Garickson

Барон: Книга 4. Герцог. Угроза с Востока

Глава 1. Награды

Второй год от Хартии. Конец марта.

За узкими свинцовыми переплётами окон Дерстенбурга без остановки шёл сырой мартовский дождь. Стёкла запотели от промозглого предвесеннего холода, и серые мутные капли стекали по ним неравномерными струями, превращая замковый двор, речную пристань и раскинувшийся у подножия холма город в единое, смытое дождём пятно.

Марк Дерстен сидел за тяжёлым дубовым столом, покрытым изрезанной, потемневшей от времени воловьей кожей. Стол был погребён под бумагами: здесь лежали чертежи водоотводных каналов для речных низин, сметы на восстановление мостовых быков, расписки на поставку овса и свежие, ещё липнущие к пальцам карты объединённого графства. В свои двадцать лет Марк чувствовал себя так, словно пронёс на плечах все камни этой замковой стены. Война закончена, победа зафиксирована герцогскими печатями, но победа на бумаге требовала больше нервов и холодного расчёта, чем три кровопролитных штурма подряд.

Левое колено норовило напомнить об упрямой действительности в каждую сырость. Старая травма, полученная ещё в семнадцать лет — после дурацкого падения с высокой яблони, пролежав почти две недели в глубокой коме между жизнью и смертью, — отзывалась на мартовский дождь тупой, вгрызающейся в сустав болью. Марк вытянул ногу под столом, провел пальцами по тонкому блёклому шраму, пересекавшему левую сторону лица от скулы к подбородку — память о той же юношеской катастрофе, — и сделал большой глоток воды из тяжёлой оловянной кружки. Никакого вина. В голове не должно быть ничего, кроме сухих цифр, границ и имён.

Дверь кабинета скрипнула тяжёлыми петлями, обдав комнату сквозняком с запахом сырого камня и мокрого сукна.

На пороге появился Освальд Клемм. Канцлер вовсе не выглядел человеком, чьи юридические крючки и финансовые расчёты только что сэкономили графству две тысячи полновесных талеров и заставили посольства обоих герцогов признать Марка законным правителем и Дерстена, и Лоренса. Клемм нёс под мышкой пухлую папку из свиной кожи с выцветшими медными уголками. Его кафтан потемнел на плечах от сырости, а на носу поблёскивали очки в роговой оправе, покрытые мелкими капельками мороси.

Освальд вошёл не торопясь, с привычной осторожностью. Он беглым взглядом оценил разложенные на столе чертежи, аккуратно сдвинул в сторону медный циркуль и выложил перед Марком несколько сшитых бечевой пергаментных свитков.

— Это итоговый реестр войсковых издержек, жалованья наёмникам и частных займов за весь период кампании, — голос канцлера был сухим, шуршащим, как старый пергамент. Освальд опустился на высокий стул напротив, не ожидая приглашения, выпростал из рукава плат и медленно протер лицо от пота. — Если вы попытаетесь выплатить все прямые долги серебром из казны Дерстена, к маю у нас не останется средств даже на закупку посевного зерна для северных деревень, не говоря уже о ремонте городских плотин и жалованье арбалетчикам.

Марк отставил кружку. Металл звякнул о дубовую столешницу. Он подвинул к себе верхний свиток, пахнущий свежими орешковыми чернилами и овечьим жиром.

— Серебра из казны Дерстена мы вынимать не будем, Освальд, — ровным, лишённым эмоций голосом произнёс Марк. — Наше серебро нужно для закупки калёного железа, оплаты работы мастеровых и создания неприкосновенного запаса зерна. За войну, за пролитую кровь и за правильную присягу мы расплатимся землёй. Но только землями Лоренса. Родовой фонд Дерстена не отдадим никому — ни единого надела, ни единого заброшенного хутора. Это стратегическое ядро, которое принадлежит графу и совету.

Клемм замер с платом в руках. Его пальцы едва заметно вздрогнули.

— Землями Лоренса? Но ведь свободного графского фонда в Лоренсе осталось не так уж много. Когда вы объявили Право меча, туда хлынули сотни удальцов, беглых кнехтов и мелких отрядов. Всё, что они захватили силой и удержали под вашим знаменем, уже официально утверждено за этими новыми вассалами. У графа остался лишь узкий пояс свободных доменов.

— Именно поэтому наделы будут скромными, — Марк обмакнул перо в чернильницу и сделал размашистую пометку на полях реестра. — Мы уже создали целый пласт новых вассалов через Право меча — они выгрызли свои усадьбы силой и теперь сидят на них, зубами держась за мой патент. А из оставшегося графского фонда Лоренса мы раздадим лишь небольшие куски. Нам не нужны новые независимые бароны-самодуры с тысячами дворов. Нам нужны привязанные к земле люди, получающие надёжный доход, но сохраняющие полную зависимость от решения графа.

Освальд выждал, пока Марк закончит пометку, и поправил пергамент.

— Но мы начали разговор с наград для нашего ближайшего круга, Освальд. Я подготовил указ, — Марк выдвинул из бокового ящика стола пергамент с ещё не остывшим красным восковым оттиском личной печати с изображение серебряного волка. — Вы получаете дворянское достоинство, личный герб и скромный доходный надел в южной части Лоренса — две деревни, сотня дворов, права на два мукомольных колеса. Вдобавок — полное управление всеми рыночными и ярмарочными торгами графства.

Марк сделал паузу, давая словам осесть в холодном воздухе кабинета.

— Проезд по дорогам и переправам по Хартии остаётся бесплатным для всех, это не обсуждается. Но торговые пошлины с купцов на торгах, аренда лавок, весовой сбор и судебная пошлина с гильдейских споров полностью переходят под ваше ведомство, за это вы получите три сотых доли от всех прямых поступлений в графскую казну.

Освальд Клемм застыл. В его тёмных глазах вспыхнуло нечто сложное — смесь древнего страха, изумления и сухой, мгновенно вспыхнувшей алчности финансового ума. Он знал цену этим трём сотым долям. Это было не просто богатство — это было могущество, облечённое в цифры. Но одновременно Освальд прекрасно понимал, что именно Марк только что положил на стол.

— Вы даёте дворянский титул, герб, надел в Лоренсе и контроль над всеми ярмарочными торгами иудею, — медленно, выверяя каждое слово, произнёс Клемм. Голос его опустился до шёпота. — Граф Марк... Вы хоть представляете, какой ропот поднимется в замковых галереях? Епископ Гуго напишет три депеши в Альтмюнстер ещё до захода солнца, обвиняя вас в попрании вековых канонов. А старые бароны Дерстена... Те самые, что ещё моему отцу задолжали по закладным... Они сочтут это прямым, смертельным оскорблением. Они скажут, что граф сажает им на шею иудейского учётчика.

Марк даже не шелохнулся.

— Епископ Гуго прекратит писать депеши, как только его епархия получит свою десятину с ярмарочных сборов в полном объёме, без задержек и недоимок, — ровным тоном ответил Марк. — Епископы любят каноны, Освальд, но ещё больше они любят звонкую монету в своих сундуках. А что касается старых баронов... Их спесь не сбивает цены на рожь, не чинит мостовые быки и не строит гати в болотах. Они могут шептаться за вашей спиной хоть до потери голоса. Вы берёте это ведомство не из моей милости. Вы берёте его потому, что считаете медные гроши и серебряные марки точнее и въедливее любого урождённого дворянина в обоих графствах. Пока ваши весовые книги и ярмарочные реестры сбалансированы — их шёпот не имеет значения.

Клемм сглотнул. Он протянул руку и осторожно прикоснулся к восковой печати с серебряным волком.

— Дворянский совет будет искать малейшую ошибку в моих книгах, милорд. Любая недостача в три медяка станет поводом для обвинения в государственной измене.

— Значит, у вас не будет недостачи даже в один медяк, — отрезал Марк. — Указ вступает в силу с сегодняшнего дня. Отправьте копию писарям в ратушу. И займитесь сметным реестром для барона Хольцерна. Он придёт через полчаса, и я хочу, чтобы все цифры по его новому наделу были выверены до последнего мешка овса.

Освальд Клемм поднялся, аккуратно сложил указ и спрятал во внутренний карман кафтана. Затем он отвесил Марку глубокий, почтительный поклон и бесшумно вышел за дверь.

Не успела закрыться дверь за Освальдом, как из нетопленых галерей ворвался тяжёлый, подкованный шаг, и в кабинет без стука ввалился барон Альбрехт фон Хольцерн.

Командир тяжёлой конницы обрушивался на помещение всей своей громоздкой фигурой. От него разило промозглой конской попоной, сырой шерстью, дёгтем и застарелым дымом. На нём был походный суконный кафтан с вытертыми до блеска кожаными налокотниками. На широком поясе мотался тяжёлый боевой клинок в потёртых ножнах.

Альбрехт не стал снимать перчаток. Он шагнул к столу, опёрся обеими руками о дубовый край, наклонился к Марку и смерил его раздражённым взглядом.

— Наслышан, Марк. На подворье и у конюшен только и разговоров, что о новых жалованьях да межевых грамотах, — без прелюдий прохрипел Хольцерн. — Мои парни третьи сутки сдирают ржавчину с доспехов и ждут, что им перепадёт за ночные атаки да за разбитый лагерь Лоренсов. Я потерял сорок два породистых строевых скакуна под стенами, потерял людей, прошёл с тобой всю кампанию от моста до оммажа. И что мне шепчут писари? Что мне предлагают расширить старое поместье да дают право на заготовку леса? Это что за расчёт?

Марк даже не изменился в лице. За последние два года он научился смотреть на разъярённых вассалов так, словно перед ним висела неживая суконная портьера. Он вытянул ноющую ногу под столом, взял с подноса пергаментный лист и подвинул его к кавалеристу.

— Читай сам, Альбрехт. Или пусть тебе прочитает капеллан, если лень разглядывать буквы.

— Не крути мне мозги грамотами! — Хольцерн зло ткнул заскорузлым пальцем в пергамент. — Объясни мне цифрами, Марк! По-простому! Сколько там крестьянских дворов? Сколько чистого серебра я смогу собрать со своих новых людей к Михайлову дню? И почему Гаррету — человеку без герба, без земли и без единого предка, которого можно назвать по имени, — дают надел с речным выгоном, а мне суют лесной клин в Лоренсе? Половину Лоренса и так уже раздали по твоему Праву меча всякой сопоставимой сволочи и удальцам, которые успели захватить усадьбы во время войны! А старым родам — огрызки?

— Отвечу на вопрос про цифры, если не понял с первого раза, — отчеканил Марк, указывая пальцем в верхнюю строку. — Ты получаешь ровно сто сорок крестьянских дворов в южной долине Лоренса. Плюс две мельницы на притоке и право на сбор лесного налога со сруба. Чистый гарантированный доход с аренды и мельничного сбора — четыреста пятьдесят серебряных марок в год. Не абстрактного золота, а прямого серебра. А те, кто зашёл в Лоренс по Праву меча, выгрызли свою землю кровью в самых опасных низинах, держат её за свой счёт и присягнули мне как новые вассалы. Твой же надел вырезан из чистого графского фонда.

Альбрехт замер, нахмурился и задвигал губами, пересчитывая услышанное в уме.

— Четыреста пятьдесят? — переспросил он, явно не ожидавший такой конкретной раскладки. — А с дорог? С тракта, который идёт мимо этих деревень?

— Ни гроша, — отрезал Марк. — По Хартии проезд по всем дорогам и переправам графства бесплатный. Пошлин на дорогах больше нет ни для кого — ни для купцов, ни для моих людей. Твой доход — это аренда земли, мельничный сбор и право продажи овса с твоих новых полей на городских торгах.

Альбрехт провёл жёсткой ладонью по подбородку, скребя густую щетину, но взглядом всё ещё цеплялся за карту.

— Ладно, хрен с ними, с дорогами, раз Хартия... Но почему Гаррет получает надел на равнине у реки? Его участок лежит аккурат между моими новыми выгонами и замковой рощей! Как я буду гонять свою конницу на учения, если мне придётся огибать его деревни?

— Гаррет получает надел на равнине, потому что его пехота встаёт там в заслон, — Марк прочертил пальцем линию на карте. — И не думай, что один ты проливал кровь в этой войне. Барон фон Айзенбах и остальные дворяне, которые выступали со своими дружинами и бились с нами бок о бок, точно так же получают по скромному наделу в Лоренсе — от восьмидесяти до ста дворов. Я привязываю вас всех к новым землям, чтобы вы берегли их так же, как свои родовые гнёзда. А равнина отдана Гаррету потому, что его пехотинцы строят там инженерные частоколы. Если я отдам эту землю тебе, твои пятьдесят тяжёлых лошадей вытопчут все речные посевы за один сезон. Твои новые крестьяне сбегут, а ты придёшь ко мне просить списания налогов. Тебе нужны сухие пастбища и доход с аренды, Альбрехт. А Гаррету нужно место для обучения рекрутов.

Хольцерн ещё несколько секунд разглядывал схему, перекатывая желваки.

— Сорок строевых всадников в полной броне — это дорогая штука, Марк, — выговорил он уже спокойнее. — Овёс за зиму подорожал, а кованые подковы стоят полновесный медяк за штуку.

— Четыреста пятьдесят марок с аренды и продаж на торгах полностью перекрывают содержание твоей дружины, — подвёл итог Марк. — Подписывай документ, Альбрехт. Или я отдам этот надел в Лоренсе капитану наёмников. Он про вытаптывание речных посевов рассуждать не станет.

Хольцерн сдёрнул перчатку, выхватил из пальцев Марка перо, густо обмакнул его в чернильницу и размашисто поставил свою подпись внизу пергамента.

III

Едва за кавалеристом затворилась дверь, как в кабинет вошёл маршал Гаррет.

Контраст с бароном фон Хольцерном бросался в глаза мгновенно. Гаррет был одет в новый, сшитый замковым портным суконный дублет тёмно-синего цвета с литыми оловянными пуговицами, но эта добротная одежда сидела на нём неуклюже. Старый солдат явно не знал, куда девать свои огромные, тяжёлые ладони, привыкшие к шершавому древку пики и кожаной рукояти меча. Он то пытался спрятать руки за спину, то начинал судорожно поправлять ремень с пехотным клинком.

Он остановился в трёх шагах от стола и выпрямился, словно на плацу.

— Садись, Гаррет, — Марк указал на тяжёлый стул.

Маршал аккуратно опустился на край дубового сиденья, словно опасаясь раздавить его своим весом, и тяжело упёрся локтями в собственные колени.

— Милорд. Заступила новая смена караула у ворот. Провиант на башни доставлен.

— По провианту теперь работаем через канцелярию Освальда, — Марк подвинул к нему свиток со свежей красной печатью. — А ты теперь барон Красного Брода, Гаррет. Тебе отходит надел в Лоренсе — девяносто крестьянских дворов, речная переправа и лесной массив у низины.

Гаррет замер. Его широкое, изрезанное мелкими оспинами и шрамами лицо вытянулось. Он перевёл взгляд с пергамента на Марка, словно пытался разглядеть тень шутки. Но лицо графа оставалось сухим и серьёзным.

— Милорд... Марк... — Гаррет запнулся, вытирая вспотевшую ладонь о ткань штанов. — Ну какой из меня барон? Я двадцать пять лет в строю. Я знаю, как держать три сотни пехотинцев под залпами арбалетов, как выстроить коробку в грязи и как выбить наёмников из засады. Свою учётную книгу я веду сам и до последнего болта помню, что в ней записано. Но это писано на латыни. А главное — что я буду делать с межевыми спорами? Что скажу крестьянам, когда они придут жаловаться на сенокосные границы или на поломанную гать?

— Для грамот и межевых книг ты наймёшь писаря из ведомства Клемма, — ответил Марк. — А от тебя мне нужно совсем другое. На этих землях в Лоренсе ты посадишь своих ветеранов. Тех сержантов и десятников, которые прошли с нами всю войну. Каждый из них получит по две гуфы земли и освобождение от налогов на два года. За это они будут обучать местное ополчение.

Гаррет тяжело вздохнул, потянул себя за мочку уха и посмотрел на выведенный на пергаменте герб.

— Хольцерн уже ругался во дворе, что его лошадей заставляют обходить мои новые наделы. Да и парней, что сели в Лоренсе по Праву меча, бароны уже костерят за глаза.

— Хольцерн ругается всегда, когда расчёт идёт не по его указке, — Марк встал из-за стола, подошёл к окну и вгляделся в туман. — Ты получаешь землю и баронский титул, Гаррет, потому что без твоих пикинеров конница Альбрехта — просто нарядная мишень. Ты встанешь на Красном Броду. Если кто-то из северных соседей решит проверить наши границы на прочность — твои ветераны закроют низину раньше, чем вражеские дозоры поймут, где находится наш главный лагерь.

Гаррет осторожно, самым кончиком огрубевшего пальца прикоснулся к восковой печати на документе, будто проверяя её на прочность.

— Старое дворянство будет шептаться, милорд... Скажут, что вы даёте титулы и земли простым пехотинцам, а их оделили скромными кусками.

— Землю и титулы у меня получают не за древность рода, а за то, что на этой земле люди могут держать оборону, — произнёс Марк. — Забирай грамоту, Гаррет. Завтра отправишься с писарем осматривать надел.

Маршал медленно поднялся, осторожно взял свиток двумя пальцами, зажал его под мышкой и поклонился — глубоко, по-солдатски строго.

Едва за маршалом затворилась дубовая дверь, как в кабинет без стука вошёл Куно.

Мастер-инженер оставался верен своим привычкам. На нём был засаленный кожаный фартук поверх суконного кафтана, пальцы напрочь почернели от угольной пыли и окалины, а из бокового кармана выпирал складной деревянный локоть. В руках Куно держал не красивый свиток с печатью, а свёрнутый в трубу чертёж новой плотины для нижней молотовой.

Он молча подошёл к столу, положил на свободный угол медную деталь арбалетного ворота и только потом поднял взгляд на Марка.

— Сваи на речном сбросе надо менять, — заговорил Куно без приветствия. Голос у него был сухой и скрипучий, словно треск сухого валежника. — Старый дуб подгнил. Если в апреле пойдёт талая вода с гор, третью молотовую просто смоет вместе с настилом. Нужно делать каменный цоколь на связующем растворе.

— Делай, — Марк выдвинул из ящика стола последний приготовленный пергамент. — Но сперва подпиши этот указ.

Куно вытер испачканный палец о фартук, подошёл ближе и скользнул взглядом по тексту.

— Что здесь?

— Указ о присвоении тебе баронского титула и передаче в твоё владение скромного надела в Лоренсе — семьдесят дворов, лесной участок и речной овраг.

Куно даже не наклонился к пергаменту. Он продолжал смотреть на Марка своими въедливыми серыми глазами из-под густых, опалённых искрой бровей.

— А Железный Кряж? — спросил инженер. — А рудники?

— Железный Кряж, рудники, литейные мануфактуры и каменоломни остаются в прямом и неделимом владении графа, — ответил Марк. — Я не отдаю стратегические ресурсы в частную собственность никому — даже тебе. Ты получаешь баронский титул и надел в Лоренсе. А на рудниках и мануфактурах Дерстена ты остаёшься главным управляющим и инженером с прямым жалованьем из казны.

Куно всматривался в карту Лоренса, где был отмечен его новый надел. Его пальцы забегали по краю чертежа, который он держал в руке.

— Овраг в Лоренсе... — пробурчал инженер. — Там на дне выходы пласта. Я смотрел ту балку в прошлом месяце, когда мы вели полки. Если вскрыть дёрн, там можно заложить малую пробную шахту. Металл там со средней примесью, но на скобы и шины пойдёт. Я поставлю там дегтярню, буду жечь древесный уголь для местных кузниц и заготавливать строевой дуб на настилы. А с шахты буду платить в казну рудную долю, как заведено, — пятнадцать марок с каждой сотни.

Марк позволил себе лёгкую тень улыбки.

— Сделай именно так, мастер Куно. И есть ещё одно дело. Освальд Клемм дал окончательное согласие на твою свадьбу с его дочерью Линой. Венчание через две недели.

Инженер на секунду застыл. Пальцы, сжимавшие складной локоть, сжались так, что костяшки побелели. Он отвёл взгляд к окну, где за дождевой сеткой угадывались трубы замковых кузниц.

— Лина уже велела пристроить к моей мастерской сушильню для аптекарских трав, — проворчал Куно, но в его обычно сухом, жёстком голосе проскользнула непривычная, тёплая нота. — Утверждает, что от моих чертежей и сажи в доме слишком много грязи, а над литейным пролётом как раз гуляет сухой горячий воздух. Ей там удобнее сушить полынь и мяту.

— Она права, — Марк подвинул к нему перо. — Подписывай грамоту, барон. Нам нужно закончить каменный цоколь плотины до большого паводка.

Куно взял перо аккуратно, словно тонкое зубило, вывел на пергаменте ломаную, чёткую подпись и осторожно положил перо на край стола.

Когда Куно вышел, забрав свои чертежи и медную деталь, Марк остался в кабинете один.

За окном окончательно стемнело. Сырой горный туман вплотную подступил к замковым стенам, превращая свет редких фонарей на подворье в тусклые жёлтые пятна. В кабинете пахло сухими чернилами, свежим воском, мокрой суконной тканью и дымом догорающих в камине поленьев.

Марк поднялся с кресла, подошёл к огромной карте, занимавшей половину стены.

Он не сделал ни одного подарка. Ни один из этих указов не был актом милосердия или щедрости.

Настоящая прочность власти держится не на древности гербов, а на чужих прагматичных интересах, пригнанных друг к другу без малейшего зазора.

Он провёл пальцем по границам. Дерстен остался абсолютным, неприкосновенным ядром. Ни один кусок родной земли не ушёл вассалам — Совет Двенадцати по Хартии мгновенно заблокировал бы любую попытку растранжирить казённые земли Дерстена, да и сам Марк никогда бы на это не пошёл. Все награды и баронские титулы созданы за счёт завоёванного Лоренса.

Огромный массив земель Лоренса уже держали новые вассалы, пришедшие под его знамена по Праву меча — люди жесткие, готовые защищать свои свежезахваченные усадьбы до последнего вздоха. А из остатков свободного графского фонда Лоренса Марк нарезал скромные, точечные наделы для своего ближайшего окружения.

Освальд Клемм получил юридический вес и долю с ярмарок — теперь канцлер костью ляжет, но обеспечит идеальный порядок в книгах. Альбрехт фон Хольцерн получил свои четыреста пятьдесят марок аренды и лесной сруб, но его надел зажат между землями Гаррета и другими вассалами, так что его конница не сможет сделать и шага без ведома графа. Гаррет получил статус и землю, посадив там ветеранов, которые стали боевым заслоном. Куно получил свой овраг в Лоренсе под дегтярню и уголь, оставив за Марком монополию на Железный Кряж.

Война не заканчивается после принесения оммажа — она просто на время меняет калёное железо на сухой пергамент.

Марк ладонью прижал ноющее колено. Боль в суставе, память о том давнем падении с яблони, стала тише, сменившись привычной усталостью. Пальцы соскользнули выше, дав задеть ровную полоску шрама на щеке.

Марк налил себе ещё полкружки ледяной воды, выпил её и снова сел за стол. На очереди лежали сметы на укрепление восточных пограничных застав. Там, за лесной полосой, васалы уже начинали спешно перестраивать свои деревянные форпосты в камень.

Глава 2

**Глава 2. Венчание в Дерстенбурге**

*Второй год от Хартии. Начало апреля.*

**I**

Затяжная мартовская хмарь наконец отступила к северным хребтам, уступив место первому по-настоящему тёплому апрельскому солнцу. Гранитные стены Дерстенбурга, пропитанные за зиму сыростью, отдавали накопленный холод, покрываясь мелкой испариной. На замковом подворье густая зимняя грязь уже присохла, взявшись серой пористой коркой, а над навозом у конюшен и сырыми дубовыми настилами в воздухе висел густой, тяжёлый пар.

Марк Дерстен стоял на открытой галерее второго яруса, закинув руки за спину и опираясь плечом о каменный столб. Левое колено, измученное мартовскими затяжными дождями, сегодня почти не отзывалось болью — тупая глухая тяжесть опустилась ближе к лодыжке, позволяя переносить вес на обе ноги.

Внизу, перед широкими воротами нижней мастерской и прилегающим к ней каменным флигелем лечебницы, с самого утра копошился люд. Марк молча наблюдал за этой пёстрой суетой. Вокруг построек мастера-инженера и его будущей супруги в последние недели постоянно крутился народ: подмастерья везли связки сухих дубовых дранок, раненые ветераны из пехотных рот сидели на завалинке, ожидая смены повязок, а городские плотники толпились у входа, надеясь выпросить у Куно чертёж для новой водоподъёмной машины. Это место на нижнем подворье без всяких указов превращалось в отдельный, живой узел замковой жизни — узел, который привлекал к себе слишком много глаз. Марк зафиксировал это наблюдение в памяти, не произнеся ни слова, и просто отложил мысль на потом. Сегодня был не тот день, чтобы разбираться с чертежами и аптекарскими ведомостями.

На подворье въезжали первые повозки и конные отряды. Поднятый копытами сухой дёрн летел в стороны. Вассалы и городские старшины съезжались на венчание.

Освальд Клемм появился первым. Канцлер ехал в крытой суконной колымаге, окружённый четырьмя верховыми стражниками с личными знамёнами. На нём был сухой, отглаженный кафтан из тёмного шерстяного сукна, а роговая оправа очков поблёскивала на солнце. Следом за ним, на пышном вороном жеребце, гарцевал барон Альбрехт фон Хольцерн. Командир конницы облачился в парадный кафтан, подбитый куньим мехом, но сидел в седле всё так же грузно и хищно. За ним двигался маршал Гаррет — в своём новом синем дублете, держась в седле строго и деревянно, словно перед ним висел прямой уставной марш.

Марк выждал, пока основная масса гостей втянется в замковый двор, выпрямил спину и медленно пошёл вниз по каменной лестнице.

**II**

Небольшая замковая капелла святого Иуды была выстроена из серого дикого камня ещё при деде Марка. Внутри висел густой, сладковатый запах свежего пчелиного воска, ладана и сухой полыни, которой по старой традиции выстлали каменный пол между скамьями.

Церемонию вёл каноник Эберхард — сухой старик с тонкими губами, присланный епископом Гуго из епархиальной кафедры под прямым патронажем архиепископа Бернарда Альтмюнстерского. Каноник двигался перед алтарём размеренно, выпевая латинские молитвенные строчки низким, треснувшим от старости голосом.

Марк стоял у правой колонны, сложив руки на рукояти пехотного клинка. Он внимательно смотрел на пару, замершую перед алтарным возвышением.

Куно впервые на памяти Марка сменил свой засаленный кожаный фартук на добротный кафтан из жёсткого сукна тёмно-оливкового цвета. Его широкие плечи смотрелись в этом наряде непривычно угловато, а пальцы, очищенные от копоти и печного нагара, всё равно сохранили въевшуюся под ногти и в трещины кожи угольную пыль. Никакой пемзой её нельзя было выскрести до конца. Лина стояла рядом в простом платье из белёного льна, по подолу которого шла тонкая зелёная вышивка в виде переплетённых стеблей мяты и зверобоя — знак её ремесла.

Когда каноник Эберхард поднёс тяжёлое серебряное распятие и велел молодым соединить руки, Куно медленно протянул свою широкую, огрубевшую ладонь.

Марк заметил мелкую, почти невидимую со стороны деталь. Накрыв пальцы Лины своей широкой ладонью, мастер-инженер не просто сжал их для ритуала. Его большой палец — жёсткий, с плоским сбитым ногтем — тихо и невероятно бережно провёл по внешней стороне её костяшек. Это было единственное движение, с потрохами выдававшее глубокое внутреннее волнение сурового барона Молотного Дола. Лина не отдёрнула руки. Она лишь чуть заметно наклонила голову вбок, на секунду прижавшись плечом к его рукаву, и тихо выдохнула.

В этом коротком движении было больше правды, чем во всех пышных клятвах, которые произносились перед дворянским советом.

Каноник окропил их святой водой из чаши, накрыл их руки вышитой столой и выговорил завершающую формулу венчания. Ремесленник и дочь иудейского канцлера стали мужем и женой перед церковью и графом.

**III**

Застолье накрыли в Большом замковом зале. Вытянутые дубовые столы, сбитые из толстых плах, стояли буквой «П». Посреди помещения, в глубоких очагах, на вертелах доходили жирные туши молодых кабанов, обданные сосновым дымом и розмарином. В воздухе стоял плотный гул: запах жареного мяса, кисловатого ржаного хлеба, пряного гвоздичного эля и свежего печного воска, стекавшего с глиняных плошек на скатерти.

Марк сидел во главе стола. Перед ним стоял простой оловянный кубок с ледяной колодезной водой. Он не прикасался к хмельному. Пока остальные пили, разжимая пояса и вытирая засаленные бороды суконными салфетками, Марк слушал и смотрел.

Его взгляд медленно скользил по рядам гостей.

На левом фланге, за вторым столом, восседал барон Альбрехт фон Хольцерн. Командир конницы уже успел осушить три кубка тяжёлого южного вина и теперь, громко хохоча, обгладывал баранье ребро. Но Марка привлекло не это. Справа от Хольцерна опустился барон фон Айзенбах — представитель старого, консервативного дворянства Дерстена, который ещё месяц назад публично проклинал Хартию и назвал Клемма «безродным мешочником».

Сейчас эти двое сидели плечом к плечу. Айзенбах, нагнувшись к самому уху Хольцерна, что-то быстро и тихо говорил, почти не разжимая губ. В его сухой, узкой руке поплёскивалось вино. Хольцерн слушал, переставая жевать. Кавалерист не перебивал старого барона. Наоборот — он медленно кивал в такт его словам, а потом коротко отодвинул свой кубок ближе к чаше Айзенбаха, позволяя тому доливать из своего кувшина.

До Марка сквозь общий шум долетел лишь рваный обрывок фразы, оброненный Айзенбахом:

«...если этот учётчик сунет свои весовые гири к нашим лесным мельницам, мы просто...»

Хольцерн накрыл ладонью кубок Айзенбаха, оборвав его на полуслове, и бросил быстрый, вороватый взгляд в сторону верхнего стола, где сидел Марк. Взгляды графа и кавалериста скрестились на долю секунды. Хольцерн тут же отвёл глаза, схватил кувшин и начал с нарочитой громкостью орать слугам, чтобы несли свежий овёс на подворье.

Марк не изменился в лице. Он сделал маленький глоток воды.

Старая знать Дерстена и новый военный барон, получивший сто сорок дворов в Лоренсе, нашли общую мозоль. Учёт ярмарочных сборов и межевой контроль Освальда пугали их сильнее, чем старая вражда.

Марк перевёл взгляд дальше по длинной скамье.

У дальней стены, почти у самого выхода на галерею, расположились двое южных рыцарей из нижнего Лоренса — из тех самых новых вассалов, которые зашли на земли по праву меча и выгрызли себе усадьбы во время войны. Они сидели обособленно, не мешаясь с дворянами Дерстена. Но рядом с ними стоял человек в сером дорожном кафтане без родовых знаков. По осанке и глубокому шраму на запястье в нём угадывался бывалый наёмник или порученец сопредельных баронов с Восточной марки.

Человек в сером нагнулся между двумя южными рыцарями. Из-под стола скользнула узкая кожаная сумка — пухлая, перетянутая двойным ремнём. Один из южан ловко прижал её коленом, опустил руку вниз и быстро спрятал за пазуху. После этого человек в сером выпрямился, не задерживаясь у стола, прошёл вдоль стены и бесшумно нырнул в затенённый дверной проём, ведущий к задним воротам.

Ни один из сидевших рядом дворян ничего не заметил. Все были заняты жареной свининой и элем.

Восточная марка пробует на ощупь новых вассалов в Лоренсе. Золотом или обещаниями — они ищут щель в пограничных усадьбах, пока границы ещё не обросли каменными форпостами.

Марк чуть сдвинул кубок на столе.

Третий сигнал ожидал его прямо в центре зала.

Маршал Гаррет сидел в окружении верхушки городских гильдий Дерстена. Старейшина гильдии суконщиков и главный смотритель зерновых складов окружили новоиспечённого барона Красного Брода со всех сторон. Кувшины с выдержанным вином перед Гарретом не пустели ни на минуту. Старый солдат, совершенно не привыкший к такому парчовому ухаживанию, выглядел смущённым. Его синий дублет расстегнулся на две верхние оловянные пуговицы.

Смотритель зерновых складов, наклонившись к Гаррету, сладко улыбался, похлопывая маршала по его огромному, мозолистому плечу.

«...ваша милость теперь хозяин Красного Брода, — долетел до Марка елейный голос смотрителя. — Зачем вам эти нудные писарские межевые книги? Нам проехать через ваш брод с обозом зерна — дело пяти минут. Мы вам за каждую подводу без всяких Клеммовых бумажек прямо в замок два мешка лучшей муки доставлять будем... Лично вам в подвал...»

Гаррет хмурился, тяжело дышал и пытался отшучиваться, но явно не знал, как правильно отшить гильдейского старшину, не нарушив праздничного этикета. Он кивал, отпивал из кубка и разводил руками, давая торгашам ложную надежду.

Гаррет честен как калёная пика, но он понятия не имеет, как работает мягкая подкупная петля. Если не посадить к нему жёсткого законника из канцелярии Клемма, гильдейские купцы превратят его Красный Брод в частный контрабандный лаз за три месяца.

Марк поставил кубок на дубовую плаху.

К нему подошёл Освальд. Канцлер наклонился к графу, держа в руках небольшую оловянную тарелку с сушёными финиками.

— Всё идёт гладко, милорд, — тихо проговорил Клемм, выверяя каждую интонацию. — Гости довольны. Куно и Лина через час отбудут в свою усадьбу при мастерской.

— Гладко, — ровным тоном отозвался Марк. — Посмотри на третий стол, Освальд. Видишь человека в сером кафтане, который только что вышел через галерею?

Клемм слегка поправил очки, скользнув быстрым, цепким взглядом по проёму.

— Ушёл минуту назад, милорд.

— Выясни через своих людей в ратуше, на каком постоялом дворе он остановился и с чьей печатью у него прогонные бумаги, — тихо отдавал распоряжения Марк, даже не поворачивая головы к канцлеру. — И ещё. Завтра утром выделишь Гаррету двоих самых въедливых писарей из своего ведомства. Секретарём и межевым смотрителем. Чтобы ни одна подвода через Красный Брод не прошла без твоей весовой книги.

Освальд на секунду задержал дыхание, его глаза за стёклами очков блеснули холодным пониманием.

— Будет исполнено до полудня, милорд.

Марк поднялся с места. Зал мгновенно притих, десятки голов повернулись к председательскому креслу. Граф поднял оловянный кубок с водой, посмотрел на Куно и Лину, замерших в конце стола.

— За барона Молотного Дола и его хозяйку, — произнёс Марк. Голос его прозвучал сухо, чётко и гулко, перекрыв шум очагов. — Пусть стены вашего дома будут крепче нашего железа.

Зал взорвался одобрительным гулом, грохотом кубков о дубовые столы и криками вассалов. Марк сделал один глоток, поставил кубок, развернулся и вышел из-за стола, направляясь к выходу.

**IV**

В кабинете Дерстенбурга царила благословенная, густая тишина.

За окном уже догорали последние предзакатные полосы апреля. Горный воздух, остывая, принёс в комнату сухой запах сосновой коры и калёного железа из замковых кузниц. Камин не горел — в помещении удерживалось дневное тепло.

Марк сидел за своим рабочим столом. Перед ним лежала чистая пергаментная полоса и свинцовый грифель.

Праздник закончился. Начиналась обычная, беспощадная работа.

Марк вытянул левую ногу, слегка помассировал колено через сукно и начал выводить первые строки своего рабочего списка:

*1. Хольцерн и Айзенбах. Старая знать и кавалерийский барон ищут способ обойти ярмарочный весовой сбор Клемма. Действие: ускорить межевание земель вокруг лесных мельниц. Поставить на границе надела Хольцерна нейтральный таможенный пост под началом сержанта из ветеранов Гаррета. Пусть считают каждую плаху, которую Хольцерн везёт на продажу.*

*2. Восточная марка и южные вассалы Лоренса. Кто-то из сопредельных баронов передаёт деньги или патенты новым владельцам усадеб. Действие: поручить Клемму проверить все скупки серебра на южных торгах. Если южные вассалы начнут гасить свои долги деньгами со стороны — немедленно затребовать от них отчёт о происхождении средств под угрозой лишения патента на право меча.*

*3. Красный Брод и гильдии. Купцы пробуют прощупать Гаррета на предмет бестарного провоза зерна и муки. Действие: писари Клемма вступают в должность на Красном Броду с завтрашнего дня. Всякая подвода без весовой бирки конфискуется в пользу казённых складов графа.*

Марк отложил свинцовый грифель.

Он не верил в случайные союзы за свадебными столами. Настоящая политика не делалась на полях сражений — она плелась из мелких обид, недоплаченных грошей, тайных сумок с серебром и пьяных обещаний у пиршественных очагов.

⸻

Дверь открылась без стука и без звука.

Винсент вошёл так, как входил всегда: Марк заметил его лишь тогда, когда рыжий уже стоял у края стола. Праздничного платья на нём не было. Тот же неприметный серый кафтан городского покроя, что и утром, только теперь по левому рукаву тянулась длинная полоса подсохшей глины.

— Милорд.

— Человек в сером.

— Юлиан Дорн, — сказал Винсент, не дожидаясь вопроса. — По прогонным бумагам — приказчик суконной торговли из Вельдена. Бумаги настоящие, печать настоящая. Торговли нет.

Марк отодвинул от себя пергамент.

— Где стоит?

— Стоял на «Трёх подковах» у нижних ворот. Съехал через час после того, как вышел из зала. Лошадь была осёдлана заранее, счёт оплачен вперёд за три дня, из которых он прожил один.

— Куда?

— Восточная дорога. До Хундского перевала его вели мои люди, дальше не пошли — там начинается чужой дозор, и двое всадников на пустом тракте видны за милю.

Марк кивнул. Дальше было и не нужно.

— Сумка?

— Кожаная, перетянута двойным ремнём. По тому, как её принимали, — не бумаги. Бумаги так не берут, бумаги проваливаются. Там было серебро, и серебра было немало: рыцарь придержал её коленом, а не рукой.

— Кто из двоих взял?

— Младший. Оттокар фон Ринген, усадьба Ринген в нижнем Лоренсе. Взял её по праву меча в позапрошлом ноябре, присягу принёс на Рождество вместе со всеми.

— Долги?

Винсент впервые заглянул в свою полоску бумаги.

— Сто двенадцать марок городской гильдии Тильбурга. Заём брал на выкуп собственных людей после осады. Срок вышел в феврале, гильдия дала отсрочку до Троицы.

Марк несколько секунд молчал.

— Если он погасит их до срока...

— Тогда мы узнаем цену усадьбы Ринген, — спокойно закончил Винсент. — Я уже поставил человека при гильдейском казначее. Как только Ринген принесёт серебро, я буду знать об этом раньше, чем казначей закроет книгу.

— Хорошо.

— И ещё одно, милорд. Второй рыцарь ничего не взял. Он сидел рядом всё время и смотрел в сторону.

— Испугался?

— Или запоминал, — Винсент пожал плечами. — Через день-два он придёт к вам сам. Такие всегда приходят, когда понимают, что их видели.

Марк подвинул к себе пергамент и дописал под третьим пунктом четвёртую строку. Два слова: «Ринген. Троица».

⸻

Винсент убрал бумагу за пазуху и повернулся к двери.

— Винсент.

Тот обернулся.

— Я кое-что забыл.

Марк выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда отдельный свиток — не из той стопки, что весь день лежала наверху, а перевязанный простым шнуром, без всяких украшений. Восковая печать с серебряным волком была на нём свежая.

Он положил его на угол стола и подвинул к краю.

Винсент не двинулся с места.

— Милорд, я ничего не просил.

— Знаю. Поэтому и забыл. — Марк указал подбородком на пергамент. — Возьми.

Рыжий подошёл, взял свиток обеими руками и развернул. Читал он быстро, как читают люди, привыкшие вылавливать из чужих бумаг только суть. Дойдя до середины, остановился и прочёл ту же строку заново.

— Здесь дворянское достоинство.

— И право на герб.

Винсент долго смотрел на строчку. Пальцы, державшие край пергамента, ни разу не дрогнули — но и не разжались.

— Зайдёшь в канцелярию к Клемму, — сказал Марк. — Он поможет придумать герб. У него на это лучшая голова в обоих графствах.

— Милорд...

— И не бери ничего с ножами и воронами. Их и так на каждом втором щите.

Винсент медленно свернул пергамент. Аккуратно, по старым сгибам, чтобы не тронуть воск.

— Я не думал, что доживу до бумаги со своим именем, — сказал он наконец.

Марк уже снова смотрел в сметы.

— Думаю, твой отец был бы этому рад.

Что-то в лице рыжего дрогнуло и тут же ушло. Он поклонился ниже обычного и вышел.

Дверь закрылась почти без звука. Марк ещё некоторое время слушал, как за ней удаляются шаги — и не услышал ничего.

⸻

Марк взял оловянную кружку, допил остатки ледяной воды и снова перевёл взгляд на карту объединённого графства.

Два года назад он был просто младшим сыном, которому достался разорённый угол. Теперь у него были два графства, Хартия и подданные, готовые продать его при первой же удобной возможности.

Марк прижал ладонь к ровному шраму на щеке, чувствуя пальцами прохладную гладкость кожи.

За окном над кузнечным двором ещё стоял дым. Завтра в канцелярии Клемма сядут переписывать межевые книги, на Красный Брод выедут двое писарей с весовыми бирками, а на восточной дороге, за Хундским перевалом, человек с настоящими бумагами и без всякой торговли будет докладывать кому-то о том, что видел на графской свадьбе.

Марк придвинул к себе следующую смету и обмакнул перо.

Глава 3

Середина апреля.

Талая вода с гор наконец сошла, оттянув тяжелую влагу в глубокие речные низины Донау и Блау. Зимняя слякоть уступила место просохшей глине, и земля, доселе ползшая под ногами жирным киселем, начала держать тяжело груженное колесо.

Марк Дерстен стоял на высокой насыпи у южного поворота Лоренсского тракта.

Здесь строили новую дорогу на Обервейс. Дорогу выкладывали не так, как строили старые бароны, набрасывавшие на грязь сосновый хворост и засыпавшие его речным песком. По чертежам Куно сначала копали ров шириной в шесть локтей и глубиной почти по пояс взрослому мужчине. Дно рва трамбовали тяжелыми дубовыми бабами, затем засыпали слоем крупного булыжника с ближайших каменоломен. Сверху клали плотную подушку из битого сланца, перемешанного с жженой известью, и только потом настилали тесаный плоский камень с небольшим скатом к обочинам. По краям пробивали двухлоктевые водоотводные канавы, выложенные дерном.

На километровом участке копошилось не менее двухсот человек. Воздух стоял тяжелый, густой, пропитанный резким едким запахом гашеной извести, мокрого конского пота, свежевырытой земли и сырой суконной ветоши. Слышался непрерывный стук железных ломов о гранит, глухие удары деревянных трамбовок, ругань десятников и скрип несмазанных тележных осей, подвозивших щебень из балки.

Марк смотрел на рабочую цепочку. Люди двигались медленно. Многие из них были одеты в протертые серые кафтаны без знаков отличия — пленные кнехты из разбитых отрядов Лоренсов. У них были исхудавшие, темные от копоти лица, под глазами висели глубокие серые тени, а ладони покрывала сплошная корка лопнувших и вновь загноившихся мозолей. Одетый в рваный дубленый жилет кнехт с огромным трудом кантовал ломом гранитный валун. Руки его колотило от слабости. Валун сорвался, с сухим треском соскользнул с выемки и едва не размозжил воину стопу. Десятник из ополчения Дерстена тут же замахнулся на него гибким ивовым прутом, но, встретив ледяной взгляд графа со склона насыпи, медленно опустил руку и процедил:

— Вставай, косорукий. Подводи лом снизу, а не сбоку.

Марк спустился по глинистому откосу, слегка прихрамывая. Сапоги с сухим хрустом погрузились в известь.

— Мостовой камень ложится с зазором в два пальца, — произнес граф, останавливаясь у края вырытого рва. Голос его прозвучал тихо, но четко. — Если не засыплете щели мелким сланцем и не прольете известковым раствором до дождей, первая же осенняя вода подмоет подушку. Вспучит за зиму.

Мастер-строитель, немолодой мужчина с всклокоченной бородой, обсыпанной белой известковой пылью, вытер лоб грязным рукавом и отвесил короткий поклон.

— Сломаем ноги людям на просеивании, милорд. Извести не хватает. Куно дает три подводы на день, а нужно пять, чтобы пролить этот клин.

— К вечеру Освальд отправит четыре подводы из казенных складов Дерстенбурга, — сказал Марк. — Но тракт до Обервейса должен быть готов к Троице. Без оговорок.

К полудню на краю строящегося тракта, прямо под навесом из рогожи, собрался Совет.

Марк сидел на перевернутом бочонке из-под извести. За его спиной замер маршал Гаррет, опершись на рукоять пехотного меча, а напротив стоял человек, ради которого граф приехал на стройку лично.

Это был выборный от пленных кнехтов — старый сержант по имени Ганс. Ему было далеко за сорок, его левое ухо было частично отрублено и свернуто в сухой пельмень, а кафтан с вытравленным на груди следом от снятого герба Лоренсов висел на нем как на огородном пугале. За ним стояли еще пятеро старших отрядов, взятых в плен во время войны с бывшим графом Лоренсом.

— Три тысячи человек отработали зиму, милорд, — выговорил Ганс. Голос его был хриплым, простуженным и сухим. Он говорила прямо, не поднимая глаз, но и не сгибая спины. — Мы копали канавы, били камень в каменоломнях, тянули фашины через болота. Вы обещали, что после схода льда дворянский суд решит нашу участь. Зима прошла. Пора пахать. Если мы не вернемся в свои деревни до конца месяца, в Лоренсе вымрут наши семьи. В амбарах осталась лишь мякина.

Гаррет хмуро потянул себя за мочку уха, скосив глаз на Марка.

— Война кончилась, милорд, — тихо вставил маршал. — Нам не прокормить три тысячи ртов на казенных харчах до осени. А зерно сейчас стоит по три с половиной серебряных марки за мешок.

Марк молчал. Он достал из кошеля на поясе небольшой кусок сухого мела и провел им ровную черту по поверхности дубового бруса, лежавшего под навесом.

— До Иванова дня, — сказал Марк.

Ганс поднял голову, его единственный целое ухо дернулось.

— Что — до Иванова дня, милорд?

— Вы домащиваете тракт от Дерстенбурга до граница Лоренса и заканчиваете расчистку речного русла у Нижних Мельниц, — Марк положил мел на брус. — До Иванова дня. Шесть недель работы.

— Люди вымотаны, милорд! — подал голос второй пленный, молодой кнехт с перевязанной грязной тряпкой кистью. — Нам говорили, что закормят до смерти на этих каменоломнях! Нам не дожить до Иванова дня! Семьи загнутся от голода раньше, чем мы дойдем до дома!

— По завершении работы каждый, кто останется в строю, получает один золотой из казенной выдачи, — продолжил Марк, словно не услышав выкрика. — Один золотой чистого чекана. И свободу. Вы получаете охранную грамоту графа и право идти на все четыре стороны. Кто захочет остаться на моих землях — получит по пять гуф земли в южном Лоренсе с освобождением от графской подати на три года. Или место в пехотном ополчении Гаррета с казенным жалованьем.

Пленные замерли. Ганс переглянулся со своими людьми. В глазах старого сержанта вспыхнуло недоверие — въедливое, подозрительное, выработанное годами службы разным хозяевам.

— Один золотой? — переспросил Ганс, выверяя каждое слово. — В руки? Или это снова дворянские обещания, а на выходе нас встретит конница Хольцерна с пиками?

— Вы получите по одной монете из рук Освальда Клемма прямо на этой площади, — отчеканил Марк. — Но тот, кто бросит работу или попытается уйти до Иванова дня без разрешения, будет повешен на ближайшей ветке. Без суда и без права на погребение.

Из-за угла навеса выступил Освальд Клемм. Канцлер держал в руках длинную узкую тетрадь в кожаном переплете. Слегка поправив очки в роговой оправе, он негромко проговорил, обращаясь к графу:

— Наемная артель из свободных мастеровых на тот же объем работ обошлась бы казне в четыре тысячи двести серебряных марок, не считая расходов на подводы и инструмент. Выплата тринадцати сотен золотых пленным по завершении прокладки тракта экономит нам почти тысячу марок серебром, милорд. Плюс мы получаем каменный тракт, который свяжет две графские столицы и он будет готовый к началу ярмарочного сезона.

Ганс молча посмотрел на свои искалеченные, черные от въевшейся грязи пальцы. Затем взглянул на Марка.

— Нам нужно зерно для семей прямо сейчас, милорд. Хотя бы по полмешка ржи на двор. В счет того золотого. Иначе к Иванову дню некоторым из нас возвращаться будет некуда.

Марк поднялся с бочонка. Левое колено отозвалось короткой тупой болью.

— Гаррет выделит вам двести мешков ржи из запасов Нижнего Замка под твою личную расписку, Ганс. Развезете по деревням под конвоем моих сержантов. Завтра на рассвете артель должна быть на насыпи.

Старый сержант медленно, с трудом нагнул голову, отвешивая тяжелый, неуклюжий поклон.

III

К четырем часам дня Марк вернулся в Дерстенбург. В кабинете его уже ждали.

Винсент, одетый в новый суконный кафтан с неброским гербом на рукаве — рыжий рысь на серебряном поле, — бесшумно вырос из тени у каминного проема.

— Он приехал два часа назад, милорд. Один, без свиты. Лошадь загнана. Сидит в нижней приемной.

— Кто? — спросил Марк, отпивая ледяной воды из оловянной кружки.

— Оттокар фон Ринген. Второй южный рыцарь с венчания Куно. Тот самый, что ничего не взял у человека в сером и все время смотрел по сторонам.

— Зови.

Ринген вошел в кабинет уверенно, но без дерзости. Ему было около тридцати лет — сухой, поджарый мужчина с лицом, обветренным до цвета дубовой коры, и внимательными, прозрачными глазами. На нем был простой, но добротный походный колет без украшений, на поясе висел простой длинный боевой клинок.

Он не стал падать на колени и не произносил пышных речей. Отвесив глубокий, строгий поклон сюзерену, рыцарь остановился в трех шагах от стола.

— Вы не вызывали меня, граф Марк, — заговорил Ринген. Голос у него был низкий, спокойный. — Но в прошлую субботу на свадебном пиру в Большом зале ваши люди смотрели на меня слишком внимательно. А человек, который ищет долгой жизни для своего дома, не должен ждать, пока за ним придут ночью.

Марк опустился в кресло, вытянув ногу под столом.

— Говори, Ринген.

— Юлиан Дорн, человек из Восточной марки, привез в Лоренс сорок тысяч серебряных марок, — без прелюдий выложил рыцарь. — Часть этих денег уже ушла баронам южной низины. Мне предлагали восемьсот марок серебром. Наличными, в сундуке под восковой печатью.

— За что? — ровно спросил Марк.

— Не за предательство. Не за открытый бунт, — Ринген слега прищурился. — Дорн — тертый делок. Он знает, что за открытую измену вы повесите любого барона на его же воротах. Ему нужно было другое. Карта наших гарнизонов в южном Лоренсе. Имена сержантов, которые стоят на весовых постах Клемма. Сроки, когда казенные обозы с серебром выходят из Людолдена в Дерстенбург. И список тех мелких владельцев, кто сидит в долгах у гильдейских купцов Тильбурга по уши.

Освальд Клемм, сидевший за малым столом в углу, мгновенно придвинул к себе лист пергамента и начал быстро заносить слова рыцаря свинцовым грифелем.

— Почему ты не взял деньги, Оттокар? — Марк посмотрел рыцарю прямо в глаза. — Восемьсот марок серебром — это хороший кусок. На эти деньги можно перекрыть крышу замка, купить полсотни породистых коней и нанять три десятка кнехтов.

Ринген выдержал взгляд графа. На его губах появилась сухая, жестокая ухмылка.

— Потому что я умею считать, милорд. Восемьсот марок от Восточной марки — это разовый кусок. Дорн уедет за Хундский перевал, а вы останетесь здесь. И ваш маршал Гаррет придет на мои земли с тремя сотнями пикинеров через два дня после того, как первая казенная подвода пропадет у лесной гати. Я получил свой надел в пятьдесят дворов по вашему Праву меча. Я выгрыз его сам, но патент на эту землю подписан вашей рукой. Восточная марка далеко за горами. Им не нужна наша сила — им нужно, чтобы мы грызли друг другу глотки, пока их купцы скупают наши каменоломни за бесценок. Я предпочитаю иметь одного жесткого сюзерена под боком, чем десяток щедрых покровителей за перевалом.

Марк помолчал несколько секунд. В кабинете слышно было только шуршание грифеля Освальда.

— Чего ищет Восточная марка в наших землях, Ринген? По твоим ощущениям.

— Щели, милорд, — отрезал рыцарь. — Они пока не собираются вести сюда полки. Им нужно знать, где ваша Хартия дает сбой. Где новые бароны ненавидят старых, где учетчики Клемма берут лишнее, а где Гаррет не успел поставить постоянный пикет. Они ощупывают нашу границу, как слепой ощупывает каменную стену, выискивая вывалившийся кирпич.

Марк поднялся.

— Ты сделаешь следующее, Оттокар. Ты вернешься в свой замок. Если Юлиан Дорн или его люди выйдут на тебя снова — ты возьмешь деньги.

Ринген слегка нахмурился, его брови сошлись к переносице.

— Милорд?

— Ты возьмешь их серебро и передашь им те карты и списки, которые подготовит для тебя Винсент, — отчеканил Марк. — Казенные обозы из Людолдена поплывут под усиленным конвоем, а на южных весовых постах встанут люди, которые умеют держать язык за зубами. Каждая марка, которую Дорн привезет за перевал, должна осесть в нашей казне.

Ринген помолчал, затем выдохнул и глубоко наклонил голову.

— Будет исполнено, граф Марк.

Перед самым закатом Марк в сопровождении Куно выехал на графское опытное поле, раскинувшееся сразу за речной слободой Дерстенбурга.

Здесь, на трех гуфах жирного черного грунта, мастер-инженер пробовал новую водоотводную и пахотную технику. На краю поля собрался десяток местных крестьян-старост. Они стояли в своих серых сермяжных кафтанах, скрестив руки на груди, и с глубоким, исконным недоверием наблюдала за происходящим.

В поле была запряжена четверка тяжелых меринов. Но вместо обычной деревянной сохи с железным наконечником, к сбруе был прицеплен новый тяжелый плуг, собранный в мастерских Куно. У него была кованая стальная рама, два небольших колеса спереди и изогнутый, зеркально отполированный железный отвал.

Куно сам шагал за плугом, сжимая почерневшими от мазута и угольной пыли пальцами дубовые рукояти. На нем был его привычный засаленный кожаный фартук.

— Пошел! — рявкнул инженер на пахаря, правившего лошадьми.

Мерины натянулись, сбруя заскрипела. Стальной лемех с сочным, глубоким хрустом вошел в землю. Новый плуг не просто царапал верхний слой, как старая соха, а подрезал пласт дерна на глубину в пол-локтя и аккуратно переворачивал его блестящей, жирной стороной вверх.

Крестьяне у края поля подались вперед. В их глазах вспыхнул сухой, прагматичный интерес.

Но на середине загона раздался резкий, металлический звяк. Плуг дёрнулся, левое колесо с треском соскочило с деревянной оси, а стальная рама перекосилась, зарывшись носом в плотный глиняный пласт. Лошади замерли.

Куно выругался густым печным матом, бросил рукояти и опустился на колени прямо в свежую грязь. Он бегло осмотрел поломку, просунув пальцы под лемех.

— Чека сорвалась, — проворчал Куно, поднимая взгляд на Марка. — Металл на оси слишком мягкий. Лоренская руда из оврага не держит боковой удар о камень. Нужно делать оси из кованого железа с Железного Кряжа.

— Сделаешь, — Марк подошел ближе, рассматривая ровный, перевернутый пласт земли. — Но сам задел работает. Плуг переворачивает пласт целиком. Сорняк задохнется под землей.

— Задохнется, — подтвердил Куно, вытирая испачканные в глине руки о фартук. — Один такой плуг с четверкой коней за день проходит три гуфы. Две сохи на это тратят три дня.

Староста слободских крестьян, старик с густой седой бородой, осторожно подошел к перевернутому пласту, нагнулся и потер ком земли между пальцами.

— Пласт хорош, милорд... Да только тяжеловат плуг-то. Для нашей бедной братии такая дура не по карману. Четырех коней где взять мелкой усадьбе?

— Плуги будут производиться на мануфактурах Дерстена, — ответил Марк, повернувшись к старосте. — Графская казна выдаст их сельским гильдиям в аренду под три сотых доли от дополнительного урожая. Один плуг на три хутора.

Старик задвигал губами, пересчитывая условие в уме, и медленно почесал затылок.

Рядом с полем высились три глубокие известковые ямы. От них валил сухой, горячий пар. Двое рабочих в кожаных фартуках и берестяных намордниках перелопачивали серый, дымящийся порошок жженой извести.

— Эту дрянь сыпать прямо в рожь? — спросил один из крестьян, со страхом глядя на дымящуюся яму. — Да она же сожжет все семя, милорд! Камень жженый на хлеб кидать — это же против Бога!

Куно подхватил с края ямы деревянную лопату, зачерпнул с горсть серой гашеной извести и бросил ее в ровную известковую воду в деревянном корыте. Вода мгновенно закипела, пошла белыми пузырями.

— Если кидать сырую известь — сожжет, — сурово выговорил инженер. — А если погасить ее в ямах за месяц до сева и смешать с перегноем — кислая лесная земля в низинах станет мягкой, как просеянная мука. На той неделе засыплем пробную гуфу у речного изгиба. Осенью сами увидите разницу в мешках.

Крестьяне переглянулись, перешептываясь, но возражать больше не стали. Наглядная работа стального лемеха убеждала их лучше любых грамот.

Солнце окончательно ушло за синеющие хребты. На Дерстенбург опустились прохладные сумерки.

Марк сидел за своим рабочим столом в кабинете. Камин был затоплен сухими дубовыми поленьями, наполняя комнату горьковатым смолистым дымом. Перед графом лежала пухлая пергаментная тетрадь — реестр стратегических сведений, который вел Винсент.

Глава Тайной службы стоял у края стола, положив перед Марком расшифрованную депешу из-за Хундского перевала.

— Что в Восточной марке? — спросил Марк, не поднимая головы.

— Они укрепляют заставы, милорд, — тихо ответил Винсент. — За последние три недели на ту сторону перевала прошло четыре сотни подвод с камнем и каленым железом. В Обербурге заложены две новые каменные башни. Наемные роты из Богемии стягиваются к границе — пока небольшими отрядами, по двадцать-тридцать человек. Они говорят, что это для охраны купеческих караванов.

— Сколько всего?

— Около полутора тысяч мечей и копий в трех днях пути от нашего южного рубежа, — отчеканил Винсент. — Юлиан Дорн работает не один. С той стороны задействовано не менее пяти гильдейских агентов.

Марк обмакнул свинцовый грифель в чернила и вывел на полях реестра ровную, четкую строчку:

Восточный рубеж. Поставить два постоянных пикета пехоты Гаррета на Хундском перевале. Межевой контроль Клемма — ввести досрочно с первого мая.

Марк закрыл тетрадь, отставил свинцовый грифель и сделал глоток ледяной воды из оловянной кружки.

За окном в темноте мерно стучали молоты замковой кузницы. Механизм объединенного графства продолжал тикать, отсчитывая дни перед новой, неизбежной бурей.

Глава 4

Второй год от Хартии. Конец апреля.

Смолистый запах свежеокоренного дуба на заставе у реки Хунд перемешивался с кислым чадом кипящего в чугунных котлах древесного дегтя и въедливой пылью гашеной извести.

Апрельское солнце высушило верхний слой желтой глины на прибрежном откосе, превратив колеи от тяжелых грузовых подвод в твердые, каменные русла. Внизу, у самого уреза воды, гремела стройка. Рабочие из третьей артели ополчения вбивали дубовые сваи под основание нового водорезного быка. Тяжелые дубовые бабы с глухим, нутряным уханьем рушились на затесанные комели, заставляя дрожать песчаную косу, а сержанты подгоняли людей криками, перекрывавшими шум весеннего разлива.

Сержант Бальтазар стоял на верхнем обвязочном брусе недостроенной смотровой вышки, облокотившись о сырое ясеневое бревно. Под его суконным кафтаном проступала потемневшая от пота подкладка кожаного гамбезона. С высоты трех локтевых пролетов весь правый берег Хунда просматривался до самого лесного массива.

В двухстах шагах напротив, за серой и мутной полосой речного потока, на стороне Восточной марки, лесной массив подступал к самой воде. Там, за густой чащей дикого орешника и старых елей, поднимался тонкий, плотный дым. Это был не дым от костров лесорубов, а белесый, тяжелый пар известковых печей. Уже второй месяц на той стороне границы соседние бароны спешно перестраивали свои старые деревянные форпосты. Каждые несколько минут с противоположного берега долетал сухой, ритмичный стук железных молотов по граниту. Они сменяли трухлявые сосновые частоколы на квадратные каменные башни.

Снизу по бревенчатой лестнице поднялся плотник Вайт, таща за собой тяжелый деревянный угольник и скобель.

— Не встанет балка в пазы, сержант, — выговорил Вайт, вытирая рукавом запыленный лоб. — Дуб сырой, повело его на солнце за ночь. Надо срубать шип на полпальца, иначе при усадке выбьет замковый чеку.

Бальтазар провел пальцами по свежему спилу бревна. Из древесины еще сочилась прозрачная, липкая смола.

— Срубишь шип — башня запляшет при первом же ветре с гор, — ответил сержант, не поворачивая головы. — Бери тесло и выбирай пазы в нижнем венце. Срубать шип не дам.

Плотник сплюнул на настил, потянув себя за сальную бороду.

— Внизу известь в растворе жидкая. На три бака песка кладчики берут всего один бак известковой каши. К чистой Троице эта кладка поплывет, если вода поднимется хоть на локоть.

— Командир артели сказывал, что пропорция графская, по книгам мастера Куно, — оглянулся Бальтазар.

— Мастер Куно на своих мануфактурах сухой гранит укладывает! — проворчал Вайт, перехватывая скобель. — А у нас под пяткой фундамента жирный ил. В сырой земле известь без мелкого сланца не держит.

Договорить плотник не успел. Со стороны северной лесной просеки, идущей вдоль речного русла, донесся частый, дробный стук копыт. По высохшей глине, сбивая пыль, скакал верховой из дальнего дозора. Конь под ним шел тяжелым, забитым галопом, а сам всадник — молодой кнехт по имени Янко — то и дело оглядывался на лесную полосу.

Сержант Бальтазар спустился с вышки, когда Янко уже сползал с седла перед воротным проездом заставы. Конь тяжело дышал, из ноздрей животного свисала густая розовая пена, а левый бок был рассечен до мяса острой еловой веткой.

— В Березовом Яру, сержант... — задыхаясь, проговорил кнехт, сжимая в кулаке поводья. — Мельница и три двора... Сожгли все. Лесничий и парень его лежат у загона.

Бальтазар застегнул ремни на кожаном кафтане, кликнул четверых кнехтов из дежурного десятка и приказал отвязать коней. Через пять минут отряд уже скакал по лесной дороге, вьющейся вдоль крутого берега Хунда.

Селение Березовый Яр располагалось в двух милях выше по течению, на самой границе графского домена. Здесь стояла казенная лесопилка и три хутора казенных лесничих, заготавливавших дубовый кряж для замковых построек.

Когда отряд выскочил на поляну, над пожарищем висел только густой, тошнотворный запах прогоревшей жирной сажи, паленого конского волоса и горелого мяса. От деревянных изб оставались лишь обугленные клети нижних венцов да высокие каменные печные трубы, торчавшие среди пепла словно черные переломанные пальцы. Лесопилка сгорела полностью; дубовый настил плотины обуглился, а речная вода со смолистым шипением переливалась через рухнувшие стропила.

У ворот провалившегося загона лежали два тела. Старый лесничий и его младший сын.

Бальтазар спешился, передал поводья кнехту и подошел к убитому парню. Тот лежал лицом вверх, прижатый спиной к дубовому столбу ворот. Из его груди, пробив насквозь стеганый суконный кафтан и дубовую обшивку столба, торчал короткий, тяжелый болт.

Сержант вытащил из кобуры на поясе кузнечные клещи, зацепил губками граненое стальное основание и с хрустом выдернул железо из дерева.

Он поднес наконечник к глазам. Это был тяжелый четырехгранный пробойник типа. Его втулка была зафиксирована на буковом древке не медной клепкой, а прокованным стальным кольцом. Сталь на гранях была темной, с характерным синеватым отливом, который давала только глубокая закалка в конопляном масле — так ковали оружейники в замковых мануфактурах Восточной марки.

— Лошадей забрали, сержант, — доложил кнехт, вернувшийся от загона. — Тридцать три тяжелых мерина с лесопилки и шесть пахотных волов. Загон чист.

Бальтазар прошел к речному броду, где берег полого спускался к воде. На просохшей, а затем снова влажной глине у воды отпечатались сотни следов. Большая часть табуна шла без подков, тяжелыми глубокими шагами. Но среди них отчетливо выделялись отпечатки верховых лошадей. Подковы на их копытах были узкими, с характерными, загнутыми внутрь задними шипами. Такие подковы ставили на гончих лошадей в курьерских ротах пограничных варденов за Хундом.

Вдруг из чащи за речным изгибом, где ивовые кусты свисали прямо к воде, донесся сухой треск сломанной сушины.

Бальтазар мгновенно вскинул руку, приказывая людям замереть. У старой переправы, где стояли остатки казенного челна, двигались трое человеческих силуэтов. Это были нападавшие, задержавшиеся у реки, чтобы подрубить удерживающий канат заброшенного парома и запутать следы.

— К бою! — рявкнул Бальтазар, выхватывая длинный пехотный клинок.

Двое лазутчиков в серых суконных кафтанах без знаков отличия рванулись к лесной полосе на том берегу, а третий — коренастый мужчина в кожаном шлеме — вскинул легкий самострел. Спуск щелкнул. Стальной болт прошел в локте от головы Бальтазара, с сочным треском впившись в ствол прибрежной ивы.

Кнехты Бальтазара ударили в брод. Лошади с брызгами рассекали мучную речную воду. Один из кнехтов, молодой парень с пикой, настиг арбалетчика у самого уреза воды. Четырехметровое наконечник пики с хрустом вошел нападавшему под лопатку, пробив стеганый жилет и кость. Человек закричал, рухнув лицом в речной ил, и вода вокруг него мгновенно окрасилась густой темно-бордовой сукровицей.

Второй лазутчик развернулся, выхватив из-за пояса широкий резальный нож, и с диким выкриком метнулся на Бальтазара. Сержант принял удар на стальной щиток наруча, острие ножа со скрежетом соскользнуло по металлу, а следующим движением Бальтазар снизу вверх всадил клинок в незащищенный пах противника. Нападавший обмяк, хватаясь руками за рассеченное сукно штанов, и погрузился в прибрежную тину.

Третий лазутчик успел выскочить на противоположный берег и скрылся в чаще орешника. Погоня через реку в чужой лес без приказа была запрещена.

Бальтазар подошел к сбитому арбалетчику. Человек еще хрипел, выдувая кровавые пузыри через губы. На нем не было геральдических знаков, но на поясе висел кожаный кошель. Бальтазар срезал кошель ножом и высыпал содержимое себе на ладонь. Там лежало шесть мелких серебряных монет чекана Восточной марки и сухая пайковая лепешка, замешанная на ржаной муке с горохом — уставной рацион пограничных пикетов за Хундом.

Сержант бережно аккуратно завернул окровавленный наконечник болта и найденные монеты в кусок сукна, убрал за пазуху и развернул коня обратно к заставе.

III

В кабинете Дерстенбурга пахло свежими орешковыми чернилами, воском догорающих свечей и сырой шерстью от висевших у дверей плащей.

Марк Дерстен сидел за тяжелым дубовым столом. Левое колено после сырого предрассветного тумана ныло тупой, непрекращающейся болью. Проклятая травма давала о себе знать при каждой смене погоды. Марк слегка вытянул ногу под столом и сделал мелкий глоток ледяной воды из оловянной кружки.

На столе перед ним лежал четырехгранный наконечник, привезенный курьером с Хунда, суконный сверток с монетами Восточной марки и длинная пергаментная полоса с донесением Бальтазара.

Напротив графа стоял Винсент. Глава Тайной службы не держал в руках бумаг; его рыжие волосы были гладко зачесаны назад, а глаза смотрели сухо и цепко. В углу за малым секретерным столом Освальд Клемм молча перелистывал приходные книги, поправляя на носу роговую оправу очков. У дверей, скрестив руки на кирасе, застыл маршал Гаррет.

— Зашли через Березовый Брод двумя группами, — произнес Винсент. Голос его звучал ровно, без спешки. — Четырнадцать человек. Четыре верховых на курьерских конях, остальные пешие. Выжгли лесопилку за десять минут. Забрали тридцать три мерина и шесть волов. Бальтазар перехватил двоих у заброшенного парома. Оставили одного ушедшим.

— Что за люди? — спросил Марк, не поворачивая головы.

— Лазутчики из состава третьего пограничного варденства за Хундом, — отчеканил Винсент. — Монеты из кошеля — выплата за апрель из казны Обербурга. Наконечник болта — замковая ковка.

Гаррет тяжело ступил вперед, сжав огромные мозолистые ладони в кулаки.

— Это не просто разбойники за скотом ходили, милорд! — выговорил маршал. Голос его гудел под сводами кабинета. — Разбойники избу ради добычи не жгут с маслом и болтами калеными в людей не бьют! Это дозор Восточной марки пробовал наш рубеж. Дайте мне две роты пикинеров и полсотни всадников Альбрехта. Я перейду Хунд ночью, сожгу их вышку у Брода и повешу их пограничного сержанта на его же воротах!

Освальд Клемм, не поднимая головы от счетной книги, отложил свинцовый грифель и слегка щелкнул пальцем по деревянной рамке очков.

— Тридцать три грузовых мерина — это сорок пять серебряных марок, — произнес канцлер сухо, выверяя каждое число. — Шесть волов — еще двенадцать марок. Сгоревшая лесопилка и три избы — восемнадцать марок в лесном материале. Итого прямой ущерб казне — семьдесят пять серебряных марок.

Клемм поднял глаза на Гаррета.

— Мобилизация двух рот пикинеров и кавалерии Хольцерна на двухнедельный переход обойдется казне в триста двадцати серебряных марок. Это овес для коней, сухари для пехоты, казенное жалованье и сапожное железо. Вы предлагаете потратить четыре марки ради того, чтобы вернуть одну, маршал. Это плохой расчет.

Гаррет налился кровью, его широкое лицо с оспинами потемнело.

— Плохой расчет?! — рявкнул он. — Они наших людей убили, Клемм! Они на графскую землю ступили и жилье сожгли! Ты свои медяки на весах крутишь, а на границе люди видят, что граф за сожженную лесопилку молчит! Если мы сейчас не спустим на них конницу, завтра они придут жечь наши деревни до самого Людолдена!

— Человеческая кровь не оплачивает сухари и овес в походных ранцах, маршал, — отрезал Освальд. — Если графская казна начнет поднимать полки на каждый лесной набег, у нас к августу не останется серебра на выплату жалованья гарнизонам. И тогда Восточная марка придет сюда без всяких набегов — просто заберет наши замки за долги.

— Они не за скотом приходили, — вставил Винсент, не повышая голоса.

Гаррет и Освальд одновременно повернулись к нему.

— Нападавшие не тронули склады готового бруса на лесопилке, — продолжал Винсент. — Они не забрали сундук с речной пошлиной в избе лесничего, хотя он стоял на видном месте. Им нужны были только лошади и проверка времени. Они засекали, через сколько часов дозор с заставы Бальтазара прибудет на место пожара. Они меряют нашу скорость.

Марк Дерстен отставил кружку. Металл тихо звякнул о дубовую столешницу.

Граф взял со стола четырехгранный стальной наконечник, повернул его в пальцах, ощущая холодевшую грань закаленного железа.

— Хольцерн с кавалерией остается в южном домене, — произнес Марк. Голос его был сухим, приказы легли коротко. — Похода за реку не будет.

Гаррет тяжело вздохнул, потянув себя за мочку уха, но спорить с графом не посмел.

Марк поднялся из-за стола, сделал шаг к географической карте, занимавшей половину стены, и прижал ладонь к линии речного русла Хунда.

— Гаррет, — заговорил граф. — На броде у Березового Яра поставить цепной боом. Два дубовых быка по берегам, между ними — кованая цепь из корабельного железа. Поднять цепь выше воды на локоть.

Маршал мгновенно подобрался, выравнивая спину.

— Сделаем, милорд. За три дня поставим.

— Винсент, — Марк перевел взгляд на главу Тайной службы. — Пятьдесят твоих стрелков с легкими арбалетами. Засесть в лесу вдоль русла Хунда от Березового Яра до нижних печей. Без знамен, без костров. Стрелять каждого, кто попытается перейти реку вне казенных бродов. Без оклика и без допросов.

— Понято, милорд, — кивнул Винсент.

— Освальд, — граф повернулся к канцлеру.

Клемм замер с пером в руке.

— На восточных городских воротах Дерстенбурга и в ярмарочном Тильбурге задержать три первых купеческих каравана из Восточной марки, — отчеканил Марк. — Описать товар. Соль, сукно, железо.

Канцлер задвигал губами, пересчитывая порядок в уме.

— На каком основании, милорд? Гильдейские старшины поднимут шум.

— На основании возмещения ущерба казенному имуществу, — ответил Марк. — Сложить опись на семьдесят пять серебряных марок за скот и строения, плюс двенадцать марок за работу артели по постройке цепного боома. Итого восемьдесят семь марок. Товар удержать на казенном складе до полного покрытия суммы варденом Восточной марки.

Освальд быстро занес цифры в книгу.

— Задержанный товар в трех купеческих возах тянет почти на сто десять марок серебром, милорд. Купцы сами заставят своего вардена выплатить убыток, чтобы вызволить свои тюки с солью до начала ярмарки. Это перекроет наши издержки полностью.

— Винсент, — закончил Марк. — Доставить письменную опись ущерба под печатью вардену Восточной марки. Срок ответа — десять дней.

— Будет сделано до полуночи.

Марк подошел к столу, взял деревянную ручку личной печати с серебряным волком дома Дерстенов.

Освальд подвинул к нему сложенный вдвое пергамент с указом о задержании товаров и постройке речного боома.

Марк обмакнул фитиль масляной лампы в стоявший на подносе горшок с красным пчелиным воском. Густая, пахнущая медом и сухими травами капля упала на пергаментный сгиб, расплываясь ровным кругом. Марк с нажимом прижал резную кость печати. Воск со скрежетом остыл, зафиксировав четкий оттиск оскаленной волчьей морды.

Граф передал указ Винсенту, не произнеся больше ни единого слова.

Винсент спрятал пергамент во внутренний карман, отвесил строгий поклон и бесшумно вышел за дверь. За ним прошел Гаррет, тяжелым шагом сотрясая доски пола.

Марк остался в кабинете с Освальдом.

Граф налил себе еще полкружки ледяной воды, выпил её в два больших глотка и снова сел за стол. Пальцы его легли на свежую смету расходов по ремонту водосброса у Нижних Мельниц.

За окнами Дерстенбурга опускались густые апрельские сумерки. С востока, со стороны речной долины Хунда, тянуло сухим, прохладным ветром, в котором уже не было сырости прошедшей зимы.

Глава 5

Второй год от Хартии. Начало мая.

Замешанный на известковой воде и речном иле холодный туман поднимался от затона Донау, затягивая серым мокротным саваном низинные графские луга. На речном откосе, сразу за крайними амбарами Дерстенбурга, несло острым, ядовитым чадом. В глубоких прямоугольных ямах, выложенных сырым дубовым брусом, закипала жженая известь.

Серый камнеподобный ком, привезенный из верхних лоренских печей, рушился в известковую воду с глухим шуршанием. Вода в яме мгновенно закипала, выбрасывая в сырой майский воздух густые белые пузыри и сочный, обжигающий пар, от которого у стоящих на бруствере рабочих слезились глаза и деревенела кожа на губах. Рабочие в засаленных кожаных фартуках, с обмотанными холстиной ногами, длинными еловыми гребками перелопачивали густую едкую кашу, превращая серый камень в белое жирное тесто.

У края левого загона двое подсобников из слободских крестьян выгружали из телеги сухую просеянную древесную золу и перегной.

— Сожжет овес, инженер! — выкрикнул старший пахарь, старик Печ с поседевшей бородой, вытирая рукавом мокрые от пара усы. — Каменная пыль из ямы землю печь сделает! Мы на этих загонах всегда навоз прелый клали, а ты белила из ведра на пашню льешь!

Куно стоял на краю выемки, заложив руки за спину. На нем был его изношенный кожаный фартук с обгоревшими завязками на боку, а пальцы, как всегда, хранили въевшуюся под ногти угольную пыль.

— Навоз на суглинке дает лебеду и пырей, — отрывисто ответил Куно. Голос его прозвучал сухо и скрипуче. — Наша речная глина от зимней воды киснет, как старое сусло. Гашеная известь из ямы связывает кислоту и разрыхляет пласт. Осенью с этого загона соберешь на два мешка ржи больше с каждой гуфы.

— Да она же коням ноги выест! — не унимался Печ, указуя мозолистым пальцем на белесую лужу у колес телеги. — У малого Васьки вчера капля на сапог попала, так сукно до дыры прожгло за час!

— У малого Васьки головы на плечах нет, — отрезал инженер. — Нанимались работать — надевайте кожаные бахилы. Для того вам из казны три штуки юфти выделили.

Марк Дерстен стоял чуть выше по склону, опираясь правым боком о дубовый столбик забора. Смешанный с известковой пылью, мокрый ветер заставлял его левое колено подрагивать от знакомой тупой боли.

За известковыми ямами, на выровненном клине черной земли, ждал испытания новый тяжелый плуг, собранный в замковых мастерских Молотного Дола.

Устройство смотрелось громоздко. Впереди на низкой деревянной оси сидели два нешироких колеса с подкованными железом ободами; за ними крепилась дубовая грядиль с двузубым железным лемехом и изогнутым отвалом, обшитым полосами кованой стали. В плуг были запряжены две пары тяжелых пахотных меринов.

— Заводи, — произнес Марк.

Куно сделал шаг к пахарю, правившему первой парой.

Пахарь дернул вожжи, цыкнул на коней. Мерины натянулись, сбруя из сыромятной кожи заскрипела, подкованные копыта глубоко ушли в сырую глину. Плуг подался вперед. Стальной лемех с гулким, жирным хрустом вошел в землю на полтора локтя. Тяжелый пласт черного суглинка поднялся по стальному отвалу, плавно перевернулся и лег аккуратной, ровной лентой, полностью накрыв сухую жниву.

Крестьяне у забора подались вперед, переставая переругиваться.

Плуг прошел сорок шагов. На середине загона, где в земле лежали скрытые старые еловые пни, раздался резкий, сухой треск. Левое колесо передней оси вильнуло в сторону, дубовая грядиль дёрнулась вверх, с выжженным звуком выскочила из борозды и тяжело завалилась набок. Мерины испуганно заржали, сбившись в кучу.

Куно даже не изменился в лице. Инженер подошел к упавшему плугу, опустился на колени прямо в сырую, перемешанную с известью грязь и запустил пальцы во втулку колеса.

— Чека, — произнес Куно, поднимая испачканную черной смазкой ладонь. — Железный палец срезало. Для двух пар коней ось из хвойного железа слаба. Скрутило сталь, как восковую свечу.

Печ у забора глухо ухмыльнулся в бороду, но встретил спокойный взгляд Куно и тут же прикусил язык.

— Переделаешь ось на кованую трехслойную, с закалкой в масле, — сказал Марк, подзывая подсобника с ветошью. — Раму укрепишь поперечным железным бугелем. К началу осеннего сева в каждом сельском округе Лоренса должно стоять по два таких плуга.

— Сделаю, — ответил Куно, поднимаясь с грязи и вытирая руки о фартук. — На литейном дворе в Железном Кряже заготовки уже откованы. К концу недели соберем три новых оси.

К трем часам дня, когда мелкая майская морось сменилась сухим прохладным ветром с севера, на нижнем подворье Дерстенбурга застучали копыта.

Через открытые ворота нижнего замка въехал дозорный отряд Тайной службы. Семь верховых на низкорослых, поджарых конях продвигались шагом. Восьмого коня, пустого, с привязанным к луке седла вьюком, вел под уздцы старший сержант дозора — сухощавый человек в промокшем суконном плаще без знаков различия.

Люди Винсента провели за рекой Хунд, на землях Маркграфства Эстергау, больше десяти дней. Кони под ними бежали вымотанные, с присохшими к бокам серыми корками жидкой глины; шерсть на крупах взъерошилась, а ноги у трех лошадей были сплошь заляпаны подсохшей сукровицей от еловых царапин. У второго всадника левый рукав кафтана был туго перетянут грязной холстиной с бурыми пятнами запекшейся крови.

Марк стоял на галерее второго яруса, наблюдая, как всадники спешиваются у дверей конюшни.

Винсент вырос за спиной графа без единого звука. Глава Тайной службы был без плаща, в своем постоянном темно-зеленом кафтане. Из правого рукава выступала края узкой, сложенной вчетверо пергаментной полоски.

— Все вернулись? — спросил Марк, не поворачивая головы.

— Семерых привел сержант Вальтер, — тихо проговорил Винсент. Голос его звучал ровно и сухо. — Восьмой, парень из лоренских лесников, остался у Брошенной Мельницы. Ему болт из станкового арбалета попал в бедро, когда уходили через речной перекат. Не вынесли. Похоронили в ивняке на той стороне.

Марк провел ладонью по дубовым перилам галереи.

— Что привезли?

Винсент вытащил из-за пазухи небольшой кожаный мешок, перетянутый суровым шпагатом, и положил его на плоский камень перил.

— Челночный лом с клеймом каменщиков из Обербурга. Кожаный клапан от сухарной сумки с личным знаком пограничного капитана Эстергау. И вот это.

Глава Тайной службы развязал шпагат и извлек из мешка кусок тяжелого, вымоченного в дегте кованого железа. Это была широкая скоба с двумя отверстиями под массивные строительные костыли.

— Из выемки у лесного просека вытащили, — пояснил Винсент. — Такие скобы ставят, когда вяжут тяжелые бревенчатые настилы под подводы с камнем или под тяжелые осадные баллисты.

III

В кабинете графа Дерстена горели три восковые свечи в низких оловянных подсвечниках. За окном стемнело, и в комнату сквозь открытую форточку тянуло прохладным запахом мокрого дубового листа и свежей извести с нижнего двора.

За длинным столом сидели четверо.

Марк занимал место во главе, положив сухие ладони на края пергаментной карты восточного рубежа. Слева от него расположился Освальд Клемм — канцлер раскладывал перед собой счетные тетради, его роговая оправа очков поблескивала в свете свечей. Справа застыл маршал Гаррет, упершись локтями в дубовую столешницу; от маршала несло суконной копотью, дегтем и застарелым конским потом. Винсент стоял у каминного столба, разворачивая свою узкую пергаментную полоску с записями.

— Слушаю, Винсент, — произнес Марк, отпивая ледяной воды из своего оловянного кубка.

Глава Тайной службы провел пальцем по пергаментной полоске.

— На отрезке в сорок миль вдоль речного русла Хунда, в землях Маркграфства Эстергау, идет сплошное укрепление границы, — начал Винсент. — Деревянные форпосты полностью разбираются. Вместо них ставят каменные башни квадратного сечения, тридцать локтей в высоту, с шириной стены у основания в четыре локтя. На сегодняшний день отстроено четырнадцать таких башен. На работах задействовано четыреста двадцать каменщиков из Обербурга и не менее шестисот крестьян на отработке податей.

— Откуда идут материалы? — спросил Клемм, не поднимая глаз от своей книги.

— Камень бьют в Обербургских каменоломнях, в шести милях за рекой, — ответил Винсент. — Лес валят в казенной земле маркграфа. Подвоз идет непрерывно: наши люди насчитали до восьмидесяти тяжелых двухкорпусных подвод на дороге ежесуточно. Защиту стройки ведут три роты регулярной пехоты Эстергау и полсотни наемников из северных земель.

Гаррет тяжело вздохнул, стукнув кулаком по столу так, что оловянный кубок Марка слега вздрогнул.

— Четырнадцать каменных башен! — пробасил маршал. — Да они строят не пограничную заставу, милорд! Это готовый плацдарм для развертывания трехтысячной армии! Если мы не поставим на нашем берегу три бастиона с тяжелыми станковыми арбалетами, они в июне перейдут Хунд за один переход!

Освальд Клемм медленно перевернул пергаментную страницу, сухим щелчком поправил очки на переносице и посмотрел на Гаррета.

— Постройка трех бастионов на нашем берегу, маршал, потребует выемки восьмисот кубов гранита, — проговорил канцлер. Голос его звучал ровно, как отсчет монеты. — Нам придется снять со строительства тракта на Обервейс двести рабочих и потратить из казенного запаса не менее четырехсот серебряных марок на известь, железо и овес для подвозных коней. Казна Дерстена сейчас выплачивает жалованье ополчению и финансирует мануфактуры Куно. Свободных денег на новую стройку у нас триста двенадцать марок серебром.

— Опять медяки считаешь, Клемм! — гаркнул Гаррет, оглаживая густую бородку. — Когда воины маркграфа пройдут через Красный Брод и подожгут наши казенные амбары, твои счетные книги сгорят первыми! Нам нужно усиливать заставы прямо сейчас! Посадить на Хунд две роты пехоты из Красного Брода и затребовать у Хольцерна пятьдесят тяжелых всадников!

— Если мы пере бросим пехоту на Хунд, — спокойным, ледяным тоном отозвался Клемм, — крестьяне в южном Лоренсе не закончат расчистку речных каналов до начала летней жары. Половина урожая на казенных землях сгорит от суши. Из чего я буду выплачивать жалованье твоим воинам осенью, Гаррет? Из камней, которые ты накидаешь у речного брода?

Марк поднял ладонь, останавливая начавшийся спор.

— Винсент, — произнес граф. — Ты говорил про неопределенную деталь на южном фланге стройки. Что там?

Глава Тайной службы помедлил, всматриваясь в свою пергаментную полоску.

— За последней каменной башней, у Салтыковой Гати, стройка не кончается, милорд, — выговорил Винсент. — Там нет поселений, нет бродов и нет купеческих дорог. Там начинаются Великие Болота — непроходимый топкий сланник на десять миль к юго-востоку. Но люди маркграфа завели туда три сотни лесорубов.

— Зачем? — спросил Марк.

— Они не строят башни в болоте, — ответил Винсент. — Они рушат вековой дубовый лес и укладывают прямо в топь трехслойный бревенчатый настил шириной в двадцать локтей. Настил засыпают гравием и укрепляют теми самыми железными скобами, что я привез.

В кабинете наступила звенящая пауза. Слышно было только, как пощипывает пламя восковой свечи да шелестит пергамент под пальцами Клемма.

Гаррет нахмурился, потирая затылок мозолистой ладонью.

— Настил в двадцать локтей... через болото? Ккуда он ведет?

— Никуда, — проговорил Винсент. — Настил уходит в глубь топи на четыре мили и обрывается среди черного ольхача. Там нет ни замков, ни твердой земли, ни выходов на наши дороги. Возить по такой гати купеческие возы бессмысленно — подводы завязнут в чавкающей грязи сразу за концом настила.

— Скопление сил? — спросил Гаррет, наклоняясь вперед. — Может, они там скрытый лагерь готовят для наемников?

— В болоте невозможно поставить лагерь, маршал, — качнул головой Винсент. — Там вода стоячая, через три дня воины лягут от кровавого поноса и гнилой лихорадки. Настил строят с огромным спехом, люди работают по пояс в ледяной воде, но назначения этой гати никто из захваченных нами подносчиков объяснить не смог. Старшие мастера молчат, а рабочие знают только то, что за каждый уложенный локон гати маркграф платит двойную норму сухарей.

Освальд Клемм поправил очки, вглядываясь в карту.

— Строить дорогостоящую каменную гать шириной в двадцать локтей, ведущую в никуда, из казенных средств Эстергау... — пробормотал канцлер. — Это не имеет смысла с точки зрения военной науки или торговли. Каждая миля такого настила стоит казне маркграфа не менее двухсот марок серебром.

Марк молча смотрел на черную линию, обозначавшую Великие Болота на карте. Пальцы графа привычно легли на оловянный кубок с ледяной водой.

Маркграф Эстергау не станет бросать шестьсот марок серебром в гнилое болото ради простой демонстрации силы. У всякой инженерной конструкции есть своя несущая задача.

Марк поднялся с кресла. Левое колено отозвалось сухой короткой болью, но он удержал равновесие, не накренившись на левый бок.

— Поднимать войско и закрывать границу мы не будем, — отчеканил граф. Голос его прозвучал тихо, но каждый присутствующий в кабинете мгновенно подобрался.

Гаррет хотел было возразить, но встретил взглядом серые, абсолютно спокойные глаза Марка и осекся.

— Замыслы маркграфа не требуют немедленного расхода нашей казны, — продолжал Марк. — Мы ответим иначе.

Граф перевел взгляд на Освальда Клемма.

— Освальд. С завтрашнего дня ввести досмотровый сбор на всех таможенных постах Лоренса и Дерстена для купеческих караванов, следующих в Эстергау. Поднять пошлину на вывоз кованого железа, скоб, гвоздей и строительного инструмента из наших мануфактур на пять серебряных марок с каждой подводы. Пошлину на хлеб и соль оставить без изменений.

Клемм быстро вывел пару строк в своей книге.

— Поднятие пошлины на строительный металл даст казне дополнительные пятьдесят марок серебром в месяц, милорд. Строители маркграфа все равно будут покупать наше железо — в Обербурге нет своих ковальных молотов. Они будут оплачивать свою стройку из собственного кошелька, давая прибыль нашим мануфактурам.

— Гаррет, — Марк повернулся к маршалу. — Дополнительных рот на Хунд не отправлять. Но отправить в Красный Брод тридцать опытнейших плотников и десяток мастеров-каменщиков из ополчения под видом артели по ремонту речной плотины. Пусть заготавливают дубовый кряж и сланец прямо у брода. Если потребуется поставить бастион — инструмент и материал должны лежать на берегу.

— Понято, милорд, — буркнул Гаррет. — А что с болотом?

Марк посмотрел на Винсента.

— Винсент. Твои люди пройдут Великие Болота с юга, в обход строительных пикетов Эстергау. В глубокий поиск. Не привлекать внимания, в стычки не вступать. Твоя задача — узнать, куда выйдет конец этой гати, когда они закончат укладку бревна. Мне нужно знать, что лежит за той ольховой чащей на пять миль восточнее.

— Будет исполнено, милорд, — отозвался глава Тайной службы.

Марк подошел к рабочему столу, взял резную костяную печать с серебряным оскаленным волком дома Дерстенов.

Освальд Клемм подвинул к нему два пергаментных листа с указами об изменении таможенных пошлин и вызове артели плотников в Красный Брод.

Граф обмакнул фитиль масляной лампы в стоявший на подносе глиняный горшок с растопленным пчелиным воском. Пахнущая сухими травами и пасекой желтая капля упала на пергаментный сгиб. Марк с сухим нажимом прижал печать. Воск быстро остыл, зафиксировав четкий гербовый оттиск.

Граф передал один лист Клемм, второй — Гаррету.

— Работайте.

Маршал и канцлер поклонились и вышли из кабинета. За ними, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, проскользнул Винсент.

Марк остался один.

Граф подошел к окну, выходившему на нижнее подворье. За окном опустилась глубокая майская ночь. Внизу, в темноте, мерно завывали кузнечные мехи замковой литейной, а у известковых ям мерцали красные угли дегтярных жаровен.

Марк взялся за оловянный кубок, допил остатки ледяной воды и снова посмотрел на восток, где за рекой Хунд, в непроглядной лесной тьме, люди Маркграфства Эстергау продолжали вбивать тяжелые железные скобы в бревенчатый настил, уходящий в глубь Великих Болот.

Глава 6

Второй год от Хартии. Середина мая.

Сосновый брус заплота за полдня прогрелся на майском солнце так, что из золотистых щелей поползла густая, липкая смола. Она пахла горячей хвоей, старой застойной водой и кислым дымом от кострища, на котором у подножия башни варились сушёные бобы с солониной.

Сержант Руперт сидел на верхней плахе палисада, свесив ноги в тяжелых сапогах из смазанной дегтем юфти. На нем был суконный кафтан с выцветшими под мышками соляными разводами, а поверх — стеганка с нашитыми железными пластинами, потертыми по краям до серого блеска. Руперт счищал ножом спекшийся жир с замка станкового арбалета, закрепленного на дубовом вертлюге. Нож ходил по железу с сухим скрежетом.

Внизу, у кострища, старый Ганс чинил кожаный чехол для арбалетных болтов. Гансу перевалило за пятьдесят, его седые усы заскорузли от сала, а левый глаз подплыл бельмом еще под Ольсбургом. Он орудовал костяным шилом и навощенной дратвой, вытягивая нить с коротким свистящим вдохом. Никто не произносил ни слова, пока дратва со свистом ходила сквозь сухую кожу.

— Дергай ровнее, Юрг, — не поворачивая головы, проговорил Ганс. — Сточишь песчаник с одного бока, вороток начнет бить. Опять лезвие гисармы на выемку пойдет.

Двадцатилетний Юрг, смуглый сын колесника из-под Красного Брода, сидел на дубовом чурбане и крутил деревянную рукоять заточного круга. Тяжелый песчаный диск урчал в деревянном корыте со стоячей водой, выбрасывая на сухую траву серые брызги грязи. Курт, державший железо гвисармы обеими руками, нажимал на камень с сухим шипением.

— Камень кривой, — буркнул Юрг, не сбавляя хода. — Его еще при старом сержанте дожди вымочили.

— Камень нормальный, — Ганс проткнул сыромятную кожу шилом и протянул дратву. — Руки у тебя из гузна растут. Учись, пока Курт железо держит. Завтра на перекат выйдешь, там лозняк рубить придется, чтобы обзоры с вышки не перекрывать.

Руперт отложил нож, провел большим пальцем по вычищенному шепталу арбалета и посмотрел на восток.

Застава у Соснового Переката стояла на низком мысу, где река Хунд выходила из соснового бора и дробилась о гранитные валуны. На этом берегу был домен графа Марка: квадратная трехъярусная башня из сложенного на сухую дикого камня, обшитая сверху дубовым брусом, да круговой палисад в два локтя толщиной. На том берегу, за сотню шагов мелкой, ревущей на камнях воды, начинались земли княжества Кронмарк.

Там стоял сосновый лес — темный, плотный, без единого проруба.

— Матц! — окликнул Руперт вверх, на смотровую площадку. — Что на той стороне?

Длинный, жердеподобный Матц, перевесившись через перила из тесаных жердей, сплюнул вниз, попав точно в кучу сухой стружки.

— Сосны стоят, сержант. И сороки летают. Больше ничего не видать.

— Пыль была?

— Нету пыли. С утра ни одного колеса по нижней просеке не прошло.

Руперт вытер пачканные маслом пальцы о полы кафтана и поднялся. В коленях сухо хрустнуло.

До полудня оставалось меньше часа.

Четырнадцать дней назад со стороны Красного Брода на заставу пришел гонец. Лошадь под ним была в белой пене, собиравшейся в хлопья в паху, а сам всадник вымок под весенним дождем до нитки.

Он привез не восковую грамоту, а некрупную деревянную дощечку, на которой выжгли знак серебряного волка и три коротких строчки. Приказ был дешев, прост и сух: через Хунд не переходить, за реку людей не посылать, считать каждый воз с кругляком, идущий по восточной тропе, отмечать железо на колесных ободах — свежее или ржавое, и через четырнадцать дней отослать счетную бирку на запад, в замок.

На заставе про тот приказ спорили неделю.

Приехавший с гонцом вестовой рассказывал у костра, будто в замке маршал Гаррет требовал немедленно выслать к реке две сотни тяжелых всадников барона Хольцерна, утверждая, что Кронмарк гатит болота под осадный обоз. Канцлер Освальд Клемм противился, доказывал по своим купеческим ведомостям, будто восточные бароны просто везут строевой дуб на летние ярмарки в нижние земли, и предлагал поставить там таможенный пост с двумя писарями.

Граф Марк послушал обоих, речей произносить не стал, а приказал просто считать телеги четырнадцать дней.

Срок выходил сегодня в полдень.

— Сержант! — Ганс поднялся с лавки, отложив отремонтированный чехол. — Бобы закипели. Снимать или пусть еще попреют?

— Снимай, — Руперт спустился по бревенчатой лестнице во двор. — Юрг, бросай круг. Возьмешь Курта и спуститесь к ивняку на нижней луке. Заберите деревянные бирки из тайника под камнем. Надо итоговую резку сделать до того, как вестовой из замка прискачет.

Юрг вытер мокрые от песчаной взвеси руки о штаны, взял заложенную за пояс гисарму и пошел к узкой калитке палисада. Курт поплелся следом, поправляя на плече кожаный ремень самострела.

— Далеко не ходите, — проговорил Руперт им в спину. — В воду не лезть. Только бирки забрали — и назад.

Калитка стукнулась дубовым засовом. Руперт подошел к костру, взял у Мартина оловянную миску, в которую тот налил густой бобовой похлебки с плавающими кусками курдючного сала.

Застава жила своей обычной работой. Слышно было только, как в казане булькают бобы. Мартин чистил песком ржавый казан. Петер натягивал свежую жильную тетиву на легкий охотничий арбалет, упершись сапогом в железное стремя. От реки веяло сырой прохладой, водяной пылью и запахом гниющего на мелководье лозняка.

Солнце встало точно над вершиной старой ели на том берегу.

Полдень.

III

Руперт доел похлебку, вытер миску пучком сухой травы и снова поднялся на смотровую вышку.

Матц сидел на скамье, счищая ногтем смолу со ствола ростового арбалета.

— Ну что? — спросил Руперт, становясь рядом и всматриваясь в зеленую стену леса на восточном берегу.

— Тихо, — ответил Матц. — Только чайки над перекатом кружат. Рыбу бьют.

Руперт прищурился.

В трехстах шагах ниже по течению река Хунд делала петлю, огибая песчаную косу, поросшую густым ивняком. Там, у воды, виднелись две серые фигуры — Юрг и Курт. Юрг нагнулся, вытаскивая из-под плоского гранитного валуна закопанную в гальку кожаную сумочку с деревянными бирками, на которых ножом вырезали засечки.

Вдруг чайки над ивняком резко взмыли вверх.

Они взлетели не кругом, как бывает при появлении лисицы или ястреба, а сорвались плотной, орущей стаей, уходя на запад, к башне.

В лесу за рекой что-то ухнуло.

Это был не треск сухой валежины и не стук топора. Звук прошел по земле — глухой, тяжелый, нутряной, будто под мхом проволокли многопудовый гранитный жернов.

Матц поднялся со скамьи, хватившись за перила.

— Сержант...

— Вижу, — отрезал Руперт.

Из соснового бора на том берегу, прямо против песчаной косы, вышли люди.

Они шли не по тропе. Они валились сквозь кустарник, треща ломаемым подлеском, без выкриков, без команд, без звяканья конской сбруи.

Это были не купцы. И не конные разведчики барона Хольцерна.

Впереди шли пешие саперы в длинных кафтанах из грубой холстины, пропитанной дегтем и конским салом дочерна. На головах — железом подшитые кожаные шлемы без забрал и султанов. Они несли на плечах не бревна для ярмарочных столов, а тяжелые, сбитые из дубовых плах настилы, подшитые снизу полосовым железом. За ними на шести парах битюгов поволокли по влажному мху низкие, трехплатформенные сани.

На санях лежали разобранные камнеметы.

Руперт разглядел массивные станины из мореного ясеня, подтянутые железными скобами толщиной в палец, и тяжелые противовесные ящики, уже набитые кусковым свинцом и речным булыжником.

Следом из леса выхлестнула пехота — не меньше двухсот человек в серых бригантинах с закрашенными черной краской бляхами. Они несли широкие, в человеческий рост, щиты-павезы на колесных рамах и длинные пики с четырехгранными наконечниками.

Они не собирались переправляться скрытно. Они не искали брод.

Они пришли ставить постоянный укрепленный мост с каменными быками и дубовым палисадом прямо поперек Хунда, вминая речной берег в гранит и отрезая всю восточную дорогу за один световой день.

Освальд Клемм ошибался. Купцы не везли дуб на продажу.

Маршал Гаррет ошибался. Кавалерия здесь пройти не могла.

Кронмарк двигал осадный вал.

Юрг и Курт у воды замерли.

Юрг еще держал в руке кожаный мешок с бирками. Курт медленно потянул из-за спины гисарму, но сделать ничего не успел.

С той стороны, из-за первого колесного щита, выведенного к самой воде, сухо и звонко щелкнул станковый арбалет.

Толстый длинный болт с тяжелым сплошным наконечником пробил воздух над водой с коротким визгом, похожим на звук разрываемого сукна.

Железо ударило Курта в середину груди.

Броня из вываренной кожи лопнула с сухим треском. Болт пробил ребра, вышел между лопаток с куском окровавленного сукна и на три пальца ушел в ствол ивы за его спиной. Курта прикололо к дереву, как жука к доске. Его ноги в тяжелых сапогах пару раз судорожно сгребли влажную гальку, из рта хлынула темная, пенистая кровь, и он затих, свесив голову на грудь.

Юрг закричал — тонко, по-девичьи, выронил бирки и бросился назад, по колено в воде, разбрызгивая кровавую пену.

Второй болт со станковой машины достал его у самого гранитного валуна. Железо ударило в правое бедро, раздробив кость. Юрг рухнул лицом в мелководную протоку, забился, пытаясь ползти на локтях, пока вода вокруг его головы не окрасилась в мутно-розовый цвет.

— БЕЙ В ЖЕЛЕЗО! — гаркнул Руперт, срывая голос.

Матц схватил тяжелый молот и с размаху ударил по подвешенному на железном крюке лемеху старого плуга.

Густой, въедливый звон поплыл над Хундом, отражаясь от скал и сосен.

На заставе все пришли в движение. Без беготни, без суеты — так, как учили на плацу в Красном Броде.

Ганс уже стоял у нижних бойниц, загоняя железным воротом петлю на взводный зуб арбалета. Мартин и Петер выкатывали к габионам деревянные щиты, подбитые жестью.

— Сержант! — закричал Мартин снизу. — Они переходят!

Через мелководье, между брызгающих пеной валунов, уже шли первые три десятка кронмаркцев. Они двигались плотной стеной, прикрываясь широкими щитами, из-за которых торчали рогатины и короткие подрезные топоры.

— Не суетись! — Руперт сбежал с вышки, на ходу подтягивая ремень кирасы. — По бойницам! Стрелять только по ногам и коленям! Под щит бейте!

Первая волна нападающих выскочила на наш берег.

Два кронмаркца в дегтярных кафтанах бросились к калитке палисада с тяжелым тараном, на конце которого было набито железное долото.

Ганс припал к нижней бойнице. Его самострел сухо рявкнул.

Железный клюв срезника зацепил первого нападавшего под коленную чашечку. Человек рухнул в сухую крапиву, закрутился, визжа и хватаясь за окровавленный обрубок ноги. Второй споткнулся о его тело, выронил таран, и в этот момент Петер с верхнего яруса сбросил на него тяжелый гранитный валун.

Камень ударил кронмаркца прямо в затылок. Шлем смяло, как сухую ореховую скорлупу, из-под железа брызнула серая мозговая каша в перемешку с кровью.

Но с той стороны уже били станковые машины.

Тяжелый болт с противоположного берега врезался в дубовый брус палисада рядом с бойницей Ганса. Четырехдюймовая плаха раскололась с треском, похожим на удар молота по наковальне. Огромная сухая щепа длиною в локоть и толщиной в два пальца вырвалась из бруса и насквозь пробила Петеру шею.

Петер выронил камень, хрипло вдохнул, словно попытался что-то сказать, и повалился навзничь на деревянный настил. Из его горла, поверх торчащего дерева, пульсирующими толчками пошла алая, чистая кровь. Она залила сухие доски под ногами Руперта за пять секунд.

— К заграде! — Руперт переступил через дрыгавшего ногами Петера, подхватил его тяжелую гисарму. — Ганс, держи калитку!

Кронмаркцы лезли сквозь проломленный палисад.

Первый — плотный, широкий мужик с подрезанным топором — просунул голову и плечи между сосновых бревен.

Руперт сделал шаг вперед, посадив затыльник гисармы на правое колено, и вогнал четырехгранное железо ему прямо под подбородок.

Наконечник прошел сквозь мягкое небо, пробил кость и вышел через темя. Череп человека дернулся вверх, шлем слетел, выявив сальные, спутавшиеся волосы. Руперт повернул древле в ране с сухим, хрустящим звуком, выдернул сталь обратно и тут же отступил на полшага. Из раны убитого на юфтевые сапоги сержанта выплеснулся густой, горячий сгусток.

Слева взвыл Мартин.

Кронмаркский пикинер через бойницу достал его длинным жалом в пах. Мартин согнулся пополам, выронил самострел, и упал на сухую землю, судорожно зажимая руками разорванный суконный кафтан, сквозь который вываливались синеватые, испачканные калом петли кишок.

Застава дымила. Нападающие бросили через стену две глиняные кубышки со смолой и серой. Сухая дранка на крыше башни взялась мгновенным, трескучим пламенем.

— Матц! — закричал Руперт, вытирая запылившимся рукавом липкую кровь Петера с лица.

Длинный Матц отстреливался с верхнего яруса, забивая болт за болтом в плотную массу врагов, толпившихся во рву.

— Я здесь, сержант!

— Спускайся к заднему лазу! Возьми дощечку!

Руперт вытащил из-за пазухи суконного кафтана плоскую сланцевую дощечку, на которой еще утром выскоблил гвоздем отметки о подводах. Он подскочил к заплеванному кровью столу в башне, схватил шило и прямо по сланцу глубоко, до белой крошки, выскоблил:

«Кронмарк. Не купцы. Камнеметы на санях. Пятьсот пехоты. Гатят Хунд у Соснового. З. С. Р.»

Он сунул сланец в кожаный сумочный клапан Матца и с силой впился пальцами в его стеганый наплечник.

— Бери серого жеребца! Иди оврагами на Красный Брод! Ни в какие стычки не влезать! Дойдешь до маршала Гаррета или до самого графа! Передашь доску лично в руки! Понял?!

Матц посмотрел на Руперта. На щеке у парня чернела полоса от гари, а губы подрагивали.

— Понял, сержант.

— Пошел!

Матц скатился по лестнице в нижний каменный подвал, где у заднего узкого выхода фыркали две привязанные лошади. Через секунду послышался сухой стук отваленного засова, хлюпанье грязи под подковами и частый, ломаный скок жеребца, уходящего в густые сосновые посадки на западе.

С той стороны палисада в калитку ударили с новой силой. Дуб затрещал, петли вырвало из гнезд с мясом.

На пороге стояли три десятка кронмаркцев с оголенными клинками и гисармами.

Руперт повернулся к Гансу. Старый солдат стоял у единственного уцелевшего станкового арбалета, заложив последний болт с широким срезом.

— Ну что, Ганс? — спросил Руперт.

— Нормально, сержант, — Ганс сплюнул на сухие доски темную, сгустившуюся слюну. — Сейчас мы им еще пару ног подрежем.

Ворота рухнули внутрь двора.

Серый жеребец шел рысью по верховому болоту, выбивая копытами черную, торфяную воду.

Матц не оглядывался. За его спиной, над верхушками столетних сосен Соснового Переката, поднимался плотный, сизый столб дыма. Он рос, вытягиваясь в майское нежно-голубое небо, пока его не размыл верховой ветер.

Всадник прижал суконную сумку со сланцевой доской к боку, пригнулся к шее коня и пустил его в галоп по лесной просеке, уходящей на запад, туда, где за тридцать миль стояли полки графа Марка.

Глава 7

Второй год от Хартии. Конец мая.

Сырой майский вечер затягивал окна верхнего донжона Дерстенбурга густой, белесой дымкой. Со стороны низовых болот Хунда тянуло мокрой ольхой, прелой соломой и холодным речным илом.

Марк Дерстен сидел за дубовым столом, на котором горела одинокая масляная коптилка из черной глины. Фитиль, скрученный из льна, потрескивал, роняя на нестроганые доски чадные капли конопляного масла. Левое колено отзывалось тупой, глубокой ломотой, отдававшей в пах.

Марк поднес к губам оловянную кружку, сделал три больших глотка холодной колодезной воды и поставил металл обратно на стол. Олово глухо звякнуло о дуб.

За дверью, запертой дубовым засовом, послышался тяжелый, дробный стук подкованных сапог. Так шагает человек, прошедший без отдыха двадцать миль по мокрому суглинку.

Дверь подалась с сухим хрустом. На пороге замер Эрнст фон Вальдау. Молодой капитан графской гвардии был в одном шерстяном кафтане без кирасы, его черный плащ насквозь вымок и потемнел у подола, а от сапог несло свежей конской мочой и болотной тиной.

— Пришел, милорд, — проговорил Эрнст. Голос его прозвучал хрипло, со свистящим вдохом. — До ворот дошел пешком. Жеребец пал в двух милях от внешнего палисада — загнал сердобольного, подковы по дороге растерял.

— Зови, — ответил Марк.

Эрнст отступил в коридор и ввел человека.

Это был Матц с восточной заставы. Длинный, сухой, парень шлепал по сухим доскам пола развороченными сапогами, из которых при каждом шаге со свистом выжималась черная торфяная жижа. На его суконной стеганке заскорузли бурые пятна чужой засохшей крови, щека была измазана черной гарью от сгоревшей крыши башни, а пальцы левой руки судорожно впились в ремень кожаной сумы.

Матц опустился на одно колено, но сустав не выдержал усталости — парень завалился набок, опершись ладонью о пол.

— Встань, — Марк качнул головой. — На ноги встань.

Эрнст подхватил Матца за подмышки, подтянул вверх и прижал спиной к тесаной каменной стене. Матц тяжело дышал через открытый рот, из которого вырывался густой сизый пар.

— Говори, — приказал Марк.

Матц расстегнул суконный клапан сумы, вытащил плоскую сланцевую дощечку и протянул ее вперед на дрожащей ладони. Сланец был покрыт глубокими, белыми царапинами, выскобленными железным шилом.

Марк принял дощечку. На сером камне четко читались строчки: «Кронмарк. Не купцы. Камнеметы на санях. Пятьсот пехоты. Гатят Хунд у Соснового. З. С. Р.»

Марк провел подушечкой большого пальца по шершавой крошке нацарапанных букв, вытер каменную пыль о полу кафтана и опустил сланец на стол рядом с оловянной кружкой.

— Саней сколько видел? — спросил Марк.

Матц сглотнул сухую слюну, его кадык дернулся под измазанной копотью кожей.

— Три пары саней, милорд. Тянут шестипары битюгов. Сани низкие, дубовые, полосовым железом подшиты. На санях — станины камнеметов из мореного ясеня. Разобранные. Скобы толщиной в палец. Противовесные ящики уже свинцом и речным булыжником набиты.

— Пехота в чем шла?

— В бригантинах, — Матц вытер нос тыльной стороной грязной кисти. — Бляхи черной краской закрашены, чтобы на солнце не блестели. Павезы на колесных рамах, в человеческий рост, подбиты кованым железом. Пики длинные, четырехгранные, локтей в шестнадцать длины.

— Знамена были?

— Ни единого значка, милорд. Только черные бляхи на шапках и кафтанах.

— Руперт жив остался, когда ты уходил?

— Калитку палисада выбивали, милорд. Ганс из станкового арбалета по ногам бил, Петер с верхнего яруса валуны сбрасывал. Потом крыша загорелась... Руперт меня в подвал вытолкнул, сланец в суму сунул и велел коня в овраг гнать.

Марк взял оловянную кружку, отпил еще два глотка воды.

— Эрнст, — проговорил Марк. — Сведи его в караульню. Дай два серебрянных, горячей бобовой похлебки, стакан кислого вина и сухую подстилку. Пусть спит. И сапоги ему новые пусть выдадут.

— Слушаюсь, милорд, — Эрнст подхватил под локоть шатающегося Матца и повел его к двери.

Через два часа в малом соборном зале Дерстенбурга горели три восковые свечи, вставленные в тяжелые железные подсвечники-треножники. В камине трещали сухие сосновые поленья, выбрасывая в каменную вытяжку смолистый искристый дым.

За длинным дубовым столом сидели пятеро.

Маршал Гаррет сидел по правую руку от Марка. На нем был серый суконный дублет со следами оружейного масла на рукавах. Перед маршалом лежала его собственная учетная книга в переплете из грубой свиной кожи, застегнутая на ременную петлю. Гаррет сам вел свои записи, но латынь прочитать не мог, поэтому в книге числились только цифры, закорючки и рисунки копий да подков.

Альбрехт фон Хольцерн сидел напротив. Командир тяжелой конницы откинулся на спинку дубового кресла, вытянув вперед длинные ноги в замшевых сапогах с посеребрянными шпорами. На его бедре звякала рукоять тяжелого кавалерийского клинка, а сухие пальцы перебирали на столе три серебряные марки.

Канцлер Освальд Клемм правил очками в роговой оправе, сползавшими на кончик горбатого носа. Перед канцлером лежала массивная книга ярмарочных сборов с медными уголкам, и Освальд быстро перелистывал пергаментные страницы, покрытые ровными столбцами цифр.

Винсент сидел в тени у самого камина, спрятав жирные рыжие патлы под суконный капюшон. Руки главы тайной службы покоились в широких рукавах плаща. Винсент никогда не носил с собой бумаг и докладывал только по памяти.

Мастер Куно стоял у края стола, прислонив к бедру складной деревянный локоть. От барона Молотного Дола пахло древесным углем, гашеной известью и конским дегтем.

— Войско распущено по наделам, — Гаррет вытащил из-за пояса свинцовый грифель и провел сухую черту по пергаменту своей книги. — После рождественской присяги мы раздали восьмидесяти сотням ветеранов земельные наделы в южном Лоренсе. Они сейчас на яровом севе. Пашут под ячмень и овес. Если сорвать их с плуга прямо сегодня — через три дня они бросят быков у борозды, но до Дерстенбурга дойдут только к концу недели.

— Сколько людей под рукой прямо сейчас? — спросил Марк.

Гаррет взглянул на свои записи.

— Двести сорок четыре человека в гвардии Эрнста. Около сотни замковых кнехтов на бастионах. Восемьдесят десятников и полсотни конных стрелков в Красном Броде. Всего четыреста семьдесят четыре меча.

— А конница? — Альбрехт фон Хольцерн подбросил на ладони серебряную марку, монета сухо звякнула. — Мои тяжелокованые всадники где?

— Твои шесть сотен рыцарей сидят по своим усадьбам, — отрезал Гаррет. — Кони на весеннем выпасе, брюха сухой травой набивают после зимней соломы. Чтобы собрать твоих людей, подковать боевых коней на летнее железо и затянуть подпруги, нужна неделя.

— Неделя! — Альбрехт подался вперед, его сапог сухо хрустнул по каменной плите пола. — Да за неделю кронмаркцы вобьют быки в дно Хунда и замостят перекат дубовым настилом! Дайте мне восемьдесят конных стрелков и моих двадцать дворовых парней! Я доскачу до Соснового за полтора дня и сожгу их мостовые плахи до того, как их саперы вгонят первый костыль!

— И положишь восемьдесят коней у ростовых павез, — подал голос Винсент из тени камина. Голос его прозвучал тихо, без выражения. — У них у воды стоят пятьсот пехотинцев с речными пиками и три станковых арбалета на санях. В трех милях за рекой, в сосновом бору Кронмарка, стоят еще два отряда пехоты — две сотни мечей — и сорок подвод с провиантом и пеньковыми канатами. Это не набег за скотом, Альбрехт. Они строят переправу под большую армию.

В зале слышно было только, как в камине потрескивают сосновые поленья да за окном шумит майский дождь.

— Освальд, — Марк повернул голову к канцлеру. — Что с провиантом и казной?

Освальд Клемм поправил очки, провел костлявым пальцем по пергаментной строке.

— В амбарах Дерстенбурга лежит четыреста гуфов ячменя и двести гуфов сушеного мяса. В Красном Броде — триста гуфов овса. В казне после выплаты жалования гарнизонам осталось две тысячи четыреста золотых монет и восемьсот серебряных марок. Но если сорвать ветеранов с ярового сева сейчас, в конце мая...

Канцлер поднял глаза, и его роговые очки блеснули в свете свечи.

— Если люди не засеют ячмень и рожь до первых чисел июня, осенью в южном Лоренсе начнется голод. В октябре не с кого будет собрать зерновую десятину и ярмарочные сборы. Нам нечем будет платить за железо и соль.

— Куно, — Марк перевел взгляд на инженера. — Что с вагенбургами?

Мастер Куно развернул деревянный локоть, щелкнув шарниром.

— Двенадцать тяжелых возов стоят в сараях Молотного Дола. Колеса сняты с осей для смазки, обода не подбиты. Чтобы затянуть железные обручи, смазать оси говяжьим салом и навесить стальные щиты с бойницами, мне нужно сорок восемь часов. И шестьдесят пар волов для тяги.

III

Марк поднес кружку к губам, допил остатки воды и опустил олово на стол.

— Слушайте приказ, — проговорил Марк.

Все в зале подобрались. Альбрехт замер с зажатой в кулаке монетой, Гаррет поднял свинцовый грифель, Освальд застыл над фолиантом.

— Первое, — отчеканил Марк. — Передовой заслон. Альбрехт, берешь восемьдесят конных стрелков и гвардию Эрнста. Двести сорок четыре человека в черных плащах идут пешим маршем, стрелки прикрывают фланги. Ваша задача — дойти до гряды у Лесной Речки в восьми милях к западу от Соснового Переката. Занять высоты, перекрыть лесные дороги. В прямой бой за переправу не вступать. Валить деревья на тропы, бить дозоры Кронмарка, не давать их разведке пройти к Красному Броду.

— Выходить когда? — спросил Альбрехт.

— Через четыре часа. На рассвете.

— Второе, — продолжал Марк, глядя на Гаррета. — Призыв. Общий сбор ветеранов отменяется.

Гаррет подбросил грифель на ладони, вытер измазанный дегтем палец о кафтан.

— Как отменяется?

— Каждая деревня дает одного человека с четырех дворов, — ответил Марк. — Только ветеранов, у которых есть кираса, шапель и пика выданные им из наших арсеналов. Остальные трое остаются на земле и пашут за четвертого. Из казны выплатить каждому призванному по два серебрянных в неделю наличным серебром. Сбор в Красному Броду через три дня.

Освальд Клемм облегченно выдохнул, быстро записывая цифры в фолиант.

— Это сохранит сев, милорд. Восемьдесят сотен дворов дадут нам две тысячи надежных пехотинцев без ущерба для ячменя.

— Третье, — Марк повернулся к Куно. — Тебе сорок восемь часов на подготовку двенадцати вагенбургов. Навесить стальные щиты, установить четыре станковых арбалета. Волов забрать с казенных мельниц в Молотном Доле. Через двое суток вагенбурги должны выйти к Красному Броду.

— Сделаю, милорд, — Куно сложил деревянный локоть, сунул его за суконный кушак. — Железо подтянем, оси промажем.

— Четвертое, — Марк взглянул на Освальда. — Отправить трех писарей с золотой церковной монетой в западные приграничные городки. Закупать овес и сушеную рыбу у купеческих гильдий по рыночной цене. Казенные амбары Дерстенбурга не вскрывать, держать как неприкосновенный запас.

Марк поднялся с кресла. Левое колено отозвалось сухой болью, но он выпрямился, оперся ладонью о край дубового стола.

— Выполнять.

К полуночи Дерстенбург превратился в огромную, гудящую железом и огнем машину.

Во внутреннем дворе замка факелы из бересты и смолы вспыхивали один за другим, зажатые в железных настенных кольцах. Сизый, горький дым стелился по каменным плитам, смешиваясь с падающей сверху мелкой моросью.

У главных ворот стояли три эстафетных гонца. На их лошадях колыхались тяжелые кожаные переметные сумы. Каждому всаднику передали по деревянной дощечке, на которой выжгли знак серебряного волка и залили оттиск желтым пчелиным воском.

— В южный Лоренс! — сотник охраны передал дощечку первому всаднику. — Менять коней на каждом казенном посту! К утру быть в Красном Броду!

Гонец вогнал меднозубые шпоры в бока коня. Жеребец взвился на дыбы, выбивая подковами искры из мокрого гранитного порога, и выхлестнул наружу через подъемный мост, уходя в непроглядную ночную тьму.

В канцелярии Освальда Клемма горели шесть масляных ламп.

Четверо писарей в льняных нарукавниках, испачканных черными чернилами, сидели за высокими конторками. Перья со скрипом и хрустом ходили по сухим пергаментным листам.

— Пиши! — отчеканивал Освальд, передвигая костяные кости на счетной доске. — Старосте староства Красный Брод. Назначить выплатное серебро в размере ста шестидесяти марок. Выдать под расписку трех свидетелей. На один двор — по полмарки на закупку сухого фуража.

В подвальной казне замка гремели тяжелые железные засовы.

Два казначея в кожаных фартуках отпирали массивный дубовый сундук, окованный полосовым железом с тремя навесными замками. Скрипели ключи, щелкали пружины. Из сундука вытаскивали кожаные кошели, в которых со звоном пересыпались серебряные марки и золотые монеты. Казначеи взвешивали серебро на медных чашечных весах, закидывая на противоположную чашу сурьмяные гирьки.

— Тридцать марок полновесного серебра! — кричал один. — В суму курьеру для Молотного Дола!

На арсенальном дворе перед кузницами кипела работа.

Мастер Куно лично стоял у горна, откуда вырывались снаружи желтые, слепящие языки пламени. Двое подмастерьев в кожаных передниках на голое тело раздували мехи из воловьей кожи, от которых шло тяжелое, ритмичное уханье.

Кузнец выхватил из углей длинным клещами раскаленную добела железную полосу. Положил ее на наковальню.

— Бей! — рявкнул Куно.

Два подмастерья ловко перекинули ремни и огромный молот с силой опустился на заготовку. Снопы белых искр взмывали к бревенчатому навесу, рассыпаясь с сухим треском. Каждый оборот водяного колеса отзывались ударами молота — ТАГ-ТАГ, ТАГ-ТАГ — звук летел по всему замковому двору, заглушая шум дождя.

Рядом, у водопойного корыта, другие рабочие опускали готовые подкованные обода в холодную речную воду. Раздавалось оглушительное шипение, над корытом взвивался густой столб белого вонючего пара, пахнувшего каленой сталью и мокрой дубовой стружкой.

У оружейных сараев маршал Гаррет лично проверял имущество.

Старый солдат ходил вдоль рядов выложенных на суконные настилы речных пик, щитов-капеллин и кольчужных кафтанов. Ученики оружейника крутили деревянные барабаны, набитые сухим речным песком и уксусом, в которых пересыпались ржавые кольчуги, счищая рыжий налет до серого блеска.

Гаррет поднял одну из пик, упер затыльник в сапог и с силой надавил ладонью на середину древка. Ясень согнулся дугой, но не треснул.

— Годно, — отрывисто проговорил Гаррет. — В возы. Считать по сороковкам, увязывать пеньковой бечевой.

На нижнем плацу гвардия Эрнста фон Вальдау выстраивалась в ровные шеренги.

Двести сорок четыре человека в одинаковых глубоких кирасах, поверх которых были накинуты черные суконные плащи с застежками-аграфами, молча проверяли снаряжение. Слышен был только сухой треск натягиваемых пеньковых тетив, звяканье железных шпор да короткие команды десятников.

Каждый гвардеец застегивал подбородный ремень шапели, подтягивал пояса, проверял ход короткого меча в ножнах.

— Гвардия! — скомандовал Эрнст, выходя перед строем с обнаженным мечом. — В колонну по четыре! Шагом... МАРШ!

Двести сорок четыре пары подкованных сапог одновременно обрушились на мокрые гранитные плиты двора. КРАК-КРАК-КРАК. Ритмичный, железный шаг элитного отряда отдавался от высоких каменных стен донжона. Черные плащи взвивались на весеннем ветру, когда гвардия уходила под поднятую решетку надвратной башни, направляясь на восток.

В деревне Красная Горка, в пятнадцати милях к югу от Дерстенбурга, ночь наступила тихая и сырая.

У избы ветерана Ганса — бывалого пикинера, получившего после войны с Лоренсами три гуфа земли у речной излучины, — застучал конный дозорный.

Ганс вышел на крыльцо в одной льняной рубахе, держа в руке зажженную лучину. На дворе под моросящим дождем сидел на мокром коне сержант их роты .

— Ганс! — громко прокричал сержант, разворачивая пергаментный свиток с желтой восковой печатью. — Слово графа Марка!

Из соседних изб уже выбегали мужики в исподнем, держа в руках мечи и топоры.

— Слушайте графский приказ! — чеканил сержант. — Из четырех дворов Красной Горки выходит один человек! В кирасе, шапели и с пикой! На три дня пути к Красному Броду! Остальным трем дворам — пахать землю за ушедшего! На казенном посту выдают по две серебряные марки в неделю наличным серебром!

Мужики у крыльца зашумели.

— Двумя марками серебром?! — выкрикнул старый колесник. — Настоящим серебром, сержант?!

— Графским серебром! — отрезал сержант, вытаскивая из сумы и демонстрируя тяжелый кошель. — Выплата перед выходом на марш!

Ганс повернулся к двери избы, где в темноте стояла его жена с двумя малыми детьми.

— Тащи бригантину и кирасу, баба, — спокойно проговорил ветеран. — И пику со стропил сними. Младший брат за плугом постоит, а я свои две марки заберу.

За час до рассвета дождь над Дерстенбургом прекратился.

Марк Дерстен стоял на высокой галерее восточного бастиона, опираясь сухими ладонями о сырой гранитный парапет. С галереи открывался вид на весь нижний двор замка и уходящую на восток лесную просеку.

Во дворе догорали факелы. Последние возы с овсом и пеньковыми канатами выезжали через надвратную башню. Глухо стучали дубовые оси, ржали битюги, ругались возницы.

Левое колено по-прежнему ныло от сырости, но боль стала привычной, еще одной частью тела.

Рядом опустил ладонь на парапет маршал Гаррет. Старый воин вытер измазанный сажей лоб рукавом кафтана, посмотрел на уходящую в темноту колонну.

— Движение пошло, милорд, — проговорил Гаррет. Голос его звучал сухо и глухо. — Через три дня в Красному Броду встанут две тысячи пик наших ветеранов и двенадцать вагенбургов.

Марк поднес к губам оловянную кружку, сделал один короткий глоток воды.

Восток за сосновыми верхушками леса медленно наливался серым, белесым светом встающего утра.

Глава 8

Второй год от Хартии. Начало июня.

Утренний туман над восточным берегом Хунда пах мокрой сосновой корой, сырым речным илом и кислым дымом от костров, на которых саперы варили сушеную салаку с овсом.

Капитан-генерал Отмар фон Биттенфельд стоял на песчаном мысу, свесив ноги в тяжелых сапогах из смазанной говяжьим салом юфти. На нем был суконный кафтан цвета сухой глины, а поверх — серые стальные бляхи бригантины, скрепленные крупными медными заклепками. На голове капитана покоилась широкая железная шапель с зачерненным нагарным маслом наносником, скрывавшим верхнюю часть лица до самых усов.

Отмар держал в руке сухую сосновую щепу и очищал от забившейся речной тины внутренний паз колейного колеса, снятого с оси низких трехплатформенных саней.

Рядом, по колено в холодной проточной воде, работали два десятка вассеркнехтов — речных саперов Кронмарка. Они были одеты в длинные дегтярные кафтаны из грубой холстины, пропитанные варом до дубовой жесткости, и железом подшитые кожаные шлемы. Люди орудовали тяжелыми трехлокотными слегами и четырехгранными ломами, вбивая дубовые сваи в песчаное дно реки.

— Сверху бери, Ганс! — хрипло кричал десятник саперов, сжимая двухпудовую бабу за пеньковые рукояти. — Глубже вбивай! Под гранит заходи!

Деревянный баба с глухим, нутряным уханьем — ТАГ-ТАГ — обрушивался на смоленый торец сваи. Из-под дерева выплескивались белые брызги пенистой воды и серые клочья речной тины.

Отмар поднялся, вытер измазанные смолой пальцы о полы кафтана и провел ладонью по внутреннему желобу снятого колеса. Наружный край дубового обода был окован полосовым железом толщиной в палец, но главное отличие крылось в другом: изнутри железо выгибалось высоким трехдюймовым гребнем — ребордой.

Ни у южан, ни в землях Дерстена таких колес не делали. На юге возы ходили по сухому суглинку или лежневым гатям, а колеса с внутренним железным гребнем требовались только здесь, на границе Кронмарка.

— Капитан-генерал! — от реки подбежал капитан Готфрид фон Ратен. На нем была помятая кираса с выскобленным чеканом кронмаркского орла, а суконные штаны насквозь вымокли от речной воды. — Третья платформа встала на быки. Вода у сваи — три локтя без четверти.

Отмар бросил щепу в воду и повернулся к капитану.

— Реборды проверяли? — спросил Отмар.

— Что говоришь, капитан-генерал? — Ратен нагнулся близко, утирая запылившимся рукавом мокрый лоб. — Из-за бабы не слышно!

— Колеса, говорю, проверяли?! — перекрикивая стук бабы, повторил Отмар. — По пазу идут или режет дуб?

— На втором брусе правый гребень закусывает! — крикнул Ратен. — Кузнец из Острага полосу на полдюйма шире отковал! Пришлось топорами дубовый паз на направляющих выбирать!

Отмар нахмурился под наносником шапели.

— Изберите точно. Если первая павеза на середине реки сойдет с направляющих — всю колонну остановите.

Войско княжества Кронмарк не было похоже ни на ополчение южных баронов, ни на наемные роты Швабии.

У южан каждый барон приводил своих кнехтов в том, что нашлось в родовом сундуке: один в кольчуге, другой в вываренной коже, третий в стеганке. У Кронмарка все три тысячи пехотинцев были одеты в одинаковые серые бригантины с закрашенными черной краской бляхами, чтобы сталь не блестела на солнце, и одинаковые суконные шапели.

На груди каждого воина висела круглая латунная бляха с выбитым номером сотни и казенным клеймом княжеской казны. Каждому воину в день полагался полная норма: пол-гуфа вареного ячменя с сушеной салакой, три сухаря из ржаной муки мелкого помола и миска кислых щей. Никакого грабежа по деревням Воинский уклад Кронмарка не допускал. За украденную у крестьянина курицу или срезанную кошелевую бечеву вешали на ближайшей сосне без суда и святого причастия.

Отмар прошел вдоль строя первой фаланги.

Двенадцать сот павезьеров стояли на сухой просеке, укрывшись от майского ветра за широкими, в человеческий рост, щитами-павезами. Щиты были сбиты из трех слоев липовой дранки, обтянуты сыромятной воловьей кожей и окованными по краям полосовым железом. На лицевой стороне каждого щита черной сажной краской был выведен герб Кронмарка — двуглавый орел с занесенным молотом.

За павезьерами выстроились шестьсот арбалетчиков с тяжелыми коловратными самострелами. На поясе каждого стрелка висел стальной ворот со двойным колесом, позволявший натягивать жильную тетиву с усилием в триста пудов.

А на тыловой поляне, скрытой от южного берега густым сосновым подлеском, стояли две сотни тяжелых осадных саней.

Именно их видела разведка Марка Дерстена две недели назад. Именно про эти сани спорили в Дерстенбурге канцлер Освальд Клемм и маршал Гаррет.

Канцлер Освальд считал, что восточные купцы везут строевой дуб и мостовые балки на летние ярмарки. Маршал Гаррет уверял, будто Кронмарк готовит настил под кавалерийский набег.

Оба ошибались.

На санях лежали не просто мостовые бревна и не осадные камнеметы. На санях покоилась колейная подводная гать — изобретение инженеров княжества Кронмарк.

Кронмаркцы не строили обычных плавучих мостов на бочках, которые легко сжигались брандерами или сносились паводком. Они укладывали на речное дно параллельные дубовые брусья с выдолбленными желобами — подводные рельсы. Брусья прижимались к речному грунту тяжелыми гранитными плитами с просверленными отверстиями — топилами.

По этим подводным желобам обозные сани и колесные павезы с железными ребордами могли переходить любую реку с быстрым течением и илистым дном, не увязая в грязи и не сбиваясь с курса. Река Хунд переставала быть преградой. Она превращалась в рельсовую дорогу, уложенную прямо по гранитным валунам мелководья.

III

Три недели назад в замке Остраг состоялся совет у князя Вратислава.

Отмар четко помнил тот вечер. В малой палате Острага горели четыре сальные свечи, пахло сушеной снеткой, дегтем и старым пергаментом.

Князь Вратислав — сухой, седой старик с парализованной левой рукой, перетянутой широким кожаным ремнем, — сидел во главе стола. Перед ним лежала пожелтевшая грамота тысяча четыреста второго года, скрепленная восковой печатью и личным клеймом старого графа Лоренса.

— Прочти третью статью, Отмар, — проговорил князь. Голос его прозвучал сухо, как треск сухого валежника под сапогом.

Отмар нагнулся над пергаментом, всматриваясь в выцветшие латинские буквы.

— «Право сбора соляной и речной пошлины на Хундской запруде принадлежит князьям Кронмарка по праву первого заклада, — зачитал Отмар. — Всякий раз, когда на южном берегу сменяется владелец домена, новый граф обязан подтвердить сие право уплатой сорока тысяч серебряных марок или передачей прав на соляные варницы».

Князь Вратислав поднял свою здоровую правую руку и тяжело опустил суховатый кулак на стол. Пергамент под его рукой шелестнул.

— Пятьдесят лет старая скотина Лоуренс не платил нам ни медяка за Хундскую запруду, — произнес князь. — Пользуясь тем, что у нас шла война с северными герцогами и степняками, он забрал соляные варницы и поставил на реке свои таможенные посты. Из-за этого наши озёрные гильдии пятьдесят лет переплачивают за соль тройную цену.

— Старый Лоуренс мертв, милорд, — проговорил стоявший у камина маршал Богуслав. — Томас повешен Дерстеном. На юге новый граф — Марк Дерстен, младший сын Конрада.

— Мне плевать, он сидит на наших землях, — отрезал князь Вратислав. — У него сейчас под рукой истощенная армия, разоренные войной земли и обозленные южные бароны. Перемирие между герцогами Отто и Генрихом истекло. Если мы не заберем Хундскую запруду и соляные варницы сейчас — через год их заберет герцог Генрих Швабский, тем более Отто нас поддержал и пообещал не вмешиваться, так как его вассал Дерстен, а не новоиспеченный Лоуренс.

Князь вытащил из сумы медный чекан, положил его поверх пожелтевшей грамоты.

— Мы не идем грабить Дерстенбург, Отмар. Мы не идем жечь деревни и резать мужиков. Мы идем вернуть то, что принадлежит Кронмарку по договору тысяча четыреста второго года. Мы поставим оплот на Хундской запруде, заберем соляные варницы и заставим Марка Дерстена подписать подтверждение наших прав.

— А если молодой граф выведет полки? — спросил Отмар.

Князь Вратислав коротно усмехнулся крайком бескровных губ.

— У него под рукой максимум восемь тысячи человек, рассеянных по наделам графства. Ему нужно три недели, чтобы собрать хотя бы пару тысяч войска и привести его к границе, сейчас все занимаются землей. За три недели ты уложишь колейную гать через Хунд, поставишь каменный оплот у Соснового Переката и закроешь реку. Когда Марк придет — перед ним будет стоять не набеговая шайка, а государственная граница Кронмарка с тридцатью станковыми арбалетами и четырьмя тысячами бригантин. Он не станет воевать за этот кусок земли, когда у него за спиной герцоги собирают полки, вдруг захотят наказать наглого выскочку.

Солнце поднялось над вершинами сосен, размывая серый майский туман.

Отмар поднялся на песчаный холм, где стояли два десятка конных дозорных в серых плащах. Под ногами хрустела сухая хвоя и серый мох.

На том берегу реки, в трехстах шагах ниже по течению, чернели обгоревшие останки южной заставы у Соснового Переката.

Два дня назад саперы Кронмарка взяли заставу за четыре часа. Башня сгорела до первого каменного яруса, палисад был расколот тяжелыми болтами станковых машин. Тела погибших южных солдат — сержанта Руперта, старого Ганса и двоих пикинеров — саперы аккуратно снеслы в низину и похоронили в сухом песке, поставив над могилой простой дубовый крест без надписи. Воинский уклад Кронмарка требовал уважения к павшему противнику.

— Капитан-генерал! — от реки поднялся десятник саперов Вальтер. Его лицо и руки были измазаны черным дегтем. — Гать уложена! Первый бык встал на гранит!

Отмар спустился к воде.

Поперек речного русла Хунда, уходя под прозрачную проточную воду на глубину двух локтей, легла ровная, ровно уложенная трасса из дубовых брусьев. Железные желоба подводных рельсов блестели сквозь воду, словно две серебряные нити, протянутые от восточного берега к западному.

Через реку перекатывали первую тяжелую павезу на колесах с ребордами.

Шесть саперов налегали плечами на дубовые поручни. Колеса с тихим, чистым гулом — ЖУ-ЖУ-ЖУ — шли по подводным железным желобам. Вода расступалась перед массивным деревянным щитом, бурля у железного кованого носа. Павеза двигалась по речному дну ровно, без единого толчка или перекоса, игнорируя сильное течение Хунда.

За первой павезой на гать выкатывали низкие трехплатформенные сани с колейными колесами. На санях лежали готовые дубовые срубы для будущего оплота и четыре станковых арбалета с тяжелыми воротами.

— Пошли, — отрывисто проговорил Отмар, ступая сапогом на первый дубовый брус гати.

Вода обжигала холодным майским ледком, проникая сквозь юфть сапог, но под ногами ощущалась абсолютная, непоколебимая твердость дуба и железа.

За капитаном-генералом на южный берег переходила первая сотня павезьеров. Первые двенадцать сотен человек авангарда в серых бригантинах вступали на землю графа Марка Дерстена — не бегом, не с диким гиканьем, а ровным, тяжелым маршем под мерный стук сапог.

В полумиле от сгоревшей заставы, у изгиба речной луки, стояла старая водяная мельница.

Дубовое колесо мельницы медленно вращалось в протоке, со скрежетом и всплесками черпая ольховыми лопастями зеленую речную воду. На бревенчатом крыльце стоял старый мельник Якоб в испачканном мучной пылью холщовом кафтане. Рядом с ним жались двое молодых парней-подмастерьев, сжимавших в дрожащих руках деревянные вилы.

Отмар сошел с коня у мельничного забора, жестом оставив четыре десятка павезьеров у калитки.

Капитан-генерал подошел к крыльцу, снял с головы тяжелую шапель, вытер суконным рукавом мокрый от пота лоб.

— Здорово жил, мельник, — произнес Отмар. Голос его звучал сухо, выверенно и спокойно.

Мельник Якоб сглотнул сухую слюну, его кадык дернулся под седой бородкой.

— Здоров будь, начальник... — проговорил старик, не выпуская из рук крашенного сучковатого посоха. — Жечь пришел? Или резать?

— Ни то, ни другое, — Отмар вытащил из-за пазухи кожаную суму, достал пергаментный лист и мешочек с медной монетой. — У тебя в амбаре лежит казенный ячмень и ржаная мука мелкого помола. Сколько гуфов?

Мельник переглянулся с подмастерьями.

— Сорок гуфов ячменя... — тихо ответил старик. — Да пятнадцать гуфов ржи. Графский закуп на лето.

Отмар положил пергамент на дубовые перила крыльца, вытащил из-за пояса свинцовый грифель.

— Мы забираем тридцать гуфов ячменя и десять гуфов ржи для войска княжества Кронмарк, — отчеканил Отмар. — За каждый гуф ячменя плачу по три медных гроша. За ржаную муку — по четыре гроша.

Старый мельник замер, вылупив глаза на капитана-генерала.

— Платишь?.. — переспросил он, словно не расслышав. — Настоящей монетой платишь, начальник?

— Монетой княжеской казны, — Отмар отсчитал на перила сорок три медные монеты со свежей чеканкой грифа. Монеты со звоном рассыпались по сухой дубовой доске. — Вот расписка с моей личной печатью и номером полка. Отдашь его графскому писарю, когда приедет за налогом. Если кто из моих людей возьмет у тебя хоть лишнюю горсть муки без платы — скажешь сотнику Вальтеру. Человека повесят у твоей мельницы на водяном колесе.

Мельник осторожно протянул сухую, дрожащую ладонь, коснулся пальцами холодной меди монет, словно не веря собственным глазам.

— А запруда?.. — тихо спросил старик. — Нашу запруду вы ломать будете?

— Запруду мы укрепляем, — Отмар надел шапель, затянул подбородный ремень. — Поставим каменный бык, вымостим перекат дубом. С сегодняшнего дня вся речная пошлина на Хундском перекате собирается в пользу казны княжества Кронмарк. Графу Марку передашь: пусть присылает своего канцлера в Остраг с договором тысяча четыреста второго года. Будем считать пошлину по закону.

Отмар повернулся к сотнику саперов.

— Начать выгрузку ячменя. Загрузить шесть подвод. Доставить на строительный оплот у Соснового.

К полудню на южном берегу Хунда закипела грандиозная стройка.

Саперы Кронмарка не теряли ни минуты. У сгоревшей заставы уже вбивали в песчаный берег сорок дубовых свай, обвязывая их полосовым железом и засыпая внутреннее пространство кассет колотым гранитом из речного русла.

Формировался квадратный двухъярусный оплот — Хундский острог.

На нижнем ярусе устанавливали три станковых арбалета, стволы которых смотрели на запад, в сторону лесной дороги на Красный Брод. На верхнем настиле поднимали две тяжелые колесные павезы с вырезанными бойницами для стрелков.

По колейной гати через реку непрерывной вереницей шли подводы с овсом, пеньковыми канатами, железными скобами и дубовыми плахами. Река Хунд была покорена и закована в сталь.

Отмар фон Биттенфельд стоял на песчаном мысу южного берега, опираясь ладонью на рукоять эспадона.

К нему подскакал конный разведчик в сером плаще.

— Капитан-генерал! — разведчик спешился, поклонился. — В восьми милях к западу, у Лесной Речки, замечены южные разъезды! Двести сорок человек в черных плащах и конные стрелки! Занимают высоты у гряды!

Отмар вытащил из-за пазухи карту, сверил высоты у Лесной Речки.

— Опоздали, — тихо проговорил Отмар, и на его губах появилась сухая, удовлетворенная усмешка. — Марк Дерстен прислал авангард, когда у нас уже уложена колейная гать и стоит первая линия оплота.

Он повернулся к маршалу Ратену.

— Первой фаланге — занять позиции у редута. Вперед не выходить. На провокации южан не отвечать. Если попытаются атаковать гряду — встречать станковыми арбалетами с быков.

Отмар оглядел свежую, пахнущую сосновой смолой и каленым железом стену нового Хундского острога.

Кронмарк пришел на этот берег не на день и не на неделю. Кронмарк вернул свое право, записанное полвека назад на пергаменте с графской печатью.

Капитан-генерал поднял ладонь, отдавая приказ к укладке второго ряда мостовых плах. Металл колес на подводных рельсах запел свою сухую, неотвратимую песню.

Глава 9

Второй год от Хартии. Начало июня.

Июньская сушь встала над восточным трактом с самого утра. Выцветшее, почти белое небо висело над сосновыми борами тяжелым раскаленным колпаком, из которого на суглинковую дорогу лился сухой, удушливый зной.

Марк Дерстен ехал во главе первой колонны на сером жеребце. Пот заливал левый глаз, съедая зрение мутной соленой пеленой. Левое колено от долгой езды на высоком кавалерийском седле занемело и отозвалось тупой, глубокой болью в костном заломе; Марк время от времени чуть приподнимался на стременах, чтобы разгрузить сустав, но левую ногу все равно тянуло книзу. Натянувшийся шрам от скулы к подбородку зудел на пыльном солнце.

По обе стороны тракта тянулись сухие ячменные поля, над которыми дрожал воздух. Пыль поднималась от подкованных сапог пехоты и тяжелых колес обоза не клубами, а широким плотным валом. Она въелась в поры суконных кафтанов, оседала белесой коркой на выбритых щеках воинов и забивала ноздри конскому поголовью.

Марк вытащил из зацепного кольца у луки седла кожаную флягу, сделал два глотка холодной колодезной воды, ополоснул рот и выплюнул мутную струйку прямо в сухую пыль обочины.

За его спиной растянулась на три мили железная река войска.

Во главе шел Эрнст фон Вальдау. Двести сорок четыре гвардейца в черных суконных плащах, подоткнутых за пояса, чтобы не мешали шагу, маршировали колонной вч етыре шеренги. За ними гремели подковами восемьдесят конных стрелков Альбрехта фон Хольцерна. Кони шли шагом, свесив головы; всадники сняли тяжелые шапели и повесили их на луки седел, повязав головы льняными платками от палящего солнца.

Следом двигались двадцать сотен пехотинцев Гаррета — ветераны, призванные по норме одного человека с четырех дворов. Они шли молча, мерно переставляя ноги в подкованных сапогах, сжимая на плечах речные пики. Их трехслойные липовые щиты, обтянутые суровым холстом и подбитые железом, увязанные попарно, везли на пахотных подводах, чтобы беречь силы людей.

За пехотой тянулся тяжелогруженый обоз мастера Куно.

Двенадцать вагенбургов — массивных возов с дубовыми бортами толщиной в два пальца, окованными полосовым железом, — с трудом переваливались через высохшие колеи. В каждый воз было впряжено по три пары выносливых казенных волов. Деревянные оси, обильно смазанные говяжьим салом и колесным дегтем, издавали на суши тяжелый, нутряной стон.

Вдруг в третьей линии обоза раздался сухой треск, похожий на выстрел из самострела.

Колонна замерла. Марк натянул поводья, развернул жеребца.

У четвертого вагенбурга от дневного зноя лопнул внутренний деревянный клин, удерживавший железный обод на заднем левом колесе. Обод раскалился на солнце, расширился и соскочил со ступицы; дубовые спицы под весом осадного арбалета выгнулись с хрустом, и воз грузно осел на левый бок, врыв дубовую ось в сухой суглинок.

Из шеренги выскочил мастер Куно. Инженер был без кафтана, в одной холщовой рубахе с засученными по локоть рукавами. Его жилистые руки и лицо были испачканы колесной сажей.

— Не стоять! — закричал Куно на возниц, маша складным деревянным локтем. — Вагу под ось! Под домкрат бревно подкладывай! Воду из бочки на обод лейте!

Оруженосцы бросились к возу. Двое подвели под ось дубовый рычаг, четверо навалились грудью. Дерево затрещало. Мастер Куно лично схватил деревянный молот и начал вбивать свежий дубовый клин между железным обручем и деревянным косяком колеса. Тяжелые удары — ТАГ-ТАГ-ТАГ — разносились по выжженному полю. Другой рабочий выплеснул на раскаленное железо ведро воды из казенной бочки; над колесом с шипением взвился столб белого пара, пахнувшего горячим дегтем и каленым железом.

Железо от холодной воды сжалось, со свистящим звуком обтянув дубовый обод.

— Пять минут! — отчитался Куно, вытирая пот со лба рукавом. — Ось цела, клин засел! Пошли дальше!

Марк качнул головой, тронул жеребца шпорами и вернулся во главу колонны.

К полудню тракт вывел армию к каменному кресту на разветвлении дорог у речки Черницы.

Здесь движению войска преградил путь поток беженцев, тянувшийся с востока. Люди шли нескончаемой, пыльной вереницей: женщины в домотканых юбках, обгоревшие на солнце старики, малые дети, сидевшие поверх сундуков и мешков на скотских подводах.

Марк остановил коня у каменного креста.

Рядом спешился канцлер Освальд Клемм. Иудей в роговой оправе очков, глубоко сидевшей на горбатом носу, вытащил из переметной сумы плоскую деревянную доску с зажимом для пергамента и гусиное перо.

— Поток идет с трех восточных староств, милорд, — проговорил Освальд, щурясь от яркого света. — Из-под Соснового Переката, с водяных мельниц на Хунде и из приречных деревень.

— Считать, — приказал Марк.

Освальд подозвал двоих писарей в льняных нарукавниках. Они поставили раскладной стол прямо у обочины тракта, положили фолиантную книгу и начали опрашивать старших в каждой подводе.

— Откуда идешь, дед? — громко спрашивал писарь у седого крестьянина, ведшего за веревку худую корову.

— Из-под Черного Бора мы — сипло отвечал старик, утирая слезящиеся глаза. — Войско от реки идет. Серые кафтаны, бляхи черные. Сказывают, острог на Хунде ставят, дубовые сваи в дно забивают.

— Сколько подвод с вами? — перебил писарь, занося перо над пергаментом.

— Из нашей деревни четырнадцать возов вышло. Да из соседней еще десяток пристал.

— Хлеб с собой есть?

— Две кади ячменя везем да соль. Остальное на корню осталось.

Освальд Клемм быстро проводил пальцем по пергаментному листу, подсчитывая цифры в столбиках.

— Семьсот сорок человек прошли за утро, милорд, — доложил канцлер Марку. — Сто двадцать шесть подвод. С ними триста голов скота и сорок гуфов зерна. Если пропустить этот поток дальше на запад по военному тракту, они забьют всю дорогу до Красного Брода и съедят сухие фуражные запасы наших тыловых постов за три дня.

Марк перевел взгляд на маршала Гаррета, ехавшего рядом.

— Гаррет.

— Слушаю, милорд.

— Выделить двадцать пехотинцев. Свернуть поток беженцев на южную просеку, к выгонам у Лощины. Писарям Освальда выдать каждому старосте расписочный лист на получение двух гуфов ячменя из южных амбаров. На военный тракт не пускать ни одного колеса.

Гаррет развернул коня и гаркнул сотнику:

— Первую шеренгу — в заслон у креста! Поток брать под уздцы и сворачивать в балку! На тракт не пускать!

Пехотинцы выстроились вдоль дороги, перекрыв путь пиками. Беженцы поворачивали покорно, без крика и ропота; стук деревянных осей и мычание коров уходили в сторону южных холмов, освобождая сухой тракт для обоза мастера Куно.

III

На часовом привале у дубовой рощи Марк зашел в тень развесистой кроны.

Винсент уже ждал там. Рыжеволосый глава тайной службы сидел на травянистом кочке, счищая ножом сухую грязь с отворота сапога. На нем был простой серый плащ без вышивок и знаков различия. Позади него стояли двое доставленных разведчиками людей: сбежавший с заставы мещанин и уцелевший конный дозорный из отряда Альбрехта.

Марк отпил воды из фляги, вытер подбородок ладонью.

— Докладывай, Винсент.

— Вопросы задавали строго по твоей схеме, милорд, — тихо проговорил Винсент, не поднимая головы от сапога. — Без наводящих слов и без обещаний денег.

— Кто перед нами на Хунде?

Винсент воткнул нож в сухой дерн.

— Княжество Кронмарк. Полки капитан-генерала Отмара фон Биттенфельда. Четыре тысячи регулярной пехоты в серых бригантинах и двести саперов.

Гаррет, стоявший неподалеку и слушавший доклад, шагнул ближе, его лицо потемнело.

— Четыре тысячи? — переспросил маршал. — Разведка в мае говорила про пятьсот пехотинцев и набеговый корпус! Откуда четыре тысячи взялось?!

— Четыре тысячи вышло из Острага десять дней назад, — ответил Винсент, глядя Гаррету прямо в глаза. — Они шли не по главной просеке, а вдоль русла Блау, по старым лесовозным гатям. Впереди шли саперы с колейными санями.

— Казенными санями? — вмешался Альбрехт фон Хольцерн. — Про какие сани ты говоришь, Винсент?

Винсент повернулся к доставленному дозорному.

— Расскажи барону, что видел у переката.

Дозорный — молодой парень с перевязанным грязной тряпкой предплечьем — выступил вперед, сглатывая слюну.

— Они не строят обычного моста, господин барон. Они вбивают сваи и укладывают на дно реки дубовые брусья с железными желобами. Подводные рельсы. Их колесные павезы и сани идут прямо по дну реки, сквозь воду. Нам их не сжечь брандерами — дерево ушло под воду на два локтя, сталь прижата гранитными плитами.

Винсент вытащил из-за пазухи суконный мешочек, высыпал на ладонь три медные монеты с чеканкой двуглавого грифа.

— Вот чем они платили мельнику Якобу за ячмень и муку, милорд. Настоящая медная монета из казны княжества Кронмарк. За каждый гуф ячменя давали по три гроша. Деревни не жгут, мужиков не режут. У них с собой сорок подвод с казенным сухарем и солониной.

Марк провел пальцем по гладкому краю медного гроша.

— Что говорят про причину похода? — спросил Марк.

— Они несут с собой договор тысяча четыреста второго года, — ответил Винсент. — Грамоту бывшего графа Лоренса о правах Кронмарка на соляную пошлину и запруду на Хунде. Биттенфельд всем объявляет, что пришел не грабить графство, а вернуть соляные варницы, которые старый граф Лоренс забрал пятьдесят лет назад.

Альбрехт яростно сплюнул под ноги.

— Грамоту пятидесятилетней давности достали! — зарычал барон. — Бумажкой закрывают захват наших земель!

— Не бумажкой, — ровным тоном поправил его Марк. — Четыре тысячи бригантин и колейная гать через Хунд. Это не набег. Это государственная граница.

К исходу дня армия вошла в зону зачистки перед речкой Черницей.

Здесь Кронмарк не жег изб и не выбивал скот, но земля выглядела разоренной с холодной, математической жестокостью.

По обе стороны дороги древние сосновые боры были вырублены на двести шагов в ширину. Столетние стволы валились в сплошную, образовывая непрерывный завал из сучьев и хвои, перекрывавший все конные тропы. Поляны перед речкой были перекопаны глубокими траншеями в три локтя глубиной, а деревянный мостик через Черницу саперы Биттенфельда разобрали до основания, срубив дубовые Быки под самый уровень воды.

В пустой деревне у моста стоял один старый слепой бобыль, сидевший на завалинке старого сруба.

Марк спешился, подошел к старику. В воздухе пахло старым дубовым срубом, каленым железом и сухой смолой.

— Куда люди ушли, дед? — спросил Марк.

Старик поднял белесые глаза, пожевал сухими губами.

— Старшие в лес подались. А серые кафтаны пришла вчерась... Дубы на мосту срубили, быки утащили на реку. Нам сказали: сидите тихо, коней не поите в протоке. Кто с железом выйдет на дорогу — получит петлю на сосне.

Марк не стал отвечать. Он прошел к разобранному мосту, наклонился и осмотрел срез дубового сваи.

Срез был сделан широким двуручным топором за один прием. Чистый, глубокий скол без единой размочаленной щепы. Работала регулярная саперная рота, привыкшая расчищать проходы перед тяжелогруженым обозом.

Гаррет подошел сзади, оперся на рукоять меча.

— Они выстроили линию обороны от самой реки, милорд. Если мы пойдем дальше по этой дороге — мы упремся в их редуты у Лесной Речки. Там у них стоят павезы на колесах и три станковых арбалета. Они расстреляют нашу пехоту при переправе через речку.

Марк посмотрел на карту, которую развернул на дубовом пне Освальд.

— Мы не пойдем к перекату, — произнес Марк.

— Как не пойдем? — удивился Альбрехт фон Хольцерн. — Мы шли три дня, чтобы упереться в их завалы и повернуть назад?!

— Мы примем бой здесь, — Марк указал пальцем на топографическую отметку в двух милях к западу от Черницы.

Это была сухая гранитная гряда, возвышавшаяся над болотистой низиной речки Черницы.

С севера гряду подпирал непроходимый сосновый завал и верховое торфяное болото, сквозь которое не могла пройти пехота. С юга тянулся глубокий овраг с крутыми глинистыми осыпями. Единственный проход шириной в четыреста шагов пролегал по сухой каменной гряде, усеянной плоскими гранитно-серого цвета валунами.

— Здесь? — Альбрехт фон Хольцерн обвел рукой пустую, выжженную солнцем гряду. — Да тут же голый камень! Ни воды, ни защитного палисада! Если Биттенфельд развернет свои четыре тысячи бригантин на этой плешине, они просто обойдут нас по флангам и задавят массой!

— Не обойдут, — тихо проговорил Марк, всматриваясь в низину. — С севера болото, с юга овраг. Флангов нет.

— Но Биттенфельд не дурак! — вставил Гаррет, вытирая пот с шеи. — Зачем ему лезть на эту каменную плешь из своего укрепленного острога у реки?! Он сидит у воды, у него провиант и станковые арбалеты! Он будет ждать, пока мы не начнем штурмовать его гати!

— Не будет, — отчеканил Марк.

— Почему не будет?! — спорил маршал.

— Посмотри на их обоз, Гаррет, — Марк указал сухой ладонью на восток. — У них четыре тысячи пехотинцев и сорок подвод. На сорока подводах лежат дубовые сваи, железные реборды и провиант на десять дней. Сегодня седьмой день их марша. Если Биттенфельд останется сидеть у реки еще три дня — его пехота съест весь казенный сухарь. Ему нужен выпас для шестисот битюгов и наши амбары в Красному Броду. Он пойдет вперед сам.

Марк повернулся к мастеру Куно.

— Мастер.

— Слушаю, милорд, — инженер шагнуть вперед.

— Двенадцать вагенбургов сцепить цепями в сплошную поперек каменного прохода. От гранитных скал севера до оврага юга. Борта поднять, стальные щиты навесить. Между возами установить четыре тяжелых осадных арбалета.

— На мертвую сцепку ставить? — переспросил Куно, щелкнув шарниром локтя.

— На мертвую, — ответил Марк. — Волов увести в тыловой овраг. За сцепкой выкопать ров в два локтя глубиной.

Альбрехт фон Хольцерн шагнул к Марку вплотную, его лицо вспыхнуло профессиональной злобой.

— Ты затыкаешь армию в глухой мешок, Марк! Если мы сцепим возы цепями, моя тяжелая конница не сможет сделать ни одного броска! Мы станем мишенями для их коловратных самострелов!

Марк посмотрел на Альбрехта холодно, снизу вверх.

— Твоя конница встанет в тыловом резерве за южным оврагом, Альбрехт. Выйдете тогда, когда Биттенфельд сломает свои бригантины об вагенбург Куно.

— А если он не пойдет на вагенбург?! — закричал барон.

— Пойдет, — ровным тоном закрыл разговор Марк. — Ставить вагенбург здесь. Начать земляные работы.

К закату гранитная гряда превратилась в дымящуюся пылью и железом стройку.

Двенадцать массивных вагенбургов мастера Куно выстроились в ровную, непрерывную линию поперек прохода. Дубовые оси возов прочно уперли в выдолбленные в граните гнезда, колеса увязали толстыми судовыми цепями, взятыми из запасов Красного Брода.

Рабочие поднимали верхние дубовые щиты, закрепляя их на железных шкворнях. В щитах открывались узкие бойницы для арбалетчиков.

ТАГ-ТАГ-ТАГ — гремели кувалды молотобойцев, забивавших железные костыли в сухой суглинок у колес.

За сцепкой возов пехотинцы Гаррета въедливо копали ров. Земля выбрасывалась перед бортами возов, создавая свежий наклонный бруствер. Воины работали молча, поснимав суконные кафтаны; их мокрые от пота спины блестели в лучах садящегося солнца.

Эрнст фон Вальдау выстраивал гвардию во второй линии за вагенбургом. Двести сорок четыре гвардейца в черных плащах вбивали в землю короткие рогатины, готовые встретить любой прорыв пехоты Кронмарка.

Марк Дерстен стоял на верхнем настиле центрального вагенбурга.

На западе, за сосновыми верхушками леса, догорали последние алые полосы июньского заката. Воздух постепенно остывал, пахло сухой пылью, каленым железом, конским потом и сосновым дымом от редких кухонных костров.

Рядом опустил ладонь на дубовый борт воза маршал Гаррет. Старый солдат вытер измазанный глиной лоб, посмотрел на восток, где над долиной Черницы поднимался сизый предвечерний туман.

— Завтра придут, милорд, — тихо проговорил Гаррет. Голос его звучал сухо и глухо. — Разведка Биттенфельда уже срисовала нашу позицию. Ночью подтянут фалангу.

Марк вытащил оловянную кружку, сделав короткий глоток воды.

— Пусть идут, — отчеканил Марк.

Он повернулся и сошел по деревянным ступеням вниз, в сухую тень сцепленных возов, где армия готовилась к первой ночи перед большой битвой.

Глава 10

Второй год от Хартии. Середина июня.

За сцепкой вагенбурга пахло овечьим салом, мокрой шерстью, пригоревшим ячменем и кислым человеческим потом.

Сержант Лоренц сидел на перевернутом деревянном водопойном ведре, подтянув ноги в тяжелых сапогах из смазанной дегтем юфти к самому кострищу. На нем был суконный кафтан цвета сухой суглинковой пыли, а поверх — короткая стеганка, затертая по краям до серого блеска, потом кираса из кузниц Людолдена, в руках Лоренц держал узкий брусок песчаника и с сухим шипением счищал рыжую сыпь с четырехгранного наконечника своей речной пики.

Вокруг костра, сложенного из выломанного березового подлеска, сидели одиннадцать человек его третьего отделения.

Восемнадцатилетний Матиас — сын ткача из-под Красного Брода — сидел у самого колеса воза, уткнувшись лицом между колен. Парня била частая, мелкая дрожь, а из его рта в сухую гранитную крошку то и дело выливалась тонкая струйка желчной зеленоватой пены.

— Хватит блевать, Матиас, — не поворачивая головы, проговорил старый Ганс. Ветеран отряда Гаррета аккуратно наматывал на левую ладонь полосу сурового холста, затягивая завязки подмышечного щитка. — Желудок сухой вывернешь, на марше ноги держать перестанут.

— Меня от сала мутит, Ганс... — выговорил Матиас, вытирая губы мокрым от пота рукавом. — Оно коноплей пахнет.

— Оно салом пахнет, — отрезал Ганс, вытягивая зубами узел на холсте. — А мутит тебя не от сала. Тебя от Кронмарка мутит. У тебя перед первым железом всегда кишки в узел завязываются.

— У меня не завязываются, — буркнул Вейт, сидевший на дубовом дышле. Он пытался соскрести ногтем подсохшую дегтярную смолу со ствола своего трехлокотного арбалета. — Чего их бояться? Такие же мужики в бригантинах.

— Молчи, малый, — Лоренц отложил песчаник, провел большим пальцем по грани наконечника, проверяя жало. — У них бригантины казенные, а павезы железом подшиты. И арбалеты коловратные. Они из твоего панциря друшлаг сделают до того, как ты к цепи подойти успеешь.

Вейт замолчал, опустив глаза на свое орудие.

С той стороны вагенбурга, из темноты предрассветного тумана, раздался сухой, глубокий стук копыт. Так шагает тяжелый боевой конь, у которого подкова подбита шестигранными летними подковами.

Лоренц поднялся с ведра, подтянул кожаный пояс.

Мимо сцепленных возов медленно ехал граф Марк Дерстен.

Он ехал на сером жеребце, опустив поводья на высокую луку седла. Левая нога графа вытянулась в стремени ниже правой. Левая щека Марка казалась белой в свете костров, а шрам от скулы к подбородку натянулся ровной, сухой чертой.

Лоренц и его люди выпрямились, сжав древки пик.

Марк остановил жеребца у колеса пятого воза. Его серые глаза скользнули по лицу дрожащего Матиаса, по вычищенному наконечнику Лоренца, по сцепным цепям, уходящим в гранитную щель.

— Держите цепи, — проговорил Марк. Голос его прозвучал тихо, сухо и абсолютно ровно. — Вперед не выходить.

Граф тронул коня шпорами и ушел в туман, не произнеся больше ни единого слова.

Рассвет встал над гранитной грядой серый, прохладный и размытый.

Утренняя морось затянула выжженную солнцем низину речки Черницы холодной, белесой пеленой. В воздухе стоял тяжелый гул: с той стороны оврага, из соснового бора, выходила фаланга Кронмарка.

Маршал Гаррет прошел за бортами возов, его голос гремел над всей линией:

— Третья шеренга! Пики на плечо! Пока первый залп не пройдет — голов из-за бортов не поднимать!

Лоренц встал в третью шеренгу за спиной Вейта.

Из своего места он не видел ни низины, ни подходившего противника. Перед его глазами была только спина Вейта, да тяжелый железный обод шапели старого Ганса, стоявшего в первой шеренге у самой сцепной цепи.

Слева от Лоренца стоял Матиас. Парень до белизны суставов въелся пальцами в ясеневое древко пики, его зубы стучали о край железа.

— Лоренц... — вышептал Матиас, не поворачивая головы. — Они идут?

— Идут, — ответил Лоренц, выравнивая носки сапог по выкопанной канаве. — Не суетись. Держи затыльник пики у правого каблука.

За вагенбургами сухо и часто защелкали воротники. Это мастер Куно и его подмастерья загоняли петли на взводные зубья четырех тяжелых станковых арбалетов.

Земля под сапогами начала едва заметно подрагивать.

Это был не бег и не конный токот. Четыре тысячи пехотинцев Кронмарка шли ровным, тяжелым маршем. Тысячи подкованных сапог одновременно вбивали сухую глину в гранит — КРАК-КРАК-КРАК.

— Павезы ставят... — проговорил Ганс из первой шеренги, припадая глазом к смотровой щели дубового щита воза. — Колесные павезы выводят. Три десятка щитов в один ряд завязали.

В воздухе внезапно раздался короткий, визгливый свист.

Первый залп осадных самострелов Кронмарка обрушился на вагенбург.

Тяжелые осадные болты вошли в дубовые щиты возов с треском, похожим на удар молота по сухому полену. Четырехдюймовая плаха прямо перед лицом Ганса раскололась вдоль волокон. Из дерева вырвалась сухая щепа длиной в локоть, врезалась Вейту в предплечье, порвала сукно кафтана и выбила глубокую ссадину.

Вейт ойкнул, но древко пики не выронил.

— Не ссать! — рявкнул Лоренц, прижимаясь грудью к спине Вейта. — Это только дерево трещит! Цепи стоят!

III

Второй залп лег ниже.

Болты ударили в колеса и сцепные цепи. Железо звякнуло со страшным, рвущим уши звоном, снопы белых искр вспыхнули между возами.

И сразу за треском арбалетов в сцепку возов врезалась первая волна пехоты Кронмарка.

Лоренц не видел начала удара. Он слышал только чудовищный, глухой звук — БАМ! — когда сотни серых бригантин одновременно ударили щитами в дубовые борта вагенбурга. Воз под ногами Лоренца дернулся назад на пол локтя, цепи натянулись с хрустом, выбивая каменную крошку из гранитных гнезд.

— ПРИЖАТЬ! — закричал Ганс.

Из промежутка между пятым и шестым возами, прямо из-под сцепной цепи, вынырнуло чужое лицо.

Это был сапер Кронмарка в дегтярном кафтане и железом подшитом кожаном шлеме. В руках он держал тяжелый двухручный топор с изогнутым долотом, пытаясь перерубить суконную скрутку на цепи.

Ганс из первой шеренги сделал короткий, сухой выпад пикой.

Четырехгранное жало вошло саперу прямо под наносник шлема. Сталь с хрустом — КРАК — пробила лицевую кость, вошла в мозг и вышла через затылок. Из раны на сухую цепь выплеснулся густой сгусток серой мозговой каши, перемешанный с алой кровью. Сапер обмяк, его топор вывалился из рук и со звоном упал на гранит.

Но на его место сразу шагнули двое.

Они просунули между возами широкую колесную павезу, закрывая пролом, и из-за щита выхлестнули две речные пики.

Одно длинное четырехгранное жало достало Вейта в грудь.

Кираса парня выдержала, но сила удара была такова, что Вейт сдавленно хрипнул, потерял равновесие и повалился навзничь, прямо под ноги Лоренцу.

Лоренц шагнуть вперед, переступая через плечо упавшего Вейта, и встал во вторую шеренгу.

Перед ним в проломе меж возами стоял кронмаркский павезьер. Серый суконный кафтан, черная крашеная бляха на груди с латунным номером сотни, узкие злые глаза под полями шапели. Человек пытался зацепить крюком своей гисармы нижнее колесо воза, чтобы вывернуть его из цепи.

Лоренц не думал о страхе. Он не думал об отчизне, о графе Марке или о своей жизни.

В его голове вспыхнула муштра, которую маршал Гаррет вбивал в них три года подряд на плацу: «Раз — затыльник к катушке, два — вынос, три — укол под доспех».

Лоренц опустил затыльник пики к правой пятке, подался корпусом вперед и вогнал четырехгранное железо под нижний край черной бляхи противника.

Сталь встретила сопротивление — вываренная кожа и сукно поддавались туго, тянущим, вязким хрустом. Лоренц навалился на древко всем весом тела.

Жало пробило брюшину.

Кронмаркец тонко, по-бабьи заверещал, его глаза вылезли из орбит, а из рта на суконный воротник вывалился густой кусок кровавой пены. Лоренц повернул древко в ране с сухим, хрустящим звуком и с силой выдернул сталь обратно. Из раны на сапоги Лоренца выплеснулся липкий, горячий сгусток кишок, пахнувший калом и застоявшейся кровью.

Убитый рухнул на цепь, застряв между колесами.

Слева взвыл Матиас.

Кронмаркский арбалетчик просунул самострел в щель щита и спустил тетиву в упор. Болт попал Матиасу в правый глаз. Железо вошло на три пальца в череп, затылок парня раскололся, и Матиас упал на бок, судорожно забив ногами по каменной крошке.

Лоренц даже не посмотрел на него.

Правило четвертое устава Гаррета требовало: «Упавшего в строю не поднимать, место закрывать немедленно».

Лоренц сдвинулся на полшага влево, зарывая сапог в вылитую кровь Матиаса, и снова выставил жало пики перед собой.

Рядом старый Ганс действовал с точностью механизма. Ветеран не кричал и не делал размашистых движений. Он делал короткие, жалящие уколы в незащищенные части тел: под пах, под подбородок, в паховые щитки. Каждый его выпад заканчивался сухим треском рвущейся ткани и глухим стоном падающего тела.

За их спинами рявкнул станковый арбалет Куно.

Огромная стрела пробила колесную павезу Кронмарка насквозь, вырвав из нее дубовый кусок шириной в ладонь, и сшибла трех наступавших пехотинцев в один окровавленный ком.

Удар Кронмарка захлебнулся.

Первая волна нападавших начала отходить.

Они отступали не в панике, а дисциплинированным, тяжелым шагом, укрываясь за остатками своих павез. На сухой гранитной гряде перед вагенбургом осталось лежать больше шестидесяти тел в серых бригантинах.

— СТОЙ! — гаркнул Лоренц, удерживая за кафтан порывавшегося вперед Вейта, который уже поднялся на ноги. — За цепи не выходить! Назад в шеренгу!

Вейт тяжело дышал, из раненого плеча на сукно кафтана сочилась темная кровь, но парень молча встал в строй.

Мимо возов быстро прошел маршал Гаррет. На нем не было шлема, седые волосы пропитались копотью и потом, а рукав дублета был разорван щепой.

— Очистить сцепку! — скомандовал Гаррет. — Трупы с цепей сбросить в овраг! Болты собрать! Вторая шеренга — зарядить арбалеты!

Лоренц наклонился, схватил за отворот кафтана убитого им кронмаркского павезьера. Тело было тяжелым, липким от вытекшей крови. Вместе с Гансом они подтянули труп к краю оврага и сбросили его вниз, на глинистую осыпь.

Лоренц вытер замазанные кровью пальцы о сухую траву, рукавом вытер пот со лба.

У колеса пятого воза лежал Матиас. Парень был мертв, его левый глаз смотрел в белесое июньское небо с удивленным, детским выражением.

Ганс подошел к нему, молча снял с его шеи кожаный мешочек с резаным серебром, засунул себе за пояс и перевернул тело ничком, чтобы не мешало шагу.

— Хороший был парень, — проговорил Ганс, вытирая жало своей пики пучком сухой хвои. — Ткачем бы стал. Да вот под вагенбургом лег.

— Молчи, Ганс, — Лоренц подобрал из грязи три целых осадных болта, брошенных Кронмарком, и сунул их в казенный ящик воза.

Отряд Гаррета работал без пафоса и без слез. Это была суровая, тяжелая работа, которая уже стала привычной за почти три года. Они чистили оружие, промазывали оси возов, перевязывали раненых суровым холстом и готовили свежие пики.

Солнце поднялось над гранитной грядой к самому зениту.

Зной высушил мокрую глину, превратив ее в серую, удушливую пыль, которая висела над вагенбургом тяжелым плотным валом. На поляне перед сцепкой трупы Кронмарка уже начали надуваться от дневного жара, над ними гуделы сотни зеленых мясных мух.

Лоренц стоял во второй шеренге, прислонившись спиной к дубовому борту воза.

Из фляги он сделал один короткий глоток ледяной воды, ополоснул рот и выплюнул мутную струйку прямо на подсохшие потеки крови Матиаса.

Из-за оврага снова донесся глухой, ритмичный гул.

По сухой просеке выстраивалась вторая фаланга Кронмарка. Еще двенадцать сотен человек в серых бригантинах, с широкими колесными павезами и длинными речными пиками, вытягивались в боевые линии. Впереди них ехал сам капитан-генерал Отмар фон Биттенфельд на сером жеребце.

За вагенбургами снова прозвучал сухой, трескучий голос маршала Гаррета:

— Вторая шеренга — сменить первую! Затыльник пики к правой пятке!

Лоренц выпрямился, перехватил ясеневое древко пики израненными, черными от копоти пальцами и сделал шаг вперед, занимая свое место у сцепной цепи.

Глава 11

Второй год от Хартии. Середина июня.

Солнце вставало над гранитной грядой сквозь густую, слепящую пыль, пропитанную чадным запахом конопляного масла, паленого конского волоса и подсохшей сукровицы.

Марк Дерстен спускался вдоль линии сцепленных вагенбургов. Вокруг возов кипела суровая, будничная работа. Ужас вчерашнего прорыва ушел, уступив место въедливому, тяжелому труду, без которого не существует ни одна регулярная армия.

У третьего вагенбурга подмастерья мастера Куно выбивали зубилами смятые железные шкворни из дубовых бортов. Торцы воза были иссечены тяжелыми болтами кронмаркцев, а один из верхних щитов расщепился вдоль волокон. Кузнец в засаленном кожаном переднике на голое тело орудовал трехпудовым молотом, забивая свежие железные заклепки в пробитую стальную полосу. Тяжелые удары — ТАГ-ТАГ-ТАГ — разносились над оврагом, заглушая стоны раненых.

Дальше по брустверу солдаты Гаррета убирали поле.

Трупы не складывали в живописные ряды. Из них бережливо, без пафоса и суеты, выжимали все железо, которое могло пригодиться для повторного боя. Трое пехотинцев счищали ножами подсохшую грязь и кровь с кожаных кафтанов убитых кронмаркцев, расстегивали ремни и снимали бригантины. Железные бляхи, соединенные заклепками, складывали в дубовые сундуки по сороковкам. Снимали сапоги, срезали с суконных штанов ременные пряжки, забирали казенные мешочки с медью.

— Шлемы отдельно складывай! — рычал сержант, связывая бечевой четыре смятые шапели. — Кованую сталь в кузницу Молотного Дола на переплавку! Щиты-павезы подсохнут — на бруствер поставим!

В тыловом овраге за южным плечом гряды развернулся лазарет.

Воздух там был густым, тяжелым, пахнущим уксусным перегаром, кипящим дегтем, вываренным льном и старым человеческим калом. На растянутых между подводами суконных навесах лежали подранки.

Одна из учениц Лины — травница Хельга, — ходила между рогожами в холщовом переднике, потемневшем от старой крови до бурого цвета. Ее руки по локоть были измазаны говяжьим салом и суриком.

Рядом двое подмастерьев цирюльника удерживали на лавке гвардейца из отряда Эрнста. Парень задыхался, его зубы до крошки въелись в дубовую брусок, зажатый между челюстями. Цирюльник в льняном кафтане орудовал узкой пилой с крупным зубом, срезая раздробленную осадным болтом кость выше колена. Звук пилы — ВШИК-ВШИК-ВШИК — входил в уши с тупым, чавкающим хрустом. Из-под лезвия в деревянное ведро с опилками струилась темная, пенистая кровь.

Когда кость рассыпалась со сухим треском, цирюльник выхватил из жаровни плоский железный прижиг, раскаленный до ярко-желтого каления, и с силой прижал его к обрубку бедра. Взметнулся густой столб белого, тошнотворного пара, пахнувшего паленым мясом. Парень на лавке дернулся, выгнулся дугой и обмяк, потеряв сознание.

Марк допил воду из кружки, ополоснул рот и выплюнул мутную струйку под ноги.

Под широким холщовым навесом штабной подводы стояли четверо.

На дубовом щите, выломанном из трофейного вагенбурга, лежали доспехи и оружие, снятые с убитых солдат Кронмарка. Там же покоился снятый с кронмаркского капитана суконный кафтан с латунной бляхой сотни и легкий стальной саллед.

Маршал Гаррет, барон Альбрехт фон Хольцерн, мастер Куно и Винсент стояли вокруг стола.

Марк подошел ближе, оперся ладонью о край подводы.

— Докладывай, Гаррет, — проговорил Марк.

Маршал взял со стола трофейную бригантину Кронмарка, перевернул ее изнанкой вверх. Сукно с внутренней стороны было пропитано воском, а прямоугольные железные пластины перекрывали друг друга снизу вверх, ровной рыбиной чешуей.

— Смотри, милорд, — Гаррет ткнул сухим, измазанным копотью пальцем в заклепку. — У них пластины штампованные. Не кованые вручную на наковальне, а выбитые тяжелым молотом по медной матрице. Из богемской или острагской стали. Пластина тонкая, в полтора пальца шириной, но за счет нахлеста удерживает прямой укол пики.

— У наших пехотинцев что? — спросил Марк.

— У наших — железные бляхи, нашитые на сукно в один слой с промежутками, — хмуро ответил Гаррет. — Если болт станочного арбалета попадает между блях — сукно рвется, как труха. Кронмаркская бригантина держит болт на расстоянии в тридцать шагов. Наша — пробивается на шестидесяти.

Куно взял со стола коловратный ворот трофейного арбалета Кронмарка. Инженер щелкнул двойным зубчатым колесом, проверил ход стальной цепи.

— Воротник у них из кованого железа с бронзовой втулкой, — произнес Куно, и его скрипучий голос прозвучал с профессиональной горечью. — Натяжение тетивы — триста пудов. Наш ростовой арбалет тянет сто восемьдесят. Их стрела на двухстах шагах пробивает дубовый борт вагенбурга в дюйм толщиной. Наши стрелы от их колесных павез рикошетят.

— А конница? — Альбрехт фон Хольцерн подбросил на ладони трехгранный кавалерийский наконечник Кронмарка. — Их лошади что?

— Лошади у них тяжелые, казенные, из Острагских выгонов, — подал голос Винсент из тени подводы. Голос его прозвучал тихо, без выражения. — Каждая подкова подбита четырьмя летними шипами из кованого железа. По размокшей глине или подводным камням их конь идет, как по сухому суглинку. Твои всадники, Альбрехт, вчера на каменной гряде трижды подскальзывались, потому что подковы у них обычные, гладкие.

— У них строй лучше, — тяжело выговорил Гаррет, глядя на Марка. — Мы учили нашу пехоту три года, милорд. Но у Биттенфельда первая шеренга закрывает пролом не по команде сержанта, а сама собой. Человек падает — сосед делает полушаг вправо без единого слова. Они работают, как водяное колесо на запруде.

Марк провел подушечкой пальца по гладкой черной краске кронмаркского салледа. Сталь была выкрашена горячим лаком из сосновой смолы и сажи — ни капли ржавчины, несмотря на дожди и сырость.

— Они готовы к длинной войне лучше нас, — произнес Марк. — Судя по оружию, подковам и по выучке.

Никто не возразил.

III

Из-за штабной подводы вынырнул канцлер Освальд Клемм.

Иудей был без кафтана, в одном суконном жилете, испачканном чернилами. Его роговые очки сползли на кончик носа, а в руках он сжимал открытую книгу с гусиным пером, заложенным за ухо.

— Счет подведен, милорд, — проговорил Освальд. Голос канцлера дрожал от усталости.

— Читай, — приказал Марк.

Освальд поправил очки, провел пальцем по строке.

— Безвозвратные потери — сто пятьдесят четыре человека, — зачитал канцлер. — Из них восемьдесят четыре регулярных пехотинца Гаррета, двадцать два гвардейца Эрнста, четырнадцать арбалетчиков Куно и тридцать четыре обозных возницы.

Марк отпил воды из кружки.

— Тяжелораненые?

— Девяносто шесть человек, — продолжал Освальд. — Сорок из них — ампутации и глубокие ранения брюшины. Цирюльник говорит, до конца недели доживут не больше тридцати. Легкораненых, способных встать в строй через две недели, — сто сорок человек.

Освальд перевернул хрустящую страницу фолианта, на которой красными чернилами были выведены столбцы цифр.

— Теперь цена, милорд. На выплатное пособие семьям погибших ветеранов требуется семьсот семьдесят серебряных марок — по пять марок на двор, как предписано рождественским уставом. На закупку лекарок, льна и уксуса у богемских купцов уже ушло девяносто золотых монет. На ремонт двенадцати вагенбургов и замену сорока лопнувших дубовых осей — сто двадцать марок.

Канцлер поднял глаза, и его роговые очки блеснули на солнце.

— Но главное не монета, милорд. Главное — люди. Чтобы вышколить одного регулярного пикинера уровня Гаррета, требуется четырнадцать месяцев ежедневной муштры и двадцать гуфов ячменя на его содержание. Восемьдесят четыре погибших пехотинца — это восемьдесят четыре сгоревших держателя наделов в южном Лоренсе. Их земли в этом году не дадут зерновой десятины. Осенью казна недосчитается четырехсот гуфов ржи.

— Восполнить рекрутами из нового набора можем? — спросил Альбрехт.

— Можем пригнать три - четыре тысячи мужиков с пиками, — отрезал Гаррет, повернувшись к барону. — Но первый же залп коловратных самострелов Биттенфельда превратит этих мужиков в визжащую толпу, которая сомнется и сбежит через наш же вагенбург. Нам нужны регулярные пикинеры, а не крестьяне с пиками, им еще минимум пол года муштры надо, что б строй худо бедно могли держать.

Марк опустил оловянную кружку на дубовый щит.

— Четырнадцать месяцев, — проговорил Марк. — Сто пятьдесят четыре человека за один день боев на гряде. В казне осталось две тысячи золотых.

Альбрехт фон Хольцерн шагнул к Марку, его сапог со звоном ударил по каменной крошке.

— Милорд! Биттенфельд отошел к Чернице! Его фаланга потрепана, у них сотни раненых! Мои шестьдесят тяжелокованых всадников подкованы на летнее железо! Дай мне конных стрелков — я ударю по их отходящему обозу у речного брода! Мы сбросим их саперов в воду до того, как они успеют закрепиться на колейной гати!

— Нет, — сказал Марк.

— Почему нет?! — закричал Альбрехт, и его лицо налилось краской. — Мы отдали сто пятьдесят человек за эту гряду! Если мы будем сидеть за возами и смотреть, как Биттенфельд укрепляет свой оплот на Хунде, вся эта кровь пролита впустую!

— Альбрехт прав! — подал голос Куно, щелкнув складным локтем. — Если Биттенфельд закончит Хундский острог, он закроет реку каменными быками. Мы не сможем вернуть соляные варницы без годовой осады!

Марк перевел взгляд на Гаррета.

— Что скажет маршал?

Гаррет вытащил из-за пояса свинцовый грифель, крутанул его в сухих пальцах.

— Пехота не выдержит второго такого дня, милорд, — отчеканил маршал. — У нас из трех тысяч тетив на самострелах целыми остались меньше половины. Жилы вытянулись от сырости, воротники разбиты. Пехотинцы валятся с ног от усталости, у каждого второго сапоги содраны до мяса. Если мы выведем их из-за вагенбурга на ровное поле у Черницы — Биттенфельд встретит нас тридцатью станковыми арбалетами с колесных павез. Это будет не бой, а бойня.

— Но сидеть на гряде тоже нельзя! — гаркнул Альбрехт. — У нас овса для коней осталось на четыре дня!

— Мы не будем сидеть на гряде, — сказал Марк.

Все в штабе замерли.

— Что придумал, милорд? — тихо спросил Винсент из тени подводы.

Марк опирался ладонью о дубовый борт воза, всматриваясь в дымную низину Черницы.

— Биттенфельд ждет, что мы пойдем штурмовать его оплот у реки, — отчеканил Марк. — Он приготовил станковые арбалеты и колейную гать. Мы не пойдем на Хунд.

— А куда пойдем? — спросил Гаррет.

— Мы запираем эту гряду, — Марк указал рукой на гранитный проход. — Куно остается здесь с шестью вагенбургами, двумя сотнями ветеранов и станковыми арбалетами. Он строит каменный редут поперек прохода. Биттенфельд не сможет пройти к Красному Броду, пока стоит этот редут.

Марк повернулся к Альбрехту и Гаррету.

— А вся остальная армия — гвардия Эрнста, конница Альбрехта и пехота Гаррета — уходит на юг.

Альбрехт вылупил глаза на Марка.

— На юг?! В тыл?!

— К соляным варницам, — ответил Марк. — Биттенфельд пришел вернуть соляную пошлину по грамоте тысяча четыреста второго года. Он завязал всю свою логистику на Хундский перекат. Мы займем соляные варницы у Верхнего Озера, перекроем доставку соли в Кронмарк и заберем их выгоны.

Марк оглядел командиров сухим, непроницаемым взглядом.

— Кронмарку нужна соль для зимнего засола рыбы и ячменя. Без соли их озёрные гильдии разорятся через два месяца. Если Биттенфельд хочет забрать запруду — пусть идет за нами к Верхнему Озеру, выгоняя свою пехоту из оплота на сухие выгоны Юга.

В штабе установилась тяжелая тишина. Было слышно только, как в овраге цирюльник вбивает дубовые костыли в землю у палатки раненых.

Гаррет вытер измазанный сажей лоб рукавом дублета.

— Маневр на истощение, — тихо проговорил маршал. — Без прямого штурма их редутов.

— Без прямого штурма, — подтвердил Марк. — Перекрыть соль, выбить овес, заставить Кронмарк платить за каждый гуф фуража золотом из Острага.

К исходу дня армия пришла в движение.

Мастер Куно с двумя сотнями призванных рекрутов закладывал первый каменный венчик будущего редута у гранитной гряды. Тяжелые гранитные валуны вкатывали в канаву перед вагенбургами, заливая щели гашеной известью и речным песком.

Шесть оставшихся вагенбургов, тяжелогруженые подводы с ранеными и основные полки войска выстраивались в южную колонну.

Марк Дерстен стоял у края оврага, удерживая за поводья серого жеребца. Левое колено после дневного зноя и сырости ныло тупой, непрерывной болью, но Марк стоял прямо, не перенося вес на здоровую ногу.

К нему подошел Эрнст фон Вальдау. Молодой, но уже опытный, капитан гвардии был в помятой кирасе, его черный плащ потемнел от пыли и соляных разводов.

— Гвардия готова к маршу, милорд, — отчитался Эрнст. — Двести двадцать два человека в строю.

— В голову колонны, — коротко приказал Марк. — Выходить через десять минут.

Эрнст поклонился и быстро пошел к строю черных плащей.

Марк поднял оловянную кружку, отпил последний глоток холодной воды и выплеснул остатки на сухой гранит под сапогами.

Армия поворачивала на юг, уходя от окровавленной гряды к Верхнему Озеру. Первая цена за урок Кронмарка была уплачена, но главная битва за соляные варницы только предстояла.

Глава 12

Второй год от Хартии. Конец июня.

Холодный июньский дождь третий день подряд сеял над Норденбургом мелкую, ледяную взвесь. Вода со свистом стекала по чёрным сланцевым крышам надвратной башни, собиралась в чугунных водотоках и с частым, унылым стуком падала на камни внутреннего двора, выбивая из подсохшего конского навоза серую пенистую грязь.

Эд Лоренс сидел за дубовым столом в малом покое верхнего замка. На нём был суконный кафтан цвета сухой болотной травы, потёртый на локтях до белых нитей, и старая замшевая безрукавка с потемневшими медными застёжками. Под ногтями Эда въелась чёрная чернильная гарь: весь день он разбирал счётные свитки, выверяя расход ячменя и овса для остатков конницы.

У противоположной стены, между выложенным речным дикарём камином и узким окном, прикрытым деревянным щитом от сквозняка, стояли четыре тяжёлых сундука.

Они были сбиты из морёного дуба толщиной в три пальца, подшиты снизу коваными железными полосами и закрыты на массивные висячие замки с пружинными секретами. Это был архив дома Лоренсов — единственное, что Эд успел вывезти из Лоренсбурга до того, как полки Марка Дерстена заперли южные проходы.

В этих сундуках, завёрнутые в промасленные холщовые полотнища, лежали пожелтевшие пергаменты трёх поколений: списки вассальных ленов, податные книги соляных варниц, ведомости мельничных сборов на реке Блау и скреплённые восковыми печатями акты о межевых границах. Там же покоилась кожаная сума с личной казной покойного графа Готфрида — шестьсот золотых монет со старой швабской чеканкой и тысяча двести серебряных марок.

Прошлой осенью, когда полки Марка заперли южные проходы, Эд вывел через северные просеки тысячу сто человек и четыре сундука с архивом дома. Герцог Генрих принял его в Остраге стоя, не сажая, и продержал разговор ровно столько, сколько нужно, чтобы понять цену пришедшего.

Через неделю канцелярия выправила грамоту: самая южная марка герцогских земель — три деревни, сланцевые ломки и замок Норденбург — во владение Эдварду, урождённому Лоренсу, с титулом барона Норденбургского, за службу пограничной стражей.

Герцог не проявил милосердия. Герцог поставил сторожевого пса на свою южную межу — за чужой счёт и чужой кровью. Но другого выхода не было, выгнать меня он не мог, что тогда скажут остальные его вассалы, которые честно служат? Так герцог награждает за преданность? И отдать земли моего рода мне он не мог, слишком Дерстен силен, да и воевать на два фронта, то еще удовольствие. Так что герцог Генрих, поступил очень хитро, отдал то что и так уже не контролировал Дерстену, сделав вид что так и задумывалось, и посадил меня, как цепного пса на границе с ним, зная что я его ненавижу и мы с ним никогда не договоримся и границу я буду блюсти так что муха не пролетит, не то что какой-то караван или разъезд. Да еще получил сразу двух новых вассалов.

Дверь, висящая на ременной петле, с сухим хрустом отворилась.

В покой вошёл Вернер. Старый сержант личной конницы Лоренсов был без кирасы, в одном шерстяном гамбезоне, пропитанном конским дёгтем и сыростью. Его седые усы заскорузли от сала, а на левом рукаве потемнело свежее пятно от копытного вара — Вернер лично проверял подковку лошадей перед смотром.

Сержант поставил на край стола глиняную миску с охлажденным ячменным пивом и сухим куском солонины.

— Овёс в Норденбурге поднялся до четырёх медяков за гуф, лорд Эдвард, — проговорил Вернер. Голос его звучал глухо, с хрипом. — Местные мещане дерут три цены. Говорят, если дождь не перестанет до первых чисел июля, ячмень на северных выгонах сгниёт на корню.

Эд не поднял головы от пергамента. Пальцы его правой руки перебирали деревянные счётные бирки.

— Сколько коней уцелело после перехода через Блау? — спросил Эд.

— Триста двенадцать голов, — ответил Вернер, вытирая усы тыльной стороной ладони. — За неделю от падежа и копытной гнили потеряли двенадцать битюгов. Наёмники в третьей роте ропщут. Жалованье за май выдали серебром, а за июнь требуют полновесную марку наличной монетой. Капитан Риттер говорит, если к пятнице не отсыплешь серебра, его тридцать всадников уйдут на север к герцогу.

Эд отложил свинцовый грифель, поднял глаза.

— Уйдут — пусть идут, — проговорил Эд. Голос его прозвучал ровно. — Лошадей и доспехи оставить в Норденбурге. Заберут коней — повешу на надвратной башне за нарушение вассального контракта.

— Риттер — дворянин из-под Острага, — заметил Вернер. — У него грамота от покойного графа Готфрида.

— Грамота покойного графа на этих скалах ничего не стоит, — отрезал Эд. — Здесь решает то серебро, которое лежит в моих сундуках, и триста мечей, которые держат стены Норденбурга.

К полудню дождь утих, вывесив над сосновыми увалами серый, тяжёлый туман.

Во дворе Норденбурга стучали молоты кузнецов: рабочие подковывали кавалерийских коней на глубокие летние шипы, готовые к маршу по скользкому суглинку. В воздухе стоял густой, тошнотворный запах калёного железа, жжёного рога и сырого конского навоза.

У колодца остановился приезжий.

Это был речной ходок Марек — шкипер с мелкого струга, промышлявшего перевозкой соли и сушёного леща по верхней Блау. На нём был длинный дегтярный кафтан из грубой холстины, пропитанный варом до костяной жёсткости, и разбитые сапоги из юфти.

Вернер привёл шкипера в малый покой Эда. Шкипер шлёпал по сухим доскам пола мокрыми сапогами, оставив за собой след из болотной ряски и речного ила.

— Говори толком, Марек, — приказал Эд, отставляя оловянную кружку с холодным пивом.

Шкипер сглотнул сухую слюну, вытер нос рукавом кафтана.

— На востоке война поднялась, лорд Эдвард, — сипло проговорил Марек. — Княжество Кронмарк через Хунд переправилось. Полторы недели назад их сапёры уложили под воду колейную гать прямо против Соснового Переката.

Эд выпрямился в кресле, его пальцы легли на край дубового стола.

— Гать? — переспросил Эд. — Камнемёты везли?

— Не камнемёты, пан, — шкипер мотнул головой. — Четыре тысячи пехотинцев в серых бригантинах и колёсные павезы, железом подшитые. Поставили оплот у Соснового, запруду зажали и соляную пошлину под себя забрали.

— А Марк Дерстен? — спросил Вернер.

— Граф Марк снял ветеранов с ярового сева, — продолжал шкипер. — Привёл две тысячи пик и двенадцать вагенбургов мастера Куно. Четыре дня назад на гранитной гряде у Черницы столкнулись. Резня была страшная, пан. У южан больше сотни пехотинцев легло под станковыми арбалетами, а Кронмарк потерял половину павезьеров.

Шкипер достал из-за пазухи и положил на стол сплюснутый осадный болт с четырёхгранным стальным наконечником.

— Марк Дерстен не смог выбить Биттенфельда из острога у реки. Он развернул армию и ушёл на юг, к Верхнему Озеру, чтобы перекрыть Кронмарку соляные варницы. Теперь вся восточная граница горит: южане сидят за вагенбургами у озера, а Кронмарк строит каменный редут на запруде.

В покое слышно было только, как за окном с лап старой сосны густо капает вода да во дворе кузнец стучит по наковальне.

III

Через час в покое Эда собрались трое старших командиров его отряда.

Сэр Конрад — молодой дворянин из свиты покойного Томаса, ушедший на север вместе с Эдом; капитан конных стрелков Бодо; и старый сержант Вернер.

На столе перед ними лежала выцветшая пергаментная карта южных земель.

Сэр Конрад упёрся обеими руками в дубовую столешницу, его лицо горело сухим, яростным огнём.

— Юг оголён, лорд Эдвард! — проговорил Конрад, и его голос сорвался на выкрик. — Марк Дерстен увёл гвардию, конницу Хольцерна и всех ветеранов Гаррета за сто миль на восток, к Верхнему Озеру! В Людолдене и Лоренсбурге остались только казённые гарнизоны из двадцати стариков!

— Там триста нашей конницы под рукой, — поддержал капитан Бодо, трогая рукоять короткого меча. — Кони подкованы, железо вычищено! Если ударим сегодня через северные просеки — за пять дней дойдём до Лоренсбурга! Вернём родовой замок прежде, чем Марк успеет развернуть свои вагенбурги у Черницы!

Вернер стоял у окна, поглаживая седые усы.

— Дороги на юг размыты дождём, — проговорил сержант. — Подводы с овсом увязнут в балках у Первой Речки.

— Нам не нужен длинный обоз! — гаркнул Конрад. — Пойдём налегке! Заберём провиант в усадьбах! Люди Марка сидят на наших землях второй год! Мужики отдадут зерно без спора, если увидят знамя Лоренсов!

Эд слушал молча, не перебивая.

Довод казался быстрым и логичным. Марк увяз в тяжёлой войне с Кронмарком, его казна таяла, обученная пехота гибла под станковыми арбалетами у гранитной гряды. Один резкий конный бросок — и дом Лоренсов возвращал свои замки, загладив позор Рейхенбаха.

Эд встал, подошёл к окну, вытащил деревянную задвижку и посмотрел вниз, во двор.

Там, под начавшимся снова мелким дождём, тридцать его всадников выстраивались в шеренгу, укрывшись серыми суконными плащами. Кони шли неохотно, выбивая подковами жидкую грязь.

Эд развернулся к командирам.

— Вы мыслите как наёмные капитаны, Конрад, — произнёс Эд. Голос его звучал сухо. — Вы считаете мили и пустые стены. Считать надо людей.

Конрад нахмурился, его рука дёрнулась на поясе.

— Каких людей? Дюжина стариков на бастионах!

Эд вытащил из верхнего сундука податной свиток, развернул его поверх карты.

— Марк поднял в поход каждый четвёртый двор. Две тысячи пик ветеранов — те, кто ушёл с ним к Верхнему Озеру. — Он положил палец на пергамент. — А три двора из четырёх остались дома. Ещё шесть тысяч. Они не в походе, Конрад. Они на своих наделах. Сейчас — на жатве.

Бодо переступил с ноги на ногу.

— Мужики.

— Ветераны, — отрезал Эд. — Восемь тысяч человек, прошедших Людолден и Дорнхайм. Марк расплатился с ними не серебром — землёй. По три гуфа на двор, из наших ленов. У каждого в избе висит кираса, шапель и речная пика. Это не крепостные, которые встретят нас хлебом. Это люди, которым есть что терять, и они помнят, кто им это дал.

Он передвинул палец севернее, к реке.

— Дальше. Те, кто взял землю по праву меча на землях нашего дома. Безземельные дворяне, наёмные капитаны, младшие сыновья без наследства. Две с половиной тысячи конных рыцарей и сержантов, и все сидят между Лоренсбургом и Блау. Они держат эту землю второй год. Нам они её не отдадут.

— Мы пройдём между ними! — гаркнул Конрад.

— И упрёмся в баронов. — Эд поднял глаза. — Их теперь около двадцати. Новых. Из тех же наёмников и безземельных, кого Марк посадил в наши замки. У каждого своя дружина — полторы сотни мечей. Считайте, Конрад: три тысячи обученых баронских дружин, две с половиной тысячи конных держателей и восемь тысяч ветеранов с пиками в сенях.

В покое стало слышно, как за окном капает с сосновых лап.

— Мы придём с тремя сотнями коней, — сказал Эд. — Мы сшибём первую деревню. У второй нам не дадут овса. У третьей перережут тыловую дорогу. А через десять дней эта толпа нас загонит и прижмет как бродячую шайку.

Конрад опустил голову, глядя в карту.

— Юг не оголён, — закончил Эд. — Юг разошёлся по домам. Это не одно и то же.

Он перевёл взгляд на капитана Бодо.

— И это ещё не главное. Главное — герцог Генрих.

В покое стоял лишь шелест дождя по сланцу.

— Норденбург — не наш замок, — продолжал Эд. — Это герцогская марка, отданная мне в держание за пограничную службу. Мои триста коней стоят на его меже и едят его овёс. Да и Дерстен его прямой васал, если я поведу их на юг без герцогского знамени — Генрих объявит меня клятвопреступником в тот же день. Заберёт Норденбург, закроет северные проходы и продаст мою голову Марку Дерстену за десять тысяч серебряных марок. И будет в своём праве.

— И что нам делать? — тихо спросил Бодо. — Сидеть на этих скалах и ждать, пока Марк заберёт соляные варницы? Такого шанса больше не будет.

Эд провёл ладонью по гладкой крышке дубового сундука.

— Мы перестанем быть чужими на этой земле, — произнёс Эд.

К вечеру дождь прекратился. Над Норденбургом выдуло тучи, и в синем небе вспыхнули первые летние звёзды.

В малом покое Эда горела одинокая восковая свеча, пахнувшая свежим пчелиным воском.

За столом сидел замковый писарь — сутулый монах Петрус из Блаубергского монастыря. Орудуя гусиным пером, монах выводил ровные строчки на плотном пергаменте.

Эд стоял у стола, диктуя текст:

«Его Светлости герцогу Генриху фон Швабену.

Доносит вам Эдвард, барон Норденбургский, держатель южной марки.

Сим извещаю вас, милорд, о состоянии дел в южном домене. Граф Марк Дерстен увяз в тяжёлой войне против полков Кронмарка у Соснового Переката и Верхнего Озера. Южные амбары истощены, казна графа потрачена на выплатные пособия и закупку казённого железа.

В подтверждение моей верности вашему престолу передаю в вашу канцелярию полные податные книги и земельные реестры дома Лоренсов за последние сорок лет.

Вместе с сим прошу вашу Светлость скрепить герцогской печатью отцовскую грамоту о моём признании и утвердить Г за мною и моими наследниками в вечное владение.

Эдвард, барон Норденбургский».

Монах Петрус закончил письмо, посыпал чернила мелким речным песком, сдул лишнее и аккуратно сложил пергамент вчетверо.

Эд открыл четвёртый, самый малый дубовый сундук и вытащил перевязанный шёлковым шнуром свиток — реестр всех соляных и ярмарочных пошлин южного домена, составленный его отцом Готфридом десять лет назад.

Это был юридический удар под власть Марка Дерстена. Имея на руках эти реестры, герцог Генрих получал законное право требовать с Марка недоимки по выплатным сборам за сорок лет или объявить южный домен имперским выморочным леном.

Эд поднёс свечу к куску жёлтого пчелиного воска, накапал густой круг на сгиб пергамента и с силой прижал свою личную печатку.

Печатка не имела гербового орла Лоренсов — на ней была вырезана простая, строгая лилия. Оттиск вышел чётким, без трещин.

— Вернер, — окликнул Эд.

Старый сержант шагнул из тени двери.

— Возьмёшь троих надёжных всадников. Письмо и податные реестры доставишь лично в Остраг, в руки канцлеру герцога Генриха. Менять коней на каждом казённом посту.

Вернер принял свиток, сунул его в промасленную кожаную суму.

— А если герцог не скрепит грамоту? — спросил сержант.

Эд опёрся ладонями о край дубового стола, всматриваясь в тёмное окно, за которым шумел северный ветер.

— Скрепит, — отчеканил Эд. — За эти реестры Генрих утвердит меня в Норденбурге и добавит три соседних замка. Потому что эти бумаги дадут ему право забрать весь южный домен без единого выстрела, когда Марк обескровит свои полки у Верхнего Озера.

Вернер наклонил голову, развернулся и вышел из покоя.

Через десять минут во дворе Норденбурга прочавкали по грязи подковы четырёх коней. Тяжёлые дубовые ворота надвратной башни приподнялись с сухим треском, и всадники выхлестнули наружу, уходя по лесной просеке на север, к Острагу.

Эд Лоренс стоял на высокой галерее замка, застегнув суконный кафтан до самого горла.

Ветер выдувал из сосновых падей холодный ночной воздух. На юге, за сотню миль, пылали костры у вагенбургов Марка Дерстена. На севере поднимались огни Острага.

Эд не проиграл войну. Он просто перенёс её на то поле, где пергамент и герцогская печать резали глубже, чем три сотни тяжёлых кавалерийских копий.

Глава 13

ГЛАВА 13. СОЛЯНЫЕ КОПИ

Второй год от Хартии. Начало июля.

Запахи здесь были не теми, что на лесных просеках или у замковых кузниц.

Здесь пахло острой, въедливой рапой, кипящей в огромных соляных чреслах, сгоревшей еловой хвоей и прелой болотной тиной, пропитанной щелочью. Белая едкая пыль висела над котловиной Верхнего Озера легким прозрачным маревом, садилась на выбритые щеки солдат, впивалась в глаза и запекалась на губах серыми белесыми чешуйками.

Марк Дерстен стоял на высокой гранитном выступе, возвышавшемся над соляными копями.

Внизу, в лощине шириной в полмили, раскинулся соляной промысел.

Десятки низких дубовых срубов — варниц — дымили чадными черными трубами. Вокруг них белели огромные, высотой в два человеческих роста, пирамиды вываренной соли, закрытые от дождей сухой рогожей и сосновым лапником. От рапных колодцев к варницам тянулись резные дубовые желоба, поднятые на высохших сосновых сохах, по которым соленая озерная вода текла в плоские железные сковороды-чресла.

Земля вокруг варниц была коварной.

Сверху подсохший берег казался твердым, покрытым белой, слепящей на солнце соляной коркой. Но под этой коркой лежала жидкая, непроходимая черная грязь — рапной ил, в котором человек увязал по колено, а тяжелый конь сходу проваливался по самые скакательные суставы. Единственный сухой и твердый проход шириной в триста шагов пролегал по узкому каменному кряжу, зажатому между берегом Верхнего Озера и глубоким каналом, по которому барки вывозили соль на Хунд.

Именно этот проход и переправу через канал удерживала пехота Марка.

— Сколько соли в буртах? — спросил Марк, не поворачивая головы.

Рядом спешился секретарь из канцелярии Клемма. Он был без кафтана, в одном суконном жилете, испачканном белой соляной пылью.

— Шестьсот гуфов чистой белой соли, милорд, — отчитался писарь, сверяясь с пергаментной дощечкой. — И еще триста гуфов мелкой серки в амбарах. Если Кронмарк не заберет эти бурты до середины июля, их озёрные гильдии не смогут засолить леща и судака. В Остраге начнется соляной бунт.

— Они придут сюда, — проговорил Марк, опуская оловянную кружку в суму.

Винсент вынырнул из соснового подлеска у края канала беззвучно, словно серая тень.

Рыжеволосый глава тайной службы был в простом сермяжном кафтане, на котором белели заскорузлые пятна подсохшей соляной пыли. Он подошел к Марку, вытащил из-за пояса узкий ножик и счистил полоску грязи с отворота сапога.

— Биттенфельд снялся с редута у Черницы вчера под занавес, милорд, — тихо, без выражения проговорил Винсент. — Пошел вдоль канала по южной лесовозной гати.

— Сколько людей с ним? — спросил Марк.

— Две с половиной тысячи бригантин, — ответил Винсент. — И четыре сотни саперов. Обоз урезали до минимума: взяли только подводы с коловратными самострелами и две кади ячменя. Сухарей у них осталось на два дня. Конский состав падает — битюги грызут сосновую кору у коновязей.

— Они голодны? — вмешался маршал Гаррет, шагнуть ближе и уперевшись ладонью в рукоять меча.

— Они жрут вареную крапиву с соляной сукровицей, маршал, — Винсент воткнул ножик в сухой дерн у сапога. — Они идут сюда не за славой. Они идут за варницами и зерновыми складами у Верхнего Озера. Если они не возьмут копи сегодня — завтра их фаланга начнет резать собственных лошадей.

Марк развернулся к стоявшим у штабного шатра командирам.

Альбрехт фон Хольцерн, Гаррет, мастер Куно и Эрнст фон Вальдау подобрались.

— Время прихода? — коротко спросил Марк.

— Через два часа, — Винсент указал рукой на восток, где над зелеными верхушками соснового бора поднималась сухая пыльная туча. — Они пойдут прямо по каменному кряжу. Другой дороги нет.

III

Разговор у штабной подводы вспыхнул сразу, без долгих вступлений.

Альбрехт фон Хольцерн развернул на дубовом боку воза карту, его тяжелый сапог со звоном ударил по гранитной крошке.

— Мы должны встретить их у брода через канал! — загремел барон кавалерии. — У меня под рукой три сотни тяжелокованых всадников! Когда их передние шеренги начнут втягиваться на каменный кряж, я ударю им во фланг из сосновой рощи! Мы сбросим их саперов в рапные ямы до того, как они успеют расставить свои колесные павезы!

— Ты сбросишь своих коней в рапной ил, Альбрехт! — отрезал маршал Гаррет, вытирая измазанный сажей лоб рукавом дублета. — Под белой коркой у канала висит черная грязь без дна! Твои всадники провалятся по самые подпруги на десятом шагу! А их арбалетчики перестреляют тебя прямо из кустарника!

— И что ты предлагаешь?! — зарычал Хольцерн. — Сидеть за возами, пока Биттенфельд захватит варницы и срубит дубовые желоба?!

— Возы нужно ставить поперек каменного кряжа! — чеканил Гаррет. — Шесть вагенбургов Куно в сцепку! За возами — пикинеры! Пусть голодные бригантины Кронмарка ломают свои зубы об наш дуб и железо!

— Если мы закроем кряж вагенбургами, — подал голос Куно, щелкнув шарниром деревянного локтя, — их станковые арбалеты расстреляют наши возы с пятидесяти шагов. У Биттенфельда есть четыре тяжелых колесных машины, которые бьют срезниками сосновый брус насквозь.

Марк поднес к губам кружку, сделал один короткий глоток воды.

Командиры замолчали, глядя на графа.

— Слушайте приказ, — отчеканил Марк.

Он указал рукой на узкое горло каменного кряжа, зажатое между каналом и соляным буртом.

— Первое. Вагенбурги мастера Куно — встать в сцепку у третьей варницы. Шесть возов поперек прохода. Цепи натянуть, стальные щиты поднять. Второе. Гаррет — шестьсот пикинеров встают за возами в четыре шеренги. Третье. Эрнст — гвардия держит левый фланг у рапного канала, не давая саперам Кронмарка обойти сцепку по мелководью.

Марк повернулся к Альбрехту фон Хольцерну.

— Четвертое. Конница Хольцерна встает в тыловом резерве за соляными пирамидами. Выйдете только по моему личному сигналу. До сигнала — из рощи не выходить.

— А если они ударят по вагенбургам всей фалангой?! — спросил Альбрехт.

— Пусть ударят, — ответил Марк. — Выполнять.

К трем часам дня над соляными копями встала звенящая, палящая тишина.

Солнце жгло выцветшую травину, рапные сковороды шипели, испаряя густую соленую воду, а в воздухе стоял тяжелый дух каленого железа, конского пота и сухой соляной пыли.

Из соснового бора на каменный кряж вышло войско Кронмарка.

Они шли не так, как Лоренсы под Дорнхаймом. Не было ни роговых сигналов, ни развернутых штандартов. Две с половиной тысячи человек в серых бригантинах двигались в абсолютном, страшном молчании. На их зачерненных шапелях жужали мухи, кафтаны были продраны до холстины, но строй сохранял безупречную, механическую плотность.

Впереди шли три десятка колесных павез, подшитых полосовым железом. За ними на санях поволокли четыре тяжелые осадные машины.

Капитан-генерал Отмар фон Биттенфельд ехал в третьей шеренге на вымокшем сером жеребце. Его кираса была покрыта сухими потеками глины, а лицо под наносником шлема казалось высеченным из серого гранита.

— КЛИН! — раскатился над кряжем глухой голос Биттенфельда. — ВПЕРЕД!

Первая волна Кронмарка ударила в сцепку вагенбургов без крика «ура».

Они вкатили тяжелые колесные павезы вплотную к бортам возов, сходу зацепив дубовые щиты двухручными железными кошками. Сотни людей навалились на пеньковые канаты, пытаясь вырвать третий вагенбург из цепной сцепки.

— БЕЙ ПО КОШКАМ! — заорал маршал Гаррет, выбегая на бруствер.

С двух сторон из бойниц вагенбурга ударили станковые арбалеты Куно.

Огромная двухлокотная стрела с гранитовым наконечником пробила передовую павезу Кронмарка насквозь, вырвала из нее дубовый кусок шириной в два локтя и вошла в грудь передовому десятнику. Человека вышибло из строя, его кираса лопнула с треском, из спины вывалился окровавленный ком ребер и жил, и он рухнул на соляную корку, забив ногами по белой пыли.

Но на его место тут же шагнули двое.

Кронмаркцы лезли сквозь цепи с яростью обреченных. Они подставляли свои тела под уколы пик, хватались голыми руками за дуги арбалетов, перерубали топорами суконные скрутки на колесах.

— Первую шеренгу — в пролом! — скомандовал Эрнст фон Вальдау, опустив клинок.

Сто двадцать четыре гвардейца в черных плащах шагнули вперед, смыкая щиты.

В узком горле у третьей варницы началась кровавая, рубка.

Молодой гвардеец из отряда Эрнста вогнал свою короткую пику под зачерненный наносник кронмаркского сапера. Наконечник пробил челюсть, вошел в мягкое небо и вырвал язык. Убитый захлебнулся собственной кровью, осел на колесо воза, но сзади на гвардейца выскочил кронмаркский пикинер. Длинное четырехгранное жало вошло гвардейцу прямо в глазницу. Сталь расколола лицевую кость, выбила затылок, и парень повалился навзничь, за лив черные фалды своего плаща горячим мозгом и сукровицей.

— ДЕРЖАТЬ ЦЕПИ! — ревел Гаррет, срубая мечом стальную кошку с борта воза.

Марк Дерстен стоял на гранитном выступе в пятидесяти шагах за вагенбургами.

Он видел весь бой как на ладони. Его серые eyes сух о фиксировали темп атаки. Каждые пять минут Кронмарк терял три десятка людей, но Биттенфельд не останавливал натиск. Капитан-генерал вводил свежие сотни одну за другой, спрессовывая свое войско в узком проходе в один тяжелый стальной кулак.

Марк вытащил оловянную кружку, сделав короткий глоток выстуженной воды.

— Они отдают фалангу, — тихо проговорил Марк.

Слом произошел не в центре, а на левом фланге у рапного канала.

Биттенфельд перехитрил южное командование. Пока его главная фаланга ломала борта вагенбургов у третьей варницы, четыре сотни саперов-вассеркнехтов Кронмарка совершили то, чего не ожидал ни Гаррет, ни Альбрехт.

Они не пошли по мягкому рапному илу.

Саперы несли с собой сотни дубовых фашин и пропитанных смолой камышовых матов. Под прикрытием дыма от горящей варницы они за десять минут вымостили плавучую гать прямо сквозь мелкую протоку канала, уложив маты поверх жидкого ила.

И четыре сотни серых бригантин выхлестнули во фланг гвардии Эрнста фон Вальдау.

Удар был сокрушительным и молниеносным.

Кронмаркские пикинеры вошли во фланг черных плащей с разгона. Длинные шестнадцатилокотные речные пики пробивали кирасы гвардейцев.

Капитан Эрнст фон Вальдау пытался перестроить шеренгу, крича на десятников:

— ЛЕВЫЙ ФЛАНГ — К КАНАЛУ! СОМКНУТЬ ЩИТЫ!

Но было поздно.

Кронмаркский сапер в дегтярном кафтане проскочил под скрещенными пиками, вскинул тяжелый двухручный топор и с размаху ударил Эрнста в правое плечо.

Лезвие топора рассекло стальной наплечник и вошло в ключицу, раздробив кость, и остановилось. Эрнст ахнул, меч вывалился из пальцев. Нападавший с силой выдернул сталь, и восемнадцатилетний капитан графской гвардии рухнул ничком в белую соляную пыль, накрыв собой рапной желоб.

— ЭРНСТ! — закричал стоявший неподалеку сотник.

Но черные плащи уже сминались. Фланг был взломан. Кронмаркцы ворвались во внутренний двор перед вагенбургами, заходя в тыл центральной фаланге Гаррета.

В этот же момент у третьей варницы разорвалась сцепная цепь второго воза.

Дубовый воз с грохотом валился набок, стальные щиты рухнули в грязь, и сотни серых бригантин Кронмарка ринулись в образовавшийся брешь.

Поражение стало очевидным и беспощадным за три минуты.

Марк Дерстен стоял на гранитном выступе.

Он не стал закрывать глаза. Он не стал выкрикивать проклятия и не побежал к пробитому вагенбургу с обнаженным мечом. Память историка и выдержка полководца сработали мгновенно и трезво.

Если оставить войско на кряже еще на десять минут, фаланга Биттенфельда зажмет пехоту Гаррета у озера и уничтожит ее полностью.

— Альбрехт! — отчеканил Марк, поворачиваясь к барону кавалерии.

— Милорд! — Альбрехт выхватил меч. — Я иду в атаку?!

— Нет, — отрезал Марк. — Конница — в заслон у южного моста. Прикрыть отход пехоты.

Марк повернулся к Гаррету.

— Сигнал к отходу. Полному.

Маршал Гаррет посмотрел на Марка дикими, измазанными сажей глазами.

— Милорд... Копи потеряны! Мы отдаем соль!

— Плевать на соль, нужно спасти войско! — рявкнул Марк, и в его голосе впервые вспыхнул ледяной, стальной металлический звон. — Отходить за канал к Сосновой Гряде! ВНИЗ!

Рога над надвратной подводой завыли надсадно, разорванным низким тоном. Сигнал отступления.

Отход не превратился в бегство только потому, что Марк отдал приказ до того, как строй окончательно рассыпался.

Ветераны Гаррета отступали медленно и организованно, огрызаясь с каждым шагом. Вторая шеренга прикрывала отход первой, пикинеры смыкали щиты у каждого сутока варниц, не давая Кронмарку набрать скорость.

Конница Альбрехта фон Хольцерна выскочила из рощи, на ходу выстроилась плотной железной стеной у южного моста и втоптала в соляной наст передовые отряды саперов, дав возможность пехоте переправиться через канал.

У третьего вагенбурга осталось лежать сорок два гвардейца в черных плащах.

Соляные копи, выварочные срубы и шестьсот гуфов белой соли были потеряны.

VII

К полуночи армия Марка Дерстена закрепилась на сухом хребте Сосновой Гряды в пяти милях к западу от копей.

В лесу горели редкие, тщательно укрытые хвоей костры. Пахло конским потом, застоявшейся кровью, дегтем и сырым льном.

В малом походном шатре Марка горела одинокая конопляная свеча.

Писарь из канцелярии Освальда Клемма сидел на сундуке, снимая счетные цифры с пергаментного свитка. Его руки подрагивали.

— Потери подсчитаны, милорд, — тихо проговорил секретарь.

Марк стоял у стола, пил холодную воду из оловянной кружки.

— Читай.

— Безвозвратные — двести двенадцать человек, — зачитал секретарь. — Из них сорок три гвардейца Эрнста фон Вальдау. Сам капитан Эрнст тяжело ранен у третьей варницы. Потеряно два вагенбурга мастера Куно и три станковых арбалета.

Марк поставил кружку на стол.

Металл глухо звякнул о дубовую доску.

— Раненые?

— Сто шестьдесят человек, — ответил Освальд. — Кавалерия Альбрехта потерь почти не имеет — четыре человека сбиты из седел.

В шатер вошел маршал Гаррет. На нем не было кирасы, левый рукав дублета был пропитан кровью, а лицо почернело от гари.

— Биттенфельд занял копи, милорд, — проговорил Гаррет. Голос его был сухим, как треск валежника. — Их саперы уже выставляют павезы у моста. Через два дня они начнут отгрузку соли в Остраг.

Марк посмотрел на карту, лежавшую на столе.

Соляные копи были утеряны, армия потерпела тяжелое поражение, а Кронмарк получил соль и переправу.

— Завтра подтягиваем обоз из Красного Брода, — ровным, ледяным тоном произнес Марк. — Готовим позиции на Сосновой Гряде.

Он отвернулся к окну, где за темными кронами сосен вставала холодная июльская ночь.

Глава 14

Второй год от Хартии. Середина июля.

Июльская сушь стояла над южным трактом плотной, недвижной пеленой. Воздух над пыльной просекой дрожал, расплываясь жидким маревом, и от раскаленной сухой глины несло горячим дегтем, паленым конским потом и сухой полынью.

Барон Бертольд фон Эльбенау оправил на плечах серый суконный плащ, подбитый по вороту тонкой замшей. Барону перевалило за пятьдесят восемь; его раздвоенная седая борода запылилась до желтизны, а в правом плече, изрубленном тридцать лет назад под Зеебрюггеном, на сушь гнездилась тупая, тянущая ломота.

За его спиной ехали пятеро: его младший сын Конрад, державший на поводке двух вьючных лошадей, и трое родових кнехтов в потемневших от пота кожаных бригантинах.

Бертольд провел рукой по кожаной суме, подвязанной к высокой луке седла. В суме лежали две пергаментные грамоты.

Три дня назад в малом покое Красного Брода граф Марк Дерстен лично передал ему эти пергаменты.

Инструкция графа была коротка, как всегда.

— Первую грамоту — герцогу Отто в Эрлах, — отчеканил Марк. — Вторую — герцогу Генриху. Читать то, что написано. От себя не добавлять ни слова.

Бертольд тогда поправил тяжелый пояс с родовой печатью, наклонил голову и спросил:

— А если герцоги потребуют соляных закладов за помощь?

Марк поставил оловянную кружку на стол.

— Читай пергамент, Бертольд, — ответил граф. — Больше там ничего не обещано.

Серое пчелиное восковое клеймо с оскаленной мордой волка на первом пергаменте было зеленоватым — цвет канцелярии западного герцога Отто фон Эрлахера. На втором пергаменте воск горел багровой суриковой краской — знак северного герцога Генриха фон Швабена.

Бертольд вогнал меднозубые шпоры в бока своего мерина, пуская коня в рысь. Позади загремели подковами лошади кнехтов, выбивая из сухой глины белесые клубы пыли.

Замок Эрлах — родовое гнездо западного герцога Отто фон Эрлахера — встретил южную делегацию сухим блеском стальных капеллин на надвратной галерее и звоном колокола, зазывавшего дворян к полуденному обеду.

Внутренний двор герцогского замка пах жареной дичью, гвоздичным вином, свежим конским навозом и прохладной речной водой из резного каменного бассейна. По замковым переходам прохаживались пажи в шелковых ливреях цвета спелой сливы и рыцари с золочеными шпорами на кожаных сапогах.

Барона Бертольда фон Эльбенау при чужом дворе встретили подчеркнуто вежливо, но холодно. В нем видели представителя того самого южного союза, который два года назад силой меча перекроил границы домена и заставил канцелярию герцога признать Марка Дерстена графом южных земель.

Вексельный маршал герцога провел Бертольда и его сына Конрада в Малую мраморную палату, где у высокого стрельчатого окна сидел сам Отто фон Эрлахер.

Западный герцог был мужчиной сорока пяти лет с широким, выбритым до синевы подбородком и тяжелым, пристальным взглядом серых глаз. На нем был темный бархатный дублет с серебряным шитьем, а на коленях лежала длинная богемская еспада в сафьяновых ножнах.

Герцог Отто принял грамоту Марка из рук Бертольда, сломал зеленый восковой круг и развернул пергамент.

В палате стоял лишь сухой хруст пергамента да тихий всплеск воды во дворе.

Отто быстро пробежал глазами ровные, строгие строчки, выведенные пером Марка, затем опустил лист на дубовый столик, поставленный у его кресла.

— Граф Марк просит три тысячи тяжелой пехоты и четыре сотни тяжелых всадников для выбивания Кронмарка из соляных копей, — проговорил герцог Отто. Голос его прозвучал тихо, с тонкой, звенящей ноткой. — Он извещает меня о том, что капитан-генерал Биттенфельд занял Хундскую запруду и выварочные срубы у Верхнего Озера.

Бертольд выпрямился, держа ладонь на рукояти меча.

— Кронмарк нарушил границы Империи, милорд герцог, — произнес Бертольд. — Они вбили дубовые сваи в речное дно и забрали соляную пошлину, которая по праву принадлежит землям нашего союза.

Герцог Отто чуть улыбнулся крайком бескровных губ.

— Задам вам один вопрос, барон Эльбенау, — герцог подался вперед, заложив пальцы за серебряную цепь на груди. — На какие именно земли напал Кронмарк?

Бертольд набрал в грудь воздуха.

— На соляные варницы и переправу в графстве Лоренс.

— Вот именно, — отчеканил Отто. — В графстве Лоренс. Земли графства Лоренс я вашему молодому Дерстену не жаловал. Вы с графом Марком взяли их сами. По праву меча. Покорили Обербург, повесили Томаса, сбросили их ополчение в реку. Вы взяли эту землю без моего герцогского повеления.

Герцог поднялся с кресла, подошел к стрельчатому окну, всматриваясь во двор.

— Эти земли не держатся от моей герцогской руки, барон. Вы не платите с соляных варниц десятину в мою казну. С какого же дива я должен посылать своих дворян умирать за соляные сковороды, которые вы забрали по праву силы? Тот, кто берет землю мечом, должен быть готов защищать ее тем же мечом.

Бертольд сжал зубы, чувствуя, как в правом плече нарастает тупая боль.

— Кронмарк не остановится на варницах, милорд! Если Биттенфельд закрепится на Хунде, его саперы через месяц уложат гать на дорогах к вашим собственным ленам!

— Пусть сначала попробуют уложить, — ровно ответил Отто. — А пока у меня есть второй довод.

Герцог развернулся к Бертольду, его серые глаза сузились.

—— Передайте господину Марку, что пусть поднимает те двадцать тысяч мечей, которыми он намеревался добыть себе герцогскую корону. Если он одолеет кронпринца и сумеет овладеть этими землями, я подтвержу их за ним своей императорской властью. Тогда он действительно сможет рассчитывать на герцогскую корону. А до того дня моих войск в Лоренсе не будет. Моя канцелярия изложит мой ответ письменно и скрепит его моей печатью.

Бертольд еще не успел выйти из приемной, когда Отто фон Эрлахер вернулся в Малую мраморную палату.За ним вошли его вексельный маршал, старый барон Вильгельм фон Роен и канцлер Герхард, сухой человек с длинными пальцами, навсегда испачканными чернилами. Дверь закрылась.

Отто снял с пальца перстень с зеленым камнем и бросил его на стол рядом с пергаментом Марка.

— Двадцать тысяч, — произнес он.

Барон Вильгельм усмехнулся.

— Я насчитал у него три тысячи пехоты и четыреста всадников в прошении. Видимо, остальные шестнадцать тысяч семьсот сидят у него в подвалах.

Канцлер Герхард опустил глаза на грамоту.

— Если верить слухам, милорд, у графа Марка двадцать тысяч отборных кнехтов, которых он держит на жалованье.

— Тогда я не понимаю, зачем ему нужны мои три тысячи, — ответил Отто.

В комнате послышался приглушённый смех.

Вильгельм взял со стола перо, повертел его между пальцами.

— Он сам разнёс эту цифру по всей Империи. Помнится, год назад его люди рассказывали при нашем дворе, будто Дерстен способен выставить двадцать тысяч мечей, если ему только дадут повод.

— Не повод, — поправил канцлер. — Герцогскую корону.

Отто посмотрел на него.

Герхард позволил себе тонкую улыбку.

— Он ведь не просто просил признать свои завоевания. Он выставлял свою будущую силу как цену за титул. Двадцать тысяч мечей — и герцогская корона будто бы должна была сама лечь ему на голову.

Отто взял пергамент и постучал им по столу.

— Теперь пусть поднимет их.

Барон Вильгельм рассмеялся уже открыто.

— Вот именно. Если у человека двадцать тысяч мечей, зачем ему четыреста моих?

— А если их нет? — спросил канцлер.

Смех в комнате стих.

Отто посмотрел на него.

— Тогда он сам себя загнал в угол.

Герхард кивнул.

— Или он рассчитывает, что мы испугаемся собственной тени.

— Меня он не испугал.

Отто снова развернул письмо и провёл пальцем по последним строкам.

— Этот молодой ублюдок умеет блефовать. Этого у него не отнять.

— И всё же он написал вам лично, — заметил Вильгельм. — Значит, ему нужна помощь.

— Конечно, нужна.

Отто подошёл к окну.

Во дворе слуги уже убирали следы недавнего приёма. За стеной глухо звенели колокола.

— Поэтому он и получил мой ответ. Пусть теперь сам решает, чего стоят его двадцать тысяч.

Вильгельм усмехнулся.

— А если он действительно их поднимет?

Отто повернулся.

— Тогда я первый признаю, что ошибался.

— И отдадите ему герцогскую корону?

— Если он одолеет кронпринца и удержит земли, — спокойно сказал Отто. — Почему нет?

Барон поднял брови.

— Вы ведь не верите, что он сможет.

— Нет.

Отто сложил письмо.

— Но я хочу посмотреть, насколько далеко он готов зайти, прежде чем станет ясно, что двадцать тысяч мечей существуют только на языке его писцов.

Он передал пергамент канцлеру.

— Составьте ответ. Слово в слово то, что я сказал.

Герхард поклонился.

— Да, милорд.

— И проследите, чтобы печать была поставлена сегодня.

Канцлер уже собирался уходить, когда Отто добавил:

— И не забудьте последнюю строку.

Герхард остановился.

— О войсках в Лоренсе?

— Именно.

Отто улыбнулся.

— Пусть молодой граф поймёт, что я не запрещаю ему стать герцогом. Я всего лишь предлагаю ему сначала стать им.

III

Путь на север, в земли герцога Генриха фон Швабена, занял еще пять суток тяжелого марша.

Дорога огибала сосновые боры, поднимаясь к каменистым увалам Острагского края. Чем дальше Бертольд продвигался на север, тем чаще навстречу попадались патрули в зачерненных бригантинах с латунными бляхами — передовые дозоры северного герцога. В воздухе веяло не просто июльским зноем, а прохладной сыростью северных озер и сизым дымом больших войсковых лагерей.

Генрих фон Швабен собирал полки для похода на запад — борьба за вакантный императорский престол входила в свою решающую фазу.

Бертольд ехал шагом, чувствуя, как под суконным плащом преет влажная рубаха.

В голове старого барона крутились слова Отто. Западный герцог умыл руки с безупречной юридической точностью: земли Лоренса не были дарованы Марку из его рук, а значит, и вассального долга по их защите Эрлах не нес. А слухи про «двадцать тысяч мечей», которые в свое время распускал сам Марк, написав в письме обоим претендентам, чтобы за свою помощь получить герцогский титул., теперь обернулись против него самого. Герцоги и союзники охотно верили в эту цифру, оправдывая ею свое нежелание посылать подкрепления.

К исходу пятого дня перед всадниками выросли высокие гранитные стены Норденбурга.

Главный город северного герцогства стоял на трех холмах над рекой Блау. Зубчатые башни из черного дикаря уходили в серое северное небо, а над въездными воротами развевалось огромное багровое знамя с золотым императорским орлом — знак претендента на престол.

Прием у герцога Генриха фон Швабена отличался от приема в Эрлахе так же, как сосновый мед отличается от уксуса.

Северный герцог принял барона Бертольда в Оружейной зале донжона Норденбурга. Генрих — высокий, сорокалетний мужчина с пышными русыми волосами и тонкими, изящными пальцами, на которых блестели перстни с яшмой и сердоликом, — восседал в высоком дубовом кресле, устланном медвежьей шкурой.

Вокруг стояли дюжины капитанов и баронов Севера в полных латах. Пахло воском, дорогой кожей, вином и тяжелыми французскими духами, которыми герцог прыскал свой шелковый платок.

Генрих выслушал Бертольда с глубоким, почти сострадательным вниманием.

Он лично принял грамоту Марка, сломал багровый воск печатью с личным знаком и медленно, с расстановкой прочел текст вслух для своих дворян.

— Ах, бедное южное графство, — вздохнул герцог Генрих, опустив пергамент на колени и прижав платок к губам. — Кронмаркские варвары захватили соляные варницы... Какое нечестие! Какое попрание законов Священной Империи!

Генрих посмотрел на Бертольда глазами, полными тихой печали.

— Граф Марк просит у меня три тысячи пехоты четыре сотни всадников и три станковых арбалета... Барон Эльбенау, вы же видите, как кипит моя столица. Я собираю полки для священного марша на запад, чтобы восстановить порядок на опустевшем троне Империи. Каждый меч, каждая пайка ячменя у меня на счету.

Бертольд стоял прямо, не ослепленный этой елейной вежливостью.

— Милорд герцог, — произнес Бертольд. — Граф Марк принес вам оммаж за земли Лоренса во время рождественской присяги. Вы приняли его вассальную клятву. По праву сюзерена вы обязаны защитить вассала от внешнего врага.

Генрих тихо засмеялся, и дворяне в зале подхватили его смех мягким, сдержанным гулом.

— Закон безупречен, барон! — воскликнул герцог. — Вы говорите как настоящий имперский юрист! Но по дорогам Империи ходят вести, будто граф Марк держит под рукой двадцать тысяч отборных пикинеров! Неужели граф, обладающий такой великой силой, не может выбить три тысячи кронмаркцев с обычной речной запруды? Покажите же свою мощь тем войском, которым вас славят!

Генрих сделал короткий жест рукой, и смех в зале прекратился.

Я дам ответ через три часа, а пока пройдите в трапезную, мне нужно посоветоваться с советниками.

Когда Бертольд вышел из Оружейной залы, герцог Генрих ещё некоторое время молчал. В зале остались только несколько наиболее близких ему людей: канцлер, два старших барона, военный советник и граф фон Вальден, ведавший северными полками.

Генрих медленно поставил серебряный кубок на подлокотник кресла.

— Двадцать тысяч мечей, — произнёс он.

Граф Вальден усмехнулся.

— Я слышал эту цифру ещё прошлой зимой. Тогда говорили о двадцати тысячах пикинеров.

— В марте уже было двадцать тысяч кнехтов, — добавил один из баронов.

— К июню, полагаю, станет двадцать тысяч рыцарей, — сухо сказал канцлер.

В зале прошёл смех.

Генрих улыбнулся и взял со стола пергамент Марка.

— Он просит три тысячи пехоты, четыреста всадников и три станковых арбалета.

— И при этом имеет двадцать тысяч отборных воинов, — заметил Вальден.

— Именно.

Генрих посмотрел на него.

— Не находите противоречия?

— Нахожу, милорд.

— А я нахожу в нём кое-что другое.

Генрих постучал пальцем по пергаменту.

— Дерзость.

Канцлер слегка склонил голову.

— Или расчёт.

Генрих посмотрел на него внимательнее.

— Объясните.

— Если граф Марк действительно рассчитывает на помощь, он должен понимать, что вы не можете отправить ему большую армию. Но если он рассчитывает только получить отказ, тогда это письмо ему ничего не стоит.

Генрих усмехнулся.

— А если он рассчитывает на отказ, зачем вообще писать?

Канцлер пожал плечами.

— Чтобы потом сказать, что просил.

Несколько человек в зале переглянулись.

Генрих снова посмотрел на письмо.

— Вот именно. Он слишком хитер. Этот Дерстен не похож на своего папашку, он любит оставлять себе пути для отступления.

Он поднялся.

— Но я дам ему помощь.

Граф Вальден посмотрел на герцога.

— Настоящую?

— Разумеется.

Генрих сделал несколько шагов по залу.

— Только не ту, которую он ожидает.

Он остановился возле большого окна.

— Сколько людей нужно, чтобы выполнить букву моей обязанности и одновременно не дать ему повода жаловаться Имперскому совету?

— Около тысячи, — ответил Вальден.

— Значит, тысяча.

Канцлер поднял глаза.

— А командовать ими?

Генрих улыбнулся.

— Кто имеет больше прав на Лоренс, чем человек, которого Марк оттуда выгнал?

В комнате стало тихо.

Граф Вальден понял первым.

— Эд Лоренс.

— Именно.

Один из баронов тихо присвистнул.

— Триста тяжёлых всадников?

— Триста.

— И семьсот пехоты?

— Восемьсот, — поправил Генрих. — Я не собираюсь посылать графу слишком маленькую помощь. Пусть получит достаточно, чтобы не суметь назвать её издевательством.

Канцлер улыбнулся.

— Тысяча сто человек под знаменем Лоренсов.

— Под моим знаменем, — поправил Генрих. — Но во главе будет Эд.

Вальден задумчиво потёр подбородок.

— Если Марк примет его, Эд вернётся в Лоренс.

— Да.

— А если не примет?

Генрих повернулся.

— Тогда граф Марк собственными руками откажется от помощи своего сюзерена.

Канцлер медленно кивнул.

— И даст вам основание потребовать объяснений.

— Именно.

Генрих снова взял кубок.

— Но я не хочу, чтобы он отказался.

Вальден посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Нет?

— Нет.

Генрих отпил вина.

— Пусть возьмёт Эда с собой. Пусть даст ему людей. Пусть поставит его рядом с собой против Кронмарка. Тогда мы посмотрим, насколько быстро сын Лоренсов снова научится быть полезным на своей земле.

— А если Эд погибнет?

Генрих пожал плечами.

— Тогда я потеряю тысячу человек, которые всё равно собирался отправить на войну.

Он поставил кубок.

— А если не погибнет, граф Марк получит рядом с собой человека, чьи права на Лоренс старше его собственных.

Бароны переглянулись.

Генрих улыбнулся.

— Вот теперь это уже интереснее, чем просто отказать ему.

Канцлер поднялся.

— Что записать в ответ?

Генрих посмотрел на пергамент Марка.

— Ничего лишнего.

Он провёл пальцем по последней строке.

— Передайте ему, что я исполнил свой долг. Пусть теперь он сам решает, что делать с подарком.

Канцлер поклонился.

Генрих сел обратно.

На его лице ещё несколько мгновений оставалась улыбка.

— И позовите Эда Лоренса.

Ровно через три часа в оружейную палату, для оглашения решения, пригласили барона Бертольда. Он шел по залу широким твердым шагом, окидывая мрачным взглядом собравшихся послов и представителей знатных домов из-под кустистых бровей. Не доходя пяти метров до герцога барон остановился и расправил плечи, готовясь услышать любое решение герцога.

— Барон Бертольд, я решил, что не могу оставить моего верного васала совсем без помощи, — начал герцог, и на его губах появилась сухая, ядовитая улыбка. — Помощь я вам дам.

Бертольд навострил слух, почувствовав, как под суконным кафтаном побежал ледяной холодок.

— Поскольку земли Лоренса держатся от моей герцогской руки, — громко провозгласил Генрих, глядя в зал, — я посылаю на помощь графу Марку законного защитника тех мест. Человека, чья кровь и слава принадлежит роду Лоренсов.

Герцог поднял ладонь:

— Пригласите сэра Эдварда!

Тяжелые дубовые двери зала распахнулись.

В зал вошел Эд Лоренс.

Внебрачный сын покойного Готфрида был одет в простой суконный кафтан цвета сухой травы и глубокие кожаные сапоги со следами подсохшей северной грязи. На его поясе висел тяжелый меч, а за спиной держались двое сержантов в гамбезонах.

Эд подошел к креслу герцога, склонил голову.

— Сэр Эдвард, — ласково произнес Генрих. — Граф Марк Дерстен терпит урон от Кронмарка на когда то ваших родовых землях у Верхнего Озера. Я повелеваю вам взять ваши три сотни тяжелых всадников и семь сотен пехоты и идти на юг, на помощь графу Марку. Вы будете защищать земли Лоренса вместе с ним.

Бертольд фон Эльбенау замер посреди зала, чувствуя, как кровь приливает к лицу а пальцы сами собой с силой сжимаются на рукояти меча.

Удар был нанесен с дьявольской изощренностью.

Герцог Генрих не отказал в помощи — он исполнил вассальный долг по букве закона. Но вместо своих войск он отправлял в южный домен Эда Лоренса — бастарда, претендовавшего на отцовское наследство и ушедшего на север со всей казной и архивом!

Если Марк примет Эда с его войсками — Эд воссоздаст свой очаг влияния в южных землях. Если Марк откажется принять Эда или вступит с ним в бой — Генрих объявит Марка бунтовщиком, нарушившим герцогскую волю, и лишит его прав на графство Лоренс.

Это был ядовитый подарок, упакованный в шелка сюзеренной милости.

— Мой отряд готов к маршу, милорд герцог, — ровным тоном ответил Эд Лоренс, даже не взглянув на Бертольда. — Мы выступим завтра на рассвете.

— Вот и чудно! — просиял Генрих, отпивая вино из серебряного кубка. — Барон Эльбенау, вы вернетесь к вашему графу не с пустыми руками. Вы приведете с собой лучших всадников Севера под командованием сына покойного Готфрида. Передайте графу Марку мое герцогское благословение.

Они встретились через час на замковой галерее Норденбурга, откуда открывался вид на северные сосновые увалы.

Ветер выдувал из падей прохладную сырость. На галерее стояли двое: барон Бертольд фон Эльбенау и Эд Лоренс.

Бертольд оперся ладонью о шершавый гранит парапета, повернулся к Эду.

— Ты понимаешь, куда ты идешь, Эдвард? — тихо спросил старый барон.

Эд стоял, заложив пальцы за суконный пояс. Его худое, обветренное лицо оставалось абсолютно спокойным.

— Я иду к себе домой, барон, — ответил Эд. Голос его звучал сухо и выверенно.

— Марк Дерстен не отдаст тебе ни одного гуфа земли, — отчеканил Бертольд. — Ты чужой в Лоренбурге. Твой брат Томас повесил брата Марка, Дитриха, за что был повешен на виселице по приговору баронского суда. Если ты переступишь границу южного домена со своими войсками, бароны Юга схватятся за пики.

Эд повернул голову, всматриваясь в глаза старого барона.

— Я не иду воевать с баронами Юга, Бертольд, — проговорил Эд. — Я иду воевать с Кронмарком. Капитан-генерал Биттенфельд занял соляные варницы моего отца. Мои три сотни всадников умеют ломать колесные павезы не хуже пехоты Гаррета.

— Марк не поверит тебе, — сказал Бертольд.

— Граф Марк — умный человек, — ровно ответил Эд. — Он не станет резать моих людей у себя в тылу, пока у него перед носом стоит трехтысячная фаланга Кронмарка. Ему нужны мои триста мечей, чтобы вернуть копи. А мне нужно перестать быть бродячим беглецом на северных скалах.

Эд развернулся и пошел по галерее к лестнице.

— Завтра перед рассветом мои войска встанут в колонну, барон, — бросил Эд через плечо. — Не отставайте.

Колонна из восьми сотен пехоты, трех сотен тяжелокованых всадников Эда Лоренса и пяти южных курьеров барона Бертольда выступила из Норденбурга за час до восхода солнца.

Кони шли рысью по сухой глиняной просеке, уходящей на юг. Звенели кольчужные кольца, поскрипывали кожаные седла, бряцали тяжелые кавалерийские копья, увязанные попарно.

Бертольд фон Эльбенау ехал во главе южной шестерки, опустив поводья на луку седла.

В сумах его коня по-прежнему лежали две пергаментные грамоты с поломанными восковыми печатями. На западе герцог Отто отказал в помощи, указав на «право меча» и двадцать тысяч вымышленных кнехтов. На севере герцог Генрих дал «помощь», которая резала глубже вражеского меча.

Бертольд вытащил из петли оловянную флягу, сделав один длинный глоток холодной воды, и вытер усы рукавом плаща.

За его спиной гремели железом остатки войск дома Лоренсов, возвращавшихся на юг под герцогским знаменем. Война за соляные варницы превращалась в сложный, ядовитый узел, разрезать который Марку Дерстену предстояло уже не на пергаменте, а на сухой земле южного домена.

Глава 15

ГЛАВА 15. ЖАТВА

Второй год от Хартии. Конец июля.

Скрип деревянных колес и протяжное шипение брусков, точивших стальные серпы на внешнем дворе, проникали в стрельчатые окна малого зала Красного Брода вместе с густым, раскаленным зноем. В сухом июльском воздухе висела мельчайшая сенная пыль, золотившаяся в лучах солнца. Пахло нагретой сосновой дранкой, сухой полынью, конским потом и выпекаемым в армейских печах ячменным хлебом.

За длинным дубовым столом, покрытым следами от старых ударов кинжалов и въевшимися кругами от оловянных кубков, шли расчеты.

Канцлер Освальд Клемм сидел по правую руку от графа. На нем был суконный жилет с мелкими медными пуговицами, а очки в роговой оправе сползали на горбатый нос, влажный от жары. Освальд то и дело макал гусиное перо в глиняную чернильницу и выводил строгие столбцы цифр на богемском пергаменте, сверяясь с деревянными счетными бирками.

— Три тысячи гуфов ячменя и шестнадцать сотен гуфов ржи, — проговорил Освальд, не поднимая головы от свитков. Голос его прозвучал сухо, с привычным щелканьем пальцев по костяным плашкам. — Это предельный сбор с южных наделов, если жатва пройдет без дождей. Но на полях работают только женщины, подростки да старики. Шесть тысяч наших ветеранов держат серпы, а не пики, потому что один призванный с четырех дворов — это предел, за которым начнется голод.

Маршал Гаррет, сидевший напротив, оперся заскорузлыми, мозолистыми ладонями о край стола. На нем была пропотевшая кожаная безрукавка, одетая прямо на холщовую рубаху с засученными рукавами.

— Шесть тысяч ветеранов на пашне — это шесть тысяч пик, которые сидят по избам, Освальд, — тяжело выговорил Гаррет, и его седые усы дёрнулись. — А у меня в лагере под Красным Бродом стоят восемь тысяч рекрутов. Молодняк. Они копьё держат, как кухонную мутовку. Если Кронмарк двинет свою фалангу с соляных копей завтра, этих рекрутов сметут за десять минут.

— Если ты заберешь ветеранов с полей прямо сейчас, Гаррет, — перебил Освальд, повернув к маршалу роговые очки, — к ноябрю рекрутам нечего будет жрать. Конь овес зубами ловит, а не пику.

Барон Альбрехт фон Хольцерн сидел чуть в стороне, развалясь на скамье и положив тяжелые сапоги из толстой кожи на подножие дубового сундука. Он методично счищал широким ножом грязь с латунной бляхи своего пояса. При словах канцлера Альбрехт сжал деревянную рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели.

— Моя конница распущена по усадьбам, — зарычал Альбрехт, втыкая острие ножа в столешницу. — Семь сотен коней жрут сухую траву по забитым балкам, потому что овса в казенных амбарах осталось на два перегона! Мы сидим в Красному Броду и смотрим, как Биттенфельд укрепляет наши соляные варницы!

— Он не просто укрепляет, — подал голос Винсент.

Глава тайной службы стоял у самой тени дверного косяка, скрестив руки на груди. На нем был серый шерстяной кафтан без вышивок, а рыжие волосы слипались от пота.

— Вчерашний дозор вернулся с Хунда, — продолжал Винсент, глядя прямо на Марка. — Кронмарк подтянул к соляным копьям вторую линию. Из Острага пришло подкрепление: две тысячи свежей пехоты и четыре сотни конных павезьеров. Они укрепили лагерь дубовым палисадом, выкопали ров и поставили три станковых арбалета на южном мосту. Теперь у Биттенфельда пять тысяч мечей. Они не идут вперед. Они встали в глухую осаду и ждут.

Мастер Куно, сидевший на краю скамьи и крутивший в руках складной деревянный локоть, издал короткий хриплый звук.

— Пять тысяч в заваленном остроге, — проскрипел инженер. — Чтобы выбить пять тысяч из дубового палисада, нужно три камнемета и месяц непрерывной долбежки гранитными ядрами. А у нас на складе — сорок бочек извести да сухой камыш.

Марк Дерстен сидел во главе стола, оперся подбородком на сложенные замком пальцы.На столе перед Марком стояла оловянная кружка. Он протянул руку, взял ее, сделал один короткий глоток холодной колодезной воды, ополоснул рот и выплюнул мутную струйку в сухие опилки под ногами.

— Бертольд возвращается, — коротко произнес Марк.

Разговоры за столом разом пресеклись.

Тяжелые дубовые створки дверей распахнулись с сухим железным визгом, впустив в зал сноп слепящего полуденного света и густой запах горячей пыли.

В зал вошел барон Бертольд фон Эльбенау.

Старый посол выглядел человеком, который провел в седле последние пять суток без отдыха. Его серый суконный плащ потемнел от дорожного пота и покрылся толстым слоем белой пыли, раздвоенная седая борода слиплась, а на кожаных сапогах заскорузла сухая грязь северных просек. Левое плечо барона чуть провисало от усталости, но шел он прямо, тяжело вбивая каблуки в каменные плиты пола.

За ним у входа виднелись двое родовых кнехтов, оставшихся у дверей.

Бертольд подошел к столу, снял запыленные кожаные рукавицы и засунул их за пояс. Из промасленной сумы на груди он вытащил два свитка пергамента.

Первый свиток с поломанным зеленым восковым клеймом он положил перед Марком. Второй — с багровым суриковым оттиском — лег рядом.

— Донеси до совета, Бертольд, — проговорил Марк, отставляя оловянную кружку.

Бертольд тяжелым движением вытер усы рукавом, перевел дыхание. Его голос прозвучал сипло, с песком в гортани:

— В Эрлахе меня приняли на третий день, милорд. Герцог Отто сидел в Малой мраморной палате, слушал письмо в присутствии своего вексельного маршала.

Бертольд замолчал на секунду, сглотнул сухую слюну, выпрямился и заговорил тоном, повторившим чеканную ядовитую речь западного герцога:

— Герцог Отто сказал слово в слово: «Передайте господину Марку, что земли графства Лоренс я ему не жаловал. Он взял их сам, по праву меча. А потому защищать его соляные сковороды мои дворяне не пойдут. Пусть поднимает те двадцать тысяч мечей, которыми он хвалился предо мною в своих письмах, предлагая навести порядок в империи за герцогскую корону. Если одолеет Кронмарк своими силами — я подтвержу за ним эти земли своей императорской властью и дарую право на герцогский титул. А до того дня моих войск в Лоренсе не будет».

Альбрехт фон Хольцерн сорвался со скамьи. Тонкий кинжал в его руке с сокрушительным треском вошел в дубовую доску стола по самую рукоять.

— Плешивый лис из Эрлаха! — зарычал Альбрехт, и жила на его шее вздулась багровым узлом. — Он сидит за своими мраморными стенами и ждет, пока Кронмарк пустит нам кровь! Мы приносили ему вассальные сборы два года подряд!

— Альбрехт, — ровно произнес Марк, не поднимая головы.

Барон тяжелом вздохом опустился обратно на скамью, но пальцы его продолжали судорожно дергаться на кожаном поясе.

— Отто прав по букве, — тихо проговорил Освальд Клемм, поправляя очки и вглядываясь в сломанный зеленый воск. — Мы забрали Лоренс силой. Для Эрлаха мы — удачливые захватчики, а не законные вассалы. Он не станет рисковать своими полками ради наших границ.

— Что со Швабеном? — спросил Гаррет, обращаясь к Бертольду. — Что ответил Генрих?

III

Бертольд фон Эльбенау переступил с ноги на ногу, и с его запыленного плаща на дубовые доски осыпалась сухая серая грязь.

— Герцог Генрих принял меня в Оружейной зале, — продолжал посол, и голос его стал еще ниже. — Он плакал над письмом, как над родным братом. Сокрушался о соляных варницах, проклинал варваров из Кронмарка. А потом объявил при всем своем дворе, что по вассальному долгу не может оставить графа Марка без помощи.

— И какую помощь он дал? — сощурился Винсент.

— Он прислал войска, — ответил Бертольд. — Восемь сотен северной пехоты в бригантинах и три сотни тяжелокованых всадников.

Альбрехт фон Хольцерн уставился на посла с нескрываемым изумлением.

— Тысячу сто мечей?! — выговорил барон конницы. — Генрих дал тысячу сто человек просто так?!

— Не просто так, Альбрехт, — жестко перебил Бертольд. — Командовать этим отрядом Генрих поставил сэра Эдварда Лоренса.

В зале наступила тяжелая тишина. Было слышно только, как во дворе за окнами со сухим хрустом падает на телегу свежо связанный сноп ячменя.

— Бастард Готфрида... — медленно произнес Гаррет, и лицо маршала потемнело. — Генрих прислал нам волка в овечьей шкуре. Он вернул Лоренса на его отцовскую землю под видом герцогской помощи.

— Это ядовитый подарок, — Освальд Клемм застучал костяшками пальцев по счетной доске. — Если мы примем Эда с его тысячей ста бойцами — Эд укрепится в южных замках и заявит права на отцовский титул. Если мы прогоним его или вступим с ним в бой — Генрих объявит графа Марка клятвопреступником и закроет для нас северные ярмарки.

— Но тысяча сто человек — это тысяча сто мечей! — громко проговорил Гаррет, повернувшись к Марку. — У Кронмарка под копьями пять тысяч бригантин! У нас в строю едва две тысячи ветеранов и неученый молодняк! Нам нужны эти три сотни тяжелых всадников и восемьсот северных пик, Освальд! Каким бы оскорблением ни был Эд Лоренс, его люди прямо сейчас имеют цену!

Марк Дерстен провел ладонью по гладкой поверхности оловянной кружки.

— Где Эд? — коротко спросил Марк.

— Стоит с отрядом в Нижнем Лугу, за речкой, — ответил Бертольд. — Ждет твоего слова.

— Пригласите Эда Лоренса, — отчеканил Марк.

За речкой, на широких южных увалах, кипела совсем другая работа.

Жатва входила в свою главную, беспощадную пору.

Тысячи людей высыпали на сухие ячменные и ржаные поля. Женщины в домотканых юбках, подоткнутых за пояса, сноровисто срезали тяжелые, налитые зерен колосья серпами — ЗВИН-ЗВИН-ЗВИН — разносилось над полем с самого рассвета. Подростки вязали снопы сухими соломенными жгутами и складывали их в высокие бабки. Старики на пахотных подводах увязывали возы дубовыми вагами, а выносливые пахотные волы тяжело тянули груженые подводы к казенным амбарам .

Пыль над полями висела такая, что солнце казалось тусклым медным диском. Пот заливал глаза жнецам, рубахи на спинах промокли и покрылись белыми соляными разводами, но никто не останавливался.

За полем у лесной опушки стояли Освальд Клемм и маршал Гаррет.

Канцлер держал на коленях планшет с пергаментом, сверяя количество подвод.

— Восемь тысяч рекрутов в лагере, — проговорил Освальд, макая перо. — Из них три тысячи — с южных наделов. Мы выгребли из деревень каждого десятого от восемнадцати до двадцати пяти лет. Если мы не закончим сбор ржи до первых чисел августа, хлеб осыплется на корню.

— Хлеб осыплется — голод будет, — ответил Гаррет, утирая измазанный сажей лоб. — А если рекруты не научатся держать строй — нас Биттенфельд сожрет вместе с этим хлебом.

— Сколько ветеранов осталось на пашне? — спросил Марк, подошедший сзади вместе с Куно.

Освальд провел пальцем по строке.

— Шесть тысяч человек, милорд. Восемь тысяч ветеранов мы посадили на землю по рождественскому уставу. Две тысячи призвали под копья — один с четырех дворов. Оставшиеся шесть тысяч режут ячмень. Если поднять их прямо сейчас, жатва встанет.

— Не поднимать, — коротко приказал Марк.

Гаррет посмотрел на графа с удивлением.

— Мы оставляем шесть тысяч обученных пикинеров на полях, милорд? Когда у Биттенфельда пять тысяч пик на Хунде?!

— Они нужнее на полях, Гаррет, — отчеканил Марк. — Пускай режут рожь.

Большой учебный лагерь под Красным Бродом занимал две мили сухой каменистой равнины.

Здесь восемь тысяч рекрутов — молодых парней в неотбеленных холщовых рубахах и суконных кафтанах — учились быть регулярной пехотой.

Воздух над плацем гудел от команд сотников, стука деревянных тренировочных щитов и топота тысяч сапог.

— ПЕРВАЯ ШЕРЕНГА — ПИКИ НА ПЛЕЧО! — орал сержант Лоренц, проходя вдоль длинного строя в двести шагов. — ВТОРАЯ — ПОЛШАГА ВЛЕВО! ДЕРЖАТЬ ЗАТЫЛОК ВПЕРЕДИ СТОЯЩЕГО!

Молодые парни — сыновья ткачей, кузнецов и пахарей — судорожно сжимали тяжелые ясеневые древка рогатин. Изо рта у многих вырывалась брань, ноги путались в сухой траве, построение то и дело выгибалось неровной дугой.

Сержант подбегал к споткнувшемуся парню, с размаху опускал дубовый стек ему на плечи:

— КУДА ПЕРЕШЕЛ, ДУРАК?! ШАГ ВПРАВО! СОМКНУТЬ ЩИТЫ!

Строй восстанавливался с хрустом и бранью. В пятидесяти шагах другая рота отрабатывала смену рядов: первая шеренга преклоняла колени, выставляя длинные пики под углом, а вторая шагала через их головы, смыкая трехслойные липовые щиты.

Марк Дерстен и Гаррет медленно шли вдоль учебного поля.

Левая нога Марка ступала ровно, хотя каждый шаг по сухой каменистой земле отдавался глубокой ломотой в суставе. Марк смотрел на строй рекрутов сухим, оценивающим взглядом.

— Сколько времени нужно, чтобы они перестали ломать строй при виде конницы? — спросил Марк.

Гаррет остановился, вытер усы тыльной стороной ладони, посмотрел на пыльную тучу над плацем.

— Три месяца, милорд, — ответил маршал. — Через три месяца ежедневной гонки они научатся поворачивать фалангу по роговому сигналу. Поймут, как держать затыльник пики у каблука. Через четыре месяца — станут нормальной пехотой.

Марк вытащил оловянную флягу, сделав короткий глоток воды.

— Четыре месяца, — проговорил Марк.

— А дальше? — спросил Гаррет, вглядываясь в лицо графа. — Жатва закончится пятнадцатого августа. Ополчение будет готово к зиме. Что делаем потом?

Марк опустил кружку в суму.

— Назвать дату, — произнес Марк, повернувшись к подошедшему Освальду. — Двадцать пятое августа.

Освальд навострил перо над пергаментом.

— К двадцать пятому августа, — отчеканил Марк, — жатва должна быть закончена полностью. Все зерно свезено в казенные амбары Дерстенбурга и Лоренбурга. Восемь тысяч ополченцев и шесть тысяч ветеранов — свести в один сводный корпус. Конница Альбрехта — подкована на зимний шип и собрана в полки. Войска подготовить к зимнему походу.

Гаррет подался вперед, его седые брови сдвинулись.

— Для чего, милорд? Мы идем штурмовать соляные копи?

— Для похода, — ровно ответил Марк.

Он не добавил больше ни одного слова.

Солнце клонилось к западу, окрасив выжженные ячменные поля и сухие сосновые увалы в густой багровый цвет.

Жатва не останавливалась даже в сумерках. На полях зажигали смоляные факелы, и люди продолжали грузить тяжелые снопы на подводы, спеша убрать хлеб до утренней росы. Стук деревянных колес, мычание волов и крики жнецов сливались с далеким, ритмичным гулом учебного плаца.

Марк Дерстен шел через лагерь рекрутов один.

Мимо него проезжали подводы с овсом, кузнецы у палаток вбивали свежие костыли в дубовые обода возов, а сержанты Гаррета выстраивали вечернюю шеренгу для раздачи ячменной каши.

Огромная, многослойная военная машина южного домена собиралась из земли, сухого зерна, человеческого пота, железа и скрытого расчета.

Марк остановился у края каменистого хребта, откуда открывался вид на всю долину Черницы. На востоке, за сто миль, над соляными копьями Верхнего Озера поднимались тонкие сизые дымы Кронмаркского лагеря.

Рядом прогалопировал конный дозорный, подняв сухую пыль.

На плацу Гаррет гаркнул последнюю команду дня:

— ЩИТЫ — ВВЕРХ!

Тысячи липовых щитов одновременно поднялись над головами рекрутов с сухим, монолитным треском.

Марк Дерстен посмотрел на этот темный деревянный заслон, развернулся и молча пошел к штабной подводе.

Глава 16

Второй год от Хартии. Начало августа.

Пыль над южным трактом висела такая, что к полудню кони во главе колонны начали хрипеть, выдувая из ноздрей серую влажную пенистую грязь.

Эд Лоренс ехал на гнедом жеребце, опустив поводья на высокую луку деревянного седла. На нём был суконный кафтан цвета сухой болотной травы, пропревший на спине под стальной кирасой, и глубокие сапоги из жёсткой бычьей кожи, покрытые белёсым слоем пыли. От долгой езды в зное натёртый ремнями пах гудел, а под ногтями правой руки въелась чёрная грязь.

За его спиной растянулся на две мили отряд из тысячи ста человек, присланный герцогом Генрихом. Восемь сотен пехотинцев в зачернённых бригантинах маршировали колонной четыре шеренги, поводя на плечах длинными пиками. За ними тяжело гремели подковами три сотни панцирных всадников — наемники и остатки верных Эду дворян, увязанные в единый строй.

Рядом прогалопировал старый сержант Вернер, осадил своего мерина, подняв облако сухой земли.

— Лагерь южан через милю, господин Эд, — сипло проговорил Вернер, вытирая усы тыльной стороной засаленной рукавицы. — На Нижнем Лугу встали. Оцепление из двух шеренг пикинёров, ров выкопан в два локтя, бочки с водой по углам расставлены.

Эд не ответил. Он вытащил из петли у пояса оловянную флягу, сделал короткий глоток холодной воды из фляги, ополоснул рот и выплюнул мутную струйку прямо на сухую колею.

Два года назад, когда Эд воевал под знамёнами своего покойного отца Готфрида, армия южного домена представляла собой типичное рыцарское ополчение: пёстрая толпа баронских кнехтов, разномастные возы, пьяные наёмники и полная неразбериха с овсом и подводами.

То, что Эд видел сейчас сквозь поредевший сосновый подлесок, выглядело иначе.

Лагерь Марка Дерстена был выставлен на Нижнем Лугу с точностью гильдейского чертежа. Прямые линии суконных палаток, одинаковые проходы шириной в шесть шагов, выкопанные ровные канавы для слива отходов, укрытые рогожей. У каждого сорокового шага стояли казённые бочки с водой и ящики с сухим песком на случай пожара. Вдоль внешнего вала мерно шагали дозорные в серых суконных кафтанах, державшие алебарды на плече с одинаковым, разученным наклоном.

Но сам лагерь казался полупустым.

Эд прищурился, пересчитывая ряды палаток и коновязей. Здесь стояли роты регулярной пехоты Гаррета — около двух тысяч пик. Чуть в стороне держалась баронская конница Альбрехта фон Хольцерна — три сотни всадников. Вместе с отрядом Эда под рукой Марка получалось чуть больше трёх с половиной тысяч человек.

Цифры не сходились категорически. По всей Империи трезвонили, будто граф Дерстен может выставить двадцать тысяч отборных кнехтов. Да и по опыту последней войны, у него должно быть не меньше шести тысяч регулярного войска, не считая баронских дружин и остального рыцарского сброда с нового графства. А у Нижнего Луга перед трёхтысячной фалангой Кронмарка сидела горстка ветеранов, не способная даже надёжно перекрыть речной брод и ни одного васального баронского флага.

— Строятся как богемские инженеры, — буркнул Вернер, прищурив слезящиеся от пыли глаза. — Ни одной бродячей девки у ворот, ни одного трактирного навеса. Да только народу у них — кот наплакал.

— Это не богемцы, Вернер, — отчеканил Эд, всматриваясь в серые шеренги южан. — Это результат муштры маршала Гаррета, не зря он их два года по плацу гонял. А вот где остальные его полки — большой вопрос. Без наших тысячи ста мечей Марка здесь просто растопчут.

У въездных ворот лагеря колонну Эда встретил сам Гаррет.

Старый маршал стоял на отвале свежо выкопанного рва, опершись обеими руками на дубовую вагу. На нём не было шлема, седые волосы пропитались пылью и потом, а засаленная кожаная безрукавка была расстёгнута на груди, открывая серый холст рубахи.

Эд спешился, передав поводья гнедого сержанту.

— Лоренс, — хрипло проговорил Гаррет, оглядывая три сотни северных всадников сухим, оценивающим взглядом.

— Маршал Гаррет, — ответил Эд, останавливаясь в трёх шагах.

Они знали друг друга ещё по боям у Людолдена, где полки Гаррета сшибались с войсками Готфрида. Ни один не протянул руки, ни один не попытался украсить встречу фальшивой улыбкой.

В этот момент во второй линии обоза раздался яростный мужицкий визг и гулкий стук перевёрнутого деревянного ведра.

Двое северных кнехтов из отряда Эда, подтаскивавших водопойную бадью к коновязи, сцепились с южным пикинёром. Южанин — ветеран с рваным шрамом через всю щёку — уже выхватил из-за пояса широкий тяжёлый топор, а северянин рванул из ножен длинный кинжал. Вокруг них моментально образовался круг из трёх десятков солдат, оравших и подначивавших сослуживцев.

— Сукин сын из Дерстенбурга! — зарычал северный кнехт, брызгая слюной. — Вы захватили наши земли, а сына нашего графа на потеху толпе повесили!

— А вы нашу рожь под Людолденом сожгли, и брата нашего господина как собаку без суда убили, перед этим пленив его под честное слово командующего, северная сволочь! — заорал в ответ южанин, занося топор.

Не успела сталь звякнуть, как из-за подводы вылетел барон Альбрехт фон Хольцерн.

Командир южной конницы даже не стал обнажать меч. На лету он схватил с подводы дубовое дышло, вогнал его прямо между сцепившимися бойцами и с сокрушительным треском заехал дубиной северянину по шапели. Металл звякнул, кнехт повалился в грязь, затряся головой. На южанина с топором Альбрехт налетел корпусом, сбив его с ног тяжёлым сапогом прямо в водопойное корыто.

— Стоять, сволочи! — загремел Альбрехт, вытирая пот со лба стальной рукавицей. — Кто ещё раз вытащит железо до ужина — лично заставлю зубами дерьмо из отхожих канав выгребать! Гаррет, твой мужик первый за топор взялся!

Гаррет медленно подошёл к бадье, поддал носком сапога барахтавшегося в воде пикинёра под зад.

— Встать, дурак, — буркнул маршал. — Возьмёшь напарника и пойдёшь чистить тридцать казённых котлов. Без каши останешься на двое суток.

Альбрехт развернулся к Эду, оправил широкую портупею из плотной бычьей кожи, на которой висел тяжёлый двуручный клинок, и смерил бастарда дерзким взглядом:

— Привёл свои три сотни, Лоренс? Смотри, чтобы твои северные мерины наш овёс не сожрали до того, как Кронмарк к реке подойдёт.

— Мои кони привыкли жрать сухую сосновую кору, Хольцерн, — ровно ответил Эд. — Лишь бы твои всадники от вида первой колёсной павезы в кусты не разбежались. Без наших копий вы тут долго не просидите.

Альбрехт хохотнул, но в его серых глазах вспыхнул сухой, злой огонёк.

— Пойдём к графу, — отрезал Гаррет, выбивая грязь из сапога о дубовый колышек. — Ждёт.

III

Шатёр Марка Дерстена пах горячим воском, сухим пергаментом, дёгтем и холодным травяным отваром.

Марк сидел за раскладным столом, на котором была развёрнута большая карта южного домена.

В шатре собрались не все. Освальда Клемма не было — вместо него у края стола суетился молодой писарь из канцелярии с чернильными потёками на пальцах. Не было и мастера Куно: инженер уехал на плотины Молотного Дола, оставив вместо себя молодого подмастерья Йорга в засаленном кожаном фартуке. В тени у стойки держался рыжеволосый Винсент, а по бокам стола возвышались Гаррет и Альбрехт.

Эд шагнул под холщовый навес, заложив пальцы за суконный пояс.

— Граф, — проговорил Эд.

Марк чуть наклонил голову, не произнеся лишних приветствий.

— Садись, Эд.

Разговор о снабжении вспыхнул через две минуты, едва писарь развернул ведомость казённых расходов.

— Три сотни северных лошадей требуют сорок четвертей овса в день, — пролепетал писарь, сверяясь с пергаментом. — Если выдать им полную норму первой руки, у нас к двадцатому августа конский фураж в Красном Броду обнулится.

— Какая ещё первая рука?! — рявкнул Альбрехт, сворачивая в трубочку пергамент. — Ганс, ты с ума сошёл? Мои тяжёлые кони третий день сидят на подножном ячмене, а ты хочешь доходягам северян отборный казённый овёс отсыпать?

— Мои лошади пришли за сто миль по размытым просекам, Альбрехт, — подал голос Эд, опираясь спиной о дубовую стойку шатра. — На сухой траве боевой конь через три дня обычного марша упадёт на скакательные суставы. А без моей конницы вы Кронмарк у брода не удержите.

— А на казённом овсе он у тебя жиром поплывёт! — перебил Гаррет, повернувшись к Эду. — Твои мародеры на клячах в Нижнем Лугу уже два навеса под конюшни выломали! Йорг вчера плахи для вагенбургов тесал, а твои кнехты их на дрова утянули!

Подмастерье Йорг шмыгнул носом, подхватив:

— Шесть дубовых плах утащили, господин маршал! Нам борта на третьем возу перешивать нечем!

— Плахи вернём, — ровно ответил Эд. — А вот овёс выдадите по норме, если хотите, чтобы мои три сотни всадников закрыли правый фланг у соляного канала, а не стояли обозом.

— Ты смотри, какой шустрый! — хмыкнул Альбрехт, упираясь ладонями в стол. — Пришёл и условия ставит! Твой отец Готфрид тоже овёс любил требовать, а потом при переправе его полки без фуража увязли!

— А что же ты только это вспоминаешь, может скажешь как я твой сброд три недели по землям моего отца гонял, да ты так улепетывал что я тебя догнать не смог. — отчеканил Эд.

Альбрехт вспыхнул, его рука дёрнулась к рукояти меча, но Гаррет рявкнул над самым ухом барона:

— Заткнитесь оба! Граф сидит, а вы тут дерьмом кидаетесь, как базарные торговки!

Марк Дерстен даже не поднял руки. Он спокойно допил воду из кружки, вытер подбородок тыльной стороной ладони и посмотрел на писаря.

— Овёс — по второй норме, — коротко приказал Марк. — Выдача раз в три дня под расписку Вернера. Плахи вернуть до заката.

— Выполним, милорд, — пробормотал писарь, занося перо над пергаментом.

Эд наблюдал за этой перепалкой со стороны. Внутри него укреплялось чёткое, непоколебимое убеждение: Марк сидит в глухой защите и держится из последних сил. Его командиры грызутся за казённый овёс и дубовые плахи, пехоты катастрофически не хватает, а северный отряд Эда — единственный козырь, который удерживает Кронмарк от немедленного штурма.

После окончания совета Эд не ушёл вместе с командирами.

Он дождался, пока Гаррет и Альбрехт вышли из шатра, продолжая громко ругаться на улице из-за расстановки водопойных корыт, и подошёл к столу. Писари и подмастерье Йорг спешно убирали свитки.

Эд наклонился над картой, провёл пальцем по отмеченным линиям.

— На севере говорят, граф, будто вы способны выставить под свои знамёна двадцать тысяч мечей, — проговорил Эд. Голос его звучал сухо.

Марк молчал, разглядывая серебряный перстень с оскаленной волчьей мордой на своей правой руке.

— Я посчитал твоё войско в лагере, Марк, — продолжал Эд, взглянув прямо в серые глаза графа. — У тебя здесь две тысячи ветеранов Гаррета и три сотни всадников Альбрехта. Вместе с моими людьми — чуть больше трёх с половиной тысяч. Где остальные, Марк? С какими силами ты собираешься отбивать соляные копи у трёх тысяч Биттенфельда?

Марк поднял голову. На его бледном лице с глубоким рубцом не отразилось ни тени смущения.

— Земля кормит солдата, Эд, — отчеканил Марк. — Проверь овёс у своих всадников.

— Это не ответ, Марк! — нахмурился Эд, опершись ладонями о край стола. — Ты стоишь перед тремя тысячами с горсткой людей! Без моих тысячи ста мечей тебя сбросят в Черницу за один день!

— Разговор окончен, — ровным тоном произнёс граф, опустив ладонь на пергамент. — Иди в свой лагерь.

Эд сжал зубы, развернулся и вышел из шатра. Ответ Марка казался ему бессмысленным упрямством человека, который загнан в угол и пытается сохранить лицо перед чужим союзником.

Вечером у коновязи северного отряда к Эду подошёл сержант Вернер. Сержант притащил кусок сушёного леща и уселся на перевёрнутое ведро.

— Я поспрашивал обозных, господин Эд, — тихо проговорил Вернер, озираясь по сторонам. — Из южных деревень слухи ползут. Говорят, на глубоком юге, под самым Красным Бродом, Марк заложил огромный закрытый лагерь. Вроде как согнал туда людей по дворам со всего Лоренса и гоняет их там день и ночь.

Эд усмехнулся, вытирая лезвие ножа пучком сухой травы.

— Необученные мужики с вилами, Вернер. Скопище желторотых рекрутов, которые при первом залпе рассыплются в пыль. Регулярных пикинёров у него — только те две тысячи, что стоят здесь на валу.

— Стало быть, на нас вся надежда? — спросил Вернер.

— На нас, — ответил Эд, всматриваясь в сумерки. — Без нашего железа Марк Дерстен покойник.

К полудню следующего дня от дальнего дозора у речки Черницы прискакал конный кнехт.

Биттенфельд выслал с соляных копей отряд разведки: шесть десятков конных павезьеров и четыре десятка сапёров в дегтярных кафтанах, пытавшихся прощупать брод у Лесной Просеки и сжечь пахотный мостик.

Марк отправил на перехват пятьдесят северных всадников Эда и роту южных пикинёров под командой сержанта Лоренца.

Стычка произошла в узкой балке, заросшей диким ивняком и сосновым подлеском.

Земля в балке после вчерашнего короткого дождя превратилась в размокшую чёрную грязь, которая чавкала под копытами коней, выбивая жирные брызги.

Эд Лоренс шёл во главе первой шеренги северных всадников. Через прорезь салада он видел, как кронмаркские сапёры спешно пытались уложить камышовые маты на мшистую топь, а их конные павезьеры разворачивали щиты поперёк узкой просеки.

— Копья к луке! — гаркнул Эд, вгоняя пятку ясеневого древка в подкрылок седла. — Рысью!

Три сотни шагов сухой и размокшей земли проскочили в десяток ударов сердца.

Северная конница врезалась во фланг кронмаркских павезьеров с сокрушительным, отдавшимся в железе треском. Две тяжёлые колёсные павезы рассыпались в щепу под ударами тяжело кованых коней.

Эд опустил копьё, вогнав четырёхгранный стальной наконечник прямо в грудь кронмаркскому десятнику. Вываренная кожа и сукно бригантины лопнули с хрустом, сталь прошла сквозь лёгкие и вышла из спины. Сила удара была такова, что копьё переломилось пополам, выбив из рук Эда сухой ясеневый обломок.

Эд выхватил из ножен тяжёлый двуручный клинок, разворачивая гнедого жеребца на скользкой грязи.

Сзади на него выскочил кронмаркский сапёр с двуручным топором. Человек вскинул тяжёлое лезвие, наметившись рубить в незащищённое бедро Эда.

В этот же миг из ивняка выскочил южный пикинёр из роты сержанта Лоренца.

Парень в заскорузлом от пота кафтане вогнал длинную алебарду сапёру под подбородок. Сталь пробила мягкое нёбо, расколола череп, и кронмаркец повалился навзничь, забив ногами по мокрой земле.

— Держать строй! — ревел сержант Лоренц, смыкая липовые щиты южной пехоты у самого брода.

Кронмаркский отряд не выдержал двойного удара. Потеряв полтора десятка людей убитыми, сапёры бросили камышовые маты и начали беспорядочно отступать за Черницу, укрываясь в сосновом бору.

Эд осадил вымокшего гнедого жеребца, вытирая окровавленное лезвие о пучок сухой травы.

Рядом стоял южный пикинёр, спасший его от топора. Парень тяжело дышал, из раненого плеча на сукно кафтана сочилась тёмная кровь, но он молча держал алебарду наготове, настороженно глядя на северного барона.

Эд вытащил из-за пояса кожаную флягу, сделал глоток ледяной воды и бросил её южанину:

— Пей, земляк. Хороший укол был.

Южный солдат подхватил флягу, ополоснул рот, выплюнул мутную струйку в грязь и вернул флягу Эду, чуть наклонив голову без единого слова.

Они вытерли оружие, собрали трофейные самострелы и пошли обратно к лагерю, прикрывая друг другу спины в сумерках угасающего дня.

К вечеру над Нижним Лугом встала прохладная августовская ночь.

В лагерях зажглись редкие кухонные костры, пахнувшие смолистыми сосновыми дровами, варёной ячменной кашей и сушёным лещом. Дорога между южным и северным станами была перекрыта двойным дозором, но брань и драки прекратились.

Эд Лоренс стоял у коновязи своего отряда, проверяя подпругу на гнедом жеребце.

В полумиле от него, на гранитном выступе у графской подводы, видна была одинокая фигура.

Марк Дерстен стоял, опираясь ладонью на дубовую вагу воза. Граф смотрел на запад, где за сосновыми борами догорали последние алые полосы заката.

Рядом с Марком маршал Гаррет и подмастерье Йорг осматривали железную ось нового вагенбурга, промазывая колесо чёрным дёгтем.

Эд затянул кожаный ремень на подпруге с сочным щелчком.

Марк Дерстен казался ему человеком, увязшим в тяжёлой, проигрышной обороне. Он хромал на левую ногу, скрывал нехватку войск и отмалчивался на прямые вопросы. Но без тысячи ста мечей дома Лоренсов эта оборона рухнула бы при первом же серьёзном натиске Кронмарка.

Эд вытащил из ножен клинок, проверил пальцем остроту лезвия и с сухим металлическим звоном вогнал сталь обратно в ножны.

Завтра перед рассветом рожки Гаррета снова поднимут пехоту на бруствер. Эд был уверен, что держит судьбу южного домена в своих руках, и пока эта уверенность оставалась единственным, что заставляло его людей держать строй.

Глава 17

Второй год от Хартии. Конец сентября.

Запахи осеннего лагеря сменились за одну ночь.

Вместо августовской пыли и раскаленной сухой полыни над Нижним Лугом повис густой, сырой туман, пропитанный чадом сосновых костров, прелой осенней листвой и въедливым духом мокрой конской шерсти. Затяжной сентябрьский дождь мел третий день подряд, превратив колейные дороги в черную, клейкую грязь, чавкавшую под каблуками сапог.

Лошадь под первым всадником рухнула прямо у въездных рогаток.

Запененный серый мерин опустился на передние колени, с сухим хрипом выдув из ноздрей кровавую сгущенную пену, и завалился на бок прямо в размокшую глину. Всадник — человек в ободранном кожаном колете со следами запекшейся дегтярной гари — вылетел из деревянного седла, закрутился по скользкой насыпи и замер у ног южного пикинёра.

Второй всадник удержался на ногах. Край его серого суконного плаща был обуглен, а на левом рукаве заскорузла бурая грязевая корка, перемешанная с подсохшей кровью.

— Графа! — сипло, с рваным захлебом выкрикнул он, пытаясь выпростать сапог из заклинившего стремени. — Мне к графу Дерстену! Обербург под ударом!

Марк Дерстен стоял у рамы второго вагенбурга, держа в руках оловянную кружку с холодной колодезной водой.

Марк поднес кружку к губам, сделал один короткий глоток, ополоснул горло и выплюнул мутную струйку прямо в ледяную лужу под рогатку.

Год назад они подносили мне ключи от Обербурга на шелковой подушке, а сегодня принесли запекшуюся грязь и вонь гари.

Посланцев подвели через три минуты.

Это были двое гильдейских ополченцев из Обербурга. Старший — ремесленник из мясного цеха с широким обветренным лицом и вздувшимися жилами на шее. На его суконном кафтане болталась латунная бляха городского десятника, погнутая и измазанная сажей. Второму, совсем молодому парню с пробитым из арбалета плечом, сержант Гаррета подставил дубовый костыль, чтобы тот не валился в грязевую размыть.

— Граф... — Мясник опустился на колени не из покорности, а потому что ноги его больше не держали вес. — Биттенфельд подошел вчера под вечер. Они приволокли четырехколесные павезы и два тяжелых камнемета. Натиск идет без перерыва!

Марк всматривался в лицо ополченца, узнавая в нем старшину, присутствовавшего при рождественском замере городской пошлины.

— Стены держат? — коротко спросил Марк.

— Они подпалили южные ворота камышовыми факелами, — просипел гонец, заглатывая холодный воздух ртом. — Наш капитан погиб на валу. У нас шесть сотен гильдейских пик и полторы сотни арбалетчиков из городского братства и около тысячи ополченцев. Воды мало — сапёры Кронмарка перерубили дубовый желоб от речного пруда. Если вы не придете до конца недели, Обербург выгорит до основания!

Рядом опустился на отвал рва маршал Гаррет, вытирая засаленной рукавицей вымокшие усы. За ним подтянулись барон Альбрехт фон Хольцерн и Эд Лоренс.

— Сколько хлеба в городских амбарах? — спросил Гаррет, наклоняясь к гонцу.

— Хлеба? — переспросил ополченец, безумно уставившись на маршала. — Какой хлеб, господин маршал?! Город режут! Нам пики нужны! Войско нужно!

— Сколько хлеба, я тебя спрашиваю? — повысил голос Гаррет.

— Четыреста четвертей ржи в казенном складе... — выдохнул парень. — И овес у гильдейцев...

Марк сделал еще один короткий глоток из оловянной кружки.

Раскладная карта южного домена была развернута прямо на дубовом боку первого вагенбурга, укрытого от дождя куском промасленной рогожи.

Марк сидел на перевернутом бочонке с дегтем, вытянув левую ногу. Вокруг него стояли командиры. Было слышно, как на плацу за линией суконных палаток сержанты гоняют рекрутов, как стучат деревянные тренировочные щиты по мокрой траве и как тяжело дышат кони у водопойных корыт.

Винсент выступил из тени графской подводы. Рыжеволосый глава тайной службы скинул капюшон шерстяного плаща, с которого стекала ледяная вода.

— У Кронмарка около пяти тысяч пехоты под рукой, милорд, — произнес Винсент. Голос его прозвучал сухо и ровно. — Три тысячи штурмуют Обербург. А полторы тысячи встали в глухую засаду в оврагах у Сосновой Просеки — на единственной сухой дороге к городу. Они развернули павезы и поставили два станковых арбалета на переправе.

— Почему они ударили на Обербург именно сейчас? — спросил Альбрехт, поправляя портупею.

— У Биттенфельда заканчиваются запасы, — ответил Винсент, глядя прямо на Марка. — Их обоз с севера не пришел, подвоз по реке перерезан. Город для них — единственный амбар, где лежит четыреста четвертей ржи. Если они не возьмут зерно Обербурга до настоящих заморозков, весь их корпус вымерзнет к ноябрю.

— Тридцать пять миль по размокшей глиняной дороге, — проговорил Гаррет, тыкая прокуренным пальцем в карту. — Если выведем полки прямо сейчас, пехота дойдет до Обербурга за четыре дня. Смокнет насквозь, растеряет подводы и придет прямо на павезы засады.

Тридцать пять миль раскисшей глины. Четыре дня марша, чтобы привести вымокшую пехоту прямо под засадные павезы.

— За четыре дня?! — выкрикнул Эд Лоренс, опираясь ладонями о борт воза. — Биттенфельд за четыре дня выжжет Обербург вместе с гильдейцами! Мои три сотни северных всадников проскочат тридцать пять миль за один длинный перегон! Я возьму три сотни ваших пикинёров на запятки и сшибу их сапёров с южных ворот!

— Ты сшибешь своих коней о засадный полк, Эд, — отрезал Альбрехт фон Хольцерн, неожиданно вмешавшись спокойным, сиплым тоном. — Ты въедешь на узкий городской тракт, где глина по яйца твоих лошадей, а полторы тысячи пикинеров и сапёров Кронмарка, вдарят тебе во фланг из ивняка. Твоих трех сотен всадников хватит ровно на десять ударов сердца.

Эд резко повернулся к Альбрехту:

— Ты что говоришь, Хольцерн?! Мы сидим в Нижнем Лугу с тремя с половиной тысячами мечей! Мой отряд пришел защищать эти земли! А ты предлагаешь бросить графский город?!

— Я предлагаю не дурить, Лоренс, — зарычал Альбрехт, упираясь ладонями в широкий стальной пояс. — У нас у самих здесь едва две тысячи ветеранов Гаррета, твоя тысяча и мои три сотни. Если мы снимемся с бруствера и попрем по осени к Обербургу, Биттенфельд втретит нас на марше. Они измотают нашу колонну в балочной грязи, перебьют конницу на переправах и сожрут пехоту, когда та выдохнется.

Гаррет посмотрел на Альбрехта. Маршал вытер усы тыльной стороной ладони, выждал вдох и тяжело проговорил:

— Барон прав.

Они впервые говорят в один голос, и от этого согласия становится только тошнее.

Эд переводил дикий взгляд с Гаррета на Альбрехта.

— Вы... вы оба согласны?! — выговорил Эд. — Вы три недели грызлись за каждую водопойную бадью и казенную плаху, а теперь оба говорите, что нужно отдать Обербург?!

— Мы говорим, что нельзя терять армию ради обгоревшего забора, Лоренс, — хмуро буркнул Гаррет. — Если мы сведем сюда две тысячи ветеранов и твоих людей, нас отрежут и разгромят — мы потеряем весь южный домен за одну неделю.

Эд Лоренс шагнул ближе к Марку, его кожаные сапоги сухо чавкнули по размокшей глине.

— Граф, — проговорил Эд. Голос его прозвучал низко и чеканно. — Вы давали городскую хартию Обербургу. Если вы не пойдете на выручку — ни один город в домене больше не выкатит вам ни единой четверти ржи и не даст ни медяка дани.

Марк поднял голову. Серые глаза графа остановились на лице Эда.

Марк не стал говорить бастарду про восемь тысяч рекрутов, обучавшихся в закрытом лагере под Красным Бродом. Он не стал объяснять, почему шесть тысяч ветеранов прямо сейчас свозят свежо намолоченную рожь в казенные амбары, сберегая запасы для будущей зимней кампании. В глазах Эда южная армия состояла из трех с половиной тысяч человек, а сам Эд со своей тысячей ста северянами являлся последней подпоркой рушащегося графства.

Марк поставил оловянную кружку на дубовый борт воза.

Я отдаю их огню. Сам. Своей рукой. Потому что мне нужно время.

— Приказ, — отчеканил Марк.

Командиры замерли.

— Стоять на Нижнем Лугу, — произнес Марк, не повышая тона. — Бруствер укрепить. Дозоры у Черницы удвоить. На Обербург не идти.

Крик мясника из Обербурга, все это время сидевшего у колеса, разорвал сырую тишину.

— Милорд! — закричал ополченец, пытаясь встать на подгибающихся ногах и цепляясь руками за суконную полу плаща Марка. — Господин! Там же женщины! Там дети наши! Вы же наш правитель!

Гаррет подхватил гильдейца за загривок, оттаскивая от Марка.

— Заткнись, парень, — сипло проговорил маршал. — Молчи.

Эд Лоренс круто развернулся на каблуках. Лицо его налилось бурой краской от сдерживаемой ярости.

— Я привел сюда тысячу ста мечей воевать с Кронмарком, Дерстен, — бросил Эд через плечо. — А не смотреть, как твой город жгут, пока ты раскисшую глину и рожь считаешь. Бывший граф этих земель никогда бы не бросил свой город не попытавшись даже его спасти.

Бастард шагнул прочь из круга, направляясь к лагерю северян.

Марк остался стоять у вагена. Левое колено отозвалось резким, колющим всплеском боли, когда он перенес вес тела на здоровую ногу. Он не сказал ни слова в свое оправдание. Не произнес ни единой речи о великой цели или военной необходимости.

III

Прошла неделя.

Сентябрь уступил место первым числам октября. Дожди прекратились, уступив место утренней резучей мороси и хрупкому серебристому инею, покрывавшему сухую траву по ночам. Воздух стал прозрачным и ледяным, от дыхания людей у коновязей поднимались густые белые клубы пара.

Донесения из-под Обербурга приходили каждые три дня.

Город держался вопреки всем законам осадного дела. Гильдейские цеха перекрыли дубовыми плахами узкие улицы, кузнецы перековывали железные лемехи на трехгранные наконечники для рогатин, а женщины ночами подтаскивали булыжники на надвратные галереи. Биттенфельд бросал на штурм сотню за сотней, ломая свои бригантины об ожесточенное сопротивление горожан.

Кронмарк терял людей, но не мог отступить. Капитан-генерал Биттенфельд оказался зажат в тугой петле: у него не оставалось фуража для конницы и ржи для пехоты. Уйти за реку без зерновых запасов Обербурга означало обречь свой трехтысячный корпус на голодную смерть в осенних лесах.

В середине октября от Винсента прискакал новый курьер.

— Северане потеряли четыре сотни человек у южных ворот, милорд, — доложил гонец, вытирая иней с заскорузлых усов. — Они приволокли тяжелые тараны от речной пристани. Стены ратуши дали трещину. Гильдейцы дерутся за каждый дубовый сруб.

Они ждут меня уже три недели. Каждый день они смотрят на южную дорогу и надеются увидеть мои знамёна.

Марк выслушал донесение молча, сидя на дубовом сундуке у штабной подводы. Он не отдал приказ к маршу. Восемь тысяч рекрутов на плацу под Красным Бродом продолжали отрабатывать смену рядов, а ветераны на полях заканчивали свозить последнюю рожь в казенные склады.

Машина южного домена работала без сбоев, укладывая каждый день и каждую четверть зерна в фундамент будущего удара.

Обербург пал в двадцатых числах октября.

Известие пришло на рассвете, когда над Нижним Лугом стоял первый настоящий, звонкий мороз. Звенящая тишина осеннего утра разорвалась топотом одинокого мерина.

Дозорный выскочил из седла у графского шатра, даже не вытерев инея со щек.

— Все, милорд... — просипел дозорный, хватаясь за дубовую стойку. — Вчера под занавес дня. Сапёры Биттенфельда заложили деревянную подкопную клеть под южную башню и подожгли. Башня рухнула в ров.

Марк вышел из шатра. На нем был серый суконный плащ, подбитый тонкой замшей.

Он поднялся на гранитный выступ, откуда открывался вид на восточный горизонт.

Над сосновыми борами, в пятнадцати милях к востоку, стоял высокий, неподвижный столб черного, тяжелого дыма. В ледяном прозрачном воздухе октября этот столб казался огромным поминальным крестом, высеченным на фоне бледного осеннего неба. Зарево потухло — город сгорел до самого каменного фундамента.

Там горит не просто дубовый забор — там горит Хартия и мой закон, которые я обещался держать мечом.

Кронмарк взял город, выгреб из казенных амбаров оставшуюся рожь и встал на пепелище, расплатившись за этот хлеб тысячей собственных солдат.

Рядом стоял маршал Гаррет. Старый солдат опустил голову, опершись ладонями на рукоять меча.

— Биттенфельд забрал зерно, — тихо проговорил Гаррет. — Теперь они сыты. Они смогут просидеть в соляных копях до самой зимы.

Марк посмотрел на Гаррета долгим пронзительным взглядом.

— Выставить дозоры у Лесной Просеки, — ровным тоном произнес Марк. — Полки держать в полной готовности.

Беженцы пришли к Нижнему Лугу к полуночи того же дня.

Они шли цепочкой по замерзшей лесной дороге — полсотни человек, успевших прорваться через северные калитки, когда северане ворвались на рыночную площадь. Это были не солдаты — женщины, старики, двое детей, укутанных в драные суконные одеяла.

Марк вышел к внешнему валу сам.

У крайнего костра, выложенного из сосновых коряг, сидел старый мастер Кранц — оружейник из городского цеха, чьи кованые павезы Марк закупал еще прошлой весной. На кузнеце был прожженный кожаный фартук, надетый прямо на холщовую рубаху, а на руках не оставалось живого места от белесых ожогов и подсохшей грязи.

Рядом с ним на мокрой попоне лежала его младшая дочь, девочка лет двенадцати. Ее лицо под серым плащом казалось восковым, а губы посинели от мороза.

Кранц поднял глаза, когда Марк подошел к огню.

Взгляд старого мастера был плоским, сухим, выжженным изнутри. В нем не проглядывало ни гнева, ни вызова — только бездонная усталость человека, у которого больше ничего не осталось.

— Господин граф... — проговорил Кранц. Голос его шелестел, как сухая осенняя листва. — Мы ждали вас у ворот каждый день. Капитан каждый вечер подсаживался на зубцы и смотрел на южный тракт. Он говорил: «Граф Марк придет. Граф давал нам слово и Хартию».

Марк стоял прямо, упершись ладонью в деревянный отвал бруствера.

— Где остальные мастера из цеха, Кранц? — спросил Гаррет, наклоняясь к огню.

Старик посмотрел на свои израненные пальцы.

— В ратуше сгорели, — ответил Кранц ровным, безжизненным тоном. — Когда Кронмарк проломил ворота, старшина заперся в подземном соляном погребе. Северане накидали туда смоляных факелов. Никто не вышел.

Марк вытащил из-за пазухи кошель, вынул три широкие серебряные марки и положил их на дубовый чурбан рядом с кузнецом.

Три марки серебра за выжженную жизнь. Ни одна монета в мире не накормит мертвого ребенка.

Кранц даже не взглянул на серебряные монеты. Он продолжал вытягивать обгоревшие, скрюченные от холода пальцы к чадному пламени костра.

— Гаррет, — проговорил Марк, отворачиваясь от огня. — Разместить людей во второй линии палаток. Выдать суконные плащи из казенного воза. Дать горячую кашу.

— Сделаем, милорд, — пробормотал маршал.

В графском шатре горела одинокая конопляная свеча, наплывавшая серым воском на сухую дубовую дощечку. На стенах сукна лежал тонкий слой инея, пробивавшийся сквозь щели.

Марк опустился на дубовую скамью, расстегнул ремни на кожаных поножах и с усилием стянул тяжелый сапог с левой ноги.

Коленный сустав распух на морозе, кожа вокруг кости натянулась багровым, горячим пластом. При каждом движении пальцев внутри вспыхивала сухая, ломящая боль, отдававшая в самый пах. Марк наклонился, взял из крынки кусочек овечьего сала, смешанного с сушеной беленой, и медленно втер жир в опухшую кость.

Он остался наедине с собой в звенящей тишине замерзающего лагеря.

Цифры больше не спасают. Векселя, четверти ячменя и рекрутские списки бессильны перед запахом сгоревшего мяса.

Перед глазами стояло высохшее лицо мастера Кранца, застывшая восковая щека его дочери и темный столб дыма, поднимавшийся над сосновым бором.

Стоит ли оно того? Хочеться это все забыть. Но память не спрашивает разрешения.

Марк не стал искать оправданий. В его голове больше не складывались столбцы цифр о шести тысячах ветеранов на полях, об восьми тысячах рекрутов под Красным Бродом или об овсе для конницы Альбрехта. Он остался один на один с простым, костлявым фактом: он мог поднять войска и пойти к Обербургу. Мог рискнуть армией, мог вступить во встречный бой у Сосновой Просеки, мог попробовать вытащить горожан из петли.

Он этого не сделал. Он предпочёл сохранить армию и дождаться собственного часа, заплатив за этот расчёт сожженным городом и сотнями сожженных жизней.

Он поднес к губам оловянную кружку, сделал два больших глотка холодной колодезной воды. Холодный металл звякнул о зубы, но горький привкус чадного дыма на языке не исчез.

Марк оперся локтями о стол, опустив голову на сжатые кулаки, и замер в полутьме.

За холщовой стеной шатра раздался ритмичный стук сапог дозорных по замерзшему, звонкому дерну.

Первый предрассветный рог Гаррета пропел над Нижним Лугом — сухой, короткий сигнал, поднимавший роты на утреннюю смену.

Марк выпрямился, преодолевая вспышку боли в колене. Натянул тяжелый сапог обратно на левую ногу, затянул кожаные ремни поножа до хруста и взял в руку дубовую вагу.

Он распахнул полку шатра и шагнул в серую, морозную рань наступающего дня. Время пришло.

Глава 18

Второй год от Хартии. Конец октября.

Запах гари над Обербургом смешался с первыми осенними заморозками, превратившись в горькую, приторную смесь сгоревшего свиного жира, мокрой сажи и мерзлой глины.

Капитан-генерал Отмар фон Биттенфельд шел вдоль внутреннего мощенного двора гильдейской ратуши. На нем была зачерненная кираса со следами глубоких царапин от арбалетных болтов, серый суконный плащ, подбитый волчьим мехом, и глубокие сапоги из жесткой бычьей кожи. Под ногами хрустел тонкий, ледяной пласт замерзшей грязи, перемешанной с сухими сосновыми углями.

Вокруг кипела жизнь восточного лагеря.

Уцелевшие кнехты Кронмарка в серых бригантинах и стеганых гамбезонах грелись у костров, сложенных прямо из дубовых плах обрушившейся крыши. В железе подвешенных на треногах котлов бурлила похлебка из сушеного трескового филе, разваренной перловки и прогорклого сала. Солдаты говорили на своем жестком, восточном диалекте, с примесью богемских слов, выбивая ледяную крошку из кожаных подшлемников и зашивая порванные жилами сапожные подошвы.

Биттенфельд остановился у стены разрушенного соляного склада, где сапёры складывали тела убитых защитников города.

Шесть сотен южных гильдейских ополченцев лежали рядами на рогоже. Биттенфельд носком сапога повернул тело молодого парня в пробитом, задубевшем, стеганном кафтане.

На парне не было разномастного крестьянского рванья. На нем был плотный суконный кафтан, подбитый конским волосом, с четким чернильным клеймом на отвороте — волчья пасть, знак канцелярии Марка Дерстена. На лежавшей рядом пике белел свежий, ровный четырехгранный наконечник, сработанный на казенном молоте.

— Смотри, Отмар, — сипло проговорил подошедший капитан Ваит, указывая пальцем на ряды мертвецов. — Они стояли в проломе у южных ворот три недели. Не гильдейский сброд с вилами. Шли шеренгой, смыкали щиты по роговому сигналу.

Биттенфельд наклонился, поднял из замерзшей грязи четырехгранный наконечник рогатины, провел большим пальцем в заскорузлой рукавице по ровной грани стали.

— Он вышколил их за два года, — отчеканил Биттенфельд. — Дал им одинаковое железо, одинаковый кафтан и научил умирать по уставу.

— И при этом бросил их здесь, — подал голос капитан Лотар, выходя из-за угла с обмотанным грязной холстиной горлом. Лотар кашлял глубоким, нутряным хрипом, разбрызгивая слюну. — Мои полтора десятка сотен просидели в оврагах у Сосновой Просеки двадцать дней! На мокром мху, без единого костра! Мы ждали, что молодой граф попрет на выручку Обербурга, а он даже носа из своего Нижнего Луга не высунул.

Биттенфельд отбросил наконечник рогатины назад в грязь. Сталь звякнула о замерзший камень.

— Он не высунул носа, потому что понимает больше тебя, Лотар, — ответил капитан-генерал.

В уцелевшем крыле гильдейского зала, где сохранилась стропильная рама и каменный камин, стоял раскладной дубовый стол.

Писарь Фальк — сухой, сгорбленный человек с вымазанными чернилами пальцами и слезящимися от дыма глазами — раскладывал счетные пергаменты, перебирая костяные плашки на рамке.

Биттенфельд опустился на дубовую скамью, расстегнул стальные наплечники. Рядом встали Ваит, Лотар и барон Бодо фон Цорн — дворянин из северных родов, командовавший панцирными всадниками Кронмарка. На Бодо был тяжелый волчий плащ, а лицо налилось бурой краской от сухого каминного жара.

— Давай счет, Фальк, — приказал Биттенфельд, зачерпнув оловянным кубком подогретого с гвоздикой кислого вина.

Писарь откашлялся, провел костлявым пальцем по строкам.

— До начала осады Обербурга в корпусе числилось четыре тысячи восемьсот бригантин и триста пятьдесят панцирных всадников, милорд, — заученным, плоским тоном зачитал Фальк. — За двадцать дней штурма и боев у ворот безвозвратные потери — семьсот сорок человек. Еще сто двенадцать умерли в оврагах от речной гнили и грудной болезни.

Бодо фон Цорн грохнул стальной рукавицей по дубовой доске стола.

— Восемьсот пятьдесят человек! — зарычал барон. — Мы положили шестую часть армии ради этого сгоревшего забора!

— Что по зерну? — перебил Биттенфельд, давя голосом.

Писарь Фальк сглотнул, поджал бескровные губы:

— В городских реестрах Обербурга числилось четыреста четвертей ржи и двести четвертей ячменя. Но когда сапёры заложили подкопную клеть под южную башню, огонь перекинулся на амбарный настил. Из сухих складов спасли только сто девяносто четвертей ржи и восемьдесят четвертей ячменя. Остальное сгорело или заплыло рапной грязью.

В зале вырос тяжелый гул.

— Сто девяносто четвертей?! — выкрикнул Лотар, захлебываясь кашлем. — На три тысячи восемьсот голодных ртов?! Это по четверти сухаря на человека в день до середины декабря! А дальше что?! Лошадиный навоз жрать?!

— Фуража для конницы нет вообще, — добавил писарь, не поднимая глаз от свитка. — В Обербурге овес сожрали еще во вторую неделю осады. Кони барона Бодо третий день грызут сосновую кору у коновязей.

III

Барон Бодо фон Цорн шагнуть ближе к столу, упираясь заскорузлыми кулаками в дубовую плаху.

— Мы забрали город! — громко проговорил барон. — Хлеб у нас есть, пусть и урезанный! Завтра перед рассветом я поднимаю своих всадников и увожу полки назад на восток! Перевалы через сосновые горы занесет снегом через десять дней! Если мы застрянем здесь до ноября — мы все костьми ляжем в этих дьявольских болотах!

— Уходить?! — зарычал капитан Ваит, сузив глаза. — Назад на восток?! После того как мы отдали восемьсот человек под этими стенами?! Если мы уйдем сейчас, граф Дерстен зимой перекроет соляной тракт! Он восстановит Обербург за два месяца, выстроит каменный редут у запруды и весной придет под Остраг с десятью тысячами пик!

— С какими десятью тысячами?! — выкрикнул Бодо, брызгая слюной. — У него нет никаких десяти тысяч! Он сидит в своем Нижнем Лугу и дрожит за каждый казенный воз!

— Слушайте меня, — перебил Лотар, утирая губы рваным рукавом. — Мои кнехты двадцать дней просидели в раскисших оврагах Сосновой Просеки. Они смокли до костей, у них сапоги развалились! Если вы сейчас прикажете им идти на Нижний Луг по замерзшей грязи — они вас на первой же сосне повесят, Ваит! Нам нужно поворачивать к Верхнему Озеру, к соляным копям! Там есть дубовые срубы, там сухие склады и речной лещ!

Спор вспыхнул с новой силой.

Командиры перебивали друг друга, орали, махали руками над картой, переходя с правильного имперского языка на сухой восточный диалект. Каждый тянул в свою сторону: Бодо рвался назад к восточным границам, пока не закрылись горные проходы; Ваит требовал немедленного марша на юг, чтобы разгромить лагерь Марка до того, как тот соберет новые силы; Лотар хотел засесть в соляных копях у Верхнего Озера и жрать сушеную рыбу до весны.

Биттенфельд слушал этот ор, медленно отпивая кислое вино из оловянного кубка.

Единства в северном совете не было. Герцог Генрих прислал под его начало разношерстный союз из баронской кавалерии, наемных рот и гильдейских сапёров. Каждый барон берег своих дворян, каждый наемный капитан считал серебро за каждую раненую ногу, а герцогская канцелярия требовала побед без затрат.

— Замолчите, — ровно произнес Биттенфельд.

Голос его не был громким, но в нем прозвучала такая ледяная, металлическая сухость, что крики у стола заглохли.

Биттенфельд поставил оловянный кубок на дубовую доску, взял со стола четырехгранный наконечник южной рогатины и положил его на карту прямо поверх значка Обербурга.

— Вы спорите о том, чего не понимаете, — проговорил Биттенфельд, всматриваясь в лица командиров. — Вы думаете, что граф Марк Дерстен — это испуганный мальчишка, который спрятался за вагенбургами от страха перед нашей фалангой.

— А разве нет?! — хмыкнул Бодо фон Цорн, оправив волчий мех на плечах. — Он бросил свой лучший город! Город, который давал ему треть всей соляной пошлины! Если бы у него были силы — он пришел бы к южным воротам на третий день осады!

— У него три с половиной тысячи человек в Нижнем Лугу, — подал голос Лотар. — Из них тысяча — северные перебежчики Эда Лоренса. Они с южанами за каждый ковш каши грызутся. Разведка оттуда доносит: у Дерстена не хватает пехоты, чтобы закрыть даже речной брод! По всей Империи трезвонили про двадцать тысяч его кнехтов, а на деле у него под рукой горстка ветеранов и неотесаные рекруты!

— Вот именно! — подхватил Ваит, выпятив грудь. — Южные бароны взбунтовались после того, как он повесил Томаса Лоренса! Они не дали ему людей! Граф зажат в угол, у него нет резервов! Если мы ударим по Нижнему Лугу прямо сейчас — мы сомнем его роты за один день!

Биттенфельд тихо засмеялся.

Смех капитан-генерала прозвучал сухо и неприятно, похожий на хруст ломающегося под сапогом сухого валежника.

— Вы глупцы, — произнес Биттенфельд, глядя на Ваита. — Вы смотрите на зажженный город и думаете, что выиграли войну.

Биттенфельд постучал пальцем по четырехгранному наконечнику.

— Если бы южные бароны взбунтовались — Эд Лоренс привел бы свои три сотни всадников ко мне, а не к Дерстену. Если бы у молодого графа не было ума — он попер бы на выручку Обербурга по раскисшему тракту на четвертый день. И попал бы прямо под твои колесные павезы в оврагах Сосновой Просеки, Лотар.

Лотар нахмурился, сглотнув сухую слюну.

— Он знал про засаду? — сипло спросил капитан.

— Ему не нужно было знать про засаду, — отчеканил Биттенфельд. — Он просто посчитал расстояние, грязь и цену марша. Он понял, что если пойдет спасать четыреста четвертей вашей ржи — он потеряет две тысячи своих лучших пикинеров на мокрых просеках. И он отдал нам город. Отдал сухие склады, отдал гильдейцев, отдал соляную пошлину.

Биттенфельд подался вперед, опираясь ладонями о стол.

— Он отдал нам Обербург, чтобы мы потеряли здесь восемьсот человек, просидели три недели у сгоревших стен и сожрали собственный казенный сухарь! Он заставил нас потратить осеннее время!

В зале установилась тяжелая тишина. Было слышно только, как в камине потрескивают сосновые поленья да за окном гудит ледяной октябрьский ветер.

— И где же его основные силы? — тихо спросил Бодо фон Цорн. В голосе барона впервые прозвучало нетерпеливое опасение.

— Разведка говорит что на полях, — ответил Биттенфельд. — На южных полях под Красным Бродом. Пока мы жгли Обербург — его ветераны убирали рожь и ячмень. Пока мы сидели в грязи — его канцелярия забивала казенные амбары хлебом на всю зиму.

— Каков приказ, капитан-генерал? — спросил Ваит, убирая ладонь с рукояти меча.

Биттенфельд смотрел на карту.

Их положение казалось победным только на пергаментных донесениях для герцога Генриха. Они взяли Обербург, захватили разрушенную крепость, удержали соляные копи у Верхнего Озера. Но эта победа связывала корпус Кронмарка по рукам и ногам.

Идти на Нижний Луг прямо сейчас — безумие. Тридцать пять миль по замерзающей, колейной грязи, с выдохшейся пехотой и истощенными лошадьми. Марк Дерстен сидит за глубоким рвом и двумя линиями вагенбургов, опираясь на свежие запасы хлеба.

Уходить назад на восток — катастрофа. Горные перевалы закрыты, да и Марк, скорее всего нагнал в каждый замок по шесть сотен пехоты, не пройдем. Болотные гати, по которым мы пришли, занесет снегом, а идти по колено в холодной воде и снегу, обоз завязнет, половина солдат сдохнет от лихорадки, остальные разбегутся по лесам от голода.

Оставалось только одно решение — наименее худшее из всех плохих.

— Мы остаемся здесь, — отчеканил Биттенфельд.

Бодо фон Цорн хотел возразить, но Биттенфельд поднял ладонь, не дав барону вставить слова.

— Полки делим на две части, — продолжал капитан-генерал. — Первое. Бодо — ты забираешь своих панцирных всадников и пятьсот пикинеров Лотара. Уходишь к соляным копям у Верхнего Озера. Занимаете дубовые срубы, укрепляете речной острог. Там есть сушеная рыба в гильдейских закладах и дрова. Держите запруду до весны. На сборы у вас две недели.

— А здесь? — спросил Ваит.

— Второе, — отчеканил Биттенфельд. — Остальной корпус остается в Обербурге. Ваит — твои сапёры засыпают ров у южных ворот, возводят земляной вал внутри пролома и перешивают срубы ратуши под зимние казармы. Сто сорок четвертей ржи бережем до копейки. Норма выдачи — полпайки в день.

— Мы садимся в глухую осаду у пепелища? — нахмурился Лотар.

— Мы встаем в зимние квартиры, — жестко поправил Биттенфельд. — Ждем, когда мороз затянет болота и колейные дороги льдом. Если граф Дерстен захочет выбить нас отсюда — пусть попробует штурмовать мертвый город по замерзшему граниту.

Решение было принято. Посыльные капитаны разбежались по ротам раздавать приказы.

Войско герцога Восточной Кронмарки замирало в разрушенном Обербурге и на соляных копях, расколотое на два гарнизона, с урезанным пайком и мерзнущими лошадьми, уверенное в том, что пережидает зиму в захваченном домене.

Биттенфельд вышел из гильдейского зала под открытое октябрьское небо.

Сумерки опускались на Обербург сырым, сизым саваном. С севера пошел первый настоящий снег — сухие, белые чешуйки кружились в ледяном воздухе, садясь на обгоревшие дубовые стропила, на замерзшие лужи и на черные доски сожженных заборов.

У главного колодца четверо сапёров тушей разделывали палого упряжного коня.

Один из солдат — детина с пробитой щекой — с коротким замахом всадил тяжелый секач в промерзший конский бок — КРАК. Кость треснула с сухим деревянным звуком, темная, замерзающая на лету кровь брызнула на белесую траву. Солдаты молча подтаскивали дубовые шалевки, спеша бросить куски сырого мяса в чугунный котел.

Биттенфельд подошел к полуразрушенному надвратному брустверу.

Он переступил через сломанное колесо от павезы, оперся ладонями в заскорузлых рукавицах о заиндевевший гранит парапета.

На юге, за широкой полосой соснового бора, лежал Нижний Луг. В ледяной вечерней мгле не было видно ни дымов южного лагеря, ни огней дозоров. Но Биттенфельд физически ощущал присутствие той армии.

Капитан-генерал вытащил из-за пояса широкий боевой нож, с сухим хрустом вогнал лезвие в заиндевевшую сосновую соху воротных бревен, оставляя глубокую засечку.

— Посмотрим, граф, — тихо проговорил Биттенфельд в ледяную тишину наступающей ночи. — Посмотрим, чье железо окажется крепче, когда болота станут камнем.

Рядом зазвенели цепи — конный дозор Кронмарка уходил в сумерки, выбивая подковами звонкую ледяную дробь по замерзшей глине. Снег падал все гуще, укрывая белым саваном пепелище Обербурга.

Глава 19

Второй год от Хартии. Середина ноября.

Ноябрьский мороз ударил с севера до рассвета, выжег ледяной игольчатой чешуей последнюю грязь на колдобинах и сковал клейкие колейные размытые дороги в звонкий гранит.

Земля под Красным Бродом звенела под железными подковами коней, словно литая стальная плита. Над рекой Черницей стоял густой, белесый пар, пропитанный чадом сосновых костров, прелой дубовой корой, вытопленным овечьим салом и сухим духом замерзшего конского навоза.

Канцлер Освальд Клемм сидел под холщовым навесом графской подводы, накинув на суконный жилет подбитый лисьим мехом плащ. Канцлер держал глиняную чернильницу над чашей с горячими сосновыми углями — иначе чернила застывали на кончике гусиного пера за три удара сердца. Роговые очки Освальда запотевали от его собственного дыхания, и он то и дело вытирал стекла края шерстяного рукава.

Перед канцлером лежал плотный богемский пергамент, испещренный длинными столбцами цифр.

Марк Дерстен стоял у колеса подводы, опершись правой рукой о дубовый борт воза.

Марк поднес к губам оловянную кружку, сделал короткий глоток воды, ополоснул пересохший рот и выплюнул мутную струйку прямо на заиндевевшие спицы колеса.

— Рожь убрана полностью, милорд, — проговорил Освальд, сверяясь с деревянной счетной биркой. Голос его звучал сухо, со щелканьем костяных плашек. — Двенадцать тысяч четвертей ржи и восемь тысяч четвертей ячменя свезены в казенные амбары Красного Брода и Обербургского уезда. Шесть тысяч наших ветеранов отработали жатву до последнего снопа.

Марк вытер подбородок тыльной стороной засаленной рукавицы.

Земля свое отдала. Теперь наш черед отдавать.

— Фураж для конницы? — коротко спросил Марк.

— Десять тысяч четвертей овса, — ответил Освальд, макая перо в разогретые чернила. — Хватит на четыре месяца непрерывного похода для трех тысяч лошадей. Соленая треска, сушеное мясо, известь и смола увязаны по подводам. Мы готовы кормить нашу армию через любые снега до самой весны.

Слово о призыве пошло по дорогам южного домена три дня назад.

Оно летело не пышными гербовыми грамотами и не речами сказителей на ярмарках. Оно шло сухими, чеканными приказами графских батраков и вестовых, въезжавших в каждую деревню, в каждый замок, усадьбу и в каждый сосновый починок от Лоренских нагорий до западной границы графства Дерстен.

Гонцы останавливались у деревенских рогаток, вытаскивали из суконных сумок пергаменты с зеленой и багровой печатью и читали одно и то же слово:

— Поднять всех.

Шесть тысяч ветеранов, которые с самого августа резали ячмень и укладывали снопы на возы, поднялись с земли за три дня.

В деревне Малый Брод тридцатилетний пикинер Петер — ветеран боев под Людолденом — молча снял с дубового стропила заскорузлый от дегтя кожаный колет и черную клепаную кирасу из механических мастерских графства. Его жена, поджав бескровные губы, набивала холщовый подсумок сухими ржаными сухарями и кусками засоленного сала. Дети сидели на лавке у печи, глядя, как отец вытаскивает из подпола тяжелую длинную алебарду с широким четырехгранным наконечником.

Петер достал из крынки кусочек гусиного жира, медленно растирая сталь наконечника, чтобы морозный иней не ел железо.

— Вернешься к Покрову? — тихо спросила женщина, не поднимая глаз.

Петер вогнал пятку алебарды в подкрылок кожаного чехла, затянул ремень на поясе.

— Граф призвал, — ответил Петер. Голос его прозвучал глухо и выверенно. — Нынче не один с четырех дворов идет. Нынче все идем.

Он вышел за порог, выбивая тяжелыми сапогами звонкий дробный звук по промерзшей грязи. На деревенской улице уже строились еще двое ветеранов с пиками на плечах. Без плача, без трактирных запевов — молчаливая, опытная пехота собиралась в роты, привычно держа интервал в три шага.

По всем трактам домена на восток тянулись серые колонны. Вздымалась ледяная пыль, звенели кольчужные кольца, подкованные сапоги вбивали промерзший дерн, и над заснеженными соснами стоял тяжелый, мерный гул идущего войска.

III

Кавалерийский смотр развернули на широком каменистом увале за Нижним Лугом, где мороз выморозил травины до хруста.

Марк стоял у графской подводы, наблюдая, как на раскинувшийся плац выходят конные полки. Рядом держались Альбрехт фон Хольцерн и Эд Лоренс, а у дубового барабана писарь Ганс едва успевал записывать знамёна и имена дворян.

Сбор южной кавалерии выявил всю трещину, расколовшую дворянство домена за последние два года.

Первыми на плац вступали старые бароны — родовитая знать, державшая лены еще при покойном Готфриде Лоренсе.

Во главе первой колонны ехал барон фон Хайнсбург — грузный шестидесятилетний мужчина в бархатном плаще цвета спелой сливы, надетом поверх золоченых богемских лат. За ним несли шесть шелковых знамён с родовыми щитами, а трубачи затягивали протяжные роговые сигналы. Но за этой роскошью крылась молчаливая, сухая покорность людей, которых заставили выехать против воли.

Старые бароны шли неохотно, сбивая колонны, ворча и торгуясь за каждый десяток кнехтов.

Хайнсбург осадил своего серого жеребца прямо перед Марком, выбил подковой комок промерзшей глины и поднял стальную рукавицу.

— Граф Марк! — загремел Хайнсбург, и его седые усы задрожали от мороза. — По Хартии моя дружина обязана отбывать службу сорок дней в летнее время! Нынче середина ноября! Кони ломают бабки по промерзшему камню, сафьяновые подкладки седел смерзаются! Я привел три сотни копий, но требовать от нас зимнего похода за соляные копи — это попрание родовых прав!

Альбрехт фон Хольцерн выехал вперед на вороном жеребце, оправил тяжелый двуручный клинок на спине и усмехнулся Хайнсбургу прямо в лицо:

— Вытри золото с груди, Хайнсбург! Оно на солнце блик дает, как трактирная вывеска! Твои три сотни копий третий год казенную пайку жрут, а ты про сорок дней Хартии вспомнил?! Граф дал тебе землю — граф забирает долг!

— Я привел людей! — огрызнулся старый барон, сворачивая поводья. — Но я не стану оставлять свои замки без защиты! Пятьдесят дружинников я оставил в усадьбе!

Они торгуются за грамоты, которые я разорву при первом же неповиновении.

Марк даже не поднял головы. Он сделал один короткий глоток воды из кружки и произнес, не повышая тона:

— Записать Хайнсбургу двести пятьдесят копий. Пятьдесят оставшихся в замке — обложить денежной вирой в пользу казенной оружейни.

Хайнсбург вспыхнул, но под ледяным взглядом графа сжал зубы, развернул коня и ушел к своей шеренге, продолжая громко ругаться со слугами.

Старые роды привези тысячу сто всадников и две тысячи пехоты — с оглядкой, с неполными отрядами, пытаясь сберечь вассалов для собственных усадеб.

Следом за ними на плац выходило совсем другое войско.

Это были новые бароны — бывшие капитаны, сотники и мелкопоместные рыцари, получившие земли от Марка «по праву меча» после разгрома рода Лоренса и передела лоренсбургских наделов.

Они выстраивались молча, без трубачей и без шелковых плащей.

Во главе двадцати всадников и двух сотен пехоты шел барон Конрад фон Клейст — бывший наемный капитан, получивший лен под Молотным Долом полтора года назад. На нем была простая зачерненная кираса со следами старых пробоин, плотный шерстяной плащ без вышивок и сапоги из жесткой бычьей кожи. Его люди шли в глубоких саладах, с длинными ясеневыми копьями, обмотанными сыромятными ремнями, старые ветераны наемники, оставшиеся со своим капитаном ради наделов.

Клейст спешился перед графской подводой, тяжело загремев стальными поножами по льду, и преклонил колено прямо в промерзшую грязь.

— Граф, — отчеканил Клейст. — Две сотни тяжелых копий и двадцать конных. Все, кто умеет держать оружие в моем наделе. Ни одного человека дома не оставил.

Старая кровь держится за восковую печать, новая — за стальную пику.

— Встань, Клейст, — ровно ответил Марк. — Конница — во вторую линию авангарда, пехота, к остальным баронским кнехтам, в третью линию.

Новые бароны не торговались за нормы овса и не поминали права Хартии. Они знали то, чего не желали признавать старые роды: их земли, их новые усадьбы и само их право жить на этой земле держались исключительно на победе Марка Дерстена. Если Кронмарк сломает южный домен — герцоги вернут старые порядки, и каждого нового барона повесят на воротах собственной усадьбы.

Они привели шестнадцать сотен тяжелых всадников — жестких, неприхотливых, готовых резать и умирать по первому приказу своего господина.

Лагерь под Красным Бродом превратился в грандиозную стальную чашу, переполненную железом, людьми и конским дыханием.

Войско подходило три дня подряд, заполнив всю долину Черницы на четыре мили вширь.

Освальд Клемм и дюжина его канцеляристов сидели у деревянных мостов, ведя счет приходящим полкам. Пальцы писарей коченели от мороза, чернила густели, но костяные плашки на рамке щелкали непрерывно.

Первыми вошли восемь тысяч рекрутов из закрытого учебного лагеря.

Это были уже не те желторотые парни, которых Гаррет загреб с сел после перепеси. Восемь месяцев непрерывной муштры, стука тренировочных щитов, бранных уколов и сержантских стеков переплавили пахарей в тяжелую, монолитную фалангу. Восемь тысяч человек маршировали строем в четыре шеренги, в одинаковых неотбеленных суконных кафтанах, кирасах и зачерненных салладах, держа тяжелые ясеневые пики под одинаковым углом в сорок пять градусов.

За ними вышли шесть тысяч ветеранов, поднятых со всей южной земли. Бывалые, обветренные мужики все в кирасах из кузниц графства, со шрамами от старых боев, с длинными пиками и алебардами, с широкими топорами и фальшионами за поясами. Они шли со своим уверенным, печатающим шагом, не нуждаясь в командах сержантов.

С севера пришла конница барона Альбрехта фон Хольцерна — три сотни тяжелокованых всадников в полных латах и тысяча шестьсот конников с новых земель графства Лоренс. Пятьсот конных меченосцев из баронских дружин графства Дерстен и семь сотен рыцарей, васалов лично графа Марка. За ними гремели возы городских арбалетных братств из всех городов обоих графств — около четырех тысяч стрелков в стеганых гамбезонах с нашитыми поверх железными бляхами и тяжелыми осадными самострелами.

Замкнули колонну одиннадцать сотен северян Эда Лоренса и перестроенная графская гвардия в черных суконных плащах, принявшая новых рекрутов вместо павших у соляных копей, численностью в двести пятьдесят тяжелых пехотинца в полном доспехе.

Писарь Ганс у моста обмакнул перо в чернила, замялся, вытирая вымокший нос рукавом:

— Семнадцать тысяч четыреста... Семнадцать тысяч девятьсот... Господин канцлер, цифры сбиваются! Тут еще отряд из Молотного Дола подходит!

— Пиши девятнадцать тысяч шестьсот, дурак, — сипло ответил Освальд, не поднимая головы от свитков. — Да дюжину баронских слуг добавь. Двадцать тысяч мечей и копий.

Эд Лоренс стоял на каменистом увале рядом со своим сержантом Вернером, наблюдая за входящими полками.

Бастард дома Лоренсов смотрел на эту бесконечную, качающуюся реку из речных пик, зачерненных шлемов и черных плащей с нескрываемым, ошеломленным изумлением. Его худое, выгоревшее лицо застыло, а пальцы в заскорузлой рукавице судорожно сжались на рукояти меча.

— Господин Эд... — пролепетал Вернер, указывая пальцем на нескончаемые шеренги пикинеров. — Откуда у него столько?! Вы же говорили что у графа едва три тысячи под рукой!

Эд не ответил сразу. Память вытащила упрямый ответ Марка, данный в штабной палатке три месяца назад: «Земля кормит солдата, Эд».

— Он держал их на полях, Вернер, — тихо, с горьким уважением проговорил Эд. — Он держал тысячи ветеранов на пашне, пока мы грызлись за казенный овес. Он учил восемь тысяч рекрутов в глухих лесах, пока Биттенфельд жег Обербург. Ему не нужны были наши одиннадцать сотен мечей для спасения. Мы были просто заслоном, пока поворачивалось это гигантское дубовое колесо.

У штабного вагена Марка Дерстена кипел жесткий, привычный разговор.

Мастер Куно щелкал складным деревянным локтем, показывая Марку чертежи двадцати четырех новых тяжелых вагенбургов, обшитых полосовым железом и промазанных свиным салом, чтобы дубовые оси не смерзались на морозе. Рыжеволосый Винсент докладывал свежие вести из Обербурга и с соляных копей.

В этот момент к возу подошел Альбрехт фон Хольцерн, осадив своего вороного жеребца.

— Посмотри на этот курятник, Гаррет! — загремел Альбрехт, указывая стальной рукавицей на шеренги пикинеров. — Двадцать тысяч мужиков с длинными палками! По замерзшему тракту ваши пикинеры покатятся, как горох из дырявого мешка! Пока моя конница не проломит засадный пункт Биттенфельда — вы у соляного канала так и будете сопли на мороз выдувать!

Маршал Гаррет вытер засаленной рукавицей вымокшие усы, оперся обеими руками на дубовую вагу и смерил барона сухим, злым взглядом.

— Твоя конница сожрет десять тысяч четвертей казенного овса за две недели, Альбрехт! — отчеканил Гаррет. — А у соляных копей Биттенфельд выставил четыре колесные павезы со станковыми арбалетами! Твои тяжелокованые зверюги по замерзшей грязи на десятом шагу на колени упадут! А моя пехота проломит их палисад собственными грудьми и заберет соляные варницы без твоих золоченых шпор!

— Без моих шпор ты под Обербургом в оврагах останешься, старый сухарь! — хохотнул Альбрехт, но в его серых глазах горел сухой, хищный огонь. — Ладно, запрягай свои возы! Мои всадники пойдут в авангарде, чтобы ваши рекруты от первого же залпа в штаны не наложили и не поразбегались по лесам, теряя говно из портков!

Эд Лоренс, слушавший эту перепалку, качнул головой:

— Вы оба безумцы. У вас под рукой армия, которой можно снести всю северную марку, а вы грызетесь за то, кто первый ворвется на соляные сковороды.

— А мы всегда так воюем, Лоренс, — хрипло отрезал Гаррет, выбивая иней из сапога о колесо воза. — По-другому южный домен не работает.

Марк Дерстен сидел на перевернутом бочонке с дегтем, вытянув левую ногу.

Он слушал брань своих командиров, не произнося ни слова. Серые глаза графа оставались холодными и задумчивыми.

Пора начинать то ради чего была уплачена кровавая цена.

К полудню Марк поднялся на высокий граничный выступ над Нижним Лугом.

День выдался прозрачным, ледяным и звонким. Бледное осеннее солнце висело над сосновыми борами, озаряя долину холодным золотистым светом.

Перед Марком лежало его войско.

Двадцать тысяч человек выстроились огромными, монолитными прямоугольниками поперек всей долины. Лес длинных пик уходил за горизонт, зачерненные саллады блестели на солнце серебристым инеем, развернутые знамёна — серебряный волк дома Дерстенов, багровые значки Лоренсов, гильдейские щиты и родовые гербы баронов — трепетали на ледяном ветру.

Над долиной стоял мощный, глухой гул — гул дыхания двадцати тысяч людей, топота копыт, скрипа тяжелых вагенбургов и стука кованых сапог.

Марк вытащил из петли у пояса оловянную флягу, сделал один короткий глоток.

Он смотрел на эту гигантскую стальную стену, собранную из земли, хлеба, сухого расчета и человеческого терпения. По всей Империи полководцы гордились бы таким смотром, сложили бы пышные речи и требовали герцогских венцов.

Марк не чувствовал триумфа.

Это не триумф. Это вексель, подписанный чужой кровью.

Память вытащила из осенней тьмы лицо Марты у костра, ее сбитые до крови босые ноги и обугленный мешок с ржью. Память вытащила выжженные улицы Обербурга, обрушившийся дубовый сруб ратуши и тело капитана у высохшего колодца.

Семьсот человек легли под Обербургом, чтобы эта машина встала на ноги.

Марк смотрел на строй рекрутов, стоявших в первой линии. Молодые парни, научившиеся смыкать щиты, смотрели на своего графа с мрачной, непреклонной верой. Они знали, что их не бросили по глупости, знали, что их сберегли для решающего удара.

Марта осталась без сына у третьей варницы.

Капитан Обербурга умер у колодца, глядя на южную дорогу.

Двадцать тысяч пик не вернут ни одной сгоревшей жизни.

Но они принесут мне корону.

Марк опустил фляжку в суму. Боль в левом колене вспыхнула короткой, острой иглой, но он удержал корпус прямо, не опершись о вагу воза.

Командиры поднялись на гранитный выступ.

Гаррет, Альбрехт, Эд Лоренс, Куно, Винсент и Освальд замерли за спиной графа, ожидая повеления.

Войско в долине затихло. Тысячи голов в стальных шлемах повернулись к скале. Солдаты ждали слова своего правителя — слова, которое отправит их в ледяные сосновые боры.

Марк не стал обнажать меч. Он не произнес ни единой речи о славе, о мести за сожженный Обербург или о величии южного дома.

Он повернулся к маршалу Гаррету.

— Приказ, — отчеканил Марк.

Гаррет подался вперед, сжав шерстяной подшлемник в рукавице.

— Поднять знамёна, — ровным, ледяным тоном произнес Марк. — Выступаем на восток, идем в Восточную марку.

Гаррет выпрямился, развернулся к плацу и вскинул над головой тяжелую дубовую вагу:

— ЗНАМЁНА — ВВЕРХ! ПЕРВАЯ ФАЛАНГА — МАРШ!

Над надвратной подводой завыли турьи рога — низкий, раскатистый, железный рев пронесся над долиной Черницы, отозвавшись эхом в заснеженных сосновых кронах.

Двадцать тысяч человек пришли в движение одновременно.

Огромная стальная машина южного домена шагнула на восток. Хрустел промерзший дерн под каблуками сапог, гремели железные оси тяжелых вагенбургов, бряцали подковами три тысячи боевых коней. Впереди, выбиваясь из белесого тумана, плыло серебряное знамя с оскаленной мордой волка.

Марк Дерстен спустился с гранитной скалы, ступая тяжелым сапогом по звонкой промерзшей глине.

Война за соляные копи и южную землю входила в свою последнюю, беспощадную фазу.

Глава 20

Второй год от Хартии. Конец ноября.

Замерзшая земля под Обербургом гудела от шага шестнадцати тысяч пехотинцев, словно глухая чугунная наковальня.

Ноябрьский мороз, ударивший три дня назад, сковал липкую колейную грязь южного тракта в тяжелый гранит. Река Черница затянулась первыми стеклянными пластами прозрачного льда, над которыми вис чадный, серый туман. В холодном воздухе стоял густой, въедливый дух прелого сукна, вытопленного овечьего жира, горелой сосновой коры, каленого железа и горячего конского дыхания, вырывавшегося из ноздрей густыми белыми клубами.

Марк Дерстен стоял на выступе гранитной гряды в миле к западу от сожженного города.

Земля не умеет врать. Пахари взяли серпы, чтобы дать нам этот день.

Внизу, разворачиваясь дугой на три мили от лесного края до речного канала, выстраивалась армия южного домена.

Более двадцати тысяч человек занимали исходные рубежи, готовясь выставить армии вторжения счет за разбой и подлое нападение и оплатят они его не золотом а кровью. Впереди шли двадцать четыре тяжелых вагенбурга мастера Куно, обшитые полосовым железом и промазанные свиным салом, чтобы дубовые оси не смерзались на морозе. За возами смыкали трехслойные липовые щиты шестнадцать тысяч пикинеров, выставив длинные ясеневые пики и алебарды под ровным углом в сорок пять градусов. На флангах, укрывшись у заснеженного ивняка, выстроились три тысячи триста всадников, закованых в полный латный доспех, под знаменами Альбрехта фон Хольцерна, баронских родов и северных кнехтов Эда Лоренса.

Эд Лоренс осадил своего гнедого жеребца у самого края скалы.

Бастард дома Лоренсов смотрел на эту непрерывную, колыхавшуюся реку из салладов, стальных кирас, бригантин и речных пик с ошеломленным, тяжелым изумлением. Его худое лицо застыло, а пальцы в заскорузлой рукавице судорожно сжимали поводья.

— Где вы их прятали, Марк? — проговорил Эд, и голос его пресекся на ледяном ветру. — Восемь тысяч рекрутов не прячут в лукошке! После вашей просьбы о помощи, в приемной герцога, говорили, будто у южного графа едва три тысячи мечей под рукой, и что такой союзник больше обуза чем реальная сила! Мы три месяца сидели в Нижнем Лугу и жрали овес под твоим присмотром, пока ты растил эту стену под самым носом у герцогов!

Альбрехт фон Хольцерн, сидевший на вороном жеребце по правую руку от графа, хохотнул сухо и зло:

— В лесах под Красным Бродом растили, Лоренс! Пока ты наш овес в ведомостях считал да с Гарретом за плахи ругался!

Марк Дерстен даже не повернул головы к бастарду.

— Полки на позиции вышли? — коротко спросил Марк, глядя на маршала Гаррета.

— Первая фаланга замыкает полукольцо у южного моста, милорд, — отчитался Гаррет, вытирая засаленной рукавицей вымокшие от инея усы. — Камнеметы Куно поставлены на гранитной насыпи. Мы заперли Биттенфельда в сожженном Обербурге, как волка в сосновой яме.

На полуразрушенном надвратном бруствере Обербурга стояла ледяная тишина.

Капитан-генерал Отмар фон Биттенфельд поднимался по выкрошившимся каменным ступеням, опершись ладонью в стальной рукавице о заиндевевший край парапета. За ним следовали капитан Ваит, Лотар и барон Бодо фон Цорн. На каждом были зачерненные кирасы со следами копоти, а шерстяные плащи потемнели от въевшейся дымной гари.

Утренний северный туман, висевший над Обербургской долиной, медленно оседал под лучами бледного осеннего солнца.

И по мере того как открывалась равнина, слова замирали на губах северных командиров.

Они ожидали увидеть ту самую горстку южных ветеранов — три с половиной тысячи пик и три сотни всадников, с которыми Марк Дерстен стоял в Нижнем Лугу последние три месяца. Они рассчитывали, что перед ними выйдет уставшее, оборванное ополчение, собранное наспех по сгоревшим уездам.

Вместо этого перед сожженным городом стояла грандиозная стальная масса.

Двадцать тысяч человек заполнили все пространство от лесного массива до речного канала. Черные прямоугольники регулярной пехоты стояли монолитными блоками, тяжелые вагенбурги образовали сплошную дубовую стену со стальными щитами, три тысячи стрелков с мощными арбалетами и ростовыми павезами, а на каменистых увалах переминались три тысячи триста панцирных всадников.

Капитан Ваит выронил из рук кожаный чехол от серебрянной фляги. Чехол сухо звякнул об лед.

— Откуда их столько?.. — пролепетал Ваит, бледнея на морозном ветру. — По всем донесениям... Из Острага писали... Нам говорили, что у южного графа не больше пяти — шести тысяч пехоты!

— Нас просто сомнут, — сипло проговорил Лотар, захлебываясь нутряным кашлем. Голос капитана дрожал. — Они закроют пролом у южных ворот двумя фалангами и проедут по нашим бригантинам тяжелыми возами. У нас три тысячи человек, из которых половина от речной гнили едва копьё держит!

Барон Бодо фон Цорн судорожно сжал рукоять меча, оглядывая трехтысячную южную конницу, развернувшуюся на фланге.

— Там три тысячи тяжелых коней в полной броне... — выговорил Бодо. — Мои всадники жрут сосновую кору три недели! Кони на колени упадут при первом же таранном броске! Нужно биться в проломе! Стоять за камнями до последнего человека!

— Чем биться?! — выкрикнул Лотар, поворачиваясь к барону. — Камышовыми факелами?! У нас на станковые арбалеты осталось по три болта на станок! В амбарах — сто девяносто четвертей сгоревшей ржи! Они нас не штурмовать пришли, Бодо! Они встали в полукольцо и сгноят нас в этом пепелище за три недели!

Биттенфельд молчал.

Капитан-генерал Кронмарка смотрел на гранитный выступ в миле от ворот, где под серебряным знаменем с оскаленной волчьей мордой стояла одинокая фигура южного графа.

Теперь Биттенфельд видел всю ужасающую, сухую глубину того расчета, который Марк Дерстен вычерчивал последние три месяца. Граф отдал Обербург, отдал соляные варницы, отдал гильдейские амбары — только для того, чтобы запереть северный корпус на пепелище, сберечь свои войска на полях и выкатить под конец осени двадцатитысячную стальную фалангу.

— Он не дал нам уйти на север, — тихо проговорил Биттенфельд. Голос его звучал сухо и пусто. — И не дал нам хлеба.

III

Совет северных командиров проходил в уцелевшем подземном соляном погребе гильдейской ратуши.

Здесь пахло прогорклым овечьим салом, чадным конопляным маслом, застоявшейся влагой и каленым железом. На дубовом сундуке горели три смоляных факела, бросавших колышущиеся красные тени на закопченные каменные своды.

Вокруг стола собрались дюжина капитанов, сотников и барон Бодо фон Цорн.

— Нужно делать вылазку прямо сейчас! — зарычал Ваит, бьющим движением вогнав кинжал в дубовую доску стола. — Пока они не уложили цепи между вагенбургами! Соберем всю уцелевшую конницу Бодо, пробиваем левый фланг у ивняка и уходим по Сосновой Просеке на восток!

— Пробиваем?! — хохотнул Лотар, брызгая слюной от яростного кашля. — Ваит, ты с ума сошел?! Там на левом фланге стоит тысячный корпус Эда Лоренса и десятки новых баронов Лоренса со своими дружинами! Твои полудохлые клячи завязнут в их пиках на двадцатом шагу! А с гранитной гряды по нашей колонне ударят два десятка тяжелых камнеметов! Это не прорыв будет, а бойня у забора!

— Так что ты предлагаешь?! — выкрикнул Бодо фон Цорн, упираясь ладонями в стол. — Сидеть здесь и ждать, пока рекруты Дерстена начнут вышибать наши зубы гранитными ядрами?! Или жрать собственных дохлых лошадей, пока мороз не выкосит последний десяток пикинеров?!

— Нужно посылать парламентера! — подал голос пожилой сотник из наемных рот Швабии. — Требовать условий отхода! Мы отдаем соляные копи, отдаем Обербург, отдаем всю трофейную рожь! Пусть граф даст нам свободный проход за реку без оружия!

— Проход?! — зарычал Ваит, наливаясь бурой краской. — Без оружия?! Чтобы южные бароны вешали нас на первой же сосне вдоль тракта?! Ты забыл, что мы сделали с Обербургом месяц назад?! Мы сожгли ратушу, вырезали гильдейский цех и заперли их капитана в погребе! Граф Марк не даст нам ни условий, ни пощады!

В подземном зале вырос тяжелый, надсадный шум.

Командиры перебивали друг друга, орали, хрипели, махали руками над промасленной картой. Наемники требовали переговоров, бароны рвались в безнадежную атаку, сотники сапёров угрюмо молчали, понимая, что при любом исходе их роты пойдут на мясо первыми.

Биттенфельд сидел во главе стола, опершись локтями о дубовую плаху и положив подбородок на сцепленные пальцы.

Он слушал этот яростный, бессильный ор, и внутри него зрело ледяное понимание неизбежного. У него под рукой оставалось три тысячи голодных, измотанных людей. Противостоять двадцати тысячам свежих, сытых, великолепно обученных пехотинцев южного домена в открытом бою — не просто безумие, а верная гибель.

— Замолчите, — ровно произнес Биттенфельд.

Голос капитана-генерала прозвучал настолько сухо и жестко, что брань у стола пресеклась в одно мгновение.

— Никаких вылазок не будет, — отчеканил Биттенфельд. — И никаких прошений об отходе. Посыльный от южного графа уже у ворот.

Парламентеры Марка Дерстена подошли к южным воротам Обербурга в сопровождении одинокого трубача и четырех конных гвардейцев в черных суконных плащах.

Во главе посольства ехал барон Бертольд фон Эльбенау. Старый посол сидел в седле прямо, накинув на суконный кафтан серый плащ без украшений. В его руках не было пергаментных свитков с пышными восковыми печатями — лишь сухой деревянный жезл, обмотанный белым холстом.

У сожженных ворот, где из-за дубовых обрушенных бревен торчали четырехгранные жала северных пик, Бертольд осадил своего мерина.

Капитан-генерал Биттенфельд поднялся на надвратный зубчатый уступ, глядя на посольство сверху вниз.

Трубач южан вскинул длинный латунный рожок, и над заснеженным лугом пронесся сухой, одинокий сигнал.

— Сэр Отмар фон Биттенфельд! — загремел Бертольд, и его раздвоенная седая борода задрожала на морозе. — Я говорю от имени графа Марка Дерстена, властелина Дерстена и Лоренса!

На бруствере Обербурга замолчали сотни северных солдат, вглядывавшихся в южного посла с дикой, натянутой надеждой.

Бертольд вытащил из-за пазухи небольшой пергаментный сорванный лист, развернул его промерзшими пальцами и зачитал ровным, чеканным тоном:

— «Вы вошли в границы южного домена без объявления войны. Вы сожгли свободный графский город Обербург, вырезали гильдейские цеха и уничтожили казенные амбары с хлебом. Вы убивали безоружных горожан».

Бертольд опустил пергамент, подняв суровый взгляд на Биттенфельда:

— Граф Марк дает вам одно слово.

В воздухе висела такая тишина, что слышно было, как сосны на опушке поскрипывают от подступающего мороза.

— Слово первое и последнее, — чеканил Бертольд. — Сложить все оружие, доспехи, знамёна и обоз у третьей варницы. Выйти из города поротно, без железа. Сдать всех капитанов и сотников под суд южного баронства. Те, кто сложит оружие, будут помещены в казенные усадьбы до вынесения приговора. Те, кто откажется складывать сталь — будут уничтожены на этих стенах до захода солнца. Никаких выкупов. Никакого отхода со знаменами. Никаких соглашений.

На бруствере Обербурга раздался яростный, переходящий на визг, вопль капитана Ваита:

— Суд южного баронства?! Сложить оружие?! Да вы с ума сошли, южные псы! Мы свободные дворяне и капитаны Кронмарка! Мы лучше костьми ляжем на этих камнях, чем покроемся позором перед вашим хромым графом!

Бертольд даже не взглянул на выкрикнувшего Ваита. Посол продолжал смотреть прямо в серые, неподвижные глаза Биттенфельда.

— Ответ дашь прямо сейчас, Биттенфельд, — отчеканил Бертольд. — Или трубач дает знак фаланге.

Биттенфельд стоял на надвратном уступе, опершись ладонями в стальных рукавицах о холодный гранит.

Перед его глазами стояла вся долина, забитая шестнадцатью тысячами южных пикинеров, двадцатью четырьмя вагенбургами и тремя тысячами тяжелокованых всадников. Впереди, на гранитной гряде, уже разворачивали свои стальные рычаги два десятка тяжелых камнеметов Куно, наведенных прямо на пролом у южных ворот.

За его спиной стояли три тысячи измотанных, больных северных кнехтов, жравших дохлую конину и имевших по три болта на самострел.

Выбор, который лежал перед Биттенфельдом, был не выбором полководца в пышном романе. Это был выбор между мгновенной, кровавой бессмысленной бойней и сухим, позорным пленом под приговором южного баронского суда.

Если принять бой — южная пехота закроет фалангой все выходы, камнеметы раскатают руины ратуши в мелкую крошку, а конница Хольцерна перебьет каждого, кто попытается выскочить по льду речного канала. Через два часа три тысячи его людей будут лежать мертвыми в замерзшей грязи, а имя Биттенфельда останется в хрониках Империи как имя глупца, погубившего восточный корпус ради сгоревшего забора.

Если сложить оружие — капитанов посадят в подвалы Красного Брода, кнехтов распределят по баронским усадьбам махать кайлом до выкупа, или пока не закончится война, а сам Биттенфельд встанет перед судом хромого двадцатиоднолетнего графа, которого он еще месяц назад считал трусливым мальчишкой.

Пальцы Биттенфельда судорожно сжались на стальном парапете. Жила на его шее вздулась багровым, горячим узлом, а дыхание вырывалось из груди с сиплым, рваным хрипом.

— Капитан-генерал! — выкрикнул Бодо фон Цорн, хватая Биттенфельда за плечо. — Отдай приказ к бою! Мы не можем сдать знамёна Кронмарка!

Биттенфельд медленно повернул голову к Бодо. В глазах капитан-генерала не было ни страха, ни гнева — там осталась лишь бездонная, выжженная пустота человека, раздавленного чужим превосходящим расчетом.

— Знамёна... — тихо проговорил Биттенфельд. — Знамёна можно сшить заново, Бодо. А людей с замерзшей грязи уже не поднимешь.

Биттенфельд развернулся к Бертольду, стоявшему внизу под белым жезлом.

— Передай графу Марку Дерстену, — загремел Биттенфельд, и голос его пронесся над долиной надсадно и тяжело, — что капитан-генерал Кронмарка принимает условия. Мы складываем оружие у южных ворот.

Вайт захлебнулся воплем, выхватил меч и бросился на Биттенфельда, но Бодо фон Цорн и двое сотников навалились на капитана сзади, сбив его с ног прямо в заиндевевшую грязь бруствера. На стенах Обербурга раздался глухой, стонущий гул трех тысяч северных солдат, ронявших свои рогатины и самострелы на замерзшие камни.

На гранитной гряде Марк Дерстен стоял один, опираясь ладонью о дубовый борт графской подводы.

Внизу, у южных ворот, началась сдача.

Длинные серые шеренги северных кнехтов выходили из сгоревших южных ворот Обербурга по ротно, без оружия. Солдаты Кронмарка бросали в огромные кучи свои зачерненные бригантины, четырехгранные рогатины, короткие секачи и самострелы. За ними писари Освальда Клемма под конвоем гвардейцев в черных плащах выводили дюжину северных капитанов и барона Бодо фон Цорна, увязывая их руки сыромятными ремнями.

Эд Лоренс стоял рядом с Марком, глядя на этот молчаливый, колоссальный акт капитуляции.

Бастард дома Лоренсов все еще не мог опомниться от увиденного. Он смотрел на сдающийся трехтысячный корпус Кронмарка, затем на двадцать тысяч южных пикинеров, стоявших монолитной стеной, и в его глазах читался глубокий, непреодолимый шок.

— Ты победил без единого залпа камнеметов, Марк, — тихо, с трудом подбирая слова, проговорил Эд. — Ты забрал их корпус целиком. Ты заставил капитан-генерала Кронмарка сложить оружие и предстать перед твоим баронским судом.

Семьсот человек погибли у этих стен в октябре. Теперь начнется расплата.

Марк поднес к губам оловянную кружку, сделал один длинный глоток воды. Холодный металл звякнул о зубы.

Колено ноет к метели. До снега надо закончить.

Он не ответил Эду. Он не стал выкрикивать слова победы и не подал знака к празднеству. Серые глаза графа следили за тем, как ветераны Гаррета выстраивают пленных северян в ровные колонны и ведут их под конвоем на юг, к Красному Броду.

Я не выбил их из города в октябре. Что бы пленить в ноябре.

С неба пошел первый тяжелый, густой снег. Крупные белые хлопья кружились в ледяном воздухе, садясь на обгоревшие дубовые стропила Обербурга, на замерзшие рогатины южной пехоты и на черные плащи гвардейцев.

Марк Дерстен развернулся, преодолевая вспышку тупой боли в левом колене, и хромая пошел по гранитной скале к своей подводе.

Битва за соляные копи и южную землю была окончена, но впереди лежала длинная, суровая зима, требовавшая новых расчетов и новой стальной выдержки.

Глава 21

Второй год от Хартии. Середина декабря.

Мороз в середине декабря встал такой, что соляная ропа в колодцах Обербурга замерзла до самого дубового дна, покрывшись твёрдым, прозрачным пластом серебристого льда.

Стены сожженного города, едва очищенные от черной сентябрьской копоти, оделись в игольчатый иней. Воздух гудел от сухого студеного ветра, носившего над пепелищем запахи вытопленного овечьего жира, горелой сосновой дранки, дегтя, сыромятных ремней и застоявшейся конской крови, а еще дымы от печей и костров.

Марк Дерстен стоял у восстановленых южных ворот, опершись ладонью в заскорузлой рукавице о развороченный гранитный вал.

Левая нога Марка в тяжелом сапоге из бычьей кожи на медвежьем меху, подбитом дубовой подметкой, как всегда была немного согнутая в колене, Марк по привычке берег и не опирался на нее — нога на удивление не беспокоила вообще, причиной этому был, скорее всего лютый мороз, который выморозил из воздуха всю влагу.

Марк вытащил из сумы оловянную фляжку, сделав короткий глоток ледяной воды, ополоснул пересохший рот и выплюнул мутную струйку прямо на заиндевевший камень.

Считать пленных легко. Труднее удерживать над ними контроль.

Перед графом стояли инженер Куно и канцлер Освальд Клемм.

Куно прижал к груди складной деревянный локоть, суставы которого смерзлись от инея; фартук инженера заскоруз от дегтя и мелкой соляной крошки. Освальд Клемм кутался в лисий плащ, накинутый поверх суконного жилета, а его роговые очки запотевали от горячего рваного дыхания.

— Приказы слушайте, — отчеканил Марк.

Освальд навел перо над пергаментным планшетом, держа чернильницу над чашей с горячими сосновыми углями.

— Первое, — произнес Марк. — Куно остаётся в Обербурге. Задача — до конца января перешить дубовые клети южных ворот, выстроить два деревянных редута у соляной запруды и запустить три выварочных чресла. Соль нужна до первого первопутка.

— Шесть дубовых срубов перешить надо, милорд, — проскрипел Куно, щелкнув деревянным суставом. — Сапёры Биттенфельда брус пожгли, но у меня три сотни плотников из местных гильдий под рукой. До января запустим первую ропу.

— Второе, — Марк повернулся к Освальду. — Три тысячи пленных восточной марки — под твою руку, Освальд.

Канцлер вытер овечьим рукавом потные стекла очков, сузив глаза:

— Три тысячи ртов съедят тридцать четвертей ржи в день, милорд. Нам казенные склады беречь надо.

— Работать будут за пайку, — отрезал Марк. — Разбить пленных на сотенные роты. Выдача ржи — полпайки в день, если сделал норму, то пайку. Работы: лесоповал на Сосновой Просеке, расчистка дорог от заносов, шурфы в соляных шахтах. Охрану дает гарнизон — тысяча новобранцев под командой сержанта Лоренца. Кто бросит топор или откажется тесать брус — вешать на воротах без баронского суда.

Они жгли наш хлеб. Теперь этот хлеб пора отрабатывать.

Освальд занес перо над пергаментом, ровно кивнув суконной шапкой:

— Приму пленных под расписку, милорд. До февраля выгоним из них всю острагскую спесь.

— Исполняйте, — закончил Марк.

Передвижной шатёр графа, срубленный из свежих сосновых плах у надвратной подводы, пах овечьим салом, высыхающим льном, чадным конопляным маслом и сушеным лещом. В жаровне трещали смолистые дрова, гоняя по полу серые полосы теплого дыма.

Вокруг дубового стола собрались несколько баронов, маршал Гаррет, барон Альбрехт фон Хольцерн, Эд Лоренс и рыжеволосый Винсент.

Альбрехт сидел на перевернутом бочонке, грея мозолистые ладони над огнем жаровни. На бароне не было кирасы, а широкая портупея с тяжелым двуручным клинком лежала у его ног на сухой соломе.

— Ну что, милорд, — хохотнул Альбрехт, вытирая усы тыльной стороной рукава. — Биттенфельд в подвале, Обербург наш, пленных Освальд посчитал. Пора полки по усадьбам распускать, коней на подножный ячмень ставить да баб по заимкам обнимать. Мои всадники четыре месяца из седел не вылезали.

Марк стоял у стола, держа в руках оловянную кружку с отваром.

Он медленно перевел серые глаза на Альбрехта.

— Мы уже выиграли войну, Альбрехт? — коротко спросил Марк.

Альбрехт замер с протянутыми к огню руками. Смех на лице барона мгновенно потух, а жила на виске вздулась багровым узлом.

Маршал Гаррет оперся ладонями о дубовый борт стола, выжидательно всматриваясь в лицо графа.

— Биттенфельд повержен, — произнес Марк, и голос его прозвучал глухо, со стальным металлическим звоном. — Но Кронмарк цел. Наместник восточного герцога сидит в Восточной марке, в замках за сосновыми горами. Если мы распустим роты по домам прямо сейчас — весной они придут с новым десятитысячным корпусом. И мы снова будем встречать их у соляных копей.

Эд Лоренс шагнуть вперед из тени дубовой стойки, его сапоги сухо хрустнули по сухим опилкам.

— Ты хочешь идти в Восточную марку в середине декабря?! — выкрикнул Эд, и его карие глаза расширились от изумления. — Через перевалы?! По двухметровым сугробам?! Ни одна армия в Империи не воюет зимой, Марк! Кони помрут на первых же пяти милях!

Марк поставил оловянную кружку на стол.

— Не разочаровывай меня, Эд. Я был о тебе лучшего мнения — отчеканил Марк. — Черницкие топи, по которым летом нельзя пройти без камышовых матов, сейчас стали стальной плитой. Реки затянуло льдом. Мы не пойдем через горные перевалы. Мы пройдем низинами — прямо по замерзшим болотам на санях, потом поднимемся по руслу замерзшей реки прямо к столице маркграфства, нам не нужны нищие болотные бароны и их сараи, взяв Грейфенберг, мы отрежем все их горные крепости, и до весны захватим целое маркграфство, остальные просто сдадутся. Весной перевалы и замки будут наши.

Гаррет вытер усы рукавом, и на его почерневшем от пороховой гари лице появилась сухая, жестокая ухмылка.

— На санях, — повторил маршал. — Восемнадцать тысяч копий на дубовых полозьях. Пока восточные бароны сидят по усадьбам у каминов и ждут весны — мы выскочим у них под самыми стенами.

— Выступаем завтра на рассвете, — приказал Марк.

III

Зимний переход южной армии через замерзшие Черницкие болота вошел в войсковые присказки еще до того, как первая рота зашла в лесную просеку.

Лютый мороз сковал речные топи до звонкого гранита.

Восемнадцать тысяч человек вышли в поход на дубовых санях, оплаченных канцелярией Освальда еще в августе. Две тысячи тяжелых подвод и саней, подшитых полосовым железом и промазанных свиным салом, тянулись по белому зеркалу замерзших болот на шесть миль в длину.

Воздух стоял прозрачный, промороженный до остекленения.

От дыхания тысяч людей и коней над колонной висела белесая чадная туча пара. Иней густо покрывал зачерненные саллады пикинеров, выбивался из-под овечьих подшлемников, садился белыми чешуйками на стальные кирасы всадников и на ячменные мешки обоза. Слышен был только непрерывный, звенящий по насту стук подкованных сапог, сиплый хрип боевых коней, завернутых в рогожи, да тяжелый, стонущий скрип деревянных полозьев — СКРИП-СКРИП-СКРИП.

Марк Дерстен ехал во главе авангарда на гнедом мерине, завернувшись в серый суконный плащ, подбитый замшей.

Каждый шаг коня отзывался резким всплеском боли левом колене. Мороз въедался сквозь бычью кожу сапога, заставляя сустав ныть сухой, раскаленной ломотой. Марк время от времени растирал колено рукой в заскорузлой рукавице, не меняя посадки в деревянном седле.

Война не засыпает на зиму, она просто готовится к весне.

Рядом ехал Эд Лоренс. Бастард кутался в волчий мех, смотрел на нескончаемые шеренги пикинеров, шагавших подле саней с рогатинами на плечах, и его лицо сохраняло выражение непрерывного шока.

— Восемнадцать тысяч... — шептал Эд, выдувая белые клубы пара. — Восемнадцать тысяч человек на санях в середине декабря... Твой Освальд заготовил две тысячи саней еще летом, когда жнецы рожь резали! Ты выстраивал этот зимний поход еще полгода назад, Марк! Зачем тебе тогда нужна была помощь герцога?

— Она была мне не нужна, Эд. Я хотел, чтобы они все мне отказали. Чтобы они как можно дольше не воспринимали меня всерьез. Потому что потом, когда я сделаю то, что задумал, чтобы они не смогли принять против меня никаких мер. когда я раздавлю восточную марку, они сами прибегут и принесут мне даже больше того, что я просил.

Марк замолчал, всматриваясь в заснеженные сосновые увалы на востоке.

Они прошли замерзшие Черницкие болота за четыре дня без единой остановки. Войско не ставило суконных палаток — солдаты спали прямо на санях, укрывшись рогожами и прижавшись друг к другу спинами, пока конная рота Альбрехта расчищала снежные заносы впереди.

На пятый день, они наконец-то вышли из топи и увидели огромное русло замерзшей реки, где между берегами было больше, чем пятьдесят метров. Дальше двигаясь вдоль русла, они на следующий день увидели замок. Из замка на них смотрели, кричали и махали руками. Но армия двигалась дальше. Ровно через неделю марша по реке, перед самым занавесом утренней рани, из морозного тумана выросли черные гранитные башни Грейфенберга — первой и самой мощной крепости Восточной марки.

В замке Грейфенберг, родовом гнезде наместника, утро началось с привычной, размеренной пышности.

В Главной мраморной палате наместника Восточной марки, маркграфа Ульриха фон Штернберга, горел огромный камин, выложенный из дикого гранита. В очаге трещали дубовые кряжи, розсыпая алые искры и наполняя зал густым теплом, запахом сушеной можжевеловой хвои, жареной дичи и вина с гвоздикой.

Наместник Ульрих — пятидесятилетний мужчина с пышной седой бородой и тяжелыми, барскими веками — сидел в высоком резном кресле, устланном лисьими шкурами. Перед ним стоял серебряный кубок с горячим вином, а двое советников — граф Гюго и капитан Вельт — обсуждали размеры весеннего налогового сбора с горнорудных цехов.

— Покровский сбор солью придет не раньше мая, милорд, — проговаривал граф Гюго, поправляя бархатный дублет с куньей опушкой. — Капитан Биттенфельд сидит в Обербурге, держит соляные копи. К весне он пригонит из южного домена две тысячи пленных южан для работы на шахтах.

Ульрих отпил из кубка, прищурившись на пламя камина.

— Дерстен — испуганный мальчишка, — лениво произнес наместник. — Биттенфельд выжег его лучший город, а граф забился в свой Красный Брод и боится нос высунуть. Весной мы пришлем Биттенфельду еще две тысячи пехоты и приведем южный домен к присяге.

В этот момент тяжелые дубовые двери палаты с грохотом распахнулись, ударившись о каменный косяк.

В зал ворвался конный курьер. На нем не было плаща, кожаный колет разорван, а лицо и борода покрыты сплошной ледяной коркой. Человек упал на колени прямо у резного стола, судорожно заглатывая горячий воздух ртом и выплевывая кровавую слюну на дубовые доски.

— Милорд... — просипел курьер рваным, безумным воплем. — Милорд Ульрих!

Наместник отставил серебряный кубок, его седые брови гневно сдвинулись:

— Что за хрен собачий?! Кто впустил оборванца?!

— Биттенфельд разбит! — захлебнулся курьер, цепляясь промерзшими пальцами за край стола. — Обербург пал! Корпус Биттенфельда сложил оружие перед графом Дерстеном в конце ноября! Три тысячи наших солдат уведены в плен!

В зале словно оборвалась натянутая струна.

Граф Гюго выронил из рук пергаментный свиток, а капитан Вельт замер с полуоткрытым ртом.

— Сложил оружие?! — зарычал наместник Ульрих, подавшись вперед. Жила на его широком лбу вздулась багровым узлом. — Биттенфельд сложил оружие перед трехтысячной горсткой южан?! Ты пьян, собака!

— Там не три тысячи, милорд! — рыдал курьер, заколачивая промерзшим кулаком по дубовому полу. — У Дерстена двадцать тысяч пехоты! Они прошли замерзшие Черницкие болота на санях! Граф Дерстен скоро будет под валами Грейфенбурга!

Наместник Ульрих сорвался с кресла. Тяжелый серебряный кубок с горячим вином рухнул со стола, залив лисьи шкуры густой багровой струей.

— Почему я узнаю об этом только сейчас?! — ревел наместник, и голос его сорвался на хрип. — Где были конные дозоры?! Где были вестовые с Сосновой Просеки?!

— Всадник из замка прискакал за полночь, господин маркграф... — пролепетал замковый управляющий, дрожа у дверей. — Слуги не смели будить ваше сиятельство до рассвета...

— НЕ СМЕЛИ БУДИТЬ?! — выкрикнул Ульрих, выхватив из ножен тяжелый кинжал и с размаху вогнав его в дубовую столешницу.

Срочный совет командиров Восточной марки собирался в жуткой, хаотичной спешке.

В Малую палату Грейфенбургского донжона вбегали капитаны гарнизона, замковые бароны и гильдейские старшины. Пахло паленым воском, дегтем, перегаром и ледяным сквозняком, врывавшимся сквозь поспешно открытые бойницы.

Наместник Ульрих мерил палату тяжелыми шагами, меховой плащ волочился за ним по каменным плитам.

— Свозить ополчение! — гремел наместник, поворачиваясь к капитану Вельту. — Поднять дворянские знамёна Восточной марки! Выслать курьеров во все усадьбы и замки! Соберем шесть тысяч копий и ударим по Дерстену под стенами!

Капитан Вельт — опытный, сухой ветеран с седыми шрамами на висках — опустил голову, опершись обеими руками на рукоять меча.

— Какое ополчение в середине декабря, милорд? — тихо, с горькой ровностью спросил Вельт.

— Что значит — какое?! — выкрикнул граф Гюго. — Дворянские лены обязаны выставить по два всадника с усадьбы!

— Дворяне сидят по отдаленным усадьбам за сосновыми горами, Гюго, — отчеканил Вельт, всматриваясь в лицо графа. — Дороги занесены двухметровыми сугробами. Кони стоят на подножном ячмене, сбруя распущена. Чтобы разослать гонцов, согнать дворянских кнехтов в роты и подковать лошадей на зимний шип — нужно два месяца! Сбор ополчения закончится не раньше середины февраля!

В палате встал тяжелый, надсадный шум.

— Два месяца?! — пролепетал наместник Ульрих, бледнея. — ДВА МЕСЯЦА?!

— А еда?! — выкрикнул замковый провиантмейстер. — Биттенфельд забрал весь казенный овес и рожь для своего похода в сентябре! У нас в Грейфенберге запасов ржи на два месяца для гарнизона в пятьсот человек! А не для армии! Если мы заведем сюда три тысячи дворянских лошадей — они сожрут весь провиант за десять дней!

— У Дерстена двадцать тысяч мечей на санях, — продолжал капитан Вельт, и его голос звучал как приговор имперского юриста. — У него казенные амбары Красного Брода забиты рожью под самую крышу. Он привез с собой хлеб, овес и соленую треску на четыре месяца. За два месяца, пока мы будем собирать ополчение по сугробам, южный граф возьмет Грейфенбург, перекроет горные перевалы и заберет треть нашего герцогства без единого большого боя.

Наместник Ульрих опустился в кресло, хватаясь промерзшими пальцами за голову.

Они опоздали.

Марк Дерстен не просто выиграл битву под Обербургом — он сломал сам привычный порядок войны. Пока северные бароны готовились отдыхать в теплых замках до весеннего первопутка, южный граф перешагнул замерзшие болота на санях и встал у них на пороге в то время, когда армию собрать было физически невозможно.

— Каков приказ, милорд? — тихо спросил капитан Вельт.

Ульрих поднял выцветшие, безумные eyes.

— Запереть ворота Грейфенбурга... — выговорил наместник. — Отправить гонца в столицу герцогства. Держать стены. Ждать помощи от герцога.

Под стенами Грейфенбурга вставал морозный вечер.

Солнце, висевшее над заснеженными сосновыми борами, опустилось за горизонт, окрасив бледное небо в густой багровый и фиолетовый цвет. Звенящий мороз крепчал с каждой минутой.

Марк Дерстен стоял на каменистом увале в пятистах шагах от черных гранитных стен крепости.

Вокруг него шестнадцать тысяч южных пикинеров смыкали тяжелый осадный круг. Двадцать четыре вагенбурга мастера Куно выстраивались кольцом, увязываясь тяжелыми цепями; арбалетчики промазывали тетивы жиром, а на гранитном отвале сапёры уже устанавливали первые четыре тяжелых камнемета.

Мы не принесли им мира. Мы принесли им счет.

Рядом стоял маршал Гаррет, вытирая засаленной рукавицей иней с усов.

— Грейфенбург обложен, милорд, — отчитался Гаррет. — Наместник запер ворота. У них в гарнизоне едва пятьсот копий, плюс около тысячи городского ополчения и арбалетчиков. Они просидят за этим гранитом максимум до февраля, пока не доедят последнего дохлого коня.

До весны еще три месяца. И каждый день надо оплачивать железом и кровью.

Левое колено отозвалось резким всплеском сухой боли, когда он перенес вес тела на здоровую ногу. Марк не изменил положения корпуса. Он смотрел на черные зубчатые башни Грейфенбурга, над которыми вздымался тонкий сизый дым замковых каминов.

Южная армия вставала на зимнюю осаду в самом сердце Восточной марки.

Марк Дерстен развернулся, оправил суконный плащ и хромая пошел по замерзшему насту к своей подводе.

Глава 22

Второй год от Хартии. Конец декабря.

Декабрьская ночь опустилась на заснеженные увалы под Грейфенбергом звонким, трескучим морозом.Земля, скованная льдом на сажень вглубь, загудела от треска промерзающих сосновых стволов на опушке. Над тысячами кухонных костров, пылавших вдоль осадного вала, висел густой сизый дым, смешанный со щелочным духом вытопленного овечьего жира, прелой суконной ветоши, смолы и замерзшего конского навоза, разбитого подковами в коричневую сухую пыль. Пар из ртов пикинеров, стоявших у бруствера, вырывался частыми белыми клубами, мгновенно оседая на зачерненных салладах и воротниках кафтанов шершавой игольчатой чешуей.

Марк Дерстен стоял у третьей графской подводы, опершись правой рукой об усыпанный инеем дубовый борт воза.

Двадцать тысяч человек на морозном заслоне — это жернов, который скоро начнет перетирать сам себя.

Внизу, между сосновым бором и занесенными снегом рвами Грейфенбурга, тянулись бесконечные ряды суконных палаток и бревенчатых полуземлянок. Армия стояла монолитом, но Марк видел то, чего еще не замечали молодые рекруты: машина южного домена, пригнанная через замерзшие болота на санях, начинала терять ход от собственной тяжести. Если держать двадцать тысяч человек в одном осадном лагере до самой середины зимы, казенный хлеб закончится раньше, чем наместник в замке доест последнего речного судака.

Победу нельзя высидеть на месте. Ее нужно раздать по частям.

Марк одним глотком допил остатки отвара из оловянной кружки, вытер подпородок тыльной стороной засаленной рукавицы и повернулся к срубу, где горел свет факелов.

В большом полуподземном шалаше, сложенном из дубовых плах и обложенном по бокам дерновыми пластами, пахло чадным конопляным маслом, горячими сосновыми углями, сырой кожей и сушеной треской. В очаге из дикого камня гудел огонь, бросая пляшущие красные отсветы на рублиные бревна и вымороженные стены.

Вокруг дубового стола собрались командиры: маршал Гаррет, барон Альбрехт фон Хольцерн, Эд Лоренс и рыжеволосый Винсент.

Пар от дыхания четырех мужчин поднимался к стропилам тонкой белой струей. На каждом были зачерненные кирасы со следами похода, тяжелые шерстяные плащи, подбитые волчьим и лисьим мехом, и глубокие сапоги, покрытые подсохшей грязевой коркой.

Марк подошел к столу, оперся обеими руками о дубовую доску, не садясь на скамью.

— Нужно делить армию, — отчеканил Марк.

Голос его прозвучал глухо и сухо, оборвав поскрипывание сапог у Гаррета.

— Часть уходит в рейд по Восточной марке, — продолжал Марк, всматриваясь в замкнувшиеся лица командиров. — Забираем мелкие замки, дворянские усадьбы и казенные склады в округе. Вторая часть остается под Грейфенбургом и продолжает осаждать замок.

Альбрехт фон Хольцерн сорвался со скамьи первым. Рука в латной рукавице со всей силой опустилась на дубовую плаху стола, несколько оловянных кружек перевернулись и расплескали остатки отвара и горячего вина.

— Конницу зимой по лесам и усадьбам гонять вздумал?! — зарычал Альбрехт, и жила на его виске вздулась багровым узлом. — Марк, ты с ума сошел?! По двухметровым сугробам всадники коней за три дня на скакательные суставы посадят! Мои люди не для того три месяца овес берегли, чтобы по усадьбам мелких дворян ловить! Дай мне основную массу кавалерии — три тысячи тяжелокованых копий и пять тысяч сброда Гаррета. Я возьму Грайфенбург с ходу, едва их гарнизон от голода выдохнется!

— Город с ходу ты не возьмешь, Альбрехт, — отрезал Гаррет, подаваясь вперед и упираясь заскорузлыми кулаками в стол. — Когда это твоя конница скакать по стенам научилась? Стены там из дикого гранита, в сажень толщиной, там камнеметам месяц орудовать надо. Припасов у них в соляных погребах еще на полтора месяца хватит. А если мы снимем слишком много пехоты для твоего набега, Марк,— наместник сделает вылазку из северных ворот и порвет тех, кто останется у рогаток! Мне нужны люди на пикинерных брустверах и на караулах день и ночь!

— Твои оборванцы и так от мороза дохнут у костров! — перебил Альбрехт, оря Гаррету прямо в лицо. — В землянках холод, пар изо рта застывает! Лучше пусть двигаются и забирают казенные амбары по усадьбам, чем сидят здесь и жрут последнее зерно из возов Освальда!

— Двигаться и умирать в сугробах на неизвестных просеках — это ты здорово придумал, барон! — оскалился Гаррет, и его седые усы задрожали от злобы. — А периметр кто держать будет?! Ты сам со своими тремя сотнями вечно пьяных дворян на рогатках встанешь, когда кронмаркцы сделают вылазку?!

Эд Лоренс, стоявший у бревенчатой стойки и молча вытиравший лезвие ножа пучком сухой травы, вмешался ровным, чеканным тоном:

— Если рейд будет слишком слабым, Гаррет — местные бароны просто засядут в своих каменных усадьбах и переждут нас до февраля. А если слишком сильным — под стенами Грейфенбурга мы не удержим ров.

Винсент шагнул из тени палатки, поправляя серый шерстяной плащ. Рыжеволосый глава тайной службы вытащил из-за пазухи сорванный пергаментный свиток:

— Разведка подтверждает слова Эда, милорд. Мелкие дворяне Восточной марки уже начинают стягивать кнехтов в замки. Собирают отряды по пятьдесят-семьдесят мечей. Если мы не накроем эти гнезда прямо сейчас, через две недели у нас за спиной встанет второй пятитысячный корпус.

Альбрехт тяжело задышал, сжав зубы и переводя дикий взгляд с Винсента на Марка.

Марк выждал, пока крики утихнут. Он поднес оловянную кружку к губам, сделал короткий глоток горячего отвара, вытер подбородок рукавом и произнес без единой вспышки гнева:

— Раз вы не можете договорится, тогда слушайте приказ.

Командиры замерли.

— Альбрехт берешь большую часть кавалерии — две тысячи тяжелокованых всадников — и четыре тысячи пехотинцев на санях, — отчеканил Марк. — Уходиш в рейд по округе. Зачищаеш усадьбы, выгребаеш зерно, ломаеш мелкие замки.

Альбрехт разжал кулак, переводя дыхание.

— Гаррет остается под Грейфенбургом с основными силами, — продолжал Марк. — Двенадцать тысяч пикинеров, вагенбурги Куно и тяжелые камнеметы, этого вполне хватит что бы несколько сотен этих доходяг сидели за забором смирно. Держи плотную осаду, укрепляй рогатки, не давай гарнизону высунуть нос.

Марк повернулся к Эду Лоренсу:

— Эд идет с Альбрехтом. Твои северные всадники ведут авангард рейда.

Ни один из них не получил того, о чем просил. И только так эта армия выживет.

— Споры закончены, — закончил Марк. — Разделение полков — завтра до полудня.

III

После окончания совета командиры расходились по своим секторам без обычных шуток и трактирных запевов.

Альбрехт фон Хольцерн вышел из шалаша первым, тяжело загремев поножами по заммерзшему насту. Барон вытащил из-за пояса кожаную флягу, сделал длинный глоток подогретого с гвоздикой вина и бросил флягу подошедшему подмастерью:

— Слышал приказ, Йорг? Завтра до полудня подковать две тысячи коней на зимний шип. Если хоть одна подкова слетит на заснеженном тракте — лично с тебя шкуру спущу.

Гаррет задержался у дверей, выбивая иней из засаленного берета о дубовый колышек. Маршал посмотрел на Марка сухим, осуждающим взглядом:

— Четыре тысячи пехотинцев отдаем, милорд... Периметр под Грейфенбургом станет тоньше. Придется роты у южного моста растягивать на полмили.

— Вагенбурги Куно прикроют бреши, Гаррет, — ответил Марк. — Главное — не давай им провиант в город затащить, пошли оставшуюся конницу в короткие и дальние разъезды, что бы ни одна сволочь не проскочила.

Гаррет тяжело вздохнул, натянул берет на седую голову и ушел в ночную метель.

Эд Лоренс стоял у края вымороженного канала, всматриваясь в темные силуэты башен Грейфенбурга. Бастард молчал, опустив ладонь на рукоять меча. В его уме выстраивалась новая, жесткая арифметика: Марк Дерстен не просто делит войска — он рассылает кавалерию Альбрехта, чтобы собрать провиант со всей марки и заставить местных баронов платить выкуп за собственную жизнь.

Марк остался один у жаровни.

Колено ноет к подступающему бурану. Если снег занесет просеки до полудня — рейд завязнет на первом же перегоне.

Граф опустился на скамью, расстегнул ремни на кожаных поножах и с усилием стянул тяжелый сапог с левой ноги. Проклятый сустав распух на морозе, кожа вокруг кости натянулась багровым, горячим пластом. Марк взял из крынки кусочек овечьего сала, смешанный с сушеной беленой, и медленно втер жир в опухшую кость, преодолевая острую вспышку боли.

Наутро над осадным лагерем встала серая, морозная рань.

Солнце не пробивалось сквозь плотные, налитые свинцом тучи, и над долиной висела ледяная муть. По всему лагерю завыли турьи рога — сотники выстраивали роты для отбора в рейдовый корпус.

Разделение армии происходило с сухим, привычным шумом.

Писари Освальда Клемма стояли у штабной подводы, вычеркивая роты из общих осадных списков и перенося их в ведомости Альбрехта. Пальцы канцеляристов каченели от стужи, чернила приходилось разогревать над жаровнями каждые пять минут.

Солдаты реагировали на приказ по-разному.

Ветераны первой фаланги, отобранные в рейдовый отряд, сноровисто увязывали на санях казенные сухари, соленую треску и дополнительные подковы для лошадей. Они были рады вырваться из заснеженных полуземлянок осадного лагеря, где каждый день приходилось долбить замерзшую землю и мокнуть на ветру.

— Хоть походим, земляк! — оскалился старый пикинер Петер, подтягивая супонь на санях. — В усадьбах у баронов хоть солома сухая в амбарах есть да куры по дворам бегают, может бабенку какую разложим, проверим, ласковые они тут или такие же злюки как наши. А то я под этим гранитом совсем закостенел.

Молодые рекруты, напротив, смотрели на зимний рейд с глухим, настороженным опасением. Они видели заснеженный сосновый бор, уходивший на восток, и понимали, что на узких лесных просеках их рогатины потеряют прежний строевой нажим, а засады местных дворян могут ударить из любого оврага.

Сержант Лоренц прошел вдоль шеренги рекрутов, опустив дубовый стек на плечи споткнувшегося парня:

— ДЕРЖАТЬ ИНТЕРВАЛ! Сани идут в центре колонны! Кто отстанет на марше — замерзнет в сугробе через двадцать минут!

Две тысячи тяжелокованых всадников Альбрехта и четыре сотни северных конников Эда Лоренса выстраивались на правом фланге. Кони помахивали хвостами, выбивая подковами звонкую ледяную дробь по насту.

К одиннадцати часам утра рейдовый корпус Альбрехта фон Хольцерна пришел в движение.

Шесть тысяч человек — две тысячи четыреста всадников и три тысячи шестьсот пехотинцев на санях — вытягивались в длинную, узкую колонну, уходившую на восток вдоль соснового бора.

Звенящий мороз крепчал. Скрипели дубовые полозья подвод, бряцали тяжелые ясеневые копья, подковами коней выбивало ледяную крошку. Пар от дыхания тысяч людей и лошадей поднялся над колонной белым чадным облаком, полностью укрыв авангард Эда Лоренса.

Альбрехт фон Хольцерн проехал мимо графской подводы на своем вороном жеребце.

Барон осадил коня на секунду, опустил салад, показав усатое, обветренное лицо.

— Вернусь через две - три недели, Марк! — загремел Альбрехт, и его голос пронесся над морозным полем. — Привезу три тысячи четвертей баронского ячменя и дюжину сдавшихся замков!

Марк Дерстен стоял у колеса воза, опершись рукой об усыпанный инеем борт.

Он чуть наклонил голову, произнеся только одну фразу:

— Береги коней, Альбрехт, — отчеканил Марк.

Альбрехт хохотнул, всадил меднозубые шпоры в бока жеребца и умчался во главу колонны.

Эд Лоренс проехал следом со своими северными всадниками. Бастард взглянул на Марка сухим, опасливым взглядом, поднял стальную рукавицу и ускакал в ледяную муть просеки без единого слова.

Марк смотрел им вслед. Черная стальная лента рейдового корпуса медленно растворялась в белом метельном мареве, оставляя за собой глубокую, накатанную полозьями колею на замерзшем насте.

Двадцать тысяч стали раскололись на два клинка. Один режет сугробы, другой давит гранит.

К полудню рейд ушел за сосновые увалы, и над осадным лагерем под Грейфенбургом снова встала тяжелая, звенящая тишина.

Марк стоял на каменистом отвале у крайнего вагенбурга.

Периметр осадного полукольца заметно поредел. Двенадцать тысяч пикинеров Гаррета перестраивали шеренги, закрывая освободившиеся сектора. Вагенбурги Куно смыкались плотнее, стальные щиты поднимались над бруствером, а на гранитных высыпках сапёры продолжали навешивать тяжелые пеньковые канаты на камнеметы.

Заснеженные гранитные стены Грейфенбурга возвышались в пятистах шагах, молчаливые и неприступные. Из замковых каминов поднимались тонкие сизые дымы — наместник Ульрих берег дрова и рожь, ожидая весенней оттепели.

Марк вытащил из петли у пояса оловянную фляжку, сделал один короткий глоток горячего отвара. Теплый металл звякнул о зубы.

Марк смотрел на замковые зубцы, на заснеженный бор и на тяжелые тучи, сулившие густую декабрьскую метель.

Марк Дерстен развернулся, оправил подбитый мехом суконный плащ и легонько прихрамывая пошел по замерзшему насту к своему шалашу.

Глава 23

Второй год от Хартии. Начало января.

Ледяная крупа била в зачерненный металл салада с сухим, непрерывным шорохом, похожим на шелест сухой ржаной соломы.

Первые числа января принесли в Восточную марку лютые, резучие морозы, от которых сосновые стволы в лесу лопались с гулким, похожим на удар молнии треском. Снег под ногами вымерз до состояния сухой, крупного помола, соли — он не лип к подковам, а разлетался из-под копыт шипящей стальной пылью.

Гонец от барона Альбрехта фон Хольцерна прискакал в осадный стан под Грейфенбергом два часа назад.

Лошадь вестового упала прямо у надвратной графской подводы, опустившись на передние колени и затихнув в сугробе. Сам гонец — молодой кнехт с отмороженными до синевы щеками — выложил весть, пока сержанты Гаррета оттирали его уши сухим снегом: Альбрехт со своим рейдовым корпусом зажал у замерзшей речной излучины замок Вальдштайн. Малый гранитный форт, державший проход к горным рудникам, опустил решетку без трехнедельной осады. Альбрехт подвел два вагенбурга по ледяному зеркалу пруда, вбил дубовые клинья под подъемный мост и заставил местный гарнизон сложить рогатины за два часа.

Альбрехт не просил подкреплений. Барон требовал, чтобы граф лично прибыл в Вальдштайн — принять сдачу, посмотреть на захваченные казенные склады с солью и утвердить налог на новые земли.

Марк Дерстен стоял у колеса воза, расстегивая пряжки тяжелого суконного плаща, подбитого выдровым мехом.

— Сколько людей берешь, милорд? — сипло спросил маршал Гаррет, вытирая засаленной рукавицей вымокшие от инея усы.

— Сотню гвардии, — отчеканил Марк. — И отряд Эда, он как раз вчера вернулся от Альбрехта.

— Эд ты готов?

Эд Лоренс, проверявший подпругу на своем гнедом жеребце у соседней коновязи, повернул голову. Бастард был в зачерненной кирасе поверх шерстяного кафтана, а его худое, выгоревшее за лето лицо казалось высеченным из серого песчаника.

— Мои три сотни всадников готовы к маршу, — ровно ответил Эд, затягивая сыромятный ремень на луке седла. — Овес на два дня увязан по сумам.

Марк Дерстен ничего не ответил бастарду. Он взялся ладонью за дубовую луку своего коневого седла и, преодолевая острую вспышку боли в колене, поднялся в стремя.

Колонна из четырех сотен всадников вытянулась по узкой лесной просеке за три минуты.

Впереди шли три сотни северных кавалеристов Эда Лоренса — суровые, молчаливые кнехты в глубоких саладах, обмотанных суконными тряпками от мороза. За ними вышагивала сотня графской гвардии в черных плащах, державшая длинные пики и алебарды у лук седел.

Вокруг стоял оглушительный, звенящий зимний покой.

Сосновый бор, укутанный двухметровыми сугробами, молчал. Лишь глухо поскрипывали дубовые седла, побрякивали кольчужные кольца да кони тяжело, сипло выдыхали густые белые клубы пара, мгновенно застывавшие инеем на их челках и поводьях.

Марк Дерстен ехал во главе гвардейцев, держа поводья правой рукой в тяжелой рукавице.

Эд Лоренс держался в трех шагах левее. Бастард ехал ровно, не перебирая поводьев и не оглядываясь на свои роты. Между ними висело молчание, напитавшееся памятью двух лет войны.

Марк всматривался в профиль Эда через прорезь салада. Память вытащила воспоминание о площади и Томасе Лоренсе, висевшем в заскорузлой петле по приговору южного баронского суда. Эд был братом Томаса. Эд был сыном Готфрида, чьи земли и замок Марк забрал по праву силы.

Они идут рядом, потому что грамота герцога связала нам руки лучше чем самые крепкие путы.

— До Вальдштайна двенадцать миль по ровняку, — проговорил Эд, не поворачивая головы к Марку. Голос его прозвучал сухо, с хрустом застывшего льда. — Если просеку у Соснового выселка не занесло сугробами, к полудню будем у ворот.

Марк оправил суконный плащ, прикрывая от ледяного ветра раненую ногу.

— Просеку расчистили люди Хольцерна, — отчеканил Марк. — Держи авангард на готове.

Эд чуть наклонил голову в стальном шлеме и пустил гнедого жеребца короткой рысью вперед, не добавив больше ни единого слова.

Напряжение между ними не пропадало ни на один час. Они не говорили о прошлом, не вспоминали Готфрида и Томаса, не обсуждали права на графский архив. Они оставались двумя военными людьми, закованными в железо и связанными единым договором против Кронмарка, где каждый знал цену чужому мечу, но не верил ни единому взгляду

III

Засада ударила у самого въезда в Сосновый выселок — узкий, глубокий овраг, зажатый между двумя каменистыми кручами, заросшими диким ивняком.

Первым признаком беды стал не роговой сигнал и не выкрик дозорного.

Огромная заснеженная сосна, подрубленная у самого корня, с оглушительным, трескучим ревом рухнула поперек просеки прямо перед передней шеренгой северных всадников. Снежная пыль взвилась над оврагом белесым, слепящим столбом.

В ту же секунду с обеих круч вырвался тугой, свистящий залп осадных самострелов.

Тяжелые трехгранные болты врезались во фланг авангарда с сокрушительным, железом отдавшимся сухим треском — ТАГ-ТАГ-ТАГ.

Два северных всадника в первой линии вылетели из седел, пробитые насквозь вместе с вываренными кожаными колетами. Третий конь — серый мерин под десятником северян — дико заржал, опустился на передние колени, выдув из ноздрей кровавую пену, и завалился на бок, подмяв под себя седока.

И сразу же из густого ивняка, с треском ломая заледеневшие сучья, в голову и фланг колонны вылетела ошеломительная масса народа.

Это была не мелкая шайка. На просеку валили полные силы местного барона фон Эйхена: около семидесяти тяжелых конных рыцарей и оруженосцев в полных латах и свыше полутора сотен пеших кнехтов и гильдейских ополченцев с рогатинами, огромными топорами и цепами.

— РЕЖЬ ЮЖНУЮ СВОЛОЧЬ! — загремел из ивняка дикий, натужный рев. — В ЧАЩУ ИХ!

Удар такой массы спрессовал узкую просеку в адский, кровавый узел за три секунды.

Конные рыцари Эйхена на скользких склонах врезались прямо в бока всадников севера. Тяжелые ясеневые копья с сухим хрустом ломались о кирасы, стальные наплечники трещали под ударами чеканов, а пешие кнехты с наскока рубили поджилки лошадям.

Закипела беспощадная, тесная бойня на заледеневшем насте.

Кнехт в дегтярном кафтане вскинул широкий двуручный секач и с размаху ударил северного кавалериста по бедру. Сталь прорубила кольчужный шос, сукно, кожаный колет, рассекла кость — из раны выхлестнул горячий, дымящийся на морозе фонтан алой крови. Человек закричал тонким, заходящимся воплем, вывалился из седла, и его тут же забили топорами двое ополченцев.

Рядом сотник графской гвардии вскинул тяжелую длинную алебарду. Широкое лезвие с отмаха вошло в шею нападавшему оруженосцу, срубив голову вместе с суконным подшлемником — костяной обрубок запекся от мороза за секунду, а обезглавленное тело еще три шага бежало по снегу, судорожно размахивая руками.

Его товарищ, закованный в сталь рыцарь на сером коне, попытался пробиться к графскому знамени, но гвардеец на лету зацепил его обушным крюком алебарды за стальной горжет.

Железо звякнуло. Гвардеец с силой рванул вагу на себя — рыцарь вылетел из седла, с сокрушительным грохотом рухнул спиной на ледяную крошку. Не успел он подняться, как четверо пеших гвардейцев навалились сверху и в три удара вогнали четырехгранные жала пик в незащищенные прорези его забрала и подмышек. Сталь входила в мясо с чавкающим, костлявым хрустом, из-под сочленений доспеха струилась темная кровь.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! — ревел сотник. — НЕ ДАВАТЬ ИМ РЕЗАТЬ КОНЕЙ!

Вокруг крушились липовые щиты, отрубленные кисти рук в кожаных рукавицах валились в снег, все еще сжимая рукояти ножей. Вмятые ударами тяжелых обухов шлемы лопались по швам, и из-под смятого железа на белый наст выплескивался серый мозговой ком, смешанный с ледяной крошкой.

Марк Дерстен выхватил из ножен тяжелый двуручный клинок, наводя гнедого мерина на пробивавшуюся сквозь ивняк группу пеших кнехтов.

Один из нападавших вскинул рогатину, но Марк размашистым ударом сверху вниз перерубил ясеневое древко, а обратным махом вогнал полосу стали человеку в висок. Латунный салад на голове кнехта смялся с противным треском, человек рухнул ничком под копыта. Второго ополченца Марк достал уколом в горло — четырехгранное острие пробило кожаный ворот, и парень забился в судорогах, зажимая руками хлынувшую струю горячей крови.

В этот момент из соснового подлеска вылетел конный рыцарь в вороненой кирасе с позолоченным кабаном на щите — сам барон фон Эйхен.

Рыцарь несся в карьере, опустив тяжелое копьё.

Марк попытался развернуть гнедого мерина на скользком льду, но конь оступился на занесенном снегом камне. Это спасло графа от немедленной смерти. Вместо того чтобы впится в живот, копье фон Эйхена с сокрушительной силой врезалось Марку прямо в левый наплечник. Стальной наплечник выдержал удар, но инерция несущегося коня была страшной.

Марка выбило из седла вместе с поводьями. Оба коня сошлись грудь в грудь, заржали и с грохотом завалились набок прямо в глубокую заледеневшую канаву на дне оврага.

Марк пролетел три шага и с оглушительным гулом ударился спиной и левым коленом об гранитный валун.

Сломанный, когда-то, сустав отозвался такой дикой, ослепляющей вспышкой боли, что в глазах мгновенно потемнело. Воздух вырвался из легких с сиплым хрипом, тяжелый клинок вывалился из пальцев и утонул в сугробе. Марк попытался встать, оттолкнулся правой рукой, но колено подломилось, и он снова опустился на заиндевевшую глину.

Шлем сорвало с головы от удара, рубец на щеке лопнул, запятнав снег алой кровью.

Фон Эйхен, вылетевший из седла своего тяжеловеса, одновременно с Марком, поднялся первым.

Рыцарь потерял меч при падении, но он уже тянул из широкого чехла на поясе тяжелый двуручный топор с двусторонним лезвием. Рыцарь сделал два тяжелых, хрустящих шага по снегу, узнав по плащу с волчьей мордой южного графа.

— Граф Дерстен... — зарычал фон Эйхен, и его лицо под открытым забралом исказилось сухой, торжествующей ухмылкой. — Вот ты и попался, хромой пес!

Рыцарь занес топор обеими руками над головой, целясь лезвием прямо в шею Марка.

Марк попытался дотянуться до кинжала, но заиндевевшие рукавицы не могли нащупать его на ремне. Раненая нога была недвижимой, налитой свинцом и раскаленным огнем и не давала повернуться на бок что бы достать кинжал. Поняв что не успевает, Марк просто поднял правую руку в стальной перчатке над собой, встречать падающую сталь.

Никогда бы не подумал что сдохну так буднично, от руки какого-то вшивого барона, в восточной марке, лежа на промерзшей земле. Даже не в решающей битве, а в обычной лесной стычке с голозадыми ополченцами. Так заканчиваются амбиции и желания.

Натиск фон Эйхена перебил не клинок Марка.

С верхней кручи оврага, сбивая наст тяжелыми сапогами, в канаву влетел второй конный рыцарь Эйхена, наскочивший прямо на Эда Лоренса. Удар двух тел был настолько сильным, что оба — и Эд, и нападавший дворянин — потеряли при падении мечи, а их шлемы сорвало с голов и унесло в сугроб.

Эд и рыцарь дома Эйхена покатились по крутому склону на самое дно оврага, выбивая тучи снежной пыли.

Они на миг замерли в глубоком овраге, приходя в себя. Рыцарь — рослый детина с наголо выбритой головой и рваным шрамом через лоб — сразу же навалился на Эда сверху, пытаясь прижать его корпусом к замерзшим камням.

Началась страшная, беспощадная борьба без оружия.

Двое закованных в кирасы мужчин бились на дне канавы, как взбесившиеся звери. Они осыпали друг друга оглушительными, тяжелыми ударами латных рукавиц прямо по незащищенным лицам. Стальные пальцы с хрустом ломали переносицы, рассекали губы, выбивали зубы.

Рыцарь Эйхена, рыча от ярости, сумел занять позицию сверху. Oн коленями прижал руки Эда к земле, левой рукой схватил бастарда за горло, а правой выхватил из ножен на поясе длинный кинжал-мизерикордию.

— Сдохни, бастард! — выкрикнул рыцарь, занося трехгранную сталь для укола прямо в открытый глаз Эда.

Эд не закричал. С нечеловеческим, судорожным усилием-рывком, он успел вскинуть левую руку, подставив под падающее лезвие стальной подкрылок рукавицы. Острие кинжала со скользким визгом соскочило по металлу, вогнавшись в дерн рассекая ушную раковину.

В ту же секунду от боли Эд будто взбесился, собрав все силы он подался корпусом вверх и с сокрушительной силой ударил рыцаря голым лбом прямо в переносицу.

Кости лица нападавшего хрустнули с сухим треском. Рыцарь взвыл, из его носа хлынула кровь, его хватка на секунду ослабла.

Эд воспользовался этим мгновением. С нечеловеческим рывком он высвободил правую руку из-под тяжелого тела противника, ладонь в заскорузлой рукавице скользнула за голенище собственного правого сапога и выхватила длинный боевой засапожник с узким, бритвенно-острым лезвием.

— НЕ СЕГОДНЯ! — зарычал Эд.

И снизу вверх, с размаху вогнал засапожник под горжет рыцаря — прямо в мягкое подчелюстное место.

Сталь вошла до самого чекана, рассекая сонную артерию и гортань.

Горячая, темная, напитанная железом и солью кровь выхлестнула из раны под страшным давлением. Густая струя ударила Эду прямо в открытое лицо — залепила глаза, ноздри, затекла в распахнутый пересохший рот.

Рыцарь на нем дико, с пузырями захрипел, забился в смертельных конвульсиях, его ноги, в окованных железом сапогах, судорожно заколотили по замерзшему насту, и он тяжело рухнул всей тушей на Эда.

Эд с сиплым, тяжелым матом выпростался из-под навалившегося мертвеца.

Он встал на колени в окровавленном снегу, судорожно вытирая глаза и губы рукавицей, выплевывая липкую, горячую кровь. В глазах жгло, но, ослепленно протирая веки, он разглядел у валуна Марка и поднимавшего топор барона фон Эйхена.

— ДЕРСТЕН! — заорал Эд.

Наплевав на отсутствие меча, Эд рванулся из канавы, как запущенная пружина. Он преодолел пять шагов сугроба в три прыжка и корпусом, со всего размаху врезался в бок фон Эйхену за секунду до падения топора.

Оба рухнули на снег. Фон Эйхен выронил топор, а Эд уже сидел на нем, всаживая свой окровавленный засапожник в подмышку и в щель его забрала — РАЗ, ДВА, ТРИ!

Сталь входила в глазницу с хрустом, пока барон не затих, вытянув ноги.

Эд поднялся на ноги. Он стоял над трупом барона, весь залитый чужой и своей кровью, с засапожником в руках, дико озираясь по сторонам в поисках новых врагов.

Но врагов рядом уже не было.

Дюжина графских гвардейцев в черных плащах пробилась к канаве, смыкая липовые щиты вокруг своего графа и Эда.

Неисповедимы пути Господни. Тот, чьего брата я вешал у ратуши, вытягивает мою жизнь из-под чужого топора.

Остатки отряда фон Эйхена не выдержали кровавой резни.

Потеряв своего барона, сорок тяжелокованых рыцарей и более восьмидесяти пеших кнехтов, оставшиеся в живых ополченцы и оруженосцы бросали оружие и беспорядочно бежали по глубоким сугробам в глухую сосновую чащу.

— АРБАЛЕТЫ — К ПЛЕЧУ! — загремел сотник гвардии, вскидывая тяжелый арбалет.

Шесть десятков графских арбалетчиков выстроились вдоль края оврага, подложив приклады к салладам.

Сухой, монолитный залп вырвался из стальных луков — ТАГ-ТАГ-ТАГ!

Тяжелые трехгранные болты догнали бегущих у самой опушки. Дюжину кнехтов вышибло из глубокого снега, они валились ничком, пробитые насквозь вместе с гамбезонами, суча ногами по девственно белой глади наста.

Бой у Соснового выселка был окончен.

В балке стояла звенящая, палящая тишина, рарываемая лишь сухими хрипами умирающих раненых да тяжелым дыханием всадников.

Марк Дерстен стоял у валуна, опираясь ладонью о длинную пику подбежавшего гвардейца.

Левая нога горела сухой, непрерывной ломотой, рубец на щеке сочился кровью, но он удерживал корпус прямо.

Рядом стоял Эд Лоренс. Бастард тяжело дышал, его волосы слиплись от застывшей крови, лицо было покрыто бурыми пятнами, из пореза на ухе сочилась кровь, а окровавленный засапожник он с сухим звуком вогнал обратно в ножны у сапога.

Гвардейцы и кавалеристы севера молча окружали их, опустив оружие.

VII

Марк отстранил руку гвардейца, сделал два тяжелых, хромающих шага прямо к Эду, используя копье как костыль.

Они стояли посреди затоптанного кровью оврага, среди туш павших коней и десятков мертвых тел в зачерненных доспехах.

Марк всматривался в запятнанное кровью лицо бастарда.

— Ты мог не лезть под топор, Эд, — прямо, без единой лишней красивости произнес Марк. Голос его прозвучал трезво и сухо на морозном ветру. — Один удар фон Эйхена — и ты свободен от вассальной присяги. Герцог Генрих вернул бы тебе графство Лоренс сразу как только бы узнал что меня прирезали. Зачем?

Эд даже не моргнул. Он оправил разорванный шерстяной кафтан, вытер тыльной стороной рукава кровь с губ и посмотрел Марку прямо в серые глаза.

В его взгляде не было ни тени заискивания, ни желания выслушать благодарность, ни фальшивой верности.

— Я человек чести, Дерстен, — ровно ответил Эд. — Пока мои три сотни идут под твоим знаменем против Кронмарка, ты мой союзник. Бить союзника в спину — собачье дело.

Эд перевел сухой взгляд на бегущих по лесу остатков ополчения.

— Мой брат Томас был дураком, — отчеканил Эд. Голос его прозвучал ниже. — Отец из него балованного щенка сделал, который думал, будто родовой перстень дает право предавать кого угодно. За то он и предстал перед судом дворянства, потому что был уверен что может делать то что хочет. Но меня в доме Лоренсов учили иначе. Союзникам нож в спину не втыкают. Даже если я ненавижу человека, который сидит в замке моего отца.

Марк молчал.

Он смотрел на этого бастарда, на чужую кровь, залепившую его брови, на его жесткие поджатые губы. У Марка не было приготовлено пышных речей о прощении или вечной дружбе. В их мире благодарность, выплеснутая вслух, звучала бы как фальшивая медь.

Честь бастарда оказалась прочнее, чем все пергаментные печати имперских герцогов.

— Конники в седла, — отчеканил Марк, поворачиваясь к сотнику гвардии. — Подобрать раненых. Выступаем на Вальдштайн.

Эд коротко наклонил голову в развороченном шлеме, развернулся на каблуках и пошел к своему гнедому жеребцу, не добавив больше ни единого слова.

VIII

Колонна пришла в движение через десять минут.

Оставив в овраге свыше сотни мертвецов из отряда фон Эйхена и семерых своих павших кнехтов, отряд вышел из Соснового выселка на открытый каменистый тракт.

Звенящий мороз продолжал крепчать. Ледяная крупа сыпалась с темнеющего неба, кружась над просекой и укрывая белым саваном пятна застывшей на насте крови.

Марк Дерстен ехал во главе гвардейцев сидя в санях, обложенный теплыми шкурами и подбитыми плащами.

Левая нога горела сухой, непрерывной ломотой. При каждом толчке конского шага сломанный сустав отзывался глубоким всплеском боли, но Марк сидел в санях прямо, не опуская плеч и смотря вперед, в спину северных кавалеристов.

В десяти шагах впереди ехал Эд Лоренс.

Бастард правил своим жеребцом ровно, всматриваясь в заснеженный бор. Он не обернулся ни разу за все три мили марша.

Марк смотрел на спину Эда через прорезь подшлемника. Внутри графа южного домена поднималось сложное, тяжелое, не привычное ему чувство. Он привык считать людей цифрами — четвертями ячменя, ротами пик и казенным жалованьем. Он знал цену верности, купленной землей и привилегиями, и знал он и цену предательства, оплаченного серебром.

Но сейчас перед ним ехал человек, чью верность нельзя было купить, а предательство совершить запрещала собственная кровь.

Я везу с собой жизнь, сохраненную врагом, и эта жизнь стоит дороже любого взятого замка.

Из-за поворота заснеженной просеки показались черные гранитные башни Вальдштайна. Замок лежал впереди,тждавший графского слова.

Глава 24

Второй год от Хартии. Начало января.

Утро выдалось таким же, как все последние две недели под Грейфенбергом: серое, беззвучное, с морозом, который не трещал, а давил — плотно, ровно, без порывов ветра. Дым от костров осадного стана поднимался прямыми столбами и застывал над лагерем сизой шапкой, не желая расходиться.

Марк Дерстен сидел в крытом возу, укрытый до пояса волчьими шкурами. Днище саней устилала солома, поверх неё — войлочная кошма, и всё равно холод полз снизу, через доски, через мех, добираясь до колена.

Гонец от Альбрехта стоял перед возом навытяжку, обмахивая шапкой красное от мороза лицо. Он привёз донесение о падении Вальдштайна — том самом, что накануне утвердил лично Марк, — и теперь ждал новых распоряжений с тем особым нетерпением, с каким молодые кнехты ждут любого дела, лишь бы не стоять на месте в такую стужу.

— Передашь барону фон Хольцерну, — сказал Марк, не повышая голоса, — пусть берёт весь рейдовый корпус и идёт до реки Изер. Всю полосу земли между Вальдштайном и руслом реки Изер— под графскую руку. Деревни, форпосты, дороги, мельницы. Кто сдаётся без боя — присягу принять, обид не чинить. Кто упрётся — брать силой, но без лишней крови, мне нужны подданные, а не пепелища.

— До реки Изер, милорд? — переспросил гонец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на предвкушение.

— До реки Изер, — повторил Марк. — И ни шагом дальше. За рекой чужая земля, кронмаркская. Пусть барон запомнит это крепко: пока я не сказал иначе, граница — вода, а не лёд на ней. Лёд встанет — не соблазняться. Кто перейдёт без моего слова, ответит головой, будь он хоть трижды барон.

Дальше по карте — уже не моё. Пока не моё.

Гонец поклонился, вскочил на застоявшуюся, всю в куржаке лошадь и канул в белую пелену, оставив после себя только хруст снега да быстро оседающее облако пара. Марк смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась среди сосен, и только тогда позволил себе завозиться, устраивая ногу поудобнее под шкурами. Маршал Гаррет, стоявший у колеса с прижатыми к бокам локтями — грелся, — покосился на графа, но ничего не спросил. За зиму он научился не спрашивать о ноге.

Обоз выполз из леса за час до полудня — шесть крытых возков, десяток верховых охраны в кронмаркских епанчах поверх кольчуг, и ещё столько же слуг и конюхов, шагавших рядом с заиндевевшими лошадьми. Дорога здесь ныряла в узкую балку между двумя грядами ельника, и снег в тени деревьев лежал нетронутым синеватым настом — идеальное место для засады, если бы кто-то из охраны потрудился об этом подумать.

Никто не подумал.

Княжна Анежка сидела в среднем возке, завернувшись в горностаевую полость по самый подбородок, и считала про себя дни. Восемь дней от Кронмарка. Ещё столько же — и она снова будет дома, в Оломоуце, снова сможет не улыбаться, не считать каждое слово перед герцогскими советниками. Смотрины прошли так, как и должны были пройти: она понравилась, герцог кивал, советники шептались о приданом и о выгоде союза с Богемией против общего неспокойного, восточного соседа. Оставалось дождаться ответа дяди — и тогда, быть может, ей вовсе не придётся возвращаться домой, придётся остаться здесь навсегда, женой человека, чьё лицо она помнила смутно, будто в тумане.

Мысль эта не радовала и не пугала. Просто была.

Крик впереди прозвучал раньше, чем она успела понять, что это крик, а не карканье вороны. Возок дёрнулся, накренился, кто-то из охраны выругался длинно и грязно, и тут же — совсем близко, справа, слева, отовсюду разом — из-под елей повалили всадники в тёмных, без гербов, епанчах, и снег полетел из-под копыт белыми фонтанами.

Они не кричали «стой». Они просто ехали и рубили.

Всё случилось быстро и буднично, как забой скота. Головной кронмаркский верховой успел выхватить меч, но клинок так и не поднялся выше стремени — всадник в тёмной епанче прошёл мимо него плечом к плечу, коротким взмахом снёс с седла, и тело мягко завалилось в снег, оставляя за собой дымящуюся полосу. Второй охранник закричал, зажимая рассечённую руку, попятился — крик оборвался хрустом, глухим и деловитым, будто кто-то переломил сухую жердь через колено. Кто-то из конюхов бросился бежать между возками, увязая в целинном снегу, и его не преследовали — дальше начиналось открытое поле, а зима сама умела ловить беглецов не хуже стали. Возница вскинул руки, роняя вожжи, лошади шарахнулись, и колёса, скользнув по обледенелой колее, чуть не опрокинули возок набок. Анежка вцепилась в борт и увидела совсем близко, у самого края полости, обветренное лицо всадника с рыжими от инея усами — он даже не смотрел на неё, смотрел мимо, оценивая обоз целиком, спокойным, хозяйским взглядом, каким оценивают купленный воз с сеном, а не место только что случившегося убийства.

Пахло свежей кровью на морозе — тяжёлым, металлическим запахом — и лошадиным потом, и этот запах вплёлся в память Анежки так прочно, что она потом ещё много дней не могла заснуть, не почувствовав его снова где-то на краю сна.

Она закричала. Не слова — просто звук, застрявший ещё в самом начале визга.

— Тихо, тихо, пташка, — сказал всадник, и в его голосе не было ни капли злости, только ленивое, почти скучающее веселье. — Тебя убивать никто не нанимался. Ты у нас теперь ценный груз.

Он поднял край полости, заглянул внутрь возка, присвистнул сквозь зубы и обернулся к своим:

— Гляньте-ка, ребята! Не репа, не сукно — живая девка, да ещё какая справная! Барону сегодня улыбнулась удача!

Хохот прокатился по всему обозу — грубый, довольный, тот особый смех, каким мужчины смеются над чужой бедой, когда она не касается их самих.

— Слыхали, граф теперь заживёт! — гоготнул один из кнехтов, хлопая себя по ляжке. — А то сидит над бумагами, как поп над Псалтырью, — рука одна чертежи держит, вторая, поди, забыла уже, на что годна!

— Только бы не помер со страху с непривычки, — подхватил другой, помоложе, и заржал сам над своей остротой громче всех. — Три года без бабы — это ж не шутки, тут и коня седлать разучишься!

Свита княжны — три немолодые фрейлины и старый слуга-моравец — жались в дальнем возке, окружённыя копьями, и никто из захватчиков даже не потрудился на них прикрикнуть: старики и бабы никого не интересовали.

Всадник с рыжими усами оказался бароном. Ей сказали это позже, но она угадала сама, ещё раньше — по тому, как остальные при нём заметно подобрались, по короткому кивку, каким он отпустил своих людей обшаривать возки. Барон Альбрехт фон Хольцерн осмотрел добычу неторопливо, по-хозяйски: печати на сундуках, гербы на попонах, лица пленных.

— Кронмаркский эскорт, — заключил он, разглядывая епанчи убитых. — Не купчиха, не поповская родня. Возвращается откель-то с востока, свита при ней богемская. — Он присвистнул ещё раз, длиннее и одобрительнее прежнего. — Занятная рыбка в наши-то сети заплыла.

III

Он позвал сотника — того самого, что рубился у передних возков и теперь отирал клинок о снег.

— Бери сотню, Фридель, и вези мой подарок графу. Самолично вези, не через десятских. И вот что ему передай слово в слово: пусть Альбрехт кланяется и напоминает, что зима долгая, а сани у графа тёплые. Пусть не торопится с благодарностью — пусть сперва порадуется подарку как следует, а благодарить успеет и после. — Он хмыкнул в усы, довольный собственной остротой. — Может, хоть теперь оттает наш ледяной граф. А то всё бумаги да войско, бумаги да войско — так и помрёт монахом.

Сотник заржал — и осёкся, поймав взгляд княжны. Она смотрела на них снизу вверх, из возка, и в этом взгляде уже не было страха — было отвращение, ровное и ледяное, какое бывает у человека, впервые увидевшего, из какого теста слеплен весь этот мир вокруг него.

— Господин барон? Может, оно и правда — женить бы графа, покуда самих не поженили с вилами да ухватами.

— Цыц, — оборвал Альбрехт без особой строгости, больше по привычке. — Разговорились. По коням.

Фрейлин и старика-слугу оставили при княжне — то ли по недосмотру, то ли по какой-то смутной барской брезгливости трогать чужую прислугу без нужды. Возок развернули, впрягли заново захваченных лошадей взамен запаленных, и колонна тронулась на запад, туда, где над лесом висело мутное зарево осадных костров.

Анежка сидела прямо, вцепившись в край полости так, что побелели костяшки, и старалась не думать о том, что означает слово «подарок» применительно к живому человеку.

Марка нашли уже в сумерках, у внешнего вала осадного лагеря — он объезжал позиции в санях, проверяя, как держат караул на дальних турах, где промёрзшая земля крошилась под ногами, будто камень. Весть о колонне Альбрехта прилетела раньше самой колонны: гонец, загнавший коня, вбежал в лагерь с криком, что барон везёт добычу, да не простую — княжну богемскую, кронмаркскую невесту.

Марка привезли к воротам стана в его крытом возу — сам он идти не мог, колено после дневного объезда отзывалось острой, режущей болью при каждой попытке встать. Гаррет и двое гвардейцев вынесли раскладное кресло, укутали графа в медвежью полость поверх шкур, помогли пересесть — осторожно, без резких движений, как переносят раненого, а не властителя, — и он остался сидеть так, у ворот, освещённый смоляными факелами, — неподвижная тёмная фигура на фоне частокола и снега.

Морозный воздух над лагерем густел от дыма костров и пара из десятков солдатских глоток. Колонна Фриделя втянулась в лагерь под гул голосов и свет факелов, и снег вдоль дороги, истоптанный тысячами ног за две недели осады, отливал грязно-жёлтым в неровном пламени. Кнехты расступались, глазея, — весть о «подарке барона» разнеслась по стану быстрее самой колонны, и теперь вдоль дороги к воротам стояли двумя рядами солдаты, все побросали дела ради зрелища, редкого в этой затянувшейся, вымораживающей досуха осаде.

Возок остановился в десяти шагах от кресла Марка. Сотник Фридель спешился, одёрнул епанчу и подошёл, стараясь держаться со всей возможной торжественностью, какую позволяла его простоватая физиономия.

— Милорд граф, — начал он, кланяясь ниже, чем требовал устав, явно наслаждаясь моментом, — барон Альбрехт фон Хольцерн шлёт вам поклон и подарок с оказией. — Он махнул рукой в сторону возка, и один из кнехтов откинул полость. — Кронмаркский эскорт разбит, обоз взят, а в нём — вот-с. Барон велел передать: чтоб не торопились благодарить, чтоб сперва порадовались.

Он выждал, пока по рядам солдат прокатится смешок, и, воодушевлённый вниманием, шагнул ближе к креслу, понизив голос — не настолько, впрочем, чтобы его не услышали в первых трёх рядах.

— А ежели, милорд, — Фридель ухмыльнулся во весь щербатый рот, — коли ночью замёрзнете под своими шкурами — дверь к ней запирать не велено. Зайдите, погрейтесь чуток, потритесь бок о бок — оно, доложу вам, быстрее любой печки жар даёт, я по молодости проверял. Чай, не в монахи вас святые отцы графом ставили, чтоб до седых волос под одеялом одному кукситься.

— Фридель дело говорит! — заорал кто-то из задних рядов. — А то сидите тут над сметами, милорд, третий год воюете, а бабы толком не нюхали — конь и тот забудет, для чего его седлают!

Фридель, раззадоренный собственным успехом, подался ещё ближе к креслу и понизил голос до сального, доверительного шёпота — впрочем, разнёсшегося на добрый десяток шагов вокруг:

— А хотите, милорд, я мигом сбегаю, разузнаю, охоча она к тому аль нет? Хотя оно, по мне, без разницы — приласкать бабу разок как след, она сама быстро потеплеет, хочет не хочет...

Марк медленно поднял на него глаза и сузил их. Не крикнул, не перебил — просто смотрел, и в этом взгляде впервые за весь вечер проступила настоящая, холодная злость, без всякого расчёта.

Гаррет уловил этот взгляд раньше, чем сам Фридель успел договорить до конца, и понял — по одному этому — что дальше нельзя.

— Заткнись, Фридель.

Голос Гаррета прозвучал негромко, но смех вокруг оборвался разом, будто его отрубили топором. Маршал шагнул ближе, глядя на сотника сверху вниз тяжёлым, немигающим взглядом человека, который не шутит и не имеет привычки повторять дважды.

— Ещё слово — и я тебя на конюшне плетьми приласкаю. За язык. Ты, собака, забыл с кем разговариваешь?

Фридель побледнел, стёр с лица остатки ухмылки и запоздало вытянулся во фрунт. Хохот вокруг стих — не сразу, отдельными смешками, но стих окончательно.

Из возка вывели женщину — прямую, несмотря на связанные впереди руки, в разорванной у ворота горностаевой шубке, с растрёпанными, выбившимися из-под мехового убора тёмными волосами. Она не плакала. Она смотрела на весь этот лагерь, на факелы, на грязный снег, утоптанный тысячами сапог, на осадные машины, чернеющие вдалеке горбатыми силуэтами, — и на человека в кресле, укутанного шкурами, будто больной старик, а не властитель половины востока Империи, о котором столько говорили при дворе герцога Кронмарка.

— Так это вы, — сказала она по-немецки, с твёрдым богемским выговором, и голос её звенел не страхом, а презрением, — тот самый разоритель, о котором рассказывают детям на ночь, чтобы не капризничали? Дикарь, что жжёт деревни и вешает безоружных дворян? — Она обвела взглядом лагерь, частокол, дымы над разорённой округой. — Ваши люди только что убили безоружного возницу и двух конюхов. Убийцы. Все вы здесь — убийцы и мародёры, а корчите из себя графов и баронов, будто разбойничий стан — это двор.

Марк слушал молча. Он не пошевелился, не сжал кулаков, ничем не выдал внешне, что слова достигли цели, — только глаза его, тёмные, глубоко посаженные, на миг вспыхнули чем-то более живым, чем обычное спокойное внимание.

Он дал этому чувству осесть обратно вглубь, туда, где ему полагалось оставаться, и только потом заговорил — ровно, без нажима, будто и не почувствовал ничего.

— Развяжите ей руки, — сказал он негромко, и один из кнехтов бросился исполнять. Он подождал, пока верёвки упадут, пока женщина растёрла запястья, и только тогда заговорил снова, всё так же ровно, без нажима, будто продолжал давно начатый разговор.

— Три месяца назад ваш герцог Кронмарка перешёл реку первым. Не я к нему пришёл — он ко мне. Его отряды сожгли Ротбах дотла, вместе с мельницей и церковью, в которой прятались женщины и дети из окрестных сёл, — сгорели все, кто не успел выбежать. Его люди взяли Штайнфурт, вырезали гарнизон, который сдался, положившись на слово герцогской чести, — слова не сдержали. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я не рассказываю вам это, чтобы вы мне поверили на слово. Я рассказываю, потому что вы вправе знать, чью землю и чей обоз только что пересекли, и с чьей стороны началась эта война.

Она молчала, но взгляд её впервые дрогнул — не смягчился, но потерял часть уверенности.

— Знаете, что делают с медведем, который перестаёт спать зимой и повадился резать скот в окрестных сёлах? — продолжал Марк. — Не ждут, пока он придёт именно к твоему хлеву. Собираются всей округой — соседняя деревня, и следующая, и та, что дальше, — и идут его убивать все вместе, потому что знают: сегодня он взял чужую корову, завтра возьмёт твою. Я не оправдываюсь перед вами, княжна. Я просто объясняю: медведь пришёл на мою землю первым. То, что вы видите сейчас, — это не охота ради забавы. Это то, что бывает с медведем, который не остановился вовремя.

— Красивые слова для человека, который сидит на троне из чужих костей, — тихо сказала она, но в голосе её уже не было прежней стали.

— Возможно, — согласился Марк без тени раздражения. — У меня нет времени на красивые слова, княжна, только на точные. Вы вольны думать обо мне что угодно. Это ваше право.

Анежка отвернулась первой — не потому, что он победил в споре, а потому что не хотела, чтобы он видел: спор вообще был. Внутри у неё шла глухая, неприятная борьба. То, что он говорил, звучало разумно, почти справедливо — а справедливость меньше всего хотелось признавать за человеком, который держал её здесь силой.

Он говорит спокойно и по делу. Но он всё равно убийца. Разумный убийца — но убийца.

VII

Он повернул голову к Фриделю, и голос его снова стал сух и деловит, как при отдаче любого другого приказа.

— Отведите княжну и её людей в дом бургомистра, там, где стоят мои гвардейцы. Прикажите протопить, дать чистое бельё и горячей еды. Свиту — фрейлин, слугу — при ней, никого не разлучать. Приставить стражу у дверей — но не для того, чтобы держать взаперти, а чтобы никто из наших не вздумал сунуться туда по пьяной удали. За пределы лагеря не выпускать, но в остальном обращаться со всем подобающим её роду почтением. — Он посмотрел прямо на женщину, впервые за весь разговор без всякой холодности во взгляде, только с усталой прямотой. — Пока что вы мои гостья, а не пленница, княжна. Что будет дальше, решится не сегодня и не мной одним. Но пока вы под этой крышей, никто вас не тронет и слова дурного не скажет — я за этим прослежу лично.

Она не ответила сразу. В глазах её мелькнуло что-то похожее на растерянность — не благодарность, а скорее раздражение человека, пойманного на неверном расчёте. Она готовилась к наглости, к торгу, быть может — к худшему, а получила сухую, деловую вежливость, и это почему-то задело сильнее, чем задела бы прямая грубость.

Фридель, порядком присмиревший после разговора, шагнул к возку, чтобы увести её вместе со свитой к освещённому окнами дому у частокола. Он уже почти отвернулся, уже выдохнул с облегчением, что пронесло, — когда голос графа догнал его в спину, спокойный и почти будничный, без единой нотки прежней злости.

— Фридель.

Сотник замер и медленно обернулся.

— Передашь барону Альбрехту мою благодарность за трофей, — сказал Марк тем же ровным тоном, каким час назад отдавал приказы. — А тебе лично — десять плетей и лишение недельного жалованья. Ещё раз позволишь себе подобное при мне — вырву язык. Понятно сказал?

— Да, милорд, — выдавил Фридель, разом побледнев ещё сильнее прежнего. — Простите, милорд. Больше не повторится.

Вдоль дороги стало по-настоящему тихо — той тишиной, какая бывает, когда десятки людей одновременно решают, что лучше не дышать громко. Гаррет смотрел на графа сбоку с чем-то похожим на изумление, смешанное с настороженностью: он впервые видел, как граф мстит не в горячке, не в момент обиды, а спустя добрых полчаса, когда все вокруг, включая самого Фриделя, уже решили, что дело замято.

Фридель увёл княжну вместе со свитой к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Анежка обернулась один раз, у самых дверей, — не на Фриделя, не на солдат, а туда, где в кресле под медвежьей полостью всё ещё сидел человек, только что походя, без единого повышения голоса, назначивший наказание за неосторожное слово. Она не могла решить, что пугает её больше: жестокость приказа или полное отсутствие в нём злости. Потом дверь закрылась, в лицо пахнуло теплом натопленной комнаты — впервые за две недели, — но тепло почему-то не радовало.

Толпа солдат вокруг постепенно рассосалась, вернувшись к брошенным делам, — представление кончилось, а мороз не ждал зевак.

VIII

Эд Лоренс подошёл, когда лагерь у ворот почти опустел, — не по вызову, просто оказался рядом, как бывало теперь всё чаще: он возвращался с объезда своих трёх сотен и, увидев кресло графа у частокола, не свернул в сторону.

— Занятный подарок прислал барон, — сказал он, останавливаясь в двух шагах, и в голосе его не было ни насмешки Фриделя, ни солдатской похабщины — только сухое, будничное замечание.

— Занятная морока, — отозвался Марк. — Живая княжна стоит дороже золота и опаснее сухой травы в летний зной, а девать её пока некуда. — Он помолчал, глядя, как гаснут факелы вдоль частокола один за другим. — Садись, Эд. Пока Гаррет ищет, чем нас накормить, поговорим.

Эд сел на снятое с воза седло, привалившись спиной к колесу. От его плаща пахло конским потом и морозом, а на плечах ещё не растаял иней — он не заходил в тепло с самого объезда.

— О чём говорить, милорд граф?

— Без «милорда» сегодня. — Марк повернул к нему голову. — Скажи мне, чего ты хочешь. Не как командир северной конницы Генриха. Как Эд.

Тот долго молчал, глядя в темноту за частоколом, туда, где чернел лес.

— Хочу вернуть дом, — сказал он наконец, без надрыва, будто читал давно выученный урок. — Не земли, не золото. Имя. Чтобы Лоренсы снова были родом, а не пятном в хрониках. Чтобы дети, если у меня будут дети, не спрашивали меня, за что их деда повесили, а отца лишили наследства.

— Сейчас это невозможно, — сказал Марк прямо, без смягчений. — Ты знаешь это не хуже меня.

— Знаю. — Эд усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Мне тут предлагали земли — не от вас, от Генриха, — и я отказался. Надел где-то на севере, сотня дворов, баронский патент — щедро, по меркам бастарда. Мне сказали: возьми, чем плохо? А я подумал: семь веков рода — не то, что покупается за десять лет тихой жизни на чужом наделе. Либо возвращать своё имя, либо не размениваться вовсе на чужую милостыню.

— Генрих будет недоволен отказом, — заметил Марк.

— Генрих обещает признать меня Лоренсом вот уже год и каждый раз находит причину отложить, — сухо ответил Эд. — Я привык. — Он посмотрел на графа искоса, без злобы, скорее с усталым любопытством. — Вы хоть держите слово, милорд граф. Это я вам не в лесть говорю — заметил просто.

Он умнее, чем я думал в первую нашу встречу. Или просто злее — и то и другое неплохо в человеке, которого ставишь против врагов.

— А вы, граф? — спросил вдруг Эд, повернув к нему голову. — Чего боитесь вы? Чего хотите?

Марк ответил не сразу. Боль в бедре и колене тупо пульсировала под шкурами, где-то за частоколом скулила простуженная собака, и где-то дальше, за лесом, лежала невидимая в темноте река — граница, за которую он сам себе запретил переходить, пока не пришло время.

— Боюсь не успеть сделать то, что задумал, — сказал он наконец, тихо, будто самому себе.

— А хотите чего?

— Хочу сделать то, что задумал. Понимаешь?

Эд хмыкнул, качнул головой в темноте.

— Так это ж одно и то же выходит.

— Не совсем, — сказал Марк.

— Мутно, — Эд не сдавался. — Как ни крути, всё одно неясно, чего вам на самом деле надо.

— Ты пока не понял моего ответа, — сказал Марк, и в голосе его на миг проступило что-то похожее на усталую, невесёлую усмешку. — Скоро поймёшь.

Эд долго не отвечал, разглядывая графа так, будто впервые увидел его как следует, а не мельком, между двумя боями.

— Зачем вам столько земли, граф? — спросил он наконец. — Вы уже сейчас, если возьмёте ещё и это, — считай, третий граф Империи разом. Дерстен, Лоренс, теперь вот Восточная марка.

— Пока граф, — коротко ответил Марк.

— А эти короны, что они для вас значат?

— Ничего, — сказал Марк, и впервые за весь разговор в его голосе не было ни расчёта, ни усталости — только ровная, спокойная убеждённость человека, давно решившего для себя главный вопрос. — У меня уже есть графская корона, Эд, и мне её хватало три года — пока чужие войска не начали жечь мою землю. Зачем мне их три? Мне нужна одна. Та, что будет выше всех этих трёх, вместе взятых. А одну из трёх — может статься — я потом верну тому, чей род держал её раньше, до того как её отняли силой. Подумай об этом.

Пусть додумает сам, что это может значить для него.

Он помолчал, глядя, как Эд медленно поднимает на него глаза.

— Можно всю жизнь служить герцогу, который каждый год сулит награду и каждый год находит причину отложить, — продолжал Марк. — А можно служить человеку, чьё слово — закон. Спроси Гаррета, каким он был три года назад. Спроси Куно, кем он был до Дерстена. При мне сержанты становятся баронами, безземельные рыцари — землевладельцами. Выбор не за мной, Эд. За тобой.

Где-то в темноте хрустнул под чужими сапогами наст, треснуло полено в дальнем костре. Эд молчал долго.

— Вы не в герцоги метите, — выговорил он наконец, медленно, будто сам себе не веря. — Вы в императоры метите.

Марк не ответил ни да, ни нет. Он молча смотрел в темноту за частоколом, и это молчание было красноречивее любого ответа — Эд больше не переспрашивал.

Эд ушёл вскоре после этого — не прощаясь, просто поднялся, забрал седло и растворился в темноте между кострами. Марк остался один у ворот, в кресле под медвежьей полостью. За крепостными стенами Грейфенберга, там, где над зубцами башен тлело блёклое зарево осадных костров противника, люди герцога Кронмарка доедали последние запасы зерна и ждали неведомо чего.

На мгновение, там, в темноте под медвежьей полостью, куда не долетал свет факелов, ему стало не просто устало, а по-настоящему одиноко — той тяжёлой, взрослой одинокостью, которую не лечит ни победа, ни корона, ни даже то единственное, ради чего всё это затевалось. Эд ушёл со своим вопросом. Гаррет — со своими донесениями. Даже эта женщина в доме бургомистра была частью расчёта, фигурой на доске, а не человеком, с которым можно было бы просто посидеть и ничего не решать.

Одним фронтом больше. Одним меньше — когда-нибудь. Не сегодня. И некому сказать, что устал.

Он поднял голову к небу, где сквозь низкие тучи изредка проглядывали неяркие зимние звёзды, и приказал везти себя в шатёр. Впереди была ещё целая зима.

Глава 25

Глава 25. Давление

Второй год от Хартии. Середина января.

Стылый туман затянул сосновые увалы под Грейфенбергом такой плотной, свинцовой мглой, что костры осадного стана казались в ней блёклыми багровыми пятнами.

Мороз третьей недели января, не рвал уши и не щёлкал сухими порывами ветра — он давил. Он висел над заснеженными болотами тяжёлым, неподвижным пластом, вымораживая влагу из воздуха и оседая на бревенчатых брустверах жёсткой игольчатой чешуёй. Дым от кухонных очагов не поднимался к небу, а густо стелился над палатками и полуземлянками, смешиваясь с духом прогоркающего овечьего жира, вытопленного дёгтя, прелого сукна и мокрой конской шерсти.

Марк Дерстен сидел в крытом осадном возу, установленном на широких дубовых полозьях. Стены воза, простёганные конским волосом и обтянутые войлоком, защищали от ветра, но сквозь щели у полозьев всё равно тянуло ледяным студнем. В сухом углу тлела чугунная жаровня с сосновыми углями, бросавшая неровный красный отсвет на деревянный планшет с картами и пергаментные ведомости Освальда Клемма.

Левая нога Марка, заново затянутая в дубовые лубки и сыромятные ремни после боя под Сосновым Стоком, лежала вытянутой на войлочной скамье. Колено зудело, просто адски чесалось под лубками. Не кожа — глубже. Где-то внутри, там, куда не добраться ни ногтем, ни пальцами, зудело так, будто под сросшейся костью поселился мелкий злой зверёк и скрёбся когтями изнутри. Марк терпел. Потом перестал терпеть.

Он просунул руку под край повязки и нащупал тонкую костяную спицу. Осторожно ввёл её между лубком и телом, туда, где оставался узкий зазор. Сначала спица только царапнула кожу. Марк стиснул зубы. Ещё глубже. Чуть левее.

И нашёл.

Он замер.

Провёл спицей раз.

Потом ещё.

Зуд исчез так внезапно, что Марк едва не рассмеялся.

По ноге разлилось тёплое, почти сладкое облегчение. Не боль ушла — та сидела глубже и никуда не собиралась, — а эта мучительная, сводящая с ума чесотка, которая последние полчаса заставляла его думать только о собственном колене. Он медленно провёл спицей ещё раз, уже без осторожности, и прикрыл глаза.

Вот так.

Ещё.

Ещё раз.

Это было почти неприличное удовольствие.

Марк выдохнул и откинулся назад. На мгновение ему захотелось просунуть спицу поглубже и чесать до тех пор, пока кожа не перестанет чувствовать вообще что-либо. Но он остановился. Знал: если сейчас содрать кожу, потом воспалится, лубки придётся снимать, а лекарь снова будет ворчать над ним, как над упрямым мальчишкой.

Он вынул спицу и посмотрел на неё.

На кончике осталась маленькая влажная чешуйка кожи.

Марк усмехнулся.

Заживает.

Это слово он теперь любил больше многих других.

Заживает — значит, кость держится. Значит, тело делает своё дело, даже если он сам уже устал от него. Значит, однажды эти дубовые дощечки можно будет снять, ремни выбросить, а ногу поставить на землю без того, чтобы внутри всё вспыхнуло огнём.

Но пока нога снова начала чесаться.

Марк посмотрел на лубки.

— Ну нет, — сказал он.

Через несколько мгновений рука снова потянулась за спицей.

Полог воза откинулся, впустив клуб морозного пара и заиндевевшую бороду барона Альбрехта фон Хольцерна. Тот принёс с собой резкий холод и стойкий запах загнанной лошади.

— Замёрзли, милорд граф? — Альбрехт стряхнул с плеч куржак и полез за пазуху, вытаскивая свёрнутую в трубку карту. — А я вам погреться привёз — хорошие вести с холода не портятся.

— Докладывай, — сказал Марк, отдернув руку от спицы.

— Вся полоса от Вальдштайна до реки Изер — наша. Взяли форт Рабенштайн — засов сгнил быстрее, чем гарнизон решился стоять насмерть. Взяли переправу у Свиного Брода, взяли местечко Эркендорф — тамошний староста сам ключи вынес, кланялся так, что чуть шапку не потерял. — Альбрехт бросил карту на планшет рядом с ведомостями Освальда. — Ещё неделя такой погоды — и до самой воды дойдёте пешком, если бы не ваша нога, милорд граф.

Гаррет, сидевший у входа и точивший тесак, не поднимая головы, буркнул:

— У вас, конница, пешком только от бабы бегать получается. Пехота бы уже месяц как всё взяла, без шума и без переправ.

— Пехота, — фыркнул Альбрехт, — до реки бы доползла к весне, если бы её вообще выпустили из обоза.

— Хватит, — сказал Марк без раздражения, но твёрдо, и оба замолчали, как замолкают люди, которые пикируются не всерьёз. — Вальдштайн, Рабенштайн, Эркендорф, брод. Что с гарнизонами?

— Кто присягнул — оставил при оружии, под присмотром. Кто дурил — тех к Освальду, на работы в Вальденбург, как вы и велели. Потерь у нас — трое, да и те больше от мороза, чем от боя: обморозили руки на карауле, отняли пальцы, обратно в строй уже не встанут.

Земля прибывает быстрее, чем нога заживает. Плохой обмен — но другого никто не предлагал.

Альбрехт помедлил секунду.

— И вот ещё что, милорд граф. Пока я тут говорю — у ворот два гонца дожидаются. От баронов, что победнее и поближе к воде. Хотят присягать, не дожидаясь, пока к ним заедет кто-нибудь вроде меня.

Марк молча махнул рукой — впустить.

Первым вошёл гонец барона Дитриха фон Рабе — немолодой, замотанный в три шарфа человек, явно не воин, скорее писарь или управляющий, которого послали, чтобы не рисковать хозяином. Он топтался у порога, пока Гаррет не махнул ему — заходи, не заморозишь тут никого.

— Мой господин барон фон Рабе, — начал гонец, комкая в руках грамоту, — шлёт вам, граф, свою покорность и присягу. Земли его лежат в двух днях пути от реки Изер, людей у него всего два десятка, воевать он не может и не хочет. Просит принять присягу и оставить за ним замок и землю, как есть, за разумную подать.

Марк развернул поданную грамоту, пробежал глазами печать и подпись.

— Передай барону: присягу принимаю. Землю и замок оставляю за ним. Подать — по обычной норме, как у всех, кто присягнул без боя. Пусть чинит дороги через свои владения и держит их в порядке для моих гонцов — вот и вся цена. — Он поднял взгляд. — И передай ещё: кто присягнул честно, тому я не мщу за то, что раньше служил другому. Это касается и его самого, и его людей.

Гонец, ожидавший, кажется, разговора потяжелее, торопливо закивал и попятился к выходу, будто боялся, что граф передумает.

Второй гонец, от мелкого рыцаря по фамилии фон Линден, повторил почти то же самое — с той разницей, что рыцарь предлагал не подать, а самого себя и десяток копий на службу, лишь бы его не тронули. Марк принял и это, так же деловито, без единого лишнего слова.

Третий оказался не гонцом, а самим владетелем — молодым, с шеей, замотанной поверх кольчуги грубым шарфом, с затравленным взглядом. Он не кланялся так низко, как первые двое, — держался с остатками достоинства человека, которому претило унижаться, но выбора не оставалось.

— Мой отец умер под Ротбахом, — сказал он прямо, без предисловий. — Дом сожгли люди Кронмарка. Я не присягаю из страха, граф. Я присягаю, потому что вижу, кто в этой войне защищается, а кто жжёт чужие мельницы вместе с детьми.

Марк посмотрел на него чуть дольше, чем на предыдущих.

— Как звать?

— Хассо. Хассо фон Дюрен.

— Присягу принимаю, Хассо. И запомню, что ты сказал это первым, а не последним.

К полудню таких гонцов набралось четверо. Марк принимал присяги одну за другой, как принимают оброк — без торжества, без угроз, просто отмечая на карте Освальда новые границы графства.

III

Дальше на восток, в Кронбурге, в каменной зале герцогской ставки, было не теплее, чем в возу Марка под Грейфенбергом, — разве что мороз здесь давили не шкуры и жаровня, а толстые стены и очаг в человеческий рост, полный смолистых поленьев.

Конрад фон Биттенфельд, новый командующий войском герцога, дядя бывшего командующего, стоял над столом, заваленным грамотами, и слушал посланника из Дорнбурга — соседнего графства, единственного, кто вообще отозвался на письма герцога за последний месяц.

— Граф Дорнбургский шлёт свои сожаления, — говорил посланник, немолодой рыцарь с обмороженными пальцами, которые он то и дело прятал в рукава. — Дать он может три сотни копий, не больше, и не раньше, чем сойдёт снег с перевалов. Раньше — никак, дороги стоят, обозы не пройдут.

— Три сотни, — повторил Биттенфельд без выражения. — А маркграф Тидеман?

— Маркграф Тидеман просит подождать до весны. У него свои дела на севере.

Биттенфельд молча смотрел на карту, где чёрным грифелем были обведены земли, которые ещё месяц назад считались бесспорно герцогскими, а теперь помечены свежими, злыми крестами — Вальдштайн, Рабенштайн, переправа, местечко с забытым названием. Он был солдатом уже тридцать лет и повидал достаточно карт, чтобы знать: кресты множатся быстрее, чем успевают собраться войска для ответа, и это множение само по себе говорит больше, чем любое донесение.

— Сколько у нас своих людей под рукой прямо сейчас? — спросил он, не поднимая головы.

— Тысяча двести в Кронбурге. Ещё столько же по гарнизонам вдоль границы — снять их значит открыть тылы.

— То есть на деле — тысяча двести, и то через месяц марша по такому снегу. — Биттенфельд наконец поднял взгляд, и в его глазах не было ни страха, ни паники — только сухая, злая арифметика человека, которому только что показали, что противник считает быстрее и жёстче, чем он рассчитывал. — Этот граф не ждёт весны. Он берёт земли сейчас, пока мы все считаем копья и ждём, когда растает снег на перевалах. К тому времени, как явится хоть один союзник, он либо возьмёт Грейфенберг, либо мы будем договариваться не о землях за рекой Изер, а о том, что осталось у нас самих.

Посланник промолчал — ему нечего было на это ответить.

Из угла зала подал голос другой советник — сухой, дородный человек в меховой шапке, всё это время молчавший над кружкой подогретого вина.

— Есть ещё одно решение, — сказал он. — Написать графу напрямую. Предложить выкуп за княжну и границу по старой меже, без унижений с обеих сторон. Пока он не взял Грейфенберг — у нас ещё есть, чем торговаться. Возьмёт — торговаться будет уже не о чем.

Биттенфельд взглянул на него без особой теплоты.

— Герцог на это не пойдёт. Не после того, как весь двор две недели обсуждает, что его невесту везли в чужой лагерь, как трофей на возу.

— Тогда герцог рискует остаться без Грейфенберга, без невесты и без выкупа разом, — сухо заметил советник. — Гордость — дорогая вещь зимой, когда союзники считают копья, а не выступают.

Биттенфельд ничего не ответил. Он снова смотрел на карту, на свежие злые кресты, и молчание его было красноречивее любого спора.

К вечеру снег наконец прекратился, и Марк велел позвать княжну Анежку к общему столу — не в её покои, не с формальным визитом, а прямо в свой шатёр, туда, где обычно ужинали Гаррет, Альбрехт и десяток офицеров рангом пониже.

Фридель, который теперь при одном упоминании о поручениях, связанных с княжной, бледнел и старался исчезнуть из виду, на этот раз в шатёр не совался — передавать приглашение отправили молодого оруженосца, куда более благонравного на язык.

Анежку привели под конвоем — не тюремным, а скорее почётным: двое гвардейцев по бокам, шаг в шаг, без грубости. Она вошла в шатёр в той же горностаевой шубке, зашитой чьей-то заботливой рукой на месте разрыва, и остановилась на пороге, оглядывая внутренность так, будто ожидала увидеть что угодно, кроме того, что увидела.

Стол внутри был длинный, сколоченный из снятых с телег досок, накрытый грубым сукном. На нём стояли миски с гороховой похлёбкой, заправленной салом, ломти чёрствого хлеба, кувшин разбавленного вина. Гаррет сидел с одного края, обгладывая кость, Альбрехт напротив что-то жевал и одновременно спорил с молодым капитаном о том, чья сотня быстрее дойдёт до какой-то деревни. Никто не встал при появлении княжны, никто не поклонился особо низко — только слегка потеснились, освобождая место рядом с креслом Марка.

Не двор. Работа. Люди, которые едят между делом, потому что завтра снова воевать.

— Садитесь, княжна, — сказал Марк, кивнув на свободное место. — Еда простая, но горячая. Больше сейчас предложить нечего.

Анежка села, настороженно оглядываясь, будто ждала подвоха в каждой миске. Разговор за столом не прервался и не сгладился в её присутствии — Гаррет так же хмуро жаловался Альбрехту на нехватку овса для лошадей, кто-то из молодых офицеров рассказывал не самую приличную историю про обоз с сеном, и только когда история дошла до особенно скабрёзного места, рассказчик запнулся, покосился на княжну и сбавил тон — не из страха, а скорее из смутного, неотрепетированного приличия.

— Продолжайте, — сухо сказала Анежка по-немецки. — Я уже слышала кое-что похуже от вашего сотника.

За столом раздался смех — на этот раз не издевательский, а вполне товарищеский, будто она сказала что-то, что признали своим.

Она быстрее осваивается, чем я думал. Хуже — мне интересно наблюдать за этим.

Посреди ужина в шатёр без стука вошёл гонец, стряхивая снег с сапог, и, не дожидаясь позволения, наклонился к Марку, зашептав на ухо. Марк выслушал, не переставая жевать, и бросил в ответ:

— Скажи Освальду — пусть переведёт лишних пленных в Вальденбург, там сейчас работы больше, чем рук. И пусть удвоит охрану на дороге туда — до весны шалить у нас никто не должен.

Гонец исчез так же быстро, как появился. Разговор за столом не прервался ни на миг — будто подобные вторжения были такой же привычной частью ужина, как хлеб и похлёбка.

Анежка проводила гонца взглядом, потом перевела его на Марка.

— У вас всегда так? Едите и воюете одновременно?

— Обычно да, — сказал Марк. — Война не спрашивает, обедал я или нет.

— В Оломоуце подобное сочли бы дурным тоном.

— В Оломоуце, полагаю, войну ведут за столом с гербами, а не за собственным ужином, — заметил Марк без насмешки, просто констатируя. — Здесь стол один на всех, и решения принимаются там же, где едят суп. Быстрее выходит.

Она помолчала, разглядывая его — не с прежним отвращением, а с каким-то новым, более трудным для неё самой любопытством.

— Расскажите про Оломоуц, — сказал вдруг Марк. — Не про смотрины у герцога. Про сам город. Я слышал про мосты через Мораву, но никогда их не видел.

Вопрос застал её врасплох — не потому что был труден, а потому что был задан всерьёз, не для того, чтобы выведать что-то полезное, а из обычного, будничного любопытства человека, который никогда не был дальше своих границ.

Зачем я спрашиваю? Мосты через Мораву мне ничем не помогут. И всё же хочется дослушать.

— Мосты и правда красивы, — сказала она осторожно, будто пробуя, не ловушка ли это. — И собор на холме. А зимой Морава иногда встаёт подо льдом настолько, что можно перейти пешком, и весь город выходит смотреть, как трещит лёд по весне.

— У нас реки поменьше, — сказал Марк. — Но лёд трещит так же.

Она долго молчала, крутя в пальцах ломоть хлеба, не решаясь его съесть.

— Зачем вы позвали меня сюда? — спросила она наконец, понизив голос, чтобы не расслышали соседи. — Не в покои, а сюда, к столу. Это ведь тоже расчёт, я полагаю.

— Отчасти, — не стал отпираться Марк. — Мне нужно понимать, с кем я имею дело — не по слухам от герцогского двора, а самому. И вам, думаю, полезнее увидеть, как здесь живут на самом деле, чем воображать себе то, что рассказывают у вас дома про южных варваров.

— А если я всё равно останусь при своём мнении?

— Останетесь — значит, останетесь. Я не собираюсь переубеждать вас силой слов, княжна. Я лишь показываю, как есть. Выводы — ваше дело.

Альбрехт, до этого поглощённый спором с капитаном, воспользовался паузой, чтобы вставить:

— А правда, что в Богемии пиво варят лучше нашего, княжна? Ходят слухи.

— Правда, — невозмутимо ответила Анежка, и по столу снова прокатился смех — на этот раз её собственная острота вызвала его, и она, кажется, впервые за весь вечер выглядела не пленницей за чужим столом, а просто человеком, которому позволили пошутить.

Гаррет, не отрываясь от кости, буркнул вроде бы в сторону, но достаточно громко, чтобы услышали за столом:

— Первый раз вижу, чтобы пленница шутки с нами шутила, а не хлеб слезами поливала. Либо крепкая порода, либо мы стали мягче, чем я думал.

— Порода, — сказала Анежка, не поворачивая головы, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на гордость.

Ужин продолжался ещё долго, дольше, чем рассчитывал сам Марк, — разговор перескакивал с овса на богемское пиво, с пива на состояние дорог, и никто уже не следил за тем, что можно, а что нельзя говорить при пленнице. В какой-то момент, когда Гаррет с Альбрехтом снова сцепились из-за какой-то давней истории про переправу, которую каждый помнил по-своему, Анежка наклонилась к Марку — тихо, чтобы не мешать спору.

— У меня есть младшая двоюродная сестра, — сказала она без всякого перехода. — В Оломоуце. Ей четырнадцать. Дядя писал, что теперь, когда меня увезли, он торопится сосватать и её — пока другие соседи не решили, что наш дом ослаб и можно давить.

Марк ничего не сказал сразу — только посмотрел на неё внимательнее, чем прежде.

— Это не вопрос, — заметил он наконец.

— Нет. — Она вздохнула, впервые за вечер вздохнула по-настоящему, не для вида. — Просто хотела, чтобы кто-то, кроме меня самой, знал, что там есть ещё одна девочка, которую тоже скоро повезут куда-нибудь в возке, как груз.

— Я запомню, — сказал Марк, и в его голосе не было ни утешения, ни обещания — просто констатация факта, как и всё, что он говорил за этот вечер.

Анежка посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, но больше ничего не сказала.

В своей комнате, у окна, за которым чернела ночь и редкие огни дозорных костров, Анежка долго не могла уснуть, перебирая в памяти весь вечер, будто складывая рассыпавшуюся мозаику, которая никак не хотела складываться в прежнюю картину.

Она приготовилась увидеть двор — пусть грубый, пусть военный, но двор, с его расчётами, интригами, показной учтивостью. Вместо этого увидела людей, которые ели горох из одной кастрюли и спорили про овёс с той же горячностью, с какой при дворе спорят о наследстве. Графа, который выспрашивал про мосты через Мораву не потому, что это было ему нужно, а потому что было просто интересно.

Дикарь не станет спрашивать про мосты. Дикарю всё равно.

Но она помнила и другое — сухой, будничный голос, которым он назначил сотнику десять плетей и пригрозил вырвать язык. Голос без единой нотки злости, страшнее любого крика, граф не вспылил в момент, а дождался, пока все решат, что обошлось, и ударил именно тогда.

Два этих человека — тот, что спрашивал про Мораву с искренним любопытством, и тот, что мстил с ледяным терпением, — никак не сходились в одну фигуру, и это пугало Анежку больше, чем любая откровенная жестокость. Жестокость она понимала. С этим было сложнее.

Она вспомнила свой собственный вопрос за ужином — зачем вы позвали меня сюда — и его прямой, без уловок, ответ. Расчёт, но расчёт, признанный вслух, а не спрятанный за учтивостью, как делали при дворе Кронмарка. Она не знала, что хуже: расчёт, который скрывают, или расчёт, который называют своим именем и от этого он не перестаёт быть расчётом.

Она уснула, так и не решив для себя, кто из этих двоих настоящий — и что хуже, если оба.

Марк узнал о результатах разговора с Дорнбургом на следующее утро — не от Биттенфельда, разумеется, а от Винсента, чьи люди давно и прочно сидели на дорогах восточнее реки, слушая то, что говорят обозники и перекупщики.

— В Кронмарке знают про Вальдштайн, — доложил Винсент, отряхивая иней с воротника. — И про княжну знают, там уже который день только об этом и говорят при дворе. Герцог разослал письма союзникам — просит войско. Дорнбург обещал три сотни, не раньше весны. Остальные пока молчат или отделываются вежливыми сожалениями.

Значит, время у нас есть. Немного, но есть.

— Это хорошо, — сказал Марк, — и плохо одновременно. Хорошо — потому что раньше весны серьёзной помощи герцогу ждать неоткуда. Плохо — потому что рано или поздно он поймёт, что ждать дальше нельзя, и пришлёт не мелких баронов с присягой, а собственных послов.

— Думаешь, скоро?

— Достаточно скоро, — сказал Марк, глядя туда, где за пеленой мороза угадывались стены Грейфенберга. — Передай Гаррету — пусть готовит стол для более важных гостей, чем сегодняшний. Следующие, кто за него сядет, приедут не присягать.

Винсент помедлил у выхода.

— А с княжной что тогда? Герцог наверняка захочет получить её обратно — это первое, что спросят послы.

— Тогда и решим, — сказал Марк. — Пока она гостья, а не разменная монета. Хотя, — добавил он, не сразу, — рано или поздно придётся выбирать, чем она станет.

Винсент кивнул и вышел, оставив Марка одного смотреть на серую громаду города, всё ещё не сдавшегося, всё ещё чего-то ждавшего за своими стенами.

Глава 26

Глава 26. Предложение

Второй год от Хартии. Конец января.

Ледяной туман, выходивший из Черницких болот, затянул подножие Грейфенберга плотной, серой ветошью, сквозь которую не пробивался даже полуденный отсвет солнца.

Мороз к концу января встал предельный, костяной. Земля под осадным лагерем промёрзла на сажень вглубь и звенела под железными сапогами, как литая чугунная доска. Сосновые бревна в выстроенных вагенбургах трещали от сухой стужи с коротким, хлёстким звуком, похожим на щелчки самострельных тетив. Пар от дыхания людей и коней висел над землянками густыми белесыми шапками, оседая на салладах, воротниках и конских чепраках шершавым игольчатым инеем.

Марк Дерстен сидел в крытом осадном возу, поставленном на широкие дубовые полозья.

Воз был обшит войлоком и сукном, внутри на железной жаровне тлели березовые угли, но холод все равно пробирал снизу, сквозь доски и рогожи.

В дверь воза постучали тяжело, железной рукавицей.

— Милорд граф, — прохрипел через щель маршал Гаррет, выдувая в щель клуб ледяного пара. — Парламентеры от герцога. С ними Конрад Биттенфельд и гражданский чиновник из Кронбурга.

Марк оправил на колесах тяжелую медвежью полость, подтянул к себе деревянный планшет с ведомостями и выровнял спину:

— Впустить.

Павильонный навес у осадного воза развернули за две минуты. Под дубовыми стропилами, крытыми промасленной рогожей, пахло чадным смоляным маслом, мокрой шерстью, вытопленным овечьим салом и остывающей ячменной кашей.

Послы Кронмарка вошли в сопровождении четверых южных гвардейцев в черных плащах.

Во главе посольства шел сам Конрад фон Биттенфельд, командующий войском герцога — в зачерненной кирасе со следами старых царапин, поверх которой висел выцветший суконный плащ. Лицо Биттенфельда потемнело от морозного ветра, а глаза смотрели на южный лагерь сурово и глубоко, с тоской человека, знавшего реальную цену этой осаде.

Рядом с ним шагал второй посол — магистрат Эберхард фон Хеннеберг, чиновник герцогской канцелярии. На Хеннеберге была пышная бархатная шуба цвета сливы, подбитая соболем, и суконная шапка с серебряным аграфом. Чиновник мерз, судорожно прижимая к груди кожаный портфель с гербовыми печатями, и его бледное, холеное лицо выражало бешеную, плохо скрываемую спесь человека, принужденного явиться в «мужицкий стан».

У дубового стола Марка уже стояли Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн. Альбрехт опирался ладонями об обнаженный двуручный клинок, всаженный острием в деревянный настил, и смерил Хеннеберга таким сухим, хищным взглядом, что богемский бархат на чиновнике едва не затрещал. Рядом за малым столом пристроился Освальд Клемм, державший чернильницу над чашей с горячими сосновыми углями.

Биттенфельд остановился в трех шагах от воза, не сделав пышного поклона, но чуть наклонив голову в стальном салладе:

— Граф Дерстен.

— Биттенфельд, — отчеканил Марк, не поднимаясь с войлочной скамьи. — Говорите, с чем пришли.

Магистрат Хеннеберг выступил вперед, расстегивая замерзшими пальцами кожаные пряжки портфеля. Чиновник пытался держать правильный имперский тон, выпячивая грудь и стараясь не смотреть на зачерненные кирасы южных офицеров.

— Я говорю от имени его светлости герцога Кронмаркского, — произнес Хеннеберг, и его голос сорвался на короткий фальцет от ледяного воздуха. — Его светлость, желая остановить христианское кровопролитие и вернуть мир в восточные земли, предлагает вам условия законного соглашения.

Хеннеберг развернул свиток пергамента с широкой восковой печатью:

— Первое. Герцогство Кронмарк соглашается выплатить вам двадцать тысяч серебряных марок за убытки кампании. Второе. Вы освобождаете всех захваченных офицеров во главе с гарнизонными офицерами Вальдштайна и немедленно снимаете осаду с Грейфенберга. Третье. За южным доменом признается частичная граница — по линии Вальдштайна и соляных закладов. А вся полоса земель от Вальдштайна до речного русла Изер возвращается под прямую руку герцога.

Чиновник поднял глаза от свитка, и в его тоне проскользнула застарелая канцеляристская гордыня:

— И четвертое, самое главное. Вы немедленно возвращаете его светлости его законную невесту — княжну Анежку, перехваченную вашими разбойными разъездами на закомском тракте. Герцог готов закрыть глаза на это самоуправство, если княжна будет передана нашей охране без единого изъяна.

В павильоне встала тишина.

Альбрехт фон Хольцерн громко, сочно выплюнул на дубовый настил пучок сушеной хвоинки, которую жевал весь доклад:

— Разбойными разъездами?! Ты слышал, Гаррет?! Этот бархатный суслик из Кронбурга называет моих тяжелокованых всадников разбойниками!

— Заткнись, Альбрехт, — хрипло отрезал Гаррет, вытирая усы рукавом. — Дай графу дослушать этот сопливый список.

Двадцать тысяч серебра и половина земли за то, чтобы я ушел с их порога до весенней оттепели.

Он считает, что его бархатный свиток стоит наших двадцати тысяч пик на замерзшем насте.

Марк смотрел на Хеннеберга. Внутри графа поднималась глухая, тяжелая злость — не на само предложение, а на эту въевшуюся канцеляристскую слепоту. Чиновник стоял у его осадного воза и говорил о «законной невесте» и «частичном признании» с таким видом, будто герцог Кронмаркский до сих пор раздавал лены с высоты кронбургского донжона, а не доедал последнего дохлого коня за замковыми стенами.

Они привезли мне восковую печать, когда земля под их сапогами уже замерена нашими жнецами.

Особенно сильно Марка задело упрямое, будничное упоминание Анежки как «законной невесты», которую следовало отдать по первому требованию. В памяти выплыла вчерашняя сцена у общего стола — эта девчонка в бархатной шубе, с ее острой, негнущейся речью и карими глазами, не побоявшаяся смотреть в лицо закованным в железо мужчинам. Отдать ее обратно кронбургскому герцогу, чтобы тот оплатил ее землями свои разбитые полки, казалось Марку не просто ошибкой, а личной глупостью, которую он не позволил бы себе ни при каких счетах.

Марк поднес оловянную кружку к губам, сделал короткий глоток воды и поставил кружку на дубовый планшет с сухим металлическом звуком.

III

— Вы закончили, магистрат? — тихо спросил Марк.

Голос его прозвучал без единого повышения тона, но в нем стояла такая остекленелая, костяная сушь, что Хеннеберг замялся, свернув свиток обратно в трубочку.

Марк перевел серые глаза на Биттенфельда, проигнорировав чиновника.

— Послушайте меня, Биттенфельд, — отчеканил Марк. — И передайте каждое мое слово герцогу, если ваш магистрат растеряет грамоту на морозе.

Марк подался вперед, опираясь ладонью о край войлочной скамьи:

— Первое. Никакого «частичного признания» границ не будет. Вся полоса земли от Лоренских нагорий до самого речного русла Изер перешла под мою руку по праву меча. Замки Вальдштайн, Калтберг, Вайсбах и соляные заклады в Кальтвассере теперь принадлежат южному домену. Мои сержанты уже описали амбары, а мои пикинеры стоят у бродов. Граница пролегает по воде. Не по льду — по воде. И так останется навечно.

Хеннеберг попытался перебить:

— Но граф! По законам Империи...

— Заткнитесь, Хеннеберг, — ровно произнес Марк, даже не повернув головы к чиновнику. — Второе. Герцог выплатит не двадцать, а сорок тысяч серебряных марок. И не за «убытки кампании», а в качестве казенного возмещения за города Ротбах и Штайнфурт, которые ваши кнехты сожгли еще до того, как моя пехота перешагнула Черницкие болота. Вы принесли факелы на мою землю первыми. Теперь вы оплатите каждый сгоревший сруб.

Марк сделал вдох, давая словам осесть под дубовыми стропилами:

— Третье. Осада Грейфенберга снята не будет. Город падет, когда гарнизон доест последнюю рожь и сдаст нам ключевые башни. Ваш наместник Ульрих выйдет оттуда без оружия и пойдет под баронский суд.

— А как же княжна Анежка?! — выкрикнул Хеннеберг, бледнея от гнева. — Она богемская урожденная дворянка! Она обручена с его светлостью!

Марк всматривался в перекошенное лицо чиновника с ледяным, тяжелым спокойствием.

— Княжна Анежка — гостья южного домена, — отчеканил Марк. — Она не является ни казенным сукном, ни монетным двором герцога. Судьба княжны больше не находится в компетенции канцелярии Кронбурга и не подлежит обсуждению с вашими послами. Разговор о ней закрыт. Раз и навсегда.

Она останется здесь. И герцог не получит ни ее соболей, ни богемских рудников.

— Это ваши последние условия, граф Дерстен? — сипло спросил Биттенфельд, шагнув ближе к столу.

— Последние, Биттенфельд, — ответил Марк. — Если герцог не подпишет договор до конца недели — я возьму этот город и мои двадцать тысяч копий перейдут реку Изер по замерзшему льду и встанут под Кронбургом.

Магистрат Хеннеберг задрожал от гнева, комкая в руках суконную шапку с аграфом:

— Это самоуправство! Это разбой! Его светлость не станет терпеть подобного унижения от южного графа! Мы поднимем все силы союза!

— Хеннеберг, замолчи, — громко и глухо произнес Биттенфельд.

Биттенфельд повернулся к чиновнику, и в его взгляде читалась такая жестокая, выжженная усталость, что Хеннеберг осекся на полуслове.

Биттенфельд снова посмотрел на Марка Дерстена, сидевшего в своем возу. В глазах старого солдата не было ни чиновничьей спеси, ни фальшивого вызова — только суровое признание силы противника.

— Вы держите меч за самое лезвие, Дерстен, — проговорил Биттенфельд, и его голос пронесся под рогожей тихо и тяжело. — Вы забрали землю, зажали город и отсекли герцога от Богемии. Вы думаете, что сковали нас морозом и стальными вагенбургами.

Биттенфельд помолчал, справляясь с одышкой:

— Но зима не вечна, граф. В марте лёд на реке растает. Снег сойдет с горных перевалов. И тогда против вас встанут не измотанные кнехты Грейфенберга, а вся тяжесть имперского севера. Вы взяли слишком много за один короткий поход.

Марк не изменил выражения лица. Он вытер подбородок засаленной рукавицей:

— Весной река вскроется, Биттенфельд. Но моим пикинерам не нужны мосты — они умеют строить гати из вымороженного дуба. Передайте герцогу: пусть бережет печать. Она ему еще пригодится для подписи.

Биттенфельд чуть наклонил голову в салладе, развернулся на каблуках и шагнул к выходу из павильона. Хеннеберг поплелся за ним, спотыкаясь об суконные пологи и бормоча под нос бесплодные проклятия.

Послы Кронмарка ушли под ледяную метель, не получив ни единой уступки.

Когда конный конвой послов скрылся за снежной пеленой внешнего вала, к осадному возу Марка подошел Эд Лоренс.

Бастард был в зачерненной кирасе со следами крови после недавнего боя. Он встал у колеса, опираясь ладонью на рукоять меча, и проводил отъезжавших послов сухим, внимательным взглядом.

— Хеннеберг уехал с пустыми руками, — отчеканил Эд, поворачиваясь к Марку. — Ты зажал яйца герцога в кулаке. Грейфенберг сдастся через две-три недели. Земельный спор за маркграфство выигран тобой полностью. Можно сказать, победа уже в нашем кошеле.

Марк поднес оловянную кружку к губам, сделал один глоток воды.

Марк, выпрямил спину и посмотрел на Эда через прорезь осадного навеса.

— Победа, Эд? — тихо, с горькой ровностью спросил Марк.

— А разве нет? — нахмурился Эд. — Кронмарк сломан. Их главный корпус сидит у нас в плену на соляных шахтах. Герцог отдает тебе землю до реки Изер и сорок тысяч серебром. Что это, если не конец войны?

Марк слегка качнул головой.

— Грейфенберг — это всего лишь одна дверь в один дом на очень длинной улице, Эд, — отчеканил Марк, и голос его прозвучал со стальным, тяжелым звоном.

Марк указал острием ножа на восточный горизонт, за заснеженные сосновые боры:

— Ты думаешь, что наша война идет за эти пятьдесят миль пограничной грязи и за три соляные варницы? Кронмарк был всего лишь ближайшей угрозой. Соседской собакой, которая забежала на наш огород, пока мы резали ячмень.

Марк подался вперед, всматриваясь в карие глаза бастарда:

— Настоящая война горит прямо сейчас на землях моего деда за западным хребтом. Она идет в богемских долинах, где герцоги жгут города сотнями и делят имперские короны, как трактирную девку. То, что мы сделали здесь, под Грейфенбергом — это просто расчистка нашего собственного порога перед большой метелью.

Эд Лоренс замер, держа ладонь на рукояти меча.

В глазах бастарда впервые проскользнул глухой, ошеломленный отсвет. Он начинал понимать то, о чем Марк молчал все эти три месяца осадной гонки: южный граф выстраивал свою армию, собирал рожь и колотил вагенбурги не ради мелкого баронского спора с герцогом Кронмарка. Он готовил машину южного домена к ледяному, колоссальному столкновению за всю Империю.

— Мы не останемся у реки, Эд, — тихо закончил Марк. — Мы просто ждем, пока просохнет земля.

Эд долго молчал, всматриваясь в выгоревшее лицо Марка, в его белый рубец от скулы к подбородку и холодные серые глаза.

— Ты безумец, Дерстен, — проговорил Эд ровным, сухим тоном. — Но твой расчет режет точнее любого меча.

Бастард развернулся на каблуках и пошел к кострам своих северных кавалеристов, не добавив больше ни единого слова.

Марк Дерстен остался один в своем крытом осадном возу.

Над Грейфенбергом вставал морозный зимний вечер. Метель за воротами лагеря улеглась, уступив место звенящему, остекленевшему студню. На заснеженных банях замка вспыхивали редкие факелы — гарнизон наместника Ульриха доедал последние лошадиные подпруги и с ужасом ждал завтрашнего дня.

Марк подтянул к себе деревянный планшет с ведомостями, макнул перо в разогретые над жаровней чернила.

Один порог вычищен. Впереди лежит вся дорога.

Левая нога отозвалась резким всплеском надоедливого зуда, но Марк не обратил на нее внимания. Он вывел на пергаменте первые столбцы цифр для утренней раздачи казенного фуража, готовый вести свою армию сквозь любые снега до самого конца.

Глава 27

Второй год от Хартии. Начало февраля.

Февральский мороз у Сосновых болот не выл и не крутил метелями — он застыл.

Он висел над Нижним заслоном густым, серым пластом, оседая на бревенчатых брустверах и железных подкрылках подвод хрупкой, бритвенно-острой чешуей. Железо на таком студне становилось ядовитым: если рекрут без рукавицы касался стального затыльника саллада, кожа немедленно примерзала к металлу, оставляя на доспехе кровавые, подсохшие лоскуты. Слюна, выплюнутая на наст, замерзала со скользким хрустом до того, как касалась снега, а сосновые поленья в кострах лопались с коротким, сухим треском, похоже на выстрелы из станковых самострелов.

Марк Дерстен сидел в открытом осадном возу под промасленной рогожей, вытянув левую ногу на войлочной скамье.

Железо не мёрзнет, мёрзнут люди, и сукно на их костях изнашивается быстрее, чем пергамент в канцелярии.

Перед возом стояла деревянная бадья, из которой пахло вываренной соленой треской, прогорклым саласом и сушеной брюквой. По приказу Марка норму выдачи хлеба и фуража урезали два дня назад. Войско перевели на полупайки: полфунта казенного сухаря, скоба соленой рыбы и чаша горячей варницы из овсяной шелухи в сутки на пехотинца.

Рядом у рогаток спорили маршал Гаррет и барон Альбрехт фон Хольцерн.

Разговор шел без выкриков — на таком морозе берегли дыхание, но в голосах командиров звякала яростная, въедливая злая усталость.

— Двадцать сотен овса за неделю, Гаррет! — хрипел Альбрехт, выбивая сапогом комья замерзшего конского навоза из наста. На бароне была кираса со следами ржавчины, поверх которой висел измочаленный волчий плащ. — Мои тяжелокованые кони под Кальтвассером третьи сутки сосновую кору грызут да прелую солому с крыш усадеб! Они на колени валятся при выезде на просеку! Если ты не отсыплешь казенного ячменя из резервных подвод — моя кавалерия через десять дней станет пехотой!

— Казенного ячменя?! — оскалился Гаррет, и его седые усы задрожали от натужного гнева. — Твои кони жрут больше, чем рота пикинеров под южным мостом! У меня у стрелков на дальних турах пальцы на ногах почернели от хлада! Рекруты в земляницах хрипят, грудную болезнь ловя! Я вчера двоих из третьей роты в ров вынес — замерзли на карауле, даже рогатины из рук не выронили! А ты мне про своих коней лаешь?!

— Без моих коней твоих рекрутов вояки из Грейфенберга по лесу растащат, как зайцев! — зарычал Альбрехт, сворачивая ременные поводья в узел.

Снизить норму — значит отдать рекрутов хворобе, не снизить — выгрести последние возы до Покрова.

Марк чуть подался вперед, перенося рукавицу на дубовый борт воза:

— Замолчите оба.

Командиры осеклись. Альбрехт тяжело задышал, выдувая через нос густые белые клубы пара; Гаррет вытер подбородок засаленной рукавицей, повернувшись к осадным возам.

— Выдача фуража — по четверть-норме раз в три дня под расписку Вернера, — отчеканил Марк, и голос его прозвучал тихо, со стальным, беспощадным звоном. — Лошадей Альбрехта перевести на подножную солому и измельченную сосновую хвоинку с ячменной пылью. Первой фаланге — удвоить выдачу сушеной трески за счет графского резерва. Кто из солдат начнет роптать у котлов — заставить чистить осадные канавы до заката.

— Есть, милорд, — хмуро буркнул Гаррет, опустив голову.

В это же самое утро за темными гранитными стенами Грейфенберга голод не считали по четвертям — его пили до дна.

Наместник Ульрих фон Штернберг стоял на выкрошившихся зубцах надвратной башни, кутаясь в тяжелую кунью шубу, покрытую слоем сизого инея. Вокруг замка на три мили вширь расстилалась осадная линия Марка Дерстена — сплошная дубовая стена из двадцати четырех вагенбургов, усыпанная темными точками дозорных пикинеров. Из дымоходов южного стана поднимался сизый чад сосновых костров, донося до стен запах разваренной каши и жженого жира.

Внутри Грейфенберга последний упряжный конь был забит и съеден две недели назад.

В замковом дворе под стеной ратуши стояла жуткая, вымороженная тишина. Три сотни уцелевших кнехтов и саперов Кронмарка сидели у потухающих жаровен, сложенных из обломков церковных скамей. На солдатах не было чистых суконных кафтанов: доспехи висели на истощенных телах, как на сухих жердях, а лица почернели от вьевшейся гари, дыма и цинготных язв.

У стены соляного склада двое кнехтов в прожженных гамбезонах вываривали в чугунном котле куски старой сыромятной упряжи, срезанной с казенных подвод.

— Соли добавь, Кранц, — просипел один из них, вытирая бескровные губы разворотником рукава. — Соль хоть вкус дёгтя перебьет.

— Соль вчера вышла, — ответил второй, мешая ржавой железкой бурую, пенящуюся жижу. — В нижнем погребе осталась только рапная грязь да сухая белена.

Наместник Ульрих смотрел на двор с надвратного уступа, и в его глазах стояла глухая, беспощадная тоска.

Вчера в северном крыле донжона вспыхнул бунт. Дюжина наемников из роты капитана Вельта пыталась пробить дубовый засов соляного погреба, надеясь найти спрятанные сухари. Наместник велел повесить двоих застрельщиков прямо на зубцах башни, но этот приговор не прибавил хлеба в казенные сундуки. Солдаты стояли у костров молча, и в их сухих, провалившихся глазах читался только один вопрос — когда капитуляция.

Капитан Вельт поднялся на башню по заиндевевшим каменным ступеням, держа ладонь на рукояти клинка.

— Провиантский склад пуст, милорд, — проговорил Вельт. Голос его шелестел, как сухая овсяная шелуха. — Завтра выдавать людям нечего. Солдаты начинают лизать иней с гранита и грызть овечьи подкладки сапог.

— Держать стены, Вельт, — отчеканил Ульрих, но голос наместника пресеклся от мороза. — Герцог пришлет помощь, когда сойдет снег с перевалов.

— Снег сойдет в марте, милорд, — тихо ответил Вельт, глядя на осадные возы Дерстена. — А к концу февраля у нас на стенах не останется ни одного человека, способного поднять самострел.

III

К полудню к крытому возу Марка прибыл конный вестовой из Красного Брода.

Курьер пробился сквозь заносы на Черницких болотах за четыре дня, привезши плотную кожаную суму, запечатанную сургучом канцелярии. Внутри находился подробный отчете канцлера Освальда Клемма, испещренный длинными столбцами мелких цифр.

Марк развернул пергамент промерзшими пальцами, расправляя его на дубовом планшете.

Освальд писал из глубокого тыла ровно и сухо, словно под Обербургом и Грейфенбергом не стояли в снегах двадцать тысяч вооруженных людей.

«Три тысячи пленных северян, доставленных с Вальдштайна и соляных копей, содержатся под строгим конвоем в казенных усадьбах Вальденбурга, — зачитал Марк про себя. — Разбиты на четыре сотенные артели. За истекший месяц выломано шесть сотен дубовых клетей для ремонта Обербургской стены, расчищено сорок миль южного тракта и заготовлено две тысячи четвертей соляного камня. Выдача ржи пленным урезана до трети-пайки в день. Хлебные амбары Красного Брода держат баланс, казна пополнена мытными сборами с Молотного Дола».

Однако на последнем пергаментном листе рука Освальда вывела совсем другие строчки:

«Однако доношу до вашего сведения, милорд: хозяйство домена работает на пределе стальной пружины. Подвоз провианта за сорок миль по замерзшим болотам съедает каждый пятый воз овса только на кормежку упряжных лошадей. Если осада Грейфенберга затянется до мартовской оттепели — Черницкие топи растают, колейные дороги превратятся в черную маслянистую грязь, и мы не сможем доставить в лагерь ни единого сухаря в течение шести недель. Время поджимает казенный кошель сильнее, чем копья Кронмарка».

Освальд считает четвериками, а мороз считает человеческими пальцами.

Марк отложил свиток на войлок.

Что ж, пора брать этот город, и заодно показать герцогу что время вышло.

Марк заставил себя выпрямиться, растирая сросшыйся сустав через войлок плаща, и позвал Винсента.

В каменном доме городского бургомистра, где содержалась княжна Анежка, день тянулся с той же морозной, звенящей скукой.

В помещении горели две березовые лучины, вправленные в железный светец. От изразцовой печки шло ровное, сухое тепло, но у деревянных оконных рам всё равно густел сизый намороженный иней.

На дубовом столе стоял скромный обед, принесенный гвардейцами из казенной кухни: деревянный лоток с двумя кусками черного ржаного хлеба, замешанного с овсяной половой, плошка вываренной соленой трески и чашка горячего травяного отвара.

Фрейлина Дорота — пожилая женщина с выцветшими глазами — брезгливо потрогала черную горбушку кончиком серебряного ножа, уцелевшего в сундуке:

— В Оломоуце свиньи у вашего дяди ели лучше, княжна! — запричитала Дорота, всплеснув руками. — Простая рожь с отрубями да соленая подтухшая рыба! Этот хромой граф держит племянницу графа Шварценберга на солдатской пайке! Они даже фазана не могли запечь для вашего стола!

Анежка сидела у окна, укутавшись в суконный плащ, подбитый соболем.

Она наблюдала сквозь щель в заиндевевшем окне за тем, что происходило на площади перед домом.

Там, прямо на морозном насту, стоял открытый осадный воз Марка Дерстена. Сам граф сидел на войлочной скамье, укрытый серым суконным плащом. Перед ним стоял гвардейский сотник, подававший графу точно такой же деревянный лоток с черной ржаной горбушкой и соленой треской.

Анежка видела, как Марк вытащил из ножен простой боевой нож, отрезал кусок черствого хлеба и сжевал его, запив глотком горячего отвара из оловянной кружки. Граф южного домена ел точно такую же пайку, какую получал последний пикинер в осадной канаве и какую подносили ей в бургомистерском доме.

Анежка повернулась к Дороте, и ее голос прозвучал тихо, со сложным, холодным отсуствием гнева:

— Замолчи, Дорота.

— Но княжна... — замялась фрейлина.

— Замолчи, — повторила Анежка. — Граф Дерстен не пытается нас унизить. Он просто бережет каждую четверть зерна для своей армии. Он сам ест этот хлеб.

Она подошла к столу, взяла кусок черного ржаного хлеба, преломила его пальцами и положила в рот. Хлеб был жестким, кислым, от него пахло сосной и отрубями, но в этом вкусе проглядывала та самая суровая, негнущаяся правда, на которой держался весь осадный стан южан.

К восьми часам вечера над Нижним заслоном встала темная, звенящая ночь.

Мороз крепчал с каждым часом, от треска замерзающих сосен на опушке казалось, что лесной массив медленно рушится под собственным весом. Небо прояснилось, и над осадным лагерем высыпали колючие, мелкие зимние звезды, горевшие холодным стальным светом.

В крытом возу Марка горела одинокая конопляная свеча.

Рыжеволосый Винсент сидел на перевернутом бочонке, вытирая засаленной ветошью лезвие короткого кинжала.

— В Грейфенберге начался падеж людей, милорд, — прошептал Винсент. Голос его прозвучал тихо, со стальным хрипом. — Вчера они вынесли в ров четырнадцать трупов. Капитаны предлагают наместнику Ульриху сжечь замковые амбары и поднять белый флаг.

Марк выпростал руку из-под плаща, взяв в пальцы оловянную кружку. Теплый металл звякнул о зубы.

Каждый лишний день осадного стояния стоит дороже, чем три таранных броска под овражными павезами.

— Ульрих не сдастся сам, Винсент, — отчеканил Марк. — Дворянская спесь держит его за горло крепче любого голода. Он будет ждать до тех пор, пока солдаты не сбросят его со стены сами.

— Но наши склады тоже пустеют, милорд, — напомнил Винсент, подняв глаза. — Освальд пишет правду. Через три недели болота растают.

Я выстроил эту стену из хлеба и железа, но если мороз продержится до марта — сама стена сожрёт своих строителей.

Марк не ответил. Он оперся локтями о дубовый планшет, опустив голову на сжатые кулаки, затянул суконный плащ на груди и замер в полутьме воза.

Гонка на выживание между двумя замерзающими армиями выходила на свою последнюю, беспощадную прямую. Марк Дерстен слушал, как за холщовой стеной поскрипывают промерзшие дубовые полозья подвод, и ждал того часа, когда гранитные ворота Грейфенберга подломятся под тяжестью собственного голода.

Глава 28

Второй год от Хартии. Середина февраля.

Запах дохлятины в замерзших коридорах Грейфенбергского донжона пробивал даже лютый, трехнедельный мороз.

Воду в замковых колодцах вычерпали до придонного ила еще в начале февраля, а талый снег, соскобленный с надвратных зубцов, пах сажей, сосновым чадом и голубиным пометом. В каминах Главной палаты наместника не горели дрова — всю дубовую резьбу, столы и лавки сожгли еще на прошлой неделе. Каменные стены покрылись пушистым, белоснежным инеем, на котором копоть от Конопляных лучин оставляла жирные, маслянистые полосы.

Наместник Ульрих фон Штернберг сидел в кресле у холодного очага, плотно завернувшись в драную кунью шубу.

На наместнике была зачерненная кираса со следами багровой ржавчины, подбитые шерстью поножи и сапоги с развалившимися подошвами, обмотанные сыромятными ремнями. Лицо Ульриха потемнело от копоти, щеки провалились к самым скулам, а на губах запеклись черные, растрескавшиеся цинготные струпья.

Перед ним стояли капитан Вельт и трое сотников замкового гарнизона.

На каждом висели бригантины, казавшиеся чужими на усохших плечах, а пальцы в заскорузлых рукавицах судорожно сжимали рукояти коротких секачей.

— Выдачи каши не будет, милорд, — отчеканил капитан Вельт. Голос его шелестел на морозе, как овсяная солома. — В нижнем провиантском сундуке осталась только прелая шелуха да полпайки соляной рапы. Солдаты на третьем бруствере забили последнюю сторожевую собаку и съели ее сырой.

Ульрих медленно поднял глаза, и в его выцветших зеницах вспыхнул тяжелый, сухой огонь:

— На третьем бруствере стоят кнехты Кронмарка, Вельт. Они принимали присягу герцогу. Если хоть одна сволочь бросит рогатину — вешай на надвратных зубцах.

Когда рожь выходит, сталь начинает грызть собственную рукоять.

Капитан Вельт не шагнул назад. Он сделал два тяжелых, хрустящих шага прямо к креслу наместника, и двое сотников за его спиной вышагнули следом, заступив на замшелый дубовый помост.

— Герцог сидит в Кронбурге за сорок миль отсюда, милорд, — произнес Вельт без единого повышения тона, но в его голосе звякнула такая жестокая, беспросветная сухость, что слуга у камина сжался в угол. — Герцог ест сушеную вишню и ждет весенней оттепели. А у меня в первой роте из сорока человека осталось шестнадцать. Вчера двое умерли во сне от грудной гнили, а сегодня утром двое других выбросились с башни, чтобы не грызть ременные подкладки.

— Это мятеж, Вельт?! — зарычал Ульрих, хватаясь ладонью за рукоять кинжала на поясе. — Ты смеешь указывать мне?!

Наместник выхватил сталь из ножен, подаваясь корпусом вперед, но в ту же секунду сотник Ганс — коренастый мужик с пробитой щекой — с наскока ударил Ульриха стальным налокотником прямо в лицо.

Кость на переносице наместника хрустнула с сухим, дубовым звуком.

Ульрих выронил кинжал, рухнув навзничь на заиндевевший дубовый настил. Из его разбитого носа на драный куний мех выплеснулась густая, замерзающая на лету сукровица. Второй сотник наступил тяжелым сапогом на выбитое оружие, а Вельт наклонился, подбирая с пола графскую ключную цепь.

— Это не мятеж, Штернберг, — ровно проговорил Вельт, вытирая рукавицей кровь с затыльника своего саллада. — Это спасение тех, кто еще способен ходить. Мы не подыхаем за чужой казенный сухарь.

Вельт развернулся к сотникам:

— Нести холстину. Поднимайте белый флаг на главной надвратной башне.

На осадной линии южного домена утра началос с того же мертвого, звенящего студня.

Февральский мороз сковал заснеженные болота до состояния стальной плиты. Над двадцати четырьмя тяжелыми вагенбургами мастера Куно висел низкий, чадный дым сосновых костров, застывавший в выстуженном воздухе плотной сизой шапкой.

Марк Дерстен сидел в своем крытом осадном возу, поставленном на широкие дубовые полозья.

В дверном проеме воза показался маршал Гаррет.

Старый солдат не бежал и не выкрикивал команд — он просто вышагнул из белесого пара, оперся ладонью об усыпанный инеем дубовый борт и произнес ровным, прокуренным голосом:

— Флаг, милорд.

Марк даже не дернулся. Он медленно ополоснул горло гарячим настоем, выплюнул мутную струйку в жестяной совок у жаровни и поднял глаза на маршала.

— Белый? — коротко спросил Марк.

— Белый, — отчеканил Гаррет. — На главной башне Грейфенберга вывесили холстину. Выстроили дозоры у ворот без оружия.

В лагере южан не раздалось ни победного рева, ни радостных выкриков рекрутов.

Осада тянулась пять длинных, вымораживающих месяцев. Войско устало до того предела, когда победа ощущается не как трактирное ликование, а как короткое позволение опустить трехлоктевую рогатину на замерзший наст и набрать в легкие чистого воздуха. Ветераны первой фаланги у вагенбургов просто молча вытирали усы рукавицами, а подводчики Освальда Клемма продолжали сноровисто разгружать сани с соленой треской.

Белый флаг не возвращает сожженных мельниц, он просто убирает рогатины с бруствера.

— Запрягать графские сани, — приказал Марк. — Полки выстроить у третьего вагенбурга. Выезжаем к воротам.

III

Гранитные ворота Грейфенберга со скользким, стонущим скрипом распахнулись в десять часов утра.

Из пролома выходила разбитая, молчаливая цепочка гарнизона. Двести сорок уцелевших кнехтов и саперов Кронмарка вышагивали по промерзшей колейной грязи без доспехов, без мечей и без рогатин. Солдаты выстраивались в ровные шеренги перед южными вагенбургами, утыкаясь глазами в заснеженный наст.

Во главе сдавшихся шел капитан Вельт.

Вельт нес подмышкой дубовый сундучок с казенными печатями и латунные ключи от надвратных башен. За ним двое сотников вели под руки наместника Ульриха фон Штернберга. Наместник шел тяжело, хромая, с обмотанным грязной ветошью лицом, через которую сочила запекшаяся кровь.

Марка Дерстена вывезли к воротам в его открытом осадном возу, подшитом полосовым железом.

Граф сидел на войлочной скамье, укрытый серым суконным плащём, подбитым замшей. Рядом стояли маршал Гаррет, барон Альбрехт фон Хольцерн и Освальд Клемм, державший чернильницу над чашей с горячими сосновыми углями.

Вельт опустил дубовый сундучок у полозьев воза и опустился на одно колено прямо в промерзшую грязь.

— Капитан Вельт, — отчеканил ветеран. Голос его прозвучал сухо и твердо. — Гарнизон Грейфенберга сложил оружие. Крепость, склады и ключи передаются под вашу руку, граф Дерстен.

Наместник Ульрих поднял разбитое лицо, смотря на Марка с бешенным, непримеримым вызовом.

Они отдают ключи не потому, что их сломали наши камнеметы. Их сломал собственный пустой амбар.

Марк Дерстен подался вперед, опираясь рукавицей о дубовый борт воза:

— Слушайте условия капитуляции.

Освальд Клемм навел перо над пергаментным планшетом, готовый фиксировать каждое слово.

— Первое, — произнес Марк, и голос его пронесся над морозным полем со стальной, беспощадной ровностью. — Наместник Ульрих фон Штернберг и все офицеры, отдававшие приказы о поджоге Ротбаха и Штайнфурта, берутся под стражу и идут под баронский суд южного домена.

Ульрих дернулся, но двое южных гвардейцев в черных плащах мгновенно накрыли его плечи стальными рукавицами, прижав к земле.

— Второе, — продолжал Марк. — Простые кнехты и сапёры гарнизона, не принимавшие участия в казнях безоружных, от суда освобождаются. Их делят на три артели и переводят на восстановление Обербургских стен и расчистку Черницкого тракта. Выдача провианта — по полупайке в день наравне с южными рекрутами.

Капитан Вельт поднял голову, и в его провалившихся глазах проскользнула бессознательная, тяжелая благодарность. Он ожидал, что южный граф вывесит две сотни голодных солдат на надвратных соснах, но Марк провел четкую границу между виной капитанов и покорностью рядовых.

Убийц вешают на воротах, голодных — кормят из казенного лотка. По-другому земля не держится.

— Третье, — отчеканил Марк. — Вся полоса земель от Грейфенберга до самого речного русла переходит в состав южного домена. Граница закрыта навечно. Освальд, вноси запись.

— Записано, милорд, — сипло ответил канцлер, макая перо в разогретые чернила.

Передача Грейфенберга происходила без военного парада и пышных геральдических запевов.

Первая фаланга южных пикинеров под командой сержанта Лоренца вошла через развороченные ворота в город. Четыре сотни солдат в неотбеленных суконных кафтанах смыкали щиты, занимая надвратные галереи, соляные склады и донжон быстро и слаженно.

Над главной башней Грейфенберга медленно опускался белый флаг сдачи. Взамен ему южные гвардейцы подняли высокое серебряное знамя с оскаленной мордой дерстенского волка.

Улица за воротами представляла собой жуткое зрелище.

Из деревянных срубов и полуподвалов выходили уцелевшие горожане и семьи кнехтов — оборванные, истощенные люди с бескровными лицами и провалившимися глазами. Они стояли вдоль стен, укутавшись в драные рогожи, и с диким опасением всматривались во входящие роты южан.

И тут произошла деталь, которую не вычерчивала ни одна канцеляристская ведомость.

Южный пикинер Петер — ветеран из деревни Малый Брод — шагал в первой шеренге колонны. У ворот соляного склада он увидел маленькую девочку лет шести, сидевшую на обугленном чурбане и поджавшую босые ноги под дырявый кафтан.

Петер замялся на секунду, вытащил из-за пазухи свой казенный кусок сушеной трески, отломленный от утренней полупайки, и молча бросил его в полу детского кафтана.

Рядом прогалопировал Альбрехт фон Хольцерн, заметил этот жест, но даже не гаркнул на солдата. Дюжина других ветеранов, шедших в колонне, доставали из сумок сухие ржаные корки и сушеных лещей, отдавая их голодным горожанам у стен. Это была не христианская милость и не слабость побеждающих — это была суровая, профессиональная солидарность солдат, знавших реальную цену пятимесячному морозному аду.

Город перешел под графскую руку без единого выстрела и без единого разграбленного дома.

К полудню весть о падении Грейфенберга дошла до каменного дома городского бургомистра, где содержалась княжна Анежка.

Анежка стояла у окна на втором этаже, кутаясь в свою соболью шубу.

Сквозь заиндевевшие створки рамы было видно, как по центральной улице лагеря движется главная конвойная колонна. Южные гвардейцы в черных плащах вели под стражей дюжину восточных офицеров во главе с наместником Ульрихом. За ними по промерзшему насту гремели возы с захваченными казенными сундуками, гербовыми знаменами Кронмарка и латунными ключами от восточных замков.

Фрейлина Дорота ахнула у печки, зажав рот руками:

— Боже милостивый... Грейфенберг пал... Крепость, которую наш герцог считал неприступной, сдалась хромому графу за один поход...

Анежка молчала.

Она всматривалась в проезжающий осадный воз Марка Дерстена, который двигался во главе колонны. Граф сидел на войлочной скамье, укрытый серым плащом, с бледным, неподвижным лицом и выцветшим рубцом на щеке. Он не выглядел триумфатором, въезжавшим в сожженную столицу под гром трубачей. Он выглядел человеком, законченным очередную тяжелую, грязную работу, за которой немедленно следовала новая.

В душе Анежки не осталось прежней ярости и вызова.

Она видела, как этот хромой двадцатиоднолетний правитель шаг за шагом сломал сопротивление Кронмарка, отсек союзные богемские роды от герцога и забрал всю полосу до самой реки, не потеряв при этом разума от пролитой крови. Настороженность перед ним осталась, но к ней примешалось четкое понимание: мир, в котором она жила раньше, рухнул навсегда, и новые границы на этой земле вычерчивал человек в цветах рода Дерстен.

Она смотрит на эти знамена и видит тень своего дяди, но ее дядя за рекой и у него свои счеты.

После окончания всех процедур передачи Марк Дерстен распорядился отвести свой осадный воз на гранитный увал к западу от города.

День клонился к сумеркам. Снежная крупа снова закружилась в ледяном воздухе, укрывая белым саваном рогатки и осадные канавы.

К возу подошел Эд Лоренс.

Бастард был в зачерненной кирасе со следами свежего инея, а на его щеке все еще виднелся бурый синяк после боя у Соснового сутока. Эд встал у колеса, опираясь ладонью на рукоять меча, и смерил взглядом поднятое над Грейфенбергом серебряное знамя Дерстенов.

— Все кончено, Марк, — ровно проговорил Эд. Голос его пронесся над морозным полем сухо и трезво. —Западное маркграфство герцогства Кронмарк, перестало существовать. Земли до реки ваши, Грейфенберг занят первой фалангой. Твой расчет закрыт полностью.

Марк поднял серые глаза на бастарда.

— Кончено, Эд? — тихо, с тяжелой ровностью спросил Марк.

— А разве нет? — качнул головой Эд. — Ты заставил наместника пойти под суд, забрал соляные копи и выстроил границу. Мелкие споры на этом направлении завершены.

Марк слегка наклонил голову, глядя на заснеженный сосновый бор за рекой:

— Грейфенберг был всего лишь первыми рогатками на большой дороге, Эд. Самой близкой и самой мелкой из наших войн.

Марк выпрямил спину, и на его выгоревшем лице проступила стальная, беспощадная усталость:

— Настоящая война горит за западным хребтом. Там сидит мой дед, там стоят богемские роды и другие герцоги, которые весной придут на наши поля с новыми факелами. Мы расчистили свой собственный порог, но впереди лежит весь дом.

Семьсот человек лежат под этим гранитом, и ни один из них не встанет к весенней пахоте.

Пять месяцев морозной гонки выпили из костей больше, чем три сражения под Людолденом.

Но останавливаться нельзя — машина южной земли должна поворачиваться дальше.

Эд Лоренс стоял у колеса воза, всматриваясь в лицо графа. Бастард молчал, опустив рукавицу на дубовый борт, и в его взгляде больше не было прежнего сомнения. On начинал понимать, что победа под Грейфенбергом была лишь первым камнем в том фундаменте, который Марк Дерстен закладывал на годы вперед.

Марк затянул суконный плащ на груди, преодолевая вспышку боли в колене, и ровно произнес, глядя на маршал Гаррета:

— Полки — в зимние квартиры. Охрану рогаток удвоить. Выступаем назад к Красному Броду.

Кронмаркская кампания была окончена, но большая война за Империю только начиналась.

Глава 29

Второй год от Хартии. Конец февраля — начало марта.

Казенные чернила на пергаменте договора застывали быстро, оставляя на белесом богемском листе темные, заскорузлые полосы.

День стоял чистый, морозный, с тем особым, тяжелым светом конца февраля, когда мороз еще держит землю в каменистой упряжи, но воздух у сосновых кронах уже теряет январский гул. В полуподземном шалаше осадной подводы пахло прогоркающим овечьим салом, чадным смоляным маслом, отсыревшей суконной ветошью и каленым воском.

Сцена подписания проходила без геральдических запевов, без фальшивых обрядовых речей и без движения знамён.

За длинным нетесаным столом сидели двое.

От имени герцогства Кронмарк договор подписывал дядя находящегося в плену Отмара — Конрад фон Биттенфельд, суровый, сивобородый ветеран в зачерненной кирасе, и магистрат Эберхард фон Хеннеберг, прибывший из Кронбурга с личной латунной печатью герцога. Чиновник подписал документы молча, сухими, трясущимися пальцами, не поднимая глаз от столбцов цифр.

Рядом стоял канцлер Освальд Клемм, вытирая овечьим рукавом полушубка, потные стекла роговых очков.

Освальд сноровисто прижимал тяжелые восковые лепешки к нитям, пропускал через них сыромятные бечевы и вгонял малую графскую печать южного домена с сухим дубовым щелчком.

Марк Дерстен сидел напротив, во главе стола, вытянув левую ногу в дубовых лубках.

На нем был серый суконный плащ, подбитый замшей, а на выгоревшем лице белел рубец, тянувшийся от скулы к подбородку. Марк не произнес ни единого слова за все полчаса процедуры.

Пять месяцев войны уложились в четыре пергаментных свитка и три фунта зеленого воска.

Конрад фон Биттенфельд опустил перо, вытер засаленным рукавом губы и поднялся со скамьи. Старый кавалерист посмотрел на Марка прямым, недобрым взглядом человека, раздавленного чужим превосходящим расчетом:

— Договор подписан, граф Дерстен. Сорок тысяч серебряных марок контрибуции будут выплачены в два срока. Маркграфство от заснеженых горных перевалов на севере и Черницких болот на юге, до самого речного русла Изер переходит под вашу руку.

Марк чуть наклонил голову, не выронив из рук оловянной кружки:

— Принять документы, Освальд. Гостям выдать казенные сани и конвой до речного переезда.

Чиновники и офицеры Кронмарка вышли из шалаша, молча переступая через дубовый порог. Не было празднества, не было кубков с кислым вином. В шатре осталась лишь сухая, тяжелая бухгалтерия после пяти месяцев непрерывной крови, сожженных амбаров и замерзших в осадных канавах людей.

К полудню у внешних рогаток Нижнего заслона выстроилась сотня графской гвардии в черных суконных плащах.

Во главе отряда ехал барон Бертольд фон Эльбенау — старый, суровый посол с раздвоенной седой бородой, закованный в полированные латы.

Марк Дерстен распорядился подвезти свой осадный воз к самой просеке, где снежный наст уже начал подтаивать под лучами первого полуденного солнца.

Марк вытащил из сумы два плотных пергаментных пакета, запечатанных двойным багровым воском.

— Инструкцию помнишь, Бертольд? — ровно спросил Марк.

Бертольд оправил суконный плащ, склонив голову в стальном салладе:

— Помню, милорд. Первое — за реку, к дяде княжны Анежки в богемский замок. Передать письмо с предложением руки и условиями союза. Условия, оговоренные в январе, держат силу. Второе — в епархию к епископу Якобу. Передать грамоту с просьбой помочь заключить союз и династический брак.

— А дальше, Бертольд, — отчеканил Марк, и голос его прозвучал тихо, со стальным, беспощадным звоном, — твой маршрут лежит на север. К герцогу Генриху Швабену.

Марк подался вперед, опираясь рукавицей о дубовый борт воза:

— Передашь Генриху мое личное послание. Скажешь: «Марк Дерстен сделал все, что должен был сделать на восточном рубеже. Южный домен чист, Кронмарк сломан, граница удержана мечом. Где моя корона, о которой мы говорили два года назад?»

Бертольд принял пергаменты, бережно спрятав их в кожаный чехол у луки седла:

— А после Швабии, милорд?

— После Швабии — на запад, к Отто, — ответил Марк. — Но этот путь ты пройдешь уже без моих подвод.

И любой ответ, который ты привезешь с запада, станет началом совсем другой истории.

— Выполнять, Бертольд, — закончил Марк.

Посольство пришло в движение. Сотня гвардейцев в черных плащах пустила коней короткой рысью, и черная стальная лента отряда медленно растворилась в белом метельном мареве заснеженной просеки, уходя на далёкий север.

Марк развернулся в возу.

В пяти шагах от подводы стоял Эд Лоренс.

Бастард был в зачерненной кирасе, поверх которой висел измочаленный волчий плащ. Он смотрел вслед уходящему посольству Бертольда с сухой, выверенной внимательностью.

Марк всматривался в жесткое, обветренное лицо бастарда.

— Посольство ушло, Эд, — прямо, без экивоков произнес Марк. — А ты? Остаешься здесь? Или возвращаешься к своему господину, герцогу Генриху Швабену?

Эд даже не вздрогнул. Он выпрямился, оправил разорванный на плече шерстяной кафтан и посмотрел Марку прямо в серые глаза.

— Я клялся Генриху в верности, Дерстен, — ровно ответил Эд. Голос его прозвучал твердо и сухо. — Я держал его вассальную присягу два года. Мои три сотни всадников пройдут с Бертольдом на север до самого швабского лагеря. Я вернусь к герцогу и затребую свое.

Эд перевел сухой взгляд на тающий наст:

— Но если Генрих снова откажет мне в моей просьбе — если опять помянет позор Томаса и скажет, что время для возвращения рода еще не пришло, — я сам скажу ему, что моя служба закончена. Семь веков моего рода не меняют на чужие обещания.

Марк не отпустил бастарда сразу.

Он запустил руку в подкладку своего суконного плаща, вытащил сложенный пергаментный лист — старый, выцветший, с истёртой, потрескавшейся багровой печатью дома Лоренсов.

Марк протянул грамоту Эду:

— Возьми.

Эд помедлил секунду, осторожно принял пергамент промерзшими пальцами и развернул его на ветру.

Это была признавательная грамота. Семь лет назад покойный граф Готфрид Лоренс своей собственной рукой вывел на этом пергаменте записи, признававшие бастарда Эда своим законнорожденным кровным сыном и утверждавшие его право на ношение родового имени.

Лицо Эда изменилось в одно мгновение. С него сошла привычная сухая бронза, губы сжались в жесткую нить, а карие глаза сузились, впившись в выцветшие строчки отца.

— Откуда это у тебя, Дерстен?.. — тихо, с трудом переведя дыхание, спросил Эд.

— Из фамильного архива Лоренсбурга, — прямо ответил Марк. — Я нашел ее в нижней каменной клети, когда забирал замок два года назад. Там еще немало свитков осталось, но это — твое.

Марк чуть подался вперед, всматриваясь в лицо бастарда:

— Пойми меня правильно, Эд. Признать тебя Лоренсом по закону Империи не в моей графской власти. Это дело Генриха или имперского суда. Это не политический акт и не покупка твоей вассальной присяги.

Марк сделал вдох, давая словам осесть под морозным ветром:

— Это мой личный подарок. В благодарность за Сосновый Сток. Ты спас мне жизнь, Эд. Марк Дерстен не забывает таких долгов.

Эд молчал. Он судорожно сжал пергамент, бережно сворачивая его и спрятав под кирасу, прямо к самому сердцу. В его взгляде больше не было ни тени прежней вражды к Марку — там застыло глубокое, нерушимое уважение двух сильных людей, рассчитавшихся по самым страшным счетам крови.

Затем Марк произнес второй слой — тихо, но с такой тяжелой, сокрушительной весомостью, что даже шум тающего снега у рогаток казался тише:

— А теперь слушай меня дальше, Эд.

Марк выпрямил спину в возу:

— Если Генрих фон Швабен снова откажет тебе — если струсит, передумает или попробует разменять твою кровь на новые векселя — ты вернешься ко мне, но уже не к графу. Ты вернешься к герцогу.

Эд замер, подняв глаза:

— О чем ты говоришь, Дерстен?

— Ты помнишь наш разговор про короны у осадного вала? — отчеканил Марк. — Граф может подарить старую бумажку. Но герцог имеет право утверждать вассалов перед судом и перед всей Империей так, как графу не позволено. Если Генрих не сдержит слова — ты придешь назад не безымянным бастардом, ищущим, кому послужить за ковш каши. Ты придешь Эдом Лоренсом. И я подтвержу твое имя не подарком, а по своему праву.

Эд осторожно, с едва уловимым дыханием, сказал:

— Вы еще не герцог, Марк.

Марк Дерстен вытащил из петли на поясе оловянную фляжку, сделал один короткий глоток, ополоснул горло и ответил без единой вспышки гордости:

— Пока нет, Эд. Пока нет.

Бастард дома Лоренсов молчал ровно пять ударов сердца. Затем он чуть наклонил голову в стальном салладе, развернул своего гнедого жеребца и пустил коня короткой рысью во главу кавалерийской колонны, уходившей на север. Грамота отца грела его грудь под зачерненной кирасой.

III

За два часа до заката Марк распорядился подвести осадный воз к каменному дому городского бургомистра.

Княжну Анежку выводили к саням под конвоем четверых гвардейцев в черных плащах.

На княжне была ее бархатная шуба цвета темного вина, подбитая соболем. За прошедшие недели, проведенные в осадном лагере, Анежка научилась всматриваться в этот суровый, молчаливый мир южан без прежнего дикого страха. Она видела падение Грейфенберга, видела капитуляцию восточных капитанов и знала, что за рекой Изер, ее ждет свободный обоз, отправленный южным графом.

Винсент подвел к ней капеллана и фрейлину Дороту, увязавших сундуки на соседней подводе.

— Вы отправляетесь домой, княжна, — проговорил Марк, сидевший в своем открытом возу. — Посольство Бертольда выведет ваш обоз на богемский тракт. Ваши роды уведомлены, конвой выдан достойный.

Анежка остановилась в трех шагах от воза, кутаясь в соболью опушку шубы.

Ей не открывали содержания секретного письма к ее дяде, но она обладала достаточным умом, чтобы понимать: ее пленение под Грейфенбергом закончилось не просто династической случайностью. Южный граф разыграл ее фигуру на имперской доске с беспощадной, аптекарской точностью, отсек от нее герцога Кронмаркского и выстроил новый буфер на речной границе.

Она всматривалась в выгоревшее лицо Марка, в его белый рубец от скулы к подбородку и холодные серые глаза.

— Прощайте, граф Дерстен, — тихо, но чеканно проговорила Анежка. — Вы заставили всю Империю говорить о ваших пиках. Посмотрим, что скажет о них мой дядя, когда ваши сани подойдут к нашим горам.

Марк поднес оловянную фляжку к губам, сделал глоток:

— Счастливого пути, княжна.

Анежка поднялась в сани, не оборачиваясь больше. Ее обоз вытянулся на западный тракт, уходя под защиту богемских сосновых лесов.

К вечеру Нижний заслон опустел.

Полки южной армии перестраивали шеренги, вытягиваясь в длинные колонны для обратного марша на юг, к Красному Броду. Вагенбурги мастера Куно смыкались в дорожный строй, подковами коней выбивало звонкую ледяную дробь по тающему насту.

Зима отступала.

Снег на каменистых увалах становился тяжелым, серым, влажным. С сосновых ветвей со скользким шуршанием валились сорванные капли талой воды, пробивая в насте глубокие черные точки.

Марк Дерстен сидел в своем открытом возу на высоком граничном выступе, глядя на освободившийся осадный стан.

Война за соляные копи, маркграфство и Кронмарк была окончена. Граф южного домена получил все, что закладывал в свои расчеты пять месяцев назад: земли до реки, сорок тысяч серебра, сломанный восточный корпус и нерушимую границу.

Но внутри Марка не было ни триумфального ликования, ни радостного угара.

Победа забирает людей и оставляет рожи на пепелище.

Память вытащила из осенней тьмы семьсот гильдейцев, сгоревших в ратуше Обербурга. Память вытащила Марту у костра, сбитые до крови ноги беженцев и сломанное колено, вопившее от морозной сырости при каждом неосторожном движении.

Он заплатил за эту победу страшной, костлявой ценой — временем, хлебом, чужой и своей кровью.

И он знал то, чего еще не понимали его радостные капитаны, шумевшие у запряженных подвод: эта победа была лишь первым, самым мелким закрытым фронтом в великой борьбе за всю Империю. За рекой Изер, лежал путь Бертольда на север — к герцогу Генриху Швабену, к герцогу Отто, к деду на северо - восточном хребте и к новым, беспощадным сражениям, которые весной обязательно распахнут свои ворота.

Один порог вычищен. Впереди лежит весь дом.

Граф южной части Империи, затянул суконный плащ на груди, опираясь ладонью о дубовую вагу, и ровно произнес, глядя на маршала Гаррета:

— Полки — в маршевый строй. Выступаем к Красному Броду.

Глава 30

Глава 30. Ставка герцога

Второй год от Хартии. Начало марта.

Сырой мартовский ветер не принес тепла в замковые залы Кронбурга.

Он принес грязь. Снег на крутых дубовых крышах герцогской резиденции таял нехотя, со скользким шуршанием, и тяжелые серые капли воды, непрерывно капали в узкие бойницы, оставляя на выцветших фресках темные, маслянистые подтеки. За окнами Большой Малой палаты, на рыночной площади столицы, лежал рыхлый, вытоптанный навозный кисель, в котором по ступицу завязали дворянские подводы.

Герцог Кронмаркский сидел во главе длинного дубового стола, устланного прожженным суконным ковром.

На правителе был зачерненный осадный дублет, подбитый куньим мехом, и глубокие сапоги из жесткой бычьей кожи, испачканные уличной грязью. Его вытянутое, бледное лицо с подстриженной клинышком бородкой казалось высеченным из сырого гранита. Пальцы герцога, сжимавшие край доставленного курьером пергаментного документа, судорожно побелели, а жила на левом виске вздулась багровым, горячим узлом.

Перед ним, вытянувшись, стояли двое: канцлер Эберхард фон Хеннеберг и старый кавалерист Конрад фон Биттенфельд, вернувшиеся с речного рубежа два часа назад.

Договор о мире был развернут во всю длину дубовой доски.

Четыре пергаментных листа, скрепленные сыромятными бечевами и заверенные двойными печатями из зеленого воска, фиксировали полное поражение восочного союза. Сорок тысяч серебряных марок контрибуции, отход всей границы до самого русла реки Изер, сдача Грейфенберга и передача всех соляных копален под южную руку.

— Сорок тысяч... — проговорил герцог.

Голос его не был громким, но в нем стояла такая глухая, ледяная злость, что двое челядинцев у дверей вжали головы в плечи.

— Сорок тысяч серебряных марок. Вся полоса земли до Изера. И двадцатиоднолетний хромой южанин диктует мне эти условия в моих собственных пограничных землях.

Герцог не стал выкрикивать ругательств. С медленным, страшным усилием он поднес левую руку к дубовой столешнице и с размаху ударил кулаком в стальной перчатке прямо по зеленому воску графской печати — КРАК!

Восковая лепешка лопнула, разлетевшись по сукну мелкими зелеными чешуйками. Тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на краю стола, со скользким звоном вылетел из-под руки правителя и с оглушительным грохотом врезался в противоположную каменную стену, выбив кусок штукатурки и разбросав горячие оплывы сала по плитам.

Челядинцы шарахнулись за пологи.

— Какое право он имел ставить эту печать, Хеннеберг?! — зарычал герцог, подаваясь корпусом вперед. — Ты поехал к Изеру, чтобы привезти мне капитуляцию моего собственного наместника?!

Магистрат Хеннеберг побледнел до цвета недубленой кожи, сжав промерзшие пальцы на отворотах плаща:

— Милорд... Ульрих сидел в соляных погребах Грейфенберга без единого сухаря. Капитаны вывесили белый флаг до того, как наши сани подошли к рогаткам. У Дерстена под стенами стояли семнадцать тысяч пик и три тысячи тяжелокованых всадников. Если бы я не подписал этот пергамент — через десять дней его вагенбурги прошли бы по льду Изера и встали под стенами Кронбурга.

— Как я буду смотреть в глаза курфюрстам, когда весть о Изере дойдет до Рейна? Герцог, чьи полки раздели и выгнали с полей без единого поля сражения.

Герцог закрыл глаза рукавицей, выждал три тяжелых вдоха и опустился на резное кресло. В зале осталась лишь звенящая тишина, разрываемая стуком капель за окном.

Ярость уступила место холодному, трезвому расчёту.

Герцог развернулся к Конраду фон Биттенфельду — суровому ветерану, сменившему племянника Отмара во главе уцелевших рот.

— Давай счет, Конрад, — отчеканил герцог, глядя на промасленный свитковый планшет в руках офицера. — Сколько людей у нас под оружием в границах герцогства?

Конрад фон Биттенфельд подошел к столу, вытащил из-за пазухи счетные пергаменты и разложил их поверх разломанной зеленой печати. Старый кавалерист не снижал тона и не искал красивых слов — он докладывал так, словно стоял у края осадной канавы.

— Счет чистый, милорд, без баронских сказок, — произнес Конрад. Голос его шелестел, как сухая сосновая кора. — Трехтысячный корпус Отмара потерян полностью. Пятьсот человек легли под Обербургом, двести — под Грейфенбергом, остальные две тысячи триста выведены в плен и работают на южных соляных шахтах в Вальденбурге.

Герцог сузил глаза, но не перебил.

— Внутренние гарнизоны Кронбурга и замков второго рубежа, — продолжал Конрад, щелкая костяными плашками на счетной рамке. — Пятнадцать сотен замковых кнехтов, четыре сотни оруженосцев и около трех тысяч четырёхсот рекрутов в мелких усадьбах. Из них половина — ветераны прошлых войн или молодые парни, едва научившиеся держать рогатину. Это все что у нас есть, без учета восточных приграничных гарнизонов и баронских дружин.

— Итого? — отчеканил герцог.

— Четыре тысячи девятсот пик на весь Кронмарк, — проговорил Конрад. — И всего шесть сотен тяжелокованых коней. Остальной конский состав сожрали за зиму под Грейфенбергом и Вальдштайном.

В палате снова встала тягостная тишина.

Герцог смотрел на строчки цифр, и смысл сказанного доходил до него с ошеломляющей беспощадностью.

Он не просто разбил мою армию на поле. Он выцедил из герцогства весь живой сок, как резчик выцеживает сукровицу из палого мерина.

Потери были катастрофическими. Южный граф не просто заставил Биттенфельда сложить оружие — он заставил восточное войско истратить свой казенный сухарь, потерять коней и отдать три тысячи профессиональных ветеранов на бесплатные работы в южных камнеломнях.

— Каковы запасы ржи в казенных амбарах Кронбурга? — тихо спросил герцог.

Канцлер Хеннеберг сглотнул, поджав бескровные губы:

— Восемьсот четвертей ржи и триста четвертей овса, милорд. Хватит на полтора месяца для гарнизона и замковой челяди. Призывать свежие роты бессмысленно — у нас нет хлеба для выдачи пайка даже на три недели.

III

Герцог резко поднялся с кресла, оперевшись кулаками в стальных рукавицах о дубовую доску стола.

— Развернуть призыв! — загремел герцог, и в его глазах снова вспыхнул опасный, упрямый огонь. — Обобрать баронские усадьбы! Выгрести остатки зерна из деревенских починков! Собрать четыре тысячи копий к началу мая! Поднять васалов. Дерстен держит пехоту на раскисших болотах. Когда в мае подсохнет закомский тракт, мы ударим по его речным редутам у Изера до того, как он выстроит каменные стены!

Конрад фон Биттенфельд не опустил глаз. Старый офицер остался стоять прямо, опустив тяжелые рукавицы на рукоять двуручного меча.

— Мы не сможем ударить в мае, милорд, — отчеканил Конрад.

— Почему это не сможем?! — выкрикнул герцог, сворачивая ременную портупею.

— По двум причинам, — жестко поправил Конрад. — Первое: если вы обберете баронские наделы дочиста, крестьяне не посеют ячмень. К августу у нас в Кронмарке начнется такой голод, какого эти земли не знали со времен Великой чумы.

Конрад подался вперед, вглядываясь в лицо правителя:

— И второе. Самое главное, милорд. Если вы сгоните всех уцелевших кнехтов и баронские дружины на реку Изер — ваша восточная граница останется совершенно голой.

В палате стало настолько тихо, что слышно было, как на уличной площади мычит завязший в грязи упряжный вол.

— Дикие кочевники и степные кланы за восточным увалом только и ждут этого момента, — продолжал Конрад. — Они пронюхали о нашей слабине еще в январе. Если мы уйдем на запад к Изеру — через две недели степняки сожгут Кронбург с тыла и вырежут весь наш край до самого основания.

Герцог замер.

Слова старого кавалериста попали в ту самую точку, которую сам герцог просчитывал еще полтора года назад, когда начинал эту кампанию.

Вот почему хромой южанин не пошел на Кронбург.

Вот почему он оставил мне этот кусок земли до Изера и не стал дожимать город до полного разорения, что бы мы были его щитом от дикарей.

Глубокий, страшный замысел Марка Дерстена открылся герцогу во всей своей ледяной, математической беспощадности. Южный граф не оставил Кронмарку земли из милосердия или юношеской робости. Он оставил герцогу ровно столько сил и территории, чтобы Кронмарк был вынужден держать заслон на восточной границе против степных кочевников, закрывая собой фланг самого Дерстена.

— Он превратил мое герцогство в свой собственный бесплатный щит. И заставил меня платить за это сорок тысяч серебра. Пока мы не выплатим контрибуцию, мы не сможем нанять ни одного рекрута сверх того что у нас уже есть. А значит о наступлении можно и не мечтать.

— Он обложил нас со всех сторон... — тихо проговорил герцог, и в его голосе прозвучало тяжёлое потрясение человека, внезапно увидевшего всю глубину ловушки.

— А что наши соседи? — спросил герцог, поворачиваясь к канцлеру Хеннебергу. — Маркграф Северной марки? Бароны Соснового хребта? Они дали ответ на наши грамоты?

Хеннеберг опустил голову, вытаскивая из портфеля три пергаментных свитка с черными восковыми печатями:

— Ответы пришли вчера, милорд.

— Читай, — отчеканил герцог.

Канцлер развернул первый свиток, прочистив горло:

— Маркграф Северной марки пишет, что его собственные лены истощены зимними заносами. Он сочувствует вашей утрате под Грейфенбергом, но не может выкатить ни единого коня без прямого повеления Императора.

— Сочувствует... — сквозь зубы процедил герцог. — А бароны хребта?

— Бароны ответили коротко, — Хеннеберг сглотнул. — Они заявляют, что договор у Изера — ваше личное дело. Они не станут рвать мир с южным доменом, пока Дерстен не нарушает их пограничных территорий.

Когда волк теряет зубы, даже сосёнки в лесу перестают качаться от его рыка.

— А Богемия? — тихо, с горькой ровностью спросил герцог. — Что ответил герцог Богемии?

Хеннеберг поджал бескровные губы, не поднимая глаз от стола:

— Посольство из Оломоуца вернулось до заката. Герцог Богемии и Моравии отозвал грамоту о браке. Он заявил, что союз с Кронмарком более не представляет интереса для богемских родов. Княжна Анежка возвращена в замок дяди южным конвоем Дерстена без единого повреждения.

Герцог опустился на скамью.

Последняя подпорка, на которую он рассчитывал все эти пять месяцев — богемское серебро и тяжелая богемская кавалерия, — рухнула окончательно. Южный граф не просто забрал обоз княжны, он вернул её дяде с такой подчеркнутой, дворянской аккуратностью, что богемцы увидели в Дерстене надежного союзника, а в Кронмарке — разоренного, бессильного соседа.

— У нас не осталось союзников на этой стороне хребта, — произнес герцог. Голос его прозвучал ровно, без единой эмоциональной вспышки. — Мы остались одни между Изером и степью.

Герцог Кронмаркский выпрямился в резном кресле, оправив подбитый куньим мехом дублет.

В его глазах больше не было ни пылающей ярости, ни желания бить подсвечники об стены. Осталась только сухая, тяжелая твердость правителя, который принял свое поражение, но не отказался от собственного достоинства.

— Позвать личного писаря, — отчеканил герцог.

Двери палаты распахнулись, и в зал вошел худой, сгорбленный человек с сумой, в которой звякнули глиняные чернильницы и пергаментные свитки. Писарь опустился на деревянный чурбан у края стола, навел перо над чистым листом богемской бумаги и приготовился слушать.

— Пиши, — приказал герцог.

Писарь обмакнул перо в чернила.

— «Его светлости, верховному сюзерену и Императору Отто фон Эрлахеру», — начал диктовать герцог. Голос его проносился под каменными сводами палаты сухо, чеканно, с выверенной чиновничьей точностью.

Герцог сделал вдох, давая писарю время занести первые строки:

— «Я следовал вашим мудрым указаниям, мой государь. Я не вступал в открытый союз против южного графа раньше времени. Я выжидал, экономил силы и берег железо для вашей великой весенней кампании, как вы повелели мне в вашем зимнем письме».

Герцог подался вперед, всматриваясь в темные окна, за которыми мел мартовский дождевой кисель:

— «И вот результат вашего совета, государь. Мой лучший капитан Отмар фон Биттенфельд сидит в соляной шахте Вальденбурга. Мои три тысячи ветеранов положены в осадных канавах. Моя граница отброшена к Изеру, а сорок тысяч серебряных марок я обязан выплатить хромому пахарю Марку Дерстену до исхода следующего года».

Писарь быстро скрипел пером, едва успевая за голосом правителя.

— «Я удержал ваш восточный рубеж, Отто, — продолжал герцог, и в его тоне проступил тонкий, ледяной металл. — Я принял на себя весь удар южной машины и не дал Дерстену шагнуть к северным перевалам. Теперь я прошу вас ответить мне на один прямой вопрос: во сколько вы оцениваете верность Кронмарка и какова будет цена вашей собственной короны, когда южные вагенбурги встанут под стенами вашей столицы?»

Герцог умолк.

Писарь поставил последнюю точку, обдул влажные чернила и поднес свиток к столу.

Герцог вытащил из-за пазухи личный золоченый перстень с гербовым львом. Канцлер Хеннеберг поднес медную ложку с разогретым над жаровней густым красным воском.

Герцог наклонил ложку, и тяжелая, багровая капля с тихим шипением упала на складки пергамента.

Правитель Кронмарка прижал золоченый перстень к горячей массе. Красный воск выплеснулся по краям, запечатывая письмо гербом древнего рода.

Густой дымок от остывающего воска поднялся к каменным стропилам палаты.

Герцог не отнял руки от печати. Воск под его перстнем еще не успел остыть, а за окнами Кронбурга продолжал шуметь сырой мартовский дождь, смывавший с мостовой последние следы прошедшей зимней войны.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге