Барон

ЧАСТЬ 1 СТАНЦИЯ Глава 1 Знакомство

Барон (цикл "Пастухи ночи")

«Не будь побеждён злом, но побеждай зло добром»

(Библия, Римлянам 12:21).

ЧАСТЬ 1 СТАНЦИЯ

Глава 1 Знакомство

– Мухлюешь, Лыкарь! Валет червовый уже вышел... – прищурившись, зло прошипел Максим.

Они сидели в заброшенном пакгаузе, оставшемся от старой железнодорожной станции. Место вокруг него за последние пару лет сильно разрослось военными складами, блиндажами и окопами на случай воздушной тревоги. Пакгауз больше напоминал старый деревянный сарай: был совсем небольшой и невысокий. Стоял в стороне от новых, недавно проложенных путей. Его еще в конце тридцатых, в виду обветшания конструкции и небольших размеров, было принято снести. Да только у станционного начальства все руки не доходили до этого. Маленькая некогда станция в последние два года превратилась в большой и шумный железнодорожный разъезд, через который один за одним неслись в пекло войны эшелоны с бойцами. А оттуда, на восток, в тыловые госпитали санитарные поезда с ранеными: тех, кого можно и нужно было спасти. Станция кипела круглые сутки, постоянно расширялась новыми съездами для ремонтов и простоя вагонов, складами, барачными постройками для работников. На небольшой пакгауз, стоявший поодаль и построенный почти век назад, внимания не обращали – старый заброшенный то ли склад, то ли сарай. А между тем, по ночам, раз в месяц тут собиралась весьма разношерстная компания.

Вокруг стола со вздувшейся и изъеденной короедом столешницей, с подпалинами и пятнами играли трое. Сидели на ящиках из-под патронов, смачно щелкали по столу засаленными картами. В помещении было холодно и темно, только большая керосиновая лампа в центре стола отбрасывала желтый круг на столешницу и лица игроков.

Барон сегодня опаздывал. Поэтому грузчики со станции занялись своим привычным делом, сели перекидываться картишками. Играли уже почти час, но игра выходила слишком уж эмоциональная – приглашенный в компанию новый приятель Лыкарь явно жульничал.

Максим был уверен – валет уже вышел, но подвыпивший гость лишь расплылся в добродушной улыбке:

– Братки, да вы чё... Какой мухлеж?

– Врешь, гнида! Я точно помню, что вышел валет...

Максим начал приподниматься, но его приятель, высокий жилистый Казах, резко одернул его за рукав ватника. Неопределенно мотнул головой, мол, погоди, не сейчас и не здесь. Максим быстро присмирел – Казах прав, а с шулером этим позже рассчитаемся за все. Плюхнулся на свое место, но продолжил буравить взглядом хитрое лицо Лыкаря.

– Ладно, будем считать ошибся я... Ходи, Лыкарь!

Тот, прищурившись, ловко перебирал карты в руке. Он выигрывал уже четвертую партию подряд. Количество папирос с его стороны стола стремительно росло, перетекая из карманов Казаха и Максима.

Тихо скрипнул пол и в помещение зашли двое. Из темноты дверного проема к освещенному столу медленно приблизилась первая фигура: коренастый и невысокий бородатый мужик. Лицо простое, одутловатое, глаза темные, холодные и будто не мигают. Его левую щеку пересекало два грубых шрама, идущих от виска до черной густой бороды. Одет просто, типичный работяга, а вот второй... Высокий, худощавый, держится прямо. Лицо бледное, чисто выбритое, с тонкой сеткой морщин, глаза яркие, холодные, и смотрит свысока. И хотя был он в два раза потоньше первого, у Лыкаря, видевшего их впервые, сразу сложилось впечатление, что силы этот человек огромной. Он такие вещи быстро подмечал. "Лощеный, непростой, явно из породистых," – быстро оценил для себя Лыкарь, ощупывая любопытным взглядом темный дорогой сюртук второго. И кожаные черные перчатки. Такие типажи обычно в командирских вагонах на фронт проезжали. Непростые люди, со связями или при власти.

– Доброй ночи, господа картежники, – спокойно поприветствовал высокий. Коренастый молчал, даже не кивнул.

– Барон! А мы уж заждались, опаздываете что-то, – Казах расплылся в угодливой улыбке.

Барон не ответил, подошел к столу, внимательно глянул на Лыкаря.

Максим небрежно представил:

– Василий Лыкарев, сапожник из города, тут, на станции познакомились...

– Здорово, батя! – весело рявкнул Лыкарь.

Худощавый поморщился.

– Называй его Бароном, – сквозь зубы процедил новому приятелю Казах.

Лыкарь расплылся в туповатой улыбке, обнажая рот, в котором, несмотря на его молодость, не хватало половины зубов:

– Ба-ро-о-он! – с издевкой протянул он и язвительно выдал, – А что у нас при советской власти бароны-то делають? Разве не извели мы всю эту буржуазную погань?

Барон не ответил. Лишь тонкая насмешливая улыбка заиграла на его губах. Было ему на вид чуть за пятьдесят и на таких вот "лыкарей" он за свою жизнь насмотрелся; прекрасно знал, что вступать с ними в спор – дело бесполезное.

– Не будем тратить время, господа, – обратился он к Максиму и Казаху. – Гаврила, давай...

Лыкарь и не заметил, что пока шло приветствие, мужик со шрамами на лице бесшумно обогнул стол и встал ему за спину. Сильные руки быстро обхватили его сзади и сжались на груди цепким кольцом, словно тиски. Василий Лыкарев недоуменно дернулся, глаза округлились:

–Мужики, вы чего? Шутканул же...

Большая рука коренастого Гаврилы зажала Лыкарю рот. Он пытался вывернуться из цепкой хватки бородатого, сучил ногами, извивался, но подоспевшие с обеих сторон Максим с Казахом вцепились и схватили его за ноги. Втроем повалили ничего не понимающего сапожника на пол, прижали. Тот еще пару раз дернулся, испуганно таращась на новых приятелей. Свет лампы заслонила худая фигура. Барон стоял и внимательно смотрел на напуганного Лыкаря, медленно наклонился и, глубоко втянув тонкими ноздрями воздух, скривился. Холодно спросил:

– Он что, выпивший?

Казах невольно поморщился:

– Я ему налил буквально сто грамм, иначе бы не пошел... А так, как миленький побежал, услышав, что потом еще дольют. Не зря же прозвище Лыкарь! – хмыкнул.

Но, взглянув на недовольное лицо Борона, сник. Тот еще пару секунд рассматривал испуганное тело, прижатое и удерживаемое мужиками на грязном полу пакгауза, тяжело вздохнул и стальным голосом дал команду:

– Гаврила, делай...

Максим и Казах инстинктивно отпрянули, отвернули головы. А коренастый Гаврила одним рывком приподнял голову Лыкаря, резко наклонился и впился зубами в его шею. Впился жадно, грубо рассекая клыками пульсирующую вену на шее. Тело Лыкаря задрожало, забилось. Макс и Казах видели такое уже не раз и знали, чем все закончится, поэтому через несколько мгновений быстро отползли в сторону. Лишь Барон остался на том же месте. Стоял, смотрел как его помощник Гаврила создает нового подопытного вампира. Для эксперимента. Для великого дела. Через несколько минут побелевшее и, казалось, мертвое тело Лыкаря, громко стукнувшись головой, безвольно завалилось на грязный пол. Гаврила молча встал, вытер рукавом телогрейки окровавленный рот. Глаза его горели, сам он будто ожил, стал гибче и подвижнее.

– Тело, как обычно, оттащите вон туда, в угол, и свяжите. Заприте дверь. Сюда хоть и не ходит никто, но осторожность не помешает.

Повернулся к Максу и Казаху, те стояли у стола, кивали. Барон подошел ближе:

– И в следующий раз найдите кого почище. Народу на станции ошивается много, а вы только отбросы в последнее время притаскиваете, – повернулся к Казаху. – Повторяю еще раз. Никаких пьяниц, мне нужна чистая кровь. Пусть беспородная, плюгавенькая, но чистая! Понятно?

Казах, видя недовольство Барона, съежился и попытался отшутиться:

– Дык, это... я ж всего немного-то и налил ему... Считай, коктейль вышел! – угодливо рассмеялся, продолжил. – Слыхал от больших людей на станции, что можно так мешать сок со спиртом и будет штука одна... "Кровавая Мэри!"... вроде так говаривали. Чем не коктейль? Кровавый! Как вы любите...

Заржал, но, взглянув в холодные глаза Барона, осекся.

– Понял... Больше не буду.

– Хорошо. Я плачу вам за чистую кровь... – Барон искоса взглянул на обездвиженное тело на полу, – она и так поганая у этого человечишки, а вы в нее еще спирт подмешиваете.

Максим и Казах молчали, опустив головы. Барон огляделся по сторонам, прищурился:

– И принесите еще керосина про запас, можете вот тут под столом оставить. И чтобы каждый раз к моему приходу лампа была заполнена, проверяйте и заливайте. Мне и Гавриле некогда этим заниматься. В прошлый раз пришлось задерживать эксперимент, слишком плохой свет был. А окна заколочены хорошо.

– Поняли-поняли... В следующий раз будет все как заказывали.

Казах и Максим выжидательно замерли. Барон молча подошел к столу, достал из кармана сюртука деньги и положил на грязную столешницу. Сумму, которую они оговорили больше года назад, и которую он платил за каждого приведенного сюда человека. Что происходило после того, как Барон или его помощник Гаврила высасывали кровь, грузчиков особо не интересовало. Их дело было найти человека, заманить его в старый пакгауз ко времени, которое укажет Барон, а потом припрятать тело за поломанными ящиками, ветошью и прочим мусором, накопившимся здесь за десятилетия запустения. Закрыть дверь на замок и уйти. Они были в курсе, что через сутки Барон с помощником вернется, но что он будет делать дальше и что за эксперименты тут проходят – не знали. Возвращаясь через три-четыре недели с новым человечком, которого удалось заманить, тело прежнего они не находили. Лишь на деревянном полу пакгауза бывало появлялись черные странные следы и подпалины, да от легко сквозняка тянуло странный черный песок, будто пепел. Куда девались трупы Максим с Казахом не выясняли, но для себя решили, что их после каких-то экспериментов Барона утаскивает и перепрятывает могучий, молчаливый и преданный своему хозяину Гаврила.

Глава 2 Доктор Иван Иванович

Глава 2 Доктор Иван Иванович

Поздняя осень 1943 года, и уже с октября во всю заметало пути. Тайга стояла притихшая, укрытая белоснежным пушистым одеялом первых метелей. А на станции белого снега было не сыскать, да и тишины тут последние пару лет не было. И ночью, и днем, громыхая и пыхтя, проносились тяжелые составы. Бесконечным потоком железные гусеницы тащили на восток, в горнило войны новых бойцов, оружие, провизию. А оттуда бережно везли тех, кто остался в живых: вытащить из пекла, спасти, подлатать, дать им снова надежду на жизнь... и вернуть на фронт.

На время войны этот некогда небольшой железнодорожный разъезд превратился в один из важных узлов с большой пропускной способностью. Вот и неслись поезда в обе стороны, один за другим. Всегда тут было шумно, многолюдно, суетно. Смешивались воедино лязг ремонтируемых паровозов и проверка составов, гул голосов, смех бойцов, переливы гармошки, стоны раненых из санитарных вагонов, суетливые окрики станционных работников, запахи еды, лекарств, пота, крови, страха и надежды. И только заметающий посверкивающий свежий снежок, падая хлопьями, приглушал всё это. Но ненадолго. Запахи и шум быстро возвращались, снег чернел и таял, превращаясь под тысячами сапог, валенок, груженых подвод и колес в грязное поплывшее месиво.

Санитарные эшелоны проходили ежедневно, увозя на восток, в сибирскую глушь тысячи искалеченных тел и судеб. Эти поезда были надеждой и спасением. И для тех, кто был в них, и для тех, кто ждал своих во всех городах, поселках и деревнях по всей бескрайней стране. Много раненых, мало врачей. И хотя каждый санитарный поезд был снабжен медперсоналом, рук всегда не хватало. Оттого доктор Иван Иванович, несмотря на высокую квалификацию, становился в строй с другими работниками из госпиталя и, приезжая на станцию, помогал с переброской бойцов с поездов на подводы и грузовики, которые развозили их по ближайшим госпиталям.

В санитарные поезда местных не пускали: был строгий регламент, сводили к минимуму шанс диверсии. Но частенько, когда на станционном разъезде задерживался один из поездов, дожидаясь "зеленого света" или была выгрузка раненых, которых отрекомендовали в местные лечебницы, правила по-тихому нарушались. Бывало, кто-нибудь из врачей, прикомандированных к поезду, зная о высокой квалификации Ивана Ивановича, просил посмотреть особо тяжелых. Чаще всего офицеров старшего командного состава: довезти их живыми до конечного пункта назначения было исключительно важно. Иван Иванович никогда не отказывал. Более того, мимоходом старался осмотреть и других бойцов, если поезд надолго задерживали. А такое на крупных станциях случалось часто. Регулярно бомбила вражеская авиация, красный крест на вагонах был как лакомая мишень. Приходилось срочно чинить поезда на разъездах и латать пути. И в такие суетные часы задержек местные свободные доктора и медсестры помогали с потоком проезжающих раненых. Доктор Иван Иванович был одним из таких врачей.

Люди в санитарных эшелонах на койках менялись, а вот персонал, приписанный к каждому поезду, нет. Поэтому за последние пару лет, как эти поезда курсировали через разросшуюся станцию, практически весь их медперсонал уже знал Ивана Ивановича и его помощь была неоценима. Невероятный багаж знаний о любых болезнях, цепкий взгляд, умелые руки! Никогда это не было лишним. Да и для каждого раненого местный доктор мог найти правильные слова утешения. Хотя, в общем-то, был немногословен.

– Держитесь, молодой человек! Подлатаем и будете как новенький!

– Вот так, принимайте три раза в день и через две недели будете в строю. Это я вам обещаю!

– Ну что ты дергаешься, неужели так больно? Ну ты вон хоть девушку постесняйся. Здоровый крепкий мужик, а как ребенок себя ведешь.

И раненые, поглядывая на серьезного доктора и улыбчивую маленькую санитарку, стоящую рядом, стихали, стискивали зубы, беспрекословно выполняли указания Ивана Ивановича.

А в госпитале, где он трудился, о нем мало что знали. Только то, что он в первые дни войны приехал из Ленинграда. Что была семья: он поздно женился, но по большой любви. И в той довоенной счастливой жизни у него была красавица жена и трое очаровательных детишек-школьников: двое старших мальчиков погодок и младшая девочка. Но все они разом погибли при воздушной атаке немцев. А доктор остался жив – в тот день была его смена в госпитале. Вернулся домой, а самого дома нет, только черная воронка. Он не смог там оставаться и попросил перевод сюда, как раз успел до блокады. Обосновался в этом небольшом городке на краю бескрайней тайги, ставшим неожиданно крупным транспортный узлом между уже вовсю горящим западом страны и еще тихим, застывшим в тяжелом ожидании востоком. Если кто-то из любопытных новичков из госпиталя, кто не был с доктором еще хорошо знаком и не знал его трагическую историю, удивленно спрашивал:

– А почему же Вы не поедете на фронт? Такие талантливые врачи там сейчас очень нужны!

Иван Иванович грустно вздыхал и, будто смущенно, признавался, что лет ему уже немало, здоровье в последние годы сильно пошатнулось. Таежный климат для него спасение. А здесь, хоть и не передовая, но, учитывая количество раненых ребят, которых везут в тыл, всегда будет кого спасать. Да и тут важнее: у них дорога далекая, снабжение в пути хуже, чем на фронте. А ценность жизни людей так же высока.

Ивана Ивановича обожали все медсестры и санитарки. Завидя его стройную подтянутую фигуру с неизменным медицинским чемоданчиком расплывались в улыбке, поправляли скромные прически. И хотя был он мужчиной в возрасте, чувствовалось в нем что-то сильное, смелое, интеллигентное... что очень нравилось женщинам.

– Иван Иванович, дорогой! Выручайте! – взмыленный раскрасневшийся фельдшер Николай из эвакопоезда, завидя доктора, с надеждой жарко затараторил: – Стоять еще часа два будем, я только от начальника станции... Там дальше на путях диверсия, дорожники чинят рельсы, но пока проезда нет. А у нас тут ночью и доктора, и часть персонала слегли в изолятор, снова вспышка инфекции, как два месяца назад. Рук не хватает! Боюсь не довезем ребят, там есть тяжелые. Прошу, посмотрите их! Все равно стоим! Ну хоть кого успеете... Иван Иванович, прошу...

– Николай, не волнуйтесь, сейчас договорюсь с нашими из госпиталя и постараемся успеть пока стоите...

Фельдшер жадно схватил доктора обеими руками за его правую руку и стал трясти:

– Спасибо, спасибо Вам! Вот прям с этого вагона и сколько успеете. Вам Зиночка поможет. А я пойду в ту сторону осматривать... Проклятый тиф! Оба врача слегли, совсем худо им...Эх..., – махнул рукой и рванул в соседний вагон.

Иван Иванович быстро перекинулся словами с доктором Дмитрием Карловичем из своего госпиталя. Тот заверил, что на погрузке сегодня справятся без него, тем более еще будут раненых от вшей обрабатывать, раз вспышка тифа была. Потом он поспешил к эвакопоезду. На входе в вагон его уже дожидалась знакомая медсестра Зиночка. Поздоровался и, не тратя время на обмен любезностями, начал обход по вагону.

Молоденькая розовощекая медсестра сопровождала доктора с подносом лекарств и бинтов, незаметно поглядывая на него с восхищением. За окнами уже начали наползать ранние осенние сумерки. А в поезде тусклый свет, ряды коек в два этажа вдоль стен вагона, стоны, кряхтения, запах лекарств и махорки, бледные лица бойцов.

Иван Иванович поправил пенсне и склонился над койкой, где в полузабытьи метался молодой парень с перебинтованными ногами. Зиночка, отставив поднос, стояла наготове рядом. Держа в руках белоснежные бинты, она сочувственно смотрела на мечущегося на постели. Тихо прошептала доктору: "Танкист, подбили гады в первом же бою..."

– Как себя чувствуем, боец? – голос у Ивана Ивановича был тихим, бархатистым, успокаивающим. Парень замер, медленно поднял отяжелевшие веки: взгляд туманный, полон боли.

– Терпимо, товарищ врач, – выдавил он тихо, кивнул на свои ноги, – Только дергает сильно. И это... жар, голова кружится...

– Зиночка, давайте кровь возьмем на анализ. Возможно заражение...

Пока медсестра сноровисто исполняла указания врача, парень сфокусировал взгляд на докторе, осторожно с надеждой спросил:

– А ходить буду?

Иван Иванович обнадеживающе улыбнулся, а сам цепким взглядом осматривал ранения и проверял кожные покровы.

– Ходить будете. Бегать, возможно, тоже. А вот насчет того, чтобы плясать в присядку... – доктор сделал паузу, проверяя пульс. – Это мы отложим до Победы. Согласны?

Молодой танкист облегченно выдохнул, откинулся на подушку.

– Спасибо, доктор!

– Спасибо скажете, когда сапоги снова наденете, – Иван Иванович кивнул Зиночке, тихо дал указания и двинулся дальше, к следующей койке.

Там лежал мужчина постарше, с уставшим лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он курил, зажав самокрутку в здоровой руке и жадно прикладывая ее к обветренным потрескавшимся губам.

– Федор я, – представился боец, глянув на доктора. – Осколок в плече был. Вроде вытащили, но все равно сильно кровит.

Зиночка помогла снять перепачканную повязку. Иван Иванович взял руку бойца, осмотрел рану. Движения его были плавными, без суеты.

– Глубоко сидел этот осколок, Федор. Но извлекли его аккуратно, хотя, конечно, заживать долго такая рана будет... Так-с... Инфекции нет, температура... в норме. Вы человек крепкий, организм справится.

Федор затянулся, выпустил струйку дыма в сторону, тихо спросил:

– Доктор, скажите честно... Много нас тут таких проезжает?

Иван Иванович выпрямился, снял пенсне и протер его краем халата. Он посмотрел на двухъярусные ряды коек, на каждой были искалеченные люди. И это только один вагон. Одного поезда. А их сотни и сотни едут с фронта...

– Много, Федор. Слишком много. Но каждый из вас, кто лежит в этих санитарных поездах, а не остался там, в поле, – это уже наш с вами выигрыш.

– Выигрыш?.. – боец криво усмехнулся. – Цена что-то выходит высокая...

– Война – всегда высокая цена, – тихо заметил Иван Иванович. – Но наша задача сейчас – не считать цену, а сохранять, беречь и восстанавливать то, что осталось. Вы – живы. Это главное. А плечо заживет.

Федор посмотрел на врача долгим взглядом. Кивнул и затушил самокрутку в металлической пепельнице, сделанной из консервной банки.

– Ладно, доктор. Вы человек правильный. Спокойный. С Вами и на тот свет нестрашно.

Иван Иванович мягко рассмеялся, положив ладонь на здоровое плечо бойца.

– На тот свет мы, Федор, не торопимся. Нам еще немца до Берлина проводить нужно. Отдыхайте... Зиночка, делайте ему почаще перевязку и следите за температурой, – спокойно сказал и двинулся дальше.

Так обошли и проверили два вагона с ранеными. За окном уже стояла ночь. Белоснежный халат доктора после обхода был в пятнах йода и брызгах крови. Он снял его и аккуратно сложил в свой медицинский чемоданчик. Пора было уходить, завтра с раннего утра смена в больнице, а потом, если останется время, сюда, к вновь прибывшим эшелонам на очередную разгрузку раненых.

Зиночка тонкой струйкой лила из большого кувшина воду, пока доктор мыл руки над тазом. С обожанием смотрела на него – вот это Человечище! Вот это Врач! Для каждого нашел нужные слова, каждого успокоил, поддержал, помог.

Девушка задумалась, замешкалась и не заметила, как перестала лить. Иван Иванович строго взглянул на нее. Она ойкнула, щедро плеснула ему на руки и смущенно отвела взгляд в окно.

На перроне, прислонившись к штабелю ящиков, курили двое парней: один –­­­­ коренастый, слегка ссутулившийся, в шапке ушанке, лихо съехавшей на одно ухо, второй – высокий, долговязый и узкоглазый – то ли казах, то ли бурят. Они о чем-то перекидывались словами и посмеивались. Зиночка, все еще раздраженная из-за своей оплошности, слишком резко сказала:

– Поглядите на них, – кивнула на перрон. – Здоровые лбы, их бы на фронт, а они тут курят и веселятся! А у нас в третьем вагоне парень без ног умирает.

Иван Иванович, старательно вытирая руки полотенцем, мельком глянул в окно и ничего не сказал. Снаружи долетали обрывки фраз:

– ...надо бы уголь уже начать грузить, а начальство опять отмашки не дает... – затягиваясь папироской, протянул коренастый в ушанке, стряхивая пепел на грязный снег.

– Да пусть тянет, – лениво зевнул долговязый. – Нам за смену платят, а не за рывок. Чего чесаться-то?

Зина поморщилась:

– Сброд какой-то. Души нет. Там герои кровью исходят, а эти... Недостойные люди!

Иван Иванович помолчал, глядя, как долговязый подошел и лениво пнул колесо вагона, проверяя крепление.

– Вы правы, Зиночка, – наконец произнес доктор. – Здесь на койках – лучшие. Самые честные и смелые.

– Несправедливо... Здесь у нас хорошие, да все поломанные и израненные, а эти целенькие – на свободе веселятся...

– Потому что война – это не только фронт, – Иван Иванович повернулся к ней, и в глазах его не было осуждения, только глубокая усталость. – Этот поезд должен идти. Уголь должен гореть. Рельсы должны быть целы. Только тогда все получится.

Он кивнул в сторону коренастого парня, который уже бросил окурок и, подойдя к узкоглазому, лениво потянулся к рычагу сцепки. Путейцы, медленно перебрасываясь шуточками, проверяли вагон снаружи.

– Эти не герои. Они, скорее всего, даже трусы. Но если они не подцепят вагон, не проверят тормоза и все крепления, ваш умирающий парень из третьего вагона не доедет до госпиталя. Он навечно останется в тайге.

– Получается, они тоже нужны? – неуверенно спросила Зина.

– Все нужны, Зиночка. И те, кто умирает в атаке, и те, кто курит на перроне, крутя гайки. – Иван Иванович вздохнул. – Мир держится не только на святых и правильных. Он держится на всех. Даже на таких вот... ленивых и не очень умных винтиках. Без них механизм встанет. А если механизм встанет – победит смерть.

Глава 3 Максим и Казах

Глава 3 Максим и Казах

– Умаялся я что-то за сегодня, пошли погреемся и отдохнем что ли ... – Максим поглубже натянул на голову ушанку. – Все никак не могу понять: как ты такой худой и не мерзнешь?

– Э, брат, я горячий, у баб моих спроси, – Казах заржал, обнажая желтые зубы.

Максим скривился. Казах, действительно, к его удивлению и некоторой зависти, несмотря на своеобразную внешность, пользовался популярностью у женщин. А вот ему, Максиму, с ними не везло. Свою долю любви он мог заполучить исключительно за деньги и поэтому сменил неприятную, царапающую за живое тему, кивнул на стоящего невдалеке толстенького, затянутого в хорошую дорогую форму офицера:

– Смотри, какой жирный! Ему вот точно не холодно. Видать, жрёт хорошо. А кто в наше время так жирует? Только те, кто у власти.

– Завидуешь? – снова расплылся в желтой улыбке Казах.

– Да не то, чтобы завидую...

Они быстро шли по темной платформе в сторону одного из прокуренных, но относительно теплых пристанционных бараков. Решили немного передохнуть между погрузками и проверками вагонов, выпить чаю или чего покрепче. Максим по дороге продолжил, потирая руки от холода:

– Тут же и обратка есть. Придет приказ и выкинут под пули в любой момент, а оттуда только вперед ногами. Я уж лучше тут горбатиться буду...

– Верно говоришь! Тут, на станции, хоть и пахать как конь надо, да свои радости есть... Барон, опять же, хорошо подкидывает за, в общем-то, не пыльную работенку.

Приятель наморщил лоб, искоса глянул на Казаха, осторожно спросил:

– Слушай, а тебе не кажется, что он и нас может в расход пустить, если вдруг ему взбредет в голову убрать свидетелей?

– Да какие мы свидетели? Привели закуску и свалили. А что он там с ними делает – не нашего ума дело, – помолчал и добавил, – да и смысл нас трогать? Мы ему нужны. Вон, каждое полнолуние, а то и чаще, как свистнет, притаскиваем тушки. А кто еще за такое дело возьмется? Не медведь же его Гаврила... Тот разве что силой затащить может, да шуму будет... А мы аккуратно приводим и никто почти за два года не догадался...

Уверенно петляя между путями и складами, быстро добрались до своего пристанционного барака. Здесь таких строений было много, подняли их быстро в самом начали войны, когда этот железнодорожный разъезд стал важной точкой на пути следования эшелонов. Одноэтажные деревянные постройки без фундамента возводились из бревен и досок – благо рядом была бескрайняя щедрая тайга и за стройматериалом дело не стало. Оттуда же, из тайги, притаскивали дрова для буржуек, которыми обогревали большую общую комнату с двухъярусными нарами. Жили скученно, но тяжелая посменная работа редко собирала всех жильцов вместе. Вот и сейчас нары большей частью были пусты, лишь в дальнем темном углу с нижней койки слышался богатырский храп какого-то работяги. Помещение насквозь прокоптилось дымом папирос и тяжелым запахом пота. На выскобленном старом столе стояли несколько керосиновых ламп с до черноты закопченными стеклами. Казах подкрутил ручку одной из них, добавив света, и, расстегнув рабочую телогрейку, плюхнулся на табурет. Максим, сняв рукавицы и даже не расстегнувшись, присел на колченогий стул, поближе к уютно потрескивающей буржуйке, от которой шел жар. Протянул руки к огню, блаженно улыбнулся.

Казах мельком глянул на спящего в углу и, проверяя не подслушивает ли, выудил из внутреннего кармана телогрейки небольшую побитую флягу. Из другого кармана вытащил несколько папирос, половину отдал Максиму:

– Все забываю отдать твою часть... На, держи! Выигрыш Лыкаря. Ты, кстати, прав был. Я перед уходом карты собирал и в его глянул... Мухлевал гад! Так что поделом, нечего честных ребят вроде нас облапошивать. Фляга, кстати, тоже его... Я кармашки его вывернул напоследок... Ему уже без надобности, а нам пригодится. Будешь? Там самогон, и не плохой...

Максим поморщился. Потянулся, взял свою часть папирос и сунул во внутренний карман все, кроме одной. Придвинулся поближе к печке и, закурив, спросил:

– А он ведь нам поверил, что нальют, и пошел с нами... А у самого фляга непустая была... На халяву решил, видать, нализаться и нас еще в картишки обуть... Вот гнида!

Казах тоже закурил, глотнул из фляги Лыкаря, расплылся в довольной улыбке:

– Поверил – значит дурак. А дуракам в наше время жить не положено.

– Это да, – Максим задумчиво затянулся, – Но, знаешь, у меня иногда осадочек остается... Вроде мы их приговариваем, хотя только приводим...

– И что? Ты или я ему горло перегрызли?

– Нет. Но привели-то мы...

Улыбка сползла с лица Казаха, он слегка повысил голос:

– Да ты посмотри вокруг... Война! Люди пачками гниют в полях, от тифа мрут, дохнут от всякой заразы. А мы? Мы жратву имеем, табак имеем, – хмыкнул и, понизив голос, добавил, – баб имеем, да и денежку в заначке, что Барон за каждого подкидывает.

– Грязно как-то. На крови сидим.

Казах смачно сплюнул:

– Деньги не пахнут! Слыхал такое? Так вот, запомни эту мудрость раз и навсегда. Бумажка она и есть бумажка. Ей и нам все равно, откуда взялась. С неба упала или за дело какое дали.

Максим, стараясь не смотреть на приятеля, спросил тихо:

– А совесть?

– Совесть – это для тех, у кого брюхо жирное. Вот они любят про совесть петь. А у нас задача – выжить. Мы не убийцы, брат. Мы... помощники, понял?! Спрос есть – мы предложение организовали.

Быстро и цепко глянув на Максима, который сидел смурной, задумчиво глубоко курил и смотрел в одну точку, Казах продолжил:

– Мы руки не марали. Просто привели того, кто сам не прочь был пойти. Силой же никого никогда не тащили... Мы в своих глазах чистые! Выживаем как все, как можем. Значит, мы хорошие пацаны.

Максим выпрямился. Слова Казаха его успокоили. Задумчиво повторил:

– Верно, хорошие... Ну, если так посмотреть... Мы же никого и правда силой не тащим, сами идут... А они могли бы и отказаться.

Он лукавил. Не хотел себе признаваться в том, что в старый заброшенный пакгауз они заманивали по-разному. За то время, пока работали на Барона, уводили со станции людей хитростью. Лыкарь был уже двадцатым. И всех они зазывали по-тихому, незаметно, обещая кому халявную выпивку, кому хлеб, а кому ночлег. Уводили всегда молодых мужчин. Были среди них и беженцы, и контуженные, и вот такие как Лыкарь, кто искал на станции компанию или легкий заработок. И все всегда проходило гладко и незаметно для окружающих. На разъездах люди пропадают часто, а в смутное военное время и подавно.

Казах недобро прищурился. Он уже давно заприметил, что в последнее время Максим стал частенько задумываться об этой их странной темной работенке. И быстро догадался, откуда дует этот нехороший и совестливый ветер перемен. Опасный ветер. Казах знал об импульсивности и умственной простоте приятеля, эти его сомнения и разговоры про совесть ему не нравились. Для надежности добавил:

– Во! Правильно мыслишь! Они сами выбрали пойти с нами.

Максим протянул руку к фляге Лыкаря, лежащей на столе, жадно глотнул из нее, чертыхнулся:

– Ладно... Убедил! Деньги не пахнут!

Казах расплылся в улыбке:

– Вот-вот! Ты это помни! А то что-то ты стал слишком правильным в последнее время... Такое бывает знаешь от чего? А я, брат, знаю! Это когда баба какая влезла занозой, да так, что не выковырять. Вот тогда хочется лучше быть и ей понравиться, да?

Максим потупился. Казах понял, что догадка попал в цель и весело хлопнул приятеля по плечу:

– Как там ее? Шурочка, а?

Макс набычился, сурово сверкнул глазами, но промолчал. А Казах продолжил веселиться:

– Слушай, да что ты в ней нашел? Тощая, мелкая, ухватиться не за что... Разве ж это баба, если не за что ухватиться? Хотя, признаю, лицом смазливенькая...

– А я таких люблю, – вызывающе буркнул Максим, – чтобы красивая и чистенькая! Это на твоих пробу ставить негде, всех городских шалав уже перетоптал...

– Слушай, брат, а для чего ещё бабы нужны-то? – оскалился Казах. – Да и мои мне дешево обходятся. Мозги не ковыряют. А твоя Шурочка-дурочка правильная, как я погляжу. Видел пару раз, что в церковь ходит, ту, что на старой площади. С местным священником тут на станции раскланивается.

– Она не дура... – сквозь зубы процедил Максим.

– А с церковником у нее что? Шуры-муры? Старичков праведных любит ублажать?

– Ой, да пошел ты...! Ублюдок! Все опошлишь!

Казах заржал:

– Да ладно, он что – не мужик? Под платьем черным думаешь там яиц что ли нету? Интересно, а твоя праведница в церковь, когда к нему бегает и на коленки становится, она ему...

– Заткнись! – выкрикнул Максим.

И так он это зло крикнул, что Казах понял, что с шутками про правильную Шурочку надо притормозить. Приятель и правда рассвирепел.

Он, в принципе, не отличался спокойным нравом, быстро вспыхивал. И Казах, зная эту его черту, позволял себе иногда подтрунивать над Максимом. Но всегда знал, когда нужно останавливаться и не перегибать палку. Вот и сейчас, весело подмигнув грозно сверкающему глазами приятелю, добродушно сказал:

–Ладно, брат, не злись! Ну, испорченный я, переборщил. Будет эта девка твоей, раз так приглянулась, зуб даю! Помогу по дружбе.

– Ты лучше не лезь, – все еще зло, но уже успокаиваясь, прошипел раскрасневшийся Максим. – Сам разберусь! Может у меня опыта с бабами общаться такого как у тебя нет, но уж как-нибудь одну правильную себе заиметь смогу, без твоей помощи обойдусь!

– Как скажешь, брат, я просто предложил, – расплылся в примирительной улыбке Казах и добродушно замахал руками.

Громким гудком пронесся по станции очередной усталый вздох вновь прибывшего эшелона. Казах и Максим неторопливо двинулись на зов. Предстояла тяжелая ночная смена.

Глава 4 Дневник Барона. Антиген

Глава 4 Дневник Барона. Антиген

Еще в середине девятнадцатого века я понял, что сейчас наилучшее время для поиска и создания его – уникального антигена. Вещества, способного дать нам, вампирам, истинное бессмертие, благодаря искусственно выработанной устойчивости нашего тела к смертельным для нас вещам. Моя задумка была гениальна и проста одновременно: досконально изучить людскую кровь, разложить ее буквально на молекулы и выяснить, что отвечает за их стойкость к серебру и святой воде. Выудить, вычленить этот удивительный антиген крови и попытаться ввести ее в нашу вампирскую. Да так, чтобы новое вещество прижилось и стало нашим щитом против этой не поддающейся понимаю опасности.

На словах легко сказать, но как это сделать? Я фанатично отдался изучению крови. Путешествовал по миру, рассматривал для экспериментов разные расы. Через несколько десятков лет вызрели в моих исследованиях первые результаты. Оказалось, что ближе всего подходит кровь людей из той расы, из которой происходишь ты сам. Само собой до перерождения. Верования будто впитываются в нас с молоком матери, тянутся от предков и лучшие результаты получаются только тогда, когда мы используем кровь тех, кто с нами одного, так сказать, вероисповедания.

Мне пришлось всерьез изучать такую науку как психология, которая пока еще только начинала формироваться. Кто бы мог в те времена подумать, что истоки силы зарождаются в человеческих мыслях. Полагаясь на могущественного Бога, в которого люди фанатично верят, они не подозревают, что сами генерируют силу, она зарождается и сохраняется в них самих. Я назвал это "воля к жизни" или "психологическая сила". Она особенно заметна у некоторых людей на закате жизненного пути, когда твердая, несокрушимая уверенность и желание продолжать земной путь заставляют их еще и еще продлевать свои годы. Такое я наблюдал у стариков. Остальные же включают свои генераторы жизни только в экстренных ситуациях – во время войны или любой другой смертельной опасности. Люди с наличием жажды жизни и веры в Бога – вот идеальные кандидаты для моих исследований. Война дает мне все это. Они хотят жить и перестают быть атеистами.

Я обосновался в Европе, которую периодически захлестывали войны – лучшее место для моих последующих экспериментов. Католики, православные, протестанты – разница не велика, поклонение Христу делало их кровь более-менее схожей между собой. А вот на африканском континенте и в Азии я получал совсем другие результаты. Но православные, с их идеей крестов и икон, святой водой, которой они лечатся по любому поводу и умывают плохо спящих детей, чтобы отпугнуть ночные кошмары, были идеальными подопытными. Поэтому позже, в начале двадцатого века, я перебрался уже в Россию под своим именем барона фон Штейна.

Но начало моих первых серьезных исследований пришлось на годы, проведенные в Европе. Войны, раздирающие ее границы, были мне на руку. Любая война помогает науке, а послевоенное время всегда сопровождается огромным научным рывком. В медицине особенно. Так случилось и в этот раз.

В самом конце девятнадцатого века, когда я работал врачом в одной из психиатрических клиник Берлина и попутно тайно проводил свои эксперименты, медицинское сообщество разорвалось от новости, что Карл Ландштейнер из Венского университета наконец-то понял, почему одни переливания крови проходили успешно, а другие вели к гибели подопытного. Он выявил то, к чему я как раз подходил в своих первых исследованиях: есть разные типажи крови: "А", "В" и "О". Или группы, как он их назвал. Он вывел три, хотя мой научный опыт подсказывал, что, все-таки, есть еще одна, правда встречается она значительно реже других. К тому же, именно я первым выяснил то, что другие ученые поняли гораздо позже: группа крови типа "А" была самой древней в истории и ее генетические изменения привели к появлению групп "О" и "В". Именно тип "А" является предковым аллелем, и, не без основания подозреваю, что именно его мутация и привела к появлению нас.

Тем не менее, громкое открытие Ландшейнером групп человеческой крови в 1900 году стало сенсацией и отправной точкой для новых исследований, в том числе и моих. Через два года коллеги Карла осторожно добавили к списку четвертую группу – "АВ". Но прошло еще пять лет, прежде чем это подтвердил и доказал чешский врач Ян Янский. Выявил, можно сказать, случайно, искал связь между психическими заболеваниями и составом крови. Я уже тогда знал, что такой связи нет. Но психушка – действительно замечательное место для экспериментов с кровью: большое количество разномастной публики в одном месте и все они под твоим контролем. Однако задумка Янского была и в правду интересной: я тоже рассматривал и изучал со всех сторон идею, как психические заболевания и мысли пациента влияют на состав крови. Ведь вера и безверие отражаются на крови – это я уже точно знал. Поэтому еще раз убедился, что сам иду по верному пути и приближаюсь к разгадке тайны собственной защиты и бессмертия.

Иногда, признаюсь, меня захлестывала обида, что я, часто опережая в исследованиях своих ученых коллег, не могу разделить с ними лавры славы и всеобщего уважения. Например, Ландшейнер получил за свое открытие Нобелевскую премию. А я, опередив его на несколько лет, ничего. Но мое негодование и обиду всегда остужала другая мысль: их жизни конечны и при всем желании у них нет шансов добраться к великим разгадкам, они умрут раньше. Я же, находясь в тени, имею то, о чем каждый из них мечтает гораздо больше, чем о мировой славе и признании – возможность столетиями проводить свои эксперименты и не только стоять у истоков открытий, но наблюдать их развитие и совершенствование в веках. Это знание меня грело. Если так можно сказать о теле, которое остается холодным.

Активно стала развиваться серология, врачи и ученые наконец-то заинтересовались сывороткой крови, взаимодействием антител сыворотки с антигенами. Я бы мог им об этом многое рассказать, но, боюсь, мои эксперименты их бы шокировали. Они формалисты и педанты, проводят свои исследования в пробирках, редко кто решается использовать даже организмы животных. Я же лишен этих предрассудков. Мои пробирки – живые люди, и я абсолютно уверен, что это невысокая цена за результат.

Благодаря серологии стало возможно точно определить, сформировался ли у человека иммунитет после вакцинации. А если это использовать на нас, вампирах? Этим я и занимаюсь: Гаврила создает нового вампира, а через сутки, когда тело полностью перерождается, я прихожу в старый пакгауз и ввожу вновь обращенному один из образцов созданной мной сыворотки на основе антигена, который я скрупулезно вытаскиваю по каплям из человеческих подопытных. Благо поезда с ранеными дают мне большую базу вариантов.

Мои исследования показывают, что лучшая кровь как раз не у высшего командного состава. Там часто встречается и совсем плюгавенькая, порченная. Я ищу особых людей. В их крови смелость, благородство, самопожертвование и минимальный страх перед смертью. Пока лучшие результаты у меня выходили из крови летчиков. Их организмы создают уникальный белок, в ходе сложного эксперимента я вычленяю его из плазмы крови. Смешиваю в определенной пропорции со святой водой, в которой есть ионы серебра. Иногда разбавляю кровь этой водой перед вычленением белка. В ближайшее полнолуние полученный антиген ввожу сделанному Гаврилой вампиру. К сожалению, пока положительный результат не получен: даже небольшое количество святой воды прекрасно взаимодействует с антигеном, но он никак не хочет врастать в "систему безопасности" вновь обращенного. Они либо сгорают изнутри, либо рассыпаются в черный пепел. Зрелище не из приятных. Но я каждый раз напоминаю себе, какую великую цель преследую. И что ради нее мне приходится изводить на эксперименты существ своей расы. Но оно того стоит. Людей я уничтожаю гораздо больше. Никогда не смирюсь и буду бороться с тем, чтобы наша еда не могла нас убить.

Глава 5 Случай на станции

Глава 5 Случай на станции

– Мать, ты чего потеряла?

Казах обращался к полной женщине, которая, прижимая к груди узелок, суетливо металась по платформе. Явно деревенская, не из местных, одета просто. Та дернулась, оглянулась. В глазах слезы:

– Опоздала...

– Чё? Куда опоздала-то?

– Так поезд же был на Воронино, я хотела с машинистом сыночку тормозок отправить. Каждый месяц собираю, он знает... Ждать будет. Он там, в Воронино, на станции грузчиком работает, ехать далеко мне туда, только вот и могу, что раз в месяц выбраться из деревни, да и то ненадолго, дома младшие остались без присмотра. А так старшенькому хотела гостинец передать, да вот, не успела в этот раз...

И она, громко шмыгая носом, стала вытирать уголками узелка красные мокрые глаза.

– Эх, печаль... – сделав грустное лицо покивал Казах, помолчал. – Слушай, мать, а у тебя же сын как и я грузчик? В Воронино говоришь?

Та молча покивала, глаза полные слез. В руках теребит узелок, переминается с ноги на ногу в старых валенках по грязному снегу платформы.

– Так может я тебе помочь смогу, своим-то помогать надо, верно? Тут сегодня после полуночи один состав топливный пройдет, как раз через Воронино будет ехать, там разгрузка. Давай я машиниста попрошу, пусть он на станцию закинет, твоему передадут.

Глаза женщины вспыхнули надеждой, она даже перестала шмыгать красным носом, но какая-то мысль испугала ее и она интуитивно прижала к себе завязанный узелок для сына.

– А как же...Как же его найдут-то? Он знает, что каждый месяц двадцатого числа я с поездом в обед отправляю передачку ему, к нему и подходит забрать. А тут другой поезд... Как же узнает-то?

– Ну, мать, ты даешь! Ты скажи имя и фамилию, я машинисту передам для кого передачка-то. Он, пока разгрузка будет, отдаст начальнику станции. А тот своих работяг всех знает, твоего сына найдет и все отдаст, – видя сомнения женщины, как бы равнодушно добавил, – ну, не хочешь как хочешь, я помочь хотел... Можешь сама ночью приехать и отдать с другим поездом. У меня тоже мамка есть, понимаю, как она за меня переживает...

И, развернувшись, будто собираясь уйти, Казах неторопливо двинулся вдоль путей.

– Сыночек, погодь!

Казах этого и ждал.

– Тебя мне сам Бог послал! Ты ж как мой старшенький, тоже грузчик. А свои своих не обидят. Возьми, прошу, передай с поездом ночью, – и она дрожащими руками в грубых дырявых вязаных варежках сунула Казаху в руки узелок. – Это для Василия, Василия Иванченко, грузчик со станции Воронино, только передай, сынок, умоляю!

Казах насупился:

– Мать, да ты чего! Сказано же, сделаю! За других там на станции, конечно, отвечать не могу, сама понимаешь, но тут передам, все как водится. Запомнил: Василий Иванченко, грузчик из Воронино, гостинец от матери.

Женщина счастливо закивала, даже заулыбалась. Потом, будто вспомнив что-то, суетливо полезла в карман и выудила деньги, стала Казаху совать в карман:

– На, сынок, возьми! Тут немного совсем, не обессудь, но больше нет. Я машинистам даю, когда посылочку берут... Понимаю, тебе хлопот больше, поезд ждать, договориться, но больше и правда нет...

– Да что ты, мать! Не переживай, все в лучшем виде сделаю, – уверенно сказал Казах, но деньги, которые она дрожащей рукой сунула ему в карман тулупа, не вытащил и обратно не отдал.

Она еще несколько раз напоминала имя и фамилию сына. Казах уверенно кивал и убеждал, что все запомнит и организует. Напоследок обняла его:

– Спасибо, сыночек! Помог ты мне! Мир не без добрых людей! Молиться за тебя буду! Спасибо, спасибо, родной...

Она вытирала слезы и все как-то неуклюже кланялась, кивала, порывалась обнять высоченного Казаха. Тот мягко, с улыбкой отстранился. Счастливая и успокоенная она быстро ушла.

Казах глянул на Максима, который сидел рядом на старом ящике от патронов, курил и в этот диалог не вмешивался. Уселся на соседний ящик и расплылся в довольной улыбке, обнажая все зубы. Цепкими руками прощупал узел:

– Да тут, похоже, банка тушенки есть! И сухари с салом! Пируем сегодня!

Максим хмыкнул:

– Для тебя, брат, в аду отдельный котел приготовлен.

Казах весело заржал.

– Не стращай, пуганые. Не верю я в эти сказочки. Ад у нас тут, на земле, уже второй год. Так что, если он и там есть, не страшно.

– Да ты такой языкастый, что и с чертями договоришься, – улыбнулся приятель.

– А то! Тем более опыт с нечестью договариваться имею, – понизив голос подмигнул Казах Максиму. Заржали. Вытянув голову, Казах прищурился, высмотрев кого-то:

– Глянь, принесло кого...

На платформе в старой латаной телогрейке поверх черного одеяния стоял отец Сергий и разговаривал с одним из бойцов. Что-то спокойно и вдумчиво разъяснял тому, а молодой парень серьезно слушал.

– А представь, как было бы занятно вот этого к Барону на ужин пригласить, – Казах хохотнул.

Максим поморщился. Не то, что он был против самой этой идеи. Просто отец Сергий с недавних пор вызывал у него неприязнь и даже некоторое отвращение. Он не раз видел, как Шурочка восхищенно и восторженно беседует с этим попом. Так на него, Максима, она никогда не смотрела и никогда так с ним не разговаривала – с улыбкой на лице и с добротой в голосе. Максим завидовал.

– Да, это было бы интересно. И наверное не особенно трудно, сказать этому деду в рясе, что помирает кто на старом складе и тот примчался бы спасать душу...

– Ну, вот и возьмем на заметку этот персонаж, если Барон затребует кого из церковников. Он же говорил, что ему нужны почище и порелигиознее... Этот вроде подходит. Хотя знаешь, я слыхал, что среди них тоже полно тех, у кого рыльце в пушку. Утром песнопения по церквям своим воют, о смирении вещают, а вечером по кабакам и девкам шатаются...

– Этот вроде правильный... Вон, постоянно на станции ошивается, и в госпитале, я его там не раз видел, когда приходил к ...

Максим замолчал на полуслове. Но Казах и так понял, что причиной была медсестра Шурочка. Сделал вид, что не обратил внимание на смущение друга, резонно заметил:

– Ну, это брат, не показатель. Ты и сам знаешь, что можно днем в больничке праведником быть, а ночью грехи творить... Пошли, узелочек припрячем в бараке, да пахаваем. А то скоро снова разгрузка, а я что-то проголодался. Хорошо день начался, прибыльно... Побольше бы таких дур.

Бауыржан Ахметов родился летом 1917 года недалеко от Актюбинска, в небольшом ауле. Про свое детство и семью вспоминать не любил, отшучивался, когда соседи по бараку, греясь у буржуйки, травили истории, рассказывали кто откуда и вспоминали жизнь из такого уже далекого мирного детства. Даже Максим толком о приятеле ничего не знал. Только то, что смекалистый и умеющий решать "дела" Бауыржан через знакомых попал под "бронь": железнодорожники получали отводы, так как работали на важных стратегических объектах. И уже два года Ахметов, которого никто не называл по имени и фамилии, а только по приклеившемуся к нему с первого дня прозвищу "Казах", числился грузчиком и путейцем.

Высокий, жилистый и сильный, с неизменной ухмылкой. Нос его был некогда сломан и теперь, чуть сбиваясь на сторону, придавал лицу слегка хищное выражение. Худое лицо с высокими скулами и темные живые глазки. Хваткие, оценивающие, умные. Была в нем даже некоторая харизма, но с подлостью: умел улыбаться и заговорить так, что ему верили. Одевался он опрятнее, чем другие грузчики: ватник или телогрейка без прорех, хорошие валенки. Всегда у него водилась махорка и спирт. И вроде был он обычным парнем, каких много, любитель позубаскалить, но всегда знал когда и с кем можно шутить, кому что говорить. Чутко улавливать сущность людей и сразу прикидывал, как того или иного человека можно к себе расположить и использовать. Для Казаха война не была ни трагедией, ни горем – это был рынок, где, имея правильных знакомых и покровителей, можно было хорошо устроиться и не бедствовать.

Глава 6 Подарок

Глава 6 Подарок

– Шурочка, принесите еще бинтов... и стрептоцида! Побольше...

Иван Иванович и другие врачи уже начали осматривать новую партию раненых. Как часто бывает, в первые несколько часов была неразбериха, суета и максимальная загруженность всего медперсонала небольшой больницы.

Еще на станции, на специальной разгрузочной площадке, когда бойцов снимали с поездов, их сразу сортировали по степени тяжести и профилю ранения. Тяжелораненых отправляли в ближайший специализированный госпиталь. Сюда же, в местную маленькую больницу рядом со станцией, организованную наспех из закрывшегося училища, поступали легкораненые – те, у которых костная ткань оставалась ненарушенной. В первые часы проводилась санитарная обработка и регистрация, затем осмотр врачами и оказание первой неотложной помощи. И только потом потихоньку все замедлялось и входило в привычный больничный ритм жизни. Врачи устанавливали план дальнейшего лечения, обходя каждого и давая указания сопровождающим медсестрам. И этот конвейер не останавливался ни днем, ни ночью.

Бинтов всегда не хватало и их использовали по несколько раз: стирали и стерилизовали в прачечной при больнице. И так по кругу. Иван Иванович, как обычно, обходил своих новых пациентов, сегодня с ним рядом дежурила Шурочка Белова. Доктор быстро, но внимательно осматривал, ощупывал, прослушивал и диктовал молоденькой медсестре указания по перевязкам, уколам и лекарствам. В соседней комнате другие врачи доставали из ран осколки и пули. Шурочка, хоть и храбрилась, но все равно было страшно. Такие смены с хирургами давались ей намного сложнее: уж очень жутко звучал скрип металлических скальпелей при рассечении фасций и мышечной ткани. Поэтому она больше любила дежурить в палатах.

Иван Иванович не был хирургом, он был врачом общего профиля, поэтому обходы с ним были для молоденькой медсестры не такими страшными. Да и то, как доктор мог успокоить бойцов, вселяло и в нее некоторую уверенность. Он никогда не выходил из себя. Однажды она спросила, как ему удается сохранять такую твердость и невозмутимость, ведь некоторые раненые вели себя агрессивно, не всякий мог психологически справиться с полученным увечьем. Да и люди встречались разные.

– Понимаете, Шурочка, я, наверное, умер тогда, когда вернувшись домой понял, что нет у меня больше семьи. Что-то щелкнуло и разорвалось во мне. И теперь я существую только вот ради этих мальчиков на койках, а иначе бы давно...

Он замолчал. А Шурочке стало стыдно, что она своим вопросом разбередила душевную рану и напомнила о самом больном. Попыталась переключиться на другую тему:

– Иван Иванович, вы замечательный врач, врач от Бога!

– Помните, как говорил наш великий Николай Иванович Пирогов? "Война – это травматическая эпидемия", поэтому больше всего на фронте ценится профессия хирурга. Мне, к сожалению, переучиваться уже поздно, возраст не тот. Да и руки часто дрожат от нервного напряжения, вы это и сами не раз видели. Так что моя участь – рядовой врач...

– Все важны, Иван Иванович...Все!

И так она это страстно сказала, что по серьезному лицу доктора тенью прошла скромная улыбка. Он отложил стетоскоп, которым слушал очередного новенького:

– А вот у этого бойца пневмония... Так-с, значит записывайте план лечения... Утром и вечером давайте ему...

Так они подходили к каждому. Иван Иванович, опираясь на свой огромный опыт и врачебное чутье, безошибочно и быстро ставил диагноз, после чего определял дальнейший курс лечения. Раненые оставались тут от двух до четырех недель и, подлечившись, снова отправлялись на фронт.

В госпиталь часто приходил отец Сергий. Не навязывался. Просто предлагал помощь, если кто-то из бойцов желал поговорить. Священник знал, что многим из них нужно было выговориться или просто поделиться своими страхами и болью. Успокаивал, залечивал другие раны, душевные. Не гнушался и любой работы: кому судно вынести, кого на постели посадить поудобнее и покормить из ложечки, кому помочь письмо родным написать.

Было ему пятьдесят лет, но выглядел значительно старше. Первую мировую прошел солдатом, дослужился до ефрейтора. И там, на полях залитых человеческой кровью, среди мертвых и израненных тел, страха, боли и ужаса нашел Бога и свое предназначение в этом мире. Сразу после войны пошел в семинарию, позже был направлен в маленький местный приход. По природе своей был спокойным и рассудительным, но порой вспыхивало в нем что-то яростное и непокорное, из той прежней жизни, когда нужно было бороться и победить любой ценой.

Отец Сергий любил читать и частенько посещал местную маленькую библиотеку. Он договорился брать книги для раненых, кто что просил, и несколько раз в неделю приносил их в госпиталь. Там помощь его принимали с благодарностью. Хотя, поначалу, руководство сомневалось, оказывает ли приход священника на бойцов правильное действие: еще чего гляди будет им навязывать религиозное смирение и покорность судьбе. Но страхи были беспочвенны: отец Сергий, прошедший войну и прекрасно понимавший, как она разрывает не только тело, но и человеческую душу, помогал людям собирать по кусочкам свои израненные надежды и веру в будущую спокойную мирную жизнь. Доктора лечили тела, он же – искалеченные души.

В тот день к Шурочке на смену в очередной раз заявился Максим. Он все чаще старался подкараулить ее после работы. Подойти и поболтать при выгрузке раненых с поездов, когда она была на станции, получалось плохо. Шурочка была занята и спокойного разговора не выходило. Максим знал, что через несколько часов, когда все поступившие в госпиталь будут зарегистрированы и осмотрены, а нужные процедуры сделаны, у медсестры будет маленький перерыв. Вот и пришел сегодня, да не просто так, а с ценным подарком.

Она как раз несла по коридору таз с бинтами. Увидела его, поджала губы.

– Шура, постой...

Девушка остановилась, поставила таз на подоконник. Видя ее недовольство он смутился:

– Я ненадолго, дело есть... На, возьми. Тушенка. Для тебя берег.

Он гордо протянул ей банку, а она, даже не взглянув на нее, посмотрела в его глаза и спокойно сказала:

– Спасибо. Но не нужно.

– Да ты чего? Я же по-хорошему, от души! Видишь, не жадничаю, – и, собравшись с духом, выдал, – нравишься ты мне.

Она замерла, смутилась.

– Максим... Не получится у нас ничего. Разные мы...

Он скривился. Не такого ответа ожидал. А Шурочка, краснея, попыталась сбивчиво тихо объяснить, что не ищет отношений, что благодарна ему за внимание, но не может ответить на его чувства... Максим зло перебил ее:

– Не распинайся... Понял!

Резко кинул банку с тушенкой в таз с бинтами, развернулся и, не прощаясь, быстро пошел к выходу из госпиталя.

Шурочка стояла и смотрела ему в след. Чувствовала себя паршиво. Вроде и правильно, что все сказала как есть, но ее не оставляло ощущение, что все это прошло грубо и коряво. Посмотрела на банку тушенки. Не хотелось принимать от Максима ничего, но что же с ней делать? Не выбрасывать же такое богатство...

– Александра, у тебя все хорошо? Ты чем-то расстроена?..

Она вздрогнула, обернулась. Рядом стоял отец Сергий и внимательно смотрел на нее:

– Ой, задумалась просто..., – и тут же расплылась в улыбке, – Вы-то мне как раз и нужны! Батюшка, возьмите!

Она протянула ему банку тушенки. Отец Сергий удивленно и непонимающе посмотрел на нее. Шурочка стала сбивчиво объяснять:

– Мне это парень один знакомый принес, а мне не надо...

– Александра, ты чего? Ты посмотри какая худая, одна кожа да кости! А я посмотри какой? – Отец Сергий смешно надулся и расправил плечи, – Видала? Так что бери и ешь, повелеваю!

И он весело подмигнул ей. Она тоже заулыбалась, но покачала головой:

– Понимаете... Тут такое дело... Он мне не нравится, не уютно мне с ним, какой-то он... Я бы эту тушенку все равно не взяла, да он кинул и ушел. А я не хочу от него ничего принимать, понимаете?.. Поперек горла мне эта тушенка будет...

Отец Сергий внимательно посмотрел на нее и все понял. И что тут произошло, и что она не сказала. На несколько мгновений задумался и потом предложил:

– Слушай, Александра, а у меня тут есть одна семья знакомая, многодетная. Там отец и старшие братья на фронте, а мать с двумя малышами одна белкой крутится, прачкой работает тут, при нашем госпитале. Давай их угостим, раз ни тебе, ни мне не надо?

Шурочка радостно закивала. Так банка тушенки, не доехавшая до станции Воронино для грузчика Василия Иванченко, принесла большую неожиданную радость нуждающейся семье.

Глава 7 Дневник Барона. Биография

Глава 7 Дневник Барона. Биография

Как бездарно я потратил первые сто лет своей новой жизни. Увы! Когда понимаешь, что перед тобой открылся бесконечный путь и ты один из немногих избранных, который имеет право коснуться вечности и перешагивать, не оглядываясь, через людские жизни, теряешь ощущение времени. Я был молод и глуп. Но у меня были деньги и чувство невероятного превосходства над всеми вокруг. Еще бы! Быть бароном из рода фон Штейнов по рождению и бессмертным вампиром по крови – этот щедрый подарок судьбы вскружил мне голову. Я хотел попробовать всё и всех, увидеть весь мир и даже заглянуть за его еще непознанные пределы... И провел первые десятилетия ярко, жадно пользуясь каждым мгновением жизни и вгрызаясь в каждый сладкий момент. Но постепенно пришло осознание, что всем можно пресытиться. И неприятное понимание, что люди, которые стоят ниже нас в пищевой цепочке, могут быть причиной нашей смерти. Какая усмешка эволюции! Они, со своими маленькими возможностями и коротенькими жизнями, могут оборвать нашу невероятную и, казалось бы, бессмертную жизнь обычным серебром, осиновыми деревяшками или этой, совершенно не поддающейся логике научных экспериментов, освященной водой.

И я погрузился в раздумья об этом... Как мы, избранные, можем быть уничтоженными собственной едой с их нехитрым оружием против нас. Как же мы можем противостоять им?

Я один из немногих стал искать ответы. В своих поисках объездил весь мир, собирая бесценную информацию по крупицам. Иногда жизнь меня сталкивала с такими же как я. И стало приходить понимание, что мы будто расслаиваемся на касты и не все равны. Я искал знания во всех библиотеках и старинных манускриптах, везде, где тянулся через века незримый след нашего присутствия. Даже побывал несколько раз в библиотеке Ватикана. Очень опасная территория для нас. Но, как оказалось, истинной веры, которой я так боялся, там гораздо меньше, чем красивого религиозного декора. Там мало опасного серебра, там много алчного золота. Мало веры, много власти. Фанатичная вера живет рядом, у ворот Ватикана. Ее в изобилии приносят все эти бесконечные потоки паломников и богомольцев, жаждущих коснуться дыханием и взглядом священного места.

Именно там, в папской библиотеке, я нашел бесценную ниточку – там я узнал об Ордене Дракункулюса. Однажды я уже слышал о нем во Франции от одного старого мудрого вампира, с которым столкнула меня судьба. Но я был тогда молод, наслаждался своим бессмертием и не задумывался, что когда-нибудь даже им я стану тяготиться.

Но, листая десятилетия жизни и перешагнув рубеж первого столетия, я вдруг понял, что все, что меня радовало, приедается и теряет вкус. Даже кровь. Во всем ее разнообразии. А я перепробовал за век много кого!, – даже ее вкус теряет свежесть, возбуждающее ощущение новизны притупляется. А ведь это самое ценное, самое важное! И я понял, что я, барон фон Штейн, потомок древнего аристократического рода, так бездарно распорядился первой сотней лет своего бессмертия. От рождения я получил и титул, и деньги, и острый ум, а что в итоге? Да, есть обратная сторона бессмертия – ты не можешь слишком ярко засветиться в потоке человеческих жизней как великий ученый, скульптор или поэт. Гений должен быть смертным, иначе грош цена его вечной гениальности. Но я понял, на что хочу потратить свои последующие годы, десятилетия и столетия – я хочу быть не просто избранным среди людей. Я хочу стать избранным среди себе подобных. И вот тогда, когда это осознал, я начал поиски. Мои искания через годы привели меня к первому упоминанию об Ордене Дракункулюса.

Осторожное, вдумчивое, внимательное прощупывание древних манускриптов и текстов показало, что след этого Ордена тянется в веках. Только жаждущий до знаний увидит его незримое присутствие в каждом серьезном событии этого мира. Вампиры из этого Ордена – избранные из иных. Вампирская элита. Не просто охотники, они распорядители мира, по-настоящему привилегированная каста.

Это маленькое закрытое общество, члены которого знают друг друга столетиями. Они с большим и придирчивым вниманием относятся к новым членам. Сюда не попадают "простолюдины" нашего рода, и те, кто живет меньше двухсот лет. Собственно, для нашей удивительной расы двести лет является своеобразным показателем твоего ума. Большинство вампиров не проходят и рубеж ста лет. Став бессмертными по насмешке судьбы или глупому стечению обстоятельств, они могу только охотиться и не думают о своем развитии. Им наивно кажется, что их бессмертная жизнь дает им привилегию над человеческим родом. Но именно люди их и приканчивают. Своими колами, крестами, священным огнем, инквизицией или что там еще они придумывают новенького из века в век?

Неписаный закон, действующий в мире людей, работает и у нас: переставая развиваться, ты быстро катишься к смерти. Поэтому до первой сотни лет доходят меньше половины обращенных, до двух сотен меньшая часть даже этих немногих оставшихся... Вот это и есть переломный момент: тут ты либо не сможешь жить в новом времени, так как не подстроился и не учел развитие науки и людей, а они в последние сто лет что-то уж очень рьяно взялись за исследования во всех областях, либо ты просвещаешься, идешь в ногу со временем и несешь свое драгоценное бессмертие дальше – к пределам вечной жизни.

Я понял, что хочу быть одним из таких избранных. И, скитаясь от одной странной идеи к другой, у меня созрела мысль, что есть неплохие шансы быть тем, кто отведет от нашего великого рода иных человеческие способы борьбы против нас. Люди в последние века стали умнее. Они даже стали открывать на нас охоту. Того и гляди начнут отлавливать вампиров для экспериментов и вот тогда мы будем в еще большей опасности, если они найдут, как нас можно уничтожить всех разом. Я решил опередить их и стать тем щитом, что закроет наш уникальный род от их ученых изысканий. Я сам стану ученым, благо времени у меня достаточно, и найду, что же такое есть в их крови и нет в нашей, что они могут противостоять таким простым вещам как осина, серебро и церковные побрякушки. Я стану Великим из Лучших в своем роде – разве не благородная цель? У них есть Христос. У нас, иных, этим мессией стану Я.

ЧАСТЬ 2 ГОСПИТАЛЬ Глава 8 Летчик Алексей Никитин

ЧАСТЬ 2 ГОСПИТАЛЬ

Глава 8 Летчик Алексей Никитин

Он первый раз попал в госпиталь. Раньше везло, а в это раз задело, и хорошо так задело. Бок немного распорол, но это быстро заживет, не страшно. А вот ногу подвернул сильно, когда выпрыгивал из горящего самолета. Серьезное растяжение. Доктор сказал, что за недели три-четыре заживет, а пока ходить осторожно, с костылем, и лишний раз не давать нагрузку. Еще левая рука пострадала, а ведь она газ дает в самолете, это важно. Попал в эвакуационный поезд. Злился, что выбыл из строя. А потом увидел ее: стройная, маленькая, улыбчивая и какая-то вся светлая, уютная в своем белоснежном халатике, с подстриженными темными волосами, иногда выбивающимися из-под медицинской шапочки. Она шла по большой палате, некогда бывшей учебным классом, подходила к каждому раненому, спрашивала что-то, откликалась на просьбы, протягивала лекарство, делала уколы. Он замер, потерялся. До прихода медсестры хотел попросить обезболивающее посильнее – рана в руке противно ныла, из-за этого ночью плохо спал. Но когда молоденькая медсестричка подошла к нему, заготовленная просьба растворилась в голове, и он на ее приветливое: "Как вы себя чувствуете?" пробурчал что-то невнятное, что "все хорошо". Затаив дыхание смотрел, как она уверенно и быстро размотала его повязки, осмотрела руку и бок:

– Сейчас немного пощиплет... Потерпите...

Он молча кивал, так и не мог ничего сказать. Просто смотрел на нее. Лучик света. Теплый человек в хаосе войны. Шурочка. Это позже он узнал, что ее все тут так называли. С нетерпением ждал ее приходов и смен, с надеждой приподнимал голову, когда открывалась дверь в большую палату на полтора десятка коек, где лежал он. С удивлением и стыдом поймал себя на мысли, что уже не так рвется на фронт и хочет еще немного задержаться тут. Чтобы видеть ее. Слышать. Говорить с ней. Пока, правда, получалось перемолвиться только парочкой незначительных фраз о здоровье и предписаниях доктора. Жадно вслушиваться в ее голос, когда она разговаривала с другими бойцами из палаты и с нетерпением ждать, когда же она подойдет к его койке. А потом глупо и, порой невпопад, отвечать, а после больно пенять на себя за несуразные реплики, когда она уходила. С ревностью ловить ее улыбку или похвалу, адресованную другому бойцу.

Алексей Никитин, молодой летчик двадцати четырех лет, впервые в жизни влюбился как мальчишка. Бессонными ночами, то ли из-за боли в руке, то ли из-за мыслей, тянущихся из непокорного сердца, он пытался остудить себя, здраво и правильно разложить в голове все по полочкам. Он скоро уедет, она, скорее всего, не одинока – ну не может же такая девушка быть одна? Эта мысль прожигала Алексея каждый раз, когда он думал об этом. Есть ли у него шанс? Есть ли у них будущее? Каждую ночь, смотря в темный потолок, он обещал, что завтра непременно поговорит с ней, попытается хоть что-то узнать, осторожно, аккуратно, чтобы она не догадалась об его мыслях и чувствах. Он же серьезный и взрослый мужчина, он сможет. Но наступал новый день, она приходила одна или с доктором, или с другой медсестрой постарше и... И ничего. Он терялся, робел, не мог выдавить из себя ничего, кроме дежурных фраз.

Особой мукой и одновременно радостью было то, когда Шурочка делала перевязку. Ее маленькие тонкие пальчики быстро снимали бинты, промывали и дезинфицировали рану, бережно и аккуратно мотали. А он боялся выдохнуть, краснел и отводил взгляд, когда она мельком поднимала глаза от его искалеченной руки и смотрела на него.

Пять первых дней, которые он пробыл в госпитале, казались вечностью. И время он отсчитывал только по тем минутам, когда Сашенька Белова приходила на смену. На шестой день она пришла не одна, а с каким-то священником. Тот, войдя в палату, сразу громко всем представился и предложил помощь. Несколько бойцов откликнулись и тот сразу пошел к ним. Алексей даже не запомнил, как звали священника, все его внимание было приковано к милой Шурочке.

– Леха, а ты из какого полка?

– 249-го, истребительно-авиационный...

– Ух ты, летчик!.. А я пехота... А вот видишь, у окна, Семен с головой перебинтованной – артиллерия! У нас тут кого только нет, да мужики?.. А ты в каком звании?

– Младший лейтенант.

– Слушай, а долго учиться? Ну, чтобы на фронт потом летчиком?

– Минимум сорок часов налетать надо. Хорошо бы больше, но в наше время не выходит. Сдаешь норму: с инструктором вылетаешь на ЯК-1. Первый полет с ним: взлетаешь, делаешь круг и на посадку. Второй полет уже без него, то же самое. Если справился, готов лететь на фронт.

Алексей немного упростил схему. Не хотелось себя выпячивать и рассказывать, что еще в школе начал обучение в Кировском аэроклубе – всегда мечтал о небе и полетах. Потом была авиашкола летчиков-истребителей в Батайске. Был одним из лучших на своем курсе. Стал старшиной, отвечал за весь свой маленький отряд курсантов. И очень хорошо помнил тот день, когда всех их собрали в большой палатке и сообщили страшную новость о нападении немцев. В первые дни курсанты думали, что всех их переведут в пехоту – не до учебы сейчас. Но война быстро набирала обороты, страшной огненной волной катилась по родной земле, сметая всё, и подбиралась к Батайску. Ребят распределили по эскадрильям и старшиной был поставлен Алексей Никитин...

–А ты много фашистов сбил?

– К сожалению, немного, – Алексей смутился.

– Тю, хлопец, да не переживай ты, – весело подбодрил его весь перебинтованный дядька с соседней койки, – добьем мы цих гадов, усих в землицю заколотим по самые каски!

В палате засмеялись. В этот момент вошла Шурочка, улыбнулась:

– Смеетесь? Это хорошо! У нас один доктор все время говорит, что смех продлевает жизнь.

– Шурочка, а что на обед сегодня? – Семена всегда этот вопрос особенно интересовал, хотя ответы медсестер не отличались разнообразием, как и кухня госпиталя.

– Сначала обход будет, потом обед. А после обеда, если кому-то нужно письма домой написать, я помогу.

Она писала под диктовку тех трех бойцов из палаты, чьи правые руки были сильно изувечены и не могли держать ручку. В эти моменты Алексей жалел, что у него ранена левая. Задержать Шурочку возле себя было бы сладко. Да, пусть они не одни, вокруг люди и все прислушиваются, но она будет рядом, совсем рядом... Он смотрел, как она садилась на край кровати и быстро выводила на клетчатом листочке теплые послания, подложив под него книгу для твердости. Веселому дядьке соседу писала для его жены и двоих дочек. А Алексей, не слыша, что тот диктует, незаметно наблюдал за ней, ловил каждое движение. Иногда ему казалось, что и она бросает на него взгляды, не такие, как на других, немножко особенные, потеплее. И от этого томился: показалось или вправду выделяет его среди остальных?

Пришел врач и еще две медсестры. Начался обход. Иван Иванович осмотрел руку, попросил сжать пальцы в кулак – они еще слушались плохо и подрагивали, было задето сухожилие.

– Алексей, пока лежите, почаще тренируйте руку, чтобы мышцы не атрофировались, вот так, смотрите: сжимайте осторожно, но не через боль. Потихоньку. Вы же летчик, верно? Вам обе руки нужны.

Он ещё раз показал как двигать рукой и перешел к следующей койке.

Глава 9 Шурочка

Глава 9 Шурочка

В сентябре ей исполнилось девятнадцать. И звали ее Александра Белова, но все называли ее просто "Шурочка". Невысокого роста, стройная, с миловидным добрым лицом и еще немного пухлыми детскими щечками. За последние два года войны они стали впавшими, но это не портило ее. Наоборот, придавало образу еще больше хрупкости и какой-то уютной детской теплоты. Темные каштановые волосы убраны в две косички, от чего она еще больше походила на девчонку-старшеклассницу. Улыбчивая девушка с грустными глазами. Но не было в ней кротости и смирения, ожидаемого от такой, казалось бы хрупкой, худенькой девчушки. Год назад, когда она только пришла работать в госпиталь, старшая медсестра Кира Григорьевна, дородная женщина с большими сильными руками, скептически оглядела вновь прибывшую и покачала головой:

– Чем придется заниматься понимаешь? Раненых бойцов таскать, мыть, ухаживать... Для этого сила нужна, а ты вон какая щуплая, деточка. Не справишься.

– Справлюсь! Вы не смотрите, что я такая худая, я жилистая, – и девушка добродушно улыбнулась. Старшая медсестра лишь покачала головой, тяжело вздохнула. Про себя подумала, что наивная новенькая долго не продержится и скоро попросится туда, где полегче: поближе к прачечной, кухне или аптеке. Посмотрела на молоденькое доброе личико, темные косички ниже плеч...

– И косы остриги... Волосы чтобы покороче были, если хочешь работать тут.

– Почему?

Кира Григорьевна вздохнула и пояснила:

– Вши, милая. Везде вши. От этой напасти пока еще мало что помогает. Мы хоть и стираем все, и гладим, и моем всех прибывших... да толку мало. С фронта бойцов привозят всех завшивленных. Их стрижем, да только все равно зараза эта везде. Сама увидишь. Поэтому и говорю, постриги покороче. А со смены придешь домой, так одежду сразу в стирку или на мороз развешивай. Только так и спасаемся.

Но прошел месяц, потом второй... А хрупкая Шурочка, не имея большого опыта и жадно схватывая медицинское дело налету, не жалуясь на трудности работала в самых сложных условиях – с ранеными, подвозимыми санитарными эшелонами с фронта и отрекомендованными в их госпиталь. Было в ней что-то несгибаемое, крепкое. Старшая медсестра с любопытством приглядывалась к ней: какая чудная девочка! За годы работы в госпиталях и в мирное, и в военное время она много повидала сестричек – разные встречались. А в этой будто было что-то еще, светлое и такое чистое, что в ужасе, мраке и боли военного времени хотелось держать эту девочку рядом и греться от ее света, невидимого глазами, но ощущаемого душой и сердцем. Старшая медсестра повидала много людей на своем веку и хорошо знала, что военное время особенно поляризует людей и показывает их сущность: мрази быстро притягиваются к самому темному дну, а хорошие люди становятся святыми. Позже Кира Григорьевна нашла для себя ответ: для Александры Беловой движущей энергией была безусловная вера и настоящая искренняя доброта. А маленький крестик на шее Шурочки был ее силой и поддержкой.

Девушка осталась одна – мать умерла несколько лет назад, отец с братом были на фронте. Жила с пожилой одинокой слабовидящей теткой, сестрой матери. И очень привязалась к отцу Сергию. Он стал ее опорой, когда Шурочке исполнилось двенадцать и она трагически потеряла мать: та неудачно поцарапала руку, работая на огороде. На долго незаживающий нарыв поначалу не обратила внимания, а потом буквально за неделю сгорела от заражения крови. Тогда-то Шурочка и решила стать врачом. Вот только война поменяла планы и пришлось идти в училище на медсестру. "Потом обязательно выучусь и буду спасать людей," – пообещала она себе. Пошла работать в местный, организованный на базе закрытого училища госпиталь, а опустевшим маленьким домом занималась пожилая тетка. Так они тихонечко и жили вдвоем. По редким выходным, если у Шурочки не было смены, ходили в маленькую церковь, которой заведовал отец Сергий. Молилась об отце и брате. И помогая раненым верила, что, случись что с ними, где бы они ни были и в какой бы госпиталь ни попали, о них обязательно позаботится такая же медсестра, как она.Искренне считала, что все хорошее возвращается.

А тем временем на станции кипела жизнь, прибывали поезда, шла разгрузка вагонов, суетились люди, гудели паровозы... На одном из путей, прервав работу и покуривая самокрутки, вели разговор двое приятелей.

– Вот зря я тебе тушенку отдал для твоей... эээ, зазнобы, сейчас бы ее ... – Казах облизал губы и расплылся в хитрой улыбке.

– Кого? Шуру? – набычился Максим.

– Да не-е-е-е! Тушенку, говорю, сейчас бы того... Жрать хочу! Там, в узелке, сала и сухарей совсем немного было, а я мужик видный, да и ты тоже... Нам этого халявного пайка только на один зуб, а кормят нас тут херово... Если бы сами не крутились, отощали бы давно, работа у нас тяжелая...

– Ты зато варежками теплыми вязанными разжился, – напомнил приятелю Максим. – А тушенку мне, сам понимаешь... надо марку держать!

– Да, хорошие варежки та тетка связала, теплые, шерсть отличная, где только достала? – Варежки для грузчика – это то, что надо, да только ими брюхо не набьешь, – хмыкнул Казах. Посмотрел вдаль, скривился, – О! Ещё мясо подвезли, сгружать сейчас будут...

Максим проследил за взглядом Казаха: на путях стоял только что прибывший санитарный поезд. У вагонов суетились люди из госпиталя и несколько грузчиков с носилками, которые подошли помогать.

– Ты бы так не шутил, – понизив голос посоветовал Максим, – Услышит кто твои шуточки и проблем не оберешься.

Казах сделал невинные глаза:

– Слушай, брат, там реально такой фарш утром привезли... Без рук, без ног... Я мимо шел, меня к разгрузке припрягли... Пока таскал это мясо человеческое, чуть не вывернуло самого наизнанку. Их всех в тот госпиталь, что для тяжелых, повезли. Но я не понимаю, зачем таких спасать. Куда они потом, калеки эти? В цирк разве что. Вот без рук он что, оружие держать сможет? Или безногий ползать по полю будет? Отряды калек формировать станут? Лучше бы сразу таких приканчивали, на жратве бы сэкономили, а то толку с них...

– Ага, а на их место нас с тобой, как самых здоровых с руками и ногами?

– Э, нет... я лучше тут потягаю мешки, да гайки покручу, чем туда в пекло, а потом вот так... Убедил ты меня, пусть этих латают...

– Но ты все равно потише-то, а то сам знаешь... Услышит кто, как ты бойцов наших мясом называешь, и настучит. У нас тут ушей много...

– Это да, гнид вокруг полно, ухо держать востро надо..., – Казах подхватил инструмент и грустно заметил, – Что за время? Ни пошутить, ни пожрать... Зато мразей развелось...

Максим промолчал. Поднялся и пошел с приятелем осматривать следующий состав.

Максим Пешков был на четыре года моложе Казаха. Местный, из соседнего поселка. На железную дорогу пришел работать после школы, еще до войны, здесь же получил "отвод". Несмотря на то, что он с Казахом были по характерам полной противоположностью друг друга, сошлись быстро на теме общих ценностей и взглядов. Но для Максима война стала еще и возможностью чувствовать себя важным. Он помнил отношение к грузчикам до войны, сейчас было иначе. Да, не такое, конечно, как к бойцам, но все же уважения к ним, работникам железных дорог, стало больше. Да и медсестрички порой поглядывали с интересом, когда он помогал выносить раненых из эшелонов, направленных по местным госпиталям.

Максим был приземистый, роста чуть ниже среднего, оттого болезненно переживал, что не пользуется популярностью у девушек. При этом коренастый и широкоплечий, но какой-то весь угловатый. Руки у него были огромные, с толстыми припухшими красными пальцами, с вечными ссадинами и въевшейся машинной смазкой под ногтями. Лицо простое, часто хмурое и недовольное, глубоко посаженные карие глаза. Темные, коротко стриженные волосы и густые, сросшиеся на переносице брови. Таскал ящики, которые другие не могли поднять, и гордился этим. Но внутри он частенько чувствовал себя неуверенно, особенно рядом с веселым высоким казахом Бауыржаном.

А пару месяцев назад тут, на станции, на разгрузке эшелона, впервые встретил Шурочку. Две медсестры, поддерживая раненого с перебинтованной ногой и подхватив с обеих сторон, пытались вытащить его из вагона. Максим как раз проходил мимо, взглянул на молодых девчонок и притормозил:

– Так, пигалицы... А ну, показывайте куда его нести, – и легко подхватил мужика.

Девчонки засуетились, показывая, куда стоит усадить перебинтованного бойца. А Шурочка повернула к нему свое светлое личико и осторожно попросила:

– Если Вы не очень заняты, помогите нам, пожалуйста. Там еще четверо в вагоне, а на носилках мы вдвоем их поднять не можем. А Вы такой сильный...

Он покраснел. Невнятно что-то промычал и кинулся помогать незнакомой девочке. Пока выносил бойцов, усаживал и укладывал в грузовик, который пригнали на разгрузочную площадку из госпиталя, восхищенно исподлобья рассматривал медсестричку. Невысокая, стройная, красивая и "чистенькая" – он сразу решил про себя, что она-то ему вот как раз идеально подойдет. Шурочка его еще как-то по-доброму похвалила, и он поплыл. Ее благодарность принял за знак благосклонности и решил во что бы то ни стало заполучит себе эту девушку. Именно так он себе и говорил: "заполучить", потому что такие слова как "очаровать" или "влюбить" ему в голову просто не приходили.

Глава 10 Дневник Барона. Гаврила

Глава 10 Дневник Барона. Гаврила

Учитывая, что обратился я довольно поздно, мне как раз перевалило за пятьдесят, решение учиться в медицинском университете родной Вены было трудно осуществить. На молоденького, жадного до знаний студента, я был мало похож. Но у меня были время и деньги, хотя последних практически не осталось. За полторы сотни лет было потрачено слишком много, тем более, что мне приходилось каждые пятьдесят лет совершать махинации с собственным наследством, чтобы не вызывать подозрений кто я и какие притязания имею на деньги предков. Учеба была неофициальная, нанятые преподаватели не сильно удивлялись тому, что странный богатый финансист решил изучать медицину. Некоторые, особо любопытные, поплатились за свои интерес ко мне. Прошло еще пару десятков лет и я в совершенстве владел практически всеми знаниями, которые были доступны врачам во всем мире. Следующие годы я путешествовал по свету, представляясь доктором Штейном и пробовал кровь многих рас и сословий. Со временем я смог определять не просто разные вкусы, но и улавливать едва различимые оттенки.

Кровь идеально отождествлять с вином. Так, на вкус винограда влияет не только сорт и его, так сказать, элитарность, но и то, под какими лучами солнца и в каких условиях он вызревал, выдавлен под современным прессом или отжат по старинке, голыми ногами в чане. Выдержано ли готовое вино при нужной температуре и в бочках из правильно подобранной древесины. Хорошо бы в дубовых, но и степень обжига этих бочек также едва уловимой ноткой будет влиять на вкус. Но распознать послевкусие, уникальный, только этому сорту винограда присущий аромат и терпкость, тончайшие вкусовые оттенки, проскальзывающие в бокал – это может оценить лишь избранный.

Так же и с человеческой кровью. Вновь обращенным без разницы чью пить, лишь бы свежая. В силу древности наших животных инстинктов доминирует, в первую очередь, чудовищная жажда. После обращения они не могут сразу получить благородный дар улавливания вкусовых качеств человеческой крови. Грубые, пока еще неотесанные инстинкты нужно самостоятельно вытачивать, без сожаления отсекая все неуклюже-костное, примитивное. Но это дано понять не каждому из нашего рода.

Я же за десятилетия подобной "дегустации" облагородил свой вкус и стал по-настоящему избранным. А еще и тем, кто совершенствует свой разум. Я это понял наблюдая за многими из нашего рода. И таких ты сразу чувствуешь. Кажется полтора года назад я последний раз встретил такого перспективного вампира. Вернее вампиршу. Красивая женщина, с характером и даже принципами. Чуть старше сотни лет, но сразу видно, что есть претензия на элиту. Она проезжала через это захолустье на восток, хотела обосноваться на какой-нибудь маленькой станции, через которую гонят эти бесконечные эшелоны мяса на войну. Ее, как и меня, привлекала идея поездов с солдатами и возможность выбирать на свой вкус, а не довольствоваться тем, что удастся случайно поймать. Она не хотела получать лишь бы что. Как и я. Мы оба переросли то состояние, когда будешь хватать кого попало, только бы наесться. Это удел созданий с низким уровнем интеллекта. Я не такой. Она тоже была не такая.

Это вот Гавриле никогда не вырасти. Иногда я жалею, что обратил его. Но зная, как он фанатично предан, а подобная привязанность редко встречается среди нас, держу его как помощника. Да и неприхотлив он, обходится недорого – готовь пить любую кровь без разбора. Из любого. Непоправимо туп и совсем не брезглив. Это меня частенько раздражает. Но мысль о его непоколебимой вере в меня, как в избранного, перекрывает мое возмущение от его абсолютной косности.

Воспоминание о его обращении потихоньку стирается из моей памяти, заменяясь более важными мыслями, поэтому зафиксирую это в своем дневнике. На будущее. Заодно и наблюдения за ним, ведь у меня впервые за две сотни лет в подчинении вампир. За любыми привилегиями стоят обязанности. И я, как истинный творец и ученый, должен все записать. Придет время, когда я буду держать отчет перед Орденом Дракункуляюса. Я знаю, что они будут проверять, кого я обратил и для чего. Мои наблюдения, зафиксированные в дневнике, помогут мне объяснить им мои мотивы и поступки.

С Гаврилой все вышло, можно сказать, случайно. Я тогда бежал из Петербурга, как раз в это десятилетие город называли Петроградом. Всегда меня забавляло, как люди верхней касты, имея такие же коротенькие жизни, как и их поданные из низших, на правах сильных мира сего пытаются внести перемены в то, что было сотни лет до них и что веками простоит после них. Я помню, как в августе 1914 года русский царь Николай решил, что раз по миру шагает Первая Мировая, патриотически правильным будет переименовать прекрасный Санкт-Петербург с его "вражеским" немецким звучанием в славянское, близкое обывательскому уху Петроград. Все-таки люди в своем напыщенном величии такие забавные. Не нравилось ему немецкое "Бург". А что сейчас? Вторая Мировая и это уже город Ленинград. Я уверен, что и это название не останется за этим удивительным городом. Вернется старое, красивое, подходящее ему по величию и благородству – Санкт-Петербург. И это будет на моем веку, в этом я не сомневаюсь.

Прекрасный город с подходящим мне климатом. Мало солнца, много пасмурных дней. Особенная интеллигентная атмосфера. И люди... вкусные. Мне всегда этот город напоминал родную Вену – своей имперской архитектурой, прекрасными дворцами, восхитительными садами и парками постановками в театрах. Здесь жил истинный культурный дух Европы. Но когда в городе начинает пахнуть сменой власти и революцией, тут надо быть осторожным. С одной стороны: много крови, легче охотиться. С другой – ты сам можешь стать объектом охоты. Нет, не тех, кто ищет нас, избранных. А тех, кому нужны наши деньги на их сомнительное горланистое "правое дело".

Гаврилу я случайно нашел в одной из подворотен, в луже собственной крови, полуживого. В ту ночь было полнолуние, но я уже был сыт, поэтому почти прошел мимо. В то время окровавленных людей на улицах было предостаточно. Но от растекшейся по мостовой крови шла какая-то совершенно нечеловеческая, будто звериная сила. Это заинтересовало меня. Уже тогда я вовсю проводил опыты с кровью и понимал, что мы, иные, можем чуять в крови не только оттенки вкуса, но и человеческие, так сказать, "особенные качества" – страх и смелость, благородство и порок, силу и трусость. В его крови было что-то яростное, огромная ненависть. Это меня привлекло. Он стал моим первым подопытным вампиром. Оказалось, с детства немой, он, как водится у людей, лишенный какого-то важного физического качества, был щедро одарен в другом. У Гаврилы немота была восполнена невероятной силой. Выросший в бедной, грубой и простой семье, с детства привыкший к издевательствам за свое молчание и мычание, он взрастил в себе злость и яростную готовность с легкостью и бесстрашием кидаться на обидчиков. Постоянные драки отточили озлобленность. А еще он страстно, всем своим нутром ненавидел церковь. Со временем я выяснил почему: священники еще в детстве, когда бабка таскала его по храмам, пытались втолковать Гавриле, что нужно со смирением относиться к своей немоте, а не лезть в драку с каждым, кто пытается его высмеять. В его голове это не укладывалось. Почему те из мальчишек, кто со злой радостью нападал на него, не проявляют вот этого смирения и понимания к нему, его болезни. А он, ущербный, должен их прощать и терпеть. В итоге вышел идеальный помощник: много силы, ненависть к вере, немота и отсутствие любопытства к моим сложным экспериментам. Мне не нужны были конкуренты. Я, и только я хотел быть единственным, кто найдет ответ. Он, Гаврила, как оказалось позже, еще и верный слуга. Его маленький недалекий мир, где он вырос и познал лишь нелюбовь, презрение к себе и озлобленность, – а в противовес мое к нему хорошее расположение и некоторый интерес, – сделали из него самого преданного помощника из тех, которые у меня когда-либо были. Косность его ума и отсутствие элементарных знаний, на которые я поначалу сильно сетовал, с лихвой компенсировались беспрекословным послушанием и даже некоторым обожествлением меня. Мне это нравилось. Мне это было выгодно.

Раз в сутки, обычно вечером, я давал ему напиться крови. Благо, в военное время, при наличии госпиталей, переполненных ранеными, достать кровь было несложно. А Гаврила, как я уже знал, был абсолютно не придирчив к ее качеству. Еда и еда. Хотя, раз в месяц я разрешал ему полакомиться и свежей пульсирующей кровью из тех людей, которых приводили в старый пакгауз двое местных путейных работников. Правда в последнее время они выбирают совершенно невкусные для меня типажи. Так что за своими "человеческими деликатесами" я охочусь сам, а экспериментальные образцы – Гавриле. С этой парочкой местных продажных парней я сговорился быстро. Найти их не составило большого труда: мои эксперименты научили меня с легкостью оценивать людей и я почти безошибочно, после нескольких минут общения понимаю, что скрывается в том или ином человеческом "сосуде". А дальше все было просто: я передавал им через Гаврилу записку – в какой день и к какому времени они должны были привести в заброшенный маленький пакгауз очередного кандидата для моих экспериментов.

Живя в России много десятилетий я в совершенстве овладел их языком и давно сменил имя на более привычное русскому уху. Живу и не выделяюсь, идеально мимикрировал в среду и такой же русский как все они. Даже этот дневник веду на русском языке. Мне, конечно, было бы привычнее на родном немецком, но еще с Первой Мировой я понял, что в этой стране это крайне опасно. Что, если кто-то случайно найдет мой дневник? Другой алфавит, слова на немецком и все: тобой заинтересуются. А так – просто научные записи. Да и кто в них разберется? Я храню эту тетрадь с экспериментами в сейфе в лаборатории. Рядом с фанатично-намоленным серебряным крестом, который позаимствовал полвека назад в одном разрушенном православном монастыре. Именно он используется для создания святой воды.

В идеале было бы освятить воду обычным способом... Да и где найти такого священника, который бы согласился это делать на постоянной основе, не задавая лишних вопросов? Обращать такого в вампира не имеет смысла: после перерождения его вера иссечется из души навечно. Вот и приходится довольствоваться тем, что есть... Бережно хранится этот крест, завёрнутый в черный бархат. Изымается он с особой осторожностью. Старинное серебро, намоленное столетиями, имеет огромную и опасную для нас силу. С помощью этого креста и делаем мы святую воду.

Раз в месяц, перед полнолунием, Гаврила ходит за город и приносит ведро чистой родниковой воды из источника, что бьет в тайге. Сама вода будто хрустальная, свежести и чистоты удивительной. Такой в городе не сыскать. Потом с величайшей осторожностью я или Гаврила, взяв щипцы для угля, вытаскиваем крест из сейфа. Бархат осторожно раскрываем тоже с помощью щипцов и ими же, подхватив крест, опускаем его в ведро с родниковой водой. По моему стойкому убеждению делать это лучше всего в полнолуние. И пока намоленный крест обогащает чистейшую родниковую воду таёжного источника ионами серебра, я или Гаврила занимаемся очередным подопытным. Через двадцать четыре часа вода готова. Крест со всеми мерами предосторожности снова убирается в сейф, а эту воду я использую в экспериментах последующего месяца. А в заброшенном пакгаузе меня уже ждет следующий кандидат, на котором я опробую тщательно подобранный в течение последнего месяца образец созданного мной антигена.

Глава 11 Роман

Глава 11 Роман

– ... мать и младшая сестра остались дома, в Кировской области, пишу им нечасто. Не всегда получается. А отец умер за год до войны. Он на заводе работал. Сел покурить после смены и не встал, тромб оторвался.

– ... а у меня мама тоже умерла еще до войны, от заражения крови... А папа с братом на фронте, с первых дней добровольцами ушли. Очень за них переживаю, молюсь каждый день.

– А за меня будешь? – покраснев и, затаив дыхание, с надеждой решился спросить Алексей.

Она зарделась. Смутилась. Но, зажмурившись, уверенно кивнула. И он расплылся в счастливой улыбке.

Их роман, поначалу осторожный и бережный, расцветал с каждым днем. Закрутилось быстро, как всегда происходят такие истории – в войну время течет иначе, ощущения острее и в жизнь, обычную человеческую жизнь, хочется вгрызаться, жадно выпивать каждый день до последней секунды, ловить и с благодарностью ценить каждый спокойный момент.

Сегодня было тепло и солнечно. Медсестры после обхода вывели раненых во двор: подышать свежим воздухом, погреться в ярких лучах. Кто мог, вышел сам. Александра, немного поддерживая Алексея, довела его до скамеек, стоящих у входа в госпиталь. Не то, чтобы ему было совсем уж трудно идти, он бы и сам прекрасно смог доковылять, тем более, что костыль на третью неделю пребывания в госпитале практически уже не использовал. Но возможность опереться на Шурочку ловил каждый раз. Коснуться ее мимоходом было и трепетно, и сладко. Потихоньку привели и других бойцов. Кто-то шел сам, кто-то тяжело опирался на медсестер и санитаров. Расселись – у входа в бывшее училище было много лавочек. Раненые курили, щурились на солнышко, тихонечко перекидывались фразами. В такие дни, когда небосвод был морозно-синим и спокойным, а солнце ярко светило, казалось, что вот это чистое сияющее небо дарит спокойствие и умиротворение. И на несколько счастливых мгновений забывалась война. Только тяжелый металлический гул поездов, долетавший от станции, напоминал, что все это лишь временное затишье.

Они уже многое знали друг о друге, но всё не могли наговориться, при каждой возможности старались перекинуться хоть парой фраз, просто дотронуться друг до друга, перехватить взгляд. Все пациенты второй палаты с интересом наблюдали за ними. Всё понимали, перемигивались загадочно, но молчали, чтобы не смущать Шурочку. Лишь когда она выходила, позволяли дружеские шутки в адрес влюбленного Алексея. Поначалу он сильно смущался, но когда Александра, после его спотыкающегося через слово признания, ответила ему взаимностью, на шутки бойцов больше не обращал внимания. Единственное, что омрачало такое неожиданное искрящееся счастье – война, которая никуда не делась и могла поставить крест на всем. Но это было там, за стенами госпиталя. А пока он был здесь, на больничной койке, все его мысли рано или поздно возвращались к Александре. Невероятно сильно хотелось о ней заботиться, беречь, защищать...

Еще на второй неделе пребывания в госпитале, осторожно выудив у другой медсестры, что причиной удрученного состояния Шурочки был хамовитый мужик из соседней палаты, который позволял себе периодически сальные намеки в ее адрес, Алексей вспыхнул, схватил костыль и понесся разбираться. Драчунов расцепил вовремя подоспевший доктор Иван Иванович. Он спокойно выслушал эмоциональный рассказ обоих сторон о причине конфликта, сделал жесткое замечание хаму и пригрозил оставить того без обезболивающих.

Алексею тоже досталось. И за то, что нарушил порядок в больнице, и за то, что не бережет старания доктора: прискакал же разбираться на костыле с только начавшими заживать рукой и ногой. Маленькое, но шумное происшествие мигом стало достоянием всей больницы. При встрече в коридоре раненые весело похлопывали Алексея по плечу, тепло подшучивали о его рыцарской выходке.

– Скакал на том костыле як на гарном коне! И рука замотана, на перевязи... Шо принц якой... – весело повторял сосед Алексея и подмигивал ему. И тот каждый раз краснел.

Новость, конечно же, во всех подробностях долетела и до Шурочки. Делая Алексею вечером перевязку под особенно пристальным вниманием любопытных бойцов палаты номер два, Александра смущенно прятала глаза, но напоследок тихонько прошептала: "Спасибо" и коснулась его пальцев. Когда она ушла, он откинулся на подушку и блаженно уставился в потолок.

Они пересекались и на перевязках, и в столовой, куда Шурочка забегала с подносом забрать и разнести обед неходячим бойцам из других палат. А те ночи, когда у нее была смена, были особенно сладкими. Обычно дежурные медсестры сидели у маленького стола, что стоял у двери. Дремали, склонив уставшую голову, если все было спокойно. Смены в госпитале были долгими и тяжелыми, по двенадцать часов, а то и больше, когда раненых было много. Персонала всегда не хватало. Выходных дней практически не было. И медсестры, если раненые спокойно спали, позволяли себе немножко подремать. Вскидывались по первому зову, если нужно было что-то. Но и сами бойцы всё понимали и лишний раз старались не будить уставших и измотанных за день женщин. А в ту первую ночь, после того, как сказала "Спасибо", Шурочка, закончив перевязку, поставила стул рядом с его койкой и они стали тихонько разговаривать. Обо всем. Жадно ловя друг о друге каждое слово. И Алексей тогда, ругая себя за эгоизм, тайно желал, чтобы эта ночь продлилась подольше. Чтобы узнать о Шурочке все, что только можно. Она спрашивала о нем, о его полетах. О боях. Он рассказал, как его подбили. Об эскадрильи, о друзьях. О тех, кто все так же воевал в опасном зимнем небе, и тех, кто уже нашел вечный покой на земле. Ничего самого личного друг у друга не спрашивали: боялись касаться этой темы. Но оба понимали, что какое-то удивительное, растущее в сердце притяжение уже делало свое дело и невидимая ниточка под названием "судьба" уже начала аккуратно связывать их жизни вместе.

Еще через два дня Шурочка впервые, поддерживая его, вывела во двор, а он чуть-чуть дольше, чем нужно, задержал свою руку на ее плече. Оба убеждали себя, что это просто милое дружеское общение. Но все вокруг понимали, что под теми взглядами, которыми эти двое украдкой касались друг друга, скрывается сильное и искреннее чувство.

Однажды, во время вот такой прогулки, их увидел Максим. Он в последнее время часто стал заглядывать в госпиталь, благо от станции было совсем рядом. Но подходил к Александре не всегда: наблюдал со стороны либо заглядывал в окна палат или сестринскую, находившихся на первом этаже. На высокого симпатичного парня возле Шурочки во время прогулки в первый раз внимания не обратил. Раненый и раненый, вон их сколько. А вот увидев его второй и третий раз за две недели, прищурился, присмотрелся повнимательнее и враз все понял. Почуял. Отвергнутые влюбленные очень хорошо улавливают к кому ускользает объект обожания. И даже туповатый Максим это быстро считал по светящемуся лицу Шурочки. Остановившись поодаль и угостив одного из бойцов самокруткой, как бы между прочим поинтересовался о раненых. После инцидента об Алексее знали все. Максим быстро разузнал, что этот парень – летчик, который заступился за милую медсестру Шурочку. "И вроде как у них теперь роман",– по секрету сообщил ему боец местные разговоры.

В тот вечер Максим загулял так, что Казах еле договорился с начальником смены закрыть глаза на прогул приятеля на следующий день. Хорошо приплатил, чтобы замять неприятную ситуацию. Саботаж в военное время – дело серьезное. Но после этого случая Казах понял, что ситуацию с Шурочкой надо решать, да поскорее. А то напарник в своем слепом гневе наломает дров и прости прощай хлебное место на станции. А ведь тут так удачно можно проворачивать делишки с Бароном, оплата которого всегда была щедрой.

Глава 12 О первом годе войны

Глава 12 О первом годе войны

Было два часа пополудни. Небольшое затишье, пациенты после обеда дремали в своих палатах. Доктор Иван Иванович, сидя за столом у окна, заполнял журнал, выписывая для аптеки направления на лекарства, которые медсестрам под роспись нужно было брать для больных. За соседним столом старшая медсестра Кира Григорьевна и Шурочка сноровисто мотали принесенные из прачечной перестиранные бинты. Они тихо переговаривались о чем-то.

– ...да, выявили парочку тифозных с последнего эшелона, Дмитрий Карлович таких видит. Их не к нам, а в инфекционный сразу перекинули. Хорошо, что прямо на станции заметили, а то бы беды не миновать...

– Шурочка, в этот раз нужно больше стрептоцида давать. Я вот тут отметил кому и сколько, Вы же сегодня на ночной смене? Вот, по первой и второй палате список, по остальным чуть позже уточню, после вечернего обхода.

– Хорошо, Иван Иванович, всё сделаю.

Кира Григорьевна, разменявшая четвертый десяток и работавшая в госпитале с самого первого дня, как его тут организовали на месте закрывшегося училища, попыталась втянуть доктора в разговор. Иван Иванович очень ей нравился, она старалась при любой возможности завести с ним непринужденную беседу:

– А помните, как в первый год, в самые первые месяцы, было тяжело с лекарствами? У нас тут и малярия, и столбняк, и тиф сыпной... Про кишечные инфекции вообще молчу... Хорошо, что сейчас получше. А вот тогда... Как вспомню... Ничего же еще не было, а раненых уже доставляли... Конец лета, пекло, а у нас в аптечке только йод, бинты и вата. Сильных лекарств не достать. И трофейные тогда еще не привозили...

– А как же вы... – Шурочка замерла, перестав мотать белую выстиранную марлевую полоску.

Доктор оторвался от журнала:

– Выкручивались как могли, да, Кира Григорьевна? Как говорится: голь на выдумки хитра. Благо тайга рядом, оттуда, например, матрасы пришли.

– Как пришли? – Шурочка удивленно взглянула на серьезное лицо доктора.

Кира Григорьевна хмыкнула:

– Так тут же комнаты, что раньше классами были, палатами сделали. Стульев и столов полно, а коек-то и нет. И носилок толком не было. Ребята с железной дороги нам на первое время сколотили несколько штук. А матрасы и подушки мы с девочками сами сделали: сшили и соломой набили. Но мало вышло, соломы раздобыть больше не смогли. Так стали еловыми ветками набивать. А как пошли первые эшелоны – и этого не хватило, пришлось этих веток много нарубить и выстлать ими пол. Прямо на них больных и укладывали. Потом уже нам машина с матрасами пришла... А поначалу так выкручивались...

– Да, использовали все, что могли использовать... – Иван Иванович что-то припомнил, хитро улыбнулся и подмигнул старшей медсестре:

– А светильники из гильз? У меня даже где-то в столе парочка завалялась...

Шурочка с недоверием посмотрела на улыбающегося доктора, не шутит ли? Кира Григорьевна, взглянув на Ивана Ивановича, пояснила неопытной медсестре:

– Да-да, и такое делали! Вот так, смотри, кусочек бинтика скручивали, – и она показала на туго свернутый рулончиком краешек, – и в гильзу вставляли. Внутрь плеснешь бензина или керосина, и вот уже светильник готов. Ламп тогда тоже не хватало, свечей толком не было. Твой знакомый батюшка нам тогда все церковные отдал и потом из огарков еще новые переплавлял, да только все равно не хватало. А ночью как к больному подойти? Вот мы таких гильз раздобыли, у ребят-шоферов попросили бензина маленько слить и пропитали обрезки от бинтов. С такими "лампадками" и ходили ночью по палатам...

Задумалась, вспомнила как оно тогда все было и улыбка медленно сползла с ее лица... Встрепенулась, вздохнула:

– Нелегко в первый год было... Но все потихонечку наладили. Все в дело пускали...

– А правда, что... – Шурочка замялась, понизила голос, – про личинки в ранах? Я их так боюсь...

Кира Григорьевна поджала губы и молча продолжила шустро мотать бинты. Иван Иванович ответил за нее:

– Да, лето же, мух очень много было. И в ранах быстро заводились личинки...

– Ох, сколько их было! Кишмя кишели, – вставила Кира Григорьевна и Шурочка вздрогнула, представив это.

– Но, как ни странно, нам это было на руку, – продолжил Иван Иванович и пояснил для девушки, – личинки гной едят и мертвые ткани, обеззараживая рану. Видишь, даже самые неприятные твари могут иногда приносить пользу.

И доктор весело ей подмигнул. Александра сидела с широко открытыми глазами. Осознание, что личинки мух помогали спасать раненых, никак не укладывалось в ее голове. По молодости и наивности ее мир все еще четко разграничивался на добро и зло, светлое и темное. И то, что изначально является плохим и страшным, в ее понимании никак не могло приносить пользу и быть хорошим.

Иван Иванович внимательно посмотрел на ее задумавшееся уставшее лицо, на то, как она медленно и будто заторможено наматывала очередной бинт.

– Александра, я вас завтра отпускаю домой пораньше, сразу после ночной смены, а то Вы что-то в последнее время совсем себя не бережете.

Та дернулась, смутилась, покраснела. Она и вправду в последние две недели задерживалась в госпитале подольше. Себя старалась убедить, что работы много и рук не хватает, но прекрасно понимала, что истинная причина задержек – молодой летчик Алексей. Хотелось подольше побыть рядом с ним. Пусть в одном здании, но все равно рядом. Чаще заглядывала в палату номер два: подходила к раненым, лишний раз проверяла повязки и выпили ли бойцы лекарство, не нужна ли кому-то помощь... Только бы пересечься с ним взглядом, перекинуться легкой улыбкой, просто дежурным словом... Это было для нее огромной радостью и большим смущением. Она в первый раз влюбилась. Слабо сопротивлялась тем чувствам, которые неожиданно поселились в ее сердце и разрастались, ежедневно захватывая все больше счастливых и тревожных мыслей о будущем.

– Иван Иванович, но столько работы в последнее время... Вы же видите... Эшелоны с ранеными один за другим идут...

– Я все понимаю, Шурочка, но Вы мне здесь нужны сильная и здоровая. А Вы себя не бережете совсем. Это похвально, так самоотверженно отдавать себя больнице и помощи раненым, но, боюсь, как бы Вы не поломались, не перегорели. Пока конца и края не видно этой страшной войне, нам нужны силы противостоять...

– Не волнуйтесь, я сильная! – она жарко перебила его и, неожиданно перекрестившись, добавила: – Справлюсь! Ей Богу!

Иван Иванович хмыкнул:

– Какая Вы замечательная девушка, Александра. Чистая и светлая, в нашем деле на таких, как Вы, все и держится, – и он, тепло улыбнувшись ей, вышел из сестринской. В дверях, оглянувшись, напомнил:

– А отдыхать все же надо, так что завтра можете уйти пораньше, если захотите.

Когда за доктором закрылась дверь, Шурочка какое-то время молча мотала бинты, а потом тихонько шепнула старшей медсестре:

– Я не устала, можно завтра до вечера тут побуду. Хорошо?

Кира Григорьевна загадочно улыбнулась и кивнула, прекрасно понимая, кто именно был причиной отказа от отдыха дома.

Глава 13 Дневник Барона. Эксперименты.

Глава 13 Дневник Барона. Эксперименты.

Первые годы войны были наиболее продуктивными. Много паники, суеты, легче было достать кровь. Много молодых добровольцев, остервенело летевших в разворачивающееся жерло войны с благородной миссией отдать жизнь за свою Родину. Именно этих я искал в первую очередь... Это настоящий характер, стальная воля и сила. Но пока даже на этой прекрасной крови мои эксперименты были безуспешны. А сейчас, с 1943 года стало сложнее – сюда докатилось открытие Флемингом пенициллина. Я наблюдал за новостями, гремевшими в медицинских кругах. В Яузской больнице Москвы на обреченных солдатах Красной Армии Фармкомитет одобрил проведение первых клинических испытаний местного аналога пенициллина – крустозина, который в прошлом году получила в своей лаборатории Ермольева, после чего началось его промышленное производство. Медики торжествовали: как же, первый советский антибиотик! Теперь спасем многих! Смерть инфекциям! Да, они спасают многих... Только теперь мне сложнее искать чистую кровь, без примеси лекарства. Это откатывает мои эксперименты назад. Меня это злит. Я уже провел кое-какие опыты с местным пенициллином и знаю, что он бывает двух видов: красный и белый, цвет определяется степенью очистки. В красном слишком много примесей. Хоть он и работает, но мой огромный исследовательский опыт и научная интуиция подсказывают, что примеси еще покажут себя и будет много побочных эффектов. Для людей, конечно, лучше белый, более очищенный. Думаю, он когда-нибудь станет стандартом. Само собой, своими наблюдениями я ни с кем не поделюсь. Для меня нет смысла в спасении людей. Но теперь мне приходится очищать их кровь еще и от этого лекарства, тем более такого сильного антибиотика, это усложняет мою работу. К сожалению, люди умнеют, развиваются... Как бы наша еда не стала нашей смертью. Должно быть наоборот. И я продолжаю свои опыты.

Последний был неплох, но до победы еще далеко... Местные помощники, нанятые мной, в этот раз притащили на опыт подвыпившего. Гаврила его обратил. На следующий день мы вернулись, как обычно, в пакгауз, где проводим последний этап эксперимента. Очередной рожденный нами вампир... Хотя имеет ли это существо право называться таковым, если оно лишь подопытное? Я еще не определился с этим.

Он лежал в углу, лицо было перемазано слюной, которая обильно сочилась последние несколько часов. Взгляд безумный: он жаждет крови. Впервые почувствовав настоящий голод иных, он накинется на любого, кто приблизится к нему.

Но грузчики со станции хорошо исполнили свою работу. Подопытный надежно связан по рукам и ногам. Увидев нас при свете керосиновый лампы, которую зажег Гаврила, он изогнулся и попытался клацнуть нас своими выросшими клыками. Еще не чует и не понимает, что мы не люди. Гаврила дал ему выпить крови из небольшой фляги... Для начала ему любая подойдет: собранная из тех пробирок, которые попадают к нам или даже слитая с мертвых. Просто схватил за волосы и, удерживая голову, влил из фляги в слюнявый оскаленный рот, а тот жадно глотал, давясь и пытаясь не пропустить мимо горла не одной капли. Вот теперь он становится настоящим вампиром, отведавшим крови. Подопытный перестал вырываться, тело его расслабилось. Первая часть последнего этапа прошла гладко. Мы дали ему несколько минут свыкнуться. Он все так же лежит на полу связанный, но уже не таким безумный взглядом буравит нас.

А дальше последний ход, финальная сцена. Я достаю из чемоданчика небольшой флакон с экспериментальной кровью. С той самой, особенной, результатом последних долгих исследований. Наилучшая кровь, которую мне удалось собрать за последний месяц. Она уже очищена от всех примесей и лекарств, в ней изначально я не чуял трусости и страха, это высший сорт крови. Из людей лучшего качества, которых я внимательно выбирал последние четыре недели... Ведь все образцы должны быть одной группы. А с этим сложнее... Поэтому финальный эксперимент я не могу проводить часто, слишком многое надо учесть и состыковать. Найти правильных людей с высокими моральными принципами и осторожно, чтобы не быть пойманным, взять у них кровь. Благо, тут очень помогает моя возможность накладывать морок и небольшое забвение. Потом приходится очищать кровь от лекарств. Определив группу этой крови, я либо использую ее для эксперимента, либо откладываю впрок, на следующий месяц, если она в этот раз не подходит. В моей лаборатории всегда прохладно и образцы хранятся долго. Хорошо, что я не чувствую холода. Летом было сложнее. Благо оно у нас тут короткое. Очень мне помог метод консервации крови с помощью лимоннокислого натрия и глюкозы, разработанный советскими учеными Гинзбургом, Леонтовичем и Виноград-Финкелем. Он продлевает ее пригодность до тридцати дней. Идеально. Ведь полнолуния приходят в среднем каждые двадцать восемь дней и у меня есть шанс успеть использовать пойманный из сотен качественный образец в следующий раз, если он не пригодится сейчас. Я использую именно эту фазу луны как точку нашей максимальной силы, это в разы улучшает вероятность благоприятного результата эксперимента.

Еще в 1935 году в Риме прошел международный конгресс по переливанию крови – я был там одним из наблюдателей и внимательных слушателей. Вот тогда я понял, что люди и вправду кое-чему научились. Отчеты из разных стран о первых победах в этом вопросе радовали их, но не меня... Еще с тридцатых годов удачно получалось хранить и переливать кровь. Правда кровь эта была концентрированная, такой глюкозо-цитратный раствор, позволявший сохранять ее без гемолиза в течение двух недель. А потом началась эта война и они уже к сорок второму году поняли, как важно стерилизовать консервированную кровь, чтобы можно было делать массовые заготовки. Это позволило значительно увеличить срок хранения не портя качества. Им для своих военно-спасательных нужд, а мне для моих великих экспериментов. Сейчас они уже вовсю стерилизуют даже глюкозо-цитратные растворы и создают по всей стране новые станции переливания крови. А ведь это должны были придумать мы, вампиры! Ну, пусть играются в свои спасения жизней... Придет время и мы, бессмертные, будем решать, кого из них оставить для размножения и поддержания ветки более качественного продукта для нас, а кого можно слить. Буквально слить. Выпотрошить, выжать до капли и законсервировать себе на будущее. "Станции заготовления крови"... эту идею нужно будет обязательно продвинуть в Ордене Драконкулюса, когда я буду им представлен как воистину великий ученый, навсегда уничтоживший страх серебряной и церковной угрозы над нашим темным высшим миром.

Об этом я думал, пока стоял в грязном пакгаузе и смотрел на тело очередного подопытного. О своей великой миссии и благородной цели. В моей руке флакон с очередным экспериментальным образцом. Смесь лучших кровей, что удалось достать к этому полнолунию. В нее, очищенную и бережно сохраненную при нужной температуре, я осторожно добавил святую воду с ионами серебра. И свою кровь. Именно ее введение включает реакцию и, при правильном расчете, начинает вырабатываться антиген. Я пробую разные пропорции и каждый раз что-то меняю в формуле. И вот очередной экспериментальный образец готов. Осторожно передаю флакон Гавриле, который знаками показывает подопытному, что даст ему еще крови. Тот замирает. Он чует кровь, его клыки сразу резко непроизвольно удлиняются, он еще не умеет их контролировать, слюна течет по подбородку как у бешеной псины. Иногда я с отвращением думаю, что и я был таким в свою первую ночь. Подопытный пошире открывает свою пасть, чтобы ни одна капля не пролилась мимо. Он уже не вырывается, когда Гаврила хватает его за волосы и, запрокидывая голову, вливает содержимое пробирки в рот.

Финал... Мы внимательно наблюдаем за ним. Иногда я чувствую разгорающуюся во мне надежду, но увы! Она угасает через минуту или две. Раньше первые обращенные вампиры сгорали сразу... Они просто выгибались и, взвыв на краткий миг, тут же чернели и рассыпались пеплом. Я понял, что дозу ионов серебра надо уменьшать, когда один из моих подопытных буквально изжарился изнутри за несколько секунд и только человеческая оболочка в последний момент истлела на нем. Сейчас я скрупулезно высчитываю эту пропорцию для каждого эксперимента.

Давно заметил интересную вещь: чем старше вампир, тем больше серебра нужно, чтобы его убить. Мы не равны между собой. Молодняк, обратившийся несколько лет или десятилетий назад, легко превращается в пыль от небольших доз. Вампиры, перешагнувшие порог ста лет, намного крепче. Им небольшая порция серебра, особенно если оно не освященное, причинит сильную боль, может даже быть ожог, но оно не убьет. Свежая кровь быстро нас восстановит. Хотя шрамы все-таки останутся. Для лишения таких бессмертия нужно что-то посерьезнее и "посвятее": много качественного чистого серебра, освященного или хорошо намоленного. Особенно опасны старые кресты в монастырях – это верная смерть. А вот все эти нательные крестики для меня уже не представляют угрозы. Касаться их я не могу, ожог может остаться, но чтобы убить им меня... к счастью, нет. Я перешел рубеж, когда это нательное украшение могло мне серьезно навредить. А вот для таких как этот, переродившихся только сутки назад, достаточно и микроскопической доли хорошего серебра или святой воды. Но даже ради этих, казалось бы, простых умозаключений мне пришлось пробираться через годы экспериментов и множество тел подопытных. Но это, конечно же, небольшая цена за мое бессмертие.

Удивительно, что у людей все наоборот. Молодых убить сложнее. А чем старше они становятся, тем меньше силы нужно приложить, чтобы лишить их жизни. Наверное потому, что они смертные, а мы – высшая ступень эволюции и бессмертны. Ну, почти...

Вот этот, что уже начал дымиться передо мной, точно не жилец... Я смотрел, как испуганно округлились его глаза и стала будто изнутри вспарываться и растрескиваться кожа, словно старая штукатурка, отваливаясь от щек и рук. Он попытался взвыть, но рот резко уехал в сторону, начал отрываться прямо по линии губ и отваливаться, а сам он, лопаясь, трескаясь, стал осыпаться по частям, которые, отпав от его тела, тут же чернели и рассыпались в пыль. И трех минут не прошло как все закончилось: только черный порошок был рассыпан неровными горками у моих ног. Я взглянул на секундомер в своей руке: 2 минуты и 26 секунд... Снова мимо. Но и надежда во мне затеплилась еще ярче: этот продержался уже больше двух минут! Антиген все-таки вырабатывается раз вновь обращенный не сразу погибает! Но что-то все ещё идет не так, и серебро пока побеждает. Ну, ничего. Пока у меня есть время и знания, а на передовой широкими и нескончаемыми реками течет человеческая кровь, я добьюсь своего. Слово Барона фон Штейна.

ЧАСТЬ 3 РАЗЛАД Глава 14 Ссора

Глава 14 Ссора

В тот судьбоносный вечер Максим, воспользовавшись свободным временем после смены, решил в очередной раз попытать счастье. Нарочито расслабленно и развязно пришел к госпиталю зная, что Шурочка будет дежурить вечером. Он уже несколько раз за эту осень пытался с ней поговорить, между прочим пригласить прогуляться или напроситься в гости, но всегда получал вежливый отказ. Каждый раз раздражался, и приходя в свой пристанционный барак, напивался. В пьяном угаре, еле ворочая языком, хорохорился, что не сдалась ему эта высокомерная медсестричка, баб что ли нет вокруг. Потом шатающейся походкой шел по одному из известных в городе адресов, где за небольшую плату можно было поразвлечься с какой-нибудь дамой легкого поведения. А на утро, проспавшись, все равно думал о ней, Сашеньке Беловой. И обещал себе, что ее он заполучит любой ценой.

После вежливого отказа Шурочки, когда он принес тушенку, какое-то время еще злился, но потом поостыл. Для себя определил: "Ломается девка, цену себе набивает!". По совету Казаха решил какое-то время не заглядывать в госпиталь: "Поскучает и одумается медсестричка, сама к тебе прибежит потом". Максим решил так и сделать, понимал, что у Казаха опыта с женщинами в разы больше, приятель дело говорит. И невдомек ему было, что тот имел совсем иные планы. Только совсем уж не видеть эту девушку было выше его сил. Поэтому, не говоря ничего приятелю, в редкие свободные часы бегал к госпиталю и незаметно наблюдал за Шурочкой.

А теперь вдруг появился этот летчик. Максим тяжело принял неожиданный удар Судьбы. Хотя он еще не разобрался: судьба ли это виновата, настойчивость раненого ухажера или Шурочка и вправду не такая праведная как кажется, а на деле падкая на мужское внимание. Поразмыслил и решил дать ей последний шанс, вдруг и правда летчик, поняв, какой добрый характер у этой девочки, на жалость надавил: Как же! Раненый!... Казах вон как умеет это ловко делать. Может и этот такой же. А может и нет... "Надо проверить и с ней поговорить! Дам ей еще один шанс одуматься!" – решился Максим.

В этот вечер он пришел с роскошными подарками: гордо нес в кармане мешочек с сахаром, сшитый из носового платка, и трофейный кусок мыла, купленный на деньги, полученные от Барона три недели назад.

Шурочку он нашел быстро, у нее был небольшой перерыв и она как раз стояла у колонки, умывалась, перекинув полотенце через плечо. Максим на несколько мгновений замер, залюбовался ей: белоснежная форма медицинской сестры очень ей шла. Для смелости он перед встречей немного принял на грудь, чтобы быть поувереннее. И, жадно наблюдая за ней, как она, склонившись над умывальником, протирает лицо, самоуверенно решил: "Моя будет!". Тихо подошел, положил руку ей на плечо:

– Устала, Шурочка?

Она от неожиданности вздрогнула, отпрянула. А поняв, кто перед ней и почуяв от него запах спирта, поморщилась. От этого он потерялся и разозлился одновременно. Пока шел, представлял как непринужденно поболтает с ней о чем-либо... Даже заготовил пару шуток, услышанных от веселого беззаботного Казаха. Из тех, что поприличнее. Но вот этот ее взгляд недовольный, осуждающий, даже будто бы брезгливый, смял в его голове весь план ухаживания на вечер. Максим смутился, вытащил из кармана подарки, протянул ей и выдавил:

– На, возьми. Тут мыло трофейное... Для тебя купил! А вот тут сахар... Настоящий, кусковой. Для сил. А то вон, совсем бледная...

Шурочка даже не взглянула на дары, спокойно сказала:

– Спасибо, Максим, но не надо. Я же тебе уже говорила, что не получится у нас ничего...

С тех пор, как в ее сердце и мыслях засветился радостным теплом образ летчика Никитина, она переменилась. Отказывать этому настойчивому парню со станции теперь стало легко. Это было так просто и правильно. Она уже не чувствовала угрызений совести, что обижает его и так часто отказывается от его предложений, не дает шанса. Спокойно заметила:

– Мыло отдай лучше медсестрам в перевязочную. Много ребят после операции сейчас в пятой и шестой палатах лежат, им нужнее. А сахар на кухню...

Максим вспыхнул. В голове пронеслась злая горделивая мысль: "Совсем не ценит, вот дура!". Он резко опустил мешочек с сахаром и кусок мыла на маленький стол, примостившийся тут же возле раковины. Надменно выдал:

– Понятно... Опять ты за своих "ребят". Все заботишься, все бережешь чужих... А они же всё равно в большинстве своем не выживут.

Шурочка дернулась, замерла с полотенцем в руках:

– Что ты сказал?!

Максим неопределенно хмыкнул, пожал плечами. Глаза Шурочки расширились. Появилось в них что-то стальное, холодное. И так она взглянула на Максима, что тот невольно стер с лица злую ухмылку.

– Они живые люди... Наши, наши люди, ты это хоть понимаешь?! Они Родину защищают! А ты... Ты их хоронишь раньше времени?

– Да не кипишуй ты! Я про здравый смысл. Ну подлатают тут их, а потом опять туда... А ты здесь, я о тебе же забочусь! Ты всем помочь готова, а себе ничего. Лучше бы собой занялась, – оскалился, смело кинул ей, – или мной, например.

Шурочка отшатнулась от него и будто заново взглянула. Долго испуганно смотрела, потом тихо сказала:

– Ты... ты... Как ты можешь так?! Человек не может так говорить о чужой боли...

Максим нервно засмеялся:

– А я что, не человек по-твоему? Я живой, я настоящий! И я целый! О тебе вон как забочусь... Чего ты ломаешься-то?

Она покраснела, глаза сощурила, выпалила:

– Не приходи больше! Не хочу ни говорить с тобой, ни видеть тебя! Ох и черная у тебя душа, Максим! А мыло и сахар я ребятам отдам, которых ты обидел...

Максим побагровел, резко дернулся к ней, крепко схватил за руку:

– Эй! Ты кем себя возомнила? Ребятам отдашь?.. Ну да, пойди, этому своему отдай, или ты ему уже сладенького отсыпала и все дала?

– Что? – Шурочка удивленно заморгала.

– Что слышала! Дала ему уже, да?!

Девушка непонимающе наморщила лобик и вдруг дернулась, ее глаза расширились догадкой о чем идёт речь. Она открыла рот, задохнулась от возмущения:

– Да как ты только мог такое...

Максим криво усмехнулся:

– Я видел, как ты на него смотришь, как лыбишься... И он слюни на тебя пускает. Что, спелись уже?.., – и зло припечатал: – Липовая праведница!

Взглянул в ее глаза и... разжал руку. Она быстро развернулась и пошла не оглядываясь. Максим стоял набычившись и зло исподлобья смотрел ей в след. Схватил подарки, сунул в карман. Пару кусочков сахара выпало из мешочка на пол, когда он резко запихивал непринятые дары в свою телогрейку. Он глянул на них и резко раздавил ногой: "Обойдутся!" В висках пульсировало. Выпитое, помноженное на отказ и холодность Шурочки, кипело в нем и горячей опасной злобой растекалось по всему телу, затуманивая разум.

Глава 15 Приговор Шурочке

Глава 15 Приговор Шурочке

– Отшила?

Максим не ответил. Влетев в барак, сразу рванул к своим нарам, порылся под ними и достал из грубо сколоченного ящика флягу со спиртом. Не предлагая приятелю, который лежал сверху и чистил ножом ногти, жадно приложился. Потом тяжело присел на край, уставившись в одну точку, и сквозь зубы прошипел:

– Сучка праведная!

Казах расплылся в довольной улыбке. Слез с нар, "сменил" выражение лица на сочувственное и сел рядом с Максимом:

– Я ж так и говорил про нее... Она тебя просто использует. Праведниц молодых не бывает. Крестиками напоказ прикрываются, а сами.., – Казах изобразил недвусмысленный жест, показывая чем, по его мнению, занимается Шурочка.

Максим сплюнул и зло посмотрел на приятеля. Его уже слегка помутневшие глаза сверкнули, рот приоткрылся и он прошипел радостно:

– А давай ее предложим Барону!

Казах замер. Он давно прикидывал этот вариант. Выгодный вариант. Барон в последнее время все больше злился, что они приводят ему не тех людей. "Почище надо!" Да и хотелось избавиться от этой девки, которая слишком уж запала Максиму в голову. Казах боялся, что не особо умный и очень вспыльчивый приятель может наломать таких дров, что придется им отправиться на фронт в штрафбате. Максим за дело, Казах за компанию – запросто могли обоих сразу, там особо не разбираются. А совсем не хотелось на войну. И вот она – прекрасная возможность решить проблему. Нужно было размотать эту идею и поскорее осуществить. Тем более, что полнолуние было не за горами.

– А не пожалеешь потом? Сам знаешь, что ее ждет...

– А хрен бы с ней! – взревел Максим. – Я с ней по-хорошему! Другая бы уже давно у меня на шее висела и в постели лежала... А эта, мало того, что упирается, так еще за моей спиной с одним из госпиталя замутила... Как же! Летчик!

– Аа-а-а... Ну понятно... Куда уж нам до благородных. О тебя испачкаться боится, ты ж грузчик, а тот птица высокого полета...

– Шею бы ему свернуть! Сука он, на жалость давит! Видел я его пару раз... Она его поддерживала, на прогулку выводила, а этот похрамывает... Небось притворяется, чтоб о нее потереться... Тварь! Оба твари! За моей спиной...

Казах не стал уточнять, что формально Шурочка ничего приятелю не обещала, но указывать на явный факт уже пьяному и глуповатому Максиму было не в его интересах. А тот запальчиво продолжил:

– Может летчика сольем? Я бы от души порадовался, если бы его Барон или Гаврила погрызли. Сам бы загрыз гада...

– Не, его нельзя. За ранеными смотрят. Я в свое время прикидывал, что может кого из госпиталя Барону притаскивать по-тихому, да только хрен их незаметно вытащишь. Искать потом будут. А вот ее в самый раз...

– И как? Она ж со мной не пойдет... Да и ее тоже искать будут... Не, наверное не стоит...

Максим поморщился, пытаясь прикинуть последствия – его налившийся спиртом простоватый мозг, тяжело ворочаясь, соображал, и Казах понял, что надо срочно вмешаться в эти размышления:

– Не боись, есть у меня идея! Ты вообще не при делах будешь. Я все организую. Только надо будет с Бароном согласовать. Баб мы ему раньше не приводили. Вдруг скажет, что не подходит. Что нам с ней потом в том сарае делать...

Максим расплылся в пошлой злобной улыбке:

– Не беспокойся, брат! Что с непокорной бабой делать я знаю... Возьму все, что мне за мои старания причитается.., – и он мечтательно облизал губы.

***

Вечером, как стемнело, Казах осторожно постучал в лабораторию Барона. Дело было важным и требовалось все согласовать заранее. Открыл мрачный Гаврила, быстро впустил его внутрь. Барон работал с кровью в пробирках и недовольно прервался: не любил, когда его в такие моменты беспокоят.

Казах несколько раз уже бывал тут. Именно он, а не Максим, решал все дела. Обычно, если Барону что-то срочно было нужно, он передавал записку с Гаврилой, который приносил ее на станцию, отдавал и уходил. Но порой некоторые заказы требовали дополнительного согласования и Казах был вынужден лично приходить к Барону.

Быстро поняв, что появился не вовремя и Барон не в настроении, Казах откинул заискивающую любезность и четко, в двух словах, объяснил, кого они хотят привести в пакгауз в следующее полнолуние. Барон удивленно хмыкнул, улыбнулся, и откинулся на колченогий стул.

– Медсестру из госпиталя? Шурочку? Хм... Неожиданно...

– Да, но вы же давно хотели вариант посвежее и "праведнее". А она отлично подходит...

Барон задумался о чем-то своем. И Казах вдруг понял, что его предложение пришлось очень кстати. Даже мельком прикинул: а не попросить ли за правильную бабу побольше оплаты? Пока взвешивал все "за" и "против" Барон ответил:

–Да, это то, что надо в этот раз. Но как вы ее туда приведете? Надо осторожно и не вызывая подозрений... Это же не барыг местных на стопочку заманивать...

"На Лыкаря намекает..." – понял Казах. А в слух заметил:

– Есть у меня идея...

Но Барон остановил его взмахом руки. Подошел к шкафу, что-то поискал и выудил оттуда пару маленьких коробочек. Протянул Казаху, пояснил:

– Заманите ее на трофейное лекарство. Это антисептик хороший. Скажите, что нашли припрятанным на складе. И что там еще много. В общем – это поможет.

Казах сунул коробочки в карман.

– Через четыре дня полнолуние. Приведите ее.., – глянул на Казаха и добавил, – Только напоминаю: тихо все должно пройти. Чтобы вопросов к вам потом не было. Понял?

– Обижаете, Барон! – Казах расплылся в улыбке. – Соображаю, что и как надо. Мы же вас ни разу не подводили.

Барон неопределенно хмыкнул и повернулся к пробиркам. Разговор был окончен и довольный Казах, попрощавшись, быстро ушел в ночь.

Глава 16 Лаборатория Барона

Это было небольшое помещение. Окна закрыты старыми газетами так, что с улицы не заглянуть. Но внутри ярко и светло – горят лампы и холодными отблесками подмигивают стеклянные колбы, бесчисленные пробирки и баночки, рядами стоящие на столах вдоль стен и в открытых медицинских шкафах. На длинном столе у одной из стен два биологических микроскопа. Один дорогой иностранный, на всякий случай накрытый большим куском черной материи от случайных посторонних глаз. Второй – новинка отечественного производства, модель М-9, вышедшая как раз перед началом войны. Рядом со столом примостился большой шкаф со всевозможными реактивами, в дальнем от двери углу – небольшой металлический сейф. Еще один длинный стол заставлен пробирками с кровью. Везде бирочки и ярлыки с надписями, в основном на латыни. Все тут было аккуратно и четко выверено, рассчитано и расставлено. Также была дверь в соседнее, скудно обставленное помещение наподобие спальни – в ней и жил Барон. Гаврила же предпочитал спать на земле, в пристройке неподалеку, именуемой сараем для инструментов, а не рядом с лабораторией, где было так много вкусного для него.

Барон сидел за рабочим столом, который также был заставлен штативами с пробирками. Каждая была наполнена кровью и подписана, но не именем донора, а его состоянием в момент забора и содержала пометки, непонятые никому, кроме Барона, а также знаки, которыми он отмечал по своему пониманию "касту" человека и характеристики крови.

Свет мягко скользил по бледному задумчивому лицу вампира.

– Что тут у нас... «Летчик», – прочитал он вслух, беря пробирку со знаком, похожим на птицу. – Да, это качественная кровь.

Потянулся к следующей:

– А тут у нас парочка артиллеристов... А эти шесть... Ну, конечно, пехота, куда же без нее...

Быстрыми движениями Барон сортировал и расставлял пробирки в только ему известной последовательности, периодически что-то отмечая в толстой тетради, лежащей на столе рядом с ним. Кровь в пробирках была разных оттенков красного. Но Барону гораздо важнее был ее запах, его едва уловимые составляющие. Животный нюх вампира, отточенный за последнее столетие, отчетливо улавливал разницу:

–Так-с... – он глубоко втянул ноздрями воздух из пробирки с темной, почти черной кровью, – ну конечно... «принятие смерти»... а тут? Хмм... кажется это «слепая ярость», эту вот сюда...

Он поставил пробирку на отдельный штатив, сделал отметки в тетради, потянулся за следующей, хищно принюхался и скривился:

– Слишком много страха и отчаяния... Эта не пойдет... Гаврила, эту можешь взять.

Молчаливый Гаврила все это время наблюдал за Бароном из своего угла. Он давно знал, что хозяин не любит, когда ему мешают при проведении опытов и старался быть как можно более незаметным. Но была еще одна причина: стоять рядом с пробирками крови Гавриле давалось нелегко. Слишком аппетитно пахли, дразнили, искушали. Барон частенько во время сортировки отдавал ему ненужные образцы, поэтому Гаврила с радостью и надеждой смотрел на очередную пробирку.

– Да, столько экспериментов и, наконец-то, я могу с уверенностью сказать, что лучшая кровь для опытов у тех, кто готов отдать жизнь за идею... Тут и огромная смелость, и ярость, и безоговорочная вера в правильность своего поступка...

Барон никогда не считал себя монстром, он определял себя ученым-эволюционистом. Древняя иная сущность его и пытливый ум жаждали трансформаций в этой веками и тысячелетиями не меняющейся вампирской породе. Он искал то, что сделает вампиров высшей расой, без изъянов. Без страха перед святой водой и серебром. Веками его избранный род жил в людской тени и мистических суевериях, довольствуясь крохами человеческих жизней. Но сейчас шла война. Великая бойня. Сейчас кровь лилась реками, разная кровь: насыщенная адреналином, болью и невероятной жизненной силой людей, стоящих на пороге смерти.

Барон посвящал своим исследованиям все свободное время, внимательно и дотошно выбирая подходящие экземпляры для своих опытов. В госпитале, где были раненые на любой вкус, можно было выбирать. И он пользовался этим, осторожно сцеживая из ран в пробирки человеческую кровь, отдавая предпочтение тем, кто, по его наблюдениям, имели кровь наивысшего качества.

– Кровь – это не просто еда. Это судьба. Офицер или простой солдат, крестьянин или инженер... Разница огромна...

Барону легче думалось, когда он рассуждал в слух... Он бы многое отдал за то, чтобы иметь возможность поговорить о своих экспериментах с кем-нибудь, интересующимся подобной темой. Но с людьми нельзя, а Гаврила был немым. Но тот понимал, о чем говорит Барон, и при нем можно было не стесняться в рассуждениях.

– Эти русские... они другие. Ценность своей единственной и неповторимой жизни они ставят ниже общего блага. В этой стране удивительная кровь... Здесь лучшие результаты моих экспериментов. С той стороны фронта мне было бы легче устроиться и общаться, но сложнее работать и искать подходящих. Так что я не жалею, что остался. Хотя мне приходится здорово изворачиваться, чтобы быть незаметным среди них.

Посмотрел на свет еще парочку образцов, принюхался, сделал отметки в журнале и продолжил:

– А еще эта православная вера... В ней самой заложено упрямое страдание. Эти люди всегда, при любых условиях должны "выстоять". Да хоть в церкви службу выстоять... Это тебе не католики или протестанты, которые слушают священников, удобно рассевшись на скамейках своих храмов. И это "выстоять" у них во всём и перед всем, любой ценой... Даже ценой своей жизни... А нам, иным, это только на руку...

Барон взял еще одну пробирку, прищурившись, посмотрел на свет, прочитал бирку:

– Эта простая, солдатская... – открыл, принюхался и скривился, – Кровь загрязнена адреналином, тут снова страх и боль. Вкус будет с горчинкой. Таких большинство, не особенно вкусные.

Повернулся к Гавриле, неподвижно стоящему у шкафа:

– Ты этого не чувствуешь, верно?

Тот равнодушно пожал плечами.

– Тогда вот эту и еще вот, – Барон выудил со штатива с пробирками еще парочку, предварительно скользнув взглядом по биркам, – эти тоже можешь взять себе на ужин. Они мне не понадобятся. С этими эксперименты уже проводить бесполезно. Очевидно, что результат будет невысок. Продолжим пробовать с более качественной кровью... И как в этот раз все удачно складывается...

Гаврила спокойно подошел и забрал еще три пробирки, списанные Бароном. А тот продолжал говорить, все так же пересматривая образцы:

– Эта медсестра из госпиталя слишком любопытная. Ее, конечно, будут искать. Но я вынужден пойти на этот риск. С одной стороны – ее и правда нужно убрать, что-то о многом стала задумываться и возникла угроза моего разоблачения. А это слишком хорошее место для моих экспериментов. С другой стороны – пришло время опробовать одну невероятную идею. Его кровь, влитая в перерожденную ее... Интересно... У меня еще никогда не было такого опыта по, так сказать "скрещиванию", крови влюбленных. Антиген должен быть особенно силен. И он летчик, идеальный кандидат... Как раз этой ночью его кровь я и взял. Гаврила, в этот раз я сам буду ее обращать. Кровь влюбленных праведниц – большая редкость и невероятно чистый благородный вкус... А вот эти две пробирки еще возьми себе на ужин...

Глава 17 Размолвка

Глава 17 Размолвка

Казалось, что сегодня все было как обычно. Вот только Алексей неожиданно будто стал слабее. Последние дни активно шел на поправку и Шурочка, искренне радуясь за него, в глубине души все больше грустила – выздоровеет и уедет. Стыдилась и ругала себя за все чаще приходящую мысль, что, если бы полежал еще в госпитале, было бы здорово – еще немного времени побыть вместе. Страшно укоряла себя за такие мысли, все понимала разумом, а вот сердцу приказать не могла. А влюбленное сердце считало иначе.

Сегодня Алексей встретил ее как обычно улыбкой, вот только выглядел слишком бледным и будто уставшим. Его раны практически затянулись, только на ногу еще немного прихрамывал. До выписки оставалось меньше недели. А тут резкое непонятное ухудшение. Александра даже на миг подумала: а не симулирует ли, чтобы задержаться в госпитале? Но тут же прогнала эту мысль как совершенно недостойную.

– Как ты спал? Такой бледный сегодня...

– Не поверишь, спал отлично и не просыпался, прям вырубило. Хотя мне кажется...– он наморщил лоб, – будто что-то смутное вроде размытого кошмара вокруг меня вертелось... Не помню что... То ли горящий самолет, то ли атака... Ощущение опасности помню, а что снилось – нет. И с утра такая слабость...

Александра внимательно посмотрела в карточку Алексея, проверяя, не появились ли новые назначения от доктора, о которых она не знала или, может, пропустила что-то. Но все было сделано, а Алексей явно стал выглядеть хуже. Уже с утра была усталость, появилась бледность. Шурочка испугалась, не вылезла ли какая-нибудь инфекция. Задумчиво отложила карточку и привычно потянулась к руке Алексея, чтобы сделать перевязку, но вдруг замерла. Удивленно наморщила лобик и осторожно потрогала повязку.

– А кто тебе руку перебинтовал?

Он удивился:

– Так ты же вчера вечером...

Она испуганно взглянула на него:

– Я так не заправляю концы бинта... Кто-то другой тебе его...

Они недоуменно смотрели друг на друга. Алексей почему-то решил, что Шурочка шутит, но взглянув в ее лицо, понял, что она напугана. Разговор перешел на шепот:

– Сашенька,ты чего? Ты же мне вчера вечером руку перебинтовала...

– Да, перебинтовала, но вот эти хвостики... Понимаешь, я так не делаю, я кончики вот так заправляю, видишь? А тебя будто кто-то другой после меня перевязывал...

Алексей добродушно улыбнулся:

– Никакая другая медсестра ко мне не подходила, честно-честно! Я только твоим рукам доверяю!

Подмигнул ей весело, но она не оценила шутки, все так же сидела и, наморщив лоб, задумчиво смотрела на повязку на руке Алексея.

– Да может просто, пока я во сне метался от кошмара, концы бинта этого и выдернулись, ну ты чего так расстроилась...

Он не понимал, почему такая мелочь так сильно ее беспокоит. Но и радовался, что даже такая мелочь, связанная с ним, ее тревожит: влюбленным любые знаки внимания важны.

Шурочка сняла бинт, молча осмотрела рану. Потом обработала ее, сделала перевязку. Мысли ее явно витали где-то далеко. Сказало тихо:

– Спал плохо... Кошмары... Странно. Ты принимал все, что прописали?И ничего нового? Никто не приносил?

Алексей пожал плечами:

– Сильное обезболивающее еще три дня назад доктор отменил, а вот остальное все принимаю как обычно... – он замер, припомнив что-то.

– Что?

Алексей замялся, потом сказал:

– Вчера вечером к нам в палату твой знакомый священник приходил... Отец Сергий, так же его зовут?

– Да, отец Сергий.

Алексей, все больше смущаясь, тихо продолжил:

– Ну, он книжек принес из библиотеки, поговорил с ребятами, Вите письмо для матери написал... А потом сказал, что праздник какой-то религиозный вчера был... – Алексей нерешительно замолчал.

– Да, я знаю, и что? – все еще не понимая, куда он клонит, поторопила Шурочка.

– Ну вот твой священник и сказал, что воду в церкви освящали и он принес ее с собой во фляге. Если кто из бойцов хочет выпить для здоровья... Ну и вот...

– Что вот?!– Шурочка все также недоуменно смотрела на него. И Алексей продолжил:

– Ну и я тоже выпил немного. Ребята говорят, что лишним не будет. Ты же знаешь, я не то, чтобы верующий сильно... Ну, в смысле, понимаю, что что-то там есть, но не как ты...

Он совсем запутался, смутился. Вера в Бога была той единственной темой, в которой у них происходили небольшие разногласия. Он не понимал, как она может так истово верить в то, чего не видела и точно знать не могла. А она удивлялась, как он может не благодарить за помощь и защиту Бога, чудом выжив после того, как его подбили в воздухе, да еще и получить в общем-то минимальные травмы. И их встречу Шурочка считала божьим промыслом. Алексей же называл это замечательным стечением обстоятельств. Понимая, что в вопросах веры ни один не сможет переубедить другого, старались этой темы не касаться. Оба понимали: когда по-настоящему любишь, бережнее становишься в словах и поступках. Но в глубине души надеялись со временем склонить другого на свою сторону.

– Слушай, а может это из-за воды из фляги священника? Может там не просто вода была, а...

Алексей взглянул на Александру и запнулся. Она испуганно смотрела на него, распахнув свои наивные глаза, и будто не верила, что это он говорит. Алексей попытался исправиться:

– Саш, я просто подумал, он же, в принципе, мог... Кто его знает...

– Я! Я его знаю! – и так она яростно это выкрикнула, что Алексей понял – эти свои мысли нужно было точно держать при себе.

– Да ты даже не представляешь, что он за человек! Святой человек! Не кривись, я не о том... Просто то, как он людям помогает, как души лечит, как всего себя отдает... А ты его подозреваешь? Нет, я отказываюсь верить, что ты так думаешь!

– Саш, погоди, я не хотел тебя обидеть...

– Но обидел! – она смотрела на него возмущенно. Прядка волос выбилась из-под медицинской шапочки, лицо раскраснелось. И Алексей подумал, что даже сейчас, когда она вот так злится и сердится, она все равно такая красивая. И родная.

Но Алексея вдруг захлестнула ревность и какая-то мальчишеская обида. Что она, вместо того, чтобы трезво все взвесить, кинулась на его защиту. Как-никак военное время и диверсии сплошь и рядом, а поп этот может оказаться кем угодно... Врагов и не среди таких ловили! И вообще: чего она так за этого мужика вступается? Он же не родственник какой. И так смотрит на него всегда ласково, с любовью.

– И чего ты его так защищаешь?!

– А чего ты его так безосновательно обвиняешь?!

– Та вы чого, малята? Шо стряслося? – вклинился в разговор сосед Алексея. Они и не заметили, что разговор перешел на повышенные тона и за ними наблюдает уже вся палата.

Шурочка покраснела. Она редко выходила из себя. Выпрямилась и тихо сказала Алексею:

– Ты не прав! Он замечательный человек!

И направилась к другим койкам делать уколы и давать лекарства. Некоторые из бойцов, поняв, что произошла ссора, пытались ей сказать что-то веселое. Она улыбалась уголками губ, но на Алексея за весь обход больше ни разу так и не взглянула. Он же отвернулся, всем своим видом показывая, что и сам на нее обижен. Вся палата ощущала незримое движение грозовых туч между этими двумя. Шурочка ушла, напоследок даже не оглянувшись на койку летчика.

Глава 18 Западня

Глава 18 Западня

Шурочка вздрогнула. Она как раз делала вечернюю перевязку Семену, когда в окно тихо постучали. Глянула и увидела улыбчивое лицо с узкими глазами. Казаха она немного знала. Часто видела его на станции рядом с Максимом. Несколько раз он, вместе с другими грузчиками, помогал выгружать раненых из пришедшего эшелона. О нем периодически болтали девчонки-медсестры, мол, забавный парень, но безотвественный. Серьезно с ним отношения не заведешь, а вот весело время провести можно.

Казах понял, что Шурочка его заметила и знаками показал, что будет ждать у входа, она в ответ растерянно кивнула. Узкоглазое лицо скрылось за окном и Александра продолжила перевязку. Но смутное беспокойство закралось в душу: "Зачем он тут? Это же приятель Максима... Неужели пришел насчет него?" В памяти пронеслась последняя неприятная встреча неделю назад, закончившаяся ссорой, и Александра поджала губу.

– Все нормально, Шурочка?

– Да, Семен, все хорошо.

– А кто этот парень? А то смотри, вон как Леха взглядом буравит, – тихонько хохотнул Семен, кивая в сторону противоположной стены, где стояла койка летчика Никитина.

Александра повернула голову. Алексей и правда полусидел на кровати насупившись и внимательно наблюдал. Столкнувшись с ней взглядом смутился, покраснел и опустил глаза.

Шура про себя улыбнулась: "Неужели ревнует?" Но утренний конфликт с Алексеем резанул по сердцу и женское взяло верх: решила про себя, что пусть лучше поревнует, а она к нему подходить и объяснять ничего не будет. Да и что сказать? Сама не понимала, что Казаху понадобилось от нее.

Закончив перевязку, Александра, не глядя на Алексея, вышла из палаты. Спиной чувствовала, что он смотрит, но не повернулась.

Казах ждал в темноте, недалеко от крыльца. Она неуверенно сделала к нему несколько шагов, не зная, что и думать о таком неожиданном визите. Было уже темно, до полуночи оставалось пять часов. Высокий грузчик со скорбным лицом переминался с ноги на ногу:

– Сестра! Шурочка! Слава Богу, успел!

– Что случилось? – неуверенно произнесла Александра, кутаясь в свое старенькое пальто.

Казах заговорщически зашептал:

– Мне один знакомый по пьяни разболтал, что на старом складе кто-то припрятал трофейное лекарство. Я решил проверить и вот, смотри...

Он достал из кармана две коробочки и, протянув Александре, продолжил:

– Там большой ящик таким доверху набит, представляешь! Я не знаю ценное это или нет, вот решил тебе показать, посоветоваться...

– Ценное... – только и протянула Шурочка, вертя коробочку в руках. – Очень ценное... Говоришь полный ящик? А чего не принес?

– Так я ж не знал, стоящее или нет.., – простодушно пожал плечами Казах, – вот решил у тебя спросить, ты ж в этом разбираешься... Там вроде еще ящики с чем-то были, но я не понимаю...Только йод и могу отличить. Может сходим, посмотришь. Если стоящее, я приволоку сюда, ребятам нашим поможем... Но дело срочное, уйти все может...

– А разве не надо сообщить о такой находке...– перебила его Александра.

Казах сделал вид, что не услышал вопрос и в запале жарко продолжил:

– Там несколько ящиков, все с пометкой красного креста и не наши точно! Вроде американский красный крест. Но все сначала надо проверить... Вдруг просрочено? Или яды? Нужен глаз специалиста. Ты же медсестра.

Шурочке передалось его радостное волнение, но здравый смысл тормозил благородный порыв:

– Сейчас уже ночь... Максим там?

– Максим? Да нет. Он спит уже в бараке. Мы с ним поссорились из-за этого. Нашли ящики вместе, да только я предложил: "Надо нашим людям отдать!". А он: "Обойдутся! Есть кому продать". Я тайком к тебе пришел.

Видя, что девушка колеблется, Казах включил все свое обаяние:

– Максим – дурак, хам продажный! Только и меряет все деньгами. Мы с ним и так частенько во взглядах не сходились, а нас, как назло, вместе в смену ставили, так что приходилось этого идиота терпеть. А из-за этих ящиков чуть не подрались, когда нашли. Он продать их хочет, заработать. А я хотел сразу в госпиталь отнести, а он ни в какую. Вот я и решил, пока он отсыпается после смены, к тебе. Он тебя ругал, что ты слишком правильная. А я таких людей как раз и уважаю. Кто наших бойцов спасает. А там, в ящиках – жизни. Десятки спасенных жизней! Ты готова час потратить и вот их спасти?

И он широким жестом обвел здание госпиталя.

– А где именно эти ящики? – неуверенно спросила Шурочка.

Она не знала Казаха, но его запальчивая речь о спасении раненых произвела на нее впечатление. Однако врожденная женская интуиция тихо шептала об опасности.

– Да тут, недалеко! Знаешь где старый железнодорожный склад был? Ну там, поодаль от станции...

– Старый пакгауз что ли?

– Ага, там! Ну что, пошли? Мы туда быстро доберемся! За час туда и обратно. Да никто и не заметит что ты уходила.

– Давай лучше завтра утром... – неуверенно предложила Шурочка.

Казах поморщился:

– Утром там может уже ничего не быть. Максим выспится и придет ночью. Кто ж днем такое добро на глазах у всех потащит? Так что либо сейчас и с хорошими лекарствами, либо завтра без ничего...

Она все еще не могла решиться. Куталась в свое старенькое пальто, переминалась с ноги на ногу. Казах понимал, что не такая уж она и наивная, просто так не пойдет, как он поначалу думал. "Сомневается, надо дожимать, а то все дело провалится", – понял Казах и произнес серьезно:

– Понимаю, не веришь мне... Ну да, я же тебе чужой. Ты меня с Максимом видела и, похоже, решила, что раз он придурок, то и я такой же. А я, дурак наивный, бежал сюда, думал успею, пока Максим со своим приятелем-барыгой это все не растащил. Бойцам нашим из госпиталя хочу помочь. Поверил словам Максима, что ты за ребят всей душой переживаешь, – тяжело вздохнул, обреченно махнул рукой, – ладно, чего уж! Ты, видать, из тех, кто в добро от чистого сердца не верит... Ладно, завтра утром пойдем... Вдруг повезет и там еще что-то останется...

И медленно развернувшись, Казах сделал несколько шагов от госпиталя.

– Погоди!

Этот порывистый окрик Александры он и ждал. Обернулся. Она сделала неуверенный шаг в его сторону:

– Ты меня не обманываешь?

Он смотрел в ее распахнутые доверчивые глаза, слышал ее наивный вопрос и ничего в нем не дрогнуло, когда уверенно ответил:

– Я ребят наших хочу спасти. Каждый день вижу сколько их привозят на эшелонах и каждый раз сердце кровью обливается. На себя злюсь, что максимум, что могу, так это пути латать да составы проверять. Ну, прибегаю помочь еще, когда разгружают. Добровольцем хотел пойти, но меня не взяли... Сказали: ты тут на станции нам нужен. А вот такой шанс выпал помочь бойцам по-настоящему и так многих спасти... Александра, я тебе Христом Богом клянусь, что нет у меня ничего плохого в помыслах, – и он размашисто самозабвенно перекрестился.

И в этот момент она Казаху поверила. Порывисто дернулась к нему, схватила замерзшей рукой его руку в теплой новенькой вязанной варежке и горячо выпалила:

– Я тебе верю! Извини, что засомневалась... Это из-за Максима... Сейчас только переобуюсь и прибегу!

Она кинулась к двери в госпиталь, а Казах медленно вытащил из кармана самокрутку. Закурил и отступил в темноту. Если бы Александра видела его сейчас, то она бы удивилась перемене – хищная и довольная улыбка растеклась по его лицу.

Когда же она через несколько минут вернулась, тепло одетая, переобутая и с сумкой, он снова был веселым добродушным парнем и подгонял ее. Его радостное настроение и тихие разговоры о спасении бойцов, пока они петляли темными закоулками к станции, передалось и ей. Сашенька Белова, уже не переживая и не сомневаясь, спешила за Казахом в темную ночь, даже не ведая, что ловушка, приготовленная для нее, начала неотвратимо захлопываться.

Глава 19 Разоблачение

Глава 19 Разоблачение

В станционном городке было темно. Снег в последние дни не шел, потеплело. Подтаявшее за день месиво ночью промерзало. Александра от спешки периодически поскальзывалась, Казах деликатно и осторожно поддерживал ее под локоть. Он светился своей самой доброй улыбкой и периодически накидывал новые благородные идеи, чтобы Александра вдруг не струсила и не передумала. Но она уже не сомневалась. Тем более подстраховалась и на всякий случай в последний момент решила рассказать все доктору Ивану Ивановичу, которого случайно встретила в коридоре, забежав переодеться потеплее.

Он и старшая медсестра как раз выходили из второй палаты и о чем-то тихо беседовали. Увидев Александру, спешащую от входа, он дал Кире Григорьевне какие-то распоряжения по лекарствам из аптеки и та ушла исполнять. А Иван Иванович остался стоять у дверей палаты и внимательно окинул подошедшую Александру взглядом, который задержался на потертом пальто:

– В прачечную ходили?

– Нет... Иван Иванович, тут такое дело... – И Александра с горящими глазами протянула доктору коробочки с лекарствами, полученными от Казаха.

– Ух ты! Шурочка, Вы где такое сокровище достали?

Она стала быстро сбивчиво объяснять:

– Один парень со станции нашел на старом складе... Принес показать, говорит, там еще есть и несколько ящиков! Только ночью их могут забрать, один нехороший человек хочет на этом подзаработать. Иван Иванович! Можно я туда быстро сбегаю и принесу для наших ребят! Трофейный антисептик. А там вроде еще и другие лекарства есть...

– Ну, если могут нехорошие люди забрать, то надо бы их опередить... – задумчиво сказал доктор. – Может я с Вами пойду? Хотя сейчас не могу, у меня тут еще дел... Парень этот Вам поможет донести если что, верно?

– Не переживайте! Тут совсем недалеко, на старом пакгаузе! Туда за полчаса доберемся, я все проверю, что можно взять – принесем. А то может там испорченное... Чего Вас зря отвлекать. Я мигом! Через час буду.

Иван Иванович что-то прикинул, сказал тихо:

– Хорошо, Шурочка, я Вас прикрою, если Кира Григорьевна будет искать. Скажу, что отправил Вас в прачечную или аптеку, или еще по какому делу... Вы же знаете, наша старшая сестра не любит, когда медсестры на смене отлучаются или филонят. В общем, Вы только обязательно принесите лекарства. Это же такое ценное, у нас оно на вес золота. А тут такая удача! Ну, все, бегите, не задерживаю...

– Не подведу! – и она резво кинулась в сестринскую за валенками и теплой кофтой, чтобы надеть под свое тоненькое пальто. Через пару минут, уже на крыльце, на ходу натягивая вязанную шапочку, огляделась – Казаха не было видно.

Из темноты раздалось:

– Тут я...

Она бросилась в ту сторону, по пути сбивчиво извиняясь за задержку. Как бы между прочим сказала Казаху, что сообщила доктору Ивану Ивановичу о том, что идет за лекарствами на старый склад. На всякий случай. Вдруг, если там Максим уже будет и неприятности начнутся, по крайней мере в госпитале будут знать, где ее искать.

– Ты только ему сказала?

– Да, а что?

Казах что-то прикинул и ответил:

– Ну, надеюсь Максима там еще не будет, он после полуночи скорее всего явится. А мы как раз все и провернем. А что доктору сказала... Ну, правильно. Понимаю, что тебе спокойнее, и врач – человек надежный. Если вдруг нас патруль какой задержит, когда среди ночи будем сюда ящики нести, он подтвердит, что мы за лекарствами ходили и он в курсе. Ему точно поверят. Больше, чем нам с тобой.

И Александра окончательно успокоилась. Доверилась Казаху вести ее к пакгаузу удобной ему дорогой:

– Я ж грузчик! Вокруг станции все пути и закоулки знаю. Тут же бараки каждую неделю новые вырастают. А так быстрее и вернее. Ты, наверное, хотела по главной дороге и за станцией свернуть к пакгаузу? Да там на патруль можно нарваться, сама понимаешь, в военное время часто у станции дежурят в неожиданных местах. Объясняй потом, что наша парочка в лунную ночь у старого склада забыла... – засмеялся было, но, глянув на Александру, понял, что шутить на романтические темы не стоит, вспомнил свою роль на сегодня и серьезно продолжил. – Извини, я просто волнуюсь сильно и всякие глупости говорю. Просто от мысли сколько там добра, и что все это для ребят наших сейчас принесем, и Максиму нос утрем, сильно перевозбудился...

Она с теплотой во взгляде ему улыбнулась, мол, все нормально, не обижаюсь, понимаю. Мимо редко встречающихся ночью людей проходили молча. Александра думала о своем. На какой-то момент огорчилась: может надо было Алексею сказать и с собой позвать, помог бы. А потом вспомнила ссору. И что он до сих пор хромает, был слаб утром. Поэтому, успокоившись, решила: все правильно сделала. Эти лекарства и ему помогут. А ссора... "Вернусь и помирюсь, чего это я и вправду на него налетела..., – стала пенять она себя, – он, конечно, не прав и батюшка у нас замечательный, просто Леша мало его знает еще... Да и после ночного кошмара недосып и слабость сделали его подозрительным и обидчивым. А я, дура, вместо того, чтобы спокойно объяснить, устроила истерику... Вернусь и пойду мириться!" – уверенно решила она про себя, еще не зная, что никогда этот разговор уже не состоится между ними.

Невдалеке уже слабо вырисовался темный силуэт старого заброшенного пакгауза. Досюда все еще доносился гул поездов и привычный ночной шум работающей станции. Но здесь, на окраине, в узких проходах между не так давно выросших разномастных складских построек было безлюдно. Только темная холодная ночь, месиво замерзающего снега и большая бледная луна на чистом небе. Александра подняла голову – большой белый круг тускло серебрил их путь. Вдруг стало как-то неуютно, неспокойно... Она мельком глянула на идущего рядом Казаха. По пути спросила его имя, но он отшутился:

– Не выговоришь. Называй как все меня тут кличут – Казах.

Подойдя к пакгаузу они увидели на старой двери большой амбарный замок. Казах порылся в карманах, вытащил ключ. Пояснил Александре:

– У барыги стащил, пошел проверить место это итак нашел лекарства... Они там в ящиках стояли... Подожди, сейчас лампу зажгу...

Александра осталась стоять на пороге – страшно и как-то совсем неуютно было заходить в это помещение. Что-то в душе вопило: "Уходи! Убегай! Тут опасно!". Казах ужом уверенно проскользнул во мрак помещения и через несколько мгновений зажглась спичка, еще пару секунд и вспыхнула большая керосиновая лампа на столе, желтым светом освещая пакгауз изнутри.

– Заходи скорее и дверь закрой, нам непрошеные гости не нужны.

Она нехотя зашла и прикрыла за собой дверь, огляделась. Немножко успокоилась. Помещение было не очень большое: по углам и вдоль стен какие-то ящики, ветошь, ржавые железки, а посередине кривой деревянный стол со вздутой местами столешницей, на которой ярким теплым огоньком светила большая керосиновая лампа.

– Где лекарства?

– Вон там, в тех ящиках... – Казах указал рукой на стену слева.

Александра подошла – свет большой лампы добивал сюда и было видно, что ящики и вправду старые, только знака красного креста на них не было.

– Там внутри посмотри, я же только один открыл, – добродушно сказал Казах.

Она подошла, присела, сняла крышку с первого... Сверху была старая солома. Возможно упаковка, если там стеклянные баночки, чтобы не побились... Александра осторожно сняла верхний слой соломы, откладывая ее на пол, потом еще и еще, все глубже и глубже опуская руки в варежках в ящик...

– Тут ничего нет...

Она оглянулась к Казаху. Он стоял у двери в пакгауз будто карауля.

– Пустой? – удивился он.

– Может нас Максим опередил и все вынес? – расстроено предположила Шурочка и потянулась к следующему ящику. Резко скрипнула дверь и она обернулась. На пороге стоял Максим и довольно улыбался.

– Ну конечно, опять ты мной недовольна, да?

Шурочка перевела взгляд на Казаха, хотела сказать, что ей с ним лучше уйти, но вдруг замерла на полуслове. Казах тоже улыбался. Хищно и радостно смотрел на нее, стоя в дверях рядом с Максимом. Видя страх на лице девушки, расплылся в еще большей улыбке, обнажая желтые зубы и отчеканил:

– Попалась, праведница! А не нужно было моего приятеля отшивать... Вот сейчас развлечемся!

Александра вскрикнула, вскочила. Она испуганно уставилась на двух парней-грузчиков, которые загораживали единственную дверь в пакгауз. Повертела головой – все окна были заколочены. Западня!

Максим развязно и неторопливо двинулся к ней, она сделала несколько шагов назад, крикнула:

– Выпустите меня сейчас же! Вы мне ничего не сделаете! Я сказала, куда пошла и вам несдобровать...

Хотелось сказать это все уверенно, оставаться спокойной и жесткой, но Александра не могла – липкий страх уже поселился в ее душе видя, какими алчными и нехорошими взглядами ощупывают ее эти грузчики.

Максим остановился, оглянулся на Казаха:

– Она что, кому-то сказала, что идет сюда?

Казах кивнул, с серьезным видом сказал:

– Ага, прикинь... Доктору рассказала. Знаменитому врачу Ивану Ивановичу!

Максим хмыкнул и быстро пошел на Шурочку. Она испуганно вскрикнула, и, оббежав стол с другой стороны, ринулась к двери. Но тут же ее поймал в цепкие сильные руки Казах. Зажав рот, приподнял и потащил в дальний угол, где была набросана солома и мотки с веревками. В тот самый угол, где они каждый месяц связывали и оставляли тело.

– Держи ее, сейчас развлечемся! – весело выкрикнул Максим. – Сюда, на солому кидай! Я, чур, первый! У нее должок передо мной большой...

Александра вырывалась, сопротивлялась, пыталась бить руками и ногами, но силы были слишком неравны. Ей все же удалось извернуться и укусить Казаха за руку, которой он зажимал ей рот. Он грязно выругался и зло швырнул ее на солому:

– Брыкается сучка!

Александра попыталась подняться, но Максим навалился на нее и, дыша в лицо перегаром, прохрипел:

– Ну что, праведница, теперь будешь моей!

Александра поняла, что это конец. Слезы ручьем катились по лицу, она еще трепыхалась, что-то просила и умоляла, но Максим резко дернул на ней пальто, пуговицы полетели...

Вдруг хлопнула дверь. Все замерли. Александра повернула лицо и сердце радостно забилось: она сквозь слезы увидела свою надежду и спасение. На пороге стоял доктор Иван Иванович и суровым взглядом смотрел на грузчиков. Те как-то сразу сникли, Максим быстро скатился в сторону и Шурочка, почуяв свободу, вскочила и рванулась к доктору.

– Иван Иванович! Дорогой! Помогите! Они... – она кинулась к нему.

Понимала, что он в возрасте и навряд ли сможет справиться с двумя здоровыми парнями, но это была пусть маленькая, но надежда. Вдруг образумит их, вдруг побоятся напасть на известного доктора. Шурочка подбежала к нему, подняла испуганные заплаканные глаза и замолчала на полуслове – он был будто другой. Холодным проницательным взглядом смотрел на нее, смотрел оценивающее, будто что-то прикидывал. Она непроизвольно отпрянула. Доктор медленно перевел взгляд на Максима и Казаха и странная, совершенно чужая хищная улыбка поползла по его лицу. Шурочка резко обернулась. Те двое стояли и с усмешками смотрели на нее. Максим нарочито-весело громко произнес:

– Добрый вечер, Барон!

ЧАСТЬ 4 ПОЛНОЛУНИЕ Глава 20 Признание Александры

Глава 20 Признание Александры

Отец Сергий, глубоко задумавшись, стоял перед образами своей маленькой церкви. Мягкий уютный свет немногочисленных лампад и свечей озарял теплом лики святых. Священник не молился. Он искал ответы. По крупицам собирал в голове то странное, что видел и подмечал в последнее время, и пытался соединить с тем, что сегодня в обед сказала ему Шурочка, когда он, как обычно, принес книги для раненых. Знал, что Александра не будет обманывать, и раз она решилась признаться ему в своих странных и страшных опасениях, то действительно верила, что там, в госпитале, дело нечисто.

Сегодня она была бледнее обычного, чем-то расстроена и сильно волновалась. Все не решалась сказать отцу Сергию то, что беспокоило. Он отвел ее в уголок, бережно взял за плечи, заглянул в глаза. А глаза наивные, честные и... испуганные.

– Что случилось, Александра?

Она закусила губу, потупилась... Потом решилась, тихо зашептала:

– Батюшка, помните наш прошлый разговор о докторе? Я ошиблась, это точно не он! Но это снова повторилось. Сегодня Леш... – покраснела, исправилась, – Алексей, летчик из второй палаты, с рукой раненой, помните? Так вот, он не помнит сегодняшнюю ночь, говорит, что всё будто в тумане. И чувствует себя слабым. А главное повязка, понимаете! Она не моя, не так сделано. И я спросила у других девочек – никто из них к нему не подходил ночью... Я боюсь. Не понимаю кто это мог быть и зачем...

Это был уже не первый их тайный разговор на эту тему. За неделю до этого Александра ему впервые открылась. Они тогда шли со смены, уже стемнело и он провожал ее до дома. Отец Сергий частенько задерживался по вечерам в госпитале и помогал медсестрам. А иногда и шоферам: еще с той, первой войны увлекся механизмами и бывало принимал участие в ремонте старых машин, на которых со станции доставляли раненых. Но была и еще одна причина таких задержек. Священнику не нравилось, что в последнее время вокруг Александры крутится какой-то неприятный парень-грузчик. Он не раз видел его на станции. Сильный, работает хорошо, вот только какой-то "гнилой", что ли. И хотя по статусу отцу Сергию не положено было так о людях судить, он понимал, что встречаются всякие. И хорошо, конечно, стараться разглядеть в них лучшее и видеть только это, да вот только не надо и о другой стороне человека забывать. Не все Бога слышат, не все его заветам внемлют. Этот парень, Максим, слишком нехорошими глазами смотрел на людей, а такое отец Сергий видел сразу. Чуял каким-то шестым чувством. И когда Александра рассказала, что отказала этому парню, и как он швырнул ей тушенку, отец Сергий, на всякий случай, решил добавить себе ночных прогулок, провожая порой слишком доверчивую Шурочку домой на другой конец города. Чувствовал свою ответственность за нее. Да и прикипел по-отцовски за последние годы. Светлых чистых людей, как она, беречь надобно, особенно в тяжелые времена. Их свет, как маяк в темноте, многим освещает дорогу и дает надежду.

И вот тогда, вечером после смены, по дороге домой, она осторожно и как-то испуганно завела разговор о дьяволе и его приспешниках. Отец Сергий удивился: не та тема, которую можно было ожидать от Александры Беловой. Спросил прямо: в чем дело и что ее беспокоит?

Она долго не решалась признаться. Все шла, теребила пуговицу на стареньком зимнем пальто. А то в десятый раз шапочку вязаную поправляла и никак не могла слова подобрать.

– Понимаете... Странно это, и не хочется мне человека хорошего просто так обвинять. Но уже не первый раз замечаю, что у нас в больнице что-то нехорошее происходит. И посоветоваться мне, кроме Вас, не с кем...

Отец Сергий повернулся к ней, заглянул в глаза:

– Ты мне всё расскажи, Александра. Всё как есть. Давай вместе подумаем и разберемся. Что случилось? О ком ты?

Девушка еще помедлила немного, оглянулась по сторонам и тихо стыдливо призналась:

– О докторе Иване Ивановиче... Понимаете, я подозреваю, что он – диверсант!

– Что?! – удивленно дернулся отец Сергий.

– Да-да, я понимаю, что это звучит так дико и неправильно! – жарко затараторила Шурочка. Покраснела, чувствуя себя виноватой, – я очень хочу ошибаться! Он ведь такой замечательный врач! Все его уважают, Иван Иванович так многим помогает и все знают, какой он хороший! Но я...

И вдруг она закрыла лицо руками и заплакала. Отец Сергий осторожно коснулся ее плеча, второй рукой бережно и успокаивающе погладил по голове. Он уткнулась носом в его телогрейку и, зло шмыгая, сказала:

– Простите, я такая дура!

– Ну-ну, нашла кого в глупости обвинять, – мягко сказал отец Сергий. – Слушай, мы почти дошли до твоего дома. Как считаешь, Мария Петровна не обидится за мой поздний визит, если я на кружечку кипяточку напрошусь? Давай-ка мы с тобой все в спокойной обстановке обсудим...

Сашенька подняла на него заплаканное лицо и закивала.

Через полчаса, сидя за круглым столом, накрытым вязанной крючком скатертью, и попивая с Александрой по третьей чашке чая, он уже знал всю историю. Сидел задумчиво, переваривал услышанное и сверял с теми своими ощущениями, которые гнал от себя давно и которые появлялись иногда при встрече с милым доктором Иваном Ивановичем. Тетка Александры, пожилая Мария Петровна, позднему визиту отца Сергия не удивилась – знала она его много лет и была рада, что такой человек приглядывает за племянницей. Сделала им чаю из таежных трав, даже откуда-то достала маленькую вазочку с отбитым краем, наполовину наполненную сухарями, а сама ушла спать в соседнюю комнату, чтобы не мешать разговору. Мария Петровна предположила, что батюшка пришел поговорить с Александрой о госпитале и о том, чем еще можно помочь раненым бойцам. Только этот разговор был хоть и о работе, но совсем не такой, как наивно предположила старенькая тетушка.

Александра сбивчиво объясняла, рассказывала, потом вдруг смущалась за свои идеи и мысли, замолкала. Отец Сергий не торопил ее, запоминал все и задумчиво крутил в руках чашку с уже остывшем чаем. А в истории девушки и вправду было о чем задуматься...

Иногда, приходя утром в палату и обходя раненых, она стала замечать кое-что странное. Бывало, что кто-то жаловался на неожиданную слабость. Вроде ничего необычного, больница. Да вот только было одно непонятное совпадение: если утром один боец или двое сразу жаловались на упадок сил, все остальные утверждали, что спали богатырским сном. Шурочка имела еще совсем небольшой опыт ухода за ранеными, меньше года прошло, как работать начала, и поэтому, боясь ошибиться и сделать что-то не так, была внимательнее чем другие медсестры. Оттого на постоянные жалобы бойцов откликалась с бОльшим вниманием и приметила вот эту странную особенность. Обычно в большой палате всегда кто-то постанывал от боли, один храпел, другой кряхтел, третьему по нужде нужно было встать... В общем, ночей, когда вся палата спит, можно было по пальцам перечесть. Поэтому такие вещи Александра запоминала, а потом приметила, что на следующее утро после тихих, спокойных и сонных ночей всегда кто-то резко чувствовал себя слабее. Тогда она, конечно, это еще никак не связывала с Иваном Ивановичем, и в мыслях не было.

А потом обратила внимание на еще одну странную деталь: в последние разы резко хуже становилось ребятам с летными специальностями. Александра осторожно стала проверять журнал смен, сопоставляя, кто в эти ночи дежурил в госпитале. И после трех месяцев наблюдений получила неожиданный результат: во всех случаях имя одного человека всегда повторялось – замечательного доктора Ивана Ивановича! Александра не знала что и думать, просто постаралась выбросить эту мысль из головы, мол, что я себе, дурочка, напридумывала. Но пытливый ум бил тревогу, что-то тут было не так. И Шурочка пришла к выводу: а может доктор и не тот, за кого себя выдает? Может быть он совершает диверсию, выводя из строя лучших? Осторожно, медикаментами, пока другие спят крепким сном благодаря снотворному. Да, доктор мог бы это провернуть... Но ребята потом выздоравливали и уезжали на фронт, так к чему все эти странные совпадения? Александра терялась в догадках и корила себя за выдумки.

Да, всё это было глупо, невероятно, притянуто за уши и вообще ради чего? Но сомнения закрались... И она, съедая себя за такие беспочвенные подозрения о замечательном человеке и докторе, решила прийти и сказать ему, что заметила нехорошую закономерность с усталыми бойцами. Не говорить о том, что уже выяснила про его смены. Просто поделиться своими наблюдениями и посмотреть на его реакцию.

Она знала, что доктор проживает в маленьком старом флигеле на территории больницы. Там у него была оборудована лаборатория, он вел какие-то научные работы, не законченные в Ленинграде перед войной и надеялся найти универсальный состав сыворотки крови, которую можно было бы переливать раненым бойцам. Все об этом знали, но доктор не любил рассказывать об этих экспериментах. Только с сожалением иногда признавался, что пока не получается: времени толком на это нет, работа в госпитале отнимает все силы.

И она пошла во флигель, постучала в дверь. Открыл коренастый мужчина, с двумя шрамами на левой щеке. Шурочка слышала, что доктор, уезжая из Северной столицы, из жалости вроде взял с собой в помощники какого-то дальнего родственника: тот был немым от рождения и диковатым. Теперь он все время сидел в лаборатории и вроде бы организовывал скромный быт Ивана Ивановича, и крайне редко выходил из флигеля.

Мужик кивнул, приоткрыл дверь и впустил ее внутрь.

Глава 21 Подозрения

Глава 21 Подозрения

Иван Иванович как раз занимался какими-то экспериментами, все вокруг было уставлено пробирками. Он был весьма удивлен приходом Александры и недоволен, что его отвлекли. И вообще, выглядел тут совсем другим: более серьезным, суровым и сосредоточенным. Но прервался, закрыл журнал записей и выслушал сбивчивый рассказ о ее наблюдениях, о слабости ребят летных специальностей и... ничего в его лице не дрогнуло. Александре даже стало стыдно за свои подозрения. Доктор внимательно посмотрел на нее, как-то странно глубоко втянул ноздрями воздух и улыбнулся:

– Интересно... Действительно интересно... И что, слабость только у лётчиков?

– За последние три месяца да...

– Тогда нам особенно нужно беречь парня из второй палаты, верно, Шурочка? – и он весело подмигнул ей.

Александра зарделась. А доктор продолжил задумчиво:

– Пожалуйста, если обнаружите ещё что-то необычное, обязательно сообщайте. Вы правы: это очень странные совпадения и мне это не нравится. В наше военное время надо быть начеку. Давайте проверим журнал, кто тогда дежурил в госпитале, сверим по датам и может что-то выясним...

Он мгновенно по ее лицу все понял: что все это она уже сделала и проверила. Но виду не подал и лишь спокойно сказал:

– Там же и я могу быть, и Вы, и Кира Григорьевна... Она вообще в госпитале днюет и ночует, как и я. Плохо жить вот так, совсем рядом во флигеле, и всегда по первому зову быть на подхвате – могут обвинить чёрт знает в чем...

Александра смутилась. Доктор тепло ей улыбнулся:

– Не переживайте, Шурочка. Бдительность – это правильно.

Уходя от него она все ещё не могла для себя решить: подозревает его или нет, но после разговора склонялась к мысли, что он тут ни при чем, уж слишком спокойно все принял. Разве виноватый человек не выдал бы себя? Испуганным или настороженным взглядом, дрогнувшим голосом... Или разве не стал бы тогда убеждать Александру в беспочвенности таких улик, пытаясь отодвинуть зыбкое обвинение от себя подальше, на всякий случай? Да и как бы доктор это провернул? Если бы кто-то из раненых проснулся и увидел бы в палате Ивана Ивановича, а не медсестру, сразу бы запомнил. Доктора ночью приходили только к тяжелым или в экстренном случае. А всех ребят, кто лежали с легкими ранениями, наблюдали только дежурные медсестры.

"Вот я себе напридумывала..." – корила себя Александра, спеша по короткой дорожке между госпиталем и флигелем, где жил Иван Иванович.

А через неделю упадок сил и бледность Александра увидела у Алексея и в первую очередь подумала, что это точно не Иван Иванович – стал бы он после ее намеков так рисковать? Нет, конечно же это не он! Но кто? Кира Григорьевна и вправду тоже дежурила в эти ночи в госпитале. Дома ее никто не ждал и она, по сути, жила в сестринской, после своих смен частенько оставаясь спать на кушетке. Поссорившись в то утро с Алексеем, Шурочка рассказала об этом батюшке, зашедшему в обед в госпиталь.

И вот теперь был вечер, Александра была на смене, а священник стоял перед образами в своей маленькой церкви и собирал в голове странную картинку из наблюдений девушки и своих умозаключений. Что-то его беспокоило, душа была не на месте. Он знал всех врачей из госпиталя и проходящих эшелонов, а также девочек-медсестер, водителей санитарных машин и прачек, ко всем ним относился почтительно с большим уважением. Все они трудились на Победу, каждый по мере своих возможностей, но все на пределе сил. И сам отец Сергий помогал чем мог, кому словом, кому делом. Но всегда себе удивлялся, почему каждый раз, встречая доктора Ивана Ивановича, которого так любили и буквально боготворили, не мог понять, почему чувствует к этому человеку какое-то смутное, едва уловимое отвращение. Безмерно уважал и ценил его заслуги в госпитале, но вот что-то в докторе при каждой встрече настораживало священника и он не мог понять, что его так беспокоит: почему-то в груди давило и сжимало. Это потом уже отец Сергий понял: при приближении к Ивану Ивановичу большой серебряный крест будто вжимался в могучую грудь священника, оповещая о страшной опасности. Но это знание открылось потом...

А пока он стоял перед светлыми ликами святых и, перебирая в голове свои тревожные мысли и ощущения, искал решение. Он знал, что Шурочка будет сегодня в госпитале допоздна. Планировал, как обычно, пойти и проводить ее домой. Но еще было рано, только шесть вечера. И отец Сергий решил, что может стоит заглянуть к доктору Ивану Ивановичу, развеять, наконец, свои сомнения об этом человеке. Что-то и правда неладное творилось в госпитале. Священник все время гнал от себя назойливую мысль, что в его душе подозрения Шурочки не выглядели такими уж беспочвенными, и что от Ивана Ивановича веет чем-то неуловимо недобрым, опасным.

– За спрос не бьют в нос! – решился отец Сергий. – Схожу и поговорю с ним...

"Вот только о чем?" – продолжил он про себя. Шурочка сегодня в обед ему сказала, что Иван Иванович в прошлую ночь вроде бы и не был на дежурстве, а летчик Никитин утром был слабый, так что смело можно вычеркнуть доктора из "обвинительного списка".

Решил: "Пойду не в госпиталь, а к нему домой... Он тут недалеко во флигеле живет, поговорю с ним, посмотрю, как у человека быт устроен, это может многое мне о нем рассказать..."

На самом деле он уже был там однажды... Как только доктор приехал, до отца Сергия дошли слухи, что с ним во флигеле живет какой-то странный немой мужик, вроде как родственник. Священник решил сходить, познакомиться и пригласить того на службу в церковь. По опыту знал, что такие люди особенно нуждаются в вере и заботе. На стук в дверь открыл Гаврила. Отец Сергий и приветствия сказать не успел, как мужик со шрамами на щеке ощерился, и, отступив в помещение, зло завыл. Священник попытался успокоить странного человека, осторожно и мягко показывая, что он пришел с миром. Не зная, слышат ли его мужик, немой он или глухонемой, на всякий случай стал изъясняться знаками. Показал на свой большой крест на груди, объяснил руками, что пришел с добром. Но в ответ получил лишь плевок. Буквально. Мужик зло скривился и смачно сплюнул в сторону священника. Отец Сергий молча развернулся и ушел, понимая, что тут его помощь явно не требуется.

Глава 22 Откровение

Глава 22 Откровение

Уже стемнело. Войдя в пустой двор возле госпиталя, отец Сергий задержался на небольшой стоянке, где знакомый парень из шоферов проверял колеса на стареньком грузовике. Перемолвились фразами о машине, но разговор быстро затих – что-то отца Сергия в душе беспокоило и он постоянно отвлекался на эти мысли. Задумчиво поднял голову – бледный холодный шар полной луны завис на темном небе.

– Вот, иду повидаться с Иваном Ивановичем... – неопределенно протянул священник.

– Ага, видел его... Вроде домой проходил с полчасика назад...

– Туда, во флигель? – отец Сергий махнул в темноту слева от госпиталя, где между деревьями виднелась постройка.

– Ага, тудась...

– Ну, тогда я туда и схожу... Повидаться с ним надо, – сказал он вслух и направился к темному силуэту строения.

Прежде чем постучать, обошел маленький аккуратный домик по кругу. До войны, когда вместо госпиталя тут ещё было училище, этот флигель использовался для хранения ненужных вещей и архивных документов. А еще раньше вся эта территория принадлежала одному зажиточному купцу-промышленнику. Революция выдавила его с семьей за границу, а его дом был перестроен и стал местным училищем. Флигель же оставили как есть, превратив в склад, который со временем, когда училище закрыли и переделали в госпиталь, стал домом-лабораторией ленинградского врача Ивана Ивановича. По приезду он получил в городе небольшую квартирку, но сам попросился поближе к раненым и ему сдали этот флигель. Окна изнутри были заклеены газетами, но тускло светились, кто-то там был.

Отец Сергий подошел к двери и постучал, еще не понимая, как объяснит доктору свой поздний визит. Но чувствовал, что надо поговорить. Развеять и свое беспокойство, и Шурочки. Вот только на стук никто не открыл, а в помещении явно кто-то находился. Постучал еще раз не так уверенно. Тишина. "Может занят и никого видеть не хочет..." – подумал священник и развернулся к госпиталю. Но, сделав несколько шагов, вдруг замер, что-то в груди нехорошо сдавило. Он привык доверять своей интуиции и прислушался. Тревога в душе нарастала. Отец Сергий оглянулся на флигель. Беспокойно, будто живой, шевельнулся на груди крест. И, повинуясь какому-то совершенно неведомому инстинкту, отец Сергий развернулся, размашисто перекрестился и рывком толкнул дверь.

После ночной темноты заморгал от яркой освещенной картинки, представляющей собой какое-то совершенно дикое зрелище. В центре помещения на деревянной табуретке стояло ведро и немой мужик со шрамами на лице, ощерившись, держал над водой угольными щипцами большой серебряный крест. Священник вздрогнул, замер. Гаврила повернул голову на звук открывшейся двери и дернулся, увидев гостя. Серебряный крест выскользнул, плюхнулся в ведро и через мгновение гулко стукнулся о дно. Гаврила резко отскочил в сторону, боясь, чтобы брызгами не зацепило. Потом зыркнул на священника и в глазах его сверкнула такая ненависть, что тому стало не по себе.

– Что ты творишь... – начал было отец Сергий и замер на полуслове, увидев, как лицо мужика вмиг оскалилось и зубы будто удлинились. Безумный дикий взгляд полный ненависти, слюна вдруг стала капать изо рта и Гаврила, замахнувшись щипцами, кинулся на него. Священник резво отскочил в строну, ближе к шкафу: первый удар прошелся вскользь и глухо стукнул по большой фляге со святой водой, которую он носил на кожаном ремне как сумку через плечо. Отец Сергий мельком огляделся – вокруг только столы с бесчисленными пробирками. Схватить и защититься нечем! А Гаврила, рыча, медленно наступал. Второй мощный удар пришелся по руке, которой священник прикрыл голову. Боль пронзила руку, хорошо, что толстый рукав телогрейки смягчил удар. Отец Сергий обогнул табурет и его глаза зацепились за тускло сверкнувшее в воде серебро. "Остудить бы дурака!"– мелькнула мысль в голове священника, потому что драться с ним он не хотел. Вдруг мужик не только немой, а еще и умалишенный. И, быстро схватив ведро, отец Сергий одним махом выплеснул воду вместе с крестом на агрессивного мужика...

И время будто остановилось. Глаза священника округлились, когда первые капли с шипением попали на лицо Гаврилы. Он дико взвыл, будто опаленный огнем. Дернулся в сторону, но поток воды, вмиг залив его лицо и грудь, со страшным шипением проедал и пожирал его. Щипцы с грохотом упали. Раскинув руки и запрокинув голову, Гаврила хрипел. Кожа на его лице и руках, куда попал поток воды, шипела и дымилась. "Кислота!" – пронеслась ужасная догадка в голове священника. Он кинулся на помощь и попытался сдернуть промокшую одежду. Но, коснувшись руками, не обжегся, под пальцами была мокрая, холодная и странным образом дымящаяся одежда. Гаврила же попытался схватить священника. Покрывшиеся волдырями руки со слезающей лохмотьями кожей потянулись к горлу отца Сергия, но большой серебряный крест на груди стал защитой. Гаврила страшно взвыл, когда, качнувшись, крест коснулся его рук. Вампир захрипел и дернулся назад. Отец Сергий все понял. Душой почуял, потому что мысли его находились в смятении и никак не хотели признавать, что это не человек. Нечисть! Зло в человеческом обличье! Священник отступил и стал читать молитву. Громко, четко, нараспев, осеняя себя крестным знамением и припечатывая нечисть каждым словом. Гаврила изламывался на глазах, дергался, хрипел... А попавшая на кожу вода все глубже прожигала и въедалась. И минуты не прошло, как Гаврила упал на колени, искорки голубого пламени будто пробежали по его телу и он в несколько секунд почернел и рассыпался пеплом.

Отец Сергий дрожащим голосом дочитал молитву, перекрестился и тяжело опустился на колени перед горкой черных песчинок – все, что осталось от вампира. Так и простоял несколько минут, приходя в себя от всего произошедшего. До сих пор не верил в случившееся и не понимал, как такое возможно. Потом осторожно потянулся к лежащему на полу кресту, дотронулся... Мокрый крест был холодным, но не чуждым – от него шло неуловимое тепло, успокаивающее смятение души. Батюшка поднял его, прижал ко лбу, поцеловал. Осторожно опустил крест в карман телогрейки, встал и огляделся.

Взгляд скользил по помещению: пробирки, пробирки, пробирки... и везде кровь. Задержался на открытом небольшом черном сейфе. Священник подошел к нему и заглянул внутрь. Черная бархатная ткань, а на ней, судя по потертым линиям, вырисовывался знак большого креста, который лежал сейчас у отца Сергия в кармане... "Вот тут он и хранился... И, судя по всему, давно..." – подумал он, осторожно рассматривая старый бархат с заломами. Рядом наган, красивый, дорогой, с резной ручкой времен Первой мировой войны. Тут же изящная шкатулка: отец Сергий заглянул и увидел деньги, довольно большую сумму. Рядом еще одна шкатулочка поменьше, в которой, к удивлению священника, были драгоценные камни – доктор Иван Иванович и его немой родственник явно не бедствовали. И две толстых то ли книги, то ли тетради. Отец Сергий вытащил их.

Одна была в тисненом кожаном переплете. Он открыл ее и пролистал, выхватывая случайные строчки, написанные ровным четким почерком. Глаза цеплялись за слова "вампир" и "эксперименты" и отец Сергий в ужасе понял, с кем он имеет дело. Даже рассыпавшийся на его глазах Гаврила не до конца заставил его поверить, что такое зло существует в этом мире. Но сейчас, жадно вычитывая предложения с разных страниц и замирая на некоторых фразах, наконец-то принял смысл произошедшего в этой лаборатории пару минут назад. Быстро понял, что это личный дневник доктора. Очень личный. И изобличающий. Отец Сергий с отвращением отложил его в сторону и взял вторую толстую тетрадь.

Тут были непонятные формулы и расчеты, ряды цифр, какие-то заметки о пропорциях и странные схемы. Тетрадь была пухлая, раздутая от годов активного ведения. Ничего не поняв на первых страницах, священник мельком пролистал ее к концу и глаз зацепился за расчерченную таблицу. Остановился, присмотрелся повнимательнее. Сверху были отметки: "номер эксперимента", "дата", "личные данные объекта", "результат эксперимента", "примечание". И ниже имена. Много имен... Очень много. Листал страницы и видел заполненные поля, а графа "номер эксперимента" уже перевалила за сотню... Руки священника задрожали. Отец Сергий в ужасе смотрел на этот список страшных, диких и невероятных опытов над людьми.

– Господи, сколько же их тут...

И замер. Глаза расширились от ужаса, потому что он увидел последние строки в этом длинном страшном списке приговоренных на эксперименты людей:

№ 256 13.10.1943 г. Василий Лыкарев. 24 года. Сапожник. Крайне низкий уровень развития, пьющий. Чистота крови низкая. Самосгорание. 2 мин. 26 сек. Примечание: в крови имелась небольшая доля спирта.

№ 257 12.11.1943 г. Александра Белова. 19 лет. Медсестра. Средний уровень развития. Чистота крови высокая. Повышенная религиозность. Высокие моральные качества...

И пустая незаполненная графа: "результат эксперимента".

Отец Сергий похолодел. Сегодня было двенадцатое ноября. Поздний вечер. В обед он видел Шурочку в госпитале, но где она сейчас..?! Он рванул к выходу, судорожно запихивая на ходу дневник Ивана Ивановича и тетрадь страшных экспериментов в большой внутренний карман своей телогрейки, который он специально пришил когда-то, чтобы носить с собой Библию. На выходе резко остановился, оглянулся на сейф и, быстро подскочив к нему, схватил наган.

"Пригодится! Раз эти твари хранили оружие в сейфе с крестом, значит стоящее!" – подумал батюшка и со всех ног помчался к госпиталю. Был уже восьмой час вечера.

Глава 23 Спасители

Глава 23 Спасители

Запыхавшийся отец Сергий влетел в готовящийся ко сну госпиталь понимая, какая страшная опасность нависла над Александрой. Но было слишком поздно. В этот самый момент Шурочка, возбужденно разговаривая с Казахом о лекарствах, была на полпути к заброшенному пакгаузу и участь девушки уже была предопределена Бароном.

В дверях столкнулся с Кирой Григорьевной.

– Александра где? – не здороваясь выпалил запыхавшийся батюшка.

Кира Григорьевна поморщилась. Она несколько прохладно относилась к священнику: врачеватели тел пользовались у нее гораздо большим уважением чем целители душ. Да и такое суетливое поведение постороннего человека в госпитале не приветствовала. Влетел, не поздоровался, медсестру Шурочку зачем-то ищет.

– Добрый вечер! – холодно отчеканила она. – Она где-то тут: или в палатах, или может в прачечную за бинтами ушла... Да куда Вы?

Отец Сергий уже несся по коридору, резко распахивая двери и заглядывая в палаты. Что-то вспомнив, вернулся и забежал в палату под номером два.

– Алексей, ты Сашу видел? Где она?! – подлетев к койке летчика сразу выпалил отец Сергий.

Тот не был рад неожиданному появлению священника. И говорить с ним не хотел – из-за него ведь с Александрой сегодня поссорился. Сердце жгла обида и некоторая ревность, что его возлюбленная приняла сторону этого странного попа, а не его, Алексея. Впервые поссорилась из-за этого вот священника и еще так яростно отстаивала его невиновность. Но, быстро оценив всклокоченный вид отца Сергия, понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Но лишнего тоже не хотел сказать: вдруг Шурочку подставит? Осторожно ответил:

– Парень какой-то со станции пришел и позвал поговорить... Тут она где-то, в госпитале... А что случилось?

Батюшка окинул палату взглядом через плечо: раненые явно прислушивались к их разговору.

Отец Сергий быстро оценил ситуацию, прикинул что-то и, наклонившись к Алексею, тихо сказал:

– Пошли, это важно. Она в большой опасности.

Алексей хотел было хмыкнуть, мол, что этот поп себе напридумывал, но, взглянув в глаза священника, нутром остро почуял, что беда реальная и тот, несмотря на все недоверие Алексея к нему, не из тех, кто паникует на пустом месте. Вскочил, кивнул и они быстро вышли из палаты под любопытными взглядами.

В коридоре отец Сергий тихо четко произнес:

– С кем она ушла и куда знаешь?

Алексей неопределенно мотнул головой. Священник дожимал:

– Алексей, она в беде. В большой беде! Ее жизнь под угрозой. Я боюсь, что и так опоздал... Все, что знаешь, расскажи... Ну, говори!

– Под угрозой? – Алексей все еще сомневался. Посмотрел в глаза священнику и решился:

– Парень в окно постучал, не знаю кто, Семен говорит узкоглазый какой-то... я не видел. Позвал ее знаками и она ушла.

– Когда это было?

– Ну, минут двадцать назад, наверное...

– А где она сейчас?

– Не знаю...

И так он это с сомнением сказал, что священник вцепился с надеждой в этот неуверенный ответ:

– Говори все! Они ее убить хотят!

Алексей дернулся, глянул на священника как на сумасшедшего, глаза округлил и перешел на "ты":

– Что ты несешь?! Она за лекарствами пошла...

– Откуда знаешь? Ну, говори же!

И Алексей, покраснев, выдавил тихо:

– Я подслушал... Я не стал за ней идти, когда она вышла к тому узкоглазому. Не хотел, чтобы ребята засмеяли, что бегаю проверяю. Да и поссорились мы с ней...

Но священнику было все равно, перебил смущенный лепет парня:

– Какие лекарства? Куда пошла?!

– Склад какой-то старый... Тот узкоглазый там лекарства нашел вроде, просил ее посмотреть стоящее или нет, она с ним и ушла. Обещала через час быть... А что не так-то?

– Да у нас тут складов... Господи, какой из них... – И батюшка, тяжело выдохнув, облокотился о стену и схватился руками за голову. Его начала придавливать тяжесть осознания того, что произошло в лаборатории, и того, что прямо сейчас происходит с Александрой.

– Почему ты говоришь, что она в опасности? Кто этот парень? – упрямо начал Алексей.

Отец Сергий посмотрел на него и Алексей удивился, что никогда не замечал, как мало смирения и как много живого огня в глазах этого священника. Но сейчас это пламя будто тускнело, надежда угасала. Отец Сергий тихо ответил:

– Это ловушка. Они ее приговорили сегодня. Я не успел... Я не знаю какой склад...

– Кто они?! Ты что несешь?! Как это приговорили?! Сашеньку?! – Алексей разозлился. Не понимал, не верил, но читал в глазах священника, что это какая-то чудовищная страшная правда.

Отец Сергий молчал... Что-то пытаясь прикинуть, перебирал в памяти все известные склады, куда могли бы отвести Александру... Но их было много, слишком много... и было слишком поздно. Он опоздал. Молча стояли в коридоре. Но тут Алексей выпалил:

– Пакгауз!

– Что?!

– Она так сказала доктору: " Я на старый склад, что пакгауз..."

Сергий рванул к Алексею, схватил за плечи, встряхнул. Огонек маленькой надежды искоркой пробежал в его глазах:

– Ты точно уверен? Именно пакгауз?!

– Да! Вспомнил слово только сейчас! Она так доктору и сказала, что на старом складе, что пакгауз, грузчик нашел лекарства... "Иван Иванович, мы с ним туда и обратно, если что-то стоящее, принесем. До склада полчаса идти..." Я еще подумал, чего он им машину не выделил, как она с одним грузчиком все принесет, если там много...

Но священник не слушал:

– Пакгауз! – проревел он, – У нас такой один! И да, туда как раз полчаса пешком! Побежали! Скорее же... Скорее!

– Да объясни толком!

– Некогда!

– Я никуда не пойду пока Вы мне все не объясните! – вдруг упрямо сказал Алексей, сменив тон на более официальный и сложив руки на груди. – Военное время! Саша ушла за лекарствами. Доктор Иван Иванович ее отпустил. Я сам все слышал! Скоро она вернется, а Вы тут устроили не пойми что...

Отец Сергий грубо схватил его за плечо, больно сжал. Спесь и упрямство Алексея как рукой сняло, когда он услышал страшные слова священника:

– Доктор Иван Иванович тайно проводит опыты над людьми и потом убивает их. Александра слишком много об этом узнала. Сегодня ночью он решил сделать ее подопытной. Лекарства –ловушка. Они ее выманили. Так что, парень, либо ты со мной, либо я сам! Ее нужно успеть спасти!

И священник, не оглядываясь на ошарашенного летчика, рванул к выходу из госпиталя.

Глава 24 Пересечение судеб

Глава 24 Пересечение судеб

Да, он помогал. И спасал, и находил слова поддержки. Только вот для доктора Ивана Ивановича санитарные поезда были в первую очередь склады на колесах. Что-то вроде лавки, где на любой вкус можно было найти товар. Бесценный товар – человеческую кровь. Свежую и разную. Вот тут подбитый летчик, это качественная кровь: в ней есть благородный привкус чести, воли, собственного достоинства и непоколебимая вера в победу. Даже сейчас, когда этот летчик лежит изломанный на койке, с грубо ампутированной ногой, когда на его лбу выступает пот и лицо искажается судорогами боли, в нём чувствуется сила и мужество. А значит это будет и в его крови. Иван Иванович за почти две сотни лет своей жизни отлично научился читать по глазам и не ошибался, выбирая очередного подопытного, у которого нужно было взять кровь. Приходилось, конечно, помогать всем раненым без исключения, чтобы оставаться вне подозрений. Но у доктора было время, он не торопясь и с большой осторожностью, медленно, но уверенно шел к своей великой цели. И результаты экспериментов, когда он перешел на кровь летчиков, стали намного лучше.

И тут появилась Шурочка со своими подозрениями. Её нужно было убрать – уж слишком внимательная и правильная, да и отличный экземпляр для опытов: чистая качественная кровь, обогащенная искренней верой и высокие моральные качества. А еще влюбленность. И именно в того летчика, кровь которого Иван Иванович как раз взял для последнего эксперимента. Ему было интересно выявить, улучшают ли высокие чувства качество антигена, если учесть, что подопытной вольют кровь ее возлюбленного? Очень интересный опыт! Иван Иванович был в радостном предвкушении открытия новых горизонтов, а такое с ним бывало редко. Даже Гаврилу с собой не взял сегодня, дав ему указания по созданию обогащенной ионами серебра воды. А "вкусную и высококачественную" Шурочку оставил для себя полакомиться.

И вот теперь она, запуганная и ничего не понимающая, стояла перед ним в старом пакгаузе. Смотрела на него удивленными глазами: почему он будто другой. И почему парни со станции назвали его Бароном. Он не имел привычки рассказывать что-то своим подопытным, но Шурочка была не чужой. Столько месяцев работала с ним, и была не глупой в общем-то девушкой. Барону не терпелось хоть немного поговорить с кем-то понимающим и он позволил себе в этот раз не торопиться:

– Иван Иванович... Я не понимаю... Вы же за нас... Вы что, диверсант?!

За спиной Александры загоготали. Барон лишь скривился, покачал головой:

– Шурочка-Шурочка... Как же Вы наивны... Хотя, может и не настолько. Только Вы и заметили странное состояние ваших солдат, другие за два года даже и не догадались.

– Что Вы с ними делаете? Зачем?

Барон посмотрел на нее, спокойно сказал:

– Зачем? Ради великой цели сделать наш род вампиров поистине бессмертным! Понимаете, Шурочка, мне нужна качественная кровь, чтобы мои эксперименты достигли успеха. Приходится выбирать лучших...

Она перебила. Наивно решила, что доктор просто сошел с ума от переутомления и несет чушь:

– Вампиров не существует!

Он посмотрел на нее внимательно, сощурился и высокомерно сказал:

– О, я Вас легко разубежу в этом... – Иван Иванович ощерился. Александра вздрогнула и отшатнулась, увидев, как два острых клыка резко удлинились в его оскаленной ухмылке.

– Но... Это же невозможно... Это же против божьих законов...

– О, эти причудливые божественные правила и законы... Понимаете, Александра... Быть в наше время умной и правильной опасно, а если ещё и праведность в комплект входит... Такие в темные времена долго не живут...

И Барон сделал к ней шаг...

Резко хлопнула дверь, открытая с плеча, и в старый пакгауз влетел Алексей. За ним, тяжело дыша, ввалился отец Сергий.

Все замерли. Александра порывисто дернулась к спасителям, но тут же вскрикнула: Максим среагировал быстрее и цепко схватил ее за руку. Барон, прищурившись, смотрел на так неожиданно ввалившихся мужчин, быстро что-то прикидывал. В тишине раздался смешок Казаха:

– Опа! Парочка святош прибыла...

Алексей рванулся было к Александре, но отец Сергий удержал его. Летчик стоял и зло смотрел на Максима, а тот в ответ прожигал его таким же тяжелым ненавидящим взглядом.

– Девушку отпусти.., – тихо сказал священник, обращаясь к доктору Ивану Ивановичу. Он понимал, кто тут главный и кто все решает.

Барон внимательно смотрел на отца Сергия. Взгляд стальной, цепкий, оценивающий. На пару мгновений задержался на большом нательном серебряном кресте, тускло, но опасно поблескивающим из распахнутой настежь телогрейки.

– Отпустить? И что дальше?

– Мы уйдем, – спокойно сказал отец Сергий, прекрасно понимая, что никто из этих тварей их с миром не отпустит. Священник и вампир просто тянули время, пока каждый из них оценивал насколько опасен другой. Барон прищурился и прошипел своим помощникам:

– Ну-ка, свяжите их! Да по-тихому!

– Этот мой! Не вмешивайся! – радостно и зло крикнул Максим Казаху. Но тот и так понимал, что приятель не упустит момента рассчитаться с ненавистным летчиком.

Резко толкнув Александру в сторону и сжав кулаки Максим налетел на Алексея, который с такой же яростью кинулся навстречу. У каждого была своя движущая сила: у одного любовь, у второго ненависть... И оба готовы были биться до смерти, раздирая соперника. Максиму было все равно на приказ Барона, связать и потом можно. И сейчас в свои тяжелые массивные кулаки он вложил всю злость за несбыточные мечты, которые, по его мнению, подло украл у него летчик Никитин.

Неожиданно Александра рванулась в сторону Казаха и крепко схватила его за руку, когда он со злобной ухмылкой двинулся на отца Сергия. Шурочка изо всех сил тащила его назад с криками:

– Не трогай! Не трогай их!

Казах дернулся, попытался оттолкнуть девушку, но она, несмотря на хрупкость, вцепилась в его руку изо всех сил. Тогда он, не задумываясь, резко и грубо нанес ей тяжелый удар по голове. Да такой, что Александра с криком упала на грязный пол. Алексей дернулся в ее сторону, но Максим ударом в живот откинул его назад.

Отец Сергий быстро пытался прикинуть, как выйти из сложившейся ситуации. Он заметил, что доктор осторожно и опасливо отошел на несколько шагов назад, в сумрак, до которого слабо добивал свет керосиновой лампы, стоявшей на столе. Казах же медленно, крадущимся шагом обходил стол, злобно ухмыляясь и прикидывая, как повалить и скрутить священника. Шурочка все еще лежала на полу. Она пыталась подняться, но, похоже, удар был слишком сильный и у нее кружилась голова. Она пробовала встать на четвереньки, но руки и ноги подгибались.

Боль от невозможности спасти своих прожигала священника. Силы были слишком неравны: сильный и молодой, но раненый и еще не до конца выздоровевший летчик, щупленькая девушка и он против двух здоровых парней-грузчиков и страшного нечеловеческого зла. Это был конец. Они были обречены.

Алексей стал проигрывать, замедлялся, пропускал новые сильные удары. Максим это быстро понял и, ударив очередной раз, отпрыгнул назад и весело заржал. У Алексея было сильно разбито лицо: из губ и брови текла кровь, капая на грязный пол. Из сумрака пакгауза, где, наблюдая, стоял Барон, повеяло чем-то опасным, смертельным. Он почуял кровь: вкусную, качественную... Едва ощутимо потянуло оттуда, из темного угла, жадной до новых тел смертью.

Неожиданно священник вспомнил про наган. Резко вытащил его из кармана и, переводя с приближающегося крадущейся походкой Казаха на Максима и обратно, крикнул:

– Стрелять буду!

Грузчики замерли. Максим медленно опустил ногу, которой хотел ударить в лицо лежащего на полу Алексея. Летчик тяжело откатился подальше, к столу, где, тяжело облокачиваясь на руки, пыталась подняться Александра. Алексей, видя ее состояние, рассвирепел, схватил стоящую под столом большую бутыль и изо всех сил зло швырнул в Максима. Тот резко махнул кулаком и бутыль разбилась, облив руку и ноги грузчика.

– Ах ты ж сука! – прошипел Максим, но к летчику не дернулся, краем глаза наблюдая за наганом, наставленным на них с Казахом.

По комнате молниеносно разлетелся запах керосина... Большая лужа быстро растекалась вокруг Максима и Казах осторожно начал отступать.

– Не двигаться! Я выстрелю! – четко сказал священник двум парням, и потом в сторону, в сумрак, где стоял Барон, – Мы уходим! Алексей, идти можешь? Поднимай Александру и к выходу!

Но тут, будто заглушая не только звуки, но и сильный запах керосина, по комнате пополз липкий морок... Из того угла, где стоял Барон, понесся тихий обволакивающий шепот, буквально против воли вливающийся в мозг людей и заставляющий их зачарованно сонно замереть...

...Сдавайтесь... В твоем оружии нет серебра, я хранил его на всякий случай для непрошеных гостей... Так что тебе со мной этим не справиться... не убить меня... Пули не причинят мне вреда. А выстрелить в моих помощников ты не сможешь... никак не сможешь... – твоя странная вера не позволит тебе убить их... А если выстрелишь, выходит ты не божий человек, так ведь... так ведь... так ведь..? И тогда значит, что твоя вера не имеет силы... Вы умрете... Вы все равно умрете... Умрете... Отсюда вы живыми не выйдете... Не выйдете... Сдавайтесь, сдавайтесь... – что-то было в этой зачаровывающей речи, что-то такое завораживающее, затуманивающее рассудок, что все трое, к кому относились эти слова, непроизвольно дрогнули.

Барон уверенно наводил морок. Первым поддался летчик Алексей. В его сознание прокралась мысль, что сдаться и правда будет самым правильным. Что-то в нем, идущее из влюбленного сердца и из смелых мыслей еще восставало, трепыхалось, билось и сопротивлялось этому убаюкивающему, успокаивающему и подсказывающему решение голосу. Но чары двухсотлетнего вампира были слишком сильными... Алексей повернул голову к Александре, лежащей совсем рядом, медленно протянул к ней руку с кровавыми побитыми костяшками, пытаясь взять ее бледные тонкие пальцы в свои. Александра смотрела на него затуманенным взглядом, чары медленно поражали и ее. Она силилась что-то сказать, но не могла... Голова была как в дурмане и только дрожащая протянутая рука тянулась навстречу окровавленным пальцам Алексея.

Отец Сергий видел это краем глаза. Как двое влюбленных, у которых есть шанс пройти эту страшную войну и остаться живыми, чтобы быть вместе и прожить счастливую жизнь, обречены умереть тут, в этом старом заброшенном пакгаузе по прихоти зла, которое не может остановить он – верный и преданный служитель своего Бога.

–...Сдавайтесь, сдавайтесь... Вам не выбраться... Не выбраться... Надежды нет...

Эти слова, идущие от Барона, словно многоголосое убаюкивающее эхо разлеталось по мрачному темному складу и повторялось дурманящим мороком на все лады и голоса. Тяжелели мысли отца Сергия. Он каждой клеточкой своего тела ощущал, как нечто чудовищное, черное и тяжелое начинает окутывать его и буквально впитывается в кожу, отравляет его веру, гасит его надежду. Наган в руке дрогнул. Барон заметил это, довольная улыбка победителя начала растекаться по его хищному и заточившемуся от запаха крови лицу.

Но тот, кто нашел свою веру среди искалеченных и мертвых тел на кровавых полях Первой мировой, тот верил истинно, искренне и без сомнения, верил в силу света, в силу справедливости и помощи своего Бога. И его Бог его услышал. И вдохнул в него сил. И засветился огонек надежды в сердце, неистово молящем о помощи. И пришла спасительная мысль, искрометная надежда на острие еще не выпущенной пули...

– Спаси и Сохрани нас, Господи... – тихо, но уверенно произнес отец Сергий, резко повернул в сторону наган и нажал на курок.

Глава 25 Пожар

Глава 25 Пожар

Керосиновая лампа на столе разлетелась от выстрела и выпущенный из стеклянного заточения огонь жадно лизнул стол. И пары секунд не прошло, как заполыхало старое дерево столешницы, огненные струйки полились на пол, по которому, быстро пожирая пространство, залитое керосином из брошенной Алексеем в Максима бутыли.

Еще мгновение, второе... и загорелся Максим! Пламя быстро взобралось по его ногам, жадно запылало красными огнями на коленях и перепрыгнуло на рукав пропитанного керосином ватника, которым испуганный парень пытался сбить пламя с ног. Казах дернулся было к приятелю, но, почувствовав запах горелых волос и человеческой кожи и увидев, что огонь уже перекинулся на голову Максима, заживо сжигая его лицо, испуганно замер и отступил.

Зато Барон отреагировал быстро. В несколько прыжков он оказался рядом с горящим и страшно-кричащим человеком и одним резким ударом в спину переломил позвоночник. Крик оборвался и горящее изломанное тело Максима завалилась на пол. От него тут же, дальше по полу, побежало пламя к старой ветоши и обрывкам соломы, разбросанным по всему пакгаузу. Пожар, не смотря на холод в помещении, распространялся с бешеной скоростью и будто бы прочертил огненный барьер между "лагерями": с одной стороны Барон и Казах, с другой отец Сергий и лежащие на полу, задыхающиеся в тяжелом кашле Алексей и Александра.

За те несколько секунд, когда разлетелась лампа и пламя добралось до Максима, отец Сергий пытался сбросить тяжелый туманный морок, которым так щедро опутал его вампир. Он пришел в себя от страшного крика Максима, дернулся было к нему, даже начал сдергивать с себя старую телогрейку, чтобы потушить парня, но Барон подоспел раньше. И теперь они стояли, разделенные огнем: существо тьмы и человек света. Священник был ближе к двери и, не сводя глаз с Барона, крикнул Алексею:

– Сашу, Сашу на улицу вытаскивай! Быстрее же! Быстрее!

Алексей, шатаясь, попытался подняться, но ноги не слушались, кажется левая все-таки была вывихнута. Он, подволакивая ногу, добрался до Александры и, закинув ее маленькое хрупкое тело себе на спину, пополз к дверям, хрипя и заходясь в кашле. В помещении уже вовсю клубился дым: заколоченные окна и закрытая дверь не давали ему вырваться наружу.

– А ты?! – крикнул Алексей священнику.

Тот, не оборачиваясь, скомандовал:

– Уходите скорее! Я о себе позабочусь. Ее спаси и себя!

Дым уже плотно обволакивал помещение и только в бушующем огне были видны размытые фигуры. Испуганный Казах, прикрываясь рукой, пытался обойти разлившееся по полу пламя и пробраться к выходу. Барон же стоял неподвижно, зло и хищно смотрел на священника. И последнее, что увидел Алексей, вытаскивая слабую, плохо соображающую Шурочку из дверей пакгауза, как отец Сергий быстро открутил левой рукой крышку фляги на своем ремне и вылил себе на голову святую воду. Раздался хохот Барона:

– Тебя это не спасет!!!

В следующее мгновение что-то громко щелкнуло и одна из деревянных балок потолка упала, завалив проход к двери.

Тем временем Казах кинулся к дальнему концу склада и уверенно начал выбивать одно из окон. Оно довольно быстро поддалось и не случайно: больше года назад, когда они сговорились с Бароном об оказании услуг, он решил подстраховаться, выломал одно из крепко заколоченных окон и заново забил послабее... На всякий случай. Мало ли. Вдруг когда-нибудь придется уходить другим путем. Казах был хитер и всегда старался иметь запасной план, который сейчас и пригодился. А пока он выбивал подгнившие, слабо держащиеся на гвоздях доски, Барон сквозь пламя, не причиняющее ему особого вреда, кинулся к священнику, который задыхался, но продолжал читать молитву. Отец Сергий выстрелил в Барона один раз, второй, третий... Но тот только хохотнул и продолжил быстро приближаться. Еще секунда и цепкие пальцы схватили священника за горло, но... Барон вскрикнул, отшатнулся и испуганно взглянул на руки – святая вода прожигала их. Видя это, священник отбросил наган, быстро вытащил из кармана серебряный крест и наотмашь ударил им вампира по лицу. Тот страшно взвыл и схватился за прожженную кожу щеки.

В этот момент жадный огонь перекинулся на рясу священника. Ноги обдало жаром и болью. Оторвав взгляд от визжащего вампира, отец Сергий взглянул вниз и понял, что это конец: здесь, в горящем пакгаузе, жизнь его оборвется. И напоследок он должен сделать все, чтобы это исчадие ада погибло вместе с ним. Ноги уже страшно жгло огнем, дышать было не чем, пакгауз пылал, и в последнем рывке, обращаясь с молитвой к своему Богу, священник уверенно шагнул вперед с крестом в протянутой руке и вдавил его в грудь Барона. Тот закричал и повалился на пол. И огонь стал пожирать их обоих...

Алексей слышал, как внутри старого пакгауза пламя жадно поедало старое дерево, огненно-красным просвечивали деревянные стены. Он оттащил Александру подальше в сторону, волоча ее по грязному снегу. Прислонил к какому-то забору и попытался привести в чувство. Она медленно открыла глаза, вся дрожала. Еле слышно прошептала:

– Там... Там...

– Тише-тише, родная... Побудь тут. Я сейчас... я его вытащу...

Алексей понимал, что она беспокоится о священнике. Его нужно было спасти. Но левая нога ниже колена не слушалась. А пламя уже добралось до крыши, огненные языки стали вырываться из нее и яркими искрами взлетать в черное тяжелое небо, устремляясь к полной серебристой луне. Старый пакгауз доживал последние минуты. Все в нем трещало, хрустело, надламывалось и погибало в пожирающем огне. Алексей кое-как доковылял до двери, но она не открывалась. С той стороны была прижата чем-то тяжелым, похоже обвалившейся балкой. Попытался подобраться к одному из заколоченных окон, чтобы выбить, но сил не хватило.

Вдалеке завыла сирена, стали слышны приближающиеся голоса – сюда спешили люди. Пожар был замечен. Но Алексей понимал, что поздно, слишком поздно. И что те, кто там остались, погибли.

А с обратной стороны пакгауза Казах выбил доски и, сильно откашливаясь, просунулся в проем, жадно пытаясь надышаться холодным, но таким свежим и чистым воздухом. Тяжело перевалившись через край окна дернулся было бежать, но оглянулся. Сквозь дым он увидел в огне две фигуры, как священник с протянутым крестом налетел на Барона, и тот, взвыв, завалился вместе с ним в огненное месиво.

"Надо бы вытащить Барона, – мелькнула мысль, – отблагодарит за такое щедро! Озолочусь!" И Казах, несколько раз глубоко вздохнув и задержав дыхание, полез обратно в окно. Стараясь обходить бушующее пламя, подскочил к двум лежащим фигурам и ногой оттолкнул грузное тело священника. Тот, кажется, был уже без сознания, хотя губы еще слабо шевелились и что-то страстно шептали. Ряса на его ногах горела. Барон же, лежащий на спине с искаженным от боли лицом, повернув голову смотрел на крест, прожигающий его правое предплечье.. Рукой, с которой лохмотьями свисала обожженная кожа, пытался дотянуться и оттолкнуть страшный, медленно убивающий его крест. Казах схватил серебро и отшвырнул. Затем, подхватив Барона под мышки, потащил к выбитому окну.

Через минуту они уже были в проулке между старыми заброшенными бараками – Казах прекрасно знал все пути и лазейки, отлично ориентировался даже в темноте. Через пять минут, все еще таща на себе тихо хрипящее тело Барона, он привалился у одного из складов, прислушался. Пожар в пакгаузе уже тушили, но спасать там, конечно, было уже нечего и некого. Только искры летели в небо да слышны были испуганные крики людей, прибежавших гасить огонь.

– Ха! Удачливые мы! Да, Барон?! – перепачканный сажей Казах повернул веселое довольное лицо к вампиру. – Вылезли из такой передряги, валить скорее отсюда надо. Теперь бы...

Он не успел договорить: зубы Барона мертвой хваткой вцепились в его шею, разорвав артерию. Казах захрипел, его глаза закатились, он пытался сучить руками, но стальные пальцы левой руки вампира крепко держали его за плечо и Барон жадно пил, высасывая пульсирующую кровь с невероятной скоростью, чтобы восстановить себя как можно быстрее.

Через минуту все было кончено.

Мертвое, полностью обескровленное тело Казаха грузно завалилось лицом на грязное месиво полурастаявшего снега. Барон медленно выпрямился и глубоко вздохнул, скривился. Осторожно достал из кармана белоснежный платок, медленно вытер губы. Посмотрел на практически сожженное до кости предплечье, которое припечатал серебряный крест. Попробовал поднять руку – она тяжело слушалась, но уже было полегче: огромное количество свежей крови восстановило часть утраченных в борьбе сил. Даже сожженная на лице кожа немного затянулась. Прошептал задумчиво:

– Паршивая кровь, ох и паршивая... Но адреналин и ощущение победы над смертью даже ее сделали приемлемой на вкус... А с остальными потом разберусь... Всему свое время...

И его высокая худая фигура, крадучись закоулками, скрылась в темноте ночи.

Глава 26 Эпилог

Глава 26 Эпилог

Долго еще ходили по госпиталю догадки и домыслы, куда же делся замечательный врач Иван Иванович. Грешили на еще один пожар во флигеле доктора, вспыхнувший в ту же ночь, похоже, из-за старой неисправной проводки. Но после того, как в сгоревшей лаборатории не нашли никаких трупов, общественное мнение сделало вывод, что, наверное, молчаливый странный Гаврила вместе с Иваном Ивановичем были по-тихому переброшены в другой госпиталь. Были и те, кто уверяли, что за погибшую в огне лабораторию доктор был обвинен в диверсии и понес наказание: его с помощником отправили в Сибирь.

На станции тоже шли споры, что же произошло с двумя приятелями грузчиками, Максимом Пашковым и Казахом, числившимся по документам Бауыржаном Ахметовым. Вроде бы дружили крепко эти парни, работали и жили вместе. И погибли вместе.

Тело одного с переломанным позвоночником и изуродованным огнем телом нашли под обломками старого железнодорожного склада. Обескровленное тело Казаха обнаружили недалеко от пепелища. Кто и почему с ними такое сотворил было неясно.

Рядом со сгоревшим пакгаузом нашли сильно пострадавшего и обгоревшего отца Сергия. Он каким-то чудом успел выползти из выбитого окна и потерял сознание прямо там же. Голова и плечи не пострадали, а вот ожоги на ногах были серьезные.

Приезжала контрразведка. О чем-то долго беседовали со священником в госпитале за закрытыми дверями. Он всем им рассказал как есть. Они, посовещавшись, озвучили ему ту версию, которую он должен был впредь рассказывать. На том и сошлись. Уходя, унесли с собой две толстые обгоревшие тетради. Но подробных ответов, понятное дело, контрразведка никому не дала. А сам священник отмалчивался. На вопросы особо любопытных лишь улыбался смиренно и говорил: "На все воля Божья... Видать, мое время еще не пришло". За ним и за сильно избитым летчиком Никитиным ухаживали Шурочка и Кира Григорьевна. Старшая медсестра прониклась большим уважением к отцу Сергию после того, как узнала переданную всем официальную версию событий.

А было все так: доверчивую Шурочку отвергнутый парень Максим Пашков заманил на старый склад с помощью подговоренного друга Казаха. Летчик Никитин подслушал у двери в палату, как Александра сказала доктору Ивану Ивановичу, что идет в пакгауз за лекарствами. Почему именно в этот момент испуганный священник примчался в госпиталь спасать Шурочку никто не знал, но решили, что отцу Сергию было какое-то знамение. Прихватив летчика Никитина, священник уговорил знакомого шофера из госпиталя подбросить их до старого склада по срочному делу. За самовольному отлучку и Алексею и парню-шаферу, конечно же, досталось, но не сильно – девушка была спасена, а злодеи наказаны, поэтому большого разбирательства не было. Тем более Шурочка рассказала все как было, умолчав только о появлении в пакгаузе Ивана Ивановича. И ей, конечно же, поверили – репутация у нее была безупречная. В ее версии Алексей и отец Сергий подоспели вовремя и спасли ее от насилия, а пожар начался из-за керосиновой ламы, разбитой в драке Максима с Алексеем. Почему у сгоревшего тела Максима был сломан позвоночник разбираться никто не стал. Объяснили, что, видать, балкой какой прибило во время пожара. Гораздо больше людей интересовало, что же случилось с Казахом. Решили, что он бежал с места преступления и его настигла кара за содеянное. Вот только люди терялись в догадках кто эту кару осуществил...

Как только отец Сергий смог ходить с костылями, он отправился на пепелище и провел там молебен. О душах погибших. И еще долго в задымленных пристанционных бараках, греясь у потрескивающих огнем буржуек, люди гадали: что же такое произошло в старом пакгаузе, что священник провел такой молебен. Неужто пожалел злодеев и отпевал их души? И никто не ведал, что он молился о людях из чудовищного списка подопытных доктора Ивана Ивановича.

Правду знали лишь трое и они молчали.

Алексей еще на несколько недель задержался в госпитале. Выздоровев, снова отправился на фронт. Шурочка, провожая его, плакала. Он смущенно поглаживал ее по щеке, нежно вытирая слезы, и шептал что-то успокаивающее, доброе и обнадеживающее.

Отец Сергий, опираясь на костыли, тоже пришел. На прощание повесил молодому летчику на шею маленький серебряный крест. На смущение Алексея спокойно ответил:

– Лишним не будет. Береги себя и сильно высоко не взлетай, к Богу еще успеешь. А мы с Александрой здесь на земле за тебя молиться будем.

Прочитал молитву, перекрестил парня. А потом, не удержавшись, порывисто обнял и просто сказал:

– Ты, главное, возвращайся живой.

КОНЕЦ

***

Благодарю, что выбрали мой роман и нашли время прочитать его. Буду признательна "сердечкам" и комментариям: поддержка читателей очень вдохновляет!

С искренней благодарностью, автор Катерина Меретина

Сайт: https://author.today/u/katerinameretina48/works