Дмитрий

Барин в большом городе. Московские хлопоты.

Глава 1

— Душа моя, Полина! Ты ли это, али мне привиделось?! — воскликнул я. — Вроде же недавно расстались… Я уж думал — нескоро снова свидимся. Ан нет — сама пожаловала, да ещё без предупреждения!

— Да вот… к кровиночке своей родимой в гости приехала, — жеманно протянула Полина.

— Но ты ведь, насколько помнится, не собиралась в Москву, — говорю я, чувствуя, как внутри накатывает волна раздражения.

— Передумала… Так что, пустишь в дом или так и будем на пороге стоять? — ни капли не смутившись, спросила наглая сестрица. — Не пущу, — решительно отказываю я. — Ты, вижу, жить у меня собралась? А я тебя звал? У меня и места-то нет. И так впятером в этой халупе обитаем… Передохнуть с дороги можешь, чаю выпить — пожалуйста. А так… извини… — Это что ж, ты родную кровь и не пустишь? — удивилась Ирэн.

А Полина тут же изобразила то ли сердечный приступ, то ли смертельную обиду, а может, и то и другое разом: она охнула, театрально схватилась за сердце и на миг прикрыла глаза, словно решая, падать ли в обморок или пока повременить.

— Не пущу! — решительно повторил я. — Мы ведь и раньше-то близки не были: всего-то пару недель пообщались. С чего бы мне малознакомых в дом запускать?

— Как ты можешь! — обида в голосе Полины лязгнула холодной сталью. — Мне жить негде! А квартирка нынче — ой как дорога. Всё занято, понимаешь?! Коронация же! Даже задорого — и то не сыщешь угла!

— Да как же так?.. Не по-людски ведь это — сестра она тебе… — прошептала Ирэн с искренним недоумением, всё ещё надеясь, что я вот-вот расчувствуюсь и пущу бедную родственницу пожить.

— Заходи, Ирэн. Расскажу тебе всё как есть, — прошу я. — А ты, Полина, будь добра — черкани записку, где остановишься. Глядишь, и помогу чем смогу. Но жить за мой счёт — уволь.

— Знаешь… давай в другой раз поговорим, — вдруг выдала Ирэн. — Мне сейчас вот Полину пристроить надо. А ты, уж верно, найдёшь себе на этот вечер занятие поинтересней.

Голос её звенел откровенной издёвкой.

Ах вот как?.. Да и ладно. Баба с возу — кобыле легче. Вот ещё — уговаривать! Хотя, надо признать… по папиросным делам с ней переговорить всё же стоило бы.

По дороге я уже успел выяснить, что виноват, якобы, Иван Иванович. Понравилась ему моя идея, вот он, узнав, что Ирэн едет в Москву, и предложил ей дельце на паях: мол, деньги его, а хлопоты — на ней.

Первоначально версия казалась вполне правдоподобной. Но теперь, когда объявилась Полина, я начал сомневаться. Уж не приложила ли к этому делу свои липкие пальчики моя сестрица?

М-да… А я, честно сказать, уже мысленно настроился на тёплый вечер с приятной вдовой. А тут такой облом… Ну, ничего. Кстати, адресок, где Ирэн обитает, у меня имеется. Думаю, и Полину мою там же приютят.

— Наглая какая баба! По морде мне дала за то, что не пускал. «Засеку до смерти!» — прям так и угрожала! Лёш… барин, это что ж такое делается?! — обида Тимохи была самой что ни на есть искренней.

— А ты в следующий раз вообще калитку не открывай. А если что — зови околоточного, — советую я, сбрасывая камзол и переодеваясь во что попроще. — Слушай, а кликни-ка Володю. Чё там у него вчера стряслось?

— Вроде сказал — с радости пил. Мол, заплатили хорошо. Да только, думаю, врёт.

— С чего такие мысли? — насторожился я. Тимоха ведь — тип кручёный, да ещё и таксист, а они, как известно, всё про всех знают.

— Руку отшиб он где-то. Виду не показывает, но я заметил — больно ему в плече, — торопливо принялся пояснять ара. — Опять же — одёжка на нём подрана. Кафтан-то он сменил, но я углядеть успел.

— Чего изволите, Алексей Алексеевич? — спросил Владимир, явившись пред мои очи. — Вещи я свои собираю. Вижу, тесно у вас стало, да и надобности во мне, полагаю, боле нет. А ежели занятия изволите продолжить, так я со всей охотой…

— За это отдельное спасибо, — поблагодарил я. — Хотел спросить — может, помощь тебе какая нужна? Вижу, подрался вчера? Ну так это понятно — работа у тебя такая…

— Зорок вы, барин. Да пустяки то! Денег дали за работу — и ладно… Только ведь дали и отставку… Ироду этому я ничего не сказал, а вам врать совестно.

— О как! Не того побил, что ли? — поинтересовался я, сразу смекнув, что «ирод» — это Тимоха.

— Того. И мало ещё дал! Да только бил я его по своим делам, — глухо отозвался Владимир. — Клиентов же бить дозволено лишь коли не платят али порядки нарушают. А тут — встретил своего однополчанина… и что-то во мне взыграло.

Мало-помалу подробности я из него всё же вытянул.

Оказалось, бывший его товарищ, который в отставку ещё не вышел, а напротив — недавно получил чин подпрапорщика, при встрече начал задираться… Ну и нарвался.

Для ясности стоит упомянуть, что в этом году провели реформу, и Владимир, будучи фельдфебелем, уже не считался обладателем высшего звания среди унтер-офицеров. Теперь есть и повыше — подпрапорщики. Так что формальный повод задрать нос у бывшего однополчанина имелся.

Только вот Владимир-то выбыл по ранению — и, ясное дело, подобная насмешка ему явно была не по нутру.

А служили они оба в Костромском девятнадцатом пехотном. Стало быть, сейчас этот самый полк и стоит в столице в оцеплении — вот «встреча» и случилась.

— Потому и уйти мне придётся из кабака, — горестно вздохнул Владимир, завершив свой рассказ. — Мстить станет, я его знаю. И дружков приведёт, а я тут один… Решил Бога не гневить и схорониться от греха подальше. А после коронации, как полк наш из столицы выведут, вернусь на прежнее место. Уговор у нас на тот счёт уже есть.

— Ну, смотри. Если что, можешь и у меня в доме переждать, — щедро предложил я.

— Не надобно, барин, — покачал головой Владимир. — Я с Москвы съеду, а там уж — ищи-свищи меня в поле.

Только я собрался сказать, что «вольному — воля», как раздался громкий стук в калитку. — Тимоха, глянь, кто там. Только не открывай, слышь? — распоряжаюсь я. — Что-то мне подсказывает, кто это может быть…

Но оказалось, не угадал.

— Лёш, там квартальный! Владимира ищут! — сообщила встревоженная Тимохина голова, появившись в дверном проёме.

— Ох, подвёл я тебя, Алексей Алексеевич… — запричитал Владимир. — Ну да ничего, я тихонько огородом — да на другую улицу!.. Бывай, барин, спасибо за участие да за хлеб-соль.

Сказав это, он выскочил из комнаты, схватил по пути два узелка и стрелой метнулся в огород — благо, там и впрямь был выход на другую улицу.

— Тимоха, иди с ним. Проверь, нет ли там засады, — пришла мне в голову умная мысль.

Я же направился к калитке, хоть и имел, пожалуй, полное право вообще никого к себе не пускать. Но к чему ссориться с квартальным, который за нашим районом приглядывает да жуликов гоняет? Полезный, в общем, человечек.

— Что так громко-то, Олег Борисыч? Сплю я. С утра вот по делам ездил, да не выспался, — сделал я невозмутимый вид и зевнул во весь рот.

С квартальным было двое сопровождающих: какой-то усатый хрен — вроде я его уже видел в полицейском участке… Частный пристав он, во! А с ним — подпрапорщик. Судя по разбитой морде, воинским знакам и… да чёрт с ними, с воинскими знаками: в них я плаваю и точно сказать, что передо мной унтер-офицер Костромского пехотного — не возьмусь. Впрочем, и первых двух примет вполне достаточно, чтобы признать в военном обидчика Владимира.

Как и говорил Тимоха, искали Володю. Пока что — для сопровождения в полицейский участок по жалобе подпрапорщика Архонцева.

— Это что у тебя? Морда разбита? Драться небось любишь. На что жалуешься — на фингал да нос опухший? Стыдно, право… — откровенно хамлю я подпрапорщику. — Про вашу ссору я тоже в курсе. И про то, как ты подавальщиц в трактире, где служит Владимир, за задницы хватал, — тоже знаю. Поступок, конечно, не из благородных… Впрочем, чего ещё от черни ожидать?

— Да что ж такое, Олег Борисович! — взвился военный. — Неужто вы и вправду будете слушать всякую чушь, что этот увечный успел наплести молодому да глупому? Предлагаю не тянуть и препроводить его в участок для разбору!

— Меня в участок? — я округлил глаза и сделал максимально придурковатое лицо. — Да ты сдурел, что ли?

— Сударь, он про Владимира… того самого, что у вас проживает, — поморщился пристав.

Видно было, что он уже всё про меня понял: и что я вовсе не дурак, и что в данный момент просто откровенно издеваюсь над заявителем.

— Проживал, было дело, — не стал отпираться я. — Пока в имении был, пришлось охрану нанять. Там ведь, знаете ли, без неё никак нельзя: сразу тати налетят и обчистят подчистую. А то и вовсе жизни лишат. А теперь и тут дом бросить страшно — глядишь, и его обнесут.

Я нарочно пустился в пространные рассуждения, чтобы потянуть время и дать возможность Владимиру скрыться.

— И всё же, позвольте войти, — продолжал настаивать полицейский чин.

— Да уехал он утром, — пожал я плечами и краем глаза заметил, как Тимоха, возвращаясь с огорода, едва заметно мне кивнул: мол, всё путём.

— Но если мне, благородному человеку, не верят, то извольте, проходите… Вон дом, вот ворота… Хоть колодец проверьте, хоть в сарай загляните. Вдруг он там скрывается? — продолжил я, состроив обиженную мину.

Впрочем, думаю, проницательный Олег Борисович и в этот раз мне не поверил.

— Прошу прощения — служба, — сказал он напоследок, зажимая в ладони полтину серебром, которую Тимоха по моему приказу успел ему сунуть.

Все грязноватые дела, вроде взяток и подношений, у меня есть кому улаживать: пронырливый ара с этим справляется на пять с плюсом, и моя дворянская честь не страдает!

— Втравил-таки в блудняк нас, чёрт нерусский, — сетует Тимоха уже после того, как незваные гости убрались. — Почему нерусский? — недоумённо спрашиваю я. — Так мордва же он. Наполовину, — поясняет товарищ. — Али не знал?

— Ну, ничего. Обошлось же, — примирительно говорю я.

Но оказалось — нет, ибо в калитку опять загрохотали.

Иду, раздражённый, открывать сам, вместо того чтобы, как всегда, отправить ару.

И опять — военные. Молодой, тощенький корнет и поручик постарше — лет тридцати: здоровенный, как лось, да только еле стоявший на ногах. И с ними снова этот чёртов подпрапорщик!

— Сударь! Сударь! Мы пришли вам сказать!.. — голос у корнета срывается на фальцет: вне всяких сомнений, он был нетрезв, как и его товарищ.

— Я вызываю тебя, скотина, на… — перебил его басом лось-поручик, отчего у меня ёкнуло сердце.

Реально Тимоха прав — как есть блудняк!

Но договорить, куда именно он меня намерен вызвать, поручик не успел: неловко раскорячившись, он рухнул на задницу и осоловело уставился на окружающих.

Окружающие, впрочем, его взгляд отзеркалили — с тем же растерянным недоумением. — Игорь, ты как? Вставай, — тощий товарищ попытался поднять упавшего. — Да он спит! — ахнул я присмотревшись. Ведь Игорь и впрямь уснул и от тряски просыпаться не желал. — А чего вам, господа, от меня надобно?

По глазам подпрапорщика вижу: он так и хочет сказать: вызвать, мол, тебя на дуэль… да только не может. Дворянина он на дуэль вызвать не вправе. Игорь — благородный и отважный — спит, а тощенький третий и вовсе оказался откровенным трусом.

— М-м-м… хотели повидать Кольцова… Это унтер из нашего полка. Бывший, — промямлил щуплый корнет, так и не решившись произнести страшные слова. Страшные, конечно, для него самого — ибо этого дрища я всерьёз не воспринимал.

— А-а… — кивнул я с пониманием. — Дак он не вернулся. И где теперь искать — не ведаю.

Я покосился на распластавшегося поручика. — А вот что с твоим другом делать?.. Место у нас, конечно, тихое, но вот так оставить его — совершенно немыслимо. Был у нас случай: приказчик из оружейной лавки, тоже пьяный, задремал у забора. Так, представьте себе, его кто-то обоссал! Ладно бы собака… Так нет! Карманы при том подчистую вывернули. Значит, человек был.

— А ведь это же позор какой-то, — добавил я, глядя на корнета с укором. — Такого благородного господина вот так оставить… Непорядок.

Случай, к слову, и вправду был. И точно не пёс там шарился — человека нашли потом, с ворованным. А место у моих ворот, надо признаться, не шибко освещённое. К тому же уже начинало смеркаться.

— А… нельзя ли у вас… — замялся корнет, но тут же сдал назад: — Хотя я, пожалуй, пролётку поищу.

Так и не решился, бедняга, прямо попросить у меня приютить поручика-алкаша.

Пролётку нашли быстро, а вот торговались — долго. Кучер явно не горел желанием везти пьяную тушу, которая к тому же себя не контролировала. Но рубль — вещь великая. А когда подключились ещё два лихача, стало и вовсе весело: в восемь рук, с пыхтением и руганью, они кое-как втащили Игоря в транспортное средство. Как будут его оттуда выгружать — то уж не моя забота.

А я тем временем ловко перехватываю подпрапорщика за рукав и, глядя тому прямо в глаза, зловеще шепчу:

— Ты, я гляжу, дурень, совсем с ума спятил? Ещё раз узнаю, что ты мне пакости строишь — пристрелю, как собаку…

— Видишь вот эту вещицу? Этот американский пистолетик сам барон Мишин мне подарил, — добавляю я, демонстративно вертя в руках «пугалку». — Убить, может, не убьёт…, а вот яйца отстрелит — на раз.

Про барона Мишина упомянул, разумеется, не просто так. Я — дворянин. Поди проверь — какие у меня связи. Может, и с самим государем за одним столом сиживал!

Глава 2

Володя, конечно, сукин сын — но это мой сукин сын, и что заступился за него, я ни капли не жалел. А что косяки порет… так, пардон, у кого их не бывает?

Даже если объявится позже — в хлебе-соли ему не откажу. Другое дело, что жить у меня уже, считай, негде. Разве что на второй этаж его определить: площадь там приличная. Только вот беда — с утеплением я ещё не закончил.

— Там эта… Лизавета для тебя расстаралась — торт удумала испечь, — сообщает Тимоха, собирая манатки для переселения в свою каморку.

— Ну-ну, посмотрим, что за торт. Небось простой пирог с вареньем. А чего ты ворчишь-то? Вроде баба ладная — порядок кругом…

— А чего ж мне не ворчать? Я — в каморке, а они там… У них, между прочим, места больше, чем у тебя в покоях.

— Так ведь зима не за горами. У нас она, знаешь ли, поболе полугода длится, а морозец и под тридцатку прихватить может. Машин нынче нет, так что, уж поверь, сейчас холоднее, чем в будущем. Нет, если ты наверх рвёшься…

— Да знаю я, не тупой. Прав ты, конечно: тут печка за стенкой, а там как ещё выйдет — неизвестно. Да и как тебя одного оставить? Я, считай, твоя последняя линия охраны!

— Ой, не смеши. С такой-то охраной… — я зевнул во весь рот. — Чёрт, недоспал, что ли? Разбудишь, как тортик будет готов.

— Там ещё пироги завели — сейчас на кухню придут, греметь начнут. Ничего, я прослежу, чтоб тебя не будили.

Тимоха мою язвительность насчёт своей охранной функции пропустил мимо ушей.

Подремать мне, разумеется, толком не дали, ведь готовка — дело не только шумное, но ещё и очень ароматное. Не знаю, как там должен пахнуть тортик, а вот сдобные пироги из своих покоев я учуял сразу.

Выхожу в добром расположении духа и тут же натыкаюсь на конфликт: Лизавета лупит Тимоху, да ещё и с каким-то вдохновенным остервенением. Тому, конечно, не привыкать — терпит. А раз терпит — значит, виноват-таки, цыганская морда!

Хотя, может, и не цыганская…, но что-то в нём определённо намешано. Может, от жидов что досталось? К тому же управляет всем этим хитровымешанным набором мозг прошаренного армянина. Поди угадай, чего он ещё утворит.

— Не убей мне конюха, Лизавета, — добродушно замечаю я, наблюдая эту сцену, прислонившись к дверному косяку. — Он, между прочим, денег стоит.

— Вперёд барина пирог унёс! — пышет возмущением кухарка, отдуваясь. — Только что за спиной маячил, всё тёрся да юлозил, как кот мартовский, — и глянь! Нет одного пирога!

— Так чего ты его с кухни не гонишь, раз трётся рядом?

— Я думала он в дурном смысле тёрся, а он… пирог утащил! С малиной!

От такой простоты нравов я заржал в голос и тут же передумал наказывать воришку. Во-первых, пироги с малиной мне не особо заходят. Да и досталось тому уже изрядно, так что почти целиком сожранный трофей Тимоха, считай, честно заработал — своими боками и утратой Лизаветиной веры в чистоту… тьфу ты, в похотливые намерения конюха.

— Такого я от тебя не ожидал! Жаль, пороть тебя некому. Нанять, что ли, палача какого? — стращаю я товарища, когда мы остались наедине. — Зачем ты ей мешал-то там?

— Я следил! — обиженно буркнул Тимоха.

— Думаешь, отравит? А на кой ей это?

— Да нет… просто, ну, всякое бывает… антисанитария там, мухи какие… — замялся он. — Но вроде ничего. Чистоплотная девка. Только рука уж больно тяжёлая.

Он выразительно потёр ушибленный бок и поморщился.

— Барин, снедать будете? С пылу с жару, и водица с самовару! — торжественно, не дожидаясь разрешения, вносит на подносе пироги кухарка. — С визигой есть, с курой, мясные, с капустой…

Баба она бойкая: и стихи знает, и спеть может, и сплясать — не зря прежде гостей в кабаках развлекала.

— С малиной вот только нет, — добавляет Лиза, ставя поднос на стол. — Сделать могу, да уже позже.

При этих словах она глянула на Тимоху с таким гневом, что иной бы от страха ежа родил. Но аре на такие взгляды обычно плевать.

— Вкусные? — интересуется Тимоха, наблюдая, как я ем уже четвёртый подряд пирожок.

— Ага. Тебе не предлагаю — ты свой уже слопал.

— Ой, он самый маленький был… Да и с малиной я, если честно, не очень…

— Твои проблемы. Кстати, щи вчерашние ещё есть, — напоминаю я равнодушно.

— А торта кусочек дашь?.. — не унимается ара, глядя на меня глазами голодной собаки.

— Лизавета! Когда торт будет?! Пирогами уже сыт, — кричу я в сторону кухни.

Но Лизавета, видно, отлучилась — то ли до ветру вышла, то ли к маменьке поднялась.

— Метнись-ка, кабанчиком, глянь, что там на кухне, — даю команду Тимохе. — Да стоят коржи, пропитываются. Ещё крем она взбила, безе там какое-то… И надпись шоколадом будет, — докладывает проныра, оживлённый в предвкушении столь изысканного лакомства.

— Ух ты… — впечатлился я. — Жаль только, чай у нас дрянной. Надо будет получше прикупить. Кстати, давал я тебе команду поискать комбучу. Нашёл? — Чайный гриб? Неа. Нигде нет, и слыхом не слыхивали про такой.

Тут в ворота застучали — да так громко и требовательно, что сразу стало ясно: незваные гости уверены, что им тут непременно будут рады.

— Тимоха! — мотнул я головой.

— Черти какие… — вернулся он минут через пять, когда я уже дегустировал, как выяснилось, вполне приличный тортик. — Еле ушли. — Кто? — Офицерики. Один уже был у нас давеча, и ещё трое незнакомых — все уже пьянющие. И это с утра-то?! Сказал им, что тебя нет. — И правильно сделал! Меня нет ни для кого. Вот, Лизавета, как надо! — учу я прислугу.

И в самом деле — зачем мне бухать с офицерами? Ни пользы, ни смысла. Сплошной отток бюджета и времени. Да и понравиться ещё им ходить — потом не отвадишь. С другой стороны, коронация закончится — разъедутся, поди.

— Ну, режь себе кусок — заслужил! — великодушно разрешаю я, и тут же одёргиваю: — Э… куда такой ломоть? Жопа слипнется! И розочку не трожь — она для антуражу!

Молодец, Лизавета. Пожалуй, такую вкуснятину, да ещё и красиво изукрашенную, не стыдно и гостям подать. Матрёна у меня, конечно, кухарка тоже искусная, но больше по деревенским кушаньям. А тут — прямо барское лакомство!

После обеда идем прошвырнуться по городу. Карету запрягать смысла нет: визит мы никому официально не наносим, да и Тимохе с лошадьми возиться не очень хочется. Так что идём по ещё летний Москве пешком, без спешки.

Вдруг слышу за спиной знакомый, слегка заплетающийся голос.

— А-а, вот ты где! Господа! Алексей, к которому мы в гости намеревались наведаться, сам здесь прогуливается!

Оборачиваюсь и вижу пьяненького поручика Геннадия Марьина. Помнится, непутёвый местами Сёма нас когда-то знакомил. Геннадий, конечно, знает, где я живу, да и Лизавету мою знает — вместе ведь бухали в отдельной комнате трактира, когда я со своей… пусть пока кухаркой, и познакомился.

— А я тут! — говорю я, изображая радость от встречи. — Не застали, стало быть, меня дома? Какая жалость…

— А эту морду я видел, — бесцеремонно тычет в живот Тимохи один из спутников Марьина. — Он нам и сказал, что барина нет.

Военных было трое. Интересно, куда делся четвёртый? Ведь приходили-то вчетвером…

— Так он сразу и побежал меня известить, — ловко выкручиваюсь я. — Мол, гости дорогие пожаловали. Я свою прислугу вышколил!

— Ну так пойдём уже к тебе, — вмешивается другой спутник Геннадия, целый ротмистр, довольно смазливый на лицо. — Что мы всё по трактирам да по трактирам?

— Рад бы, господа, — вздыхаю я, — да встреча у меня нынче назначена.

— С кем же?

— Дела амурные, — туманно поясняю я. — Не прийти никак нельзя: опозорю фамилию.

Фамилию мою они, к счастью, точно не знают. А то бы, чего доброго, расхохотались, отпустив что-нибудь вроде: «Голожоповых, дескать, трудно опозорить…»

— Да что же ты, братец… — начал было формулировать мысль Марьин, но не успел.

— Лешенька! Ты ли это, дружок? — раздалось вдруг из проезжающей мимо кареты.

Поворачиваю голову — и оп! Ещё одна вдова. Та самая… с внушительным декольте. Как же её… Ирина Родионовна! Клик! Точно, мадам Клик.

Вот ведь штука… снова Ирина. Везёт мне на вдовушек с этим именем. Хотя последняя из них, помнится, предпочитала именоваться Ирэной.

С мадам Клик мы познакомились на вечере у госпожи Хитро. Потом была бурная ночь, которая, судя по всему, произвела на даму за тридцать весьма благоприятное впечатление. После того раза мадам я больше не навещал.

И вот — столкнулись в большом городе, да ещё и в самый подходящий момент.

— Ох и хороша! Теперь понимаю тебя, Лёшка, — ахнул Гена, мгновенно признав мой повод не бухать с ними за вполне весомый. Два других офицера, может, и были не согласны, но среагировать не успели, ибо оба были пьяны-с. Хотя нет — один всё же буркнул:

— Что есть, то есть… хороша!

— Ирочка, иду! — громко откликнулся я, даже не подумав добавлять «Родионовна». — Всё, господа, прощайте, — махнул я рукой офицерам. — Тимоха, на облучок!

Зачем Тимоху с собой тащу? Так эти черти мигом бы прицепились и потребовали пустить их со слугой ко мне в дом бухать. Ну их к лешему.

Марьин ещё что-то крикнул мне вслед, опомнившись, — не иначе как денег хотел занять. Ну или выпросить на продолжение попойки.

— Что же ты, Лешенька, ко мне дорогу-то совсем забыл? — мягко укоряет Ирина, обвив меня руками за шею, совершенно при этом не стесняясь своей служанки.

Той самой… секс-бомбы. На неё я, конечно, только облизываюсь — зато с Иришкой сегодня намерен оторваться по полной.

— Да я всего второй день как из имения воротился, — оправдываюсь я. — Сама знаешь: урожай год кормит. Староста у меня нынче выкупился, пришлось нового искать, да хозяйством заниматься — не до визитов было.

А вообще, признаться, остался у меня после той ночи с вдовой неприятный осадок. Когда она, прощаясь, сунула мне в руки ассигнацию — сотню. Будто я жигало какой. Человеку из будущего в теле Алёшки такое было решительно не по нутру. Да и самому Алёшке, думаю, стало бы неловко.

— А ты не говорил, что знаком с Бобчинским, — замечает Ира уже в пути.

— Не знаю никаких Бобчинских! — отбрехиваюсь я.

— Ну там, с тобой был… — настаивает она.

— А… этот твой кавалер, что оказался таким болваном, что променял тебя на Мари? — с трудом припоминаю я.

Лесть, как и следовало ожидать, зашла. Правда, служанка при этом еле слышно фыркнула.

Ехать было недолго, так что особо разгорячиться я не успел — держал себя в руках. Вдовушку лапал в меру и одновременно при этом раздевал глазами сексапильную служанку.

Потом было кино, вино и домино… Шучу, кино и домино не было. Хотя последнее надо будет внедрить — отличное развлечение!

У вдовы решил остаться на ночь. Во-первых, вино оказалось коварным. Во-вторых, Ирина меня просто так всё равно бы не отпустила.

Тимоха тоже остался — для него в покоях слуг выделили место. Ну и что вы думаете? Скотина этот не упустил случая воспользоваться моментом! Та самая аппетитная служаночка, на которую я глаз положил… провела ночь с этим смазливым дамским угодником.

О чём Тимоха наутро, широко зевая, с нескрываемым самодовольством и поведал, когда мы не спеша шли по утренней Москве.

Можно, конечно, и лихача было поймать… да только возле дома мадам Клик такое раздолье лавок, что пройти мимо — просто грех. И это тебе не те лавчонки с церковными да ученическими принадлежностями, что у нас на Никольской. Нет, тут — самые настоящие салоны! К примеру, «Салон мадам Гри».

Вот только что оттуда. Закупился знатно. Взял шёлковый халат, модный зонт, ширму с восточной росписью — поставлю в покоях, чтобы кровать отгородить. А то неловко выходит: гостей зовёшь, а у тебя и кровать, и стол в одной комнате — не комильфо.

Благовония арабские прикупил — иногда запах перебить надобно. Ещё ковёр взял — недорогой, вроде кавказский. Положу у постели: надоело в тапках по студёному полу ходить.

В других лавках тоже нашлось, чем поживиться. Китайский чай в добрых жестяных коробках — нужен? Нужен! Я его даже открыл и понюхал, не стесняясь. Пряностей набрал — ванили, корицы и прочего ароматного. Прихватил фрукты в сиропе да сухофрукты. Кофе тоже взял — в зёрнах, разумеется.

Денег в этот раз вдова мне не предлагала — вместо этого подарила перстенёк. И я, памятуя наставления господ офицеров, что такие вещи брать вовсе не зазорно, подарок принял. Так что тратился нынче из своего кармана.

— Ох, хорошо, что вы вернулись! — обрадовалась нам Лизавета. — А куда мы денемся? — отшучиваюсь я и тут же настораживаюсь. — Всё ли ладно в доме? — В доме-то ладно, да вас гость дожидается! — огорошила она меня. — А зачем ты гостей в дом пускаешь? Не велено же было, — строжусь я. — Да он в карете на улице вас ждёт. А кабы в дом попросился — и пустила бы. Как такому человеку отказать-то? — искренне удивляется Лизавета.

В калитку раздался вежливый, почти учтивый стук. Значит, тот, кто караулил меня в карете, уже заприметил наше возвращение.

Не думаю, что это корнет Марьин или ротмистр Бобчинский: стук слишком тихий, да и сами алкаши, поди, ещё спят. Так что калитку открываю лично — и сразу понимаю: такому человеку отказать в гостеприимстве действительно никак нельзя.

Глава 3

Карету без гербов, тёмную, казённую, я уже приметил на улице, неподалёку от моего двора, а теперь вот разглядывал её пассажира.

Передо мной стоял фельдъегерь Императорского Двора. Тёмно-зелёный мундир фельдъегерского корпуса я узнал сразу — доводилось видеть такой в прошлый приезд в Москву. Красный воротник и обшлага, узкие белые штаны, латунные пуговицы блестят на солнце как… хм… как новенький пятак.

Мужчина был уже не молод — лет под сорок, а то и больше. Взгляд острый, цепкий, без излишнего высокомерия.

— Господину Голозадову Алексею Алексеевичу, по повелению Министерства Императорского двора, — раздался слегка скрипучий голос.

Он протянул мне конверт. Красная печать с двуглавым орлом, плотная бумага — на вид чуть шероховатая. Имя выведено от руки, уверенной, безукоризненной каллиграфией.

На мгновение во дворе стало тихо. Даже лошадь, которую за каким-то фигом вывели во двор, уловив торжественность момента, перестала переступать копытами.

Беру бумагу обеими руками, едва не поклонившись — как какой-нибудь азиат, честное слово.

— По Высочайшему повелению. Требуется немедленный ответ, — коротко пояснил служивый, и мне пришлось читать.

Фельдъегерь остался стоять. Не сел. Даже не облокотился. Ждал по стойке смирно. Вот что значит военная выправка.

Министерство Императорского Двора сим извещает, что Его Императорское Величество, Государь Император Николай Павлович… изволит совершить Священное Коронование и Миропомазание… в первопрестольном граде Москве… в Успенском соборе Московского Кремля… в августе текущего 1826 года.

А дальше — уже лично про меня:

Господину Голозадову А.А., дворянину… дозволяется присутствие при торжественных коронационных церемониях и приёмах, согласно установленному порядку.

Повелевается явиться в Москву ко дню… о чём будет объявлено особо… иметь на себе приличествующий званию мундир либо фрак чёрного цвета с орденами и знаками отличия, если таковые имеются.

О согласии надлежит уведомить Канцелярию Министерства Императорского Двора.

Санкт-Петербург, месяца … дня 1826 года.

Твою ж мать! Честь-то какая! Разве что мундир придётся покупать новый — сшить на заказ за несколько дней нереально. Тем более сейчас, когда портные и прочая обслуга заняты похлеще, чем певцы и артисты на новогодних ёлках в будущем. Дни у них год кормят.

— Непременно буду! — торжественно гаркнул я, со всей юношеской прытью.

— Принято, — фельдъегерь едва заметно улыбнулся уголками губ и добавил: — В собор вам не надобно, но в процессиях просят быть. Возможно, отдельно позовут и на приёмы.

Стою, вытираю лоб, который успел вспотеть.

— Зачем Мальчика вывели? — вдруг раздался голос Тимохи, обращённый к Лизавете, грубо вырвав меня из прострации. — Барин, чё там? Кто это? Не на дуэль, надеюсь, вызов?

— На коронацию вот зовут, — недоуменно развел руками я, признавая, что чего-то не понимаю в этой жизни.

Ахание Лизаветы за спиной, роняющей таз с бельём, матерок Тимохи и кучка яблок, некстати высыпавшаяся во двор из-под ног Мальчика, ясно дали понять: важность момента оценили все. А конь, кажется, разволновался больше других и обгадился с чувств.

— Там приглашённых тысяч десять, сказывают. В собор только две с половиной тысячи влезет, а тебя туда и не пригласили. Хотя… чего вообще зовут? Чинов и заслуг у тебя нет. Странно, — Тимоха в комнате тщательно перечитал приглашение. Впрочем, я тоже — раза два, не меньше: уж больно лестная бумага, приятно даже в руках держать.

— Стихи мои, думаю, кому-то на глаза попались. Завязывать надо с рифмоплётством! — вслух озвучил я свои мысли.

— Ты чего? Полно же ещё стихов! Да я каждый день вспоминаю строчки — то песню, то шутку, — возмутился ара.

— Видел я, что ты записал в последний раз: «Мимо тёщиного дома я без шуток не хожу…» — ворчу я. — Всё у нас слишком разноплановое. Спалимся. Вернее, я спалюсь — весь позор мне. Ты-то кто? Конюх! Кстати, чего Мальчика во двор вывели?

— Тесновато им вдвоём там… лягается, сука кровожадная. Ну ничего, я ему хвост-то накручу, — плотоядно пообещал Тимоха. — А похабные стишки, между прочим, славы могут принести куда больше, чем обычные. Я, например, припомнил переделку на «Евгения Онегина»:

Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок. Он в первый день без рассуждений В кусты крестьянку поволок.

Или вот:

А Бобик Жучку шпарит раком — чего бояться им, собакам?

Вот похабник! Ещё и смотрит на меня, ожидая одобрения.

— Он ещё не написал, а ты уже переделал? — насмешливо хмыкаю я.

— Ну… мы же сами читали…

— Там отдельные главы пока. Первая только. А вторая — ещё неизвестно, — напомнил я.

— Ты хоть помоги ему, что ли, — ворчит Тимоха. — Ладно, пригодится потом. А что с коронацией-то? Мундир где брать?

— Чёрный нужен, — подтверждаю я. — Только с наградами да знаками отличия напряг. Голый мундир получится.

— Чистые погоны — чистая совесть, — ухмыльнулся ара, припомнив старую шутку про ефрейтора.

— С ширмой-то совсем другой вид, — хвалит мою последнюю покупку домработница, заходя в комнату.

Поставил этот предмет мебели. И в самом деле: когда койки не видно, живёт тут уже не какой-нибудь лежебока, а, скажем, учёный человек. На столе, который сейчас сервирует Лиза, стоят и чернильница, и перья. И бумага лежит — на случай, если какая умная мысль в голову придёт. Не только стихи, а вообще.

Обедаю один. Тимоха чего-то перехватил и теперь, как и обещал, воспитывает Мальчика — учит вести себя прилично в приличном обществе.

— Барин, если не побрезгуете… — вдруг говорит девушка. — Мундир от батюшки моего остался, выходной. Вы с ним одной фигуры. Может, изволите примерить? В лавках сейчас всё равно ничего приличного не найти.

Неожиданно. И очень кстати.

Соглашаюсь, и мне приносят вполне добротный мундир. Сидит он на мне, может, и не идеально, зато новый — и, главное, черного цвета.

— Ну как? — спрашивает Лизавета.

— Впору почти. Сколько просишь?

— Да что вы! Папы нет — пусть хоть мундир его на коронации побывает!

— Ну, отдам потом. Будет нужда — продать сможешь, — принимаю подношение я.

Вернулся Тимоха, возбуждённый воспитанием животного.

— Нормальный пиджак. Рукава длинноваты, но подшить чуток можно. Хотя и так сойдёт. Мальчик вот совсем офигел: я сначала думал — съел чего не того, ан нет… по-большому ходит исправно, запаха дурного нет…

— Ты совсем уже здесь ассимилировался. Заканчивай про говно лошадиное — я, между прочим, ем!

— Разве что из пасти запах… — не унимается ара.

— Стресс у него, — объясняю я. — Думаешь, у лошадей его не бывает? Вот и нервный. Массаж какой сделай или просто поговори ласково.

— Точно! Стресс! Надо с ним на поклон головы поработать! — Тимоха от избытка чувств даже сжал мой рукав и потряс его, не иначе как в благодарность за совет и участие.

— Нафига поклоны головы? — удивляюсь я.

— Снижает уровень беспокойства лошади: опущенная голова — признак расслабления и доверия. Пойду… стресс снимать.

Как, однако, у людей всё проще. Бухнул — и выкинул лишние мысли из головы, никакого тебе стресса. А тем, кто не бухает, тяжело, конечно: ходят все с запорами да с мордой перекошенной.

Однако мой товарищ, похоже, всерьёз вжился в роль конюха. Неужели и мне это грозит? Механизм переноса сознания мне неизвестен — вдруг в какой-то момент меня просто поглотит могучая личность Голозадова…

А вот хрен вам! Я по-прежнему ощущаю себя Германом Карловичем — предпринимателем из будущего.

Впрочем, поговорить с какой-нибудь умной головой насчёт этого приглашения всё-таки надо. И я, плюнув на занятого Тимоху, отправляюсь в Императорский университет, надеясь застать там кого-нибудь из важных персон.

На самом деле странно, что меня вообще пригласили как поэта. За стихи сейчас не зовут — за них наказывают. Пушкин — сам Пушкин — в ссылке!

В конце июля император приезжал в университет, и после декабристов там устроили такую чистку, что никому мало не показалось. Чёрт его знает, как всё происходило на самом деле, но нашли тетрадь студента Полежаева с неподцензурными стихами, и без долгих разговоров определили юношу в солдаты.

А тут — меня зовут на коронацию…

Может, я, конечно, чей-нибудь тайный бастард, и меня… Хотя нет, дурь.

Из-за стихов приглашён — это почти наверняка. А вот остального я не понимаю. Ни истории толком не знаю, ни того, зван был ли на коронацию опальный Пушкин.

На улице вовсю наводят порядок и чистоту. Наша улица и раньше была далеко не трущобами, а теперь и вовсе стала торжественной, нарядной. По такой уже не побежишь фривольным полугалопом, уподобляясь отцу Фёдору, — тут положено шествовать с достоинством. Чем я, собственно, и занимаюсь.

Военных много. Оп-па…, а вот и поручик Марьин с двумя солдатами и старшим патруля — вроде майором. А это, как никак, восьмой чин по Табели о рангах.

Марьин, который, судя по всему, трезвый, важно кивает мне, после чего что-то вполголоса говорит майору. Седой, крепкий дядя стоит посреди улицы, словно дуб, всем своим видом подтверждая старую истину: чем больше в армии дубов, тем крепче оборона.

Выслушав, майор делает удивлённое лицо и решительно шагает в мою сторону.

Проверка документов? С чего бы это вдруг? Марьин вообще-то мой корефан.

— Сударь… Алексей… говорят, вы написали про Бородино? — строгим, но уважительным голосом спрашивает военный.

— Да, пришли такие строчки в голову, — отвечаю я и приветствую вояку лёгким поклоном.

Разумеется, сочиняли мы их с Тимохой вместе… пардон, вспоминали. Но опубликована поэма, конечно, от моего имени.

— А можете зачесть? Хотелось бы услышать от вас…

Вряд ли это проверка. Да и строки я помню наизусть.

…Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

Дочитал до конца, ни разу не сбившись. Правда, от старания ничего не забыть читал медленно — зато вышло красиво и неожиданно торжественно.

— От души! Откуда это в таком молодом человеке… — с чувством, жаром и пылкостью, более свойственной юным, произнёс майор, энергично тряся мою руку.

— Ах, каков талант! Позвольте… юноша, как ваше имя?

Оборачиваюсь на женский голос и вижу золочёный, богатый экипаж с лакеями, одетыми даже получше меня, и даму лет сорока — в пышной шляпке и дорогом платье, отделанном золотым шитьём и камнями.

— Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, — шепнул мне в ухо Марьин, поняв, что тётку я не узнал.

Честно говоря, что Орлова, что Козлова — для меня сейчас разницы никакой. В московской знати я не разбираюсь. Ясно одно: дама влиятельная и очень богатая.

— Алексей Голозадов… — представляюсь я. — Помещик Костромской губернии, сирота, вольный слушатель Императорского Московского университета. Имею тягу к поэзии и домик тут, на Никольской.

И, склонившись в поклоне, добавляю: — Анна Алексеевна, для меня большая честь познакомиться с вами.

— Ну, полноте… — улыбается дама. — Вы молоды, вам, верно, куда приятнее общество дерзких барышень. Хотя и мы, старушки, кое-что ещё можем. Я даю бал в честь коронации государя и хочу пригласить вас. Гостей будет много — больше тысячи уже в списках, тех, кто обещался быть… Тем более, вижу, особых чинов у вас нет: на саму коронацию вам не попасть, а вот отметить её…

— Вообще-то меня пригласили и на коронацию, — спокойно перебиваю я. — Лично фельдъегерь сегодня заходил.

Достаю из-за пазухи письмо-приглашение. И тут вижу округлившиеся лица у всех вокруг. А парочка гнедых из экипажа графини отреагировала по-своему — ровно так же, как давеча Мальчик, щедро добавив работы дворникам на каменной Никольской.

На лошадей моё, или императорское, приглашение, как выяснилось, действует железно.

Глава 4

— Очень и весьма… — только и смог выдавить майор.

— Иго-го, — подала голос одна из лошадей графини.

— Алексей, браво! — воскликнула Орлова. — А вы не так прост, как можно было подумать. — Это большая честь. Знаю многих, которые вам позавидуют. Но мое приглашение в силе... Трогай!

Карета с дамой умчалась, унося облако дорогих благовоний… Остальные ароматы остались, но мы с военными не гордые — отошли на пару шагов и беседуем.

— Богатая особа, — с одобрением заметил поручик. — Такое знакомство, Лёша, штука полезная. Даже и не думай пренебрегать.

— Ген, спасибо, что подсказал, кто это, — благодарю я. — А то я по своей дикости и дремучести в столице почти никого и не знаю.

— Зато на коронацию приглашён, — хмыкнул майор. — А это уже… ого-го!

— Иго-го, — поддержал майора конь, которым правил совсем молодой парёнек, судя по всему, из купеческих. В сословиях я уже начинаю разбираться.

В Императорском университете, на кафедре русской словесности, как назло, никого не оказалось. Вообще дверь наглухо закрыта. Идти на свой факультет нравственности и политики смысла нет: кроме декана я там никого не знаю.

И вот у кого мне спросить совета?

Покрутился немного и потопал было назад, но у самого выхода столкнулся со своим корешем — Гришей Благословским, студентом второго курса и секретарём общества любителей русской словесности. И вид у моего приятеля был, мягко говоря, неважный.

Не скажу, что грязен или неопрятен — и даже не с похмелья, но общий облик какой-то поникший. В руках — свёрнутый тубус, пара пачек рукописных листов и ещё какая-то картонка, заботливо замотанная в тряпицу.

— Здоров, Григорий! — пытаюсь я обнять студента, но лишь пугаю.

Он вздрагивает, поднимает несчастные, выцветшие глаза, роняет тубус и только после этого наконец узнаёт меня — своего знакомца, который, к слову, и угостить может. Было же дело: сидели мы с ним да с Козловым в кабаке.

— О! Алексей… а ты что так рано на учёбу? — бормочет он. — Занятий-то ещё нет… коронация… Голос у него такой тихий и убитый, что я тут же решаю выпытать подробности его дурного самочувствия.

— Ты не торопишься? — спрашиваю участливо. — Словесность, к слову, закрыта. Я только оттуда. Что за манера — кафедру закрывать в будний день?

— Чёрт! Точно! — хлопает он себя по лбу. — Каченовский же сегодня к градоначальнику записан… Ох, дела мои тяжкие, грехи мои невымоленные…

И без того поникший студентик вянет ещё больше — хотя, казалось бы, больше уж некуда.

— Что с тобой, Гриша? Ты ж не влюбился, надеюсь? Что, барышня не отвечает взаимностью? — допытываюсь я.

— Ах, кабы барышня… — простонал Гриша. — Не спал третий день. Я вообще не сплю — долги-с… Проигрался я в пух и прах. Вот продаю… Один хороший художник… Маме писал, в подарок…

— Гри-и-иш-ш-ш! Подожди меня, вместе пойдём! — из экипажа вываливается наш собутыльник Козлов, нагруженный тоже без меры — аж четыре связки книг в руках. Тяжёлые, поди. — Езжай, братец, сам донесу, — отпускает он извозчика.

— Саша! — трагично взывает к нему Благословский. — Михаил Трофимович сегодня не на кафедре! Всё! Хоть стреляйся. Никто нам хорошей цены не даст ни за твою Британику, ни за мою картину.

— Да ты что?!.. Привет, Алексей, — тянет руку Козлов, с явным облегчением опуская книги прямо на мощённую булыжником улицу. — Придётся родителям говорить… эх…

— А, ну да — тебя-то выкупят, а вот меня… — мрачно тянет Гриша. — Хоть в петлю лезь. Лёш, а тебе картина часом не нужна? Семьдесят серебром. Такие сейчас и по сотне, и по две продают. Небольшая, конечно, но приличная… Каченовский отметил — а может, и сам бы купил!

— Да ты, брат, очумел так играть! — поразился я. — Больше двух сотен ассигнациями продул? — Я ещё вовремя остановился. Вон Сашка — полторы сотни серебром! — Врёт он, — тут же сдал лудомана приятель. — Просто больше в долг не дали. — Кстати, купи Британику, — жалобно посмотрел на меня Козлов. — Свежая. Двадцать томов. Сам лично брал. Родители не в курсе, потому и продаю.

— Та-а-к… давайте в кабак какой-нибудь зайдём, — предлагаю я. — Там и расскажете всё по порядку. — Ага, только помоги с книгами, а? Тяжелы нынче знания! — просит Козлов.

Тяжелы?.. Не то слово. Одна связка — как гиря. А их, между прочим, четыре! Сколько они весом-то?

— Книги кожаные, не в картоне, поэтому связка в пять томов почти на пуд тянет, — признаётся Сашка.

— Чаю и к нему заедок, — командую я половому, усаживаясь за не сильно-то чистый стол.

Место, прямо скажем, не из приличных. Интересно, сколько бы ему Летучая поставила? Впрочем, и так видно: по утрам народу мало, а вечерами, должно быть, шум, гам и пьянство. Но веселье нам сейчас ни к чему. Я слушаю товарищей и между делом разглядываю небольшую картину.

Британику, за которую просят полторы сотни серебром, брать не хочется, а вот картина… картина мне знакома.

— Это Воробьёв, что ли? — наугад спрашиваю я. — Он!

А ведь видел я эту небольшую, полуметровую картину — в галерее, в Питере. В своём будущем, разумеется.

— А это что, тоже он? — разглядываю вторую, на картоне. — Он. «Иерусалим ночью» называется. Обе по семьдесят отдам.

— Хорошо, — киваю я. — Беру. Но только нашу Неву. Зачем мне Иерусалим? Да и не холст это, а картон — дешевле ему быть положено.

— А Британику? — заглядывает мне в глаза Козлов. В принципе, и её я могу купить, деньги в кармане есть — те, что с выкупа за бывшего старосту остались. Ещё не тратил. Да и так малёхо было. А скоро овёс мой продастся. Цену только собью — есть Сашке что продать, помимо Британики.

— Дома есть полное собрание, — вру я. — Так это шестое издание! — оживляется он. — А у тебя какое? — Третье, — так же уверенно продолжаю я. — Не сильно и старое, конечно… но тридцать лет прошло! У тебя восемнадцать томов или ты два потом докупал, уже в этом веке? — Э-э-э… родители покупали, — пожимаю плечами. — Я их не считал.

Он вздыхает и сдаётся:

— Ладно… скину тебе пять рублей.

— Тебе в скупке сколько давали? — насмешливо спрашиваю я. — Рублей семьдесят хоть предлагали? — Восемьдесят, — покраснел Козлов. — Но сам понимаешь… это сразу. А если выставлять на продажу — хоть три сотни ставь: продадут, уверен. Только ждать недели две не могу. Да и три года назад за неё в Эдинбурге тридцать два фунта отдали…

Короче, новьё в Англии стоит на наши деньги рублей двести серебром. А тут, выходит, и впрямь скидку даёт неплохую: если привезти сюда — будет на сотню, а то и на две дороже. И ерунда, что слегка б/у. Хотя этот Козлов мог её зачитать до дыр.

— Сам почём брал? — уловив нестыковку в доводах Козлова, спрашиваю я. Во мне вдруг проснулся пусть и бывший, но всё-таки опытный коммерсант.

Вопрос пришёлся в точку — мой визави заметно вздрогнул.

— В карты он выиграл. За сто сорок ставили. Два года назад, — сдал кореша Гриша, заметно приободрившись от мысли, что в ближайшее время вешаться ему не придётся.

— Ты что, ещё и заработать на мне хочешь? — возмутился я.

— Мне сто пятьдесят надо, — упрямо твердит Козлов. — И десятки своей даже нет? Ой, не верю.

— Нет, — отвечает за приятеля Благословский. — Под ноль мы вчера проигрались. Ещё и перстень Сашка сдал за десятку, и запонки за двадцать. А ведь за семьдесят они браны были!

— Иди ты! Так можно же выкупить! — предлагаю я. — Я и хотел, — разводит руками Сашка. — Думал — отыграю в другом месте, а там, вишь… в долг поиграть дали, а выиграть — нет, — честно признаётся он.

— Тогда такое предложение: перстень я для себя выкупаю, и запонки тоже, и долг твой возвращаю… За Британику. И по три рубля на пожрать каждому — на первое время.

— Благодетель ты наш! — друзья, а вид у них сейчас дружеский, кинулись ко мне с объятиями, чуть не уронив со стола самовар.

Ну, хоть руки не целуют.

Я, конечно, не альтруист, и Британика эта, хоть мне и не нужна, но могу выставить её на продажу и отбить расходы. Ну и перстень с запонками я видел — стоят они своих денег. А уж за тридцать рублей серебром даже выгодно. Коммерс во мне не умрёт, по-видимому, никогда.

Но сначала ловим извозчика: надо отвезти книгу и картину ко мне… И ещё дело имеется. Нужно взять с собой одного бравого парня — на случай, если при расчёте с игровыми нас вдруг вздумают нахлобучить. Я, правда, о таких случаях здесь не слыхал, но вполне допускаю… И взять хочу не Тимоху, как можно было бы ожидать, а Геннадия Марьина. Выпрошу его на пару часиков у майора. Патруль — поручик, майор и двое солдат — всё там же, на перекрёстке Никольской.

— Неожиданно, — произнес майор, вытирая лоб платком с золотым шитьём. Поди, подарок жены или дочки. — Карточный долг, вестимо, дело святое… И Геннадий, знаю, вам помочь будет рад. А вот что за ухари тут играют, — добавил он с живым интересом, — мне и самому взглянуть охота. Вы погодите: через полчаса наша смена закончится, так мы все вчетвером с вами и сходим.

— Благодарствуем! Уж в долгу не останемся, — сметливый Козлов мгновенно понял мою задумку и одобрил её безоговорочно. — С автора «Бородино» денег не возьмём! — майор даже слегка поклонился в мою сторону. — Почту за честь помочь!

А Марьин и тем более двое солдат с типичными рязанскими физиономиями, если и имели своё мнение, то высказывать его не посмели. Тут и в зубы за такое прилететь может.

Я, впрочем, подмигнул служивым: мол, всё будет путём — отблагодарю. И решимость помочь молодому поэту тут же проступила на их лицах, когда мы уже тряслись в моей карете куда-то на самую окраину Москвы.

Уместились с трудом. Нет, шесть человек в карете — нормально. Хорошую карету мой батюшка купил, даже продавать жаль. А я уже решился.

Но вот один солдат всё-таки не влез — потому как без своего талисмана, Тимохи, ехать я не пожелал. Попортят ещё мне Мальчика. А он и без того нервный. Это я про коня.

Впрочем, местечко для солдата нашлось рядом с кучером: в тесноте, да не в обиде. Ара, конечно, мог и возмутиться, да кто станет думать о крепостных? Пусть ещё спасибо скажет, что я его не порю, как иных.

Едем недолго по меркам будущей Москвы, где в пробках будут стоять часами. Помню, бывало приспичит тебе… а стоишь на Большой Якиманской, и куда? Если один в салоне, ещё ничего — какая-нибудь тара найдется, а если пассажир рядом?

Сейчас таких проблем нет, да и нравы проще. Нас вот какой-то алкаш около кабака едва не облил струёй, и, получив в зубы от солдата, упал отдыхать.

Наконец подъезжаем к игорному заведению.

— Нам бы в салон, — заискивающе говорит Козлов вышибале.

Тот, впрочем, спорить с целой кучей людей в форме и не пытался, и лишь молча указал рукой на проход из залы. Нас повели наверх.

Второй этаж встретил узкими коридорами и чередой дверей. Козлов и Благословский, дрожащий как осиновый лист, подвели нас к самой дальней.

— А… вот и должник наш пожаловал, — раздалось, как только мы вошли внутрь. — А ты говорил: спину сломать, спину… Верить надо людям!

В довольно просторном кабинете нас встретили недружелюбно, хотя и с улыбками на лицах. У… жульё.

Силовую поддержку в виде местного омона мы пока оставили за дверью — это Аристарх Петрович, так звать майора, нам посоветовал. Мол, войдут они сразу по сигналу. Сигнал — три зелёных гудка. Шучу. Гриша крикнет «караул» или я — «ко мне». Если нужны будут. Но, может, и так всё ровно пройдёт.

В игровой комнате я сразу выделил двоих довольно приличного вида картёжников, явно из благородных, и крупье. Шпилят тут в штосс, поэтому без крупье никак нельзя, а тот, вижу, опытный.

Хотя стоп. Вон тот дядя в углу с тяжёлым взглядом мне неприятен. Взгляд у него… проницательный и угрожающий. Такие много знают, но обычно лишнего не говорят, зато, если надо, дырку сделают — и к гадалке не ходи.

Глава 5

— Это кто к нам ещё такой красивый пожаловал?! — прогнусавил один, криво ухмыляясь, и, приметив за моей спиной Гришу с Сашкой, протянул: — А вы, господа, чай, отыграться надумали?

Это он меня, что ли, «красивым» обозвал? Да что он себе позволяет?!

— Ты кто таков, гнида? Обзовись, — вырвалась у меня фраза явно не из этого века.

Видно, сказался опыт подобных разборок на заре моей коммерческой деятельности — в начале нулевых, когда на московском складе, где-то на Каширке, «партнёры» перехватывали мой товар, а я стоял без охраны, и всё решалось не тем, что скажешь, а тем, как скажешь.

К тому же пистолетик в кармане и военные за дверью уверенности добавляли. Да, из своего дерринджера я пока никого не убил — и, слава богу, — но ведь из похожей штуки однажды Линкольна уложат.

Мой наглый вызов без ответа не остался. Один из игроков — а может, и катал, уж больно рожи бандитские, — тот самый, что обхаял меня «красивым», медленно поднялся во весь свой немалый рост.

Стул скрипнул, отъезжая назад, а мужик, набычившись — а может, просто насупившись: морды-то почти не видно из-за бороды, — тяжело и размеренно двинулся ко мне. Заросший весь, косматый — чисто медведь.

Вытаскиваю пистоль… Одного не учёл: это чудо инженерной мысли не требует ни пороховой полки, ни долгих приготовлений — взвёл курок, и всё. Слишком просто для здешнего люда и слишком маленький он, чтобы поверили, что настоящий, никто не испугался короче.

Стреляю в кувшин на полке у стены.

Выстрел негромкий, но плотный — словно в ладоши хлопнули. Кувшин разлетается вдребезги, звякнув черепками об пол. Насупившийся медведь передо мной удивлённо вскидывает морду и замирает.

— Тебе, быдло, яйца отстрелить, чтобы ты дворянина уважать научился? — говорю. — Тебя кто сюда пустил?

Голос, слава богу, твёрдый. Без предательского петуха.

— Я пришёл сюда играть. А может, и по иным делам, — продолжаю, стараясь говорить грозно. — И это не значит, что всякое отребье может меня расспрашивать и зубоскалить. Я вопрос задал. Кто ты таков? Беглый каторжник? Холоп? Али кто ещё?

— Да я тебя… в бараний рог!

— Вижу, на каторгу всё ж таки хочешь? Сядь и жопу прижми. Считаю до двух. Уже раз…

Жопу здоровяк не прижал, но мой злобный и, главное, уверенный тон заставил его… попятиться.

И снова сказался прошлый опыт разборок: очко тогда играло — будь здоров, но лицо я всегда старался держать каменным. Это моё покерфейсное… тьфу, иностранщина, каменное лицо не раз выручало в самых разных ситуациях. Выручило и сейчас.

— Так вот. Хотите играть — играйте. Мне до карт дела нет. Я пришёл выкупить заложенное и вернуть долг господ Козлова и… Богословского.

— Благословский я, — поспешно поправил меня не слишком умный, но осмелевший Григорий. Видно, моя уверенность и военные за дверью его приободрили.

А вот более бывалый, а может, просто более трусливый, Козлов стоял молча. Но и за чужую спину не прятался.

— Так вы, стало быть, не играть изволите? — подал наконец голос тот самый, которого я сразу определил как самого опасного. — А пошто ж тогда людям мешаете?

Очень хотелось ответить ему чем-нибудь вроде: «глохни, падла», а потом из автомата… нет, лучше из огнемёта — тра-та-та, тра-та-та.

Смахнув это заманчивое видение, я натянул самую слащавую улыбку и ответил:

— Да кто ж вам мешает? Играйте, господа хорошие. Только зачем благородных людей допрашивать? И кто же долг-то примет?

— Так Парамону и должны… — опять полез в разговор простодырый Гриша.

Ему тоже захотелось сказать ту самую фразу… про «падлу». Правда, уже без всякого «тра-та-та».

— Что ж, дело это, конечно, правильное, — тихо произнёс угрюмый. — Самое что ни на есть правильное. Только вошёл ты, господин, неправильно. И время даденное уже вышло… Им ведь сказано было.

После этих слов мои азартные приятели сразу потерялись в лицах, сделавшись похожими на лики страстотерпцев на иконах в моей церкви.

— Хочешь спросить за то, как я сюда вошёл? — опять попёр из меня блатной жаргон. — Ты меня, дворянина, с собой не равняй. Я на коронацию приглашён. А ты кто таков? Какого роду? Подлого сословия, вижу? Учить меня вздумал?.. Дела делаем или нет?

Угрюмый неожиданно лениво потянулся и растянул рот в улыбке. От этой улыбки не только у меня в животе неприятно заныло — у многих игроков глаз дёрнулся. Сразу стало ясно: авторитет у этого дяди здесь немалый.

Кафтан на нём — расшитый бисером, под ним рубаха чистая, на шее цепь из жёлтого металла… Хотя какой, к чёрту, «жёлтый металл»? Золото это. Настоящее.

— А делаем, коли тебя на коронации ждут. Надеюсь, не солгал, — произнёс он, всё так же улыбаясь. — Михей, расписки и цацки сюда!

Прямо за моей спиной вдруг открылась неприметная дверка. Больших усилий стоило не дёрнуться, но шаг в сторону я всё-таки сделал.

Такой же бандитского вида мужик вынес столик и шкатулку и поставил прямо передо мной. Открыл.

Ага… Вижу козловские цацки и две расписки. Читаю. Да, всё так: Козлов, студент — сто восемьдесят (взято тридцать золотыми изделиями) и Богословский — семьдесят серебром.

— Слышь, а тут написано «Богословский», — поворачиваюсь я к Грише. — Может, и не твоя это расписка? Ты ж, вроде, Благословский. Выходит, никому и не должен?

И правда: кто писал, почерк имел корявый — да ещё и ошибся.

— Михей? — не поднимаясь из кресла, глухо протянул Парамон.

— Э… да… так роспись же его! — заторопился тот. — Парамон, ты ж меня знаешь!

Пока шла эта благородная беседа, сиречь разборка, игра в зале совсем стихла. Даже крупье вытянулся и замер, приняв стойку смирно.

— Ладно, давай с другим долгом… Посчитай, — достаю я из кармана деньги — те самые, за которые выкупился Иван-староста. — Всё верно?

— Если по три с полтиной, то верно… Принять? — поникший Михей повернул к хозяину такое же страстотерпецкое лицо, какое недавно было у моих приятелей. Чует — прилетит ему за ошибку.

— Пожалуй, так. Долг закрыт, — заметно подобрел Парамон.

Оно и понятно: деньги получать всегда приятно, особенно когда они, почитай, из воздуха — от азартных лопушков. Кто именно платит, неважно. Пусть хоть этот борзый молодой дворянин. Платит — значит, всё в порядке.

— Вот и славненько, — радуюсь я. — Половина дела сделана.

Сгребаю запонки и перстень к себе.

— За перстень и запонки, считай, тоже по три с полтиной серебром, — останавливает меня Парамон. — И сам понимаешь: уже не тридцать рубликов. Сто будет стоить их выкупить.

— Ничего они не стоят. В расписке долг студента Козлова — сто восемьдесят серебром. Я выдал шестьсот тридцать, рубль в рубль. Долг закрыт. Твой Михей, или как его там, спросил — ты ответил: «пожалуй». Значит, закрыт полностью. А стало быть, золотишко — моё.

— Ты что, скотина, всю сумму взял?! — взревел Парамон, мгновенно утратив благодушие. — Знаешь же, как у нас дела делается!

— Орать потом на своего слугу будешь, — спокойно перебил я. — Давай решим, что с этой распиской делать. В печь? Фамилия не та, роспись сомнительная… да кто докажет, что она его? В суд разве что идти. А там вам спины батогами распишут — сами знаете.

Тут я показательно вздохнул:

— Эх, Михей… Ни фамилию толком записать, ни посчитать как следует, ни деньги принять. И как тебя только терпят?

Михей, поняв, что с фамилией вышел косяк, совсем растерялся и позволил закрыть не часть долга, а весь. Вот только жаль мне его не было. Вопрос в другом — что теперь делать с этой бумагой?

Звать майора и Марьина с солдатами? План такой у меня имелся с самого начала: если начнётся заваруха — заходят, если нет — и слава богу. За труды я служивых всё равно покормлю. Майор, кстати, против этого не возражал. Геннадию же за силовое решение конфликта я обещал тридцать рублей, а если всё выйдет миром, то и десяти ассигнациями хватит. Да по рублику солдатам.

Вот только тридцатка — это не две с половиной сотни. Стоит ли упираться и давить дальше?

— Плати семьдесят. Раз уж успел выкупить второй долг, пусть так и будет, — быстро взял себя в руки Парамон.

И от этого я испугался его ещё больше. Такие выдержанные, умеющие загнать ярость внутрь и думать головой, по-настоящему опасны.

Но деньги… хотя стоп. Вот я идиот! Выходит, я сейчас стараюсь для Гриши. А мне это зачем? Ну ладно, простят ему долг — так он и денег у меня брать не станет…, но и картину… картину, которую я видел в будущем в петербургском музее, тоже заберёт. Раз уж семьдесят ему теперь не нужны!

Чуть было не тупанул. Хорошо, вовремя сообразил: закрыть долг сейчас — для меня самое верное решение. А деньги, которые я мог бы вернуть в споре, всё равно были бы Гришины, не мои.

— Твоя взяла. Тем более, сам говоришь, по времени вышло лишь небольшое опоздание. Считай, — вытаскиваю из другого кармана заранее отсчитанную сумму. — Ну что, расходимся краями?

— Угу… забавно изъясняешься, мил человек, — прищурился Парамон. — С виду чудак, а твёрдость в голосе есть. И стреляешь, не раздумывая. Не резон мне с тобой задираться. Краями — так краями. Только сюда больше играть не приходи… кувшины жалко.

И уже теряя интерес к моей персоне, напоследок спросил:

— А что за игрушку в кармане носишь?

— Чёрт его знает… дерринджер какой-то. Барон Мишин подарил. Зван был как-то к нему…

— Мишин? — Парамон заметно изменился в лице. — Кто ж его не знает… Прощения просим, ежели что не так.

— Слыхал, стреляли вроде? Только будто и не за дверью вовсе, — шагнул майор навстречу, едва мы вышли в коридор. — Всё ли ладно прошло?

Не за дверью? Ясно, что мой пистолетик тих голосом, как невинная девица. Вот майору и почудилось, что где-то на улице пальнули. А может, и вовсе шампанское откупорили.

— Всё, — отвечаю. — С залогом заминка вышла: взяли за тридцать, а выкупить за сто норовили. Но разобрались…

— И мою фамилию, между прочим, неправильно написали, — буркнул Гриша. — Лёш, а чего мы им вообще деньги отдали?

— Я свои деньги отдал, — отрезал я. — Зачем мне с этим Парамоном ссориться? Морда у него лютая, да и хватит с меня. Как и хотели: деньги взяли, расписку в печь. И впредь туда не суйтесь. Не хочется мне с такими дел больше иметь.

— Гм… может, тогда спрыснем тут, в трактире? — подкрутил ус Марьин.

— Господин поручик, какой трактир? — укоризненно воскликнул я. — В ресторацию вас приглашаю! В «Яр». Слыхали о таком? А коли черепахи вам не по вкусу, то можно и в «Саратов».

— Это который «Саратов»? У Дубровина? — оживился Аристарх Петрович.

Гена говорил, что выпить он не дурак, а тут ещё и жены в Москве нет — командировочный ведь. Да и майор, как выяснилось, ещё молод: тридцать пять лет вчера только стукнуло. Чем не повод бухать два дня подряд?

— Он самый. Бывал я там, — киваю.

— Ну… разве что без нижних чинов, — майор, вижу, согласен, но пить с солдатами не рвётся. Поручик — белая кость, ещё куда ни шло. Мы, гражданские штафирки, — тоже ладно, да и дворяне к тому же. А я так и вовсе спонсор. Но солдаты… Это уже перебор.

Без слов даю по рублику серебром каждому служивому, и в «Саратов» нас Тимоха везёт уже без попутчика на козлах. Да и нам с майором вдвоём на заднем сиденье кареты куда как удобнее.

— Извольте, лучшее место! — учтиво рассыпается половой «Саратова», явно рассчитывая на мзду. — Вечером-с у нас цыганский хор петь будет, а пока вот гусельник людей веселит.

Веселит? У меня аж зубы сводит от его музыки. А он, собака, ещё и подвывает что-то неразборчивое и жалостливое.

Заказываем, делая упор на водочку. Для мальчишек — вино. Не шампанское, конечно: в Москве оно сейчас дорогое. Ну, и для закуски на столе тоже место находится.

Выпили. Сначала за «Бородино», потом за меня, потом за московское студенчество… А чего? Плачу-то я, вот и уважили.

— Нет, так дело не пойдёт! — решительно поднимаюсь я. — Убью скотину… что он инструмент мучает?

Иду в музыкальный угол, уже рассчитывая дать гусельнику в зубы… Ну, или полтину серебром — чтобы хоть часик отдохнул. И он, и мы.

Глава 6

— Эх, хорошо-о! — всхлипнул один из посетителей кабака и метко стрельнул монеткой в сторону гусляра. — Давай «Кубышкинскую» ещё раз, голубчик!

Дядя из благородных — лет под полста, а то и больше. Одет ладно, на пальцах — три перстня, и каждый, если приглядеться, будет подороже того козловского, что теперь красуется у меня на пальце.

Но морда испитая.

Слушать треньканье, а тем паче завывания артиста совсем нет желания. Но и тупой наезд не по мне. Хотя нас пятеро… можно было бы и «аргументировать».

Но нет. Не тот случай. Надо бы поизящнее.

Решение, как мне показалось, удачное, пришло в голову быстро.

— Не помешаю, сударь? Позвольте представиться — помещик Костромской губернии, Алексей Алексеевич.

— У вас там своя компания, так что… не позволю, — неприветливо процедил дядя и залпом осушил рюмку. — Ступай к своим.

— И что, весь стол ваш? — спрашиваю я, чувствуя, что начинаю заводиться. — А я, может, желаю сидеть тут.

От расписок и прочих приключений я ещё толком не отошёл — всего-то пару стопок пропустил.

— Да зачем я тебе со своими бедами? — вдруг смягчился он, но глаза остались мутные, тяжёлые. — Ты парень, вижу, молодой… девкам, небось, нравишься, подолы им задираешь… А то и к замужним похаживаешь?

Вот тут тон его изменился. Сначала жалоба, будто плакаться собрался, а потом — наезд. Чую, что не просто к словцу он про замужних упомянул. Не шутка это, а вполне конкретная претензия.

Ага… так у любителя «Кубышкинской» душевная драма. Рогат, что ли, дядя?

— Молод-то молод, да чинами не вышел. И беден. А барышни таких, как ты, выбирают. Нам же, молодым, страдать сердечной раной, да надеяться, что повезёт в любви, — немного театрально произнёс я.

— А ещё так бывает, что не знает баба сама чего ей надобно — дурь в голове. Сегодня один мил, завтра — без другого жить не может! Курва, одним словом! — поддержал беседу под завывания гусляра мужик, не выказывая больше злобной обиды на молодёжь, а значит, и на меня.

— Да самое главное даже не в этом, — продолжаю и я жаловаться, будто о чём-то своём, наболевшем. — Не знает и не знает. Вестимо — бабы дуры. Бог с ней. Да ведь иным словно мёдом намазано — дай помучить отроков. Кривляется, язвит, душу выматывает…

Я досадливо махнул рукой.

— Ну да ничего! Пройдут годы — и никому её ужимки да подлости не будут интересны. Разве что кошку заведёт. А то и слова сказать некому будет на старости.

— Не только отроков, парень! — оживился дядя, придвигаясь ко мне поближе. — Как, говоришь, тебя? Алексей? А ведь мои предки тоже из Костромы! Полозков я, Александр Владимирович, помещик Вологодской губернии. Вишь, молод ты, а жизнь уже понял.

— Пришлось, — глухо сказал я, пряча довольную улыбку от того, что нашёл ключик к буке.

— Давай выпьем за знакомство! — уже почти сиял тот. — Эх, хорошо поёт, с чувством!

И он опять швырнул пятак гусляру.

Пятак… да на него сейчас можно поужинать, причём с мясом.

— А мне не по сердцу, — честно признался я. — Думал было, в рыло ему дать… Да раз хороший человек, почти земляк, заслушался… потерплю уж. Уважу.

— Эй! — тут же рявкнул Александр, махнув рукой в сторону гусляра. — Умолкни-ка, братец, и ступай с глаз долой!

Тут бы и уйти мне, так как хитромудрый план мой сработал, к тому же и друзья призывно машут с нашего стола. Но Полозков, признав во мне родственную душу, уже начал рассказывать о своих великих предках.

А были они у него из старомосковских бояр. Особенно он гордился Иваном Васильевичем Полозковым — приближённым Ивана Грозного. Были ещё Нефёд Фёдорович — воевода, боровшийся с отрядами Степана Разина, и Александр Семёнович — любимый дёнщик Петра I, впоследствии пожалованный в придворный чин гофмаршала.

Но самое главное — родня он Головиным. Этот род не такой древний, как полозковский, но при Петре Первом силу набрал. Да и сейчас уважаем.

Самого его ещё ребёнком записали в лейб-гвардии Преображенский полк. К восемнадцати он уже числился поручиком и почти сразу вышел в отставку, фактически не прослужив ни дня.

Впрочем, в 1792 году он снова поступил на службу тем же поручиком в Нарвский мушкетёрский полк. Прошёл с ним польскую кампанию, воевал в Литве и на Волыни и к 1799-му дослужился до капитана. А несколькими годами спустя, по болезни и собственному прошению, по Высочайшему указу окончательно вышел в отставку.

Из Польши, как тогда нередко бывало, привёз Александр Владимирович себе жену — Терезию, польку, с которой познакомился во время стоянки полка в одном из литовских фольварков. Отец её был врачом, мать — дочерью польского шляхтича.

Я так и понял, что слово «курва» у него не просто так вырвалось.

Как дальше поведал мой собеседник, «курва» эта, несмотря на свои сорок с лишком, завела себе молодого любовника и щедро осыпала его деньгами, радуясь чужой молодости.

Застукал их мой новый знакомец самолично. Но не бить же смертным боем дворянку — мать четверых детей! Вот и пьёт бедолага уже вторую неделю. Жена — в поместье. А он — здесь, по кабакам.

Развестись нынче трудновато, да и станет она всё отрицать, ибо упряма и своевольна. Адюльтер докажи ещё…

Тьфу ты, опять французщина в голову лезет. Будто нельзя сказать проще, по-русски: прелюбодеяние.

Однако мысль о том, что супруга скоро будет менее интересна мужчинам, моего собеседника заметно приободрила. И вот бывают же такие подлецы, кому деньги важнее всего — ни стыда, ни совести. Это я, разумеется, про молодого альфонса.

Но самое интересное и важное было не в том, что Полозков воевал — и в польскую кампанию, и в ополчении двенадцатого года, — а в том, что службу завершил в 1-й гвардейской пехотной дивизии. Той самой, где бригадой командовал ни много ни мало — нынешний император Николай!

Личное знакомство с государем — это вам не в тапки… кхм… гадить.

Вот потому мой новый знакомый и получил приглашение на коронацию: как представитель одной из старых московских фамилий и как человек, государю известный. Будет и в церкви, и, возможно, в Малом зале. Хотя последнего я наверняка не знаю.

Он, оказывается, и к графине Орловой-Чесменской приглашён. Но идти куда-либо — даже на коронацию — не имеет ни малейшего желания: интерес к жизни, говорит, утрачен.

— А я вот думаю пойти. То — честь немалая. Императора я почитаю, — благоговейно произнёс я и опрокинул уже третью стопку в компании родовитого дворянина.

Достаю конверт с приглашением.

— Удивил… А чем же ты, милостивый государь, столь прославился?

— Лёш, горячее принесли. Ты как, идёшь? — сунулся было ко мне Благословский, нарушив торжественность момента.

— А пожалуй, полезно будет мне тебя с собой взять! — оживился вдруг Полозков. Вопрос о моих заслугах мигом был забыт и в его ясной, но уже порядком хмельной голове родилась какая-то идея.

— Приду сейчас, Гриша, — киваю корешу, чтобы тот не стоял над душой, и, повернувшись к Полозкову, отвечаю: — Неловко мне вас, Александр Владимирович, затруднять. Да и приглашения у нас разные.

— Коронация утром — в Успенском соборе. Само венчание на царство тебе не увидеть, туда не всякого пустят. Парад и без меня посмотришь. А вот на вечерний приём к государю… — он прищурился. — У меня два приглашения. Возьму!

— А можно так? — заволновался я от мысли о скорой встрече с Николаем Первым.

— Почему нет? Возьму с собой родственника. Могут же у нас оказаться связи родственные — раз предки мои из Костромы. Могу жену взять, могу дочь, сына…, а могу и племянника. Скажем, тебя. Как твоя фамилия?

— Го-ло-за-дов, — тяжело вздохнув, признался я.

— Голозадов? — растянул рот в улыбке Александр Владимирович и, заметив, как я насупился, поспешно добавил: — Так мы и впрямь родня, только дальняя. Матушка твоя, царство ей небесное, мне дальней родственницей приходилась. Сироткой она рано осталась… Жила у нас в Агафонове несколько лет, пока её дядька с войны не воротился. Смутно помню, но вроде и играли детьми мы вместе…

Он на миг задумался.

— А потом уж слыхал, что нашу фамилию — Полозкова — она сменила на вот такую… на твою, прости, Алексей, не больно благозвучную. Судьба, брат…

Дядька тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания, и продолжил:

— Только ты не думай, что мы там с государем келейно за столом сидеть станем. На приёме народу — под тысячу душ. Может, и не взглянет он на нас. Зато связи каковы! Опять же, и отношение к тебе будет совсем иное. Соглашайся!

— А отчего ж нет? — пожал я плечами. — Связей я не ищу и важнее, чем есть на самом деле, казаться не намерен. Но государя вблизи увидеть любопытно. Так что благодарю за приглашение. Адрес вам оставить? Чтобы выехать вместе на приём?

— Пожалуй, запиши… — кивнул он. — А я тебе свой дам. Заезжай перед коронацией.

Черкнув несколько строк и вновь задумавшись о визитной карточке (хотя, что в ней писать? Что Голозадов — порядочный человек?), я направился к друзьям, которые без меня уже изрядно нарезались.

Хотели было меня упрекнуть за долгое отсутствие, однако весьма кстати на сцену вышла розовощёкая, пышная певица в пёстром сарафане — и все разом притихли.

Мощная народная песня захлестнула наше питейное заведение, так что даже майор, человек суровый, украдкой смахнул слезу. Моё отсутствие было мгновенно забыто и запито.

Товарищи мои продолжили бухать, а меня вдруг потянуло домой. Помечтать о том, как я поеду в Кремль. Приём ведь там будет… надеюсь?

Плачу за стол и тепло прощаюсь со всеми. Александр, уже порядком пошатываясь, ушёл раньше — надеюсь, сему достойному мужу приснятся хорошие сны. Я тоже выбираюсь на улицу.

Карета стоит не у самого трактира, а отчего-то дальше, у какого-то пустыря. Странно: возле питейного заведения места полно, да и несколько пролёток лихачей дежурят — караулят богатых подвыпивших посетителей. Думаю, Полозков на одном из таких «такси» и укатил.

Иду и тихо матерюсь. Дождя не было давно, а грязь всё равно держится, и сапоги мои уже заляпаны. Тем более справедливо будет, если Тимоха их почистит. Собака… Чего это он так далеко отъехал?

Подойдя к карете, я понял причину.

Конюх мой — а очень надеюсь, что это именно он, а не какой иной проходимец, — развлекался внутри с какой-то молодкой.

Почему молодкой? Да голос-то звонкий, девичий:

— Ну же… шибче… ещё…

Вот ведь пройдоха! Карету мою, значит, в ход пустил. Потом пусть вылизывает до блеска — лично проверю.

То, что он какую-нибудь посудомойку уговорил, для меня не новость. Родословной у Тимохи, в отличие от меня, никакой, а вот успех у женского пола имеется. За что — ума не приложу. Тем более сейчас слышу явные претензии:

— Эх… ну ты чего?.. Рано!

Мешать я не собирался — раз уж начали, пусть доведут дело до конца. Но, судя по воцарившейся тишине, финал уже состоялся.

Тарабаню в дверцу своей кареты. Вот ведь дожил!

— Падла, я тебе всю спину исполосую! Батогами! Чего там заперся? А ну, открывай! — кричу я.

Как ни старался не заржать — не вышло, ибо внутри начался настоящий кипиш: карета заходила ходуном, тем же звонким голоском кто-то запричитал, дверца с противоположной стороны распахнулась, и светлая фигурка метнулась в темнеющий переулок.

Я высунулся поглядеть.

А ничего так девка досталась Тимохе. Шустрая, и, по первому впечатлению, ненасытная.

Тимоха же, уверен, не испугался — голос мой он знает.

— Вовремя ты пришёл, Леша. Уже и не знал, что делать — заездила она меня. Спас, друг!

Тимоха открыл дверцу с моей стороны и лениво выбрался на свет божий, хотя сумерки уже заметно сгущались.

Вот ведь хамло! Мало того что батогов не испугался — так ещё и рад мне. Причем искренне. Ну не прохвост ли?

— Скотина ты… И как я теперь внутри поеду? — тоскливо произнёс я, понимая, что гнобить единственного надёжного товарища не могу, будь он и в полной моей власти. Воспитание советское, чтоб его.

— Так мы ж сзади… Садись на переднюю лавку, а я потом приберусь!.. Ой, чё-то Мальчик опять нервничает… Показать бы кому — заволновался вдруг ловелас и конопас.

Глава 7

А по сути — и «тридвараз» ещё! Да, может, в карете спереди и чисто, но липкий запах секса… Всё настроение испортил, паразит.

— Кто это был? — спрашиваю Тимоху. Не то чтобы из любопытства — просто молча ехать скучно.

— А я знаю! — самодовольно заявляет кучер.

Ещё раз скотина! Даже знакомиться не стал.

Перед самой коронацией, которая в этом мире назначена на 29-е августа, решил заехать к своему почти родственнику Полозкову. Я ведь на него рассчитываю, а он, может статься, уже с горя пулю себе в лоб пустил — или, что вероятнее, сидит и лыка не вяжет. А нам, между прочим, с утра на коронацию.

Однако!

По адресу, указанному Александром Владимировичем, стоял не дом… скорее, дворец. Не императорский, конечно, но и не простая московская «усадебка».

А дядя не беден…

Я, к сожалению, ничего толком про него не нарыл. Гербовник у меня есть — да толку? Там данные древние, да и то только по родословной: кто на ком женился и кто как перед царём отличился. А вот сколько у него душ, какие имения, какие доходы — не узнаешь. И где это добывать — представляю смутно.

Нет, наверняка в каких-нибудь архивах при казённой палате или в Дворянском Собрании всё это имеется. Но доступ туда — не для всякого праздного барина, который вдруг решил поинтересоваться, насколько состоятельна его родня. Тут либо чин нужен, либо уважительная причина, либо кошелёк потолще.

Самый надёжный способ разузнать о состоянии нынче — слухи и сплетни. Но тут нужны знакомства. А у меня их пока немного.

Участок возле полозковского дома был сплошь засажен благородными породами: липы, могучие дубы, каштаны. И видно, что за ними ухаживают. Кое-где, у самого крыльца, виднеются вязы, ну и клён — он сейчас моден.

«Там, где клён шумит…» — сразу пришли в голову строки песни. Записать бы!

Простые берёзки, впрочем, тоже имеются — немного, как и разные плодовые, вроде груш и яблонь. Но это уже с другой стороны двухэтажного дома.

Фу, всего два этажа, скажете вы. Какой же это дворец?

Два-то два…, но дом каменный, красивый и размерами не маленький, а наверху ещё и что-то вроде полукруглой башенки есть — из тех, где в сказках принцессы сидят в ожидании принца.

И главное ведь не просто коробка — четыре стены, а вычурность имеется: каменные колонны, вымощенные мрамором дорожки. Изящных высоких окон с полукругом наверху я насчитал штук пятнадцать на каждом этаже и ещё три — над крыльцом. Там же большая лоджия с растениями — нечто вроде зимнего сада. Есть и балконцы в каждом крыле по краям. Чем не дворец?

В таком доме и привратник, поди, имеется.

Да, стоит будка прямо у ворот — меня заметили сразу. Не бог весть какая карета, но всё же карета, а значит, скорее всего, дворянин прибыл. Тем более что после некоторых усилий и денежных вложений моё транспортное средство стало выглядеть почти как новое.

Ворота открываются, и ко мне бежит слуга — пронырливый молодой парень с хитрой мордой. Чую, они с Тимохой — два сапога пара.

Выглядываю из кареты и вижу, как мнение проныры о госте меняется: маска радушия медленно сползает с лица. Я молод, без мундира, да и карета вблизи… нет, в тыкву не превратилась, но её истинное, поношенное состояние стало куда заметнее.

— Доложи Александру Владимировичу, что помещик Голозадов с визитом… Примет ли? — нисколько не смущаясь столь очевидной перемены настроения, спрашиваю я. А чего — бедность, как говорится, не порок.

— Не знаю уж… Болен был отец наш родной…, но доложу, — отвечает слуга, показывая, что вышколен на совесть. Нравится ему гость или нет — порядок есть порядок, и он ему, видно, следует.

Надо записать привратнику в плюс, что от моей фамилии тот морду не состроил. Голозадов и Голозадов. Мало ли в Москве… гм… Голозадовых. Может, по его разумению, я как раз и приехал помощи просить — чтобы, так сказать, зад прикрыть.

Возвращался привратник уже с иной физиономией — и бегом! Туда он шагал, не торопясь, будто одолжение делает, скотина, а обратно летит, чтобы, не дай бог, не задержать меня сверх приличного. И выражение такое, что видно: ради меня теперь на всё готов — велят землю есть, будет есть; прикажут ноги мыть — и это исполнит. Нехило его там, видно, проинструктировали.

Подбежал и согнулся в почтительном поклоне.

— Извольте, сударь, к самому крыльцу подъезжать. Обыкновенно кареты ставят вон там, у боковой линии, — он рукой показал куда-то в сторону, — однако ж для вас, Алексей Алексеевич, велено сделать исключение. Барин весьма обрадованы вашему прибытию. Не извольте беспокоиться о лошадях — всё будет в полном порядке. Прикажете ли овса задать?

Вот ведь как запел.

— Это тебе мой Тимоха скажет. Тимоха! Правь к крыльцу! — разводить политесы со слугами я не собираюсь.

Оставив кучера и карету на попечение местных — а выбежала ещё парочка: сухонький дедок да бойкая девка, — я направился в дом, немного переживая, как бы мой герой-любовник не решил и здесь проявить инициативу. Ещё не хватало мне скандала в чужом доме!

Тогда уж точно розги будут! Найду ката в Москве — не велика забота. А то, глядишь, и у самого Полозкова одолжу — в таких домах, небось, всё предусмотрено.

Полозков, который вопреки моим ожиданиям трезв, как стёклышко, встречает меня в гостиной. Окидывает мой парадный пиджак, задерживается на Козловском перстне и неодобрительно хмыкает — слишком уж скромен наряд для человека, которому завтра с ним на коронацию идти.

— Рад, рад… Обед как раз поспел! Хоть не один нынче трапезничать буду. Клотильда! Проводи господина в столовую, я сейчас — захвачу кое-что из кабинета.

И скрылся, не дожидаясь моего согласия.

— Je vous en prie, monsieur… aujourd’hui nous avons de la soupe de poisson, — шкворчит Клотильда, делая реверанс, отчего перья на её чепце чуть взлетают.

Насколько я понял, смысл фразы прост: «Прошу вас, сударь, сегодня к обеду уха».

Проверяют, черти, насколько я французский разумею, что ли?

Я-то, признаться, никак. А вот Лешенька, чьё тело я нынче занимаю, в гимназии Костромской был первым учеником по этому предмету. Французов после войны и в провинции хватало.

— L’Assomption est passée; je puis donc goûter aussi bien le poisson que la viande. Dites-moi, votre cuisinier est-il d’un véritable talent? J’étais dernièrement chez le traiteur Yar; monsieur Tranquille Yar voulut nous faire prendre du bœuf pour de la tortue. Comme si nous ignorions ici le véritable goût de la tortue, — жалуюсь я, с самым невинным видом.

На нашем могучем это звучит примерно так: «Успенский пост закончился, так что я могу и рыбу, и мясо вкусить. А хорош ли ваш повар? А то был недавно в трактире Яра — так там господин Транквиль Яр пытался за черепаху говядину выдать. Будто мы тут черепах не пробовали».

Клотильда даже остановилась на миг по пути в столовую, и в глазах её мелькнуло удивление. Но она быстро овладела собой и продолжила дальше щебетать на своём.

Я отвечал, отпускал комплименты, острил, хвастался. Думаю, экзамен сдал на отлично!

Через некоторое время в столовую входит хозяин — в руках журналы и газеты.

— Что же ты, Лёша, поскромничал, что такие стихи пишешь… про амуры разные да про Бородино. А вот это вот…

И он, не заглядывая в периодику, зачитывает по памяти:

Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. …

Ну да. Этот стих близок к его нынешнему душевному состоянию и зашёл, похоже, не хуже «Бородино».

А каков Полозков! И стихи мои нашёл, и даже выучил. Как узнал-то про них?

— Я у твоих друзей поспрашивал, уж не взыщи. Хотел удостовериться, тот ли ты самый Голозадов, за кого себя выдаешь. Длинный который и худой студентик сказал — ты поэт и новая знаменитость! Мол, за стихи тебя и пригласили на коронацию.

— Благословский, — понимающе кивнул я. — Может, и за стихи. В мои годы, да не служа, трудно выделиться чем-то иным. Впрочем, стихи занятием постыдным я не считаю.

— Что ты! Теперь это модно. А у тебя ещё и душевно входит.

— А я ведь, Александр Владимирович, к вам не с пустыми руками. Подарок у меня имеется.

Достаю листок бумаги с нетленными, надеюсь, строчками.

— Вам первому прочту. В вашем теперешнем положении, думаю, будет в самый раз.

Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор.

Эти строки, вроде как Лермонтова, вспомнил лично я, не Тимоха. Его я даже не известил об этом.

Жаль, короткое оно и прилепить не к чему, потому пусть и прозвучит здесь впервые. Хотя, может, там дальше ещё что-то было…, но вытянуть из памяти продолжение не в моих силах. Тем не менее, уже решил, что Тимохе скажу — мол, сам придумал! Поверит аль нет?

Лермонтова, как и Пушкина, в нынешнем времени я прочел всего, из того что опубликовано — не хочется попасться на плагиате, так что в «своём» авторстве уверен!

Александр Владимирович, услышав стих, задумался. Мы уже успели сесть за стол, который медленно, но верно начал обрастать блюдами, а хозяин всё молчал.

Затянувшейся паузе позавидовал бы и МХАТ. Весь, с актёрами и суфлёрами. Станиславский с Немировичем-Данченко в гробу бы перевернулись — если бы уже родились и, соответственно, успели умереть.

О! Вспомнил гениальную рекламу… гм… изделий резинового назначения. Нет, не ту, где продавец в ларьке заявляет: «Всё лучшее — на х**». Другую.

«Здесь никто не похоронен, потому что никто не родился. А никто не родился благодаря нашему изделию».

Запишу. Хотя и первый слоган тоже пригодится.

А что? Даже Пушкин пописывал откровенно непристойные стишки — в основном в альбомах друзей. Благородной даме от иных слов делалось дурно, а господа гусары хохотали до икоты и требовали продолжения. Главное — знать, кому и что читать.

— Как хорошо и легко стало на душе… С утра, признаться, хотел выпить, да удержался. Но завтра… завтра вместе выпьем. Такой подарок! Ай, удружил! Как это ты так тонко попал… Хотя у вас, у молодых, в сердечных делах тоже ведь страдания случаются, — с чувством произнёс Полозков. — Вот уж гениально… А я ведь, стыдно сказать, стишки за баловство почитал. Даже из поэтов никого толком не знаю.

— Из новых Пушкина читайте — это наш русский гений. Не хуже Байрона прославится, вот увидите, — советую я. — А я, конечно, выпью за ваше здоровье. И пусть жизнь впредь только радует.

Всё-таки удобно жить, зная будущее. Главное не перепутать, кто из гениев уже родился, а кто ещё только собирается.

— В этом на коронацию пойдёшь? — деловито осведомился Александр Владимирович после первой перемены блюд. А прислуживали нам двоим аж четверо слуг.

— Угу. Не ожидал приглашения, а вы сами знаете — нынче трудно в короткий срок справный костюм пошить. Да и не богат я — всего полтораста душ имею.

— У меня три с половиной сотни… Но это всё пустое, не в деньгах дело. А твоему затруднению я помочь могу. Только уж не обижай отказом. Мы с тобой одной комплекции — я ещё в прошлый раз это приметил. Ну, разве что руки у тебя чуть покороче моих… да это пустяк. Портной у меня при доме имеется.

— Помилуйте, да удобно ли? Приживалой быть не желаю! — неожиданно заупрямился я.

Хотя почему неожиданно? К редким, слава Богу, закидонам Алексея Алексеевича пора бы уже привыкнуть. Видно, в нём взыграло дворянское самолюбие.

— А мне удобно такой стих брать просто так? — насупился в ответ Полозков. — Не обижай!

Пришлось уступить.

И через несколько минуту я уже стоял перед зеркалом — одетый с ног до головы. Я и не знал, что на коронацию, если приличного мундира нет, надлежит являться в придворном церемониальном костюме.

На мне: кафтан — чёрный бархатный, приталенный, до колен. По бортам, воротнику и обшлагам — густое золотое шитьё тончайшей работы, не чрезмерное, но без сомнений дорогое. Белый шёлковый жилет, также расшитый мелким золотом. Позорные, на мой взгляд, короткие штаны до колен — в тон кафтану, застёгивающиеся у колена на маленькие позолоченные пуговицы, и белые чулки.

Я уже почти привык к здешней странной моде, хотя одобрения во мне она по-прежнему не вызывает.

Образ завершали башмаки — чёрные, с невысоким каблуком и крупными позолоченными пряжками. Башмаки оказались мне чуть велики, и Александр порывался заменить их — вернее, приказать слугам подобрать что-нибудь иное. Но я не дал. Подложу бумагу в носок — и всего делов-то!

А… ещё перчатки протягивают — белые. Чёрт с ними, такие почти и у меня есть, но не стану обижать хозяина. Кто его знает — может, всё это вообще куплено специально для меня, а не его собственный гардероб.

«Не обижать» пришлось дважды, так как, вижу, мне несут…

Глава 8

…шпагу!

Как я про этот атрибут дворянина забыл?!

Шпага, как вижу, придворная — лёгкая, с изящным эфесом. Не оружие, а скорее символ дворянского достоинства.

— Перстень у тебя есть… Табакерку бы для солидности, — задумчиво разглядывает меня Александр.

— Табакерки нынче уже не в моде, — авторитетно заявляю я и, подойдя к своему старому сюртуку, который в этот момент держит слуга (да сколько же у него слуг-то?!), достаю портсигар.

Золочёный, новенький — успел сделать в мастерской ювелира подарок. С утра забрал пять штук — правда, по совершенно несусветной цене за скорость изготовления.

— Любопытно… Твоя задумка? — спросил Александр, открывая портсигар и доставая цилиндрик. Понюхал, повертел — и сам сообразил, как пользоваться.

— Очень удобно курить, к примеру, на ходу — не надо с трубкой возиться, — принялся расписывать преимущества я.

— И на вкус хорош, — признал хозяин, выпуская первую струю дыма.

— Это смесь. Такую можно и в трубку набить, но каждый раз возиться… да и одинаковой не выйдет. Я свою придумку «Дымок» назвал. Не погнушайтесь принять в подарок сию вещицу. А «Дымка» потом отдельно пришлю.

— Хм… подходящее название, — благосклонно кивнул хозяин. — Чего меж друзьями чиниться? Конечно, приму.

— Господин… прибыли ваша супруга. Через пару минут в доме будут, — неслышно, словно тень, возник тот самый старик, что карету принимал.

Так! А в лавке кто? Тьфу… Тимоха там что, один на один с этой молодкой остался?

— Вот же… Сказывал ведь, чтоб не показывалась здесь. Есть у нас ещё домик в Москве… Так нет же — в родовое припёрлась! — почти выругался Полозков. — Пойдём, Лёш, стихи ей зачту твои. И не разойтись ведь нам никак — архимандрит наш Афанасий больно лют на такие дела. Имение-то моё — Агафоновка, под Сергиевым Посадом.

— Знаком я с тем владыкою, — задумчиво отвечаю. — Суров он весьма и в решениях непреклонен. На мою двоюродную сестру епитимью наложил — так та, на что уж баба хитрая да наглая, сразу присмирела. Кому охота до отлучения от церкви дело доводить?

— Неужто лично знаешь? — удивился Александр.

— Довелось. Проезжал я как-то мимо да попал на приём к его высокопреподобию. Оказалось, знал он про меня — ему епископ наш, Костромской и Галичский, владыка Самуил, сказывал. Я ведь храм летом у себя в селе поставил… В общем, пообщались, икону ему подарил, да он сестрицу мою и представил. Не виделись мы с ней очень давно.

— Честь немалая. Со здоровьем у него не очень, редко принимает, — серьёзно заметил Полозков.

Тут послышались голоса, и во дворец — а вернее, в приёмную залу — вошла неверная супруга.

Женщина средних лет, довольно миловидная, только накрашена, как и многие нынче, дурно: белил на ней столько, что и возраста не разглядеть. Зато ожерелье, перстни, серьги и прочие побрякушки — в изобилии.

— Сказал же — сюда ни ногой! Как осмелилась?! — зло рявкнул на неё Александр.

— У меня здесь вещи! — почти взвизгнула тётка и, уставившись на красивого меня (а я ещё не переоделся в своё старое), хищно облизнула полные губы.

Трудности моего нового друга я понимал. В гимназии нас учили на совесть, и я помнил, что для развода — а возможен он только через духовный суд — причин немного. Прелюбодеяние, конечно, в их числе, да только нужны веские доказательства: письма, свидетели. Признание, наконец.

Тётка дурой не выглядит, чтобы в чём-то сознаваться. Пожалуй, и зацепить её больше нечем. Разве что если пропадёт лет этак на пять — таких разводят. Но о криминале я не думаю.

Кстати, о криминале: тяжкое преступление, вроде покушения на мужа, тоже входит в перечень причин. Как и постриг в монахини или перемена веры.

Есть ещё неспособность к супружеской жизни — но это для бездетных. А у Полозкова трое уже взрослых детей и один малолетний сын, который ныне обучается в Первом кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Старший служит на Кавказе, одна дочь замужем, вторая — тоже вроде как сосватана была. Помолвку, как оказалось, недавно расторгли по инициативе невесты. Жених — сын старого приятеля Полозкова, а дочь, видно, к матери тяготеет.

Кстати, девице лет этак под девятнадцать, и она тоже прибыла с маман. Странно: младшая в шестнадцать выскочила, а эта всё ещё в девках сидит. Что так? С виду — ничего, розанчик такой. Да только уже проступают мамины черты — не во внешности даже, а в склочном характере: губки поджаты, взгляд колючий, надменный.

— Папенька! Управляющий, которого ты назначил, просто скотина! Денег нам совсем не выделяет!

— И тебе? Тебя я почти не ограничивал, только приданое немного урезал.

— Ага, немного! — сварливо пропищала дочь. — Хвостовку обещал дать! Али забыл?!

— А ты могла бы, доча, про шашни своей матери раньше рассказать. Знала ведь и молчала, — сдержанно, но зло попенял ей Полозков. — Вот, к примеру, Алексей Алексеевич, сродник мой в седьмом колене, в свои-то годы уже приглашён на коронацию императора! Сам всего достиг, а ты всех женихов разогнала да живёшь как сорняк, — стал распаляться Александр.

— Так я заберу свои вещи? — холодно прервала мужа супруга.

— Твоих там только приданое. От него пара туфелек как раз и осталась да серёжки серебряные — фамильные ваши. Я тебя голой взял, если помнишь.

— Ты об этом пожалеешь! Приползёшь ещё… — в запале крикнула тётка, совершенно меня не стесняясь.

Про родственные связи мы с Полозковым уже выяснили. Да, мама моя была троюродной сестрой Александра — а может, и дальше, из какой-то захудалой ветви. Осиротела рано, выскочила замуж, чтобы не жить приживалкой, родила меня… ну а дальше вы знаете.

По нынешним временам считают колена. Первое — родители, второе — родные братья и сёстры, третье — дяди и тёти, четвёртое и шестое — двоюродные и троюродные братья и сёстры, пятое и седьмое — их дети соответственно. То есть я формально — седьмое колено. Как говорится, «седьмая вода на киселе».

Кстати, браки до четвёртого колена церковью запрещены. А вот седьмое — это уже почти и не родня вовсе: на именины не зовут, на крестины — тоже, но в родословной, для порядка, где-то числится.

Впрочем, поскольку моя маман давно исчезла из поля зрения Полозковых, родня из неё выходит сомнительная. Но Александр произнёс про «седьмое колено» с особым нажимом — мол, род у нас крепкий: даже дальняя ветвь — ого-го! А ты, доченька, — слабое звено. Если не сказать — оторви да выбрось.

— Пожалею? Убирайся вон!

И тут Александр зачёл мои стихи по памяти. А ведь пробежал их глазами всего раз!

Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор.

— Ты, ты… — зашлась супруга, подбирая слова. — Тысячу рублей в год положил? Да я на модистку больше трачу!

— У тебя, душа моя, свой капитал имеется. И с него тебе сколько идёт, напомни? Пять тысяч! Мало, да? И дочке столько же выделяется!

— Мой капитал не трожь! И дочку не трожь!

— Да чёрт с тобой, забирай, что хочешь, — психанул Александр, и взгляд его упал на бутылку вина, стоящую на столе.

«Стоп, стоп! Не надо нам ни стрессов, ни бухалова», — напрягся я.

— Александр Владимирович, представьте меня своей дочери, сделайте одолжение, — чинно прошу я.

А что? До четвёртого колена жениться категорически нельзя, пятое–седьмое — с разрешения церкви, а восьмому уже дозволено без ограничений. Почему бы и не проявить интерес? Тем более я вовсе не Полозков, а древний род Голозадовых. Нам, между прочим, двести с лишним лет! С шестнадцатого века род ведём.

— Вот ещё! — вздёрнула носик девушка. — За мной графы да бароны ухаживают!

Фыркнув, она заторопилась вслед за маменькой по лестнице наверх. Та же с решимостью отправилась за своими вещами — пока муж не передумал.

— Не дурна у меня Аннушка — это да. Но не надобна тебе такая жена. Эх, упустил я старшую дочь — вся в маму пошла, и поют на один голос, — потрепал меня за плечо Александр.

О как! Вроде отказал, но имя назвал — как это понимать? Впрочем, не будем разглагольствовать на скользкие темы, тем более нам есть что обсудить.

— Имение неплохое, сто тысяч в год приносит — вот и бесятся. Раньше половину с него прожигали, а теперь урезал я их, — пояснил Полозков.

Это вот опять к чему? Заманивает?

— Дай-ка ещё один «Дымок» попробую. Тот, что с голубой полоской, — просит Александр.

— То больше дамский. Не так крепок, зато аромат тоньше, — пояснил я, радуясь смене темы. — Вот хочу привилегию себе оформить, а то один ухарь — (я Серебрякова имел в виду…, а может, и ухарша, если Ирэн соврала и это её затея), — уже взялись за мою придумку. Да такого скверного качества товар делает, что душа болит. Идею испохабил.

Но, похоже, Александр меня не слушал — лишь нервно затягивался папироской, глядя куда-то мимо меня, в сторону пустого дверного проёма.

Тем не менее, чтобы отвлечь его от тяжёлых раздумий, продолжаю:

— Денег пока в обрез, но скоро пойдёт копеечка: с овса моего да с крестьян, что на оброке. Тогда и оформлю сразу две привилегии — на способ очистки нефти да на «Дымок». Решил на три года взять. Хотя, по уму если рассудить, на нефть — вернее, на способ очистки — хорошо бы лет на десять. Да где ж взять полторы тысячи лишних?

Минут через десять потянулись вниз слуги — с нарядами, шкатулками и прочим скарбом. Денег на супругу Полозков не жалел — это было видно.

К тому времени Александр Владимирович уже вернул себе привычную уверенность и реагировал на происходящее с иронией — без прежней злобы и видимых страданий.

Поболит, поболит — да и пройдёт. Надо бы ему бабу… да помоложе. Или, напротив, поопытнее? Из тех, кого я знаю, вдова Ирэн подошла бы как нельзя лучше. Но та — акула с зубками.

Наконец шумные гостьи — а вернее, всё ещё хозяйки дома — отбыли.

— Есть у меня, Алексей, в Гороховском переулке домик. Так себе, пустячок, но уютный. Там и будут они жить, покуда в Москве, — пояснил Полозков и с видимым удовлетворением добавил: — А ведь моя-то теперь на приём не попадёт… К Чесменской, может статься, по старой памяти и позовут, а официально — ни-ни. Без меня ей ныне везде путь заказан.

— А дорогой дом-то? Там, верно, и слуги имеются? Тут у вас, я гляжу, людей немало. Расходы, стало быть, изрядные, — полюбопытствовал я.

— То крепостные, — махнул рукой Полозков. — Жалованье им плачу небольшое. А домик я на рождение младшенькой купил. Вот она у меня умница и скромница. Да выдал уже замуж — за хорошего человека.

Голос его на этих словах заметно смягчился.

— Здесь как раз ремонт шёл, а жить-то в Москве, когда приезжали, где-нибудь надобно было, вот и приобрёл по случаю у одного разорившегося купца. Дом каменный, в два этажа с мезонином, парадная лестница, комнат с десяток, кабинет, да во дворе — всё, что полагается, имеется. Двенадцать тысяч серебром отдал.

— Ну, мне о таких расходах только мечтать, — усмехнулся я.

— Эх, братец, не в деньгах счастье, поверь, — горестно вздохнул мой старший товарищ. — Было бы оно в серебре — я бы ныне счастливейшим человеком почитался.

— Господин, там кучер нашего гостя… — в парадную залу, где мы сидели, снова вошёл уже не раз виденный мною старик, который, как я понял, здесь за управляющего.

«Опять?! Убью гада! И совесть мучить не будет!» — всполошился я про себя.

Неужто этот кровопийца вновь отличился? Не карета ли уже трещит по швам от его усердия?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге