Барон. Истории.

Дорогие друзья!

От автора

Ну вот и все, дорогой читатель.

Сорок две книги назад обычный парень шагнул в портал под Ватутинками, и я, честно говоря, сам не знал, как далеко нас с ним заведет эта дорога. Планировалась история о попаданце в магическую Империю, а выросло целое семейство миров: с гусем в полосатом костюме, с богом-королем в шлепках.

Все эти годы вы шли рядом. Ждали проды, ругались на клиффхэнгеры, спорили в комментариях, ловили мои ошибки и опечатки, переживали за Марусю, требовали больше Валеры и не прощали мне ни одной несостыковки. Писатель пишет в одиночестве, но книга живет только тогда, когда ее читают. Эту историю прожили мы с вами вместе, и она в той же мере ваша, что и моя.

Прощаться грустно, не буду врать. Я привык просыпаться в мире, где на Сахалине правит царь с бесконечным вместилищем, завтрак готовит бывшая наемница, а конь способен прыгать на пол мира. Закрывать за собой эту дверь тяжело. Но Михаил научил меня одной вещи, которую я теперь передаю вам: правильные двери не закрываются насовсем. В них можно возвращаться. На ужин, на день рождения, на выходные. Перечитать любимую главу тоже считается.

И еще одно, самое важное. Вся эта длинная история, если убрать из нее метеориты, кристаллы и божеств, рассказывала об одном: о человеке, который не согласился с тем, что ему выпало, и пошел на перекор судьбе.

Судьба в наших руках. Михаил дал этот ответ звездам, а я даю его вам.

Спасибо, что дошли до конца. Спасибо, что были рядом все эти книги. Берегите своих, кормите их пирогами и не бойтесь больших дорог.

А если однажды тихим вечером у вас за окном мелькнет голубое свечение, не пугайтесь. Это просто кто-то из наших заглянул проведать, как у вас дела.

До новых встреч.

Ваш Сириус Дрейк.

И так! Основная история и приключения Михаила подошли к концу! Но приключения других персонажей остались.

Пишите в комментариях, чью историю написать первой?

Глава 2. Чал Конерук Сиреневый

Планета Сиренев. Дворец Конеруков.

Три тысячи лет назад.

Первое, что запомнил Чал в своей жизни, это четыре красные луны в ряд над дворцовой террасой и голос отца, который спрашивал у лекарей, сколько у мальчика рук. Лекари насчитали шесть, и отец удовлетворенно хмыкнул. У предыдущих наследников рук было по четыре, а с четырьмя, как любил повторять старый король, много не навоюешь.

Так во дворце и пошло. Каждое утро юного принца начиналось не с завтрака, а с построения. Наставники ставили его на площадку из черного камня, вручали шесть учебных клинков и отходили подальше. Учили сразу на боевых, потому что учебные ломались о его ладони еще до обеда.

Мать заходила редко, обычно под вечер. Она садилась на край постели, гладила сына по голове, где уже пробивался жесткий гребень, и молчала. За все детство Чал услышал от нее похвалу, кажется, дважды, и оба раза помнил до сих пор. Про отца и говорить нечего. Отец хвалил только за поверженные планеты, а планет у восьмилетнего мальчика в активе пока не имелось.

Зато имелся брат.

Эль Зарнатан родился на три года позже, был мельче, тише и с самого начала интересовался не клинками, а бумагами. В шесть лет он организовал в дворцовом крыле учебные классы для детей прислуги, расписал смены наставников и подал отцу смету. Отец смету прочитал, покрутил в руках, а потом отдал казначею с пометкой исполнить без промедления. Чал в тот день впервые понял, что в семье есть кто-то, кого отец слушает без крика.

– Ты бы лучше меч взял, – буркнул он брату, когда тот в очередной раз пробегал мимо тренировочной площадки с папкой.

– А ты бы лучше научился читать то, что подписываешь, – отозвался Эль, не сбавляя шага.

Через много лет Чал признавал, что брат был прав. Но тогда он просто запустил в него учебным клинком. Промахнулся, чем расстроился еще сильнее.

Через пару лет после Эля во дворце появилась сестра. Девочка с самого начала отличалась от братьев. Рук у нее было всего две, зато глаза светились так, что кормилицы боялись оставаться с ней в темной комнате. В три года она взяла ладонь отца, провела по ней пальчиком и спокойно сообщила, в каком году и от чего он умрет. Отец вырвал руку, долго молчал, а через месяц малышку увезли на соседнюю планету, к жрицам, которые умели держать язык за зубами и воспитать ее предсказательницей. Официально ее отправили учиться. На деле старый король просто не хотел жить рядом с тем, кто заранее знает финал каждой его войны.

Чал провожал сестру на площадке для кораблей. Она обняла его, посмотрела снизу вверх и шепнула, что они еще встретятся, но очень нескоро и он ее не узнает. Эль стоял рядом и ревел, не стесняясь охраны. Ее имя вычеркнули из дворцовых книг в тот же вечер, и с годами братья привыкли говорить о ней просто как о сестре.

***

Планета Сиренев. Рынок в нижнем городе.

Незнакомца Чал встретил в двенадцать лет. Он сбежал от охраны, что делал регулярно, и бродил по нижнему рынку, где торговцы со всех концов системы выкладывали свои чудеса. Старик сидел в самом конце ряда. Ни лотка, ни навеса. Только сверток из серой ткани на коленях и такой взгляд, от которого у принца зачесалось между лопатками.

Никто из прохожих на старика не смотрел, как будто его и не существовало.

– Постой! – окликнул он Чала. – Это же ты, маленький принц?

– И тебе здравия… Эм… Кто бы ты ни был…

– Ох, я рад, что ты нашел меня. Судьба тебя привела.

– Судьба? – ухмыльнулся Чал. – Это оправдания для своего проигрыша! Я всегда…

– Да-да, я знаю… Ты сильней.

Они молча смотрели друг на друга, пока старик наконец не встал.

– Это тебе, – проскрипел он, когда Чал остановился напротив, и протянул сверток.

Внутри лежали шесть мечей. Черные, без единого узора, легкие настолько, что двенадцатилетний мальчик поднял их без усилий. Чал попытался спросить, сколько с него, но незнакомца уже не было. На каменной плите не осталось даже следа от подошв.

Дворцовые мудрецы изучали клинки полгода. Они проверяли металл, резали ими скалы, кидали в кислоту, бросали в жерло вулкана. В итоге главный мудрец развел руками и признался королю, что подобного вещества нет ни в одной известной вселенной, а известных вселенных он лично насчитал восемнадцать.

Позже, уже на войне, Чал понял главное. Мечи росли вместе с ним. Чем сильнее становился хозяин, тем больше могли клинки. К тридцати годам он рубил ими горы, к трехстам сбивал с орбиты боевые корабли, а еще через тысячу лет предпочитал о возможностях своего оружия не задумываться. Иначе становилось не по себе даже ему.

***

Орбита планеты Кор-Дан.

Первая война.

Отец отправил его воевать в девятнадцать. Не потому, что доверял, а потому что от старшего наследника требовалось хоть что-то, кроме сломанных наставников и разгромленных тренировочных площадок.

Кор-Дан считался спокойным соседом. Тамошние правители просто перестали платить пошлину за проход через систему Конеруков, а когда посол попросил объяснений, ему вернули голову в подарочной коробке. Чал взял с собой сотню солдат, потому что больше отец не дал, и корабль, который оживал только от голосового ключа. Ключом служило его имя. Идея принадлежала ему самому, и он ей очень гордился.

Высадка прошла как по нотам. Первый удар, второй, третий. Оборона Кор-Дана посыпалась за неделю. Правителя Чал лично вытащил из бункера за шиворот и заставил подписать капитуляцию.

Проблема возникла на обратном пути. Над столицей внезапно повис метеоритный дождь, обычный, каменный, безо всякой магии. Пилот заорал, чтобы принц назвал ключ.

Чал открыл рот, и тут выяснилось, что после трех суток без сна и с рассеченной губой полное имя Чал Конерук Сиреневый он выговаривает с трудом. Корабль завелся с четвертого раза. Обшивку разбило вдребезги, до дома они тащились на запасных двигателях полгода.

Отец встретил его на террасе, выслушал доклад и коротко дернул подбородком.

– Неплохо, – проговорил он и ушел к себе.

Это была первая похвала. Чал понял, что для второй придется найти планету посерьезнее.

***

Горы Неограда.

Спустя двести лет.

Пока отец жил, Чал старался быть подальше от дворца. Он воевал, а в перерывах между войнами закрывался в лаборатории, которую отбил у мудрецов силой.

В горах Неограда каждую зиму гибли путники. Караваны замерзали на перевалах, и никакие костры не помогали. Чал провозился три года. Он брал энергию из тех же кристаллов, которыми питались двигатели кораблей, сжимал ее в маленькую сферу и заставлял гореть бесконечно. Первые образцы взрывались.

Один снес половину лаборатории и три пальца на левой верхней руке, пальцы отросли, лаборатория нет.

Готовый вечный огонь помещался в ладонь ребенка. Его не надо было разжигать, он не гас под водой и грел ровно настолько, чтобы не обжигать. Чал раздал первую партию караванщикам бесплатно. Через год торговцы на нижнем рынке продавали его огни в три раза дороже отцовских мечей, и наследника впервые стали узнавать не по шести рукам, а по имени.

Мать в тот год похвалила его во второй раз. Она долго вертела в руках маленькую теплую сферу, а потом подняла на сына глаза и призналась, что он умеет не только ломать. Больше на эту тему они не говорили.

Тогда же Чал начал работу над переселением душ. Жрецы умели перегонять душу из тела в тело, но только через проводника, и только слабую. Сильную душу проводник не выдерживал и сгорал. Чал хотел придумать заклинание, которое работало бы без посредника и без потерь.

Тогда он надолго заперся в дворцовой библиотеке, и штудировал книги. Все, которые были, без разбора. На это он потратил еще двадцать лет.

Он написал его, проверил на трех преступниках, приговоренных к казни, и все трое оказались там, куда он и целился. Осталось выяснить, куда попадет душа, если целиться некуда. Этот вопрос он отложил на потом. Впереди было три тысячи лет, и потом казалось таким же бесконечным, как его огонь.

***

Дворец Конеруков. Тронный зал.

Отец умер во сне, что для их рода считалось позором. Чал принял корону, брата назначил хранителем казны, а старого отцовского помощника оставил при себе, потому что тот единственный во дворце не боялся говорить королю правду в лицо.

Помощник этим пользовался. На любую идею короля он сначала долго чесал подбородок, потом сообщал, что затея обречена, а после все равно шел исполнять. Чала эта манера бесила и успокаивала одновременно.

Придворные завели моду дарить новому королю диковинных зверей. Из подарков он оставил только троих демонов-лисов с рыжей шкурой и золотыми глазами. Двое так и остались при трех хвостах, а третий рос и рос, и когда у него вырос девятый, лис перестал помещаться в тронный зал. Его переселили в парк, и с тех пор ни один посол не осмеливался опаздывать на аудиенцию.

Первую жену Чал выбирал сам, чем поверг двор в ужас. Она была из младшего рода, высокая, с задницей, за которую он готов был отдать половину флота, и совершенно не боялась его. Когда король в первую же неделю заявил, что теперь она обязана его любить, жена расхохоталась ему в лицо и выдала фразу, которую он потом повторял три тысячи лет.

– Насильно мил не будешь, ваше величество.

Детей у них родилось четверо. Все с четырьмя руками, к тихой радости жены и явному разочарованию старых советников.

Чал на советников не смотрел. Он смотрел, как младшая дочь пытается поднять его меч, и думал, что незнакомец с рынка, пожалуй, знал, кому и зачем отдает свой сверток.

Лиама, именно так звали избранницу короля, была непокорной, но в тоже время, была искренней и постепенно, год за годом, поменяла скепсис по отношению к ней, в любовь всего двора и подданных. Она организовала рабочие районы, и дала работу миллионам жителей из бедных районов. Со временем, уже никто не сомневался в том, что она хорошая королева и любящая жена.

***

Врата Сирены.

Война с хаосом.

Хаос он встретил задолго до гибели своего мира. В одной из окраинных галактик, куда Чал забрался из чистого любопытства, целая планета оказалась вычищена. Ни людей, ни зверей, ни травы. Только черная слизь на камнях и запах, который позже он опознает как запах вишни. Здесь хаос уже отобедал.

Три соседние планеты еще держались. Там метеоритов не падало, зато распахивались порталы, из которых лезли твари. Местные умудрялись затыкать дыры, но каждый месяц дыр становилось больше.

Чал подсчитал, что через десять лет система опустеет, и сделал самую простую вещь, какая пришла в голову. Он собрал двадцать лучших своих воинов и шагнул в портал в обратную сторону.

С той стороны их встретил мир, который не мог принадлежать ни одной нормальной вселенной. Черное небо, черная земля и над всем этим огромный глаз, уставившийся прямо на них. Солдаты позже звали его Оком Ужаса. Чал ничего никак не звал, он рубил. Рубил, пока не устала последняя рука, а потом рубил еще.

Тогда он впервые услышал голос. Он шел отовсюду разом и предлагал сделку. Всего лишь отойти и не мешать. Чал послал его туда же, куда посылал всех, кто пытался с ним торговаться, и голос замолчал. Из двадцати воинов домой вернулись одиннадцать. Порталы закрылись, и три планеты выжили.

Но Око запомнило его. Это Чал понял намного позже, слишком поздно.

***

Замок на скале. Планета без названия.

Влада он встретил в другом походе. Кровосос сидел в замке на скале, держал в подчинении три континента и питался, как выяснилось, не столько кровью, сколько страхом. Чалу требовалась карта звездных путей, которую Влад хранил в подземелье, а Влад отдавать ее не собирался.

Драка вышла долгой и скучной. Вампир хорошо бегал, отлично прятался и почти не умел драться честно. Когда Чал наконец загнал его в угол и поднял за шею, тот уже успел укусить двоих солдат и трижды превратиться в стаю мышей.

Убивать Влада король не стал. Проще было уронить его в подземное озеро, забрать карту и уйти. Вампир вылез через двести лет, отыскал его через посланников и потом при каждой встрече обещал выпить его досуха. Обещал до сих пор.

– Как долго ты собираешься меня преследовать? – зевнул Чал на одной из таких встреч.

– Пока у тебя не кончится кровь, – прошипел Влад.

– Тогда бери сразу, у меня ее много, – усмехнулся король и опять отправил его в долгое пешее.

***

Пустыня Кандонина.

Две тысячи лет назад.

Созидательницу он увидел в пустыне за тысячу лет до конца. Маленькая женщина сидела на песке у высохшего колодца, и Чал не сразу заметил, что песок вокруг нее не шевелится даже под ветром. Он подошел, потому что подходил ко всему странному, а она вскинула голову, и в ее зрачках медленно вращались галактики.

Разговор продолжался минуту, но Чал до сих пор не мог вспомнить его дословно. Она поинтересовалась, что он будет делать, когда все, кого он любит, умрут. Он отрезал, что он король и такого не допустит. Она улыбнулась, коснулась пальцем его лба, и следующие несколько столетий Чал вспоминал как череду падений в неизвестность.

Семь раз она забрасывала его в чужие галактики. Семь раз он выкарабкивался обратно, каждый раз чуть сильнее, чуть злее и с новым ругательством в запасе. В Карилианской впадине он научился дышать под жидким металлом. В борделе на Мирантане, который местные звали вселенским, впервые попробовал огненное пойло, после которого три дня видел все двадцатью глазами вместо четырех. Бармен потом уверял, что это нормальная реакция.

Когда его выбросило домой в седьмой раз, она ждала у колодца. Чал к тому времени был уже не тем королем, что подошел к ней из любопытства. За спиной остались семь галактик, десятки войн и Око за вратами Сирены. Он подошел, сел на песок напротив, и песок под ним тоже перестал шевелиться. Созидательница заметила это и улыбнулась уже не снисходительно, а как равному.

Она заговорила с ним не так, как в первый раз. Не проверяла. Рассказала, что таких, как он, во всех ее вселенных наберется на пальцах одной руки, пусть и шестипалой. Не выше ее, но и не ниже настолько, чтобы она могла им распоряжаться. Чал в ответ поинтересовался, зачем тогда были эти семь падений, и получил ответ, что в первый раз она увидела перед собой оружие, а теперь видит того, кто его держит. Потом она коснулась его лба во второй раз. След от первого прикосновения превратился в маленький белый шрам, который не заживал ни от каких зелий, и Чал носил его как знак, что его признали.

Что она хотела ему сказать в первую встречу, он так и не понял. Понял через тысячу лет, стоя на холме над мертвой столицей.

***

Планета Сиренев. Столица.

Год падения.

Первый камень упал на окраине, туда, где стояла старая обсерватория с медным куполом. Чал любил это здание больше дворца, потому что в детстве прятался там от наставников и до утра смотрел на четыре красные луны. Купол смяло в лепешку. Мудрецы вытащили из воронки камень, разобрали, нашли внутри красный кристалл и принесли королю доклад, в котором ничего не поняли. Чал пролистал его за ужином и отложил. Обсерваторию он приказал отстроить, а про камень забыл на следующий день.

Соседняя система просила о помощи, и король собирался в поход. Жена стояла у трапа и молчала, что для нее было редкостью. Младшая дочь держала его за нижнюю правую руку, старшие мальчишки уже спорили, кто первым наденет отцовскую корону. Эль сунул ему в ладонь папку с расчетами, попросил хотя бы посмотреть и отступил в сторону. Помощник, как всегда, чесал подбородок и предрекал, что затея обречена. Чал махнул им всем сразу, и пообещал вернуться через год.

Он не обнял никого из них. Времени было мало, а впереди ждала целая вечность, и тратить ее на прощания казалось глупостью.

Первое донесение пришло через месяц. Метеориты падали полосами, ровно по широтам, как будто планету кто-то разлиновал перед тем, как вычеркнуть. Вокруг каждого вставал купол, из-под купола лезли твари, гвардия справлялась. Чал прочитал и отправил ответ из двух слов, чтобы держались и ждали.

Второе донесение помощник написал сам, от руки, и почерк у старика прыгал. Купола трескались по очереди, и гвардия отступила к столице. Жена вывела детей во дворец, под защиту стен, которые триста лет никто не брал. Чал читал письмо между двумя штурмами чужой крепости и отвечал, что осталось несколько месяцев, надо только додавить.

Третьего донесения не было. Ни через месяц, ни через два. Он убедил себя, что связь оборвали враги, и додавил чужую крепость с таким остервенением, что собственные солдаты старались не попадаться ему на глаза. О чем пишут донесения, он еще помнил. О запахе вишни в них не было ни строчки, потому что никто на Сиреневе не знал, чем пахнет хаос.

Домой король вернулся через полтора года. Корабль вышел на орбиту, и Чал долго стоял у иллюминатора, пытаясь понять, куда делись огни. Сиренев ночью светился, как россыпь кристаллов, это он помнил с детства. Сейчас внизу лежала темнота, и только по экватору тянулась одна красная линия, там, где горели остатки лесов.

Он спускался в столицу один. Солдат оставил на орбите, потому что уже понимал, что увидит, и не хотел, чтобы это видел кто-то еще.

Столицы не было. На ее месте от горизонта до горизонта шевелилось море тварей, и сладковатый запах бил в ноздри так, что слезились все четыре глаза. Дворец он узнал по террасе, той, где отец когда-то удостоил его одним словом. На террасе стоял помощник. Стоял, потому что его туда поставили, насаженного на обломок собственной трости, и рука так и застыла у подбородка. Чал снял старика, положил на камни и закрыл ему глаза. Больше на террасе делать было нечего.

Тронный зал заливала черная слизь. В ней плавали корона, шесть тренировочных клинков из детства и маленькая теплая сфера вечного огня. Она все еще горела. Он поднял ее, и она грела ладонь мягко, не обжигая, как он когда-то и задумывал для чужих караванщиков. На месте парка чернела воронка, лиса с девятью хвостами в ней не было, но по краю воронки шел след, широкий, до самого горизонта, и Чал не пошел по нему. Не хватило сил узнать.

Жену он нашел в детском крыле. Ее он узнал бы в любом состоянии, по тому, как она сидела, спиной к двери, лицом к окну, всегда так садилась, когда ждала его из похода. Она и сейчас ждала. Рядом лежали четверо. Он встал на колени, взял ее холодную двупалую руку, и вспомнился ему не ее смех, а тихая фраза, которую она произнесла у трапа полтора года назад. Он тогда не расслышал. Теперь ему казалось, что она попросила его остаться.

Брата среди мертвых не оказалось. Он обыскал крыло дважды, потом казну, потом подвалы, и нигде не нашел маленького тела с папкой в руках. Это была единственная надежда, и он прижал ее к груди вместе со сферой вечного огня. О сестре он вспомнил только потом, уже на холме. Она была далеко, за жрицами и звездами, и, наверное, давно знала, чем все кончится. Может быть, именно поэтому она тогда обняла его так крепко.

Он вышел из дворца, поднялся на холм, где в детстве прятался от наставников, и посмотрел вниз. Твари уже поворачивали к нему морды. Их было столько, что земля под ними казалась живой. Над головой висели четыре красные луны, точно такие же, как в его первый день.

Голос с неба он узнал сразу. Тот же, из-за врат Сирены. Око не забыло короля, который однажды отказался отойти в сторону. Оно просто подождало, пока он уйдет сам, и пришло к нему домой.

Голос предлагал сдаться. Обещал, что будет быстро. Чал слушал и держал в нижней левой руке сферу вечного огня, а пятью остальными сжимал клинки, которые три тысячи лет набирали силу вместе с хозяином и которым сегодня предстояло исчезнуть вместе с хозяином.

Черную дыру он открыл не в ярости. Ярость кончилась в детском крыле, вместе с ним самим. Он открыл ее из расчета, потому что за всю жизнь не дочитал ни одного доклада, стоя на коленях в черной слизи. Мудрецы писали, что от такого заклинания Око ослабнет на тысячелетия, и любой мир, куда оно дотянется после, получит шанс, которого не получил Сиренев. Мудрецы не писали, куда денется тот, кто его произнесет. Никто из них не выжил, чтобы проверить.

Он произнес его тихо, как говорят с близкими. Свет пошел изнутри, по трещинам в медной коже, и первое, что погасло в этом свете, была маленькая теплая сфера. Ее он отпустил последней.

Последняя мысль была не о хаосе и не о мести. О женщине, которая когда-то смеялась над своим королем в голос и обещала, что силой он ничего не добьется. Она оказалась права и в этом. Любить их, пока они были живы, он не научился. Научился только теперь, когда от всего его мира осталась одна воронка и четыре луны над ней.

***

Москва. Птичья лавка на Романовском рынке.

Через некоторое время.

Заклинание переселения сработало так, как он его и написал. Без проводника, без потерь, туда, куда целился. Загвоздка крылась в другом. Целиться было некуда, а этот вопрос Чал Конерук Сиреневый три тысячи лет откладывал на потом.

Он открыл два глаза вместо четырех, посмотрел на прутья клетки, на серого соседа и на табличку с ценой в двенадцать рублей. Вспомнил брата, который всю жизнь советовал сначала читать, а потом уже подписывать.

И понял, что впервые в жизни ему хочется умереть, а не жить вечность.

***

Сахалин. Три года спустя.

Три года пролетели над островом мирно, и мир этот успел войти в привычку. Во дворе резиденции с визгом носилась детвора: Витя гонял мяч, Аня командовала процессом с трона из перевернутого ведра, а между ними золотой молнией метался Кицуня, чья шерсть светилась на солнце. Семихвостый честно отрабатывал роль и мяча, и коня, и подушки, смотря что требовалось юным Кузнецовым в конкретную минуту.

На дальнем причале в это время шла рыбалка. Валера восседал на самом краю, свесив босые ноги к воде, удочку он держал двумя пальцами, а поплавок его дергался с неприличной частотой. Рядом на раскладном стуле расположился Трофим с полным снаряжением, подсаком и абсолютно неподвижным поплавком. Старый солдат догадывался, что под причалом дежурит Посейдон и подгоняет рыбу старому другу, но озвучивать претензии водяному считал ниже своего достоинства.

– Валер, можно спрошу? – Трофим перезабросил снасть и покосился на гору мышц в гавайской рубахе. – Три года тишины. Не скучно тебе?

– Не-а, – Валера стянул с крючка очередного окуня и отправил в ведро, где уже было не протолкнуться. – Мне нравится. Утром качалка, днем рыбалка, вечером Маруся кормит. Столько лет о таком графике мечтал, между делом разнося цивилизации.

Он помолчал, глядя на гладкую воду, и все же добавил с легкой тоской:

– Хотя, врать не буду. Повергнуть в бегство какое-нибудь государство хотелось бы. Или планету. Небольшую, так, для настроения.

– Понял. Занесу в план на квартал, – Трофим невозмутимо поправил леску, и по его лицу невозможно было определить, шутит он или уже прикидывает логистику. – Можно еще вопрос?

– Валяй.

– Ты что-то строишь в горах? – поплавок наконец дрогнул у Трофима.

– Да, думаю, к зиме закончу…

Камердинер Кузнецовых готов был поклясться, что уловил нотки печали в голосе Валера, и поэтому не стал дальше расспрашивать.

***

Справедливости ради, совсем без развлечений эти три года не обошлись.

Когда до некоторых столиц дошло, что царь Сахалина отбыл в неизвестные дали и не показывается, у отдельных правительств отросла смелость. Дважды к острову выдвигались эскадры под чужими флагами, и оба раза до берега не доплывали: первую развернул шторм, подозрительно похожий на дурное настроение Посейдона, вторую встретил Валера, вышедший на воду пешком, в халате и с кружкой горячего шоколада Он не сделал ничего, просто постоял, дал себя рассмотреть в бинокли и помахал рукой. Эскадра легла на обратный курс с рекордной для своего класса скоростью.

С Францией вышло отдельное представление. Париж затеял хитрую игру с ультиматумами и торговой блокадой, и Валера слетал туда лично, без предупреждения, естественно. О содержании беседы история умалчивает. Что-то там про захват заложников и прочее, известен только итог: посол потом извинялся, а блокаду сняли раньше, чем Надя успела составить ноту протеста. Эль после каждой такой попытки педантично выставлял стране-неудачнику счет за беспокойство, и счета эти быстро оплачивались.

***

Однажды осенью Валера заглянул в администрацию. Эль ворочал бумаги, мисс Палмер у окна раскладывала пасьянс, и с полчаса в кабинете стояла уютная рабочая тишина, разбавленная скрипом пера.

– Сестра, – Валера заговорил негромко, от чего Эль даже отложил ручку. – Давно спросить хотел. Ты ведь видела, чем все закончится у нас дома. Почему не помогла?

Карты в ее руках замерли. Мисс Палмер долго глядела в окно, на чужое море под чужим небом, и пальцы ее машинально ровняли карты.

– Потому что я смотрела, – она обернулась, и в глазах у нее не было ни капли кокетства. – Миллионы вариантов, братец. Я видела их все. В одних мы погибали вместе с планетой. В других спасали ее и становились тем, с чем сами воевали. И только одна дорога вела сюда: в мир, где наконец мы смогли покончить с тем злом. Посмотри, – она кивнула на Эля, – сидит, подписывает бумаги, а наверху, среди звезд, ходит человек, который отучил богов приходить сюда. Та дорога, которую выбрал ты. Она была единственно верной.

В кабинете сделалось по-настоящему тихо. Потом Эль молча поднялся, достал из сейфа бутылку, которую хранил на случай конца света, и рассудил вслух, что более подходящего повода можно не дождаться. Разлили на троих, и за погибший дом выпили не чокаясь, а за нынешний уже со звоном.

***

Первый снег в том году лег рано. Трофим вел машину в горы по накатанной за последние месяцы колее, в салоне пахло свежей выпечкой из накрытой полотенцем корзины, и печка честно боролась с холодом перевала. Куда именно повадился исчезать Валера, в поместье знали только он, Эль и Мисс Палмер, и все умели молчать.

Дорога вывела на каменное плато. Трофим заглушил мотор, выбрался наружу и привычно задрал голову.

Из отвесной скалы рождалась статуя в несколько десятков метров высотой. Женщина с мягкой улыбкой, высеченная в полный рост, а к ее подолу прижимались четверо детей. У женщины в каменных волосах цвел каменный цветок. Валера работал без инструмента, голыми руками: пальцы его сняли со скалы тонкую стружку, огладили складку платья, поправили завиток. Крошка сыпалась вниз белым ручьем, и в морозном воздухе висела мелкая каменная пыль, оседая на плечи гиганта.

Трофим по въевшейся привычке прикинул высоту в ориентирах для артиллерии, устыдился и прикидку отставил.

Валера заметил его, махнул рукой и спикировал с десятиметровой высоты.

– Кто это? – негромко произнес Трофим.

Валера долго смотрел на свою работу снизу вверх. Пыль белила его медное лицо, и сквозь нее проступало выражение, которого Трофим раньше не видел.

– Те, кого я когда-то любил, – он вытер ладони о халат. – Давно. За три тысячи лет имена стираются даже у богов, а лица, оказывается, нет. Вот, решил проверить память, пока зима не началась.

Трофим наклонил голову и не полез с расспросами. Вместо этого он вернулся к машине и вытащил корзину, от которой даже на морозе тянуло сдобой и чесноком.

– Маруся передала. Холодец и пироги, велела не возвращаться, пока не съедите все.

– Холодец? – Валера отложил незаконченный каменный завиток, и потер ладони. – Трофим, вот скажи мне честно. Я разрушал миры, создавал сверхновые и дрался с верховными божествами. Но такого счастья, как здесь, у меня не было три тысячи лет.

Они уселись прямо на камнях, под ногами каменной семьи, и разложили Марусино богатство на двоих. Снег засыпал плато неторопливо, по-хозяйски, статуя смотрела поверх их голов на белеющие горы, и где-то очень высоко, за облаками и дальше, шел по своим бесконечным дорогам человек, благодаря которому у этого мира было будущее.

Глава 3. Борис.

Москва. Елизаветинская гимназия.

Выпускной бал гремел вторым часом. Актовый зал сиял начищенным паркетом и хрусталем люстр, оркестр наигрывал вальсы вперемешку с модными столичными мелодиями, пахло цветами и духами, у столов с лимонадом дежурили классные дамы, зорко следившие, чтобы в напитки не попало никакого алкоголя. Восемнадцать лет, аттестат в кармане, впереди целая жизнь, и по всему выходило, что вечер обязан быть прекрасным.

Борис стоял у колонны с бокалом морса и ловил на себе уже привычные взгляды. За шесть лет в элитной московской гимназии он научился их определять: почтение, разведенное опаской в равных частях. Воспитаннику рода Кузнецовых здесь никогда не хамили, с ним аккуратно дружили, к нему никто не лез, но и не старался подружиться, и даже преподаватели проверяли его работы дольше прочих, выискивая хоть одну ошибку. Но их не находилось, преподаватели мрачнели, и золотую медаль, врученную ему час назад под аплодисменты, половина преподавательского состава называла удачливой. Да, про его способности они знали. Это уже не была тайна, с тех пор как пропали пояса и Дикие Зоны.

Обидно, если честно. Формулы он зубрил ночами, как все смертные, а дар тут вообще ни при чем: удача не прибавляет мозгов. Впрочем, объяснять это Борис перестал уже через год учебы. Люди верят в то, во что им удобнее, и удобно верить, что мальчику из легендарной семьи все падает с неба.

Даром своим он овладел в совершенстве, Пользовался уверенно и без страха. Правило было одно, выведенное еще в детстве и отшлифованное годами: везение обязано быть безобидным. Вернуть гардеробщице закатившееся обручальное кольцо, отодвинуть грозу на полчаса, чтобы младшие классы успели догулять экскурсию, подстроить двоечнику Сазонову единственный выученный билет на выпускном экзамене. Сазонов после этого ходил счастливый неделю и подарил Борису перочинный ножик. Большего Борис себе не позволял, и не потому, что боялся. Просто человек, на которого он равнялся с десяти лет, распоряжался силой, способной гасить войны, а тратил ее на то, чтобы вокруг было больше живых а не мертвых. Планка задана давно, оставалось ей соответствовать.

– Кузнецовский, скучаешь? – Сазонов вынырнул из толпы с двумя эклерами и вручил один Боре. – Пошли к нашим, там спорят, кто заплачет первым: Марья Павловна или директор.

– Ставлю на директора.

– Все ставят на директора, коэффициент никакой.

Договорить им не дали. Оркестр смолк на переходе между танцами, и распорядитель бала объявил белый вальс. Толпа качнулась, перестраиваясь.

Компания молодого барона Суркова, кучковавшаяся у выхода на террасу, все чаще поглядывала на парочку с эклерами.

С Сурковым у него не ладилось все шесть лет. Род Сурковых имел к Кузнецовым давний счет, память у рода была длинная, и наследник исправно отрабатывал семейную повестку: шпильки на уроках в младших классах, пара попыток подставить под отчисление ближе к выпускному. Попытки разбивались о простое обстоятельство: подставить человека с даром удачи технически сложно, и от этого сурковская неприязнь только крепла.

Сегодня, судя по всему, готовился прощальный аккорд. Наталья когда-то называла такое «инженерным подходом»: над проходом, за лепниной, было закреплено ведро с вином, а паркет под ним заранее натерли зачарованным составом, от которого подошвы теряли сцепление. Все было глупо и очевидно. Талисман рода Кузнецовых, вызванный на белый вальс приговоренной девицей, выезжает на скользкий пятак, получает ведро вина на парадный мундир и барахтается на глазах у всей молодой элиты Москвы, конфуз на годы вперед.

Борис вздохнул и не стал ничего делать. В этом и заключалась вторая половина его правила: чужую подлость его дар встречал сам, оберегая хозяина. Так уж это работало.

Дальнейшее заняло секунд двадцать. Подговоренная девица по дороге к Борису встретила взгляд гимназиста, с которым переглядывалась весь год. Он махнул ей рукой, подзывая к себе, и та забыв про уговор, подошла к нему. Крепление ведра заклинило, и оно осталось висеть за лепниной. Главная люстра моргнула и погасла, укрыв сектор полутьмой от лишних свидетелей. А сам барон Сурков, отправившийся проверять, почему план не продвигается, ступил на собственный зачарованный пятак.

Проехал он метра два, в развороте, с попыткой ухватиться за воздух. Вместо этого траектория вынесла его точно в объятия Леночки Вяземской, первой красавицы выпуска, по которой Сурков безответно сох два года и к которой за все эти два года не решился подойти. Зал, не разобравшийся в ситуации, зааплодировал эффектной танцевальной фигуре. Леночка, тоже не разобравшаяся, зарделась и положила руки барону на плечи: белый вальс, в конце концов, объявляли для всех.

Любой нормальный человек поблагодарил бы судьбу и танцевал. Сурков к нормальным людям себя не относил. Он побагровел, отцепил от себя онемевшую девушку, чем нанес ей душевную травму, и двинулся через зал, набирая ход. Затормозил он в шаге от Бориса, и музыка как раз стихла, подарив всему залу, его сорвавшийся визг

– Твоя работа, Кузнецов!

– Учишься балету, Сурков? – Борис отпил морса. – Кстати, ты неплохо смотрелся, Вяземская до сих пор на тебя смотрит.

Про эту девушку говорить не стоило. В глазах у барона треснуло что-то последнее.

– Этим вечером ничего не закончится, – каждое слово Сурков произносил с паузой, напоказ, для десятков навостривших уши свидетелей. – Слышишь меня? Ничего.

Наверное, все уже успели запомнить, что не стоит связываться ни с кем из рода Кузнецовых. Еще не так давно его род спокойно мог захватить страну в заложники. Правда, некоторые приверали, говоря, что они могли это сделать даже одним членом семьи. Врали. Но все же, Кузнецовых боялись и уважали. Первое правило гласило, что к ним не стоит лезть и провоцировать. Даже к Боре кузнецову. Особенно к Боре Кузнецову.

Но, Сурков, видимо, решил испытать удачу.

Он развернулся и вышел из зала, а бал продолжился дальше: оркестр грянул польку, директор прослезился, как и было предсказанно, обрушив Сазонову коэффициенты, и до самого утра о неприятном эпизоде не вспоминал никто, кроме Леночки Вяземской, которая до конца вечера так и просидела у окна, глядя на дверь.

***

Сахалин. Резиденция Кузнецовых.

Июль на острове выдался жарким. Борис месяц отсыпался дома: до обеда море, после обеда причал с удочкой, вечерами гонял с Витей мяч и проигрывал Ане в шахматы, потому что выигрывать у нее не получалось даже с помощью своих сил. Москва с ее взглядами и шепотками выветривалась из головы с каждым днем, и гимназическая история казалась уже чем-то из прошлой жизни.

Москва напомнила о себе утром пятнадцатого числа. К воротам резиденции подкатил черный автомобиль, и из него выбрался мужчина в белых перчатках, летнем костюме и с кожаной папкой. Гвардейцы на КПП запросили инструкций, Трофим вышел лично.

Вызов был составлен образцово: официальный бланк, родовая печать, ссылки на дуэльный кодекс, перечень допустимого оружия и предлагаемые даты. Повод значился расплывчато, «оскорбление чести на глазах общества», но юридически бумага была составлена безупречно. Трофим изучил документ, после чего уточнил у мужчины единственную деталь: направить ли ответ рода Кузнецовых почтой или барону удобнее будет получить его лично и сразу на кладбище. Мужчина побледнел, заверил, что почтой будет вполне уместно, и запрыгнув в автомобиль, умчал в сторону аэропорта.

Новость облетела резиденцию до того, как Борис приехал с Нового Города. Первым в гостиную ворвался Валера, и по его сияющему лицу можно было заряжать артефакты.

– Дуэль! – он сгреб Бориса вместе со стулом. – Настоящая! Официальная! Десять лет тишины, я уже думал, не доживу. Так, я твой секундант, это не обсуждается. Радость то какая? Борюсик! Ух! Мужчина, – он слегка ударил парня по дружески в плечо, и тот упал на диван, – надо подготовиться. Камеру взять, фотоаппарат! Рыцари опять жопы голые фоткают! Ох! Первая дуэль! Главное, не перенервничай, малчьик мой, иногда, первый раз может быть волнительным, и… ну, не все может получится, понимаешь?

– Дядь Валер, секундант должен успокаивать стороны.

– Я и успокою. Одну сторону точно.

– Никаких успокоений, – Маруся возникла в дверях с половником. – Скоро ужин, пожам пироги с рыбой и салат. Может, устроим небольшой праздник? Первая дуэль… – она мечтательно улыбнулась, потом увидела довольного Валеру, – поставь ребенка на место, успокойтесь оба.

– Мне восемнадцать, теть Марусь.

– Вот когда женишься, тогда и буду по другому тебя называть.

Вечером Борис сидел на нагретых за день досках пирса, слушал, как Посейдон постукивает в сваи волнами, и раскладывал в голове предстоящее. Отказаться нельзя: вызов официальный, и отказ рода Кузнецовых от дуэли газеты разберут на заголовки в мгновении ока. Стоит ли использовать козырь? Против Суркова, это слишком. Как расстреливать из танка муравейник, но сможет ли он победить без своего дара? Тут уже сложнее. Удача работает всегда, защищает и делает все, чтобы Боря не пострадал. Да, он научился ее контролировать, и перенаправлять, но самым сложным было именно подавление. И чем серьезнее была опасность, тем сложнее было отключить ее.

Но и не только удача была у Бориса, чего уж скрывать. Дядя Валера вкладывал в него шесть лет методы тренировок, от которых плакала гвардия, и что Борис ни разу в жизни не показывал в реальном сражении: незачем драться человеку, которого неприятности обтекают стороной.

Теперь же, такая надобность появилась, и звали ее барон Сурков.

– Посейдон, слушай, я переживаю…

Из воды высунулась струйка, на конце которой появились очертания головы.

– Вот уж не знал, что Боря начнет боятся какого-то парня из академии… Ты же столько раз противостоял врагу куда сильнее, чем этот пацан. Вспомни похищение. А как ты своей удачей спас город? Даже Миша признавал твои силы, и считал их опасными… Мы с Валерой тут самые сильные, и оба признаем твою силу. И это я, если что, не про твою удачу. Ты храбрый, отважный, смелый, умелый…

– Ну все, хватит, – улыбнулся Боря. Если Посейдона сейчас не остановить, он будет болтать до вечера. – Просто немного страшно…

– Сомневаюсь, что ты пострадаешь.

– А мне страшно не за себя. Понимаешь, тогда, восемь лет назад, против нас противостояли силы, с которыми лучше сражаться в полную силу. Я мог не сдерживаться. А тут…

– Враг слишком слаб?

– Ага, как бы не зашибить.

– Я уверен, что ты справишься. Миша в тебя верил.

Борис улыбнулся темнеющему морю и пошел ужинать.

***

Сахалин. Городская арена.

Такого столпотворения остров не помнил со дня победы. Официальная дуэль с участием представителя рода Кузнецовых случалась впервые с момента победы над божествами, и к рассвету у арены выстроилась очередь длиной в несколько кварталов, а стоянку для дирижаблей пришлось расширять за счет соседнего пустыря. Пресса слетелась со всего мира: Собчакова вещала сразу в три диктофона, наступая на пятки операторам, японская делегация журналистов работала со сдержанным восторгом, а местные букмекеры принимали ставки на барона Суркова исключительно из вежливости, по курсу один к сорока. Сомнений в победе не было никакого: каждая собака на Сахалине знала, кто гонял Борю по тренировочным залам, и знала это так давно, что удивлялись теперь только приезжие.

Трибуны заполнялись. Маша со Светой прибыли с детьми, и Витя с Аней немедленно оккупировали первый ряд, поделив обязанности по-взрослому: он несет напитки и закуски, она занимает места. Антон продирался сквозь толпу с пятилетней Лилией на плечах, Виолетта шла следом, и дочка громко допытывалась у родителей, почему они не сядут рядом с Машей и Светой. Дима с Микой заняли гостевую ложу, привычно не замечая нацеленных на них объективов. А потом по трибунам прокатился шепоток, и объективы развернулись: в четвертом ряду обнаружился известный промышленник, граф Марк Трубецкой, прилетевший инкогнито, а несколькими креслами дальше устроилась сама царевна Российской Империи, Екатерина Романова.

У барьера тем временем разворачивалась отдельная драма протокола. Секундантом Бориса значился Валера, и к обязанностям он подошел творчески: явился в парадном костюме поверх голого торса и с транспарантом «БЕЙ, КАК УЧИЛ», который развернул над головой прежде, чем распорядитель успел открыть регламент. Транспарант быстро конфисковала Маруся.

Борис ждал своего выхода в подтрибунной комнате и был спокоен. Решение, принятое на причале, за две недели только окрепло. Удача сегодня ему не понадобится, в самом буквальном смысле: он умел с ней договориться, как со старым другом. А еще он воспользовался правом вызванного и выбрал оружие, которому удивились газеты и букмекеры: мечи, и только мечи. Никакой магии, два клинка, дуэль по старому кодексу, глаза в глаза.

– Волнуешься? – Валера просунулся в дверь, заняв собой весь проем.

– Нет. И это подозрительно.

– Это не подозрительно, это выучка, – секундант расплылся в улыбке. – Запомни главное: если ты опозоришь мою методику, дома тебя ждет дополнительный курс. Так что у тебя прекрасная мотивация.

***

На арену Борис вышел под гул, в котором сочувствие мешалось с любопытством. Солнце стояло высоко, утоптанный песок дышал жаром, пахло пылью и морем, и десятки камер ловили каждый его шаг. Сурков ждал у барьера, собранный и злой, в родовых доспехах, раскрашенных под цветовую палитру рода, и клинок его посверкивал свежей заточкой.

Распорядитель зачитал регламент, секунданты сошлись для формальностей. Сурковский секундант, все тот же образцовый господин в белых перчатках, произвел осмотр оружия, и только Валера потом вспоминал, что руки его слегка подрагивали и двигались скованнее, чем следовало.

Сигнальный гонг ударил, и трибуны втянули воздух.

Боря ожидал, что его удача начнет действовать самостоятельно. Он ждал, честно ждал и был готов к тому, что Сурков сейчас споткнется, и напорется на свой меч. Или ему попадет блики от камер и ослепят его. Да он может просто словить сердечный приступ. Но, ничего не происходило.

Сурков атаковал сразу, зло и размашисто, вложив в первые связки все годы накопленной неприязни. Фехтовать барона учили, и учили хорошо, этого не отнять. Борис работал на уходах. Смещался на полшага, ронял чужой клинок с траектории коротким касанием, разворачивал атаки в пустоту и не отвечал вовсе, только смотрел, запоминая рисунок. Со стороны это выглядело почти скучно, и первые полминуты трибуны недоуменно молчали.

И тут до Бориса дошло, почему его удача даже не стала помогать.

Зачем? Враг слишком слаб. Он понял это по атакам.

Нет, Сурков работал клинком умело, и со среднестатистическим бойцом он смотрелся бы выигрышно. Лучше многих в гимназии. Но не лучше Бори. Не важно, кто его учил обращаться с мечом. Борю учил Валера.

Молчать трибуны перестали, потому что стало понятно, что происходит. Борис разбирал противника: аккуратно, деталь за деталью, без единой лишней царапины. Валера у барьера страдал в голос, комментируя каждую связку: «Локоть! Я год ставил ему этот локоть!», и распорядитель несколько раз, вежливо, просил секунданта соблюдать тишину, но безуспешно. На исходе второй минуты Сурков остался без клинка, изящно, и сталь воткнулась в песок в трех метрах позади. На третьей минуте он потерял равновесие и опору. И даже не профессионалы поняли, что поединок становится скучным.

Дальнейшее заняло два удара сердца.

Перстень на руке сурковского секунданта полыхнул багровым. Боевой артефакт заряженный, как выяснится позже, на обоих дуэлянтов, сработал бы наверняка. Если бы в его начинке не отказала одна крошечная руна, единственная из сотни. Осечка вышла образцово-показательной. Вместо выстрела артефакт хлопнул, выпустив в небо небольшой клубок дыма.

Борис стоял в пяти метрах и чувствовал, как в груди теплеет знакомым, домашним теплом. Дар защитил его, не дав умереть.

Дальше арену накрыло. Жандармы взяли секунданта. Тот быстро начал тараторить и говорить все детали покушения, как будто его прорвало. Хотя, рядом находился Валера, и это в ста процентах развязывало язык любому. Оказалось все до банальности просто. Ставки. Кто-то поставил на самый незначительный коэффициент – смерть обоих участников. Два зарубежных рода, промышляющие не самыми честными методами.

К следующему утру, их уже не существовало.

Трибуны ревели, Собчакова кричала в диктофоны что-то историческое, Витя вопил от удовольствия, а Лиля авторитетно сообщала, что лечить того дядю в наручниках, ее мама не будет.

Сурков поднялся на ноги. Отряхнулся, посмотрел на обломки артефакта, побелел, дослушав от жандарма короткое пояснение, кого именно заказали вместе с противником. Потом пересек арену и первым протянул руку.

– Я должен тебе извинение, – голос у барона сел, но держался ровно. – Ты спас мою жизнь. Сурковы такие долги помнят.

– Начни с малого, – Борис пожал протянутую ладонь крепко, по-честному. – Вяземская до сих пор ждет приглашения на вальс. Не заставляй девушку страдать второй раз, дуэль я тебе устраивать не буду.

С трибуны одобрительно громыхнул Валера, уже успевший отобрать у Маруси транспарант обратно.

***

Широково. КИИМ. Две недели после дуэли.

О том, что творилось в те дни на приемных потоках института, пресса не узнала ни тогда, ни после, и Борис считал это своей лучшей операцией.

Документы он подал еще весной, из Москвы, обычной почтой, на общих основаниях и на имя Бориса Петрова. План он продумал за год. Поступать по кузнецовской линии означало получить красную дорожку, придыхание экзаменаторов и однокурсников, боящихся сесть рядом, а этого добра ему хватило в гимназии на несколько жизней вперед. Хотелось один раз узнать честную цену самому себе, без груза фамилии за плечами.

Широково он знал с детства, и в этом крылась главная опасность плана. Выручило то, что институт за шесть лет разросся до мирового центра: программа печатей собирала абитуриентов с пяти континентов, приемных потоков открыли дюжину, и экзаменовали их приглашенные мастера. Борис выбрал самый многолюдный международный поток, надвинул кепку и растворился среди трех сотен таких же взмокших от волнения парней и девушек.

Отбор в КИИМ никогда не был легким, а с годами только усложнился. Марш-бросок по кромке бывшей Дикой Зоны, где нужна выносливость, а не удача. Полоса препятствий, собранная человеком с богатой фантазией и тяжелым детством. Работа в связках со вчерашними незнакомцами, ночное дежурство, тесты на выносливость, от которых поток редел на глазах. Борис все проходил ровно, без блеска и без провалов, как учили: силы распределяй, соседа страхуй, на комиссию не оглядывайся. К концу третьего дня абитуриент Петров держался в первой десятке потока, не привлекая особого внимания.

Почти не привлекая.

– Петров, а Петров, – сосед по койке, разговорчивый абитуриент из Казани по имени Ринат, глядел в потолок казармы после отбоя. – Вот скажи. Ты через двойной ров ходишь, как я к себе домой. Где так учат?

– Дома, – честно доложил Борис.

– Видимо, там совсем все плохо...

– Не жалуюсь.

На мандатной комиссии, появилась небольшая заминка. За широким столом, помимо новых преподавателей сидели заместитель директора Алефтин Генрихофив Звездочет, и Ермакова Наталья Геннадьевна. Она знали Борю с детства. Все же, хоть и косвенно, но теперь они тоже входят в род Кузнецовых, пусть даже через супругов.

Боря подошел к Звездочету и положил бумаги перед ним.

Алефтин Генрихович сперва взял документы, пробежался глазами и только после этого поднял взгляд, чтобы дежурно поздравить нового студента с поступлением.

– Поздравляю Петр… – на секунду он запнулся, узнав парня.

Ермакова тоже узнала Бриса, но постаралась сдержать эмоции. Она только пихнула своего коллегу локтем в бок, чтобы он начал двигаться.

Звездочет улыбнулся и подписал бумаги.

– Петров, значит?

– Да, Алефтин Генрихович. – улыбнулся Борис.

Дальше бумага перетекла в руки Ермаковой.

– Поздравляем с поступлением, студент Петров!

***

Сахалин. Вечер после поступления.

Резиденция в Широково гудела до темноты. набралось на два длинных стола, Маруся развернула ужин, достойный коронации, во дворе Витя в лицах рассказывал очередную историю с Любавкой а Валера деловито хвастался своим учеником. Борис отсидел положенное, вытерпел два десятка тостов в свою честь, пересказал Екатерине Романовой казус с комиссией и улизнул наверх, когда за столами затянули песни.

В комнате было тихо и пахло лесом из распахнутого окна. Он выложил на кровать три предмета: гимназическую медаль, родовой меч и свежий студенческий билет на другую фамилию.

Конверт он заметил не сразу. Тот лежал на подушке, поверх покрывала, без марок, без штемпелей и без единого шанса попасть сюда обычным путем: бумага едва заметно отсвечивала непонятным мерцанием. Сердце екнуло и сжалось. Такие письма он уже видел. Редко. Но они приходили.

«Здравствуй, Борь.

Поздравляю тебя с окончанием гимназией, с выигранной дуэлью и с поступлением. И не спрашивай, откуда я знаю про все это, у меня хорошая связь. Лора, к слову, смотрела твою дуэль и поставила на тебя все свое несуществующее жалованье. Теперь я должен ей отпуск на море, так что с меня причитается и тебе.

За дуэль отдельное спасибо. Ты дрался честно там, где мог выиграть щелчком пальцев, а это самый трудный выбор. Большая сила и ответственность! Это круто! Я бы просто начал выделываться. И бароном ты распорядился правильно: врага победить может любой, а вот сделать из врага должника умеют единицы. Учись беречь это умение, оно дороже любого клинка.

Про фамилию Петров расскажу тебе смешное. Когда я сам поступал в КИИМ, мой лучший друг, Антон Есенин, тоже прятал родовое имя: назвался Ивановым. Передай Антону, что традиция жива и обрела наследника, пусть гордится. Петров, между нами, звучит даже солиднее.

Ты вырос таким, каким я надеялся: сильным, которого не боятся те, кто не делает зла. Запомни на перед: настоящая удача не в том, что тебе везет. Она в том, что ты сделал свое везение добром.

Учись, лови от меня подзатыльник за поддельные документы и обнимай наших.

Дядя Миша.

P.S. Стойку на второй минуте держал криво, локоть гулял. Разберем как буду свободен. Горжусь.».

Борис дочитал, посидел с письмом в руках и перечитал еще несколько раз, шевеля губами. Потом аккуратно сложил листы, убрал во внутренний карман, поближе к ребрам, и погасил лампу.

Внизу пели, за окном ворочалось теплое ночное море, где-то невозможно высоко, за облаками и звездами, шел своими дорогами человек, чьим примером Борис спавнивал себя всю жизнь и который, оказывается, все это время смотрел в ответ. А впереди ждали Красноярск, институт и собственная дорога, никем не выстеленная заранее.

Судя по сегодняшнему дню, дорога обещала быть удачной. В самом добром смысле этого слова.