Артур Г

Барон фон Грязь

Пролог: Смерть в люке, Глава 1. Барон очнулся

Пролог: Смерть в люке

Я всегда знал, что умру нелепо.

Ну, знаете, есть такие люди — они планируют завещание, уходят красиво, на закате, в окружении рыдающих красавиц. А есть я, Артур, оператор с одного обычного завода.

В тот вечер я возвращался домой поздно — задержался, потому что протекала задвижка, и мы с напарником меняли прокладки. Устал, замёрз, хотелось только упасть лицом в подушку.

Шёл через дворы. Стройка, забор, куча щебня. Я не заметил открытый люк — ограждение сняли, темно, глаза слипались. Шаг вперёд, пустота под ногой.

Падение длилось вечность. Я ударился головой о край люка, потом о трубу. Потом — боль и темнота.

Последняя мысль: «Господи, как нелепо… ну ок».

Тьма.

Глава 1. Барон очнулся

Воняло.

Я ожидал, что ад будет пахнуть серой и горелыми грешниками. Но тут была смесь прокисшего пива, конского пота и откровенной канализации. Голова раскалывалась так, будто внутри меня играл в футбол отряд ОМОН.

— Аа-а-а, — простонал я, открывая глаза.

Прямо надо мной проплыло облако. Настоящее, живое облако. Потом я понял — это не облако. Это мутный взгляд, приправленный галлюцинацией. Я лежал в луже. Рядом на боку валялась пустая кружка с надписью «Лучший пьяница графства». Надпись была выцарапана кинжалом.

Я приподнялся. Под головой — не подушка, а камень. В отражении лужи было лицо, но не моё, а на нём — отпечаток подковы.

Руки. Я посмотрел на свои руки. Они были грязными, но… тоже не моими. Пальцы тоньше, на мизинце перстень с гербом (какая-то выдра), на запястье — свежая татуировка в виде полупустой бутылки.

— Я в кого попал? — спросил я сам себя. Голос — хриплый, баритональный, с противной аристократической интонацией.

Я попытался встать. Не получилось. Ноги были ватными, а левый сапог вовсе отсутствовал. Зато в правом хлюпала какая-то субстанция, подозрительно похожая на компот из чернослива.

— Эй, барон! — раздалось откуда-то сверху.

Я поднял взгляд. Рядом стоял мужик. Точнее, мужик, у которого вместо головы был кочан капусты. Нет, стоп. Не вместо. Поверх. Это был просто капустный шлем. Очень реалистичный. Или мне так кажется?

— Советую убираться, пока барон Клык не проехал, — продолжил капустный. — Он вчера сказал, что если увидит вас в луже, то добьёт прямо здесь. Из принципа.

Я открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвалось только бульканье. В животе забурлило. Я не успел отвернуться и меня вырвало.

Прямо в ноги мужика.

Капустный посмотрел на меня без единой эмоции, стряхнул содержимое с сапог, осуждающе вздохнул и ушел.

— Отлично, — прошептал я. — Просто отлично.

Я кое-как поднялся, колени тряслись, камзол (когда-то синий, теперь цвета «унылая блевотина») был порван, весь левый бок в грязи. Голова гудела так, словно там поселился отбойный молоток.

— Добро пожаловать, Артур, — сказал я себе. — Ты либо в коме, либо в очень дешёвом фэнтези.

Пока я пытался оттереть лицо рукавом, до меня донеслось цоканье копыт и бодрый голос:

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, вы живы! А я уж думал доставать поминальный эль из погреба!

Ко мне бежал… гном. Настоящий. Ростом метр двадцать, борода до колен, в камзоле дворецкого, с серебряным подносом в руке. На подносе — свежий пончик и кружка тёплого молока.

— Я, блин, тоже думал, — сказал я. — Ты кто?

Гном вытаращил глаза. Потом широко улыбнулся, обнажив золотой зуб.

— О, ваша милость снова буянили в трактире «Пьяный тролль»! Потеряли память! Седьмой раз за месяц! Я, ваша честь, ваш дворецкий, верный Гимлит, ветеран Гномьих Войн, лишился уха в битве при Козьей Балке. — Он гордо отогнул волосы. Уха действительно не было. — А пончик, кстати, с повидлом.

Я взял пончик. Автоматически. Потому что если мне дают пончик, я его беру. Вкус был… странный. Повидло отдавало серой.

— Гимлит, — осторожно начал я, жуя. — Объясни мне как дураку. Где я? Кто я? И почему у меня на лбу отпечаток копыта?

Гном-дворецкий вздохнул с такой обречённостью, будто собирался сообщить мне диагноз.

— Вы, ваша милость, Артур, Барон фон Грязь. Это ваши земли. Вернее, то, что от них осталось. — Он вытащил из кармана камзола длинный пергамент и начал зачитывать: — Долг короне — восемь тысяч золотых. Просрочка полгода. Королевский казначей прислал письмо с угрозой. Там было три страницы ласковых слов и одна картинка. Я вам её показывать не буду, вы и так вчера плакали.

Я перестал жевать.

— Восемь тысяч? Я должен короне восемь тысяч золотых?

— Ну, технически — да, ваша милость. Практически — вы должны ещё и проценты. И пени. И штраф за то, что не отвечали на письма. И ещё один штраф — за неуважение к королевской печати. Вы на неё плюнули, когда были пьяны. На печать. При свидетелях.

— Я плюнул на печать?

— Три раза, ваша милость. Метко. Казначей обиделся.

Я закрыл глаза. Открыл снова. Ничего не изменилось.

— Дальше, — выдавил я.

— Замок, ваша милость. — Гимлит перелистнул пергамент. — Старый, сырой, крыша течёт, в подвале живёт кое-кто.

— Кое-кто?

Гимлит понизил голос до шёпота:

— Слизень-людоед, ваша милость. Большой. Очень. Розовый. Съел троих слуг в прошлом году. Двое из них были эльфы, кстати. Так что в тавернах до сих пор пьют за здоровье этого слизня. Но это не точно.

— В моём подвале живёт слизень, который жрёт людей, и местные жители за него пьют? — переспросил я.

— Ну, эльфов никто не любит, ваша милость. А слизень — он безобидный, если не спускаться в подвал и не стучать по полу. Он на стук приползает. Очень громкий.

Я посмотрел на свои ноги. Правый сапог хлюпнул в ответ.

— Ладно. Слизень. Что ещё?

— Соседний барон, Вельзевул Кровавый Клык Второй (мы зовём его просто Клык), вызвал вас на дуэль за оскорбление его матери, — продолжил Гимлит. — Вы сказали, что она выглядит как тролль после трёх бессонных ночей, и при этом показали ей язык. При всём честном народе. На ярмарке. В день её рождения.

— Я показал язык бабушке на дне рождения?

— Не бабушке. Матери барона Клыка. Это хуже. У них в роду традиция — убивать за неуважение к старшим. Но Клык, как человек широкой души, дал вам неделю на подготовку.

Я выдохнул. Неделя — это хоть что-то.

— Неделя? И всё? Просто подготовиться?

— Ну… — Гимлит замялся. — Не совсем. Он сказал, что если вы сбежите — он вырежет вашу деревню. Если не придёте — вырежет. Если придёте и проиграете — тоже вырежет. Ради профилактики. Он так формулировал.

— То есть вариантов нет?

— Есть, ваша милость. Убить Клыка на дуэли. Тогда он не вырежет. Потому что будет мёртв.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные, с перстнем в виде выдры. Эти руки явно никогда не держали ничего тяжелее бутылки эля. А теперь ими надо убивать двухметрового варвара с мечом.

— Гимлит, — сказал я. — У меня нет оружия. У меня нет денег. У меня нет даже второго сапога. Как, по-твоему, я должен убить барона Клыка?

Гном пожал плечами.

— Ну, в прошлый раз вы залили ему в пиво снотворное. Он проспал дуэль. Правда, потом проснулся и сжёг ваш амбар.

— У меня есть амбар?

— Был, ваша милость. Теперь — головешки.

Я попытался улыбнуться. Не вышло.

— Так, — сказал я, собирая остатки самообладания. — Идём в замок. Посмотрим на этого слизня. Восемь тысяч королю. Дуэль через неделю. Амбар сожжён. Одного сапога нет. Голова болит. Гимлит?

— Слушаю, ваша милость.

— Может сбежать?

— Наврядли, ваша милость. Клык поставил своих людей на всех дорогах. Если вас увидят за пределами баронства — убьют. Не он, так они. Ради премии.

Я посмотрел на небо. Там висело солнце, жёлтое. Никаких подсказок от вселенной не поступало.

— Ну, опять, — сказал я, и это прозвучало даже не как жалоба, а как констатация факта.

Гимлит бодро зашагал вперёд, подбрасывая на подносе пончик. Я побрёл за ним, хлюпая правым сапогом и чувствуя, как с каждой секундой головная боль становится всё более личной.

Впереди, на холме, показался замок. Небольшой, серый, с облезлыми башнями. Одно окно было заколочено досками, из другого свешивалась какая-то тряпка. Над воротами висела вывеска, которую ветер перевернул. Сейчас на ней было написано: «Осторожно! Подвал. Слизень. Кормить запрещено».

— Гимлит, — сказал я, не отрывая взгляда от вывески.

— Да, ваша милость?

— А если я не пойду в подвал? Слизень сам не вылезет?

— Ну, вообще вылезает, когда голодный, ваша милость. А голодный он всегда. Слуги кидают ему сверху объедки, но в последнее время он требует свежего. Говорят, он научился говорить. Не очень членораздельно, но требует.

— Что именно требует?

— «Мяса», ваша милость. И иногда «эля». Но эль он проливает, потому что у него нет рук.

Я остановился перед воротами. Отсюда замок выглядел ещё хуже, чем издалека. Стены в трещинах, на воротах копоть после пожара (наверное, тот самый амбар горел рядом), а из подвала доносился низкий, протяжный звук.

— Что это? — спросил я.

— Храпит, ваша милость. Слизень после обеда отдыхает.

— И чем он обедал?

Гимлит замялся.

— Помните того мужика, который вам что-то советовал?

Я медленно повернулся к гному.

— Тот, в капустном шлеме?

— В каком шлеме? У него была жена. Она спустилась в подвал вчера за соленьями. Не поднималась. А слизень сытый и довольный. Вот и храпит.

Я посмотрел на дверь подвала. Она была приоткрыта. Из щели тянуло сыростью и чем-то сладковато-гнилым.

— Значит так, — сказал я, делая шаг назад от замка. — В подвал я не иду. Клыка не трогаю. Деньги короне не плачу. У меня нет ни денег, ни оружия, ни желания умирать. Есть идеи, Гимлит?

Гном задумался. Потом посмотрел на меня с внезапной серьёзностью.

— Есть одна, ваша милость. Но она вам не понравится.

— Говори.

— Можно попросить помощи у соседей. Например, у эльфов. Они богатые, у них есть магия. Но вы помочились на их священное дерево, помните?

— Не помню, дальше?

— У гномов. Но вы проиграли им все деньги в кости. В прошлом месяце. Потом пытались отыграться — проиграли ещё и замок. Пришлось выкупать обратно у ростовщиков. Вы этот долг ещё не отдали, кстати.

— Я должен ещё и ростовщикам?

— Немного, ваша милость. Всего двести золотых. Но они уже прислали человека с бритвой. Такой молчаливый дядька. Сидит у ворот и ждёт.

Я подошёл к воротам, выглянул. Точно. У столба сидел мужик в чёрном плаще. На коленях — бритва. Лица не видно, но видно, что он улыбается.

— Ну, опять, — сказал я в третий раз. И пошёл в замок. Потому что больше идти было некуда.

Глава 2. План "Беги, Артур, беги".

Глава 2. План «Беги, Артур, беги»

Итак, я в замке.

Замок назывался «Хреновый». Вывеска на воротах именно это и гласила, только буквы были кривые.

Внутри оказалось ещё веселее. Главный зал — пустой, пахнет плесенью, жареной капустой и духотой. На стене висит портрет барона (неопрятное лицо, монокль, подпись: «Я всё пропил»). Камин не работает, окна заклеены газетами («Королевский вестник», заголовок: «Дефицит эля: кто виноват и что делать?»).

Гимлит куда-то испарился, оставив меня одного. Я сел на единственный стул, который не шатался, и начал думать.

Думал я долго. Минут двадцать. Может, тридцать. С непривычки голова заболела ещё сильнее.

Проблемы я мысленно разложил по полочкам.

Первое: долг короне — восемь тысяч золотых. Это как если бы я должен был «Газпрому» за газ, который никогда не поставляли. Решения? Не платить. Корона пришлёт карателей. Каратели убьют.

Второе: слизень-людоед в подвале. Голодный, розовый, умеет говорить «мясо». Из подвала доносится храп. Решения? Спуститься и убить. Самоубийство. Не вариант.

Третье: дуэль с Клыком через неделю. Два метра мышц, меч, ненависть к моей скромной персоне. Решения? Прийти и умереть. Не прийти — вырежут деревню. Победить — шанс один на миллион.

Четвёртое: ростовщик с бритвой у ворот. Молчаливый, улыбчивый. Сидит, ждёт. Решения? Отдать двести золотых. Нет денег. Поговорить? Судя по бритве, разговор будет коротким.

Пятое: нет второго сапога. Нога мёрзнет.

Я посмотрел на правую ногу. Сапог хлюпнул. Компот из чернослива уже вытек, но внутри оставалось что-то вязкое.

— Гимлит! — крикнул я.

Тишина. Только храп слизня из подвала.

— Гимлит, твою мать!

Ничего.

Я встал, прошёлся по залу. В углу нашёл ржавый меч. Попробовал поднять. Тяжёлый, как моя новая жизнь. Помахал — чуть не отрубил себе ухо. Положил обратно.

— Так, — сказал я вслух. — Допустим, я ничего не решаю. Допустим, я просто… ухожу. Тихо. Ночью. Никому не говоря.. Почему бы и нет?

Идея показалась мне настолько гениальной, что я даже перестал чувствовать боль в голове.

— Да, — продолжил я шёпотом, чтобы не разбудить слизня. — Я сбегаю. В другой город. В другую страну. Подальше от этого Клыка, от этой короны, от этого розового слизня с проблемами пищеварения. Я сменю имя, деятельность, внешность. Стану… ну, не знаю… рыбаком. Или клоуном. Или рыбаком-клоуном. Главное — подальше.

Я проверил карманы камзола. В одном — моток верёвки. В другом — засохший кусок сыра. В третьем — письмо от королевского казначея. Я его развернул. Там действительно была картинка: виселица, а под ней подпись: «Ждём тебя, дружок». Мило.

Сыр я съел. Верёвку сунул обратно.

План был простой: дождаться ночи, перелезть через заднюю стену (передние ворота блокированы ростовщиком), пробраться через лес к тракту, а там — сесть на повозку до ближайшего порта. Дальше морем. Море я люблю. Ни разу не был, но люблю. Там нет слизней. Наверное.

— Гимлит! — позвал я ещё раз.

Ни ответа, ни привета. Гном исчез так же внезапно, как появился. Может, его слизень сожрал? Нет, храп тот же. Может, ушёл за пончиками. Какая разница. Без свидетелей даже лучше.

Я дождался темноты.

Потемнело быстро. Солнце село и оставило после себя красные сумерки. Очень красиво. Жаль, любоваться некогда.

Я нашёл задний двор. Стена оказалась ниже, чем я думал. Всего два метра. Для человека в одном сапоге и с похмелья — норма.

Я подтянулся. Раз. Два. Перевалился через край. Приземлился прямо в крапиву. Но не закричал, потому что я мужественный попаданец, а не какой-то там…

— Ааа, крапива! — заорал я. Но быстро заткнулся.

Лес. Темно. Звёзды. Луна.

Я побрёл, углубляясь в лес. Там, по словам Гимлита, был тракт. А по тракту — порт. А в порту — корабли. А на кораблях — свобода.

Свобода. Какое сладкое слово.

Я шёл и думал: «Вот он я, умный. Не стал геройствовать, не полез на рожон, не пытался убить слизня голыми руками. Просто взял и сбежал. Как нормальный человек. Потому что нормальные люди в фэнтези не выживают. Нормальные люди сидят дома и смотрят футбол».

Я представлял, как сажусь на корабль. Как ветер развевает мои волосы (кстати, у барона были длинные сальные патлы). Как я стою на носу, как Леонардо Ди Каприо, только без Кейт Уинслет.

— Куда поплывём? — спросил я сам себя. — На юг. Там тепло. Там нет Клыка. Там есть пальмы, кокосы и, возможно, нормальная работа. Например, я открою мастерскую по чистке металла. Буду драить ржавые мечи местным пиратам. Они будут платить золотом. Я разбогатею. Куплю остров. Назову остров «Удача». Буду сидеть на веранде, пить коктейли и вспоминать этого розового слизня как страшный сон.

Я даже улыбнулся. Впервые за весь день.

Лес кончился внезапно. Тракт — широкая грязная дорога, утыканная камнями. Вдали мерцали огни — то ли деревня, то ли придорожный трактир.

— Ещё час — и я на месте, — прошептал я.

Я вышел на середину дороги, раскинул руки в стороны и громко сказал:

— Прощайте, проблемы! Прощайте, долги! Прощай, дуэль! Я свободен, как птица! Как орёл! Как…

Договорить я не успел.

Потому что в следующую секунду кто-то невидимый, но очень сильный, ударил меня по голове. Не мечом. Не камнем. Чем-то тупым и одновременно твердым. Как будто меня ударили.. Подковой?

Боль была резкой, яркой и очень обидной.

Мир перевернулся. Звёзды на небе слились с искрами в глазах. Я услышал женский голос:

— Опять сбегает. Третий за месяц. Ну ничего, мы его быстро.

Потом — темнота.

...

Очнулся я от холода.

Точнее, от того, что в нос затекла вода. И компот из чернослива. Снова.

Я открыл глаза.

Лужа. Знакомая лужа. Рядом — тот самый камень, на котором я спал вместо подушки. След от подковы на лице стал глубже. Камзол мокрый. Левый сапог отсутствует (второй тоже, кстати, я где-то потерял и правый по дороге).

— Ну нет, — простонал я. — Только не это.

Я приподнялся. Рядом с моей головой лежал сложенный листок бумаги. На нём красивым каллиграфическим почерком было выведено:

«Дорогой Артур (бывший оператор, текущий барон).

Сбежать не получится. Прими участь барона.

P.S. В следующий раз будем бить больнее. Правда, больнее уже некуда, но мы постараемся.

С уважением, неизвестные доброжелатели».

Я перечитал записку три раза. Потом ещё раз.

— Как они узнали, что я бывший оператор? — спросил я у ночи. Но ночь промолчала. Только где-то вдалеке заржала лошадь. Очень злорадно.

Я попытался встать. Не получилось. Ноги не слушались. Голова гудела так, словно в ней играла рок-группа без слуха.

Из темноты вышел Гимлит. С серебряным подносом. На подносе — пончик и кружка тёплого молока.

— Доброе утро, ваша милость! — бодро сказал гном. — Выспались?

— Гимлит, — прохрипел я. — Где я?

— В той же луже, ваша милость. Вы отсюда, считай, и не уходили. Я не нашёл вас в замке и сразу пошёл сюда, как видите, не зря.

Я взял пончик. Посмотрел на него. Пончик смотрел на меня повидлом.

— Кто притащил меня сюда?

Гимлит развёл руками.

— Не могу знать, ваша милость, вы уверены что не пришли сюда сами?

— Нет, Гимлит — буркнул я. — мне нужно отдохнуть.

— Отдыхайте, ваша милость. Но дуэль через неделю. Слизень требует свежего мяса. Ростовщик с бритвой по-прежнему у ворот. А корона прислала новое письмо. Теперь там уже две картинки.

Я закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось.

— Гимлит, — сказал я тихо.

— Слушаю, ваша милость.

— Есть в этом мире какой-нибудь бог? Кому можно помолиться?

— Есть, ваша милость, и их много, но на вряд-ли им нужны такие последователи.

Я откусил пончик. Повидло было сегодня особенно кислым.

— Ну, опять, — сказал я.

Лужа подо мной согласно хлюпнула.

Глава 3. Розовый ужас из подвала

После неудачного побега я пролежал в луже ещё часа два. Не потому, что не мог встать. Просто мне было комфортно. Лужа уже стала родной, камень под головой принял форму моего затылка, а запах эля перестал вызывать рвотный рефлекс.

— Ваша милость, — раздался голос Гимлита сверху. — Вы будете лежать здесь до дуэли?

Я открыл один глаз.

— Гимлит, а можно мне просто умереть?

— Умереть всегда успеете, ваша милость. Но сначала надо решить вопрос со слизнем. Он проснулся.

— И?

— И требует завтрак. Он уже час ползает под полом и стучит. Буквально стучит. Как будто хочет выбить дверь.

Я сел. Голова закружилась, но не упала. Прогресс.

— Слушай, Гимлит, — сказал я, отряхивая камзол от тины. — А что, если мы просто… ну… не будем его трогать? Забьём подвал досками, завалим камнями, сделаем вид, что его нет?

— Пробовали, ваша милость. В прошлый раз он прорылся сквозь камни. Знаете, как он это сделал?

— Кислотой?

— Нет. Он просто… тёк. Слизни же текучие. Он нашёл щель между камнями и просочился. Как вода. Только розовый и с зубцами. Потом собрался обратно в кучу и съел кузнеца.

— У меня был кузнец?

— Был. Теперь он внутри слизня. Кстати, его наковальня тоже там. Слизень не разборчив.

Я встал. Ноги дрожали. Я сделал шаг. Второй. Третий.

— Ладно, — сказал я с таким видом, будто меня ведут на плаху. — Пойдём посмотрим на этого вашего слизня. Но с безопасного расстояния.

Гимлит просиял.

— Отличная идея, ваша милость!

Мы направились к замку. Ростовщик с бритвой всё ещё сидел у ворот. Увидев меня, он молча помахал бритвой. Я помахал в ответ. Он улыбнулся. Я не улыбнулся.

Мы вошли в замок. Портрет барона с надписью «Я всё пропил» теперь не был для меня забавным.

— Где вход в подвал? — спросил я шёпотом.

— За этой дверью, ваша милость. — Гимлит указал на массивную дубовую дверь в конце коридора. Дверь была исписана предупреждениями: «Не входить», «Смертельно опасно», «Вход только для самоубийц», «Здесь живёт Сьюзан» (это, видимо, имя слизня), и одно, выведенное дрожащей рукой: «ОНО ВИДИТ ТЕБЯ».

— Сьюзан? — переспросил я. — Слизня зовут Сьюзан?

— Слуги дали имя, ваша милость. Чтобы было не так страшно. Не помогло. Кузнеца всё равно съели.

Я подошёл к двери. Приложил ухо. Из-за двери доносилось низкое, вибрирующее урчание. Как у кота, который видит мышку, но никак не может её достать. Только кот этот весит пару тонн и не против съесть заодно и мышку, и кота, и дом.

— Открывай, — сказал я.

Гимлит отодвинул засов. Тяжёлый, со скрипом. Дверь медленно отворилась, и из подвала пахнуло… Не буду врать. Пахло там одновременно тухлыми яйцами, старой кровью и почему-то ванилью. Очень странный коктейль.

Я зажёг факел. Пламя отбрасывало тени на стены.

Вниз вела каменная лестница. Ступени были влажными, покрытыми какой-то слизкой плёнкой.

— Это он наследил, — пояснил Гимлит. — Слизнячий след. Очень скользко. Не упадите, ваша милость. Падать нельзя.

— Почему?

— Потому что если упадёте — покатитесь вниз. А внизу он. И он любит, когда еда приезжает сама.

— Спускаемся, — сказал я и сделал первый шаг.

Ступенька хлюпнула. Я чуть не поехал вниз, но ухватился за стену. Стена тоже была скользкой. Я понял, что это плохая идея.

— Гимлит, — прошептал я. — А у тебя есть верёвка?

— Зачем, ваша милость?

— Привязаться к перилам.

— Перил нет, ваша милость.

— Замечательно.

Мы спустились на десять ступеней. Потом на пятнадцать. Урчание было все громче.

— Ваша милость, — тихо сказал Гимлит. — Он слева. В углу.

Я посмотрел на угол. Сначала ничего не увидел. Потом понял, что вижу. В углу подвала, занимая почти половину пространства, лежало нечто.

Слизень Сьюзан был розовым.

Нежно-розовым. Как детская игрушка. Как мармеладный мишка. Как закат над океаном, если этот закат весит три тонны и имеет очертания неправильной амебы.

Но это «нечто» двигалось. Оно пульсировало, перетекало из одной формы в другую, издавало влажные, чавкающие звуки. А главное — у него были глаза.

Несколько глаз. Маленькие, чёрные, блестящие. Они располагались по всей поверхности тела. И каждый глаз смотрел прямо на меня.

— Гимлит, — сказал я. — У него глаза.

— Да, ваша милость. Около сорока штук. Слуги считали.

— И они смотрят.

— Именно, ваша милость. Он вас видит. Он всегда вас видит.

— Это успокаивает.

Я снова посмотрел на него. Теперь я разглядел подробности. Где-то в глубине тела мерцали не переваренные останки — я разглядел наковальню, несколько монет и что-то, похожее на гномий шлем.

Слизень вдруг издал звук. Низкий, горловой, похожий на смесь рыка и стона. А потом он заговорил.

— М-м-м-я-я-я-с-с-с-о-о-о, — прохрипело чудище.

Голос был таким низким, что вибрировали камни под ногами.

— Он действительно говорит, — сказал я.

— Говорит, ваша милость. С каждым днём всё лучше. Месяц назад он просто булькал. Теперь уже членораздельно. Ещё месяц — и стихи начнёт читать.

Слизень медленно приподнял переднюю часть своего тела. Из складок выступили… я даже не знаю, как это назвать. Щупальца? Ложноножки? Они были толстые, розовые, с присосками.

— М-м-м-я-я-я-с-с-с-о-о-о, — повторил Сьюзан. И добавил: — С-с-в-в-е-е-ж-ж-ж-е-е-е.

Я сделал шаг назад. Слизень сделал движение вперёд. Он двигался быстрее, чем я ожидал. Гораздо быстрее.

— Ваша милость, — сказал Гимлит с ноткой паники в голосе. — Нам, кажется, пора.

— Не кажется, — ответил я.

Слизень вдруг стал шире и пополз в нашу сторону с ужасающей скоростью. Его щупальца вытянулись, пытаясь дотянуться до первой ступеньки.

Я побежал.

Нет, сначала я попытался сохранить достоинство и идти быстрым шагом. Но когда одно из щупалец длиной в два метра шлёпнулось в сантиметре от моей пятки, я перешёл на спринт.

— Гимлит, беги! — заорал я.

Гном бежал. Он бежал так быстро, как только могут бегать ноги длиной полметра. Борода развевалась на ветру, поднос он предусмотрительно бросил, пончик тоже (сладкая жертва эвакуации).

Ступеньки. Скользкие ступеньки. Я лечу вверх, хватаясь за стены, оставляя на них мокрые отпечатки ладоней.

Сзади слышно влажное шлёпанье. Оно приближается.

— Он нас догоняет! — крикнул Гимлит.

— Я заметил!

Я вылетел из подвальной двери как пробка из шампанского. Гимлит выкатился следом. Мы вместе захлопнули дверь, навалились на неё спинами.

С той стороны раздался глухой удар. Дверь прогнулась, но выдержала.

— Засов! — крикнул я. — Давай засов!

Гимлит накинул тяжёлую железную балку. Дверь ещё раз содрогнулась. Потом затихла.

— Он успокоился, — выдохнул гном.

— Или затаился, — поправил я.

Мы отдышались. Я посмотрел на себя. Камзол был разорван, на штанах — след от щупальца (розовый и липкий). Одного рукава не хватало.

— Я потерял рукав, — сказал я.

— Считайте, повезло, ваша милость. Могли потерять руку.

Я сел прямо на пол, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Гимлит, — сказал я через минуту. — Этот слизень… он огромный, быстрый, у него сорок глаз и он говорит. Как мы, по-твоему, собираемся с ним бороться?

Гимлит задумался. Почесал бороду.

— Ну, можно попробовать его отравить.

— Чем?

— Пончиками. Королевскими, они очень сладкие. У него будет диабет.

— У слизней не бывает диабета.

— Откуда вы знаете, ваша милость? Вы первый раз видите говорящего розового слизня?

Я хотел возразить, но понял, что аргументов нет.

— Ладно, — сказал я. — План такой. Слизня мы пока не трогаем. У нас есть другие проблемы.

— Какие, ваша милость? Дуэль через неделю? Долг короне? Ростовщик? Потеря второго сапога?

— Все сразу, — сказал я, закрывая глаза. — Сейчас я просто посижу. И подумаю. В тишине. Без слизней. Без Клыков. Без…

Дверь подвала снова содрогнулась. С той стороны раздалось уже совсем чёткое:

— С-С-С-Ь-Ь-Ю-Ю-З-З-Э-Э-Э-Э-Н-Н-Н-Ь-Ь!!!

Я встал. Штаны были мокрыми. Не от страха. От слизи. В основном от слизи.

— Гимлит.

— Да, ваша милость?

— Завтра я придумаю, что делать со слизнем. А сегодня… сегодня я пойду спать. И если он начнёт выламывать дверь — ты бежишь ко мне и орешь.

— А вы?

— А я буду орать и бежать вторым.

Гимлит кивнул, как будто это был самый разумный план из всех, что он слышал.

Я побрёл прочь из коридора, оставляя за собой мокрые следы. Из-за двери подвала доносилось выжидающее урчание. Сьюзан ждал. Сьюзан всегда ждал.

— Ну, опять, — сказал я, выходя во двор.

Ростовщик с бритвой сидел на прежнем месте. Увидев меня, он указал на мои босые ноги и показал большой палец вверх. Мол, правильно, барон, готовься к смерти с комфортом.

Я показал ему ответный жест. Не большой палец.

Он улыбнулся ещё шире.

Глава 4. Щупальце — лучшее средство от кредиторов

Ночь прошла мерзко.

Я спал на полу в главном зале, подложив под голову камзол (свой же, предварительно выстирав в луже — теперь он пах не только элем, но и сыростью). Гимлит принёс охапку сена, но в сене завелись блохи. Блохи кусали. Слизень в подвале пел. Да, пел. Какой-то заунывный мотив на одной ноте. Это было хуже, чем колыбельная маньяка.

Я не сомкнул глаз.

Утром Гимлит подал завтрак. Снова пончик. Снова тёплое молоко. Я пил молоко и смотрел на дверь подвала. Она дрожала. Сьюзан решил заняться утренней гимнастикой.

— Ваша милость, — сказал Гимлит, убирая пустую кружку. — У нас проблемы.

— У нас одни проблемы, Гимлит. Уточни.

— Пришёл ростовщик.

Я замер.

— Тот, с бритвой?

— Он самый. Но теперь он не один. Привёл друга. С бритвой поменьше.

— Это лучше или хуже?

— Не знаю, ваша милость. Но оба улыбаются.

Я выглянул в окно. На пороге замка стояли двое. Один — тот самый, с длинной бритвой, в чёрном плаще, с лицом, которое не выражало ничего, кроме вежливого ожидания конца света. Второй — пониже ростом, в зелёном камзоле, с круглой бритвой и улыбкой фокусника. Тот, что показывает фокус с исчезновением пальцев.

— Может, не открывать? — предложил я.

— Дверь не заперта, ваша милость. Они уже внутри.

Я обернулся. Действительно. Ростовщики стояли в дверях главного зала. Оба. Молча. Бритвы наготове.

— Доброе утро, — сказал первый (длинный). Голос у него был скрипучий, как несмазанная телега.

— Мы по делу.

— По очень простому делу, — добавил второй (круглый). — Вы должны нам двести золотых. С процентами — двести пятьдесят. С пеней за молчание — триста. С ускорением — триста пятьдесят.

— С ускорением? — переспросил я.

— Это мы придумали сами, — гордо сказал второй. — За то, что вы заставляете нас ждать. Время — деньги. Чем дольше вы не платите, тем больше ускорение.

Я посмотрел на Гимлита. Гном стоял за моей спиной, держа поднос как щит. По его лицу было понятно, что он уже попрощался с жизнью.

— Слушайте, парни, — начал я, пытаясь говорить миролюбиво. — У меня сейчас нет денег. Совсем. Вообще. Я даже сапоги потерял. Посмотрите на меня — я босиком, в рваном камзоле, у меня похмелье, и в подвале живёт розовый слизень, который хочет меня съесть. У вас есть какие-то другие варианты, кроме бритвы?

Ростовщики переглянулись.

— Другие варианты? — переспросил первый.

— Да, — кивнул я. — Например, отсрочка. До следующего месяца. Или до следующей жизни. Или…

— Нет, — оборвал второй. — Срок вышел. Ты, барон, либо платишь, либо…

Он щёлкнул бритвой. Бритва издала звук, похожий на комариный писк. Очень угрожающий комариный писк.

— Либо что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Он многозначительно посмотрел на мою шею. Я машинально прикрыл горло рукой.

— Гимлит, — прошептал я. — У нас есть хоть что-то, чем можно от них отбиться?

— Ржавый меч в углу, ваша милость, — прошептал в ответ гном.

— А ещё?

— Пончик. Но он вчерашний.

— Бесполезно.

Я повернулся к ростовщикам. В груди закипала злость. Не героическая. Такая, бытовая. Когда сосед сверлит стену в семь утра в воскресенье. Я понимал, что шансов нет, но сдаваться просто так было противно.

— Ладно, — сказал я. — Тогда так.

Я развернулся, схватил ржавый меч (он был холодным и почему-то липким), и замахнулся на первого ростовщика.

Меч издал жалобный скрип и сломался. Прямо в моей руке. Отвалилась половина лезвия. Остался только обломок длиной с нож для масла.

Наступила тишина.

— Это… это был ритуальный жест, — сказал я. — В моей культуре так показывают уважение. Ломают меч в знак…

— Сдаёшься? — закончил за меня второй ростовщик.

— …дружбы, — закончил я.

Ростовщики переглянулись.

— Дружба — это когда платят, — сказал первый. — А ты не платишь. Значит, мы не друзья.

Он сделал шаг ко мне. Второй зашёл сбоку. Бритвы сверкнули. Гимлит пискнул и забился под стол.

Я попятился. Спиной я упёрся во что-то твёрдое. Дверь. Дверь в подвал.

— Ребята, — сказал я, лихорадочно соображая.

— Давайте всё-таки поговорим. Может, реструктуризируем долг? Рефинансируем? Кредитные каникулы? Вы же слышали про кредитные каникулы?

— Нет, — сказали ростовщики хором.

Первый занёс бритву. Второй занёс свою. Я закрыл глаза. В голове пронеслась мысль: «Всё, конец. Сейчас меня на тот свет отправят».

Но вдруг в мозгу что-то щёлкнуло. Я вспомнил вчерашнее. Как Сьюзан смотрел на меня сорока глазами. Как он говорил «мясо». Как он был быстр и голоден.

Мысль была безумной. Суицидальной. Но выбор был между бритвой и слизнем. И я почему-то выбрал второе.

— Да простят меня боги этого мира, — прошептал я и, не раздумывая, рванул засов на себя.

Дверь распахнулась с тяжёлым, протяжным скрипом, и из чёрного зева подвала хлынул холодный, спертый воздух, смешанный с запахом тухлых яиц и ванильной сладости. На мгновение воцарилась звенящая тишина — даже бритвы замерли в руках ростовщиков.

А потом из темноты вырвалось нечто.

Первое щупальце — розовое, мускулистое, толщиной с руку здорового кузнеца — вылетело со скоростью арбалетного болта. Оно просвистело в сантиметре от моего уха, и я почувствовал, как воздух содрогнулся от его мощи. Присоски на его поверхности, каждая размером с монету, жадно раскрылись, будто маленькие рты, ища плоть.

— Что за… — начал длинный ростовщик.

Не договорил. Щупальце обвилось вокруг его шеи с такой точностью, что я услышал хруст — не костей, а кожи, натянувшейся под стальной хваткой. Ростовщик дёрнулся, взметнул бритвой, но лезвие бессильно скользнуло по слизистой поверхности. В следующее мгновение его оторвали от пола — он взлетел, как тряпичная кукла, раскинув руки, и с диким, захлёбывающимся криком исчез в темноте подвала.

— НЕТ! — заорал второй, круглый.

Он выхватил из-за пазухи серебряный амулет, замахал им, выкрикивая какие-то древние слова. Голос его сорвался на фальцет, глаза вылезли из орбит. На мгновение мне показалось, что он даже светится — то ли от амулета, то ли от ужаса.

Но Сьюзан был голоден, а голодный слизень не ведает страха перед магией.

Из дверного проёма, из самой глубины, где пульсировало нечто огромное и розовое, вылетело второе щупальце. Оно было толще первого, с двумя рядами присосок, и двигалось с какой-то зловещей грацией — как кобра перед броском. Оно не схватило ростовщика. Оно его обняло. Целиком. Обвилось вокруг туловища так плотно, что руки с амулетом прижались к бокам, а ноги оторвались от земли.

— Я заговорён! — прохрипел он, но слова утонули в чавкающем звуке.

Щупальце сжалось, и я услышал, как ломаются рёбра. С треском, как сухие ветки. Ростовщик даже не закричал — только выдохнул, громко и с удивлением, будто увидел что-то невероятное. А затем его с огромной скоростью втянуло внутрь, вниз по лестнице, и он исчез в розовой пульсирующей массе Сьюзана, которая уже поднималась навстречу, расплываясь в предвкушении.

Я стоял, прилипнув к стене, и смотрел на это с разинутым ртом. Весь процесс занял меньше трёх секунд. Три секунды — и два здоровых мужика с бритвами перестали существовать как проблема.

Из подвала донеслось двойное чавканье, влажное и аппетитное, а затем низкий, почти ласковый голос Сьюзана:

— Д-д-в-в-а-а… м-м-я-я-с-с-а-а… х-х-о-о-р-р-о-ш-ш-о…

Сорок глаз из темноты уставились на меня с неприкрытым обожанием. Я стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и пытался осознать, что я только что сделал. Я открыл дверь. Я принёс Сьюзану обед. И он съел его с явным удовольствием.

Гимлит высунулся из-под стола, вытирая пот с лысины.

— Ваша милость, — прошептал он. — Он… он их обоих. За один раз. Как пирожки.

— Я видел, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— И он доволен.

— Он урчит, Гимлит. Как сытый кот после миски сметаны.

Из подвала донеслось ещё одно чавканье, а затем что-то упало на ступеньки. Бритва. Длинная, от первого ростовщика. Она звякнула и покатилась по каменному полу, остановившись у моих ног. Потом упал амулет второго — серебряный, с гравировкой, и покатился следом.

Сьюзан отрыгнул их, как кость.

Я медленно наклонился, подобрал амулет. Он был тёплым, пах мятой. Я повесил его на шею — на всякий случай. Вдруг пригодится.

— Сьюзан, — сказал я в темноту. — Ты не переел?

Из подвала донеслось довольное урчание, переходящее в лёгкий храп. Слизень переваривал двойной обед и, кажется, собирался вздремнуть.

Я закрыл дверь. Накинул засов. Потом подпёр стулом. Потом ещё один стул приставил, для надёжности.

— Ваша милость, — сказал Гимлит, подходя ближе. — Вы… вы сделали это. Вы использовали слизня как оружие. Осознанно.

— Я просто открыл дверь, Гимлит. А он — просто поел. У нас симбиоз. Я ему — еду, он мне — защиту.

— Это называется «приручение», ваша милость.

— Это называется «отчаяние», — поправил я.

Гимлит посмотрел на дверь подвала, откуда доносился уже мирный храп, и уважительно покачал головой.

— Теперь у нас нет ростовщиков.

— Да, Гимлит. Они оба теперь часть Сьюзана.

Я сел на стул. Посмотрел на свои босые ноги.

— Гимлит.

— Да, ваша милость?

— У нас есть сапоги? Потому что у ростовщиков они были. Но они теперь внутри.

— Есть старые, ваша милость. В кладовой. С дырками, но носятся.

— Тащи.

Гимлит умчался. Я остался сидеть в тишине, прислушиваясь к храпу Сьюзана. Розовый ужас теперь был сыт, спокоен и, кажется, искренне мне благодарен.

Я погладил амулет на шее.

— Вот так, — сказал я сам себе. — Долг короне, дуэль через пару дней, слизень-людоед в подвале. Участь барона.

Сьюзан в ответ икнул дважды — эхом, полным удовлетворения.

— Ну, опять, — вздохнул я и уставился в потолок, где капало.

Капля упала мне прямо в глаз. Я не моргнул. Я уже привык.

Глава 5. Дрессировка розового кошмара

Дни до дуэли таяли, как снег под майским солнцем.

Я пытался тренироваться. Честно. Взял у Гимлита деревянный меч, встал во дворе перед соломенным чучелом, замахнулся. Чучело ответило мне тем, что упало само — от ветра. Я же, потеряв равновесие, рухнул следом, подвернув запястье. Гимлит, наблюдавший за этим с крыльца, молча ушёл в замок и вернулся с бинтом.

На второй день я попробовал стрельбу из лука. Стрела улетела в курятник. Петух обиделся. Теперь он на меня нападает при каждом выходе во двор. Я заперся в главном зале и не выходил до вечера.

К исходу третьего дня я лежал на полу, смотрел в потолок, с которого на меня упало уже сорок семь капель, и понимал: шансов нет. Клык — двухметровая машина смерти, а я алкоголик и неудачник. Даже если я каким-то чудом попаду ему в глаз, он просто разозлится и откусит мне голову. Буквально. Гимлит рассказал, что Клык однажды откусил голову лошади. На спор. И выиграл бочку эля.

Ночью, лёжа без сна (Сьюзан снова пел — теперь уже что-то из репертуара похоронных маршей), меня осенило.

Дуэль. Кодекс. Правила.

Я вскочил, растолкал спящего в углу Гимлита и потребовал книгу дуэльного кодекса. Гном долго тёр глаза, потом порылся в сундуке и извлёк истрёпанный томик с засохшим пятном от эля на обложке. Я листал его до рассвета. И нашёл. Параграф четырнадцать, подпункт «в», сноска мелким шрифтом: «В случае обоюдного согласия сторон дуэль может быть проведена с участием боевых животных, представляющих честь дуэлянтов.

Я захлопнул книгу и расхохотался. Смех был истерическим, с подвизгиванием. Гимлит проснулся и долго стучал меня по спине, решив, что я подавился.

На следующее утро я отправил гонца к Клыку.

Гонец — щуплый парнишка из деревни, который согласился на миссию за серебряную монету и моё обещание не давать ему больше опасных поручений. Он ускакал на полудохлой кляче, зажимая под мышкой свиток с моим предложением. Текст был составлен максимально торжественно:

«Барону Вельзевулу Кровавому Клыку Второму.

Я, барон Артур фон Грязь, в соответствии с параграфом 14-в Дуэльного Кодекса, предлагаю провести дуэль с участием боевых животных. В случае вашего отказа я оставляю за собой право публично усомниться в вашей смелости. С уважением и предвкушением».

К вечеру гонец вернулся. Без лошади (сдохла по дороге, по его словам), но с ответом. Клык написал всего три слова: «Согласен. Готовь некролог».

Коротко. Ёмко. Пугающе.

— Ну всё, — сказал я, сворачивая свиток. — Теперь у нас два варианта. Либо я приручаю Сьюзана, либо я труп.

— А разве не оба варианта ведут к одному исходу? — уточнил Гимлит.

— Спасибо за поддержку.

Я подошёл к двери подвала. Приложил ухо. Внутри было тихо. Сьюзан переваривал трёхдневной давности обед и, кажется, никуда не торопился.

— Гимлит, принеси мяса. Много мяса. И веревку. И, пожалуй, шлем. На всякий случай.

Гном кивнул и умчался. Я остался стоять перед дверью, собирая остатки мужества.

— Сьюзан, — тихо сказал я в щель между досками. — Ты и я. Мы либо станем командой, либо я стану твоим обедом. Давай выберем первый вариант.

Из-под двери донёсся низкий, задумчивый звук.

— М-м-м-я-я-я-с-с-с-о-о-о?

— Будет мясо. Будет много мяса. Но взамен ты должен научиться слушаться.

Тишина. Потом — короткое, почти вопросительное:

— С-с-л-л-у-у-ш-ш-а-а-т-т-ь-с-с-я-я?

— Именно. Ты — слушаться. Я — кормить. Симбиоз. Понимаешь?

Пауза. Затем из подвала донеслось то, что можно было интерпретировать как согласное хлюпанье.

Гимлит притащил половину свиной туши. Мы вдвоём заволокли её к двери подвала.

— Открывай, — скомандовал я.

— Ваша милость, вы уверены?

— Нет. Открывай.

Дверь распахнулась. Я швырнул мясо на ступеньки и быстро захлопнул створку, оставив лишь небольшую щель для наблюдения. Сьюзан вынырнул из темноты мгновенно — розовая волна, перекатывающаяся через ступени. Сорок глаз блеснули. Щупальца обвили тушу и втянули её в основную массу. Раздалось довольное чавканье.

— Сьюзан, — позвал я через щель. — Вкусно?

— В-к-к-у-у-с-с-н-н-о-о, — подтвердил слизень.

— Хочешь ещё?

Пауза. Потом — энергичное колебание всей розовой массы, которое я интерпретировал как кивок.

— Тогда слушай меня. Я скажу «стоять» — ты стоишь. Я скажу «вперёд» — ты нападаешь. Я скажу «фу» — ты отпускаешь. Понял?

Сьюзан молчал. Потом издал задумчивое бульканье.

— М-м-я-я-с-с-о?

— Нет. Сначала команда. Потом мясо.

— М-м-я-я-с-с-о?

— Команда, Сьюзан. КО-МАН-ДА.

— М-м-я-я-с-с-о.

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти. Научный метод не работал. Слизень воспринимал только одно слово. Может, попробовать ассоциативный ряд?

— Гимлит, — сказал я. — Неси ещё мяса. И, пожалуй, доску и мел.

— Мел, ваша милость?

— Будем рисовать.

Три дня мы занимались тем, что в любом нормальном мире назвали бы «дрессировкой кошмара».

День первый.

Я расчертил пол перед дверью подвала мелом на зоны. Красная — «опасно». Зелёная — «стой». Жёлтая — «можно есть». Сьюзан смотрел на меня сорока глазами, и в каждом читался лёгкий скепсис.

Я положил кусок мяса в зелёную зону и сказал:

— Стоять! Мясо — потом.

Сьюзан вытянул щупальце, схватил мясо и съел.

— Нет, Сьюзан! Стоять — значит не есть! Понимаешь?

— М-м-я-я-с-с-о, — ответил он и довольно рыгнул.

Я повторял упражнение двенадцать раз. Результат: двенадцать съеденных кусков мяса и ноль прогресса.

Гимлит, сидевший в углу с блокнотом, старательно записывал: «День первый. Успехов нет. Слизень съел мясо. Барон огорчён. Продолжаем».

День второй.

Я попробовал метод кнута и пряника. Кнутом служила длинная жердь, которой я легонько (насколько это возможно при дрожащих руках) тыкал Сьюзана в бок, когда он не слушался. Пряником — то же мясо, но теперь я держал его в руке.

— Стоять! — командовал я, вытягивая вперёд жердь.

Сьюзан смотрел на жердь. Смотрел на мясо. Потом обвивал жердь щупальцем, вырывал её из моих рук и отправлял в свою утробу вместе с мясом.

— Он съел кнут, — констатировал Гимлит.

— Я заметил.

— Может, попробовать уговоры?

— Уговоры? Слизня?

— Ну, говорят, некоторые существа понимают ласку.

Я посмотрел на Гимлита. Потом на Сьюзана. Потом снова на Гимлита.

— Ты предлагаешь мне погладить розового людоеда?

— Только в качестве эксперимента, ваша милость.

Я протянул руку. Медленно. Осторожно. Ладонь коснулась розовой поверхности. Она была… тёплой. И мягкой. Как тесто, только живое. Сьюзан замер. Сорок глаз уставились на мою руку. Он не двигался.

— Хороший слизень, — сказал я дрожащим голосом. — Хороший Сьюзан. Ты — молодец.

Из глубины розовой массы донеслось низкое, почти мурлыкающее урчание. Это не было похоже на агрессию. Скорее — на удивление.

— Ему нравится, — прошептал Гимлит. — Ваша милость, продолжайте!

Я продолжал гладить. Сьюзан продолжал урчать. Это было странно, жутко и почему-то трогательно. Огромный розовый монстр, сожравший минимум четверых, млел от простого прикосновения.

— Кто хороший слизень? — спросил я. — Ты хороший слизень. Ты — самый лучший слизень в королевстве.

— С-с-а-а-м-м-ы-й-й, — подтвердил Сьюзан. И это было новое слово. Не «мясо». «Самый».

Мы с Гимлитом переглянулись.

— Он учится, — сказал я.

— Лучше поздно, чем никогда, — кивнул гном.

День третий.

Я вошёл в подвал. Полностью. Без верёвки. Без оружия. С ведром сырого мяса в одной руке и с мелком в другой.

— Сьюзан, — сказал я, рисуя на полу круг. — Это — место для тебя. Видишь круг? Ты сидишь здесь.

Слизень посмотрел на круг. Посмотрел на меня. Посмотрел на ведро.

— Мясо получишь, если будешь сидеть в круге. Понял?

Он медленно, неуверенно, перетёк в нарисованные границы. Вся его огромная розовая туша сжалась до размеров круга — слизень, как оказалось, умел менять объём и плотность. Я знал это из рассказов Гимлита, но видеть воочию — совсем другое. Это было похоже на то, как огромное тесто сжимается в руках пекаря, только тесто это имело сорок глаз и отрыжку с запахом ванили.

— Хороший мальчик, — сказал я и бросил ему кусок мяса.

Сьюзан поймал его на лету и съел, не выходя из круга.

— Потрясающе, — выдохнул Гимлит, наблюдавший с лестницы. — Ваша милость, вы — гений.

— Я — отчаявшийся барон, — поправил я. — Это разные вещи.

Потом я тренировал команду «фу». Это было сложнее. Сьюзан не понимал, зачем отпускать то, что уже схвачено. Я потратил на это четыре куска мяса и одну свою туфлю (старую, дырявую, но всё равно обидную). К вечеру он научился. Почти. По крайней мере, когда я кричал «фу», он на секунду замирал и смотрел на меня с выражением, которое можно было принять за вопрос: «Точно? Серьёзно? Прямо сейчас?». И этого «замирания» должно было хватить.

— Сьюзан, — сказал я, когда солнце село и замок погрузился в сумерки. — Завтра дуэль. Ты против какого-то чудовища, которое выставит Клык. Может, волк. Может, медведь. Может, дракон, почём я знаю. Ты должен победить. Понимаешь?

Сьюзан посмотрел на меня. Потом произнёс новое слово. Третье по счёту.

— П-п-о-о-б-б-е-е-д-д-и-и-т-т-ь.

— Именно. Победить. Убить. Съесть. Можно съесть.

Глаза слизня радостно заблестели. Слово «съесть» он знал давно.

День дуэли наступил внезапно.

Солнце взошло, как ни в чём не бывало, заливая замок Хреновый золотым светом. Петух на дворе орал, словно объявлял о начале последнего акта трагедии. Я не спал всю ночь — репетировал команды, гладил Сьюзана на удачу и пытался придумать, как транспортировать трёхтонного слизня на место дуэли.

Решение пришло на рассвете.

— Сьюзан, — сказал я, зевая. — Ты можешь стать… меньше? Совсем маленьким? Как… ну, как тыква?

Слизень задумался. Потом его тело начало медленно сжиматься. Это было завораживающе и отвратительно одновременно. Розовая масса уплотнялась, глаза сливались в одну блестящую точку, щупальца втягивались внутрь. Через минуту передо мной лежал шар размером с крупную тыкву. Розовый. Тёплый. С одним большим глазом по центру.

— Гимлит! Тащи ведро!

Гном прибежал с ведром. Я аккуратно, почти нежно, поднял Сьюзана (он весил теперь не больше пуда) и опустил в ведро. Сверху накрыл тряпкой. Глаз смотрел на меня сквозь мешковину с выражением терпеливого ожидания.

— Всё будет хорошо, — пообещал я ему. — Ты только помни: сначала команда, потом еда.

— Е-д-а, — донеслось из ведра.

— Да. Еда. Но потом.

Я взял ведро в одну руку, ржавый меч (укороченную версию) — в другую и вышел во двор. Гимлит шагал рядом, держа поднос с запасным пончиком.

— Ваша милость, — сказал гном. — Вы выглядите как человек, который несёт ведро розового ужаса на дуэль с двухметровым психопатом. Это внушает уважение.

— Спасибо, Гимлит.

— Но шансов всё равно нет.

— Спасибо, Гимлит.

— Я просто уточняю. На случай, если вы хотите написать завещание.

— Я написал его вчера. На обороте счёта от казначея.

Мы вышли за ворота. Дорога к месту дуэли вела через холмы. Ведро позвякивало. Сьюзан тихо урчал, предвкушая обещанную еду. Где-то впереди, на ритуальной поляне, меня ждал барон Кровавый Клык Второй, его боевое животное и, возможно, моя скорая смерть.

Но я шёл. Потому что вариантов всё равно не было.

— Ну, опять, — сказал я и ускорил шаг.

Глава 6. Поляна, кровь и розовый герой

Поляна для дуэли располагалась в низине между двумя холмами. Место было мрачное, с вытоптанной травой и старым дубом посредине, на коре которого кто-то вырезал: «Здесь умирали лучшие. И худшие тоже». Вокруг толпились зеваки — крестьяне из окрестных деревень, несколько гномов с бочками эля (платный вход, платные напитки, платный туалет в кустах) и прочие.

Барон Кровавый Клык Второй уже ждал.

Он был именно таким, каким я его представлял. Два метра ростом, плечи — как два валуна, лицо — как обветренная скала, на которой кто-то выбил надпись: «Доброты не жди». На поясе висел меч размером с гнома. Сам гном (не Гимлит, другой, из толпы) смотрел на этот меч с профессиональным уважением.

Рядом с Клыком, на толстой цепи, сидел его боевой зверь.

— Это что за хрень? — спросил я у Гимлита, который тащился за мной с запасным пончиком.

— Каменный василиск, ваша милость, — ответил гном шёпотом. — Очень редкая тварь. Наполовину ящерица, наполовину ожившая статуя. Взгляд не обращает в камень, но укус — да. Буквально. Его слюна минерализует плоть.

— Превращает в камень?

— В гранит, если точнее. С прожилками слюды. Очень красиво, говорят. Но смертельно.

Я посмотрел на василиска. Он был серым, угловатым, с шестью лапами и хвостом, похожим на обломок колонны. Глаза — два чёрных провала без зрачков. Пасть постоянно приоткрыта, и с клыков капала густая серебристая жидкость. Трава под каплями становилась серой и рассыпалась в пыль.

Ведро в моей руке дёрнулось. Сьюзан, видимо, почуял соперника. Или просто хотел есть.

— Тихо, — прошептал я в ведро. — Рано. Жди команды.

Ведро дёрнулось ещё раз, но затихло.

Клык шагнул вперёд.

— Барон фон Грязь! — его голос разнёсся над поляной, заглушая гул толпы. — Ты пришёл! Не ожидал, честно. Думал, опять сбежишь.

— Я пытался, — честно ответил я. — Меня вернули.

— Кто?

— Не знаю. Какие-то доброжелатели. С подковой.

Клык нахмурился. Видимо, не понял. Но уточнять не стал — бароны такого уровня не задают лишних вопросов. Они задают только один, и обычно перед тем, как кого-то убить.

— Условия ты знаешь, — продолжил он. — Если мой василиск побеждает твоего… — он запнулся и заглянул в моё ведро. — Что у тебя там вообще?

— Боевой слизень, — гордо ответил я.

Толпа затихла. Потом кто-то засмеялся. Потом ещё кто-то. Через секунду хохотали все.

— Слизень? — переспросил Клык. — Ты выставил против моего василиска слизня?

— Розового, — уточнил я. — И очень голодного.

Смех стал громче. Кто-то упал с бочки эля.

— Ладно, — Клык вытер слезу (от смеха, не от печали). — Условия. Если мой василиск побеждает — тебе отрубают голову. Прямо здесь.

Я покосился на казначея. Тот помахал мне ручкой с блокнотом. Очень дружелюбно.

— Если твой… слизень… каким-то немыслимым чудом побеждает, — продолжил Клык, — я публично соглашусь с тем, что ты сказал про мою мать. При всех. Торжественно. С поклоном.

Толпа ахнула. Клык, прилюдно соглашающийся с оскорблением своей матери — это было почти так же невероятно, как победа слизня над василиском.

— Идёт, — сказал я.

— Тогда начинаем.

Герольд — тощий мужик в ливрее, которую ему одолжили на один день, — вышел в центр поляны и зачитал правила. Боевые животные выходят в круг. Хозяева остаются за его пределами. Вмешиваться запрещено. Победа — смерть одного из зверей или неспособность продолжать бой. Зрители могут делать ставки. Последнее он добавил от себя, и к нему тут же выстроилась очередь.

Клык отстегнул цепь. Каменный василиск медленно, с грацией оползня, двинулся в круг. Его лапы оставляли в земле глубокие борозды. Слюна капала, и земля под ним превращалась в серую корку.

Я поставил ведро на траву и снял тряпку.

— Давай, Сьюзан, — сказал я. — Выходи.

На секунду ничего не происходило. Толпа замерла. Клык ухмыльнулся.

А потом ведро взорвалось.

Нет, не метафорически. Металлические стенки разлетелись в клочья, потому что розовая масса внутри внезапно начала расти с чудовищной скоростью. Сьюзан не просто вытек из ведра — он распрямился, как сжатая пружина, расширяясь во все стороны, заполняя отведённое ему пространство. Через три секунды на поляне стоял не слизнячок размером с тыкву, а колоссальный розовый монстр величиной с небольшой дом. Одноэтажный, но всё же дом. С окнами и крыльцом — если бы у домов были щупальца и сорок глаз.

Толпа отшатнулась. Кто-то закричал. Гномы выронили бочку с элем — та покатилась под уклон, расплёскивая драгоценную влагу.

— Мать моя женщина, — выдохнул Гимлит. — Ваша милость, он никогда не был таким большим.

— Я знаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Видимо, адреналин.

Каменный василиск задрал голову — и теперь он больше не выглядел как грозный хищник. Он выглядел как кошка перед медведем.

— Бой начался! — крикнул герольд дрожащим голосом и отбежал за дуб.

Василиск атаковал первым — инстинктивно, от страха. Он прыгнул и вцепился челюстями в ближайшее щупальце. Серебряная слюна брызнула фонтаном, и розовая плоть начала стремительно сереть. Кусок щупальца размером с бревно окаменел за секунду, став серым и хрупким, как старая штукатурка.

Но Сьюзан не обратил на это внимания.

Он просто отбросил окаменевший кусок — тот рухнул на землю и разлетелся гранитной крошкой — и немедленно отрастил новый. Ещё толще. Ещё длиннее. С тремя рядами присосок.

— Регенерация, — прошептал гном в толпе. — Невероятная регенерация.

— Он у нас талантливый, — ответил Гимлит, вытирая пот со лба.

Сьюзан пошёл в атаку.

Он обрушился на василиска всей массой. Три с лишним тонны розового кошмара накрыли каменную ящерицу, как лавина накрывает горную деревню. Щупальца оплели лапы, хвост, шею. Присоски впивались в каменную шкуру с влажным чавкающим звуком. Василиск зарычал — низко, утробно, — и снова брызнул слюной, но теперь это было бесполезно. Слюна окаменяла внешний слой слизня, но под ним тут же нарастал новый.

Сьюзан методично, как гидравлический пресс, сжимал кольцо щупалец. Он не торопился. Он знал, что время на его стороне.

Толпа орала. Ставки взлетели до небес. Клык стоял с каменным лицом, почти как у его василиска — только желваки играли на скулах.

А потом Сьюзан заговорил.

Прямо во время боя. Громко. Отчётливо. Так, что слышали все.

— П-п-о-о-б-б-е-е-д-д-и-и-т-т-ь, — произнёс он, и это прозвучало как приговор.

Его тело пошло рябью. Сорок глаз засветились мягким розовым светом. Щупальца напряглись — и начали сжиматься с утроенной силой.

Каменный василиск издал звук, которого никто раньше не слышал. Скрежет. Высокий, протяжный скрежет, какой издаёт трескающийся камень. По его серой шкуре побежали трещины. Сначала тонкие, как паутина. Потом шире. Потом — глубокие, чёрные, сквозь которые виднелась внутренняя тьма.

— Невозможно, — сказал Клык. — Это гранит. Чистый гранит. Его нельзя сломать.

Но Сьюзан ломал.

Трещины расширялись. Серебряная слюна перестала течь — каналы, по которым она поступала, были пережаты. Василиск задёргался в агонии. Его шесть лап молотили воздух, хвост бил по земле, вырывая куски дёрна, но всё тщетно.

Сьюзан сжался в последний раз — и василиск разлетелся на куски.

Это было красиво. Серые обломки, сверкающие слюдяными прожилками, разлетелись по всей поляне, как фейерверк на День Короля.

Ещё один осколок — самый крупный, бывшая голова василиска — подкатился к сапогам Клыка и замер.

Наступила тишина.

Такая тишина, какая бывает только после битвы, когда даже ветер останавливается, чтобы посмотреть, чем всё закончилось.

Герольд, прятавшийся за дубом, высунул голову.

— Бой окончен! — крикнул он дрожащим голосом. — Победил… победил слизень! Розовый! Из ведра! Которое взорвалось!

Толпа взорвалась.

Крики, свист, аплодисменты. Гномы открыли вторую бочку эля (первую подобрали в кустах). Крестьяне кидали в воздух шапки.

А Сьюзан остался стоять в центре поляны. Огромный. Розовый. Неподвижный.

— Сьюзан! — крикнул я, делая шаг к нему. — Ты победил! Ты слышишь? Победил!

Он не ответил.

Я подошёл ближе. Его сорок глаз были открыты, но смотрели в разные стороны — расфокусированно, как будто он больше не мог собрать их в одну точку. Цвет его тела из ярко-розового стал бледнеть, приобретая сероватый оттенок.

— Сьюзан? — позвал я тихо.

И тут я увидел.

На его боку — там, куда в первый раз укусил василиск — расползалось серое пятно. Я думал, Сьюзан отбросил окаменевшую плоть и нарастил новую. Так и было. Но, видимо, часть слюны успела проникнуть глубже, чем он смог отследить. Она попала в его ядро, в его центральную нервную систему — или что там у слизней вместо неё.

Процесс окаменения начался изнутри.

— Гимлит! — позвал я.

Гном уже стоял рядом и смотрел. Его лицо посерело.

— Ваша милость, — сказал он тихо. — Слюна василиска. Она минерализует живую ткань. Если она попала внутрь…

— Он же отбросил тот кусок! Я видел!

— Не весь, ваша милость. Какая-то часть осталась. И теперь она распространяется. Как инфекция. Как ржавчина по металлу.

Сьюзан медленно, очень медленно начал оседать. Его огромная туша теряла упругость. Щупальца, которые только что крошили гранит, теперь безвольно лежали на траве. Серый цвет расползался от центра к периферии, захватывая всё новые участки розовой плоти.

Я подошёл вплотную и прижал ладонь к его боку. Он был холодным. Точнее, не холодным — твёрдым. Там, где секунду назад была мягкая, податливая масса, теперь прощупывался камень.

— Сьюзан, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Ты слышишь меня?

Один глаз — ближайший ко мне — медленно сфокусировался. Он посмотрел на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Усталость? Благодарность? Печаль?

— П-п-о-о-б-б-е-е-д-д-и-и-л-л, — произнёс он. Голос был тихим, едва слышным. — Я… с-с-д-д-е-е-л-л-а-а-л-л… э-э-т-т-о-о.

— Да, Сьюзан. Ты сделал это. Ты победил. Ты невероятен. Ты — лучший слизень во всём королевстве. Во всех королевствах. Во всей вселенной.

— С-с-а-а-м-м-ы-й-й? — переспросил он.

— Самый. Самый лучший.

Окаменение ползло вверх. Огромные бока уже стали серыми и твёрдыми. Щупальца застыли в тех позах, в которых их застала смерть — одно всё ещё тянулось ко мне, но так и не дотянулось. Кончик его замер в сантиметре от моей руки. Я сам протянул ладонь и коснулся его. Камень. Холодный гранит с розоватыми прожилками — всё, что осталось от живой плоти.

— М-м-я-я-с-с-о-о, — прошелестел Сьюзан.

И это было последнее, что он сказал.

Его глаза — один за другим, все сорок — начали закрываться. Не синхронно, а волной, как гаснут окна в большом доме, когда наступает ночь. Последним закрылся тот, что смотрел прямо на меня. Сьюзан моргнул — медленно, тяжело, — и больше не открыл его.

Его тело окончательно застыло. Розовый великан превратился в гранитную статую. Огромную, величественную, детально проработанную — с каждой присоской, с каждым рубцом, с каждым глазом. Сьюзан стал памятником самому себе.

Я стоял и смотрел на него. Гимлит рядом молча снял шляпу. По его щекам текли слёзы, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.

— Ваша милость, — сказал он. — Он был велик. По-настоящему велик.

— Да, — ответил я. — Был.

— Слюна василиска, — продолжил гном, шмыгая носом. — Она действует как яд. Медленный, но неотвратимый. Он принял дозу, которая убила бы кого угодно мгновенно. А он ещё и бой выиграл. На одной силе воли.

Я ничего не ответил. Я смотрел на каменного Сьюзана, и внутри меня что-то ломалось. Какой-то маленький, но важный механизм. Сьюзан был чудовищем. Он сожрал кучу народу. Он был ужасен и опасен. Но он был моим чудовищем. И он умер, побеждая.

— Сьюзан, — сказал я тихо, так, чтобы никто не слышал. — Ты был самым странным, самым страшным и самым верным существом в моей жизни. Я тебя не забуду.

Ветер шевельнул траву. Капля дождя упала на каменную голову слизня и скатилась по гранитной поверхности, как слеза. Или, может, это был не дождь. Неважно.

Потом я развернулся и пошёл к Клыку.

Барон всё ещё стоял над осколком головы василиска. Выражение его лица было сложным — смесь ярости, неверия и чего-то ещё, похожего на уважение.

— Твой слизень победил, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — И умер. Как воин.

— Он был воином, — ответил я. — Лучшим из нас.

— Я выполняю условия. При всех. Торжественно.

Клык шагнул в центр поляны, развернулся к толпе и громко, так, чтобы слышали даже на дальних холмах, произнёс:

— Я, барон Вельзевул Кровавый Клык Второй, публично подтверждаю, что барон Артур фон Грязь был абсолютно прав, когда сказал, что моя мать выглядит как тролль после трёх бессонных ночей. Она действительно выглядит как тролль после трёх бессонных ночей.

Толпа замерла. Кто-то охнул. Кто-то прыснул в кулак.

— И я, — добавил Клык, — приношу свои извинения за попытку убить барона фон Грязя. Дуэль окончена. Вражда завершена.

Он повернулся ко мне. Его глаза сверлили меня насквозь.

— Но знай, барон. Если ты ещё раз покажешь язык моей матери — даже дуэльный кодекс тебя не спасёт. Я вырежу тебя лично. Без животных. Без правил. Без свидетелей.

— Договорились, — сказал я. — Язык показывать не буду. Может, только в крайнем случае.

Клык развернулся и ушёл. Толпа начала расходиться. Гимлит собирал с земли осколки василиска — на продажу, как он сказал.

А я стоял перед каменной статуей моего слизня и смотрел, как заходящее солнце окрашивает гранит в тёплые тона. Почти розовые. Почти живые.

— Гимлит, — сказал я.

— Да, ваша милость?

— Мы не будем его убирать. Пусть стоит здесь. Как памятник.

— Хорошая идея, ваша милость. Я попрошу кого-нибудь выбить табличку.

— Что на ней написать?

Гном задумался. Потом сказал:

— «Сьюзан. Он был розовым. Он был голодным. Он был героем».

Я кивнул.

— Подходит.

Гимлит подошёл ближе и кашлянул.

— Ваша милость, — сказал он. — У нас остались проблемы.

— Я знаю, Гимлит. Долг короне.

— Восемь тысяч золотых.

— И проценты.

— И пени.

— И штраф за печать

Я вздохнул. Посмотрел на холмы. Где-то там, в замке Хреновый, меня ждали долги, кредиторы, протекающая крыша и пустой подвал. Но сейчас я стоял на поляне, пахнущей окаменевшей травой и гранитной пылью, и понимал одну простую вещь.

Я выжил. Снова. Каким-то чудом. Благодаря розовому слизню, который умер, как герой.

— Гимлит.

— Да, ваша милость?

— Мы выжили.

— Выжили, ваша милость.

— Отлично.

Я развернулся и пошёл к замку. Гимлит засеменил рядом, звеня осколками василиска в мешке. Впереди маячили новые проблемы, новые долги, новые враги. Но это всё будет завтра.

За моей спиной, на опустевшей поляне, застыл гранитный монстр величиной с дом. И если приглядеться, можно было заметить, что на его каменной морде навсегда застыло выражение глубокого, почти человеческого покоя.

Глава 7. Инвентаризация банкрота

Утро после дуэли встретило меня тишиной, дождём и осознанием, что сапоги всё ещё протекают. Я лежал на охапке сена в главном зале, смотрел в потолок и считал трещины. Насчитал одиннадцать. В углу разрасталась лужа, в ней отражалось хмурое небо, просачивающееся сквозь дыру в крыше. Аристократическая жизнь бурлила.

Гимлит суетился у камина — сегодня он подал овсяную лепёшку и кружку тёплого молока. Я оценил разнообразие.

— Гимлит, — сказал я, жуя. — Пора разобраться, чем я, собственно, владею. Полная инвентаризация.

Гном замер, потом бережно извлёк из-за пазухи истрёпанную папку с подпалинами и следами зубов.

— Вы уверены, ваша милость? Это зрелище не для слабонервных.

— Уверен. Давай коротко и по делу.

Он вздохнул и раскрыл реестр.

— Итак, баронство фон Грязь. Общая площадь — около десяти квадратных километров. По документам. Фактически контролируем мы хорошо если половину: почти квадратный километр отошёл соседям за старые долги, ещё полтора — в вечной аренде у гномьего клана, ваш батюшка проиграл их в кости.

— Земли. — Гимлит загнул палец. — Пашни. Четыре квадратных километра отличного чернозёма, который некому пахать. Крестьяне разбежались. Раньше в деревне было дворов семьдесят, сейчас осталось около сотни жителей — в основном старики, дети и одна вдова, которая держит всех в страхе и требует называть её «старостиха». Платят они не деньгами — денег нет, — а обещаниями. Мы должны им больше, чем они нам.

— Леса. — Гимлит загнул второй палец. — Теневая Чаща, два квадратных километра сырого бурелома. Там живёт отшельник Грым с ручным волком Котиком. Древесину не рубим, грибы не собираем — Грым гоняет всех, а Котик очень убедителен.

— Пастбища. — Третий палец. — Ноль целых две десятых квадратного километра заливных лугов. Сданы в аренду барону Клыку на сорок девять лет за одну бочку эля. Ваш отец заключил сделку. Эль был хороший, но арендная плата — один медяк в год. Клык присылает его исправно, мы складываем в банку. Накопили на бублик.

Я промолчал. Молоко помогло.

— Недвижимость. — Гимлит перелистнул страницу. — Замок Хреновый: крыша течёт, стены в трещинах, камин дымит. Мельница водяная — стоит на обмелевшей реке, жернова крутит ветер. Когда дует. Кузница — сгорела три года назад, теперь это штаб деревенских мальчишек. Трактир «Пьяный тролль» формально ваш, но трактирщик Ульф не платит аренду, потому что вы выпили в долг больше, чем стоит аренда. Ваш счёт — сто сорок три медяка.

— Доходы баронства за прошлый год, — гном зачитал с отдельного листка, — составили ровно один медяк. И тот потерялся по дороге. Расходы — пятьсот серебряных долгов: мельнику, крестьянам, трактирщику, троллю с моста и торговцу свечами. Плюс восемь тысяч золотых короне. Плюс проценты, пени, штраф за плевок на печать и компенсация морального ущерба казначею.

— Армия, — я отставил кружку. — Что с армией?

— Гарнизон замка — три брата Бороды. Капитан без правой руки, сержант без левой ноги, рядовой без глаза. Одно копьё на троих. Патрулируют окрестности на глухой лошади по очереди. Есть ещё добровольный лучник Томас, который за два года ни разу не попал в мишень, но платит нам за звание. Для авторитета у девушек. Девушки предпочитают пекаря.

Я посмотрел в окно. За мутным стеклом петух деловито разорял клумбу.

— То есть я — банкрот с десятью квадратными километрами проблем, сотней нищих крестьян, тремя инвалидами и долгом, который не выплатить и за три жизни.

— В точку, ваша милость. Но есть одна легенда. Старый клад древних королей. Где-то в пещере под холмом. Карту клада ваш дед проиграл в карты проезжему магу. Маг исчез. Если найти мага или карту…

— Если, — повторил я. — Ключевое слово.

Я сидел и смотрел в одну точку. Точка была ржавым гвоздём, торчащим из стены. Гвоздь символизировал мою жизнь — кривой, ржавый и никому не нужный.

— Гимлит, — сказал я медленно. — Ты перечислил все проблемы. Пашни не пашутся. Лес не рубится. Пастбища сданы за бочку эля. Армия — три инвалида и глухая лошадь. Доход — один медяк, и тот потерялся. Долг короне — восемь тысяч золотых.

— Именно так, ваша милость.

— И ты хочешь сказать, что предыдущий барон — то есть я сам, но в прошлом — никак не пытался это исправить?

Гимлит замялся.

— Пытался, ваша милость. Но все его попытки сводились к тому, чтобы занять ещё денег, пропить их и забыть о проблемах. Финансового учёта в баронстве не велось лет тридцать. Последний казначей уволился при вашем деде. С тех пор бюджет составляется на салфетках.

— На салфетках?

— В основном в трактире. После третьей кружки. Там обычно написано что-то вроде «занять у Клыка», «продать лес» и «не пить больше». Последнее всегда зачёркнуто.

Я потёр переносицу. В висках начинала пульсировать знакомая боль — смесь похмелья и отчаяния. Но сегодня к ней примешивалось что-то новое. Какая-то мысль. Слабая, робкая, как росток сквозь асфальт.

— Гимлит, — сказал я. — Мне нужен человек, который понимает в цифрах. Не просто казначей, а кто-то, кто умеет разбираться в долгах, налогах, умеет говорить с королевскими аудиторами на их языке. Кто-то, кто сможет распутать этот клубок.

— Экономист? Счетовод? — уточнил гном.

— Да. Финансовый мозг. Кто-то, кто видит бюджет и понимает, где дыры, а где можно залатать.

Гимлит задумался. Он чесал бороду минуту, потом две. Потом его глаза блеснули.

— Вообще-то, ваша милость, такой человек есть.

— В замке?

— В деревне. Его зовут Мартин. В прошлом — королевский счетовод из столицы. Работал в казначействе, составлял бюджеты для трёх графств. Говорят, он мог пересчитать государственный долг в уме и найти ошибку на три золотых в отчёте на тысячу страниц.

Я выпрямился.

— И он живёт в моей деревне? Почему я о нём не знаю?

— Потому что Мартина уволили из казначейства десять лет назад. С позором. За пьянство.

— За пьянство?

— Хроническое, ваша милость. Мартин — алкоголик. Причём в очень специфической форме. Он не может работать трезвым. Совершенно. В трезвом состоянии он не способен сложить два плюс два. Сидит, смотрит в стену и плачет. Но стоит ему выпить — хотя бы кружку эля, — как его мозг включается. Две кружки — он считает быстрее счетов. Три кружки — он видит финансовые схемы, которые не снились королевским аудиторам. Четыре — он гений. Пять — он теряет сознание. Это очень тонкая грань.

Я слушал, и в моей душе боролись два чувства: надежда и обречённость.

— То есть лучший счетовод в округе — алкоголик, который функционирует только в состоянии опьянения?

— Именно, ваша милость. Но когда он функционирует — это магия. Я видел, как он в одиночку пересчитал налоговую ведомость за три года и нашёл недостачу, которую казначейство скрывало пять лет. Правда, потом он упал лицом в стол и проспал двое суток. Но результат был.

Я встал. Лужа под ногами хлюпнула.

— Где он живёт?

— На окраине деревни. Старый дом с покосившейся трубой. Вы его узнаете по запаху — вокруг всегда пахнет дешёвым сидром.

— Идём.

Деревня

Деревня встретила нас тишиной. Сотня жителей, разбросанных по трём десяткам домов, занимались своими делами. Старуха в чёрном платке тащила ведро воды. Дети играли в пыли. Тощий пёс чесал бок о забор. Где-то вдалеке мычала корова — та самая, за которую мы ещё не заплатили.

При нашем появлении старуха остановилась и уставилась на меня с откровенным неодобрением.

— Барон, — сказала она без всякого почтения. — Живой. А мы уж думали, вас на дуэли порешат.

— Не дождётесь, — буркнул я.

— Жаль. Может, новый барон был бы платёжеспособным.

Она сплюнула и пошла дальше. Гимлит тактично кашлянул.

— Это старостиха, ваша милость. Вдова, о которой я говорил. Очень прямой человек.

— Я заметил.

Дом Мартина мы нашли быстро. Он стоял на отшибе, покосившийся, с просевшей крышей и трубой, из которой не шёл дым. Запах сидра действительно витал в воздухе — кисловатый, с нотками забродивших яблок. Изнутри доносился невнятный бубнёж.

Я постучал. Бубнёж прекратился.

— Кто там? — раздался хриплый голос.

— Барон фон Грязь. Открывайте, Мартин. Есть разговор.

Тишина. Потом шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо. Оно было помятым, с красными прожилками на носу и слезящимися глазами. От него пахло перегаром такой силы, что я невольно отшатнулся.

— Барон? — переспросил Мартин. — Настоящий? Или опять галлюцинация?

— Настоящий.

— А, ну тогда заходите. Только осторожно, тут порог высокий. Я об него постоянно спотыкаюсь. В основном когда пьяный. То есть всегда.

Мы вошли. Внутри дом напоминал смесь библиотеки и винного погреба. Вдоль стен громоздились стопки книг, свитков и пергаментов. На столе — счёты, чернильница и батарея пустых бутылок. Сам Мартин, одетый в заляпанный халат, плюхнулся на стул и уставился на меня мутным взглядом.

— Чем обязан, ваша милость? Если вы насчёт долга — у меня нет денег. Если насчёт выпивки — у меня тоже нет денег. Если насчёт чего-то ещё — у меня нет денег, но я готов выслушать.

— Мартин, — сказал я, садясь напротив. — Мне нужен счетовод.

Он моргнул.

— В каком смысле?

— В прямом. У баронства финансовый коллапс. Долги короне, долги кредиторам, нулевой доход, отрицательный баланс. Мне нужен кто-то, кто понимает в цифрах. Кто сможет разобрать этот завал и найти выход. Гимлит говорит, вы — лучший.

Мартин посмотрел на Гимлита. Потом на меня. Потом на бутылку.

— Я не пью до полудня, — сказал он. — Сейчас полдень?

— Даже больше, — ответил Гимлит.

— Тогда я пью.

Он схватил бутылку, отхлебнул и закашлялся. Потом его взгляд прояснился. Совсем чуть-чуть. Как будто в мутной воде открылось окно прозрачности.

— Значит, барон, вы хотите нанять меня? — спросил он уже более осмысленно.

— Да.

— А вы в курсе, что я алкоголик?

— В курсе.

— И что я не могу работать трезвым?

— И это в курсе.

— И что королевское казначейство вышвырнуло меня с волчьим билетом, и ни один уважаемый барон не возьмёт меня на работу?

— Мне плевать на уважаемых баронов. Мне нужно спасти баронство. И если для этого нужно, чтобы вы были пьяны — вы будете пьяны.

Мартин снова отхлебнул. Его глаза блеснули. В них появилось что-то, похожее на интерес.

— Вы необычный барон, — сказал он. — Обычные бароны меня избегают.

— Я необычный барон. Я — банкрот с дырявыми сапогами. У меня нет выбора.

— Это лучшая рекомендация, которую я слышал за десять лет.

Он допил бутылку, отставил её в сторону и достал из-под стола новую. Открыл зубами. Сделал глоток. Ещё глоток. Его лицо менялось на глазах — морщины разглаживались, взгляд становился острее, движения — точнее.

— Дайте мне данные, — сказал он.

Гимлит протянул папку с реестром. Мартин раскрыл её, пробежал глазами по страницам, и его брови поползли вверх.

— Это всё?

— Всё.

— Ваша милость, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Это не финансовая отчётность. Это криминальный роман. Тут даже я, человек, который видел бюджеты трёх графств, не могу понять, где доходы, а где расходы. Тут всё перемешано. Счета, долги, расписки, какие-то записи на салфетках… Это не бухгалтерия, это абстрактное искусство.

— Вы сможете разобраться?

Мартин сделал ещё глоток. Его глаза засветились.

— Смогу. Но мне нужно время. И выпивка. Много выпивки.

— Сколько?

— Бутылка в час. Эль, сидр или что покрепче. От качества зависит качество расчётов. На эле я считаю быстро, но с ошибками. На сидре — медленнее, но точнее. На вине я гений, но вино дорогое. На самогоне я вижу будущее, но потом двое суток лежу пластом. Вам выбирать.

— У нас есть бюджет?

Гимлит заглянул в кошелёк.

— Четыре серебряные монеты, ваша милость.

— На вино хватит?

— На одну бутылку.

— Тогда сидр, — решил я. — Много сидра. Мартин, вы приняты на работу. Должность — главный счетовод баронства. Жалованье — одна серебряная монета в месяц плюс покрытие расходов на напитки.

Мартин встал. Покачнулся, но устоял.

— Ваша милость, — сказал он торжественно. — Я не подведу. Я разберу каждый счёт, каждую расписку, каждый долг. Я найду, где нас обманывают, где мы теряем деньги и где можно сэкономить. Я превращу этот хаос в стройную финансовую систему.

Он сел обратно, взял чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Быстро, уверенно, твёрдым почерком. Цифры выстраивались в столбцы, столбцы — в таблицы. Он бормотал себе под нос, сверялся с папкой, делал пометки на полях. Левой рукой он периодически подносил к губам бутылку сидра, не отрываясь от работы. Это было завораживающее зрелище — пьяный гений в действии.

Я вышел на улицу. Дождь прекратился. В лужах отражалось серое небо. Петух где-то вдалеке орал, возвещая то ли полдень, то ли конец света.

— Гимлит, — сказал я. — У нас теперь есть счетовод. Это прогресс.

— Прогресс, ваша милость. Правда, он алкоголик.

— Я заметил.

— И ему нужен постоянный запас сидра.

— Я заметил.

— И он может умереть от цирроза раньше, чем закончит расчёты.

— Я и это заметил.

Гимлит помолчал.

— Но знаете, ваша милость, это первый раз за много лет, когда в баронстве кто-то пытается разобраться с финансами. Обычно их просто пропивали.

Я посмотрел на покосившийся дом, из которого доносилось шуршание бумаг и звон бутылок.

— Может, поэтому мы и банкроты, Гимлит. Может, поэтому.

Мы пошли обратно к замку. Я шагал через лужи, не обходя их — сапоги всё равно протекали.

Это был не бизнес-план. Это был сюжет для трагикомедии. Но другого сюжета у меня не было.

Глава 8. Аудитор поневоле

Прошло четыре дня. Мартин обосновался в главном зале замка и, кажется, вообще перестал выходить на улицу. Гимлит только успевал таскать из деревни сидр — благо трактирщик Ульф согласился отпускать в долг, записывая каждую бутылку в отдельную графу. Графа росла угрожающе быстро.

— Ваша милость, — сказал гном, отводя меня в сторону, — я, конечно, всё понимаю. Финансовый гений, лучший счетовод, надежда баронства. Но он пьёт как рота гномов после битвы. У нас скоро сидр закончится во всей округе.

— Пусть пьёт, — ответил я. — Лишь бы работал.

Работал Мартин и правда много. Его метод был своеобразным: он сидел за столом, обложившись бумагами, левой рукой подносил бутылку ко рту, а правой водил пером. Иногда он замирал, поднимал глаза к потолку и беззвучно шевелил губами — в такие моменты Гимлит говорил, что он «общается с высшей математикой». Пару раз я пытался заговорить с ним, когда он был трезв, — и это было печальное зрелище. Трезвый Мартин сидел, сгорбившись, смотрел в одну точку и едва мог связать двух слов. Но стоило ему сделать пару глотков, как спина выпрямлялась, взгляд загорался, а речь становилась быстрой и точной.

На четвёртый день, ближе к вечеру, Мартин вдруг хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Ваша милость! — крикнул он. — Идите сюда! Я закончил!

Я спустился из своей комнаты. Мартин стоял над столом, покачиваясь, но на ногах держался уверенно. В одной руке — бутылка, в другой — исписанный лист.

— Смотрите, — он ткнул пальцем в столбец цифр. — Вот ваш долг короне. Они насчитали восемь тысяч золотых. А вот, — палец переместился ниже, — реальный долг. Три тысячи двести. Плюс-минус.

Я всмотрелся в цифры.

— Как ты это получил?

— Элементарно, — Мартин сделал глоток, икнул и продолжил. — Они включили пени по ставке, которая не утверждена Королевским Советом. Я нашёл протокол заседания трёхлетней давности: Совет отклонил эту ставку. Но казначейство продолжает её применять, потому что никто не проверяет. Дальше — штраф за плевок на печать. В королевском кодексе нет статьи «плевок на печать». Есть «оскорбление короны действием», но там нужна экспертиза: был ли плевок направлен именно на печать или просто мимо. Свидетели говорят, что вы плевали три раза, но только один попал. Два других — мимо. Значит, два плевка можно списать как неудачные попытки. А один — как случайность.

— Плевок может быть случайным?

— Если хорошо подготовить аргументацию, — Мартин поднял палец, — то да. Например, вы хотели плюнуть на пол, но промахнулись и попали в печать. Это не оскорбление короны, это плохая координация.

Я потёр лоб.

— А моральная компенсация казначею?

— Вот тут самое интересное, — Мартин оживился, сделал ещё глоток и внезапно сел мимо стула. Он рухнул на пол, крякнул, но тут же поднялся, как ни в чём не бывало, и продолжил: — Моральная компенсация — это личная инициатива казначея. Она не предусмотрена никаким законом. Более того, я нашёл прецедент: пять лет назад барон Громвиль подавал в суд на казначея за вымогательство под видом моральной компенсации. И выиграл. Правда, потом Громвиля нашли в канаве с проломленной головой, но к делу это не относится.

— Совсем не относится?

— Совершенно. Главное — прецедент есть.

Мартин попытался облокотиться на стол, но промахнулся и опёрся на воздух. Он покачнулся, но удержал равновесие с грацией человека, который падал тысячу раз и научился не придавать этому значения.

— Мартин, — осторожно сказал я. — Ты уверен, что можешь работать в таком состоянии?

— В каком? — он посмотрел на меня с искренним недоумением. — Я в отличном состоянии. Лёгкая степень просветления. Бутылка сидра — это просто топливо. Вы же не спрашиваете у кареты, уверена ли она, что может ехать, если в неё запрягли лошадей?

— Кареты не разговаривают.

— Вот именно. И я бы не разговаривал, если бы не сидр.

К нам подошёл Гимлит. В руках у него был поднос с новой бутылкой.

— Я так понимаю, — сказал гном, — старую он уже допил.

— Допил, — подтвердил Мартин и взял новую. — Благодарю, коллега. — Он погладил бутылку по горлышку и прошептал ей что-то ласковое.

Гимлит посмотрел на меня красноречивым взглядом.

— Ваша милость, он только что назвал бутылку коллегой.

— Я слышал.

— И погладил её.

— Я видел.

— Это нормально?

— Нет, Гимлит. Но он снизил наш долг с восьми тысяч до трёх. Так что пусть гладит что хочет.

Мартин тем временем уже разложил на столе какие-то схемы и что-то быстро писал на полях. Я оставил его и вышел во двор. Солнце садилось.

План

На следующее утро Мартин собрал нас в главном зале. Он был уже слегка пьян — рабочий минимум, как он выражался, — и держал в руках три исписанных листа.

— План такой, — начал он. — Мы вызываем королевского аудитора. По закону каждый барон имеет право раз в пять лет требовать пересмотра долга с привлечением независимого аудита.

— У меня есть такое право? — спросил я.

— У вас есть все права, которые вы не пропили. А аудит вы не пропивали. Значит, есть.

— Но если аудитор приедет сюда и увидит замок, — вмешался Гимлит, — он же сразу поймёт, что мы банкроты.

— Пусть видит, — пожал плечами Мартин. — Это даже лучше. Если замок в плохом состоянии, это смягчающее обстоятельство. Мы не шикуем, а выживаем. Аудитор — не враг. Он просто человек с портфелем. И с ним можно работать.

— Ты работал с аудиторами? — спросил я.

— Я был аудитором. Потом меня уволили. Но я помню, как они мыслят. Им нужны цифры, факты и хороший чай. Если дать им всё это — они становятся ручными.

— У нас нет чая, — сказал Гимлит.

— Будет. Старостиха собирает травы. Я уже договорился. Она называет это «чаем», хотя на вкус это сено. Но для аудитора сойдёт. Главное — подавать в чистой кружке и с уважением.

Я опустился на стул.

— Хорошо. Допустим, мы вызываем аудитора. Как мы это делаем?

Мартин положил передо мной лист.

— Я написал ходатайство. Это официальный документ, в котором вы требуете пересмотра долга. Здесь всё по форме: ссылки на законы, параграфы, прецеденты. Вам нужно только подписать.

Я взял лист. Буквы расплывались перед глазами — не потому, что я был пьян, а потому, что в документе было столько юридических терминов, что мой мозг отказывался их воспринимать.

— «Ввиду очевидных арифметических несоответствий и процессуальных нарушений, допущенных королевским казначейством при начислении пеней и штрафных санкций», — прочитал я вслух. — Это ты сам придумал?

— После четвёртой бутылки, — гордо ответил Мартин. — Особенно удалось слово «арифметических». Я его трижды переписывал, потому что буквы разбегались. Но в итоге они собрались.

Я подписал. Гимлит приложил печать (ту самую, на которую плевал предыдущий барон). Мартин аккуратно свернул документ и передал гному.

— Отправляй с гонцом. Тем же парнишкой, который ездил к Клыку. Он надёжный.

— Он трусливый, — заметил Гимлит.

— Значит, не потеряет. Трусливые ничего не теряют — они слишком боятся последствий.

Ожидание и подготовка

Пять дней мы ждали ответа. Мартин в эти дни почти не спал: он пил, считал, пересчитывал, писал новые схемы. Один раз я застал его спящим прямо на стопке бумаг, в обнимку с пустой бутылкой. Бутылку он обнимал как плюшевую игрушку. Я накрыл его одеялом и вышел на цыпочках.

Гимлит тем временем готовил замок к визиту. Братья Бороды залатали самую большую дыру в крыше. Лужа в углу главного зала уменьшилась, но не исчезла — теперь она просто не пополнялась, а тихо высыхала, превращаясь в грязное пятно. Гимлит предлагал завесить её ковром, но ковра у нас не было. Был только гобелен с битвой при Козьей Балке, изъеденный молью. Его мы и повесили — он закрыл трещину в стене и придал залу почти героический вид.

— Ну вот, — сказал Гимлит, отступая на шаг и оценивая результат. — Теперь это не просто нищий замок. Это нищий замок с историей.

На пятый день вернулся гонец. Он был бледен и запыхан, но конверт держал крепко.

— Ответ из казначейства, ваша милость, — выпалил он. — Мне дали его лично в руки и сказали, чтобы я скакал быстро. Я скакал быстро. Лошадь устала. Я тоже устал.

Я вскрыл конверт. Внутри было короткое письмо:

«Барону Артуру фон Грязь. В ответ на ваше ходатайство сообщаем, что королевский аудитор прибудет в замок Хреновый послезавтра, в полдень. Просим обеспечить доступ к финансовой документации и достойные условия для работы.

С уважением, Королевское Казначейство».

— Послезавтра, — прочитал я вслух.

Мартин, который стоял рядом, отхлебнул из бутылки и кивнул.

— Стандартный срок. Они дают мало времени, чтобы мы нервничали. Но мы не будем. Всё готово.

— Всё?

— Почти. Мне нужно ещё три бутылки сидра. И новое перо. Старое я вчера уронил в чернильницу, а потом случайно выпил из чернильницы вместо бутылки. Перо было во рту. Это было неприятно.

— Ты выпил чернила?

— Только глоток. На вкус как дешёвое вино. Но язык потом был синий. Гимлит испугался, думал, я отравлен. Но я просто объяснил ему, что это профессиональный риск.

Я посмотрел на синий язык Мартина, который он немедленно продемонстрировал, и вздохнул. Гимлит, вернувшийся с медяком для гонца, увидел эту картину, закатил глаза и молча ушёл за новой бутылкой.

Визит

В назначенный день, ровно в полдень, во двор замка въехала карета.

Она была чёрной. Не тёмно-синей, не серой — чёрной, как чернила, которые пил Мартин. Лошади — две, тоже чёрные. Кучер — в тёмном плаще с капюшоном, лицо скрыто. Карета остановилась, и на секунду во дворе повисла звенящая тишина. Даже ветер стих.

Дверца открылась, и из кареты вышел человек.

Он был высок, сухощав, одет в безупречный чёрный костюм, который сидел на нём, как латы. На носу — очки в тонкой металлической оправе, за которыми прятались холодные серые глаза. Волосы зачёсаны назад и прилизаны так, что блестели на солнце. В одной руке он держал чёрный портфель из дорогой кожи, в другой — трость с серебряным набалдашником, хотя не хромал. Трость явно была аксессуаром — символом статуса.

Он брезгливо оглядел двор. Его взгляд скользнул по разбитой телеге, по облупившимся стенам, по вывеске, висевшей вверх ногами, по петуху, который замер у забора. На лице аудитора не дрогнул ни один мускул, но всё его существо излучало такое ледяное презрение, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Барон фон Грязь, — произнёс он. Это был не вопрос. Это была констатация факта, произнесённая тоном, каким говорят о чём-то, что мешает на подошве. — Не думал, что мне когда-либо выпадет сомнительная честь лично лицезреть вашу… резиденцию. В отчётах казначейства о ней ходили легенды. Должен признать, легенды сильно преувеличивали. В хорошую сторону.

— Добро пожаловать в замок Хреновый, — сказал я, стараясь держать спину прямо. — Мы вас ждали.

— Не сомневаюсь. — Аудитор шагнул вперёд, аккуратно обходя лужу. — Вероятно, это единственное событие в вашем календаре за последние полгода.

Я проглотил обиду. Мартин говорил: аудитор будет давить. Его задача — унизить, чтобы мы нервничали и ошибались. Это часть работы.

Он прошёл в главный зал первым, не дожидаясь приглашения. Остановился в центре, оглядел стены, гобелен, пятно на полу и задержал взгляд на Мартине, который сидел за столом, обложившись бумагами. Рядом с ним стояла бутылка сидра. Мартин попытался незаметно убрать её под стол, но промахнулся и уронил на пол. Бутылка покатилась, оставляя мокрый след.

— Так-так, — протянул аудитор, и в его голосе прорезалось что-то похожее на удовольствие. — Неужели это Мартин? Тот самый Мартин из казначейства? Уволенный за хроническое пьянство и профнепригодность?

— Бывший из казначейства, — поправил Мартин, пытаясь поднять бутылку и одновременно удержать равновесие на стуле. — Уволенный. С позором. Но методологии я не забыл.

— Я вижу. — Аудитор брезгливо поморщился. — От вас разит за три метра. Вы, кажется, и сейчас нетрезвы.

— Это рабочее состояние, — Мартин наконец поймал бутылку и поставил её на стол. — Мой мозг функционирует на сидре, как часы.

— Часы, которые нализались сидра, — холодно произнёс аудитор, — обычно показывают неверное время. Барон, — он повернулся ко мне, — вы серьёзно наняли этого… человека представлять ваши финансовые интересы?

— Он лучший в округе, — сказал я.

— В округе? — аудитор усмехнулся. — Судя по тому, что я вижу, вся ваша округа — это одна полуразвалившаяся деревня и трактир, в котором вы, вероятно, проводите больше времени, чем в собственном замке. Неудивительно, что лучшим специалистом здесь оказался алкоголик. Где вы его откопали? В канаве?

— Вообще-то я живу в доме, — обиженно вставил Мартин. — На окраине. Почти приличном. Канава — это был бы шаг вниз.

Аудитор проигнорировал его. Он снял перчатки — медленно, по одному пальцу, — и аккуратно положил их на край стола. Затем сел на стул, который мы для него приготовили, и открыл портфель.

— Перейдём к делу, — сказал он. — Ваше ходатайство я изучил. Должен признать, оно составлено грамотно. Видимо, Мартин ещё не всё пропил из своих профессиональных навыков. Но не обольщайтесь. То, что вы написали бумагу, ещё не значит, что я с вами соглашусь.

— Мы и не ждали лёгкой победы, — ответил я.

— Похвальная трезвость ума. Жаль, что не все в этой комнате могут ею похвастаться. — Он выразительно посмотрел на Мартина, который в этот момент пытался незаметно отхлебнуть из бутылки. Получилось громко.

— Профессиональная необходимость, — сказал Мартин, вытирая рот рукавом. — Если я не выпью, я не смогу связать двух слов.

— Если вы выпьете ещё, я прикажу своему кучеру вышвырнуть вас в окно, — ледяным тоном ответил аудитор. — Уберите бутылку. Сейчас же.

Мартин посмотрел на меня. Я кивнул. Он вздохнул, поставил бутылку на пол и демонстративно отодвинул ногой подальше.

— Чай, — вклинился Гимлит, ставя перед аудитором кружку. — Травяной. Местный.

Аудитор взял кружку двумя пальцами, поднёс к лицу, понюхал. Его ноздри дрогнули.

— Что это за сено?

— Местные травы, — повторил Гимлит. — Очень полезные. Старостиха собирает.

— Поразительно. — Аудитор отставил кружку, не сделав ни глотка. — Вы пытаетесь оспорить долг в восемь тысяч золотых и не можете позволить себе нормальный чай. Это о многом говорит.

— О том, что мы банкроты? — спросил я.

— О том, что вы даже банкроты неправильные. Обычно банкроты хотя бы пытаются пустить пыль в глаза. Вы же демонстрируете свою нищету с гордостью. Это либо глупость, либо наглость. Я пока не решил, что хуже.

Он достал из портфеля папку, раскрыл её и положил перед собой наши расчёты.

— Итак. Вы утверждаете, что долг завышен. Пени начислены по неутверждённой ставке. Штраф за плевок на печать незаконен. Моральная компенсация казначею — выдумка. Я ничего не упустил?

— Всё верно, — сказал Мартин.

— Тогда позвольте задать вам один вопрос, — аудитор снял очки и начал протирать их платком. — Вы действительно верите, что королевское казначейство — организация, существующая триста лет, — допустит такие вопиющие ошибки? Что мы не проверяли эти начисления? Что какой-то уволенный пьяница найдёт дыру там, где работали лучшие умы королевства?

— Лучшие умы королевства, — Мартин слегка покачнулся на стуле, — работали со мной. И половину из них я помню. Они тоже ошибались. Особенно после обеда. Особенно когда казначей требовал плановые показатели. Им нужно было насчитать как можно больше долгов, чтобы отчитаться перед королём. План есть план. Вы это знаете не хуже меня.

Аудитор медленно надел очки. Его взгляд стал ещё холоднее.

— Вы обвиняете казначейство в подлоге?

— Я обвиняю казначейство в арифметических ошибках, — поправил Мартин. — Это другое. Ошибки можно исправить. Подлог — это уголовное дело. Я не хочу уголовного дела. Я хочу пересчёта.

В зале повисла пауза. Аудитор смотрел на Мартина, Мартин смотрел на аудитора. Я чувствовал себя зрителем на теннисном матче, где мячом была моя судьба.

— Хорошо, — сказал аудитор наконец. — Я проверю ваши расчёты. Не потому, что я вам верю. А потому, что такова процедура. Я проведу в вашем… замке… — он произнёс это слово с такой брезгливостью, будто оно было липким на ощупь, — два дня. Мне нужен стол, стул и полная тишина. Никакого сидра, никаких пьяных счётчиков, никаких гномов с подносами. Если я увижу хоть одну бутылку в радиусе десяти метров от себя — я уеду и напишу в отчёте, что мне препятствовали в проверке. Тогда долг будет увеличен за счёт судебных издержек. Вам ясно?

— Ясно, — сказал я.

— И ещё, — он обвёл взглядом зал. — Если ваши расчёты окажутся ошибочными — если вы зря отняли у Короны время, — я лично прослежу за тем, чтобы ваше имущество ушло с молотка. Всё имущество. Включая этот гобелен. Включая петуха. Включая, — он повернулся к Мартину, — вашу коллекцию пустых бутылок.

— У меня нет коллекции, — пробормотал Мартин. — Я их сдаю. По две монеты за десяток.

— Тем лучше. Значит, вам будет что терять.

Аудитор снял пиджак, повесил на спинку стула и закатал рукава. Движения были чёткими, выверенными — ни одного лишнего жеста.

— А теперь — вон, — сказал он. — Все. Кроме бумаг.

Выход

Мы вышли в коридор. Гимлит тихо прикрыл дверь. Мартин прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол.

— Ну что, ваша милость, — сказал он, глядя в потолок. — Кажется, я ему не понравился.

— Ты думаешь? — я сел рядом с ним прямо на пол.

— У меня такое чувство. Профессиональная интуиция.

Гимлит стоял над нами, скрестив руки на груди.

— Он назвал наш чай сеном. Он угрожал продать петуха. Он смотрел на нас, как на тараканов. Это успех?

— Это норма, — ответил Мартин. — Аудиторы так себя и ведут. Им платят за то, чтобы они были страшными. Если бы он улыбался и шутил, я бы волновался. А так — всё по плану.

— По плану? — переспросил я. — Он нас уничтожил за десять минут.

— Но бумаги взял. Бумаги он взял. И будет их проверять. А когда проверит — увидит, что мы правы.

— А если не увидит?

Мартин повернул голову и посмотрел на меня. В его мутных глазах мелькнуло что-то трезвое. Почти осмысленное.

— Тогда, ваша милость, нам конец. Но давайте не будем забегать вперёд. У меня есть ещё одна бутылка. Я припрятал её за гобеленом. Как думаете, аудитор заметит, если я достану её, пока он работает?

— Заметит, — сказал Гимлит.

— А если очень тихо?

— Заметит. У него глаза как у ястреба. И нюх как у ищейки.

— Жаль, — вздохнул Мартин. — Тогда придётся ждать ночи.

Я посмотрел на дверь, за которой сидел аудитор.

— Мартин, — сказал я. — А ты уверен, что он вообще будет проверять честно? Может, он просто подгонит цифры под ответ, который нужен казначейству, и скажет, что ничего не нашёл?

Мартин скосил на меня глаз. Он всё ещё сидел на полу, привалившись спиной к стене, и вид у него был, как у философа, которого только что отвлекли от созерцания истины.

— Хороший вопрос, ваша милость. Очень хороший. — Он на секунду задумался, потом щёлкнул пальцами (промахнулся, но не смутился). — Понимаете, в чём штука. Вы — барон. Да, барон никакой, барон нищий, барон с дырявой крышей. Но титул у вас настоящий. И если корона позволит какому-то аудитору просто растоптать барона — пусть даже такого, как вы, — без всяких законных оснований, это создаст прецедент. Опасный прецедент. Остальные бароны об этом узнают. И задумаются: если сегодня можно разорить фон Грязя, подделав цифры, то завтра так же придут к ним. А бароны, ваша милость, народ обидчивый. У них есть армии. И связи. И право голоса в Королевском Совете. Кому нужен бунт знати из-за одного захудалого аудитора?

— Думаешь, он это понимает?

— Конечно. Он же не дурак. Он высокомерный, жёсткий, но не дурак. Если он скажет, что долг не подтвердился, — он должен будет это доказать цифрами. Если он попытается сжульничать, я найду ошибку. Я найду её, даже если для этого мне придётся выпить весь сидр в округе. А когда я найду ошибку, мы подадим апелляцию в Королевский Совет. И тогда у казначейства будут проблемы. У аудитора будут проблемы. А он этого не хочет.

— То есть он будет честным просто потому, что это в его интересах?

— Именно. — Мартин довольно кивнул. — Бюрократия — это не борьба добра со злом. Это борьба всех против всех, где каждый боится ошибиться сильнее, чем боится правды. Если аудитор ошибётся в нашу пользу — его поругают. Если ошибётся против нас — его могут уволить. Он выберет тот вариант, где риска меньше.

— И какой вариант безопаснее?

— Тот, который подтверждается цифрами. А цифры — на нашей стороне. По крайней мере, на три тысячи двести из восьми. — Мартин подмигнул и снова икнул. — Так что расслабьтесь, ваша милость. Он будет проверять честно. Не из любви к справедливости. Из страха перед последствиями.

Я поднялся с пола и выглянул в окно. Чёрная карета стояла во дворе. Кучер всё так же сидел на козлах, неподвижный, как статуя. Петух куда-то исчез — может, почувствовал, что сегодня не его день.

— Два дня, — сказал я. — Всего два дня. А потом мы узнаем, банкроты мы или просто бедные.

— Разница небольшая, — заметил Гимлит.

— Но есть. Банкрот теряет всё. А бедный сохраняет шанс.

Я посмотрел на дверь, за которой сидел аудитор. Оттуда не доносилось ни звука — только шелест бумаг. Он работал. Медленно, методично, безжалостно.

Глава 9. Вердикт

Два дня в замке Хреновый не происходило ничего. И это было хуже, чем если бы происходило хоть что-то.

Аудитор работал. Он сидел в главном зале с утра до ночи, и только шелест бумаг и скрип пера нарушали тишину. Дверь он закрыл изнутри и велел не входить. Гимлит оставлял под дверью поднос с едой: овсяную лепёшку, кружку молока и — после некоторых раздумий — травяной чай. Чай аудитор не трогал. Лепёшку съедал. Молоко выпивал. Кружки возвращал пустыми, но без единого слова благодарности. Как будто обслуживание было чем-то само собой разумеющимся, вроде гравитации или налогов.

Мартин, в отличие от аудитора, времени зря не терял. Он сидел в коридоре под дверью главного зала, привалившись спиной к стене, и методично работал над бутылкой сидра. Работал вдумчиво, с перерывами на дрёму и бормотание. Иногда он прикладывал ухо к двери, слушал, как шелестят бумаги, и удовлетворённо кивал — мол, процесс идёт.

— Он там считает, — говорил Мартин Гимлиту, когда тот приносил очередную бутылку. — Считает и пересчитывает. Я слышу. У него ритмичный скрип пера. Это хороший знак. Ритмичный скрип — значит, он не злится и не запутался. Он просто проверяет.

— А если скрип станет нервным? — спрашивал Гимлит.

— Тогда нам конец. Но пока скрип ровный. Так что я спокоен. Относительно. В меру. Насколько вообще может быть спокоен человек, от которого зависит судьба баронства, а он сидит в коридоре и пьёт сидр.

— Ты пьёшь уже вторую бутылку.

— Третью. Но кто считает?

— Я считаю, — говорил Гимлит. — У нас бюджет.

— Бюджет — это моя работа, — отвечал Мартин и делал очередной глоток.

Гимлит только вздыхал и уходил за следующей бутылкой. Трактирщик Ульф, видя, как гном приходит к нему по три раза на дню, только молча открывал новую графу в своей долговой книге. Графа называлась «Сидр для замка» и росла с пугающей скоростью. Гимлит старался не смотреть на цифры — у него начинала дёргаться бровь.

— Он разорит нас раньше, чем аудитор, — сказал гном однажды вечером, ставя перед Мартином очередную бутылку. — Мы должны трактирщику уже больше, чем зарабатываем за месяц. За год. За десять лет.

— У нас нет доходов, — напомнил Мартин. — Так что любое сравнение некорректно.

— Это не утешает.

— Бухгалтерия вообще редко утешает. Она информирует. А информировать и утешать — это разные профессии. Я информирую. Утешать будешь ты.

— Я не умею утешать. Я умею подавать еду и открывать двери.

— Значит, научишься. Кризис — лучшее время для профессионального роста.

Я в эти дни занимался тем, чем обычно занимаются бароны, ожидающие вердикта о своей финансовой судьбе: ходил по двору, смотрел на петуха (петух смотрел на меня), считал трещины в стенах и пытался представить, что будет, если аудитор скажет «нет». Картинка получалась мрачная: опись имущества, продажа замка, изгнание. Петуха, наверное, тоже опишут. Интересно, сколько стоит агрессивный петух? Медяк? Два? Если повезёт — три.

Эти мысли крутились в голове бесконечной каруселью. Иногда я ловил себя на том, что разговариваю вслух. Петух был единственным свидетелем этих монологов, и он, кажется, не был впечатлён.

— Ты не понимаешь, — сказал я ему на второй день. — Тебя-то просто продадут. А меня выгонят из собственного дома. Точнее, не выгонят — оставят как гостя. Гость в собственном доме. Это хуже, чем быть изгнанным. Изгнанник хотя бы свободен.

Петух склонил голову набок. То ли обдумывал мои слова, то ли выбирал угол для атаки. Я на всякий случай отошёл подальше.

На второй день ожидания я попытался отвлечься и пошёл проверять гарнизон. Братья Бороды как раз патрулировали двор — капитан ехал на лошади (единственной, глухой), сержант шагал рядом с копьём, а рядовой замыкал шествие, потому что ему для патрулирования хватало одного глаза. Увидев меня, капитан Борода попытался отдать честь, но забыл, что у него нет правой руки, и просто дёрнул плечом.

— Ваша милость! — отрапортовал он. — Патрулирование проходит успешно. Противник не обнаружен.

— Какой противник? — спросил я.

— Никакой. Поэтому и не обнаружен. Логично.

Я не нашёлся, что ответить. Логика в этом действительно была — своеобразная, кривая, как лестница в замке, но логика.

— А аудитор? — спросил сержант Борода, тот что без ноги, но с копьём. — Он ещё здесь? А то мы хотели провести учения во дворе. Метание копья. Но если аудитор выглянет в окно и увидит, как мы мечем копьё, он может подумать, что мы готовимся к штурму.

— Вы готовитесь к штурму?

— Нет, мы готовимся к метанию копья. Это разные вещи. Штурм — это когда бежишь на стену. А метание — это когда стоишь и кидаешь.

— И как успехи?

Сержант замялся. Рядовой Борода, тот что без глаза, кашлянул.

— Понимаете, ваша милость, — сказал он. — Копьё у нас одно. Если мы его метнём, то придётся идти за ним. А идти далеко. А у сержанта нет ноги. А у капитана нет руки, чтобы поднять копьё. Так что метание — это чисто теоретическая дисциплина. Мы отрабатываем её в уме.

— И как? Получается?

— В уме — отлично. Всегда в цель.

Я кивнул и пошёл обратно в замок. Разговор с гарнизоном, как обычно, оставил после себя странное послевкусие — смесь гордости за преданность этих людей и ужаса от их боеспособности. Если аудитор решит вызвать подкрепление для конфискации замка, три Бороды вряд ли смогут что-то противопоставить. Разве что теоретически. В уме.

Проходя мимо конюшни, я заметил лучника Томаса, который сидел на перевёрнутом ведре и сосредоточенно строгал стрелу. Стрела была кривая — впрочем, как и все стрелы, которые он строгал за последние два года.

— Ваша милость, — сказал он, заметив меня. — Тренируюсь.

— Вижу, — я посмотрел на стрелу. — Попадёшь?

— В мишень? Вряд ли. Но в небо — почти наверняка.

— А зачем тренироваться, если всё равно не попадаешь?

Томас задумался. Этот вопрос ему явно задавали не впервые, и ответ у него был заготовлен.

— Понимаете, ваша милость, лучник — это не тот, кто попадает. Это тот, кто продолжает стрелять. Попадание — это вопрос вероятности. Если я выпущу тысячу стрел, одна из них обязательно куда-нибудь попадёт. Может, даже во врага.

— А если враг не будет ждать, пока ты выпустишь тысячу стрел?

— Тогда я перехожу в рукопашную. У меня есть нож. Правда, я его вчера потерял. Но я помню, где примерно. Если найду — враг не уйдёт.

Я оставил Томаса строгать его кривую стрелу и направился к замку. На душе было странно: с одной стороны — гарнизон из трёх инвалидов и лучника, который не попадает в мишень. С другой — эти люди были здесь. Они не разбежались, как крестьяне. Они продолжали служить баронству, которое не могло им заплатить. Может быть, это и есть верность? Не та, о которой поют в балладах, а тихая, упрямая, безнадёжная — но верность.

Вечером второго дня я сидел на ступенях замка и смотрел, как садится солнце. Петух устроился на заборе в десяти метрах от меня — достаточно далеко, чтобы не нападать, достаточно близко, чтобы демонстрировать презрение. Мы провели так около часа: я смотрел на закат, петух смотрел на меня. Иногда он издавал гортанный звук, который я интерпретировал как «ты всё ещё здесь?». Я не отвечал. С петухом лучше не вступать в диалог — сразу чувствуешь себя проигравшим.

Солнце медленно опускалось за облезлые башни, окрашивая небо в рыжий, потом в багровый, потом в серый. Где-то в деревне зажглись первые огни. Старостиха, наверное, уже разожгла печь и сидит у окна, глядя на дорогу — у неё была привычка смотреть на дорогу по вечерам, будто она ждала кого-то, кто никогда не придёт. Мельник, наверное, уже спит — мельница всё равно не работает. Трактирщик Ульф протирает кружки и смотрит на пустой зал. Жизнь в баронстве текла медленно, как вода в обмелевшей реке.

Подошёл Гимлит, сел рядом.

— Как думаете, ваша милость, он нас не обманет?

— Аудитор? Мартин говорит — нет.

— Мартин много чего говорит. Особенно после третьей бутылки.

— После третьей бутылки он снизил наш долг на пять тысяч. Так что я склонен ему верить.

Гимлит помолчал.

— А если всё-таки обманет? Если скажет, что долг восемь тысяч, и точка? Что мы будем делать?

Я посмотрел на петуха. Петух смотрел на меня.

— Будем думать, — сказал я. — У нас всегда есть план «Б».

— Какой?

— План «Б» — это когда плана нет. Но мы делаем вид, что есть. Это успокаивает.

Гимлит кивнул. Кажется, его это действительно успокоило. Или он просто сделал вид. В последнее время все в замке делали вид, что всё идёт по плану, хотя никакого плана не было уже много лет.

— Знаете, ваша милость, — сказал Гимлит после паузы, — я служу в этом замке сорок лет. При вашем деде здесь были балы. При вашем отце — попойки. При вас — аудит и попытка выжить. И знаете что?

— Что?

— Мне это нравится больше. Балы — это скучно. Попойки — это бессмысленно. А выживать — это интересно. Есть цель. Есть враги. Есть союзники. Прямо как на войне.

— Ты воевал?

— При Козьей Балке. Я же ветеран.

— Ты рассказывал. Но я так и не понял — что это за битва?

Гимлит вздохнул и поправил воротник.

— Это длинная история, ваша милость. Как-нибудь расскажу. Когда выплатим долг.

— То есть, возможно, никогда.

— Значит, и историю не услышите. Так что у вас есть стимул.

Я усмехнулся. Гимлит редко шутил, но когда шутил — попадал в точку.

На третий день дверь главного зала открылась.

Аудитор стоял на пороге. Он выглядел так же безупречно, как и в первый день: ни складки на костюме, ни волоска не выбилось из идеальной причёски. Только под глазами залегли едва заметные тени — единственное свидетельство того, что он вообще спал в эти дни. В руках он держал папку.

— Барон, — сказал он. — Я закончил. Пригласите вашего счетовода. Если он ещё в состоянии ходить.

Мартин вскочил на ноги с такой скоростью, будто и не пил все эти дни. Бутылку он ловко засунул за пазуху — жест, отработанный до автоматизма.

— Я в состоянии! — крикнул он. — В полном! Почти. В относительно полном.

Аудитор принюхался.

— От вас снова пахнет сидром.

— Это остаточное, — не моргнув глазом соврал Мартин. — С прошлой недели. У меня организм долго перерабатывает. Особенность метаболизма.

— Удивительно, — сказал аудитор тоном, в котором не было ни капли удивления. — Ладно. Идёмте.

Мы прошли в главный зал. Гимлит, бросив поднос, засеменил следом. Даже петух, кажется, придвинулся ближе к окну — то ли случайно, то ли из врождённого любопытства.

Аудитор сел за стол. Мы остались стоять. Сесть нам не предлагали.

— Я проверил ваши расчёты, — начал он, раскрывая папку. — Проверил тщательно. Пересчитал каждую цифру. Изучил каждый параграф, на который вы ссылались. Сверился с архивами казначейства через своего секретаря. И должен признать…

Он сделал паузу. Мартин замер. Я замер. Гимлит перестал дышать.

— Должен признать, — повторил аудитор, — что ваши доводы полностью обоснованны.

Воздух в зале стал ощутимо теплее. Или мне показалось.

— Пени, начисленные по неутверждённой ставке, — аудитор перелистнул страницу, — подлежат пересчёту. Вы были правы: Королевский Совет действительно отклонил эту ставку три года назад. Почему казначейство до сих пор её применяет — это вопрос, который я задам лично казначею, когда вернусь. Продолжим. Штраф за плевок на печать.

— Три плевка, — негромко вставил Мартин. — Два мимо.

— Да, вы уже упоминали, — поморщился аудитор. — Я изучил формулировку статьи «оскорбление короны действием». Вы правы: для её применения требуется экспертиза умысла. Без экспертизы штраф не может быть наложен. А экспертизы в деле нет. Значит, штраф снимается.

Я почувствовал, как мои плечи опускаются на полсантиметра. Всего полсантиметра — но это был первый раз за долгое время, когда они не были прижаты к ушам.

— Моральная компенсация казначею, — продолжил аудитор ледяным тоном, — это действительно личная инициатива, не предусмотренная законом. Я исключаю её из суммы долга. И я намерен рекомендовать казначейству пересмотреть практику начисления подобных компенсаций в принципе. Не из симпатии к вам, — он поднял глаза на меня, — а потому что это создаёт ненужные прецеденты. Плохие прецеденты. Бюрократия не любит плохих прецедентов.

— Значит, долг уменьшен? — спросил я.

— Уменьшен. — Аудитор закрыл папку. — С учётом всех пересчётов, сумма вашего долга короне составляет три тысячи двести золотых. Ровно столько, сколько насчитал ваш счетовод. Должен признать, это редкий случай. Обычно в таких расчётах всегда всплывают какие-нибудь скрытые проценты. Но не в этот раз.

Мартин издал сдавленный звук. Не то смешок, не то всхлип.

— Три тысячи двести, — повторил я. — Это всё ещё много.

— Это всё ещё много, — согласился аудитор. — Но это не восемь тысяч. И, учитывая ваше положение, это уже можно считать победой. Маленькой. Жалкой. Но победой.

Он встал. Надел пиджак, поправил очки и взял портфель.

— Однако, — сказал он, и в его голосе снова прорезался металл, — сумма в три тысячи двести золотых остаётся значительной. И она должна быть выплачена. Казначейство больше не будет ждать. Я устанавливаю срок: три месяца. Если за три месяца долг не будет погашен — баронство переходит под внешнее управление. Это значит, что корона назначит управляющего, который будет распоряжаться вашими землями и доходами до полного погашения задолженности. Вас, барон, отстранят от управления. Формально вы останетесь владельцем. Фактически — станете гостем в собственном замке.

— Три месяца, — повторил я. — Где я найду три тысячи двести золотых за три месяца?

— Это не моя забота, — ответил аудитор. — Я дал вам отсрочку, я пересчитал долг, я снял незаконные начисления. Остальное — ваша проблема. Лично я на вашем месте начал бы искать клад. Или богатого родственника. Или хорошего юриста. Впрочем, — он снова покосился на Мартина, — счетовод у вас уже есть. Правда, от него пахнет.

— Я не юрист, — возразил Мартин. — Я счетовод. Это разные профессии.

— В вашем случае — почти одно и то же.

Аудитор направился к выходу. У двери он остановился и обернулся.

— Барон, — сказал он. — Напоследок. Я видел много должников. Богатые, бедные, знатные, безродные. Обычно они либо унижаются, либо угрожают. Вы не делали ни того, ни другого. Это необычно. И ещё более необычно то, что ваша документация, хоть и составленная пьяницей, оказалась безупречной. Я не знаю, везение это или что-то другое. Но если вы сумеете найти три тысячи двести золотых за три месяца — я буду впечатлён. А я редко впечатляюсь.

Он кивнул. Не поклонился — именно кивнул. И вышел.

Чёрная карета выехала со двора через минуту. Кучер всё так же сидел неподвижно, лошади всё так же смотрели вперёд. Петух проводил их долгим взглядом и издал звук, который можно было интерпретировать как «скатертью дорога».

В главном зале повисла тишина. Потом Мартин вытащил бутылку из-за пазухи, сделал большой глоток и выдохнул.

— Ну что, ваша милость, — сказал он. — Три тысячи двести. Я же говорил.

— Говорил, — согласился я.

— И он подтвердил. Слово в слово. Вы слышали? «Ровно столько, сколько насчитал ваш счетовод». Это был момент триумфа. Жаль, что я не могу рассказать об этом в казначействе. Они бы мне не поверили. Они вообще мне не верят. С тех пор как я выпил чернила на совещании.

— Ты правда выпил чернила на совещании?

— Это была случайность. Там стояли две бутылки — одна с чернилами, одна с сидром. Они были одинаковые. Я перепутал. С кем не бывает.

— С большинством людей не бывает, — заметил Гимлит.

— Большинство людей не работают в казначействе. Там у всех одинаковые бутылки. Это часть корпоративной культуры.

Гимлит покачал головой и вышел — наверное, проверять, не осталось ли во дворе чего-то, что можно продать. Или просто чтобы не слушать Мартина. В последнее время он делал так всё чаще.

Мы остались вдвоём. Мартин пил. Я смотрел в окно.

— Три месяца, — сказал я. — Три месяца, чтобы найти три тысячи двести золотых. Это больше тысячи в месяц. Тысяча в месяц, Мартин. У нас доход — один медяк. И тот Гимлит нашёл под шкафом.

— Шкаф — это хорошее место, — заметил Мартин. — Там можно найти много интересного. Может, там ещё что-то завалялось? Старые долговые расписки? Закладные? Фамильные драгоценности, которые не допил ваш отец?

— Мой отец, насколько я знаю, пропил всё, что мог. И всё, что не мог, — тоже.

— Значит, осталось то, что он не смог пропить. А это уже что-то.

Я обернулся к нему.

— Ты всегда такой оптимист?

— Нет. Только когда пьян. Но я пьян почти всегда. Так что считайте это моей базовой настройкой.

Я стоял и смотрел на дверь, за которой только что скрылся аудитор. Три тысячи двести золотых. Три месяца. И ни единой идеи, где их взять.

Глава 10. Армия и налоги

Солнце взошло над замком Хреновый, как будто ничего не случилось. А ведь случилось. У нас было три месяца, чтобы найти три тысячи двести золотых. Три месяца — это девяносто дней. Девяносто дней — это две тысячи сто шестьдесят часов. Каждый час стоил примерно полтора золотых. Тиканье невидимых часов звучало в моей голове даже во сне.

Я собрал всех в главном зале. Мартин сидел на стуле с бутылкой сидра — рабочее состояние, четвёртая бутылка за утро, значит, мозг работал на полную мощность. Гимлит стоял у стены с неизменным подносом, на котором сегодня были не лепёшки, а что-то, отдалённо напоминающее сыр. Братья Бороды выстроились в шеренгу — капитан без руки, сержант без ноги, рядовой без глаза. Лучник Томас притулился в углу со своей кривой стрелой и видом человека, который не понимает, зачем его позвали, но на всякий случай готов ко всему.

— Итак, — начал я. — Три месяца. Три тысячи двести золотых. Нужно найти деньги. Идей нет. Поэтому начинаем с того, что есть. С налогов.

Мартин хмыкнул.

— Налоги, ваша милость, это прекрасная тема. Теоретически крестьяне должны платить вам медяки с каждого двора. Дворов у нас около тридцати, жителей — около сотни. Практически — мы не собираем ничего. Потому что крестьяне говорят, что у них нет денег.

— Значит, будем брать тем, что есть, — сказал я. — У кого есть деньги — платит деньгами. У кого денег нет, но есть зерно, мясо, молоко, шерсть — платит натурой. А у кого нет ни денег, ни натуры — тот отрабатывает. Работает на благо баронства.

— Гибкая система, — одобрил Мартин. — В теории хороша. Практически — нужен учёт. Кто сколько заплатил, кто сколько отработал, кто сколько сдал натурой. Учёт — это моя работа. А для работы мне нужен сидр. Много сидра.

— Будет сидр. Что дальше?

— Дальше — главное. Куда пойдут эти средства? Крестьяне должны знать. Иначе они не заплатят.

Я встал и прошёлся по залу.

— Средства пойдут на две вещи. Первое — инженерная бригада. Она будет ремонтировать замок. Крыша течёт, стены в трещинах, ворота скоро рухнут. Если мы не починим замок сейчас, через год здесь будут жить только призраки. И петух. Но петуху, кажется, всё равно.

Петух за окном издал гортанный звук. То ли согласился, то ли возразил.

— Второе — армия, — продолжил я. — Нам нужны люди, которые смогут защитить баронство. От кого — отдельный вопрос. Но если у нас не будет армии, любой сосед решит, что может прийти и забрать всё, что захочет. Клык, например. Или корона. Или тролль с моста. Армия — это не роскошь. Это необходимость.

Братья Бороды переглянулись. Первым заговорил капитан, дёрнув плечом — он опять забыл про отсутствующую руку.

— Ваша милость, разрешите вопрос.

— Разрешаю.

— Мы правильно понимаем: деньги с налогов пойдут на ремонт замка и на армию. А мы — мы теперь кто? Мы же вроде как были армией. А теперь — инженерная бригада?

— Именно, капитан. Вы теперь инженерная бригада. Будете ремонтировать замок. Это важнее, чем маршировать с копьём.

— Но копьё у нас одно, — вставил сержант. — И мы с ним только в уме воюем.

— Вот поэтому вы и переводитесь в инженеры. Жалованье — прежнее. То есть пока никакое. Но как только появятся первые налоги — вы первые, кому заплатят.

Братья заметно оживились. Перспектива получить реальные деньги — пусть и когда-нибудь — была для них явно привлекательнее, чем перспектива вечно патрулировать двор на глухой лошади.

— А я? — спросил Томас из угла.

— Ты тоже переводишься в инженерную бригаду. Будешь помогать с ремонтом. Молоток, гвозди, доски. Стрелы тебе больше не понадобятся.

— А если враг нападёт? — Томас с сомнением посмотрел на свою кривую стрелу. — Кто будет стрелять?

— Если враг нападёт, мы все будем стрелять. Из чего угодно. Но пока врага нет — ты чинишь замок.

Томас кивнул. Кажется, он был рад. Два года безуспешных тренировок — это утомляет даже самых упорных.

— Теперь о новой армии, — сказал я. — Братья Бороды и Томас переходят в инженеры. Армия у нас теперь состоит из нуля человек. Это мало. Даже для баронства с десятью квадратными километрами. Нужен кто-то, кто её возглавит. Кто-то, кто умеет воевать, командовать, набирать людей. Есть идеи?

— Есть, — сказал Гимлит. — В деревне живёт один человек. Людвиг.

— Что за Людвиг?

Гимлит поставил поднос на стол и откашлялся — явно готовился к долгому рассказу.

— Людвиг поселился у нас три года назад. Пришёл неизвестно откуда, поселился на окраине, построил дом, обнёс его частоколом. С соседями не общается. В трактир не ходит. Живёт один, с псом. Пса зовут Разведчик.

— Уже неплохо, — заметил Мартин. — Человек, который даёт псу кличку Разведчик, либо военный, либо сумасшедший. Либо и то, и другое.

— Судя по слухам — и то, и другое, — кивнул Гимлит. — Говорят, он бывший наёмник. Или бывший офицер разведки. Версии расходятся. Никто не знает точно, но все сходятся в одном: он умеет воевать. И умеет командовать.

— Если умеет — почему живёт в нашей глуши? — спросил я.

— Потому что у него есть одна особенность, — Гимлит помедлил. — Он параноик.

В зале повисла тишина. Потом Мартин хмыкнул.

— Параноик? В каком смысле?

— В клиническом. Ему везде мерещатся заговоры, шпионы, покушения. Спит с мечом под подушкой. Под рубашкой носит кольчугу — всегда, даже в жару. Еду проверяет на яд — и свою, и пса. Один раз три дня не выходил из дома, потому что увидел ворону, которая, по его мнению, слишком пристально на него смотрела.

— Ворона? — переспросил я.

— Разведчик вражеской армии. Так он её назвал. Пёс, кстати, тоже её облаял. Но пёс вообще на всё лает.

Капитан Борода кашлянул.

— Ваша милость, разрешите замечание.

— Разрешаю.

— Если человек воюет двенадцать лет в разведке и выживает там, где другие гибнут, — это не паранойя. Это профессиональная деформация. У меня вот после Козьей Балки левая рука дёргается, хотя её нет. Фантомные боли называются. А у него фантомные шпионы. Это нормально.

— Ты считаешь, это нормально — видеть в вороне разведчика? — уточнил Мартин.

— Я считаю, что если человек выжил там, где погибли сотни, — он имеет право на любые странности. Лишь бы дело делал.

Я задумался. С одной стороны — параноик, который шарахается от ворон. С другой — человек, который умеет воевать и командовать. У нас и так вся команда с особенностями: Мартин — алкоголик, братья Бороды — инвалиды, Томас — криворукий лучник. Параноик впишется идеально.

— Берём, — сказал я. — Сейчас идём в деревню. Сначала к старостихе — без неё налоги не собрать. А от неё сразу к этому Людвигу.

— Вы уверены, ваша милость? — спросил Гимлит. — Может, сначала пообедаем?

— Ты опять боишься старостихи?

— Я не боюсь. Я просто помню, что она сказала про меня в прошлый раз. И про Мартина. И про вас. Она вообще про всех что-то говорит. У неё талант.

— Вот и проверим, что она скажет сегодня. Идём. Ты, я и Мартин. Остальные — готовьте инструменты для ремонта. Когда вернёмся, начнём чинить замок.

Разговор со старостихой

Дом старостихи стоял в центре деревни — добротный, с резными наличниками и палисадником, в котором цвели какие-то суровые северные цветы. Сама старостиха сидела на лавке у крыльца и чистила картошку. Увидев нас, она не прекратила своего занятия — только нож в её руке задвигался чуть быстрее.

— Барон, — сказала она вместо приветствия. — Живой. Уже третий раз за месяц вас вижу. Рекорд. Предыдущего барона я видела раз в полгода, и то когда он за деньгами приходил.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь держать спину прямо. — Можно с вами поговорить?

— Говорите. Только коротко. У меня картошка не чищена, а до зимы ещё три месяца.

Я коротко изложил план. Налоговая амнистия: все старые долги списываются. Новые налоги платятся по гибкой системе: деньги, натура или отработки — что кому удобнее. Все собранные средства идут в первую очередь на инженерную бригаду, которая ремонтирует замок, и на армию, которая будет защищать баронство. Никаких пропиваний. Никаких трактиров. Только дело.

Старостиха слушала молча, продолжая чистить картошку. Её лицо оставалось непроницаемым — как у статуи, только с морщинами.

Когда я закончил, она отложила нож.

— Значит, амнистия, — сказала она. — Вы прощаете нам все старые долги. А мы за это начинаем платить заново. Но не как раньше, а по выбору: деньги, натура или работа.

— Именно.

— И средства пойдут на замок и на армию.

— Да.

— Не на трактир. Не на эль. Не на карты.

— Ни медяка.

Старостиха долго смотрела на меня. Молчание длилось, наверное, целую минуту. Гимлит за моей спиной переминался с ноги на ногу. Мартин тихо отхлебнул из бутылки — звук в тишине прозвучал как выстрел. Старостиха перевела взгляд на него.

— А этот всё ещё пьёт?

— Это рабочее, — сказал Мартин. — У меня мозг так работает.

— Знаю я, как работает твой мозг. На сидре и на авось. — Она снова повернулась ко мне. — Ладно, барон. Слушайте сюда.

Я замер.

— Я помню вашего деда. Он был неплохим человеком, пока не проиграл всё в карты. Я помню вашего отца. Он был весёлым, пока не пропил остатки. Вы — третий. И, надо признать, за последние недели я вижу разницу. Вы не приходили к нам за деньгами. Вы не напивались в трактире. Вы провели аудит, и я слышала, что долг короне уменьшился. Вы наняли счетовода — пусть и пьяницу. Вы ищете командира для армии — пусть и странного. Это что-то.

— Спасибо.

— Не перебивайте. — Она подняла палец. — Я не говорю, что вы молодец. Я говорю, что вы пытаетесь. Пытаться — это мало. Но это лучше, чем не пытаться. Поэтому я согласна.

— Согласны?

— Согласна поддержать ваш план. Амнистия. Налоги по выбору. Ремонт замка. Армия. Я поговорю с крестьянами. Если я скажу, что это дело стоящее — они послушают. Кто-то заплатит деньгами — у некоторых есть сбережения. Кто-то сдаст зерно или мясо. Кто-то выйдет на отработки. Мы разберёмся. Но, барон, — она снова подняла палец, — я слежу за вами. Лично. Если хоть один медяк из собранных налогов уйдёт не на замок и не на армию — я подниму деревню. И мы уйдём. Всем баронством. Вы останетесь один. С петухом. Который, кстати, вас ненавидит.

— Он вам рассказывал?

— Мне не нужно рассказывать. Я вижу.

Я выдохнул. Кажется, впервые за весь разговор.

— Спасибо, — сказал я. — Я не подведу.

— Посмотрим. — Она взяла нож и вернулась к картошке. — И заберите своего счетовода. От него пахнет на всю улицу.

— Это рабочий запах! — возмутился Мартин.

— Рабочий запах — это пот и земля. А это — сидр. Идите уже.

Мы вышли от старостихи. Мартин на ходу отхлебнул из бутылки и сказал:

— Она назвала меня счетоводом. Не позором баронства. Не перегонной бочкой. Счетоводом. Это прогресс.

— Это потому что я был рядом, — сказал я. — Она не хотела меня оскорблять напрямую. Ты попал под амнистию.

— Я всегда мечтал попасть под амнистию, — мечтательно произнёс Мартин. — Особенно налоговую. А теперь куда?

— Теперь к Людвигу, — сказал я. — Как и планировали. Старостиха дала добро на налоги — теперь нужен тот, кто возглавит армию, которую мы на эти налоги содержим.

— Параноик и алкоголик в одной команде, — Мартин сделал глоток. — Бедные наши враги. Они ещё не знают, с кем связались.

— Мы сами не знаем, с кем связались, — заметил Гимлит.

— Это и есть наш главный тактический приём, — ответил Мартин. — Непредсказуемость. Если мы сами не знаем, что будем делать через минуту, — враг тем более не узнает.

Я не стал спорить. В словах Мартина, как обычно, было больше смысла, чем хотелось бы признавать.

Армия

Дом Людвига мы нашли на самой окраине — ещё дальше, чем дом Мартина. Это был небольшой, но крепкий сруб, обнесённый частоколом. Частокол был высоким, с заострёнными кольями. На воротах висела табличка: «Вход только по предварительной договорённости. Без договорённости — расстрел на месте. Или не расстрел, но лучше не проверять». Почерк был твёрдый, военный.

— Он серьёзно? — спросил я.

— Абсолютно, — ответил Гимлит. — Когда я приходил к нему в прошлый раз — насчёт переписи населения, — он заставил меня показать руки, чтобы убедиться, что я не прячу нож.

— А ты прятал?

— Нож — нет. Вилку — да. Но вилка была для еды, а не для нападения. Он всё равно её конфисковал. Сказал, вернёт после допроса.

Я потянулся к калитке, но не успел её открыть. Из-за частокола раздался резкий голос:

— Стоять! Кто идёт? Назовитесь!

— Барон Артур фон Грязь, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Со мной Гимлит, дворецкий, и Мартин, счетовод. Мы по делу.

Пауза.

— Докажите, что вы барон.

— Что?

— Докажите. Назовите что-то, что может знать только барон.

Я задумался.

— В моём замке живёт петух, который меня ненавидит. В главном зале висит гобелен с битвой при Козьей Балке, изъеденный молью. А мой гарнизон до сегодняшнего дня состоял из трёх инвалидов и лучника, который не попадает в мишень.

Снова пауза. Потом калитка приоткрылась. В щели показалось лицо — обветренное, с глубокими морщинами и цепкими, быстро бегающими глазами. Глаза эти обшарили меня, Гимлита, Мартина, дорогу позади нас, небо, деревья и снова меня.

— Заходите. Быстро. И не делайте резких движений. Я слежу за вами.

— Конечно, — сказал я. — А кто ещё следит?

— Все. Но я — особенно.

Мы вошли во двор. Двор был чистым, ухоженным, без единой травинки не на своём месте. У стены стояли мешки с песком — явно на случай осады. Рядом — колодец, накрытый деревянным щитом. У крыльца лежал пёс — крупный, лохматый, с подозрительным взглядом. Пёс посмотрел на нас и зарычал.

— Тихо, Разведчик, — сказал Людвиг. — Это гости. Возможно, шпионы. Но гости.

— Мы не шпионы, — уточнил я.

— Это то, что сказал бы шпион. Ладно. Проходите в дом. Только не садитесь на стул у окна — он простреливается с холма.

— С какого холма?

— С любого.

Внутри дом был обставлен по-спартански: стол, три стула, кровать, сундук. На стене висела карта баронства — старая, пожелтевшая, но с пометками. Пометки были странные: «Возможная позиция вражеских лучников», «Пути отхода», «Сектор обстрела», «Здесь была та ворона». Я решил не спрашивать про ворону.

Людвиг сел на стул спиной к стене — так, чтобы видеть и дверь, и окно, и нас одновременно. Пёс лёг у его ног и не сводил с нас глаз.

— Слушаю, — сказал Людвиг. — Только коротко. Длинные разговоры — это отвлекающий манёвр. Пока вы говорите, кто-то может заходить с фланга.

Я коротко изложил ситуацию. Долг короне. Три месяца. Отсутствие армии. Налоговый план, только что одобренный старостихой. Необходимость в человеке, который сможет организовать оборону и набрать добровольцев. Средства на армию будут — скромные, но будут.

Людвиг слушал, не перебивая. Его глаза бегали по комнате, но я чувствовал: он впитывает каждое слово.

— Значит, вам нужен главнокомандующий, — сказал он, когда я закончил.

— Именно.

— И вы пришли ко мне. К параноику, который видит заговоры в каждой вороне.

— Гимлит сказал, что вы умеете воевать. И умеете командовать. Остальное — детали.

Людвиг усмехнулся. Усмешка была короткой, как выстрел.

— Детали. Вы называете паранойю деталью. А знаете ли вы, что паранойя — это не болезнь? Это профессиональная деформация. Я служил в разведке. Двенадцать лет. Я выжил там, где погибли сотни. Знаете, почему?

— Почему?

— Потому что я всегда ждал худшего. И худшее всегда приходило. А я был готов. Паранойя — это не недостаток. Это метод.

Я переглянулся с Мартином. Тот сидел с отсутствующим видом — кажется, он жалел, что не взял с собой вторую бутылку.

— Людвиг, — сказал я. — Мне всё равно, как это называется. Мне нужен человек, который сможет защитить баронство. Набрать людей, обучить их, подготовить к возможным угрозам. Вы согласны?

— А какие угрозы? — спросил Людвиг. — Конкретно. Без общих слов.

— Клык. Он сказал, что если я ещё раз оскорблю его мать — он нападёт. Я пока не оскорблял, но кто знает. Корона. Если мы не выплатим долг — пришлют управляющего с охраной. Тролль с моста — если мы починим мост и лишим его дохода, он может обидеться. Отшельник Грым из Теневой Чащи — если мы начнём рубить лес, он выйдет с волком.

— Итого: соседний барон, корона, тролль, отшельник с волком. Плюс потенциальные шпионы, диверсанты и та ворона. — Людвиг кивнул. — Это уже серьёзно. А добровольцы есть?

— Пока нет. Но мы планируем объявить набор.

— Тогда условия. Первое: я сам набираю людей. Никаких добровольцев с улицы — только те, кто пройдут мою проверку. Второе: я сам их обучаю. По моей методике. Третье: я сплю с мечом, ем с ножом и никому не доверяю дегустацию еды. Четвёртое: жалованье — из тех средств, что соберут с налогов. Пока средств нет — работаю за еду и крышу над головой. Крыша желательно с чердаком, чтобы я мог выставить наблюдательный пост.

— С чердаком — сложно. У нас замок полуразрушен.

— Тогда подойдёт комната с толстыми стенами. И чтобы окно выходило во двор. И чтобы дверь открывалась внутрь. И чтобы рядом не было высоких деревьев — с них удобно стрелять.

— Я найду такую комнату.

— Тогда по рукам.

Он протянул руку. Я пожал её. Рукопожатие было крепким, быстрым — как будто он боялся, что в моём рукаве спрятан яд. Но, наверное, это была просто привычка.

— И ещё, — добавил Людвиг. — В деревне есть несколько человек, которые могут подойти. Я займусь ими завтра. Один парень, который служил в ополчении. Один кузнец — он, правда, без кузницы, но с руками. Один пастух — он умеет обращаться с пращой. И ещё один — бывший браконьер. Он знает лес, умеет ставить ловушки и читать следы. Пять человек, считая меня. Это уже что-то.

— Это почти армия, — сказал я.

— Это начало армии. Армия начинается с пяти человек.

Мы вышли от Людвига и направились обратно в замок. Солнце уже клонилось к закату. Деревня жила своей вечерней жизнью: где-то мычала корова, пахло дымом и свежим хлебом, дети гоняли тощего пса, а пёс делал вид, что ему это не нравится. Старостиха всё ещё стояла у калитки — то ли дышала воздухом, то ли ждала нас. Когда мы поравнялись с ней, она окликнула меня.

— Барон!

Я остановился.

— Я поговорила с людьми. Пока вы там с Людвигом беседовали. Они согласны. Амнистия принята. Налоги приняты. Завтра начнём учёт: кто деньгами, кто натурой, кто работой. Присылайте вашего счетовода — пусть записывает. И инженеров ваших присылайте. Замок сам себя не починит.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите. Просто не опозорьтесь.

Я кивнул и пошёл дальше. Мартин хмыкнул.

— «Не опозорьтесь». Это у неё вместо «удачи».

— Я уже понял, — сказал я. — Она суровая женщина.

— Суровая, но справедливая. Как налоговая инспекция. Только налоговая инспекция не чистит картошку. По крайней мере, на моей памяти — не чистила.

Мы вошли во двор замка. На ступенях уже никого не было — Гимлит ушёл вперёд, пока мы разговаривали со старостихой, и теперь, наверное, готовил ужин. Петух сидел на заборе и смотрел на нас с привычным презрением.

— Ну что, ваша милость, — сказал Мартин. — Налоги у нас теперь почти есть. Армия — почти есть. Инженерная бригада — есть. Осталось найти три тысячи двести золотых.

— Почти есть, — согласился я. — Любимое слово баронства.

— Лучше, чем «вообще нет». «Почти есть» — это вторая стадия после «вообще нет». Третья — «есть». Четвёртая — «было». Надеюсь, мы не дойдём до четвёртой.

— Дойдём до третьей, — сказал я. — Обязательно.

Глава 11. Дела налаживаются

Прошла неделя. Я знаю это точно, потому что Мартин каждый день делал зарубку на дверном косяке главного зала и каждый раз приговаривал: «Минус один день из девяноста. Точнее, из восьмидесяти трёх. Точнее... дайте сидра, я пересчитаю». Я не давал ему сидра до обеда — это было моё единственное достижение как барона за последние дни. Мартин обижался, но считал исправно.

Замок Хреновый больше не был тихим. С утра до вечера здесь что-то стучало, скрипело, падало и снова стучало. Инженерная бригада в лице трёх братьев Бород и одного криворукого лучника приступила к работе. Людвиг муштровал добровольцев во дворе так, что даже петух предпочитал держаться подальше. А Мартин развернул в главном зале нечто среднее между бухгалтерией и винным погребом. Баронство оживало. Медленно, со скрипом, как старая телега, но оживало.

Инженерная бригада

Братья Бороды подошли к делу со всей серьёзностью потомственных военных, которым наконец дали настоящую задачу. Капитан, оставшись без правой руки, командовал левой — и командовал отменно. Он стоял посреди двора с чертежом замка, найденным в подвале, изъеденным мышами, но всё ещё читаемым, и раздавал указания.

— Сержант! Северная стена, третий ярус. Там кладка отошла. Если не закрепить сегодня — к зиме рухнет. Рядовой! Ворота. Петли. Правая верхняя скоро вылетит. Сними, отнеси в кузницу... хотя кузницы нет. Тогда неси сюда, будем чинить на месте. Томас! Где Томас?

Томас вынырнул из-за угла с ведром раствора и мастерком. За последнюю неделю он почти перестал вспоминать про лук и стрелы — только однажды, увидев пролетающую ворону, дёрнулся было, но вовремя опомнился.

— Я здесь, капитан! Раствор принёс. Правда, он немного жидкий. Я, кажется, перелил воды.

— Ничего, — сказал капитан. — Жидкий раствор — лучше, чем никакого. Мешай давай. И смотри, чтобы без комков. Комки — это слабые места. Слабые места — это трещины. Трещины — это обрушение. Понял?

— Понял, — ответил Томас и принялся мешать раствор с таким усердием, будто от этого зависела судьба королевства.

Сержант Борода, лишённый левой ноги, передвигался на костыле, но это не мешало ему взбираться на леса, которые он сам же и соорудил из старых досок. Доски подозрительно скрипели под его весом, но сержант только отмахивался.

Рядовой Борода, одноглазый, занимался воротами. Петли он снял, разложил на земле и теперь колдовал над ними с молотком и какой-то ржавой железкой, которая когда-то была напильником.

— Ваша милость, — окликнул он меня, когда я проходил мимо. — Разрешите доложить.

— Докладывай.

— Правая петля восстановлена. Левая — в процессе. Но есть проблема.

— Какая?

— Петли — это полдела. Сами ворота прогнили снизу. Если их не заменить — они рухнут, даже если петли будут золотые. А у нас нет новых досок.

— А где взять доски?

— В лесу. Но в лесу — Грым. Отшельник. С волком.

Я задумался. Проблема с лесом маячила на горизонте с самого начала. Теневая Чаща формально принадлежала баронству, но фактически там хозяйничал лесной отшельник с ручным волком по кличке Котик. Никто не ходил в лес уже много лет — все боялись. Но без леса не будет досок. Без досок не будет ворот. Без ворот не будет замка.

— Я решу этот вопрос, — пообещал я. — Пока чините то, что можно починить без новых досок.

— Есть, ваша милость! — рядовой Борода отдал честь и вернулся к петлям.

Я обошёл замок по периметру. Картина была удручающей, но обнадёживающей одновременно. Северная стена, которую штопал сержант, уже не выглядела так, будто готова упасть от чиха. Крыша, которую латал капитан, всё ещё протекала, но теперь дырок было меньше. Ворота, над которыми корпел рядовой, хотя бы не скрипели. А Томас размешивал уже третье ведро раствора и, кажется, начинал понимать разницу между хорошим раствором и плохим.

— Инженерная бригада — это лучшее, что случалось с замком за последние десять лет, — сказал я Гимлиту, который шёл рядом с подносом и чаем.

— Согласен, ваша милость. Замок оживает. Правда, он всё ещё похож на руины, но теперь это руины с потенциалом.

Налоговое управление

В главном зале тем временем развернулась совсем другая работа. Мартин сидел за столом, обложившись бумагами, и записывал что-то в толстую книгу, которую Гимлит раздобыл где-то в подвале. Книга называлась «Учёт податей и сборов баронства фон Грязь», и до недавнего времени в ней была заполнена только первая страница — и та корявым почерком предыдущего барона: «Денег нет. Всё пропил». Мартин перевернул эту страницу и начал новую.

Перед столом выстроилась небольшая очередь из крестьян. Старостиха стояла рядом и следила за порядком — с таким выражением лица, будто она надзиратель на каторге, а крестьяне — провинившиеся заключённые.

— Значит так, — говорила она. — У кого деньги — платит деньгами. У кого зерно — сдаёт зерно. У кого ни того, ни другого — записывается на отработки. Всех запишут. Никто не уйдёт обиженным. Кроме тех, кто попытается увильнуть. Эти уйдут очень обиженными. Лично прослежу.

Очередь двигалась медленно, но организованно. Первым к столу подошёл пекарь — тот самый, которого деревенские девушки предпочитали лучнику Томасу. Он положил на стол горсть монет и мешочек муки.

— Деньги и натура, — объявил Мартин, записывая. — Пекарь. Мука — высший сорт? В смысле, хорошая?

— Обижаете, — сказал пекарь. — У меня лучшая мука в баронстве.

— В баронстве больше никто не мелет муку. Так что у вас и лучшая, и худшая одновременно. Но я запишу «хорошая». Держите марку.

Следующей подошла вдова с тремя детьми. Денег у неё не было, зерна тоже — только коза, которая давала молоко.

— Коза — это актив, — сказал Мартин. — Актив не отбираем. Вы записываетесь на отработки. Что умеете?

— Шить, — сказала вдова. — И готовить. И за скотиной ходить.

— Отлично. Будете помогать на кухне замка. Гимлит давно жалуется, что один не справляется.

— Я не жалуюсь! — крикнул Гимлит из коридора.

— Я слышал, как ты разговаривал с кастрюлей. Это считается жалобой.

Очередь двигалась дальше. Пастух принёс шерсть. Мельник, тот самый, чья мельница не работала, принёс горсть серебряных монет — видимо, сбережения. Кузнец, оставшийся без кузницы, принёс молоток — свой единственный инструмент.

— Молоток — это не налог, — сказал Мартин. — Молоток — это ваше средство производства. Оставьте себе. Лучше отработайте. Вы же кузнец. Поможете инженерной бригаде с металлическими деталями.

— Так кузницы же нет, — напомнил кузнец.

— Будет. Как только починим замок — займёмся кузницей. Всё по плану.

Старостиха одобрительно кивнула. Кажется, она впервые за много лет видела, как в баронстве происходит что-то похожее на нормальную финансовую деятельность.

К вечеру Мартин подвёл итоги. Я сидел рядом и смотрел, как он подбивает цифры, периодически прикладываясь к бутылке сидра. Почерк у него был неровный — буквы плясали, как пьяные гномы, но цифры сходились.

— Итак, ваша милость, — сказал он. — За первую неделю мы собрали кое-что деньгами. Натурой — мука, шерсть, немного мяса, две головки сыра и одна курица. Курица, правда, старая и не несётся, но на бульон годится. На отработки записалось больше десятка человек. Из них несколько уже работают на ремонте замка, остальные выйдут на следующей неделе.

— И как темпы?

— Темпы скромные, но стабильные. Если так пойдёт и дальше, мы сможем кормить инженерную бригаду и армию. И даже что-то откладывать. Не на выплату долга — для долга это капля. Но капля — это уже не ноль. Капля — это начало.

Я кивнул. Мартин отхлебнул сидра.

— И ещё, ваша милость. Крестьяне платят. Вы понимаете? Они реально платят. Кто деньгами, кто натурой, кто работой. Такого не было много лет. Старостиха говорит, что вы «пытаетесь». Для неё это высшая похвала.

— Я слышал. Она сказала это при мне.

— Да, но я повторяю. Потому что это важно. Если старостиха вас хвалит — значит, баронство действительно меняется. Она не из тех, кто бросается словами. Она из тех, кто бросается картошкой. Но сейчас она не бросается. Это прогресс.

Армия

Утром следующего дня я вышел во двор и увидел то, что раньше видел только в дурных снах. Четыре человека стояли в шеренгу. Четыре. Не три инвалида и криворукий лучник, а четыре новых человека. Один — крепкий парень, бывший ополченец, который всё время щурился, будто забыл, куда дел шлем. Один — кузнец с руками-кувалдами, который стоял навытяжку, но его плечи были такой ширины, что навытяжку получалось плохо. Один — пастух, нервно крутивший в руках пращу. И один — бывший браконьер, тощий, с бегающими глазами, чем-то похожий на самого Людвига.

Людвиг ходил перед строем, заложив руки за спину. Пёс Разведчик сидел рядом и следил за каждым движением добровольцев с таким подозрением, будто они все были переодетыми шпионами.

— Итак, — начал Людвиг. — Вы — первый набор армии баронства фон Грязь. Поздравляю. Вы — элита. Не потому что вы лучшие. А потому что других нет. Но это не повод расслабляться.

— А когда оружие выдадут? — спросил ополченец.

— Оружие? — Людвиг остановился и пристально посмотрел на него. — Оружие вы получите, когда докажете, что не убьёте им себя. И друг друга. И меня. Особенно меня. Пока что вы даже стоять не умеете. Как тебя зовут, ополченец?

— Густав.

— Густав, ты стоишь так, будто тебя нарисовал ребёнок. Левое плечо выше правого, правое колено вывернуто, живот вперёд. В бою это называется «идеальная мишень». В тебя попадёт даже слепой. Выровняйся. Плечи. Спина. Подбородок. Нет, это не подбородок, это кадык. Подбородок выше. Вот. Теперь ты похож на солдата. Плохого, но солдата.

Густав покраснел и попытался выровняться. Получилось не очень.

— Теперь ты, — Людвиг повернулся к кузнецу.

— Как тебя зовут?

— Герхард.

— Герхард, ты большой. Очень большой. Это хорошо. Большой солдат закрывает собой маленьких. Но ты стоишь как скала — неподвижно и бессмысленно. Если на тебя нападёт враг с мечом, что ты будешь делать?

— Ударю его, — сказал Герхард.

— Чем?

Герхард задумался.

— У меня есть молоток.

— Молоток — это хорошо. Молоток — это аргумент. Но покажи мне, как ты держишь молоток.

Герхард вытащил из-за пояса молоток и сжал его в кулаке. Людвиг посмотрел на это и вздохнул.

— Ты держишь его как кружку с элем. Если ударишь врага — молоток вылетит из руки и попадёт в меня. Держи крепче. Нет, не двумя руками — это молоток, а не таран. Одной. Вот так. Теперь замахнись. Хорошо. А теперь представь, что перед тобой не воздух, а враг. Бей.

Герхард замахнулся и ударил по воображаемому противнику. Удар был такой силы, что его развернуло вокруг оси, и он едва не упал.

— Ты убил врага, — сказал Людвиг. — И себя. И того, кто стоял справа. Хотя справа никого не было. Но это неважно. Главное — ты промахнулся мимо равновесия. Будем работать.

Пастух, глядя на это, занервничал и начал крутить пращу быстрее.

— А ты, — Людвиг повернулся к нему, — прекрати крутить. Ты не мельница. Ты солдат. Как тебя зовут?

— Петер.

— Петер, праща — это оружие дальнего боя. Ты должен научиться попадать в цель, а не просто пугать воздух. Покажи, как ты стреляешь. Вон там, на заборе, сидит петух. Представь, что это враг.

— Я не буду стрелять в петуха, — испуганно сказал Петер. — Он же живой.

— Я сказал — представь. Не стреляй по-настоящему. Просто покажи движение.

Петер вздохнул, раскрутил пращу и сделал бросок — разумеется, без камня. Движение было плавным, отработанным. Людвиг кивнул.

— Неплохо. Но ты закрываешь глаза в момент броска. Это рефлекс. От рефлексов надо избавляться. В бою закрытые глаза — это смерть. Открытые глаза — это жизнь. Запомни это.

— А как избавиться от рефлекса? — спросил Петер.

— Очень просто. Будешь тренироваться с открытыми глазами. Если не получится — я буду стоять рядом и кричать «глаза открой» в самый неожиданный момент. Например, когда ты спишь. Или ешь. Или молишься.

Петер побледнел.

— Я постараюсь.

— Вот и славно.

Последним был браконьер. Он стоял молча, и его глаза бегали по двору, забору, небу, деревьям. Людвиг заметил это и одобрительно кивнул.

— Вот, — сказал он остальным. — Учитесь. Этот человек уже всё понял. Он оценивает местность. Он ищет угрозы. Он не ждёт, когда я скажу ему смотреть по сторонам. Он смотрит сам. Как тебя зовут?

— Карл, — коротко ответил браконьер.

— Карл, ты назначен старшим разведчиком. Твоя задача — знать всё, что происходит в баронстве и вокруг него. Кто приехал, кто уехал, кто прошёл через лес, кто переплыл реку. Докладывать мне лично. Ежедневно.

— Понял.

— И ещё, Карл. Видишь ту ворону?

Все посмотрели на небо. Ворона сидела на дереве и чистила перья. Выглядела она совершенно обычно.

— Вижу, — сказал Карл.

— Следи за ней. Если она будет смотреть на замок слишком пристально — докладывай.

— Понял.

Остальные переглянулись. Густав, тот что ополченец, тихо спросил у Герхарда:

— Он серьёзно про ворону?

— Не знаю, — прошептал Герхард. — Но я на всякий случай тоже за ней послежу.

Людвиг услышал это и резко обернулся.

— Разговоры в строю! Густав, Герхард — десять отжиманий. За неверие в ворону.

— Но я не говорил, что не верю! — возмутился Густав.

— Ты сказал «он серьёзно про ворону?». Это сомнение. Сомнение — первый шаг к поражению. Одиннадцать отжиманий. За спор с командиром.

Густав открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с Людвигом и передумал. Они с Герхардом упали на землю и начали отжиматься. Герхард отжимался легко — его руки-кувалды справлялись без труда. Густав пыхтел, но старался.

Людвиг повернулся ко мне.

— Ваша милость, первый набор укомплектован. Четыре человека. Через неделю они будут знать базовые команды. Через две — начнут тренироваться с оружием. Через месяц — смогут выставить караул. Через два — принять бой.

— А через три?

— Через три — победить. Теоретически.

— А практически?

— Практически — всё зависит от того, кто на нас нападёт. Если тролль с моста — справимся. Если Клык со своей дружиной — будет тяжело. Если корона пришлёт карателей — будем партизанить. У меня есть план для каждого случая.

— План «А», «Б» и «В»?

— План «А», «Б», «В», «Г», «Д» и «Е». План «Е» — на случай, если нападёт та ворона. Я её ещё не видел, но она где-то там. Я знаю.

Я посмотрел на ворону. Ворона посмотрела на меня. Мне показалось или она действительно смотрела слишком пристально? Я помотал головой. Кажется, паранойя Людвига была заразной.

Тем временем Разведчик, который сидел рядом с Людвигом, вдруг залаял на Густава. Густав, всё ещё отжимавшийся, замер.

— Почему он на меня лает?

— Потому что ты отжимаешься неправильно, — ответил Людвиг. — Спина должна быть прямая. Разведчик это чувствует. Он у меня специально обученный. Вынюхивает ошибки.

— Пёс вынюхивает ошибки в отжиманиях? — не поверил Густав.

— Пёс вынюхивает всё, что я ему прикажу. А теперь отжимайся правильно. Или Разведчик будет лаять до вечера.

Густав выровнял спину. Разведчик перестал лаять, но продолжал смотреть с подозрением.

Я оставил армию тренироваться и пошёл обратно в замок.

Вечер

Вечером я сидел на ступенях замка и смотрел, как садится солнце. Оно садилось каждый день, но сегодня это было другое солнце. Сегодня я смотрел на него не как банкрот, ожидающий конфискации, а как барон, у которого есть инженерная бригада, налоговое управление и армия. Маленькая, странная, но армия.

Гимлит сел рядом.

— Ваша милость, разрешите доложить.

— Докладывай.

— Крыша над главным залом больше не течёт. Северная стена укреплена. Ворота пока на старых петлях, но держатся. Налоги собраны за неделю. Армия тренируется. В деревне тихо. Старостиха сегодня никого не прокляла — это рекорд.

— А петух?

— Петух живёт своей жизнью. Кажется, он привыкает к тому, что в замке происходит что-то полезное. Сегодня он не нападал на Томаса. Только посмотрел с осуждением. Но это его обычное выражение.

Я усмехнулся.

— Гимлит, как думаешь, у нас получается?

— Получается, ваша милость. Медленно. Со скрипом. Но получается. Я служу в этом замке сорок лет и не помню, чтобы здесь одновременно работали, считали деньги и тренировались. Обычно здесь просто пили.

— Может, мы что-то меняем?

— Может, — согласился гном. — А может, нам просто повезло с кадрами. Алкоголик-счетовод, параноик-командир, три инвалида-строителя и криворукий лучник, который наконец нашёл своё призвание в размешивании раствора. Это странная команда. Но она работает.

Завтра будет новый день. Нужно будет решить вопрос с лесом и Грымом. Нужно будет разобраться с мостом и троллем. Нужно будет ещё много чего. Но это всё — завтра.

А сегодня баронство фон Грязь впервые за много лет работало. Не пило. Не пропивало. Не проигрывало в карты. Работало.

Глава 12. Тролль бизнесмен часть 1

Глава 12. Тролль бизнесмен Часть 1

Тролль появился в баронстве лет пять назад — примерно тогда же, когда обвалился старый каменный мост через реку. Никто не знал, откуда он пришёл. Одни говорили — с севера, с гор, где тролли живут кланами и варят сыр из козьего молока. Другие — что он отбился от бродячего цирка, потому что слишком много ел и мало выступал. Третьи вообще считали, что он не тролль, а очень крупный, очень волосатый и очень невоспитанный человек. Последнее было маловероятно: люди не бывают зелёными.

Звали тролля Грох. По крайней мере, так он представился, когда впервые заявился в деревню, сел посреди площади и объявил, что теперь мост его, а все, кто хочет перейти реку, должны платить. Ему пытались возражать. Старостиха даже запустила в него картошкой. Картошка отскочила от его лба, не причинив вреда, но Грох запомнил обиду и с тех пор брал со старостихи двойную плату.

Мой отец, тогдашний барон, пытался решить вопрос дипломатически — то есть послал к троллю гонца с предложением выпить. Тролль выпил, закусил гонцом (фигурально — гонец успел убежать, но сапоги потерял) и передал ответ: мост его, и точка. С тех пор так и жили. Грох сидел на берегу, на большом валуне, который называл «троном», и собирал плату за проход по временному мосту — двум брёвнам, перекинутым через реку, с верёвочными перилами, которые болтались на ветру. Мост был ненадёжным, но других вариантов перебраться через реку не существовало — разве что вплавь, а вода в реке была холодной даже летом. Крестьяне платили медяк за переход, телеги — два медяка. Грох богател медленно, но верно. Ему нравилось золото. Очень нравилось. Он коллекционировал монеты, раскладывал их в пещере по кучкам и любовался ими при свете факела.

Но в какой-то момент этого стало мало. Золото имеет свойство заканчиваться, а жадность — нет. И однажды ночью Грох решил, что пора переходить к более решительным мерам.

Подготовка тролля

План Гроха был прост и, по его мнению, гениален. Он разрабатывал его три дня — невиданный срок для тролля. Обычно тролли действуют импульсивно: увидят — схватят, проголодаются — съедят. Но Грох был необычным троллем. Он считал себя интеллектуалом.

— Значит так, — бормотал он, сидя в своей пещере и чертя прутиком на земле. — Замок. Там барон. Барон — ценный. За барона дают выкуп. Это логично. — Он нарисовал квадратик замка и кружочек — себя. — Я прихожу ночью. Ночью все спят. Спящие не сопротивляются. Я тихо захожу, тихо беру барона, тихо ухожу. Никто не замечает. Просто. Гениально. Почему другие тролли до этого не додумались? Потому что они глупые. А я умный. Я даже знаю слово «логистика».

Он довольно хмыкнул и принялся готовиться. Наточил клыки — для устрашения, хотя пускать их в ход не собирался. Надел свой любимый жилет, сшитый из старой занавески, украденной из деревенского дома. Жилет был зелёный в цветочек и ужасно тесный, но Грох считал его элегантным. «Деловой стиль», — говорил он, разглядывая себя в луже. Собрал мешок для барона — большой, просторный, из-под картошки. Мешок тоже был зелёный. Грох любил зелёное. Оно гармонировало с его кожей.

В полночь он выдвинулся. До замка было полчаса ходьбы. Грох шёл медленно, стараясь ступать как можно тише. Получалось не очень: каждый шаг отдавался глухим ударом, и в деревне, мимо которой он проходил, пара собак проснулась и залаяла. Но Грох на собак не отвлекался. Собаки — это не актив. Собаки — это шум. Шум — это плохо для бизнеса. Он прибавил шагу.

У замковых ворот он остановился. Ворота были закрыты. Грох задумался. В его плане ворота были открыты. Он не учёл, что ворота могут быть закрыты. Это была первая ошибка в его гениальном плане.

— Так, — сказал он себе. — Ворота закрыты. Это проблема. Но я умный. Я решу.

Он постоял, подумал. Потом легонько толкнул створку. Ворота заскрипели и приоткрылись — петли, которые ремонтировал рядовой Борода, ещё не были доделаны, и засов не держал как следует. Грох обрадовался.

— Повезло. Нет, не повезло. Я предвидел. Это часть плана.

Он протиснулся в щель — с трудом, застряв животом и чуть не оторвав жилет, — и оказался во дворе.

Во дворе

Двор был пуст. Луна освещала разбитую телегу, груду строительного мусора и спящего петуха на заборе. Петух — единственный, кто мог бы поднять тревогу, — спал, уткнувшись клювом в перья. Ему снились огромные кучи зерна и полное отсутствие баронов. Сон был приятный, и просыпаться он не собирался.

Грох огляделся. Замок Хреновый выглядел именно так, как ему описывали: покосившийся, облезлый, с пятнами сырости на стенах. Тролль даже почувствовал что-то вроде симпатии. «Бедный замок, — подумал он. — Такой же зелёный, как я. Только я зелёный от природы, а он — от плесени. Но всё равно. Родственная душа».

Он двинулся к главному входу. И тут заметил караульного.

Густав стоял у doors, опираясь на копьё, и честно пытался бодрствовать. У него получалось плохо. Глаза слипались, голова клонилась, и он уже третий раз за ночь заново выучил наизусть все трещины на противоположной стене.

Тролль остановился. Караульный не был частью плана. В плане караульных не было. Грох нахмурился.

— Так, — прошептал он. — Караульный. Это проблема. Проблемы надо решать.

Он начал думать. Думал минуту. Две. Три. На четвёртой минуте он вспомнил, как в одной старой истории — кажется, её рассказывал бродячий сказитель, проходивший по мосту, — герой вырубил стражника ударом по голове. Просто. Эффективно. Героично.

Грох подкрался к Густаву. Подкрадывание тролля — это зрелище, которое нужно видеть. Он шёл на цыпочках, вытянув руки в стороны для равновесия, и напоминал огромного зелёного балерина, который забыл, зачем вышел на сцену. Под его ногами хрустели камешки. Густав встрепенулся.

— Кто здесь? — спросил он сонно.

— Никто, — ответил Грох басом. — Тебе кажется. Спи дальше.

— Мне не кажется. Я слышал...

Договорить он не успел. Тролль легонько — по тролльим меркам — стукнул его пальцем по макушке. Густав осел на землю, как мешок с мукой.

— Спи, — сказал Грох. — Когда проснёшься, будет болеть голова. Но ты будешь жив. Я не убиваю. Я бизнесмен.

Он перешагнул через упавшего и вошёл в замок.

Внутри замка

Главный зал встретил его темнотой и запахом. Пахло известью — после недавнего ремонта, — сыростью, старым деревом и ещё чем-то кисловатым. Грох принюхался. Кисловатое — это был сидр. И его источник обнаружился сразу: за столом, уронив голову на гроссбух, спал Мартин. В одной руке он всё ещё сжимал пустую бутылку.

Тролль наклонился, чтобы рассмотреть спящего. Пьяный счетовод что-то пробормотал во сне — кажется, что-то про пени и штрафы. Грох уважительно кивнул. «Бухгалтер, — подумал он. — Уважаю. Бухгалтеры — это как тролли, только с бумагами. Тоже любят золото».

Он оставил Мартина спать и двинулся дальше. Лестница наверх была узкой и скрипучей. Грох ступал осторожно, но ступени всё равно жалобно стонали под его весом. Одна треснула. Тролль замер, прислушался — тишина. Он выдохнул и пошёл дальше.

На втором этаже было темно. Грох постоял, давая глазам привыкнуть. Дверей было несколько. Которая из них баронская? Он задумался. В сказках, которые он слышал, бароны всегда жили в самой большой комнате. Но все комнаты выглядели одинаково маленькими и облезлыми. Грох поскрёб затылок. Потом решил действовать методом перебора.

Первая дверь — Гимлит. Гном спал, свернувшись калачиком, и храпел с присвистом. Грох тихо закрыл дверь.

Вторая дверь — кладовка. Пахло сыром и чем-то заплесневелым. Грох заинтересовался сыром, но напомнил себе, что он здесь по делу.

Третья дверь оказалась моей. Грох приоткрыл её, заглянул внутрь, увидел спящую фигуру на кровати и удовлетворённо кивнул.

— Барон, — прошептал он. — Нашёл.

Он вошёл, стараясь не шуметь. В темноте запнулся о стул, который с грохотом опрокинулся. Я проснулся мгновенно. Надо мной нависала огромная зелёная тень, заслонившая окно.

— Что за...

— Тихо, — прогудел Грох. — Я — тролль. Ты — барон. Я тебя похищаю. Не кричи. Это бизнес.

— Какой ещё бизнес?! — я попытался сесть, но огромная ладонь легла мне на грудь и прижала обратно.

— Выкупной бизнес. Очень прибыльный. Я тебя беру, твои люди платят золото, я тебя возвращаю. Все счастливы. Кроме тебя. Но ты — расходы. Расходы не должны быть счастливы.

Я рванулся в сторону, скатился с кровати и вскочил на ноги.

— Ты с ума сошёл?! Я не дам себя похитить!

— Все так говорят, — вздохнул Грох. — А потом всё равно сидят в мешке. Это неизбежно. Как налоги.

Он извлёк откуда-то зелёный мешок. Тот самый, из-под картошки. Мешок был огромный, грязный и пах отходами сельского хозяйства.

— Залезай, — сказал он.

— Я никуда не полезу!

— Это не просьба. Это часть бизнес-процесса.

Я схватил первое, что попалось под руку — подсвечник с тумбочки, — и запустил в тролля. Подсвечник ударился о его грудь и упал на пол. Грох даже не моргнул.

— Неплохо, — сказал он. — Хорошая реакция. Но слабый бросок. Надо больше тренироваться. Я могу дать пару уроков. За дополнительную плату.

Я схватил второй подсвечник. Потом книгу. Потом сапог. Всё это полетело в тролля с нулевым эффектом. Грох стоял, как скала, и терпеливо ждал.

— Ты закончил? — спросил он, когда я на секунду остановился, чтобы перевести дух.

— Нет! — я огляделся в поисках нового снаряда.

— У тебя больше ничего нет. Разве что подушка. Подушкой ты меня не убьёшь.

Я действительно схватил подушку и запустил в него. Она мягко шлёпнулась о его лицо и сползла на пол. Грох чихнул.

— Перья, — пояснил он. — У меня аллергия на перья. Это нечестно.

— А похищать людей честно?!

— Это бизнес. Бизнес и честность — разные вещи. Я узнавал.

Он шагнул ко мне. Я отскочил за кровать, пытаясь сохранить дистанцию. Мы закружили по комнате: я уворачивался, перепрыгивал через опрокинутый стул, швырял всё, что попадалось под руку, — чернильницу (она разбилась о его плечо, оставив синее пятно на жилете), расчёску (бесполезно), собственную туфлю (тоже бесполезно). Грох гонялся за мной с мешком, и это напоминало цирковой номер — только очень страшный и очень унизительный для баронского достоинства.

— Стой спокойно! — рычал он. — Я не хочу тебя калечить! Клиент должен быть цел! Испорченный клиент — это минус к репутации!

— Тогда уходи! — кричал я. — Я не клиент! Я барон!

— Барон — это тоже клиент. Просто VIP. Для VIP у меня особые условия. Мешок с завязочками. Видишь? Завязочки. Красивые.

— Это верёвка! Обычная верёвка!

— В тролльем дизайне это называется завязочки!

В какой-то момент я запутался в собственном халате (я спал в халате, потому что камзол натирал плечи), споткнулся и упал. Этого мгновения хватило. Грох набросил на меня мешок. Я брыкался, пинался, орал и отбивался локтями. Один раз мне даже удалось высунуть голову наружу и укусить тролля за палец. Грох взвизгнул — тоненько, совсем не по-тролльи, — и отдёрнул руку.

— Ты кусаешься! — возмутился он. — Клиент не должен кусаться! Это не по протоколу!

— У меня нет протокола! — заорал я, снова уходя в глухую оборону.

— Это плохо. Протокол — это основа бизнеса. Я тебе потом расскажу. А пока — сиди в мешке!

Он запихнул мою голову обратно — я сопротивлялся, цеплялся за края мешка, но силы были неравны. Руки у тролля были как две кувалды, и каждая двигалась с неумолимостью гидравлического пресса. Он затянул верёвку — простите, завязочки — и закинул мешок на плечо.

— Вот и всё, — сказал он удовлетворённо. — Операция «Ночной барон» завершена. Фаза первая: захват. Успех. Переходим к фазе два: транспортировка.

— Я буду кричать! — пригрозил я из мешка.

— Кричи.

Я закричал. Грох не обратил внимания. Он вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице.

Стычка в коридоре

Спускаться с мешком на плече оказалось сложнее, чем подниматься без мешка. Грох застрял в дверном проёме — сначала плечом, потом бедром, потом животом. Живот был самой проблемной частью. Тролль пыхтел, толкался, даже пробовал втянуть живот — не помогло.

— Это жилет, — бормотал он. — Жилет толстый. Надо было снять жилет. Но без жилета я не выгляжу деловым. А деловой вид — это важно. Клиент должен чувствовать профессионала.

— Я клиент, — донёсся мой голос из мешка. — Я чувствую только картошку!

— Это ароматическая терапия. Картошка успокаивает. Я читал. Ну, не читал. Слышал. От одного гнома. Он пах картошкой. Был очень спокойный.

Он наконец выдрался из дверного проёма — с треском, ободрав косяк, — и начал спускаться. И вот тут-то всё пошло не по плану.

Внизу, в главном зале, уже горел свет. Мартин, разбуженный грохотом и моими криками, успел растолкать Гимлита. Гимлит, в свою очередь, побежал будить Людвига. А Людвиг никогда не спал по-настоящему — он уже был на ногах, с мечом в одной руке и кинжалом в другой.

— Тревога! — крикнул он, и его голос разнёсся по замку, как боевой горн. — Всем в строй! Противник в здании!

Четыре его солдата — Густав, Герхард, Петер и Карл — выскочили из своих углов, хватая оружие. Густав, потиравший шишку на голове, встал в строй с копьём. Герхард сжимал молоток. Петер нашаривал камни для пращи. Карл бесшумно скользнул в тень — его не было видно, но все знали, что он где-то рядом.

Тролль, спускавшийся по лестнице с мешком на плече, остановился. Он увидел пятерых вооружённых людей, перегородивших ему путь, и ухмыльнулся.

— О, — сказал он. — Встречающий комитет. Приятно. Но я спешу. Пропустите, пожалуйста.

— Положи барона, — сказал Людвиг ледяным тоном. — Медленно. На пол.

— Не могу. Он в мешке. Если я положу мешок, он упадёт. Ему будет больно. Я не хочу, чтобы клиенту было больно. Это плохо для бизнеса.

— Это не бизнес. Это похищение.

— Похищение — это бизнес. Просто агрессивный. Я узнавал. У одного гнома. Он сказал: «Бери больше, кидай дальше». Я так и делаю. Беру больше. Кидаю далеко. Вот, барона кидаю. В мешке.

Людвиг сделал шаг вперёд. Тролль сделал шаг назад. Лестница заскрипела.

— Не подходи, — предупредил Грох. — Я сильный. Очень сильный. Я могу тебя ударить. Но не хочу. Удар — это расход энергии. А энергия — это еда. А еда — это деньги. Я не хочу тратить деньги.

Петер, не дожидаясь команды, раскрутил пращу и запустил камень. Камень попал троллю в плечо и отскочил, не причинив видимого вреда. Грох поморщился.

— Щекотно. У тебя хорошая праща. Но плохой камень. Нужен больше. И тяжелее. И желательно — золотой. Золотые камни — самые убедительные.

Герхард ринулся вперёд с молотком. Он метил в колено — самое уязвимое место. Но Грох заметил атаку и переступил с ноги на ногу, одновременно отмахиваясь свободной рукой. Герхард уклонился, перекатился и снова замахнулся. На этот раз он попал — молоток врезался троллю в бедро. Грох крякнул.

— Больно! — возмутился он. — Это невежливо! Я же сказал — не подходи!

Он попытался отпихнуть кузнеца, но Герхард уже отскочил. Его место занял Густав с копьём. Он сделал выпад, целя в живот, но копьё застряло в складках жилета.

— Опять жилет! — расстроился тролль. — Это мой любимый жилет! Я его сам сшил! Из занавески! Вы порвали занавеску!

— Это не занавеска! — крикнул Густав, пытаясь выдернуть копьё. — Это тряпка!

— Это дизайнерская тряпка! — взревел Грох. — Я за дизайн доплачивал! Не деньгами — картошкой. Но всё равно!

Пока он возмущался, из тени за его спиной бесшумно возник Карл. Браконьер скользнул вдоль стены, держа в руках нож, и метил в подколенную впадину. Но тролль, почувствовав движение воздуха, резко развернулся. Мешок на его плече описал дугу и задел Карла по голове. Браконьер отлетел к стене, но мягко спружинил и тут же вскочил на ноги.

— Извини, — сказал Грох мешку. — Я не хотел тебя использовать как оружие. Это вышло случайно.

— Ты меня уже третий раз обо что-то бьёшь! — донёсся мой приглушённый голос. — Я барон, а не таран!

— В бизнесе приходится быть гибким. Иногда клиент — это таран. Иногда — молот. Иногда — просто груз. Сегодня ты — таран. Завтра, может, будешь молотом. Всё зависит от рыночной конъюнктуры.

Людвиг оценивал ситуацию. Его солдаты действовали хорошо: атаковали по очереди, не мешая друг другу, наносили удары и отходили. Герхард снова рванулся вперёд и нанёс два быстрых удара молотком — по бедру и по колену. Грох пошатнулся. Карл снова возник из тени и полоснул ножом по голени — тролль взревел и попытался его схватить, но браконьер уже исчез. Петер методично обстреливал тролля камнями, целясь то в ухо, то в нос, то в пальцы ног. Камни не наносили урона, но страшно раздражали.

— Хватит! — взвыл Грох. — Вы как комары! Маленькие, злые, жужжите! Я не люблю комаров!

— А комары не любят троллей, — ответил Петер и запустил очередной камень.

— Это бессмысленный диалог! — Грох перехватил мешок поудобнее. — Я ухожу!

Он рванулся не в дверь, куда все целились, а в сторону — к окну главного зала. Окно было заколочено досками после ремонта, но для тролля доски — не преграда. Он вышиб их плечом, даже не замедлившись, и вывалился во двор.

Стекло брызнуло в разные стороны. Доски разлетелись. Мешок на плече тролля подпрыгнул, и я услышал, как мой собственный голос сказал что-то совершенно непечатное.

— Извини, клиент! — крикнул Грох, уже снаружи. — Это был тактический манёвр! В бизнесе такое бывает!

Людвиг и его отряд бросились к окну, но тролль уже бежал к воротам. Он двигался с неожиданной для его габаритов скоростью — как небольшой оползень, решивший пробежать марафон. Земля вздрагивала. Петух, разбуженный грохотом, слетел с забора и заорал так истошно, будто наступил конец света.

— За ним! — крикнул Людвиг.

Они побежали. Но у ворот Грох развернулся и сделал то, чего никто не ожидал: он выбил воротную створку и швырнул её в преследователей. Не чтобы попасть — чтобы задержать. Створка пролетела несколько метров и рухнула на землю, подняв тучу пыли. Пока солдаты огибали её, тролль уже выскочил за пределы замка и двигался по дороге к реке.

— Ушёл, — констатировал Людвиг.

— Ушёл, — подтвердил Густав, потирая шишку.

— С бароном.

Глава 13. Тролль бизнесмен часть 2

Погоня и отступление

Но Людвиг не был бы Людвигом, если бы сдался так просто. Он быстро опросил своих людей: кто ранен? Оказалось — никто серьёзно. Густаву досталось по голове, но шишка уже спадала. Карлу — по рёбрам, но он привык падать. Герхард был цел. Петер вообще не пострадал — он держался на расстоянии и обстреливал тролля камнями.

— Идём за ним, — сказал Людвиг. — Мы знаем, где его пещера. У реки, в скалистом берегу. Если поторопимся — перехватим на подходе.

Отряд двинулся в ночь. Луна светила ярко, и следы тролля были отчётливо видны — огромные, глубокие, как будто кто-то прошёл с плугом. Следы вели к реке.

Через десять минут быстрой ходьбы они нагнали тролля. Грох шёл медленнее, чем бежал — он запыхался и что-то ворчал себе под нос про «кардионагрузку» и «надо было больше тренироваться». Его огромная спина вздымалась, как кузнечные мехи, а дыхание вырывалось из груди с шумом прибоя.

— Стоять! — крикнул Людвиг.

Тролль обернулся. Увидел преследователей. Вздохнул — так тяжело, что с ближайшего дерева слетели листья.

— Опять вы, — сказал он почти жалобно. — Я же сказал — я спешу. У меня клиент. Ему нужно в пещеру. Там тепло. И сухо. Почти. И там есть листья. Много листьев. Я специально собирал. Для комфорта. Я забочусь о клиентах. Это часть сервиса.

— Отдай барона, и мы уйдём, — повторил Людвиг.

— Не могу. Это вопрос принципа. Если я отдам клиента до получения выкупа — это будет нарушением деловой этики. Я читал про деловую этику. Ну, не читал. Слышал. От одного купца. Он сказал: «Сделка есть сделка». И упал в реку. Но это неважно. Важно — принцип.

— У тебя нет сделки. Ты украл человека.

— Я не украл. Я взял в долг. С последующим выкупом. Это финансовая операция. Называется «временное изъятие актива с целью получения прибыли». Я сам придумал термин. Горжусь им. Он звучит солидно. Почти как «амортизация». Я тоже знаю слово «амортизация». Оно красивое. Означает, что всё стареет. Даже тролли. Особенно тролли.

Петер, не дожидаясь команды, запустил камень. На этот раз он целился лучше — камень попал троллю в ухо. Ухо у троллей чувствительное. Грох взвыл, схватился за ухо и на секунду потерял равновесие. Мешок на его плече опасно накренился.

— Эй! — крикнул я. — Осторожнее! Тут люди!

— Извини, клиент! — проорал Грох. — Форс-мажор! Это техническая накладка! С каждым бывает! Даже с профессионалами!

Он восстановил равновесие и рванул к реке. Но теперь он двигался зигзагами — видимо, чтобы в него было труднее попасть. Зигзаги тролля — это зрелище, которое сложно забыть. Представьте себе шкаф, который пытается танцевать вальс, но забыл шаги. Грох петлял, подпрыгивал, иногда оглядывался и показывал преследователям язык. Язык у него был зелёный, что, вероятно, было единственным цветом языка, который гармонировал с его кожей. Это было не столько эффективно, сколько унизительно — для преследователей.

— Он над нами издевается! — крикнул Густав, и в его голосе слышалась искренняя обида.

— Нет! — крикнул Грох в ответ. — Я провожу манёвр уклонения! Это тактика! Я читал книгу! «Искусство войны»! Ну, не читал. Смотрел картинки. Там были стрелочки. Я запомнил стрелочки! Очень хорошие стрелочки. Загогулистые. Как мои зигзаги. Только на бумаге. А у меня — в реальности. Это труднее. Бумага не сопротивляется. А реальность — сопротивляется. Особенно кусты. Кусты — главные враги тактики.

Он двигался не просто зигзагами — он превратил свой бег в хаотическое представление. Огромные ноги выписывали кренделя, мешок на плече болтался как маятник, а свободной рукой Грох размахивал, будто дирижировал невидимым оркестром. Он перепрыгивал через кусты — точнее, пытался перепрыгивать, но обычно просто проламывался сквозь них. Один куст он снёс целиком, и тот повис у него на голове, как огромный зелёный парик. Грох не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Это камуфляж! — объявил он. — Теперь я невидим! Вы меня не видите! Я — призрак! Большой, зелёный, в кусте!

— Мы тебя видим! — крикнул Герхард. — Ты не призрак! Ты тролль с кустом на голове!

— Это продвинутый камуфляж! Вы видите куст, но не видите меня! Это работает на психологическом уровне!

Один раз он споткнулся о корень, сделал три гигантских шага вперёд, чудом удержал равновесие и гордо объявил: «Это был элемент неожиданности! Враг не ожидает, что ты споткнёшься! Это сбивает с толку! Вы сбиты с толку? Я сбит! Мы все сбиты! Это коллективное замешательство!»

Солдаты преследовали его, но держались на расстоянии. Петер время от времени запускал камни, но в движении попасть было трудно. Камни летели то в небо, то в реку, то в многострадальный куст, который всё ещё висел на голове тролля. Густав с копьём наперевес пытался догнать тролля, но каждый раз, когда он приближался, Грох делал резкий поворот — и Густав пробегал мимо, как атакующий пёс, который не рассчитал траекторию. В четвёртый раз он пробежал мимо и врезался в дерево.

— Я в порядке! — крикнул он, потирая лоб. — Дерево тоже в порядке! Наверное!

— Я как ветер! — орал Грох. — Как большой, зелёный, очень тяжёлый ветер! С кустом! Куст — это дополнительная аэродинамика!

— Ветер не ломает деревья! — крикнул в ответ Герхард, уворачиваясь от сбитой троллем ветки.

Карл, как всегда, попытался зайти с фланга. Он бесшумно скользнул вперёд, обогнул тролля по широкой дуге и затаился за большим валуном. Когда Грох поравнялся с ним, Карл выскочил из укрытия и попытался подрезать ему ногу. Но тролль — то ли случайно, то ли действительно у него была какая-то звериная интуиция — именно в этот момент подпрыгнул, перепрыгивая через лужу. Карл промахнулся, поскользнулся на мокрой траве и растянулся на земле. Нож вылетел из его руки и воткнулся в землю в сантиметре от его собственного уха.

— Осторожнее! — крикнул Грох, не оборачиваясь. — Там скользко! Я же говорил — у реки повышенная влажность! Это есть в моём бизнес-плане! В разделе «Климатические риски»! Там ещё есть подраздел «Скользкие поверхности»! И подподраздел «Падение разведчиков»! Я всё предусмотрел!

— У тебя есть подподраздел «Падение разведчиков»? — не поверил Людвиг.

— Конечно! Я знал, что вы придёте! Я знал, что среди вас будет разведчик! Я знал, что он поскользнётся! Я гений! Гений бизнеса! Гений тактики! Гений скользких поверхностей!

Людвиг остановил отряд. Он тяжело дышал — не столько от бега, сколько от осознания, что его, опытного разведчика, переиграл тролль в самодельном жилете с кустом на голове.

— Бесполезно, — сказал он. — Он слишком быстрый на пересечённой местности. Мы его не догоним до реки. А у реки он знает каждый камень.

— И что делать? — спросил Петер, у которого закончились камни и который теперь растерянно оглядывался в поисках новых.

— Возвращаемся в замок. Будем думать. Это ещё не конец.

Отряд неохотно повернул обратно. Грох, увидев это, остановился и помахал им рукой. Потом, видимо решив, что простого прощания недостаточно, он поднял мешок — вместе со мной — и тоже помахал им. Со стороны это выглядело так, будто тролль размахивает огромным зелёным флагом капитуляции. Куст на его голове при этом раскачивался из стороны в сторону, осыпая тролля листьями.

— До свидания! — крикнул он. — Приходите завтра! Будем обсуждать выкуп! Захватите золото! Много золота! Я люблю золото! Я буду ждать! У меня есть график приёма! С девяти до пяти! Обед с часу до двух! В обед не приходите! Я ем! Иногда — клиентов! Но это редко! И только если они не платят!

— Не волнуйтесь! — донёсся мой голос из мешка. — Я в порядке! Относительно! Меня тошнит, но я жив!

— Вот видите! — обрадовался Грох. — Клиент подтверждает! Всё по стандартам качества! У меня пятизвёздочный сервис! Ну, трёхзвёздочный! Ну, одна звезда! Но она большая! И зелёная!

И он скрылся в прибрежных кустах. Последнее, что видели солдаты, — это огромная зелёная спина, удаляющаяся в сторону скалистого берега, мешок, подпрыгивающий на плече в такт шагам, и куст, который наконец свалился с головы тролля и остался лежать на дороге — памятником самой странной погони в истории баронства.

Солдаты стояли молча. Потом Густав медленно произнёс:

— Он назвал нас комарами.

— Он назвал свой жилет дизайнерской тряпкой, — добавил Герхард.

— Он сказал, что у него есть подподраздел про падение разведчиков, — мрачно заметил Карл, вытирая грязь с лица.

— Это был самый странный бой в моей жизни, — подвёл итог Петер.

Людвиг ничего не сказал. Он смотрел в темноту, куда скрылся тролль, и в его глазах читалось сложное выражение: смесь профессионального уважения к противнику и личного унижения.

— Возвращаемся, — повторил он. — Завтра мы его перехитрим.

— Ты это уже говорил, — заметил Густав.

— Завтра я скажу это увереннее.

Пещера

До пещеры мы добрались без приключений — если не считать того, что Грох, проходя через особенно густой кустарник, зацепился жилетом за ветку и потратил минуты три на то, чтобы выпутаться, не уронив мешок. Он ругался шёпотом — странным, деловым шёпотом, в котором «ветка» рифмовалась с «дефект логистической цепочки», а «колючка» — с «непредвиденные расходы».

Пещера находилась в скалистом берегу реки. Вход был узкий — тролль едва протискивался, и каждый раз это сопровождалось пыхтением и скрежетом. Внутри было на удивление просторно. Грох вошёл, пригнувшись (он каждый раз забывал пригнуться и каждый раз ударялся головой о притолоку — сегодня был не исключение; звук был такой, будто уронили мешок с камнями), и наконец сгрузил мешок на кучу сухих листьев в углу пещеры.

— Прибыли, — объявил он с явным облегчением. — Фаза три завершена: размещение. Переходим к фазе четыре: ожидание выкупа. Эта фаза самая скучная. Но нужная. Без неё бизнес не работает. Как без отчётности. Я люблю отчётность. Она структурирует хаос. А хаос — это главный враг тролля. После комаров. И аллергии на перья.

Он развязал мешок. Я вылез наружу, помятый, взъерошенный и злой до такой степени, которую раньше в себе не подозревал. Мой халат порвался на плече. В волосах запуталась картофельная кожура, мелкие листья и что-то, подозрительно похожее на троллью шерсть. Настроение было ниже, чем финансовая отчётность баронства за прошлый год.

— Ты использовал меня как дубину, — сказал я, отряхиваясь. — Ты проломил окно моего замка. Ты швырнул в моих людей воротами. Ты меня уронил, когда паковал в мешок. Трижды.

— Четырежды, — поправил Грох, поднимая палец. — Четвёртый раз был, когда я перепрыгивал через лужу. Но это был форс-мажор. В бизнесе бывают форс-мажоры. Я извинился. Мысленно. Этого достаточно. Мысленные извинения — самые искренние. Их нельзя подделать. Я читал. Ну, не читал. Придумал только что. Но звучит убедительно.

— Ты не извинился.

— Я только что извинился. Вслух. Теперь это официально. Можешь записать в свою книгу жалоб. У тебя есть книга жалоб? У каждого приличного барона должна быть книга жалоб.

— У меня нет книги жалоб. У меня есть книга долгов. И ты туда не вписан. Пока.

— Это угроза?

— Это констатация факта.

Грох фыркнул и принялся возиться со своим жилетом, который пострадал в ночных приключениях. Дырка от копья Густава зияла на правом боку, и тролль пытался зашить её прямо на себе, используя вместо иглы рыбью кость, а вместо нитки — распущенную верёвку.

— Это был любимый жилет, — бормотал он. — Единственный. Других нет. Теперь дырка. Придётся покупать новый. Из новой занавески. Но занавески дорогие. Особенно с цветочками. Цветочки добавляют стоимости. Это знают все. Кроме твоих солдат. Они не знают. Они испортили цветочек. Вот этот. — Он ткнул пальцем в дырку, где раньше был вышитый ромашкоподобный узор. — Он был мой любимый. Самый красивый. Теперь его нет. Осталась только дырка. И воспоминания.

— Ты вломился в мой замок, вырубил моего караульного, затолкал меня в мешок и проломил окно. А жалеешь о цветочке на жилете?

— Приоритеты, барон. У каждого свои приоритеты. У тебя — замок. У меня — жилет. И потом, твой замок всё равно был старый. Окно само бы выпало рано или поздно. Я ускорил неизбежное. Можно сказать, оказал услугу по демонтажу. Бесплатно. Обычно я беру за демонтаж. Но для тебя — скидка. Как для постоянного клиента.

— Я не постоянный клиент. Я заложник.

— Заложник — это временный клиент. С перспективой стать постоянным. Если выкуп заплатят быстро — станешь постоянным. Будешь приходить каждый месяц. Я даже сделаю скидочную карту. После десятого похищения — одиннадцатое бесплатно.

Я обвёл взглядом пещеру. В углу, в самой тёмной и сухой её части, что-то блестело. Груды. Кучки. Целая гора.

— Это что?

Грох просиял. Он подошёл к горе и встал рядом, как экскурсовод перед главным экспонатом музея.

— Моё золото. Моя коллекция. Пять лет собираю. Каждый медяк. Каждый серебряный. Каждый золотой. Смотри.

Он наклонился и начал перебирать монеты. Огромные зелёные пальцы, каждый толщиной с моё запястье, удивительно аккуратно раскладывали монеты по кучкам. Медяки — в одну, серебряные — в другую, золотые — в третью, самую маленькую.

— Красивая, — сказал он почти шёпотом, поднося золотую монету к факелу. — Блестит. Как солнце. Только маленькое. И моё.

— Ты поэтому меня похитил? Из-за золота?

— Конечно. А из-за чего ещё? Барон — это много золота. За барона платят. Все знают. Я тоже знаю. Я умный тролль. Не как другие.

— А другие какие?

— Глупые. Они грабят. Просто берут и грабят. Никакой стратегии. Никакого бизнес-плана. Дикари. Я — нет. Я бизнесмен. Грабить — это риск. Тебя могут убить. Или ты можешь убить. Это плохо для бизнеса. Похищение — лучше. Похищение — это безопасно. Ты живой. Я живой. Золото — у меня. Все довольны. Кроме тебя. Но ты — расходы. Расходы не должны быть довольны.

— Кто, по-твоему, заплатит за меня выкуп?

— Не знаю. Кто-нибудь. Может, твои люди. Может, соседний барон — как его, Клык? Он богатый, я слышал. Может, король. Бароны нужны всем. Это как редкая монета. Все хотят иметь. У меня есть редкая монета — барон. Скоро у меня будет много золота. Очень много. Я куплю новый жилет. Целую занавеску. Может, даже две.

— А если никто не заплатит?

Грох нахмурился.

— Тогда я тебя съем. Но это плохой вариант. Ты тощий. Невкусный, наверное. Я пробовал тощих — они жёсткие. И костлявые. В прошлом году один путник не заплатил за проход. Пришлось принять меры. Он был невкусный. Я потом три дня плевался. Лучше пусть заплатят.

— И сколько ты хочешь?

— Много. Очень много. Я ещё не посчитал точно. Но много. У меня есть методика расчёта. Она сложная. Называется «троллья арифметика». Ты не поймёшь. Там нужны специальные знания. И большие пальцы. У тебя пальцы маленькие. Ты не сможешь считать по-тролльи.

— Ты сам-то хоть понимаешь свою арифметику?

— Понимаю. В общих чертах. Суть в том, что чем больше ждёшь, тем больше получаешь. Это закон накопления. Я ждал пять лет. Накопил много. Теперь хочу ещё больше. Это закон жадности. Жадность — это двигатель бизнеса. Я узнавал. У одного гнома.

— Тот гном, случайно, не сидит в тюрьме за мошенничество?

— Не знаю. Он ушёл. Сказал, что у него дела. И убежал. Очень быстро. Наверное, правда были дела.

Я сел на кучу листьев и вытянул ноги. Сапоги были потеряны где-то в процессе похищения — я только сейчас это заметил. На правой ноге был носок. На левой — ничего. Ночь становилась всё более убыточной.

— Грох, — сказал я. — Ты понимаешь, что мои люди придут за мной?

— Конечно. Я на это рассчитываю. Это часть плана. Они придут, мы будем обсуждать выкуп. Я назову цену. Они поторгуются. Я немного уступлю. Но не сильно. Потому что я жёсткий переговорщик. Я читал про переговоры. Ну, не читал. Смотрел, как торгуются на рынке. Там один человек кричал: «Это грабёж!» А продавец отвечал: «Нет, это скидка!» Я запомнил. Буду говорить, что выкуп — это скидка. Потому что мог бы съесть, но не ем. Это скидка в сто процентов. Очень выгодно.

— А если они не согласятся?

— Тогда я повышу цену. Наказание за несогласие. Тоже бизнес-приём.

— А если они попытаются тебя атаковать?

— Уже пытались. Не получилось. Я сильный. И у меня есть мешок. Мешок — универсальное оружие. В него можно паковать врагов. Я упаковал тебя. Могу упаковать других. У меня много мешков. Я запасливый.

Он показал в угол, где действительно лежала стопка зелёных мешков — видимо, заготовка для будущих похищений.

— У тебя бизнес-план по похищению всего баронства?

— Нет. Только руководящего состава. Барон — это главное. Потом, может быть, счетовод. Он любит сидр. Я тоже люблю сидр. У нас общие интересы. Потом, может быть, тот мрачный командир. Он мне понравился. У него хорошая тактика. И меч острый. Я уважаю острые мечи. Но боюсь их. Поэтому его я похищать не буду. Только если он сам захочет.

— Людвиг не захочет.

— Жаль. Из него вышел бы хороший заложник. Дорогой. С ним можно торговаться долго. Он производит впечатление человека, за которого заплатят. В отличие от тебя. Ты производишь впечатление человека, за которого платить не хотят, но вынуждены.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста. Я честный тролль. Кроме тех случаев, когда вру. Но сейчас я не вру. Сейчас я анализирую рынок. Ты — актив с сомнительной ликвидностью. Но я в тебя верю. Ты вырастешь в цене. Когда твои люди соберут достаточно золота.

Он вернулся к своему жилету и продолжил зашивать дырку. Игла-кость то и дело выскальзывала из его пальцев, и он тихо ругался.

— Грох, — сказал я. — Ты вообще умеешь шить?

— Умею. Просто нитка скользкая. И пальцы большие. И свет плохой. И настроение испорчено. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Я самостоятельный тролль. Меня никто не учил. Я сам научился. По книге. Ну, не по книге. По картинкам. Там был нарисован человек с иголкой. И подпись: «Шить просто». Подпись врала. Шить не просто. Особенно когда у тебя пальцы как бананы.

— Бананы?

— Это такой фрукт. Жёлтый. Растёт на юге. Я пробовал один раз. Вкусный. Но маленький. Как твои пальцы. Ты бы мог шить бананами. Наверное. Я не пробовал.

— Ты несёшь чушь.

— Я несу бизнес-идеи. Чушь — это когда бесполезно. Бизнес-идеи — это когда потенциально полезно. Разница тонкая. Как нитка. Которая скользкая.

Он наконец справился с дыркой и отложил иглу.

— Всё. Жилет снова цел. Почти. Если не приглядываться. А если приглядываться — видно, что тут была дырка. Но кто будет приглядываться? Только враги. А враги всё равно найдут недостатки. Поэтому неважно.

Он встал, потянулся — его голова упёрлась в потолок пещеры, и снова посыпалась земля, — и подошёл ко мне.

— Ты голодный? У меня есть еда. Сырое мясо. И сырая рыба. И сырые коренья. Я люблю сырое. Оно полезное. В нём витамины. Так говорил один эльф. Проходил по мосту. Сказал: «Термическая обработка убивает витамины». И заплатил двойную плату. Хороший был эльф. Умный. Я его не съел.

— Я не ем сырое.

— Жаль. Тогда терпи до утра. Утром твои люди придут с выкупом. Может, принесут что-нибудь вкусное. В качестве жеста доброй воли. Я люблю жесты доброй воли. Особенно когда они съедобные.

Он сел у входа в пещеру, загородив собой проход. Светало. Я видел, как небо за его спиной медленно сереет, потом розовеет, потом становится голубым.

— Грох, — сказал я. — А что ты будешь делать, когда получишь выкуп?

— Куплю занавеску. Я уже говорил.

— А кроме занавески?

— Не знаю. Может, расширю бизнес. Может, построю новый мост. Каменный. Как в старые времена. Тролли всегда строили каменные мосты. Это было наше ремесло. Наше призвание. А потом пришли люди и сказали, что мосты должны быть красивыми. Но красивый мост — не всегда крепкий. Ваш мост был красивым. И упал. Мой мост некрасивый. Но стоит. Уже пять лет. Это о чём-то говорит.

— Это говорит о том, что два бревна и верёвка — не мост.

— Это временное решение. Постоянное решение — каменный мост. Но камень тяжёлый. И дорогой. И требует много работы. А я один. Один тролль не может построить каменный мост. Нужны помощники. Но люди не хотят помогать троллям. Люди хотят, чтобы тролли ушли. Или умерли. Или платили налоги. Налоги — это самое страшное.

Я молчал. Грох продолжал смотреть на рассвет.

Он зевнул. Его пасть раскрылась, как ворота, и я увидел ряды зубов — больших, жёлтых, но на удивление ровных.

— Ты не бойся, барон, — сказал он, закончив зевать. — Если заплатят — я тебя отпущу. Тролль слово держит. Тролль не обманывает. Обманывают люди. И гномы. Особенно тот гном, который сказал про «бери больше, кидай дальше». Я до сих пор не уверен, что он имел в виду. Может, он говорил про урожай. А я подумал про похищение. Контекст важен. Я не учёл контекст. Это была моя ошибка.

— Ты сейчас признал ошибку?

— Да. Я признаю ошибки. Когда они очевидны. Это профессионально. Профессионал не боится признавать ошибки. Профессионал боится их повторять. Я не повторяю. Каждое похищение уникально. Как снежинка. Только зелёное. И тяжёлое.

Он снова зевнул.

— Я посплю. Утро — время сна для троллей. Мы ночные существа. Как совы. Только большие. И без перьев. Перья вызывают аллергию.

— Ты уже говорил.

— Повторение — мать учения. Я учусь. Постоянно. Даже во сне. Мне снятся бизнес-схемы. И золото. И занавески. Спи, барон. Завтра будет трудный день. Переговоры — это стресс. Особенно когда ты заложник. Но ты справишься. Ты производишь впечатление человека, который справляется. Даже когда не справляется.

Он закрыл глаза и через минуту уже храпел. Храп был низким, раскатистым, как отдалённый гром. Я остался сидеть на куче листьев, глядя на гору золота. Рассвет набирал силу.

Глава 14. Тролль бизнесмен часть 3

Проснулся я от храпа. Храп был низким, раскатистым и напоминал звук камнепада — если бы камнепад умел храпеть с присвистом. Грох спал у входа в пещеру, развалившись на куче шкур и загородив собой весь проём. Его живот мерно вздымался и опускался, а с каждым выдохом из ноздрей вылетали маленькие облачка пыли.

Я сел, потирая затёкшую шею. Листья, служившие мне постелью, спрессовались в жёсткий ком. Плечо болело, спина ныла, а левая нога затекла так, что я её почти не чувствовал.

Я оглядел пещеру. Груда золота в углу по-прежнему впечатляла. Ящики и бочки у стены обнаруживали своё содержимое: сушёные коренья, связки рыбы, мотки верёвок и целая коллекция пустых бутылок. Видимо, Грох собирал не только монеты.

— Грох, — позвал я.

Храп прекратился. Тролль открыл один глаз — большой, жёлтый, с вертикальным зрачком.

— А? Что? Уже принесли выкуп? — Он сел, протирая глаза кулаками. — Нет. Ещё рано. Солнце только встало. Выкуп приносят позже. Обычно после обеда. Или послезавтра. Или никогда. По-разному.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Говори. Но если это опять жалобы на сервис — у меня есть книга жалоб. Она в углу. Под мхом. Я её не доставал пять лет, но она там.

— Это не жалоба. Это предложение.

Грох открыл второй глаз. Его брови — две кустистые заросли — приподнялись.

— Предложение, — повторил он. — Это интересно. Предложения — это бизнес. Я люблю бизнес. Рассказывай.

Я встал, размял затёкшие ноги и прошёлся по пещере.

— Грох, ты занимаешься похищениями. Это твой новый бизнес. Как ты думаешь, он надёжный?

— Надёжный? — тролль задумался. — Ну, я только начал. Первое похищение — пробное. Тестирую рынок. Результаты пока не ясны. Жду выкуп. Если выкуп будет — бизнес надёжный. Если нет — буду думать.

— А если выкуп будет, но потом придут солдаты? Не мои — королевские? Или дружина Клыка? Или охотники за троллями? Ты об этом думал?

Грох нахмурился.

— Солдаты — это проблема, — признал он. — Солдаты не любят троллей. Тролли не любят солдат. Это взаимно. Но я сильный. Я могу отбиться.

— От пятерых — да. От пятидесяти? От сотни? Ты один, Грох. Один против всех. Похищение — это объявление войны. Рано или поздно кто-то придёт. Не за мной — за тобой. И тогда твоё золото тебе не поможет. Его просто отнимут.

Тролль молчал. Он думал. Медленно, со скрипом, но думал.

— Это плохой прогноз, — сказал он наконец. — Ты специально меня пугаешь? Это переговорный приём? Называется «негативный сценарий». Сначала пугаешь, потом предлагаешь выход. Я знаю. Я умный.

— Да, это приём. Но это не значит, что я неправ. Ты сам понимаешь, что похищение — это тупик. Даже если тебе заплатят сейчас, что ты будешь делать потом? Похитишь кого-то ещё? Сколько раз это сработает, прежде чем кто-то придёт с мечом и факелом?

Грох отвернулся. Его взгляд упёрся в гору золота.

— Я не хочу, чтобы приходили с мечом и факелом, — сказал он тихо. — Я хочу спокойно жить. Собирать золото. Смотреть, как оно блестит. Это всё, что я хочу. Но люди не дают. Люди говорят: «Тролль — это плохо». А я не плохой. Я просто другой.

— Вот об этом я и хочу поговорить. Есть способ получить то, что ты хочешь, — спокойно, без мечей, без факелов, без похищений. Но сначала скажи: сколько ты зарабатываешь на мосту?

Грох оживился.

— Много. Очень много. Я считал.

— Как считал?

— По-тролльи. Это сложная система. Каждый прохожий — медяк. Каждая телега — два медяка. Если прохожий важный — надбавка за важность. Если день дождливый — надбавка за сырость. Если у прохожего глупое лицо — надбавка за глупость. Система гибкая. Я сам придумал. Горжусь.

— То есть ты берёшь с людей столько, сколько захочешь, в зависимости от настроения?

— Да. Это справедливо. Настроение — важный фактор. Если у меня хорошее настроение — скидка. Если плохое — наценка. Вчера я отпустил одного крестьянина бесплатно. У него была смешная шляпа. Я люблю смешные шляпы.

— Грох, эта система не работает. Ты отпугиваешь людей. Они боятся тебя и обходят мост стороной. Те, кто могут заплатить, — платят, но без удовольствия. Те, кто не могут, — уходят и рассказывают всем, что тролль на мосту — грабитель. Твоя репутация падает.

— Репутация? — Грох нахмурился. — Это когда тебя знают?

— Да. Когда тебя знают с хорошей стороны.

— Меня знают. Все знают. Говорят: «Не ходи к мосту, там тролль». Это репутация.

— Это плохая репутация.

— Плохая? — он искренне удивился. — А какая бывает хорошая?

— Хорошая — это когда говорят: «Иди к мосту, там тролль, но он честный. Плата справедливая. Мост крепкий. Тролль надёжный».

Грох задумался.

— Хорошая репутация, — произнёс он. — Это новое понятие. Я не думал о нём. Я думал о золоте. Золото — это конкретно. Репутация — это абстрактно. Абстрактное я понимаю хуже. Но стараюсь. Я читал книгу. Ну, не читал. Держал в руках. «Как завоевать друзей». Я не дочитал. Уснул. Там говорилось про улыбку. Я попробовал улыбаться. Люди убежали.

— Дело не в улыбке. Дело в доверии. Если ты хочешь, чтобы люди платили тебе охотно, ты должен дать им что-то взамен. Не только мост. Мост у тебя есть, но он ненадёжный. Ты должен дать им уверенность. Безопасность. Законность.

— Законность, — повторил Грох. — Это слово я слышал. Оно связано с бумагами. Я не люблю бумаги. Бумаги — это не золото. Бумаги можно порвать. Золото нельзя порвать. Золото можно только потратить. Или спрятать. Или любоваться.

— Законность — это защита. Если у тебя есть бумага с печатью, в которой написано, что мост твой, — никто не может у тебя его отобрать. Если кто-то попытается — ты можешь обратиться к барону. Ко мне. И я встану на твою сторону.

— Ты встанешь на мою сторону? — Грох недоверчиво прищурился. — Ты барон. Бароны не встают на сторону троллей. Бароны встают на сторону других баронов. Или на сторону золота. Я не барон. Я просто тролль с мостом.

— Я не такой барон, как другие.

Грох долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Ты странный барон. Я заметил это ещё ночью. Ты сопротивлялся. Другие не сопротивляются. Другие кричат, плачут, предлагают золото сразу. Ты — нет. Ты дрался подсвечником. Это было неожиданно. Я уважаю неожиданное.

— Так что скажешь? Готов обсудить условия?

— Условия, — Грох вздохнул. — Я не люблю условия. Условия — это ограничения. Я люблю свободу. Свободу брать сколько хочу. Свободу менять правила. Свободу пугать людей, если у них глупые лица. Это моя бизнес-модель. Она работает. Пять лет работает.

— Она работает, но плохо. Сколько ты заработал за пять лет? — я обвёл рукой пещеру. — Гора медяков и горстка серебра? Пять лет — и только это?

Грох обиделся.

— Это много! Я старался! Каждый день сидел на мосту! В дождь, в снег, в жару! У меня нет выходных! Я не знаю, что такое отпуск! Работа — это деньги. Отпуск — это отсутствие денег. Я не хочу отсутствия денег.

— А если я скажу тебе, что можно зарабатывать больше, работая меньше? И без риска, что однажды придут солдаты и всё отнимут?

Грох замолчал. В его глазах боролись жадность и недоверие.

— Больше, работая меньше, — повторил он. — Это звучит как обман. Так говорят мошенники. Тот гном был мошенником. Он говорил: «Вложи золото, получишь вдвое». Я не вложил. Я не дурак. Я хранил золото здесь. Оно не выросло. Но и не уменьшилось. Это стабильность.

— Я не предлагаю тебе вкладывать золото. Я предлагаю вложить труд. Ты построишь новый мост. Каменный. Настоящий. Такой, какие строили твои предки в горах. Разве ты не хочешь снова стать строителем?

При слове «строитель» Грох вздрогнул. Его лицо изменилось — ушла настороженность, ушло недоверие.

— Строитель, — сказал он тихо. — Давно меня так не называли. Последний раз — отец. Он говорил: «Грох, ты будешь строить мосты. Как я. Как дед. Как все в нашем роду». Но потом пришли люди. Они сказали: «Тролльи мосты некрасивые». И построили свои. А они упали. Потому что красивый — не значит крепкий. А наши мосты стояли веками. Но кто теперь помнит?

— Ты помнишь. Если ты построишь мост — крепкий, каменный, на века, — это будет лучший мост в округе. Люди пойдут по нему. Не потому, что боятся тебя. А потому, что он удобный. Надёжный. И плата будет справедливой. Без надбавок за глупые лица.

— Без надбавок? — Грох нахмурился. — Совсем?

— Совсем. Фиксированная плата. Одинаковая для всех. Честно. Прозрачно. Без сюрпризов.

— Это скучно. Сюрпризы — это весело. Сегодня надбавка за дождь. Завтра скидка за смешную шляпу. Это как игра.

— Это не игра, Грох. Это бизнес. В бизнесе правила должны быть стабильными. Иначе клиенты уходят.

— Мои клиенты не уходят. Они платят. Кто не платит — не клиент. Всё просто.

— А те, кто обходят мост стороной? Те, кто предпочитают переплыть реку, чем встретиться с тобой?

— Я не умею считать тех, кого не вижу. Если они обходят мост — они не существуют. Это троллья философия. Мы не заморачиваемся абстрактным. Только конкретное.

Я начинал понимать, почему переговоры с троллями считаются невозможными. Логика Гроха была прочна, как камень. Нужно было менять тактику.

— Грох, расскажи мне о своём отце.

Тролль моргнул. Вопрос застал его врасплох.

— Отец? Зачем тебе отец? Он умер. Давно. Ещё в горах.

— Просто расскажи. Каким он был?

Грох долго молчал. Потом вздохнул — так тяжело, что пламя факела колыхнулось.

— Он был большой. Очень большой. Больше меня. И сильный. Он строил мосты. Самые лучшие мосты в горах. Их до сих пор помнят. Тролли помнят. Люди — нет. Люди думают, что мосты построили сами. Но это неправда. Мосты построили тролли. Отец говорил: «Мост — это связь. Связь между берегами. Между народами. Между мирами». Он был не просто строителем. Он был философом. Как я. Только лучше.

— Он бы гордился тобой, если бы ты построил каменный мост?

Грох опустил глаза.

— Не знаю. Может быть. Он всегда хотел, чтобы я продолжал дело. Но я ушёл из гор. Когда люди выгнали нас, я ушёл. Сказал: «Не хочу строить для тех, кто не ценит». И перестал строить. Стал собирать плату. Это легче. Но скучнее. Отец бы не одобрил. Но отец умер. А я жив.

— Ты можешь думать о себе и одновременно делать то, чем бы гордился отец. Построй мост, Грох. Настоящий. Каменный. Такой, какие строили твои предки. И пусть плата будет справедливой.

Грох встал. Его голова упёрлась в потолок пещеры. Огромный зелёный тролль стоял посреди пещеры, и в его глазах горел огонь.

— Каменный мост, — сказал он. — Как в старые времена. С каменными опорами. С завитушками. Отец всегда делал завитушки. Он говорил: «Завитушки — это подпись мастера».

— Значит, будут завитушки.

— И плата будет справедливой? Без надбавок?

— Без надбавок. Но доход от моста будет делиться. Половина — тебе. Половина — баронству. За защиту. За бумагу с печатью. За помощь в строительстве.

Грох нахмурился. Огонь в его глазах потускнел.

— Половина, — сказал он. — Это много. Я не люблю отдавать золото. Я люблю получать. Почему я должен делить? Мост — мой. Я его строю. Я его охраняю. Я собираю плату. Что делаешь ты?

— Я даю тебе законность. Бумагу. Защиту. Рабочих для строительства. Ты не сможешь построить каменный мост один. Даже ты. Нужно таскать камни, месить раствор. Один тролль — это сила. Бригада рабочих — это скорость.

— Рабочие — это хорошо, — признал Грох. — С рабочими веселее. Они могут петь песни. Я люблю песни. Особенно про золото.

— Найдём.

Грох задумался. Он ходил по пещере взад-вперёд. Потом остановился.

— Половина — это всё равно половина. Я хочу больше. Три четверти. Потому что я — основной актив. Без меня моста нет. Я — ключевой элемент.

— Три четверти — это слишком много. Если ты не поделишься, баронство не сможет тебя защищать. Солдаты разбегутся. Ты останешься один. А один ты уже пробовал. И пришёл к похищениям.

Грох поморщился.

— Похищения — это крайняя мера. Я не горжусь. Но это сработало. Почти.

— Похищение принесло бы тебе один выкуп. Один. А мост будет приносить доход годами. Каждый день. Каждую неделю. Ты будешь просыпаться утром, идти на мост, а там уже стоит очередь.

— Очередь из людей, — медленно произнёс Грох. — Это красиво. Очередь — это много денег. Я люблю большие кучи.

— Значит, ты согласен на половину?

Грох покачал головой.

— Нет. Половина — это слишком мало. Я хочу пятьдесят пять процентов. Это больше половины. Но не намного. Ты не обеднеешь. Я не разбогатею сразу. Но это справедливо. Тяжёлое должно стоить больше.

— Пятьдесят пять процентов. Хорошо. Пусть будет пятьдесят пять. Но тогда баронство получает сорок пять. И ещё — баронство оставляет за собой право проверять твою отчётность. Чтобы плата была действительно справедливой.

— Проверять отчётность? — Грох нахмурился. — Это как?

— Мартин будет приходить. Счетовод. Он будет записывать доходы и расходы.

— Я не забываю. Я честный. Когда выгодно. А когда невыгодно — честность другая. Гибкая.

— Вот чтобы честность не была гибкой, и нужна отчётность.

Грох вздохнул.

— Отчётность — это бумаги. Я не люблю бумаги. Но ладно. Пусть будет отчётность. Я согласен. Пятьдесят пять процентов мне. Сорок пять — тебе. Завитушки — мои. Это финальное предложение. Я больше не торгуюсь. Торговаться тяжелее, чем таскать камни.

— Согласен, — сказал я и протянул руку.

Грох посмотрел на мою ладонь, потом на свою.

— Это ритуал?

— Рукопожатие. Сделка заключена.

— Я знаю, что такое рукопожатие. Я смотрел картинки. Но там руки одинакового размера. У нас разные. Если я пожму, твоя рука может сломаться. Это плохо для бизнеса.

— Я рискну.

Грох осторожно, очень осторожно взял мою ладонь двумя пальцами и легонько встряхнул. Это было похоже на рукопожатие с медведем, который боится раздавить бабочку.

— Сделка заключена, — сказал он. — Теперь ты мой партнёр. Это странно. У меня никогда не было партнёров. Только клиенты. И еда. Иногда клиенты становились едой. Но с тобой по-другому. Ты не станешь едой. Наверное.

— Не стану. Идём в замок? Мои люди, наверное, уже сходят с ума от беспокойства.

— Твои люди? — Грох удивлённо поднял брови. — У тебя есть люди?

— Баронство. Замок, солдаты, счетовод, старостиха. Они все ждут меня.

— Перехитрить меня? — Грох хмыкнул. — Это сложно. Я сам себя иногда не могу перехитрить. Но пусть попробуют. Только пусть не кидаются камнями. Камни — это больно.

— Камней больше не будет. Ты теперь партнёр. А в партнёров не кидаются.

— А картошкой?

— Картошкой — тоже нет. Разве что старостиха. Но она в тебя уже кидалась. Может, не захочет повторять.

— Старостиха, — Грох поёжился. — Она страшная. Не как я. Я страшный снаружи. Она страшная внутри. Это хуже. Она подкрадывается незаметно. Как налоги.

— Кстати, о налогах. С твоего дохода баронство будет брать небольшой процент.

— Налог, — Грох поморщился. — Это слово мне не нравится. Но если налог маленький — может, я его потерплю. Как комаров. Комары тоже забирают кровь. Но я их терплю. Иногда.

— Налог будет меньше, чем комары.

— Тогда терпимо.

Он подхватил меня — на этот раз без мешка, просто посадил на плечо, — и вышел из пещеры. Солнце уже поднялось над рекой, и вода блестела.

— Красиво, — сказал Грох. — Как моё золото. Только мокрое.

— Это река.

— Я знаю. Я пять лет живу у реки. Она называлась «Моя река». А теперь — «Наша река». Это правильно?

— Правильно.

— Хорошо. «Наша река». Звучит солидно. Как бумага с печатью. И завитушками.

И он зашагал по берегу, унося меня обратно к замку.

— Эй, барон, — сказал он вдруг.

— Что?

— А завитушки на печати можно сделать золотыми? Чтобы блестели?

— Можно. Спросим у Гимлита.

— Гимлит — это гном?

— Да. Он здесь уже сорок лет.

— Сорок лет — это много. Я уважаю тех, кто живёт долго. Они накапливают опыт. И золото. Я спрошу у него совета.

— По инвестициям лучше спросить у Мартина. Гимлит больше по хозяйственной части.

— Тогда спрошу у обоих. Устроим совет партнёров. Я надену новый жилет. Если не успею сшить — пойду в старом. С дыркой. Скажу, что это боевое ранение. В битве при замке Хреновый.

— Битва при замке Хреновый? Ты вломился в мой замок, вырубил караульного и убежал через окно.

— Это и есть битва. Просто короткая. И я победил. Почти. В общем, ничья. В бизнесе ничья — это хорошо. Все остались живы. Можно продолжать переговоры.

Я не стал спорить. Спорить с тролльей логикой было всё равно что спорить с рекой: она течёт, куда течёт, и ты либо плывёшь вместе с ней, либо тонешь. Я решил плыть.

Замок показался впереди. У ворот уже собралась толпа: Гимлит, Мартин, Людвиг, его солдаты, братья Бороды, Томас и петух. Петух сидел на заборе и смотрел на приближающегося тролля с выражением крайнего неодобрения.

— Они нас ждут, — сказал я. — Готовься. Будет много вопросов.

— Я готов. Я бизнесмен. Бизнесмен всегда готов к вопросам. Особенно если вопросы про деньги.

— Главное — не упоминай про выкуп. И про похищение. И про мешок.

— А про занавеску можно?

— Можно.

Мы подошли к воротам. Толпа расступилась. Людвиг положил руку на меч, но я покачал головой.

— Всё в порядке, — сказал я. — Это Грох. Наш новый партнёр.

— Партнёр? — переспросил Людвиг. — Тот самый тролль, который похитил вас ночью?

— Бывший похититель. Теперь — официальный сборщик платы за мост. И будущий строитель нового моста. Каменного. С завитушками.

— С завитушками, — эхом повторил Гимлит. — Это что-то новое.

— Это бизнес, — объяснил Грох. — Бизнес — это когда завитушки. И бумага. И печать. Я теперь легальный. Иду вверх по карьерной лестнице. С похитителя до управляющего мостом. Это рост.

Мартин, стоявший в стороне с неизменной бутылкой сидра, хмыкнул.

— Значит, у нас теперь есть тролль. В штате. Надо занести в гроссбух. В раздел «Нестандартные активы».

— Заноси, — сказал я. — И готовь договор. Длинный. Подробный. С печатью. И с завитушками.

— С завитушками — это к Гимлиту. У меня дрожат руки.

— Ничего, — сказал Гимлит. — Я нарисую завитушки. У меня есть опыт. Я рисовал их на свадебных приглашениях сорок лет назад. Но я помню.

Тролль оглядел толпу, замок, петуха и улыбнулся.

— Мне здесь нравится, — сказал он. — Тут все странные. Как я. Я дома.

— Добро пожаловать в баронство фон Грязь, — сказал я. — У нас тут все странные. Но мы работаем.

— Работаем, — согласился Грох. — И строим мост. С завитушками.

И он шагнул во двор замка — впервые не как захватчик, не как похититель, а как партнёр. Огромный, зелёный, в жилете с дыркой и с рыбьей костью за ухом. Самый странный партнёр в истории баронства.

Но странность в баронстве фон Грязь — это норма.

Глава 15. Мост

Совет собрался в большом зале — впервые за много лет здесь собирались не для того, чтобы обсуждать долги, налоги или крестьянские жалобы. Гимлит сидел на сундуке, поджав ноги, Мартин разложил бумаги на столе, Людвиг стоял у карты, а Грох занял собой полкомнаты. Он сидел на полу, потому что ни один стул не выдержал бы его веса, Тролль то и дело поглядывал на свои отражения в бронзовых подсвечниках и довольно улыбался.

— Итак, — начал я, обводя взглядом собравшихся, — у нас есть партнёрство, устная договорённость, и есть мост, который нужно построить. Давайте зафиксируем всё на бумаге, чтобы никто потом не говорил, что его обманули.

Грох поднял руку, как прилежный ученик:

— Вопрос. Кто будет готовить обед для рабочих? Я люблю плотно есть. Без еды я не могу работать. Это не каприз, это производственная необходимость. У меня даже есть таблица калорийности кореньев, я сам составил, пока сидел на мосту и скучал. Покажу потом, если интересно.

— Еду обеспечит кухня замка, — ответил Гимлит, не поднимая головы от своих записей. — Но если ты думаешь, что мы будем кормить тебя целыми быками, ты ошибаешься.

— Я не ем быков. Быки — это ходячие стейки, у них нет души, — обиделся Грох. — Я ем рыбу, кашу и коренья. Отец говорил: «Тролль должен есть то, что растёт под землёй, чтобы быть ближе к камню». Я следую традициям. И ещё я люблю пиво.

Мартин записал в гроссбух: «Питание тролля — коренья, рыба, каша. Пиво — отдельной строкой». Грох одобрительно кивнул, заглядывая в книгу.

Перешли к главному. Мост должен быть каменным. Камень найдём — Гимлит уже прикинул, где и сколько. Крестьяне, отрабатывающие налоги, будут помогать. Распределили роли: Гимлит — снабжение и инструменты, Мартин — отчётность и договоры, Людвиг — охрана и порядок, Грох — строительство и «поддержание морального духа». Я — общее руководство и подписание бумаг.

Развернули свиток. Мартин читал вслух, и его голос эхом разносился по пустому залу: Грох обязуется построить каменный мост в указанный срок. Плата фиксированная, без надбавок за дождь, глупые лица или смешные шляпы. Доход делится пятьдесят пять на сорок пять. Отдельным пунктом — никаких похищений, даже если жертва кажется вкусной или интересной. Конфискация имущества не допускается, но в случае неуплаты в течение трёх дней Грох имеет право выдать предупреждение, и не более.

Грох слушал внимательно, иногда морщился:

— Пункт восьмой: в случае форс-мажора — наводнения, землетрясения, нашествия гоблинов или внезапного желания барона всё переделать — стороны обязуются сесть за стол переговоров. Это я люблю. Переговоры — это почти как торг, только без камней.

— Пункт двадцать третий: Грох не имеет права требовать плату в виде рыбы, кореньев или другой натуральной продукции, если она не согласована заранее. Это ограничивает мою гибкость, — вздохнул он. — Но ладно. Монета так монета. Она звенит и блестит. А рыба не звенит.

Он взял перо — оно в его пальцах выглядело зубочисткой — и поставил подпись: крупную, смазанную, похожую на след медвежьей лапы. Я поставил свою, гербовая печать легла на сургуч. Грох поднял свиток, посмотрел на просвет и довольно хмыкнул:

— Здесь есть завитушки! Ты сдержал слово. Я уважаю тех, кто держит слово, даже если они люди.

— Теперь построй мост, — сказал Гимлит. — И тогда у тебя будет настоящая завитушка — каменная, на века. Внуки будут показывать на неё пальцами и говорить: «Смотри, это сделал тролль».

Грох улыбнулся так широко, что я увидел все его зубы — кривые, жёлтые, но искренние.

---

На следующее утро Грох стоял у ворот в окружении крестьян. Те смотрели на него с опаской, но без прежнего ужаса. Людвиг инструктировал народ: не подходить сзади, не кидать камни, если тролль предлагает пиво — брать, но не перебарщивать. Грох объявил, что будет руководить стройкой по-деловому, без лишних эмоций — только факты, цифры и здоровый прагматизм.

— Так, — сказал он, развернув корявый чертёж на коре. — Первый ряд — фундамент. Это самое важное. Без фундамента мост — не мост, а груда камней. А груда камней — это неликвидный актив. Я как финансовый директор стройки несу ответственность за рентабельность. Кто знает, что такое рентабельность? Я знаю. Я вычитал в книге. Ну, не вычитал, но слышал. Запоминайте: рентабельность — это когда доходы превышают расходы. У нас расходы — каша и пиво. Доходы — монеты. Всё просто.

Крестьяне переглядывались и улыбались. К такому руководству они ещё не привыкли.

Грох подошёл к первому рабочему, который тащил камень, осмотрел глыбу со всех сторон и вынес вердикт:

— Этот камень хороший. Но он мог бы быть лучше. Видишь эту трещину? Это брак. В бизнесе брак недопустим, потому что брак снижает качество продукции. Мы не можем допустить снижения качества, потому что это повлияет на репутацию бренда «Мост Гроха». Ты понял? Ты хочешь, чтобы у нашего бренда была плохая репутация?

Крестьянин, ошарашенный напором, замотал головой.

— Молодец, — одобрил Грох. — Ты понимаешь маркетинговые риски. Я назначаю тебя старшим по качеству. У нас есть отдел качества? Нет, но теперь ты — отдел качества. Докладывай мне о каждом сомнительном камне.

Через час Грох уже бегал по стройке с куском коры и делал пометки.

— Так, сейчас зафиксируем показатели. Первый ряд — двадцать три камня. Средний вес — сорок килограммов. Скорость укладки — три камня в час на человека. Производительность труда пока низкая, но мы её повысим. У меня есть система мотивации: за каждый ровно уложенный камень — кружка пива. За кривой — выговор и профилактическая беседа.

Он действительно подходил к каждому, проверял кладку, и если находил изъян, брал камень, клал его заново и говорил:

— Вот, смотри. Надо чуть наклонить, чтобы он лёг плотнее. Камни, как люди — любят, когда к ним с уважением. А уважение в бизнесе — это внимание к деталям. Я, как генеральный директор проекта, обязан следить за каждой деталью.

Один из крестьян, молодой парень по имени Петруха, не выдержал и спросил:

— А ты что, и правда все камни проверять будешь?

— А ты как думал? — обиделся Грох. — Мы строим не просто мост. Мы строим бренд. Завитушки, фирменный стиль, эксклюзивный дизайн. Это всё требует контроля. Я как-то слышал от одного гнома, что качество начинается с мелочей. И я запомнил. Теперь я мелочный. В хорошем смысле.

Он присел на корточки и похлопал по только что уложенному камню:

— И ты, братец, будешь лежать здесь вечно. Не подведи. Если ты лопнешь, мост лопнет — и все мои бизнес-планы рухнут. А ты не хочешь, чтобы мои бизнес-планы рухнули, правда? Вот и молодец.

Крестьяне фыркали. Грох не обращал внимания — он был полностью погружён в работу.

Через несколько дней он придумал новую систему: каждое утро он проводил «планёрку», на которой объявлял цели на день.

— Коллеги, — говорил он, стоя на возвышении из двух глыб, — сегодня наш план — уложить сорок камней. Это на пять больше, чем вчера. Мы должны показать рост производительности. Я верю в вас. В каждом из вас есть потенциал. Даже в тебе, Петруха, хотя ты вчера положил камень криво. Но я верю, что ты исправишься. Ты мне нужен, потому что у тебя хорошая хватка. Ты хватаешь камни уверенно. Это качество ценится в строительном бизнесе.

Петруха покраснел, но было видно, что ему приятно.

Грох также ввёл «утренний обход». Он подходил к каждому рабочему, здоровался за руку (осторожно, чтобы не раздавить) и интересовался самочувствием.

— Как спалось? — спрашивал он. — Аппетит хороший? Потому что без аппетита нет силы, а без силы нет камней, а без камней нет моста. Всё взаимосвязано. Это я в книге про экономику прочитал. Там ещё про спрос и предложение было, но я не понял. Зато про аппетит запомнил.

К концу второй недели Грох знал всех крестьян по именам, помнил, кто любит кашу с маслом, а кто без, и даже записывал «индивидуальные пожелания сотрудников» в свою кору.

Он был счастлив. Каждый день он просыпался до рассвета, надевал свой старый жилет и бежал на стройку, проверять, не сдвинулись ли камни за ночь.

— Камни — они как клиенты, — объяснял он мне, когда я пришёл посмотреть на ход работ. — Если за ними не следить, они могут разбежаться. В прямом смысле. Нет, не разбежаться, но сдвинуться. А сдвинуться для камня — это потеря формы. А потеря формы — это потеря качества. Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— А ты уверен? Потому что я сам не всегда понимаю, но говорю уверенно. Это тоже бизнес-качество. Уверенность привлекает инвесторов. Где мои инвесторы? Пока нет, но когда будет мост, они появятся.

Он был абсолютно серьёзен. И я не мог не улыбаться.

Самым смешным был момент, когда Грох решил обучать крестьян «тролльей технике безопасности».

— Итак, запоминайте: камень — тяжёлый. Не поднимайте его спиной. Поднимайте ногами. Ноги сильнее спины. Я сам всегда поднимаю камни ногами. Ну, и руками тоже. Но в основном ногами. Вы видели, как я это делаю?

Он взял глыбу весом под центнер, легко поднял её и показал:

— Видите? Ноги согнуты, спина прямая. Камень прижат к груди. Это безопасно. Если вы будете поднимать камни спиной, у вас заболит спина. А если у вас заболит спина, вы не сможете работать. А если вы не сможете работать, я останусь без команды. Я же не могу один построить мост. Хотя мог бы, но мне нужна ваша помощь. Потому что вы — моя команда. А команда — это сила. Я читал в книге.

Он стоял с каменной глыбой в руках, рассказывал про безопасность, а крестьяне покатывались со смеху. Грох не обижался — он считал, что смех повышает производительность.

Однажды к нему подошёл Гимлит с резцом и сказал, что пора начинать завитушки.

— Завитушки — это лицо моста, — сказал Грох серьёзно. — Я хочу, чтобы они были идеальными. Но я не умею резать. Ты умеешь. Давай договоримся: ты делаешь завитушки, я плачу тебе пивом. Пиво — это валюта. У нас будет внутрикорпоративная валюта. Как тебе идея?

Гимлит удивлённо поднял бровь:

— Ты хочешь ввести пиво как деньги?

— А почему нет? У нас есть ресурс — пиво. Есть потребность — у рабочих есть потребность в пиве. Значит, мы можем использовать его как средство обмена. Я читал про бартер. Бартер — это когда ты меняешь товар на товар. Я меняю пиво на завитушки. Это эффективно. У нас нет монет, а пиво есть.

Гимлит задумался, посмотрел на Гроха, потом на запас пива в углу и кивнул:

— Ладно. За три кружки — одна завитушка.

— Две кружки.

— Две с половиной.

— Договорились, — Грох протянул руку и чуть не сломал Гимлиту пальцы, но тот был крепким.

И работа закипела. Гимлит вырезал завитушки, Грох таскал камни и командовал, крестьяне месили раствор и укладывали ряды. Стройка шла с шутками, прибаутками, и никто не замечал, как летят дни.

На третьей неделе Грох решил провести «инвентаризацию».

— Так, давайте подсчитаем, сколько камней мы уложили, сколько осталось, сколько раствора потрачено. Это важно для финансового планирования. У нас есть финансовый план? Нет, но я его составлю. Прямо сейчас.

Он сел на камень, взял кору и начал что-то чертить. Крестьяне окружили его, заглядывая через плечо.

— Вот, смотрите, — объяснял Грох, показывая кривые линии. — Это наш план. Первая неделя — фундамент, вторая — стены, третья — свод, четвёртая — перила и завитушки. Если мы будем придерживаться плана, то сдадим объект в срок. А если сдадим в срок, я получу бонус от барона. А получу бонус — поделюсь с вами. У меня есть модель распределения прибыли. Я сам придумал. Она справедливая. Барон получает сорок пять, я пятьдесят пять, вы — моральное удовлетворение и пиво.

Крестьяне заулыбались. Кто-то сказал:

— А нам только пиво?

— Пиво — это важно, — серьёзно ответил Грох. — Пиво — это социальный пакет. У нас будет лучший социальный пакет в округе. Ни у кого нет такого социального пакета. Мы — передовое предприятие.

Он был так убедителен, что все поверили.

К концу третьей недели мост был почти готов. Оставались последние штрихи: завитушки и фигурная рыба на вершине. Грох сам вырезал её из камня — неуклюже, но с душой.

— Это — символ, — сказал он, водружая рыбу на место. — Рыба — это я. Потому что я люблю рыбу. И я плаваю. Ну, не плаваю, но сижу у реки. Это почти одно и то же.

— Почти, — согласился я.

Он поднялся на мост, осмотрел его с высоты и сказал:

— Это лучший мост, который я построил. И единственный. Но лучший из единственных.

Он засмеялся, и его смех разнёсся по всей округе.

---

Достройка моста заняла ещё два дня. Последний камень лёг на место с гулким стуком, и Грох взобрался на вершину, чтобы водрузить на неё маленькую каменную рыбу, которую вырезал сам. Он стоял на мосту, расправив плечи, и смотрел на реку, на деревню, на замок вдалеке. Я наблюдал за ним снизу.

— Готово, — сказал он тихо. — Я построил мост. Как отец.

В его голосе слышалась гордость, смешанная с грустью. Я подошёл ближе и положил руку на каменную перилу. Она была тёплой от солнца. Грох спустился и встал рядом.

— Завтра первый день работы, — сказал я. — Ты будешь администратором моста. Готов?

— Готов, — ответил он. — Я уже придумал, как встречать первых путников. Скажу: «Добро пожаловать на мост Гроха. Плата — одна монета. Если вы проедете десять раз, одиннадцатый — бесплатно. Акция». Это хорошая идея? Акции привлекают клиентов.

— Отличная.

— А если у клиента смешная шляпа — я могу сделать скидку? Просто за смешную шляпу?

— Нет, Грох. Без надбавок. И без скидок за шляпы.

— Ну ты и зануда, — вздохнул он, но улыбнулся. — Ладно. Буду честным. Это же бизнес.

---

На следующее утро Грох надел новый жилет, сшитый старостихой за одну ночь. Зелёный, с карманами, с вышитой рыбьей костью на груди. Он долго крутился перед лужицей, поправлял воротник, проверял, на месте ли его талисман — та самая рыбья кость, которую он носил за ухом.

— Я красив, — сказал он своему отражению. — Теперь я не просто тролль, я администратор моста. У меня есть завитушки, есть жилет, есть лицензия. Ну, почти. Осталось только клиентов дождаться.

Он сел на камень у входа и стал ждать.

Я был в замке. У меня была куча дел: списки налогов, отчёты о крестьянах, прошения о льготах. К тому же нужно было подготовить приказ о новом тарифе для моста и согласовать его с Мартином. День обещал быть хлопотным.

В полдень я выглянул в окно. Мост сиял на солнце, но Гроха видно не было — он сидел с другой стороны. «Пусть привыкает», — подумал я и снова уткнулся в бумаги. К вечеру я почти забыл о нём, поглощённый отчётами.

Людвиг, как обычно, совершал вечерний обход. Он прошёл по деревне, проверил стражу у ворот, заглянул на конюшню. Всё было спокойно. Крестьяне заканчивали ужинать, в домах зажигали огни, и только у моста было темно — Грох, видимо, не нуждался в свете.

Людвиг вышел на дорогу, ведущую к реке. Он собирался пройти до моста и обратно, чтобы убедиться, что всё в порядке, а потом вернуться в казарму. Ноги сами несли его по знакомой тропе.

Он увидел Гроха издалека — тот лежал на спине, раскинув руки, у самого входа на мост. «Зачем он лёг? — подумал Людвиг. — Может, устал? Или решил вздремнуть после первого рабочего дня?»

Но чем ближе он подходил, тем тревожнее становилось на душе. Тролль не шевелился. Его новый зелёный жилет был разрезан от плеча до пояса, и на груди зияла глубокая рана. Даже в сумерках Людвиг увидел, что это рана от меча — широкого, тяжёлого, такого, что оставляет после себя не порез, а рваную дыру.

Людвиг подошёл и опустился на колено. Кровь Гроха запеклась, и на камнях остались тёмные разводы. Лицо тролля было спокойным, на губах застыла лёгкая улыбка, будто он умер, придумав хорошую шутку.

— Грох, — тихо позвал Людвиг. — Грох, ты слышишь?

Ответа не было. Людвиг протянул руку и коснулся его плеча. Каменная кожа была холодной. Мёртвой.

Сердце Людвига сжалось. Он знал этого тролля всего три недели, но успел привыкнуть к его громкому голосу, к его дурацким шуткам про налоги, к тому, как он строил мост и придумывал бизнес-планы. Грох был странным, но он был своим.

И тут Людвиг заметил бумагу, приколотую к груди Гроха кинжалом. Он снял её, развернул и в свете заката прочитал:

«Барон, мы следим за тобой».

Глава 16. Здравствуй, пот

Глава 16. Здравствуй, пот.

Новость пришла с вечерним ветром. Людвиг не бежал — он шёл быстрым, чеканным шагом, и в его руке была бумага. Второй рукой он придерживал разорванный жилет — тот самый, зелёный, с вышитой рыбьей костью.

— Ваша милость, — сказал он, остановившись в дверях главного зала. — Грох мёртв.

Я не сразу понял. Слово «мёртв» повисло в воздухе, как неправильно забитый гвоздь.

— Что?

— Кто-то зарезал его. Мечом. Широким. Оставил записку. — Он протянул бумагу. — «Барон, мы следим за тобой».

Я взял записку. Почерк был незнакомым — грубым, торопливым, с нажимом, будто писали второпях, не заботясь о красоте. Никаких изящных завитушек, никаких намёков. Просто угроза, оставленная на груди мёртвого тролля.

— Кто? — спросил я. — Кто мог это сделать?

— Не знаю, — ответил Людвиг. — Но он мёртв. Мост построен. А он мёртв.

Гимлит, стоявший у стены с подносом, поставил его на пол и молча снял шляпу. Мартин отложил бутылку сидра.

— Он был хорошим троллем, — сказал гном. — Странным. Но хорошим.

— Он был лучшим Троллем, кого я встречал, — добавил Мартин. — Он не ел людей. Он не грабил. Он строил мост. — Мартин помолчал. — И он любил завитушки.

Я сложил записку и убрал в карман.

— Где он?

— Я принёс тело.

Мы вышли во двор. Тело Гроха лежало на повозке, которую Людвиг приволок с помощью Густава и Герхарда. Оно казалось меньше, чем при жизни, — словно смерть сжала его, убрала лишнюю силу. Зелёная кожа была бледной, рана на груди зияла тёмной щелью. На лице застыла улыбка. Он умер, придумав хорошую шутку.

— Мы похороним его, — сказал я. — Как тролля. С почестями. С камнем.

Гимлит кивнул. Мартин кивнул. Людвиг кивнул.

— А записка? — спросил Людвиг. — Что будем делать с запиской?

— Будем готовиться. Кто-то следит за нами. Они убили Гроха, чтобы показать, что могут убить любого. Значит, нам надо быть готовыми.

Старостиха пришла к утру. Она стояла над телом Гроха, смотрела на него долго, потом сказала:

— Он был дураком. Но хорошим дураком.

— Что будем делать? — спросил я.

— Похороним по-нашему. Закатаем в раствор и уложим у моста. Он мечтал быть частью моста. Пусть теперь лежит там. Вечно. С завитушками.

Так и сделали. Мы обернули Гроха в его любимый жилет, положили на каменный постамент у входа на мост и залили раствором. Гимлит вырезал на камне надпись:

«Здесь лежит Грох. Он строил мост. Он любил завитушки. Он был троллем. И хорошим партнёром».

Крестьяне пришли попрощаться. Кто-то принёс цветы, кто-то — монету.

Мартин, глядя на надпись, сказал:

— Мы должны найти тех, кто это сделал.

— Мы найдём, — ответил я. — Но сначала мы должны стать сильнее. Мы должны научиться защищаться.

И я посмотрел на Людвига.

— Начинаем тренировки. С меня.

Людвиг кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Завтра в шесть утра. На плацу. Будет больно, будет тяжело, будет обидно. Но ты выживешь. Или не выживешь. Это зависит от того, насколько ты хочешь жить.

Я хотел жить. И я хотел научиться бить тех, кто убил Гроха.

---

Но прежде чем начать тренировки, нужно было решить, что делать с имуществом Гроха. Он не оставил завещания, но формально всё, что он накопил за пять лет на мосту, теперь принадлежало баронству — как партнёрская доля, ведь мост был построен на земле баронства, да и сам Грох стал нашим официальным партнёром. Я позвал Гимлита, Мартина и Людвига, и мы отправились в пещеру тролля.

Путь был недолгим, но тяжёлым. Солнце уже клонилось к закату, и тени от скал ложились на берег реки длинными полосами. Вода блестела, как расплавленное стекло, и на мгновение мне почудилось, что я вижу там отражение Гроха — огромного, зелёного, сидящего на своём «троне» и подсчитывающего медяки. Но это была только игра света.

Пещера встретила нас запахом сырости и старого дерева. Вход был узким, но внутри оказалось просторно. Грох не был неряхой — вещи лежали на своих местах: связки сушёной рыбы, коренья, мотки верёвок, коллекция пустых бутылок и несколько ящиков с инструментами. Но главное, что привлекло наше внимание, лежало в углу — гора монет. Она блестела в свете факелов, и даже Гимлит, повидавший на своём веку немало казны, присвистнул.

— Ничего себе, — сказал он. — А он говорил, что у него мало золота.

— Для тролля это мало, — заметил Мартин, подходя ближе и приседая на корточки. — Для нас — спасение.

Они начали перебирать. Медяки, серебро, немного золота. Горсть редких монет с незнакомыми гербами — видимо, от путников из других королевств. Мартин быстро прикинул общую стоимость.

— Если пересчитать по курсу, — сказал он, — здесь примерно четыреста пятьдесят золотых. Не восемнадцать тысяч, но и не один медяк.

Я прислонился к стене и смотрел, как они сортируют. Сердце сжалось. Грох собирал это пять лет. Каждая монета — это день, проведённый на мосту, каждая серебряшка — это разговор с прохожим, каждый золотой — это маленькая победа. И теперь всё это лежало перед нами.

— Что будем делать? — спросил Людвиг, который стоял у входа и не сводил глаз с темноты снаружи.

— Часть отдадим короне, — сказал я. — Это уменьшит наш долг. Не закроет, но сдвинет с мёртвой точки. Часть потратим на вооружение. На настоящие мечи, доспехи, арбалеты. Нам нужно защищаться.

Мартин задумчиво перебирал монеты. Внезапно его рука наткнулась на что-то твёрдое и плоское, лежавшее под самым низом кучи. Он вытащил это. Это была старая, потёртая кожаная обложка, внутри которой оказался сложенный лист пергамента.

— Что это? — спросил я.

Мартин развернул лист. Это была карта. Не нашего баронства — более обширная, с холмами, реками и каким-то крестом в центре, помеченным словом «Клад». По краям были какие-то записи на незнакомом языке, похожем на троллий.

— Грох говорил, что его дед спрятал сокровище где-то в горах, — тихо сказал Гимлит. — Он часто об этом упоминал, но мы не придавали значения. Он любил придумывать легенды.

— А вдруг не придумывал? — сказал Людвиг, подходя ближе.

Я посмотрел на карту. Она была старой, пожелтевшей, но чёткой. На обратной стороне была нацарапана фраза: «Тот, кто найдёт, поделится с другом. Кто не поделится — проклят». Почерк был неровным, явно тролльим.

— Мы пока не будем искать клад, — решил я. — Но карту сохраним. Мартин, спрячь её в сейф с бумагами. Это может пригодиться.

Мы собрали всё золото в мешки — их оказалось пять, тяжёлых и звенящих. Гимлит, Мартин и я понесли их к повозке, а Людвиг остался осмотреть пещеру на случай, если там есть что-то ещё. Он нашёл сундук с инструментами — резцы для камня, молотки, долота — и ящик с рыбьей костью, которую Грох использовал как иголку. Мы забрали и это — вдруг пригодится в хозяйстве.

---

Утро началось с крика. Моего крика.

— Ложись! — скомандовал Людвиг.

Я лёг. На песок. Лицом вниз. Песок оказался жёстким, с камешками, которые впились мне в щёку.

— Отжимайся! — скомандовал он.

Я отжался. Один раз. Потом второй. Потом мои руки задрожали, и я упал лицом в песок уже по-настоящему.

— Вставай!

Я встал. Ноги тряслись.

— Беги!

Я побежал. По кругу. По плацу. Мимо Густава, который стоял с копьём и смотрел на меня с сочувствием. Мимо Герхарда, который держал молоток и пытался не улыбаться. Мимо Петера, который крутил пращу и прикидывал, сколько у меня шансов увернуться от камня. Мимо Карла, который скользнул в тень и исчез, хотя я точно знал, что он там.

— Не останавливайся! — кричал Людвиг. — Враг не будет ждать, пока ты переведёшь дух! Враг будет бить! И ты должен быть готов!

Я бежал. Я думал о Грохе. О том, как он строил мост. О том, как он смеялся над завитушками. О том, как он умер с улыбкой. Я бежал и злился.

— Держи меч! — Людвиг бросил мне деревянный меч. — Бей!

Я замахнулся. И промахнулся. Людвиг стоял на месте, не шевелясь, а я промахнулся.

— Ещё раз!

Я замахнулся снова. Снова промахнулся.

— Ты целишься в то место, где я был. А я уже ушёл. Ты должен бить туда, где я буду. Думай на шаг вперёд!

Я подумал. У меня заболела голова.

— Отдых! — сказал Людвиг. — Пять минут.

Я рухнул на землю, чувствуя, как каждый мускул болит и каждый кусочек песка, в который я уткнулся, был отдельным, очень личным воспоминанием. Рядом сел Густав.

— Не переживай, — сказал он. — Я тоже так начинал. Потом научился.

— Сколько времени ты учился?

— Год.

— Я не могу ждать год. Мне нужно научиться быстрее.

— Тогда тебе придётся больше терпеть.

И он улыбнулся. Не злорадно, а по-дружески.

Через пять минут Людвиг объявил продолжение.

— Теперь — спарринг. Ты против Густава.

— Он вооружён.

— Ты тоже вооружён. У тебя меч. А у него — копьё. Копьё длиннее меча. Это значит, что тебе нужно подойти ближе.

Я подошёл ближе. Густав ударил меня копьём плашмя по груди. Я улетел в песок.

— Вставай!

Я встал.

— Снова!

Густав ударил меня по плечу. Плечо заныло.

— Снова!

Я начал понимать. Густав бил, я уклонялся. Иногда у меня получалось. Чаще — нет. Но постепенно я начал двигаться быстрее. Тело запоминало.

— Хорошо, — сказал Людвиг. — Ещё раз. Бей.

Я замахнулся. И — чудо — я попал. Деревянный меч стукнул Густава по плечу. Он удивлённо посмотрел на меня и улыбнулся.

— Молодец, — сказал он. — Ты научился.

— Научился? — я тяжело дышал. — Я только один раз попал.

— Это начало. Поздравляю.

Людвиг подошёл ближе.

— Неплохо, — сказал он. — Но это только начало. Враг не будет ждать. Враг не будет давать тебе пять минут отдыха. Враг будет бить без остановки. Ты должен быть готов.

— Я готов.

— Ты не готов. Но будешь.

---

Дни шли. Каждое утро — тренировки. Каждый вечер — боль. Но я учился.

Я учился держать меч. Я учился уклоняться. Я учился бить, не думая. Моё тело становилось быстрее. Моя голова — яснее. Мои руки — сильнее.

Между тренировками я находил время для управления баронством. Мы отправили часть золота Гроха королевскому казначею — четыреста золотых. Это была капля в море, но капля, которая показала, что мы не сдаёмся. Остаток мы потратили на закупку настоящего оружия: пять мечей, три копья, два арбалета и лёгкие кожаные доспехи для всей команды. Людвиг лично выбирал каждую вещь, проверяя баланс и прочность.

— Теперь мы не просто отряд инвалидов и мечтателей, — сказал он, когда ящики с оружием прибыли в замок. — Теперь мы маленькая, но боеспособная единица.

---

Однажды Людвиг сказал:

— Ты теперь можешь защитить себя. Ты не воин. Но ты уже не беспомощный.

Я смотрел на свои руки. Мозоли, синяки, царапины. Но я держал меч. И я умел им пользоваться.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. Просто не дай себя убить. И не дай убить других. Это твоя работа.

Я кивнул.

В тот вечер я стоял на мосту и смотрел на закат. Ветер шевелил траву. Вода в реке текла спокойно, отражая оранжевое небо. Каменная рыба на вершине моста блестела на солнце. Я вспомнил Гроха. Его смех, его бизнес-планы, его любовь к завитушкам.

Я должен был защитить его. Но не успел.

— Прости, Грох, — сказал я. — Я не смог тебя защитить. Но я стану сильнее. Я не дам им убить больше никого.

Я сжал рукоять меча. Он был деревянным — но завтра Людвиг обещал дать мне настоящий. Тяжёлый, стальной, боевой.

Я был готов. Или почти готов.

Но я знал: кто-то следит за мной. И я должен быть готовым встретить их.

---

На следующее утро Людвиг вручил мне настоящий меч. Стальной, с простой рукоятью и лёгким балансом.

— Это не оружие для парада, — сказал он. — Это оружие для боя. Не носи его для красоты. Носи для дела.

Я взял меч. Он был тяжёлым. Но мои руки помнили.

— Я научусь, — сказал я.

— Я знаю.

Мы начали тренировку. Я бил, уклонялся, парировал. Людвиг был жесток. Он не давал мне передышки. Но я не останавливался.

Густав стоял рядом и подбадривал меня. Герхард молчал, но его глаза говорили: «Ты справишься». Петер крутил пращу и иногда кидал камни в мишень — и попадал. Карл сидел в тени, наблюдая, всегда готовый прийти на помощь.

Я не был один. У меня была команда. И я должен был стать сильнее ради них.

— Ещё раз! — крикнул Людвиг.

Я замахнулся. И ударил. Меч с громким стуком встретил его клинок.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё.

Я ударил снова. И снова. Мои удары становились быстрее, точнее. Я уже не думал — я просто бил. Тело помнило.

— Отлично, — сказал Людвиг, отступая на шаг. — Ты понял. Ты перестал думать. Ты начал чувствовать.

— Я чувствую, — сказал я. — Я чувствую, что становлюсь сильнее.

— Это только начало. Но начало — это самое важное.

Он убрал меч в ножны и посмотрел на меня.

— Ты справишься, — сказал он. — Я знаю.

---

Я стоял на плацу, сжимая в руках стальной меч, и чувствовал, как солнечный свет греет плечи. Песок под ногами был утоптан, испещрён следами тренировок. Пот стекал по лицу, смешиваясь с пылью, и я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую страха.

— Сегодня будет спарринг, — объявил Людвиг, и его голос разнёсся по плацу, как приказ. — Ты против Густава и Герхарда. Оба будут атаковать. Твоя задача — выжить.

— Двое? — переспросил я.

— Настоящая битва не бывает честной.

Я взял меч, вдохнул поглубже и шагнул в круг.

Густав атаковал первым — копьё просвистело в воздухе, целя мне в плечо. Я отбил его, но тут же пришлось уклоняться от молотка Герхарда. Удар пришёлся в землю — песок взметнулся, и я на секунду ослеп. Но я помнил: Людвиг учил меня чувствовать движение. Я шагнул вперёд, туда, где должен был стоять Герхард, и ударил плашмя — по его мечу. Герхард отшатнулся.

— Хорошо! — крикнул Людвиг.

Я развернулся, парировал ещё один выпад Густава и коротко ударил его по ноге. Он охнул, но не упал. Герхард уже восстанавливал позицию. Я продолжал двигаться — не останавливаясь, не давая им взять меня в клещи. Пот струился по лицу, сердце билось где-то в горле, но я чувствовал — моё тело начало работать само. Без страха. Без сомнений.

Бой длился ещё несколько минут. Я получил удар по спине — от Густава, — и по руке — от Герхарда. Но я не упал. Я отступил, перевёл дыхание, и снова ринулся вперёд.

Когда Людвиг крикнул «стоп», я стоял на ногах. Густав тяжело дышал, Герхард утирал пот, а я — я стоял и чувствовал, что могу ещё.

— Неплохо, — сказал Людвиг. — Ты ещё жив. Это уже достижение.

— Я победил? — спросил я.

— Ты выжил. Это твоя победа.

Я улыбнулся. Впервые за много дней я чувствовал себя не бароном-банкротом, а тем, кто способен постоять за себя.

---

Вечером я сидел на ступенях замка и смотрел на закат. Рядом сел Людвиг — тихо, как умел только он.

— Сегодня ты видел, что может сделать враг, — сказал он. — И ты знаешь, что он сильнее. Ты должен быть готов к тому, что они вернутся.

— Я готов, — сказал я.

— Ты готов только наполовину. Но это лучше, чем ничего.

Он похлопал меня по плечу.

— Завтра будет новый бой. И послезавтра. И через день. Ты должен стать сталью. Не мечом — сталью. Тогда ты сможешь защитить не только себя, но и тех, кто рядом.

— Я постараюсь.

— Я знаю.

---

Я поднялся и пошёл в замок. В главном зале горел свет — Мартин и Гимлит сидели над гроссбухами, подсчитывая, сколько ещё осталось до полного погашения долга. На столе лежала карта, которую мы нашли в пещере Гроха. Я подошёл и взял её в руки.

— Может, нам стоит поискать этот клад, — сказал я. — Грох говорил, что дед спрятал сокровище. Если мы найдём его, мы сможем закрыть долг полностью.

— Или погибнем в горах, — ответил Мартин. — Но выбор есть всегда.

— Тогда завтра начнём планировать экспедицию, — решил я. — А пока — отдых.

Я положил карту на стол и вышел на крыльцо. Ночь была звёздной. Петух спал на заборе, свернувшись в комок. Где-то вдалеке слышался плеск реки.

Я улыбнулся и пошёл спать. Завтра будет новый день. Новый бой. Новый шаг к тому, чтобы стать тем, кем я должен быть.

Глава 17. Поход за сокровищами

Сборы заняли полдня. Гимлит носился по замку с подносом, на котором лежали свёртки с провизией, фляги с водой и какой-то странный амулет, который, по его словам, «отгоняет злых духов, но только если духи не очень злые». Мартин сидел над картой и делал пометки — его рука дрожала, потому что он успел пропустить кружку-другую перед отъездом.

— Я бы пошёл с вами, — сказал Мартин, — но кто-то должен вести учёт. И потом, в горах нет сидра, а без сидра я бесполезен. Как рыба без воды. Только рыба хотя бы умеет плавать, а я даже не умею ползать по-трезвому.

— Оставайся, — сказал я. — Присмотри за замком. Если кто-то придёт с угрозами — у тебя есть бумаги. Бумаги всегда можно предъявить. Это почти как меч, только без лезвия.

— Почти, — согласился Мартин. — Только мечом можно отрубить голову, а бумагой — только задушить. Но задушить бумагой тяжелее. Особенно если бумага намокла.

В последний момент к нам присоединился Томас. Он держал в руках лук — кривой, самодельный, с тетивой из конского волоса, — и смотрел с вызовом.

— Я иду с вами, — сказал он. — Я больше не хочу быть просто инженером. Я хочу быть лучником. Настоящим. Может, в горах я наконец попаду в цель.

Людвиг хотел возразить, но я перебил:

— Пусть идёт. Лишний лук не помешает. Даже если стрелы будут лететь мимо, враг будет отвлекаться на их свист.

Томас просиял. Петух, стоявший на заборе, проводил нас долгим взглядом, полным презрения. Казалось, он говорил: «Вы идёте умирать, а я остаюсь здесь. Потому что я умнее».

— Вперёд, — сказал Людвиг, и мы двинулись в путь.

---

Первые два часа пути были скучными. Мы шли по полям, потом по лесу, потом снова по полям. Солнце поднималось всё выше, и я начал жалеть, что не взял шляпу. Густав, шедший впереди с копьём, периодически останавливался и принюхивался.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Проверяю, нет ли врагов, — ответил он. — Людвиг научил. Нюх — это важный инструмент разведчика. Я чувствую запах страха, запах пота, запах смерти. Сейчас пахнет только потом. Нашим. И немного цветами.

— А ты умеешь отличать запах цветов от запаха врага?

— Конечно. У врагов запах железа и злобы. А цветы пахнут мирно. Если я слышу мирный запах, значит, можно идти дальше.

Герхард, который тащил мешок с провизией, тяжело дышал и периодически перекладывал его с одного плеча на другое.

— Надо было взять лошадь, — ворчал он.

— У нас нет лошади, — напомнил я.

— Тогда надо было взять осла.

— У нас нет осла.

— Тогда надо было взять повозку.

— У нас нет повозки.

Герхард вздохнул и замолчал. Через минуту он снова начал:

— А почему мы не можем просто найти клад, который уже найден? Зачем идти в горы, если можно просто... ну, не знаю... подождать, пока кто-нибудь принесёт его нам?

— Потому что никто не принесёт, — сказал Людвиг. — Клад надо брать самому. Или не брать. Но если не брать, то он останется лежать в горах, а мы останемся с долгом.

— А долг большой?

— Очень.

— Тогда, наверное, надо брать, — согласился Герхард и пошёл дальше.

Петер шёл сзади и тихо напевал какую-то народную песню. Песня была про то, как пастух потерял овцу, а нашёл клад, но клад оказался проклятым, и пастух превратился в камень. Я решил не спрашивать, что это за песня — нам и так было достаточно жутко.

Карл шёл впереди всех, почти невидимый в тени деревьев. Он периодически останавливался, смотрел по сторонам, нюхал воздух, прислушивался к птицам и делал какие-то знаки Людвигу. Иногда он исчезал из виду на несколько минут, потом появлялся снова и коротко докладывал: «Чисто», «Следы дикого кабана», «Вон там была лиса», «Ветка сломана — не нами». Он был как живой компас, только без стрелки.

— Мы идём правильно? — спросил я у Людвига.

— Карл говорит, что да. Он сверяет дорогу с картой по приметам. Там есть холм в форме копыта, через три часа пути будет дуб, разделённый молнией, а потом — ручей, текущий на юг. Если мы найдём всё это, значит, карта настоящая.

— А если не найдём?

— Тогда будем искать дальше. Карта старая. За много лет могли срубить дуб или изменить русло ручья. Но холм в форме копыта вряд ли сдвинется.

Мы нашли холм в форме копыта через два с половиной часа. Он был действительно похож на копыто — огромное, каменное, с выемкой посередине. Карл показал на него и сказал:

— Я видел такой же на карте. Значит, идём верно.

Дуб, разделённый молнией, мы нашли ещё через час. Он стоял посреди поляны, чёрный и обугленный, но всё ещё высокий. На его коре кто-то вырезал странный знак — возможно, троллий, возможно, просто охотник оставил метку.

— Грох говорил, что его дед любил ставить метки на деревьях, — сказал я. — Этот знак похож на те, что он рисовал на камнях.

— Значит, дед был практичным, — заметил Людвиг. — Метки — это хорошо. Метки помогают не заблудиться.

Ручей мы нашли уже под вечер. Он был мелким, но шумным — вода бежала по камням, сверкая на закате. Карл остановился и показал вперёд.

— По карте, дальше начинаются холмы. Там будет пещера. Если верить схеме, клад спрятан в глубине.

— А если не верить? — спросил Томас.

— Тогда мы просто погуляем, — ответил Карл. — Погуляем, подышим свежим воздухом и вернёмся. Но я обычно верю картам. Особенно старым. В них меньше ошибок.

---

Мы разбили лагерь у ручья. Герхард развёл костёр — у него это получалось лучше всего, потому что он был кузнецом и знал, как обращаться с огнём. Петер нарезал хлеб и сыр. Густав почистил копьё. Томас сидел в стороне и строгал новую стрелу — кривую, как и все предыдущие.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я. — У тебя же есть стрелы.

— Это особенная стрела, — сказал Томас. — Я делаю её из дерева, которое нашёл у того дуба. Это дерево горело в молнии. В нём есть магия. Если я выстрелю такой стрелой, она точно попадёт в цель.

— Ты так думаешь?

— Я в это верю. Это разные вещи. Думать — это сомневаться. Верить — это знать.

Я не стал спорить. Может, в его вере и был какой-то смысл. В конце концов, мы все шли к кладу, которого никто не видел, только потому, что верили в карту Гроха.

Ночью я сидел у костра и смотрел на звёзды. Рядом присел Людвиг.

— Ты думаешь о Грохе? — спросил он.

— Да. И о том, кто его убил.

— Мы найдём их. Рано или поздно. Но сначала — клад. Если мы разбогатеем, мы сможем нанять людей, купить оружие, собрать разведку. Тогда мы узнаем, кто это сделал.

— А если клада нет?

— Тогда мы будем искать другие способы. Но пока карта есть — мы идём.

Людвиг был прав. Нельзя сдаваться, не попробовав.

---

Утром мы двинулись дальше. Холмы становились выше, лес реже, и вскоре мы оказались у подножия скалистого гребня. Карл шёл первым, изучая каждый камень.

— Здесь должен быть вход, — сказал он, остановившись у большой трещины в скале. — Похоже на пещеру.

Мы подошли. Трещина была узкой, но если протиснуться, можно было пройти. Людвиг зажёг факел и шагнул внутрь. Остальные последовали за ним.

Пещера оказалась неглубокой — метров двадцать в длину, с высоким сводом и влажными стенами. На полу лежали камни, кости каких-то животных и старый, проржавевший меч. Никакого клада не было видно.

— Может, мы не туда зашли? — спросил Густав.

— Может, — ответил Карл. — Но по карте здесь должен быть проход дальше.

Он осмотрел стены и нашёл потайную нишу, заваленную камнями. Мы разобрали её и увидели узкий лаз, уходящий вниз. Из лаза тянуло холодом и запахом сырости.

— Туда? — спросил Герхард.

— Туда, — подтвердил Людвиг. — Я пойду первым. Если я закричу — бегите.

— А если ты не закричишь? — спросил Томас.

— Значит, всё в порядке. Или меня уже убили.

— Это не очень обнадёживает.

Людвиг полез в лаз. Через минуту послышался его голос:

— Внизу зал. Большой. Пустой. Спускайтесь.

Мы спустились один за другим. Лаз был тесным, и я пару раз ударился головой о выступы. Внизу действительно оказался зал — просторный, с каменными колоннами и ровным полом. В центре стоял каменный постамент, а на нём — сундук. Обычный деревянный сундук, окованный железом.

— Это оно, — сказал я.

Мы подошли. Сундук был закрыт на замок. Замок был старым, но крепким.

— Как откроем? — спросил Густав.

— Молотком, — сказал Герхард и замахнулся.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге