Барон фон дер Зайцев - 2

Глава 1

Событие первое

- Вагенбург! Вагенбург! – завопил во всю свою лужёную глотку Иоганн.

- Чего ты пищишь? – наклонился к нему, обернувшись, тюфянчей Самсон Изотов.

- Телегу вторую нужно поперёк дороги развернуть! – Иван Фёдорович водителем кобылы был тем ещё. Ни разу не пробовал. Но бежать к перебежчику и плотнику Карлису он начал, как только закончил фразу.

Ексель-моксель, там две Марии. Пацан, понимая, что времени нет, ни на объяснения, ни уж тем более на переговоры с мачехой и датчанкой, нет ни секунды лишней, подбежал, стащил попону, под которой они от ветра скрывались, и дёрнул мачеху за руку, пытаясь убрать её тушку с телеги. Фрайфрау плюхнулась на пузу, и в запале полметра её Иоганн протащил, но потом она упёрлась плечиком в борт повозки.

- Вылезайте! Вылезайте быстрее! – пришлось отроку запрыгнуть на телегу и помочь Марии со… свалиться с телеги. На счастье, проделывать это со шваброй датчанкой не понадобилось. Она, то ли поняла, чего там на русском кричит барончик, то ли последовала за госпожой, но, как бы то ни было, сгруппировалась быстренько и не дожидаясь пинка по тощей заднице, соскочила с транспортного средства на землю… на грязь.

Иоганн вырвал вожжи у Карлиса и стеганул лошадь. Ну, лошади они не дураки, это не гелик, это там, если рулишь на автобусную остановку, то в неё и попадёшь, а лошадь обязательно попытается объехать препятствие, даже если пьяный шоферюга её на него гонит с криками: «Вперёд, ссссссссука, вперёд»! Мощная кобыла Сонька из племенных дестриэ на стоящую на её пути тачанку не поскакала с задорным ржанием, она выдала горку яблок, презрительно всхрапнула, и пошагала неспешно именно туда, куда её малохольный придурок, не различающий собак и кобыл, пытался направить – в просвет на дороге. Более того, она же отлично понимала, что такое «Вагенбург». Немецкое же слово. Потому, Сонька не вдоль дороги пошагала, а наискосок, соступила с дороги и, увидев офигительный куст конского щавеля, продёрнула телегу ещё на метр. Захрустела.

- За телегу, встаньте за телегу! – прокричал, довольный проделанной работой, Иоганн, вон он как мастерски дорогу перегородил.

Кисель, сначала набравший в лёгкие воздуха на рык, типа, как ты с дамой моего сердца обращаешься, неожиданно понял задумку почти что пасынка и, прокричав кутилье: «За мной», обогнул жующую Соньку и оказался за надежнейшей защитой. За телегой. Внутри небольшого вагенбурга.

После этого Иоганн, потерявший полкило живого веса за эту минуту, смахнув кружку пота со лба, наконец, смог вернуться к рассмотрению диспозиции.

А ничего нового, но и ничего хорошего. Метрах в двухстах был, нахлёстывающий коня Петерс и ещё в сотне метров плотная группа всадников. Хотя нет, не очень плотная. Это голова у неё плотная, а потом три кусочка растянулись на дороге. Одры видимо к галопу не приучены, или силов у них от бескормицы маловато будет. За слугой Юргена скакало одиннадцать всадников. Восемь явно догоняли его, а вот трое растянулись по дороге и отставали всё больше.

У Хольте арбалет и меч на поясе, а у фон Бока лук и меч. Мечи они, несомненно, понадобятся, но сейчас важнее огнестр… метательное оружие. Стрелятельное? Окрылённый победой над Сонькой, Иоганн оглянулся на управляющего и учителя и хотел прокричать им команду:

- Заряжай! Целься! Огонь по готовности! – но оказалось, что команда уже выполнена. Отто с арбалетом уже присаживался на корточки к телеге развёрнутой, а за его спиной и чуть ближе к тюфянчею маячил худой и сутулый силуэт монаха расстриги с луком в руке, и даже стрела на тетиву уже была наложена.

- Иоганн! Я тебе сказал защищать женщин, – сквозь набат в ушах донеслось до пацана. Он повернулся на звук, всё ещё в горячке предбоевой, – Женщин защищай, – ткнул концом меча Юрген в сторону Марий.

Пришлось, тамтамы унять в голове, спрыгнуть с повозки в грязь и отойти к мачехе и, накрывшей её плащиком кургузым – манто, датчанке. Дага в руке подрагивала, просила напоить её кровью врагов.

Между тем Петерс со скоростью километров в тридцать в час приближался к их тележной крепости. При эдакой скорости в минуту получается полкилометра. А двести метров – это вообще секунд двадцать. Пока все пальцы загнёшь и пройдут они.

Загородив своей мощной фигуркой женщин, Иоганн опять к линии фронта оборотился. Петерс теперь был в пятидесяти метрах, а догоняющие его преследователи в сотне. Пацан бы, будь он на месте Хольте или Мартина, уже бы выстрелил, но у тех видать опыта было чуть больше.

- Schlag! (Бей!), – и команду пацан услышал и даже как щёлкнула тетива лука у фон Бока.

Глаза сами без команды метнулись к вражеской кучке, преследующей слугу Киселя. Куда именно попали стрелы не видно, но один из всадников вылетел из седла и боком железным рухнул на землю.

- Уйди в сторону, дурень! – услышал крик тюфянчея Иоганн и буквально через две – три секунды бабахнуло орудие.

Произошедшее дальше нужно режиссёрам из будущего на вооружение принять. Ствол деревянной пушки, читай тяжёлое дубовое бревно, понеслось назад. Ну, а там гроб с бароном. Заколачивать его не стали, там, в замке в Пиньках, у него жена молодая непременно захочет поплакать над телом и в лоб поцеловать. Ствол вдарил по гробу и начал его крушить, но, долетев до борта повозки и подскочив от удара, гроб решил, что всё край, некуда деваться и встал вертикально. Лежащий там в бозе Генрих фон Лаутенберг подпрыгнул вместе с гробом и стал падать вперёд, но испуганная взрывом лошадь дёрнулась назад и какое-то время импульсы были разнонаправленные. Несколько секунд мёртвый барон стоял вертикально и даже манто у него на плечах малиновое успел ветер трепыхнуть.

Бамс. Позади Иоганна обе Марии лишись чувств от ужаса и упали на дорогу. Бамс. И гремя доспехами с телеги упал труп барона.

Событие второе

Отвлёкся генераллллиииссимусс Зайцев на божественный знак и часть боя клювом прощёлкал. Не, на самом деле, пока Иоганн с выпученными глазами смотрел на восставший труп, впереди много чего произошло. Пищаль деревянная двадцать галек-камешков в сторону ворогов пульнула и дымом окуталась. Вот как раз, как труп с землёй сырой воссоединился, дым и снесло. Стал виден результат бабаха. Но и это не всё. Фон Бок, чего там у него за спиною наделала пушка, не видел, студиозус недоучка продолжал в белый свет и в созданий Тьмы палить из лука турецкого. Две стрелы туда успел в эту тьму отправить, туда же улетел и второй болт из самострела управляющего. Кто попал, потом выяснят, стрелы разные у лука и арбалета, и удар камнем в лоб и стрелой в глаз разные раны вызывает, но количество нападающих поубавилось.

Теперь пытались затормозить лошадей только четверо всадников, ещё одна лошадь была без всадника. А из трёх отстающих один перешёл на совсем уж неспешную езду шагом, один остановил одра и только третий, самый ближний всё ещё не потерял желания самоубиться о вагенбург.

Петерс обогнул по приличной параболе (эвольвенте, эллипсу, гиперболе, кривулине – нужное выбрать) телегу с орудием и ходячим мертвецом, спрыгнул с коня, упал на колени и принялся, найдя восток, биться головой о грязь дороги, осеняя себя беспрестанно крестными знаменьями. Он-то как раз восставшего из Ада барона лицезреть сподобился. Будет, что внукам рассказывать, если сегодня жив останется и трезвом уме (в здравом уме). Сейчас сильно захочешь, так надо умудриться напиться. Сидр он градусов пять. Может и меньше, яблоки двух сортов Иоганн пробовал. Так-то кислятина. Сколько в них сахара? Пиво не крепче. И тоже кислятина. До гидрозатвора ещё не додумались. Брага есть, но и она не крепче десяти градусов. В общем, не просто напиться до зелёных чёртиков.

А бой продолжился. Фон Бок в азарте каждые примерно десять секунд выпускал в нападанцев по стреле. И в два раза реже в этих же людей стрелял из тяжёлого арбалета Отто Хольте. И надо отдать должное ворогам. Потеряв ещё одного товарища в результате этих стрельб, нападающие сумели посчитать, что теперь их не одиннадцать против пятерых, а шесть против шести. Петерс, помолившись, вскочил назад на коня и, вытащив из ножен меч, присоединился к Киселю. Поработав калькуляторами, литвины, а это без сомнения были они, стали поворачивать коней. Одеты все были одинаково. Штаны серые, рожи серые – с перепугу, плащи серые, а стирать надо, глаза серые – славяне. Это лисапед быстро повернуть можно, а с конём, напуганным грохотом из пушки и даже раненым, пусть и легко, стрелою, тяжелее, чем с велосипедом. Кони вставали на задние ноги, кони тыкались в друг дружку, кони кусали своих сородичей и козлов на них сидящих. Один с испугу вообще остановиться не мог и вплотную подъехал к телеге, где и получил копьём в морду от Самсона Изотова.

А фон Бок стрелял. А управляющий Отто Хольте выстрелил.

В итоге через минуту в сторону Пиньков улепётывало трое всадников и трое коней, уже самостоятельно, избавившись от идиотов, погнавших их на стрелы и пушки.

- Вот затрещали барабаны –

И отступили басурманы.

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать.

Иоганн оглянулся на женщин. Лежат себе в грязи. Даже не ворохнутся. Пришлось эйфорию в голове выключить и включить озабоченность. Ближе была датчанке, к ней и кинулся парень, приподнял голову и пощёчин надавал. За что? А на будущее. Ну, нет нюхательной соли. Интересно? А как раствор нашатыря получить? Эх, вот, что за напасть, все в книгах попадают в прошлое с отличным знанием химии, а он тупо не знает такой хрени, как хлорид аммония получить. Селитра аммиачная? А её как. Вот потому и пришлось не нашатырём датчанку в чувство приводить, а по мордасам настучать.

Мария отреагировала быстро. Глаза карие открыла и заорала. Вот так:

- А-а-а!

- Всё! Всё закончилось. Поднимайся. Я мамочкой займусь, – уже проговорив это и отпустив датчанку, Иван Фёдорович сообразил, что по-русски это сказал, но переводить не стал. Махнул рукой и присел над фрайфрау. Тоже голову ей приподнял и замахнулся даже эдак градусов на шестьдесят, но надавать пощёчин мачехе не удалось. Она сама глаза открыла и замычала. Вот так:

- М-у-у. У-у.

- Встаём. Все вороги побиты. А нет, часть удрала, но никого нет. Вставай.

К Марии с другой стороны уже пристроилась устряпанная вся, как участница битвы в грязи, датчанка. Иоганн и себя оглядел. Ну, назвать его образцом чистоты, даже свиноматка, выбравшись из лужи бы не смогла.

- Эх, сейчас бы принять ванну, выпить чашечку кофе.

- Чего тут? – к ним наклонился с коня, а потом спешился Юрген, – Чего ты говоришь?

- Устал я, Юрген, – перевёл это на немецкий парень, – Когда это кончится?

- Кончится?

- Надо собираться и ехать назад. Эти же в Пиньки ускакали. Надо спросить у Петерса, что он узнать успел. Надо…

- Иоганн, ты говори по-немецки и громче, что ты там бормочешь?

Точно устал. Опять перешёл на русский.

- Где Петерс? Пусть расскажет, что разведал.

Подъехали к ним и спешились и остальные. Кутилье барона, в смысле. Потом и фон Бок, пошатываясь подошёл.

- Эй, мне кто-нибудь поможет положить труп в телегу?! – управляющий решил поуправлять коллективом.

Событие третье

Положили тушку барона в крышку гроба. Ну, а чего, сам гроб сломан. Ствол деревянной пищали торец проломил и ещё и пару досок сломал. Ну и всю конструкцию измочалил, а лежащая сверху крышка просто улетела в грязь и осталось целой. Ну, чуть перекосило, так руками поправили, есть плотник, хоть и без инструмента.

Карлис и сам гроб осмотрел. Руками давай разводить, рожи корчить, осуждающе сопеть. Лучший его гроб сломали. Доверь им произведение плотницкого искусства. Варвары.

После того как барона водрузили, орудие собрали и тоже водрузили, Соньку от поедания щавеля оторвали и вагенбург порушили, собрались и стали решать обе русские главные проблемы. С первой быстро справились. Виноваты литвины, ни дна им не покрышки.

Покрышка, если что, то с арабского «прощение» – «отпущение грехов», так что ни дна не покрышки в переводе означает ни могилы, ни прощения.

Вторая проблема – «Что делать». Разделилась. Большинство, в том числе и Иоганн, были за возвращение. Прикопают барона под стеной, потом, когда всё устаканится, и настанет мир во всём мире, выроют и отправят в родные Пенаты.

Против была Мария. Против были кутилье.

- Мы уже дома почти. Вон, видно дорф, – всадник, что постарше указал рукой на село около замка. Саму башню тоже уже видно было.

- Так там могут быть литвины или жемайтийцы, – вот, Кисель умный. Классный аргумент.

Петерс руками развёл, когда на него все уставились. Он не доехал до замка. Около него увидел всадников и повернул, хотел по-тихому слинять, но его увидели и устроили погоню с улюлюканием. Чем закончилось – известно. А вот куда теперь литвины денутся, и есть ли они ещё возле замка фон Лаутенбергов – неизвестно.

- Вы все трусы! Нужно снова съездить к замку и разведать! – ударилась в слёзы мачеха.

Киселя подбросило.

- Я отправлюсь. Вы зарядите пищаль и… и арбалет и будьте готовы… Ну, поехал… Чего сидеть?!

Братик троюродный взгромоздился на Рыжика, перекрестился эдак на публику, и поехал. Дестриэ – это не арабский скакун, его на длинные дистанции не хватит. Потому поехал Кисель размеренным шагом. Можно пешком обогнать. Тут с километр до замка. Эдак он до вечера не вернётся. А тут холодрыга и дождь собирается.

Иоганн проводил измазанных грязью, мокрых и избитых тёток в повозку и накрыл попоной. Ну, вряд ли теплее стало, не ватное одеяло, но хоть ветер пронизывающий с моря не выстужает последнее тепло.

Иоганн же пошёл к дереву, растущему у дороги. Взобрался метров на семь – восемь, дальше ветки тонкие уж больно пошли и огляделся. Деревня – село – дорф Пиньки была как на ладони. И там людей не видно было. Далековато, конечно, с километр и точно ничего не скажешь, но если бы человек одел кумачовую рубаху и стоял махал не менее кумачовым флагом, то его было бы видно. Вот, ничего такого видно не было. Замок тоже хорошо был виден. Но что там творится опять непонятно и там кумачовым стягом никто не махал. Пришлось слезать и объяснять пытливым глазам, что не видно ничего. Нужно Киселя ждать.

Юрген несся назад, настолько, насколько Рыжик ему позволял.

- Заряжай! – гаркнул Иоганн. Полное дежавю.

- Заряжено давно, – буркнул Самсон.

Они с тюфянчеем ствол внимательно осмотрели. Мог и выдержать выстрел. А мог и не выдержать. Разорвёт ствол и писец инвалиду. Ему не отползти от своей пушки. Первый раз ноги оторвало, когда у него ствол разорвало. Теперь и голову оттяпает. И при этом тюфянчей всё одно пищаль свою зарядил и рядом уселся.

Иоганн с телеги преследователей Киселя не видел. Чего тогда несётся?

Выяснилось только, когда прискакал Юрген фон Кессельхут.

- В замке литвины! Много. Нужно срочно убираться. Они отряд собирают. Ясно, что сюда поскачут.

- Хера се! Как мы на телегах от конных уйдём? – полюбопытствовал Иоганн, но плотнику скомандовал, – Карлис, твою, мать, чего сидишь?! Гони к дому.

- Чегось? – тюфянчей Самсон за переводом потянулся.

- Гони к замку, за нами сейчас погоня будет, – пацан стоял на телеге, и когда Карлис огрел Соньку кнутом, то полетел на женщин.

Поехали. До замка все двадцать вёрст. Догонят, можно и не сомневаться. Сытый конному не товарищ. Общая скорость каравана равна скорости самого медленного транспорта. А это тачанка. Там обычная лошадка. Она хоть телега и пустая почти, особо не разгонится.

Едут. Оглядываются. Из плюсов только то, что тачанка уже задом к врагу, и поворачивать её не придётся. Ну и ещё хоть и не плюс, а так плюсик, дождь не идёт. Порох сохой.

Две минуты едут. Нет погони. Три минуты едут. Четыре…

Глава 2

Событие четвёртое

- Эй, Иван! – сидевший, нахохлившись, на повозке рядом с Карлисом Иоганн не сразу понял, что это именно его окликнули, – Иван, сюда иди! – махал на него руками тюфянчей Самсон Изотов с соседней телеги. Ай, тьфу, с тачанки. Хотя… С катафалка. С тачанки-труповозки.

Позади топота копыт не слышно было по-прежнему, а ведь уже и пять минут прошло. Горячка боя прошла уже, адреналин выветрился, и сейчас какая-то апатия наваливалась, подминая под себя. Как тележное колесо выползшего на дорогу червяка.

Но Самсон продолжал махать. Пришлось головой мотнуть, апатию эту из мозгов выбрасывая. Соскочил. Ладно, сполз Иоганн с передка и, пропустив мимо себя телегу с женщинами, укутанными опять в попону с головы до ног, потом и Соньку, мотающую башкой, заскочил на передок тачанки, рядом с тюфянчеем устроившись.

- Ты боярич переведи Юргену, что сейчас своротка будет направо, – ткнул кнутом в сторону моря инвалид.

- Там река? Куда там сворачивать? – вот стоило его выдёргивать из апатии, почувствовал к земляку антипатию парень.

- Точно. Там водопой и… ну, там останавливаются возчики, когда из Риги в вашу сторону едут. Кашу варят, лошадей поят. Повозка, что меня к Матильде везла из Риги, тут останавливалась. Запомнил место, – пояснил тюфянчей.

- Вона чё! – Иоганн опять головой тряснул и привстал на телеге, высматривая своротку.

- За той корявой сосной, – подсказал инвалид.

Сосна действительно корявая. Молния явно попала в неё много-много лет назад. В результате вершина подгорела и сейчас ещё чернеет ожогом, а пониже вместо одной вершины три образовалось, и одна из них кривая и маленькая.

Иоганн соскочил с передка и побежал к Киселю, на Рыжике гордо возглавляющему их пулемётный взвод.

- Сворачиваем. Там водопой за лесом. Может, не заметят литвины и мимо проскочат, – парень указал рыцарю на дорогу не дорогу, но следы колес были видны в траве пожелтевшей.

Лес – название одно. Сначала полоса кустарника, шиповника в основном уже наполовину облетевшего, потом несколько рядов довольно редких сосен, так что даже серая вода сквозь них просматривалась.

Юрген остановил коня и руку поднял. Прислушался. Иоганн тоже ушами туда-сюда поводил, как заяц, он же Зайцев, ну и что, что не получилось, попытался. Топота копыт слышно не было.

- Сворачиваем.

Кисель пнул пузу Рыжика сапогами и направил того к водопою. За ним потянулись остальные всадники, а там и телеги заскрипели колёсами, делая разворот. Три минуты и их небольшой отряд выехал на берег Аа. Точно стоянка. Вся в следах ожогов от костров. Варили кашу путнику или взвар. Картошечку пекли в золе. Ну, нет картошки, а мечты-то есть. А если репу сунуть в золу? Получится печёная картошка? Или только репа переная?

Иоганн вернулся к дороге и даже прошёл по ней назад к опушке, высматривая и выслушивая погоню. И только хотел уже развернуться и назад пойти, как показалось, что слышит он топот копыт. Как там индейцы узнают о погоне? Они ложатся на землю и ухо к ней прижимают. Пацан плюхнулся на рыжую траву, мокрую всю, и тоже прижался. Сволочи. Врут индейцы. Ничего слышно не было. Он уже опять собирался уходить к лагерю, там как раз всякие звуки были, и тут без всяких припаданий к матушке земле услышал далёкий топот. Ничего другого кроме погони это не предвещало.

- Скачут! – он пробежал двадцать метров до реки и палец к губам приложил, – Тише! Скачут!

Вместо тишины послышался лязг. Китилье и сам Кисель мечи из ножен вытянули.

- Да, тихо, может пронесёт.

Топот теперь был слышен отчётливо. Как в метро, когда поезд приближается, нарастает эдак.

- Заметят, не заметят, мимо пройдут, нахрен уйдут? – шептал себе под нос, ромашку мысленную лепестков лишая, Иоганн. Он прижался к ароматному, пахнувшему смолой стволу большой сосны – последней перед водопоем.

Тугыдым, тугудым. Прямо, словно по тебе скачут литвины.

Минута растянулась на целых… две минуты. Тугыдым. Звук погони больше не приближался, он стал удаляться. Ещё пара минут и топот стал еле различим на западе.

- Человек пятнадцать? – обернулся к стоявшему рядом Отто парень.

Управляющий сунул меч в ножны и пожал плечами.

- Наверное. Не всё ли равно. Сейчас поймут, что нас нет и вернутся. Нам и пятнадцати хватит.

Пессимист какой. У них обе телеги, оружием и бронёй теперь завалены. Пока Юрген мотался на разведку, Отто сгоношил остальных, и они посрезали ремешки на доспехах у павших перед вагенбургом литвинов и обобрали их до исподнего, и всё в телеги покидали. Добыча. И вот этот добытчик вдруг скуксился.

- А что, если вдоль берега, а не по дороге дальше ехать? – двинул идею фон Бок.

Народ на реку посмотрел.

- Песок, коряги, деревья упавшие. Нет, пешком можно, а вот на телегах не получится, – Отто Хольте, как специально, негативную информацию одну решил выдавать.

- А барон?

- А пищаль?

- А доспехи?

- А дурни же вы, о жизни думать надо, а не о добыче и трупе. Что с мёртвым сделается? Ещё раз убьют?! Так что, бросаем всё и идём пешком. Только быстрее решайте, сейчас они поймут, что мы свернули, вернутся и найдут эту своротку, – управляющий из пессимиста превратился в реалиста.

Событие пятое

К консенсусу пришли не сразу. Самсон орудие бросать не хотел.

- А я выстрелю, а потом меня поперёк седла и вдоль берега. Я же легче чем… чем легче.

- А как же брат? – фрайфрау Мария в слёзы ударилась.

Эх, так ведь и не появился нашатырь. Иоганн даже решил снова заменитель попробовать, надавать пощёчин. Нашла время сырость разводить. Курица! Так её братик любимый назвал, по которому она слёзы хнычет.

- Дуры! И ты старый дурень! Бежим быстрее. Наоборот, чем больше тут всего оставим, тем больше они задержатся! Будут доспехи богатые с Генриха снимать, будут вокруг пушки ползать. Сам же говорил, что её разорвёт при следующем выстреле. Ещё туда пороха запихать надо. Они ведь точно попробуют из неё пальнуть, – рыкнул на всех управляющий и на Киселя зыркнул, мол, давай, ты ещё причину самоубиться найди.

Ушли минут через пять. Досыпали в ствол пороху, предварительно пыж и щебёнку вынув, потом снова зарядили. Иоганн, если честно, то не верил в эту ловушку. Уж больно всё на тоненького. Должны возбудиться люди и захотеть пульнуть? Теоретически возможно. Все же в детстве бомбочки делают или китайские петарды покупают. Потом среди энтузиастов должен найтись человек, который знает куда огонь подносить. Уже сложнее. Но пусть даже есть… Не, ну один шанс из сотни, а то и из тысячи. Так ещё ведь и пушку потом может разорвать, а может и не разорвать. В общем, пацан считал, что пять минут они потратили зря, могли полкилометра прошагать.

Коней вели в поводу. Всех. Из телег тоже выпрягли. Самсона водрузили на Соньку без седла. Тюфянчей держался за гриву, держался за шею, за всё за что можно держался. Уздечки-то тоже нет. Так, кусок вожжи отрезали и вокруг шеи узлом завязали.

Иоганн бежал последним. Он даже минуту потратил, когда отряд уже тронулся вдоль берега, добежал до кустов и прислушался. Тугудыма слышно не было. Не поняли ещё литвины, что некого преследовать? Ну, поймут.

Догнав ехавшего последним Отто, он уцепился за стремя и перевёл дыхание. Что-то с похоронами в последнее время не прёт семейке Лаутенбергов. Ни дна им не покрышки.

Шли себе и шли, и никто им «стой, стрелять буду», не кричал ни на немецком: «Halt, oder ich schieße» ни на литвийском. М. Белорусском? «Стой, страляць буду». Стою. Стреляю.

Час шли. И все Отто Хольте проклинали. Особенно Мария, ещё особенней тюфянчей. И совсем уж особенно кутилье барона. Они его даже таким сложносочинённым словом, как der Minuskumpel (предатель, подлец) обзывали. А всё потому, что пока они шли по совершенно нормальному речному берегу, где телеги вполне могли бы проехать. Не автобан, но проедет, тем более, если Сонька запряжена. Нормальный такой покос. Встречаются кустики вербы, таволги, но проедет. А этот der Maulaffe (брехун, пустомеля) заставил их в телегах столько добра бросить и труп господина ещё. Гад гадский, der Klowurm (глист).

Управляющий стоически терпел. Даже глиста вытерпел. И ничего он не глист, ну худой. Гораздо более глистей фон Бок. Вот тот настоящий der Klowurm.

Всё изменилось к концу второго часа бегства. Как Хольте и говорил, так всё и получилось. Деревья, поваленные старостью или бурей, которые на дрова ещё не распилили, перегородили прибрежную полоску. Потом река вильнула и старицу небольшую оставила, практически болото. Управляющий плечи расправил и возле одной особенно огромной вывороченной сосны предложил привал устроить. Не дальше и не ближе, прямо возле. Ну, чтобы критиканы видели и осознавали, кто тут подлец и предатель.

Привал – это не такой привал, где каптенармус сразу из реки воды с лягушачьей икрой зачерпнёт и чай или кашу варить в котелке поставит. Нету котелка. Потому привал – это просто спиной к сосне привалились и мечтают все о каше и чае. Похоже, но не то. Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении. Ильич сказал. Ощущения же в голове только. Материи нет.

И тут Отто вообще нос задрал. Еле слышно, так, на самом краю слуха, на востоке бабахнуло. Они уже километров семь – восемь отшагали. Бабах.

- Пищаль! – первым сообразил Самсон Изотов.

- Пищаль!

- Печаль! Земля им пухом! – победно оглядел сомневающихся управляющий.

- Встаём. Теперь они разозлились и ломанутся сюда. И ту свободную часть дороги рысью поскачут, – оборвал всеобщее ликование Кисель.

Встали. Пошли.

Природа решила помочь. Непонятно кому, но решила. Дождь, который два дня собирался, взял и собрался наконец. Не ливень, но хороший такой холодный осенний дождь. Потом и река помогла, тоже непонятно кому. Опять попалась старица заболоченная, а весь лес перегородил бурелом. Словно тайга на Урале, а не цивилизованная Юрмала. Хоть лошадей бросай. Шли всякими загогулинами, вроде идёшь, идёшь, пройдёшь с километр, а если без курвиметра мерить, то сто метров. Такая гонка больше часа продолжалась. Иоганн двигался последним, ему-то проще всего, у него коня нет, а пацану двенадцатилетнему перескочить сосну поваленную раз плюнуть. Он и услышал сквозь шум дождя ржание лошадей преследователей. Нда, решили их литвины догнать.

- Догоняют! – крикнул парень маячащему перед ним в пелене дождя Юргену.

- Быстрее. Шнелер. Сейчас согреетесь. Сейчас будет die Affenhitze (пекло, жарища).

Событие шестое

Иоганн ускорился вместе со всеми. Постарался. Один без лошади он мог бы спокойно обогнать всех и за час пробежать оставшиеся восемь или семь километров по лесу до замка. А скорее всего и быстрее. Ближе к замку точно буреломов не будет. Там жители дорфов не то, что деревья, все сучья подобрали. Зима здесь хоть не как в Минусинске или там Оймяконе, но это зима и нужно ежедневно топить очаг. Все дети зимою шастают по округе и собирают хворост, а если вдруг какая сосна завалится, то мгновенно находится дед Мазай с топором и Сивкой-буркой, который быстренько это в поленницу дров у себя под забором превратит.

Но это без лошади можно бежать, а так веди её в поводу и обходи препятствия. А ещё чёрт бы их подрал – эти ветви на уровне головы всадника. Бамс, и в рожу неожиданно прилетело.

Там, за спиной, тоже люди не сами по себе. Люди ржут редко и не так громко. Там тоже лошади. И они тормозят рыцарей. Да, там нет женщин и безногих, там опытные подготовленный и злые воины, но и у них ускориться сильно не получается. Часа три уже не могут догнать.

Преследование кончилось неожиданно. Не так, преследование-то продолжалось. Бегство кончилось. На пути была река, небольшой приток Аа, может и названия нет. (река Нериня). Но дожди лили долгонько, да и был приток довольно глубокий. Пусть шириной всего метров семь, но глубиной метра два. Всё. Мы принимаем бой. Некуда больше бежать. Идти вверх по течению не вариант, там болотина.

- Бросим коней. Вон сосна валяется, отрубить мечом ветви и переплыть на ней… – выдал завиральную идею Юрген и сам рукой махнул, – не успеть. Отто, у тебя ведь шёлковая тетива? Мартин? А у тебя?

Те покивали, и сразу фон Бок стал на лук тетиву зелёную натягивать. Натянул на свой громоздкий арбалет шнурок из шёлка и управляющий.

- Пять стрел у меня осталось, – сообщил он Киселю.

- А у меня двенадцать, – пересчитал свои монах расстрига.

- Значит, только вы семнадцать пацаков завалите.

- Пацаков? Это на каком языке? – вот не отнять у фон Бока чего, так это любознательности.

- Мартин! – поторопил расстригу Кисель, – Займи уже место. Вон за то дерево встань.

Иоганн осмотрел воинство. Отдал тюфянчею дагу. А то Самсон сидел на земле убитый такой и на ладони пустые смотрел. На манеже те же. Пятеро воинов и фон Бок. Или шестеро теперь, Изотов уже ногтем проверяет заточку. В глотку вцепится ворогу, а заберёт с собой на тот свет одного литвина. А учитель? А чего учитель. Двенадцать стрел из-за укрытия. Можно и за двоих плюсануть.

- Повоюем, – это Иван Фёдорович себе под нос.

- Чего ты там, Иоганн, молишься? Это правильно. Держи кинжал. Защищай женщин, – а чего, может и не совсем пропащий для мира человек Кисель?

Диспозиция выглядела так. Поляной это назвать тяжело. Тут дерево толстое разлапистое, тут кусты. Берег зарос лещиной и ивой. Сбоку комель вывороченной сосны торчит. Но при всём при этом пустого пространства хватает. Литвинам метров двадцать практически без укрытия придётся преодолеть. Иоганн бы фон Бока поставил за тот комель. Как бы во фланге у наступающих получится. И в прикрытие одного из воинов барона. Но не он главный и затевать ненужный спор с Юргеном сейчас не время и не место. Он Мартина поставил за то большое дерево, выступающего из кустов. И ладно бы, но прикрытия ему не дал. Отто залез в кусты за этим деревом. Вот управляющий молодец, ни конный, ни пеший не подберётся быстро, и в эти кусты до самой реки отступать можно. Сам Юрген, двое кутилье Генриха фон Лаутенберга и Петерс на конях с мечами стоят в центре этой композиции.

Иоганн же с датчанкой и просто Марией тоже в кустах, но чуть сбоку, как раз за комлем сосны начинаются заросли шиповника и ивы, вот они за ними и схоронились. У датчанки и Иоганна по короткому, сантиметров тридцать кинжалу в руке. У мачехи чётки. Так-то, если она уговорит бога отца или бога сына, да даже бога святого духа вмешаться и им помочь, то неплохо получится. Да даже, если её тёзка – Дева Мария, отправит литвинов щелчком пальцев в Ад, то значит чётки, привезённые отцом из крестового похода, не зря сейчас в руках мачехи бегают. Не нервы это, а стратегия такая.

Тюфянчей с двумя конями с другой стороны поляны. Там склон к речушке начинается и болотина. Если что, можно инвалиду туда броситься. Лошадь за ним точно в топь не пойдёт.

Враги уже сообщили о своём приближении, слышно ржание лошадей и крики загонщиков. Улюлюкают. Охотники, мать их. На женщин и детей с инвалидами. Ну, посмотрим, недолго осталось. Первые охотники пошли по шерсть и восемь комплектов брони и оружие оставили. Поценнее шерсти железо.

Всадники показались минут через пять. Трое выехало на ту сторону недополянки из леса и остановились, богатырей с картины Васнецова изображая. Недолго позировали. Увидели четверых всадников и как давай орать ором хором.

И тут, не дожидаясь команды, вжикнул арбалет у Хольте. Отто молодец. Стрела толстая и тяжёлая вошла в грудь среднего богатыря, раздвинула кольчужные кольца и дальше процарапалась. Литвин покачнулся. Бросил орать и стал сползать в сторону левого богатыря. А Отто Поднялся во весь рост и спокойно, как на тренировке, сунув ногу в стремя арбалета, стал тянуть перчаткой тетиву зелёную на себя. Правый всадник тоже орать прекратил и вонзив шпоры в бока жеребца каурого скакнул в сторону управляющего. И тут в него влетела стрела фон Бока. Всадник был в ерихонке, куда уж расстрига метил неизвестно, но стрелял в профиль лыцарю и попал прямо под обрез шлема. Стрела вонзилась в нос и вырвав из него кусок дальше не полетела. Там стрелка на шлеме, она в неё вонзилась, сломалась и двумя обломками изуродовала чело лыцарю. Таких девушки не любят – безносых и безглазых.

Глава 3

Событие седьмое

Хор не зря производил ор. На него откликнулись и орально, и материально. С криками на поляну выскочило с десяток всадников. Видно было, что это один отряд, а не желающие побегать за местными, скучковались с разных мест. Лыцари были одеты в одинаковые коричневые плащи, и коричневые же штаны, почти невидимые из-за высоких чёрных сапог и набедренников железных. В руках у всех мечи. А нет, один с копьём в руке, но коротким и держит его наконечником вниз, так что сразу и не разглядеть. Шлемы у лыцарей разные, но в основном конические ерихонки, с козырьком и стрелкой, защищающей нос.

Выскочив на открытое пространство, литвины замешкались лишь на мгновение. Сразу видно, что это воины. Они узрели перед собой четверых всадников в броне и пришпорили коней, которые скачками с места понеслись к Юргену и кутилье. Про стрельцов лыцари не подумали. И зря. Отто уже успел взвести арбалет и брякнул на ложе следующую толстую стрелку. Вжикнула тетива и стрела полетела во всадника с копьём. Не специально Хольте выбирал, просто он первым мчался. Метил управляющий в грудь. И не попал. В грудь не попал. Литвин выставил вперёд копье и пригнулся. Из-за этого стрела вошла в незащищённую щеку копейщика и продолжая крутиться взбила наконечником мозги литвина в омлет.

Иоганн был удивлён, когда столкнулся с этим, оказывается пёрышки к стреле привязывают не прямо, и не абы как, а под углом к оси центральной. И делается это, чтобы придать стреле (болту) вращательное движение. Вращение. С той же целью, что и пуле. Чтобы стрела в полёте не рыскала и не кувыркалась. Всадник помер мгновенно, но коню сказать об этом забыл или не успел. Вороной жеребец дестриэ продолжал нестись на проклятых дойчей. Дойчи подались в сторону и вперёд. Они тоже не знали про мёртвого уже копейщика. Юрген пропустил его слева от себя и вдогонку рубанул мечом по шее. Там бармица и неизвестно будь лыцарь жив стал ли он мёртв. Теперь же мертвее точно не стал. Он от удара и от рывка коня, упёршегося в колючие кусты по инерции, ещё вперёд подался и приземлился, вылетев из седла, прямо под ноги Иоганна, вызвав визг стоящих за ним женщин. А парень не сплоховал, он поднял с земли копьё, прилетевшее прямо ему под ноги и в третий раз убил литвина воткнув его в открытую теперь шею, бармица задралась и съехала, обнажая шею из шатенистой головы торчащую.

Хекнув, очень довольный собой Иоганн вытащил окровавленный наконечник и поводил им туда-сюда, выискивая следующую жертву.

Стрела, пущенная фон Боком, такой фатальной убыли в отряде лыцарей не принесла. Тем не менее, промахнуться у учителя не получилось. Пробив кольца кольчуги на руке повыше локтя, она в этой руке и застряла, рука левая, меч из нее не выпал, не левшой был литвин. Он выпустил повод и покачнулся. Почувствовав свободу, кобыла коричневая вильнула в сторону, не желая натыкаться на меч Петерса, который держал, его вытянув перед собой.

Оставшиеся всадники врубились в ряды «наших». И сразу понесли, и нанесли потери. Один из литвинов первым же ударом меча дотянулся и рубанул кутилье барона Генриха фон Лаутенберга, имени которого Иоганн так и не узнал. Тот же пырнул лыцаря именно в это время мечом в живот. И литвин на полном скаку сам на меч себя нанизал. Правда, успел кутилье безымянному ключицу переломать. Кольчуга выдержала удар и не допустила ранения хозяина. Кость же сломалась. Оба всадника какое-то время ещё держались в седле, но лошади встали на дыбы, столкнувшись, и сбросили с себя седоков.

В это время фон Бок выстрелил второй раз. Практически в упор. Литвин был в трёх метрах от него. Нависал над Петерсом, готовясь снести ему голову. Стрела попала снизу под подбородок и тоже до мозга доковырялась. Петерс сумел подставить меч под ослабевший удар мёртвого уже лыцаря и свалил очередного литвина на немецкую землю.

Юрген фон Кессельхут отбил нацеленный ему по голове удар меча литвина и сам рубанул в ответ, но и противник смог подставить меч под удар, и, лязгнув, клинки отлетели один от другого. Лыцарь при этом подставил бок, и не отдай Кисель пацану кинжал, сейчас бы мог без труда вогнать его врагу в бок. Но нет, нет того кинжала. Юрген махнул рукой с мечом почти горизонтально, не дожидаясь, пока литвин восстановит равновесие, провалившись после удара. И меч врезался в кольчугу. Но и бил без замаха, и всадник ещё чуть вперёд подался, потому получился скорее шлепок по спине, чем удар. И уже не было времени на следующий. Прямо перед ним вырос очередной лыцарь в коричневом плаще и даже мечом замахнуться уже успел.

Отто Хольте именно в это время расставался с очередной стрелой. Скрепя сердце расставался. Из осталось-то всего ничего, а бой ещё и не начался толком. И стрела, обидевшись, в этот раз вильнула вниз и врезалась не в ту грудь, в которую её управляющий баронством послал. Попала она в грудь саврасой кобыле, а не в рыцаря на ней восседающего. Кобыла вздёрнулась на задние ноги, погрозила передними стрелку и завалилась на бок, прижав ногу седоку, а может и переломав её, тонна не тонна, но массивная коняшка, да с такой амплитудой. Отто сплюнул и сунул ногу в стремя, в очередной раз потянул тетиву на себя, заряжая арбалет.

Событие восьмое

Прямо пред Иоганном вынырнул из-за спины Киселя всадник. И литвин ни женщин, ни пацана пока не видел, он сидел в седле, чуть не на сто восемьдесят градусов развернувшись, пытался достать мечом Юргена – Киселя. Поздно, Юрген уже далеко позади остался. Впереди же у лыцаря был двенадцатилетний пацан. Скоро тринадцать. Через два месяца. В руках у Иоганна было копье со следами вражеской крови на наконечнике, заточенном до острия опасной бритвы. Ухаживал бывший хозяин за оружием. Иоганн ухоженный наконечник в морду жеребца и сунул. Вороной был не дурак и на грязный наконечник не полез, правильно посчитав, что так можно и заражение крови получить и царапину на морде, он прянул правее. Слева тоже тётенька в него иголкой острой тыкала. Осатанели эти двуногие черти.

Всадник, всё ещё развёрнутый на сто восемьдесят градусов, от резкого рывка и смены направления, раскрутился назад и наклонился вперёд, чтобы равновесие сохранить, в седле удержаться. А пацан, с перепугу тыкал и тыкал копьём в приближающегося врага. Очередной тычок достиг цели. И это была голова литвина. Нет, не убил, и даже не ранил. Копьё скользнуло по конической ерихонке и… упёрлось в плечо. Мальца ударом отбросило назад, но всаднику это не помогло. Наконечник копья залез под предплечник, и когда парень выронил копьё, и оно опустилось к земле, то, продолжив движение, конь упёр древко в землю, и, пропоров кольчугу, грязный наконечник испачкался ещё больше, разорвав шею литвину. Лыцарь выпал из седла, бренча доспехами, и предоставил Иоганну взамен утраченного оружия следующее. Прямо под ноги ему подкатился совсем не нужный больше лыцарю меч.

Один из литвинов всё это время рубился со вторым кутилье барона. И побеждал. Он уже умудрился врезать мечом по шлему немцу, и тот почти потерял ориентацию, поплыл, только и мог, что держать меч перед собой. Помогало это мало. Литвин был опытным воином, и ещё несколько раз умудрился, обходя препятствие, рубануть по тулову и голове кутилье. Меч из рук оглушённого воина выпал, и литвин, рукой сдёрнув с того шлем топфхелм (нем. Topfhelm), мясницким ударом сверху вниз, двумя руками теперь ухватившись за рукоять меча, отрубил немцу голову.

Увлёкся только литвин и насладиться победой полностью не успел. Отто Хольте успел вновь зарядить свой смертоносный арбалет и послал стрелу в грудь мяснику. А этот победитель руки с мечом вскинул, предлагая Перуну подивиться, какой он крутой мечник. Перун обрадовался и тут же забрал этого война к себе… Или, где там боги с героями пьянствуют? Или это не те боги? Словом, воин, отрубивший голову немцу, умер, получив стрелу арбалетную в сердце. Не спасла и этого кольчуга.

Фон Бок следующую стрелу профукал. Куда-то туда улетела. Куда? Туда. Не попал. Метил в голову последнего… ай, крайнего литвина. Замыкающего. Вот, правильное слово. Все лыцари уже втянулись на полянку, и большинство уже в бой вступило. При этом половина уже и выступила. Отправились в райские кущи с девственницами пировать. Кого стрелой успокоили, кого не стрелой. Мартин выхватил из колчана, висевшего за спиной очередную стрелу и, наложив на тетиву, потянул ту к щеке. Замыкающий и не заметил, что в него чего-то там летело. Он остановился, решал куда направить красивого редкого такого цвета буланого жеребца. Решил прорываться в тюфянчею. Ну, оружие у человека есть, кольчуга есть, рядом кони, а то, что он на коленях стоит, так это его проблемы, удобнее сверху с седла будет рубануть.

Мартин к этому русскому пушкарю привязаться успел. Не, ну и что, что не понимают друг друга, так-то человек хороший. И опять же инвалид, а при деле, не опустил руки. Эвон сколько пользы за последние несколько дней со своей деревянной пушкой принёс. В этот раз промахнуться было нельзя. Стоящий на коленях Самсон с короткой дагой и литвин с бастардом на коне не равные противники. Фон Бок задержал дыхание, подвёл наконечник стрелы к середине спины лыцаря и отпустил стрелу в полёт.

Не спасло замыкающего ни то, что он дёрнулся, занося меч, ни то, что в кольчуге был, ни то, что спиною к смерти был. Она его увидела, оценила, посчитала годным и забрала. Стрела Мартина раздвинула кольца кольчуги и вошла в тело, распихивая плоть в сторону, прорываясь к сердцу, прорвалась и радостно впилась в него, останавливая.

Иоганн поднял, прикатившийся ему под ноги, меч и огляделся. Всё было хреново. Семеро литвинов окружили почти и добивали Юргена фон Кессельхута и последнего воина барона. Каким бы хорошим мечником не был Кисель он не может справиться с семерыми. Петерс и второй кутилье лежали на земле. Из плюсов можно было считать то, что литвины пока игнорировали фон Бока и Отто. Ну, и Самсон был ещё жив. Тыкал как раз дагой в лежащего перед ним литвина. Теперь уже бросил и, отобрав у истыканного меч, взял его в правую руку, дагу переложив, как и положено, в левую.

И главный плюс, сам Иоганн тоже был жив и даже здоров.

Помочь Юргену пацан не мог. Хотя… А почему нет? Не раздумывая больше ни секунды, Иоганн, подбежав к окружившим Киселя всадникам, и воткнул меч в зад вороному жеребцу. И чудом не получил копытом в лоб. Чудо произошло – копыто мимо пронеслось. Иоганн отскочил назад. А конь присел на задние ноги, потом вскочил, скакнул в самую гущу литвин, окруживших Киселя, и потом, заорав как раненый, завалился на бок. При этом ещё и перевернулся через спину и через лыцаря.

Событие девятое

Отто Хольте брякнул предпоследнюю стрелу на ложе арбалета. Две последние почти в пустую потратил. Одна вообще просто улетела, а вторая попала в наплечник вражеского воина и отрикошетила, только чуть качнув того. Управляющий видел, что им капец полный приходит. Второй кутилье Генриха фон Лаутенберга только что получил рану сначала в руку, а потом и сильнейший удар по шлему выбил его из седла. Юрген остался один против пятерых литвинов, он только что зарубил одного и теперь отбивался сразу от двоих и отбивался вяло, устал явно. Трое лыцарей крутились поблизости, но подъехать опасались, огромный вороной жеребец, раненый Иоганном, крутился на земле позади фон Кессельхута и не давал подъехать к нему с этой стороны. Но время работало явно не на них. Больше промахиваться было нельзя.

Отто вскинул арбалет, выбирая себе цель. Бить по ближайшему? Но Юрген не справится с двумя противниками, а именно он сейчас сдерживает врагов, не даёт им понять, что не мечник этот главный соперник, а он и фон Бок. Они своими стрелами уже чуть не две трети литвин положили, а противник даже не предпринял ни одной попытки разделаться с лучником и арбалетчиком. На их пути стояли всадники. А теперь только один всадник. Потому, как ни просился под выстрел вертящийся прямо перед ним вражеский воин, Хольте выцелил того литвина, что был справа от Юргена и потянул за скобу.

Вжик. Стрела ушла и врезалась чуть выше того места, куда хотел отправить её управляющий. Она попала в бармицу прикрывающую шею лыцарю, но, на счастье Юргена, не скользнула, не отскочила, она пробила плотное плетение железных колец, потеряв при этом все силы, и только самым краем чиркнула по шее. И этого хватило, так как чиркнула она по сонной артерии. Кровь, отворённая этой царапиной, по существу, настоящим ручьём хлынула из шеи вражеского воина, и он сначала схватился рукой за горло, потом попытался сорвать ерихонку, но ремень ему не давал сделать этого, а главное, он отвлёкся от Юргена, и тот, увидев, что остался один на один со вторым литвином сумел сначала удачно отбить меч, а потом своим чиркнуть по лицу противника. Носовой стрелки у лыцаря не было, и кончик меча фон Кессельхута пропорол ему щёку и перерубил хрящ носа.

Отто Хольте этого всего не видел. Он упёр стремя арбалета в землю и, наступив ногой в него, потянул тетиву вверх. Вот и всё – это последняя стрела. Ничего, при нём ещё и меч. Но нужно попасть, обязательно попасть, и этой стрелой, вон в того воина, который заметил стрелка и поворачивает коня сейчас в его сторону.

Мартин фон Бок тоже наложил на тетиву последнюю стрелу. Предпоследнюю. Если все считать, но эту последнюю он только что сунул назад в колчан. Она оказалась без наконечника. Выстрелить-то можно, толку только будет пшик один. Ноль. Этой цифре его Иоганн научил. Индийцы придумали. Вообще индийские цифры… Тьфу! Не об этом сейчас думать надо, не о цифрах. О врагах сейчас нужно думать. Вон в того воина нужно попасть, в не таком, как у всех, коричневом плаще, а в красном. Возможно, он у них командир? Почему-то эта деталь раньше в глаза расстриге не попадалась. Не было времени о цвете плащей думать, тем более, он не так и резко отличался у этого воина. У всех коричневый чуть красноватого оттенка, а у этого наоборот красный, но тёмный и в коричневый почти стремящийся. Но теперь точно именно он станет последней целью.

Мартин натянул тетиву, и на секунду задумался, куда целиться? Литвин был к нему боком повёрнут. В голову опасно, может отскочить стрела от шлема, может просто сломаться. В руку, так он левым боком повёрнут, меч в другой руке. В бок под рукой? В ногу? В бок. Фон Бок выдохнул и, переместив чуть направление, отпустил тетиву. Вжик, как всегда, по пальцам получил, не будь защиты, так и без пальцев можно остаться.

Иоганн смотрел на дело рук своих, на катающегося по земле вороного жеребца и мысленно просил у того прощения. Конь был красивый. Примерно такие будут в будущем… хотя, может и есть уже – фризы. Жеребец весь был чёрный и ноги с бахрамой. И здоровый гад. Он жалобно ржал и катался на спине, раз за разом вдавливая в землю своего бывшего хозяина. Тот уже и не дёргался, или сознание потерял, от переломов всяких или вообще помер. Попробуй тут не переломайся, когда по тебе тонна катается, да не просто катается, а ещё и ногами лягается, попадая подковами железными куда бог пошлёт.

Ситуация чуть улучшилась. А по сравнению с тем, что было в самом начале боя так просто день и ночь. Лыцарей, мать их за ногу, осталось трое. Против трёх… Едрит – Мадрид! Кисель пропустил удар по вёдру на голову надетому, покачнулся, выпустил меч, и, получив ещё один удар по плечу сверху вниз, свалился под ноги Рыжика. Трое литвин против Отто, у которого кончились болты – стрелы, и фон Бока, который тоже лук отбросил и потянул из ножен меч. Трое воинов на конях, против двух любителей, инвалида и пацана.

Самое время мачехе позвать на помощь тёзку – Деву Марию. Без неё труба.

Глава 4

Событие десятое

- Стоять! (stehen), – Мартин фон Бок, уже отбросив лук и, вытащив из ножен меч, вдруг решил, что есть у них крохотный шанс на ничью. Он воткнул меч перед собой в землю, поднял лук и наложил на тетиву последнюю стрелу, ту, которая без наконечника. Могут в горячке боя литвины не заметить, что это простая деревяшка, которая причинит вред только в одном случае, если точно в глаз попадёт?! Нулевой почти шанс. Это же не кино.

- Иоганн, переведи! Durchfallet! (проваливайте), – завопил расстрига так, что даже бившийся в агонии вороной жеребец с пропоротым задом остановился и прислушался.

- Убирайтесь, или он выстрелит! – крикнул, ухватившись за эту надежду обеими руками, пацан по-русски.

- Durchfallet! – снова заорал фон Бок.

Лыцари рассредоточились. Они видимо о существовании фон Бока не подозревали. Один направил коня к стоящему с мечом в руке управляющему. Второй подбирался к тюфянчею Самсону, а третий, потерявший во время сражения где-то шлем, и теперь демонстрирующий пакли серых волос сосульками такими спускающими на плечи, подбирался к Иоганну. Фон бок почти в тылу у литвин оказался.

Задумка не сработала. Да и не могла. Бой перерос название бой, это была схватка, не на жизнь, а на смерть. Из почти двух десятков литвин трое только живы и здоровы, возможно несколько просто ранены, но о них никто не думал сейчас. Их осталось трое против трёх или двух даже врагов и пацана с женщинами. Не остановить всех этому стрелку. Пусть стреляет, они уже там, за гранью, и стрелой ничего не изменить. Тем более, даже само предупреждение непонятно, зачем предупреждать, что выстрелишь, если можно просто выстрелить.

- Ура! – прорычал один из лыцарей, и двое остальных, прохрипев в ответ боевой клич, бросили коней в атаку.

А оставленный литвинами за спиною фон Бок выстрелил. Двое всадников были к нему точно спинами, и лишь тот, что первым выкрикнул боевой клич и бросившийся на Иоганна был вполоборота. Но надеяться попасть в щёку наполовину скрытую бармицей ерихонки, значит быть, как выражается непонятно его ученик, «стопроцентным оптимистом». И не в него выстрелил Мартин, он выстрелил в его коня. Расстрига видел, как выпад мечом пацана в зад коня подарил им пару минут жизни и уменьшил число врагов минимум на одного. В круп, прицелившись коню под хвост фон Бок и выстрелил стрелой без наконечника. К этому времени угол прилично уменьшился, уже не девяносто градусов, может тридцать. И стрела попала туда, куда Мартин её и послал, точно под хвост жеребцу.

Самсон Изотов стоял на коленях и сжимал в правой руке бастард, а в левой тяжёлую дагу. Он не был двоеручным бойцом, он даже бойцом толком не был, лишь дважды он участвовал в рукопашный боях, когда ещё не был тюфянчеем. Тогда у него было копьё, и он бежал в общей массе копейщиков на татаровей. С мечом же обращаться пушкарь и не умел толком. Сейчас к нему дёрганными прыжками приближался на мощном коне закованный в железо настоящий воин. Он уже отвёл руку в замахе с мечом и оставалось коню проделать всего один последний скачок, и литвин сможет дотянуться до прикрытой только мурмолкой головы тюфянчея.

Сам не понимая, что делает, Самсон через эту мурмолку, через голову, кувыркнулся под ноги коня. Передние ноги жеребца пронеслись в вершке над инвалидом и сейчас на него летели уже задние. Изотов плюхнулся на спину и вытянул вперёд левую руку с дагой. Меч слишком длинным получался и пришлось его выпустить из руки. Острое оружие италийских мастеров легко вошло в совершенно ничем не защищённый живот жеребца на всю длину, на тридцать пять примерно сантиметров. Самсон отпустил руку и крутанулся под конём, ложась в позу эмбриона.

Отто Хольте держал меч обоими руками. Всадник не мчался на него на полном ходу, нет он словно играл с немцем, боком эдак медленно приближался, позволяя тому показать спину и сбежать. И управляющий может и сбежал бы ещё три дня назад, но уж больно много всего произошло за эти дни. Отто вспомнил молодость, вспомнил свою жизнь ландскнехтом. И теперь просто стоял с мечом в руках и ждал. Даже знал, что делать будет через несколько секунд, когда литвин к нему приблизится.

Всадник замахнулся сильнее и рубанул по замерзшему, как он думал в оцепенении старику с седой бородой. И в этот момент Хольте чуть отшатнулся, пропустил меч перед собой и просто ткнул его в живот нависшему над ним литвину. Нет, не просто ткнул. Сложно ткнул. Всю силу и ног, и рук вкладывая в этот колющий удар. На литвине был бахтерец и кольчуга явно плотного двойного плетения. Надёжная защита. Но и меч Отто достался интересный. Это был боршверт (першверт) – колющий меч без лезвия. Клинок в сечении имеет форму ромба. Им можно, конечно, рубануть с плеча, так и простой палкой можно, эффект одинаковый будет. Зато от колющего удара этой спицы никакая кольчуга не спасёт. Не спасла и отличная кольчуга литвина, почти квадратное тонкое лезвие раздвинуло, разорвало кольца кольчуги и проткнуло лыцаря насквозь.

Конь проехал дальше. Всадник при этом ногой оттолкнул Отто, и тот упал, откатываясь в кусты шиповника почти к болотцу, несколько раз перекувыркнувшись на сырой траве. Дождь не переставал моросить, и трава была очень скользкой. Только шиповник смог задержать падение управляющего. Он тут же вскочил на колени и приготовился броситься на литвина, чтобы стащить того с лошади, но этого не понадобилось. Всадник откинулся назад и лёг на спину коня. Из живота у него торчал тонкий боршверт.

Событие одиннадцатое

Иоганн и хотел бы отойти с дороги литвина, но куда? Позади мачеха и датчанка прижатые к кустам лещины и ивы. Можно дёрнуть влево в сторону Самсона, там кусты пореже и там болотце, оно не может быть глубоким и топким. Тут до речушки этой три – четыре метра, и они чуть не на одной высоте с берегом. Ну, по колено то болотце, а дальше река, и на нём нет никакого железа, и он, возможно, единственный человек до самой Японии или Филиппин с их ловцами жемчуга, который умеет плавать. Переплывёт и уцелеет. А женщины? А чем его смерть им поможет? Нет. Никуда он не побежит. Пацан покрепче, вспотевшими уже в который раз за сегодня ладонями, ухватился за рукоять меча и выставил его перед собой. Не должен, если книгам верить, конь буром переть на острый клинок. Кони они умнее человеков.

А конь не просто попёр, он вдруг как гепард какой прыгнул просто вперёд, и… И как врежется носом в острие меча, выбивая его из рук пацана. Иоганн даже испугаться толком не успел, когда огромное животное сбило его с ног грудью, грохнулось на бок, ломая с треском кусты и как давай орать благим матом, совершенно на ржание не похожим. Пацан откатился в другую сторону, под ноги стоящей впереди датчанки. И стал вслед за ними пятиться, вжимаясь в кусты. А лошадь орала и крутилась среди кустов молодой лещины. Где-то там и всадник среди этого погрома должен быть, тот самый что «ура» вопил.

- Что теперь не уракается? – Иоганн поднялся на ноги, поддерживаемый Марией, которая датчанка, и вынул свой кинжал маленький из-за пояса. Как только не напоролся какой нужной частью тела на него. Ну, в будущем нужной… Хотя и сейчас не лишняя. Куда без неё?

- Кровь у тебя! – ткнула датчанка ему в ногу.

Вот ведь, не той конечностью так другой на кинжал всё же напоролся. И не почувствовал в боевом угаре, как ногу пропорол концом клинка. Иоганн сунул руку в штанину и потрогал… чего уж потрогалось. Нет, дыры в ноге не было, порезался просто и не сильно, руку вытащил, а она не вся красная, а частично и малиновая.

- Фух! Заживёт до свадьбы.

Конь продолжал ломать кусты и вбивать в них седока, который и не седок уже, а лежок.

Прямо в полутора метрах от Иоганна и примерно в таком же расстоянии от задних ног бьющегося в кустах коня лежал меч, на который, с какого-то перепугу, прыгнул конь. Встав на карачки, пацан добрался до меча и так же на коленях, отступая, поволок его за собой. Конь чуть не выбил при этом дурь из головы мальчишки. Как лягнёт копытом. Как снова лягнёт. Сразу анекдот вспомнился про медведя и лошадь, ну, тот, где медведь потом и говорит: «Вот дурак и чего полез, всё одно неграмотный». Иоганн как раз грамотный, но прочесть, что на подкове написано, не успел, с такой скоростью они у него перед носом мелькали. Как-то не удосужился в той жизни изучить скорочтение.

Самсон Изотов открыл правый глаз. Потом левый. Райских кущ не видно, ворот рая тоже, но и чертей с их сковородками или котлами не видать. Перед ним измятая трава и шум за спиной. Но так не хочется оборачиваться и узнавать, чего там опять шумят. Он мысленно с жизнью простился, приготовился, а тут шум. Зачем?!

Орал человек. Орал не человек, лошадь жалобно ржала. Наверное это та, которой он в пузо дагу сунул.

- Прости, коняшка, отмолю потом этот грех.

- Вставай, жив? – нет, не эти слова. Интонация эта. Чего-то на немецком каркающем каркает учитель Иоганновский. Однако руку суёт, пришлось ухватиться за руку тюфянчее и встать на колени.

- Барбарбия керкуду!

- Чего? Ты бусурманин по-нашему, по-человечески, по-русски, говори.

- Говорить ты – brauchbar (полезный), – Мартин учит латыни и греческому Иоганна, а от того потихоньку русский перенимает. Чуть начал балакать.

- Сам ты браух, сам ты бар. Чего литвины-то?

Монашек бывший ткнул мечом в болотце за спиною у тюфянчея. Самсон всем корпусом поворотился, шея чего-то не ворочалась. Там лошадь с пропоротым пузом биться продолжала, а всадник стоял на коленях по пояс в воде и головой крутил, в руках оружия нет. Рожа вся в крови и орёт ещё. Крутит и орёт. То ли на помощь зовёт, то ли зовёт на помощь. А некого звать-то.

- Алес, говорить. Гешторбен, говорить. Труп, говорить. Этот один говорить.

- Ты, Мартин брось говорить, ты делай. Добей болезного, слышишь орёт? Больно ему. Добей. Ферштейн. Гешторбен. Алес. Я бы сам, да мне тяжко. Видишь ног нет. Видишь?

Фон Бок мечом ткнул в орущего в болотце литвина.

- Töten?

- Во, во! Тотен мотен. Голова с плеч. Мечом в ливер. Тотен. Я не тотен. Я без ноген.

Мартин вздохнул, перехватил меч, дошагал до края болотца. Потом переложил меч в левую руку и перекрестился. Долго так вдумчиво. Трижды.

Бамс. Бабамс. Конь попробовал встать на ноги, и орущий литвин заткнулся и попытался за гриву коня уцепиться, но промахнулся, чуть не дотянулся и упал мордой в болото. А конь на подгибающихся ногах не удержался, заржал особенно жалобно, совсем уж не по-человечьи, и свалился назад в воду, грязь и тину. И придавил при этом литвина – хозяина своего бывшего.

- Вот, что крест животворящий делает! Не пришлось брать грех на душу, – теперь расстрига активнее начал креститься, благодаря Господа.

Событие двенадцатое

Спать легли однажды дети –

Окна все затемнены.

А проснулись на рассвете –

В окнах свет – и нет войны!

Стих есть такой у Михалкова.

Нет в том стихотворении, как мачеха бьётся головой о мёртвого Киселя. Там сразу слава героям, что лежат в земле сырой. А тут? Теперь у них на руках не только труп Генриха, вот один из его кутилье мёртв. Петерс – слуга Юргена фон Кессельхута тоже мёртв, второй кутилье вроде жив, но стонет и в сознание не приходит. Нет в том стихотворении и того, как Отто Хольте ходит и лошадей раненых плачущих добивает, а фон Бок, как истинный тевтонец, обходит славян – они же литвины, и их добивает. Да теперь у них ещё и Юрген мёртвый.

- Как думаешь, Отто, что там с гробом, с пушкой, с доспехами? – не, не жадность в Иване Фёдоровиче проснулась, и даже не рачительность. Он как раз подумал в первую очередь о Генрихе фон Лаутенберге. Дяде. Хоронить ведь надо. Про доспехи, это ход такой придумал, чтобы растормошить впавшего в транс, после того как семь лошадей к их лошадиному богу отправил, управляющего. Плевать старому воину, наверное, на труп барона, а вот доспехи…

- Бу-бу-бу, – Отто сидел с закрытыми глазами и на доспехи даже не среагировал.

- Это ведь речушка, насколько я понимаю, из озера вытекает и в Аа впадает. То есть, где-то в трех – четырёх сотнях метров отсюда мост есть. А за ним в километре Кеммерн начинается.

- Бу-бу-бу, – ответил управляющий.

- Блин! – Иоганн себя по лбу стукнул. Понял, что по-русски говорит.

- Отто, мы рядом с Кеммерном, нужно мне, наверное, за помощью сбегать.

- Бу-бу-бу.

- Блин. Люди-то на том берегу…

- Бу-бу-бу.

- Значит, сами. Вон тут лошадей сколько, погрузим наших на лошадей, а с этих доспехи снимем…

- Бу… Да, нужно лошадей собрать. Иоганн, я посижу пару минут, помолюсь и начну лошадей ловить, а ты бы прогулялся до моста, посмотрел, есть туда дорога или тропинка. Я в этих местах и не бывал никогда. Это не наши земли. Наши как раз до этой речушки. Нериня называется.

Посидит он. А то сам пацан не устал. Он бы не просто посидел… да, он бы и полежал. Дождь? Пофиг. Даже хорошо. Прохладненький. Чистенький. Лежи себе и думай о бренности…

- Иоганн, дай мне копьё. И стрелы вырви, какие получится, сначала из литвинов, – в другую совсем сторону направил его Самсон Изотов.

- Зачем? – пацан, шатаясь прошёл до копья… м… до лыцаря, из шеи которого оно торчало.

- Зачем?! А затем, что вдруг это не последние. А нам и обороняться нечем.

- Да, как так-то?! Хватит. Ну, пожалуйста!

А в ответ тишина. Он вчера… Устали они. А он не устал?! Иоганн потянул за древко, труп дёрнулся. Пацан отскочил. Потребовалась минута целая, чтобы убедить себя, что литвин мёртв, а это так остаточные сокращения какие-то.

В общем, через полчаса, когда дождь, наконец, кончился, Иоганн пошёл на разведку. За это время он вырвал из ворогов семь стрел. Две сломал, две наконечник решили литвинам оставить, а вот три были пригодны, наверное, для повторного применения. Он их даже в речушке сполоснул перед тем, как фон Боку отдать.

Отто как раз намолился, фон Бок отдышался, а Самсон отругался, и все они занялись ловлей лошадей и сбором трофеев, а парень двинул вдоль речушки вверх по течению. Троп не было. Дорог тоже. Но с другой стороны и буреломов особых тоже не было. Нормальный для этих мест редкий сосновый лес с ещё более редкими кустами всякими. Можно пройти лошадей ведя в поводу. Верхом сложнее, ветви будут мешать, но в принципе не критично, чуть кривей дорога получится, чтобы тюфянчея вывезти.

Мосток был. Тот самый, который они не так давно ремонтировали. Стоит себе, лучится счастьем свежей светло-жёлтой древесины. Иоганн даже перешёл на ту сторону, на «СВОЮ» землю. Ничего. Никаких трепетов. Усталость, вот всё, что чувствуется.

Вернулся он к месту побоища. А там суета и бряканье. Отто и фон Бок с помощью Самсона Изотова избавляют семнадцать литвин и троих наших от доспехов. При этом женщины не сидят в сторонке, тоже делом заняты. Ну, так себе дело. Они обмывают в речушке тело Киселя от крови. Раздели его по пояс и оторванной от какого-то плаща литвинского коричневого с чела Юргена и с шеи, разрубленной, его кровь смывают.

- Можно пройти. Тропинки или дороги нет, но между деревьями пройти можно, – сообщил он трофейной команде.

- Бери вон тех двух лошадей и веди к мосту, – управляющий в себя уже полностью пришёл, он сунул в руку Иоганна две уздечки. К ним прицепом два коня. Из плащей литвинов связаны четыре тюка набитых железом, и они перекинуты по два через сёдла. У болотца лежат обобранные до нижних рубах вороги их бывшие.

Понятно почему долго не могли найти Куликово поле. Никакого железа после себя победители не оставляют. На семнадцать комплектов брони и оружия, если продать в нужном месте, том же Мариенбурге, например, можно столько денег выручить, что на баронство такое, как у его отца, хватит. А ещё десять хороших коней. А два жеребца вороной и буланый так вообще марок двадцать стоят. Богатство настоящее. Это сколько кусков мыла нужно сварить, чтобы такие деньги заработать?

Неужели этот день когда-то закончится? С этими мыслями Иоганн плёлся к мосту и вдруг встал как вкопанный. Ему оставалось пройти метров пятьдесят и будет опушка, а там и дорога с мостом. Так вот, от моста слышалось ржание коней и крики людей.

Глава 5

Событие тринадцатое

Скольки-то там юродный брат старшего фон Лаутенберга – Отто, который – отец Юргена – барон Бернхард фон Кессельхут был на войне. Его туда сам ладмейстер с копьём воев вызвал. Кажется, в столицу, в Мариенбург? Их баронство находилось где-то в направлении Мемеля, и туда, хоронить Киселя, точно никто не поедет. Потому, похороны рыцаря решили провести в Пиньках на погосте их церковки. Генриха заодно тоже прикопать. А то таскают его бренные останки уже седмицу целую по стране туда-сюда. Даже то, что осень всерьёз накрыла Прибалтику, не сильно помогало. К новому гробу подойти было не просто, запах останавливал и желающих и обязанных это делать. Лошадь пугалась и отказывалась скорбную ношу тащить, вырывалась, не давала себя запрячь. Пришлось укрыть оба гроба, изготовленных Карлосом, накрыть попонами и завалить ещё сверху соломой. Получился воз со стогом. Только после этого Сонька сдалась и милостиво позволила хомут себе на шею надеть.

Как же Генрих оказался вновь в замке барона Зайцева? Явно божьим велением.

Иоганн, подойдя к мосту через речушку и, услышав там разговоры и ржание коней, совсем было в панику ударился. Со всех сторон вороги обложили. Пся кров! Он уже стал отступать назад к болотцу их, увлекая лошадей, нагруженных хабаром, и молясь про себя, хоть и был атеистом, чтобы кони не заржали, услышав ржание лошадей на мосту, когда именно это и произошло. Он ведь за уздечки тянул двух жеребцов, а там, сто процентов, кобылка какая крикнула: «Иго-го, налетайте жеребцы, вот она я какая-растакая»! Кердык! Оба его ведомых упёрлись и давая ржать на все лады, свои стати расхваливая и друг друга перекрикивая. Если честно, то хвалить было что. И не только это, но и рост и размер.

- Ай! Мать вашу! Капец нам. Не могли промолчать? – парень повернулся к мосту, всё одно не убежать.

Иоганн достал из-за пояса дагу, которую ему вернул тюфянчей, промыв в болотце, а потом травой почистив от конской крови. Достал, отпустил поводья и вытянул оружие в сторону приближающихся ворогов. Кому там ещё быть? А вороги ломились через редкий лес, прямо, не слезая с лошадей. Гады!

- Иоганн? – воскликнул первый ворог.

- Иоганн! Ты жив?! – обрадовался второй... помоложе.

Пацан бросил смотреть на кончик клинка и сфокусировал паникующие глазенки на ворогах, откуда-то его знающих. Вона чё! И не вороги совсем. Первый был десятником Семёном, а второй – сын Перуна Андрейка.

- Где вы, черти вас задери, были, чтоб вас порвало и полопало! – обрадовался парень.

Дальше проще, Иоганна отвели к мосту, и он поведал народу, что вот тут в четырёх сотнях метров идет сбор урожая, доспехи и мечи вовсю колосятся, а ещё приплод у коней лыцарских. Жеребятца. Даже уже ожеребились и подросли до приличных размеров, буланый один аж до метра восьмидесяти в холке подрос, великан не меньше их Рыжика.

Семён отправил десяток новиков на помощь страдальцам. Не, они уже не страдают. У них страда. А как называют тех, кто участвует в страде? Не страдальцы?

Сам же парень сел на мокрые доски, облокотился о новенькие, жёлтые ещё перила моста и закрыл глаза, пропуская мимо ушей все вопросы и попытки растормошить. У себя потормошите, после такой бойни и удирания по берегу. Только минут через пять, а то и все шесть с половиною, Иоганн открыл голубые свои глаза, глянул в серое дождливое небо и перевёл взгляд на серое, болезненное, лицо дядьки Семёна. Тоже после тяжёлых ранений не просто ему.

- Юрген убит, один кутилье ещё баронский и Петерс, слуга Юргена, а Карлос сбежал по дороге, сволочь. Может и второй кутилье уже помер. У него плечо разрублено и крови под ним полно. А ещё мы труп Генриха бросили в пару верстах от Пиньков или в трёх. У реки. Там и пушку бросили и доспехи. И телеги.

Семён информативную речь выслушал и спросил, потирая шрам на щеке:

- А с Марией что?

- Там. Жива. И вторая Мария жива, мать Герды. Датчанка, тоже жива. Фон Бок жив, Отто Хольте жив, Самсон жив. Где вы были, сволочи?!! Ты даже не представляешь, Семён, как нам тяжко пришлось! – слёзы в голосе прорезались. Это Ивану Фёдоровичу седьмой десяток, а испытания все эти свалились на плечи двенадцатилетнего пацана с его гормонами и слабым тельцем.

Семён подошёл к парню, поднял его с мокрых и грязных досок и, взвалив на плечо, донёс до Рыжика. А на том всё ещё тюки с добычей.

- Снимите, – двое новиков стащили, уронив, и забренчав железом, плащи с доспехами, и Семён усадил Иоганна в седло, – Тимка, проводи барона до замка. И скажи там, пусть кашеварят. Много нужно. И взвар варят. И пусть на плоту реку переплывут, нехай народ возвращается в дома. А Матильду и священников в замок.

Тимка – здоровый такой лось шестнадцатилетний, сын Петра, одного из послужильцев погибших боярина Зайца, кивнул, взгромоздился на жеребца, лишь немного уступающего Рыжику и, взяв того в повод, направил своего к Кеммерну.

Дальнейшее Иоганн так себе помнит. Выключили свет у него в голове. Вроде кружку с горячим питьём совали, вроде пил. Потом, кажется, Матильда с горьким питьём кружку у его губ держала. Потом… Потом, как Семён его двумя одеялами накрывал, помнил, как, свернувшись в комочек, дрожал. А потом больше ничего не помнил. Окончательно свет вырубили. Полный блекаут.

Событие четырнадцатое

Так или иначе, а повстанцы с литвинами сбежали к себе на юг. Семён считал, что это они напугали осаждающих Ригу партизан.

- Мы когда к Риге подходили, то столкнулись с отрядом небольшим. Повозки у них были с продуктами. Как ты их называешь? Фуризилы?

- Фуражиры, – запомнил ведь.

- Ну, фуразилы, так фуразилы. Мы их почти всех перебили. А те, что сбежали, я думаю, до своих добрались и ужасы им поведали об огромном войске. Это отряд наш. А иначе их свои прибьют за трусость. К нам сотню выслали. Но я же понимал, что так будет. Мы у моста засаду в кустах устроили и из луков с арбалетами их обстреляли. И эти сбежали. И тоже видимо раз в сто нашу силу увеличили. Ну и сбежали на следующий день жемайтийцы, а за ними и литвины убрались от Риги. А мы плюнули на всё и назад поскакали. Ну и Рыжика ржания я услышал. Вот так всё и было.

Иоганн сидел в гридницкой и попивал отвар, что ему Матильда заварила. Сама знахарка убралась уже из замка к себе в Кеммерн. Больных полно. Все простыли. Несколько дней под дождём, не имея возможности обсохнуть и обогреться сотни людей сидели, в том числе сотня, не меньше, совсем маленьких детей. Так что работы у ведьмы хватит в ближайшие дни. Парень тоже заболел и два дня пролежал с температурой в кровати, отпаивали его мачеха с датчанкой и бабкой Лукерьей отварами, оставленными колдуньей. Из-за болезни, Иоганн похороны, будь они неладны, пропустил. Массовое переселение крестьян и мастеров по домам со взморья тоже пропустил, и даже изготовление новой пушки пропустил. Она уже, эвон, новой кожей коричневеет во дворе. Осознав пользу сей вундервафли, Игнациус не стал скупердяйничать и вторую часть бревна морёного выделил на это богоугодное дело, даже без принуждения со стороны Иоганна и обещания плюшек. Жизнь спасённая – вот главная плюшка. А ренегат Карлос, сам вернулся в замок. Он, оказывается, и не сбежал вовсе, бросив их в трудную минуту, а отошёл по нужде в кусты и заблудился потом. Верилось в это, ну, с таким трудом, что если бы он про похищение инопланетянами рассказал, то веры ему гоооораааааздо больше было бы. Между дорогой и рекой Аа лес, тут не поспоришь. Есть один нюанс – ширина этого леса в самом широком месте полверсты, а так метров триста – четыреста. Как там можно заблудиться?! И это не тайга с буреломами, а в основном редкий сосновый бор, где от дерева до дерева шагать нужно. И нет практически подлеска. В одну сторону пойдёшь – дорога, в другую – река. Как у него получилось заблудиться?

Ну, вернулся и хорошо – два плотника – это в два раза больше, чем один. Вон, и гробы махом соорудили и пушку, и даже рукомойники сейчас уже стучат, изготавливают. Отцу преподобному Мартину надо. Отцу Иакову, он же батюшка, надо, колдунье Матильде надо. Старосте Георгу надо. Всем изобретение Игнациуса понравилось. Почему Игнациуса? А скромность. Нечего выпячивать свои странности. Тем более, главплотник деревянную часть сам придумал делать полукруглой, сам придумал, сам сделал. Значит, и патент на него пусть пишут. Некому писать? А молва припишет.

Рядом с парнем сидел на скамье, привалившись к стене, фон Бок. Сидел, отпыхивался и потом обливался. Слезами ещё и соплями, да и прочими мокротами. Он тоже простыл, и Иоганн решил на нём рецепт из детства испробовать. Нужно подышать над только что сваренной картошкой, укрывшись одеялом. Нету картошки, до плавания Колумба ещё чуть не девяносто лет, а её явно не в первый год завезли? Ну, когда отсутствие чего-либо новаторов останавливало. Сварили вместо картошки репу. Сунули в котелок башку расстриги и накрыли одеялом. Мартин, естественно сразу схлыздил, давай с себя одеяло сбрасывать. Наивный. Двое пацанов из новиков его за плечи схватили и сунули поглубже в котелок. Наверное, даже носом в стоградусную репу сунули, так как из-под одеяло кто-то завизжал. Ослабили чуть хватку, но не выпустили, извивающегося немчика. Так им тевтонцам и надо. Это им наш ответ за Ледовое побоище.

Отпустили парни учителя, когда он дёргаться перестал минут через пять. Дышать тоже перестал.

- Отпустите болезного, сомлел, – остановил новиков – санитаров Иоганн.

Сняли с фон Бока одеяло, пощёчин надавали и к стене приложили. Вот, если на него народная репная медицина подействует, то можно клинику экстренной медицины открывать.

- Мартин, – Иван Фёдорович всё забывал у расстриги спросить, а есть ли сейчас в Европе мастера, ну, или хрен его знает, как это называется, которые книги печатают. Нет, про своего тёзку Иоганна Гутенберга он знает, и тот его ровесник, наверное, явно ещё ничего не печатает. Но он литеры, насколько помнил Иван Фёдорович, изобрёл. А может сейчас кто просто текст на дощечке режет. Один раз вырезал и потом сотню книг напечатал. При цене книги, как хорошего боевого коня – это должно быть выгодно, – скажи, а в библиотеках в Европе есть напечатанные книги?

- Fick dich (Пошёл ты!), – как-то так переводится.

- Я серьёзно, кто-нибудь пробовал книги печатать?

Мартин фон Бок высморкался на пол и осоловевшими глазами посмотрел на ученика.

- Что значит печатать? Книги пишут.

- А если взять и попробовать напечатать? Вылить литеру, букву из свинца в зеркальном изображении. Набирать из них слова, вставлять в строчки, а потом когда полная страница наберётся, то намазать краской чернильной и шлёпнуть по листу.

- Это невозможно.

- Ты дебил, что ли. Как императоры всякие печать свою прикладывают к указу. Перстень. Вот пусть перстней будет пару сотен на лист и все они закреплены.

- Донерветер!

- А то!

Событие пятнадцатое

- Позырь! – вечером к нему Герда вломилась.

Девчонка достала мешочек небольшой и высыпала на отцов стол колченогий пять просто огромных дзинтарсов – электронов – янтарей. Каждый с кулак взрослого мужчины, при этом один почти полностью прозрачный.

- Ядрёна вошь!!! Это же писец полный! Ты понимаешь, дшерь, скоко тут бабок?

- Вас? – а блин, темнота, лета не видела, в смысле, великого и могучего не знает.

- Молодец, ты Герда! Из-под водорослей добыли, когда их убрали?

- Так и есть. Мешок набрали. Там мельче, конечно. Что делать будем? Пацаны деньги с меня уже требуют.

А у самой глазки карие горят. Сама не меньше тем пацанов серебра алчет. А что делать? Ну, во-первых, сейчас в Риге точно не до янтаря. Там осада была. Там предместья по словам Семёна пожгли. Явно не время янтарём торговать. Но и, во-вторых, есть. Появление такого количества необработанного дзинтарса обрушит к чертям собачьим рынок, и четверти стоимости не получишь. Опять же и, в-третьих, есть, Иван Фёдорович книжки про попаданцев читал и в отличие от всех до единого правителей России точно знает, что торговать сырьём – это дебилизм. Нужно переработкой сырья заниматься. Бусы из янтаря стоят в десять раз дороже такого же по весу количества простых камешков. И янтарь – это не алмаз. Его гораздо проще обрабатывать. Это мягкий податливый камень. Нужен свой ювелир. В Риге? Ну, можно и в Риге, но лучше в замке, здесь, чтобы ни от каких цеховиков не зависеть.

Это бусы. А если янтарная комната??? Сколько она будет стоить? Всю Прибалтику сейчас купить можно. В янтарной комнате, после того как её воссоздали, Иван Фёдорович был. Вот тут Путин молодец. Такой шедевр стране вернул. Хрен с ней с настоящей, что дойчи похитили во время войны. Новая ничем не хуже. Скорее даже лучше. Технологии обработки другие.

А ещё вспомнил Иоганн поделки, что в девяностых были. Потом исчезли. Наелись люди. Но не сейчас. Сейчас это будит такая диковинная диковина, что ой-ё-ёй. Это картины с использованием янтарной крошки и маленьких камешков на срезе дерева. Осенний лес, там или рожа льва. Художник нужен? Ну, в Италиях всяких есть уже. Да сам он художественную школу в детстве закончил. Возможно, он сейчас лучший художник в мире. Он льва в профиль и в анфас точно нарисует, как и берёзу с жёлтой листвой.

Что ещё из янтаря делают? Видел он шкатулку. Тоже, имея оборудование, изготовить из таких вот, огромных кусков, не составит проблемы. К тому же, можно не обязательно из цельного куска. Делают же витражи? Свинец не проблема.

Ну и совсем можно за сумасшедшие деньги продавать чашки из янтаря. Нужно только токарный станок ножной изобрести. У матери Ивана Фёдоровича была, когда он пацаном был, ножная швейная машинка. С педалью такой. Ничего сложного, он помнил принцип действия. Колесо можно и деревянным сначала сделать. А можно и в Риге заказать. Пусть отольют из бронзы. Льют же и колокола, и казаны. У них вон, в замке, четыре котла разных размеров, всяко разно, отлить котёл сложнее, чем не такое уж и большое колесо. Педаль? Ну, деревяную можно, а можно и литую заказать вместе с обоими колёсами. А коленвал и привод сделает их кузнец, это далеко не бином Ньютона.

- Чего молчишь? – развеяла бриллиантовой дым над головой Иоганна Герда.

- Я из старых денег тебе и пацанам выдам. Есть марки. Как в Ригу поедем разменяю. Не прямо сейчас. Ну, я ещё поузнаю у отца преподобного и Матильды может у них мелкие монетки есть. И у нашего батюшки спрошу. Пообещай пацанам, что обязательно расплачусь, пусть не переживают.

- Понятно. Дальше собирать? Там и буря была, полно камней на берег вытащила и где водоросли были ещё мест полно.

- Собирать. И как дождей не будет, водоросли тоже нужно жечь. Мы же несколько бочек масла купили, а мыло из разных сортов масла так и не попробовали варить, со всеми этими… войнушками.

Герда ушла довольная. Опять будет пацанами рулить. Иоганн подозревал, что девчонке те серебрушки и не нужны вовсе, ей они нужны только, как способ организовывать ребят деревенских. Ей командовать нужно, а не деньги.

Ну, у каждого свои тараканы в голове.

В этот же день и ещё один способ обогатиться обнаружился. Парень уже и забыл, что давал плотнику задание изготовить деревянный стетоскоп, когда увидел, как ведьма Матильда прижимает ухо к груди больного, чтобы прослушать, как он там дышит через раз. Нарисовал тогда и отдал Игнациусу – главплотнику. Отдал и забыл. Столько всякого такого за это время произошло, что точно не до стетоскопа было. А только Герда, гордо вздёрнув нос, покинула батянькин кабинет, как туда вторгся плотник и брякнул на стол перед ним трубку не трубку рожок не рожок, стетоскоп не… Да нет, именно деревянный красивый покрытый лаком стетоскоп и брякнул.

- Карлос сделал. Рисунок увидел и сделал. Хороший парнишка.

- Предатель он и ренегат и вообще гад. Бросил нас в такую минуту.

- Винится он, – перекрестился Игнациус, – не все воины. А он – мастер.

- Ладно, чего уж, простил я его уже. Повернись ко мне спиной и рубаху задери, – велел плотнику Иоганн, нужно же проверить, как очередная вундервафля работает.

И ведь отлично работала, слышно было, как хрипло дышит плотник.

- Так, Игнациус, ты болен. Бери руки в ноги и вот эту штуку и срочно дуй к Матильде, не нравится мне как ты дышишь. Хрипы у тебя. Сдохнуть можешь.

Глава 6

Событие шестнадцатое

Что сделали с пирамидами жители Каира? Они разобрали блоки внешней облицовки из красивого известняка и настроили в Каире мечетей, дворцов и просто хибар множество. На многомиллионный город хватило. Разобрали к чертям собачьим всё до последнего камешка, ладно, до предпоследнего, оставили чуть, чтобы было, чего изучать археологом, и о чём спорить всяким египтологам. А ЗАЧЕМ НА ОБЛИЦОВКЕ БОССЫ? Что с них взять с дикарей? Камень в каменоломнях добывать долго и трудно, а тут хрень непонятная из камня торчит. Это потом придумали, что пирамиды строили, чтобы фараонов хоронить, на самом деле – это древние склады для будущий строителей мечетей. Это Аллах позаботился о своей пастве и приказал фараонам склады построить.

Ну, бог с ними с египтянами египетскими. Пока два с половиной дня Иоганн болел и лежал под двумя одеялами и потом полтора дня собирался на тот берег, чтобы и самому янтарь поискать, и запасы водорослей, что растащили на шалаши, и тем самым высушили почти, оценить, неразумные египтяне из Русского села разобрали мост.

С одной стороны, народ его понять можно. Возвращаются это они к родным Пенатам, а там какой-то обормот дверь с дома снял и вместо неё кусок старой дырявой во всех местах и расползающейся попоны вонючей пристроил. А на дворе осень далеко не ранняя с её подарками. То дождь промозглый осенний и холодный подарит, то ветер сырой и не менее холодный, то заморозок настоящий ночью, под утро. Нужна дверь. Пошли мужики и разобрали настил моста. Повесили покоцанные копытами и колёсами телег двери на место. Ну и ладно бы. Так нет. Сдавал пять рублей на водку, на пять рублей и напьюсь. Они же сосны рубили, топоры тупили, силы тратили. Выходит – это их брёвна теперь мокнут без дела. Пошли русские и прусские египтяне и мост тоже разобрали. Тын там подновить, а то и распустить брёвна на доски, и взамен покоцанной двери новую жёлтенькую сбить.

Пилы продольные, далеко не у всех, но есть в хозяйстве. А нет, так у Фомы есть, и у него можно одолжить за корзину репы.

Пришёл Иоганн с Гердой и пацанами к мосту, который ещё позавчера точно был, а там только следы телег, а от моста только горки травы, которой его маскировали, да горки коры. Хорошо хоть сколоченные наспех Игнациусом два плота не тронули египтологи чёртовы. Не, люди сейчас честные и богобоязненные чужого не тронут, а вот своё не отдадут.

Пришлось опять мочить ноги, и на плоту, стремящемся потопить речкоплавателей, перебираться на тот берег. Ругаясь и про себя, и вслух, Иоганн понимал, что народу мост на тот берег реки не нужен. Что делать на заваленном водорослями пляже? И это ведь не в Сочи, это в Юрмале, тут нормальный человек не будет купаться – холодно. Есть несколько дней, когда, сжав задницу в кулак, можно пару раз окунуться, но где крестьяне, и где отдых на пляже. Янтарь собирать нельзя. За это повесят немцы проклятые. Да и кому его продашь?! До Риги доехать надо, а там что, встать на базаре (рынке) и кричать: «Кому дзинтарс, свежий дзинтарс, вчера ещё плавал»! Тут тебя и схватят, а потом, после продолжительных пыток, повесят. За шею, до смерти. Нет. Спасибо. Опять же, Зорька не доена. Конюшня не чищена. Сено не кошено. Не до пыток и висения до смерти, работать надоть. Семью кормить.

Пляж преобразился. Пакеты пластиковые, посуда одноразовая, полотенца бумажные, шлёпанцы – сланцы порванные… нету этого ничего. Следы костров – это да, и горы навоза. Не просто горки, а горыыыыыыы!!! Словно целью задались – навозом желто-белый песчаный пляж завалить. Так не доставайся же ты никому. Коровьи лепёшки, конские яблоки, козьи орешки, людские и собачьи колбаски. «Все промелькнули перед нами, все побывали тут», Лермонтов точно пляж описал, словно был тут.

Но это так – брюзжание. На самом деле, пляж народ очень прилично почистил. Часть водорослей эти самые козы превратили в орешки, часть пошла на топлива, часть на крыши и стены шалашей. Там и сейчас. Пусть висят сохнут… под дождём. Ну, дождь кончится и на ветру просохнут быстро.

- Золу собрать нужно. Наверное, прямо тут и растворять. Воду из реки брать. Так быстрее и унести проще и больше можно.

Иоганн оглядел разгром. Не, точно пространства больше открытого стало.

- Может тут и варить? Принести сюда котлы. Мы залезем на деревья и веток для костров наломаем, – Герда оглядела свою босоногую команду. Правда, босоногую, несмотря на начало октября.

- Хорошо, я вам завтра два котла, что Георг специально для нас купил в Риге, выдам. Но это завтра, а сейчас пошли янтарь собирать. Он сам себя не соберёт.

Иван Фёдорович выбрал ветку, навоз отшвыривать с дороги, и первым пошёл к самому берегу. Собирали весь день. Взяли с собой пирогов с капустой и рыбой, что Лукерья по спецзаказу выдала утром, пообедали ими и опять собирать до самого вечера, только в глубоких сумерках, когда уже вообще ничего не стало видно, перебрались шестью партиями на свой берег. Пятьдесят три пацана за день набрали больше двух вёдер янтаря. Удачи было три. Два таких же, как Герда ему вчера принесла куска с мужской кулак и один совсем большой. С голову ребенка. Он естественно не прозрачный и цвет так себе, прожилки коричневого в тёмно-коричневом и тёмно-рыжем. Но вот его, если он без трещин внутри, уже точно можно пустить на изготовление эксклюзивной чашки. Ещё бы такой, чтобы блюдце сделать, и можно, если пару изготовить, за совсем уж большие деньги продать.

Событие семнадцатое

Суппорт, передняя бабка, задняя бабка, гитара, станина, подручник, патрон. Резцедержатель ещё. Столько слов матерщинных. Половину из них Иван Фёдорович только слышал, а ни как эта хрень устроена, ни как её крепить к этой самой станине, он не знал. Более того, патрон сейчас просто невозможно изготовить, там везде резьба. Даже ювелиры не смогут сделать. А ещё в станке сотни шестерёнок. Ну, в настоящем, насколько Иван Фёдорович помнил гитара это и есть коллекция шестерёнок в станке. Их даже пытаться сделать в деревне – глупость. Тем не менее, поручив пацанам на следующий день варить мыло из разных масел, Иоганн заперся в кабинете отца, достал лист бумаги и свинцовый карандаш и стал набрасывать схематично токарный станок с ножным приводом, как у швейной машинки. Да, что нам стоит дом построить, нарисуем будем жить. Проще всего как раз привод сделать. С резцедержателем тоже оказалось не всё так тяжело. Хрен с ним с супортом. Две планки из толстого железа и кончик хорошего кинжала, а распирать клинышками. Стоп есть же кузнечная сварка. Пусть Угнисос четыре планки сварит так, чтобы остался квадрат в сечении внутри… нууглубление, отверстие. И у резца такой же хвостовик, на несколько миллиметров меньше и железными пластинками распирать. Похуже резьбы, конечно, но зато не будет резец как в руках телепаться. Подача? Да чёрт с ней с подачей, пусть обработка будет поэтапная, сначала ступенек нарезать, а потом их сглаживать. Как-то же князь Болконский точил эти свои балясины?

Иван Фёдорович откинулся на спинку большой скамьи и прикрыл глаза пытаясь вспомнить фильм «Война и мир». Там был этот станок и старик на нём точил чего-то из дерева. А ведь суппорта вообще не было в фильме на станке. Старый князь держал резец или стамеску, вернее, в руках и только, кажется, опирал его или её на подручник… Нет так идеально ровную чашку из янтаря не сделать. Дерево материал мягкий, а янтарь это всё же камень. Значит, нужен суппорт хоть какой-то. Резец нужно крепить. Без резьбы обойдётся. Придумал же будет клинышками распирать.

Иоганн даже заснул над листком. И проснулся, когда его на ужин позвали. Не произошло чуда. Не приснилась ему таблица Менделеева. И как сделать переднюю бабку с патроном тоже не приснилось. Пришлось ограничиться эскизом колёс к приводу педальному, штоку и самой педалью. Ну и станина из дерева массивная, чтобы эта конструкция не шевелилась. Как закреплять кусок камня в переднюю бабку тоже непонятно? С деревяшкой проще. Насадил её на три гвоздя молотком и задней бабкой точно так же прижал. То есть, балясины из дерева точи не хочу, а вот с камнем без резьбы опять полная хрень. Делать что-то типа матрицы из дерева и сажать на рыбий клей кусок янтаря. Да, так можно сделать обработку внутренней поверхности – выемку в чашке. А как потом обрабатывать наружную? Опять матрица – точная копия поверхности, выточенная из дерева, на которую чашка насаживается. И клей опять? А потом, после токарной обработки, шлифовкой убирать клей? Сложно всё. А как это Данила-мастер делал без всяких станков токарных? Он же делал круглую чашу, Иван Фёдорович видел много всяких в Эрмитаже, там на первый взгляд круг в сечении и идеальная обработка поверхности. И малахит твёрже янтаря раза в два? Всё ручками? И чем шлифовал? Наждачной бумаги нет ещё?

Иоганн решил пока не ломать голову. Нужно искать в Риге камнереза. Попробовать переманить к себе или хоть проконсультироваться.

А ведь приснилось. Нет не передняя и задняя бабки, приснился привод. Швейная машинка ножная – это хорошо. Да даже замечательно. Но её придумали, пока не было велосипеда. А кто мешает посадить человека на сиденье, и заставить его крутить педали. А вместо звёздочки шкив с углублением из дерева и ремень на шкив станка. Тогда ты вообще не заморачиваешься, помощник крутит педали, а ты точишь спокойно себе. Нужно скорость увеличить, сказал за спину себе: Ванька или Федька, добавь газку. Нужно медленнее, когда толщина уже минимальная, пробурчал: Ганс, мать твою, не на Олимпиаде, не гони. Ты не Амстронг. Ты токарь! А токарь по сравнению с плотником…

Нужны подшипники? Да херня, бабитом, читай, свинцом можно залить. Свинец по железу будет работать, как отличный подшипник. В крайнем случае ездят телеги просто на дёгте. И если то колесо до Москвы на дёгте доедет, то на свинцовом подшипнике и подавно. Нет, всё, пусть будет свинец. Прогрессор он или нет?!

Кузнец Гена – Угнисос, вот ведь чудеса, за эту неделю или две даже, сумасшедшие ни на йоту не продвинулся ни в изучении русского – великого и могучего, ни в освоении немецкого. Как говорил на своём тарабарском – жемайтском или жемайтийском (ещё бы узнать, как правильно этот язык называется, пусть будет на жмудском, так на нём и продолжает говорить. Иоганн ему эскизы колёс с размерами для привода как у швейной машинки и потом для лисапеда показал и спросил: «С канавкой для ремня сможешь»? На чистейшем жмудском спросил:

- Канавкас тутас вот. Ременьс крутитс надос. Ферштенс.

А в ответ тишина, он вчера не вернулся… Потом обругал его, наверное, на жмудском. Нет, менять надо население. Пришлось идти к святому отцу, платить ему за урок и вести к кузнецу. И ведь зря. Иоганн и сам понимал, что кузнечным способом не сделать канавку. Договорились до комбинированного способа. Угнисос делает колёса, а к ним потом прибивается обод из дерева с канавкой.

Про подшипник со свинцовыми вкладышами пришлось раз двадцать рассказать. Всё не мог кузнец понять, чем пацану дёготь не угодил.

- Партия сказала надо! Комсомол ответил… Ты – комсомол. Я говорю нужно так, а ты делаешь. Ферштейнс. Угнисос – комсомолс.

Но, в целом поход не бесполезный. Кузнец пообещал за неделю все три колеса изготовить и педаль со штоком. Сделает и можно будет Карлоса озадачить. Пусть свою вину за трусость ударным трудом искупает.

Событие восемнадцатое

Карлос, сволочь трусливая, опять струсил. Лень, говорят, двигатель прогресса. Наверное, но в данном случае трусость получилась движителем.

Иоганн решил попробовать картины из янтарной крошки сделать. Для начала, вдруг не получится, моторика там мелкая у рук не та, да и давненько он не рисовал, а школу художественную так, вообще, закончил чуть не пятьдесят лет назад. В восьмом классе, то есть… Два пишем три на ум пошло, в тысяча девятьсот семьдесят восьмом. Ужас, как время летит. Заказал главплотнику Игнациусу подрамник и сам лично натянул на него кусок парусины. Отрезал от куска, найденного у отца в оружейной. Интересно, зачем там батянька его держал?

Натянул и куском уголька нарисовал морду льва анфас. Зря боялся. Нормальный лев получился. Иоганн его Отто показал и попросил горшок рыбьего клея ему выдать. Управляющий перекрестился на льва, как на божью матерь Одигитрию (греч. Οδηγήτρια — «Указующая Путь») и клей дорогущий выделили. Поверил в задумку.

Иоганн посадил пацана посмышлёнее дробить молотком янтарь мелкий и потом рассортировывать его по оттенкам, а сам пошёл к Карлосу. Картина – это только половина картины. Если рамка будет фуфлыжная, то половина стоимости получится. Встречают, как известно, по одёжке.

- Карлос, нужно рамку для картины вот такого размера, – парень ему портрет льва показал.

Сын столяра тоже, естественно, креститься начал.

- А ты резьбу по дереву проходил? А… Отец учил тебя всякие завитушки резать на дереве?

Оказалось, что немного учил. Инструмент нужен.

- Нарисуй.

У Ивана Фёдоровича в прошлом – будущем чемоданчик с кучей хитрых стамесок был. Как-то увидел в интернете рекламу и купил в один клик, не удержался, хотел красивую столешницу сделать. Не дошёл ход, но парочкой всё же воспользовался, и некоторые запомнил. Карлос рисовал отдельно, он отдельно. Потом все каракули Карлоса и пояснения превратил тоже в эскизы и опять пошёл к Угнисосу. Тот покряхтел, взял шиллинг и головой мотнул. Без переводчика обошлись. Оказывается, если сначала шиллинг, а потом заказ, то жемайтский от русского не отличишь.

- Двас шилингс, – понятно же всё.

Так вот, про трусссссосссть и про прогресс. Пришёл парень довольный в замок и решил двинуть вперёд работу, а то чёрт его этого предателя знает, уж как-то не очень уверенно он про резьбу по дереву головой кивал. Иоганн выпросил у Отто очередной листок и изобразил кусок рамы с рисунком, который вырезать надо. Показал его Карлосу. Вот тут он и струсил. Вообще Карлос сносно по-немецки говорит, а тут заблеял. Из этого блеяния Иоганн уяснил, что повторяемость узора точную может трусливый предатель и не потянуть.

Трафарет? Барончик тоже перекрестился на льва. Простая на первый взгляд задумка на глазах сложностями обрастала. Пришлось рисовать орнамент и вырезать в нём места, где будут углубления. И тут Иоганн понял, что он дебил. Поздравляю тебя Шарик, ты дебил. Чего это он сам всё делает. Опять же рамок много надо. Бросив недоделанный трафарет, Иоганн пошёл к Отто Хотльте.

- Нужен парнишка лет четырнадцати со склонностью к рисованию, вырезанию, лепке там и прочим художествам? Есть такие в наших Палестинах?

- Склоною? Кланяться при лепке? Чудишь ты Иоганн, а с Палестины у нас вообще никого нет. Был Ионас, что говорил, будто отец его совершил паломничество ко гробу Господню, так ему не верил никто. Потоп он давно. На озере. Рыбачил. И потоп, – как всегда крестное знамение.

Пришлось повторить. Царствие Ионасу небесное.

- Парнишка нужен в ученики к Карлосу, рамы для картин со львом резать. Рисовать чтобы хоть немного умел и любил это делать. Есть такие ребята у нас в Кеммерне или Русском селе?

- Есть! – обрадовался управляющий, что в Палестину ехать не надо, – Фимка есть, у Семёна младший сынок. И у святого отца Иоганн средний сынок. М… То ли Ганс, то ли Грегор, не помню точно. Они вечно рисуют ветками в пыли. Сам видел. Ганс этот, Грегор который, как-то при мне свинью нарисовал на земле, ну, вылитая свинья. Свинская такая.

Иоганн обоих пацанов нашёл и проверил их возможности. Для самоучек так просто космос. Уникумы. А Горст, ну который Ганс или Грегор, рожи животных рисовал лучше самого Иоганна. Так и Микеланджело не сможет. При этом он не копировал обычные звериные морды, он их в мультяшные и смешные превращал, шаржи рисовал.

Забрал обоих пацанов в организованную при замке багетную мастерскую барончик. И даже, чтобы отец Мартин не брюзжал, что кто, блин, воду будет с речки таскать, назначил обоим пацаном зарплату в шиллинг в месяц. Всё! Все возражения сразу кончились. За шиллинг можно двух водоносов нанять.

А ведь сам бы не додумался до этого. Карлос своей трусостью подвиг на такое действо.

Глава 7

Событие девятнадцатое

Ганс Шольц никуда не исчез. Он по-прежнему со своими арбалетчиками охранял замок. А в добавку к этим обязанностям решил причинить Иоганну побольше пользы. Раз не стало Юргена, читай, учителя боя на мечах, то теперь и утреннее и дневное и вечернее занятие взял на себя Старый заяц. Утром и вечером рубились на деревянных мечах, а днем ветеран учил пацана стрелять из арбалета. Силёнок заряжать его у пацана не хватало, и Шольц, ругаясь на недоносков, делал это сам, поминая старость и больную спину.

И тут как прояснело!

Вспомнил Иван Фёдорович фильм древний «Не отступать и не сдаваться». Нет, каратистом он не был и даже не собирался становиться. Просто там было несколько эпизодов, как парень тренируется. Манжеты со свинцовыми вставками на руки и ноги надевает, бегает. Ну и прочие преодоления. А ещё где-то прочитанная методика, как учили стрелять из пистолета спортсменов. Утюг они на вытянутой руке держали. Утюг ведь можно и гантелей самодельной заменить. А гантели поручить Угнисосу сделать. Гриф можно из дерева, а вот блины железные. Замки? Да, чёрт с ними, можно обычными гвоздями какие-нибудь кожанки прибить. Опять к кузнецу жмудоговорящему, блин, за блинами? О, тавтология прикольная. Так он никогда токарный станок не сделает. Пришлось с гантелями пока повременить. Просто взял Иоганн камень кособокий и, несколько раз верёвкой обмотав, завязать её. А чего, и держать можно, руку на весу тренируя, а если такую хреновину, как кистень использовать, то удар килограммовым примерно камнем урон противнику нанесёт приличный. Разобравшись с приспособлением, чтобы тренировать одну мышыцу, для держания арбалета на весу, следом написал себе Иоганн табличку, сколько-то раз отжиматься по пять раз в день, столько-то подтягиваться. А чтобы скучно не было велел Семёну подумать, а не организовать ли тренировку такую у всех новиков. Утром пробежка, потом на мечах, потом на арбалетах, а в конце на физику, подтягивать и отжиматься.

Десятник покачал головой.

- Нужно ли бегать? На конях вои ратятся.

- А мы вон по лесу на своих двоих убегали.

- Что ж, пусть. Хуже не будет. Я с Гансом на мечах попробовал. Знатный мечник, не хуже меня. Я как совсем поправлюсь, тоже учить ребят буду. А Перун на копьях боец лучший из тех, кого я знаю. С завтрего и начнём новиков учить как след. Урожай убран. Чего не начать, – Семён за грудь схватился и кашлянул. Лечиться ещё и лечиться. Иоганн вдруг заметил, что чёрная почти борода Семёна теперь практически белой стала.

День опять стал у парня перенасышенным. Фон Бок с него не слазит со своим греческим и латынью, Старый заяц мучает, а ещё нужно рисовать учить пацанов и самому вспоминать эту науку. Сын святого отца Мартина Горст нарисовал через пару дней, используя несколько набросков Иоганна, неплохую рожицу льва, рычащего и улыбающегося хитро, одновременно, полумультяшную. И её решили использовать для первого в истории человечества рисунка с использованием янтарной крошки. Раскрашивать нечем и Иоганн просто обозначил цвета. Здесь жёлтый, тут чёрный, там светло-коричневый, а тут тёмно-коричневый. Всего получилось пять цветов. Тринадцатилетний Колька уже надробил желтого и светло-коричневого янтаря достаточно и, смазав парусину клеем, её присыпали полученной крошкой. Как это будут делать художники в будущем, Иоганн не знал, пока просто побольше клея налили и насыпали крошки, сначала покрупнее, а после мелкой. Ну и оставили сохнуть, а пока подобрали янтарь других цветов. На следующий день ещё два цвета добавили, и на третий, последний, использовали крошку красно-коричневого янтаря.

Если честно, то получилось так себе. Линии размыты и вместо хитрой улыбки, скорее, оскал получился. Вокруг всё осыпали, тоже клеем предварительно смазав, самым тёмным, чуть ли не чёрным янтарём. Тёмно-красно-коричневым. Стало чуть лучше, но хитрой рожи, как не было, так и нет. Иоганн помнил картины, которые видел в магазине в будущем. Там лев нарисован был красками, а крошкой только в некоторых местах присыпан. И он бы без проблем нарисовал, тем более, если это мультяшный рисунок с его чёткими контурами. Нет красок. Наверное, при желании он бы смог сделать некоторые цвета. Почему бы не использовать в качестве основы олифу? А приготовить олифу он сможет.

Был у них на кафедре на стройфаке дедушка один. Не, не профессор, не написал докторской, то ли не хотел, то ли не мог, ну его проблемы, читал лекции он по введению в специальность желторотым первокурсникам. И любимая была у него тема, все студенты её до пятого курса помнили и на всяких совместных пьянках обсуждали, посмеиваясь. Рассказывал Казимир Петрович про то, как делать некоторые строительные материалы своими руками. Была там и олифа. Слово было смешное и именно над ним студенты пьяненькие и ухохатывались. Вот сейчас Иван Фёдорович это смешное слово и вспомнил, когда припёрло. Спасибо Казимиру Петровичу. Слово было – … не не БОГ. Слово было – сиккатив.

Примерно так говорил доцент Калинович:

В фарфоровой посуде нагрейте около ста грамм канифоли. Температура должна быть примерно 220 – 250°С, канифоль при такой температуре расплавится. В этот расплав небольшими порциями при размешивании введите десятую часть от веса канифоли, то есть, примерно десять грамм, негашеной извести. В результате реакции получится резинат кальция или сиккатив на основе кальция.

Сиккатив? Это триггер такой для получения олифы из обычного льняного масла. Чтобы приготовить олифу, надо смешать «высыхающее» масло с сиккативом… А, ну да, есть масла высыхающие и невысыхающие. Нельзя получить олифу из подсолнечного или оливкового масла, они невысыхающее. Лучшее высыхающее масло льняное, чуть похуже конопляное.

У него есть и льняное, и конопляное и на счастье, ну, чтобы не перепутать, точно нет подсолнечного.

Дальше проще. Добавьте сиккатив в нагретое до 150-200°С льняное масло. Будет лучше, если масло рафинированное. Рафинированное? Отстоять можно? Вскипятить и отстоять ещё раз, профильтровав. Да не страшно, сделает. Потом на сто частей масла добавить пять частей или процентов сиккатива и размешать смесь до полного его растворения. Всё, дорогие товарищи первокурсники. Всё. Вы приготовили олифу.

Событие двадцатое

Олифа – это, естественно, не самоцель. Олифой не порисуешь. Нужны краски. Читал ведь про всяких попаданцев, как они изобретали краски, Иван Фёдорович. Там яйцо, масло и прочие примочки. Но ни процентное соотношение ни самого главного, а что цвет задаёт Иоганн сейчас вспомнить не сможет. Остаётся только в олифу добавлять всякие очень мелкие цветные порошки.

Вот белую краску он легко сможет изобрести и при этом даже две разные. Первая – это подделка. А вот вторая для нынешних времён дорогущая вещь, которую будут с руками отрывать на любом рынке. Её делать только – только начали учиться. Во второй раз. Сначала, как и положено, её римляне изобрели, а теперь вот, или уже, в Венеции додумались, либо скоро додумаются. Это свинцовые белила. Как сделать настоящие свинцовые белила и, как сделать подделку под них, рассказывал первокурсникам всё тот же доцент Калинович, и что важно, студенты со стройфака его рассказ запомнили, по крайней мере, Иван Фёдорович точно запомнил. И всё потому, что способ был опять необычен, там было опять смешное слово. И слово было – навоз. Даже не просто навоз, а конский навоз. Яблоки конские. Как тут, если ты не разу в деревне не был, не запомнить рецепт краски, если там про смешные конские яблоки говорит Казимир Петрович

Рецепт получения такой: нужно взять тонкие свинцовые листы и свернуть их в спираль, а затем поместить в керамические горшки, покрытые внутри глазурью, на дно которых налито немного уксусной кислоты. После этого горшки закрываются свинцовыми пластинками не очень плотно, и закапываются в конский навоз. Выделяющаяся при гниении навоза углекислота совместно с парами уксусной кислоты превращает металлический свинец в основную углекислую соль, вследствие чего на поверхности свинца образуется толстый белый налёт. Этот налёт счищается, высушивается, измельчается и, добавив в льняное масло, получают знаменитые свинцовые белила.

Подделывали дорогие свинцовые белила начиная с самой глубокой древности. А потом вообще массово стали. Вместо дорого карбоната свинца добавки всякие белые добавляли. К этим добавкам можно отнести мел, известь и белую глину – каолин. Мел можно купить в Риге, а вот каолин, мать его за ногу, копают где-то в его землях или рядом. Иоганн даже примерно прикидывал где. Если вокруг песчаные почвы, то вода сразу просочится, а огромное двадцатипятикилометровое озеро стоит столетиями и достоит до двадцать первого века. Выходит, под ним глина. Сто процентов именно там каолин ремесленники и копают. Нужно только точное место узнать, где белая глина выходит на поверхность. Можно пытками места узнать, можно купить. Главное, это чтобы руки, наконец, дошли.

А то всё, «Я подумаю об этом завтра».

Нужен антикризисный менеджер. Нашёл же он такого… такую для сбора янтаря и варки мыла. Пигалица Герда легко организовала два отряда пацанов и наладила и сбор, и производство. Теперь нужно найти вторую Герду. И взвалить на неё или на него производство свинцовых белил и их подделок.

Но это сейчас не главное, деньги – это хорошо, но хочется и для души занятие. А для души картины с янтарной крошкой, и тут нужны жёлтые, красные и коричневые краски. Ну, хотя бы желтые и красные, коричневые, смешивая, можно получить. А ещё чёрную. Ну, тут полегче.

Есть два пути. Первый непроверенный. И его нужно срочно испробовать, хоть он и очень, и очень недёшев. Зато всё под рукой. Нужно те крупинки, что обычным молотком получают пацаны, дробя мелкий янтарь, раздолбить в пыль в ступке. Ступку большую медную и с медным же пестиком Иоганн видел у Матильды. Она в них травы перетирает. Это явно какой-то трофей. Должно быть боярин Заяц где-то отбил. В таких ступах пороховую мякоть сейчас делают. Медь не даёт искры, в отличии от камня и железа. Порох и искры вещь несовместимая. Кстати, и тут можно попрогрессорствовать, если при размоле пороховой мякоти добавить мочу пьяного епископа, то и взрыва не будет и порох после высушивания и размола получится зернистый. Епископа у него нет, но православного священника Иакова частенько парень пьяненьким наблюдал. Нет других православных священников на сотни вёрст вокруг, так что его можно и в епископы на время определить.

Но об этом тоже стоит подумать завтра, сегодня нужно сходить к ведьме Матильде и попросить у неё на пару дней ступу. Есть большая вероятность, что ничего не получится. Во-первых, янтарь редко бывает одного цвета, он прожилками такими, а во-вторых, не факт, что измельчённый жёлтый янтарь останется жёлтым, а не серым, скажем. А красноватый не превратится в грязно-коричневую пыль. Нужно проверять. Нужно дробить куски с прожилками, а потом осколки сортировать. Опять менеджер нужен.

Есть второй путь, и он тоже ведёт через знахарку Матильду и её лечебницу. На Руси, а значит и здесь иконописцы делали краски из всяких растений. Матильда травница и должна в травах разбираться, а если в красителях из трав и не дока, то она с таким количеством людей общается, что ткнёт пальцем в этого доку, а там опять можно выпытать, а можно и купить, в зависимости от того, как обладатель этих знаний себя вести будет.

Значит нам туда дорога. Матильдная улица.

Событие двадцать первое

У дома знахарки как обычно стояла очередь. А нет, скамейки и даже со спинками Игнациус и Карлос уже сбили и теперь люди в очереди сидели. Можно себе плюсик в карму залепить. Он же подумал о больных позаботиться. В плане был ещё и навес из парусины хотя бы, как у них в замке временный сеновал сделан.

- Я с вечера занимал, – как всегда на русском сообщил летгалам и немцам с жемайтийцами Иоганн и прошёл в сени домика Матильды.

На этот раз стукнул, а то вломится, как в прошлый раз, когда там тётка, этим самым местом к нему повёрнутая, рожала.

- Иоганн, заходи, – увидела его через запертую дверь колдунья, да не просто запертую, но и войлоком ещё с двух сторон оббитую. Экстрасенс, не иначе?

- Мне бы вот эту ступку на пару деньков? – поздоровавшись, ткнул пальцем в черного монстра парень. Явно вещь старинная, и никто её снаружи не драит, внутри видно, что медь, там вечно пестиком елозят, а снаружи, не иначе для конспирации, не трогают и медь почернела, а местами и позеленела.

- Ich brauche Mörser und Stößel, - поняв, что опять по-русски шпреханул, поправился Иоганн. (Мне нужна ступка и пестик).

Колдунья глянула на гигантскую ступу. Ну, летать не получится, маловата будет, но литра три точно вмещает.

- Показывай, – мысли видимо Матильда всё же читает. Иоганн, чтобы бабка не отказала, с собой завёрнутую в холстину картину со львом приволок. Сейчас сбросил тряпку и представил льва на обозрение бабке и девчонке, которая теперь ей помогала.

- Ох тыж! Тудыж! – девчонка, как там её. Хельга? Нет. Ну бог с ней, как давай креститься, словно не льва увидела мультяшного, а саму Пресвятую Богородицу. Так и Матильду заразила, та, на что ведьма стопроцентная, а тоже три раза перекрестилась, и ото льва отодвинулась.

- Это лев. Картина такая. Из янтаря. Плохо получилось. Мне жёлтой краски надо и красной с коричневой. Решил толочь янтарь. Ну и узнать ещё у тебя хочу, из чего можно жёлтую краску сделать. Из каких трав или коры там с корнями?

Иоганн поближе картину к бабке и пацанке поднёс. Бабка-то чего, ещё три раза осенила себя, а девка другое. Она похоже обмочилась, испортила воздух и вылетела из кабинета врачебного в сени. С визгом вылетела. Вот она сила искусства. Был в Русском музее Иван Фёдорович и ослика, который всегда на тебя идёт, видел, куда бы не отошёл, в какой угол, а ослик, гад, на тебя по тропинке шествует. Как это Паленову удалось большой вопрос??? Но от его картины точно никто, ослика увидев, не убегал. Все только восторгались. А тут вона чё! Янтарный лев, получился, посильнее Фауста Гетте.

- А календула есть уже? – вспомнив про жёлтые и оранжевые цвета, добавил к вопросу и её пацан.

Подумалось уже по дороге Иоганну, что наполнителем для олифы или масла, ну для изготовления красок, могут быть высушенные лепестки цветков. Измельчить их потом и проверить, меняют цвет от соединения с олифой или нет. Из жёлтых цветков можно подсолнух сразу отбросить. А вот ноготки. Если память Ивану Фёдоровичу не изменяет, то когда он был на экскурсии в Аптекарском огороде в Москве, то экскурсовод на вопрос какой-то женщины, когда они проходили мимо огромной коллекции ноготков, ответила, что да, мол, первую календулу завезли в Москву при Петре. Простой не махровый цветок с жёлтыми лепестками.

Ну, это в Москву дремучую, где-то за горною кручею, живучую, горючую и невезучую, А в Риге европейской могли уже венецианские купцы заронить в землю семена. Это же лекарственное растение. Читал Иван Фёдорович, что в средние века лечили календулой визуально. Показывали больному цветок, давали понюхать и он выздоравливал. У древних блин римлян было, как всегда. Они её календулой и обозвали. Календы это то ли начало недели... или месяца, то ли календарь. Не дошли ещё до этого слова они с фон Боком, латынь изучая.

- Отвар луковой шелухи даст краску красивую жёлтую, если квасцов добавить. А так коричневая будет. Зверобой ещё. Цветы его используют, чтобы желтую и красную краски получить. Им окрашивающие лен, шерсть и шелк в красный и желтый цвета тоже, если квасцы добавить. Дрок красильный. Им шерсть и лён в желтый цвет красят…

- Стоп!

Иоганн понял, что он дебил. Он не то спросил, и не тот ответ получил. Изготовление масляных красок и окраска ткани с помощью растений – это разные разности. Тут ему Матильда точно не поможет. Ну, получит он из луковой шелухи жёлтую краску плюхнув в отвар квасцов. Наверное, можно у кожевенников их достать. И какая там будет концентрация этого пигмента. Ведро выпарит и соскоблит потом с котелка щепотку ржавого порошка. Нельзя таким путём идти. Ему не щепоть нужны, а килограммы. Выходит, только минеральное сырьё.

- Так есть уже календула?

Глава 8

Событие двадцать второе

«Придёт время, когда будут выбиты зубы у них, и отсечена будет правая рука, и охромеют они на правую ногу, дабы познали грехи свои».

Пророчество святой Бригитты Шведской для Ордена крестоносцев

По дороге, не по дороге, но заглянуть в Кеммерне к преподобному отцу Мартину Иоганну пришлось.

Матильда страшной тайной с парнем поделилась. По секрету большому. Тцц!!! Никому! Никогда! У неё нет ни одного знакомого художника. Нет и живописцев. И даже иконописцев. Не захаживала к ней эта богема, и сифилис не лечила после оргий. Беда. И тут Иоганн вспомнил ещё одного человека, который может знать художников. У отца Мартина в его кирхе – оратории была стена заштукатуренная… ну, наверное. Или глиной обмазана, а сверху побеленная. Но бог с ней, со стеной. На этой белой почти поверхности, при этом довольно ровной, был нарисован Иисус на кресте. Есть у Сальвадора Дали картина, наверное, не самая известная. Там на кресте распят Иисус, но дело не в этом, все кому не лень распятие писали. Дело в небольшой детали. Крест парит над озером, окружённом горами. И что примечательно, у распятого Иисуса нет лица. Вид как бы сверху. Ну и голова, полностью упавшая на грудь. Так вот, этот Сальвадор издали украл свою картину у того, кто нарисовал на этой белой стене в оратории Кеммерна именно такую картину.

Плохая она или хорошая, пусть гиды рассказывают. Не по канонам точно. Как это Иисус и без лица?! Главное другое – оратория новая и, следовательно, картина нарисована недавно. И там полно коричневых и тёмно-жёлтых оттенков. Получается, что совсем недавно в Кеммерне жил художник и рисовал эту картину используя жёлтые и коричневые краски. Возможно, преподобный отец Мартин знает, где этот художник сейчас. Возможно, он в Риге. И, возможно, он либо продаст краски Иоганну, либо продаст рецепты красок. В совсем уж крайнем случае, можно организовать захват писаки, и с помощью вырывания ногтей, сподвигнуть того на сотрудничество. Да, не наш метод. Но где ноготь хренового, если честно, художника, и где прогресорство Иоганна. Всё же пацан надеялся, что несколько шиллингов или даже, чёрт с ним, марка серебряная тяжёленькая развяжут язык не найденного пока живописца.

- Рисовальщик? – Мартин преподобный сощурился – нахмурился – скривился – искривился, – а зачем тебе, сын мой?

- Вот! – Иоганн во второй раз за день тряпицу снял с шедеврального шедевра львиноголового.

- Ох, мать твою! Донерветер. Спаси и помилуй мя, Господи! – и этот креститься начал, а ведь интеллигенция.

- Хочу улучшить, углубить, так сказать, и расширить, – поделился мечтами пацан.

- Бес! В тебя опять, Иоганн, вернулся бес! Что это? – ну, хоть на колени перед львом не бухнулся и воздух не испортил. Крепче кишечник у преподобного, чем у Хельги.

- Это картина царя зверей – льва. Правда, красиво. Мне, чтобы ещё красивее было, краски нужны. Сам я с усам, но лучше найти специалиста и у него секреты производства красок купить или бартер устроить. Ченч. Он мне секрет краски жёлтой, а я ему его ноготь вырванный, – Не, про ногти, понятно, не сказал, только подумал, на бартере остановился.

- Бартир? Что это? – продолжил креститься святой отец, искоса на скалящегося льва поглядывая.

- Слово ангельское. Тьфу. Английское. Обмен одного предмета на другой, – и видя, что преподобный не расхмуривается, пацан добавил, – Это меня фон Бок некоторым английским словам научил. Нет, так-то он, как и вы, святой отец, англичашек не любит. Бесы они.

Была такая фишка у отца Мартина не любил он англов большой и постоянной нелюбовью, а вот за что такая нелюбовь, не говорил.

- В Риге сей монах обитает, что Господа здесь нарисовал. В монастыре. Он, как и я из Кракова. Там учились в университете вместе. Брат Сильвестр. Он мне и в самом деле как брат. Я, как бываю в Риге, всегда к нему захожу. Небезынтересно будет показать ему твоего царя зверей, что же касается секрета изготовления красок, то думаю, поделится он без всяких бартиров. Ты ему расскажешь, как льва этого сделал, а он тебе рецепты красок. И не нужен никакой бартир.

- Действительно, святой отец, не нужен бартер, я ему секрет изготовления картины сей, а он мне, как краски делать. Зачем нам бартер, так поменяемся.

- Хорошо, Иоганн. Нам ведь всё равно нужно ехать в Ригу. Теперь у тебя нет третьего опекуна, и это недопустимо. Могут потом сложности возникнуть с наследством. А твоей мачехе тоже нужно показаться архиепископу, с гибелью Генриха ситуация с его баронством ещё хуже, чем с нашим. Там молодая жена, и у неё нет детей. А у Генриха от прежней жены тоже не осталось наследника.

- Там же есть младший брат Марии…

- Он не наследует майорат. Тем более, судьба Александра неизвестна. Так что дорфы Пиньки и Пелес тоже должны передать, по моему разумению, тем же опекунам пока, что и земли твоего отца, то есть, мне, твоей мачехе и ещё одному человеку, которого назначит архиепископ. Возможно, им станет отец Юргена Кессельхута Бернхард.

- Так он тоже на войне? – это Иоганн точно знал, был разговор с Юргеном у него на эту тему.

- Вернётся.

- Вернётся, так вернётся, – махнул рукой Иоганн, он точно зал, что война ещё больше года будет идти, и рыцарей там поляжет много. «Ужели здесь лежит весь орден»? Так, кажется, король Ягайло вопросил. И там что-то про пророчество Бригитты и про выбитые зубы дальше, – когда же отправляемся?

Событие двадцать третье

Решили ехать в Ригу к архиепископу через неделю. Нужно подготовиться. Готовка разная и одна из основных частей – это подгонка доспехов. С литвинов и жемайтинцев столько брони и оружия собрали – затрофеили, что роту конную можно выставить. Людей при этом не много, и часть ещё и в замке нужно оставить. И по этой самой причине уж те, что отправятся в Ригу, должны быть в нормальной, плотно подогнанной броне. Собрали новиков, все три десятка и стали к ним приторачивать латы, панцири-кирасы, бахтерцы, наколенники и прочие бригантины с ерихонками. Понятно, что доспехи – это не стринги их в натяжку не надевают, там и поддоспешник, и ремешки можно чуть удлинить, тем не менее, и другое ясно, что на Андрейку – сына Перуна, который за метр восемьдесят и на Тимошку четырнадцатилетнего, который на две головы его ниже доспехи нужны разные. Слава богу, выбирать есть из чего.

Тридцать новиков нарядили в железо. Смотрелось это воинство внушительно, ещё и кони как на подбор. Дестриэ выбирали с ростом в холке не менее ста семидесяти пяти. Может, и плюс минус туда-сюда пару сантиметров. Мерили в футах, локтях, вершках, дюймах и прочей хрени, не имея ни одной линейки. Мерой служил десятник Семён. У него рост как раз метр семьдесят пять где-то, коней по нему и подбирали.

С лошадьми беда, вообще-то. Их прибавилось почти на пять десятков. Впереди зима. Нужны тёплые, не продуваемые сырыми и холодными зимними бореями, конюшни. И их срочно в Кеммерне и Русском селе строят. Но это полбеды. Лошадь, она за сутки съедает разных кормов не менее двадцати кило, и сена в этом количестве только половина. Но это обычная лошадёнка. Дестриэ и тридцать пять кило проглотит. Если на сто двадцать дней зимы посчитать и на полсотни добавленных к имеющимся лошадям, то путём не хитрого расчёта, получается двести тонн различных кормов, из которых овса почти пятьдесят тонн. Так ещё и моркови тонн двадцать. Ну и главное – возы и возы сена.

Отто все эти расчёты, правда, не в тоннах, а во всяких ластах и фунтах предоставил и предложил лишние доспехи продать, и часть лишних лошадей, похуже и выбивающихся из общей концепции выведения мощных дестриэ в баронстве, начатой отцом Иоганна, тоже отвести с собой в Ригу и там продать. А на эти деньги закупить овса, сена, моркови и прочей капусты для того, чтобы лошади от бескормицы к весне не начали дохнуть.

На плече в мешке тонны продуктов и тонны сена не увезёшь. Пришлось формировать огромный обоз. Тридцать новиков во главе с Семёном и Перуном будут сопровождать обоз из шести десятков возов – телег. Плюсом будет карета для двух Марий. Ясно, что карету за неделю не построишь. Иоганн помнил, как женщины в попону кутались, когда они в Пиньки на похороны ехали. Предложил барончик Игнациусу и Карлосу бросить все дела и собрать на большом возу клетку большую с дверцей и обтянуть её попонами, внутри же соорудить скамейки две и бросить на них тюфяки, набитые конским волосом.

Сооружение получилось громоздким, некрасивым и даже смешным немного. Но это такая ерунда по сравнению с тем, что там нет ни дождя, ни ветра. Мачеха баронскую карету оценила, даже чмокнула Иоганна в лоб и потрепала по волосам на затылке.

Кроме лошадей в количестве трёх десятков и семи возов ненужной брони всякой, в том числе и не комплектной везли на продажу семь рукомойников. Ну, всё, что успели сделать к этому времени Карлос с главплотником.

Сам же Иоганн целую повозку занял своими поделками и находками. Крупные куски янтаря он решил не брать, решил же чашки пробовать делать. Мелкие тоже, цена на них небольшая, а ему нужна крошка для картин. Набрали примерно полтора ведра средних камней, при этом выбирали жёлто-прозрачные, всякие рыжие, красные и коричневые, на которые цена ниже, Иван Фёдорович решил оставить на производство красок.

Основную же массу груза этой повозки составляли куски мыла. Пацаны наделали двести кусков. Каждый примерно по четыреста грамм. При этом истратили триста литров различных масел. Перебирая куски и сравнивая мыло из разных масел, Иоганн не замечал разницу. Что льняное, что конопляное… отличить по уже готовым кускам было невозможно. Скорее одна партия от другой отличалась. Мыло всё же было грязновато-серое из-за того, что зола – это всё-таки зола. Нужно, по-хорошему, несколько раз промывать и опять сгущать получившийся из золы водорослей раствор или даже изготовить стеарин, а потом из стеарина назад произвести мыло… Не сложно, и будет время Иоганн решил попробовать. Процесс полностью обратимый. Взял мыло, растворил, нагрел и влил туда уксусную кислоту, готов стерин, он всплывёт белы комком. Потом если нужно опять в мыло превратить растопил свечку эту или комок стеарина на водяной бане и бухнул туда соды или золы несколько раз очищенной точно получится белое мыло, а если одновременно добавить красителей, про которые Матильда рассказала, то получится цветное мыло. Ну, и никто не мешает добавить ароматизаторы. Того же мёда, например, или даже лепестков шиповника.

Как-то был Иван Фёдорович на экскурсии в монастыре, и там на входе продавали самодельное мыло монашки. И были среди них прозрачные со всякими травинками и лепестками внутри. Придя домой, он тогда в интернете полазил и нашёл ответ на вопрос, как делают прозрачное мыло. Нужен глицерин. Там же и ответ обнаружился, как это делают, просто нужно при омылении жиров натриевой щелочью добавить оксид свинца. Опять ядовитый свинец. Но попробовать-то стоит. Сколько будет стоить прозрачное мыло с ромашкой внутри даже сложно представить.

- Не, уважаемый барон, не могу я вам продать этот кусок мыла, прозрачный только для принцесс и королев, в крайнем, совсем уж крайнем, случае для герцогинь. Вам? Ну, даже не знаю?! Два золотых дуката? Нет, так нет. Полкуска? Вот извольте кусок в двести грамм за золотой дукат.

- Иоганн, ты заснул, что ли пора трогаться, садись в повозку, – окликнул его тюфянчей, вырывая из мечт.

Событие двадцать четвёртое

К отъезду, за неделю, два ученика и сам Иоганн им в помощь, успели сделать, или всё же нарисовать, ещё одну картину со львом. И она уже гораздо лучше вышла. Две краски желтую и красно-коричневую пацаны получили. Горст нарисовал очередного мультяшного льва и уже хотел обсыпать его крошкой, как первого, когда, наконец, в ступке Матильды получился достаточно мелкий порошок, изготовленный из непрозрачного жёлтого янтаря. Как и опасался Иоганн, он вышел не ярко-жёлтый, а бледный и ещё серовато-коричневатый. Но всё-таки, какой-никакой, а жёлтый. А вот красно-коричневый порошок цвет почти не изменил. Иоганн вмешал жёлтый порошок в олифу и попробовал рисовать. Слишком густая получалась краска. Но это в следующий раз нужно будет экспериментировать. Сейчас он нарисовал льва, смешивая две имеющиеся краски. Вполне прилично вышло. Потом на нужные места нанесли клей и обсыпали крупной крошкой нужных цветов, следом мелкой. И на пятый день из почти чёрной краски сделали фон. Лёва был другим. Вроде тот же рисунок, ну, почти тот же, а на втором точно была усмешка на морде, да и вообще чёткие линии позволили сделать льва живым и симпатичным.

Обе эти картины Иоганн тоже с собой вёз. Хотел ход конём сделать. Одну, первую, подарить архиепископу, а вторую попытаться продать на рынке. Он прикинул себестоимость такой картины, с учётом янтаря, покупной канифоли, цены на масло и парусину, а также оплата труда пацанов и Карлоса с Игнациусом, получалось в районе шесть – восьми шиллингов. Если получится продать за пять марок, а именно за такую цену хотел Иоганн её выставить, прибыль получалась вполне приличной. Пять марок – это конь дестриэ, например, правда плохонький, особо красивые и мощные экземпляры, такие как Рыжик и двадцать марок стоили. Ещё можно пистоль купить или меч хороший. Кольчуга стоила в районе пяти марок, сильно зависела цена от плетения и количества и качества пластин.

Но тут цена как бы и не главное, если картину получится продать, а архиепископ, впечатлившись, захочет приобрести похожие картины, то появится стабильный рынок сбыта, и можно будет организовать в замке настоящую художественную мастерскую, ремесленников вокруг неё собрать, рамы нужны резные, порошок и крошка янтарные, и почему бы не ученики и помощники к Горсту.

Это не зерно продавать. Тут денежки серьёзные.

Можно и краски для художников и всяких маляров делать на продажу.

Кстати…

Делая коричневую краску из янтарного порошка, Иван Фёдорович вспомнил, что доцент Калинович рассказывал им на лекциях по «Введению в специальность» ещё про две интересные краски. Казимир Петрович тогда заставил первокурсников рты пооткрывать. Не верилось, что такое возможно. Тем не менее, потом уже, когда всякие интернеты и Википедии появились Иван Фёдорович, на именно такой способ получения коричневой краски, случайно наткнулся. Называлась она mummy brown или Египетский коричневый.

Эту краску производили из египетских мумий.

На протяжении XVIII–XIX веков краску из мумий описывали в трактатах о живописи и художественных словарях. Её продавали и изготавливали в огромных количествах. Некоторые исследователи того времени считали, что качество красителя напрямую зависит от частей тела мумифицированного человека. Например, пигмент из мышц давал более тонкие оттенки.

Рецепт, насколько помнил его Иван Фёдорович был такой. Разрезанную мумию замачивали в воде на несколько дней, затем грязную воду сливали, мумию измельчали, получившийся материал фильтровали шесть-восемь раз, а в финале сушили и растирали в порошок.

Это было дико. Даже слушать про такое странно. И продолжалась эта дикость пока химия не встала на ноги и не вытеснила всякие природные красители. Правительство Египта ввело запрет на вывоз мумий, но это только увеличило количество вывозимых мумий и подняло цену на коричневую краску.

Вторая краска была тоже из разряда «ну, ни фига себе». Это была зелёная краска. Изумрудно-зеленая краска представляла собой гремучую смесь из ядов: она состояла из мышьяка, уксуса и окиси меди. Пока такую краску растираешь в порошок и потом работаешь с ней, жизнь себе на пару лет точно укоротишь. Существует мнение, что именно из-за зеленых стен в доме на Острове Святой Елены умер Наполеон. Покрасили добрые англичане домик в красивый зелёный цвет для бывшего императора, а теперь почётного пленника. И ежедневно на протяжении многих лет вдыхая мышьяк и окись меди Наполеон добрался до критической дозы. В эту версию верилось больше, чем в медленное отравление с пищей. Да пофиг было англичанам, нет им указа, и плевать они на чьё-то мнение хотели. Захотели бы отравить, дали бы сразу нужную дозу мышьяка. Ну, бывает, слабое здоровье у бывшего императора. Полячки спидом заразили.

Добрый день уважаемые читатели, кому произведение нравится, не забывайте нажимать на сердечко. Вам не тяжело, а автору приятно. Награды тоже приветствуются.

С уважением. Андрей Шопперт.

Глава 9

Событие двадцать пятое

Пиньки они Пиньки и есть. Неухоженные, неправильные какие-то. Явно местное население живёт беднее, чем жители баронства фон дер Зайцева. И Иоганн догадывался почему. Всё же батянька привёз с крестового похода на Никополь много ценностей, и ему не надо было тратить огромные деньги на экипировку воинов, на оплату им, и на налоги, воины были свои, и они первоначально были в хорошей броне и плюсом добыча в крестовом походе. Не нужно обдирать крестьян до нитки, наоборот, боярин даже помогам им животинку купить и дом построить. И от налога на первые пять лет был архиепископом освобождён.

А у фон Лаутенберга старшего не было своих боевых холопов, и ничего он не привёз из крестового похода, он еле ноги оттуда унёс, лишившись последних кутилье. Вот и приходилось считать каждый пфенниг. И копье нужно содержать и налоги платить.

Вроде и выехали рано утром, но из-за медленно едущего огромного обоза и остановки в Пиньках, получилось, как всегда, опоздали совсем на немного, но опоздали, их не запустили вечером в Ригу. Так и ещё беда, тот самый постоялый двор, с кабаком и лекарской даже, жемайтийцы и литвины сожгли, как и большую часть посада. Пришлось из возов городить вагенбург и ночевать при явно отрицательной ночью температуре в мокрой одежде под открытым небом. И самое отвратительное, что костра не разведёшь. Не потому, что безопасность какая-нибудь. Просто осаждающие город повстанцы всё сожгли, что горело, такие же холодные ночи перебедовывая. Утра все ждали как пришествия миссии. Иоганн забрался в воз с сеном. Хоть не тепло, но и не холодный ветер по мокрой одежде. Ну, казалось, что нормально, а вылез утром из стога, а руки, ноги не шевелятся.

- Самсон, пни мне, как домой вернёмся, под зад. И не давай ничем заниматься, пока карету не сделаем. Хватит жить как попало, – тюфянчей юмора не понял, показал на обрубки под собой, – точно. Как вернёмся напомни и про ходули. Будем тебе пытаться протезы сделать.

- Да куда мне старому. Скоморохи своих детей сызмальства учат на ходулях-то ходить, а мне почитай пятый десяток. Не выйдет ничего. За коляску бога каждый день молю. Чтобы долгой жизни тебе даровал. А ходули, нет, не потяну.

- Пробовать надо.

Они, заплатив целую марку в сумме за въезд шестидесяти телег и тридцати всадников, оказались, наконец, в Риге. И тут отряд разделился. С десятком новиков староста Кеммерна направился к знакомому оружейнику сбывать янтарь, и показать ему вторую картину. Ну и двести кусков мыла. В сумме всё это на огромную гору серебра тянуло, и Семён выделил Георгу охрану, самых умелых и здоровых из новиков отобрав. Сам же Семён с Отто Хольте двинулся со всеми возами и лошадьми на рынок. Нужно продать лошадей и доспехи с оружием, ну и фуража на обратную дорогу и на зиму купить.

Третий кусочек отряда сунулся к архиепископу, но понятно, получил облом. Совсем их не послали, записали на послезавтра на утро на аудиенцию. Нет, не болел архиепископ, просто работы навалилось. Город наполовину разрушен, куча народу убита, амбары, что были в посаде, разграблены. Животные домашние, естественно, перебиты и съедены в основном стоявшими под стенами Риги бандитами. Совсем немного лошадок и коровёнок, что попали внутрь стен уцелело.

Иоганн репу почесал, все эти новости переваривая. Ну, тут сомневаться не стоит, оружие точно в цене поднимется. Каждый захочет быть получше вооружён и защищён после случившегося. То же самое и с лошадьми, что они сюда пригнали. Их с радостью купят, чтобы компенсировать потерю, тем более что лошади справные, а многие и от дестриэ недалеко ушли.

А вот с покупкой овса, тем более в таких приличных количествах, а также сена и моркови – это вопрос. Если посады и ближайшие дорфы разорены, то ловить тут нечего, нужно ехать дальше, на север, там повстанцев не было. Но и там поднимутся цены на продукты. Люди они существа хитрые, и, узнав о разорении Риги, повезут сюда продукты, чтобы продать их втридорога. А раз повезут сюда, то и на местах цены подскочат из-за всё того же дефицита продовольствия. Что-то тут управляющий их просчитался. Нет, он конечно всех мужиков, баб и пацанов с девками организовал на заготовку хоть небольших охапок травы по неудобьям и опушкам, это он молодец, тут всё правильно. Несколько сотен человек по охапке уже пару стогов. А вот сюда за овсом они зря приехали. Сюда наоборот продавать продукты надо ехать.

- И где эти два дня нам жить? – а чего, мачеха правильный вопрос задала. Три дня прожить на улице, и три ночи провести в возке – это при пронизывающем северном ветре и нудном дожде, и при температуре близкой к нулевой, настолько среднее удовольствие, что даже как-то и испытывать его не хочется. Даже от предчувствия зубы плясать начинают.

- Я попробую найти вам приют, фрайфрау, – вздохнул святой отец. И ведь нашёл. Совсем немного они проехали от Домской площади, как натолкнулись на стену и закрытые массивные деревянные ворота, за которыми виднелась небольшая каменная церковь.

- Это женский цистерианский монастырь, а там возведён храм святой Марии Магдалины ещё сто лет назад. Я знаком с настоятельницей и попробую договориться, чтобы вас приютили на пару дней. У них есть кельи для паломниц. Попробую. Хоть это, наверное, в это время…

- Я дам четыре шиллинга, – остановил причитания преподобного Мартина Иоганн. Ему и самому не терпелось оказаться под крышей и согреться.

- Хм. С четырьмя шиллингами будет проще.

На стук пухлой ладошкой пастора в массивные ворота вышла здоровая девка… а монахиня в черных как… как нестиранная тряпка, одеждах. Поскупились на краску. Какими-то пятнами прокрасили.

Святой отец поднялся на цыпочки и стал шептать девке, тьфу, монашке в ухо чего. Странно. От кого шифруется. Потом преподобный руку к Иоганну за милостыней протянул. Когда четыре серебрушки перекочевали в жменю девки… да чтоб её, огромной монашке, дверь закрылась и повисло ожидание, сопровождаемое шелестом дождя. Минут через десять дверь распахнулась и святого отца с мачехой и датчанкой забрали, а Иоганн с пятью новиками остался стоять под дождём.

Событие двадцать шестое

- Надо меньше пить! Надо меньше пить! – вспоминая фильм новогодний, прыгал вокруг Галки Иоганн. Лошадь водила головой, провожая взглядом попрыгунчика, фыркала, тоже вспоминая комедию, и неодобрительно мотала головой. Мол, ты тут анахронизмы направо и налево не разбрасывай. Спалимся.

Так тут попробуй, не попрыгай. Преподобный, чтоб ему в кофе имость Гонората соль постоянно перепутывала, отец ушёл с Мариями и исчез, уже час, должно быть, торчат они с новиками у тяжёлых потемневших от времени ворот. Новиков всего пять. Они сначала, как и положено, сидели в сёдлах, взгляды подозрительные на прохожих кидая, оберегали тощего барончика, но час – это прилично так времени, особенно, если стоишь на холодном ветру, дожде и весь промокший с самого утра и голодный. Так не все минусы, ещё ты при этом в консервной банке. Новики теперь тоже с коней спры… спусти… с помощью товарищей сбрякали на грешную землю, и ходят, скрипя и звеня доспехами, вокруг бедных лошадей, тем хуже всего. Им и ходить не разрешают, стой и извергай яблоки.

Наконец, довольная рожа отца Мартина, чтоб ему проктологом работать, нарисовалась в проеме ворот, за ним и девка… да, что такое, монашка вышла и перекрестила их на дорогу. Они тоже мысленно послали и девку, и монастырь к чёрту, и процессия, ведомая сытым и согревшимся преподобным, чтобы ему кумиром быть у геев, вернулась на Домскую площадь, но протиснувшись сквозь народ из конца в конец этой толкучки и миновав рынок, они углубилась в одну из улочек, вытекающих из этого многолюдья.

Проехали недалеко. Буквально триста-четыреста метров и пять всадников и тачанка снова остановились у серых ворот деревянных в каменной стене. Святой отец, чтоб его казнили понарошку, спрыгнул с телеги и уверенно забарабанил в ворота, по ходу дела поясняя куда это он ломится.

- Здесь находился первый, деревянный ещё, Домский собор Риги, – преподобный, чтоб ему врачи намордник прописали, застучал настойчивее, так как на первоначальные похлопывания пухлой ладошкой не последовало ни ответа, ни привета, – Лет сто пятьдесят назад это место перешло к монахам францисканцам. Здесь появился мужской монастырь с каменной церковью-капеллой. В честь похожего монастыря в Любеке он получил имя Святой Екатерины. Так что этим стенам два века.

А так это и смотрелось. Неровные, плохо или никак не обработанные, камни стены аж попахивали древностью, лишайником и мхом заросли, выкрошились местами. Видно, что пытались подмазать известковым раствором кое-где, но мастера перевелись, так нашлёпки, которые тоже в течение ближайших десяти минут должны отвалиться.

- Здесь настоятелем служит мой брат двоюродный – игумен Варсолофий, здесь мы и остановимся. И именно, тут, Иоганн, должен быть брат Сильвестр – рисовальщик, с которым ты секретами собираешься поменяться. Ну, я тебе говорил, мы вместе с ним в Кракове в академии учились. Что-то не открывают? А, так обедня сейчас! – преподобный отошёл от ворот и перекрестился на шпиль небольшой колокольни.

- Может, Андрейка копьём в ворота постучит? – есть же в мире тёплые подвалы, пытошные, где жаровни горят, пацан продрог так, что подумывал уже развернуть телегу, убрать попону, прикрывающую деревянную пушку, и дать команду тюфянчею вынести эти ворота, что стоят между ними и теплом.

- Территория монастыря большая. Тут и церковь Святой Екатерины и отдельный зал капитула, рефлекторий, или трапезная, дормиторий, или спальный зал, кладбище, а также небольшая крестовая галерея. Ещё внутри монастыря есть недавно построенный дом общества Черноголовых. Там члены братства из других городов, чаще всего из Ревеля ночуют при посещении Риги. Вот я думаю, там для нас найдут пару келий. И при нём большая конюшня, – Преподобный вновь постучал кулако… кулачком и, неожиданно заскрипев, створка ворот поплыла внутрь, открывая небольшую щель, откуда высунулась голова монаха в пилеолусе шёлковом. Эта такая тюбетейка католическая, чтобы выбритую тонзуру в тепле держать.

- Приветствую тебя, брат Кнут. Примите ли меня и моих спутников в свою обитель на пару дней? – на этот раз за шиллингами отец Мартин не обернулся к Иоганну, хоть тот уже даже маркой готов был пожертвовать, лишь бы в тепле оказаться и к еде поближе.

- И тебе долгой жизни, преподобный Мартин, – оба священника перекрестились друг на друга, и без тени сомнения на челе, брат Кнут отступил внутрь монастыря, увлекая за собой одну из створок ворот.

- Здоров ли брат Варсолофий? – сквозь скрип ворот и тележных колёс донёсся вопрос преподобного, узнать не получилось, о здоровье игумена, так как петли заскрипели так пронзительно, что у чертей в аду рожи перекосило. Прямо круче, чем вилкой железной по пустой тарелке.

Они въехали в большой заваленный мусором и навозом двор. А сразу видно, что ключник этого монастыря отличный хозяйственник, петли скрипят, навоз горкой навален. Экономит деньги келарь. Это же работа его.

- Это госпиталий монастыря брат Кнут, – когда они остановились у конюшни и монах исчез за очередной скрипучей дверью, пояснил Иоганну отец Мартин.

(Госпиталий отвечал за гостеприимство. Причем, принимал он не всяких гостей, а только знатных и богатых людей, способных оказать монастырю ту или иную помощь).

Событие двадцать седьмое

Большего разочарования Иван Фёдорович в жизни не испытывал. Пафосно?! Хорошо. Это было одно из самых больших разочарований в жизни. Надежд и мечт были полные штаны. Сейчас этот Сильвестр – художник равный Сальвадору Дали, выдаст ему секреты приготовления десятка красок.

Всё именно так и произошло. Этот Сильвестр «Издали» на самом деле покашливая и попивая горячий отвар, что ему принёс брат инфирмарий — санитар, врач, фельдшер монастыря, нужное подчеркнуть, поведал ему десяток рецептов приготовления красок различных цветов. (Инфирмарий – монах в монастыре, который заведовал больницей, аптекарским огородом, знал, как готовить лечебные снадобья. Фактически выполнял роль врача не только внутри монастыря, но и для прихожан в ближайших деревнях).

И что получается. Если бы не придурь, если бы сесть или лечь и подумать, если бы не спешка последних дней, ну и чего там, если бы не косность мышления, то Иоганн все эти рецепты и сам бы придумал.

- Жёлтая краска? Чего тут секретного? – пожал плечами монах-рисовальщик, – берешь жёлтую глину, хорошо её промываешь, потом сушишь, перетираешь в ступке и засыпаешь в льняное масло, туда же добавляешь белок яйца и немного молока. Яичные белки – для повышения эластичности и прочности, молоко – для создания более густых и прочных смесей. Ещё можно добавить немного смолы сосны – для усиления защитных свойств и ускорения высыхания.

Твою же налево! Простая жёлтая глина. Глина, а он тут толчёт дорогущий янтарь и подумывает о приготовлении оксида свинца. Голову Иоганн себе ломал как там этот оксид получается. Там ведь два оксида, один жёлтый другой оранжевый. Ай, всё нужно забыть про свинец. Просто жёлтая глина.

Если её эту мысль продолжить, то получится ещё пару красок. Рыжая глина даст рыжую краску. А если порассуждать, он же строитель и примерно представляет, как получают красный кирпич, да сейчас добавляют краску, но никто в царские и первые годы СССР не добавлял никаких красок, брали рыжую глину и формовали кирпичи, а потом на обжиг. И вуаля, кирпич кирпичного цвета. Значит, если глину обжечь, она станет железным суриком. Более того, если ржавчину подвергнуть нагреванию при таких температурах, то она тоже станет красной.

И вот за эти никчёмные знания, которые он и сам знал, придётся выложить секрет янтарной картины. Дебилоид. Дебилоида кусок. Вот какими эпитетами сидел и обзывал себя Иоганн, выслушивая через покашливания умствования монаха.

- Порошок для черной краски добывают из коры, корней или плодов деревьев: ольхи, каштана и некоторых разновидностей дуба. Орешки дуба…

Иван Фёдорович опять от потока информации отключился. Как там эти шарики, в которые мухи яйца отложили называется, галлы, или наоборот, это шарики получаются потому, что мушки яйца отложили? Он и об этом знал. Нужно взять эти галловые орешки, раздавить и сунуть туда кусочки ржавого обязательно железа, а потом в темноту на несколько дней. Отфильтровать, выпарить и готова основа для супер-чёрной краски, которая не выцветает с годами, а наоборот становится всё черней.

У него есть где-то залежи каолина. Это белая и серая краски.

Зелёная и синяя? Толкут малахит и лазурь. Какой тут секрет?

Сам виноват.

Знания про краски из мышьяка и ртути Иван Фёдорович постарался мимо ушей пропустить, чтобы в будущем никогда не возникло желания этими знаниями воспользоваться. Не получилось, всё одно уши слушали, а мозг запоминал, но и бросаться закупать киноварь желание не возникло, раз уж дали вторую жизнь, то загнуться от рака, вызванного парами ртути или отравиться свинцом или мышьяком не хотелось.

Сильвестр схватил после того, как все секреты свои поведал картину со львом, ту первую, для архиепископа и завис. Понятно. Осознать, что можно рисовать крошкой не просто. Да, у римлян была мозаика. Сейчас нет. Секрет цветной глазури утрачен. А секрет цветного фарфора даже не планирует никто открывать. Да, Китай есть. Но с ним почти нет связи. Корабли не плавают, а по шёлковому пути ничего громоздкого не привезёшь. Как раз проще всего шёлк и возить и дорого и вещь лёгкая.

- Это же янтарь? Есть запрет его добывать и торговать! – вскинулся монах потрогав пальцами, понюхав и даже лизнув крошку.

- Немцам можно. И я его не продаю. Я и картины ещё не продаю. Как думаете, брат Сильвестр, а сколько стоит такая картина? – Иван Фёдорович хотел за пять марок завтра второго льва, который уже красками нарисован выставить. Ну, а тут если есть с кем посоветоваться, то почему бы этого не сделать?

Монах снял тюбетейку и грязным жёлтым пальцем, краска плохо отмылась, пошкрябал выбритую макушку.

- Даже не знаю, я картин не рисую, только расписываю по штукатурке храмы, но за роспись монастырь берет с заказчика десять марок. Они побольше. Но тут янтарь и это очень необычно. Возможно, что и все двадцать марок стоит этот лев. А может и все пятьдесят. Это очень необычно. Найдутся богатые люди, которые захотят такую картину иметь у себя дома.

- Пять де… де… де… сят?!

Глава 10

Событие двадцать восьмое

Иоганн, покидая монастырь, хотел сказать его Высокопреподобию игумену Варсонофию, что он дебил, что келарь у него лодырь и тоже дебил, что инфирмарий монастыря брат Лука – дважды дебил и ничего в лекарстве не понимает. Их кормили воняющей плесенью и керосином каким-то подгорелой полбой три раза в день. Художника своим лечением брат Лука довёл до пневмонии, а за два дня навоз со двора и из конюшни никто не выгреб. Лошади стояли по колено в дерьме и гнилой соломе.

Пришлось заменять завхоза. Новиков Иоганн подвиг вычистить конюшни и бросить на пол свежего сена, обнаруженного в соседнем здании. Полбу тоже лошадям отдавали, а сами на дворе новики варили два раза в день рагу овощное с мясом. Продукты на рынке, находящемся в трехстах метра прикупив. Там же у травниц Андрейка купил грудной сбор и сбор от простуды и брата Сильвестра стали горячим питьём отпаивать. Тому сильно лучше не становилось. Кхекал, хватался за грудь и потел обильно. Иван Фёдорович даже туберкулёз у него заподозрил.

- Преподобный отче, его нужно забрать с нами, укатать как следует во всё, что у нас есть, тёплое и отвезти к Матильде, а то помрёт.

- Все мы в воле Господа…

- Да, хрен там! Ну, в смысле в воле, естественно, но лодырей в рай не пустят и самоубийц. Если человеку лень своим здоровьем заниматься, то это как раз смертный грех. Нужно везти его к Матильде. Я видел его фрески в церкви Святой Екатерины. Он – лучший художник современности…

- Чего лучший? – свёл кусты, что у него вместо бровей, отец Мартин.

- Лечить надо. Он хороший рисовальщик, жалко будет, если помрёт. Договоритесь с братом, что мы его заберём. Матильда вылечит, не даст умереть, а он за это нас месяц с пацанами будет учить рисовать.

- Я не знаю, сын мой? Брат строг…

- Дебил ваш брат! – ну почти этими словами. Иоганн на вытерпел и все замечания по жизни в монастыре выложил, – Матильда лучше этого инфирмария Луки на порядок, Отто Хольте как управляющий лучше здешнего келаря в сто раз, на два порядка. Брат Иоганн, что отвечает за лошадей… Его повесить надо на воротах, до чего конюшню и лошадей довёл. Повар дебил полный и не умеет готовить...

- Грех чревоугодия…

- Грех – это плохо делать то, что тебе поручили. Всё, святой отец, поговорите с братом, с его Высокопреподобием Варсонофием, пусть отпустит брата Сильвестра на лечение к нам в Кеммерн.

Добился Иоганн своего – отец Мартин с братом переговорил. И этот дебил разрешил. Разрешил нанять на месяц брата Сильвестра за десять марок писать фреску в их оратории.

- Десять мы… мы им? Им мы? Мы? – парень офигел просто. Какая-то параллельная реальность. Тут ведь ещё не факт, что Матильда возжелает бесплатно лечить пришлого монаха, а если она лечит чужих за деньги, то берёт очень не мало, и надо будет её уговорить. И вместо спасибо, их Высокопреподобие с Иоганна десять марок требует?! Он, конечно, сердобольный пацан, но не до такой же степени. Хрен ему, а не комиссарского тела.

- Ладно. Будет ему десять марок. Через месяц. Пришлём вместе с братом Сильвестром.

- Брат деньги вперёд всегда за работу по росписи стен требует.

- Да? То есть, обмануть не выйдет? Ну, и пусть подыхает… Тьфу. Будет ему десять марок.

Последнюю ночь перед встречей с архиепископом Риги Иоганном V Валленроде пацану не спалось. И не встреча его тревожила. Он примерно представлял, что будет. Ему назначат опекуном третьим либо старшего Кессельхута либо младшего Лаутенберга. Нет больше родичей близких, да и дальних вроде нет, ну, если не считать тех, в Дании, но их точно не привлекут. Оба эти товарища – родича на войне. Вот и пусть воюют, война до середины одиннадцатого года будет идти и неизвестно доживут ли. А если и доживут, то ему до совершеннолетия всего полгода останется. Потерпит.

Так не об опекунах думал Иоганн. Его бытовые неурядицы в Риге доставать начали. Есть два пути их решения. Хотя? Нужно построить постоялый двор в посаде Риги! Кто им будет заниматься? А хрен знат? Но мысль-то классная. А в самой Риге купить дом большой с конюшней или лучше всего построить. Он же строитель, мать его! Он сможет хороший дом построить. Нет цемента? Ну, так известь ничем не хуже. Да, нет шлакоблоков и не будет долго ещё. Но вот завод по производству кирпича он сможет построить. У него на земле где-то есть каолин, а значит, печи по обжигу кирпича сделать не проблема. А ещё, если там глины много, то можно делать белый кирпич на продажу. Эксклюзив!

Держать в доме, в Риге, ну, в том, которого нет пока, пару слуг всего можно. Зимою чтобы топили и охраняли от гостей непрошенных.

Зато, как нужно ехать в Ригу, так вот оно место, где можно переночевать и не мёрзнуть, и не есть скисшую вонючую кашу. И заплесневелый хлеб, тем более, ржаной, читай, заражённый спорыньёй.

Решено, нужно этот вопрос провентилировать. Если цены на картины будут такими, как Сильвестр говорит, то денег на дом должно хватить. Можно даже купить какую-нибудь развалюху, снести её к чертям собачьим и на её месте построить хороший дом. Земля в Риге вся занята и дорогая, а вот развалюха не должна много денег стоить.

- Иоганн, хватит спать, сейчас заутреня будет и нам надо собираться к архиепископу, – толкал его святой отец, – нам ещё за матерью твой заезжать, поднимайся.

Во, блин, а казалось, что всю ночь ворочался.

Событие двадцать девятое

Кистер монастыря брат Вонифатий (Бонифаций) выдал брату Сильвестру в дорогу краски и щупленькое шерстяное одеяло, проеденное молью до дыр.

(Кистер (он же ризничий) - смотритель храма, отвечающий за имущество церкви. У кистера хранятся ключи от церковных зданий и священные сосуды. Он открывает и закрывает церковь, зажигает свечи, осуществляет подготовку к литургическим песнопениям, следит за колоколами, ухаживает за алтарём).

- А кто тебе краски делает, брат Сильвестр? – наблюдая, как тому баночки, сверяясь с описью на глиняной табличке, выдает завхоз этот монастырский, поинтересовался у художника барончик.

- Я, конечно, кхе-кхе.

- На людей не кашляй. Вдруг у тебя туберкулёз…

- Что у меня?

- Чахотка (phthisis – увядание). М… – что-то там в голове у Иоганна заворочалось. Слово туберкулёз лет через четыреста появится. Сейчас как-то смешно называют… – О! Золотуха может быть у тебя.

Художник никак не прореагировал. Ясно, всё в руце божьей. Ну, попробует Матильда пару пальцев на этой руке обломать, и Иоганн поможет, обеспечив белковую диету и козье молоко, кипячёное, с мёдом. Молоко? Опять ворохнулось. Где-то попадалась ему информация, что сейчас, в средние века причиной распространенности золотухи было сырое коровье молоко, зараженное туберкулезом крупного рогатого скота. Вывод? Ну, надо запретить пить сырое молоко у себя в баронстве по крайней мере, пусть кипятят. Ага. Это как немытую Европу мыться в ваннах обязать с мылом. В Европе нет буреломных лесов никому не принадлежащих. Они чьи-то. И рубить деревья направо и налево не получится. Собирать хворост – это максимум. То есть, топлива крестьянам, и уж тем более горожанам, едва хватает еду приготовить. Опять же, а в чём воду кипятить? Огромные медные котлы, которые висят на треноги. Какой там КПД от костра под ним? Там тонну дров надо, чтобы ванну вскипятить. А где купить котёл? А кто тонну дров хоть раз в неделю выдаст? А где взять мыло?

Максимум, что могут крестьяне – это руки вымыть, натерев золой. И то в речке. Колодец – это серьёзное техническое сооружение. Там нужны кольца или кирпичная кладка стен. Кончились римляне древние, нет ни акведуков, ни колодцев. Да хоть доски из морёного дуба нужны для облицовки стен, а то он тупо осыпется. Колодец – это не родник под ёлкой. Воду нужно таскать с реки. Ну из Сены, например, по которой плывут навоз с прочими нечистотами и трупы людей и животных.

Размышления эти навели Иоганна на мысль. Если не сильно получится с овсом и морковью, то бог с ними. Водоросли можно понемногу добавлять. Камыш на озере резать и попытаться силос делать. Раздать коней на полгода крестьянам с отменой налога, выкрутятся, а вот на сэкономленные деньги купить каждой семье, ну или сколько будет на рынке в Риге, медных котлов. Пусть кипятят молоко, пусть супы варят, а не каши парят в горшках.

- Я сам краски делаю.

- Тогда почему сей брат тебе их выдает под роспись. Ай, как будто они не твои.

- Так они сделаны из материалов, что покупает брат Вонифатий на деньги монастыря.

- Глину? Ладно, замяли. Собирайтесь быстрее, если мачеха с Марией будут так же долго собираться, то мы опоздаем к архиепископу на приём.

Если куда-то сильно спешишь, то на твоём пути обязательно будут препятствия возникать. Ты начинаешь ещё больше спешить и препятствия становятся просто непреодолимыми. Ну, так электричка хвост покажет, а следующая завтра утром. Нет в самом начале четырнадцатого века в Риге электричек. Не беда. Беда найдётся. Бывают вещи и похуже электричек.

Как ни медленно собирались из-за художника, а всё же запас времени был, тем более всё находилось в пределах полукилометра. Пробившись через запруженную торговцами и покупателями уже Домскую площадь, отряд из тачанки и пяти новиков, в броню закованных, доехал до женского цистерианского монастыря и храма святой Марии Магдалины и остановился у ворот. Потарабанили. А в ответ опять тишина. Громче потарабанили. Ещё громче грохнул навершием меча в деревянные ворота Андрейка с богатырского замаха, щепки от них отбивая. Народ, праздно и непраздо идущий по улице, прыскал в сторону и грозился стражу городскую вызвать.

Иоганн и сам уже хотел кого за стражниками на площадь послать, видел тройку с алебардами на Домской площади, как тут ворота распахнула та самая огромная девка, да, что б её, прицепилось слово, монахиня и между ней и створкой протиснулась расхристанная Мария. Не мачеха – датчанка.

Она чего-то голосить сразу начала, но девка-монашка ухватила её огромной подходящей Андрейке или братцу Гришке ручищей и попыталась её назад затащить. И это у неё практически получилось. И без сомнения получилось бы, не стой рядом тот самый Андрейка. Будь на его месте кто другой, да хоть тот же Гришка и датчанку бы уволокли за ворота, никто в здравом уме из католиков, а Григорий, как и отец Иоганна, католик, не поднимет руку на монашку. Но Андрейка – это пацан ещё. И это раз. А ещё он православный, и никакого почтения к католическим монахам и монашкам не испытывал. Совсем не толерантный, дикий, русский в тылу врага.

Новик как держал меч навершием в сторону ворот, так этим навершием и саданул огромную девку-монашку в плечо, откуда росла рука загребущая. И примерно с той же силой, что до этого по запертым воротам. Щепка от девки… от монашки не отлетела. Это она отлетела и впечаталась во вторую, закрытую, створку ворот. Загребущая ручонка разжалась, и датская Мария, которая рвалась к тачанке, к своим, полетела на грязную улицу, которую никто пока и не собирался мостить и подметать.

Событие тридцатое

- Бежим отсюда! Бежим быстрее! – датчанка вскочила и, даже не отряхнув грязь с сюрко и упленда, бросилась к Андрейки, ища защиты у новика, закованного в броню. Упленд – это такой плащ из фландрского сукна на меху.

Бежать на самом деле стоило. Так как здоровущая монашка не погибла от столкновения с воротами. Она тряхнула головой и завопила. Голос был под стать габаритам девки. Паровозный гудок густо покраснеет, услышав, от стыда покраснеет, как можно ЭТО с его писком сравнивать.

Андрейка одной рукой забросил датчанку на коня и сам, гремя железом, взгромоздился без посторонней помощи в седло. Тачанку лихо развернули и понеслись к Домской площади. Святой отец с круглыми глазами всё норовил оглянуться, но позади мчались четыре всадника и увидеть, что там творится не было никакой возможности. Потому преподобный бросил оглядываться и принялся креститься, матерью божью на помощь призывая. А вскоре кривая улица совсем изогнулась у выхода на Домскую площадь и ворота женского монастыря скрылись за поворотом. А там и площадь с её многолюдьем. Пробившись сквозь толпу, тачанка остановилась в десяти метрах от центрального входа в собор.

Новик спустил Марию на землю и к ней сразу, и преподобный Мартин бросился, и Иоганн. Правда, последний в попоне, прикрывающей пушку, запутался и сначала в осадок выпал, тоже растянувшись на грязной земле. Это для симметрии им же сейчас с архиепископом Риги встречаться, ну и непонятно тому будет, чего это тётка в грязи вся, а пацан барончик чистенький, хоть и мокрый немного, так как дождик не то, чтобы шёл с самого утра, но моросил.

- Что произошло дочь моя и где фрайфрау Мария! – преподобный Мартин первый вопросы озвучил, ну, лаконичней бы у Иоганна не получился, потому размащам грязь по сюрко он тоже ухи на датчанку навёл.

- Марию заставляют подстричься в монахини! Святой отец, помогите ей!

- Зачем? Как заставляют? – ничего не понимал в этом Иван Фёдорович. Далёк был от религии. – Стоп! Это как в «Гардемаринах», что ли? – Как там ту девицу звали, что Харатьяна окрутила? Софья? Её тоже хотели в монастырь забрать и в монашки подстричь, чтобы она земли и крестьян монастырю отписала.

- Гардемаринах? Где это? – оборотился к Иоганну пастор.

- Её заставляют подстричься в монахини и передать монастырю земли баронства и все три дорфа, – освободила датчанка Иоганна от объяснения, где эти Гардемарины.

- Но как такое возможно аббатиса Елизавета очень почтенная женщина и не будет никого силой заставлять принять постриг, тем более это не делается сразу, сначала нужно…

- Ваша Елизавета била сама фрайфрау по лицу палкой. И заставляла бить Марию эту здоровую рыжую монашку. Я же рядом была, только связанная и всё видела и слышала, – захлёбываясь и переходя то на плачь, то на вой, рассказывала датская Мария.

- Но этого не может быть?!! – поднял руки к небу преподобный.

- Вот! – датчанка суну под нос святому отцу руки.

- Ни фига себе! – присвистнул Иоганн. Руки были на запястьях сине-красные со следами рубцов от скрученной верёвки.

- Нужно немедленно вернуться и я потребую от аббитисы объяснения…

- Стойте! – Иоганн ткнул пальцем в ворота собора, – У нас сейчас должна начаться аудиенция у архиепископа.

- Но фрайфрау? А ты хочешь пожаловаться архиепископу? – начал крутить головой преподобный Мартин переводя взгляд от двери на Марию.

- Нет, святой отец. Это может на месяцы затянуться, опять же рука руку моет. Мы сейчас пойдём к архиепископу и получим третьего опекуна…

- Но фрайфрау Мария?!!

- Вот она. Его Высокопреосвященство точно знает вас и точно запомнил меня, а ещё он запомнил Юргена с его синяками. А вот мачеху? Она стояла в сторонке вместе с вот этой Марией. Обе с покрытой платом головами, обе в почти одинаковых платьях. Одна правда выше на голову, но может он посчитал как раз высокой баронессу.

- Иоганн нельзя обманывать его Высокопреосвященство! – воскликнул фальцетом преподобный, народ вокруг заозирался.

- Тише святой отец. Никто обманывать не будет. Мы просто промолчим. Есть с нами женщина. Пусть считает, что это фрайфрау Мария. Она в прошлый раз в сторонке простояла и ни одного слова не произнесла, так же и сейчас простоит в стороне. Никто женщинам слова не давал и не будет давать. Женщины вообще не люди!

- Иоганн, в тебя опять вселился бес! Ну, хорошо. И что нам это даст? – Махнул в сердцах рукой преподобный Мартин, как бы смиряясь с предложением обуянного бесом.

- Будет решения архиепископа об опекунстве и пострижение Марии ничего не даст. Она не в праве распоряжаться будет баронством.

- А аббатиса пойдёт к архиепископу и скажет, что не могла Мария присутствовать в соборе, так как была в монастыре.

- Зачем? Опекун назначен. И архиепископ не станет отбирать у меня баронство. У меня при себе есть аргумент. Царь за меня слово скажет.

- Какой ещё царь?

- Кинг Лев.

Глава 11

Событие тридцать первое

Иоганн сунул тюфянчею Самсону большой свёрток, что вынес, прижимая к себе, из монастыря, и зашагал вслед за шмыгающей носом датчанкой и выпускающим пар из ушей от злости преподобным. Не, это не гипербола – это правда. На улице холодрыга, близко к нулю где-то, а от злости и стыда давление у святого отца поднялось, дыхание участилось, и температура тоже повысилась. Испарина выступила на висках. И она парила, а ещё выдыхал преподобный часто и головой при этом вертел. Так что от головы шёл пар. И если сзади идти, то создавалось ощущение, что то из одного, то из другого уха пар валит. Клубами прямо.

В свёртке книга. Она на греческом. Птолемей накарябал. Его знаменитый «Альмаге́ст» (лат. Almagest) или «Великое построение». Книга куплена самим братом Сильвестром, но отдана на хранение им в библиотеку монастыря Святой Екатерины. Или с концом передана, тут Иоганн не понял объяснения, но вроде бы монахи не имеют собственности. Ну и, уезжая на целый месяц, художник попросил святого отца Мартина изъять книгу у библиотекаря, мол, перечитывать буду в вашей глуши. Сходили они вдвоём с Иоганном к библиотекарю монастыря. Библиотека небольшая, и её хозяин заодно и элемозинарием (раздатчик милостыни) подрабатывает. Услышав незнакомое слово, парень потом у отца Мартина поинтересовался, мол чего за перец такой? Оказалось, вон чего. В заботы элемозинария входит обеспечивать едой неимущих. Делается это следующим образом: элемозинарий собирает остатки трапезы монахов и отдаёт бедным. Также существует во всех монастырях обычай: если монах умирает, то в течение тридцати дней после смерти его порцию еды и вина отдают нуждающимся. Объедают, блин, покойника. А он там в раю голодает. Нельзя же две порции получать одновременно, и там, и тут. Определяйся уж, или тут нектар с амброзией, либо там кашу подгорелую.

В общем, чуть не силой, но большущий фолиант птолемеевский забрали у элемозинария Гуго. Его, завёрнутого в старую, испачканную красками, рясу Сильвестра завернули и под задницу тюфянчею положили. А то эта Рига с её повадками, по локоть руку отгрызть, Иоганна пугать начинала.

Их встречал служка чуть постарше Иоганн. Узнал, переспросил, покачал, как большой, головой, увидев грязь на одежде у женщины высокой и тощей, и у пацана, с горящими нетерпением глазами.

- Его Высокопреосвященство примет вас в своём кабинете личном. Это в пристрое западном. Я вас провожу… святой отец, – на грязнуль больше не глядел правильный вьюнош.

Иоганн под мышкой картину держал со львом. Она не маленькая, вместе с рамой резной и тоже, кое где янтарём присыпанной, где-нибудь пятьдесят на семьдесят сантиметров. Картина завёрнута в новенькую холстину. Из имения привезли в куске парусины, и уже в монастыре прикупили большой кусок белой льняной материи. Теперь не стыдно будет разворачивать.

Архиепископ Иоганн тёзку узнал и с улыбкой перстень ткнул для поцелуя. Иван Фёдорович и у тёток-то никогда рук не целовал, а тут мужская и рыжей шерстью заросшая, ну, так себе удовольствие. Сделал вид, что приложился, не стал усугублять ситуацию, сообщая, что он, мать его, православный. Не место и не время.

- Жива ли лекарка та, что мази и отвары мне передала? – когда Иоганн выпрямился, начал с козырей архиепископ.

- Конечно, Ваше Высокопреосвященство. Вон, у преподобного Мартина корзинка, в ней новые мази и сборы трав с рецептами и инструкциями, как их применять. Я сам, Ваше Высокопреосвященство, с её слов записывал, так как теперь немного латынью владею. Готовлюсь к поступлению в Университет, изучаю латынь и греческий.

- Похвально. Мази волшебные. Очень мне помогли. Не ведьма ли их готовила? – и прыснуть изволил толстяк.

- Самая настоящая ведьма, Ваше Высокопреосвященство! Она эти мази из жаб, единорогов и крови нерождённых младенцев делает. И только в Вальпургиеву ночь.

Бряк. Дзынь.

- А-а! – это монах, что сидел в углу над листком бумаги, столик свой, вскочив, опрокинул и чернильницу медную, и подсвечник на пол сбросил, а кувшин с водой и кружку разбил.

- Га-га-га! – Высокопреосвященство заржал так, что колокола звонить начали, ну, или совпало просто.

- Честно! Честно, – до заговорщицкого шёпота понизил голос Иоганн. Колокола сразу унялись. Значит, не совпало, пробудился звонарь от гогота архиепископа и брякнул в тот колокол, верёвка которого к ноге привязана, вскочив, как и писака.

- Ох, молодец, Иоганн, давно так не смеялся. Всё заботы. Осада эта. Мне доложили, что и у вас беда. Убили вороги твоего опекуна и брата твоей матери. Так ли это? – всё еще подхихикивая, обратил голову лысеющую к отцу Мартину архиепископ Риги.

- Чистая правда, Ваше Высокопреосвященство. Не знаем, что и делать. Есть ещё два родственника, но они призваны Великим магистром в войско. А ещё…

- Ваше Высокопреосвященство, – поняв, что Остапа понесло, и он сейчас про настоящую Марию ляпнет, прервал священника парень, – Ваше Высокопреосвященство, я тут ещё одни подарок для вас приготовил. Это картина. На ней король зверей лев нарисован. Разрешите вам вручить.

Иоганн, запутавшись, и волнуясь, что преподобный сейчас ляпнет, и неизвестно потом, чем это закончится, сбросил белую тряпку с картины и обратной стороной протянул её архиепископу, который, чтобы принять, даже со своего трона привстал.

Немая сцена. Ревизор уехал.

Событие тридцать второе

- Что делать будем? – Иоганн сидел на телеге, закутавшись в меховое манто, что полчаса назад подарил ему архиепископ Риги в качестве ответного дара. Не, меховое – это название такое. Рифма. Там из меха только оторочка по краю и то это не горностай и не соболь, это рыжая лиса. Есть закон в Польше сейчас, кому какой мех носить дозволяется, так вот, там лисий мех «подлым» обозван и носить его могут все, кому не лень, а вот дальше градация идет на меха в зависимости от титула. Так что отдарился тёзка высокопоставленный дешёвкой, что самому не гоже. Но это и хрен с ним, сейчас в жилу и подлый плащик. Температура ещё упала и, кажется, даже снежинки пролетает, хотя, может и пепел из труб, сырая погода прибила дым от печей, жаровен и очагов к земле, даже глаза пощипывает. Теплее только не становится.

Аудиенция закончилась именно тем, чего Иоганн и ожидал. Третьим опекуном назначили младшего брата Марии Александра фон Лаутенберга. Того самого, что с копьём кутилье отправился в Мариенбург по призыву Великого магистра ордена.

- Так он на войне? Его нет? – вот есть у отца Мартина дурацкая привычка, в каждой бочке быть затычкой. Мог бы и промолчать, согласно кивая. Нет, так-то понятно. Он о поместье и Иоганне заботится. Защитник нужен. Ну, если честно, то без Генриха Лаутенберга и Киселя пипец бы котёнку пришёл. Может и не зря всё.

- Вернётся, скоро орден сокрушит схизматиков и дикарей, – пренебрежительно махнул рукой архиепископ.

- А если он там погибнет, – не унимался преподобный, – А если к замку опять подойдут враги?

- На всё воля божья. Два дня назад я говорил и сержантом Гансом Шульцем о вас. Он отправится назад ещё с двумя лучниками. В Риге и без того всё плохо с воинами. Но цените, от себя отрываю… И оплата опять за мной.

На этом их и выгнали. Почти. Мол, спасибо, что зашли, но сейчас приёма ожидают представители гильдии каменщиков. Нужно усилить городские стены. Да, Мальчик мой Иоганн, ты прав, такие картины будут иметь цену, и ты сможешь на эти деньги нанять несколько арбалетчиков. Точнее, твои опекуны. Если мне привезут такие картины, я найду желающих их купить за… пять марок, даже за семь.

Сссобака. Ему за пять, а он за двадцать пять? До чего мелочная душонка. Немец, чего с него взять.

Нет, ясно, что Иоганн обещал картины прислать… как нарисуют. И даже цена в пять марок – это не грабёж, если честно. Всё с точностью до наоборот, только Иоганн V Валленроде этого не понимает. В мире, откуда Иван Фёдорович прибыл, за рекламу принято платить большие деньги, а не получать маленькие. Несколько картин, что он практически подарит архиепископу, пристроенные тем богатым жителям Риги, а может и всей Ливонии с Пруссией будущей, вызовут желания богатеев иметь такие же. Так, вон же магазинчик на Домской площади, где они продаются. И цена та же, что и у архиепископа. Всего-то пятьдесят марок. Можно свой портрет заказать в такой же манере. Или жены. Или дочери… и послать жениху в Вену или Мюнхен. Там курфюрст сынка старшего пристроить хочет. Так шансов у девицы, с таким портретом, в стопятьсот раз больше стать курфюрсткой, чем с обычной парсункой.

Вышли они из собора и пристроили телегу в самом краю Домской площади, где начинается улица кривоватая, которая как раз ведёт к монастырю Святой Екатерины. Где они ждали аудиенции, и где их травили полбой с мышиными какашками перемешанной. Да ещё и с каким-то прогорклым маслом.

Здесь назначена встреча руководителей двух коммерческих кусков их вояжа в Ригу. Сюда с несколькими новиками должен управляющий Отто Хольте прибыть, и сюда, со своими новиками, должен староста Кеммерна Георг подъехать, рассказать об успешной или неуспешной торговлишке эксклюзивами разными.

Встретились. И перегородили улицу. Пришлось чуть проехать, сразу за стеной монастыря пустырь небольшой имелся, наверное, тоже монастырская земля, раз её никто не занимает. Там сначала датчанка Мария свою кусок истории рассказала, потом свои соображения высказал отец Мартин. А потом и Иоганн стал вопросы задавать. Главный был не на ту аудиторию рассчитан, но мало ли. Парень понять не мог. Что там с законами? Он наследник баронства и оттого, что мачеха станет монахиней и даже подарит монастырю земли на которые у неё прав нет, что изменится? И вообще, разве она без остальных опекунов может что-то передать?

И ведь нашёлся ответ и выдал его брат Сильвестр, пристроившийся на тачанке рядом с пушкой деревянной под одеялом и попоной, высунул нос и говорит, перемешивая знания с трескучим кашлем.

- Вдова имеет право на треть наследства. Баронство у тебя забрать не могут. А вот один из трёх дорфов могут. Какой самый большой? Кхе, кхе.

- Кеммерн…

- Вот, Кеммерн и заберут. А отца Мартина просто обяжут подтвердить законность передачи. Кхе, кхе. Никуда он не денется.

- И что делать будем? – обвёл Иоганн собравшихся растерянным взглядом.

Народ до этого шумно довольно высказывающий осуждение агрессору, притих. Нет, тут воины в основном и их вообще тут сила сильная. Больше трёх десятков человек, да они вырежут этот монастырь, как кутят. Вот только… Это не мужской, а женский монастырь. И тут русские люди в основном. И вообще настоящие воины. Воевать с женщинами и монашками они теоретически не способны.

Событие тридцать третье

- Может… нужно выкрасть фрайфрау? – предложил Семён.

- Нужно спокойно туда зайти, найти госпожу Марию и забрать, – староста Кеммерна Георг решительно рубанул рукой. – Ничего нам монашки сделать не смогут. А ворота до окончания нашего там пребывания закрыть и держать закрытыми, никого не выпуская.

- Святой отец, скажите, а что произойдёт дальше, если мы сделаем, как Георг говорит? – поинтересовался Иоганн у стоявшего, потупив очи к грязной земле. отца Мартина.

- Ох, горе мне, горе. Прости, Господи…

- Святой отец? – чуть надавил голосом Иоганн.

- Не ведомо мне…

- Святой отец!

- Пойдут жаловать к комтуру Риги и архиепископу.

- Мы уже в замке будем.

- Конечно его Высокопреосвященство вызовет тебя и твою мачеху. А там не знаю? Но ничего хорошего не будет. Нельзя нападать на монастыри.

- А если ночью перебраться через стену одному, потом открыть ворота и все зайдут. Монашек запереть в кельях, а госпожу Марию из темницы, или где там её держат, вытащить и уехать. И говорить, если кто приедет, и, если вызовут, что ничего не знаем. Не было никакой Марии в том монастыре, или лучше, была, а потом сами отпустили. Врут ведьмы? – выдал идею совсем не русский Отто Хольте.

- Знаешь, Ванятка, что я бы сделал? – Перун повёл глазами, народ, столпившийся у телеги, оглядывая, – Ворваться туда надо, как вон предлагает, Марию забрать, а ведьм этих запереть на конюшне, она деревянная у них, я видел, и поджечь. Некому станет жалиться. Мёртвые не ходят по комтурам.

- Женщины, монашки, – скривился десятник Семён.

- Ведьмы и воры. Хотят наше забрать. Сжечь. У меня злости хватит их сжечь и ничего не дрогнет.

- Так не все ведьмы! Это аббатиса задумала, а простые монашки и не знают об её корысти, – не сдавался Семён.

Остальные молчали, но головой согласно кивали, сжечь сотню женщин в основном пожилого возраста – это явный перебор.

- Что вы такое говорите! – взвизгнул, дождавшись перевода на немецкий от Иоганна, преподобный, – Да вас самих надо сжечь, только за это предложение. Тощий священнослужитель надулся даже, грозным теперь выглядел.

Иоганн даже залюбовался святым отцом. И на руки его вздыбленные посмотрел. Удивительные руки, сам тощий, глист, глистом, а ладошки такие пухлые, в складочках, как у толстяка или младенца.

- А что делать? – в третий раз спросил парень у окружающих.

- Я пойду и переговорю с аббатисой! – тряхнул головой преподобный. Расскажу про встречу у архиепископа, о том, что назначен опекун новый и я не пойду на это…

- Стоп! – Иван Фёдорович, руку поднял разошедшегося отца Мартина останавливая. Мысль тут ему одна замечательная пришла и настолько замечательная, что даже не совсем понятно было, как ещё полчаса назад до неё не додумался. Всё же уже сделано. И всё правильно сделано, осталось только пачкой козырей брякнуть о столик с зелёным сукном.

- Я пойду, можешь не отговаривать меня. Я скажу ей, что так делать не по совести, Господь такого не одобрит, – не останавливался святой Мартин.

- Ваше преподобия, где аббатиса эта и где совесть. Но я знаю на неё управу. Нет. Мы никому жаловаться не пойдём. Бессмысленно это. Рука руку моет. Мы, как вы и сказали только что, святой отец, пойдём к аббатисе и расскажем ей, что час назад произошло у архиепископа.

- А остановит это её? Она уже дров наломала, до конца пойдёт, – управляющий Отто Хольте недоверчиво головой покрутил. И амплитуда приличная, словно пробовал с разгону посмотреть, а чего там за спиной деется.

- А мы ход конём сделаем.

- Конём? На лошадях ворвёмся? – оскалился Перун.

- Это шахматы. Конь прямо не ходит, он зигзагом ходит. Расскажем ей про нового опекуна, про благоволение его Высокопреосвященства ко мне, а потом, между прочим, добавим, что и фрайфрау Мария была архиепископом обласкана. Он даже ей спасибо сказал.

Так всё и было. Иоганн V Валленроде похвалил фрайфрау, что такого разумного сына вырастила и спасибо ей сказал, что стойко переносит все невзгоды, что на неё сыпятся. И отец погиб, и брат, и муж, а она всё равно думает о воспитании Иоганна. Даже учителя содержит, что его латыни и греческому учит. Говорил он это всё обляпанной грязью датской Марии, и точно её в этот раз запомнил, так как, когда она подошла ему ручку поцеловать, то соизволил даже по голове погладить и по щёчке похлопать ободряя. И даже слезинку вытер.

- Не понимаю тебя Иоганн. Опять скалишься, словно бес в тебе сидит, – перекрестил пацана отец Мартин.

- Мы скажем, что фрайфрау Мария вот она. И её только что вновь назначил опекуном архиепископ и даже головке погладил и слезинку утёр. А у них находится её компаньонка дальняя родственница тоже Мария, из Дании.

Святой отец дёрнулся возражать, но Иоганн его ладонью остановил, помахал перед физиогномией.

- Мы скажем, что вы специально их запутали. Заранее так договорились. И на библии поклянётесь. Или на кресте там. Клятва, данная ворам и разбойникам, не считается, тем более, этот обман будет во благо. И я поклянусь, что это моя какая-то дальняя-предальняя родственница, а мачеха, вон у ворот сидит на телеге. Не ту курицу вы поймали сестры. Золотые яйца вон у той.

- Зачем же мы так сказали? – отшагну от пацана преподобный и покачал головой из стороны в сторону, изображая недоверие.

Глава 12

Событие тридцать четвёртое

Женский цистерианский монастырь и храм святой Марии Магдалины оказались на своём месте. Не поглотила их Геенна Огненная, как датчанка и не предлагала ей сотворить сие. Аббатиса Елизавета, закадычная подружка святого отца Мартина, тоже была жива и здорова, ну ей вся их компания желала в ад переместиться и там сковороды раскалённые лизать. Не сложилось. Может просто отложенное проклятие, догонит ещё.

Преподобный Мартин сам решил в ворота постучать. Раз постучал, два постучал и ничего, стоящий рядом с ним Иоганн, зябко кутался в так вовремя подаренный архиепископом плащик. Зубами постукивал. Нужно в зимнюю одежду переодеваться.

- Может Андрейку позвать, пусть он мечом постучит.

Но не пришлось. Послышались стуки за воротами, явно засов вынимали из петель, точнее, выбивали, а потом несмазанные ни разу за сто лет ворота монастыря Марии Магдалины заскрипели так, что в той самой Геенне у чертей зубы свело, и открылись. На манеже те же. Там стояла девка равная Андрейке по габаритам, но не она одна, рядом была такая сухонькая старушка с пронзительными синими глазами и седыми волосами, вылезающими из-за покрова (головной убор в виде платка, концы которого соединяются сзади или под подбородком). Но даже не глаза вызвали удивление Иоганна, он до этого аббатис не видел, а тут прямо подвис, уставившись на её головной убор. На тот, который возвышался над платком. Он был огромен и громоздок. Даже описать сложно. Как огромный шлем Ерихонка, только из шёлка и лицо открыто. А вместо ремешка кружавчики всякие.

Уже вечером, когда они домой ехали, покинув Ригу, парень поинтересовался у преподобного Мартина, что такое было на голове у аббатисы Елизаветы. Оказывается, не просто всё. Называется сия шапка корнет или кишнот. А такой странной формы он (она) потому, что монахини ухаживали за больными людьми, вообще трудились, оказывая помощь нуждающимся. Эти головные уборы должны были помогать им нести этот труд непрестанно. Поэтому они не имели возможности даже прислониться к стене для короткой передышки. Это подвиг, поэтому они – подвижницы ради Христа.

- Там больница, ну там в монастыре лечат? – не понял Иоганн.

- Нет.

- То есть, это понты?

- Что? Ты говори на немецком, ты же знаешь, что я русского не знаю, – устало отмахнулся преподобный.

Иоганн тоже устал. И не физически. Морально целую баталию пришлось выдержать. И если честно, то победителем себя считать в ней можно ну с очень большой натяжкой.

- Преподобная мать, – прервал переглядывания отец Мартин, – произошло досадное недоразумение. Я не специально… так просто было договорено, и я, не подумав, распространил этот договор и на вас. Прошу простить мне это прегрешение.

Вот умеют же, целых две минуты говорил преподобный и ни чего не сказал. Иоганн вздохнул. Учиться ему ещё такому и учиться.

- О чём ты говоришь, Мартин? – согласилась с парнем аббатиса Елизавета.

- Ваше Преподобие. Фрайфрау Мария после приема нас его Высокопреосвященством и назначением трёх новых опекуном над юным бароном фон дер Зайцевым рассказала, мне о том, что я по невнимательности обманул вас, выдав компаньонку фрайфрау Марии за баронессу. На самом деле фрайфрау Мария вот, – Иоганн посторонился, и стоящая за ним датчанка чуть склонила голову перед аббатисой. – Это получилось из-за того, что мы заранее договорились, как бы поменять их местами, что защитить баронессу. Мы же хотели первоначально останавливаться на постоялом дворе. Клянусь богом, что ввёл вас в заблуждение не специально. Просто по привычке, так сказать. Но теперь Его Высокопреосвященство утвердил новых опекунов над Иоганном, и нам нужно ехать домой в баронство. А фрайфрау Мария хочет непременно видеть свою служанку.

- Служанку?! – челюсть Преподобной матери бы отвисла, но её придерживал ремешок кружавчатый.

- Да, клянусь богом, я не специально ввёл вас в заблуждение, у вас дальняя родственница Марии тоже Мария. Она разорившаяся и оставшаяся без мужа дворянка из Дании, которую родственники мужа выгнали из дома с маленьким ребёнком, а наша благочестивая фрайфрау Мария приютила сироток. Что-то вроде компаньонки – прислуги.

- Поклянись, Мартин, Господом богом! – прорычала аббатиса.

- Клянусь Господом нашим вседержителем, что не специально ввёл вас в заблуждение, Преподобная мать Елизавета, – залепетал святой отец. И не играл, правда перепуган был. Крестился. Но ход хитрый придумали, чтобы подвигнуть преподобного на эту ложь. Не утверждать, что та Мария не та Мария, а Мария да не та, а говорить, что не специально ввел в заблуждение. Когда? Да вот сейчас, – Как я могу загладить свою вину?

- Двадцать марок! – совсем уже зарычала настоятельница монастыря, после того как раскраска её морщинистой мордочки три раза цвет поменяла с красного на белый и обратно.

- Помилуйте Преподобная мать, баронство разорено, на нас напали повстанцы, у Марии убили мужа, отца и брата…

- Десять марок и ни пфеннига меньше и пришлёте мне два воза пшеницы. Ласт. Это последнее слово.

- Договорились. Благословите, Преподобная мать, и позовите сюда служанку моей матери, – перенял эстафету Иоганн, а то преподобный точно мог сорваться, и начать каяться под обжигающими холодом синими глазами аббатисы.

- Серебро!

Событие тридцать пятое

Хук слева. А не, хук справа. И это неправильно, хук должен быть сверху. Бокс тут совершенно ни при чём. Хук – это так, оказывается, называется тот плащик на подлом лисьем меху, что подарил Иоганну со своего плеча архиепископ Риги. Что-то типа пончо, но изуродованное. Так-то обычный круг из ткани и дырка в нём по центру для головы, но вот неугомонные европеоиды, в отличие от индейцев, не удержались и примерно на одной четверти спереди сделали два разреза. Они почти до дырки. Когда надеваешь эту штуку, то грудь закрыта этим узким куском, а вся остальная материя, подбитая по краям мехом, располагается сзади, как плащ или манто.

Лежал сейчас Иоганн в тачанке рядом с пушкой деревянной и пытался хук натянуть на себя, а он, зараза, то с одной стороны спадёт, то с другой стянется, и вместо желаемого тепла неудобства приносит. Выход очевиден, нужно снять его, высунув голову из дырки, и просто укрыться им как плащом или даже одеялом, благо длина до икр у этого плащика. Но ведь это двигаться надо, а кажется, что пригрелся, ну, вот ещё чуть-чуть и пригреется. Лень шевелиться.

Хуком это мачеха плащ так обозвала. Она вышла из монастыря прикрывая лицо рукой. Ну, что сказать? А молодец старушка. Аббатиса монастыря святой Марии Магдалины не церемонилась. Избила Марию от души. Может и не сама, хотя датчанка и говорила, что и сама преподобная мать била фрайфрау палкой по физии. Но видимо и ещё было кому поизгаляться над бедной вдовой. Вся рожица, в целом довольно красивой женщины, была сейчас одним сплошным синяком, да ещё нос и губы распухшие.

Так-то Иван Фёдорович человек совсем не толерантный, он из жестокого двадцать первого века сюда попал. Фильмов, где избивают народ, чтобы чего-то добиться американских, да и русских, насмотрелся. Но эта такая – чужая, что ли, жестокость. А тут собственную мачеху до такого состояния довели. «Королева бензоколонки» краше выглядела, когда на работу устраиваться приехала. Решил, увидев мачеху, Иоганн, что нужно отомстить аббатисе. Ну, типа русские своих не бросают, и русские всегда приходят за своим. Вот сейчас, пытаясь закутаться в хук, лежа на качающейся и трясущейся телеге, скрипящей всеми четырьмя колесами одновременно, Иоганн и пытался мстю страшную придумать. Даже почти придумал. И вот толерантность остаточная мешала, человеколюбие ещё, заставляли и так, и эдак план ворочать в голове, и сам при этом ворочался, а хук с него сползал. Погода лучше за пределами Риги не стала. Ветер сырой и холодный с моря, и температура в районе нуля. А ведь завтра Покров. Или нет? С этими Юлианскими и Григорианскими календарями запутаешься. Но сегодня точно тринадцатое октября. А Покров, кажется, четырнадцатого. Или это опять не по тому календарю?

Блин! А ведь преподобный Мартин точно должен знать. Ему за это деньги платят.

План мести выработался такой. Почти выработался. Нужно просто оценить возможности по его претворению в жизнь. А то, как в «Кавказской пленнице» получится. „Имею желание купить дом, но не имею возможности. Имею возможность купить козу, но не имею желания“. Требует аббатиса прислать ей ласт пшеницы. Ласт – это тонна триста где-то. То есть, нужно гнать две телеги, загруженные мешками по самое не балуйся, и запрягать не кляч, а таких коняг, как мощная кобыла Сонька из племенных дестриэ. Ну или, если кляч, то три телеги. Так вот, нужно не зерно отправить, а, как правильно пояснил Остап Бендер, гораздо более ценный мех. Нужно, раз у них мельницы нет в баронстве, засадить всех тёток за жернова ручные и обязать намолоть для монастыря где-то пуд муки. Сто человек по пуду и получится требуемое количество. Зачем? Вот, в этом и вся зловещность плана. Перед тем, как из зёрен муку молоть, надо эти зёрна найти. Действие элементарное. Берётся мешок зерна, высыпается порциями на стол и перебирается. Пацаны с девчонками сидят и цепкими своими пальчиками тоненькими перебирают. И выбирают они зёрна, поражённые спорыньёй. Иоганн уже проверил и убедился, что для всех в замке Лукерья готовит свой хлеб и пирожки из зерна со спорыньёй. Готовила. Теперь перебирают. И убедился и в прочитанном в книгах про попаданцев, что рожь гораздо сильнее поражается спорыньёй, чем пшеница. Покопался в мешках ржи, ячменя и пшеницы. В пшенице чёрных больших зёрен, заражённых спорыньёй, раза в три или даже в пять меньше, чем во ржи. В ячмене примерно столько же, сколько и в пшенице. То есть, утверждение авторов про попаданцев, что больше страдают от спорыньи крестьяне, чем баре, правда. Крестьяне в основном едят более дешёвый ржаной хлеб, а дорогой пшеничный едят богатые и, следовательно, спорыньи им достаётся меньше.

Так план в том, чтобы из всей пшеницы, что имеется в его баронстве, выбрать большие чёрная зёрна, размолотить их, превратить в муку, и эту муку отправить в монастырь. Пусть аббатиса и её окружение ест хлеб и пироги из такой муки. Несколько недель такой диеты гарантированно убьют старушку, в худшем случае, станет сумасшедшей. А имея в виду её жадность, делиться барской мукой с простыми монашками она не станет. И те получат спорыньи столько, сколько и всегда. Не смертельную дозу.

Минус был в этих размышлениях, и он чуть напрягал Ивана Фёдоровича. А что, если Преподобная мать Елизавета продаст муку барскую? Денежек захочется срубить. Пострадает совершенно непричастный человек. Купец богатый? Мастер какой-нибудь гильдии, который может себе позволить белый хлеб? Второй минус в том, а наберется ли у него больше тонны заражённых зёрен? Пшеницы, насколько он знал, выращивают в его баронстве не очень много. Там плохие урожаи. Озимая рожь даёт, по словам Отто, в два раза больше.

Ну, на хорошее дело не жалко. Купить всю пшеницу в баронстве фон Лаутенбергов. Там сейчас барей нет, все погибли. А тот, что жив пока, на войне. Так что им пироги не для кого печь. Продадут. А нет, так поменяться с ними, отдать перебранную. Нужно только залегендировать правильно, а зачем нужен такой финт ушами.

Событие тридцать шестое

«Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну» (Мф. 5:29-30).

Это Иоганну не святой отец проповедь прочитал, а управляющий баронством Отто Хольте. Парень, обдумывая свою мстю, дошёл до интересного вывода. Вот, прямо, да и криво тоже, интересного – интересного.

- Отто, а скажи мне, тупоголовому, почему у нас мельницы нет, чтобы муку молоть? Река есть. Ветры всё время с моря дуют. Почему мельницы нет? Её же не сложно построить. Опять же можно построить большую, или две, и молоть зерно для соседей, за деньги, разумеется, а то и покупать зерно в окрестных дорфах, баронствах, да в той же Риге, молоть и продавать муку. Стоп, а ещё река Аа течёт в сторону Риги. Можно ведь баржу построить или кораблик плоскодонный и возить муку туда, а зерно сюда на кораблике. Это в сто раз дешевле и быстрее, наверное, чем на телегах.

Управляющий, перекрестился и выдал вот этот кусок евангелия от Матфея. Или от Луки?

- А чего не так-то? Больше денег? Больше возможностей. Мост нормальный построим, каменный, постоялый двор. Большую художественную мастерскую.

- Остановись, Иоганн! Это бес опять в тебе пробудился! – не перестал креститься Хольте.

- Да, чего не так-то?! При чём тут стяжательство. Это чтобы люди лучше жили. Плуги всем железные купим. Урожайность повысится. Матильде большую лекарскую построим. Учениц ей наберём.

- Иоганн!!! – и Отто убежал от парня к костру.

Они остановились на ночлег в том самом месте, где бросили телегу с трупом Генриха и телегу с доспехами. Всё это вернули потом нагрянувшие туда новики во главе с Семёном. Когда сворачивали, то Семён скривился, отвечая на вопрос, а безопасно ли там ночевать.

- Безопасно-то, безопасно, но мы там восемь литвин убили. Там трупы и бросили. Почти две недели прошло, но чёрт его знает, возможно, они всё ещё там валяются и воняют. Ну, ладно, если что, то оттащим подальше чуть и в воду сбросим.

Трупы были. Не так, были разбросанные по берегу и обглоданные кости. А запаха не было, обглодали костяки качественно. Поставив новиков цепочкой и сам в неё тоже вклинившись, десятник организовал прочёсывание пляжа, пусть будет, и сбор костей с последующей их утилизацией, путём сбрасывания метров на сто ниже по течению в реку.

Потом начались всякие хозяйственные телодвижения с разведением костров и приготовлением ужина. Готовить, кстати, было на чём. В Риге скупили практически все котлы и котелки, что были на рынке. Кроме совсем уж маленьких. И для вот таких вот походов нужны, и, главное, ну это больших в основном касалось, для производства мыла.

Георг продал все двести кусков, при этом цена от того, что партия большая получилась, практически не упала. Три шиллинга за кусок. Ювелир хотел было опустить цену до двух с половиной шиллингов, но, во-первых, сразу бросалось в глаза, что качество стало выше. Куски были белее и ровнее, формы придумали разборные, и теперь куски были без обломанных краёв, как в первый раз. На кусках имелась печать с еловой шишкой, что бы это не значило, и, кроме того, два десятка кусков были экспериментальные, десяток кусков был с добавкой мёда и пах им, а десяток был с дёгтем.

- Это мыло для борьбы с блохами и вшами, – отрицательно покачав головой, на попытку снизить цену, Георг, – Если будет спрос, то можем увеличить количество медового и дегтярного. А вот этот кусок, он пока один – это хвойное мыло. Понюхай, как оно лесом пахнет.

С хвойным намучались, сначала отвар из иголок попробовали использовать, но запаха практически не было. Потом попытались из иголок отжать сок, и тоже не вышло ничего, нужно было какую-то специфическую соковыжималку, мощную, изобретать. В результате пошли не другим путём, а всеми путями сразу. Набрали живицы грамм сто и варили золу с добавлением нескольких кило иголок и свежесломанных веточек тонких. Живицу вылили уже когда масло добавили, и оно начало омыливаться, всплывая. И на этот раз получилось, мыло устойчиво пахло хвоей.

Получилось за двести кусков мыла выручить шестьсот шиллингов, а это как-никак пятьдесят марок. Просто огромные деньги. Иоганн решил расширить производство и перестать от Лукерьи зависеть, выпрашивая у неё котлы маленькие в долг. Пусть будут большие котлы и пусть будет запас. Больших особо не получилось. Может, именно в это время не было в продаже, а может, Рига не тот город, не центр металлургии, но самый большой котёл медный был примерно на пятьдесят – шестьдесят литров, а следующий уже раза в два меньше, всего удалось прикупить одиннадцать котлов разного размера на общую сумму в семнадцать марок. В них сейчас и начали кашеварить, нужно на целую сотню людей кашу сварить и потом травяной отвар.

А вообще расторговались в Риге неплохо. Продали всю броню и лишнее оружие. С руками отрывали. После осады, многие захотели себе и мечи с арбалетами и броню иметь. Кольчуги же разобрали в драку несмотря на приличную цену.

То же самое произошло и с продажей лошадей. Литвины с восставшими жемайтийцами разграбили посады и убили или увели с собой прилично лошадей. Нужно было восполнять. Почти всех по распоряжению комтура Риги купили для гарнизона. Отто в принципе так и говорил, что будет. Крестьянскую лошадь от боевого коня легко отличить.

Ну и тоже никаких чудес, кроме мордобития. Не было продуктов. Едва купили пять ластов овса, за тройную почти цену. Ещё девять возов сена удалось чуть не на аукционе приобресть, покупателей было в пять раз больше, чем продавцов и только двадцать новиков, стеной вставших, не дали довести дело до драки. Нет дураков драться с закованными в броню с головы до ног воями. Моркови вообще еле на два воза набрали. Не, это без всякой натяжки лучше, чем ничего. Но получилось, что на двух возах в центре каравана вместо желаемых продуктов везли два сундука серебра.

А захотят ли кобылы питаться серебром?

Добрый день уважаемые читатели, кому произведение нравится, не забывайте нажимать на сердечко. Вам не тяжело, а автору приятно. Награды тоже приветствуются.

С уважением. Андрей Шопперт.

Глава 13

Событие тридцать седьмое

Малый ледниковый период – это не сказки, как оказалось. Уже двадцатого октября выпал снег, и он больше не растаял. Из-за этого практически встали все производства Иоганна. Что толку ходить по берегу, если он покрыт снегом. Не найти под ним янтаря. И тем не менее пацаны, чтобы подзаработать, продолжали наведываться на побережье, переплывая на плотах Аа. Река не замёрзла пока. Держалась. Разве делали они это не каждый день, а только после штормов. Огромные волны слизывали снег с полоски в десяток метров, они же отодвигали горы водорослей, и они же приносили из моря новые кусочки окаменевшей смолы. Урожай был в разы меньше, чем в первый месяц этого промысла. За месяц и ведра не получалось, хоть после штормов пацаны от мала до велика устремлялись через реку, а с ними и девчонки постарше.

И мало тут не самое правильное слово. Иван Фёдорович поражался в двухтысячные и более поздние годы «мудростью» правительства. Нефти добывали явно избыточное количество и радовались, финансирую врагов в Европе и Америке, отправляя туда деньги. Ну, добывай и продавай сколько надо, не создавай профицита экспорта, а если уж продаёшь лишку нефти и газа, то не финансируй врагов, строй нефтеперерабатывающие заводы и продавай не нефть, а бензин и солярку. Строй заводы химические и продавай удобрение и ткани. Нет. Только сырую нефть. Ну, чёрт с ним, продал, так не финансируй врагов, покупай золото. Из-за этого цена на него будет постоянно расти и те копеечные проценты, что обещали в Европе и Америке в разы компенсируются подорожанием золота.

Так про мало. Денег теперь в баронстве было столько, что сундуки от серебра ломились. Не было больше необходимости продавать янтарь. Необработанный янтарь. Теперь только продукт высокой переработки. В первую очередь это картины.

С рисовальщиком Сильвестром, как выяснилось, всё плохо. Матильда определила у него самую настоящую пневмонию. Оказалось, что этот термин уже есть, и болезнь та же самая, что что и в двадцать первом веке. И точно так же называется. От древних греков название пришло. И от пневмонии тут выздоравливают как мухи. Привезли это они рисовальщика, просто подкашливающего, к Матильде, и оставили, а утром Иоганн пошёл брата Сильвестра проведать и оказалось, что вечером в брате всё сломалось. Выразилась поломка резким подъёмом температуры, кашлем с обильным выделением гнойной мокроты и болями в груди. При прослушке через новенький стетоскоп знахарка определила у монаха жёсткое дыхание и хрипы при этом дыхании.

Насколько Иван Фёдорович помнил, даже в двадцать первом веке смертность от этой болезни очень высока. И это при наличии мощнейших антибиотиков. А сейчас нет ни одного. Только аспирин в ивовой коре, да высушенных побегах и листьях малины. А, ну в таволге ещё. Но аспирин – это не антибиотик. Иоганн пошёл дальше на урок жмудского языка к преподобному Мартину и сказал ему, что скорее всего помрёт брат Сильвестр.

- Пневмония, Матильда выгнала меня, говорит заразно, и питьё нам с вами прописала у неё три раза в день пить, чтобы не заболеть.

- Так она вылечит? – принимая от пацана свою дозу утреннего питья, забеспокоился святой отец.

- Ничего не говорит. Всё в руках Господа. Вот и весь ответ.

Урок прошёл вяло. Переживали оба. Преподобный, что друга и брата может потерять, а у Иоганна рушились планы по созданию художественной мастерской и художественной школы для детей.

- Знаешь, Иоганн, девиз Тевтонского ордена — «Помогать — Защищать — Лечить» (нем. Helfen — Wehren — Heilen)? То, чем ты занимаешься, как не стало твоего отца, точно укладывается в эту строчку. Я надеюсь, что такая великая знахарка, как наша Матильда, вылечит брата Сильвестра. И это будет не только её заслуга, но и твоя. Мне бы и в голову не пришло заплатить деньги, чтобы отвезти его сюда. Да мне бы просто не пришло в голову сюда его отвезти, ведь инфирмарий монастыря брат Лука казался мне достойным и знающим человеком. Он окончил Гейдельбергский университет, он магистр медицины. А получается, что инфирмарий монастыря брат Лука не понял болезнь брата Сильвестра и, по существу, погубил его.

При смерти, на пороге могилы, одной ногой в могиле, и прочая, и прочая, так можно было сказать о последующих двух неделях, когда народные средства и экстрасенсорные способности ведьмы Матильды боролись с вирусами и бактериями в лёгких у художника. Матильда боролась, а Иоганн где-то к концу второй недели придумал очередной ход конём. Придумал и обслюнявливал его со всех сторон, и так, и эдак осматривая, и пытаясь найти, где проколоться можно.

Сидит он на очередном уроке жмудского у преподобного Мартина, а тот ему на этом несносном сыпясем языке говорит, я, дескать, мальчик мой, собираюсь наведаться в Ригу в монастырь и отчитаться о проделанной работе архиепископу по переводам с греческого на латынь, не выделишь ли мне пару воев в сопровождение, а то война рядом совсем, боязно немного. Тут Иоганн и решил свой коварный план святому отцу проведать. Какой с него спрос, в смысле с Иоганна, в него просто опять бес вселился.

- Преподобный отче, а что, если вы в монастыре скажете, что брат Сильвестр почил в бозе.

Событие тридцать восьмое

Фимка – десятника Семёна младший сынок, и Горст – средний сын святого отца Мартина, оставленные без учителя, которого им вроде как Иоганн привёз… Нда, привёз, но чуть не довёз. Лежит и умирает в Кеммерне в дому у ведьмы Матильды. Так вот, оставленные без учителя, юные художники эти три недели сиднем не сидели. Как делали вторую картину янтарную руки помнят, потому, пока в Риге народ пропадал, пока учитель будущий лечился, пацаны сделали три копии второй картины. И надо отдать им должное, не тупо повторяли пройденное, а улучшать пытались. К тому и предпосылки имелись. Иоганн секрет нескольких красок и немного самих красок из Риги привёз. Так что, каждая следующая картина выглядела всё лучше, а третья, с использованием красок брата Сильвестра, получилась настоящим шедевром. Лев мультяшный хитро скалился и даже глаза у него хитрые получились. И все линии чёткие – нет размытости первых двух картин. Научились приклеивать крошку янтарную не просто насыпая её сверху. По рисунку Иоганна кузнец Угнисос что-то типа маленького пинцета изготовил. Теперь каждый кусочек янтаря, до трёх миллиметров включительно, не кидали. как попало, а укладывали строго на своё место и той стороной, что надо. Да, в десять раз дольше. Но эффект пацаны сами видели, не дураки, потому не бузили. А посыпали крошкой теперь только фон.

В результате к очередному вояжу в Ригу, который теперь возглавит святой отец, и в котором только староста Георг будет участвовать от коммерсов, были готовы три картины со львом, одна другой краше. А сейчас парни по наброскам Иоганна трудились над картиной, где лев лежал под деревом со львицей. Семейка такая на пикнике. Но её уже не успеть. Это к следующему вояжу.

Ренегат Карлис, переименованный для удобства Иоганном сначала в Карлоса, а теперь просто в Карлушу, тоже явно улучшил свои поделки. Пятая его рама для картин теперь сама была шедевром. Иван Фёдорович в будущем видел рамы на картинах, где рисунок выползает за ткань на раму, вот и решил чуть скреативить. А почему только рисунок может вылезти на раму, почему не рельеф тоже? Рассказал и показал столяру, как это должно выглядеть, понятно, на бумаге показал. В результате, Карлос на раме вырезал кусочек гривы льва и ветки дерева с листочками. Как такового объёма, конечно, не получилось. Мастерство пока не то, если четырёх недоучек собрать вместе, то один мастер не получится. Объема не получилось, но и рамам даже самого лучшего багетного мастера Италии, ой-ё-ёй, как далеко до рамы Карлуши. Не умеют сейчас так, и ещё пятьсот лет не будут уметь.

Старшим в собираемом караване будет святой отец Мартин. Ну, это духовное старшинство. Он же пастырь, должен народ за собой вести. (Слово «пастырь» происходит от древнеславянского языка, где оно непосредственно указывает на лицо, ведущее скот). А от коммерсов старшим будет староста Кеммерна Георг. Он две из трёх картин повезёт на продажу. Одну самую лучшую, последнюю, решил Иоганн «продать» за пять марок архиепископу. Жалко? А как директору фирмы жалко деньги на рекламу вбухивать?! Этот проклятый Дмитрий Нагиев совсем берега попутал, такие огромные бабки требует за участие в съёмках ролика. Но платят же. А раз работа у Нагиева не заканчивается, то, выходит, реклама работает. А тут наоборот, за рекламу ещё тебе платят. Пусть в пять или шесть раз меньше, чем продал на рынке Георг, но платят. Ещё сделаем. Теперь каждая следующая картина получается не только лучше, но и быстрее. Даже для приклеивания янтаря привлекли третьего пацана. Это сын всё того же отца Мартина Клаус. Он на год старше Горста, но бог умением рисовать его не наградил, зато воспитание и спокойный нрав сделали его идеальным участником процесса создания картины на финальном этапе. Без спешки, очень аккуратно, четырнадцатилетний Клаус подбирал и приклеивал кусочки янтаря к картине.

Его и токарем сделали. Угнисос с Карлисом – Карлушей и главплотником собрали и наладили первый в мире токарный станок на велосипедном приводе. И балясину им прямо на округлившихся глазах за десять минут Иоганн выточил. Сейчас эти балясины и точит уже третий день Клаус. Пришлось ещё и велосипедиста привлекать. Герда села, попробовала, но быстро устала и сдулась. Это попробовать интересно, а работать совсем не интересно. Она поступила круче самого Тома Сойера, тот за работу по побелке забора огрызки яблок брал, а эта пигалица додумалась до продажи за пфенниг час на лисепеде педали покрутить. Пфенниги у детворы есть, Иоганн честно за янтарь и мыло расплачивается. Маленькие монетки горстями по дорфам ходят. Монетки есть, а вот лисапеда ни у кого нет. Так Герда час рабочего времени продаёт за пфенниг и очередь от обеда и до забора стоит.

Янтарь пока Иоганн боится под резец подставлять. Пусть Клаус и велосипедисты опыта на балясинах наберутся, чтобы без рывков, плавно. А ещё чтобы научился парень на разных скоростях работать. Неизвестно же янтарь лучше обрабатывать, когда он медленно крутится или быстро.

Ну и семь рукомойников ещё с собой Георг повезёт. Теперь быстрее дела пойдут, у главплотника Игнациуса появился третий помощник. Во время последнего визита в Ригу Георг, как и обещал, нашёл бондаря. Искал среди тех, кто был из спалённых ворогами предместий Риги. Не совсем бондаря, но нашёл староста. Сам бондарь убит, жена убита, дочь старшая тоже, а вот сын семнадцати лет, его младшая сестрёнка и совсем уж младший пятилетний братик выжили. Их Георг и привёл к Иоганну, когда они из Риги выбрались. Продавались они набором. Пришлось набором и брать. Тринадцатилетняя белобрысая, всегда зарёванная, девчушка была обласкана бабкой Лукерьей и приставлена к посуде. Население замка росло и росло, и еды теперь Лукерье приходилось в три раза больше готовить, и что удивительно, все, пожрав, не бежали миски мыть, а кидали просто их в корыто. Удивительные люди. Так что Лизка, а на самом деле Лазда (лещина) не обузой и довеском к бондарю малолетнему оказалась, а ценным приобретением. Ну, а маленького Гелминаса, как и кузнеца, тут же переименованного в Гену, и его взяла на попечение Герда. Бегает за ней хвостиком, а датчанке это в радость.

Бондарем, хоть и учился всю жизнь у отца, Радослав (Радик) оказался средним. Нет, делал рукомойники он очень качественно, ни один не бежал, но больно медленно. В два дня один выдавал. Главплотник, однако, не ругал парня, а наоборот подбадривал, мол с опытом скорость придёт, главное, чтобы качество не ушло.

Мыла наварили всего пятьдесят кусков. Снег и перед этим сплошные дожди неделю, резко увеличили трудоёмкость и энергоёмкость производства соды из водорослей. Пришлось набирать водоросли в котёл и уже под ним разжигать костёр. Сначала водоросли высыхали и только потом вспыхивали. При этом дров уходила уйма. Зато сода стала чище и мыло из-за этого почти уже белым получалось. Герда попросила главплотника Игнациуса сделать круглую и овальные разборные формы, а Иоганн, когда увидел готовые куски, подсказал обработать ножом края и потом зашлифовать. Куски получились обтекаемой формы, как в будущем их продают. Красота.

- Святой отец, – провожая караван в Ригу, напомнил преподобному Мартину Иоганн, – вы глаза не отводите, не мямлите. Разведите руками. Мол, издох брат Сильвестр. Только приехал и сразу сильно занемог и через день представился, схоронили на вашем погосте.

- Грех это, Иоганн, – тяжко вздохнул отец Мартин.

- Он ведь помер бы в монастыре, и здесь ещё неизвестно выживет ли, так что это не ложь и не грех – это вероятное событие. Я за вас помолюсь, чтобы это «предположение» вам Господом простилось. Вон, и отче Иакова попрошу за вас помолиться. От схизматиков и ортодоксов богу быстрее молитва доходит. Вы же знаете греческий, дословный перевод греческого слова "ὀρθοδοξία" ("ортодоксиа"), буквально – «правильное славление (прославление)».

- Ох, Иоганн, правильно говорят, многие знания – многие печали. Может не надо тебе греческий учить?

Событие тридцать девятое

«Месть — это блюдо, которое надо есть остывшим». Это сказал Сталин. Месть – это блюдо, которое подают холодным! А это сказал Александр Дюма в книге «Граф Монте-Кристо». И потом само собой, как всё хорошее, американцы, они же америкосы, они же пиндосы, украли. Ну, и понятно, теперь все считают, что это Дон Вито Корлеоне сказанул в «Крестном отце». Конечно же, американцы сказали. Американцы они вообще сказочники.

Иоганн про мстю аббатисе не забыл. Причинять добро и наносить пользу – любимое занятие попаданцев. И Иван Фёдорович, обдумывая месть страшную, решил, совместить три этих мероприятия. Будет одним и тем же действом наносить пользу крестьянам, готовить мстю и причинять добро обитателям замка.

Вызвал он управляющего Отто Хольте и велел ему посадить всех крестьян за переборку пшеницы. Нужны большие зёрна, заражённые спорыньёй.

- Чёрные такие большие…

В ответ Иоганн выслушал целую лекцию про ведение хозяйства в отдельном взятом баронстве. И оказалось, что всё, чему его учили в школе на уроках Истории, про кровопийцев помещиков, издевающихся над бесправными нищими и забитыми крестьянами – это неправда.

Скорее, крестьяне – это арендаторы. Да, есть что-то типа барщины и церковной десятины, но это как налог. И никто заставить крестьянина работать просто так, не может. Заплатить налог – это да, заплатят, а пересыпать из пустого в порожнее за спасибо не будут.

- Выдай мне ведро пшеницы, – Иоганн для начала решил сам с проблемой спорыньи разобраться, а потом уже идти в люди, – и ведро ржи… и ведро овса… и ведро ячменя.

Тут проблем не возникло. Типа: «Дили-дили, трали-вали, это братцы мне по силе, откажусь теперь едва ли». Принёс лично ведро ржи Отто. С него Иоганн решил начать переборку. И даже заодно новый сорт ржи вывести. В две кучки перебирал. В одну откладывал зёрна, заражённые спорыньёй. Это крупные, длинные черные на хвосте немного искривлённые зёрна отбирались легко, их отличить от незаражённых труда не составляло. Во вторую горку парень отбирал просто крупные зёрна, никакими спорыньями не заражённые. На переборку ведра у него ушло часа два. С непривычки сначала из общей кучи выбирал и уже потом догадался брать жменями и в один ряд рассыпать по столу. Пошло гооораздо быстрее. Результат получился такой. На ведро пришлось три четверти стакана зёрен, заражённых спорыньёй. Стакан неправильное слово. Это такая кружка керамическая в виде круглого стакана. Иоганн сначала ведро перемерил. Получилось пятьдесят стаканов. Если принять стакан за двести грамм, то всё правильно, в ведре деревянном десять литров.

- Блин, смотри, Отто, что получилось! – прибежал к управляющему пацан, – Тут больше полутора процентов ржи заражено спорыньёй, а при двух это беда бедовая, люди травятся, болеют, дети умирают.

Управляющий высыпал зёрна из стакана на стол?

- Хорошие крупные зёрна? Чего ты кричишь, Иоганн, опять тебя какие-то бесы одолевают?

- Вот хорошие и крупные зёрна. Именно такие надо отобрать и весной посадить…

- Это озимая рожь…

- Да? Ну, чёрт с ним, осенью посадить. А весенней… летней… ай! Во, яровой ржи у нас нет?

- Есть и рожь яровая, и пшеница, – Отто перебирал пальцами больные зёрна, – Я что ты говорил про проценеты? Что это?

- Процент? Это – сотая часть. Эти рожины… рожи… семена… зёрна больны спорыньёй. Нужно, чтобы они не попадали в пищу, их нужно перебрать и весной не сажать, споры грибов ещё несколько лет будут в земле, нужно там горох сажать первый год, второй морковь, свеклу, капусту и прочую репу, чтобы все споры вымерли.

- Споры? С кем споры? Почему умерли?

- Ладно, замяли.

Лекцию читать было некогда, и Иоганн решил действовать проверенным способом. Вздорная дочка датчанки нашлась, естественно, на кухне. Ждала пирогов.

- Герда, есть очень денежное дело. Для твоей тимуровской команды. Тебе понравится.

Глава 14

Событие сороковое

- С ведра я набрал три четверти стакана. Четыре ведра в день, если как я, перебирать за два часа ведро, то три стакана чёрных семян у них получится. За каждый стакан чёрных зёрен я плачу пфенниг. Итого за день можно заработать минимум три пфеннига, а максимум от сноровки зависит. Да, Герда, я знаю, что все наши… все твои пацаны хитрющие хитрецы, и даже ещё хитрее, и они, конечно, захотят покрасить семена. Скажи им сразу, что у меня есть способ отличить покрашенные семена от настоящего. Способ простой. Берёшь… Стоп. Не буду я тебе рассказывать, а то ты им передашь, и они ещё чего придумают. Так вот, предупреди тимуровцев своих, что никакого наказания за обман не будет, просто такому обманщику я больше ни мыло варить не дам, ни янтарь искать, ни семена перебирать. Пусть вороньи яйца из гнезда ворует. А от меня больше денег не будет.

Теперь по тебя. Твоя доля такая, за каждые десять стаканов, что мальчишки и девчонки переберут тебе пфенниг. Сто человек посадишь перебирать, и каждый три стакана пусть по минимуму переберёт… Итого триста стаканов, то есть, ты получаешь почти шиллинг в день. Только за общее руководство. Нормально?

- Бу-бу-бу? – в голове рыжей бестии работал калькулятор и машинка пересчёта денег одновременно, как у Скруджа МакДака в глазах шиллинги серебряные мелькали.

- Что-то не так?

- Мне нужно шёлковое платье. Из синего шёлка, как у тебя сюрко.

- Это лён…

- А мне из шёлка.

- За что? Это чего? вместо шиллингов, вместе с шиллингами, на шиллинги.

- «На», у меня уже три марки скопилось. Плюс за чёрные зёрна. Должно на сюрко хватить.

- Да не вопрос. Если немного у тебя не хватит, то я от себя добавлю. Как Георг поедет в следующий раз в Ригу, я ему команду и деньги передам. Если найдёт, то купит, если не найдёт, то просто шёлк купит, ну, а если такой ткани нет, то в следующий раз закажет купцам привезти.

- Договор. Готовь горсть серебра, всех их с утра до ночи заставлю зёрна перебирать.

- Герда, только, как договаривались. Рожь, отдельно, пшеница отдельно, ячмень отдельно, овес тоже. Озимая и яровая там рожь меня не интересует. Да, и не забудь, пусть с яровой ржи самые крупные не чёрные зёрна выбирают. Тут тоже пфенниг за стакан.

- Чего по три раза повторять! Побежала я. Время – деньги. – Нет, конечно, не сама придумала. Это как-то Иоганн сказал любимую поговорку Бенджамина Франклина (Time is money), но рыжая пацанка запомнила и теперь в нужных местах всегда это вставляла.

Герда стуча деревянными каблуками сапог по мёрзлой земле умчалась за ворота замка. Эвон как, оказывается, добрым словом и серебряным шиллингом можно сделать гораздо больше, чем просто кислой рожей управляющего Хольте.

Взвалив мстю на хрупкие плечики Герды, Иоганн пошёл на урок к фон Боку. Как ни изменилась жизнь в замке и вообще в баронстве после локальной войнушки, а уроки сами себя не выучат. Ничего именно в этом не поменялось. Мартин учил пацана латыни и греческому, Иоганн его математике и русскому. На это в сумме за день уходило четыре часа. Ещё два часа уходило на поход в Кеммерн с обязательным посещением кузнеца и знахарки Матильды и урок жмудского от пастора. Самое интересное, что и сегодня надо было идти, несмотря на то, что пастор укатил, жемайтский язык будет доводить до него имость Гонората – жена преподобного. Оказалось, что и она сим великим и могучим владеет.

После урока жмудского начнутся избиение его Старым зайцем. Ганс Шольц продолжал ударами мечом деревянным вколачивать в парня трудную науку… ну, это же не фехтование? Просто трудную науку владения мечом. А потом ещё Димка, он же арбалетчик и аrmleuchter (болван) Дидерихт будет учить его стрелять из арбалета. И между всеми эти очень нужными делами как-то нужно выкроить время на пацанов из художественной мастерской. Учить их рисовать, раз уж Сильвестр богом сейчас на паузу поставлен.

Брат Сильвестр? Выздоравливал. Скорее всего, вытащила его Матильда с того света. Или на этом оставила? А захочет ли он вырваться из монастыря и жить в замке инкогнито, опасаясь разоблачения? Иоганн у преподобного Мартина поинтересовался позавчера, перед отправлением обоза в Ригу, а чем грозит такое брату Сильвестру, если вскроется его отступничество от корыстолюбия верхушки монастыря.

- Хм, отринут…

- Фон Бок живёт и не тужит. Пришёл болезненным, со сломанной рукой и тощий, как самая тощая из церковных крыс. А сейчас. Волосы кудрявятся, в глазах блеск, пузико ещё не появилось, так только потому, что Старый заяц его по четыре часа в день гоняет. И книгу почти закончил писать. Сколько, Святой отец, среди ваших знакомых людей, написавших книгу. Да не простую книгу, а учебник по математике. Так чем грозит брату Сильвестру, если его тут кто из монастыря Марии Магдалины застукает?

- Хм… Тоже пузико появится и блеск в глазах и тоже книгу напишет?

- Заметьте! Не я это сказал. Это вы прямо богу в уши.

- Фон Бок тебя и риторике обучает?! – подозрительно на него глянул падре.

Про программу что ли, что давали сейчас все университеты, фон Бок Иоганну рассказал. Если коротко, то выглядело это так. За шесть – восемь лет нужно овладеть «семью свободными искусствами»: грамматикой, риторикой и логикой (тривиум), а также арифметикой, геометрией, астрономией и музыкой (квадривиум). Лекции никто не записывал. Их запоминали студенты, а чтобы закрепить, устраивали диспуты. Не записывали по двум простым причинам: первая – это, конечно, дороговизна бумаги. Вторая – это отсутствие нормальных письменных приборов и дороговизна чернил.

Иоганн это порушил. Он купил в Риге несколько пачек бумаги себе и две пачки фон Боку, и тот сейчас записывает всё, что у него получается выудить из Иоганна по якобы индийской математике. В Европе сейчас арабские цифра под запретом. Папа Римский Сильвестр II запретил арабские цифры в 1299 году. И запрет действует до сих пор. Только в некоторых университетах Европы и только отдельные преподаватели на свой страх и риск пытаются по секрету рассказать ученикам об записи чисел с помощью арабских цифр.

В своём трактате фон Бок напирает, что цифры у него индийские, а вовсе не арабские. Ну, а чего, может и не сожгут, когда он свой учебник напишет.

Событие сорок первое

Учился не только Иоганн и фон Бок. Учились и все новики. Можно сказать, что десятник Семён выздоровел окончательно. И решил, что хватит сиднем на печи сидеть. Не, не ему, а пацанам. Нужно, и пора, из них воев делать. Он всех собрал и стал уже на постоянной основе с тщательной примеркой и подгонкой, если это требовалось, подбирать парням полные комплекты брони. Ушло на это две недели. В замке стоял гвалт, в замке стоял ор, в замке брякало железо и трещали затылки от подзатыльников, бохато отпускаемых Перуном и Семёном. Угнисос заработал на этой подгонке кучу денег и даже, наконец, внял увещеваниям Иоганна и выбрал себе из жителей Кеммерне, из сыновей жителей Кеммерна, подмастерье, что ли. Ученика. Смотрелся парень, хоть и был здоровым лбом по сравнению с кузнецом недокормышем, шкетом. Может даже так и было, и барончик распорядился, чтобы Лизка носила ему в обед каши с мясом. Гелминас – Гена поворчал для приличия, мол, что это за подачки, что я сам ученика не прокормлю, но Лизку сиротинушка обидеть боялся, она чуть что – сразу в слёзы, Угнисос начинал тогда на себе волосы рвать и прощения просить у пигалицы. Так что, вскоре с доп пайком смирился.

Иоганну пытался один раз высказать, зачем девку гоняете, нормально я парня кормлю, и вообще тупой и слабый он, сам справлюсь.

- Вот на эту кучу доспехов взгляни. И вот сюда, ты так педальный привод для станка и не доделал. Рукомойники нужно делать. Плуги к весне. Тебе не одного ученика надо, а пять.

- А не отвлекайте по пустякам… – кузнец ушел в свою чёрную дыру, изредка окрашиваемую в красный языками пламени, когда ученик почти тёзка барончика – Иоганнос начинал особенно интенсивно мехами у горна работать.

В общем, через две недели парням подобрали полные комплекты брони и взгромоздились они на коней. За две недели каждый себе и конягу выбрал. Дестриэ – это ведь не порода, это, скорее, название размера и статей лошадиных. Расцветок они всяких разных, в основном – все оттенки коричневого в разных сочетаниях. Есть светло-светло коричневые, почти жёлтые, как мерин у шевалье Д’Артаньяна (соловая, кажется), есть тёмно-коричневые почти чёрные – караковые, есть, как огромный жеребец Рыжик – вроде масть, так и называется – рыжая или гнедая, пойди их отличи. Но одно точно – все лошади здоровые. А когда Иоганн увидел, пусть и хреново организованную, атаку клином, то понял, что рыцарская тяжёлая конница – это сила. Такая мощь на него неслась, что хотелось поскорее, желательно бегом, убраться куда подальше.

Тренировались новики далеко от замка. Так-то свободной земли в баронстве нет почти. Полоска берега Рижского залива из-за реки Аа недоступна. Потом какой уж есть, но лес. Хотя, в целом на него грех жаловаться. Местами и метров шестьсот полоска. Потом идут полностью до последнего сантиметра распаханные поля, и никакого пара там нет. С севооборотом Иоганн не разбирался пока, но если считать замену яровой пшеницы на озимую рожь не севооборотом, то он просто и невозможен. Нет другой культуры, которая востребована и занимает соизмеримые площади. Нет ни картофеля, ни подсолнечника, ни кукурузы, даже семена проса пока добыть Иоганну не удалось. Не было веников на рынке в Риге.

Дальше дорога. За ней снова полностью распаханные поля. И у леса полоска покосов. Всё, дальше только опять лес, а за ним огромное озеро. И где здесь тяжёлой рыцарской коннице разогнаться?

Единственное место, это примерно в двух километрах на запад. Там распаханная земля кончается, а лес как бы чуть отходит от дороги, и там основные покосы у людей, там же все эти годы объезжали лошадей послужильцы боярина Зайца. И туда с Гердой и Василисой припёрся Иоганн, выкроив час между занятиями, чтобы посмотреть на атаку рыцарской тяжелой кавалерии.

- А скажи дядька Семён, – на следующий день поинтересовался у десятника барончик, – сильно помогло вам вот такое умение в то утро, что на вас под Мемелем бунтовщики напали? Да, не отвечай – это не вопрос. Я думаю, нужно ребят и из арбалетов и луков учить стрелять и пешими, и конными на мечах рубиться. В лесном бою и на дороге Отто Хольте из арбалета и тощий болезненный фон Бок, почти без доспеха, больше положили литвин, чем все кутилье и Юрген с Петерсом. Вдвоём убили ворогов в три раза больше, чем эти пятеро. Давай-ка новики вместе со мною будут учиться стрелять у Димки. Можно и Отто привлечь с фон Боком. Представляешь, одновременный выстрел сорока арбалетов по такой атаке. Да ни один не доскачет до арбалетчиков. - А если в простых воев пеших такой клин врубится? Что будет с теми пешцами?! – недовольно рыкнул десятник.

- А я и не говорю, что не надо такую атаку отрабатывать. Просто, пусть пацаны и из арбалетов учатся стрелять. Со стены всяко удобней, чем на лошади. Всё надо уметь.

- Добро. Хоть и не нравится мне это. Урон это вою настоящему. Лук и арбалет оружие смердов. Но быть, по-твоему. Договорись со Старым зайцем, чтобы он Димку – Дидерихта выделил нам.

Старый Ганс от радости не стал прыгать, просьбу выслушав. Ему и своих учить приходилось. Как и обещал, архиепископ Риги Иоганн V Валленроде прислал в замок Иоганну пополнение. На четвёртый день после их возвращения из Риги на телеге нанятой приехало три оборванца тощих, заросших и вшивых. Волосы у них на голове от обилия насекомых шевелись.

Это была целая эпопея с привлечением всех обитателей замка, чтобы из этой троицы сначала просто людей сделать. Вымыли, обрили во всех местах под полный ноль. Обмазали дёгтем. Снова вымыли. Сожгли одежду вшивую у горе воинов, и датчанка с просто Марией перешили им из оставшихся шмоток Гришки и Александа пару комплектов верхней… нда, ну и средней с нижней одежды. Потом оказалось, что стрелки они те ещё. Просто вчерашние ремесленники из предместий Риги, которые после набега повстанцев и литвин остались без домов и инструмента, да и без семьи. Одна дорога в арбалетчики в городскую стражу. И когда командир их получил приказ архиепископа отправить троих своих людей в командировку, то понятно, что выбрал худших. Но ведь одежда новая и отсутствие вшей из них моментально арбалетчиков не сделали. Нужно учить и заряжать быстро, и целиться, и стрелять после этого не куда-то, а туда, куда нацелился. Шольц рычал и гонял новобранцев день и ночь, а тут у него лучшего стрелка – Димку изымают. Почему бы не порычать?

- Их откормить сначала нужно, и силу накачать, с огромным трудом все трое тетиву натягивают, – после рыка выдал Старый заяц.

- Вот, это конструктивный разговор. И гантели дам, и Лукерье скажу, чтобы им дополнительный паёк выдавала в обед.

- А архиепископу, я как Риге буду, всё скажу. Прислали! Доннерветер!

Событие сорок второе

- Прости Иоганн, но не смог я брату его Высокопреподобию игумену Варсонофию соврать. Начал, но он как взглянет на меня и как покачает головой, так я ему и признался во всём, – святой отец перекрестился, шмыгнул явно простуженным носом и развёл руками.

Блин блинский, понаберут в пастыри по объявлению на заборе. Как это служитель веры, папист проклятый и соврать не может. Вот что, священник в храме, торгующий индульгенциями, верит в то, что за десять там дукатов или марок можно искупить грех смертоубийства или воровства? Купил бумажку и иди дальше убивай, всё одно в Рай попадёшь. Или вот сейчас, и чуть ранее, папа, а за ним десятки священников раздают прощение за любые грехи, если ты вот сюда, в Ригу, переедешь. Да все до единого священники и монахи – лжецы. Они обманывают народ, чтобы вкусно есть и сладко спать. Как объяснить десяток копий или их наконечников во всех странах в храмах хранящиеся, которыми сотник Лонгин зачем-то заколол уже мёртвого Христа? Это не обман народа? А сорок с чем-то гвоздей, которыми приколачивали Иисуса к кресту. Хотя, Иисус ведь бог, кто богу может помешать иметь по двадцать рук и ног. Всех же эти реликвии исцеляют. Мёртвых поднимают. Значит, точно у Христа было двадцать ног. А он сын божий. По образу и подобию. Выходит и у бога двадцать ног и рук.

Не, есть второй вариант, все священники – лжецы. И все папы – лжецы. Последний из прошлого – будущего Ивана Фёдоровича признал однополые браки. И это несмотря на неоднократный запрет в библии.

И вот Иоганну в подельники попался один единственный священнослужитель, который соврать даже для благого дела не смог.

- И что теперь будет? – махнул всеми двадцатью руками попаданец.

- Его Высокопреподобие игумен Варсонофий обещал прислать сюда через несколько дней кистера монастыря брата Вонифатия (Бонифация) (Кистер (он же ризничий) - смотритель храма, отвечающий за имущество церкви). И с ним приедет инфирмарий монастыря брат Лука. (лекарь). Они убедятся в правильности лечения брата Сильвестра и в том, что имущество монастыря краски и книга не пропали. И брат намекнул мне, что нужно приготовить ещё десять марок, чтобы художник остался у нас на излечении ещё на месяц.

- Это писец, преподобный. Это за гранью добра и зла. Может, дать команду Перуну, чтобы он их сжёг, где по дороге. Это их божественный огонь испепелит.

- Одумайся, сын мой, чего ты говоришь!!! Эти люди точно не виноваты. Это их долг. И их послал игумен.

- Послал их игумен. А если я их тоже пошлю. Куда подальше. В пешее эротическое путешествие… (последнего не сказал, понятно, хоть и очень хотелось). Святой отец, десять марок – это большие деньги, у меня пацаны босые и мокрые по снегу ходят и собирают дзинтарс, у меня дети целыми днями носятся по снежному лесу, собирают хворост, чтобы сварить мыло. И эти упыри?! В общем так. Или вы их отправляете назад ни с чем. Или я их отправляю на тот свет. Брат Сильвестр умер. И если сюда прибудет потом карательная экспедиция по приказу архиепископа, и погибнут ваши прихожане – это будет не моя вина, а ваша. Всё. Окончен разговор.

Иоганн вылетел из оратории. Дебил долгогривый. А ведь казался вполне вменяемым человеком. Третий раз на ровном месте подставляет.

Глава 15

Событие сорок третье

Не все расстройства, что делегация в Ригу привезла с собой назад.

Георг выполнил две просьбы Иоганна. Две покупки совершил. Денег не жалко, и они не такие уж большие, особенно если сравнивать с двадцатью марками, что с него трясут за лечения брата Сильвестра. За семь марок и три шиллинга Георг купил ручницу или кулеврину. Просил же Иоганн купить ему пистоль. Вот, получай. (Кулеври́на (от фр. couleuvre – «уж» и couleuvrine – «змеевидный»). Уже в замке расстрига Фон Бок знакомый с этим оружием объяснил, что название этого дивайса французское, вероятно, произошло от конструкции, в которой для прочности ствол, выкованный из железных полос, прикрепляется к деревянному ложу посредством колец. Ложе для облегчения веса делается с продольным желобом на прикладе и шейке. На этой кулеврине колец было два. Отверстия для пороха было проделано сверху и, естественно, ни полки, ни замка с фитилём там или кремнем не было. Калибр какой? Ну, миллиметров двадцать пять, возможно чуть меньше. Хотя, если учесть, что сейчас в ходу дюймы, то именно двадцать пять и напрашивалось.

- Надо понимать, что вот в это отверстие насыпают порох, а потом его фитилём поджигают. И из отверстия при выстреле вырывается пламя с горячими пороховыми газами и прямо в глаза, пуф, – отверстие было приличным, чуть не пять миллиметров, и выхлоп оттуда должен получиться серьёзным.

- Не в глаза. Приклад же под мышкой держат, – фон Бок взял у, огорчённого до нельзя видом заказанного пистоля, Иоганна кулеврину или ручницу и показал, как её держать, прижав приклад к боку локтем. А чего, в американских вестернах ковбои и всякие хорошие «за наших» шерифы стреляют на вскидку от бедра и всегда попадают либо шерифу в звёздочку, либо бандиту точно в центр лба. На самом деле, зачем тогда целиться и глаза себе выжигать?! Опять-таки, круглая пуля, имеющаяся в наличии, при попадании в любое место на теле гарантированно смерть вызовет. Даже если в руку попадёт, то такой пулей её просто оторвёт, и человек умрёт от потери крови или болевого шока.

Расстрига что-то говорил, поясняя, как стрелять из сей ручной пушки, а Иоганн думал выбросить эту хреновину, применять или попытаться апгрейд провести предварительно. В целом получил, то, что хотел. Пистоль. Изменить приклад нужно, ничего сложного. Он нарисует, а Карлис – Карлуша сделает, а потом под руку подгонит. Развернуть на девяносто градусов ствол не сложно и приделать полку. А у арбалетов есть спусковой крючок, по образцу которого Угнисос сможет сделать замок фитильный. Кремнёвый тоже, но где тот кремень брать? Ну, хотя есть же огниво. То есть, можно и кремнёвый замок. Всё, первый в мире пистоль готов! Так что нечего унывать – главное – ствол имеется, и он всем требованиям к пистолям удовлетворяет.

Дальность стрельбы такой огромной пулей при коротком стволе будет не велика. Иван Фёдорович напряг чужие извилины. Немецкое смешное слово на языке вертелось для обзывания таких пистолей средневековых. Пуф. Точно – пуфферы. Это короткие пистолеты, которые будут лет через семьдесят применяться для стрельбы в упор.

- Решено. Делаем пуффер.

- Что, Иоганн? – фон Бок всё про кулеврины рассказывал. Оказывается, такой убили не так и давно Великого князя литовского Гедимина. Он погиб зимой 1342 года, при осаде орденской крепости Байербург на реке Неман.

- Есть у меня задумка, как кулеврину эту чуть улучшить.

Вторая штукенция, которую по его наказу купил Георг, и которая его сейчас расстроила до нельзя – это шахматы. Стоили четыре марки. Белые фигурки были вырезаны из кости, скорее всего слоновьей, а чёрные были деревянные. Возможно – это чёрные дерево, в возможно и покрашено. Дерево было отполировано и покрыто лаком. Фигуры были не все. Не хватало одного белого и одного чёрного коня, не хватало белого слона и не хватало белого опять ферзя. Но это мелочи. Не это Иоганна расстраивало. Шахматы ему были нужны не для игры, вернее, не только для игры. Он хотел на основе вот таких – купленных, найти камнереза и организовать камнерезную мастерскую, резать фигурки из тёмного и жёлтого янтаря. Должно, по его мнению, получиться красиво и дорого. А что не так? А то не так, что фигурки резал не мастер. Топорно всё, кособоко. И крупно. Никакого изящества и красоты. Образцом для подражания эти фигуры служить не могли. За это деньги платить не будут.

Разглядывал эти фигурки парень и соображал, что же делать? И вывод точно тот же сделал, что и для кулеврины. Нефиг тонуть в молоке, нужно бултыхаться и взбивать масло. Если вот тут сгладить на слоне, да вот тут углубить и вот тут чуть лучше шлифануть, то не так и страшно. Что получается? Нужно взять ему эти фигурки и на бумаге в карандаше превратить в желаемые, а потом просто найти хорошего ювелира или резчика по дереву или камню. Имея перед глазами готовые фигурки и его рисунки настоящий мастер сможет превратить эти страшилища в шедевр, который богатеи будут покупать в столицах европейских.

А в целом же торговая часть операции в Риге вполне удалась. Две картины со львом ушли в драку в прямом смысле этого слова. Два купца из Дерпта и Эзеля подрались за последнюю картину. Первая ушла за тридцать пять марок, вторая за тридцать семь. И третья картина была милостиво принята архиепископом от падре Мартина за… спасибо. А ведь обещал пять марок. Ну, с богатым не судись. Пусть рекламирует и поддерживает отечественных производителей.

Янтарь оружейник Михаэль, тот самый зять скупщика мяса в их колхозе, купил за восемь марок и три фердинга и сетовал, что мало.

- А ты ему не показал в окно, что зима на дворе, – хмыкнул пацан, услышав и от Георга укор про количество. Тут-то понятно, староста Кеммерна свой процент имеет со сделки, и чем меньше продажа, тем меньше процент.

Мыло обтекаемой форы ушло несмотря на то, что значительно полегчало, за те же три шиллинга, при этом ювелир заказал побольше дегтярного и медового – народ распробовал.

- Мыла тоже больше просит, у него, говорит, заказов на три сотни кусков есть.

- Тоже зима. Ладно, с мылом попробуем увеличить, вот как с переборкой зерна закончат пацаны и всем скопом навалятся. Теперь котлов много.

И точно, Георг ещё купил один котёл литров на тридцать и два полутораведёрных примерно.

И неожиданно даже для Иоганна в бой разобрали все до единой балясины. Парень думал, что не то время для красивых штучек. Осада была, посады пожгли литвины, голодная зима впереди. А тут бамс и за час все разобрали, а потом ещё народ прибегал и огорчался, узнав, что кончились. Выходит, красота и правда мир спасёт.

Событие сорок четвёртое

Здоровья хочешь, человек? Кушай чаще рыбу - хек!

Хоть с луком, хоть без лука, просто объеденье щука! Пресноводный наш налим, в пищу всем необходим. Карп прекрасен и нежён, кушать ты его должён! Берите свежего леща, с ним ушица хороша!

На русском получалось вполне себе. Но когда Иоганн пробовал сочинять или переводить зазывалки – кричалки на немецкий, то всякая хрень выходила, и рифма не получалась, и юмор уходил напрочь. Как его тёзке бедному Иоганну Вольфгангу фон Гёте чего-то там удавалось сочинять на этом тяжеловесном и совершенно негибком языке.

Про хек – лишнее, наверное. Вся рыба была речной. И основной в его задумке был судак. Нда, но вот кричалка про судак выходила даже на русском уж больно непотребная. «Кто не кушает судак, то конечно же муд…». «Глянь, как много судаков, всё для вас, для муда…».

Это шёл себе Иоганн по Кеммерну от преподобного с урока жмудского языка домой, а навстречу у поворота к Русскому селу тёзка едет, другой, не Гёте, смешной такой мужичок из Кеммерна, у него косоглазие, и сильное, и разговаривать с ним, стоя близко, совсем не смешно. Он словно отворачивается от тебя. Смешно, как раз не косоглазие. Смешна сама речь Иоганна, он говорит прибаутками всё время. Такими вот частушками короткими. Часто невпопад, но бывают прямо перлы. Иоганн даже хотел фон Бока к нему приставить, и чтобы тот за тёзкой записал его кричалок на книжку целую, но то некогда, а то забывал, вернувшись в замок.

Сейчас частушечник этот ехал на телеге полной рыбы. И рыбина были вполне приличных размеров. Щуки, судаки, огромные лещи почти круглые и золотистые полешки карпов.

- Откуда дровишки? - Шел я берегом реки, слышу, кто-то охает: там два карпа судака в заводи мудохают! Так всю троицу забрал, хоть судак тот и орал.

- Неужели такую гору поймал?

Из последовавших частушек выяснилось, что прорубь тёзка прорубил на озере и рыба туда набилась, подышать, а он их острогой бил и в телегу складывал.

Стоял Иоганн на дороге, смотрел вслед рыбаку, и тут мысля ему в голову пришла, как рацион разнообразить, а может и денежку заработать. Нужно рыбу коптить. С холодным копчением проблема, там и долго и какую-то конструкцию городить надо, а вот с горячим проще. У него есть огромный пятидесятилитровый котёл медный. Ну, нет крышки. Так ничего страшного, можно из той же ольхи сделать деревянную, а перед копчением замачивать её. Должна выдержать одну порцию, а потом её же можно на стружку пустить для создания дыма.

Осталось самая малость. Как рыбин уложить внутри котла? Нужна решётка, и она должна быть железная. Пришлось развернуться и идти к Угнисосу.

- Вот такую…

- Котёл сюда тащи.

Уже даже общаться получается. Несколько сотен слов Иоганн выучил на жемайтийском. И если кузнец говорил медленно и руками при этом изображал экивоки разные, то можно и понять. Про то, что решётку нужно по месту подгонять, так как котёл сферический с первого раза парень понял. Да, не дурак. Дурак бы… не стал инженером.

Рыбину здоровую, купил за два пфеннига Иоганн у тёзки частушечника. Решил начать с судака. Там костей вообще нет, а в щуке, что ему навяливал косоглазый хитрован, костей столько мелких, что это не еда, а ёрзанье. Долго ли, коротко ли, но кузнец решётку соорудил. На подставочках такую. Лукерья засолила судака, а Герда организовала пацанов пяток, которые наломали с ольхи маленьких веточек и принесли хвороста для костра. Всё население, теперь уже совсем не маленькое, замка вышло на улицу и наблюдало за процессом, без умных советов не обошлось, но Иоганн был на чеку, и не давал пацанам или пользоваться. Не нужен костёр огромный под котлом. Еле тлеть должны веточки. Да, получится дольше, но рыбина при этом не сварится, а именно закоптится.

Обломс. Не, судак нормально закоптился, но каждый зритель захотел попробовать и кердык, совсем не маленький судак кончился мгновенно, спустившийся из библиотеки фон Бок вынужден был голову разбирать, все остальные запчасти от рыбины уже закончились. На бис приготовить не получилось, хотя народ требовал продолжения банкета.

Рыбу нужно сначала купить или поймать, а потом засолить.

Организовывать это предприятие «Заготрыбасбыт» пришлось неделю. Переделали в коптильни ещё три котла, они меньше, но всё лучше, чем нечего. Потом организовывали рыбалку, потом засолку, так как бабка Лукерья сказала, что и некогда ей, и соль ныне не дёшева. Пришлось Георга отправлять в Ригу за солью. И если получится ещё большие котлы прикупить. Соль староста добыл, целый воз, хоть, и правда, не дёшево получилось, а вот с котами облом, нашёлся всего один ведра на полтора. Ну, так они же все и скупили. Товар привозной. В Риге нет металлургии. А зимой корабли почти не плавают. Там, у Эзеля, море зимой замерзает. Малый, блин, ледниковый период. А котлы везут из Швеции.

Налаженное производство выдавало пару десятков рыбин в день. Сначала половина поедалась, но потом экзотика приелась, и стали создавать запасы. Благо зима и холодрыга.

Вскоре и на обоз до Риги наберётся.

Событие сорок пятое

Если бы не эта его блажь с копчением рыбы, то всё могло закончиться очень плохо. Пусть даже не для обитателей замка, пусть только для жителей дорфов. Но плохо.

Весть принесли мальчишки. Они решили, кроме копчения в больших котлах рыбы на продажу, и себе готовить полакомиться. В маленькие котлы и рыбки маленькие влезут. Караси, карпы, подлещики всякие. Здесь, у деревни, в прорубь больше рыба косяками не лезла, и они двинулись в сторону восточного берега озера, чтобы там прорубь новую сделать.

Шли, бегали на перегонки, играли в войнушку по дороге, срубая палками метёлки камышей, ай, мечами головы супостатов. И увидели несколько десятков костров. И вот тут надо отдать пацанам должное, ни в разведку они не пошли, ни с криками назад не убежали, ребята встали на карачки и потихоньку доползли до леса по снегу, а уж там подорвались на полной скорости к замку, все сачки и топорики с ломами побросав.

Ещё бы, все помнили, как недели под дождём и холодными ветрами жили за рекой, намучались, настрадались, и понимали теперь, что война – это не игра.

- Костры, Герда, костры! – начали орать рыбаки, увидев свою кормилицу у ворот замка. С ребятами поменьше датская принцесса строила армию снеговиков. Уже штук десять накатали. Это им технологию изготовления Иоганн подсказал, он же «уговорил» бабку Лукерью выдать два десятка морковок.

Перекрёстный допрос пацанвы Старого зайца, десятника Семёна и находившегося в замке кузнеца Угнисоса на трёх языках представлял эпическую картину. Пацаны были из Русской деревни и общались на смеси русского и жмудского, так что вопросы Ганса Шольца руками замахивали. Отчего немец злился и на рык переходил. Кузнец старался немца перекричать, и у обоих глаза кровью наливаться начали. Чем бы закончилось противостояние огромного закалённого в битвах с железом кузнеца и жилистого и злого сержанта… неизвестно? Семён обоим оплеухов понавесил и рыкнул так рыкнул. Рычание Старого зайца сразу и не рычанием оказалось, а так заячьим попискиванием.

- Тихо! Бросили орать. Вашу мать! Всем стоять и молчать. Ивашка, ты один говори.

- Так и говорю, дядька Семён, там на повороте, где из озера речка вытекает, что в нашу реку впадает, костры дымят. Много. - Литвины, повстанцы? – встрял опять сержант, но поняв, что сейчас снова отгребёт, отошёл и за Иоганна спрятался.

Десятник зубами скрипнул, образовавшуюся пульпу из эмали и слюны сплюнул, ловко попав снеговику в глаз уголёк и, набычившись, двинул на Иоганна.

- Нужно за новиками посылать, – решил переключить внимание десятника Иоганн.

Дело было в обед и «рыцарей» только распустили по домам ухи похлебать.

Пока пацанов собрали, пока они назад убежали, вооружаться по-настоящему, пока нашли Перуна в Кеммерне, он там у Матильды с головной болью боролся, не отпускала она послужильца после ранения в голову летом.

В общем, часа три прошло, когда наконец отряд из сорока человек, в том числе и фон Бок, теперь, как заслуженный лучник, двинулись по лесной дороге к озеру.

- Я сам в разведку с… ладно, Андрейка, давай за мной. Арбалет не бери, только в разведку идём. Иоганн не утерпел, тоже попёрся с «войском», хоть ни в какую броню и не облачался. Связным обретался. Чтобы, если что, то Старому зайцу, оставшемуся за старшего оборонять замок, сообщить, что узнали и что решили.

Вообще, Ивану Фёдоровичу это всё не нравилось. Ну, новики за месяц опыта немного набрали, ну, вооружены и закованы в железо они, как какая гвардия французского короля, но это, один чёрт, четырнадцати – пятнадцатилетние пацаны. А если там настоящий отряд литовской конницы, с огромным опытом?! И численностью больше? Пацаны, которые рыбаки, ведь твердили про десятки костров, а у костров по одному человеку не сидят. Там и пара сотен воев настоящих может быть.

Добрались они до опушки и спешились. Семён с Андрейкой вдоль опушки двинулись на восток. Сказать, что начало смеркаться, так нет, день вообще был пасмурный с низкими чёрными тучами над головой низко-низко пролетающими, и темнеть вроде не начало, «темнеть» и было.

Глава 16

Событие сорок шестое

С этого места на опушке леса, куда дорога выходила, ничего видно не было, никаких дымов от костров. И это понятно. В самом восточном своём конце, на восходе, огромное двадцатипятикилометровое озеро немного загибалось к северу, и из него река вытекала, та самая, через которую они новый мост в конце лета и соорудили. Так что, если вороги разбили лагерь прямо у истока речушки, то лес их от отряда надёжно отгораживал.

Это нужно до самого озера идти, чтобы увидеть дымы. Естественно, никто этим и не собирался заниматься. Семён строго запретил и объяснил – зачем.

- Дураками ворогов считать не след, я бы дозоры вокруг лагеря выставил… – десятник помолчал, ожидая возражения, что херня, мол, дядька Семён, все вражины имбецилы с дегенератами, они ложку мимо рта сувают. Не дождался и продолжил. – Сидит вон в тех камышах дозорный и сразу вас увидит. Потому из леса ни ногой. Иоганн и твоей ни ногой. Усёк?

- Их бин понимайт, very well поньять, – согласно кивнул барончик, не мог чуть воя не подразнить. Он целый урчум – бурчум, а там всего лишь десятник послужильцев.

- Гут, – сплюнул остатками пульпы вой, и они с Андрейкой ушли, пригибаясь, по опушке, хоронясь за кусты лещины. Листвы нет, но лещина такими плотными кустами вверх к солнцу лезет, что никакой листвы и не надо. Двухметровый «ствол» почти получается.

Стоять на морозе было скучно и даже холодно. Мороз не прямо уж тридцать восемь, или тридцать девять, когда там ртуть замерзает, нет, градусов семь, а то и меньше. Но семь градусов зимой, на Урале, это тепло и комфортно. Здесь же сырость и ветер с моря превращали семь градусов в непереносимую лютую стужу.

В лесу пасмурность усиливалась, а вот ветер под хук на лисьем подлом меху перестал залезать, пару минут можно и постоять, прижимаясь к тёплому боку лошади. Хоть и вонючему.

Стояли пять минут. Потом стояли десять. Десять минут – это совсем не пять. Это десять. Потом стояли пятнадцать. И пятнадцать….

В общем, замёрзли все, и Иоганн начал уже жалеть пацанов, они же в железе стоят. Себя тоже жалеть начал, он не в железе, но почему-то не менее холодно.

- Идут, – впавшего в замерзание парня дёрнул за рукав фон Бок.

Неожиданно. Белый кусок полотна, который по совету Иоганна надел Семён, хоть и с бурчанием, и который он натянул вместо плаща, был в крови. У Адрейки тоже полотно было забрызгано кровью. Не такое большое пятно, а несколько малых. Нашёл этот кусок полотна Иоганн в сундуке мачехи, когда шёлк они зелёный искали с Семёном. Тогда не нужен был. А сегодня парень перед выходом вспомнил и уломал Марию пожертвовать на оборону замка. Длинный кусок разрезали на два поменьше и вырезали в каждом отверстие для головы, а потом, как у него на хуке с лисьим мехом, две прорези почти до горла впереди сделали. Получился замечательный маскхалат для работы диверсантов в условиях снега. Пригодился. И вот теперь вся красота коту под хвост.

- Уходим? – фон Бок неправильно явно истолковал жест десятника. Тот руку поднял, не махнул, а поднял, но в сторону замка. Иоганн понял, что он пацанов – новиков и прочих к вниманию так призывает.

- Дозор сняли. Двое было. Говорил же не дураки вороги. Дозоры поставили. Ещё два есть, на восходе и на полдне. Сказали эти. Те. Сейчас троих мне надо. Менять их придут на закате. Их тоже того… в Ад спровадить. Это опять жмудь с литвинами. Те, что отстали, я понимаю, от войска, что на Ригу двигалось. Они город взяли – Митаву, что на полдень от нас. Вёрст пятьдесят на полдень. И они не дорогами шли, а лесом. Думали быстрее, а там реки, да болота. Заблудились потопли, разбежались. Четыре сотни с небольшим осталось. Они не знают, что их главные силы ушли от Риги. В Ригу. Идут.

- Так и пусть идут. Зачем нам влезать, – Иоганн синхронно переводил эмоциональную речь Семёна фон Боку. Немец русский-то учил, но, как и Иоганн жмудский, пока только если очень медленно, и руками помогая себе, умел шпрехать.

- Так им Пиньки не миновать.

Семён назвал имена пацанов, и они уже собирались уходить, но потом послужильщик остановился и на Иоганна внимательно эдак посмотрел.

- Я что думаю, Иоганн… Нам надо как тогда… Как в прошлый-то раз. Обстрелять их. Под утро. Думал так. А только зима, помёрзнем. Ты давай дуй в замок…

- Я не замёрз, я тепло одет…

- Дурень ты и неслух. Ты послушай, что говорю, а после выкобенивайся. Тебе нужно в замок... и всех сюда веди. Всех это всех. Старого зайца со всеми его стрелками. И Матвейку с Фомой – новиков, и Самсона с тюфяком. Всех. Ночью на них нападём. И стрелами закидаем, и из пушки пальнём. Я бы утёк, когда на меня ночью-то да из пушки, да стрелы. Ну, посмотрим, а если что, то ударим строем, учились же. Рановато, но учились. Всё, дуй в замок. Коня не жалей и там не тяните, до темноты вам сюда надо.

Семён с отобранными новиками двинулся назад по протоптанной уже в снегу дорожке, а Иоганн вскочил на Галку и полетел к замку. Кобыла, застоявшаяся на морозе, и сама хотела согреться, потому, её и понукать не приходилось. Не знала, что всадник обманет её, вместо теплой конюшни и свежего запаренного овса тёплого и воды подогретой ждёт её короткий отдых и возвращение туда на мороз.

И чего людям неугомонным по ночам дома не сидится.

Воюют они! Вояки! Мать их.

Событие сорок седьмое

Опоздать на войну, имея при себе артиллерию, нельзя. А ещё, имея главную ударную силу, они же арбалетчики Старого зайца и Матвея с Фомой – лучших арбалетчиков из новиков, тем более, нельзя опоздать. И вот опоздали.

Иоганн словно предчувствовал что-то такое, не прямо уж так, что перед глазами была видна надпись, как на дисплее древнем зелёными буквами: «Поторопись, а то опоздаешь». Нет, где-то в районе солнечного сплетения нехорошо было, неуютно. Подгоняло. А Иоганн, соответственно, и Галку подгонял, и Ганса Шольца с его арбалетчиками, и тюфянчея Самсона с его доведённой до ума после боя у Пиньков тачанкой. На заднем торце телеги сделали мощнейшее из бруса ограждение высотою в метр почти. При этом ещё и железными полосами усилили и железными же уголками, укрепив и прикрепив это к настилу. Потом Иван Фёдорович, вспомнив, что на кораблях канатами крепили пушки к борту, чтобы они при отдаче не улетали и не крушили противоположный борт, решил как-то это повторить, попробовали соорудить такую систему и на телегу, а то встающие покойники и летающие крышки гроба – это, конечно, весело, но Иоганн потом правильную мысль высказал, что, не будь гроба, и ствол влетел бы в зад Соньке, а она кобыла здоровая и злая, загрызла бы потом тюфянчея, ну если бы пушка ей ноги задние не переломала, а только в анус залезла.

Понадобилось три выстрела из пушки, чтобы всё правильно закрепить. И теперь это не первая пушка, ту на поделки пустили. Всё же из ценного морёного дуба сделана. Сейчас новый ствол. И он на пять – семь миллиметров ширше предыдущего по наружи и на столько же больше калибр. Под шестьдесят уже миллиметров. Соответственно и гальки в ствол чуть больше заряжают и заряд на пару десятков грамм мощнее.

Самсон больше остальных задержал выезд. Телега, ай, тачанка была в снегу.

- Тута порох, он же порох, его в снег не можно. Нужно вытереть, смести, убрать, на землю сбросить.

- Самсон, там война, пока размышляешь, ай, давай вместе.

Голыми руками они начали сбрасывать снег с тачанки. Не, не всё так безалаберно, само орудие прикрыто попоной и куском ещё парусины сверху, и в снегу только телега. Ясно, что Иоганн загнал себе в подушечку у мизинца здоровущую занозу, которая не только впилась на сантиметр целый, но и кожу порвала. Армия замка понесла первые потери. Есть один трёхсотый. Тюфянчей дальше со снегом один боролся.

- Хреново ты, Самсон, за вверенным имуществом смотришь. Разгильдяйство и головотяпство, – выкусив заносу, бросил предъяву барончик.

- Так снизу мне и не видно, говорил пнуть тебя, чтобы про ходули не забыл. Время сейчас самое, становись на корточки, пну, – не остался в долгу тюфянчей.

- Димка, помоги, – увидев умильно наблюдающего за этой картиной арбалетчика Дидерихта, крикнул ему Иоганн, чтобы прервать перебранку. Сосало в солнечном сплетении, чувствовал парень, что опаздывают.

Пулемётный взвод вышел из, оставшегося совершенно уже беззащитного, замка через пятнадцать минут. Ворота некому было запереть, дед Игорь, да бабка Лукерья с Мариями запирали. Лизка помогала. А, ну ещё главплотник Игнациус соизволил выйти из своей мастерской. Та ещё сила, чтобы огромный сырой и тяжёлый от этого брус поднять и вставить в проушины. И ведь как назло ренегата Карлиса – Карлуша отпустили в Кеммерн к преподобному Мартину, крыльцо в оратории починить.

Обратную дорогу барончик подбадривал отряд и Соньку, как мог. Ну, Соньку её заставить рысью бежать это надо умудриться. Есть один способ, дать ей по сусальнику, врезать по хлебальнику и пуститься наутёк. Тогда злобная кобыляка и на галоп может перейти, и на иноходь даже. Но потом как её остановить в нужном месте?! Отряд арбалетчиков пешком спокойно шел с Сонькой в ногу, не думая даже переходить на трусцу.

Правда, когда свернули на лесную дорогу к озеру, а она хоть и не сильно, но под горку, то Сонька чуть ускорилась. Телега её подгоняла.

- Чую я, что зарядить тюфяк нужно, – неожиданно выдал Самсон.

- И я чую.

- Ну, так чего сидишь, открывай бочонок и доставай картуз и пыж.

Пока заняты были и не до вслушиваний было, и не вслушивались, а как зарядили и последний пыж инвалид в ствол засандалил банником, и артиллеристы бросили суетиться, замолкнув, так и услышали звон железа и крики впереди. Там явно шёл бой.

Ганс Шольц тоже услышал звуки боя. Он поднял руку, останавливая отряд, потом решился и скомандовал:

- За мной. Иоганн, разворачивайте лошадь и задом двигайтесь. Там дальше поворот, узкий и уже не развернуться. За мной, – Старый заяц махнул рукой и восемь арбалетчиков, быстро натянули тетивы на своих арбалетах и последовали за ветераном.

А у Иоганна начались очередные мучения. Развернуть Соньку особого труда не составило. Ну, почти. Она его мордой от избытка чувств толкнула, думала, что дебилы двуногие одумались и теперь решили назад ехать в тёплую конюшню. Радостно трясонула башкой. Иоганн же прямо у морды стоял и за уздечку её придерживал. Иоганн он сильный, как ёжик, но лёгкий, в колючих кустах и по пояс в снегу мигом оказался. И опять с голыми руками. И за кусты шиповника всей пятернёй, а потом и второй ухватился. В жизни бывают и лучше моменты.

Но из кустов парень выпутался, а вот объяснить, лошадке, что не в конюшню тёплую, а задницей вперёд и на войну, это уже сложнее. Бином Ньютона.

Событие сорок восьмое

Ганс Шольц бежал на звук боя. Не так чтобы, как на пробежке, что для новиков неугомонный Иоганн устраивает по утрам. Степенно бежал. Чай не пятнадцать лет – годков, чай зим в три раза больше. Бежал, ещё и арбалет оберегая, и за своими присматривая, оглядываясь. Арбалетчики его и новики, что малы ещё для скачек, оба двое, вытянулись в линию и пыхали, пар выдыхая, тоже не разгоняясь, хоть и не сильный уклон, а под гору и дорога в снегу и льду, скользкая.

Бой как раз за тем поворотом у оврага проходил.

- Steh (штей) – стоять, – Старый заяц и сам остановился. Он почти упёрся в задние ряды всадников. Это свои новики в железо закованные. Слева был глубокий овраг. А вот справа просто лес, ладно, лес, заросший шиповником и лещиной, но ровный.

- Что случилось? – Дидерихт чуть не врезался в сержанта. Сапоги без каблуков, скользят.

- Давайте вправо. Укусим за бок литвинов. Арбалеты берегите аrmleuchter (болваны).

Высоко подняв тяжёлый и главное – взведённый, арбалет над головой, ветеран врубился в кусты шиповника. Рожу даже борода не спасла, всю исцарапал, но оружие не опустил и сберёг. Прорвавшись за пятиметровую полосу колючек, Ганс обернулся. Хитрецы. Все восемь арбалетчиков шли по его следу, по поломанным кустам, доставалось и им, но меньше, и каждому следующему всё меньше и меньше.

Дальше был обычный сосновый лес с редкими облетевшими уже дубами, липами и лещиной. Вот тут опасаться за физиономию уже не надо было, спокойно можно пройти между деревьев, оставляя шум боя по левую руку, сержант пробежал метров пятьдесят и стал резко забирать на крики и звон стали.

Ещё десяток, аккуратных теперь, шагов, и они оказались опять перед зарослями шиповника. А удачно вышли.

- К бою. Бей! – Ганс брякнул толстую стрелу с бронебойным четырёхгранным, калёным наконечником на ложе и, выцелив рыцаря в алом манто, потянул за спусковой крючок.

Вжик, вжик, вжик, запели арбалеты у приведённых им воев. Уперев стремя арбалета в мёрзлую землю, сержант потянул двумя руками, натягивая тетиву. Даже времени посмотреть, попал или нет в литвина в красном плаще, не было. Не попал, так сейчас исправит.

Наконец, уложив вторую стрелу в прорезь на ложе, Старый заяц глянул на дорогу. Удачно получилось. Девять отправленных стрел сняли с лошадей не менее пятерых рыцарей и теперь впереди в десятке метров стоял ор, вой и неумолкающее ржание коней. Видимо кто-то попал в коня, и он жалобно ржал, а остальные лошади, напуганные этим ржанием и резкими рывками удил своих не менее перепугавшихся хозяев, вторили раненому собрату.

- Бей! – чуть позже, чем Ганс, но, достаточно дружно, восемь арбалетов снова отправили толстые клыкастые стрелки в близких, буквально рукой подать, всадников. Один из рыцарей, взмахнул рукой, призывая следовать его примеру, и развернул лошадь в сторону арбалетчиков. Не тут-то было, умное животное не пошло калечиться в непролазные колючие кусты. Надо, типа, сам и гробь морду, она у тебя в железо закована. А тут и третья стрела Шольца угодила в грудь организатора манёвра. Теперь ни манёвра, ни организатора, выронив меч, литвин сначала завалился лошади на шею, а потом медленно сполз по её боку вниз на дорогу. Пара рыцарей, последовавших его примеру, пережила командира ненадолго. Несколько стрел в каждого, и они точно повторили сползание зачинателя движения на тот свет, прямиком в Ад.

Шольц, всё же, в этот раз сумел оценить общую картину боя. Они положили не менее пятнадцати литвинов и видимо ещё и ранили кого, образовалась на дороге ниша, в которую устремились другие всадники слева, те, что были чуть выше, ближе к замку. А задние уже начинали поворачивать. Жаль видимость уже сократилась метров до двадцати, они в лес заходили ещё совсем светло было, а тут вон, чуть не ночь уже.

- Бей, не стоять! – цели ещё были, и Ганс, снова уперев ногу в стремя арбалета, потянул тетиву. Стрела отработанным до автоматизма движением стукнулась о ложе, точно впечатавшись в прорезь, и ветеран вскинул арбалет вверх. Вон тот, что держится рукой за стяг. Или держит стяг. Склонился, то ли выбирает место куда спрыгнуть с коня, чтобы от стрел укрыться, то ли ранен и держится в седле из последних сил. Да не важно. На том свете разберутся две стрелы в него попало или одна. Главное, чтобы в Ад быстрее отправился.

Вжик. Ганс даже слышал, как его стрела угодила в бок лыцарю – литвину, слышал, как наконечник раздвигает кольца кольчуги, слышал, как острие входит в кожу всадника со знаменем и рвётся внутрь к печени. Фух. Старый заяц выдохнул. Литвин отпустил древко стяга и рухнул под ноги взвившемуся на дыбы жеребцу.

Добрый день уважаемые читатели, кому произведение нравится, не забывайте нажимать на сердечко. Вам не тяжело, а автору приятно. Награды тоже приветствуются.

С уважением. Андрей Шопперт.