Барби больше не хочет быть куклой

Часть 1

Мой дорогой, жизнь моя…

Называя тебя так, проявляю последнее своеволие. Судя по всему, у тебя не останется времени и повода возразить мне. В мыслях нет оправдываться или вымаливать у тебя прощения. Опять объяснять, вновь прощать… Есть измерение, в котором подобные вещи теряют смысл. Кстати, и в нашем мире, который мы считаем реальностью, того смысла в мольбах и прощении немного.

Скорее я хочу поделиться с тобой, как с другом, как с братом, как с последним на этом свете реальным человеком, за которого еще цепляется моя память перед тем, как сделать последний шаг. Через минуту, день, или неделю всё изменится, и – Бог весть – будет для меня иметь значение хоть что-то, хоть малость из моей прежней жизни, даже просто – из жизни. Я не знаю качества и определения того, что наступит вскоре. Передо мной неизвестность, позади − ты.

Я никогда не говорила так много. Эти слова, фразы, паузы между ними. Впрочем, мы с тобой мало говорили. Как-то в шутку ты заметил, что в наших отношениях больше ночей, чем слов. Мы так смеялись над этой твоей находкой. Теперь я думаю – над чем мы тогда смеялись? Хохотали. Остановиться не могли.

На самом деле нам необходимы были слова – нам! Мне почему-то приятно, что сейчас я думаю за двоих. Неожиданно приятная ответственность – мы, нам, для нас. Сразу чувствуешь себя такой взрослой, такой значительной. Но слов всё же было мало. Я боготворила твою занятость, твою усталость от слов и людей, твои морщинки, которые ты приносил на лице в конце дня. Ты не оставлял мне выбора − только молчание. Нельзя тревожить занятого мужчину в конце дня. Он утомлён, он обдумывает грядущее. Мой добытчик весь в мыслях о том, как бы чего добыть. Я не упрекаю. В упрёках больше нет смысла. Подведем промежуточный итог − смысла нет в мольбах, прощении, упрёках. Надо это запомнить.

Я верила тебе. Верила, что так и надо − молчать, когда ты устал. Боготворить, когда ты глух и нем. Бесшумно поставить перед тобой чашку чая. Молча застыть рядом. Обожать. Дышать тише, чтобы не отвлекать от чая.

Вот − да! Твой ритуал. Прошу тебя отвлечься и приготовить себе чашку чая. Я ныне отсутствую и ничем помочь не могу. «Earl gray» твой любимый в кухне на видном месте в желтой жестяной банке с надписью «Карри»: едва ли не единственный беспорядок, который я смогла себе позволить. Не верь глазам своим. На самом деле там чай − твой, любимый. Упорядоченный мир – привычка, которую я переняла у тебя. Нашёл? Завари его. Я знаю, как ты любишь чашку крепкого чая перед телевизором. Запись на это время можно остановить. Никуда она не сбежит − эта запись, если просто её остановить.

Получилось? Я вижу, как ты прихлебываешь чай. Я могу увидеть это и на расстоянии, с закрытыми глазами, из своего далёкого мира, где нахожусь сейчас. Баловаться свежезаваренным чаем перед телевизором – это у тебя на уровне рефлекса. Несколько лет назад это зрелище доставляло мне потаённое (не сказать – извращенное) удовольствие. У тебя особенная манера осторожного зверя, который с каждым глотком обретает, обретает человеческий вид. Вот только что вернулся с работы-охоты волчара, к которому просто так не подступиться. А несколько живительных глотков − и вновь человек. Или подобие человека. То есть выражение лица становится более гуманным, но одновременно далёким, словно чаепитие для тебя во многом очистительная процедура в рамках некой замкнутой на себя религии. Не потому ли ты каждый раз так ревниво относился к содержимому чашки? Рассчитывал найти на дне живую воду? Или рыбью чешуйку? Твоя бдительная ненависть к чаинкам в чашке. Ненавидел их, свирипел. Даже когда ты выговаривал мне за неровно застеленную простыню, ты был менее отчужден. За чаинки я получала по полной программе, а за неровную простыню − так, легкий шлепок.

Ну, попей чайку, родной. Зная тебя, я также уверена, что ты не ограничился заваркой чая. Ты обошёл все комнаты, ведь так? Нет, на подробный обыск я даже не рассчитываю. Так, поверхностный взгляд – всё ли на месте? Прогулка в гардеробную − убедиться, что платья висят как висели, что я не затолкала их в чемодан, не увезла из отчего шкафа. Возможно, ты сделал два-три звонка нашим знакомым. Разумеется, они не в курсе, где я. Ведь ты прятал меня от приятелей. Неужели ты думал, что я тайком хожу к твоим друзьям в гости или обсуждаю с почти чужими мне людьми планы? Так что оставь это. Они ни бум-бум в том, что произошло. Всё, что надо знать, я расскажу сама, прямо сейчас. Не пропусти.

Надеюсь, ты вполне успокоился после окончательной находки: моя сумочка с паспортом и банковской картой на месте. Куда я побегу без документов и денег? Попей чайку, мой славный. Сейчас ты испытываешь желание остановиться, подумать, может быть, прокрутить видео вперед, к развязке и финальным объяснениям. Не стоит этого делать. Файл одноразовый. Остановить можно, а вот прокручивать вперед или назад нельзя. Файл также нельзя сохранить или скопировать. При попытке сделать это он самоуничтожится. Откуда бы тебе знать, что такое бывает? Ведь ты глава большой компании − определяешь стратегию, руководишь, ведёшь переговоры, инвестируешь, сливаешь и поглощаешь. Тебе не до мелочей. Никогда особо не дружил с компьютерами. Твой конёк − большой бизнес, великие дела. За тебя все бытовые мелочи делают другие люди. В твоей приемной два референта и три секретарши. С двумя из секретарш ты спишь (та рыженькая и та стриженая под мальчика), но это уже не важно, проехали. Есть желание остаться слепым и глухим – валяй, экспериментируй с файлом. Всю жизнь племянник дьявола – любопытство – будет нашептывать тебе «ты должен был узнать, что с Ней произошло, но кар-каркнул свой шанс». Ведь ты себе этого не простишь.

Часть 2

Как чай? Ты мог бы сказать «короче, у меня мало времени» – о, эта раздраженная бровь, ползущая к темени! Смирись, дай мне шанс в последний раз побыть для тебя загадкой. Кстати, вопрос: как я смотрюсь? Удивительно, что меня всё ещё волнуют такие мелочи. Женщины – непостижимые существа, способные под гильотиной думать о втором подбородке. Между тем, эти локоны для вас, мой мужчина, лукавое отсутствие косметики – что безумно молодит – и костюмчик, подчеркивающий линию груди.

Я хотела бы спросить − «помнишь ли ты»? Бросила химический вуз, загубила карьеру, отказалась от детей! Черта с два! Я радовалась тебе, как спасению. Наконец, я обрела опору в жизни. Ты обожал мою натуральность, я боготворила твою иллюзию. Ты млел от моей кукольной наивности и беспомощности, а я вынашивала планы вползти в твою тень, чтобы затаиться там от непонятного мира. Было время − ты тяготился практическими знаниями и вовсю «отдыхал душой подле меня», такой непрактичной и забавной девочки. В постели ты всегда шептал, что обожаешь мою непрактичность. Ты восхищался моим сходством с Барби. Глазки, локоны, фигурка − это было, да, почти как у Барби. Будь точно как у Барби, я бы сдохла. Врачи говорят, что женщины с фигурой Барби не жизнеспособны. Я не вполне попадала в идеал, где-то шире, где-то уже. Но ты великодушно закрыл на это глаза, спасибо.

Мир гармонизировался, мы обвенчались и расписались. Иначе говоря – томная тетка с усами ткнула пальцем в ведомость, мы чего-то там черканули, после грянула казенная мелодия. Акт узаконился печатью и поцелуем, в отличие от печати вполне искренним.

Хуже всего я понимала, почему ты пошел на это? Я была вся и безусловно твоя в любой момент, когда ты этого хотел. Я навязывалась и требовала прикосновений, бежала по первому зову. Говорят, женщины не должны так себя вести, иначе рано или поздно это оттолкнет мужчину. Надо показывать мужчине, что ты личность, что у тебя есть своя жизнь, интересы, друзья, тебя не так просто заполучить. Все слишком хитро устроено в этих отношениях. Не знаю, как надо. Я делала, как хотела, не могла иначе. Твоя живая кукла, твоя Барби, которой ты не мог наиграться. Уже тогда забывал, что кукла − говорящая. Ничего, я стерпела, не это главное. Мне хватало того, что я нашла опору в жизни. В тот момент ты спокойно мог наплевать на штамп в паспорте.

Но ты выглядел счастливым, хотя в этом счастье ясно прочитывалось – «отстрелялся», «теперь у меня есть жена», «порядок», «можно больше не заморачиваться». Тогда мне показалось, что показалось. Самое неуместное, что я тебя любила вполне искренне, самозабвенно, трепетно и, как выяснилось, безнадежно. Требуется пояснение. Раньше я не смыкала глаз от страха перед жизнью, которую надо прожить без защиты. Я боялась сделать лишний шаг без уверенности, что потом можно отступить или переиграть. Я думала, что обретаю в тебе защиту, страховку на случай ошибки. Нельзя сказать, что я заведомо готовилась фатально ошибаться, грешить или падать в пропасть. Просто я боялась сделать первый шаг, физически боялась оторвать ногу от земли и поставить её в бездну. Я думала – вот соберу силы, зажмурюсь и прыгну (твёрдо помня, что есть руки, всегда готовые подхватить). Мне просто требовалось время, чтобы привыкнуть к мысли о жизни. У кого-то это не занимает и минуты, у кого-то полчаса или пару лет. Видимо, у меня иная психическая организация. Ты в свою очередь просто ставил "птицу" в строке напротив «жена», удобная и такая милая в своей беспомощности жена. Барби она такая Барби, пугливая кукла в твоих мужественных руках, готовая жить, но так и не рискнувшая сделать первый шаг к жизни. Надеялась, что ты мне поможешь. Забавно, тянет сказать «я так ему верила». Я уже сказала это?

Мой господин, хочу решительно отмежеваться от неизбежных намёков на разочарование. Просто мы друг друга не поняли. Брак покончил с малейшими иллюзиями, что у меня хоть когда-то будет хоть какая-нибудь жизнь. Я не утомила тебя своими кукольными размышлениями? Несколько слов напоследок. Ты не был узурпатором, доминантом, за ногу приковавшим меня к плите, не бил меня, не насиловал в будуаре. Соития были всегда по взаимности. Факт то, что, отдышавшись и разомлев после тех утех, ты вскоре исчезал туда, в другой мир, откуда со временем стал возвращаться всё реже – в настоящий мир за стенами нашего дома, − чертовски взмыленным и довольным, кстати. А я, исполнив кукольную роль, оставалась не у дел. Моя готовая к свершениям и шагам нога повисла в воздухе. Ты запретил мне жить вне дома, вне спальни, вне тех мгновений, когда ты возвращаешься сюда.

Теперь о главном. Тебе не повредит еще одна чашка чая. Подкрепись. Ты проявляешь признаки нетерпения, быть может, даже смотришь на часы – катастрофично. Самое время развлечь тебя. Мы купили этот дом практически впопыхах. Мне трудно даже вообразить ту сумму, которую ты выложил за эту двухэтажную загадку со скрипучим полом на отшибе бытия. Здесь сад давил ограду, сюда не ходили электрички, а ближайшего соседа можно было рассмотреть разве что в морской бинокль. Ты воплотил в этом доме своё идеальное представление о семье – подальше, с глаз людских долой, потише, поспокойней. Евроремонт вынес из этого гнезда скорлупу времен: пол перестал скрипеть, лестница шататься, а крыша протекать. У нас появилась вторая ванная, второй туалет, вторая спальня и комната Синей бороды – твой кабинет. Ну, улыбнись, ты не мог избавиться от трогательного выражения на лице, когда думал о своем кабинете.

В том выражении было нечто от ребенка, который под одеялом светит фонариком, воображая себе экспедицию, и лазает в колодец, чтобы попасть в параллельный мир. Полки – смерть мухам – ломились от философов. Один гигантский глобус чего стоит, который ты водрузил посреди комнаты и подле которого два раза в год размышлял, куда бы отправиться в отпуск. Разумеется, в пятизвездную Турцию или на Кипр, куда же еще? В выборе маршрутов отдыха ты придерживался суровой простоты. На две недели − море, люкс в люксовом отеле, безопасная еда, предсказуемый сервис, и чтобы недалеко лететь. С ростом благосостояния твои предпочтения переместились в Европу. Лишь раз мы отправились на Тибет. Перед этим мне пришлось долго клянчить и дергать тебя за рукав. Ты снизошел к мольбам своей умалишенной Барби, а потом две недели ворчал про блага цивилизации и шарахался от местной воды, пока я скиталась по лавкам и храмам. С тобой, − надо думать, все-таки от воды, − приключилось расстройство желудка, и мы собрали чемоданы. Впредь на отдых ты отправлялся один, иногда с секретаршами и по обычным маршрутам. Такое кукле вышло наказание.

Мой рассказ затягивается? Не буду утомительной, но учти, что почти всегда в череде высказанного неважного спрятано нечто самое важное: оно проскакивает тенью и лишь под занавес становится очевидна ироничная прямота создателя, который всё рубанул напрямую, но был не понят в момент искренности – ах, досада! – так не понят. Так что держите ухо востро, а глаза широко открытыми: болтовня мудра, как музейный свиток и с социологической точки зрения бесценна.

Как много слов во мне скопилось за годы нашей совместной жизни…

Ты помнишь? В этом доме все было затянуто паутиной очарования. Или мне так казалось? Твой, такой настоящий, мир был огромным - много важных событий, деловые поездки за границу, новые города, деловые партнеры, куча друзей, новые женщины. А мой мир уместился бы и в ладошке. Когда мир мал, любая мелочь − событие. Для меня такие события были рассыпаны по нашему дому. Время от времени ты пытался сделать мой мир стерильным, не понимая, что творишь. Выверенные, идеально упорядоченные, вычищенные до блеска ванная, кухня, гостиная, спальня – ступени в пустоту. Я до сих пор не понимаю, как отвоевала у тебя последнее убежище – чердак и зеркала.

О зеркалах – отдельно. Темные монстры в бронзе и стёртой позолоте на высоких стенах, они присутствовали в интерьере бездонными глазами неведомого наблюдателя. Некоторое время они смущали тебя своей чужеродностью тому идеалу среды обитания, который ты хотел воспроизвести в нашем жилище. Но я отстояла эти зеркала. Ты говорил: «Пусть они старые и ценные, но они тусклые и подозрительные. Надо продать». «Мы не знаем истинную цену зеркал, к тому же они придают дому индивидуальность. Оставим», - клянчила я. «К черту, - ворчал ты, - когда я ночью иду в туалет, они меня просто пугают». Ещё бы. Ты даже не знал, что когда рабочие, которых ты пригнал для наведения порядка, в конце дня сняли одно из зеркал и поставили в прихожей, наутро оно оказалось на прежнем месте, на стене. Никто не задался вопросом, как это произошло: все в уме кивнули друг на друга. Но я-то знала, что зеркало никто не трогал.

Пока рабочие таскали строительный мусор, я стояла напротив зеркала, рассматривала свое изображение и чувствовала… сквозняк. Меня пробирало до костей и одновременно завораживало движение незримого эфира. И в зеркале уже была не я, а кто-то, просто сохранивший сходство со мной, с улыбкой иронии, такой пронизывающей, что я ощупала себя руками, убеждаясь в телесности. Потом внезапный порыв заставил меня дотронуться и до зеркала. Оно было тёплым, как ребенок. Могла ли я позволить избавиться от него? Мы уже стали одним целым.

Ты всё ворчал, я всё не поддавалась. Наконец, захваченный своей Большой и настоящей жизнью, ты смирился с зеркалами и даже стал находить их оригинальными.«Продать всегда успеем».

Мой дорогой, мы не успели их продать.

Часть 3

Конечно, был еще злостно захламленный чердак. По всем правилам жанра, там стояли здоровенные сундуки, старая мебель и книги. Поломанная мебель пошла антиквару − тот парень очень обрадовался, прямо руки задрожали. Сундуки ты отдал на растерзание маляршам, которые работали в нашем доме. Они увидели там выцветшие юбки, корсеты, гнилые кружева, бальные перчатки и бусины с утраченного ожерелья, затем пара сапог, гимнастерка, побитая молью горжетка и пара оловянных ложек, и вновь затем когда-то замшевые бордовые туфли, букет искусственных фиалок на платье, черная «минингитка», пустой флакон «Красная Москва», плисовый жилет и горка протертых мужских носок – всё, что удалось идентифицировать, остальное не стоило даже названия. Малярши остались недовольны. Вытряхнув содержимое мне под ноги, они утащили прочные сундуки и даже не поблагодарили – настолько не оправдались их ожидания. Я собрала сокровища в картонные коробки и вернула на чердак.

А вот к книгам я никому не позволила прикоснуться. «Там есть что-нибудь ценное?» – спросил ты. «Со временем разберусь», – ответила я. Ты потерял интерес. Боже, чего мне стоило, чтобы ты отвязался от чердака! Твоя чистоплотность негодовала, как маниакальная домохозяйка. Я воззвала к рассудку («вдруг удастся обнаружить что-нибудь действительно ценное?»), и чердак до поры до времени сохранил всё, кроме пыли. Вековую пыль я протерла. Так в моей маленькой и ненастоящей жизни появился целый чердак событий.

Он всматривался в бледное лицо блондинки на экране монитора с новым чувством удивленного раздражения. Она никогда и ничего не произносила кряду длиннее двух-трех фраз. Он сам установил эту квоту красноречия. Он нервно дохлебывал чай, сознавая как затягивает её шизофренический монолог, делает бессильным, лишает инициативы. А женщина на экране не к месту улыбалась, без всякой связи со смыслом сказанного, бросала взгляды куда-то в сторону (да что же там?!), оправляла юбку на коленях с видом школьницы-переростка. Вертела сигаретку − тварь, ведь он запретил!

Что было в ней любить? Повадку кролика перед танцем змеи? Но нечто новое и скрыто злое было в тембре её голоса, грудной томительной интонации интригантки. Такой он её еще не знал (или прозевал?), но открытие ему не нравилось, оно его беспокоило. Женщина упивалась своеобразной властью, которую получила в пространстве видеозаписи. Ну, подожди, думал он злорадно, и одновременно понимал, что уже никогда не отомстит. Хотелось царапать экран, на который с компьютера выводилась эта запись. Она выглядела такой безнаказанной – вот что сводило с ума. Она бредила – вот что очаровывало. Он нервно пил чай, потом − прихлебывал машинально, глоток за глотком. Кажется, это и в самом деле успокаивает.

… Я гладила зеркала и перебирала книги. Мне открывалась иная, прошлая жизнь дома, как реставратору картины открывается замысел маэстро. Я выпивала эти вещи по глотку, растягивая удовольствие на много дней. Я верила, что пока узнаю каждый день что-то новое, я живу. Мне приходилось так много скрывать от тебя, моя любовь, что со временем ты стал меня раздражать. Твоя Большая жизнь становилась всё более насыщенной. Ты рос и развивался. С каким удовольствием ты рассказывал мне о своих поездках, приемах, приключениях (не про все приключения, про амуры и амурчики молчал, конечно). Проводя день в восхитительных заботах, ты не забывал, вскоре, как попьешь чаю, получить дополнительное наслаждение от пересказа событий мне. Так заботливый юноша, искупавшись в море, приносит в ладошках воду, чтобы вылить на стопы любимой. Пусть освежится, пусть порадуется, что море есть. Отличие в том, что ты выливал эту воду в песок у моих стоп. Она уходила в этот песок, не оставляя мне прохлады и радости. Мне полагалось только внимать, только восхищаться, только завидовать, прикрывать в восторге глаза, ахать, качать головой – «ах, неужели, не может быть! Как я за тебя рада!». Ты когда-нибудь сознавал, что это подлинная пытка – истово желая жизни, только слушать рассказы, как живут другие? Насколько постыла ракушка, привезенная из дальних стран, тому, кто остался дома? Признайся, у меня должна была появиться своя жизнь. Просто обязана.

История, которая не началась с «однажды». Не помню день, когда впервые вытерла с паркета следы. Или они сначала появились на кухне? Видимо, да: в нашем идеальном кухонном храме я узрела нарушение в виде цепочки следов, идущих ниоткуда в никуда. Буквально несколько серых эскизных набросков на полу. Откуда бы им было взяться? Но я не стала размышлять: домашняя работа всегда ведет к некоторому автоматизму и выработке собачьих рефлексов. Пара взмахов шваброй ликвидировали это безобразие – с глаз долой, из сердца вон. Но на следующий день они – следы – вернулись на прежнее место. Такой же фрагмент пути невидимого путника присутствовал и в гостиной и на террасе.

Озадаченная, я стояла на террасе, за пределами которой только что прошедший дождь еще путался в кронах садовых деревьев, стекая последними каплями с чистых как в первый день творения листьев, и опустошенное небо бросило на землю пригоршню солнца. Вся терраса вспыхнула теплой желтизной, но следы засияли серебром, над ними поднялся росистый дымок – они исчезли, испарились. У меня закружилась голова, и сердце забилось часто-часто. Без сил я опустилась на то самое место, где они только что были, и на секунды оказалась во власти сладких покалываний по всему телу. Я не испугалась. Я знала, что именно мне нечего бояться.

Ничего не сказала тебе, ни намека. Я знала, что в моей жизни появилось что-то моё, только моё, оно не принадлежит больше никому в мире и, не смотря на таинственность происходящего, наполняет мою душу надеждой и ожиданием. Когда ты появлялся в доме со следами внешней, такой интересной жизни во взоре и на воротнике рубашки и начинал рассказывать свои обычные рассказы, я уже не была одинока, не была той простушкой, у которой за душой только жалкая обыденность, уборка, готовка, ожидание господина. Я тоже была переполнена своей тайной, как ты своими триумфами и недомолвками. Я не спешила расплескать тайну, растратить в порыве пошлой бабской мести. В конце концов, ты сам научил меня молчать.

Следы появлялись уже каждый день - то там то сям – если я не стирала их, через некоторое время они испарялись сами, и мне было даже жаль этого эфирного побега из моего мира. Однажды я встала на колени, пальчиком подцепила серебристую пыльцу с нового следа и попробовала на язык. Как я потом смеялась в душЕ над тобой, дующего щеки в намёках о своих запредельных победах, какая ирония цвела в моей душе – ибо, мой дорогой, даже моего микроскопического опыта хватило понять, что в тех эфирных следах был вкус мужчины.

Хороша интрига? Неужели всё ещё утомляет? Надеюсь, я более дорога тебе, и ты проявляешь хоть каплю внимания.

Мое занятие не знало суеты – продуманная слежка, тотальная и неусыпная, на зависть профессионалам, но с самыми чистыми намерениями. Искала и находила смысл в любой мелкой детали. Господи! – час в день, но ты путался у меня под ногами. И как же ты мне надоел, вечно желающий вкусно покушать, со своими напыщенными и лживыми россказнями. Кыш, проклятый, то есть любимый. Барби занята.

Его тень метнулась на горизонте нашей кухни, и было не понять по какую сторону окна произошло это движение в 22-00 по местному времени, когда ты коротал очередной вечерок в компании «не знаю кого не знаю где». Надеюсь, ты провел время с пользой. Что касается меня, пришлось разбить окно первой попавшей под руку сковородкой, чтобы узреть силуэт, тающий под низкими ветвями, в сумерках, в полосе между темными деревьями и освещенным домом. Еще я услышала короткий хриплый смех, почему-то за спиной, когда я лезла на подоконник и резала себе колени. "Где ты?" - шептала я зло и отчаянно. Потом пришлось клеить пластырь и врать тебе про хулиганов, бросивших камень. Ты был встревожен, поставил новую сигнализацию, оговорив ее применение таким количеством правил, что каждый утро после твоего ухода я предпочла отключать ее к чертям, чтобы ненароком не сломать.

На чердаке с перевязанными коленками я принялась за изучение литературы, как прилежная студентка. Откуда ко мне пришла мысль, что разгадка дома в самом доме, в каком-либо потайном, но уцелевшем его уголке, но мысль эта привела меня к стопке потрепанных временем книг. По правилу подлости то, что нужно, лежало внизу стопки. Темная обложка была решена когда-то в черно-синих тонах с непременной золотой вязью букв "Значение зеркал. Исследование г-на Краш…нс..ого" - что хочешь то и думай, но фамилия автора утрачена, так как и заглавные страницы книги были нещадно вырваны.

А начиналось повествование со строки "…следует считать пристанищем мятежных душ". Под кровавой тенью алой драпировки, что закрывала фрагмент чердачного окна, я причастилась тайны дома. Автор исследования, как понятно стало из текста, населял мой дом тому лет сто назад - "угрюмое наследство опального дяди, который сгинул на чужбине". Опала дяди была вызвана назойливой для местных властей и общества попыткой несчастного, одинокого дядюшки найти себя в черной магии. Он занимался поиском окон в иной мир, посредством которых он мог бы беспрепятственно шастать туда-сюда и тем скрашивать старость. В этих пограничных занятиях он между прочим уморил две жены и дочь-инвалида, за что дом неоднократно забрасывался камнями в лучших библейских традициях. Если верить пра-дяде и г-ну "Краш…и т.д.", искомыми окнами оказались "особые" зеркала, коллекцию которых он собирал по всему миру, пока не был отлучен от церкви за неподобающие прикладные занятия и не уехал с горя в Биаритц, где, отлично поправив здоровье и психику, пропал уже окончательно.

Но зеркала остались. Они обещали не рай и не ад, но пространство, где обитали души без веры, но со стремлениями, не нашедшие себя ни по ту сторону, ни по эту − души, которые сотворили себе амальгамный мир, отразивший реальность плюс желаемое, как реальность, то есть с той же степенью вещественности и телесности. Ты сейчас понял хоть что-нибудь? Если не понял − поясню. Там, в мире за зеркалами, не свершенное начинало жить, то есть не было там ничего необычного, там просто начинало жить то, что здесь получило приговор "никогда". Опять не понял? В мире за зеркалами реализовалась та жизнь, которую мы разрушили здесь. Жизнь, какой она должна была бы стать, если бы мы не совершали ошибок. Не сон и не явь, отличное от всего, что способно умещаться в сознании, от всего, во что принято верить и на что призывают уповать те, кто и сам боится своей веры и своего упования. Речь шла о жизни легкой и достойной, когда у прекрасных желаний нет идиотских преград, когда обещания и ожидания совпадают, что в принципе невозможно здесь.

Приятно думать, что дорожка в такой мир протоптана, так как остальные уцелевшие части исследования содержали небесспорные, но заманчивые рецепты перехода в зазеркалье. Я о книге. Меня смутил техницизм изложения - "традиция настаивает на смешении толченой травки X с пометом Y. Мы же считаем, что такой подход граничит с вульгарностью…" - скажите на милость, какого только что обращенного не покоробит столь чуткий к подробностям стиль. Не удивительно, что господин исследователь зеркал опасался, что его имя станет страшилкой для детей. Как тут не испугаться?

Но один рецепт из книги пришелся мне по вкусу и буквой, и духом, то есть простотой, соединенной с очевидным преобладанием идеологии над алхимией. Но об этом позже.

Часть 4

Не думай, что в зазеркалье мог ломиться каждый, кто хотел этого. Страждущих не счесть. Все хотят попасть в прекрасную жизнь, где они не совершают ошибок, не топчут собственные возможности, не убивают близких пренебрежением и корыстью. Зеркала сами определяют, кого пускать в этот мир, а кого не пускать.

Как было записано в книге, зеркала, зафиксировав определенную степень жажды, должны были поманить, дать понять, что пора. Кандидат на вход в прекрасный мир вдруг начинал видеть следы и тени, слышать голоса, невнятные звуки, чувствовать дыхание зеркал. То есть что-то начинало ему подсказывать, что есть иная жизнь, но в другом понимании, чем принято, не загробная то есть, а самая настоящая, только лучше. Поле для исследований открывалось немереное - сам понимаешь. Ведь меня натурально "поманили", зазеркалье начинало конкретно заигрывать со мной, щекотать забытые желания, прирученное, выдрессированное тобой "Я".

В следующий раз, когда будешь покупать дом, непременно первым делом сожги чердак, найди способ. Следует сразу страховаться от случайных находок. Книжечки всякие подозрительные. В топку их. А мою книгу с рецептами зазеркалья сжигать поздно.

Нельзя сказать, что я совершенно не пыталась приобщить тебя к своей тайне. Может быть, я не с того края подошла к вопросу? Но ведь слова "милый, есть возможность уйти в другой мир, и я, кажется, знаю, как это сделать" вполне невинны? Как ты к ним относишься? Что, чаем подавился? Решил, что я руки на себя наложила?

Слова всегда всё портят. Я частично посвятила тебя в некоторые подробности. Помнишь, принялась намекать про следы и тени, которые "манят нас"? А ты бросился по знакомым искать психиатра. Дурачок. Я слышала, как ты, разговаривая по телефону с приятелем, лепетал что-то, пытаясь объяснить происходящее так, чтобы ничего в итоге не объяснять. Догадываюсь, почему. Кому понравится, если вдруг все узнают, что его жена ку-ку? Господин показушник, надо было меня спросить, надо было мне поверить. Услышать наконец. Не понятая, я замкнулась в своей тайне, и это состояние, признаюсь, показалось мне комфортным.

В той книге говорилось, что кандидату дается одно посещение с гарантированным бесплатным выходом. То есть может зайти за зеркало, взглянуть, и, если не понравится, вернуться обратно. Один раз. Похоже на экскурсию в ознакомительных целях, короткая зазеркальная командировка, когда, едва коснувшись чужого мира, сразу покидаешь его, как не был. Не понравилось, что−то пошло не так, тогда от новых поездок можно отказаться. Однако каков соблазн?

Пусть соврут, пусть обманут, но я хотела чего-то иного, чем эти дни без числа и длительности, убогие и неспокойные в своем мёртвом покое. Напрасно ты не откликнулся на те мои намёки. Ведь тень явилась и тебе, признайся, не бойся. Я уже никому не расскажу. Помнишь, как я кричала, указывая на зеркало, в которое тень за секунду до того запрыгнула. Ты предпочел не увидеть, не придать значения этому приглашению, это жаль. Я чувствовала ту же тоску в твоих глазах, быть может, иного происхождения, чем моя, но стойкую, глубинную, родную, которую, хоть режь, не откопаешь, не вырвешь - так глубока корневая система. Одна и та же тоска отталкивала нас друг от друга, а казалось бы, должна притягивать, соединять как родственников по крови. Я знала, что всё может и должно быть по-другому, что выход есть, достижимый и простой.

А тень носилась по дому, уже не скрываясь, безответственная, разнузданная, шальная, прыгала по нашему мертвому царству, рассыпая серебряные следы, дышала мне в ухо пронизывающим, как желание, шепотом так, что запотевали все зеркала в доме. "Ты все еще не решилась?" Ты сторонился меня и даже завел очки, чтобы разглядывать меня, как юный натуралист моль. Ты разочаровал меня, совсем немного, я была готова к этому разочарованию. Отваживаясь на свою единственную попытку, я не уходила от тебя, я шла к тебе, к тому, прежнему. Ведь всё не свершенное в моей жизни было связано только с тобой.

Согласно простым рекомендациям книги, я написала на зеркале помадой (а можно было чем угодно) "хочу за зеркало", приложила к нему ладони и всматривалась в открывшуюся черную глубину, пока она не утянула меня в ослепительную воронку, по которой я, не чувствуя тела, и скатилась на пол нашей гостиной. Я сидела на утомительно чистом паркете и чувствовала себя одураченной, пока не поняла, что надо мной кто-то стоит. Это был ты. "Привет, " - сказал ты, уже другой, открытый, доверчивый, нежный. Я рванулась, обняла твои колени и завыла от счастья, потому что все поняла… Я − дома.

…Он испытывал сладкую дурноту и ловил себя на том, что время от времени, как пьяный, который силится кого-то поймать, тянет руку к экране, где всё еще исповедовалась его жена… Его маленькая, любимая Барби.

…Как странно теперь знать, что любую проблему отношений во всех мирах вселенной можно решить одним лишенным умысла прикосновением. Разумеется, это был не совсем ты. Иные губы со вкусом того, памятного следа, более свободный разрез глаз. В том ресторанчике, куда ты меня отвел, на скрипке нестройно пиликали "Я буду вечно любить тебя". "У нас будет ребенок", - сказала я вдруг. Очень глупо вышло, потому что ты скупил все цветы в магазинчике напротив ресторана, и потом, одержимый новым счастьем, бормотал возможные имена для первенца, уткнув голову в мои колени. Рядом с рестораном была живописная тихая аллея, а в ней скамейка. Я сидела не ней, заваленная цветами. А ты рядом. Потом мы зашли в бар. Ты трогательно интересовался, не повредит ли мне «в новом положении» пол бокала шампанского? Помнится, по телевизору, который висел над барной стойкой, сообщали только хорошие новости, а люди вокруг веселились и несли такую милую и важную чепуху. А когда мы пешком, отправились по ночному городу домой, за нами шла сытая кошка, которой мы время от времени дружно говорили "мяу", чтобы поддержать беседу. "Не представляю, как я буду без тебя справляться с делами", - сказал ты. − «Ты всегда даешь мне такие умные советы. А теперь, конечно, полностью переключишься на нашего ребенка. Ничего, я потерплю. Ребенок важнее, чем бизнес». "Это еще не конец света", - смеялась я. - "Так, временное явление. Дети − не стихийное бедствие. Будем вместе заниматься − и ребенком, и бизнесом ". Ты признался, что чушь говоришь, потому что слишком счастлив. Конечно, вместе. Мы всегда всё делаем вместе. "Хочешь пить?" – вдруг спросил ты, и… Я вывалилась обратно, в этот мир.

Этот свет и этот камень, который я ношу с тех пор в сердце, что делать мне с ними? В тот же вечер ты рассказал мне о деловом фуршете, который удался на славу. Очередной славный фуршет во славу очередной славной победы в бизнесе. Меня там не было. Не знаю, насколько именно славно всё получилось? Должно быть, так и есть, раз ты говоришь. Даже не знаю, способен ли ты понять, что всё возможно решить одним живым прикосновением?

По законам этого скучного мира твоя реакция на мою чудаковатость адекватна. Ты продолжаешь тайком от меня изучать возможности конфиденциального визита психиатра, который поставит мне диагноз. Как? Удачно? Всё, что скажут тебе про меня светила психиатрии - уже мимо. К чему этот бесперспективный стиль отчаянных шагов, когда можно сделать только один - решительный и безопасный, по отмели параллельных миров, единственный раз, хотя бы ради эксперимента поверив мне? Так просто, что сердце щемит.

Итак, инструкция. Для этого надо встать с кресла, в котором ты сейчас сидишь, взять со столика помаду (проверенная вещь) и, написав на зеркале "хочу за зеркало", приложить ладони к его поверхности. Я уже там, то есть здесь. Дальше - воля твоя - вернёшься или останешься - воля твоя, воля твоя…

Он сделал это, в точности, как она сказала. Движения давались не то, чтобы с трудом, но приходилось думать, когда ставишь ногу или поднимаешь руку, когда выводишь эти глупые слова, а потом, уронив помаду, прижимаешься к спасительной прохладе зеркала - и теряешь всё. Всё.

Следователь Лобанов, мужчина педантичный, серьезный и в серьезных летах (что-то около пятидесяти), нюхал сигарету с мученическим и сосредоточенным видом человека, который несколько дней назад решился бросить курить. Он чувствовал, что силы на исходе, но признаваться себе в этом не желал. Есть у него воля или нет? Курение он заменял вдыханием запаха сигарет, но скоро планировал отказаться и от этого компромисса. Нюхать сигареты он предпочитал в местах, где курить нельзя. На этот раз выбрал на коридор перед отделением реанимации. В одной из палат балансировал между жизнью и смертью его подопечный − крупный бизнесмен, жертва покушения, которого доставили сюда пару дней назад. Бизнесмен был так зол на покушавшихся − бывших партнеров, между прочим, − что решил их «утопить», и, не смотря на тяжесть состояния, целый час давал внятные показания, даже начал повторяться.

Лобанов покинул палату с чувством, что мужик и сам хорош. Иногда жаль, что перед законом все равны. Его коллега Антоша (из-за молодости его иначе не называли) вышел следом минут через десять.

− Какой азартный труп, - весело сказал Антоша. – Как только ему сделают уколы, хочет дать новые показания. Врач настаивает на отдыхе. Ждём?

− А куда деваться? Он уверен, что умрет. Поэтому вываливает всё, как есть, про делишки бывших партнёров. Ошибается парень, он не умрёт. Его вылечат, а потом посадят.

− Цирк, - усмехнулся Антоша.

− А куда деваться?

Мимо них в белом халате, накинутом поверх делового костюма, продефилировала молодая и весьма эффектная дама. За ней тянулся сладкий шлейф дорогого парфюма. Она вежливо кивнула Лобанову, с полуулыбкой, немного грустной, но невероятно очаровательной. При виде дамы следователь Лобанов изменился на глазах. Растерялся как ребенок. Спрятал сигарету за спину, приветствуя даму, немного поклонился. Антоша удивился − он никогда не видел начальника в таком романтическом замешательстве. Дама скрылась за дальней по коридору дверью, которая вела в другое отделение.

− Черт, всегда она неожиданно, - смущенно проговорил Лобанов и швырнул измятую сигарету в урну. - Из воздуха она что ли материализуется? Видел, видел? Ходит бесшумно, даже на каблуках. Я это ещё тогда заметил, когда она была у нас главной подозреваемой в одной странной истории. Из-за мужа. Чувствуешь, какие духи? Вот женщины бывают… Настоящие что ли. И слова не подобрать.

- Дорогая у неё одёжка, − заметил Антоша. − Кто такая?

- Я вел это дело год назад, - объяснил Лобанов, - Вёл, конечно, сильно сказано. Дело простое и одновременно чёрт знает что. Бесятся люди как хотят. Чем больше денег, тем дурнее становятся. Может быть, когда денег много, не надо каждый день заботиться о том, где их найти, голова освобождается для всякой хрени? Её мужа нашли в их загородном доме. Лежал около зеркала, на котором написал помадой "хочу за зеркало". Перед этим нажрался какой-то травы, которую подмешал себе в чай. Было сомнение, может быть, его кто-то отравил? Жена, к примеру. Сам знаешь, в таких делах для начала всегда подозревают жён. Но экспертиза показала, что он сам себе заварил чай. Целая банка этой отравы стояла на кухне. Жена сказала, что этот сорт чая употреблял только он. У неё чистое алиби, ни одно пятнышка. Целый день провела в салоне красоты, на процедурах. Вдобавок выяснилось, что в последнее время муж вёл себя странно, искал через друзей надёжного психиатра. Только никому не объяснил, зачем ему такой специалист. И главное, где только взял ту траву? Да как спрятал − в жестяной банке с надписью «карри». А у жены на карри аллергия, доказано. Правда, есть такая аллергия. У кого-то аллергия на арахис, лимоны, а у неё − на карри. Жена к той баночке не прикасалась. Там только его отпечатки пальцев. Дурь с Тибета была в той банке, а не карри. Допрыгался, сам виноват. А когда его настольную библиотечку посмотрели, совсем всё понятно стало. С головой мужик не дружил. Вся библиотека из каких-то чумовых старинных фолиантов с магическими рецептами. То-то он жену в кабинет не допускал. Сам тихо с ума сходил. А она по нему так убивалась, так убивалась, когда всё произошло. В-общем, мы закрыли дело. Теперь почти год этот странный муженек здесь, в этом элитном медицинском центре, лежит в крайне плачевном состоянии. Безнадежен. Врачи говорят, что он всё слышит и понимает. Только говорить и двигаться не может и никогда не сможет. Жена - умница. Таких жен поискать. Никогда делами не занималась, но после случившегося нашла в себе силы, заменила мужа, возглавила бизнес и довольно успешно. Мало того, что оплачивает пребывание мужа в клинике, а это очень дорого стоит. Так она вдобавок каждый вечер навещает его и рассказывает обо всём, что случилось за день. Во всех подробностях.

− Это любовь, - важно заключил Антоша. − Другая забыла бы про мужа. Кому нужен овощ? Но если каждый день приходит − это точно любовь.

− Эх, повезло мужику, − согласился Лобанов. − Какая женщина! А он этого не оценил. Но всё равно повезло. Не бросила его, навещает ведь, жить без него не может, наверное. Как считаешь, а?

… Да, милый, почти год прошел. Пора подвести первые итоги. Оцени мой невостребованный талант химика. Помнится, в университете, до встречи с тобой я подавала большие надежды. Ну да ладно, что теперь об этом говорить? Ингредиенты для достижения именно этого эффекта подобрать было нелегко, но мне помогла поездка на Тибет. Там в храмах или у местных специалистов что угодно можно раздобыть. А как грамотно я составила текст, программирующий твои действия? Тоже пришлось долго готовиться, много читать, заниматься самообразованием. Не до конца верила, что можно составить текст, который заставит любого человека сделать то, что я хочу. Жаль, что поделиться своей находкой я могла только с тобой. Я в тебе не ошиблась. Но дело не только в тексте. Надо было подготовить тебя к его восприятию. Разбивать окно на кухне было развлечением, а вот резать колени не так уж приятно. Это больно, между прочим. Зато как смешно менялось твоё лицо, когда я указывала на мифическую тень. «Вот, вот она! Разве ты не видишь?» Забавно. Как же ты тогда на меня уставился. Ты что-то говорил, когда я отключала телевизор от компьютера - прости, я не разобрала. Надо было еще комп почистить. Хотя это были твои последние слова. Нехорошо получилось.

Эта недосказанность в наших отношениях слегка тяготит меня. Ведь, в сущности, я тебе очень благодарна. Наш брак, каким бы он ни был, в итоге, оправдал мои ожидания. Я теперь живу так, как всегда хотела. И делаю всё, что хочу. Ты знаешь об этом, я рассказываю тебе всё-всё каждый день, как ты когда-то рассказывал мне. Ну ладно, на сегодня достаточно. Извини, что убегаю. Меня ждут. Свидание. Жизнь продолжается, знаешь ли. Давно, когда мы только познакомились, ты обещал: «Сделаю всё, чтобы ты была счастливой». Помнишь? Тадаммм! Я счастлива, получилось.

Один из твоих бывших друзей такой милый, обаятельный. Влюблен без памяти. Тоже хочет сделать счастливой, а потом отвезти на Маврикий. Или в другой последовательности? Ой, такой дурачок. Я ведь и сама могу съездить, просто много дел. Но с ним, конечно, в путешествии будет веселее.

Кстати, хотела попросить, чтобы ты не притворялся спящим, когда я прихожу. Меня это расстраивает. Задумываюсь, какое-то время всё валится из рук. Я знаю, ты всё слышишь и понимаешь. Не надо притворяться. Я ни в чём не виновата. Так уж сложилось: в твоём мире и моём разные представления о счастливой развязке. Жаль.