их обратно в степь. Нам-то что с этого? Наши перевалы закрыты.

— Не закрыты для торговли, маршал, — подал голос Освальд со своей скамьи, поправляя роговые очки. — Купеческий тракт из Моравии встал. Соль в Тильбурге подскочила на три медяка за четверть. Если дороги не откроются до конца месяца, мы потеряем доходы с трёх ярмарок, а новобранцам в лагере нечем будет засаливать солонину.

— Соль мы из Людолдена привезём! — огрызнулся Гаррет. — Нам за чужую границу голову совать незачем. У меня пять тысяч людей на плацу ещё пику от лопаты не отличают!

*Гаррет видит войско и стены. Освальд видит ярмарки и соль. Ни тот, ни другой не понимают к чему все идет.*

— Это не обычный набег, — произнёс Винсент. Голос его оставался ровным и тихим.

Марк поднял глаза.

— Почему?

— Кайдары всегда идут малой силой, по тридцать-сорок всадников, — ответил Винсент, сверяясь с первыми пунктами на своей полоске. — Забирают скот, ловят девок для продажи на южных рынках и уходят в степь за два дня, пока не подошла местная конница. Сейчас они пришли тремя большими отрядами. Не меньше тысячи двухсот всадников.

— И что они делают?

— Они не берут скот, милорд. — Винсент посмотрел на графа. — Они режут волов на месте и жгут амбары с ячменём. Они не ловят людей для полона — они прогоняют крестьян в леса. И главное: они не уходят обратно в степь. Они встали лагерем у перекрёстка дорог на Оломоуц и стоят там уже четвёртый день. Ротами, с дозорами на холмах.

В палате зашумел дождь за окном. Вода капала с карниза на каменный подоконник с чистым, частым звуком.

Гаррет нахмурился, отойдя от камина к столу.

— Кочевники режут скот и стоят на месте? Это же бред. Чем они лошадей кормят? На полях травка только-только проклюнулась.

— Им везут овёс из Паннонии, — отозвался Винсент. — Повозки с паннонскими клеймами видели на южных бродах.

*Степняк не жжёт то, что может увести. Если он убивает скот и стоит на месте — значит ему за это заплатили из чужого кошелька.*

Освальд на скамье замер, снял очки и вытер их суконной тряпицей.

— Чтобы удержать тысячу двести конников в поле без добычи на две недели, нужно платить им не меньше сорока серебряных марок в день. У степных ханов таких денег нет.

— У ханов нет, — согласился Винсент. — Но денег у них и не спрашивают. Кайдарам платят золотой монетой южной чеканки.

**V**

Марк молчал. Он смотрел не на карту и не на Винсента, а на узкую щель между дубовыми половицами у своего стола. Левой рукой граф медленно, ритмично провёл по ровному шраму на щеке.

*Он не удивляется. Он просто укладывает новую информацию в свой длинный счёт.*

— Сколько дней до Хундского перевала?

— Пехоте минимум неделя. Всадникам дня три-четыре, — ответил Гаррет.

— Кто платит кайдарам, когда они не берут скот? — Марк перевёл взгляд на Винсента.

— Тот, кто хочет закрыть восточные дороги и имеет чистую золотую монету, милорд. Точного имени у меня нет.

— В Кронмарке тихо?

— На границе Кронмарка тихо. Но купцы с востока не идут. Дороги пусты.

Марк поднялся из-за стола, сложил пергаментную полоску Винсента вдвое.

— Гаррет. Отправь приказ Эду на Хундский перевал.

— Бить степняков, если перейдут границу? — прищурился маршал.

— Нет, — ответил Марк. — Двадцать всадников от Эда за перевал. На пять миль в Моравию. Считать костры кайдаров по ночам. В бой не вступать. Доложить через шесть дней.

— И всё? — переспросил Гаррет. — Двадцать всадников — это не армия.

— Нам не нужна армия, чтобы сосчитать костры. Нам нужно знать, сколько их там стоит и куда поворачивают их обозы.

Граф повернулся к Освальду.

— Выдать Винсенту сорок марок серебром из тильбургских сборов. На расходы по восточным весовым постам.

— Будет сделано, милорд.

Когда Гаррет и Освальд вышли, Винсент остался у стола. Марк обмакнул перо в чернила, вывел на чистом пергаменте три короткие строки приказа для Эда и поставил восковую печать с серебряным волком.

— Есть ещё что-то?

— Один из лодочников видел на южной дороге монаха, милорд, — тихо сказал Винсент. — Человек в серой цистерцианской рясе. Шёл пешком из Богемии, нёс с собой печатные проповеди епископа Якоба. В деревнях у Черницы крестьяне собираются вокруг него по вечерам и слушают, как он читает.

Марк замер с пером в руке. На секунду его лицо стало совершенно непроницаемым, словно вытесанным из серого песчаника.

— Что читают?

— Что скоро придёт время великого очищения, — ответил Винсент. — И что земля отберётся у тех, кто не держится истинной веры.

Марк опустил перо в подставку, взял кувшин и отпил один глоток воды.

— Пусть читают, — произнёс он. — Но проповедников на нашей стороне Блау переписывать. Вместе с купцами.

Винсент наклонил голову, забрал запечатанный приказ для Эда и выскользнул за тяжёлую, оббитую кожей, дверь.

На замковом дворе накрапывал сырой весенний дождь. Внизу, за Блау, на тренировочном поле тысячи новобранцев одновременно повернули строй по команде сержанта. Тяжёлый, хлюпающий удар подкованных сапог по грязи разнёсся над ущельем сухим громким эхом.

Винсент спустился по каменной лестнице, сунул свиток с восковой печатью в глубокий внутренний карман кафтана и пошёл к городским воротам.

У Нижних ворот стояли те же сорок повозок, что и вчера. Возчики сидели на оглоблях, играли в кости и ждали, когда откроется восточный тракт.

Винсент прошёл мимо, не останавливаясь, и свернул в переулок к кожевенному складу.

Глава 8

**Глава 8. Просьба**

*Третий год от Хартии. Конец апреля.*

**I**

Дождь, шедший три дня без перерыва, к исходу четверга сменился низовым ветром, выдувавшим сырость из тёмных оврагов вокруг Дерстенбурга. На лугах вдоль Блау сквозь подсохшую серо-жёлтую ветошь уже пробивалась молодая, яркая трава, а река, раздавшаяся на полсотни шагов от весеннего разлива, с глухим шумом несла по течению вывороченные с корнем ивовые кусты и пенистые грязные заломы.

Марк стоял на навесном деревянном мостке над восточным равелином замка.

*Разлив спадает. Через пять дней купеческие повозки смогут заходить на нижний брод без мостков.*

Со стороны Хундского перевала по тракту двигалась группа всадников. Двадцать человек в тяжёлых, покрытых рыжими подтёками грязи плащах шли неровной рысью. Впереди ехал Эд Лоренс. За его спиной на двухколёсной повозке лежал человек с забинтованной холстом головой, а три лошади шли в поводу — пустые, с опавшими перемётными сумами.

Марк спустился с равелина во внутренний двор, не дожидаясь, пока отряд пройдёт под надвратной башней.

Эд спешился у замковых конюшен. Его сапоги, облепленные сухой глиной, чавкали по вымощенному кругляку. Слезший следом сержант Вернер держал под мышкой кожаную суму, на завязках которой застыли следы подсохшей крови.

— Не шесть дней, Эд, — произнёс Марк, останавливаясь перед ними.

— Кайдары режут дозоры на Чернице, милорд, — ответил Эд. Голос его охрип от сырого ветра, сухие губы потрескались. — Мой разъезд принял бой у верхнего брода. Двоих парней оставили в камышах.

— Сколько их?

— Не тысяча и не две, — Эд перехватил поводья своего загнанного жеребца. — В Моравию зашло больше двух с половиной тысяч степных лучников. И они идут не одни. За кайдарами по тракту на Оломоуц тянутся паннонцы.

— Пехота?

— Пехота и тяжёлая конница в железных чешуйчатых кафтанах, — вмешался сержант Вернер, сплёвывая сухую слюну под ноги. — Знамёна жёлтые, с чёрными крестами. Мы их передовые сотни видели со скалы у Сосновой гряды. Тысячи три одной конницы, да возы с арбалетными ящиками. Они не набег делают, господин Марк. Они идут занимать землю.

*Две с половиной тысячи конных лучников и три тысячи паннонских бронированных всадников. Это не разбой на пограничных хуторах. Это выкупленный передовой полк большого королевского войска.*

— В замок, — отрывисто сказал Марк. — Смой грязь и поешь. Через час жду доклад в рабочей палате.

**II**

Едва Эд с Вернером ушли к казармам гвардии, как у внешних ворот загремела железом и цепями поднимаемая решётка. Караульный сержант дунул с башни в дозорный рожок.

В замок въезжало посольство.

Две крытые рогожей и плотным синим сукном повозки сопровождали десяток всадников. Это были не дерстенские ополченцы и не рыцари Хольцерна. Всадники сидели на узконогих богемских конях, на их суконных кафтанах вместо привычных волка или медведя темнели вышитые серебром коронованные львы. На подводах и одежде людей лежал толстый слой дорожной пыли, смытой недавним дождём в бурые разводы.

Из первой повозки сошёл пожилой человек в длинном, подбитом потёртым куньим мехом кафтане из богемского бархата. Ему помогал спуститься молодой священник в серой суконной рясе цистерцианского ордена.

Марк узнал старшего. Пан Ладислав из Босковиц, представитель богемского сейма. Три года назад он приезжал в Дерстенбург в составе первого богемского посольства, предлагавшего Марку корону. Тогда на пане Ладиславе была золотая цепь и бархатный плащ с собольей опушкой. Сегодня цепи на его груди не было, а край бархатного кафтана был неловко заштопан грубой чёрной нитью.

— Граф Марк, — пан Ладислав наклонил седую голову, не дожидаясь, пока Марк подойдёт ближе. Голос его звучал глухо, с тяжёлой одышкой человека, проведшего в седле и повозке две недели без отдыха. — Мы пришли к вам.

— Добро пожаловать в Дерстенбург, пан Ладислав. Вы с дороги. Слуги отведут коней и покажут вам малый покой.

— Нам не нужны покои, граф, — тихо проговорил сопровождавший его цистерцианец. В его глазах, глубоко запавших на исхудавшем, обветренном лице, горело сухое лихорадочное напряжение. — Отче Иржи из Оломоуцкого капитула. Моравия горит. Если вы не выслушаете нас сейчас, завтра говорить будет не с кем.

**III**

В малой графской рабочей палате зажгли две латунные светильни. В комнате пахло сухими чернилами, пригоревшим ореховым маслом и сырой суконной шерстью от мокрых плащей богемцев.

За широким дубовым столом сидел Марк. Справа от него стоял маршал Гаррет, опершись широкой ладонью на рукоять пехотного меча. Слева — Освальд Клемм, медленно протиравший роговые очки краем серого рукава. У двери остановился Альбрехт фон Хольцерн, в своём неизменном чёрном бархатном кафтане, и Эд Лоренс, только что сменивший запятнанную дорожную куртку на суконную.

Пан Ладислав опустился на скамью у стола, отказавшись от предложенного кувшина с водой.

— Степняки прошли от Черницы до самого Оломоуца, — проговорил богемский пан, глядя на лежащую перед Марком карту. — Кайдары жгут зерновые склады, режут скот и убивают людей. В замке моего брата под Хранице паннонцы заперли двести человек ополчения и сожгли башню вместе со всеми. Они не требуют выкупа. Они режут скот на пашне и жгут все до чего могут дотянутся.

— Зачем? — коротко спросил Гаррет. — Зачем резать волов, если их можно увести в Паннонию?

— Чтобы вы не смогли накормить своё войско, когда придёте в Моравию, маршал, — ответил отче Иржи. Священник сделал шаг вперёд, положив на край стола узкий пергаментный свиток, запечатанный четырьмя тяжёлыми восковыми оттисками. — Король Паннонии выкупил кайдаров не ради набега. Он чистит землю перед своей основной армией. Он хочет, чтобы к началу жатвы в Моравии не осталось ни одного целого амбара и ни одного живого вола, он идет занимать землю.

*Сначала конные лучники уничтожают продовольствие, потом приходит тяжёлая пехота и занимает пустые замки.*

— Вы пришли просить помощи? — спросил Марк.

Пан Ладислав тяжело вздохнул, и на его бледных щеках проступили красные пятна. Для человека его рода — правнука богемских маршалов — эта просьба давалась тяжелее, чем потеря собственного замка.

— Сейм Богемии и Моравии подтверждает своё предложение, граф Марк, — произнёс он, указывая на свиток с печатями. — Мы предлагаем вам брачный союз с госпожой Анежкой, сестрой покойного Яна и дочерью императора. И корону Богемии и Моравии.

В палате зашуршал ветер за слюдяным окном.

Освальд Клемм надел очки на глубоко промятую переносицу и тихо заговорил:

— Три года назад вы поставили условие, пан Ладислав. Мужем королевы не может быть простой граф. Вы требовали, чтобы герцогское достоинство Марку утвердил имперский сейм или его сюзерен. Посол Бертольд вернулся неделю назад. Герцог Отто отказал в поддержке. Герцог Генрих отказал и грозит войной. Граф Марк не имеет герцогского достоинства.

— Мы знаем об отказе герцогов, канцлер, — ответил отче Иржи. Голос священника звучал жёстко, без тени сомнения. — Но мы знаем и другое. Титул маркграфа Моравии — древний княжеский титул нашего дома. После гибели молодого князя Яна этот титул по моравскому обычаю перешёл к его родной сестре, госпоже Анежке.

Марк поднял глаза на священника.

— И?

— Освободите Моравию от паннонцев и кайдаров, граф, — Ладислав подался вперёд, опершись дрожащими руками о край стола. — Очистите наши земли. И госпожа Анежка своей собственной рукой пожалует вам титул и достоинство князя Моравии. По нашему закону князь Моравии равен любому герцогу Империи. И тогда ни Отто, ни Генрих, ни Рим не смогут оспорить ваш брак и ваше право на богемский престол.

*Она отдаёт свой наследственный титул за восемь тысяч моих пик и три тысячи мечей Хольцерна. Она не ждёт сватов. Она покупает армию.*

**IV**

Гаррет у камина тяжело кашлянул и сплюнул в холодную золу.

— Красиво поют. Только платить за эту княжескую грамоту придётся кровью моих новобранцев.

— Что у нас по силам, Гаррет? — спросил Марк.

Маршал шагнул к столу, тыча мозолистым пальцем в карту.

— Восемь тысяч ветеранов Дерстена распущены по домам, они сейчас яровой клин поднимают. Если я стану собирать их обратно — сорвём сев и получим голод осенью. Дома у нас есть восемь тысяч пехоты из Лоренса, что прошли осеннюю кампанию в Кронмарке. Три тысячи конницы — Хольцерна и лоренсских дворян. И пять тысяч новобранцев на плацу, которые пику держат всего месяц.

— Пять тысяч новобранцев нельзя вести в степь против кайдаров, — сурово выговорил Хольцерн. — Конные лучники расстреляют их раньше, чем они успеют построить вагенбург.

— Моя пехота из Лоренса выстоит! — огрызнулся Гаррет. — Но если мы уведём восемь тысяч лоренсцев и три тысячи рыцарей в Моравию, дома останутся только эти сырые новобранцы. А на севере стоит Генрих фон Швабен! Он только и ждёт, когда мы уйдём за перевалы, чтобы забрать Лоренбург!

— Генрих не пойдёт на Лоренбург в мае, — подал голос Эд Лоренс.

Все повернули головы к бастарду.

— Генрих боится паннонцев не меньше нашего. Если Паннония возьмёт Моравию и Оломоуц, её войска встанут прямо у юго-восточных границ Швабена. Генрих будет сидеть в своих замках и смотреть, чем кончится наша драка.

— А казна? — Марк перевёл взгляд на Освальда.

Канцлер вытащил из рукава счётную дощечку, быстро пробежал глазами по нарезкам.

— Три тысячи четыреста марок серебром. Восемь тысяч пехоты из Лоренса и три тысячи конницы — это две тысячи марок только на фураж, подковы и провиант на сорок дней пути. Торговый тракт с востока закрыт. Соль поднялась. Если поход затянется больше чем на два месяца — казна опустеет полностью. Платить гарнизонам в Кронмарке будет нечем.

*Пять тысяч новобранцев у Дерстенбурга. Восемь тысяч лоренсцев под оружием. Три тысячи всадников. И три тысячи четыреста марок серебром. На один удар.*

— Вы слышали командиров, пан Ладислав, — произнёс Марк, глядя на богемского посла. — Поход в Моравию — это риск потерять собственные земли ради чужой короны.

— Моравия — это не чужая земля, граф! — пылко выкрикнул отче Иржи. — Если кайдары сожгут Оломоуц, следующей осенью они будут стоять под стенами вашего Тильбурга! Паннонский король не остановится на Чернице!

— Нам нужно время, — отрезал Марк.

— У нас нет времени, милорд! — пан Ладислав поднялся со скамьи, его руки дрожали. — Кайдары встали лагерем у дорог на Прагу. Если они перережут перевалы, мы не сможем вывезти госпожу Анежку из Оломоуца!

— Вы получите ответ через два дня, — повторил Марк. Голос его звучал ровно и непреклонно. — Разместить послов в гостевой башне. Выдать фураж для их коней.

**V**

Когда богемцы и командиры вышли из палаты, Марк остался один.

В комнате стало тихо. Слышен был только редкий стук дождевых капель о слюдяные пластины окна да тихое потрескивание воскового фитиля в латунной светильне.

Марк поднялся из-за стола и подошёл к тяжёлому кованому сундуку, стоявшему в углу палаты под замком. Отперев навесной замок плоским бронзовым ключом, он вытащил из нижнего отделения старый кожаный тубус.

Внутри лежала грамота, привезённая богемскими послами три года назад. С тех пор её никто не разворачивал.

Марк развернул сухой, пожелтевший пергамент на столе. Четыре тяжёлые восковые печати — Оломоуцкого капитула, пражского сословия, дворянства Моравии и личная печать покойного императора. И внизу — роспись, сделанная тонким гусиным пером, мелкими, чёткими латинскими буквами.

Марк провёл кончиками пальцев по сухому воску печати.

*Восемь тысяч лоренсцев. Три тысячи конников Хольцерна. Две тысячи марок серебром. И женщина, которая предлагает мне княжеский титул за спасение своей страны.*

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память расчёты — количество четвертей ячменя, цена подков, долги перед людолденскими рудниками, численность паннонских передовых сотен — исчезли из головы. Осталась сухая, прозрачная тишина.

Он смотрел на латинские буквы её имени.

Он строил свою страну из цифр и железа, и цифры до сих пор не подводили. Но здесь никакие цифры ничего не обещали.

*Она не ждёт просителя. Она ждёт того, кто сможет сломать паннонские полки.*

Марк свернул пергамент обратно в тубус, положил его на край стола рядом с кувшином и взял чистый лист телячьей кожи.

Он не стал писать приказ о выступлении. Он взял свинцовый грифель и вывел первой строкой:

«Ведомость снабжения лоренсской пехоты. Срок готовности — шесть дней...»

Ответ послам ещё не был дан.

Глава 9

Глава 9. Совет Двенадцати

Третий год от Хартии. Начало мая.

I

Дорожная грязь у замковых ворот Дерстенбурга за первые дни мая подсохла, превратившись в сероватую, растрескавшуюся корку, но на подступах к нижней надвратной башне всё ещё пахло конским потом, сырым дубом и въевшейся в камни застойной речной водой.

Бароны Совета Двенадцати съезжались с самого утра.

Первым под надвратную решётку въехал барон Конрад фон Айзенбах. Его сопровождала свита из двенадцати всадников в свежепокрашенных синих кафтанах с вышитыми на груди серебряными дубовыми листьями. На самом Айзенбахе, несмотря на тёплую весеннюю погоду, лежал тяжёлый плащ, подбитый семнадцатью отборными соболями, а подбородный ремень его кованого шлема украшала литая золотая пряжка.

За ним, выдерживая расстояние в триста шагов, двигались повозки баронов фон Лихтена, Штольца и Греве. Их кони шли ровно, сбруя лоснилась от свежего гусиного сала, а следом тянулись крытые рогожей подводы с замковой челядью, провизией и походными шатрами. У каждой подводы шагали по двое кнехтов в простёганных кафтанах, держа наплечные дубины и поглядывая на замковые башни с нескрываемым опасением.

Чуть в стороне, у левого края въездной галереи, спешился старый барон Йозеф фон Вальдау. Его сопровождал лишь юный Карл из дома Хайнсбургов — шестнадцатилетний парень с тонкой шеей, которому Марк позапрошлой осенью утвердил отцовское наследство. Вальдау ехал без пышной стражи, в старом, потемневшем от похода кафтане, а его оруженосец вёз за седлом один-единственный кожаный сундук.

Марк наблюдал за въездом с открытой галереи второго этажа.

Семнадцать соболей на плечах Айзенбаха. Два года назад у него не хватало денег даже на железо для застёжек панцирей своей дружине.

II

В полутёмной трапезной галерее, соединённой с Большим залом, за полчаса до начала заседания собралась группа баронов. Разговор шёл вполголоса, под треск латунных светилен и шум ветра, проникавшего сквозь узкие стрельчатые окна.

— Он забрал наших людей в Кронмарк на всю осень и зиму, — тихо проговорил Айзенбах, поправляя соболий воротник. Его суховатое, выбритое до синевы лицо казалось высеченным из серого камня. — Мы отдали графу по двадцать рыцарей с каждого надела. Мой младший брат оставил здоровье под Сосновым Стоком, а что получил дом Айзенбахов?

— Граф дал земли в Кронмарке, — негромко отозвался барон фон Лихтен, крутя в пальцах тяжёлый перстень с гранатом.

— Кому дал? — Айзенбах сдержанно ухмыльнулся, оглядываясь на подошедшего барона Штольца. — Он дал земли бродягам и крестьянам по своему праву меча. Безродным копейщикам, которые вчера за нашим плугом ходили! А наши рыцари вернулись в пустые усадьбы, где даже семенного ячменя не осталось. А теперь этот иудейский канцлер сидит на тильбургской весовой и пересчитывает каждый мешок шерсти, который мы везём на рынок!

— По Хартии единый сбор установлен для всех, Конрад, — вставил барон Штольц, но голос его звучал неуверенно. — Мы сами эту Хартию подписывали.

— Хартия обязывает нас защищать Дерстен, а не кормить богемцев! — жёстко отрезал Айзенбах. — Граф хочет увести войска за перевалы. Он хочет, чтобы мы дали ему серебро и наших людей для чужой войны. Но за прошлые службы с нами расплатились иудейскими ведомостями и сухими грамотами.

Марк, стоявший за тяжёлым суконным пологом у входа в галерею, выждал, пока бароны закончат разговор и пройдут в зал.

Двенадцать родов. Четыре века они сидели в этих оврагах и считали каждый плуг своей собственностью. Айзенбах говорит не от обиды — он говорит от расчётливой сытости.

III

Большой зал Дерстенбурга подготовили к Совету по старому чину.

В центре на возвышении стоял дубовый стол, накрытый чёрным сукном с вышитым серебряным волком. По обе стороны выстроились двенадцать массивных резных кресел с гербами баронских домов. На стенах висели потемневшие от копоти щиты предков, выкованные ещё при его деде, и старые знамёна графства с обтрепавшимися от времени кистями.

За столом заняли места все двенадцать баронов. Калёные бляхи их поясов звякали о резные подлокотники, а от тяжёлых суконных плащей в протопленной зале поднимался густой дух сырой шерсти и конского навоза.

Справа от Марка стоял маршал Гаррет в рабочем суконном кафтане поверх чистой кирасы. Слева — Освальд Клемм, положивший на стол две толстые книги из телячьей кожи и счётные дощечки. На носу канцлера криво сидели роговые очки, и бароны из домов Айзенбаха и Греве демонстративно не смотрели в его сторону, разглядывая резные фигурки на своих креслах. Чуть в стороне у камина остановился Альбрехт фон Хольцерн, в строгом чёрном кафтане с серебряной цепью.

Марк опёрся ладонями о дубовую доску стола. Разговор он начал сразу, без приветственных речей и вступлений.

— Совет Двенадцати собран по делу, — произнёс Марк. — Восток горит. Кайдары и паннонцы вошли в Моравию.

Бароны переглянулись. Айзенбах даже не шевельнулся, продолжая гладить пальцами край собольего воротника.

— Нам нужен поход на Оломоуц, — продолжал Марк. — Мне нужны две вещи от Совета. Первое: две тысячи серебряных марок в долг казне под залог тильбургских сборов. Второе: баронские дружины.

В зале слышно было только, как в камине трещали сырые ольховые поленья да поскрипывали перья писцов у стены. Гаррет тяжело кашлянул, переступив с ноги на ногу. Бароны молчали, выжидая, кто заговорит первым.

Конрад фон Айзенбах медленно поднялся со своего кресла. Движение было плавным, полным сословного достоинства. Он наклонил подбородок в сторону Марка — ровно настолько, насколько требовал обычай между графом и бароном по рождению.

— Мы выслушали вас, граф Марк, — заговорил Айзенбах. Голос его был ровным, глубоким и безукоризненно вежливым. — И мы сочувствуем бедам богемских панов. Но мы открыли Хартию, которую вы даровали графству три года назад.

Айзенбах достал из рукава тонкий свиток пергамента с восковой печатью.

— По Хартии баронские дома обязаны личной военной службой графу полгода в год, — продолжал барон, глядя прямо в глаза Марку. — Либо щитовыми деньгами взамен. Мы вышли с вами в поход в конце сентября. Мы вернулись из Кронмарка в феврале. Пять месяцев в поле, граф, и ещё две недели на сбор и переход. Мы отслужили свой срок целиком и до последнего дня. Мы потеряли людей, коней и железо. Принудить нас к новому походу в этом году вы не имеете права по вашему же собственному закону.

— А серебро? — спросил Марк, не меняя выражения лица.

— Что касается денег, — Айзенбах слабо улыбнулся кончиками губ, — Хартии не обязывает баронские дома давать казне в долг. Наше серебро лежит в наших усадьбах. Оно нужно нам самим — для восстановления хозяйств, ремонта замков и покупки семян. Канцлер и без того берёт с наших рынков весовой сбор до последнего медяка. Мы не дадим денег на этот поход, граф.

По рядам баронов прошёл одобрительный шёпот. Фон Лихтен, Штольц, Греве и Клайн склонили головы, подтверждая слова Айзенбаха.

IV

Из своего кресла поднялся старый барон Йозеф фон Вальдау. Его дрожащие, покрытые печёночными пятнами руки сжали край дубового стола.

— Конрад! — громко проговорил Вальдау, глядя на Айзенбаха. — Граф просит помощи не для себя! Если кайдары сожгут Моравию, они завтра придут на наши границы! Мой внук Эрнст ведёт роту графской гвардии. Дом Вальдау даст графу тридцать всадников и пятьдесят марок серебром из своего запаса!

— Дом Вальдау вправе распоряжаться своей казной, Йозеф, — холодно отозвался Айзенбах, даже не повернув головы. — Но дом Вальдау отдал своего наследника в гвардию графа. А у нас есть собственные дома, которые надо кормить.

Юный Карл из дома Хайнсбургов тоже приподнялся с места.

— Дом Хайнсбургов даст пятьдесят дружинников! Граф думает о всех нас, и мы пойдём с ним!

Айзенбах лишь слегка повёл плечом, не проронив ни слова. Восемь баронских домов из двенадцати молча поддержали отказ. Их положение было безупречно: Хартия не позволяла призвать их вторично в тот же год, а принудить к займу граф не имел права.

Освальд Клемм на своей скамье тихо вздохнул и сделал пометку свинцовым грифелем на полях счётной книги.

Альбрехт фон Хольцерн сделал шаг вперёд от камина, касаясь пальцами рукояти меча. Глаза барона сузились.

— Вы сидите на своих усадьбах, Конрад, только потому, что конница моего отца и пехота Гаррета держали Каменную теснину! Если граф не пойдёт в Богемию, скоро вы будете сидеть в своих замках и смотреть, как мимо ваших ворот идут паннонские полки!

— Конница вашего отца получила за ту теснину наделы в Лоренсе, Альбрехт, — отрезал Айзенбах. — А мы говорим о законе Дерстена. Граф дал нам Хартию. Мы требуем соблюдения Хартии.

Хартия — это меч с двумя лезвиями. Сегодня Айзенбах нашёл то лезвие, которое режет мою руку.

V

Марк поднял ладонь, останавливая готовую вспыхнуть ругань между Хольцерном и Айзенбахом. В зале стало очень тихо, слышно было лишь треск свечей.

Граф выждал два вдоха, не сводя взгляда с лица Айзенбаха.

— Закон принят, — произнёс Марк. Голос его был совершенно ровным, без тени гнева. — Совет Двенадцати разъяснил Хартию. Вы в своём праве. Граф не созывает баронские дружины и не берёт серебра в долг.

Айзенбах слегка наклонил голову, удовлетворённый быстрым бескровным ответом.

— Спасибо совету за службу, — продолжал Марк, беря со стола чистый лист телячьей кожи и чернильницу. — А теперь текущие дела графства.

Бароны зашевелились в креслах, собираясь подняться, но Марк обмакнул гусиное перо и вывел на пергаменте первую строку.

— Пункт первый, — произнёс он, не поднимая головы от письма. — При моём отце баронские дома получили личную милость: право беспошлинного провоза своего товара — леса, шерсти, скота и камня — по всем дорогам и мостам Дерстена.

Айзенбах нахмурился, приостанавливаясь.

— В Хартии этой льготы нет, — продолжал Марк, вырисовывая латинские буквы. — Это была личная графская милость. Милость отменяется с сегодняшнего дня. Отныне баронский товар платит весовой и мостовой сбор на всех заставах Тильбурга и Лоренса на общих основаниях с купцами. По ведомостям канцлера.

По залу прошелестел глухой, тяжёлый гул. Барон фон Лихтен подался вперёд, лицо его побледнело.

— Граф Марк! Наш лес идёт на тильбургские верфи! Если мы будем платить мостовой сбор...

— По Хартии, — перебил его Марк, не повышая голоса. — Вы просили соблюдения Хартии. В Хартии льгот для баронского товара нет.

— Три с половиной тысячи серебряных марок проходят мимо моих весовых из-за ваших древних льгот, вы отказали мне в двух тысячах, я вернул свои три с половиной.

Марк обмакнул перо и вывел вторую строку.

— Пункт второй. Продажа баронского сукна, зерна и скота мимо графских весовых складов и ярмарок запрещается. Всякое имущество, везомое мимо тильбургской весовой, подлежит конфискации в пользу казны. По закону о рыночном сборе.

Барон Греве вскочил с места, сжав кулаки.

— Это грабёж! Мы триста лет продавали сукно напрямую купцам из Богемии!

— Вы продавали сукно мимо графской весовой, — отозвался Освальд Клемм со своей скамьи, не снимая очков. — Казна теряла на этом по четыреста марок в год. По закону Хартии рынок принадлежит графу.

Марк не стал слушать выкрики Греве. Он вывел третью строку, поставил оттиск восковой печати с серебряным волком и подвинул грамоту Освальду.

— И пункт третий, — проговорил Марк, поднимая глаза на Айзенбаха. Голос его оставался спокойным и негромким. — Графский клич. На поход в Моравию принимаются все охочие люди. Свободные крестьяне, младшие сыновья, безземельные кнехты и рыцари, сидящие на баронских землях. Каждый, кто пойдёт со мной и выстоит в бою, получит надел в Кронмарке по праву меча. Лично от графа.

В зале замерли даже писцы.

VI

Айзенбах стоял неподвижно. Его выбритое лицо медленно наливалось сухой, тяжёлой краснотой. Он первым из всех дошёл до сути третьего указа.

— Вы забираете наших младших сыновей и вассалов? — тихо, с лютой удушливой злобой проговорил Айзенбах. — Вы предлагаете нашим рыцарям бросить земли предков ради ваших кронмаркских наделов?

— Графский клич открыт для всех, Конрад, — ответил Марк, опираясь руками о стол и поднимаясь во весь рост. — Вы отказали мне в ваших дружинах по закону. Я принимаю людей по своему праву. По праву меча.

Они считают меня мальчишкой, который выучил счёт. Но льгота — это не право. Льгота — это подарок.

Бароны молчали. Ни один больше не выкрикнул ни слова. Каждый из двенадцати человек в зале понял простую и страшную вещь: граф не стал спорить, не стал угрожать и не нарушил ни одной буквы своей Хартии. Он просто забрал давние милости и открыл двери их обедневшим вассалам. Через неделю половина их младших сыновей и безземельных рыцарей уедет в лагерь под Дерстенбургом, чтобы получить наделы в Кронмарке напрямую из рук Марка.

— Совет окончен, милорд, — произнес Освальд Клемм, сворачивая книги.

Бароны подходили к выходу молча, не прощаясь и не кланяясь. Айзенбах шёл первым, тяжело ступая сапогами по каменным плитам. На его плечах глухо поскрипывали семнадцать соболей, но спина барона была натянута, как тугая арбалетная тетива.

VII

Когда Совет разошёлся и тяжёлые дубовые двери заперлись на засов, в зале остались только Марк, Освальд, Гаррет и Хольцерн.

Гаррет подошёл к столу, посмотрел на пустые кресла, сплошь покрытые царапинами от баронских перстней, и хмыкнул, качая головой.

— Ну и дался же им этот весовой сбор. Вы им, милорд, не просто на мозоль наступили, а под дых ударили этими указами. Они же теперь в своих усадьбах от злости зубами скрипеть будут.

— Они будут платить пошлину за каждый воз леса, Гаррет, — заговорил Освальд, убирая счётные дощечки в суму и аккуратно укладывая перо в деревянный пенал. — Айзенбах потеряет на этом указе до пятисот марок в год. Это больше, чем он потратил бы на содержание своего отряда в Моравии.

— Но дружин они не дадут, — сухо произнёс Хольцерн, опершись о спинку кресла. — Восемь домов против нас. За нас только Вальдау и Хайнсбург. Вы лишили их давней милости, Марк, и открыли дорогу их людям, фактически забрав их себе. Такого удара Айзенбах и бароны вам не забудут и никогда не простят. Дворяне могут стерпеть убыток, но они не прощают, когда у них забирают спесь.

— Их вассалы и младшие сыновья придут сами по кличу, Альбрехт, — ответил Марк. — Через три дня на плацу у Гаррета будет ещё три сотни всадников, и пару тысяч пехоты. А прощение баронов мне не нужно.

— Оно-то так, — Гаррет почесал затылок мозолистой ладонью и сплюнул в угол горящего камина. — Да только злой барон в своём замке — хуже волка в камышах. Отберёшь у него льготу, а он к осени начнёт железные шипы на воротах править да лишний воз муки в подвал прятать.

Марк подошёл к окну.

Внизу, во дворе замка, бароны садились на коней. Свита Айзенбаха строилась в походную колонну, над ними развевались синие знамёна с серебряными дубовыми листьями. Они уезжали в свои замки — злые, обделённые графской милостью, потерявшие древние привилегии, но сохранившие свои дружины.

Я забрал у них льготу и дал выбор их вассалам. И восемь из двенадцати замков сегодня перестали быть моей опорой.

Марк опустил ладонь на холодный каменный подоконник. Левая нога после долгого стояния отзывалась глухой тяжестью. На мгновение все цифры — пятьсот марок пошлин, три сотни новых всадников, сорок дней похода — растаяли в голове, оставив лишь сухое, звенящее ощущение трещины, прошедшей по самому основанию.

— Освальд, — произнёс Марк, не поворачиваясь. — Готовь весовые посты на всех дорогах. Гаррет — зачитывать указ о графском кличе по всем деревням.

За рекой Блау, на тренировочном поле, новобранцы сделали очередной шаг по весенней грязи. Тяжёлый, единый удар подкованных сапог донёсся до Большого зала, заставив тихо вздрогнуть старые щиты предков на стенах.

Глава 10

**Глава 10. Клич**

*Третий год от Хартии. Начало мая.*

**I**

Дорога от Дерстенбурга к купеческим воротам Тильбурга за три дня майского солнца высохла, покрывшись глубокими колеями твёрдой, заскорузлой глины. Выше по течению Блау река уже вошла в берега, и на бечевниках стоял тяжёлый гул: с нижних пристаней подтягивали дубовые барки, гружённые солью, смолой и полосовым железом из Людолдена. Над башнями Тильбурга, выложенными из серого дикого камня, подгоняемый прохладным речным ветром, поднимался сизый дым десятков суконных, кузнечных и литейных мастерских.

Марк ехал в голове небольшого отряда. Справа от него на вороном жеребце ехал маршал Гаррет, прижав под мышкой дубовую дощечку со списком городских сотен, слева — канцлер Освальд Клемм, защищавший глаза от пыли широкими полями суконной шляпы. Чуть сзади, в окружении двоих оруженосцев, гарцевал барон Альбрехт фон Хольцерн. На бароне был чистый кафтан из чёрной замши с вышитым серебряной нитью гербом, и его серый жеребец нервно перебирал ногами, обходя выбоины на тракте.

*Три тысячи марок в замковой казне усохли до двух за две недели набора. Если города не дадут стрелков, восточную дорогу придётся закрывать пиками ополчения.*

У въезда на весовую площадь Тильбурга стояла купеческая застава. На деревянном помосте под навесом сидели два писца Освальда в серых нарукавниках. Они взвешивали на массивных коромысловых весах мешки с сушёным ячменём, которые везли крестьяне из подгородных наделов, и выбивали метки на деревянных бирках. Напротив весовой кипела обычная ярмарочная суета: тильбургские ткачи выкладывали на подмостки рулоны некрашеного сукна, кузнецы сбывали шины для повозок и кованые лемехи, а у ратушной стены толпился народ.

Там, у резного дубового столба, на котором висел указ графа об отмене баронских льгот, стоял замковый писец. Он громко, с расстановкой, читал текст графского клича:

— И всякий человек, пошедший с графом Марком в поход на восток и выстоявший в строю, получает право на надел в Кронмарке по праву меча. Лично от графа, без вычета пошлины и баронского суда!

Вокруг столба стоял гул. Солдаты из распущенных на сев рот, слуги, приехавшие с баронских усадеб, и молодые ремесленники слушали, не перебивая.

— Слышь, Степан, — выговорил парень в рваном кожаном фартуке, тыча пальцем в восковую печать. — Граф-то напрямую зовёт. Без баронского позволения. Если из нашей артели двое пойдут — им за Черницей по две гуфы режут.

— Режут-то режут, — отозвался стоявший рядом пожилой копейщик с потемневшим от времени поясом. — Да только там кайдары со стрелами. В Кронмарке надел сначала пикой отстоять надо.

— А у барона Айзенбаха ты его и за десять лет не выслужишь! — отрезал парень. — Вчера его приказчик с нашего двора три четверти зерна за мостовой сбор забрал, а у графских крестьян таких поборов нету.

Марк проехал мимо толпы, не збавляя темп.

*Клич вытягивает людей из баронских наделов, как сухую нить из старого кафтана. Конрад фон Айзенбах сейчас в своём замке считает пустые скамьи в людской.*

**II**

Бургомистр Тильбурга Райнхольд встречал графа у ворот стрелкового двора. Бывший глава тильбургских заговорщиков, с которым Марк два года назад подписывал первое городское соглашение, за это время раздобрел, отпустил густую, ухоженную бороду и носил тяжёлую бархатную цепь гильдейского старшины. На нём был дорогой суконный кафтан, но взгляд оставался прежним — цепким, быстрым и сухим, взглядом человека, привыкшего считать каждый медяк в городской кассе.

— Здравия господину графу, — Райнхольд наклонил голову, удерживая пальцами край тяжёлой цепи. — Не ждали вас в Тильбурге до ярмарки.

— Мне нужны арбалетчики, Райнхольд, — ответил Марк, спешившись у крыльца.

Райнхольд повёл рукой в сторону стрелкового поля за городскими стенами, откуда доносился сухой, частый треск спускаемых тетив и глухие удары болтов в дубовые щиты.

— Пойдёмте на выгон, милорд. Старшины братства как раз проводят майскую пристрелку.

Стрелковое поле занимало широкую поляну между внешней каменной стеной Тильбурга и изгибом Блау. Здесь, под защитой земляных валов, стояли длинные ряды мишеней — толстых дубовых щитов, обтянутых сыромятной бычьей кожей и размеченных белыми кругами.

Разница между простым пехотным ополчением и городскими братчиками бросалась в глаза сразу. Горожане содержали своё стрелковое общество сотни лет. У каждого братчика был собственный арбалет с тяжёлой стальной дугой, кованым спусковым механизмом и ореховым ложем, выточенным по руке. Для натяжения таких дуг они использовали не простые поясные крюки, а рычажные козьи ножки или зубчатые вороты с резными шестернями.

В ста шагах от рубежа стоял мастер братства, коренастый мужчина в кожаной куртке с накладными железными бляхами. Он вставил сапог в стальное стремя у передка арбалета, зацепил ворот за толстую тетиву из крученых жил и с сухим, ритмичным треском прокрутил рукоять. Дуга из закалённой людолденской стали согнулась с тяжёлым, плотным напряжением. Мастер уложил в жёлоб короткий, гранёный ясеневый болт с оперением, вскинул оружие к плечу, выцелил мишень и нажал на костяной спуск.

Звук прозвучал не как хлопок лука, а как сухой, страшный удар топора по сухому дереву.

Болт с пронзительным свистом прорезал сто шагов воздуха и насквозь пробил дубовый щит в два пальца толщиной, выбив с обратной стороны сноп белых щепок. Бычья кожа лопнула с треском.

— Четыре болта в минуту, милорд, — проговорил Гаррет, сложив руки на груди. — На сотню шагов эта железяка пробивает рыцарский панцирь вместе с поддоспешником. Если эти ребята встанут за вагенбургом Куно, кайдарам ко рвам не подойти.

— Наш арбалет стоит пятнадцать серебряных марок, маршал, — сухо отрезал стоявший рядом старшина стрелкового братства, мастер ткацкого цеха Ганс. — Каждый болт — это кованый гранёный наконечник и гусиное перо, вымоченное в воске. Новобранец из деревни такой арбалет при первом же марше в грязи утопит или тетиву сыростью сгноит.

— Мои новобранцы тетиву не трогают, мастер, — ответил Гаррет. — Нам нужны ваши люди. С вашим оружием и вашими сержантами.

**III**

Переговоры перенесли в дом стрелкового братства — просторное каменное здание у ворот, где пахло воском, льняным маслом, сухой древесиной и свежим пивом. На столе между Марком и городскими старшинами разложили городскую хартию Тильбурга и весовые книги.

За столом сидели Райнхольд, мастер Ганс от ткачей, старшина кожевников и двое капитанов стрелкового братства.

— Четыреста стрелков, — произнёс Марк, глядя на Райнхольда. — На два месяца похода в Моравию.

Старшина кожевников качнул головой, опершись заскорузлыми ладонями о дубовый стол.

— Четыреста человек — это треть нашего братства, граф Марк. Если мы отдадим их в поход, кто встанет на стены Тильбурга, если паннонцы или кайдары прорвутся через Черницу? Восток горит, купеческие обозы стоят у весовых постов. Городу нужны люди дома.

— Если кайдары пройдут Моравию, — ответил Освальд Клемм, поправляя роговые очки на переносице, — они встанут под стенами Тильбурга осенью. И тогда ваша торговля сукном прекратится полностью. Граф предлагает условия: казна выплачивает каждому братчику по два серебряных медяка в день. Плюс сухой паёк — полторы четверти ячменя в месяц на человека.

— А запас болтов? — прищурился мастер Ганс. — На каждый арбалет в походе нужно не меньше сорока болтов в запасе. Если Куно не даст нам железа из Людолдена, наши мастера не успеют отковать такое количество за неделю.

— Куно даст три тысячи кованых наконечников из людолденских запасов, — проговорил Марк. — Вороты и починка лож — за счёт замковых мастерских.

Райнхольд посмотрел на старшин, затем на Марка.

— А торговая милость для Тильбурга? За прошлый год город выплатил всю мостовую пошлину. Если наши стрелки идут за перевалы, мы хотим снятия торгового сбора с тильбургского сукна на осенних ярмарках в Лоренбурге.

*Райнхольд торгуется за каждый серебряный с заставы. Но он знает: если арбалетчики не пойдут со мной, город потеряет восточный тракт.*

— Скидка в треть сбора на осенней ярмарке, — отрывисто произнёс Марк. — По весовой книге Освальда. Только для членов стрелкового братства.

Старшины переглянулись. Мастер Ганс наклонил голову, провёл ладонью по суконному кафтану.

— Четыреста стрелков будут готовы через шесть дней, граф. Двумя ротами под командой капитанов братства. Но возы для арбалетных ящиков и запасных тетив дадут замковые конюшни.

— Возы получите у Красного Брода, — ответил Марк.

Сделка с городом была закрыта.

**IV**

Из дома братства Марк прошёл к ратушной площади, где писцы Освальда продолжали вести запись добровольцев, приходивших по кличу. На длинных деревянных скамьях перед столами сидели десятки людей.

Здесь были простые крестьяне из подгородных наделов, отслужившие осеннюю кампанию в Кронмарке; бывшие наёмники в потемневших кожаных куртках; молодые ремесленники. Но среди них выделялась группа всадников, стоявшая чуть в стороне у коновязи.

Это были дворяне. Младшие сыновья мелких баронов и однощитные рыцари с пограничных земель.

Перед столом писца стоял молодой мужчина лет двадцати пяти с сухим, обветренным лицом. На нём была старая, починенная медью кольчуга, а на кожаном щите, лежавшем у его ног, виднелся выскобленный, но всё ещё заметный герб — синие дубовые листья дома Айзенбахов. Парень неловко пытался замазать герб кусочком серой глины, смешанной с дёгтем.

Писец поднёс к глазам список.

— Имя?

— Эберхард из дома Айзенбахов, — выговорил парень, прижимая ладонь к поясу, где висел тяжёлый длинный меч. — Младший сын барона Конрада.

Писец замер, подняв глаза на баронского сына, затем посмотрел на стоявшего неподалёку Освальда.

Марк подошёл к столу и смерил молодого рыцаря взглядом.

— Барон Конрад отказал казне в дружине, — спокойно произнёс Марк.

— Мой отец отказал, милорд, — ответил Эберхард, не опуская глаз. Голос его прозвучал твёрдо, без тени страха. — У моего отца четыре сына. Старший брат получает замок и надел. Второму отдают тильбургскую мельницу. Третий идёт в капитул. А мне отец дал старого коня, эту кольчугу и пять серебряных монет. У меня нет земли, граф Марк. Но я умею держать копьё и сидеть в седле. Ваш клич обещает надел в Кронмарке тому, кто пройдёт поход. Я пришёл за землёй.

*Конрад фон Айзенбах сидит в своём замке и бережёт права старшей ветви. А его младший сын замазывает дёгтем герб с дубовыми листьями, чтобы получить землю по моему уставу.*

— Запиши его, Освальд, — сказал Марк. — В роту тяжёлой конницы Хольцерна. Коня и доспех проверить у замкового кузнеца.

— С щитом что делать, милорд? — спросил писец, указывая на размазанные синие листья. — Герб барона Конрада на графском плацу вызовет ссору с рыцарями Вальдау.

— Выдать ему графское сюрко с серебряным волком, — отрезал Марк. — Щит закрасить чёрным. На моей службе он слуга графства, а не вассал Айзенбаха.

Эберхард наклонил голову, взял деревянную бирочную грамоту из рук писца и пошёл к лагерным повозкам, не проронив больше ни слова.

За ним к столу подходили новые люди. Однощитный рыцарь из-под Людолдена, приведший с собой двоих кнехтов на тощих кобылах; бывший сержант лоренсской пехоты с затянувшимся шрамом через всю щёку; крестьянские ребята, пришедшие из далёких южных наделов.

Клич работал без сбоев.

**V**

К вечеру Марк переехал в тильбургские арсенальные склады, где располагался Куно.

Мастер-инженер находился в широком деревянном сарае у реки. Внутри стоял грохот: подмастерья обтёсывали дубовые брусья, чинили оси двухколёсных повозок и проверяли натяжение железных цепей на вагенбургах. Сам Куно стоял у длинного верстака, на котором лежал разобранный станковый арбалет. Пальцы инженера были черны от угольной пыли и дёгтя.

— Шестнадцать вагенбургов готовы к походу, милорд, — проскрипел Куно, не снимая кожаных рукавиц. — На каждую платформу поставили по два станковых арбалета и заградительные щиты из лиственницы. Кайдарам эти платформы не разбить — у них лёгкие стрелы, они от лиственницы отскакивают, как горох от стены.

— Сколько запасных осей?

— Сорок осей и три сотни кованых шин, — Куно достал свой деревянный локоть, развернул его и сделал пометку на дощечке. — Запас железа из складов Людолдена мы выгребли полностью. Если поход затянется до осени, на зимний ремонт гарнизонов в Кронмарке металла не останется, или придется брать тот что идет на продажу.

— В Людолдене рудники работают нормально?

— Работают как положено, — Куно сплюнул в угол на стружки. — Но рабочих мало, не хватает специалистов.

— Ничего, я найду тебе рабочие руки, кайдары многих с земли согнали, — ответил Марк.

Марк достал из-за пазухи плотный кожаный пакет, туго перевязанный суконным шнуром и запечатанный тремя оттисками чёрного воска. На пакете не было надписей — только личный знак графа.

Он положил пакет на верстак перед Куно.

— Что это, милорд? — инженер смерил пакет сухим, недоверчивым взглядом.

— Инструкции на случай мятежа, Куно, — произнёс Марк. Голос его звучал тихо и ровно. — Если бароны во главе с Айзенбахом поднимут замки, пока я буду в Моравии.

Куно замер. Рука его в кожаной рукавице остановилась над разобранным спусковым механизмом. Он медленно поднял глаза на Марка.

— Айзенбах не поднимет замок, Марк, — проговорил Куно, впервые за весь разговор назвав графа по имени. — Бароны поворчат у себя в усадьбах, покричат на заставах из-за весового сбора, да и сядут сеять ячмень. У них нет сил идти против замкового гарнизона, пока у Гаррета есть пять тысяч новобранцев под рукой.

— Пакет положишь в железный сундук в Молотном Долу, — ответил Марк, не вступая в спор. — Вскрыть только в том случае, если войска Отто или Айзенбаха перейдут границу Дерстена. Внутри порядок открытия складов в Людолдене и выдача панцирей ополчению.

Куно молчал несколько секунд, глядя на чёрный воск печати. Пальцы инженера судорожно сжались, смяв на верстаке кусок стружки. Он видел, как бароны отказали графу на Совете Двенадцати, знал их обиды из-за беспошлинной торговли, но привычка не позволяла ему поверить в открытую войну между вассалами и графом.

— Я положу пакет в сундук, милорд, — тихо проговорил Куно, сунув его за пазуху. — Но видит бог, эти инструкции нам не понадобятся. Бароны не пойдут против Хартии.

*Куно верит в привычку и старые грамоты. Я верю в семьсот марок потерянных сборов.*

— Проверь колёса на арбалетных повозках, Куно, — произнёс Марк, поворачиваясь к выходу. — Выступаем через пять дней.

**VI**

К позднему вечеру Марк вернулся в малую графскую палату при тильбургской заставе.

В комнате пахло горячим пчелиным воском, сухими чернилами и прелой соломой. За широким дубовым столом сидел Освальд Клемм. Канцлер подводил итоговую смету похода, перед ним лежали три длинные пергаментные полосы, испещрённые цифрами.

— Итог по кличу, милорд, — заговорил Освальд, не снимая роговых очков. — За четыре дня пришло шестьсот сорок человек. Из них триста двадцать пехотинцев из бывших ополченцев, восемьдесят ремесленников и двести сорок всадников из младших сыновей и однощитных рыцарей.

— Сколько у нас всего для похода?

— Восемь тысяч пехоты из Лоренса, — безошибочно выстроил цифры Освальд. — Три тысячи конницы Хольцерна. Четыреста тильбургских арбалетчиков и четыреста из других городов, плюс две сотни ваших из дружины. И шестьсот сорок добровольцев по кличу. Итого двенадцать тысяч шестьсот сорок человек.

— А казна?

— Казна высохла, милорд, — Освальд отложил свинцовый грифель и потёр глубоко промятую переносицу. — После выплат аванса арбалетчикам и покупки овса у нас остаётся тысяча двести марок серебром. На сорок дней похода этого хватит впритык. Если в Моравии мы не найдём королевских складов — платить людям на обратном пути будет нечем.

Марк не ответил. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, выходившему на внешнюю стену Тильбурга.

Внизу, в ночной долине Блау, город постепенно затихал. Лишь на стрелковом поле за стенами ещё горели редкие костры, вокруг которых сидели пришедшие по кличу. Там, у огня, младший сын барона Айзенбаха отирал дёготь со своего щита, а тильбургский арбалетчик чистил ворот козьей ножки.

*Двенадцать тысяч шестьсот сорок человек. Сорок дней пути. Тысяча двести марок.*

Марк опустил ладонь на холодную каменную раму окна. Левая нога после целого дня на ногах отзывалась глухой тяжестью.

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память цифры — марки, четверти зерна, собольи воротники Айзенбаха, проповеди цистерцианцев — вдруг растаяли, оставив лишь сухую, острую прозрачность майской ночи.

Он больше не считал.

Марк отошёл от окна, сел за стол и взялся за чистый лист пергамента.

Он обмакнул гусиное перо в чернила и вывел первой строкой:

«Порядок марша передовых сотен. Выход из Тильбурга — одиннадцатого мая, с первым рожком...»

Глава 11

**Глава 11. Выступление**

*Третий год от Хартии. Середина мая.*

**I**

Выгон под северными стенами Лоренбурга за две недели майского солнца просох до серой, каменной твёрдости, растрескавшись вдоль оврагов глубокими змеиными щелями. От Блау и прибрежных тальников тянуло сухим речным ветром, мешавшимся с запахом дыма сотни полевых костров, конского пота, дёгтя, вываренной солонины и прелой суконной ветоши.

Графское войско собиралось шестой день. С равнины перед замковыми воротами стоял постоянный, глухой гул, от которого вздрагивали стреловые щели в надвратных башнях. Восемь тысяч пехотинцев из Лоренса — ветераны, прошедшие осеннюю кампанию в Кронмарке, — выстроились ровными, тёмными прямоугольниками. На них были одинаковые серые суконные кафтаны, подшитые войлоком кожаные куртки и чистые, выскобленные речным песком кирасы. За их спинами на деревянных козлах покоились тысячи длинных ясеневых древков с привязанными сукном чехлами на стальных наконечниках.

Чуть дальше, у края лесного массива, расположилась конница Альбрехта фон Хольцерна. Три тысячи всадников занимали весь восточный клин выгона. Здесь выстроились пятьсот личных рыцарей Хольцерна в зеркально вычищенных панцирях; пятьсот шестьдесят наёмных конников, созданных графом из бывших лесных командиров и уже получивших наделы по праву меча; дворяне Лоренса и держатели замковых башен. Кони переступали ногами, звеня подковами и удилами, а над шеренгами высился лес коротких пик с чёрными и белыми флажками.

А на левом фланге, у тильбургской дороги, кипело самое шумное и разношёрстное море людей. Это были три тысячи добровольцев, пришедших по графскому кличу. Младшие сыновья баронов в починенных кольчугах, однощитные рыцари с замазанными дёгтем гербами, бывшие кнехты и крестьянские ребята, получившие из арсеналов Куно набивные куртки с железными бляхами. Рядом с ними стояла тысяча арбалетчиков стрелковых братств — строгие, сытые горожане в добротных кафтанах, с тяжёлыми стальными арбалетами и козьими ножками на поясах.

Марк стоял на площадке внешнего равелина, опираясь правой ногой на дубовый брус.

*Пятнадцать тысяч сорок человек. Восемьсот повозок. Самое большое войско, которое эти земли видели со времён покойного императора.*

За тремя дубовыми столами у подножия равелина сидели замковые писцы Освальда Клемма. Они сбивались со счёта каждые полчаса. Чернила в глиняных чернильницах густели от горячего ветра, перья скрипели по пергаменту с сухим треском, а писцы вытирали пот со лба рукавами, перекрикивая шум лагеря.

— Третья рота тильбургских арбалетчиков! — орал старший писец, тыча свинцовым грифелем в лист. — Капитан Ганс! Четыреста человек по ведомости!

— Четыреста два! — перебил его капитан, усатый ткач в кожаной куртке. — Двоих подмастерьев вчера у ворот приняли! Припиши им семенную ссуду на осенний клин, или я людей на возы не посажу!

— Куда приписать? — рявкнул писец. — У меня тильбургская книга уже заполнена! Освальд велел всех пришлых по кличу писать в отдельный реестр!

Марк наблюдал за ссорой, не вмешиваясь.

Сзади, в окружении двухсот сорока четырёх гвардейцев в одинаковых стальных кирасах и длинных чёрных плащах с серебряными волками, стоял капитан Эрнст фон Вальдау. Девятнадцатилетний внук барона Вальдау держал руку на эфесе прямого меча, не сводя глаз с графа. На его чистом панцире застыли отблески полуденного солнца, а плащ висел без единой складки.

*Эрнст ведёт сотни лучших мечей графства. Ему девятнадцать, но выправка как у ветерана Каменной теснины.*

Девятнадцатилетний капитан ходил вдоль строя своей гвардии сам, не доверяя эту работу десятникам. На нём был суконный кафтан с вышитым серебряным волком на груди и высокие сапоги, начищенные до тусклого блеска. Он останавливался перед каждым всадником, наклонялся, своими руками дёргал сыромятную подпругу, пробуя натяжение пальцами, и проверял подбородные ремни на стальных шапках.

За ним упрямо шагал десятник Хейнц — сорокалетний ветеран с изрытой оспой физиономией, помнивший ещё старого графа Конрада. Хейнц дёргал себя за седеющий ус и ворчал себе под нос, звякая подковными бляхами:

— Капитан, кабы мы у каждого кнехта каждую подпругу по три раза перещупывали, мы б ещё в прошлом году под Штайнеком стояли! У Ганса подпруга двойной жилой прошита, там кобыла скорее лопнет, чем ремень треснет!

Эрнст густо покраснел до самых ушей, вихрастый затылок его дёрнулся, но рук от подпруги он не оторвал.

— У Ганса на левом боку подпруга ослабла, Хейнц, — ответил капитан, выпрямляясь и переводя дыхание. — На первой же рыси седло на загривок съедет, и Ганс у нас под копыта первой шеренги вывалится. Затянуть на две дырки.

Хейнц посмотрел на ремень, сплюнул под ноги на сухой суглинок и проворчал уже тише, с невольной старческой теплотой:

— Затянем, капитан... Ты б ещё зубы у лошадей пересчитал, чтоб до самой Праги ни один ячменный колос не застрял.

**II**

Из глубины лагеря к равелину подъехали маршал Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн. Между ними снова вырос привычный, злой спор, тянувшийся от самого Дерстенбурга.

— Пятьдесят повозок под овёс? — гремел Гаррет, тыча своей деревянной дощечкой в сторону конного обоза. — Альбрехт, ты в своём уме? Твои кобылы съедают за день столько зерна, сколько вся лоренсская пехота за неделю не просит! У меня на арбалетные ящики и подковы повозок не хватает!

— Моя конница пойдёт в передовых, Гаррет! — с сухим пренебрежением ответил Хольцерн, поворачивая серого жеребца. — Если мои всадники останутся без фуража на третий день марша, твоя пехота будет встречать кайдаров своими ясеневыми жердями без прикрытия с флангов!

— Моя пехота под Сосновым Стоком три часа держала кронмаркцев, пока твои рыцари овёс по деревням искали! — Гаррет сплюнул на сухую траву. — Возьмёшь тридцать повозок, и ни одной больше! Остальные возы пойдут под станковые арбалеты!

— Тридцать повозок не хватит даже на подковы для наёмной сотни, маршал!

— А ты заставь своих дворян запасы в перемётных сумах везти! Не переломятся их слуги, лишний десяток гвоздей до Моравии дотащат!

*Хольцерн считает коней, Гаррет — арбалетные ящики. Оба знают, что через пять дней пути этот спор заглохнет сам собой у первого же размытого брода.*

— Достаточно, — произнёс Марк, останавливая спорящих коротким движением руки. — Хольцерн берёт тридцать пять повозок. Остальное под арбалетные запасы и солонину.

Гаррет хмыкнул, пробурчав что-то себе в бороду, а Хольцерн лишь сдержанно наклонил подбородок, осаживая жеребца.

К брустверу равелина тяжёлым, пришаркивающим шагом подошёл Экхарт — старший мастер людолденских плавилен, которого Куно отправил с вагенбургами вместо себя.

На Экхарте был заскорузлый кожаный фартук, прожжённый в трёх местах плавильной искрой, из глубокого кармана торчал складной деревянный локоть, а пальцы и ногти мастера насквозь пропитались чёрной угольной пылью. Он был лет на десять моложе Куно, разительно похож на него сухим костистым лицом, но орал громче и злее любого обозного сержанта.

— Милорд! — гаркнул Экхарт, тыча измазанным сажей пальцем в сторону нижнего повозного двора. — Ваши возовщики из тильбургских мещан грузят станковые арбалеты вверх тормашками! Дуги об дубовые борта колотят! Если так дальше пойдёт, до моравской границы доедут шестнадцать дубовых гробов с лопнувшими тетивами!

Маршал Гаррет повернул к нему своё обветренное лицо и рявкнул:

— Ты на кого орёшь, кузнец? Возовщики солонину укладывают, как в ведомости прописано!

— Солонину пусть себе в штаны укладывают! — огрызнулся Экхарт, даже не сбавив голоса перед маршалом. — У станкового арбалета дуга людолденской закалки! Если на неё сверху бочку солонины поставить, у неё плечо треснет на первом же буераке!

Гаррет замер, свирепо почесал затылок и хмыкнул с невольным солдатским уважением:

— Злой малый. Почти как сам Куно, только орёт без латыни.

— Повозки со станковыми грузить только под присмотром мастера Экхарта, — распорядился Марк.

**III**

К равелину подошёл Эд Лоренс. Внебрачный сын покойного Готфрида был в своём обычном запылённом кафтане без знаков различия. За его спиной стояли трое сотников его отряда и старый сержант Вернер. Всадники Эда — триста тяжёлых конников и шестьсот пехотинцев, пришедших с севера, — стояли отдельно, у самых замковых ворот, готовые к выступлению.

Эд подступил к площадке, опершись рукой о деревянные перила.

— Куда вести передовой отряд, Дерстен? — прямо спросил Эд. — Мои люди собраны. Мы готовы идти на Оломоуц первыми.

Марк перевёл взгляд на Эда.

— Ты не идёшь в Богемию, Эд, — проговорил Марк сухо и отчётливо.

Эд замер. На его сухом, выбритом лице застыло крайнее изумление, а рука на перилах сжалась так, что костяшки пальцев побелели. Сержант Вернер за его спиной сипло вскрикнул и сделал шаг вперёд.

— Что? — переспросил Эд, подаваясь ближе. — Мы стояли на Чернице! Мои люди знают кайдаров лучше любого тильбургского арбалетчика! Ты забираешь у меня поход?

— Ты идёшь в Кронмарк, — продолжал Марк, не меняя тона. — Твой отряд — триста конников и шестьсот пехотинцев — уходит сегодня на восток. В Кронмарк, к тамошним замковым наместникам.

— В Кронмарк? — Эд горько и коротко усмехнулся. — Ты отправляешь меня в глушь, пока сам берёшь Моравию?

*Эд хочет получить имя и замок в бою под Оломоуцем. Но Кронмарк сейчас не глушь, а открытый бок графства.*

— В Кронмарке нет полевого войска, Эд, — Марк подошёл к самому краю площадки, глядя прямо в глаза бастарду. — Кайдары и паннонцы пойдут не только на Оломоуц. Вторым крылом они сметут то, что осталось от восточного Кронмарка, и ударят через перевалы в наш. Там стоят четырнадцать замков с гарнизонами не больше чем по тридцать человек. Если ты не соберёшь местное ополчение и не удержишь перевалы — они зайдут мне в тыл, когда я буду под Оломоуцем.

Эд молчал. Его сухие губы сжались в белую узкую полосу. Он был опытным командиром и мгновенно понял военную логику графа: Марк отдавал ему весь восточный рубеж, оставляя за ним право собирать под свою руку местные войска и замковые гарнизоны Кронмарка.

— Ты даёшь мне команду над Кронмарком?

— Над всей пограничной линией, — ответил Марк. — Поднимай местных держателей по праву меча. Держи перевалы до конца июня. Если кайдары прорвутся к Людолдену — твоего имени не будет.

Эд выждал два вдоха, затем медленно наклонил голову.

— Перевалы будут закрыты, Марк.

Он повернулся и шагнул к своему жеребцу. Сержант Вернер перехватил поводья, бормоча под нос что-то о чёртовом волке, но спина старого солдата выпрямилась. Отряд Эда уходил не на чужую войну — он уходил держать свою землю.

У самых ворот Эд проезжал верхом мимо барона Альбрехта фон Хольцерна.

Хольцерн сидел на своём сером жеребце, придерживая коня за узорчатый повод. Друзьями они не были и никогда не искали разговоров, но Хольцерн помнил, как сотни Эда держали кронмаркцев у Соснового Стока.

Барон осадил коня, поравнялся с Эдом и проговорил сухим, подчёркнуто деловым голосом:

— Перевалы на Сланцевом хребте широкие, Лоренс. Не зажимай всадников в теснине, если кайдары пойдут навесом.

Эд придержал своего гнедого, выпрямился в седле и ответил с той же сухостью:

— На Сланцевом хребте снег сошёл, барон. Степняки в лоб не ударят, а на тропах твои панцирники сами их сомнут. Держи фланг у воды.

Хольцерн тронул коня шпорой и поскакал к левому крылу, а Эд пустил своего рысью к выходу на тракт.

**IV**

К Марку подошли Освальд Клемм и Гаррет. Канцлер держал в руках последнюю итоговую ведомость, роговые очки на его носу съехали на самый кончик.

— Войско расписано, милорд, — проговорил Освальд. — С вами идут восемь тысяч пехоты из Лоренса, три тысячи конницы Хольцерна, три тысячи добровольцев по кличу и тысяча арбалетчиков братств. Итого пятнадцать тысяч сорок человек.

Он вытер гусиное перо о суконную тряпицу, убрал его в деревянный пенал и наклонился ближе к Марку, заговорив тихо, так, чтобы не слышали стоявшие рядом писцы:

— Лина уехала к мужу в Людолден три дня назад, милорд. Куно встретил её у Верхнего причала. Вы предупредили меня за неделю, как и обещали.

Канцлер выждал два вдоха, не поднимая глаз на графа и разглядывая чернильное пятно на своём рукаве.

— Благодарю вас, Марк.

— Я обещал, Освальд, — ответил Марк.

Канцлер наклонил голову, надел очки обратно на продавленную переносицу и вернулся к сверке ведомостей.

— А дома? — спросил Марк, глядя на Гаррета.

Гаррет упёрся ладонями в кожаный пояс, лицо его было хмурым и угрюмым.

— Дома остаюсь я, милорд, — прогудел маршал. — С пятью тысячами сырых новобранцев на плацу под Дерстенбургом. Восемь тысяч ветеранов Дерстена распущены по своим наделам на сев. Куно сидит в Людолдене. А за нашими спинами двенадцать баронских домов во главе с Айзенбахом, которые только что отказали вам в деньгах и людях.

*Гаррет остаётся с пятью тысячами недоучек против восьми злых баронских замков. Самая тяжёлая работа достаётся не тому, кто идёт в поход.*

— Бароны не поднимут замки до жатвы, Гаррет, — произнёс Марк.

— Айзенбах зубами скрипит из-за весового сбора, милорд! — огрызнулся маршал. — Вчера его приказчик у нижних ворот пообещал нашему писцу, что осенью граф ответит за каждый забранный воз леса!

— Пусть скрипит, — ответил Марк. — Твоя задача учить новобранцев. Держи замковые ворота запертыми. Дозоры Винсента будут докладывать тебе обо всех движениях на баронских усадьбах. Каждые десять дней.

— А если Генрих фон Швабен пойдёт на Лоренбург? — спросил Освальд.

— Генрих не пойдёт на Лоренбург, пока не узнает исхода дела под Оломоуцем, — отрезал Марк. — Гаррет, твой срок шестьдесят дней. До конца июля ты держишь графство.

Маршал вытер пот со лба широкой, мозолистой ладонью, вздохнул и кивнул.

— Сделаем, милорд. Научу этих пять тысяч мужиков держать пику так, что Айзенбах к нашим воротам на пять миль не подойдёт.

Он опёрся на пику, переступил с ноги на ногу и остался стоять у деревянного барьера.

Гаррет не умел произносить речей и терпеть не мог долгих прощаний. Он помялся, почесал небритый подбородок, сплюнул соломинку под ноги и пробурчал со своей привычной неотёсанностью:

— Смотри там у моравцев, Марк... Ногу свою старую снова не заломай на ихних кручах. Лекарей хороших у них в Оломоуце отродясь не водилось, а Лина наша уехала в Людолден. Лечить тебя некому будет.

— Я буду беречь сапоги, Гаррет, — ответил Марк.

Маршал тяжело вздохнул, повернулся широкой спиной, звякая стальными наплечниками, и пошагал к своему коню у ворот. У самой калитки Гаррет один раз оглянулся, крутанул ус, махнул разорванной кожаной перчаткой и вышел во двор — к своим пяти тысячам новобранцев.

**V**

Затрещали рожки. По всему выгону разнеслись сухие, частые команды сержантов.

Пятнадцатитысячное войско приходило в движение. Сначала тронулись передовые — триста тяжёлых всадников Хольцерна и гвардия Эрнста фон Вальдау в чёрных плащах. За ними потянулись шестнадцать людолденских вагенбургов, массивные двухколёсные платформы со станковыми арбалетами, запряжённые четвёрками тяжёлых волов, и рядом с первой шёл, ругаясь на возовщиков, Экхарт. По бокам тракта выстроились плотные колонны лоренсской пехоты, печатая шаг по сухой, твёрдой земле.

На краю поля у самого тракта стояла группа тильбургских горожан.

Один из пехотинцев третьей роты — молодой парень из новобранцев, пришедших по кличу, — приостановился у обочины. К нему подбежала молодая женщина в простом холщовом капоре, держа за руку трёхлетнего мальчика.

Женщина не плакала. Она сунула солдату в перемётную суму узел с сухим овсяным хлебом и куском солёного сала.

— Береги себя, Степан, — тихо проговорила она, оправляя его серый суконный кафтан. — Дома ячмень проклюнулся. К июлю просаливать надо.

Солдат взял сына на руки, прижал к своей стальной кирасе, затем опустил на землю, перехватил тяжёлую ясеневую пику и пошёл догонять свой десяток, не поворачивая головы.

Никакого воодушевления, никаких громких криков и развёрнутых знамён не было. Войско уходило на восток как на тяжёлую, опасную, но привычную работу.

**VI**

Марк спустился с равелина, сел в седло своего вороного жеребца и выехал на пригорок над трактом.

Перед ним по весенней долине тянулась многомильная, пылящая колонна. Звенело железо панцирей, скрипели дубовые оси повозок, стучали подковы трёх тысяч лошадей и разносился тяжёлый, ритмичный топот тысяч подкованных сапог.

Марк оглянулся назад.

За излучиной Блау, на горизонте, виднелись острые крыши Штадт-Дерстена и тёмная масса замковых башен Дерстенбурга. А дальше, за холмами, лежали земли двенадцати баронских домов — Айзенбаха, Лихтена, Штольца и Греве. Там сидели злые, обиженные бароны, у которых он забрал беспошлинную торговлю и за которыми оставил их закрытые замки.

*Я увожу пятнадцать тысяч человек. Дома остаётся казна Освальда, пять тысяч новобранцев и двенадцать замков, где ждут моей ошибки.*

Марк опустил руку на луку седла.

На мгновение все его привычные, въевшиеся в память расчёты — сорок дней пути, тысяча двести марок, цена овса, количество осей для повозок — растаяли в голове, оставив лишь сухую, звенящую тишину.

Он больше не считал.

Марк тронул жеребца поводьями и съехал с пригорка на тракт, посылая коня рысью во главе основной колонны.

Глава 12

**Глава 12. Дед**

*Третий год от Хартии. Конец мая.*

**I**

Западный ветер нёс над восточным трактом густую пыль, перемешанную с запахом цветущего боярышника и сырой глины. Оломоуцкая дорога пылала под полуденным солнцем. Колонна графства Дерстен тянулась на три мили назад — тяжёлая пехота в промасленных кожаных куртках и железных шапках, возы с провиантом, крытые вываренным холстом, и сотни пехотинцев, вышагивавших под чёрно-белыми знамёнами с серебряным волком. Древки знамён раскачивались в такт шагам, железные наконечники копий отбрасывали частые сухие блики на обочины.

Марк Дерстен ехал во главе передового отряда. На нём был простой тёмно-синий суконный кафтан поверх стёганого гамбезона, запылённые кожаные поножи и тяжёлый меч в потёртых ножнах. На левом локте темнел старый рубец, полученный ещё под Кронмарком, но в седле Марк сидел ровно и неподвижно.

Справа от него правили конями Альбрехт фон Хольцерн, слева держался Эрнст фон Вальдау. Капитан гвардии щурился от пыли и то и дело вытирал платком лицо.

У тройного перекрестка, где старый сланцевый крест уходил подножием в болотную осоку, Марк натянул поводья. Конь под ним замер, прядая ушами и выдувая ноздрями сухую пыль.

Марк повернулся к Вальдау

— Поднимай передовой отряд к переправе, — приказал Марк. — Сержант Вернер пусть держит голову колонны у моста. Ждать меня до заката. Если не вернусь — барон Хольцерн принимает команду и ведёт людей дальше к Оломоуцу.

— Милорд, — Хольцерн осадил коня, глядя на темнеющие на севере холмы. — В замке Ротерна от силы три десятка стражников, но земли вокруг глухие. Позвольте взять хотя бы сотню всадников.

— Двадцати копий хватит, — произнёс Марк. — Дед не любит чужих лошадей на своём лугу.

Он прижал шпоры и повернул на север, на узкую, засыпанную сланцевой крошкой дорогу, уходившую между высокими грабовыми посадками. За ним молча двинулись Вальдау и два десятка всадников личной стражи. Главная колонна с глухим гулом и стуком тысяч сапог продолжила свой путь на восток, оставляя за собой широкий столб серой пыли.

**II**

Графство Ротерн лежало на самом краю восточных земель, за хребтами Лоренса. Это была старая, суровая земля, не знавшая больших торговых путей и пышных ярмарок. Здесь не строили высоких белых палат — только приземистые каменные усадьбы, обнесённые дубовыми палисадами, да сухие придорожные сторожки из дикого валуна.

Чем глубже они уезжали от главного тракта, тем реже попадались крестьянские дворы. На полях работали в основном женщины да старики в серых домотканых кафтанах. Молодых мужчин не было видно: кто ушёл два года назад с графом Ротерном и не вернулся, кто сидел на восточных заставах, ожидая набегов кайдарских конников.

Через две мили из-за соснового бора выросли башни Ротернского замка.

Он не походил на Дерстен — светлый, перестроенный каменщиками из Богемии, и не имел той мрачной, давящей высоты, которой славился старый оплот Лоренсов. Замок Ротерн выглядел как старый, прилёгший на холм зверь. Низкие стены из дикого гранита с пазами для камнемётов были сложены век назад. Ров пересох, дно его заросло густым вереском и диким терновником. Над дубовыми воротами, окованными полосовым железом, висел потемневший от времени и дождей деревянный щит с чёрным грифоном на серебряном поле.

Над надвратной башней лениво трепетал одинокий узкий флаг.

Марк натянул поводья перед подъёмным мостом, опущенным на сухие брёвна. Из калитки вышли двое стражников в потемневших от пота кожаных куртках и подбитых железом чепцах. Они держали в руках короткие сулицы. Один из них, седой мужик с глубоким рубцом через правую щёку, вгляделся во всадников, а затем опустил оружие.

— Милорд Дерстен? — спросил стражник, вытирая усы тыльной стороной ладони.

— Он самый, — ответил Клемм, выезжая чуть вперёд. — Проводи к графу.

— Граф в малой зале, господин. Лошадей примут на заднем дворе.

Марк спешился. Левое колено отозвалось лёгкой тяжестью после четырёх миль в седле, но он спустился на камни уверенно. Граф бросил поводья подбежавшему конюху и двинулся сквозь низкую арку.

Внутри замка царила глубокая, звенящая тишина. Ни шума кузницы, ни криков дружинников на плацу, ни стука плотницких топоров. В прохладном внутреннем дворе двое слуг сушили на жердях выстиранные холсты, да у колодца сидел старый псарь, чинивший кожаный поводок. Везде проступали следы запустения: мхи между каменными плитами мостовой не вычищали со снеготаяния, железные петли на амбарных дверях покрылись бурой шершавой ржавчиной, а на конюшне пустовала добрая половина стойл.

*Семьсот тяжёлых всадников. Он привёл их два года назад, а теперь у него едва наберётся две сотни стариков и юнцов.*

Марк поднялся по узкой каменной лестнице, стёртой сотнями ног за два столетия, и вошёл в главную залу.

Здесь разило прелой соломой, старым восковым нагаром, сушёным чабрецом и въевшимся в стены духом холодного очага. Окна — узкие, похожие на бойницы, затянутые бычьим пузырём — пропускали тусклый, желтоватый свет. Под потолком висели потемневшие знамёна, покрытые пылью.

*Здесь всё пахнет старым воском и сушёным чабрецом, как в сундуках моей матери, которых я никогда не видел.*

У дальнего каменного камина, в котором едва тлели два смолистых сосновых кряжа, сидел человек.

**III**

Граф Альбрехт фон Ротерн казался вытесанным из того же серого гранита, что и стены его замка.

Ему было за семьдесят. Взгляд остался сухим и тяжёлым, точно выточенным из кремня. Он сидел в высоком дубовом кресле, укутав ноги в тяжёлый волчий мех, поверх которого лежала суконная накидка, подбитая беличьим брюшком. Длинные седые волосы спадали на широкие плечи, руки с узловатыми пальцами и выпирающими венами покоились на набалдашнике ясеневого костыля.

Он не поднялся, когда Марк вошёл в залу. Только глаза — серые, глубоко посаженные под кустистыми бровями — медленно сместились на пришедшего.

— Внук, — проговорил Ротерн. Голос у него был сухой, с треском, похожий на скрежет сланца. — Пришёл-таки.

— Пришёл, милорд, — Марк остановился в трёх шагах от кресла, снял перчатки и засунул их за пояс.

— Сесть не предлагаю, дубовые скамьи холодные, — старик качнул головой в сторону слуги, замершего у двери. — Воды господину. И уходи.

Слуга торопливо подал Марку глиняную кружку с холодной колодезной водой и выскочил за дверь, плотно притворив тяжёлое дубовое полотно.

Марк сделал два глубоких глотка. Вода была чистой, с лёгким вкусом железа.

— Войско идёт на восток? — спросил Ротерн, не изменяя положения головы.

— Пятнадцать тысяч, — ответил Марк. — Восемь тысяч лоренсской пехоты, три тысячи конницы, три тысячи охочих людей и тысяча городских арбалетчиков. Через три дня встанем под Оломоуцем.

— Пятнадцать тысяч, — повторил старик и сухо хмыкнул. — Твой отец Конрад за всю жизнь не собирал больше трёх тысяч под одно знамя. Даже когда с паннонцами за пастбища резался. А ты собрал.

— Конрад воевал за соседний луг, милорд. Я иду воевать за герцогство и свою границу.

— Границу, — Ротерн подался вперёд, сухие пальцы сильнее сжали ясеневый набалдашник. — Кайдары уже за перевалом. Прошлым воскресеньем их передовой отряд в тридцать копий сжёг деревню у Речицы. Поживились медью да двумя десятками девок. Мои люди их не догнали — кони у нас тяжёлые, а у степняков сухие, как саранча.

— Знаю, — сказал Марк. — Сержант Вернер докладывал. Поэтому я иду к Оломоуцу, а не сижу в Дерстене.

— Паннонцы за ними встанут, — старик сузил глаза. — Король Паннонии не дурак. Он ждёт, пока кайдары вытопчут наши луга, а потом придёт наводить порядок и потребует плату землёй. Если ты упустишь Оломоуц, они заберут всю восточную полосу до самых хребтов Лоренса.

— Не упущу, — ответил Марк.

Они замолчали. На мгновение в зале слышно было только, как в камине потрескивает смолистый кряж да за окном глухо порывает майский ветер.

Ротерн долго смотрел на Марка. Его взгляд скользил по лицу, по высеченной линии подбородка, по плотно сжатым губам и широким плечам.

*Он ищет во мне Дитриха, но видит только отцовский подбородок.*

— Ты похож на Конрада, — медленно проговорил старик. — Такой же упрямый. Но у Конрада в голове было больше горячей крови, чем ума. Он сначала бил топором, а потом думал, зачем ударил. Ты другой. Ты сначала считаешь, сколько серебра уйдёт на похороны, а потом вытаскиваешь меч.

— Время такое, милорд. На одно упрямство теперь ничего не купишь.

— Да, — ровно отозвался Ротерн. — Время.

**IV**

Старик переложил сухие руки на коленях. Волчий мех сполз, открывая поношенное сукно кафтана.

— У меня было три внука, — проговорил Ротерн. Голос его звучал ровно, без единой слезы или вздоха, но в нём проступила тяжёлая, застарелая чёрствость. — Три сына моей Матильды.

Марк не шелохнулся. Он знал, к чему идёт этот разговор, но молчал, ожидая.

— Арнольд, — старик сплюнул в гаснущий очаг. — Старший. Мразь. Отца родного зарезал ради замка, а потом пошёл кланяться Томасу Лоренсу. Поделом ему, что лёг на поле с чужим копьём в брюхе. А ты его схоронил на монастырском кладбище, по праву рождения. Я бы бросил его в яму за оградой.

— Он погиб с оружием в руках, милорд, — ответил Марк. — Имя на плите есть, титула нет.

— Знаю я твою плиту, — буркнул старик. — Молитв за него я не заказывал.

Марк сжал пальцы на поясе, но ничего не ответил.

— А второй был Дитрих, — продолжал Ротерн. Голос его едва заметно понизился, став суше. — Дитрих был светлый парень. Весёлый. На мать похож глазами. Он не искал чужого серебра, не плёл заговоров. А этот пёс Томас Лоренс повесил его. Повесил как простого татя, даже священника не дал позвать.

Старик замолчал. В его серых глазах вспыхнул и тут же погас острый, злой огонь.

— Я когда узнал, — тихо сказал Ротерн, — поднял всё графство. Семьсот тяжёлых копий. Всех, кто мог держать меч и сидеть в седле. Я привёл их не ради тебя, Марк. И не ради твоего Дерстена. Я привёл их, чтобы втоптать Лоренсов в грязь и сжечь их знамя с чёрным медведем. Чтобы каждый пёс в этой земле знал, что за Дитриха Ротерна платится кровью.

Марк поднял глаза на деда.

— Я знаю, милорд, — проговорил он. — Я помню тот день.

— Из семисот моих парней домой вернулись триста, — продолжал старик. — Остальные лежат в той низине. А Дитриха всё равно не вернуть. Он лежит в усыпальнице под плитой, и от него остались только эти стены да седой дед, который не может сам подняться на башню.

Марк сделал шаг вперёд. Внутри него — там, где за годы войны запеклась сухая, непробиваемая броня, — что-то коротко и больно дёрнулось. Он не плакал, когда хоронил отца, не ронял слёз над телом Каллигана, не жалел Арнольда. Но сейчас, перед этим сухим стариком, потерявшим всё, Марк впервые заговорил не как граф Дерстена.

— Если бы я мог обменять Лоренс на то, чтобы Дитрих был жив, — тихо, но твёрдо произнёс Марк, — я бы отдал его не задумываясь. С замками, землями и всей их чёрной славой.

Ротерн вскинул голову. Его кремнёвый взгляд въелся в Марка.

— Не говори глупостей, — отрезал старик, хотя пальцы его на ясеневом набалдашнике едва заметно вздрогнули. — Землю не меняют на мертвецов. Мертвецам нужна только память да чистая могила. А за землю надо резать тех, кто пришёл её забрать.

*Я не плакал по отцу, потому что почти его не знал. Я не плакал по Арнольду, потому что он убил отца. Но за Дитриха я заставил бы выгореть весь Лоренс.*

— Остался ты один, — сказал Ротерн. — Младший. Самый тихий из трёх. Кто бы мог подумать, что из всей породы прорастёт именно тот, кто умеет считать зерно и беречь солдат?

— Порода одинаковая, милорд, — ответил Марк. — Просто выживают те, кто меньше смотрит в небо.

**V**

Ротерн тяжёлым движением переставил костыль, чуть подавшись влево. Было видно, что каждый поворот тела даётся ему с тупой, застарелой болью в суставах, но он терпел её молча, без единого стона.

— У меня нет сыновей, — проговорил граф Ротерн, глядя прямо перед собой. — Матильда была единственной. Теперь нет и её. Семьсот лет наш род держал этот хребет. Наша печать стояла под первыми грамотами, когда здесь ещё волки выли по оврагам.

Марк молчал. Он знал, что сейчас произнесёт старик, но не перебивал.

— Земель у меня не так много, как у Дерстенов или Лоренсов, — продолжал Ротерн. — Но здесь перевал. Здесь ключи от всей восточной полосы. Тот, кто держит Ротерн, держит спину тому, кто сидит в Оломоуце.

Он сделал паузу.

— Я думал отдать ротернские земли епископу Якобу, — проскрипел старик. — Чтобы после моей смерти здесь поставили монастырь. Но Якоб монах, он не станет посылать всадников наперерез кайдарам. Ему нужны только десятины да молитвы за помин моей души. А мне молитвы не нужны. Мне нужно, чтобы на этих башнях сидели люди с мечами.

Марк выждал несколько вдохов.

— Владейте землёй сами, милорд, — ровно проговорил Марк. — Вы ещё крепки.

— Крепок? — Ротерн хрипло, зло засмеялся. — Я не могу дойти до конюшни без этой палки. Ноги отказывают при каждой сырости. Лекарь из Праги присылал сушёные травы — дрянь и обман, от них только в животе крутит. Мой век кончился, Марк. До осени я, может, и дотяну. До следующей весны вряд ли.

Марк не стал возражать. Он знал, когда слова бессмысленны.

— Наследство, — произнёс Ротерн, и голос его стал совсем сухим. — Ты последний урождённый Ротерн по крови матери. По праву ты должен забрать этот замок и присоединить его к Дерстену и Лоренсу.

— Я заберу его, если вы так решите, милорд, — сказал Марк.

Старик молча воззрился на него.

— Не торопись, — медленно проговорил Ротерн. — Я ещё не написал грамоту. И восковую печать не приложил.

Он опустил взгляд на свои узловатые пальцы.

— Я хочу посмотреть, — продолжал граф Ротерн, — чем закончится твой поход на восток. Если ты упустишь Оломоуц и побежишь от кайдаров назад — я отдам замок Ордену Святого Копья. Пусть рыцари сидят на заставах, им всё равно делать нечего. А если устоишь, если разобьёшь паннонцев и удержишь границу — тогда Ротерн станет твоим. Все восемь сотен гуф земли, каменоломни и этот серый замок.

Марк склонил голову.

— Справедливо, — ответил Марк. — Я не прошу подарков.

— Вот и ладно, — старик качнул головой. — На том и стоим.

*Он отдаст замок тому, кто устоит этой осенью, и ни днём раньше.*

**VI**

Они говорили ещё полчаса.

Обсуждали запасы зерна в ротернских амбарах — вышло всего четыреста четвертей, едва хватит замку до нового урожая, — состояние дорог через Сланцевый перевал и слухи о том, что паннонский король собирает конницу у границы. Ротерн отвечал скупо, точно, выказывая знание каждого оврага и каждой придорожной веси в своих землях. Он знал по именам всех десятников на заставах и помнил, сколько серебряных марок задолжал кузнец из нижней деревни за железо.

Когда тусклый свет за бычьими пузырями окон начал синеть, уступая место майским сумеркам, Марк поднялся.

— Мне пора к колонне, милорд, — сказал он. — Войско ждать не станет.

Ротерн тяжело вздохнул, перехватил ясеневый костыль и чуть приподнялся в кресле, но тут же осел обратно, злой на собственную слабость.

— Погоди, — проскрипел старик.

Он сунул сухую руку под волчий мех, достал из-за пазухи небольшой предмет, обёрнутый в промасленный холст, и протянул его Марку.

Марк взял свёрток. Холст пах костным салом и старым железом. Он развернул ткань.

На его ладони лежал тяжёлый, широкий рог из кости дикого тура, окованный по краям потемневшим чернёным серебром. На серебряном ободе был вырезан грифон — старое клеймо первых графов Ротернов.

— Его носил мой дед под Оломоуцем пятьдесят лет назад, — проговорил Ротерн, не глядя на Марка. — В нём полтора фунта серебра и кость хорошая, не треснет. Возьми. В походе пригодится вода на поясе.

Марк сжал тяжёлый рог в кулаке. Металл был холодным, но прочным.

— Спасибо, милорд, — произнёс Марк.

— И ещё, — старик поднял на него свои серые, кремнёвые глаза. — У меня в нижней усадьбе сидит Ханс. Седой мужик, из бывших десятников. Он знает все проходы через Сланцевый перевал и каждую кайдарскую тропу отсюда до самой Паннонии. Возьми его с собой. Он молчалив, но дорогу укажет лучше любого чертежа.

— Возьму, — сказал Марк.

— Ну, иди, — Ротерн махнул сухой рукой в сторону двери. — Нечего мне тут сукно протирать. У тебя пятнадцать тысяч ртов на тракте, их кормить надо.

Марк наклонил голову в сухом, сдержанном поклоне, развернулся и пошёл к выходу из залы. На пороге он на мгновение замер, не оглядываясь.

— Прощайте, господин граф, — проговорил он.

— Иди, Марк, — отозвался сзади хриплый голос старика. — Покажи им что такое кровь Ротернов.

**VII**

На внутреннем дворе уже сгущались сумерки. Воздух стал прохладным, пахло сырой травой и дымом из замковой кухни.

Вальдау и всадники ждали у ворот, держа коней под уздцы. Рядом с ними стоял коренастый, плечистый мужик лет пятидесяти в потёртой кожаной куртке, с коротким мечом у пояса и круглым деревянным щитом за спиной. Это был Ханс. Он молча поклонился Марку, когда тот подошёл к своему коню.

— Готов, господин, — сказал Ханс. Голос у него был низкий, с ротернским окающим выговором. — Конь осёдлан, путь знаю.

— В седло, — коротко приказал Марк.

Он вскочил в седло, перекинул через плечо кожаный ремень турьего рога и тронул поводья. Всадники молча двинулись сквозь арку надвратной башни.

Подъёмный мост глухо прошлёпал под копытами коней.

Марк не стал оглядываться на стены Ротерна. Он пустил коня рысью по узкой сланцевой дороге, уводившей назад, к большому восточному тракту.

Справа от него молча ехал Вальдау. Вечерний ветер выдувал из соснового бора лесной холод. За холмами, на востоке, где лежали земли Оломоуца и заставы перед паннонской границей, небо уже затягивалось тёмно-синей грозовой тучей.

Марк поправил ремень рога на груди и чуть сильнее сжал поводья.

Кони перешли на быстрый галоп, и сухой стук копыт о сланцевую крошку огласил темнеющий лес.

Глава 13

**Глава 13. Оломоуц**

*Третий год от Хартии. Начало июня.*

**I**

Граница между Кронмарком и Моравией не имела ни бревенчатых застав, ни въездных столбов с родовой чеканкой. Она просто начиналась там, где сосновые боры Сланцевого перевала обрывались в широкую, залитую сухим летним солнцем долину реки Моравы.

Здесь всё выглядело иным. Изгороди вдоль дорог плели не из сосновой жерди, а из гибкого орешника, переплетённого в два человеческих роста; крыши крестьянских изб крыли не драницей, а тяжёлым, слежавшимся слоем болотного камыша, перевязанного ивовыми прутьями. У дорожных перекрёстков вместо простых деревянных крестов стояли массивные каменные столбы с двойными перекладинами, обвешанные сухими венками из чабреца и сурепки.

И везде лежали следы войны.

В деревне Малая Быстрица, через которую передовой отряд проходил в полдень, не осталось ни одного целого жилого строения. Избы сгорели до самого каменного подклета, и над чёрными углями печищ всё ещё висел тяжёлый, кислый запах сгоревшего ячменя и обугленной соломы. На крайнем поле, прямо в неглубоких бороздах весенней вспашки, лежали туши двоих рабочих волов. Животным перерезали сухожилия на задних ногах и бросили додыхать под солнцем; брюха их раздулись, превратившись в синеватые кожаные пузыри, над которыми с густым гулом кружили тучи зелёных мух.

Мельничные пруды были спущены, а в единственный в деревне срубный колодец кайдары забили тушу павшей лошади, засыпав сверху известью и конским навозом.

Марк остановил жеребца у края выжженного двора.

*Здесь не работают ведомости Освальда. На этой стороне границы четыре гуфы называются ланом, а в ведомости подгородного писца стоит тридцать дворов, из которых половина записана под двумя разными именами.*

За его спиной двигалось войско. Пятнадцать тысяч сорок четыре человека шли ровными, плотными колоннами. Впереди — восемь тысяч лоренсской пехоты в серых суконных кафтанах с ясеневыми пиками на плечах; за ними — три тысячи тяжёлых и лёгких всадников Альбрехта фон Хольцерна; следом — три тысячи добровольцев, пришедших по графскому кличу. В центре колонны скрипели дубовыми осями шестнадцать вагенбургов со станковыми арбалетами, вокруг которых шагала тысяча стрелков — четыреста тильбургских братчиков, двести личных графских арбалетчиков и четыреста человек от прочих городов. А вокруг самого графа держали строй двести сорок четыре гвардейца Эрнста фон Вальдау в одинаковых стальных кирасах и чёрных плащах с серебряными волками.

— Они прошли здесь четыре дня назад, милорд, — проговорил подошедший к коню сержант первой роты. — Железа не искали, забрали только хлеб и коней. Избы жгли просто так, от брода к броду.

Марк не ответил. Он тронул поводья, посылая жеребца дальше по тракту на Оломоуц.

**II**

Оломоуц открылся с вершины холма за три мили до городских ворот.

Это был огромный город, обнесённый двойной каменной стеной из серого известняка с резными зубцами и полукруглыми башнями. Над крышами из красной жжёной черепицы высились острые шпили собора и тёмная, массивная махина епископского замка. От стен к реке тянулись широкие посады, но сейчас они пустели: ремесленники и подгородные крестьяне сгоняли скот за внешние укрепления, выстраивая повозки вдоль глубоких выкопанных рвов.

В воздухе пахло сухой пылью, горячей черепицей, речным илом Моравы, печным дымом и густым духом варёной солонины, которую коптили на соборной площади для городского ополчения.

У ворот графское войско встретил городской старшина с десятком стражников в жёлто-чёрных кафтанах. Старшина — пожилой мужчина с густой седой бородой и массивной латунной цепью на шее — нёс на деревянном подносе кувшин с медовой сытой и три сухие веточки полыни.

— По старому обычаю, — выговорил он, кланяясь Марку и коверкая слова на моравский лад, — встречаем князя и его полки. Полынь — от степного сглаза, мёд — за чистую дорогу.

Альбрехт фон Хольцерн, ехавший справа от Марка, с недоумением воззрился на веточки, не зная, следует ли брать траву руками или отдать слугам.

— Это местный обычай встречи военного гостя, Альбрехт, — негромко произнёс Марк, принимая кувшин. Он отпил один глоток и передал посуду Эрнсту фон Вальдау. — Сколько людей в городском гарнизоне?

— Восемьсот мещан в братстве, милорд, — отозвался старшина. — Да паны привели полторы тысячи кнехтов из окрестных усадеб. А по весовой книге... По третьей пошлине у нас написано сорок пять четвериков зерна на каждые ворота.

Марк выждал два вдоха. Слово «третья пошлина» в Дерстене означало сбор за провоз мостового леса, а здесь, судя по выговору старшины, им называли церковный налог с проездных коней. Названные цифры не складывались с размерами городских складов.

*В Дерстене я знал имя каждого кузнеца у Верхнего брода. Здесь я не могу проверить даже ширину мостового пролёта.*

— Войско встанет лагерем на выгоне за рекой, — отрезал Марк. — В город заходят только гвардия и капитаны рот.

**III**

Епископский дворец Оломоуца пах старым воском, сухими латинскими книгами, чабрецовым отваром и свежей печатной краской.

Брат Якоб встречал Марка на верхней галерее внутреннего двора. Бывший духовник графского дома, чьи печатные листы с проповедями за три года разошлись от северного моря до южных границ Паннонии, мало изменился. Он носил ту же простую суконную рясу цистерцианского ордена, но на его груди теперь висел тяжёлый золотой крест епископа Богемского. В его светлых, глубоко посаженных глазах горело то самое живое, радостное напряжение, с каким он три года назад разбирал первые латинские рукописи в Дерстенбурге.

— Марк! — Якоб сделал шаг вперёд и сжал своими длинными, сухими пальцами ладонь графа. — Бог привёл тебя на эту землю. Я молился об этом три месяца, со дня гибели Яна.

— Здравствуй, Якоб, — ответил Марк. — Ты вырос в чине.

— Чин — это только лишняя обуза для писчего пера, — улыбнулся епископ, увлекая его в свой кабинет, заставленный стопками пергаментов и печатных оттисков. — Но здесь, в Моравии, печатный станок работает день и ночь. Мы оттиснули четыре тысячи листов с текстом твоей Хартии и моим словом об очищении.

Якоб усадил Марка за стол, лично налил ему чистой ключевой воды из глиняного кувшина и заговорил быстро, с той страстной увлечённостью, от которой его бледные щёки покрывались сухим румянцем.

— Ты привёл пятнадцать тысяч пик, Марк. Но главное не пики. Главное — мысль о том, что власть держится на законе и переписи, а не на произволе баронов. Августин писал о Граде Божьем как о порядке, где каждая душа имеет своё место перед Творцом. Твоя перепись — земное отражение этого порядка! Человек, записанный в книгу, перестаёт быть безымянным скотом!

Марк отпил глоток воды, глядя на горящие глаза епископа.

— Человек, записанный в книгу, платит две серебряные монеты пошлины в казну, Якоб, — ответил Марк сухо. — Без этой монеты я не куплю подков для конницы Хольцерна.

— Ты упрощаешь! — воскликнул Якоб, с наслаждением подаваясь вперёд и всплеснув руками. — Ты всегда прячешь Божий промысел за счётными дощечками Клемма! Но ведь само твоё стремление к счёту — это поиск истины! В Писании сказано: всё расположено мерою, числом и весом. Когда ты даёшь солдату надел по праву меча, ты восстанавливаешь нарушенную справедливость!

Они говорили почти час. Якоб спорил с той тонкой богословской страстью, которой ему так не хватало среди моравских панов, а Марк отвечал коротко, по-деловому, срезая его возвышенные доводы простыми примерами из лагерной жизни. И Якобу нравился этот спор — он находил в сухом упрямстве графа ту самую твёрдую опору, которой не было в пышных речах местной знати.

Лишь в самом конце разговора, когда епископ показывал Марку свежий печатный оттиск проповеди, его голос слегка изменился.

— Твоё слово читают в деревнях, Якоб? — спросил Марк.

— Не только в деревнях, — тихо ответил епископ, и на его лоб легла глубокая складка. — Проповедники везут листы через перевалы на север. Вчера мне сообщили из Праги, что крестьяне у Нижнего Брода сожгли барский амбар, размахивая моим листком про очищение земли. Я писал о духовном очищении, Марк. О покаянии и честном суде. А они поняли это по-своему. Печатное слово оказалось как выпущенный из арбалета болт — его уже не вернёшь в жёлоб, и он летит туда, куда дует ветер.

*Печатный станок режет смыслы быстрее, чем болт режет доспех.*

— Держи проповедников в руках, Якоб, — произнёс Марк, поднимаясь со скамьи. — Мне нужна спокойная дорога за спиной, а не бунты на землях, через которые идёт мой обоз.

**IV**

Большой приём у моравских панов проходил в залах Верхнего замка.

За длинным столом, накрытым серым сукном, сидели главные владетели Моравии. Здесь были пан Ладислав из Босковиц; регент и дядя княжны Анежки пан Вратслав — крупный, молчаливый мужчина с тяжёлым подбородком и холодными серыми глазами; отче Иржи из Оломоуцкого капитула; старый пан Цтибор, владетель пограничных замков у Черницы; и молодой, пылкий пан Микулаш.

На серебряных блюдах подавали жареных лещей из Моравы, кабанину под вишнёвым соусом и сушёную оленину, но за столом было сухо и натянуто. Паны пригласили Марка сами, спасаясь от степного набега, но теперь, видя под стенами города пятнадцатитысячное войско в одинаковом железе, испытывали глухой, неоформленный страх.

Спор вспыхнул прямо во время подачи горячего.

— Граф Марк должен сразу идти на юг, к бродам на Чернице! — громко проговорил пан Цтибор, стукнув деревянным кубком по столу. — Кайдары жгут наши деревни! Пусть его пехота встанет у перевозов и выбьет степняков обратно в Паннонию! А когда очистит землю — возвращается в свой Дерстен!

— В Дерстен? — с насмешкой перебил его молодой пан Микулаш. — А если паннонская тяжёлая конница придёт вслед за кайдарами? Кто закроет Оломоуц? Войско графа должно остаться в Моравии до осенней жатвы и встать гарнизонами по нашим замкам!

— Чтобы его мужики на наших усадьбах свои переписи устраивали? — ожесточённо выкрикнул старый Цтибор. — Я слышал, что он сделал в Кронмарке! Он раздаёт дворянские земли копейщикам! Нам не нужно чужое войско на нашей земле дольше, чем идёт бой!

— А у тебя есть своё войско, Цтибор? — подал голос регент пан Вратслав. Голос его звучал отрывисто и весомо, заставив панов притихнуть. — Твои кнехты разбежались при первом же появлении кайдарских разъездов. Граф Марк привёл пятнадцать тысяч человек. Без этих пик Оломоуц падёт через три недели.

Марк сидел во главе стола, пил чистую воду из пехотной фляги и молча слушал их перепалку.

Паны называли цифры: Цтибор кричал, что у кайдаров десять тысяч конников; Вратслав уверял, что паннонцы везут сорок станковых машин; а отче Иржи доказывал, что на юге собрались пять тысяч королевских вассалов. И Марк не мог проверить ни одну из этих цифр. У него не было здесь весовых книг, не было своих писцов на заставах, не было ни одного человека, способного отличить правду от купеческой паники.

*Они называют цифры так, будто выдувают мыльные пузыри на ярмарке.*

— Войско пойдёт туда, где встанет основной лагерь кайдаров, — произнёс Марк, прерывая спор. Голос его прозвучал тихо, но в зале мгновенно наступила тишина. — Полки не будут делиться по вашим замкам. Мы бьём единым кулаком.

Паны переглянулись. Ни один из них не возразил вслух, но взгляды, которыми они обменялись, не обещали графу ни лёгкой дороги, ни верной помощи.

**V**

Поздним вечером Винсент вошёл в малый покой графа в гостевой башне.

Глава Тайной службы выглядел уставшим. На его сером суконном кафтане лежал толстый слой сухой пыли, а рыжие волосы взъерошились от ветра.

— Докладывай, Винсент, — сказал Марк.

Винсент сел на скамью у стены, положив заскорузлые ладони на колени.

— Я слеп, милорд, — произнёс он прямо, без обычных уловок. — На этой стороне границы у меня нет ни одного человека. В Тильбурге я знал каждого трактирщика и каждого лодочника по имени. Здесь я дал две серебряные монеты конюху в замке пана Вратслава — а он забрал деньги и через час донёс обо мне замковому сержанту.

— Сколько тебе нужно времени?

— Три недели, милорд. И сорок серебряных марок. Мне нужно купить двоих лодочников на Мораве, одного писца в епископском подвале и лошадника с паннонской границы. Пока они не заговорят — мы идём в тумане. Всё, что нам говорят паны, — это сказки для отвода глаз.

Марк достал из кошелька тяжёлый мешочек с серебром и подвинул его по столу.

— Возьми пятьдесят. Ищи людей на весовых пристанях. Мне нужны точные сведения о паннонском обозе.

Винсент забрал мешочек, наклонил голову и выскользнул за тяжёлую дубовую дверь.

⸻

**VI**

На верхней стрельчатой галерее замкового дворца, защищённой от холодного ночного ветра резной каменной балюстрадой, стояла княжна Анежка.

Ей было двадцать лет. На ней было строгое платье из тёмно-вишнёвого бархата с узкими рукавами, подбитыми мехом куницы, а длинные тёмные волосы были убраны под серебряную сетку с мелкими речными жемчужинами. В тонких, сухих пальцах застыл тяжёлый костяной гребень.

Внизу, на широкой площади, входило чужое войско.

Анежка смотрела сквозь резные проёмы балюстрады, не шевелясь. Она видела, как по вымощенному кругляком выгону двигались плотные, тяжёлые шеренги пехоты в одинаковых серых кафтанах; видела массивные вагенбурги со станковыми арбалетами, запряжённые четвёрками волов; видела двести сорок четыре всадника в одинаковых стальных кирасах и чёрных плащах с серебряными волками.

И в середине этого стального массива ехал сам граф.

Она разглядела его сразу. На Марке не было ни золотого кафтана, ни герцогского бархата, ни пышного гербового плаща. Простой тёмно-серый суконный кафтан, дорожные сапоги с железными шпорами, прямой пехотный меч у луки седла. Его жеребец шёл ровно, но сам всадник чуть сидел набок, разгружая левую ногу. И когда солнце на мгновение пробилось сквозь облака, она отчётливо увидела его лицо — сухое, выбритое, с глубоким, ровным шрамом, проходившим от левой скулы к подбородку.

Они не встретились взглядами. Марк не поднял головы к галерее, проехав в ворота замкового двора так, словно над ним стояли одни каменные стены.

Через час в её личный покой вошёл регент, пан Вратслав.

Дядя был в своём парадном кафтане, на груди висела тяжёлая цепь, но лицо казалось серым от усталости. Он остановился у резного дубового стола, не снимая кожаных перчаток.

— Ты должна выйти за него, Анежка, — произнёс Вратслав прямо, без предисловий. — Переговоры с послами закрыты. Граф привёл пятнадцать тысяч человек.

Анежка развернулась к дяде, и её тёмные глаза вспыхнули лютым, гордым гневом.

— За этого дикаря? — выкрикнула она, и голос её зазвенел под каменными сводами. — За хромого дерстенского волка, который вчера забрал Лоренс копьём? Ты предлагаешь мне, дочери императора, отдать богемскую корону человеку без рода и имени?

— Этот человек — единственный, кто может удержать Оломоуц, — сурово отозвался Вратслав.

— У него руки в крови по локоть! — Анежка сделала шаг вперёд, прижимая костяной гребень к груди. — Он сжёг дом Лоренсов дотла. Он повесил их наследника по приговору своего же суда и назвал это законом. Он режет дворянские земли на наделы для мужиков с пиками. Ты хочешь посадить на престол палача с весовой книгой?

Вратслав не стал спорить с ней о морали. Старый пан вытащил из рукава счётную дощечку и положил её на край стола.

— Сорок деревень сожжено кайдарами за неделю, Анежка, — произнёс дядя сухим, ледяным тоном. — Три тысячи степных лучников стоят у бродов на Чернице. Пять тысяч паннонских бронированных всадников идут за ними. У нас в замковом арсенале осталось четыреста копейщиков и пустая казна. Твоя гордость не остановит калёный болт. Если граф Марк уйдёт обратно за перевалы — через месяц тебя повезут в Паннонию в кандалах. У тебя нет выбора.

Дядя повернулся и вышел, с грохотом прихлопнув за собой дубовую дверь.

Анежка осталась в комнате. В углу у камина замерли две её фрейлины — молодая графиня Катарина и баронесса Эльжбета. Обе бледнели, боясь проронить слово.

— Дикарь... — прошептала Анежка, ходя по комнате и сжимая пальцы в кулаки. — Заштатный барон с хромой ногой, который приехал купить меня за свои пехотные роты!

Катарина, поджав губы, сделала шаг вперёд, пытаясь поддержать госпожу.

— Вы совершенно правы, княжна! — подала она голос с ядовитым пренебрежением. — Он же неотёсанный мужик! Вчера на приёме простую воду пил из деревянной фляги! Говорят, у него в Дерстене иудей сидит на весовой и считает каждый мешок ячменя! Он сам вчера был никем, а теперь его солдаты ходят по нашему двору в грязи и не кланяются баронам!

Анежка резко остановилась.

Она развернулась к фрейлине с такой внезапной, яростной страстью, что Катарина отшатнулась назад, едва не зацепив латунную светильню.

— Замолчи, Катарина! — закричала Анежка, и голос её пресёкся от гнева. — Как ты смеешь судить о нём?

Фрейлины замерли в полном изумлении, переглянувшись между собой.

— Этот мужик прошёл Сланцевый перевал за шесть дней! — продолжала Анежка, сама не понимая, откуда в ней берутся эти слова. — Он сломал кронмаркских баронов за три месяца, когда все смеялись и говорили, что он не удержит и своего оврага! Кто из наших панов сделал хоть это? Твой отец сидит в своём замке и дрожит при каждом рожке, а граф Марк привёл пятнадцать тысяч человек, чтобы закрыть нашу границу!

В комнате повисла тяжёлая, ошеломлённая тишина. Катарина и Эльжбета смотрели на княжну вытаращенными глазами, не смея дышать.

— Вон, — выговорила Анежка тихо. — Обе вон из палаты.

Едва фрейлины выскользнули за дверь, Анежка осталась одна.

Она подошла к тяжёлому дубовому столу с тёмным зеркалом в оловянной оправе. Дыхание перехватывало, сердце стучало в груди, а пальцы, сжимавшие костяной гребень, дрожали.

Она замерла, разглядывая своё отражение.

*Что я сейчас сделала? Почему я заступилась за него? За этого хромого медведя с порубленным лицом, который даже не посмотрел на мои окна? За человека, который пришёл забрать мою корону по сухому договору?*

Ответа не было. Была лишь дикая, удушливая злость на саму себя — более лютая, чем гнев на дядю.

Анежка с размаху ударила костяным гребнем по дубовой доске. Кость с треском лопнула, разлетевшись на два обломка, но она даже не посмотрела на них. Она подошла к окну, упёрлась лбом в холодную слюду и стала смотреть на тёмный лагерь графского войска за рекой, где горели сотни костров.

⸻

**VII**

На военный совет в графской палате собрались только командиры.

За столом сидели Альбрехт фон Хольцерн, Эрнст фон Вальдау, людолденский мастер Экхарт — человек Куно, отвечавший за шестнадцать вагенбургов, — и Ханс, молчаливый проводник из Ротерна в засаленном кожаном кафтане, говоривший с окающим северным выговором.

— Кайдары не стоят лагерем, милорд, — заговорил Ханс, указывая обрубленным пальцем на карту Моравии. — Они ходят отрядами по пять-шесть сотен. Жгут ячмень у перевозов и уходят в камыши у Моравы. А за ними, в трёх переходах, идёт паннонская тяжёлая пехота и сорок возов с заградительными щитами.

— Нужно выходить конницей на равнину! — сурово произнёс Хольцерн, касаясь эфеса меча. — Мои три тысячи всадников сожрут эти пять сотен на открытом месте за два часа!

— Ваши кони сдохнут от жажды и степных стрел раньше, чем вы увидите их главный полк, барон, — отрезал Экхарт, доставая из кармана складной деревянный локоть. — Степняк не принимает боя с тяжёлой конницей. Он будет отходить двадцать миль, отстреливаясь из луков, пока ваши жеребцы не собьют холки. Решать будут вагенбурги. Шестнадцать платформ, сцепленных цепями в кольцо, и тысяча арбалетчиков. Когда кайдары уткнутся в лиственничные щиты — вот тогда ваша конница ударит им во фланг.

Марк слушал их спор.

*В этой войне нет красивых конных сшибок. Есть сосновый брус вагенбурга и гранёный болт в висок.*

— Готовить вагенбурги к маршу завтра с первым рожком, — приказал Марк. — Хольцерн держит передовой отряд в двух милях от пехоты.

**VIII**

К полуночи все командиры разошлись.

Марк остался один в гостевом покое Оломоуцкого замка. В комнате пахло остывающим воском, сырым известняком и ночной свежестью с реки.

Он подошёл к узкому стрельчатому окну. Внизу, в ночной Моравии, горели редкие огни оломоуцкого посада, а за рекой темнела чужая, незнакомая земля, которую он пришёл защищать.

*У меня есть пятнадцать тысяч сорок четыре человека. Но я впервые в жизни не знаю, сколько стоит хлеб у ворот этого города.*

Он вытащил из кармана кусочек свинцового грифеля и свою памятную дощечку. На ней были выведены цифры: количество повозок, вес арбалетных болтов, запасы солонины. Но все эти цифры здесь, в Моравии, были чужими и бессильными.

*Я больше не могу посчитать эту землю.*

Марк выждал два вдоха. Затем медленно, аккуратно сунул свинцовый грифель обратно во внутренний карман кафтана и положил пустую дощечку на край дубового стола.

Он перестал считать.

Граф подошёл к глиняному кувшину, налил себе чистой воды в оловянную кружку, отпил один глоток, застегнул кожаный пояс с пехотным мечом поверх серого кафтана и вышел на галерею — проверять ночные караулы гвардии Эрнста фон Вальдау.

Глава 14

**Глава 14. Степь**

*Третий год от Хартии. Середина июня.*

**I**

От сухой степной пыли, поднимавшейся из-под тысяч подкованных сапог, во рту стоял тяжёлый, горьковатый вкус пережжённой глины. Солнце к полудню раскалилось так, что тёмно-серый суконный кафтан, выданный Павлу полтора месяца назад на тильбургском арсенальном дворе, казался сшитым из горячего войлока, а кираса из людолденского железа, раскалилась так, что на ней смело можно приготовить яичницу. Под кафтаном, вдоль позвоночника и под мышками, непрерывно текли тонкие, зудящие струйки пота, забивавшиеся под край грубой холщовой рубахи.

Шестилоктевая ясеневая пика, окованная у комля плоским железным кольцом, за шесть часов непрерывного марша намозолила правое плечо до тупой, ноющей боли. Павел переложил древко на левое плечо, стараясь не задеть шагавшего впереди соседа.

— Не виляй жердью, Павел, — не поворачивая головы, прогудел десятник Стефан. — В шеренге держись. Если наткнёшься наконечником на затылок переднего, я тебе лично подпружным ремнём спину выправлю.

— Да древко от пота скользит, дядька Стефан, — отозвался Павел, вытирая лоб тыльной стороной заскорузлой ладони. — Воды бы глоток.

— Вода на привале, — отрезал десятник. — По полкружки на десяток. Если сейчас фляги опустошите, к вечеру языки на плечи вывалите.

Павел выравнивал шаг, цепляясь разбитыми сапогами за растрескавшуюся сухую землю. До того как в Тильбурге зачитали указ о графском кличе, он три года сидел в подгородной артели, вытёсывая дубовые ободья для купеческих повозок. Руки у него были широкие, мозолистые, но привычные к топору и скобелю, а не к тяжёлому ясеню, который приходилось тащить по сухой моравской равнине.

Справа от него шагал Матвей — тонкий, веснушчатый парень из подгородных ткачей, пришедший по кличу в один день с Павлом. На Матвее набивная куртка сидела мешком, а тяжёлая пика казалась слишком длинной для его узких плеч.

— Слышь, Павел, — тихо проговорил Матвей, переступая через сухой куст сурепки. — Игнат сказывал, что за Черницей земли жирные. Чернозём, глубже чем на два локтя. Если граф нам по две гуфы режет, это же два закрома ячменя с одного клина снять можно.

— Сначала выстоять надо, Матвей, — подал голос сзади Игнат, пожилой копейщик с затянувшимся шрамом через подбородок, прошедший с Марком всю осеннюю кампанию в Кронмарке. — Землю режут тем, кто в строю остался. А в степи за просто так земли не дают.

*Только бы выстоять этот месяц. Две гуфы у Блау — это свой плуг, четыре закрома ячменя и крыша для Марты с малышом.*

Войско двигалось по раскалённой равнине широким, растянутым на две мили прямоугольником. Ни деревьев, ни хуторов вокруг не было — только выгоревшая до серого цвета трава, растрескавшиеся сухие канавы да бесконечное, белёсое от зноя небо. В середине колонны с тяжёлым, неритмичным скрипом тянулись шестнадцать дубовых вагенбургов, запряжённых четвёрками мокрых от пота волов. Вокруг повозок шагали арбалетчики, а далеко впереди, над пригорком, блестели на солнце стальные кирасы гвардейцев и высился лес коротких пик тяжёлой конницы Альбрехта фон Хольцерна.

Марк Дерстен проехал мимо их роты полчаса назад. Граф сидел на своём вороном жеребце в простом сером кафтане без украшений, опершись правой ногой в железо стремени, и молча разглядывал южный горизонт.

**II**

Первая стрела пришла не из кустов и не из оврага. На ровном, прожаренном солнцем выгоне не было ни единого укрытия.

Матвей как раз поворачивал голову к Павлу, собираясь что-то спросить про тильбургскую ярмарку, когда воздух над шеренгой с сухим, свистящим треском рассекла короткая тень.

Звука выстрела никто не услышал. Был только глухой, тяжёлый удар — будто обухом топора врезали в сырое мясо.

Матвей замер на полушаге. Голос его пресёкся, глаза широко раскрылись, уставившись на Павла с немой, дикой растерянностью. Из его горла — прямо над воротником набивного кафтана — торчало короткое, гранёное древко с тёмным, жёстким оперением. Железный трёхгранный наконечник пробил шею насквозь и вышел сзади, у самого затылка, испачкав сукно густыми, тёмно-красными сгустками.

Павел застыл, не успев опустить пику.

Матвей судорожно хрипнул, из его рта пошла розовая пена. Он выронил ясеневое древко, пальцы его беспомощно заскребли по окровавленному вороту, ноги подогнулись, и парень тяжело рухнул лицом в сухую пыль дороги.

— Ложись! — выкрикнул кто-то в третьей шеренге.

— Стоять, собаки! — рявкнул десятник Стефан, с размаху ударив плашмя мечом по щиту замешкавшегося копейщика. — Сомкнуть строй! Пики к бою! Подбородки к железу!

Строй не успел сдвинуться. Над равниной поднялся тонкий, высокий звук — словно сотни сухих костяных веретён одновременно закрутились на ветру.

С юга, из марева раскалённого воздуха, на колонну надвигалась тёмная, нечёткая туча. Это не были рыцари в панцирях и не плотная пехота. Из степи ровной рысью выкатывались сотни конников. Они шли не лавой, не строем, а широкой, изгибающейся дугой, растянувшейся на триста шагов.

**III**

Кайдары не выкрикивали боевых кличей и не разворачивали знамён.

На них были лёгкие, засаленные куртки из сыромятной конской кожи, стёганые войлочные шапки и узкие кожаные штаны, заправленные в мягкие сапоги без шпор. Каждый всадник сидел на малорослой, узконогой лошади с сухой горбатой мордой, а в поводу у многих шло по две или три таких же заводных кобылы, привязанных волосяными верёвками.

Они не пошли на сближение. В двухстах пятидесяти шагах от пехотного прямоугольника конная дуга резко повернула влево, рассыпаясь на отдельные кружащие группы.

Степная карусель заработала.

Всадники на всём скаку поворачивались в сёдлах — кто боком, а кто прямо через круп лошади, — сгибая короткие роговые луки из варёного сухожилия и кости. Они спускали тетивы непрерывно, ритмично, с той страшной, выдрессированной быстротой, какая бывает только у людей, стреляющих с пятилетнего возраста.

Стрелы летели не напрямую, а по высокой, крутой дуге — навесом, падая прямо сверху на головы замершей пехоты.

Звук их падения напоминал сухой, частый град по драночной крыше.

Тяжёлые ясеневые щиты, обтянутые бычьей кожей, помогали плохо. Стрелы шли сверху, осыпая плечи, шеи, незащищённые бёдра и колени. В первой шеренге упал Игнат — лёгкий гранёный наконечник пробил его стёганые штаны и на палец ушёл в мягкую ткань бедра. Старый солдат взвыл от острой боли, выронил пику и повалился на землю, прижимая ладони к окровавленной ноге.

Слева от Павла упал молодой крестьянин из подгородных наделов. Стрела вошла ему точно в глазницу, пройдя сквозь кость. Парень даже не успел крикнуть — он просто откинулся назад, тяжело стукнув затылком о железо кирасы шагавшего сзади гвардейца.

— Арбалетчики! — гаркнул сержант Брант, бегая за спинами строя. — Ударить по коннице!

Тильбургские братчики во второй шеренге вскинули свои тяжёлые стальные арбалеты, выцеливая кружащих всадников. Прогремел сухой, частый треск спускаемых тетив. Сорок коротких гранёных болтов ушли в степь.

Но кайдары держались за двести шагов. Ручной арбалет на такой дистанции терял силу удара, а лёгкие, верткие лошади кочевников непрерывно меняли направление. Лишь две кобылы на фланге тяжело рухнули на колени, вывалив на сухую траву своего всадника, но следовавший за ним конник на ходу перехватил упавшего за воротник, вскинул к себе на загривок и ушёл в глубину кружащей тучи.

Ответить им было нечем. Шестилоктевые ясеневые пики, созданные для того, чтобы встречать удар тяжёлых копейщиков, бесполезно торчали в пустоту. Кайдары не подходили на расстояние удара. Они кружили вокруг прямоугольника, удерживая дистанцию в двести шагов, и засыпали строй сотнями стрел.

*Ясеневая пика — глупая жердь. Ею хорошо подпирать огородный забор, а не махать против врага, который бьёт с неба и не подпускает к себе.*

Павел вжал подбородок в холодное железо воротника кирасы, прикрывая лицо краем деревянного щита. Вокруг него стонали, падали и бились в пыли люди, с которыми он ещё утром делил сухую ржаную корку. Строй редел на глазах, но сдвинуться с места пехота не могла — рассыпать прямоугольник на открытой равнине означало отдать себя степным ножам поодиночке.

**IV**

Барон Альбрехт фон Хольцерн не выдержал через сорок минут этого медленного, безнаказанного расстрела.

Из глубины передового отряда донеслись сухие, частые удары бронзовых рожков. Три тысячи тяжёлых всадников — рыцари Хольцерна, наёмные конники графа и лоренсские дворяне — выстроились в три плотные шеренги. Зеркальные панцири заблестели под полуденным солнцем, всадники опустили длинные тяжёлые копья, и земля под их копытами загудела тяжёлым, нарастающим рокотом.

— Пошли! — заорал кто-то в пехотных рядах. — Накройте их, рыцари! Выбейте степняков!

Пехотинцы вытирали пот и кровь с лиц, глядя, как слитный стальной клин Хольцерна набирает ход, устремляясь на кружащую карусель кайдаров.

Но боя опять не получилось.

Едва тяжёлая конница приблизилась на сотню шагов, кайдары даже не попытались принять встречный удар. Степная туча мгновенно раскололась на три отряда. Кочевники развернули лошадей и рассыпались по равнине в разные стороны, как сухие листья, подхваченные сильным порывом ветра. Они уходили лёгкой, быстрой рысью, на ходу поворачиваясь в сёдлах и посылая стрелы назад — прямо в забрала и подбородные ремни наступавших рыцарей.

Хольцерн гнал конницу две мили по раскалённой, растрескавшейся степи. Тяжёлые лошади в железных нагрудниках и со всадниками в панцирях быстро грелись. На сухом июньском зное породистые жеребцы начали задыхаться, из их морд повалила белая сухая пена, а ход замедлился до тяжёлого, хрипящего галопа.

Кайдары же, оторвавшись на триста шагов, легко пересаживались на свежих заводных лошадей, которых вели в поводу, и снова разворачивались.

Через час конница Хольцерна вернулась обратно к пехотному прямоугольнику.

Вид у рыцарей был измотанный и страшный. Кони тяжело дышали, вывалив окровавленные языки, у десятка жеребцов из крупов и груди торчали короткие степные стрелы. Двое рыцарей сидели в сёдлах, уткнувшись личинами шлемов в конские гривы — лёгкие наконечники нашли щели в забралах.

Кайдары ушли без потерь. А едва измотанные всадники встали за спинами пехоты, степная карусель собралась снова на том же расстоянии в двести шагов и возобновила непрерывный обстрел.

**V**

Самым тяжёлым оказалась не боль от ран, а необходимость просто стоять на месте под палящим солнцем и ждать.

К трём часам дня жажда стала невыносимой. Язык у Павла распух, превратившись в шершавый, сухой кусок кожи, прилипавший к нёбу. Губы потрескались до крови, а в глазах от непрерывного блеска железных кирас и белёсого неба стоял сухой, красный туман.

Десятник Стефан ходил за первой шеренгой, держа в руке тяжёлую дубовую палку.

— Не падать! — кричал десятник, и голос его от хрипоты походил на скрежет железа по камню. — Сомкнуть щиты! Кто бросит пику — лично на месте приколю!

Молодой копейщик из второй роты — парень лет семнадцати с бледным, покрытым веснушками лицом — неожиданно взвизгнул, бросил свою пику на землю и заскочил в глубокую канаву у дороги, пытаясь укрыться от осыпавших строй стрел.

— Назад в строй, сукин сын! — рявкнул сержант Брант.

Парень не слушал. Он полз по дну сухой канавы, закрыв голову руками и судорожно всхлипывая.

Кайдары заметили беглеца мгновенно. Два всадника отделились от кружащего кольца, подскочили к краю канавы на пятьдесят шагов и одновременно спустили тетивы. Две стрелы с сухим треском вошли парню прямо в шею, пробив суконный поддоспешник. Парень судорожно дёрнул ногами, уткнулся лицом в сухую пыль и замер.

— Видели? — орал Стефан, тыча палкой в сторону канавы. — В строю щит бережёт! Поодиночке вас всех как куропаток перестреляют!

Степняки били не только по людям. Их стрелы летели в волов и лошадей, тянувших обозные повозки. Тяжёлые серые волы, пробитые стрелами в шеи и животы, с диким, хриплым рёвом валились на дорогу, ломая деревянные дышла и спутывая цепи. Обоз останавливался, загромождая тракт разбитыми подводами.

*Никуда не бежать. Сжать зубы, опустить подбородок к железу, только не поднимать глаза к солнцу.*

Павел стоял, опершись о древко пики. Ноги его подгибались от усталости, сапоги были полны сбитой сукровицы, но он удерживал щит над головой, слушая, как о бычью кожу регулярно и сухо бьют тяжёлые наконечники.

**VI**

Спасение пришло только к исходу пятого часа, когда солнце зацепилось за край западного горизонта.

Из глубины обоза, раздвигая замешкавшиеся пехотные шеренги, вышли шестнадцать тяжёлых вагенбургов. Людолденский мастер Экхарт, стоявший на передней платформе первой повозки в засаленном кожаном фартуке, лично отдавал команды возницам.

— Возы направо! — гремел Экхарт, размахивая складным деревянным локтем. — Заводить в кольцо! Цепи на ободья! Лиственничные щиты опустить!

Тяжёлые двухколёсные платформы, обитые полосовым железом из людолденских рудников, быстро выстраивались в замкнутый пятиугольник. Волы въезжали во внутренний двор, возницы с сухим треском сбрасывали массивные лиственничные щиты в три пальца толщиной, защёлкивая тяжёлые железные задвижки. Железные цепи со звоном связывали колёса соседних повозок в единую, неразрывную деревянную стену.

— Пехота! — орал сержант Брант. — Все за щиты! Быстро, сукины дети, по ротам!

Павел вместе с остатками своей роты вскочил во внутренний двор вагенбурга через узкий проём между двумя задними подводами.

Всё изменилось в одно мгновение.

За массивными лиственничными щитами, обтянутыми сыромятной бычьей кожей, туча калёных стрел потеряла свою страшную силу. Стрелы кайдаров с густым, тупым стуком впивались в лиственницу, бессильно отскакивали от железных шин или застревали в сыромятной коже, не причиняя вреда людям.

Впервые за весь бесконечный день над людьми повисла относительная тишина.

— Станковые к бою! — проскрипел Экхарт с передней повозки.

На верхней платформе каждого воза высились массивные станковые арбалеты. Дуги из литой людолденской стали шириной в четыре пальца натягивались не руками, а тяжёлыми двухблочными воротами с зубчатыми шестернями. Двое подмастерьев с сухим, ритмичным треском прокручивали железные рукояти, сгибая сталь с невероятным, страшным напряжением. Третий укладывал в чугунный жёлоб массивный болт толщиной в два пальца с гранёным кованым наконечником.

— По карусели! Триста шагов! Спуск!

Залп шестнадцати станковых арбалетов прозвучал не как треск луков, а как тяжёлый, сухой удар забиваемых в дуб клиньев.

Массивные болты с низким, гудящим свистом прорезали триста шагов воздуха.

Станковый болт имел совсем иную силу, чем ручные арбалеты братчиков. На трёхстах шагах тяжёлый гранёный наконечник насквозь пробил лёгкую стёганую куртку первого кайдара, прошёл через его грудную кость и с размаху вошёл в шею лошади, шедшей следом. Всадник и конь рухнули на землю единым окровавленным комом.

Второй болт срезал заводную кобылу у степного десятника, вырвав с мясом лопатку и повалив животное на сухую траву.

Кайдары впервые за день смешались. Их кружащая карусель споткнулась, всадники начали осаживать лошадей, разглядывая упавших товарищей. Станковые машины доставали их на той дистанции, которую они считали полностью безопасной.

Степная туча медленно развернулась и отошла на полмили на юг, скрываясь в вечерних сумерках.

**VII**

Ночь опустилась на степь резко, принеся с собой долгожданную прохладу и густой запах сухой жжёной травы.

Внутренний двор вагенбурга пах кровью, конским навозом, суконным потом и кислым духом уксуса, которым лекари омывали раны. По всему лагерю горели мелкие костры из сухого кизяка, над которыми в котелках кипела вода для овсяной каши.

Павел сидел на дубовом дышле третьей повозки, тяжело опустив голову на руки. Пальцы его всё ещё подрагивали, а правое плечо от пики заскорузло жёстким багровым синяком.

Рядом, на расстеленном суконном плаще, лежал Игнат. Лекарь из тильбургских добровольцев уже вырезал коваными щипчиками трёхгранный наконечник из его бедра, и старый копейщик теперь молча глотал холодную воду из оловянной кружки, прижимая к ране сухую тряпицу с золой.

— Где Матвей? — тихо спросил Игнат, не поднимая глаз.

— На дороге остался, — ответил Павел, глядя на свои окровавленные сапоги. — Писцы его имя в списки убитых записали. Избу его семье в Тильбурге оставят, а надел... надел другому отдадут.

Игнат тяжело вздохнул, закрывая глаза.

Из темноты за воротными цепями послышался сухой стук копыт. Вдоль линии вагенбургов медленно ехал граф Марк Дерстен в сопровождении двоих гвардейцев.

Граф не произносил речей и не ободрял солдат. Он останавливал жеребца у каждой повозки, молча разглядывая пробитые лиственничные щиты, туши павших волов и ряды убитых, уложенных вдоль колёс под серыми суконными плащами. Его лицо с глубоким ровным шрамом казалось высеченным из сухого серого камня, а взгляд был тяжёлым и непроницаемым.

*Он привёл нас в эту степь, и он молчит. Но деревянные телеги сегодня спасли мне жизнь.*

Марк проехал дальше в темноту, где у костра Экхарта собирались капитаны рот.

Павел поднялся с дубового дышла, взял пустые деревянные вёдра и пошёл к речному затону — набирать воду для уцелевших волов и смывать высохшие кровяные подтёки со стальных осей вагенбурга.

А далеко на юге, над тёмной ночной степью, всё ещё нёсся тонкий звук кайдарских костяных рожков.