Барбаросса 1941

Глава_1_Победа_над_Францией_и_один_вопрос

Глава первая. Победа над Францией и один вопрос

21 июня 1940 года. Компьенский лес, Франция.

Сорок шесть лет назад именно здесь Германская империя приняла условия перемирия, продиктованные Францией. Это было в ноябре 1918-го: Первая мировая война закончилась, Германия потерпела поражение. Французский маршал Фош стоял в вагоне своего личного поезда и сверху вниз смотрел на германскую делегацию, прибывшую просить мира. Позднее этот вагон выставили в музее как свидетельство славы Франции.

Теперь его вытащили из музея и вновь поставили на рельсы в Компьенском лесу.

Адольф Гитлер вышел из автомобиля, остановился на поляне и посмотрел на старый темно-синий вагон. Очевидцы позднее вспоминали, что он слегка притопнул ногой: сдержанный, но все же не до конца подавленный жест торжества. Сопровождавший его фотограф успел поймать этот миг. В последующие годы эта фотография обошла весь мир и стала одним из самых известных снимков в истории XX века.

В этот день Франция подписала перемирие в том самом вагоне.

От начала немецкого наступления 10 мая 1940 года до капитуляции Франции 22 июня вся кампания на Западном фронте заняла сорок шесть дней. Эта цифра ошеломила весь мир. Французская армия долго считалась сильнейшей сухопутной силой на Европейском континенте. Ее мобилизационный ресурс превышал три миллиона человек; мощная линия Мажино стоила миллиарды франков и строилась более десяти лет. Британский экспедиционный корпус уже переправился через Ла-Манш, чтобы прийти на помощь союзнику. Однако немецкие танковые части обошли линию Мажино, прошли через Арденны и, словно острый хирургический нож, рассекли стратегическое тело союзников. Эвакуация из Дюнкерка спасла жизни трехсот тридцати тысяч британских и французских солдат, но почти все тяжелое вооружение им пришлось оставить на пляжах.

Франция пала.

Гитлер пробыл в Компьене меньше часа и уехал. На рассвете 23 июня он прибыл в Париж. Это был единственный раз в его жизни, когда он ступил на парижскую землю. В сопровождении архитектора Шпеера и скульптора Брекера он осмотрел Оперу, Дом инвалидов, гробницу Наполеона, затем стоял на площади Трокадеро и смотрел на Эйфелеву башню. Осмотр продолжался всего три часа; еще до рассвета он покинул город на автомобиле.

«Это был самый прекрасный и самый волнующий миг в моей жизни», — сказал он позднее.

Но ирония истории заключалась в том, что еще до того, как рассеялась пыль компьенской победы, в сознании Гитлера уже кружил вопрос, не дававший ему покоя.

Почему Англия все еще не капитулирует?

---

По расчетам Гитлера, падение Франции должно было стать последней соломинкой, сломившей волю Британии. Без Франции, своего континентального союзника, на что могли рассчитывать Британские острова, одиноко отделенные морем? Рациональным выбором для Британии было бы принять достойные условия, предложенные Германией, признать германскую гегемонию на Европейском континенте и сохранить империю, оставив каждой стороне ее сферу.

Гитлер даже испытывал к Британии некое сложное чувство. В его картине мира англичане принадлежали к германской крови и были народом, достойным уважения. Искусство управления Британской империей вызывало у него восхищение. Не раз он говорил своим приближенным, что уничтожение британской заморской империи не принесет Германии никакой пользы: от этого выиграют только Соединенные Штаты и Япония.

16 июля Гитлер подписал директиву No. 16, приказав начать подготовку к высадке на Британских островах. Операция получила кодовое название «Морской лев». Но уже с самого начала эта директива несла в себе оттенок нерешительности. Главнокомандующий военно-морским флотом Редер доложил ему, что германский флот попросту не способен удерживать в Ла-Манше достаточно широкий безопасный коридор. Это была не польская Висла и не каналы Северной Франции, а домашние воды британского Королевского флота. Главнокомандующий люфтваффе Геринг, напротив, уверенно бил себя в грудь и обещал, что его бомбардировщики и истребители уничтожат британскую авиацию, создав условия для переправы.

Так началась Битва за Британию.

С июля по октябрь 1940 года люфтваффе и Королевские ВВС Британии вели над Ла-Маншем первое в истории человечества крупномасштабное стратегическое воздушное сражение. Германия бросала в бой бомбардировщики, пикирующие бомбардировщики и истребители сопровождения, день за днем нанося удары по британским аэродромам, радиолокационным станциям, заводам и городам. Британские летчики поднимались им навстречу на «Спитфайрах» и «Харрикейнах». В самые ожесточенные дни боев Британия теряла почти по сотне самолетов в сутки, а резервы летчиков подходили к пределу. Черчилль сказал в парламенте: «Никогда еще столь многие не были обязаны столь многим столь немногим». Под «немногими» он имел в виду тех британских летчиков, которые днем и ночью поднимались в небо.

Однако люфтваффе так и не смогли выполнить обещание Геринга. 17 сентября Гитлер отложил операцию «Морской лев» на неопределенный срок. Формально этот приказ об отсрочке так никогда и не был отменен, но всем уже было ясно: план вторжения на Британские острова в таком виде умер.

Британия продолжала стоять.

В этом вопросе между Гитлером и его генералами возникло странное расхождение. Генералы видели в нем военную задачу: господство на море, господство в воздухе, способность к высадке. Все это были показатели, которые можно было рассчитать. Но мысль Гитлера пошла в ином направлении. Он перестал спрашивать: «Как нам победить Британию?» Вместо этого он начал задавать более фундаментальный вопрос:

чего именно ждет Британия?

---

Летом 1940 года Франц Гальдер занимал пост начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии.

Внешне он больше походил на университетского профессора, чем на военного. Круглые очки, аккуратная прическа, точная и сдержанная манера речи. Он происходил из баварской военной семьи; его отец был генералом. Сам Гальдер прошел огонь Первой мировой, затем в рейхсвере Веймарской республики постепенно поднимался по служебной лестнице и прославился глубоким знанием штабного дела. В 1938 году он сменил Бека на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск и с тех пор начал заносить в дневник каждое важное совещание с Гитлером.

Дневник Гальдера стал одним из ценнейших документов военной истории XX века. Он писал пером, ровным почерком, подробно и тщательно; иногда почти стенографически фиксировал слова, произнесенные Гитлером на совещаниях. Позднее этот дневник стал важным доказательством на Нюрнбергском процессе и одним из главных первоисточников для историков, изучающих механизм принятия решений в Третьем рейхе.

31 июля 1940 года Гальдер записал в дневнике содержание совещания с Гитлером в Берхтесгадене. Запись за тот день оказалась длиннее обычного; сквозь ее строки проступало спокойствие, наступившее после потрясения.

На том совещании Гитлер изложил свое суждение о британском вопросе. Он считал, что Британия продолжает сопротивление потому, что возлагает надежды на двух потенциальных союзников: Соединенные Штаты и Советский Союз. Америка в тот момент придерживалась изоляционизма, а администрация Рузвельта была связана внутренней политикой; в ближайшее время ее вступление в войну казалось невозможным. Но Советский Союз был иным случаем. Между СССР и Британией лежал весь Европейский континент, однако стратегически Советский Союз представлял для Германии потенциальную угрозу. Пока он существует, у Британии есть сухопутный союзник, на которого она может надеяться. Пока он существует, Германия вынуждена держать на востоке огромные силы и не может сосредоточить всю мощь против Англии.

Следовательно, уничтожение Советского Союза и есть коренной способ решить британскую проблему.

На том совещании Гитлер произнес свой вывод: Россия должна быть уничтожена весной 1941 года.

Гальдер записал эту фразу, а затем зафиксировал дальнейшие расчеты Гитлера: срок кампании — пять месяцев; задействованные силы — сто двадцать дивизий; цель — сокрушить жизненную силу России и выйти на рубеж Архангельск — Волга.

Это было 31 июля 1940 года. До начала операции «Барбаросса» оставалось ровно триста двадцать шесть дней.

Гальдер вышел из зала совещаний и на мгновение остановился в коридоре. Он был профессиональным военным. Он понимал стратегическую логику и ясно сознавал свои обязанности начальника штаба. Но он так же хорошо понимал, что означает открытие нового фронта в ходе войны, которая еще не закончилась. В дневнике он не оставил ни одной эмоциональной строки. Он просто продолжил писать: о людях, о технике, о графиках, о планах.

Таков был его способ.

---

Чтобы понять, почему в тот июльский день 1940 года Гитлер пришел именно к такому выводу, нужно вернуться к одной книге.

Эта книга была создана в 1923-1924 годах, когда Гитлер отбывал срок в Ландсбергской тюрьме под Мюнхеном. Он диктовал текст, а его помощник Рудольф Гесс записывал и приводил его в порядок. Книга называлась «Моя борьба». Позднее она разошлась миллионными тиражами, но в 1920-е годы была всего лишь грубым по языку и хаотичным по логике политическим памфлетом. Мало кто читал ее всерьез, и еще меньше людей верили, что изложенные в ней идеи однажды будут приведены в исполнение.

Рассуждения о «жизненном пространстве» занимали в книге значительное место. Гитлер писал, что немецкий народ является высшей расой и потому должен занять более обширные земли, чтобы прокормить более многочисленное население. Где находится это пространство? На востоке, на необъятных землях России. В расовой иерархии Гитлера славянские народы занимали нижние ступени, а их земли были естественной целью германского продвижения на восток. Большевистский режим, правивший Россией, он считал порождением «еврейского заговора» и идеологическим врагом, подлежащим уничтожению.

Это было не стратегическое планирование. Это было мировоззрение.

В системе мышления Гитлера поход на Советский Союз никогда не был решением, которое требовало созревшего момента. Это был заранее заданный вывод, ожидавший своего осуществления. Победа над Францией, как ему казалось, лишь устранила препятствие на пути к востоку. Западный фронт решен, следующим должен стать Восточный. В его картине мира эта логика почти не нуждалась в доказательствах.

Но между мировоззрением и оперативным планом лежала огромная полоса реальности. В этой полосе жили Гальдер и его штабные офицеры. Их работа состояла в том, чтобы превратить мировоззрение Гитлера в военную операцию, которую можно выполнить.

---

В конце лета 1940 года Генеральный штаб сухопутных войск Германии начал серию внутренних исследований.

Штабные офицеры разложили карты Восточной Европы и стали измерять расстояния и рассчитывать сроки. Они изучали плотность советской железнодорожной сети, и каждое число заставляло хмуриться: советская колея отличалась от европейского стандарта, немецкий подвижной состав не мог использовать ее напрямую; требовалось либо менять колею, либо перегружать грузы. Они изучали состояние советских дорог: большинство из них были грунтовыми, без твердого покрытия, и в сезон дождей должны были превратиться в грязевые ловушки. Они изучали советскую глубину: от Буга до Москвы было больше тысячи километров, от Буга до Урала — больше двух тысяч. Они изучали мобилизационные возможности СССР: теоретически людские резервы Советского Союза казались неисчерпаемыми.

Эти исследования давали тревожные цифры.

Генерал Кёстринг, отвечавший за это направление работы, долгое время служил германским военным атташе в СССР и был одним из тех людей в немецкой армии, кто лучше других понимал советскую военную мощь. Он напоминал, что Красная армия, конечно, понесла тяжелые потери среди высшего командного состава во время Большого террора 1937-1938 годов, но промышленный потенциал Советского Союза и его людские резервы нельзя недооценивать.

Однако в атмосфере того времени такие голоса звучали неуместно. Стремительный крах Франции породил у многих опасный оптимизм. Они верили, что немецкие танковые войска и тактика блицкрига являются универсальной формулой, которую можно повторить на любой местности и против любого противника.

Сам Гальдер в послевоенных мемуарах признавал, что тогда тоже испытывал определенную уверенность в успехе восточной кампании и считал боеспособность советских войск значительно ниже немецкой; по его мнению, одного сосредоточенного удара должно было хватить, чтобы сломить их волю к сопротивлению. Насколько это суждение было подлинной профессиональной оценкой, а насколько — подстройкой под волю начальства, теперь уже трудно разобрать.

Ход истории часто оказывается трезвее тех, кто в ней участвует.

---

В октябре 1940 года тень операции «Морской лев» начала рассеиваться, и в секретных документах штаба появилось другое кодовое название.

Оно пришло из глубины германской истории.

Фридрих I, император из династии Гогенштауфенов, носил прозвище Барбаросса — Рыжебородый. Он был одним из величайших правителей средневековой Германии и всю жизнь стремился распространить власть Священной Римской империи на восток. В 1190 году, ведя крестоносцев в поход, он утонул в реке Салеф в Малой Азии. Немецкое предание гласило, что он не умер, а лишь спит, ожидая часа, когда Германия будет нуждаться в нем больше всего, чтобы пробудиться вновь.

Теперь это имя дали крупнейшему военному плану в истории Германии.

«Барбаросса» — имя, которое в XII веке символизировало порыв германского продвижения на восток, в XX веке было вновь призвано к жизни, чтобы служить другому мировоззрению восточной экспансии.

18 декабря 1940 года Гитлер подписал в ставке «Вольфсшанце» директиву No. 21. В начале директивы говорилось:

«Германские вооруженные силы должны быть готовы еще до окончания войны против Англии разгромить Советскую Россию в ходе одной быстрой военной кампании».

Директива No. 21. Кодовое название — «Барбаросса».

Гальдер в тот же день записал в дневнике факт подписания этого документа, как всегда кратко и сухо. Он не написал ни слова об историческом значении события или собственных чувствах. Он отметил только время, место, номер документа, а затем перешел к перечню конкретных подготовительных мероприятий.

Это был его профессиональный инстинкт и одновременно способ защитить себя.

---

Позднейшие историки, изучая этот период, часто сталкивались с одним вопросом, вызывающим недоумение: почему никто не остановил это?

В то лето, когда Гитлер принял решение о походе на восток, внутри германского командования сомнения, конечно, существовали. Браухич и Гальдер в частных разговорах высказывали тревогу из-за риска войны на два фронта. Некоторые генералы помнили урок Первой мировой: Германия рухнула именно под давлением двух фронтов. Профессиональные штабисты хорошо понимали, какую цену придется заплатить за новую войну, начатую до окончания старой.

Но никто не вышел вперед и не сказал официально, открыто и настойчиво: нет.

Причины были сложными. Одни действительно верили, что Советский Союз рухнет быстро, как Франция. Другие прониклись неким иррациональным доверием к Гитлеру после целой серии его ставок, казавшихся безумными, но раз за разом приносивших успех. Третьи в условиях авторитарной системы уже привыкли подчиняться и провели границу между «дать профессиональное мнение» и «нести политическую ответственность», считая первое своим долгом, а второе — не своим делом.

Были и такие, кто молча накапливал собственные суждения, ожидая момента, когда они будут подтверждены или опровергнуты.

Гальдер принадлежал к последней категории. После окончания войны, поражения Германии и начала Нюрнбергского процесса он представил свой дневник союзному суду как материал в свою защиту, пытаясь доказать, что относился к политике Гитлера с оговорками и сомнениями. Суд принял его показания, и Гальдера не привлекли к ответственности.

Но это было потом.

Зимой 1940 года Гальдер закрыл дневник и приступил к подготовке войны, в успех которой, возможно, никогда по-настоящему не верил.

---

Весна 1941 года еще не наступила, но шестерни истории уже пришли в движение.

В берлинском Генеральном штабе офицеры склонялись над огромными картами России и карандашом выводили три стрелы: северную, центральную и южную. В Москве Сталин подавлял каждый разведывательный доклад о германской угрозе, потому что верил: Гитлер не начнет войну на востоке, пока Англия еще не покорена. В Лондоне Черчилль ждал союзника, хотя еще не знал, каким страшным образом этот союзник будет вынужден вступить в войну.

А в Компьенском лесу вагон, в котором было подписано перемирие, уже вернули в музей и поставили на то самое место, где он стоял с 1918 года.

Но на этот раз сотрудники музея заметили странную вещь: перед уходом немцы взорвали памятный камень, отмечавший место подписания перемирия.

На камне были выбиты слова:

«Здесь была наказана преступная гордыня Германской империи».

Теперь эта строка исчезла с лица земли.

Глава 2 Карта_из_Моей_борьбы

Глава вторая. Карта из «Моей борьбы»

Сколько людей может убить одна книга?

Это не риторический вопрос. После войны историки снова и снова возвращались к нему, пытаясь проследить причинную цепь между идеями и преступлениями. Их выводы различались, споры не утихают до сих пор. Но одно несомненно: среди всех книг XX века, принесших человечеству тяжелые бедствия, та, которую Адольф Гитлер продиктовал в Ландсбергской тюрьме, занимает бесспорное место.

«Моя борьба».

Книга вышла в 1925-1926 годах в двух томах. Ее язык был груб, логика рваной, страницы были полны расовых предрассудков и апокалиптических пророчеств; с литературной точки зрения она почти ничего не стоила. Однако заключенное в ней мировоззрение в последующие двадцать лет было, строка за строкой, воплощено в жизнь железом и огнем.

Чтобы понять операцию «Барбаросса», нужно сначала понять эту книгу. Точнее, нужно понять, как она была написана. Это не был политический документ, не был стратегический план. Это был манифест мировоззрения человека, который после крайнего поражения и унижения сгустил всю свою ненависть и все свои желания в единую картину мира.

---

1907 год. Вена.

Адольф Гитлер впервые приехал в столицу империи с мечтой стать художником. Ему было восемнадцать. Он прибыл из небольшого австрийского города Линца; его отец, таможенный чиновник, уже умер. Мать, Клара, вскоре после его отъезда в Вену скончалась от рака груди. Она была одним из немногих людей, которых он по-настоящему любил за всю свою жизнь.

Он дважды подавал документы в Венскую академию художеств и дважды проваливался. Заключение приемной комиссии было таким: способностей к живописи недостаточно, рекомендуется перейти к изучению архитектуры.

Более пяти лет этот молодой человек скитался по Вене, зарабатывая продажей акварельных открыток. Иногда он жил в дешевых гостиницах, иногда — в приютах для бедных. Его положение было крайне нищим, но его самолюбие так и не рухнуло. В оставленных им текстах и свидетельствах Гитлер венского периода предстает человеком злым: злым на Академию, которая его отвергла; злым на коррумпированную австрийскую политическую систему; злым на имперскую столицу, где, как ему казалось, смешались люди самых разных рас.

Вена была уменьшенной моделью многонациональной империи конца XIX века. Немцы, чехи, венгры, поляки, евреи жили в этом городе бок о бок. Антисемитизм уже стал открытым знаменем австрийской политики; венский мэр Карл Люгер завоевал широкую поддержку именно на антисемитской риторике. Эти течения пропитывали бедного, озлобленного и циничного молодого человека.

Позднее в «Моей борьбе» он напишет, что Вена стала для него «самой тяжелой школой жизни» и одновременно «самым важным образованием». Но под образованием он понимал не живопись и не архитектуру, а постепенно складывавшуюся у него картину мира: самодостаточную систему предрассудков о нации, крови, государстве и судьбе.

Но Вена была только началом. По-настоящему выковала эти предрассудки в твердую веру война.

---

Август 1914 года. Началась Первая мировая война. Гитлер к тому времени уже перебрался в немецкий Мюнхен. Услышав в толпе известие об объявлении войны, он, по его собственным словам, заплакал от волнения. Он добровольно вступил в армию, попал в баварский пехотный полк и был отправлен на Западный фронт.

Он воевал на Западном фронте четыре года. Гитлер служил связным: его работа заключалась в том, чтобы под огнем передавать приказы, и смертность на такой службе была крайне высокой. Он дважды был ранен и получил Железный крест I степени. Сослуживцы позднее описывали его как исполнительного солдата: молчаливого, не участвовавшего в общих разговорах, читавшего или рисовавшего в окопах в одиночестве. У него не было ни подруги, ни семьи. Война была для него всем.

В ноябре 1918 года Германия потерпела поражение. Гитлер тогда временно ослеп после газовой атаки и находился в военном госпитале в Пазевальке, в Померании. В палату пришел пастор и объявил раненым: кайзер отрекся, республика провозглашена, Германия подписала перемирие.

В «Моей борьбе» Гитлер описал этот миг так:

«Когда этот старик, стараясь сдержать рыдания, сообщил нам, что прусская династия больше не правит Германией... я уже не мог сохранять самообладание. Я бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку и одеяло. Со смерти моей матери я не плакал ни разу, но теперь я плакал».

Затем он написал, что именно в тот момент решил посвятить себя политике.

Историки сомневаются в достоверности этого описания. Но оно раскрывает важный психологический факт: для Гитлера поражение 1918 года стало центральной травмой всего его мировоззрения. Всю жизнь он пытался понять, объяснить и отомстить за это поражение.

Объяснение, которое он дал, было легендой об «ударе ножом в спину»: германская армия якобы не была побеждена на фронте, а Германия была предана тыловыми изменниками, революционерами и евреями. Исторически это объяснение было ложным, но оно оказалось чрезвычайно действенным. Оно переносило ответственность за поражение с ошибок системы и стратегии на ясного врага и одновременно указывало направление для мести.

---

Вечер 8 ноября 1923 года. Мюнхен. Пивной путч.

Гитлер во главе штурмовиков попытался свергнуть баварское правительство, подражая «походу на Рим» Муссолини. На следующий день путч рухнул под полицейскими пулями. Шестнадцать нацистов были убиты, Гитлер арестован.

Его приговорили к пяти годам заключения и отправили в крепостную тюрьму Ландсберг. Фактически он отбыл меньше девяти месяцев и уже в декабре 1924 года вышел на свободу. Но именно за эти неполные девять месяцев он продиктовал первый том «Моей борьбы».

Условия в Ландсбергской тюрьме для политического заключенного были довольно мягкими. У Гитлера была отдельная камера, он мог принимать посетителей, получать книги и подарки; сотрудники партии и поклонники приезжали к нему на встречи. Его помощник Рудольф Гесс добровольно отправился в заключение вместе с ним и записывал его диктовку.

В этот относительно спокойный период Гитлер под видом автобиографии систематизировал свое мировоззрение.

Это мировоззрение держалось на нескольких грубых опорах.

Первой была расовая картина истории. Гитлер считал, что человеческая история есть история расовой борьбы, а между различными расами существует вечная иерархия. Германцы были высшими «создателями культуры», евреи — «разрушителями культуры», а славяне занимали промежуточное положение «носителей культуры»: они якобы могли поддерживать цивилизацию только под руководством высшей расы, но не были способны творить ее самостоятельно.

Сегодня эта расовая иерархия выглядит абсурдной и жестокой, но тогда она не была изобретением одного Гитлера. В конце XIX и начале XX века расистская «наука» имела спрос в европейской интеллектуальной среде, евгеника считалась серьезным учением, а антисемитизм во многих странах Европы был открыто распространенной политической позицией. Вклад Гитлера состоял в том, что он собрал эти разрозненные предрассудки в цельную идеологию, внутренне связную и ориентированную на политическое действие.

Второй опорой была теория «жизненного пространства». Гитлер писал, что немецкому народу не хватает земли, чтобы прокормить растущее население. Он прямо указывал: это пространство можно получить только на востоке, на землях России и Польши. Он писал:

«Мы должны в Европе мечом заменить плуг и потом и кровью немецкого народа посеять зерна, которые дадут хлеб нашим потомкам».

Само понятие Lebensraum, «жизненное пространство», не было изобретением Гитлера. Оно восходило к немецкому географу конца XIX века Фридриху Ратцелю, а затем было развито и популяризировано геополитиком Карлом Хаусхофером. Но в руках Гитлера этот академический термин получил характер нравственной неизбежности и прямого приказа к действию: занять земли на востоке было не просто допустимо, а являлось исторической судьбой немецкого народа.

Третьей опорой был антибольшевизм, точнее — мировоззрение, отождествлявшее большевизм с «еврейским заговором». Гитлер вновь и вновь доказывал в книге, что марксизм, большевистская революция и советская власть были якобы заговором евреев с целью подорвать нормальные национальные государства. Уничтожение Советского Союза в его глазах имело двойной смысл: это была и военная операция по захвату восточного жизненного пространства, и священная война против идеологической угрозы «иудео-большевизма».

Эти три опоры поддерживали друг друга и образовывали в сознании Гитлера систему, казавшуюся ему совершенно последовательной. Расширение на восток — историческая судьба; славяне на востоке — низшая раса; правящий ими большевистский режим — злой еврейский заговор. Поэтому восточный поход против Советского Союза в идеологическом смысле был почти аксиомой, не требовавшей доказательств.

---

Проблема этой книги заключалась в том, что большинство людей не прочло ее всерьез.

В 1925 году вышел первый том «Моей борьбы». Сторонники нацистской партии покупали его, но многие просто ставили книгу на полку и никогда не открывали. Противники смеялись над ее путаным языком и скачущей логикой, не принимая ее во внимание. Иностранные политики и дипломаты, включая тех, кто принимал решения в Британии и Франции, в течение всех 1930-х годов снова и снова цитировали примирительные слова Гитлера, но игнорировали прямо записанный в этой книге план экспансии.

Чемберлен вернулся из Мюнхена в 1938 году и заявил, что привез «мир для нашего времени». Очевидно, он либо не читал соответствующих страниц «Моей борьбы», либо не поверил им.

Возможно, человеку от природы свойственно верить в то, во что ему хочется верить.

Но были и немногие, кто прочел книгу и поверил, что написанное в ней сказано всерьез.

Уинстон Черчилль был одним из них. На протяжении всех 1930-х годов он снова и снова предупреждал: амбиции Гитлера не ограничиваются Рейнской областью, не ограничиваются Австрией, не ограничиваются Чехословакией. Его цель находится на востоке, и в той книге она описана совершенно ясно.

Гальдер тоже читал эту книгу, по крайней мере ее ключевые фрагменты. Он был профессиональным военным и оценивал эти тезисы с военной точки зрения. Его вывод был таким: хотелось бы надеяться, что это всего лишь политическая пропаганда, а не настоящий стратегический замысел.

Он ошибался.

---

30 января 1933 года Гитлер стал рейхсканцлером Германии. С того момента, как он закончил диктовку в Ландсбергской тюрьме, прошло меньше девяти лет.

С этого дня карта из «Моей борьбы» начала шаг за шагом превращаться в реальную карту.

В 1936 году немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область. Версальский договор прямо запрещал это. Британия и Франция предпочли бездействовать.

В марте 1938 года Германия присоединила Австрию. Толпы в Вене приветствовали Гитлера. Молодой человек, который когда-то скитался по этому городу униженным и нищим, вернулся туда в образе победителя.

В сентябре 1938 года было подписано Мюнхенское соглашение. Британия и Франция уступили Германии Судетскую область Чехословакии в обмен на лист бумаги, где Гитлер обещал больше не расширяться. Через шесть месяцев немецкие войска заняли всю Чехословакию.

1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу. Началась Вторая мировая война.

Каждый шаг соответствовал логике «Моей борьбы». Каждый шаг все больше приводил в недоумение тех, кто верил, что Гитлера можно насытить уступками и сдержать. Они не понимали происходящего потому, что пытались объяснить идеологически движимого человека обычной логикой государственных интересов.

Для человека, верящего, что он несет историческую миссию, уступки за столом переговоров всегда являются лишь тактической паузой, но никогда — настоящей остановкой.

---

Зимой 1940 года, когда Гальдер приступил к руководству разработкой плана «Барбаросса», перед ним и его штабными офицерами стояла сложная техническая задача: как за минимальное время и наиболее эффективным способом бросить более трех миллионов солдат на огромные пространства Советского Союза и уничтожить его вооруженные силы.

Это была задача, которую можно было считать в цифрах: расстояния, сроки, соотношение сил.

Но для Гитлера ее смысл был совершенно иным. Он думал не о том, «как выиграть войну», а о том, «как исполнить историческую миссию». Написанные им в «Моей борьбе» страницы теперь в его сознании обретали форму стали и карт.

5 декабря 1940 года Гитлер вызвал в берлинскую Рейхсканцелярию высших генералов командования сухопутных войск, чтобы выслушать доклад о плане похода на восток. Присутствовали Гальдер и Браухич. Начальник оперативного отдела Паулюс, тот самый будущий Паулюс Сталинграда, представил новый вариант развертывания сил.

Гитлер выслушал доклад и предложил несколько поправок. Его формулировки были спокойны и ясны, словно речь шла об обычных штабных учениях. После совещания он остался один и некоторое время стоял перед картой.

Никто не знает, о чем он думал в тот момент.

Но можно предположить: на этой карте он видел не только цели кампании и направления ударов. Он видел рукописные страницы «Моей борьбы» — о востоке, о жизненном пространстве, о необъятной земле, которая должна будет якобы возродиться под немецким плугом.

От неудачника в мюнхенской тюрьме до верховного главнокомандующего, готового направить крупнейшую военную операцию в истории человечества, Гитлер прошел шестнадцать лет. За эти шестнадцать лет его мировоззрение не изменилось. Изменились только ресурсы, оказавшиеся в его руках.

---

Жестокость истории в том, что это мировоззрение в итоге действительно было приведено в исполнение, причем в масштабе, превосходившем любое воображение.

Операция «Барбаросса» привела в движение триста три дивизии, три тысячи семьсот танков, более двух тысяч семисот самолетов, шестьсот тысяч автомобилей и развернулась одновременным наступлением на фронте протяженностью тысяча восемьсот километров. Подобного масштаба военной операции человеческая история прежде не знала и позднее уже не повторила.

Ее первопричиной была одержимая фантазия о земле и крови, когда-то записанная в тетрадях молодым человеком, проведшим юность в венских приютах для бедных.

Между этими двумя точками лежали двадцать лет политического накопления, коллективное унижение павшей империи, хрупкость демократической системы в час кризиса и бесчисленное множество обычных людей, которые каждый на своем месте приняли ошибочные решения.

Ни одна-единственная причина не может объяснить «Барбароссу». Но если искать начальную точку, несколько страниц «Моей борьбы» будут самым честным ответом.

---

Январь 1941 года. Берлин.

Работа в штабе вошла в напряженную фазу. Офицеры трудились больше двенадцати часов в день: готовили карты, подсчитывали снабжение, проигрывали варианты продвижения.

Однажды один из штабных офицеров Гальдера постучал в дверь его кабинета, держа в руках данные о ширине советской железнодорожной колеи. В них говорилось: советская стандартная колея составляет 1520 миллиметров, европейская — 1435 миллиметров. Разница равна восьмидесяти пяти миллиметрам. Это означало, что немецкие тыловые составы не смогут напрямую ходить по советским железным дорогам; каждый занятый участок придется перешивать, и только после этого его можно будет использовать.

Это была техническая деталь, но она предвещала огромный кошмар снабжения.

Гальдер записал это число, затем перевернул страницу и продолжил читать.

Перед ним лежала все более подробная карта. Три красные стрелы шли с запада на восток — к Ленинграду, Москве и Киеву.

Это было и направлением из «Моей борьбы».

Глава_3_Записная_книжка_Гальдера

Глава третья. Записная книжка Гальдера

В мире есть люди, для которых точность является верой.

Они не верят в судьбу, не верят в предчувствия, не верят ни одному суждению, которое нельзя подкрепить цифрами и логикой. Они верят картам, расписаниям, оперативным планам, многократно проверенным на учениях и расчетах. Это штабные офицеры — нервная система современной военной машины. Без них самый блестящий стратегический замысел остается набором пустых слов; с ними даже самая опасная авантюра получает холодную и строгую форму.

Франц Гальдер был одним из лучших среди таких людей.

Он родился в 1884 году в баварском Регенсбурге. Его отец был генералом, дед тоже служил в армии. В той семейной среде, где он вырос, военная карьера была не выбором, а наследством. Он поступил в Мюнхенское военное училище, окончил его с отличием, а затем последовательно продвигался по штабным должностям разных уровней. Во время Первой мировой войны он служил в штабе баварской группы армий и получил практический опыт координации войск в крупных операциях. После войны он сыграл заметную роль в восстановлении рейхсвера Веймарской республики. В 1938 году Гальдер сменил Бека на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск и стал главой высшего штабного органа германской армии.

Люди, знавшие Гальдера, описывая его внешность, почти всегда вспоминали круглые очки. Эти очки и неизменно аккуратный вид делали его похожим скорее на университетского профессора или библиотечного хранителя, чем на генерала. Он говорил кратко, выбирал слова точно и редко пользовался прилагательными. Он ненавидел расплывчатость, ненавидел преувеличение, ненавидел любое утверждение, которое нельзя было проверить.

Он вел дневник каждый день.

---

Дневник Гальдера начинается в августе 1939 года и заканчивается в сентябре 1942-го, в день, когда Гитлер снял его с должности начальника Генерального штаба. В течение этих трех лет почти каждый вечер после работы он пером заносил в записные книжки важнейшие совещания дня, решения и собственные оценки. Текст дневника предельно сжат, полон сокращений и стенографических знаков. Иногда это отдельные слова, иногда незаконченные фразы, но чаще всего — плотные ряды цифр: численность войск, расстояния, сроки.

Для человека, привыкшего читать литературные дневники, дневник Гальдера поначалу может показаться почти усыпляющим. В нем нет психологических описаний, нет эмоциональных признаний, нет размышлений о величии исторического момента. Есть только факты, цифры и короткие замечания, изредка — одна-две осторожно сформулированные реплики сомнения.

Но именно эта сдержанность сделала его одним из самых ценных первоисточников по истории принятия решений в Третьем рейхе. Потому что за этими цифрами и сокращениями скрывается холодная оценка военного ума, прошедшего самую строгую профессиональную школу и наблюдавшего происходящее изнутри.

Страница дневника от 31 июля 1940 года — одна из важнейших во всей записной книжке.

---

Это была среда.

Гитлер вызвал высших генералов командования сухопутных войск на свою виллу в Берхтесгадене — в Бергхоф на Оберзальцберге. Среди присутствующих были главнокомандующий сухопутными войсками Браухич, начальник Генерального штаба Гальдер и несколько генералов армейского уровня.

Бергхоф располагался на склоне Баварских Альп и смотрел вниз, на долину Зальцбурга. Здесь Гитлер решал множество важных дел; это было одно из его любимых рабочих мест. Он считал, что горный воздух помогает думать, и любил то ощущение превосходства, которое возникало при разговорах на высоте — как в буквальном, так и в символическом смысле.

Совещание началось во второй половине дня.

Сначала обсуждали операцию «Морской лев» — план высадки в Британии. Стороны снова выразили сомнения разной степени в возможности такой высадки. Проблемы флота по-прежнему не были решены, а мощь Королевского флота превращала переход через Ла-Манш в рискованную операцию. В воздухе Битва за Британию еще не была выиграна, и обещания Геринга становились все менее надежными.

Затем Гитлер резко сменил тему.

Согласно дневнику Гальдера, в этот момент Гитлер сказал примерно следующее: Британия держится потому, что ждет Советский Союз и Соединенные Штаты. Американский вопрос можно пока отложить, но Советский Союз — другое дело. Пока он существует, у Британии есть потенциальный союзник на континенте. Следовательно, уничтожение Советского Союза и есть путь к коренному решению британской проблемы и окончанию войны.

После этого он произнес ту самую фразу: Россия должна быть уничтожена весной 1941 года.

Гальдер стенографическими знаками занес ее в дневник, а затем продолжил записывать расчеты Гитлера: срок операции — пять месяцев; начать войну необходимо не позднее мая 1941 года; задействовать около ста двадцати дивизий. Цель кампании — не захват нескольких городов, а разгром главных сил русской армии, лишение ее способности продолжать сопротивление. Конечный рубеж продвижения — линия Архангельск — Волга.

Это был первый раз, когда Гитлер на официальном военном совещании назвал четкие сроки и масштаб похода против Советского Союза.

Перо Гальдера непрерывно двигалось по бумаге.

---

После совещания Гальдер выехал обратно в Берлин.

В трясущемся автомобиле он развернул дневниковую страницу того дня и, помимо уже сделанных стенографических записей, добавил несколько строк. Эти дополнения были такими же краткими, но в формулировках ощущалась большая тяжесть, чем обычно. Он записал, что стратегическое решение о походе против Советского Союза определено и что ему необходимо приступить к соответствующим оперативным исследованиям.

Он не написал: «Это ошибочное решение». Не написал и: «У меня есть возражения».

Это не было его стилем. И его положение не позволяло этого.

Но в дневнике есть одна деталь, заслуживающая внимания. После записи расчета Гитлера о «пяти месяцах на уничтожение Советского Союза» Гальдер поставил рядом вопросительный знак.

Всего один вопросительный знак.

Вероятно, это было самое близкое к сомнению выражение, на которое он тогда был способен.

---

Чтобы понять положение Гальдера в тот день, нужно понять сущность его отношений с Гитлером.

Гальдер не был членом НСДАП. Он не испытывал энтузиазма к нацистской идеологии и профессионально раздражался от все более сильного вмешательства Гитлера в военные вопросы. В 1938 году его предшественник Бек ушел в отставку, выступив против вторжения в Чехословакию. Сам Гальдер в то время тоже участвовал в рыхлом оппозиционном круге; некоторые люди пытались подготовить переворот, чтобы не дать Гитлеру начать войну. Этот план рухнул после подписания Мюнхенского соглашения: уступка Британии и Франции дала Гитлеру то, чего он хотел, и причина для переворота исчезла.

После этого Гальдер между профессиональным подчинением и личным суждением выбрал первое.

Он провел для себя границу: обязанность начальника штаба — выполнять приказы и давать профессиональные рекомендации, а не определять политическое направление. Его работа заключалась в том, чтобы армия могла выиграть войну, которую ей приказали вести, а не в том, чтобы ставить под вопрос саму необходимость этой войны.

Позднее многие использовали эту границу как оправдание, а многие критиковали ее как нравственную трусость. Ответ на этот спор зависит от того, кто отвечает.

Но одно несомненно: летом 1940 года Гальдер выбрал спрятать этот вопросительный знак в записную книжку, перевернуть страницу и приступить к разработке оперативного плана.

---

После 31 июля 1940 года темп работы Гальдера заметно ускорился.

Он собрал ключевых сотрудников Генерального штаба и начал предварительные оперативные исследования. Они шли по нескольким параллельным направлениям: оценка сил Советского Союза, изучение местности и транспортных условий в западных районах СССР, варианты переброски имеющихся немецких войск, анализ осуществимости снабжения.

Каждое направление вело к сложным вопросам, а каждый вопрос требовал большого объема данных и расчетов.

Одним из важных подчиненных Гальдера был генерал Эрих Маркс. Ему поручили составить первый вариант плана похода на восток. Маркс был чрезвычайно работоспособным штабным офицером и всего через несколько недель после получения задания представил первый полный проект оперативного плана, позднее известный как «план Маркса».

В этом проекте был предложен базовый каркас наступления на Советский Союз: главный удар на центральном направлении, продвижение к Москве; одновременно — вспомогательные наступления на северном и южном флангах. Цель заключалась в том, чтобы разгромить советские вооруженные силы в течение семнадцати недель после начала войны.

Гальдер внимательно изучил этот проект, внес поправки и включил его в более широкий процесс планирования. Одновременно он приказал другому штабному офицеру, Паулюсу, провести проверку плана на картах — крупную военную игру, которая должна была испытать его осуществимость.

Эта работа велась в условиях строгой секретности. Круг посвященных был ограничен несколькими людьми.

Штабные офицеры, участвовавшие в этой работе, много лет спустя в мемуарах описывали странное состояние: профессионально они были полностью погружены в задачу и с высочайшими требованиями прорабатывали каждую техническую деталь; но где-то в глубине у них возникало смутное беспокойство, ощущение, что масштаб и сложность этого дела превосходят все, с чем им когда-либо приходилось сталкиваться.

Тогда никто не сказал об этом вслух.

---

В более широком смысле главная задача Гальдера и его штабных офицеров состояла в том, чтобы превратить идеологический приказ в исполнимый военный план.

Сам этот процесс был полон противоречий.

Временные рамки, заданные Гитлером, — уничтожить Советский Союз за пять месяцев — строились на ключевом предположении: советская армия быстро рухнет после первого крупного удара, подобно тому, как французская армия рухнула в 1940 году. Внутри штаба это предположение вызывало сомнения разной степени, но никто не мог найти твердых данных, чтобы опровергнуть его: реальное состояние советских вооруженных сил во многом оставалось загадкой для немецкой разведки.

В ходе Большого террора 1937-1938 годов в Советском Союзе были расстреляны или заключены в лагеря многие высшие военачальники. Это многие считали доказательством тяжелого ослабления советской военной мощи. Маршал Тухачевский — один из главных двигателей модернизации Красной армии — был расстрелян в 1937 году по обвинению в «измене». Вместе с ним были уничтожены три командующих фронтами, тринадцать командующих армиями, пятьдесят командиров корпусов и сто пятьдесят четыре командира дивизий.

Германская военная разведка рассматривала эти цифры как свидетельство разрушительного удара по советской системе командования и на этом основании давала боеспособности Красной армии заниженную оценку.

Но у этой оценки была серьезная слепая зона: она недооценивала устойчивость советской промышленной мобилизации и боевую волю, которую советские люди могли проявить в войне на собственной земле.

В дневниках и позднейших воспоминаниях Гальдера его позиция по этому вопросу всегда оставалась двусмысленной. Он признавал сомнения, но также признавал, что при тогдашнем уровне информации у него не было достаточных оснований отрицать возможность молниеносной войны.

Это был честный ответ профессионального военного, столкнувшегося с неопределенностью, и одновременно предел откровенности человека, работавшего в конкретной политической среде.

---

Осенью 1940 года листья в Берлине начали желтеть, а работа в Генеральном штабе продолжалась размеренно и без лишней суеты.

Гальдер каждый день приезжал в кабинет к семи утра, разбирал отчеты и данные, поступавшие со всех направлений, обсуждал с подчиненными детали планов, затем готовил доклады для Гитлера и Браухича. После обеда иногда проходили совещания. Вечером он возвращался домой и заносил запись за день в свою записную книжку.

Между этой размеренной жизнью и планом, в разработке которого он участвовал, существовал тревожный контраст.

Но именно в этом и состоит природа штабной работы: огромные повороты истории раскладываются на ряд управляемых технических вопросов.

К концу октября Гальдер завершил первый полный вариант плана похода на восток и представил его Гитлеру. Гитлер возразил против очередности некоторых оперативных целей: он считал, что экономические ресурсы Украины и стратегическое значение Ленинграда не должны уступать Москве. Но общую рамку он одобрил.

5 декабря Гитлер снова вызвал Гальдера и Браухича для подробного доклада по оперативным исследованиям. После совещания исправленный вариант плана перешел в стадию окончательной доработки.

18 декабря Гитлер подписал директиву No. 21.

Гальдер записал этот факт в дневнике того же дня. Закончив запись, он перевернул страницу и на новой странице составил список дел на завтра.

---

Есть одна деталь, которую стоит отметить отдельно.

Рядом со страницей дневника Гальдера от 31 июля 1940 года прикреплен маленький листок бумаги. Это несколько строк памятки, которые он торопливо набросал после совещания. Почерк там более небрежный, чем в основном тексте дневника. На листке есть цифры по войскам и несколько линий — вероятно, схематический набросок направлений наступления.

Этот листок сохранился после войны при архивной обработке. Его поместили в прозрачный пластиковый конверт; теперь он хранится в папке Гальдера в Федеральном военном архиве Германии.

Исследователи, запрашивая этот документ, должны надевать белые хлопчатобумажные перчатки, прежде чем прикоснуться к папке.

Эти небрежные цифры и линии — самый ранний почерк операции «Барбаросса». От этих нескольких строк до перехода более чем трех миллионов человек через советскую границу прошло всего триста пятьдесят дней.

Триста пятьдесят дней.

В масштабе истории это лишь мгновение.

---

Много лет спустя Гальдера допрашивали в лагере для военнопленных союзников и спросили, выступал ли он когда-либо против решения о походе на Советский Союз.

Его ответ был тщательно взвешен. Он сказал, что у него были сомнения, что он поднимал технические вопросы, что в частных разговорах выражал тревогу из-за риска войны на два фронта.

Следователь спросил: но план вы все же разработали?

Гальдер на мгновение замолчал.

Потом сказал: да, я разработал план. Это была моя обязанность.

Этот ответ не удовлетворил следователя, но юридически доказать наличие преступления, за которое Гальдера можно было привлечь к суду, они не смогли. Он не участвовал непосредственно в исполнении военных преступлений, а оставленный им дневник, напротив, стал важным доказательством, раскрывающим процесс принятия решений Гитлером.

Гальдера освободили.

В 1972 году он умер у себя дома в Баварии в возрасте восьмидесяти семи лет. Его дневник был опубликован еще при его жизни и стал историческим источником, без которого невозможно обойтись при изучении Второй мировой войны.

В долгие годы старости он много раз давал интервью историкам, вспоминая то время. Его тон оставался холодным, аналитическим, почти без эмоций. Он говорил об ошибках оперативного планирования, о перекосах разведывательной оценки, о смертельном влиянии проблем снабжения.

Он редко говорил о том вопросительном знаке.

Одиноком вопросительном знаке, поставленном рядом с записью от 31 июля 1940 года.

В тот момент это было все, что он мог дать.

Глава_4_День_когда_Бок_получил_звонок

Глава четвертая. День, когда Бок получил звонок

В Пруссии существовал особый тип людей.

Они рождались в поместьях к востоку от Эльбы, их предки поколениями служили королям, а военная слава и земля были двумя опорами их чести. С детства они получали строгое военное воспитание, учились при любых обстоятельствах сохранять безупречный вид, учились подчиняться приказам и одновременно сохранять собственное суждение внутри этого подчинения. Они верили в честь, в долг, в то, что называли «прусским духом», — моральный кодекс, соединявший личную волю с государственной миссией. Он требовал верности и компетентности, мужества и сдержанности.

В Германии XX века таких людей становилось все меньше. Нацистское движение принесло иной темперамент: фанатизм, одержимость, презрение к традиционному порядку. Между офицерским сословием юнкерской аристократии и нацистскими партийцами пролегала культурная пропасть, хотя политически обе стороны выбрали сотрудничество.

Федор фон Бок принадлежал к последним представителям того прусского типа.

---

3 декабря 1880 года Бок родился в Кюстрине, прусском крепостном городе на Одере. Его отец был офицером прусской армии, мать происходила из юнкерской аристократической семьи. Он был единственным сыном, и с самого момента рождения траектория его жизни была в общих чертах определена: кадетский корпус, армия, поле боя, слава или смерть.

Он поступил в кадетский корпус Гросс-Лихтерфельде, одно из самых престижных военных учебных заведений Пруссии, воспитавшее поколения прусских генералов. Обучение там строилось на дисциплине, физической подготовке и тактическом мышлении, одновременно внушая почти религиозное чувство профессиональной чести. Именно там Бок усвоил военный кодекс, которому следовал всю оставшуюся жизнь.

В 1904 году он с отличием окончил военное училище и получил чин лейтенанта. Затем поступил в Военную академию, где прошел высшую подготовку штабного офицера. Там он проявил выдающиеся способности к тактическому анализу и впечатляющую работоспособность. Его наставники отмечали: острый ум, твердая воля, но временами чрезмерная упрямость.

Эта оценка сопровождала его всю военную карьеру.

---

Первая мировая война стала для Бока подлинным военным совершеннолетием.

К началу войны ему было тридцать три года, и он уже был опытным штабным офицером. Он служил и на Западном, и на Восточном фронте, участвовал в нескольких крупных операциях и получил практический опыт командования и координации войск в условиях войны высокой интенсивности. Он был известен тем, что шел впереди других: много раз лично выезжал на самые опасные передовые позиции, чтобы оценить обстановку. Это принесло ему уважение подчиненных и не раз поставило на грань смерти.

Сослуживцы дали ему прозвище: «священный огонь Кюстрина».

О происхождении этого прозвища существуют разные версии. По одной, оно связано с его яростным боевым духом, напоминавшим пламя. По другой — с тем, что даже в условиях крайней опасности он сохранял спокойствие, словно свеча, горящая на ветру и не гаснущая. Какой бы ни была версия, прозвище указывало на одно и то же качество: горящую профессиональную страсть и особое отношение к опасности.

Было и другое прозвище, более мрачное, ходившее между сослуживцами вполголоса: его называли «умирающим».

Оно возникло из-за одной привычки Бока на поле боя. Казалось, он не верил, что может умереть, или, точнее, относился к смерти с равнодушной готовностью. Там, где обычный человек отступил бы, он продолжал идти вперед. Начальники не раз предупреждали его, что не следует рисковать чрезмерно: ценность штабного офицера в его голове, а не в храбрости. Он вежливо принимал эти напоминания, а при следующей возможности снова поступал точно так же.

В 1918 году, когда война закончилась, его грудь была покрыта наградами, включая высшую прусскую военную награду — орден Pour le Merite. Он вышел из той войны одним из немногих офицеров, чья служба на всем ее протяжении оценивалась как безупречная.

Известие о поражении надолго заставило его замолчать. Он не сломался, как некоторые офицеры, и не бросился, как другие, искать новый выход в политическом движении. Он остался в армии и продолжил военную карьеру в стотысячном рейхсвере Веймарской республики, на тех ограниченных должностях, которые там были доступны.

Для него армия была его государством, как бы ни назывался политический строй этого государства.

---

В 1933 году Гитлер пришел к власти.

Бок к тому времени был уже генерал-лейтенантом и служил в Восточной Пруссии. Между ним и нацистским движением сохранялась сложная дистанция. Он не был членом НСДАП и не проявлял явного энтузиазма к гитлеровской политической агитации. Но он был националистом. Он поддерживал перевооружение Германии, поддерживал разрушение ограничений Версальского договора, поддерживал возвращение Германии статуса великой военной державы Европы. В этих вопросах его цели совпадали с целями нацистского режима.

Отношение Гитлера к Боку было противоречивым. Он ценил его боевой опыт и профессиональную репутацию, но относился с осторожностью к той жесткой прусской породе, которая в нем чувствовалась. Нацистское руководство вообще испытывало скрытую классовую зависть к юнкерскому офицерскому сословию: им были нужны военные знания этих людей, но они не хотели видеть их рядом с собой на равных.

Бок прекрасно понимал тонкость этих отношений, но предпочитал не обращать на нее внимания. Его миром была армия, а правила армии были теми правилами, которые он понимал и которым доверял. Что до политики, это была не его область.

В 1938 году он командовал войсками во время аншлюса Австрии, а затем сыграл важную роль в подготовке вторжения в Чехословакию. В сентябре 1939 года, во время польской кампании, он командовал группой армий «Север», вторгшейся в Польшу с направления Померании, и добился ключевого прорыва в районе Польского коридора.

В 1940 году, во французской кампании, он командовал группой армий «B», правым крылом всего наступления на Западе. Его войска вошли в Бельгию и Голландию, притянув внимание англо-французских сил к северному направлению и создав условия для прорыва танковых частей через Арденны в центре. После капитуляции Франции, 19 июля, Бок в зале берлинского Рейхстага получил фельдмаршальский жезл и был произведен в генерал-фельдмаршалы.

В тот день Гитлер на одной церемонии произвел в фельдмаршалы сразу двенадцать военачальников — самый массовый фельдмаршальский выпуск в истории Германии. Бок на трибуне принял тяжелый жезл из слоновой кости и серебра, спокойный, собранный и безупречный, как всегда.

---

В августе 1940 года Бок получил тот самый телефонный звонок.

Точная дата и детали разговора в разных источниках немного расходятся. Но несомненно, что вскоре после окончания французской кампании, тем летом, Бок получил уведомление из верховного командования: он назначается командующим группой армий «Центр» и будет отвечать за подготовку и руководство главным ударом на центральном направлении в будущей войне на Востоке.

Звонок застал Бока в его доме в западном пригороде Берлина.

Прямых записей о его реакции на это сообщение не сохранилось. В отличие от Гальдера, Бок не вел подробного дневника, а его личных текстов осталось сравнительно мало. Но по его последующим действиям и высказываниям можно предположить, что отношение к этому назначению было сложным.

С одной стороны, группа армий «Центр» была самой мощной из трех групп армий. Она имела две танковые группы — 2-ю танковую группу Гудериана и 3-ю танковую группу Гота, всего около тысячи семисот танков, ядро всей немецкой бронетанковой силы на Восточном фронте. Командование такой группировкой было шансом, от которого любому профессиональному военному было трудно отказаться.

С другой стороны, у Бока было собственное суждение о войне против Советского Союза.

Он не был безрассудным человеком. Многолетняя штабная подготовка приучила его оценивать риски перед принятием задачи, и он ясно понимал обширность советских пространств и сложность снабжения. Но в его системе ценностей этим суждениям было отведено свое место, а долгу — свое. Между ними проходила четкая граница.

Он принял назначение.

---

У Бока было почти упрямо ясное представление о стратегической цели похода на восток: нужно бить на Москву.

В последующие год с лишним именно это убеждение станет источником повторяющихся конфликтов между ним и Гитлером.

Логика Бока была прямой военной логикой: чтобы сломить волю государства к сопротивлению, нужно ударить по его центру. Москва была не только столицей Советского Союза. Она была главным узлом советской железнодорожной сети: почти все основные линии из европейской части страны на восток проходили через Москву. Захват Москвы имел бы не только политическое значение, но и мог перерезать главные транспортные артерии СССР, не позволив силам из разных регионов эффективно сосредотачиваться. Кроме того, советское Верховное командование, следуя инстинкту защиты столицы, неизбежно бросило бы лучшие части на московское направление, а это давало немецкой армии возможность уничтожить главные силы противника на важнейшем стратегическом направлении.

Одним словом: удар на Москву был самым прямым путем к стратегическому разгрому Советского Союза.

Гитлер думал иначе. Его больше занимали сельскохозяйственные ресурсы и промышленная база Украины, нефть Кавказа, символическое значение Ленинграда. В его стратегической картине Москва была лишь одной из нескольких целей, а не безусловно главной.

Это расхождение драматически проявится летом и осенью 1941 года. Но зимой 1940-го оно еще было лишь молчаливой уверенностью в глубине сознания Бока.

Он начал подготовку.

---

Подготовка группы армий «Центр» по масштабу и сложности превосходила все прежние образцы.

Боку нужно было согласовать действия двух танковых групп, двух полевых армий, многочисленных частей поддержки и вспомогательных подразделений, а также взаимодействие со 2-м воздушным флотом люфтваффе. Ему нужно было решить вопрос снабжения, самый болезненный для всех генералов, участвовавших в планировании. От районов сосредоточения до глубины Советского Союза линии снабжения должны были растянуться на сотни, а затем и на тысячи километров, тогда как дороги и железные дороги на советской территории были значительно хуже западноевропейских.

Ему требовалось подготовить несколько вариантов действий на случай разных реакций Красной армии. Ему нужно было координировать темп с группой армий «Север» и группой армий «Юг», чтобы сохранить единство всей операции.

Все это требовало времени, а время уходило.

Бок разместил свой штаб в Познани и каждый день работал со штабными офицерами до глубокой ночи. У него была привычка: после окончания работы он еще некоторое время стоял перед картой один, проверяя, как стыкуются отдельные части плана, и выискивая возможные слабые места. Он был командиром визуального типа, привыкшим напрямую считывать логику поля боя с карты.

Его начальник штаба Ханс фон Грейфенберг позднее вспоминал, что Бок был одним из самых сосредоточенных командующих, которых он встречал. На этапе разработки плана он почти не говорил ни о чем другом, не участвовал в нерабочем общении, не проявлял интереса к развлечениям или отдыху. Все его внимание было сосредоточено на карте, на трех направлениях наступления с запада на восток, на конечной точке, отмеченной красным карандашом, — Москве.

Грейфенберг запомнил и другую деталь: всякий раз, когда в обсуждении кто-то предлагал отклониться от московского направления, Бок незаметно возвращал разговор обратно. Он никогда не возражал громко, не вспыхивал, но его настойчивость была несокрушимой.

Москва. Обязательно Москва.

---

В военной карьере Бока было противоречие, которое так и не получило разрешения.

Он был человеком, чрезвычайно дорожившим честью, но режим, которому он служил, после 1939 года все труднее было совместить с самим понятием чести. Он командовал войсками, вторгавшимися в Польшу, Бельгию и Голландию, а все эти страны были суверенными государствами. С точки зрения любой традиционной военной этики такие действия трудно было просто назвать справедливой войной.

Бок никогда публично не высказывал моральных сомнений по поводу этих операций. Он был военным, он исполнял приказы, он побеждал. Это было объяснение, которое он мог предложить другим, и объяснение, которое он давал самому себе.

Но в частной переписке у него иногда проступало нечто иное: не совсем муки совести, скорее усталость. Усталость от времени, в котором ему довелось жить; усталость от системы, связывавшей военную славу с политической авантюрой.

Эта усталость не снижала его работоспособность и не толкала его к сопротивлению или отказу. Она просто существовала где-то внутри, как тихая трещина, медленно расширявшаяся по мере хода войны.

---

В январе 1941 года штаб Бока завершил предварительный оперативный план группы армий «Центр».

В его основе лежали огромные клещи: танковая группа Гудериана должна была ударить с юга, танковая группа Гота — охватить с севера, и два бронированных потока должны были сомкнуться в районе Минска или Смоленска, окружив и уничтожив главные силы советского Западного фронта. Затем, без остановки, наступление должно было продолжиться на восток. Цель — Москва.

По структуре этот план был прост. В исполнении — чрезвычайно сложен. Он требовал, чтобы две танковые группы продвигались в глубину с предельной скоростью, а пехотные армии, движущиеся медленнее, успевали следом и очищали окруженные районы от советских войск. Скорость была душой этого плана и одновременно его слабым местом. Любая задержка, любой перебой в снабжении, любое сопротивление Красной армии сверх расчетов могли вывести из строя весь этот точный механизм клещей.

Бок ясно понимал эти риски. В докладе верховному командованию он перечислил их один за другим, предложил соответствующие варианты реагирования и особо подчеркнул решающее значение снабжения.

Язык его доклада был точен, логичен и полон штабной строгости.

В конце доклада он одной фразой сформулировал свою оценку всей операции: если действия будут развиваться по плану, выход к Москве в течение четырех-шести месяцев возможен.

Он не добавил в доклад вторую половину фразы, которую знал про себя: но это ставка. Огромная ставка, где на кон поставлена лучшая часть германской армии.

Выиграть — значит переписать историю. Проиграть — значит...

Бок оставил вторую половину фразы при себе и закрыл папку с докладом.

---

Той зимой Бок иногда задерживался перед картой глубокой ночью и вспоминал Первую мировую войну.

Он вспоминал дни и ночи во фландрских грязных траншеях, молодых солдат, падавших рядом с ним, странное чувство ноября 1918 года, в котором невозможно было отделить облегчение от унижения. Почти все немецкие офицеры его поколения жили с клеймом, оставленным той войной.

Но каков был ее урок?

Одни вынесли из нее предупреждение: нельзя воевать на два фронта. Другие — догмат: молниеносная война является единственным выходом. Третьи — убеждение, что воля способна восполнить нехватку материальных средств. А некоторые не вынесли ничего, просто спрятали эти четыре года глубоко внутри и ждали случая доказать истинную силу германской армии.

Бок принадлежал к последним.

Он верил, что при достаточно сильном руководстве и достаточно точном исполнении та война не обязана была закончиться именно так. Он верил, что на этот раз все иначе: теперь у Германии лучшие в мире танковые войска и самая совершенная оперативная система. Он верил своим солдатам.

Он верил себе.

Эта уверенность не была безрассудством. Это была трезвая оценка собственных возможностей профессионального военного, который сорок лет прожил в армии. У нее были разумные основания. И у нее были опасные слепые зоны.

В следующем году история вынесет этой уверенности свой приговор.

---

В мае 1941 года группа армий «Центр» Бока завершила все предвоенное сосредоточение.

Три группы армий вдоль длинной границы от Финского залива до Черного моря постепенно занимали исходные позиции. Более двух миллионов девятисот тысяч немецких солдат, вместе с сотнями тысяч солдат союзных Германии стран, ждали в летних ночах Восточной Европы наступления назначенного часа.

В своем штабе Бок в последний раз проверил схему развертывания группы армий «Центр».

Гудериан на юге, Гот на севере, пехотные армии посередине, 2-й воздушный флот сверху. Направление каждой стрелы он видел уже сотни раз, каждую цифру проверял десятки раз.

Он был перфекционистом, но знал, что война не пойдет по идеальному плану. Война нарушает планы, создает неожиданности, проверяет истинную способность человека принимать решения после того, как план перестал работать.

Именно там по-настоящему решается победа или поражение.

Он долго стоял перед картой, затем повернулся и приказал офицеру связи отправить последний круг координационных телеграмм.

До 22 июня оставалось несколько недель.

В Советском Союзе пограничные части Сталина еще спали в своих казармах и ждали утра, которое придет совсем не так, как они ожидали.

В Берлине Гитлер в своей картографической комнате смотрел на три стрелы, направленные на восток.

В Познани Бок повесил шинель на спинку стула и начал читать последнюю за день разведывательную сводку.

История накапливала свою силу в последней тишине.

Глава_5_Молотов_в_Берлине

Глава пятая. Молотов в Берлине

Дипломатия — это другая форма войны.

Она заменяет снаряды словами, а поле боя — столом переговоров, но ее сущность остается той же: столкновение двух воль, столкновение двух систем интересов. Иногда провал одной дипломатической встречи меняет ход истории сильнее, чем поражение в сражении.

В ноябре 1940 года Вячеслав Молотов прибыл в Берлин.

Это был первый визит народного комиссара иностранных дел СССР и самого доверенного дипломатического исполнителя Сталина в столицу нацистской Германии на столь высоком уровне. Он прибыл специальным поездом на Ангальтский вокзал, и немецкая сторона встретила его с высшими почестями: почетный караул, военный оркестр, личное сопровождение Риббентропа. На улицах Берлина висели советские и германские флаги; два полотнища развевались рядом на ноябрьском холодном ветру.

На поверхности эта картина изображала дружественное сотрудничество двух великих держав. За ней скрывались два совершенно разных расчета и пролог к настоящему столкновению, которое всего через несколько месяцев потребует бесчисленных человеческих жизней.

---

Чтобы понять этот визит, нужно сначала понять соглашение, подписанное годом раньше.

23 августа 1939 года министр иностранных дел Германии Риббентроп прилетел в Москву и вместе с Молотовым подписал в Кремле Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, вошедший в историю как пакт Молотова — Риббентропа. Этот договор потряс весь мир: нацистская Германия и коммунистический режим СССР, идеологически непримиримые враги, за одну ночь стали внешними друзьями.

Открытая часть договора содержала обещание о ненападении. Секретный протокол делил Восточную Европу на германскую и советскую сферы влияния: Польша подлежала разделу, три прибалтийские страны отходили в советскую сферу, Финляндия и часть Румынии также молчаливо признавались направлениями советского расширения.

Через неделю Германия вторглась в Польшу, и началась Вторая мировая война. Затем Советский Союз вошел в Польшу с востока, и две армии встретились на польской земле. После этого СССР, следуя секретным договоренностям, последовательно присоединил Эстонию, Латвию и Литву, а в Финляндии начал дорого обошедшуюся Зимнюю войну, захватив Карельский перешеек.

Внешне советско-германские отношения в течение этого года с лишним сохраняли некую утилитарную стабильность. Стороны вели обширную торговлю: Советский Союз поставлял Германии зерно и сырье, Германия поставляла Советскому Союзу промышленное оборудование и военные технологии.

Но под этой спокойной поверхностью оба режима вели собственную игру.

Гитлер никогда не отказывался от стратегического намерения идти на восток против СССР. Советско-германский договор лишь выигрывал ему время, чтобы сначала решить вопрос на Западе. Сталин, в свою очередь, пытался использовать этот период мира для максимального расширения советского стратегического буфера и выигрыша времени, необходимого для модернизации Красной армии. Обе стороны обманывали друг друга, и обе знали, что другая сторона тоже обманывает. Но каждая считала, что время работает на нее.

В июне 1940 года Франция рухнула за шесть недель. Это известие потрясло Сталина и нарушило его расчет времени. Мощная Германия, господствующая на Западноевропейском континенте, была куда опаснее Германии, увязшей в войне на Западе. Он начал ускорять строительство советской пограничной обороны, наращивание военного производства и стратегическое развертывание в передовых районах.

Именно на этом фоне встал вопрос о поездке Молотова в Берлин.

---

Вячеслав Михайлович Молотов вступил в большевистскую партию еще в 1910-е годы и принадлежал к числу ранних верных сторонников Сталина. Он прошел через бесчисленные бури советской политики, видел, как множество его коллег исчезло в годы Большого террора, но сам неизменно оставался рядом со Сталиным и неизменно оставался жив.

Внешне он не походил на крупного политического деятеля. Круглое лицо, очки в металлической оправе, сдержанная мимика, медленная и размеренная речь. Первое впечатление от него было скорее как от школьного учителя или бухгалтера. Англичане дали ему прозвище «каменная задница»: говорили, что за столом переговоров он способен сидеть десять с лишним часов подряд, не показывая усталости и терпеливо изматывая волю противника.

В следующие два дня берлинских переговоров это прозвище получит полное подтверждение.

12 ноября переговоры начались официально.

Расчет Гитлера был таков: втянуть Советский Союз в лагерь держав оси и вместе с Германией, Италией и Японией разделить мир. Для СССР он намечал направление экспансии на юг: к Индийскому океану, к Персидскому заливу. Германия берет Европу, Япония — Восточную Азию, Италия — Средиземноморье, Советский Союз — индийское направление. Четыре державы делят мир, Британия достойно выходит из войны, война заканчивается.

В сознании Гитлера этот замысел имел внутреннюю логику. Он позволял выиграть время для переваривания победы над Францией и одновременно направить советские экспансионистские устремления подальше от германских интересов.

Он не ожидал, что Молотов разберет этот замысел до основания.

---

Молотов привез не согласие, а вопросы.

Один вопрос за другим: точные, острые, требующие деталей и не принимающие расплывчатых ответов.

С какой целью Германия размещает войска в Румынии? Каков характер соглашения Германии с Финляндией о транзите? Какие намерения у Германии в отношении Болгарии? Какова позиция Германии по венгерскому и югославскому вопросам? Как должно быть устроено будущее турецких проливов?

Риббентроп пытался перевести разговор на широкую картину мира. Он говорил Молотову, что Британия уже побеждена, война фактически окончена, и Советскому Союзу следует думать о крупной схеме раздела британского наследства.

Молотов не поддавался. Он продолжал спрашивать: что с Финляндией? Что с Румынией? Что с Болгарией?

Эти вопросы один за другим падали на стол переговоров, и каждый точно попадал в то место, где Германия меньше всего хотела давать ясный ответ.

Позднее Гитлер в письме Муссолини описывал эту встречу с заметным раздражением. Он писал, что Молотов был самым трудным переговорщиком из всех, кого ему доводилось видеть: у того была досадная способность возвращать любой широкий исторический рассказ к конкретным и неудобным деталям.

Для человека, привыкшего подавлять собеседников масштабным видением и личным обаянием, такая манера переговоров была особенно невыносима.

---

К концу первого дня стороны не достигли никакого существенного согласия.

Вечером Риббентроп устроил в честь Молотова торжественный ужин. И как раз в это время над Берлином появились бомбардировщики британских Королевских ВВС.

Прозвучала воздушная тревога, и гостей провели в подземное бомбоубежище министерства иностранных дел. Там Риббентроп и Молотов продолжили разговор. Риббентроп снова сказал Молотову, что Британия полностью разбита и больше не способна причинить Германии сколько-нибудь серьезные неприятности.

По воспоминаниям нескольких присутствовавших, Молотов поднял голову и спокойно спросил:

«Если Англия уже разбита, то в чьем бомбоубежище мы сейчас сидим? И чьи бомбы сейчас падают?»

В убежище на мгновение воцарилась тишина.

Риббентроп не ответил на этот вопрос прямо.

Эту фразу позднее много раз цитировали в истории дипломатии как классический пример молотовского юмора. Но в тот момент ее смысл был ясен и серьезен: советская делегация не интересовалась грандиозным немецким повествованием. Она приехала говорить о конкретных интересах, а не слушать рассказы.

---

13 ноября, во второй день переговоров, сохранилась та же картина.

Требования Молотова стали еще определеннее. Советский Союз хотел получить ясную поддержку Германии по финляндскому вопросу, чтобы иметь возможность окончательно решить проблему Финляндии в духе секретного протокола к советско-германскому договору. Советский Союз хотел получить ведущую роль в болгарском вопросе и включить Болгарию в свою сферу влияния. Советский Союз хотел добиться особого положения в вопросе контроля над турецкими проливами — Босфором и Дарданеллами, чтобы при необходимости проецировать силу через проливы в Средиземное море.

Каждое из этих требований точно попадало в сердцевину германского влияния на Балканах и в Восточной Европе.

Гитлер сидел напротив и слушал, как переводчик пункт за пунктом передает эти требования. Его лицо почти не менялось, но внутренне он уже вынес решение.

Советский Союз не был партнером, которого можно удовлетворить. У Советского Союза была собственная логика расширения, и эта логика в Восточной Европе и на Балканах вступала в коренное противоречие с германской логикой расширения. Попытка втянуть СССР в лагерь оси и совместно разделить мир под точными и конкретными вопросами Молотова превратилась в пустую конструкцию, которую трудно было защитить.

Что еще важнее, Советский Союз, который осмеливается предъявлять такие требования в Берлине, был Советским Союзом растущим, с ясными стратегическими намерениями. В глазах Гитлера такой Советский Союз был не союзником, а угрозой. Противником, которого необходимо уничтожить до того, как он станет еще сильнее.

Каждый вопрос Молотова невольно укреплял решимость Гитлера идти войной на восток.

---

Переговоры закончились днем 13 ноября. Стороны не опубликовали никакого содержательного совместного заявления.

Молотов специальным поездом покинул Берлин и вернулся в Москву.

25 ноября советский посол в Германии, действуя по инструкции, передал немецкой стороне список условий официального присоединения СССР к пакту четырех держав. В этот список вошли почти все требования, которые Молотов выдвигал в Берлине; местами они были сформулированы даже шире, чем устно.

Гитлер прочитал этот список, положил его в стопку бумаг и больше никогда не дал официального ответа.

Это молчание было его ответом.

В тот же период он приказал верховному командованию ускорить завершение окончательного плана «Барбароссы». 5 декабря он выслушал оперативный доклад Гальдера. 18 декабря он подписал директиву No. 21.

От отъезда Молотова из Берлина до подписания директивы No. 21 прошло всего тридцать пять дней.

---

Оценивая значение поездки Молотова в Берлин, историки часто сталкиваются с трудностью причинно-следственной связи. Стала ли неудача этих переговоров причиной того, что Гитлер окончательно решился на восточный поход, или Гитлер уже принял решение, а встреча лишь формально подтвердила его?

Вероятный ответ: в обоих вариантах есть доля правды, но акценты различны.

Намерение Гитлера идти войной на Советский Союз было ясно выражено еще в «Моей борьбе». В июле 1940 года в Берхтесгадене он уже назвал Гальдеру сроки восточного похода. В этом смысле поездка Молотова в Берлин не была причиной решения о войне. Она была катализатором: устранила последние сомнения Гитлера в том, может ли Советский Союз стать партнером, и превратила его восточную решимость из «уже очень сильной» в «непоколебимую».

Для Сталина итоги этой поездки стали сложным сигналом.

Молотов вернулся в Москву и доложил Сталину ход переговоров. Выслушав его, Сталин не сделал немедленного вывода о том, что Германия скоро нападет. Его суждение было таким: Германия не может начать войну на востоке, пока не решен британский вопрос; жесткие требования Молотова стратегически верны; у Советского Союза еще есть время продолжать подготовку.

В этой логике была своя рациональность, но она строилась на предположении о рациональности Гитлера — на предположении, что Гитлер не начнет новую войну, пока прежняя еще не закончена.

Это было предположение о рациональности, примененное к человеку, движимому идеологией.

Через семь месяцев эта ошибка Сталина будет исправлена самым жестоким образом.

---

После завершения берлинской поездки специальный поезд Молотова шел на восток сквозь зимнюю ночь.

Молотов сидел в вагоне и просматривал записи двух дней переговоров. Он был человеком документов, бюрократом, привыкшим понимать мир на бумаге, а не политиком, который чувствует опасность инстинктом. Его доклад будет точным, подробным, объективным. Он честно покажет разногласия между Германией и Советским Союзом. Но вряд ли сможет передать то, что висело в воздухе того убежища, — нечто, не поддающееся записи словами.

Это было предчувствие приближающейся войны.

Не каждый способен его уловить.

Но в Берлине, в подземном убежище министерства иностранных дел, временно использованном из-за британских бомб, в тех нескольких секундах молчания, когда Риббентроп не смог ответить прямо, история уже тихо сделала свой выбор.

---

Много лет спустя, когда война уже закончилась и нацистская Германия исчезла в руинах, исследователи пытались задать вопрос: если бы Молотов в Берлине вел себя гибче, если бы Советский Союз согласился на предложенную Германией схему раздела мира между четырьмя державами, пошла бы история по другому пути?

Это неразрешимое историческое допущение.

Но одно можно сказать точно: два дня Молотова в Берлине были последним по-настоящему стратегическим диалогом между Гитлером и Советским Союзом. После этого стороны больше не проводили официальных дипломатических встреч на высшем уровне. Обе тайно ускоряли подготовку к войне, обе верили, что война в конце концов придет, а различие состояло лишь в том, кто начнет первым, где начнет и каким способом.

18 декабря была подписана директива No. 21.

На этот вопрос появился ответ.

Зима на советско-германской границе была тихой и холодной. Солдаты по обе ее стороны еще не знали, что проживают последние месяцы мира.

В Москве советский меморандум, убранный в стопку немецких бумаг, все еще ждал ответа, который никогда не придет.

Глава_6_Директива_No_21

Глава шестая. Директива No. 21

Сколько листов бумаги нужно, чтобы один документ изменил мир?

Оперативная директива «Барбароссы» в подлиннике занимала девять страниц.

Девять страниц, пергаментная обложка, машинописный текст, собственноручная подпись Гитлера в правом нижнем углу последней страницы. После подписания этот документ был отпечатан всего в девяти экземплярах и направлен высшим командным органам сухопутных войск, флота и авиации, а также соответствующим отделам Верховного командования. Каждый экземпляр имел гриф строгой секретности, путь каждого был тщательно зарегистрирован.

18 декабря 1940 года эти девять экземпляров вышли из ставки «Вольфсшанце» и без шума вошли в нервную систему германской военной машины.

В тот день температура на советской границе держалась около десяти градусов ниже нуля. Пограничники топили печи в казармах, и ничто не казалось необычным.

---

Официальное название директивы No. 21 звучало так: «Директива о подготовке войны против Советской России».

Ее первая фраза многократно цитировалась в военной истории:

«Германские вооруженные силы должны быть готовы еще до окончания войны против Англии разгромить Советскую Россию в ходе одной быстрой военной кампании».

«Быстрой» — это слово несло в себе главное допущение всего оперативного замысла. Победа Германии должна была быть быстрой, должна была быть достигнута до того, как Советский Союз успеет полностью мобилизовать свои огромные людские и промышленные ресурсы. Если война затянется, неизбежно проявится германская проблема войны на два фронта, давление снабжения станет все труднее выдерживать, а необъятная советская глубина начнет мало-помалу стирать преимущества вермахта.

«Быстро» было единственным условием, при котором эта война вообще могла состояться.

Затем директива определяла направления действий и стратегические цели трех групп армий: группа армий «Север» должна была выступить из Восточной Пруссии и вдоль побережья Балтийского моря продвигаться к Ленинграду; группа армий «Центр» — из района Варшавы через Минск и Смоленск к Москве; группа армий «Юг» — из Южной Польши и Румынии к Киеву и на Украину.

Директива также устанавливала конечную цель операции: выйти на рубеж Архангельск — Волга и создать линию, отделяющую европейскую часть России от районов к востоку от Урала.

Весь оперативный план получил название операция «Барбаросса». Предполагаемая дата начала — до 15 мая 1941 года.

---

Фридрих Вильгельм Эрнст Паулюс, занимавший тогда должность первого обер-квартирмейстера Главного командования сухопутных войск, был одним из ключевых исполнителей, превращавших замысел «Барбароссы» в документ.

Через два года это имя болезненным образом войдет в немецкую историю. Но зимой 1940 года Паулюс был одним из лучших штабных офицеров Германии, известным строгим стилем работы и выдающимися организаторскими способностями.

Военные игры, которыми руководил Паулюс, стали важнейшим этапом разработки плана «Барбаросса». Их роль в военном планировании состояла в том, чтобы на картах смоделировать ход реальной войны, проверить осуществимость оперативного плана и обнаружить его слабые места.

В ноябре-декабре 1940 года Паулюс провел два раунда таких игр. Их результаты показывали: при условии, что Красная армия будет сопротивляться фронтально и не предпримет масштабного стратегического отступления, темп немецкого продвижения после Смоленска заметно снизится, а линии снабжения станут крайне напряженными. Игры также показывали: если советские войска применят эластичную оборону и будут менять пространство на время, немецкие операции окружения станет трудно провести в заранее намеченных районах.

Эти выводы были честно внесены в отчет.

Гальдер изучил отчет, сделал пометки, а затем в оперативном докладе Гитлеру изложил эти неблагоприятные факторы выборочно: он упомянул их, но поместил в общую оптимистическую рамку.

На совещании 5 декабря Гитлер выслушал доклад Гальдера и предложил несколько поправок. Самая важная касалась очередности оперативных целей: по его мнению, экономические ресурсы Украины и стратегическое значение Ленинграда на начальном этапе кампании должны были получить не меньшее внимание, чем Москва.

Эта поправка стала корнем стратегических разногласий германского командования в течение следующего года с лишним. Но в тот декабрьский день никто на совещании не выступил с официальным возражением.

Через тринадцать дней директива No. 21 была подписана.

---

В высшем командном слое Германии сомнения относительно «Барбароссы» существовали в разной степени. Это факт.

Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, по характеру был человеком, склонным избегать конфликтов. В частных разговорах он выражал тревогу из-за риска войны на два фронта, но так и не превратил эту тревогу в официальное и настойчивое возражение Гитлеру. Его положение внутри системы скорее подталкивало искать способ выполнить приказ, чем ставить под сомнение сам приказ.

Позиция Гальдера была сложнее. Он оставил тот вопросительный знак, записывал в дневнике свои сомнения, честно включал неблагоприятные факторы в отчеты о военных играх. Но он тоже не перешел границу профессионального подчинения и официально не сказал этой войне «нет».

Были и другие люди, чьи сомнения были глубже, но пространство для их выражения было уже.

Среди командующих группами армий некоторые в частном порядке считали, что возможность повторить успех французской кампании в блицкриге против Советского Союза вызывает принципиальные сомнения. Территория СССР более чем в двадцать раз превосходила территорию Франции, людские ресурсы Советского Союза были в несколько раз больше французских, а его стратегическая глубина означала, что даже при постоянном отступлении фронта у СССР останется пространство для отхода, перегруппировки и контрудара. Быстрый крах Франции во многом объяснялся тем, что ее центр принятия решений находился географически слишком близко к фронту, а политическая воля быстро распалась под ударом военного поражения. Советский Союз не был Францией.

Но эти сомнения так и не были выражены достаточно сильно. Причин было несколько.

Во-первых, победа во французской кампании породила коллективную ошибку суждения. Она пришла слишком быстро и слишком полно, укрепила миф о непобедимости германской армии и одновременно подорвала уверенность профессиональных военных в собственных оценках: если предыдущая авантюра Гитлера удалась, то почему не эта?

Во-вторых, после победы над Францией военный авторитет Гитлера достиг вершины. Его политические и военные решения 1936, 1938 и 1939 годов оказались успешными ставками, хотя почти все штабные офицеры тогда предсказывали, что эти ставки закончатся провалом. Такая череда удачных прецедентов создала среди генералов иррациональный авторитет фюрера.

В-третьих, в политической среде Третьего рейха открытое несогласие представляло реальную опасность. Бек когда-то ушел в отставку из-за несогласия, но многие видели и другую возможность: особое мнение не только будет проигнорировано, но и может навлечь политическое наказание.

Эти три причины наложились друг на друга и создали молчаливое соучастие: каждый понимал, что что-то не так, но каждый предпочитал подавить это чувство и продолжать исполнять свои обязанности.

---

18 декабря 1940 года. «Вольфсшанце», Восточная Пруссия.

Гитлер сидел в своем кабинете. На столе перед ним лежал текст директивы, прошедший несколько раундов правки.

Он не был человеком, который терпеливо занимался деталями документов. Он ненавидел длинные отчеты, громоздкие бюрократические процедуры и все, что заставляло его тратить много времени на чтение плотных страниц текста. Ему привычнее было говорить устно, стоять перед картой, жестами выражать стратегический замысел, а затем поручать другим превратить его в документ.

Но этот документ он должен был подписать лично.

Он перевернул страницы до последней, взял перо и в правом нижнем углу поставил свое имя: Адольф Гитлер.

Подпись была крупной и несколько небрежной — его обычный стиль.

Он положил перо и откинулся на спинку кресла.

На стене перед ним висела карта Восточной Европы. Три красные стрелы тянулись с запада на восток — к Ленинграду, Москве и Киеву.

---

Чиновники министерства иностранных дел Риббентропа вложили документ в конверты, поставили гриф строгой секретности и разослали в соответствующие ведомства.

Весь процесс занял всего несколько часов.

В берлинском Генеральном штабе Гальдер получил свой экземпляр. Он запер его в сейфе, затем вернулся к столу и продолжил разбирать другие бумаги, накопившиеся за день. В дневнике его запись об этом дне заняла всего несколько строк: директива No. 21 подписана, начать подготовительные мероприятия.

В штабе группы армий «Центр» в Познани начальник штаба Бока Грейфенберг получил уведомление. Он взял телефон и сообщил Боку. Бок выслушал, помолчал и сказал: хорошо, начинайте.

В Москве это был обычный день. Сталин в Кремле занимался государственными делами. На его столе лежали разведывательные донесения, в том числе сообщения о сосредоточении немецких войск в восточных районах Польши. Он прочитал их и отложил в сторону.

В казармах на западной границе Советского Союза солдаты наслаждались относительным зимним спокойствием.

Никто не знал, что с этого дня начала движение военная машина невиданного прежде масштаба, и целью ее была земля под их ногами.

---

После подписания директивы No. 21 подготовка «Барбароссы» перешла в ускоренную фазу.

Начались крупные переброски войск. Дивизии, освободившиеся во Франции, Бельгии и Голландии, поэтапно переводились на восток, через Польшу, к советской границе. Этот процесс требовалось вести с максимальной скрытностью, чтобы не вызвать тревоги у Советского Союза.

Для этого Верховное командование Германии разработало тщательно продуманную систему дезинформации под кодовым названием «Акула». Ее суть состояла в создании ложной картины: внешнему миру намекали, что германское военное сосредоточение на востоке предназначено либо для накопления сил к операции «Морской лев» против Англии, либо для защиты фланга вермахта от возможной британской угрозы через Ближний Восток.

Одновременно германское министерство иностранных дел уверяло советского посла Шмидта, что отношения между двумя странами хорошие, а размещение войск на востоке является обычной перегруппировкой.

Советская разведка получала множество предупреждений из разных источников: британские дипломатические ноты, донесения собственных советских разведчиков, подробные сообщения тайного агента в Японии Рихарда Зорге — вплоть до приблизительной даты нападения.

Но Сталин не верил этим предупреждениям. Его оценка оставалась прежней: Гитлер не откроет Восточный фронт, пока британский вопрос не решен.

Логика этого суждения не была полностью лишена основания, но она смертельно недооценивала роль идеологии в принятии решений Гитлером. Для Гитлера британская проблема, конечно, существовала, но восточный поход против Советского Союза никогда не был решением, требующим ожидания лучшего момента. Это была вера, судьба, давно записанная между строк «Моей борьбы».

Момент никогда не «созревает» сам. Люди веры не ждут созревания момента.

---

В месяцы после подписания директивы дневник Гальдера становился все плотнее и все больше наполнялся цифрами.

Цифры переброски войск, цифры материальных запасов, расписания железнодорожных перевозок, расчеты снабжения. Каждая страница была исписана тесными записями: штабной офицер в точке исторического перелома на самом точном языке, которым он владел, отслеживал движение огромной машины.

Однажды он записал в дневнике, что развертывание на востоке уже превысило две трети от запланированного.

Он не добавил никаких размышлений. Просто отметил число и перевернул страницу.

Рядом с той страницей не было вопросительного знака.

К тому времени для вопросительных знаков уже не оставалось места. Исторический двигатель был запущен. У него была собственная инерция, собственное направление и собственная масса, которую уже нельзя было легко изменить.

---

Директива No. 21 была документом о смерти.

Не о смерти в метафорическом смысле, а о конкретной смерти, исчисляемой миллионами людей. Военная операция, которую она планировала, в следующие годы приведет к крупнейшим человеческим потерям в истории войн. Потери Советского Союза в Великой Отечественной войне, по осторожным оценкам, составили двадцать семь-двадцать восемь миллионов человек, включая огромное число мирных жителей. Военные потери Германии превысили пять миллионов. Кроме того, были миллионы военнопленных, погибших после пленения, и мирных жителей, уничтоженных на оккупированных территориях.

Все это началось с девятистраничного документа.

История иногда застывает в конкретных предметах — договоре, письме, приказе. Слова на тех девяти страницах были одними из самых тяжелых слов XX века.

Гитлер поставил подпись и вернул перо на подставку.

За окном зима Восточной Пруссии была тихой и ледяной.

До начала операции «Барбаросса» оставалось сто восемьдесят пять дней.

Глава_7_Три_меча

Глава седьмая. Три меча

Война — это искусство силы и искусство распределения.

Сколько у вас людей, сколько орудий, сколько танков, сколько самолетов — это сила. Где вы их разместите, в каком соотношении, какому направлению поручите главный удар, какому — сковывание противника, — это распределение. Великий полководец часто не тот, у кого больше всего силы, а тот, кто лучше всех понимает, как ее распределить.

Операция «Барбаросса» была крупнейшей военной операцией в истории человечества, и схема распределения ее сил стала результатом многомесячных расчетов и игр германского Генерального штаба.

В основе этой схемы лежали три меча.

---

Перед рассветом 22 июня 1941 года вдоль советско-германской границы, протянувшейся от Финского залива до Черного моря на тысячу восемьсот километров, три немецкие группы армий завершили окончательное боевое развертывание.

Три группы армий, вместе с силами на финском направлении, насчитывали в общей сложности около трехсот тридцати дивизий. Из них сто пятьдесят три были немецкими; еще более пятидесяти дивизий составляли войска союзных и зависимых государств — Румынии, Венгрии, Италии, Словакии и других. В операции участвовало около трех миллионов немецких солдат и более полумиллиона солдат союзных Германии стран. Танков и штурмовых орудий было около трех тысяч трехсот пятидесяти. Самолетов — около двух тысяч семисот семидесяти.

Кроме того, имелось шестьсот тысяч автомобилей разных типов и семьсот пятьдесят тысяч лошадей.

Число лошадей — одна из тех цифр этой войны, которые чаще всего упускают из виду, но которые говорят особенно многое. В середине XX века снабжение германской армии по-прежнему в значительной степени зависело от тягловой силы животных. Между этим фактом и современным образом немецких танковых войск, который они демонстрировали на поле боя, лежала пропасть, заставляющая задуматься.

Но в ночи перед 22 июня те семьсот пятьдесят тысяч лошадей тихо ждали в приграничной полосе, как и их хозяева.

---

Три группы армий, три направления, три командующих.

Группа армий «Север». Командующий — генерал-фельдмаршал Вильгельм Риттер фон Лееб.

Лееб родился в 1876 году и был самым старшим из трех командующих группами армий. По характеру он был спокойным и осторожным, имел репутацию «специалиста по обороне». Во французской кампании его группа армий «C» сковывала линию Мажино, а не наносила главный удар. К нападению на Советский Союз он относился с оговорками, но в рамках подчинения добросовестно выполнил предвоенную подготовку.

Группа армий «Север» включала 16-ю армию, 18-ю армию и 4-ю танковую группу под командованием Гёпнера. Общая численность — около двадцати девяти дивизий, танков — более шестисот.

Ее задача состояла в том, чтобы выступить из Восточной Пруссии, пройти через Прибалтику и наступать на Ленинград.

Ленинград — второй город Советского Союза, колыбель большевистской революции, северная столица, основанная Петром Великим. В стратегическом представлении Гитлера Ленинград имел огромное символическое значение: уничтожить этот город значило духовно сокрушить исток советской революции.

Группа армий «Север» была самой слабой из трех, но ее задача не была легкой. Рельеф Прибалтики — озера, болота и густые леса — создавал естественные препятствия для маневра танковых войск. Плотность дорожной сети между Восточной Пруссией и Ленинградом была значительно ниже, чем в центральном районе, а снабжение должно было постоянно сталкиваться с трудностями.

---

Группа армий «Юг». Командующий — генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт.

Среди трех командующих Рундштедт пользовался наибольшим авторитетом и большим уважением Гитлера. Он родился в 1875 году, происходил из прусской юнкерской аристократии и был представителем старшего поколения военных. Во французской кампании он командовал группой армий «A» и лично контролировал танковый прорыв через Арденны, став одним из главных создателей той блистательной победы.

Он был сложным человеком. В личном темпераменте он держал аристократическую дистанцию от нацизма, но профессионально подчинялся каждому приказу, который давала ему система. Он участвовал в польской кампании, знал о военных преступлениях на Востоке и предпочел разделить профессиональную ответственность и ответственность нравственную. Это разделение стало общей моральной проблемой многих немецких генералов того времени и одним из общих обвинений, с которыми они позднее столкнулись на суде истории.

Группа армий «Юг» включала 6-ю армию, 17-ю армию, 11-ю армию, в составе которой действовали румынские части, а также 1-ю танковую группу Клейста. Вместе с румынскими и венгерскими союзными войсками она насчитывала около сорока одной немецкой дивизии и более сорока дивизий союзников; танков — свыше шестисот.

Ее задача состояла в наступлении на Украину, захвате Киева, контроле над бассейном Днепра и дальнейшем открытии пути к Кавказу.

Украина была хлебной житницей Советского Союза, Донбасс — его промышленным сердцем, Кавказ — источником нефти. В стратегической и экономической картине Гитлера контроль над этими землями означал лишить СССР материальной основы для продолжения войны.

Но группа армий «Юг» сталкивалась с особой трудностью: украинская глубина была огромной, советские силы на этом направлении были сравнительно многочисленны, а боеспособность союзных войск была неоднородной. У Клейста была только одна танковая группа, а не две, и это означало, что танковый ударный потенциал на юге значительно уступал центральному направлению.

---

Группа армий «Центр». Командующий — генерал-фельдмаршал Федор фон Бок.

Это был самый острый из трех мечей.

Группа армий «Центр» включала 4-ю армию под командованием фон Клюге, 9-ю армию под командованием Штрауса и, самое важное, 2-ю танковую группу Гудериана и 3-ю танковую группу Гота.

Две танковые группы вместе имели около тысячи семисот танков. Эта цифра была равна совокупной танковой силе групп армий «Север» и «Юг».

Ее задача состояла в том, чтобы продвигаться в глубину по древнему коридору запад — восток: Варшава — Брест — Минск — Смоленск, уничтожить главные силы советского Западного фронта, а затем, если воля Бока будет проведена до конца, идти дальше на восток и брать Москву.

Почему центр был сильнейшим?

Ответ очевиден на карте: этот коридор был самым прямым и ровным путем из Западной Европы к Москве. Расстояние по прямой от Варшавы до Москвы составляло около тысячи двухсот километров. На пути не было ни больших гор, ни моря; местность была сравнительно открытой и подходила для крупного маневра танковых войск. Поставить самую сильную группировку на самый прямой путь — это базовая военная логика.

Именно по этому коридору Бок намеревался вонзить свой двухголовый танковый меч в тело Советского Союза.

---

Гудериан.

Среди всех участников операции «Барбаросса» это имя было связано с танковой войной теснее любого другого.

Хайнц Вильгельм Гудериан родился в 1888 году в Кульме. Его отец был прусским офицером. Гудериан служил в Первую мировую, но та война была прежде всего войной окопов и не дала его танковому таланту пространства для проявления. После войны он начал систематически изучать теорию механизированной войны, много читал труды британских военных теоретиков Фуллера и Лиддела Гарта, а затем, исходя из германских условий, разработал собственную систему танковой войны.

В 1937 году он издал книгу «Внимание, танки!», где последовательно изложил принципы сосредоточенного применения танковых войск, быстрого прорыва и глубокого вклинения. Книга вызвала широкий интерес в немецкой военной среде и привлекла внимание Гитлера.

В 1939 году, в польской кампании, Гудериан командовал 19-м моторизованным корпусом и с поразительной скоростью разрезал польские войска, доказав действенность своей теории на практике.

В 1940 году, во французской кампании, он вел танковую группу через Арденны и серповидной дугой отсек стратегическую глубину союзников. Скорость его продвижения была такой, что даже собственное начальство встревожилось. В какой-то момент OKH, Главное командование сухопутных войск, приказало ему остановиться и ждать подхода пехоты, но он продолжил наступление почти на грани неповиновения. Итог показал, что он был прав.

Он был человеком, верившим, что скорость и есть сила. Для него остановка танковых войск равнялась смерти: остановиться значит дать противнику время вновь организовать оборону, подставить себя под огонь его артиллерии и противотанковых орудий, потерять внезапность — самое драгоценное преимущество на поле боя.

В его тактическом словаре слово «остановка» было опасным словом.

План похода против Советского Союза был для него соблазнительным вызовом: огромные русские равнины теоретически казались идеальным полем для крупного маневра танковых войск. В начале 1941 года он всерьез изучал местность и противника, с которыми ему предстояло столкнуться. Его оптимизм соседствовал с тревогой: оптимизм рождался из уверенности в боеспособности своих частей, тревога — из ясного понимания проблем снабжения в глубине Советского Союза.

Его 2-я танковая группа имела пять танковых дивизий, три моторизованные пехотные дивизии и приданные пехотные части. Общая численность — около ста пятидесяти тысяч человек, танков — более девятисот.

Они должны были выступить из района Брест-Литовска, ударить на Минск, а затем продолжить движение на восток, прямо к Смоленску.

---

Гот.

Герман Гот родился в 1885 году в Нойруппине. Как и Гудериан, он был одним из лучших немецких командиров танковой войны, но их стили резко различались.

Гудериан был агрессивен, громок, порой почти безрассуден. Гот был спокойнее, холоднее и лучше держал равновесие между скоростью и устойчивостью. Он тоже верил в принцип сосредоточенного применения танковых войск, но в ходе продвижения уделял безопасности флангов и линиям снабжения больше внимания, чем Гудериан.

Оба отлично проявили себя во французской кампании и уже привыкли к существованию друг друга. В плане операции «Барбаросса» их две танковые группы должны были образовать огромные клещи: Гудериан врезается с юга, Гот охватывает с севера, и в районе Минска или Смоленска они окружают и уничтожают главные силы советского Западного фронта.

3-я танковая группа Гота имела четыре танковые дивизии и три моторизованные пехотные дивизии. Общая численность — около ста двадцати тысяч человек, танков — более восьмисот.

Они должны были выступить из района Сувалок, обойти Минск с севера и глубоко вклиниться в советскую территорию.

---

У Бока было собственное представление о том, как использовать эти две танковые силы.

Он хотел не методичного продвижения, не движения шаг за шагом, не ожидания, пока пехота полностью запечатает кольцо окружения. Он хотел скорости. Хотел продвинуть фронт на такую глубину, откуда уже не будет возврата, прежде чем советский Западный фронт успеет среагировать.

Его оперативный план по сути был рискованной ставкой: двумя танковыми группами на предельно высокой скорости прорваться глубоко вперед, создать огромную обстановку окружения, а затем предоставить подходящей пехоте завершить закрытие кольца. В ходе всего процесса фланги танковых частей довольно долго оставались бы открытыми, а линии снабжения растягивались бы до предела.

Это требовало, чтобы каждое звено в исполнении работало с максимальной эффективностью: танковые части должны быть достаточно быстрыми, пехота — достаточно настойчивой, авиация — эффективно подавлять советскую воздушную мощь и тыловую поддержку, снабжение — поддерживать минимум необходимого в крайне напряженных условиях.

Если ломалось хотя бы одно звено, весь точный замысел мог мгновенно превратиться в катастрофу.

Но Бок верил, что это возможно. Он видел, что делал Гудериан во Франции, и знал, какой темп продвижения немецкие танковые войска способны развить при идеальных условиях. Он соединил это знание со своей оценкой местности перед ним и пришел к выводу.

В докладе Гальдеру он своим обычным точным языком описал план и отдельно указал условия, при которых он может сработать.

Гальдер прочитал, сделал пометки в нескольких местах и включил доклад в общий оперативный план.

---

Воздушная мощь была режущей кромкой этих трех мечей.

В операции «Барбаросса» люфтваффе распределили для поддержки трех групп армий. Группе армий «Центр» соответствовал 2-й воздушный флот под командованием Альберта Кессельринга, один из самых опытных немецких инструментов тактической воздушной поддержки.

В начале войны первоочередной задачей люфтваффе было уничтожить советскую авиацию — уничтожить на земле, пока советские самолеты еще стоят на аэродромных полосах. Успех или провал этой задачи прямо определял, насколько сухопутные войска смогут затем продвигаться без угрозы с воздуха.

Предпосылкой этой задачи была внезапность. Если советская авиация получит предупреждение до начала войны и рассредоточит самолеты по внутренним аэродромам, первый удар люфтваффе потеряет большую часть эффекта.

Внезапность была самой хрупкой, но и самой важной картой во всей ставке операции «Барбаросса».

---

В последние недели перед 22 июня в приграничной полосе шло одно из крупнейших предвоенных сосредоточений в истории человечества.

Каждую ночь тысячи и десятки тысяч военных машин двигались в темноте на восток, доставляя солдат и технику на исходные позиции. Днем это движение по возможности прекращалось, чтобы его не обнаружила советская разведывательная авиация. Солдатам говорили, что они участвуют в обычных военных учениях или готовятся к операции против Британии.

Многие солдаты не верили этому объяснению: направление было на восток, а Британия находилась на западе. Но никто не задавал вопросов.

На другой стороне советской границы пограничные части Красной армии получали все новые донесения о немецком сосредоточении. Эти донесения поднимались по инстанциям, наконец доходили до Москвы и ложились в толстые папки.

На большей части таких донесений появлялась резолюция: «В архив».

---

В ходе последней предвоенной инспекции Бок некоторое время ехал автомобилем вдоль фронта группы армий «Центр».

За окном солдаты размещались под прикрытием лесов и деревень. Танки и орудия были закрыты маскировочными сетями; с воздуха их почти невозможно было различить. Полевые кухни выпускали дым, солдаты стояли в очередях за едой и тихо разговаривали.

Бок отметил одну вещь: состояние солдат было хорошим. После двух побед, в Польше и во Франции, эта армия обладала особой уверенностью победителей. Они верили своему оружию, своей подготовке, своим командирам.

Такая уверенность — самый ценный нематериальный капитал армии и одновременно то, что легче всего разрушается при столкновении с жестокой реальностью.

Бок молча оценивал увиденное, затем велел водителю ехать дальше.

На севере ждала группа армий Лееба. На юге ждала группа армий Рундштедта. В центре ждала его собственная группа армий, самый острый меч из трех.

Три меча в одной руке ждали приказа.

Еще не сейчас.

Но уже очень скоро.

Глава_8_Танковая_философия_Гудериана

Глава восьмая. Танковая философия Гудериана

1916 год. Битва на Сомме.

Британская армия впервые применила танки в бою. Это были тяжелые железные коробки, часто ломавшиеся и ползшие по грязному полю со скоростью пехотинца. Военные авторитеты того времени довольно быстро определили им место вспомогательного оружия: полезного, но неспособного изменить саму форму войны.

Большинство наблюдателей видели в этих громоздких машинах только недостатки.

Один молодой немецкий офицер увидел нечто другое.

Его звали Хайнц Гудериан. Ему было двадцать восемь лет, он служил офицером связи на Западном фронте. Он прочитал донесения о первом боевом применении танков на Сомме, а затем в его голове начался долгий мысленный эксперимент: что будет, если эти машины использовать не поодиночке и не разрозненно, а большими массами; если они будут не ползти позади пехоты, а идти впереди нее; если станут не вспомогательной силой, а главной?

Как тогда изменится поле боя?

На завершение этого мысленного эксперимента ушло почти двадцать лет. Затем он был проверен войной на земле Европы.

---

Путь Гудериана отличался от пути прусских аристократических офицеров вроде Гальдера или Бока. Его отец был профессиональным военным, но происходил из сравнительно обычной семьи и не имел за спиной юнкерского рода. Свое положение Гудериан строил на интеллектуальном упорстве и тонком чутье к новому, постепенно зарабатывая репутацию внутри военной системы.

После Первой мировой войны он продолжил службу в рейхсвере Веймарской республики и был назначен на должности, связанные с транспортом и механизированными частями. В то время это не выглядело престижным направлением: механизированные войска в послевоенной немецкой армии находились на периферии, Версальский договор жестко ограничивал их развитие, танки были запрещены, а теория танковой войны могла существовать только на бумаге.

Но именно это «периферийное» положение дало Гудериану много времени для размышлений и сравнительно свободное пространство.

Он начал систематически читать иностранные военные труды. Сильнее всего на него повлияли британские теоретики Бэзил Лиддел Гарт и Джон Фредерик Чарльз Фуллер. Фуллер во время Первой мировой участвовал в разработке плана битвы при Камбре 1917 года, первой операции с массированным применением танков. Хотя из-за проблем с последующим взаимодействием ожидаемого прорыва тогда добиться не удалось, Камбре показал возможность сосредоточенного использования бронетанковой силы. Лиддел Гарт на более широком стратегическом уровне обосновывал ценность быстрого прорыва и глубокого вклинения механизированных частей.

Гудериан жадно усваивал эти идеи, затем соединял их с немецкими условиями и постепенно выстраивал собственную теорию танковой войны.

Его главный вывод можно сформулировать одной фразой: скорость сама по себе является защитой.

---

Эту фразу нужно объяснить, потому что она переворачивала интуитивные представления большинства военных о танке.

Традиционная точка зрения видела ценность танка в его толстой броне: он способен выживать под огнем противника, а затем использовать свое огневое превосходство. По этой логике танк был защищенным наступательным оружием; скорость вторична, решающей является толщина брони.

Гудериан думал противоположно. Он считал, что танк, слишком зависящий от брони, превращается всего лишь в медленно движущийся дот, а его живучесть на поле боя ниже, чем кажется. Он достаточно медленен, чтобы противник успел организовать противотанковый огонь, подтянуть артиллерию и построить новую линию обороны.

Настоящая защита состоит в том, чтобы к моменту реакции противника уже не находиться на прежнем месте.

Скорость — лучшая броня.

Из этого вывода вытекала вся суть его теории танковой войны. Танковые войска должны применяться сосредоточенно, а не раздаваться пехоте небольшими приданными частями. Их главная цель — не уничтожать передовую позицию противника, а прорвать ее и затем с максимальной скоростью уйти в глубину, разрушая систему командования, тыловые линии и стратегические резервы врага. Задача пехоты и артиллерии — следовать за танками, расширять и закреплять прорыв, а не идти впереди них.

Коротко: танки впереди, все остальное позади; скорость прежде всего, остальное потом.

---

В 1937 году вышла книга «Внимание, танки!».

Она вызвала спор в немецкой военной среде. Сторонники считали, что книга представляет будущее механизированной войны. Противники утверждали, что она слишком радикальна, недооценивает фундаментальное значение пехоты и снабжения и ставит слишком много на оружие, у которого еще остается множество технических ограничений.

Спор так и не был окончательно решен в теории. Его разрешило поле боя.

В сентябре 1939 года, во время польской кампании, Гудериан командовал 19-м моторизованным корпусом и показал поразительную скорость продвижения в Польском коридоре и на брестском направлении. Образ польской кавалерии, бросающейся на немецкие танки, стали использовать как символ столкновения двух эпох. Исторически этот образ был преувеличен, но военное отставание, которое он символизировал, действительно существовало.

В мае 1940 года, во французской кампании, Гудериан командовал 19-м моторизованным корпусом и был одним из главных элементов того танкового острия, которое прошло через Арденны.

13 мая его танки форсировали Маас и прорвали французскую оборону. В следующие дни темп продвижения стал настолько высоким, что его начальники — командующий 12-й армией Лист и штаб группы армий «A» выше него — почувствовали тревогу.

17 мая OKH приказало Гудериану остановиться и ждать, пока укрепится вся линия фронта.

Гудериан отказался.

Точнее, он отказался обходным образом: доложил начальству, что предпримет «разведывательное продвижение», а не полноценное наступление. После этого его танки продолжили движение, устремившись на запад, к побережью Ла-Манша.

Когда его передовые части у Абвиля вышли к берегу пролива, стратегическое тело англо-французских союзников уже было рассечено. Эвакуация из Дюнкерка началась именно на этом фоне.

То «неповиновение» Гудериана после событий было признано правильным. Его не наказали; напротив, он получил прозвище «быстрый Хайнц» и стал символом немецкой танковой войны.

Но в этом эпизоде скрывалась и тревожная тень: как поведет себя в будущем человек, привыкший доказывать свою правоту результатом и превращать такой образ действий в постоянный стиль, когда столкнется с проблемами, которые нельзя решить скоростью?

---

В начале 1941 года Гудериан начал систематически изучать советский театр войны.

Он получил разведывательные оценки состояния Красной армии, читал подробные материалы о местности в западных районах Советского Союза, изучал плотность и качество советской железнодорожной и дорожной сети.

На его карте от Бреста до Минска было триста километров, от Минска до Смоленска — триста шестьдесят, от Смоленска до Москвы — триста восемьдесят. Вместе — больше тысячи километров.

Во Франции его танковые части за десять дней прошли около четырехсот километров. Во Франции дороги были мощеными, снабжение сравнительно достаточным, а противник психологически уже приближался к краху.

Советский Союз не был Францией.

Во внутренних выступлениях перед подчиненными Гудериан признавал особенности советского театра: дорожные условия значительно хуже, чем в Западной Европе, линии снабжения растянутся на беспрецедентную длину, а стойкость советских войск, сражающихся на собственной земле, нельзя сравнивать с французской армией.

Но его вывод оставался оптимистичным. Он считал, что если на первом этапе кампании достаточно быстро уничтожить живую силу советского Западного фронта и сломить способность СССР к организованному сопротивлению до завершения его огромной военной мобилизации, победа достижима.

Ключом снова была скорость.

---

Его 2-я танковая группа была материальным воплощением этой философии.

Более девятисот танков, пять танковых дивизий, три моторизованные пехотные дивизии, а также приданные инженерные, артиллерийские, зенитные и тыловые части. На тот момент это была одна из самых мощных бронетанковых ударных группировок, когда-либо собранных какой-либо армией мира.

Но девятьсот танков не были девятьюстами одинаковыми машинами.

Основу танковой группы Гудериана составляли танки PzKpfw III и PzKpfw IV. Третий танк имел 50-мм пушку, хорошую скорость и среднюю броню; четвертый танк был вооружен короткоствольной 75-мм пушкой, обладал большей огневой мощью, но несколько уступал в скорости. Кроме того, имелось много PzKpfw II и чешских PzKpfw 38(t) — более ранних моделей с тонкой броней и слабым вооружением, но в значительном количестве.

Советский Т-34 в 1941 году уже начал поступать в войска серийно, но до войны Гудериан знал о нем очень мало. Имеющиеся у него сведения о советских танках основывались главным образом на опыте советских бронетанковых частей в гражданской войне в Испании и в Зимней войне с Финляндией. Этот опыт показывал, что у советских танков есть заметные недостатки как в технике, так и в тактическом применении.

После 22 июня это суждение пройдет суровую проверку реальностью.

---

У Гудериана была привычка, известная всем его подчиненным: он всегда находился на передовой.

Не символически появлялся у фронта, а по-настоящему выводил свою командирскую машину как можно ближе к бою, чтобы видеть поле боя собственными глазами, а не только судить по докладам, переданным через штаб.

У этой привычки была тактическая логика. В быстрой маневренной войне обстановка меняется быстрее, чем обычные средства связи успевают ее передавать. Командир должен видеть, что происходит, чтобы в правильный момент принять правильное решение. Ждать доклада, затем отдавать приказ по докладу — этот цикл в танковой войне часто означает потерю возможности.

Но у этой привычки была цена. Связь с ним часто прерывалась, штаб иногда не мог его найти, а иногда он хуже представлял общую картину боя, чем командующие, остававшиеся в тыловом командном пункте.

Бок относился к этой привычке Гудериана двойственно. Он ценил его способность командовать на передовой, но как командующий группой армий должен был иметь постоянную связь с командиром своей танковой группы. Гудериан мог исчезнуть на переднем крае, а затем появиться с важным решением, принятым прямо в бою, о котором он заранее не докладывал Боку.

Это напряжение после начала операции «Барбаросса» проявится уже в форме конкретных конфликтов.

---

В начале июня 1941 года Гудериан в своем передовом командном пункте южнее Бреста собрал главных командиров танковой группы на последнее предвоенное совещание.

Залом служил амбар на крестьянском дворе, временно приспособленный для военных нужд. На длинном столе были разложены карты, несколько керосиновых ламп давали свет. За окном летняя ночь и кваканье лягушек в дальнем лесу странно контрастировали с холодным содержанием разговора внутри.

Гудериан стоял перед картой и указкой проводил маршрут первого этапа наступления.

Он не пользовался агитационными фразами и не произносил пламенных речей. Он ясно объяснял задачи каждой части, требуемый темп продвижения и варианты действий в разных возможных ситуациях. Его тон был спокойным, техническим, с холодной уверенностью, основанной на тщательной подготовке.

В конце совещания он произнес фразу, которую несколько присутствовавших офицеров позднее записали в мемуарах:

«Помните: остановиться гораздо опаснее, чем продолжать идти вперед».

Эта фраза была сжатым выражением его танковой философии и убеждением, которое он собирался проверить всей своей военной карьерой.

Он не знал, что на земле, куда ему предстояло вступить, эта фраза встретит куда более сложное испытание, чем он предполагал: не только со стороны противника, но и со стороны собственного начальства, пределов снабжения и самой необъятности этой земли.

---

21 июня, перед наступлением последней ночи, Гудериан находился в своей командирской машине.

Он смотрел на карту с нанесенными маршрутами наступления и вспоминал Францию, вспоминал стрелу, стремительно протянувшуюся к побережью. За десять дней та стрела прошла четыреста километров и изменила ход войны.

Теперь стрела перед ним должна была пройти тысячу километров, чтобы достичь Москвы.

Он закрыл атлас и посмотрел в окно.

В темноте его танки стояли неподвижно. Двигатели остывали, стволы орудий были направлены на восток. Одни танкисты спали, другие тихо разговаривали, третьи писали письма домой.

Завтра эти молодые люди поведут железные коробки через Буг, на землю, о которой почти ничего не знают.

Гудериан не оставил никаких записей о своем внутреннем состоянии в ту ночь. Он не был человеком, любившим внутренние монологи. Он оставил планы, приказы, боевые донесения — все, что можно анализировать и оценивать, но не чувства.

Но в ту ночь он наверняка думал об одном: с завтрашнего дня его теория скорости и прорыва пройдет окончательную проверку на крупнейшем поле боя в истории человечества.

В этой проверке не будет второй попытки.

Глава_9_То_чего_не_знала_Москва

Глава девятая. То, чего не знала Москва

Разведка — это искусство истины и искусство сомнения.

Тот, кто собирает сведения, верит, что истина где-то скрыта и ждет, когда ее найдут. Тот, кто получает сведения, должен отличить истину от лжи, сигнал от шума. Обе работы трудны, и у каждой есть свой способ провала.

Собиратель может потерпеть неудачу потому, что у него слишком короткие щупальца и слишком мало ресурсов. У получателя есть иной, более тонкий и смертельный способ провала: он держит истину в руках, но не верит ей.

В первой половине 1941 года Советский Союз пережил оба вида провала одновременно. Но решающим стал второй.

---

Рихард Зорге родился в 1900 году в Баку. Он был потомком немца и русской, немецким коммунистом и звездным агентом советской военной разведки, ГРУ.

В 1933 году он прибыл в Токио под видом немецкого журналиста и с тех пор, используя официальное прикрытие корреспондента Frankfurter Zeitung в Японии, создал глубокую сеть связей в высших дипломатических и военных кругах страны. Его способность к общению была необыкновенной. Немецкое происхождение позволило ему войти в близкий круг германского посольства в Токио, а ужины в его квартире одновременно привлекали японских политиков и немецких дипломатов.

Он был человеком невероятной выносливости к алкоголю, сильного обаяния и выдающегося ума. Никто из его друзей не знал, кем он был на самом деле.

В начале 1941 года, по мере расширения германского сосредоточения на востоке, Зорге начал получать из каналов немецкого посольства все более ясные сведения. В мае он отправил в Москву телеграмму: Германия нападет на Советский Союз 22 июня, задействовав около ста пятидесяти дивизий.

В этой телеграмме были правильная дата, правильный масштаб наступления и правильное направление.

Она легла на стол Сталина.

Сталин оставил на ней резолюцию из нескольких слов, позднее многократно цитировавшуюся советскими историками. Ее общий смысл был таким: этот человек может отправляться к черту.

---

Зорге был не единственным, кто посылал предупреждения.

В первой половине 1941 года каналов, предупреждавших Москву, было так много, что от их числа могло закружиться голова.

Британская разведка, благодаря чтению немецких шифров, знала множество подробностей «Барбароссы». 3 апреля 1941 года Черчилль лично написал Сталину письмо с прямой формулировкой: Германия перебрасывает крупные танковые силы с Балкан в район Кракова, это не связано с операцией против Югославии и, вероятно, означает угрозу нападения на СССР.

Сталин не ответил на это письмо. Его оценка была такой: Британия пытается призраком германо-советского конфликта испортить отношения между Берлином и Москвой, чтобы облегчить собственное положение. Это была логически безупречная теория заговора, и именно потому, что она была безупречна, она была опасна.

В то же время собственные командующие советских приграничных военных округов постоянно докладывали о необычной обстановке.

Доклады разведки Западного особого военного округа, вскоре преобразованного в Западный фронт, показывали, что численность немецких войск в приграничной полосе с начала 1941 года непрерывно растет; новые железнодорожные линии тянутся к границе; разведывательная активность вермахта на переднем крае становится все чаще; советские крестьяне сообщают, что по ночам слышат движение больших колонн машин к границе.

Разведывательные доклады Киевского особого военного округа были еще подробнее: они включали опознание номеров немецких дивизий, точное описание районов сосредоточения и оценки возможного времени нападения.

Эти донесения поднимались по инстанциям и вливались в ту груду документов в Москве, которая становилась все выше.

---

Начальником советской военной разведки, ГРУ, был генерал-лейтенант Филипп Голиков.

Его роль в этой истории стала классическим примером того, как бюрократическая система искажает передачу информации.

Голиков глубоко понимал психологические потребности Сталина и так же глубоко понимал правила выживания для человека, работающего под Сталиным: говори ему то, что он хочет услышать; неприятные сведения прячь в приложениях к докладу; никогда не становись тем, кто приносит дурные вести.

Он классифицировал поступавшие сведения по источникам. Данные, приходившие с Запада — от Британии и США, из сомнительных каналов, от источников, утверждавших, что Германия скоро нападет на СССР, — он помечал как «требующие проверки» или «возможную провокацию». А сведения, где утверждалось, что Германия не нападет на Советский Союз до решения британского вопроса, получали отметку «более высокая достоверность».

Такой способ классификации систематически понижал реальные предупреждения до уровня шума и одновременно повышал до сигнала сведения, соответствующие уже принятому суждению.

Когда доклады Голикова попадали на стол Сталина, они уже проходили через этот фильтр.

Картина разведданных, которую получал Сталин, была отделена от реальности огромной пропастью. Но никто не говорил ему, что эта пропасть существует. И никто не смел сказать.

---

Почему Сталин не верил предупреждениям?

Историки снова и снова задавали этот вопрос, и ответ до сих пор остается предметом споров.

Самое распространенное объяснение — собственная оценка Сталина: он считал, что Гитлер не может открыть Восточный фронт, пока не решен вопрос с Британией. Война на два фронта была главной причиной поражения Германии в Первой мировой, и Гитлер не может повторить ту же ошибку. В этой логике была своя рациональность, и она совпадала со стратегическим расчетом Сталина при подписании советско-германского договора о ненападении в 1939 году: этот договор должен был заставить Германию истощать себя на Западе и выиграть Советскому Союзу время для подготовки.

Но это объяснение неполно, потому что оно не отвечает на главное: почему, при таком количестве доказательств, он продолжал держаться за это суждение?

Более глубокое объяснение связано со структурой власти Сталина и его психологическими чертами.

Сталин привык контролировать поток информации. В Советском Союзе, которым он правил, право определять факты принадлежало ему, а не самим фактам. Он пережил политические чистки 1930-х годов и видел, как слишком многие люди уничтожались во имя «фактов». К любой информации, которую не мог проверить лично, он относился с врожденным подозрением. Особенно он подозревал сведения, поступавшие от противников: если британцы говорят ему, что Германия собирается напасть, разве не потому, что сами британцы хотят столкнуть его с Германией?

Такой способ мышления был эффективным механизмом самозащиты в политической борьбе. Но перед противником, движимым идеологией и плохо поддающимся прогнозированию через нормальную логику рациональной игры, он превратился в смертельную слепую зону.

Был и третий фактор: страх.

Сталин знал реальное состояние советской армии после Большого террора. Он знал пустоты в командовании, оставшиеся после расстрела Тухачевского. Он знал, что советская пограничная оборона не завершена. Он знал, что промышленная мобилизация СССР в 1941 году еще далека от готовности. Он понимал: если Германия нападет сейчас, Советский Союз окажется в чрезвычайно тяжелом положении.

Возможно, в каком-то смысле он не хотел верить в скорое нападение Германии именно потому, что не мог вынести тяжести такого вывода.

Поверить означало немедленно действовать. Означало признать, что Советский Союз не готов. Означало встретиться лицом к лицу с крайне неблагоприятной реальностью. Не верить означало хотя бы иметь время.

Такая психология не была трусостью. Это была деформация восприятия, возникающая под крайним давлением.

---

13 июня 1941 года ТАСС опубликовало заявление с необычайно жесткими формулировками.

В нем опровергались различные «слухи» о напряженности в советско-германских отношениях. Утверждалось, что СССР и Германия строго выполняют советско-германский договор о ненападении, а сосредоточение немецких войск в районе советско-германской границы является обычными летними учениями и не связано с какими-либо намерениями нападения на Советский Союз.

Это заявление было публичной позицией Сталина. Оно сообщало Германии: Советский Союз не предпримет военных действий, которые можно истолковать как провокацию. Оно сообщало советским пограничным войскам: тревога ложная, не предпринимайте ничего, что может вызвать конфликт.

Когда заявление ТАСС было опубликовано, до завершения окончательного предвоенного развертывания трех немецких групп армий оставалось меньше десяти дней.

---

Жуков, тогдашний начальник Генерального штаба Красной армии, понимал всю серьезность положения.

Георгий Константинович Жуков родился в 1896 году в крестьянской семье в Калужской губернии. В Первую мировую он служил кавалеристом, в Гражданскую войну вступил в Красную армию, а затем благодаря выдающимся военным способностям последовательно продвигался по службе. В 1939 году он командовал советскими войсками в боях на Халхин-Голе, разгромил японскую Квантунскую армию и сразу стал одним из высших командиров, на которых Сталин особенно полагался.

Но даже Жукову перед Сталиным приходилось тщательно выбирать выражения.

В начале июня 1941 года Жуков и народный комиссар обороны Тимошенко совместно представили Сталину доклад, где предлагали привести войска западных приграничных округов в повышенную боевую готовность и разрешить ограниченную предупредительную мобилизацию.

Сталин отказал. Его аргумент был таков: любая преждевременная мобилизация может быть истолкована Германией как советская подготовка к нападению и даст Гитлеру повод начать войну. Он не хотел дать Германии ни одного повода.

В обычной дипломатической логике это рассуждение не было лишено смысла. Но оно предполагало, что Гитлеру нужен повод для войны.

На самом деле война Гитлера была решена уже в «Моей борьбе». Повод ему не требовался.

---

21 июня один немецкий солдат перешел советско-германскую границу и сдался советским пограничникам.

Его звали Альфред Лисков. Он был ефрейтором 222-го немецкого пехотного полка. В ту ночь он связал из досок временное плавсредство и переплыл пограничную реку. Он сказал советским часовым, что немецкая армия начнет наступление завтра в четыре часа утра.

Это сообщение было срочно передано наверх.

Командующий Западным особым военным округом генерал армии Павлов получил доклад и немедленно запросил Москву.

Ответ Москвы был таким: этот человек шпион, провокатор, поступить по установленному порядку.

«По установленному порядку» означало расстрел.

Был ли Лисков действительно расстрелян, в исторических документах точно не установлено. Но информация, которую он принес, где-то на пути к высшему советскому руководству исчезла в толстой бюрократической стене.

---

Поздней ночью 21 июня, примерно в полночь по московскому времени, Тимошенко и Жуков снова пришли в кабинет Сталина.

Они принесли новые донесения с границы, свежие сведения о том, что немецкие войска полностью готовы по всей линии, и вывод, который, по их мнению, теперь уже нельзя было не доложить: нападение начнется в течение нескольких часов.

Сталин выслушал их и долго молчал.

Затем он согласился отправить в приграничные округа ограниченное предупреждение о боевой готовности, требуя привести войска в боевую готовность No. 1. Но одновременно он прямо приказал: «не поддаваться на провокации, по немецким войскам огня не открывать».

Эта телеграмма была отправлена в 00:30.

По другую сторону границы танкисты Гудериана в это время протирали стволы паклей и проверяли топливные баки. Бок в своем штабе ждал назначенного часа. Три миллиона немецких солдат неподвижно лежали в темноте, ожидая последнего часа перед рассветом.

Когда предупреждение о боевой готовности дошло до приграничных частей, наступление уже началось.

---

После войны советские и российские историки долго переоценивали этот период. Ошибка Сталина, провал разведывательной системы, подавленные предупреждения — все это оставило множество споров и нерешенных вопросов.

Одно ясно: до рассвета 22 июня 1941 года сведения о «Барбароссе», которыми располагал Советский Союз, по количеству и качеству были вполне достаточны. Они поступали из нескольких независимых каналов, их основные элементы совпадали, в них содержались достаточно точные данные о времени и масштабе нападения.

Если бы к этим данным отнеслись серьезно, если бы приграничным войскам заранее разрешили перейти в боевую готовность, если бы резервы раньше выдвинули вперед, история могла бы сложиться иначе. Это не значит, что Советский Союз смог бы избежать войны. Но, возможно, он не понес бы в первые недели столь разрушительных поражений.

Но у истории нет «если».

У истории есть только предупреждающая телеграмма, отправленная на рассвете и пришедшая под грохот орудий, и все то, что она уже не успела изменить.

---

Москва знала уже достаточно много.

Чего Москва не знала — так это как поверить тому, что она знала.

После 22 июня эта разница предстала в исторической летописи ценой миллионов человеческих жизней.

Глава_10_Накануне_июня

Глава десятая. Накануне июня

21 июня 1941 года. Ночь.

Ночное небо над всей Восточной Европой было ясным.

От южного берега Балтики до северных склонов Карпат, от Буга до Сана, над линией фронта протяженностью тысяча восемьсот километров отчетливо виднелись звезды. Это было начало лета, а северная широта делала ночь особенно короткой: темнота начнет отступать уже после двух часов, а около трех на восточном горизонте появится первый намек на свет.

Это означало, что окно для наступления очень узко. Последние приготовления нужно завершить в последней темноте, и до появления первого света три миллиона человек должны одновременно перейти ту линию.

Три миллиона человек ждали в темноте.

---

Буг, пограничная река центрального участка фронта.

Он был неширок, в самых узких местах чуть больше ста метров, с медленным течением, отражавшим звездный свет. На западном берегу была Польша, теперь оккупированная Германией; на восточном — Советский Союз, зона ответственности Белостокского района.

В лесах западного берега немецкие солдаты, еще с сумерек тихо занимавшие позиции, лежали уже несколько часов.

Им нельзя было разводить огонь, нельзя было громко говорить, нельзя было зажечь ни одного источника света. Они лежали в траве или сворачивались у корней деревьев, слушали воду и чувствовали влажное дыхание июньской ночи. Роса намочила их форму, сырость просачивалась сквозь ткань к коже, но никто не шевелился.

Танки стояли в глубине леса, с заглушенными двигателями, и их стволы в странной тишине были направлены на восток. Артиллерийские позиции устроили в тщательно выбранных местах; для каждого орудия уже были рассчитаны данные для стрельбы. Целями были советские позиции, мосты, линии связи и склады боеприпасов, тихо лежавшие в темноте на другом берегу.

Саперные роты уже вышли в назначенные точки. Резиновые лодки и элементы деревянных понтонных мостов лежали аккуратными рядами. Их задача состояла в том, чтобы в кратчайший срок после начала артиллерийского огня навести на реке достаточное число переправ для последующего прохода танковых частей.

Двадцатитрехлетний пехотинец по имени Ханс Беркель, уроженец небольшого баварского городка, лежал в траве у реки, почти прижав лицо к земле. Позднее в военных мемуарах он напишет, что в ту ночь чувствовал странное спокойствие — не спокойствие, а состояние, похожее на него, возникающее, когда все чувства одновременно предельно напряжены. Он слышал воду, ощущал запах травы, видел, как под звездным светом смутно проступает линия деревьев на другом берегу.

Он подумал о матери, о пивной дома, о последнем лете перед призывом.

Потом перестал думать, потому что знал: сейчас не время для этого.

---

На другой стороне реки картина была иной.

Многие солдаты советских пограничных частей в этот момент спали.

На одном из пограничных постов 6-й дивизии 4-й армии несколько часовых несли обычную службу, остальные спали в простом казарменном помещении. Средства связи соединяли пост с вышестоящим штабом. Сегодня не поступало никаких особых приказов; этот день, казалось, ничем существенно не отличался от вчерашнего, от прошлого месяца, от прошлого лета.

Вечером кто-то слышал с другой стороны реки необычные звуки — множество двигателей, глухо доносившихся через лес. Он доложил об этом начальству. Ему ответили, что это обычные учения и волноваться не нужно.

Он вернулся на пост и продолжил дежурить.

Ночь стала глубже, веки начали тяжелеть.

На сотни километров в глубину приграничной полосы подобные сцены одновременно происходили в бесчисленных местах. В казармах постепенно гас свет, самолеты на аэродромах стояли ровными рядами вдоль полос, орудия на артиллерийских позициях были закрыты чехлами. В штабах офицеры заканчивали долгий рабочий день; кто-то еще играл в карты, кто-то уже спал.

Ночь середины лета была поразительно коротка. Темнота быстро уходила.

---

Бок в это время находился на своем передовом командном пункте восточнее Варшавы.

Он не спал.

Он сидел на складном стуле, перед ним лежала карта, которую он видел уже бесчисленное количество раз. Свет настольной лампы падал на бумагу и освещал две стрелы танковых групп, нанесенные им карандашом: одна с юга, другая с севера. Они должны были сомкнуться у Минска и образовать одно из крупнейших окружений в истории.

Начальник штаба Грейфенберг находился рядом, ожидая приказов. Офицеры связи дежурили у телефонов и радиостанций, поддерживая контакт с армиями и танковыми группами.

Бок не был человеком, которому нужны слова для самоподдержки. Его побуждала сама задача: ясная логика карты, доверие к боеспособности своих войск, холодная оценка, накопленная за сорок лет военной службы.

Но в какой-то момент этой ночи он оставил в дневнике одну фразу — одну из немногих за всю войну, где прозвучало личное чувство. Он написал:

«Сегодня ночью я ощущаю странную тяжесть».

Только эта фраза. Дальше он не продолжил.

В его дневнике она выглядела чужеродно, словно нечто поднялось на поверхность воды, на миг показалось и снова ушло вниз.

Это было все, что он в ту ночь позволил себе.

---

По всей линии фронта командующие по-разному проводили последнюю ночь.

Гудериан находился на передовом наблюдательном пункте южнее Бреста. Он работал до глубокой ночи, в последний раз проверил расписание первых часов наступления, затем немного поспал. Он умел быстро засыпать и быстро просыпаться в любое время и в любом месте — навык выживания, отточенный за годы на фронте.

Гот на сувалкском направлении тоже бодрствовал. Его 3-я танковая группа должна была перейти границу севернее и обойти Минск с фланга, сомкнув клещи с Гудерианом. В ту ночь он думал о времени: как далеко его части смогут пройти в каждый час первого дня, какую обстановку успеют создать до того, как советские войска придут в себя.

Время, время, время. Это было главное слово в голове каждого немецкого генерала той ночи.

---

Спал ли Сталин в ту ночь в Москве или нет, история точной записи не оставила.

Известно одно: в 00:30 из Народного комиссариата обороны была отправлена ограниченная директива о боевой готовности. Она начала передаваться в приграничные военные округа.

Ее текст сегодня читается с мучительным противоречием. Она признает возможность нападения, но одновременно требует от войск «не поддаваться на провокации», «не переходить границу», «не открывать огонь». Это был итог болезненного разрыва между двумя суждениями: предупреждения уже невозможно было полностью игнорировать, но невозможно было и окончательно принять ту реальность, на которую они указывали.

Эта директива дойдет до адресатов под грохот орудий.

---

В час ночи всю линию фронта наполняла странная тишина.

Немецкие солдаты лежали на позициях, войдя в последнюю стадию ожидания. У такого ожидания есть собственный вес: это не страх, не совсем страх, а что-то более сложное. Они знали, что ожидание вот-вот закончится, знали, что будет после этого, и тяжесть этого знания лежала на каждом по-своему.

Кто-то молча повторял молитву, кто-то стискивал зубы, кто-то, напротив, чувствовал странное облегчение: длинная подготовка наконец закончится, неопределенность станет определенностью, пусть даже эта определенность будет состоять из огня и смерти.

Один артиллерийский фельдфебель после войны писал в мемуарах: в ту ночь труднее всего было не от холода и не от сырости, а от молчания. Им строго запретили любые действия, способные произвести звук. Они лежали, чувствуя собственное сердцебиение, сдержанное дыхание товарищей рядом и странную связь с неизвестно сколькими людьми на линии в тысячу восемьсот километров, находившимися в том же состоянии.

Он писал: в тот момент я чувствовал себя частью чего-то большего, чем я сам.

Он не уточнил, что это было за чувство: слава или страх, миссия или растерянность. Возможно, он и сам не мог этого объяснить.

---

На советской стороне границы несколько мгновений и несколько людей стояли на самом краю исторической драмы.

Советский пограничник по имени Иван Григорьевич нес службу у Буга. Около двух часов ночи он смутно услышал на другом берегу движение — низкий, непрерывный и трудно определимый звук, словно множество живых существ одновременно задержали дыхание и издали общий шум.

Он позвонил на заставу и доложил, что слышит «необычный звук».

Дежурный на заставе спросил: какой именно звук?

Иван подумал и сказал: не знаю. Просто много всего. Похоже, будто что-то должно начаться.

Дежурный приказал продолжать наблюдение и при новых признаках докладывать.

Иван вернулся на пост и стал слушать дальше.

Звук постепенно становился яснее, но он все еще не мог описать, что именно слышит.

Потом все звуки одновременно прекратились.

Это была тишина последних минут перед артиллерийским огнем, намеренно созданная немецкими батареями после последней выверки.

Такая тишина тревожнее любого звука.

Он взял телефон, чтобы позвонить еще раз, затем положил трубку.

Он не знал, что сказать. Он только чувствовал: что-то происходит в темноте.

---

Незадолго до трех часов Бок встал со стула, вышел из командного пункта и остановился под ночным небом.

До начала наступления оставалось меньше двух часов.

Он поднял голову и посмотрел на звезды. Летние звезды были яркими, гораздо ярче, чем в городе, потому что вокруг не было ни одного искусственного огня.

Он постоял несколько минут, затем вернулся в командный пункт, взял телефон и запросил последние доклады о готовности от армий и танковых групп.

Все части доложили: позиции заняты, подготовка завершена, ждем приказа.

Бок положил трубку и снова сел перед картой.

Он не был склонен погружаться в размышления, но в эту особую ночь одна мысль ненадолго задержалась в его сознании: он подумал о Фридрихе II, Фридрихе Великом, величайшем военном гении прусской истории, который в Семилетней войне ограниченными силами маленького государства одновременно противостоял Австрии, Франции и России и в конце концов выстоял. Фридрих Великий тоже когда-то так ждал в ночь перед наступлением, ждал рассвета, который должен был решить судьбу королевства.

Бок не знал, имеет ли право ставить себя рядом с этим именем.

Но он знал: сегодня самый важный день его военной карьеры, чем бы он ни закончился.

---

В 03:15 из Верховного командования вышел приказ о наступлении с кодовым словом «Дортмунд».

Это кодовое слово должно было пройти по всем уже созданным линиям связи: из ставки к группам армий, от групп армий к армиям, от армий к корпусам, от корпусов к дивизиям, от дивизий к полкам, от полков к батальонам, от батальонов к ротам, от рот — к каждому солдату, лежавшему в траве и в лесу.

Передача требовала времени. Но еще до ее полного завершения первые артиллеристы уже начали свою работу.

Одна вспышка прорезала темноту.

Потом другая, еще одна, еще одна.

А затем все небо —

---

На советском посту у Буга Иван Григорьевич услышал самый громкий звук в своей жизни.

Это был не один звук, а поток звука, идущий со всех сторон: с неба, с земли, из какого-то огромного источника, направление которого он не мог определить. Земля дрожала, воздух сотрясался, деревянная будка рядом с ним слегка качнулась в этой звуковой волне.

Он выбежал из будки и посмотрел на реку.

В лесах на другом берегу одновременно вспыхивали бесчисленные огни, густые, как какой-то страшный праздник. Затем рядом разорвался снаряд, и ударная волна сбила его с ног.

Он пролежал на земле несколько секунд, потом поднялся и схватил телефонную трубку.

Линия уже была перебита.

Он положил трубку, вытащил пистолет и побежал к реке.

Он не знал, что сможет там сделать. Он просто бежал.

---

22 июня, около 03:30.

На фронте в тысячу восемьсот километров одновременно вспыхнула артиллерия, словно огромная огненная линия от Балтики до Черного моря.

Началась крупнейшая война в истории человечества.

В командный пункт Бока начали поступать доклады. Танки Гудериана уже перешли Буг. Танковая группа Гота прорвала пограничную оборону. Первые эшелоны вошли в соприкосновение с советскими пограничниками и встретили сопротивление, но сопротивление было разрозненным, а организация — нарушенной.

Бок отмечал продвижение частей на карте. Его почерк был быстрым и сильным.

Затем он остановился и посмотрел на карту, на стрелы, уходящие с запада на восток, на маленькие знаки, показывающие положение передовых частей.

Первый день только начинался.

В Москве Сталина скоро разбудят, и он столкнется с реальностью, в которую слишком долго отказывался верить.

В ставке в Восточной Пруссии Гитлер войдет в картографическую комнату, будет смотреть на карту, которая в эту минуту превращается в поле боя, и слушать первые донесения.

В бесчисленных местах на советской границе бесчисленные советские солдаты проснутся в разные мгновения — или уже никогда не проснутся.

Первая часть на этом заканчивается.

От Компьенского леса до берега Буга, от победы над Францией до июньского огня эти десять глав описывают историю решений и судьбы: как мировоззрение Гитлера шаг за шагом превращалось в сталь и пламя; как записная книжка Гальдера вместила подчинение и молчание профессионального военного; как честь и сомнения Бока в ту странную ночь сгустились в «странную тяжесть»; как танковая философия Гудериана ждала суда земли, которую он никогда по-настоящему не знал; как вопросы Молотова сделали решимость Гитлера идти на восток непоколебимой; как недоверие Сталина привело к тому, что страна, уже знавшая достаточно, встретила самое тяжелое утро под грохот орудий.

Шестерни истории пришли в движение.

Вторая часть начнется после артиллерийского огня.

Глава_11_04_15

Глава одиннадцатая. 04:15

22 июня 1941 года, 03:30.

Когда первые снаряды упали на землю, небо над всей западной пограничной полосой Советского Союза в одно мгновение сменило цвет тьмы на цвет огня.

Не в одном месте, не в нескольких местах, а от Балтийского моря до Черного, на фронте протяженностью тысяча восемьсот километров, линия одновременно вспыхнула. Этот огонь был таким длинным и плотным, что в некоторых местах наблюдатели, стоявшие на высоте, могли видеть свет, поднимающийся сразу с двух концов горизонта, словно горел край мира.

Такого масштаба артиллерийского удара человечество еще не знало. Более семи тысяч орудий открыли огонь одновременно. Снаряды сыпались на советские пограничные позиции, мосты, линии связи, склады боеприпасов и казармы со скоростью в десятки тысяч выстрелов в минуту. Артиллерийская подготовка продолжалась около двадцати минут, затем в небе появились группы бомбардировщиков люфтваффе и приняли работу у артиллерии.

За эти двадцать минут оборонительная система советской западной границы во многом перестала существовать.

---

03:30. Москва.

Охрана Сталина у его дачи услышала телефонный звонок. Дежурный секретарь снял трубку. Звонил народный комиссар обороны Тимошенко, голос был напряженным: немцы начали наступление, огонь по всей линии, нужно немедленно доложить Сталину.

Секретарь пошел к спальне Сталина и постучал.

Ответа не было.

Он постучал снова, сильнее.

Из-за двери донесся голос Сталина, хриплый от внезапного пробуждения:

— Что такое?

Секретарь сказал:

— Товарищ Тимошенко звонит. Немцы начали наступление.

За дверью на мгновение воцарилась тишина.

Потом Сталин сказал:

— Пусть приезжают.

---

Тимошенко и Жуков прибыли на дачу Сталина около четырех часов утра.

Сообщения, которые они привезли, складывались в картину стремительного обрушения: люфтваффе уже нанесло удары по шестидесяти шести аэродромам на территории Советского Союза, множество самолетов уничтожено на земле; немецкие сухопутные войска в нескольких местах перешли границу, советские пограничные части подвергаются мощным ударам; линии связи массово рвутся, многие приграничные округа уже не могут поддерживать контакт с передовыми подразделениями.

Сталин сидел и слушал эти доклады. Лицо его было серым.

Жуков позднее в мемуарах описал эту сцену: Сталин сидел молча, держа в руке незажженную трубку, взгляд был пустым. Таким Жуков не видел Сталина за все годы совместной работы. Человек, обычно полный давящего авторитета и заставлявший всех вокруг замирать, сейчас выглядел как обычный человек, которого внезапно ударили.

Тимошенко запросил:

— Разрешить приграничным войскам наносить ответные удары?

Сталин ответил не сразу.

Он задал вопрос:

— Может быть, это провокация германской армии, а не официальное наступление?

Жуков ответил:

— По масштабу и характеру это общее наступление, не провокация.

Сталин снова некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Передайте округам приказ: разрешить ответные удары, но границу не переходить.

В то утро этот приказ был максимальным разрешением, которое мог дать человек, мучительно застрявший между двумя реальностями. Он признавал факт нападения, но все еще сохранял некую не желающую исчезать иллюзию: возможно, это локальный конфликт; возможно, еще есть пространство для переговоров; возможно...

Это «возможно» в следующие часы будет одно за другим разбито реальностью.

---

В четыре часа утра посол Германии в СССР Шуленбург потребовал срочной встречи с народным комиссаром иностранных дел Молотовым.

Молотов принял его в 05:30.

Шуленбург зачитал официальное заявление германского правительства: поскольку Советский Союз представляет угрозу Германии, Германия вынуждена принять военные меры. Это было официальное объявление войны.

Молотов выслушал и помолчал.

Затем произнес фразу, записанную присутствовавшим переводчиком и позднее многократно цитировавшуюся в исторических документах:

— Мы ничего не сделали, чтобы заслужить эту войну. Вы считаете, мы этого заслуживаем?

Шуленбург не ответил. Он был профессиональным дипломатом, он понимал, что эта война ошибочна. Он не раз предупреждал Берлин, что нападение на Советский Союз станет катастрофическим решением. Но он был германским послом. Его обязанность состояла в том, чтобы прочитать заявление своего правительства, а не излагать личное суждение.

Он встал, поклонился и вышел из комнаты.

Молотов еще некоторое время сидел в кресле, затем отправился докладывать Сталину.

---

На другом конце фронта, в 04:15, танки Гудериана уже перешли Буг.

В истории операции «Барбаросса» этот момент имеет символическое значение. 04:15 — не ровный час, не круглая отметка, а конкретное и точное время: миг, когда гусеницы первых немецких танков того утра коснулись советской земли.

Гудериан на своем передовом наблюдательном пункте принимал по радио доклады о продвижении частей. Первые сообщения были воодушевляющими: сопротивление советских пограничных подразделений носит разрозненный характер, организация нарушена, многие позиции после артиллерийского удара потеряли боеспособность. Саперы в нескольких местах успешно навели понтонные переправы, и танки непрерывным потоком переходят реку.

Он отмечал продвижение на карте и считал темп.

Цель первого дня — продвинуться примерно на пятьдесят километров восточнее Бреста и создать прочный плацдарм для последующего крупного наступления.

Но Брестская крепость стала самым неожиданным препятствием первого дня.

---

Брестская крепость, построенная в XIX веке, была старой военной крепостью у слияния Буга и Мухавца. Ее кирпичные стены достигали двух метров толщины, подземные сооружения образовывали сложную сеть, а изначально она проектировалась для выдерживания длительной осады.

План немцев состоял в том, чтобы после артиллерийского удара и авианалета пехота быстро заняла крепость и продолжила наступление. Они рассчитывали, что весь процесс займет не больше нескольких часов.

Но советский гарнизон в крепости быстро пришел в себя после удара.

Крепость обороняли несколько полков 4-й армии, около семи-восьми тысяч человек, не считая членов семей и тылового персонала. Когда начался обстрел, многие спали, многие погибли или были ранены в первые минуты хаоса, линии связи были разорваны, контакт с вышестоящим командованием прекратился.

Но они не сдались.

Они отошли в подземные сооружения крепости и тем оружием, которое было под рукой, — винтовками, пулеметами, гранатами — стали сопротивляться немецким атакам. Они не знали, что происходит за пределами крепости, не знали, придет ли помощь, не знали, сколько продлится эта война. Они знали только одно: они здесь, враг снаружи, и они должны сражаться.

Оборона Брестской крепости продолжалась почти месяц.

Уже в первый день операции «Барбаросса» этот факт предвещал то, что германские планировщики не учли в полной мере: воля советского солдата к борьбе на собственной земле была не такой, как у французов, не такой, как у поляков, и не такой, как у любого противника, с которым немцы сталкивались прежде.

---

На севере группа армий Лееба выступила из Восточной Пруссии и двинулась в Литву.

Оборона советского Прибалтийского особого военного округа под немецким ударом быстро распалась. Значительная часть советских войск в Литве уже в первые часы войны погрузилась в хаос: связь рвалась, управление нарушалось, части теряли координацию. Одни ждали приказа на месте, другие начали отходить на восток, третьи пытались организовать контрудар, но без согласованности терпели неудачу.

4-я танковая группа Гёпнера в первый день продвинулась примерно на шестьдесят километров, превзойдя плановые ожидания.

На юге группа армий Рундштедта столкнулась с советским Юго-Западным фронтом, одним из сильнейших фронтов, развернутых у западной границы СССР, с большим числом танков и артиллерии. Темп продвижения на юге заметно уступал северу и центру. Сопротивление Юго-Западного фронта было упорнее, а 1-я танковая группа Клейста уже в первый день столкнулась с более сильными контратаками, чем ожидалось.

Но в целом, с немецкой точки зрения, первый день складывался удовлетворительно.

---

В Москве тем утром Сталин переживал несколько самых тяжелых часов своей политической жизни.

Доклады поступали один за другим, и каждый был хуже предыдущего. Командующий Западным фронтом генерал армии Павлов докладывал, что его войска подвергаются всеобщему удару, связь массово прервана, реальная обстановка на передовой ему неизвестна. Северо-Западный фронт сообщал, что немецкие войска уже глубоко вошли в Литву. Юго-Западный фронт докладывал о прорывах границы на нескольких участках.

В то утро Сталин принял решение, которое позднее историки будут оценивать снова и снова: он приказал фронтам немедленно организовать контрудары, вернуть утраченную территорию и отбросить немецкие войска к границе.

В военном отношении этот приказ был почти невыполним. Части фронтов находились в хаосе, связь была разорвана, управление нарушено, снабжение боеприпасами и горючим уже оказалось перебито. В такой обстановке крупные контрудары не могли вернуть потерянное; они лишь еще больше подставляли уже дезорганизованные войска под немецкие удары.

Но Сталин отдал этот приказ.

Ему нужно было что-то сделать. Ему нужно было почувствовать, что он еще управляет обстановкой. Ему было необходимо это ощущение: приказ отдан, приказ выполняется, реальность подчиняется воле. Именно к нему он привык за последние двадцать лет.

На этот раз реальность не собиралась подчиняться.

---

В Германии тем утром Гитлер в своей ставке слушал первые боевые донесения.

Сообщения были воодушевляющими: прорыв по всей линии, советская авиация понесла тяжелые потери, сухопутные войска продвигаются успешно, сопротивление советских пограничных частей гораздо слабее ожидавшегося.

По описаниям присутствовавших, его реакцией было сдержанное возбуждение. Он не проявлял бурной эмоциональности, как в некоторые другие моменты, а держался с холодным удовлетворением. Иногда он останавливался перед картой, проводил пальцем вдоль направлений наступления и кивал.

Он сказал окружающим:

— Нам нужно только выбить дверь, и все прогнившее здание рухнет само.

Эту фразу позднее часто цитировали как доказательство того, насколько серьезно Гитлер недооценивал силу Советского Союза.

Но тем утром, в свете первых донесений, она звучала не как недооценка, а как пророчество, которое начинает сбываться.

---

В 04:15 танки Гудериана перешли Буг.

Этот момент был началом и концом.

Он был настоящим началом операции «Барбаросса»: не подписанием директивы, не сосредоточением войск, не длинной ночью ожидания, а именно тем мигом, когда гусеницы коснулись советской земли.

И он был концом чего-то другого: хрупкий, лживый мир между двумя империями, построенный на расчетах каждой из них, в этот момент окончательно завершился.

С этой минуты две крупнейшие сухопутные державы мира вступили в смертельную борьбу, которая продлится почти четыре года и поглотит десятки миллионов жизней.

Исход этой борьбы утром 22 июня 1941 года не мог предвидеть никто.

Немцы верили, что победят, и победят быстро.

Большинство советских людей тем утром еще не понимало, что произошло.

История знала, но история не говорит.

Она только фиксирует: в 04:15 танки Гудериана перешли Буг.

И тогда все началось.

Глава_12_Первый_день_Бока

Глава двенадцатая. Первый день Бока

Первый день войны — особое время.

Он не похож на все последующие дни, которые уже несет инерция войны, разъедают усталость и потери. У первого дня есть собственная фактура: все еще ново, все неизвестно, ничто еще не доказано и не опровергнуто. План в этот день встречается с реальностью, теория проходит проверку, человек впервые видит истинное лицо войны.

Первый день Бока начался с артиллерийского огня в 03:30 и закончился последней ночной сводкой, продлившись почти двадцать четыре часа.

За эти двадцать четыре часа он пережил почти все чувства, которые командующий может пережить в первый день войны: воодушевление, тревогу, удовлетворение, недоумение и постепенно прояснявшееся с каждым новым донесением суждение: эта война окажется сложнее, чем кто-либо ожидал.

---

В 03:30, в момент начала артиллерийской подготовки, Бок стоял снаружи своего передового командного пункта.

Он видел вспышки на южном горизонте — это артиллерия Гудериана открыла огонь вдоль Буга. Дальше к северу тоже проступало слабое зарево — там группа Гота била на сувалкском направлении. В тот миг очертание всего фронта явилось перед ним в форме огня.

Он постоял так около двух минут, затем вернулся в командный пункт и сел перед картой.

Первые донесения начали поступать около четырех утра.

2-я танковая группа Гудериана: Буг форсирован, передовые части продвигаются успешно, сопротивление советских пограничных войск разрозненное, в районе Бреста встречено сопротивление гарнизона крепости, вопрос решается.

3-я танковая группа Гота: пограничная оборона прорвана, продвижение на литовском направлении идет быстрее ожидавшегося, реакция советского Северо-Западного фронта запаздывает.

4-я армия Клюге: пехотные части следуют вперед, взаимодействие с танковой группой Гудериана сохраняется, продвижение продолжается.

9-я армия Штрауса: граница перейдена, прорыв расширяется.

Бок отмечал положение частей на карте. Почерк был быстрым и сильным.

Начало первого дня было хорошим.

---

Но Бок не был человеком, которого добрые вести лишают трезвости.

Принимая ободряющие донесения о продвижении, он одновременно следил за деталями, заставлявшими его хмуриться.

Проблема Брестской крепости стала первым тревожным сигналом.

По плану крепость должна была быть занята в течение нескольких часов после начала войны, после чего немецкие войска продолжили бы продвижение, не расходуя здесь время и силы. Но донесения первого дня показывали: сопротивление гарнизона оказалось гораздо упорнее ожидавшегося, немецкая пехота на подступах к крепости понесла заметные потери, а быстро завершить захват не удается.

Это означало, что танковая группа Гудериана, уходя на восток, оставляет у себя за спиной не подавленный узел сопротивления. Тактически это было допустимо — принцип танковых войск как раз состоял в том, чтобы не задерживаться перед укрепленными пунктами и оставлять их пехоте. Но это указывало на более глубокую проблему: воля советских солдат к сопротивлению расходилась с описанием в немецких разведывательных оценках.

Бок сделал отметку на карте в районе Бреста и продолжил читать донесения.

---

В девять утра Бок получил первый доклад о потерях советской авиации.

2-й воздушный флот люфтваффе сообщал: в первые часы войны на земле уничтожено около восьмисот советских самолетов, в воздухе сбито примерно триста. Эта цифра превышала самые оптимистические предвоенные оценки.

Это означало, что советская авиация уже в первый день войны получила сокрушительный удар. Немецкие сухопутные войска довольно долго смогут не опасаться угрозы с воздуха.

Это было решающее преимущество.

Получив этот доклад, Бок позволил себе мгновение удовлетворения. Затем продолжил работу.

---

Около полудня Бок покинул командный пункт и выехал к передовой для личного наблюдения.

Это была его привычка. Он не верил, что поле боя можно понять только по донесениям; ему нужно было увидеть происходящее собственными глазами.

Его колонна шла по дороге на восток и вскоре вошла в следы войны.

У дороги стояли обломки советского пограничного поста, уничтоженного артиллерийским огнем. Деревянное строение превратилось в черный остов, флагшток лежал на земле, знак с красной звездой еще угадывался в пепле.

Дальше появились первые советские пленные.

Они сидели в поле у дороги, их было много — несколько сотен, возможно больше, — и их охраняло небольшое число немецких солдат. Состояние у них было разным: кто-то пусто смотрел вдаль, кто-то сидел, опустив голову, кто-то перевязывал рану, кто-то, казалось, еще не пришел в себя после артиллерийского удара. Форма была в разной степени порвана и испачкана; у многих не было оружия, у некоторых даже обуви.

Колонна Бока проехала мимо и не остановилась.

Но Бок заметил одну вещь: многие пленные были совсем молодыми, восемнадцати-девятнадцати лет, чуть за двадцать. На их лицах было выражение, которое он уже видел у французских пленных: пустота и растерянность, приходящие после крайнего хаоса и страха.

Он не записал это наблюдение в дневник, но его начальник штаба Грейфенберг позднее вспоминал, что после возвращения в штаб в тот день Бок некоторое время был молчаливее обычного.

---

После полудня Бок разговаривал по телефону с Гудерианом.

В голосе Гудериана звучало сдержанное возбуждение — тот же голос Бок слышал во время французской кампании: голос человека, который действует согласно собственной теории и видит, как эта теория подтверждается.

Гудериан докладывал: передовые части 2-й танковой группы уже продвинулись примерно на пятьдесят километров восточнее Бреста, превысив цель первого дня. Сопротивление советских пограничных подразделений в основном разрушено, множество советских солдат сдается в плен или отходит на восток в беспорядке.

Бок спросил:

— Что с Брестской крепостью?

Гудериан ответил:

— Оставляем пехоте. Мы продолжаем движение.

Бок помолчал, затем сказал:

— Хорошо. Но следите за флангами. Не допускайте, чтобы скорость продвижения превысила возможности пехоты следовать за вами.

Гудериан сказал:

— Понял.

Бок положил трубку и отметил на карте новое положение Гудериана. Эта точка уже находилась довольно глубоко на советской территории.

Он смотрел на нее и думал о вопросе, который перед войной прокручивал снова и снова: баланс между скоростью и устойчивостью. Инстинкт Гудериана — скорость. Инстинкт Бока — контроль. Во французской кампании эти два инстинкта уже сталкивались, и в ближайшие дни это трение вернется в более сложной форме.

Но это будет потом. Сегодня скорость была права.

---

К вечеру Бок получил донесение, заставившее его задуматься.

Оно пришло из 9-й армии и описывало случай, произошедший при продвижении: советская часть численностью примерно в полк, оказавшись в окружении, не сдалась, а попыталась прорваться. Прорыв был беспорядочным, потери тяжелыми, большая часть людей в итоге была уничтожена, но они действительно попытались прорваться, а не сложили оружие.

Эта деталь расходилась с немецкими разведывательными оценками, где говорилось о «низком моральном духе» и «слабой воле к сопротивлению» у советских войск.

Бок отложил это донесение в сторону и продолжил заниматься другими делами. Но не забыл его.

---

Ночью, в своем командном пункте, Бок подвел итог первого дня.

Цифры были удовлетворительными: группа армий «Центр» за первый день прошла примерно пятьдесят-семьдесят километров, уничтожила и взяла в плен большое число советских пограничных частей, уничтожила множество советских самолетов и техники. Танковые группы Гудериана и Гота обе перевыполнили задачи первого дня.

Но за этими удовлетворительными цифрами в голове Бока кружили несколько вопросов.

Первый вопрос: Брестская крепость. Одна крепость уже в первый день войны поглотила заметное время и силы немецкой пехоты и все еще не была взята. Что это означает?

Второй вопрос: советская часть, выбравшая прорыв вместо сдачи. Это отдельный случай или предвестие?

Третий вопрос: потери советской авиации действительно были огромны, но способна ли советская промышленность быстро восполнить их? Достаточно ли точна немецкая оценка промышленного потенциала СССР?

Эти три вопроса Бок не записал в дневник того дня. Он просто оставил их в себе как сигналы, за которыми нужно будет следить в следующие дни.

Он был человеком, умеющим читать тенденции по деталям. Эти детали появились уже в первый день.

---

Поздно ночью, закончив последний доклад, Бок еще долго сидел перед картой.

На карте положение группы армий «Центр» уже было глубоко внутри советской территории. От Буга до нынешней линии — расстояние первого дня. От нынешней линии до Минска оставалось около двухсот километров. От Минска до Смоленска — еще триста шестьдесят. От Смоленска до Москвы — еще триста восемьдесят.

В сумме — больше тысячи километров.

За первый день пройдено пятьдесят-семьдесят.

Бок мысленно выполнил простое арифметическое действие и отложил его. Арифметика полезна на войне, но война не арифметика. Война — живой, меняющийся, полный неожиданностей процесс; она не идет по логике счета.

Ему нужно было не считать оставшиеся километры, а каждый день принимать правильные решения в конкретной обстановке.

Он встал, повесил шинель на спинку стула и пошел к походной койке.

Завтра будет завтрашний бой.

---

На советской стороне той ночью картина была иной.

Командующий Западным фронтом генерал армии Павлов в своем штабе смотрел на стремительно рушащуюся картину боя. Связь массово прерывалась, многие части уже потеряли контакт с командованием, реальное положение на фронте было невозможно определить. Донесения, которые он отправлял в Москву, были полны неопределенности и хаоса.

Приказ Сталина — немедленно контратаковать и вернуть утраченное — в таких условиях был почти невыполним. Павлов пытался организовать контрудары, но его войска пребывали в беспорядке, и попытки снова и снова распадались под ударами немцев.

В ту ночь Павлов, вероятно, уже понимал, что его судьба будет связана с исходом этой кампании.

Он был прав. Через несколько недель его расстреляют по обвинению в «трусости» и «бездействии».

Приговор истории к побежденным часто оказывается жестче самого поражения.

---

Так закончился день 22 июня 1941 года.

Этот день был единственным в истории человечества. Он был первым днем крупнейшей военной операции, началом смертельной схватки двух империй, поворотной точкой в судьбах миллионов людей.

Для Бока этот день был удовлетворительным, но не успокаивающим. Его группа армий «Центр» выполнила задачу первого дня, даже перевыполнила ее. Но вопросы, кружившие у него в голове, не исчезли вместе с окончанием дня.

В следующие дни они будут искать ответы во все более конкретной форме.

Бок закрыл глаза на походной койке и быстро заснул.

Он умел сохранять сон в любых обстоятельствах — способность, выработанная долгой военной службой, и одна из тех, что будут ему особенно нужны в предстоящей долгой кампании.

За окном восточное небо уже начинало светлеть вторым днем.

Глава_13_Падение_Минска

Глава тринадцатая. Падение Минска

Окружение — самый полный способ уничтожить армию.

Разница между разгромом и оттеснением в том, что оттесненный противник может снова собраться, вооружиться и вернуться на поле боя. Противник, окруженный и уничтоженный, исчезает с поля боя полностью. Германская оперативная теория со времен Шлиффена особенно тяготела к сражениям на окружение и уничтожение: заменить лобовой штурм маневром, заменить линейное продвижение клещами и до того, как враг успеет среагировать, запереть его главные силы в мешке, из которого нет выхода.

Успех французской кампании частично подтвердил эту теорию. Но глубина Франции была ограничена, а ее стратегические резервы в решающий момент не смогли закрыть прорыв.

Советский Союз был другим.

В конце июня 1941 года юго-западнее Минска немецкие танковые войска впервые на советской земле завершили действительно крупное окружение. Его масштаб превзошел любые ожидания и одновременно выявил проблемы, которые никто не мог предвидеть до конца.

---

Минск, столица Белоруссии, находился примерно в трехстах пятидесяти километрах от советско-германской границы.

В плане операции «Барбаросса» Минск был главным объектом первого этапа действий группы армий «Центр». 2-я танковая группа Гудериана должна была прорваться с юга, 3-я танковая группа Гота — охватить с севера, и два бронированных потока должны были сомкнуться у Минска, заперев главные силы советского Западного фронта в огромном мешке.

Теоретически это было идеально.

На практике окружение завершилось быстрее, чем кто-либо ожидал, настолько быстро, что у Бока и Гальдера одновременно возникло странное беспокойство.

---

От начала войны 22 июня до завершения минского окружения 28 июня прошло всего шесть дней.

За шесть дней танковая группа Гудериана прошла около трехсот километров, а танковая группа Гота обошла Минск с севера. Обе группировки встретились примерно в ста километрах восточнее Минска, на шоссе Слуцк — Минск, окружив главные силы советского Западного фронта — около трех армий — в огромном мешке протяженностью в сотни километров.

Такого темпа не было даже во французской кампании.

Когда сообщение пришло в штаб Бока, его офицеры почти не поверили цифрам и перепроверили их дважды. Затем посмотрели на Бока, ожидая реакции.

Бок некоторое время молча смотрел на кольцо окружения на карте, а затем сказал:

— Теперь самая трудная работа только начинается.

---

Под «самой трудной работой» Бок имел в виду то, что нужно делать с этим окружением.

Сколько советских солдат находилось внутри кольца?

Первоначальная оценка говорила примерно о трехстах тысячах. По мере поступления новых донесений цифра росла: четыреста тысяч, пятьсот тысяч. В итоге число советских пленных превысило триста двадцать тысяч, а вместе с убитыми и пропавшими общие потери Западного фронта в Минском сражении превысили четыреста тысяч человек.

Эта цифра была больше всех потерь французской армии за всю французскую кампанию.

Но за цифрами скрывалась реальность, доставившая Боку и его штабу серьезную головную боль: в окружении оставалось много советских солдат, не сложивших оружие. Они рассеялись по белорусским лесам и болотам, используя сложную местность для разрозненного сопротивления, попыток прорваться на восток или ожидания удобного случая в лесу.

Чтобы закрыть кольцо, нужна была пехота.

А пехота в тот момент еще не успела полностью подойти.

---

Это стало одним из самых острых противоречий первого месяца «Барбароссы»: темп танковых войск намного превосходил способность пехоты следовать за ними.

Танки Гудериана за шесть дней прошли триста километров, но пехотные дивизии, идущие следом, проходили по тридцать-сорок километров в день. Им требовалось минимум семь-восемь дней, чтобы прийти туда, откуда Гудериан уже ушел. Между танками и пехотой возникал огромный разрыв во времени и пространстве.

Это означало: когда Гудериан завершил окружение восточнее Минска, внутренняя стенка мешка была неплотной. Пехота еще шла, в кольце оставались большие разрывы, и окруженные советские части получали возможность выйти через них.

Бок понял это сразу после завершения минского окружения. С одной стороны, он приказал танковым частям создать заслоны в ключевых точках кольца; с другой — требовал от пехоты ускорить марш и закрыть разрывы.

Но одновременно он столкнулся с внутренним давлением: Гудериан не хотел ждать пехоту для окончательного замыкания минского мешка.

---

Гудериан направил Боку доклад: 2-я танковая группа завершила минское окружение и просит разрешения продолжить наступление на Смоленск, не дожидаясь, пока пехота полностью запечатает минский мешок.

Его довод был основан на базовой логике танковой войны: остановиться значит потерять преимущество скорости, потерять скорость значит дать советским войскам время организовать новую линию обороны. Настоящая стратегическая цель — Смоленск, а рассеянные советские части в минском окружении можно оставить подходящей пехоте.

Бок обдумывал этот запрос у карты.

Он понимал логику Гудериана и даже признавал ее тактическую обоснованность. Но он также видел разрывы во внутренней стенке огромного мешка и знал: если Гудериан продолжит движение на восток, множество советских солдат выйдет через эти щели и снова появится на флангах и в тылу немецких войск.

Он разрешил Гудериану двигаться дальше на восток, но поставил условие: 2-я танковая группа должна оставить достаточно сил для закрытия южной внутренней стенки окружения и не может полностью уйти до передачи участка пехоте.

Гудериан принял это условие в своей обычной манере: он выполнил приказ, но так, как считал наиболее выгодным для сохранения скорости.

---

С 28 июня до начала июля бои внутри минского окружения продолжались.

Положение окруженных советских частей было безнадежным.

Они потеряли связь с командованием, не знали, что происходит снаружи, не знали, придет ли помощь, не знали, куда повернет эта война. Боеприпасы расходовались, еды становилось меньше, раненых — больше.

Но они не прекратили борьбу сразу.

Одни части пытались прорываться — на восток, на юг, в любом направлении, где можно было найти выход. Большинство таких попыток заканчивалось неудачей, но некоторые все же удались: используя разрывы во внутренней стенке окружения и сложную лесистую местность Белоруссии, отдельные советские подразделения действительно выходили из мешка, унося оружие и продолжая отход на восток.

Другие части оставались на позициях до конца, пока не кончались патроны и еда.

Третьи в отчаянии складывали оружие.

В одном лесу западнее Минска немецкие солдаты увидели странную картину: несколько тысяч советских солдат сидели среди деревьев без оружия и еды, выглядя так, будто не ели уже несколько дней. Они не пытались бежать и не пытались сопротивляться. Они просто сидели и ждали, пока придут немцы.

Эту сцену снял немецкий военный фотограф. После войны снимок получил широкое распространение и стал одним из символических изображений раннего разгрома советских войск.

Но фотография показывала только часть правды того времени. Другой частью правды были те, кто в столь же безнадежном положении все равно выбирал бой.

---

Окончательный результат Минского сражения вызывал у Бока сложное удовлетворение.

С чисто военной точки зрения это была блестящая победа: за шесть дней пройдено триста километров, окружены главные силы советского Западного фронта, в плен взято более трехсот тысяч человек, захвачено или уничтожено огромное количество техники. Даже в истории войн такое достижение встречалось редко.

Но удовлетворение Бока все время смешивалось с вопросами, которые уже кружили у него в голове и после Минска стали еще конкретнее.

Первый вопрос касался «протечек» кольца: даже в самом успешном окружении значительное число советских частей все же выходило через разрывы. Эти люди снова появятся на пути германского наступления. Советская глубина казалась бесконечной. Даже уничтожив весь Западный фронт, немцы имели перед собой советские резервы, мобилизационные возможности и землю, у которой, казалось, нет конца.

Второй вопрос касался времени. На минское окружение ушло шесть дней, а на ликвидацию остатков в мешке — еще почти две недели. Всего почти три недели. Что Советский Союз сделал за эти три недели?

Он измерил на карте расстояние от Минска до Смоленска: триста шестьдесят километров. Потом до Москвы: еще триста восемьдесят.

Время, время, время.

В дневнике он записал одно слово: распутица.

То, что придет осенью, когда русские дороги в сезон дождей превратятся в грязевые болота. Каждый, кто переживал осень на советской земле, знал, что это означает.

Сейчас было начало июля. До распутицы оставалось около трех месяцев.

Как далеко можно пройти за три месяца?

---

Гальдер в те дни занес в дневник содержание одного телефонного разговора с Боком.

Бок сказал по телефону, что группа армий «Центр» нуждается в пополнении боеприпасов и горючего, механические потери танковых частей уже начинают проявляться, часть танков нужно отправлять в ремонт, а линии снабжения растягиваются до тревожной степени.

Гальдер ответил, что вопрос снабжения решается и все необходимое будет как можно скорее отправлено на фронт.

Бок сказал:

— Мне нужно знать, какова стратегическая цель следующего этапа: Смоленск или прямой удар на Москву?

Этот вопрос касался самого глубокого противоречия внутри операции «Барбаросса».

Ответ Гальдера был осторожным: текущая задача — продвижение к Смоленску; дальнейшие цели зависят от развития общей обстановки.

Бок положил трубку, сел перед картой, задержал палец на Москве и затем убрал его.

---

Картины Минска тех дней были зафиксированы несколькими военными корреспондентами и фронтовыми фотографами.

Город еще до боев сильно пострадал от бомбардировок, многие здания в центре превратились в развалины. На улицах лежали остовы машин, телеграфные столбы косо падали у дорог, битое стекло витрин отражало солнечный свет.

Но в городе еще были люди.

Мирные жители, не успевшие или не сумевшие эвакуироваться, после окончания боев постепенно выходили из подвалов и убежищ и возвращались на улицы, уже потерявшие прежний вид. Они катили тележки, несли узлы, вели детей и среди развалин искали угол, где еще можно было жить.

Один немецкий военный корреспондент заметил пожилую седую женщину, стоявшую перед зданием, выгоревшим до руин. В руках она держала рамку, наполненную фотографиями. Ее движения были спокойными, почти механическими, словно ее внутреннее состояние уже находилось за пределом, до которого способна дойти скорбь.

Корреспондент не подошел к ней с вопросами. Он просто сделал снимок и продолжил движение с войсками.

Эта фотография и эта женщина исчезли в потоке войны, став одной из бесчисленных похожих судеб.

---

После падения Минска Бок провел совещание высшего командования группы армий.

Гудериан, Гот, Клюге, Штраус — главные командующие группы армий «Центр» — собрались в штабе Бока вокруг большой карты.

Бок не стал произносить длинную итоговую речь. Он просто указал на Смоленск и сказал:

— Следующая цель.

Затем посмотрел на Гудериана и спросил:

— Каково состояние вашей танковой группы?

Ответ Гудериана оказался откровеннее, чем кто-либо ожидал: потери танков составляют около пятидесяти процентов, причем значительная часть — из-за механических неисправностей, а не боевых повреждений; необходимы ремонт и запасные части; расход горючего огромен, линии снабжения находятся на пределе; физическое состояние и моральный дух солдат пока хорошие, но им нужен отдых.

Бок спросил:

— Продолжать наступление сможете?

Гудериан ответил:

— Сможем. Но нужно снабжение.

Бок сказал:

— Снабжение будет. Продолжайте подготовку.

Совещание закончилось. Каждый вернулся на свое место.

На карте Смоленск все еще был впереди, Москва — еще дальше.

Война началась всего две недели назад, но уже казалось, что пройден огромный путь.

---

Минское сражение стало самой яркой победой первого этапа операции «Барбаросса» и одновременно первым сигналом, заставляющим задуматься.

Оно доказало действенность немецкой теории танковой войны, подтвердило способности Гудериана и Гота к исполнению, показало, что группа армий «Центр» под единым командованием Бока способна проводить чрезвычайно сложные операции взаимодействия разных родов войск.

Но оно одновременно указало на несколько проблем, которые в следующие дни будут становиться все важнее: герметичность окружения, темп подхода пехоты, пределы снабжения и, самое главное, глубина этой земли.

Советский Союз не был Францией.

Это суждение в цифрах Минского сражения оказалось одновременно и ошибочным, и правильным: ошибочным потому, что скорость разгрома советских войск была выше ожидаемой; правильным потому, что после разгрома Советский Союз не рухнул.

Это противоречие в последующие месяцы будет все большей ценой раскрывать немецким командирам и солдатам свой подлинный смысл.

В последней дневниковой записи того дня Бок написал только одну фразу:

«Минск закончен. Смоленск начинается».

Глава_14_Семь_дней_Сталина

Глава четырнадцатая. Семь дней Сталина

Сущность власти — в принуждении реальности волей.

Но есть реальности, которые принуждению не поддаются.

В неделю после 22 июня 1941 года Иосиф Виссарионович Сталин — высший руководитель Советского Союза, человек, которому двадцать лет никто не смел открыто возражать, — впервые столкнулся с реальностью, которую его воля не могла заставить подчиниться.

Его реакция оставила в исторических источниках множество споров и загадок. В центре этих споров стоит простой вопрос: что именно произошло с ним в первые дни войны?

---

О состоянии Сталина в начале войны позднейшие историки судят главным образом по воспоминаниям Жукова, секретному докладу Хрущева и журналу посещений кремлевского кабинета.

Журнал посещений — самый объективный документ. Он фиксировал каждого, кто входил в кабинет Сталина, время входа и время выхода.

22 июня, в день начала войны, журнал показывает, что Сталин начал принимать посетителей в 05:45 и продолжал почти до глубокой ночи, практически без перерывов. Он встречался с множеством членов Политбюро, военных командиров и государственных чиновников, занимаясь самыми срочными делами первых часов войны.

23 июня — такие же плотные записи.

24 июня — записи о встречах.

25 июня — записи.

26 июня — записи.

27 июня в журнале всего несколько строк, причем сосредоточенных в коротком промежутке времени.

28 и 29 июня журнал почти пуст.

Затем 30 июня записи снова становятся плотными, встречи продолжаются большую часть дня.

В эти два дня, 28 и 29 июня, Сталин почти исчез из публичного поля зрения.

---

Куда он ушел? Что он делал?

Историки и воспоминания бывших советских чиновников предлагают несколько версий.

Хрущев в секретном докладе 1956 года описал некий «срыв» Сталина в первые дни войны. Он привел фразу, якобы сказанную самим Сталиным: «Ленин оставил нам великое государственное наследие, а мы, его наследники, все это погубили». Хрущев утверждал, что Сталин на несколько дней впал в оцепенение, уехал на свою подмосковную дачу и не мог заниматься государственными делами.

Жуков в мемуарах описал другую сцену: он и несколько членов Политбюро поехали на сталинскую дачу в Кунцево и застали Сталина сидящим там, измученным, с настороженным выражением лица, будто он решил, что они приехали арестовывать его.

Но эти воспоминания были написаны десятилетия спустя, и в каждом из них есть политические цели рассказчика и искажения памяти. Доклад Хрущева служил десталинизации. Мемуары Жукова создавались уже после того, как сам Жуков пережил взлеты и падения.

Записи журнала посещений указывают на менее драматичную, но, возможно, более близкую к реальности картину: в первые дни войны Сталин продолжал работать, однако 28-29 июня произошла заметная пауза.

Что бы ни содержала эта пауза, она пришлась на конкретный момент: 28 июня в Москву поступило известие о падении Минска.

---

Минск.

Город находился примерно в трехстах пятидесяти километрах от советско-германской границы. Шесть дней войны — и он пал.

Триста пятьдесят километров за шесть дней.

Что означает эта цифра для человека, привыкшего измерять стратегические расстояния по карте, объяснять не нужно. Если такой темп сохранится — от Минска до Смоленска триста шестьдесят километров, от Смоленска до Москвы триста восемьдесят, — то Москва меньше чем через два месяца окажется перед немецкими танковыми частями.

Сталин умел читать цифры. Он прочитал эту цифру.

Он прочитал и другую: численность окруженных войск советского Западного фронта превышает четыреста тысяч человек. Это была не локальная неудача. Это было уничтожение главных сил фронта за шесть дней.

Перед этими двумя числами он в какой-то момент остался один и уже не мог давлением власти прижать реальность обратно.

---

29 или 30 июня члены Политбюро — Молотов, Берия, Маленков, Ворошилов — поехали на дачу в Кунцево, чтобы увидеть Сталина.

Детали этой встречи в разных описаниях немного различаются, но суть совпадает: они нашли усталого и молчаливого Сталина. Он сидел там и не сразу проявил привычную для себя властную инициативу.

Молотов позднее в интервью говорил, что когда они вошли в комнату, выражение лица Сталина показывало настороженность, словно он думал: «Зачем они приехали?»

Они сказали Сталину: нужно вернуться к работе, страна нуждается в вас.

Сталин посмотрел на них, помолчал, затем встал и сказал:

— Хорошо.

Одно слово.

Потом они вместе вернулись в Кремль, и в журнале посещений за 30 июня снова появились плотные записи.

---

Историки объясняют состояние Сталина в те дни с разных точек зрения.

Одна трактовка: Сталин действительно пережил в какой-то степени психологический срыв. Человек, привыкший контролировать все, впервые столкнулся с положением, которое контролю не поддавалось, и временно потерял направление. Эта трактовка подчеркивает человеческую уязвимость: любой, сколь бы огромной властью он ни обладал, в определенный момент может сломаться.

Другая трактовка: «исчезновение» Сталина отчасти было политическим испытанием. Он уехал на дачу и ждал, придут ли за ним члены Политбюро, чтобы подтвердить, что его власть не пошатнулась, что никто не воспользовался хаосом для захвата власти или принятия важнейших решений в обход него. Эта трактовка подчеркивает сталинский политический инстинкт: даже в кризис он не отказывался от контроля над властью.

Есть и третья трактовка: верно и то и другое, вопрос лишь в соотношении.

Какая бы версия ни была ближе к истине, одно ясно: после возвращения 30 июня Сталин уже не был прежним Сталиным.

Он изменился, но не ослаб.

---

3 июля Сталин обратился к народу по радио.

Это было его первое публичное появление после начала войны. С того момента, как немецкие войска перешли границу, прошло одиннадцать дней.

Начало его речи потрясло советских людей и одновременно вызвало неожиданное чувство близости:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

«Братья и сестры» — это не был привычный сталинский политический язык. Это было более личное, более эмоциональное обращение. Многие советские люди, услышав эти слова у радиоприемников, испытали чувство близости, которого прежде не знали: далекий, грозный, недоступный вождь в этот миг заговорил как обычный человек.

Он признал тяжесть положения: враг занял Литву, Латвию, значительную часть Белоруссии и часть Украины. Это было первое открытое признание советским руководством факта потерянных территорий после начала войны.

Затем он сказал: но это еще не поражение. Это только начало.

Он напомнил о войне 1812 года, когда Наполеон занял Москву, но в итоге погибла французская армия, а Россия победила. Он потребовал мобилизации всего советского народа, потребовал от армии удерживать позиции, от тыла — развернуть производство на полную мощность, от партизан — начать борьбу на занятых врагом землях.

Эта речь длилась около одиннадцати минут.

Советские люди слушали ее по-разному: кто-то со слезами, кто-то молча. Но каким бы ни было их личное чувство, смысл речи был ясен: Сталин вернулся, и он не сдался.

---

За этой речью стоял и другой Сталин: холодный Сталин, ищущий виновных.

Командующий Западным фронтом генерал армии Павлов во время Минского сражения был самым непосредственным ответственным лицом за обрушение советской обороны. Его войска за несколько дней после начала войны погрузились в хаос, а его собственные ошибки командования в критический момент усугубили масштаб разгрома.

Но личные ошибки Павлова были лишь частью советской военной катастрофы. Более глубокие причины включали ошибки предвоенного развертывания, решение Сталина не разрешать заранее приводить войска в боевую готовность, разрушительный удар Большого террора по высшему командному составу. За все это Павлов отвечать не мог.

4 июля Павлова вызвали в Москву.

22 июля его расстреляли по обвинению в «трусости», «бездействии» и «самовольном оставлении позиций».

Вместе с ним были расстреляны начальник штаба Западного фронта Климовских, командующий 3-й армией Кузнецов, командующий 10-й армией Голубев и еще несколько генералов.

Они стали козлами отпущения той катастрофы и своими жизнями дали выход системе ответственности, которую невозможно было расследовать полностью.

Перед расстрелом Павлов, по слухам, сказал: «Я сделал все, что мог».

История не может проверить, была ли эта фраза произнесена на самом деле. Но даже если она не подлинна, заключенная в ней трагичность подлинна: в тех условиях ни один человек не мог «сделать все», чтобы изменить ход катастрофы.

---

В июле Сталин начал перестраивать высшую систему советского командования.

Он создал Ставку Верховного Главнокомандования и сам стал Верховным Главнокомандующим, объединив руководство всеми вооруженными силами Советского Союза. Этот пост он соединил с уже имевшимися должностями председателя Государственного комитета обороны и председателя Совета народных комиссаров, сосредоточив политическую и военную власть страны полностью в своих руках.

Такая высокая централизация в первые месяцы войны создала серьезные проблемы для советских военных решений: все важнейшие вопросы должны были проходить через Сталина, а его суждения не всегда были верны. Но она также обеспечила Советскому Союзу в самые трудные дни наличие центра, способного принять окончательное решение и не парализованного внутренними разногласиями.

Это типичнейшая черта сталинского стиля управления: опасная централизация, которая в некоторых крайних обстоятельствах поддерживает работоспособность системы лучше, чем слабое разделение власти.

---

Тем июлем на улицах Москвы каждый день появлялись новые картины.

У призывных пунктов выстраивались очереди, молодые люди ждали отправки в армию. На заводах вводили работу в три смены, станки не останавливались, производя винтовки, снаряды, танки. Радио каждый день передавало сообщения с фронта: иногда победные сводки, часто очень далекие от реального положения, иногда призывы ко всему народу увеличить производство и ужесточить быт.

Один за другим поезда, нагруженные заводским оборудованием, уходили на восток. Так начиналась великая эвакуация советской промышленности: заводы европейской части страны разбирали, грузили на поезда, перевозили за Урал, а затем вновь собирали и запускали. Масштаб и эффективность этой работы позднее будут признаны одним из величайших промышленных чудес XX века.

Но в июле 1941 года все это было лишь начинающимся хаосом. На фронте советские войска все еще отступали, все еще попадали в окружения, все еще страшной ценой сдерживали продвижение трех стальных мечей.

Сталин сидел в Кремле перед огромной картой и смотрел, как линии, отмечающие продвижение немцев, каждый день сдвигаются на восток.

Он знал, что война будет долгой.

Он знал, что до ее конца будет еще множество самых темных часов.

Но он также знал — или убедил себя поверить, — что Советский Союз не падет.

В 1812 году Наполеон вошел в Москву.

А потом был вынужден выйти.

---

Много лет спустя Хрущев, вспоминая то время, произнес фразу, которую историки цитировали снова и снова:

«То, что Сталин делал в начале войны, трудно простить. Но его последующую стойкость трудно отрицать».

Напряжение между этими двумя предложениями — одна из причин, по которым Сталина так трудно определить просто.

Его просчеты в начале войны привели к неисчислимым потерям. Его краткий кризис первых дней, как бы его ни трактовали историки, оставил момент властной пустоты. Его жестокая расправа с проигравшими генералами создала новый страх и усилила осторожность и пассивность фронтовых командиров.

Но он же 3 июля встал перед микрофоном и обращением «братья и сестры» втянул советских людей в войну, за которую они были готовы сражаться.

История никогда не состоит из простых хороших и плохих людей.

Важнейшие исторические моменты чаще создаются сложными людьми, которые под крайним давлением принимают решения, смешивающие правильное и ошибочное.

Семь дней Сталина — одно из самых ясных примечаний к этому правилу.

Глава_15_Тимошенко_принимает_командование

Глава пятнадцатая. Тимошенко принимает командование

Армия, находящаяся в разгроме, — одна из самых трудных вещей для управления в мире.

Это не россыпь песка: у песка хотя бы есть постоянные физические свойства, его можно предсказать, удержать, насыпать в сосуд любой формы. Разгромленная армия — это поток, несущий страх и инерцию. Он движется по собственной логике: назад, прочь от артиллерийского огня, прочь от смерти. Любая сила, пытающаяся изменить это направление, должна быть достаточно мощной, чтобы противостоять коллективному инстинкту выживания.

В июле 1941 года эту задачу получил маршал Семен Константинович Тимошенко.

Он принял горящее поле боя и армию, которая рушилась.

---

Тимошенко родился в 1895 году в крестьянской семье в Херсонской губернии на Украине. Его отец был обычным крестьянином, сам он до армии почти не получил систематического образования и грамоту освоил уже на военной службе.

Он прошел Первую мировую и Гражданскую войну, поднявшись от рядового кавалериста до командира крупного соединения, и стал типичным представителем того поколения советских командиров, которые выдвинулись не благодаря образованию, а благодаря боевой службе. Его близость к Сталину и Ворошилову в последующие годы была для него и защитой, и источником напряжения между политической лояльностью и профессиональным военным суждением.

Советско-финская война 1939-1940 годов стала важнейшим испытанием в военной карьере Тимошенко и одним из самых болезненных его опытов.

Советский Союз, имея подавляющее превосходство в людях и ресурсах, напал на маленькую страну, население которой составляло лишь малую долю советского. Но за несколько месяцев заплатил страшную цену: на Карельском перешейке Красная армия неуклюжими и дорогими лобовыми атаками снова и снова билась о тщательно построенную финнами линию Маннергейма. Темп роста потерь потряс весь мир.

Сталин уже в начале войны сменил командование и направил Тимошенко исправлять положение. После назначения Тимошенко потратил почти три месяца на реорганизацию войск и изменение тактики, а в марте 1940 года наконец прорвал финскую оборону и вынудил Финляндию подписать мирное соглашение.

Советский Союз победил, но победа выглядела крайне непривлекательно. Западные военные наблюдатели сделали из советско-финской войны вывод: Красная армия — тяжелая и неэффективная машина, способная давить числом, но по тактической гибкости и уровню командования значительно уступающая германской армии.

Этот вывод во многом повлиял на немецкий оптимизм перед восточной кампанией.

Тимошенко знал слабости советской армии, потому что сам прошел через них. Но он знал и другое: Красная армия способна меняться, если ей дать достаточно времени и достаточно спокойного командования.

---

В июле 1941 года времени у него не было.

После уничтожения Западного фронта Сталин назначил Тимошенко руководить этим направлением, координировать остатки нескольких разбитых фронтов и попытаться создать новую линию обороны западнее Смоленска.

Что он получил, прибыв к месту?

Жестокий список:

три армии бывшего Западного фронта в Минском сражении были в основном уничтожены. Уцелевшие части по большей части потеряли организацию; оружие, боеприпасы и машины были либо уничтожены, либо брошены; командиры и солдаты смешались, четкая цепь управления исчезла.

Резервы в тылу еще только экстренно мобилизовывались и перебрасывались к фронту. Многие из этих резервов состояли из недавно призванных солдат, с недостаточной подготовкой, неполным снаряжением и почти полным незнанием обстановки.

Система связи во многих местах парализована. Радиостанции в первые дни войны были потеряны в большом количестве, проводные линии порваны артиллерийским огнем и немецкими диверсиями. Иногда приказ Тимошенко приходилось передавать конными связными.

Люфтваффе прочно удерживало господство в воздухе. Большая часть советской авиации была уничтожена на земле в первые дни войны, а оставшихся сил не хватало для серьезной угрозы немецким бомбардировщикам и истребителям. Это означало, что любое крупное советское перемещение попадало под немецкую разведку и бомбардировки.

Вот с этим Тимошенко должен был остановить группу армий «Центр» Бока.

---

Жуков позднее вспоминал, что в те дни не раз говорил с Тимошенко по телефону. Каждый раз голос Тимошенко был ровным, без спешки и раздражения, даже с той степенью спокойствия, которую Жуков назвал «почти невероятной».

Жуков спрашивал:

— Что у тебя есть?

Тимошенко отвечал:

— Немного. Но достаточно.

Жуков спрашивал:

— Достаточно для чего?

Тимошенко говорил:

— Достаточно, чтобы задержать их.

«Задержать» — не «разбить», не «контратаковать», не «вернуть утраченное». Тимошенко чрезвычайно трезво понимал свое положение и свои возможности. Он знал, что имеющимися силами не сможет отбросить немцев в лоб. Единственное, что он мог сделать, — создать перед ними достаточно сопротивления, заставить их платить достаточно высокую цену и выиграть время, чтобы советская мобилизационная машина начала работать.

Это была стратегия обмена потерь на время. Она требовала от командующего леденящего спокойствия в отношении смерти собственных войск.

У Тимошенко было такое спокойствие.

---

В середине июля немцы вышли к смоленскому направлению, и советские войска развернули там оборонительное сражение, продолжавшееся около двух месяцев и вошедшее в историю как Смоленское сражение.

В каком-то смысле эта битва стала уменьшенной моделью всего хода войны на Восточном фронте.

В начале сражения немцы по-прежнему демонстрировали мощную способность к прорыву и окружению: танковые группы Гудериана и Гота снова сомкнулись у Смоленска, взяв в плен около трехсот десяти тысяч советских солдат и уничтожив или захватив огромное количество техники. По цифрам это снова была блестящая германская победа.

Но одновременно это сражение выявило проблему, уже намеченную Минским окружением, и показало ее гораздо отчетливее:

советские войска в окружениях оказалось труднее полностью уничтожить, чем кто-либо ожидал.

В эти два месяца Тимошенко не раз организовывал попытки окруженных частей прорваться наружу, не раз наносил удары по флангам немецких войск снаружи кольца, страшными потерями добиваясь эффекта сдерживания. Упорство, проявленное советскими солдатами в этот период, растянуло Смоленское сражение намного дольше, чем рассчитывали немецкие планировщики.

В дневнике Бока все чаще появлялось слово: задержка.

Немецкое продвижение задерживалось.

---

Жуков в этот период играл сложную роль.

Он был начальником Генерального штаба Красной армии, но его положение чем-то напоминало положение Гальдера в Германии: высокопрофессиональный военный командир, вынужденный работать в предельно политизированной системе власти и сжимать свои профессиональные суждения до пространства, которое эта система позволяла.

Разница была в том, что Гальдер прятал свое суждение в вопросительный знак дневника, а Жуков иногда говорил прямо.

В конце июня, на совещании, где Сталин настаивал на удержании Киева и отказе отдавать любую территорию на юго-западном направлении, Жуков открыто возразил. Он считал, что перед мощной группой армий «Юг» удержание Киева любой ценой приведет к гибели Юго-Западного фронта; нужно заранее оставить Киев, отвести войска на восточный берег Днепра и обменять пространство на время.

Сталин пришел в ярость. Его гнев был вызван не только тем, что предложение Жукова означало оставить третий по величине город Советского Союза, но и самой манерой Жукова на совещании — прямой, настойчивой, не склонной легко отступать. Для вождя, привыкшего к безусловному подчинению окружающих, такая манера была невыносима.

Вскоре после совещания Сталин снял Жукова с должности начальника Генерального штаба и назначил командующим Резервным фронтом на юго-западном направлении.

Это было понижение. И одновременно — поворот.

С этого момента Жуков вошел на поле боя, в область, где он был по-настоящему силен.

---

Тимошенко и Жуков тем летом представляли две разные командирские манеры на советском фронте.

Стиль Тимошенко — устойчивость и истощение. Он понимал, что не имеет средств для смелого маневра, и теми разбитыми силами, которые были у него под рукой, слой за слоем создавал сопротивление, заставляя немцев платить за каждую милю продвижения. Его тактика не была изящной, порой была даже грубой, но она соответствовала реальным возможностям Красной армии того момента.

Стиль Жукова — активность и точность. В любых условиях он искал возможность контрудара, слабое место на немецкой линии, момент, когда минимальная цена даст максимальный ущерб противнику. Он никогда не щадил людей, но каждая такая потеря подчинялась ясной цели.

Обе манеры в дальнейшей долгой войне будут использованы советской армией в полной мере.

---

Тем летом незаметно происходило еще одно событие, полный смысл которого станет ясен только осенью и зимой.

С июля началась широкомасштабная эвакуация советской промышленности.

Из Харькова, Днепропетровска, Киева, Минска, со всей западной промышленной полосы Советского Союза тысячи и тысячи станков рабочие разбирали, грузили на железнодорожные платформы и отправляли на восток. Танковые заводы, оружейные заводы, авиазаводы, металлургические и химические предприятия — промышленное сердце СССР шаг за шагом уходило за Урал до того, как к нему подступал немецкий огонь.

В хаосе того времени рабочие разбирали и грузили оборудование днем и ночью. Железные дороги, одновременно перевозившие отступающие войска и раненых, должны были тянуть еще и эти тяжелые машины. Многие заводы прибывали на место, где еще не было корпусов для установки станков: рабочие в сибирской степи, под ветром и снегом, ставили оборудование прямо на открытых фундаментах и начинали производство.

К концу 1941 года более полутора тысяч предприятий были переброшены на Урал и в Сибирь.

Немецкая разведка до войны серьезно недооценила масштаб и эффективность этой операции.

---

Во время Смоленского сражения Тимошенко однажды находился на передовом наблюдательном пункте, когда ему позвонили из Москвы.

На другом конце был Сталин. Он требовал немедленно начать крупный контрудар и вернуть Смоленск.

Тимошенко своим обычным спокойным голосом объяснил Сталину текущую обстановку: численность частей, которые можно использовать для контрудара, запасы боеприпасов, расположение немецкой обороны под Смоленском.

Он сказал:

— Контрудар имеющимися силами не вернет Смоленск. Он только приведет к большим потерям.

Сталин помолчал и спросил:

— Что вы хотите сказать?

Тимошенко ответил:

— Я хочу сказать, что нам нужно больше времени, больше войск, больше боеприпасов. Тогда мы сможем контратаковать. Но сейчас нельзя.

Снова повисла пауза.

Потом Сталин сказал:

— Понятно.

Он положил трубку. Не вспылил и не снял Тимошенко с должности.

Вероятно, это было одним из уроков, которые Сталин усвоил тогда: реальность не принимает принуждения. Некоторые вещи нужно ждать до того момента, когда они будут готовы.

---

Июль и август были одними из самых темных месяцев для Советского Союза.

Линия фронта продолжала уходить на восток. Советские солдаты погибали и попадали в плен со скоростью, которую трудно было даже измерить. Огромные пространства западной части СССР переходили под немецкий контроль, миллионы мирных жителей оказывались под суровой властью оккупации.

В это самое темное время советскую военную машину поддерживали не только командование Тимошенко и Жукова, не только радиоречь Сталина 3 июля.

Более глубокую опору давали безымянные, не вошедшие в документы рядовые солдаты, которые в крайнем хаосе и отчаянии все же выбирали поднять оружие, а не положить его.

Гарнизон Брестской крепости почти месяц держался без боеприпасов и продовольствия, полностью отрезанный от внешнего мира. Один из этих солдат оставил на стене крепости надпись, найденную позднее и сохраненную как часть памяти о той войне:

«Я умираю, но не сдаюсь».

Без подписи.

Только эта строка.

---

Тимошенко принял горящее поле боя. Он не погасил огонь, но замедлил скорость его распространения.

Смоленское сражение продолжалось около двух месяцев и в основном завершилось к середине сентября. Советские потери были огромны, Смоленск пал. Но эти два месяца заставили группу армий «Центр» на пути к Москве израсходовать драгоценное время, людей и технику.

После окончания Смоленского сражения Бок в докладе Гальдеру писал: темп продвижения группы армий «Центр» уже заметно ниже, чем на начальном этапе операции «Барбаросса». Причин много, но главная — сопротивление советских войск оказалось упорнее ожидаемого.

Этот доклад лег на стол Гальдера. Гальдер написал на полях четыре слова: как можно скорее пополнить.

Затем отложил доклад и взял следующий.

За окном лето приближалось к концу.

Шла осень.

Тимошенко знал, что означает осень. Бок тоже знал.

Они стояли каждый перед своей картой и молча ждали прихода одного и того же изменения.

Глава_16_Гудериан_идет_на_восток

Глава шестнадцатая. Гудериан идет на восток

У скорости есть своя цена.

Во французской кампании Гудериан по-настоящему не столкнулся с этой проблемой: Франция была слишком мала, победа пришла слишком быстро, и война закончилась до того, как линии снабжения растянулись до предела. Но на советской земле цена скорости начала холодно и конкретно взыскивать долги, накопленные раньше.

В начале июля, после завершения продвижения 2-й танковой группы Гудериана на смоленском направлении, на столы Бока и Гальдера лег доклад о состоянии соединения.

Главным содержанием этого доклада были не победы, а износ.

---

Цифры были прямыми.

К началу войны 2-я танковая группа Гудериана имела около девятисот исправных танков. После Минска и Смоленска это число снизилось примерно до пятисот: около двухсот машин стали боевыми потерями, еще примерно двести вышли из строя по техническим причинам и нуждались в ремонте.

Двести танков, потерянных из-за механических неисправностей, — самая важная цифра в этом докладе.

Во Франции неисправный танк можно было за несколько дней вернуть в строй на ближайшей ремонтной базе: тыл был близко, запчасти поступали устойчиво, дороги были хорошими. В Советском Союзе ничего из этого не действовало. Детали нужно было везти со складов за сотни километров, перевозка требовала времени, а дороги во многих местах были всего лишь грунтовыми путями, которые после дождя превращались в грязь.

Еще важнее были ремонтники. Ремонтные подразделения немецких танковых дивизий были ограничены по численности. Они справлялись с мелкими поломками, но не могли закрыть поток крупных повреждений двигателей и ходовой части. Тяжелый ремонт требовал отправки машин в более глубокий тыл, на ремонтные заводы, а те уже забивались все большим числом поврежденной техники.

В докладе Боку Гудериан писал: если вопросы снабжения и ремонта не будут решены в ближайшее время, боеспособность 2-й танковой группы продолжит снижаться и после определенного предела уже не позволит вести новые крупные наступательные операции.

В докладе он не употреблял эмоциональных слов. Он просто излагал цифры и логику.

Но смысл этих цифр и этой логики понимали все, кто видел документ.

---

Горючее было другой проблемой, над которой загорался красный свет.

Расход топлива немецких танковых войск превысил все предвоенные оценки. Причин было несколько: советские дороги оказались хуже ожидаемого, и машины потребляли больше топлива; дальность продвижения была выше, значит, общий расход вырос; советское сопротивление оказалось упорнее, чем предполагали, и танковым частям приходилось чаще маневрировать и наносить удары, а не просто идти вперед по открытой дороге.

Линии снабжения растянулись на сотни километров. От складов в районах сосредоточения до передовой автоцистернам приходилось несколько дней идти по разбитым грунтовым дорогам, прежде чем доставить горючее к голодным танкам. По пути сами автоцистерны тоже расходовали топливо.

В какой-то период отдельные передовые танковые части были вынуждены останавливаться: горючее у них закончилось, а следующая поставка еще не подошла.

Такие остановки вызывали у Гудериана злость, почти физиологическую. Остановиться в его танковой философии было близко к греху. В телефонных разговорах с Боком его голос иногда становился резче: он требовал снабжения, ремонта, всего, что могло заставить его танки снова катиться вперед.

Бок иногда понимал это давление, иногда был бессилен.

Снабжение не было проблемой, которую мог решить командующий танковой группой, и даже командующий группой армий мог решить ее лишь частично. Это была проблема всей тыловой системы германской военной машины, а эта система испытывала беспрецедентное давление способом, которого не ожидал никто из ее участников.

---

В тот период в характере Гудериана особенно ясно проявилась одна черта: перед трудностями он не переставал думать.

Когда не хватало горючего, ремонт не успевал, а пехота все еще шла позади, он не тратил время только на жалобы. Он искал то, что можно сделать в имеющихся условиях.

Он приказал ремонтникам танковых дивизий работать ночами без остановки, чтобы вернуть в строй как можно больше машин; приказал тыловым офицерам искать самый эффективный способ распределить ограниченное горючее; приказал разведывательным подразделениям постоянно продвигаться вперед и искать слабые места в советской обороне, чтобы при первой возможности совершить прорыв с минимальной ценой.

Одновременно он делал другое: записывал свою оценку обстановки точным и убедительным языком в доклады Боку и Гальдеру, пытаясь повлиять на решение высшего командования о стратегической цели следующего этапа.

Его суждение было неизменным: нужно продолжать на восток, нужно идти к Москве, нельзя останавливаться на полпути. Любая пауза — это потеря времени, а время является самым драгоценным ресурсом Советского Союза. Дать Советскому Союзу время значит помочь ему воевать.

Скоро это суждение столкнется с самым серьезным ударом в его карьере.

---

В середине июля на смоленском направлении Гудериан столкнулся с событием, которое его удивило.

Одна советская часть, оказавшись в окружении, не стала ждать уничтожения и не сдалась на месте. Она пешком — да, пешком, потому что машины и лошади были почти полностью потеряны — прошла больше ста километров через леса внутри кольца и прорвалась на восток, установив связь с советскими войсками в тылу.

При прорыве эта часть понесла огромные потери; к своим вышла лишь малая часть первоначального состава, оружия почти не осталось. Но они вышли.

Получив этот доклад, Гудериан некоторое время молчал, а затем написал на документе пометку: это заслуживает внимания.

Он не добавил многого. Но сама пометка показывала, что в те дни он наблюдал нечто, вызывавшее у него неясное беспокойство.

Советские солдаты без тыла, без поддержки, без связи и без ясных приказов все же могли организоваться и выполнить чрезвычайно трудную задачу.

Это тонко расходилось с немецкими разведывательными оценками о «разложенной организации» и «низком моральном духе» советских войск.

---

Дороги тем летом стали еще одной общей головной болью.

Так называемые «шоссе» в западной части Советского Союза во многих местах были просто грунтовыми дорогами, накатанными колесами. Без покрытия, без дренажа, едва достаточной ширины для двух встречных машин. В сухую погоду они поднимали густую пыль, оставляя за танками и грузовиками желтые столбы, закрывавшие небо; после дождя превращались в безнадежную грязь, засасывавшую колеса и гусеницы, после чего на вытаскивание машины уходили часы.

Немецкие солдаты узнали русское слово «распутица» — сезон, когда дороги исчезают, весной и осенью превращаясь в грязь. Уже летом, в отдельные дождливые дни, они почувствовали вкус этого слова, хотя летняя грязь была далеко не такой страшной, как осенняя.

В одном из докладов Боку Гудериан специально выделил раздел о дорогах. Он писал, что разница в темпе продвижения танковой группы между сухими и дождливыми днями превышает тридцать процентов. В дождь отдельные участки становятся почти непроходимыми, машины снабжения застревают, а танковые части вынуждены останавливаться.

Он предлагал усилить ремонт дорог инженерными подразделениями и требовал от тыла больше саперных сил для фронта.

Логически эти предложения были верны. Но в реальности численность и возможности саперов на все более длинной линии снабжения уже были разбавлены до тревожной степени.

---

В те дни танкисты Гудериана по-своему фиксировали пережитое.

Полевые дневники, письма домой, короткие заметки — эти тексты позднее собирали историки, и они стали одними из самых близких к земле свидетельств той войны.

Двадцатичетырехлетний танкист из Гессена писал отцу о пережитом в Белоруссии:

«Мы простояли на одной грязной дороге целый день, потому что впереди тяжелая машина снабжения села в грязь, и никто не мог ее вытащить. Было жарко, комаров было ужасно много, неизвестно откуда. Мы сидели рядом с танком и ждали. Вокруг бесконечный лес, никаких людей, никаких звуков, только комары. Я не знаю, где мы. Ни одного названия на карте я не узнаю. Я знаю только, что впереди еще очень, очень далеко».

Это письмо было столь же правдивым, как оперативный доклад Гудериана, но показывало другой уровень правды этой войны.

Место без имени, бесконечный лес, жужжание комаров, незнание того, как далеко еще идти.

Это было другое лицо войны, то, которое не появлялось в оперативных сводках.

---

В конце июля Бок вызвал Гудериана в штаб группы армий для личной беседы.

Этот разговор стал одним из самых предвестных во всей войне на Востоке.

Бок сообщил Гудериану: по имеющимся сведениям, верховное командование рассматривает изменение стратегической цели следующего этапа. Группа армий «Центр», возможно, не пойдет сразу на Москву, а сначала повернет на юг, чтобы совместно с группой армий «Юг» завершить окружение советских войск на Украине.

По позднейшему описанию Грейфенберга, реакция Гудериана была сдержанным потрясением: лицо его изменилось, но он не заговорил сразу, а несколько секунд молча смотрел на точку Москвы на карте.

Потом спросил:

— Это решение Гитлера?

Бок ответил:

— Это склонность верховного командования. Окончательно еще не решено.

Гудериан сказал:

— Я возражаю. Остановиться сейчас и повернуть на юг значит впустую потратить цену, которую мы заплатили под Смоленском, и дать советским войскам время заново организовать оборону Москвы. Мы должны продолжать на восток.

Бок смотрел на него и не сразу ответил.

Эта встреча была одним из самых откровенных разговоров между ними и одновременно предвестием противоречия, которое в ближайшие недели повторится гораздо острее.

---

Тем временем в советском тылу происходили незаметные изменения.

Не все советские солдаты, вырвавшиеся из минских и смоленских окружений, были уничтожены. Многие ушли в обширные леса Белоруссии и Украины, сохранив какое-то оружие, и начали другую форму войны.

Партизанскую войну.

Немцы полагали, что контроль над Украиной и Белоруссией означает контроль над городами, дорогами и железными линиями этих земель. Но на этих землях были еще бесконечные леса, тысячи деревень и миллионы советских мирных жителей, многие из которых относились к немецким оккупантам не с покорностью, а с ненавистью.

Тем летом партизанские отряды были еще разрозненными и изолированными, не способными создать угрозу главным силам вермахта. Но само их существование означало, что немецкий тыл не является по-настоящему безопасным, что линии снабжения и связи в самых уязвимых местах постоянно находятся под потенциальной угрозой.

В оперативных докладах Гудериана этому отводилось не так много места, но в дальнейшем этот вопрос все чаще будет появляться в списках головной боли командиров немецкого тыла.

---

Июль закончился, начался август.

2-я танковая группа Гудериана после пополнения и ремонта в некоторой степени восстановила боеспособность. Дороги в сухую летнюю погоду стали сравнительно проходимыми, снабжение улучшилось, число танков поднялось примерно до шестисот.

В этот период Гудериан сделал то, что продолжал делать всю войну: отправился инспектировать передовую.

Он ездил на машине или летал на небольшом разведывательном самолете к позициям дивизий, разговаривал с командирами дивизий и полков, собирая сведения из первых рук. Он спрашивал: каково состояние ваших частей? Хватает ли боеприпасов? Подошла ли пехота? Где советские войска сопротивляются сильнее всего?

Ответы укрепляли одни его суждения и ставили под сомнение другие.

Его танковая философия на советской земле проходила самое суровое испытание. Она по-прежнему работала: его танки оставались одним из самых мощных ударных инструментов мира и все еще могли делать то, что обычный человек счел бы невозможным.

Но условия, при которых она «работала», становились все жестче.

Снабжение, ремонт, пехота, дороги, время — эти пять слов все чаще появлялись в его сознании и все труднее подавлялись его верой в скорость.

Он шел на восток, на восток, на восток.

Но в глубине он понимал: эта дорога на восток куда длиннее и труднее, чем он представлял.

А в Берлине, в картографической комнате Гитлера, зрело решение, которое он не мог контролировать. Это решение уведет его и его танки в направлении, прямо противоположном Москве.

Глава_17_Бок_смотрит_на_Москву_на_карте

Глава семнадцатая. Бок смотрит на Москву на карте

Карта — это ложь и правда одновременно.

Она лжет, будто расстояние можно измерить, будто прямую между двумя точками можно пройти, будто названия городов, написанные на бумаге, равны их весу в реальности.

Но она говорит и некую правду: показывает, как далеко отсюда туда; где река, как велик лес, куда ведет дорога.

Тем летом Бок проводил много времени над картой.

В центре карты, на которую он смотрел, была красная точка с надписью: Москва.

---

В июле 1941 года, когда Смоленское сражение еще продолжалось, группа армий «Центр» Бока с трудом удерживала равновесие между продвижением и истощением. Именно тогда Бок начал направлять в OKH, Главное командование сухопутных войск, свое стратегическое суждение: нужно идти прямо на Москву.

Он говорил это не впервые, но впервые изложил этот вывод так системно и настойчиво, включив его в официальные доклады и памятные записки.

Его логика уже появлялась в предыдущих главах, но теперь стала срочнее и конкретнее.

---

Московский довод Бока строился на нескольких взаимосвязанных аргументах.

Первым была железнодорожная сеть.

На карте он показывал Гальдеру: железнодорожная сеть западной части Советского Союза имеет радиальную структуру с центром в Москве. От Москвы расходятся одиннадцать главных линий во все районы страны. Это означает, что контроль над Москвой равен контролю над главным узлом советских железных дорог. Любая крупная переброска войск, любая масштабная перевозка материальных средств должна проходить через Москву или через близкие к ней узлы. Перерезать этот центр значит парализовать советскую военную машину на уровне логистики, не позволив силам из разных районов эффективно сосредотачиваться.

Вторым аргументом была политическая воля.

Бок считал, что Москва — не просто город. Это символический центр советской власти. Там Сталин, там высшие органы принятия решений, там политический нервный центр Советского Союза. Потеря Москвы нанесет по советской политической воле удар, несравнимый с потерей любого другого города. Он ссылался на исторический пример: в 1812 году Наполеон занял Москву, но русский царь Александр I отказался капитулировать, и война продолжилась. Но это была другая эпоха и другой политический строй. В сталинском Советском Союзе политический удар от падения столицы будет неизмерим.

Третьим аргументом были советские стратегические резервы.

Бок полагал, что инстинкт защиты столицы неизбежно заставит СССР бросить на московское направление лучшие стратегические резервы. Это как раз даст вермахту возможность одним ударом уничтожить самые сильные советские силы на важнейшем направлении. Если же немцы повернут на Украину, советские резервы получат время для перегруппировки и создания более прочной обороны Москвы.

Эти три довода складывались в достаточно строгую военную аргументацию.

Получив доклад Бока, Гальдер написал на полях: согласен.

---

Но согласие Гальдера не означало согласия Гитлера.

В этом состояла общая дилемма Бока и Гальдера: их профессиональное суждение совпадало, но оно должно было пройти через Гитлера, а стратегическое мышление Гитлера в корне расходилось с их профессиональной военной логикой.

Отношение Гитлера к Москве было сложным. Он не считал ее неважной, но полагал, что экономические ресурсы Украины и символическое значение Ленинграда на данном этапе имеют более высокий приоритет. Его логика была такой: Германии нужны украинское зерно, уголь и железо Донбасса, нефть Кавказа. Это материальная основа, необходимая для ведения долгой войны. Москва может подождать, Украина — нет.

Кроме того, в этом вопросе сработало гитлеровское предубеждение против «профессиональных военных, которые понимают войну, но не понимают политики и экономики». Он считал московскую аргументацию Гальдера и Бока типичным военным доктринерством: они видят оперативную цель, но не видят стратегической картины.

В течение июля и августа это расхождение снова и снова возникало в разных формах: на совещаниях германского верховного командования, в спорах между Гитлером и Гальдером, в докладах Бока, один за другим уходивших в OKH.

---

В те дни Бок проявил одну важную черту своего характера: если он был убежден в своем суждении, то почти не знал, что такое компромисс.

Он не был политиком. Он не умел выражать несогласие обходным путем, не умел прятать позицию под одеждой подчинения. Его способ был прямым: что он считал правильным, то говорил, писал и повторял снова и снова, пока собеседник не принимал его доводы или не отказывал прямо.

У такого способа были корни в прусской военной традиции, где подчеркивалась ответственность командира за собственное суждение, инициатива и настойчивость в пределах должностного долга. Но в политической среде Третьего рейха такая манера была опасна.

Гальдер как-то в частном порядке предупредил Бока: при обращении к верховному командованию формулировки должны быть осторожными.

Ответ Бока, по позднейшему описанию Грейфенберга, был примерно таким: моя обязанность — дать правильное военное суждение, а не приятное военное суждение.

Эта фраза передает суть Бока и одновременно предвещает его дальнейшую судьбу.

---

В конце июля Бок в своем штабе получил звонок из OKH.

Гальдер сообщил ему: Гитлер склоняется к тому, чтобы после завершения Смоленского сражения перебросить танковые силы группы армий «Центр» на юг и вместе с группой армий «Юг» завершить окружение советских войск на Украине.

Бок некоторое время молчал в трубку.

Затем сказал:

— Это будет ошибкой.

Гальдер ответил:

— Я знаю ваше мнение. Но такова склонность фюрера.

Бок сказал:

— Мне нужно официально изложить возражения.

Гальдер сказал:

— Вы можете написать памятную записку.

Бок ответил:

— Я напишу.

Он положил трубку, подошел к карте и долго стоял перед ней.

От Смоленска до Москвы на этой карте было триста восемьдесят километров. От Смоленска до Киева — примерно шестьсот километров на юг.

Если танковая группа Гудериана уйдет на юг, сколько времени эти триста восемьдесят километров останутся в руках советских?

Он мысленно считал, затем отогнал это число и начал составлять записку.

---

Памятная записка Бока — один из тех документов той истории, которые заслуживают полного цитирования.

Ее язык был сдержанным, техническим, полным цифр и логики. В ней не было эмоций, жалоб, ни одной формулировки, которую можно было бы обвинить в превышении полномочий или неповиновении. Она просто, с максимальной точностью, доступной профессиональному военному, излагала его суждение:

текущий темп продвижения группы армий «Центр» является самым ценным стратегическим активом всей кампании на Востоке. Победа в Смоленском сражении создала условия для прямого удара на Москву. Если в этот момент перебросить танковые силы на юг, это впустую растратит созданные условия и даст советским войскам время заново организовать оборону Москвы. Стратегическая ценность Украины несомненна, но она не должна достигаться ценой отказа от непосредственной угрозы Москве. Предложение: группа армий «Центр» продолжает наступление на московском направлении, группа армий «Юг» завершает операции на Украине имеющимися силами.

Эта записка через Гальдера была передана в OKH и в конце концов легла на стол Гитлера.

Гитлер прочитал ее и отложил в сторону.

---

В штабе Бока в те дни стояла особая атмосфера.

Штабные офицеры знали, что их командующий ведет спор с верховным командованием о стратегическом направлении. Они также знали, что исход этого спора определит их дальнейшую судьбу: идти ли дальше на восток или поворачивать на юг.

Грейфенберг позднее писал, что Бок в этот период работал еще напряженнее обычного и спал еще меньше. Днем занимался тактическими вопросами фронта, ночью писал доклады и записки в OKH. Лицо его стало более изможденным, но взгляд оставался ясным и сосредоточенным.

Однажды поздней ночью Грейфенберг вошел в рабочую комнату Бока и увидел, что тот один стоит перед картой с карандашом в руке, но ничего не чертит. Он просто стоял и смотрел.

Грейфенберг тихо спросил:

— Господин фельдмаршал, вам что-нибудь нужно?

Бок не ответил сразу. Потом сказал:

— Посмотрите, отсюда досюда — триста восемьдесят километров.

Он провел карандашом линию на карте: от Смоленска к Москве.

Затем сказал:

— Триста восемьдесят километров. Если идти сейчас, мы успеем до распутицы.

Грейфенберг ничего не сказал.

Бок положил карандаш, повернулся и сказал:

— Идите спать. Завтра будут дела.

---

В августе Гитлер принял решение.

21 августа 1941 года была подписана дополняющая директива к директиве No. 21. В ней прямо говорилось: главная задача группы армий «Центр» на данном этапе — не наступление на Москву, а содействие группе армий «Юг» в окружении советских войск на Украине. 2-я танковая группа Гудериана должна повернуть от смоленского направления на юг, к Киеву.

Эта директива стала окончательным поражением Бока и Гальдера в летнем споре.

Получив приказ, Гальдер занес в дневник едва ли не самые близкие к гневу слова за всю войну: это катастрофическое решение, оно лишит нас последней возможности закончить войну на Востоке в этом году.

Бок после получения извещения записал в дневнике только одну фразу:

«Приказ отдан. Я буду его выполнять».

Затем взял телефон и сообщил Гудериану:

— Готовьтесь к повороту на юг.

---

Реакция Гудериана стала самой драматичной сценой всего эпизода.

Получив уведомление Бока, он потребовал лично вылететь в ставку в Восточной Пруссии и встретиться с Гитлером, чтобы изложить свои возражения напрямую.

Бок согласился.

Гудериан вылетел в ставку. Там перед Гитлером он в своей обычной прямой манере изложил все причины, по которым возражал против поворота на юг: потеря времени, стратегическая ценность Москвы, ограничения для танковых войск на южном направлении, его общее суждение о развитии всей восточной кампании.

Гитлер выслушал его, а затем столь же прямо отверг каждый довод. Он говорил об экономическом значении Украины, потребностях Германии в сырье, своей оценке советских войск на украинском направлении.

Позднее Гудериан в мемуарах писал, что к концу встречи обнаружил себя убежденным Гитлером. Точнее, он обнаружил, что в той обстановке уже не может продолжать сопротивляться. Доводы Гитлера не были лишены логики, а цена возражения Гитлеру в той комнате была совершенно очевидна.

Он вернулся на фронт и начал готовить поворот на юг.

После его отъезда Бок еще долго стоял перед картой.

Карандашная линия от Смоленска к Москве все еще была на ней.

Он не стер ее.

---

Много лет спустя, когда война уже закончилась и все результаты стали ясны, историки снова и снова задавали вопрос: если бы в августе 1941 года Гитлер принял совет Бока и Гальдера и ударил прямо на Москву, была бы история иной?

На этот вопрос невозможно ответить определенно.

Сторонники ответа «да» говорят: в августе 1941 года московская оборона еще не была полностью построена, Жуков еще не принял командование, сибирские дивизии еще не прибыли, а боеспособность немецких войск оставалась сравнительно высокой. Если бы в этот момент вермахт пошел прямо на Москву, он мог бы выйти к городу до начала распутицы.

Сторонники ответа «нет» возражают: даже выход немецких войск к Москве не обязательно означал бы крушение Советского Союза. Пример 1812 года уже показал, что Россия способна продолжать войну после потери столицы. Кроме того, к моменту выхода к Москве боевая сила и снабжение немецких войск, вероятно, уже были бы крайне напряжены.

У этого спора нет окончательного решения.

Но одно несомненно: тем летом Бок, стоя перед картой, сделал суждение, которое считал правильным, и отстаивал его с максимальной силой, на какую был способен.

Он проиграл.

Но его поражение произошло не потому, что его суждение было ошибочным, а потому, что система, в которой он находился, не позволяла правильному суждению всегда побеждать.

Карандашная линия от Смоленска до Москвы, триста восемьдесят километров, осталась на карте, ожидая отложенной судьбы.

Глава_18_Советский_приказ_о_мобилизации

Глава восемнадцатая. Советский приказ о мобилизации

Исход войны решается не только на поле боя.

Он решается на заводах, на железных дорогах, в очередях у военкоматов, в каждом человеке, который добровольно или по принуждению кладет крестьянский инструмент и берет винтовку.

Летом 1941 года, когда немецкие танковые части метались по западным землям Советского Союза, а советские армии с головокружительной скоростью отступали, терпели поражения и попадали в окружения, в советском тылу тихо разворачивалась другая война.

В ней не было артиллерийского грохота, танков и ежедневных цифр погибших. Но по масштабу, сложности и решающему влиянию на итог войны она не уступала ни одному сражению.

Ее имя — мобилизация.

---

Радиоречь Сталина 3 июля 1941 года стала публичным сигналом всеобщей мобилизации Советского Союза.

Но мобилизация началась раньше — с 22 июня, хаотично, без единой координации, опираясь на самостоятельные решения местных партийных, государственных и военных органов. Она одновременно развернулась во всех уголках страны.

Очереди у военкоматов появились уже в первые дни войны.

В Москве, Ленинграде, Киеве, Сталинграде, в промышленных городах Урала, в сибирских поселках, в деревнях Средней Азии миллионы мужчин шли к призывным пунктам, заполняли анкеты, проходили медосмотр, получали форму, попадали в часть с определенным номером, садились в поезд и ехали на запад.

Одни шли добровольно — из патриотического чувства, из злости на захватчика, из коллективного инстинкта, пробудившегося в час опасности. Других мобилизовали: низовые партийные организации и домовые комитеты ставили их на учет и уведомляли, где и когда явиться. Третьи еще не успевали понять, что произошло, а уже становились солдатами.

Тем летом Советский Союз мобилизовал около пяти миллионов человек.

В истории почти не было прецедентов для такой цифры.

---

Но мобилизация людей была лишь одним уровнем мобилизации. Более важным и более трудным была промышленная мобилизация.

В речи 3 июля Сталин прямо потребовал: заводы должны перейти на военное производство, выпуск оружия, боеприпасов и военного имущества должен резко увеличиться, все ресурсы, пригодные для войны, должны быть немедленно подняты.

Это требование поставило советскую промышленную систему перед крайне тяжелым испытанием.

В ходе индустриализации 1930-х годов Советский Союз уже создал значительную базу тяжелой промышленности. Но большая ее часть находилась в европейской части СССР: Донбасс и Харьков на Украине, промышленные районы Центральной России, ленинградские военные заводы. Эти районы теперь лежали на пути немецкого наступления или уже попадали под немецкую оккупацию.

В этих условиях перед Советским Союзом стоял мучительный выбор: продолжать производство в районах, которые могут быть захвачены, рискуя потерять заводы и оборудование; или переносить предприятия в более безопасные восточные районы, платя за это остановкой производства на время эвакуации.

Сталин выбрал оба пути сразу: продолжать производство там, где возможно, и одновременно проводить массовую эвакуацию.

---

Решение о промышленной эвакуации было принято уже в конце июня. Руководил ее выполнением председатель Госплана СССР Николай Вознесенский.

Задача, стоявшая перед ним, по масштабу и сложности не имела прецедента в истории промышленности: за несколько месяцев разобрать тысячи предприятий — танковые заводы, авиационные заводы, артиллерийские заводы, патронные и снарядные фабрики, металлургические комбинаты — перевезти их по железной дороге с запада Советского Союза на Урал, в Сибирь и Среднюю Азию, затем вновь смонтировать и запустить производство.

Каждое звено этой работы было наполнено почти непреодолимыми трудностями.

Разборка требовала времени, а немецкое наступление времени не давало. Одни заводы успевали разобрать до того, как к ним подходил немецкий огонь. На других рабочие снимали последние станки уже тогда, когда немцы входили на окраины города, а затем садились в последний уходящий на восток поезд.

Железные дороги были жизненной артерией всей эвакуации. Летом 1941 года советская железнодорожная система одновременно несла три конкурирующие задачи: везти на запад войска и боеприпасы, везти на восток заводское оборудование, везти на восток раненых и эвакуированных гражданских. Все вместе это намного превышало нормальную пропускную способность сети.

Диспетчеры работали днем и ночью, в хаосе выискивая каждый возможный промежуток, чтобы пропустить еще один поезд. Каждое их решение означало задержку какой-то другой потребности, означало, что кому-то придется ждать дольше.

В местах назначения хаос был не меньшим.

Машины, прибывавшие на Урал и в Сибирь, часто выгружались прямо на пустыре: заводские корпуса еще не были построены, иногда даже фундаменты еще не были заложены. Рабочие в сибирской степи, в жаркое лето или уже остывающую осень, ставили станки на открытые основания и начинали производство.

Широко известен один эпизод: на одной из уральских стройплощадок крыша цеха еще не была закончена, но танковая линия уже работала. Рабочие управляли станками под открытым небом: над головой сибирское небо, под ногами не завершенный бетонный пол.

Они выпускали танки.

---

Танкоград стал одним из символических достижений советской промышленной мобилизации.

Уральский танковый завод, в широком смысле связанный с уральской промышленной базой и Челябинским тракторным заводом, был одним из важнейших центров танкового производства СССР. Еще до войны он был частью советской тяжелой промышленности. После начала войны оборудование и рабочие из Харьковского танкового завода и части московских предприятий постепенно прибывали сюда, соединяясь с уже существующей уральской базой и образуя еще более крупный производственный центр.

Рабочие называли его Танкоградом.

Там смена длилась двенадцать часов, выходных не было. Рабочие жили во временных бараках или прямо на заводе, расстилая постель рядом со станками. Еда выдавалась по карточкам, ее было мало, но она была.

Одна женщина, работавшая в Танкограде, после войны писала в мемуарах:

«Мы не знали, где проходит фронт, не знали, когда закончится война. Мы знали только одно: наши танки должны выйти с завода, уйти на фронт и бить немцев. Ради этого мы каждый день стояли по двенадцать часов у станков».

Это и было самое подлинное лицо советской промышленной мобилизации: не статистическая цифра, а двенадцать часов женщины у станка, умноженные на сотни тысяч рабочих, на сотни заводов, на каждый день войны.

---

На другом уровне советская мобилизация решала еще более широкий вопрос: как как можно быстрее превратить миллионы только что призванных гражданских в солдат, способных выйти на фронт.

Учебные лагеря возникали по всей стране: от Урала до Средней Азии, от Сибири до Кавказа. Новобранцы проходили подготовку в простейших условиях. В некоторых лагерях не хватало даже винтовок: солдаты отрабатывали штыковой бой с деревянными палками, ожидая настоящего оружия с заводов.

Сроки обучения обычно были короткими — от нескольких недель до нескольких месяцев, в зависимости от того, насколько срочно фронт требовал людей. Некоторые части отправляли на фронт до окончания подготовки, заменяя учебный курс реальным боем.

Эти недоученные солдаты, сталкиваясь с опытными немецкими частями, несли огромные потери. Но само их присутствие закрывало дыры, снова и снова возникавшие на линии фронта, и позволяло советской обороне смыкаться после очередного немецкого прорыва.

---

В июле 1941 года Москва выглядела иначе.

Город продолжал жить, но это уже был военный город.

Полки магазинов пустели, вводилась карточная система, каждый получал продовольствие и предметы первой необходимости по карточкам. Учебные воздушные тревоги проходили часто; горожане учились при сигнале быстро уходить в подвалы или на станции метро.

Станции метро стали бомбоубежищами.

Московский метрополитен тогда был одной из самых глубоких систем метро в мире, платформы лежали примерно на глубине пятидесяти-восьмидесяти метров. При воздушной тревоге десятки тысяч людей спускались на станции и в глубоком подземелье слушали далекие взрывы над головой, ожидая отбоя. Кто-то расстилал постель прямо на платформе и спал, кто-то продолжал читать или работать, кто-то держал маленького ребенка на руках и молча ждал.

Эти сцены фиксировали фотографы и журналисты того времени. Позднее они стали одними из самых узнаваемых исторических образов той войны.

---

В двух тысячах километров от Москвы, на одной сибирской железнодорожной станции, только что остановился состав, загруженный станками. Рабочие начали разгрузку.

Бригадиром на платформе был мужчина чуть за сорок, бывший начальник цеха Харьковского тракторного завода. Теперь его завод под его руководством должен был быть собран заново на этой незнакомой земле.

Он сказал рабочим:

— Посмотрите, здесь ничего нет. Нет цехов, нет общежитий, нет столовой. Но у нас есть станки, есть руки, есть время. Через три месяца здесь будет завод.

Рабочие смотрели на пустырь, на выгруженные машины, и никто не говорил.

Потом они начали разгружать следующую партию.

---

Вот что представляла собой советская мобилизация.

Она не была стройной, не была бесценной, не была лишена хаоса и жертв. Это были миллионы обычных людей, которые в необычный исторический момент отвечали на требования этого момента тем способом, на который были способны.

Немецкая разведка, оценивая военный потенциал Советского Союза, недооценила эту мобилизационную способность. Она видела разгромы Красной армии на поле боя, видела хаос советской системы командования, видела раны, оставленные сталинскими чистками. Но она недооценила одно: сколько коллективной энергии может высвободить страна, которая действительно почувствовала угрозу своему существованию.

Эта энергия не создается одним приказом или планом. Она приходит из более глубокого места: из двенадцати часов женщины у станка, из фразы начальника цеха на сибирском пустыре, из молчаливого ожидания горожан на платформе метро.

Ей нужно время, чтобы проявиться полностью.

Но она уже была там — тем летом, под поверхностью хаоса и отступления, она уже была там.

---

Бок этого не знал.

Его сведения приходили из фотографий разведывательных самолетов, из протоколов допросов пленных, из наблюдения за советскими железнодорожными перевозками. Эти данные показывали, что СССР отправляет на восток огромное количество грузов, но их точная природа и масштаб тогда не поддавались надежной оценке немецкой разведки.

Они предполагали, что это заводское оборудование. Но не знали, что эти станки вновь встанут на уральских пустырях и через несколько месяцев начнут выпускать танки и снаряды, с которыми немцы встретятся на поле боя.

В дневнике Бока ни разу не появлялись названия уральских заводов, ни разу не упоминался сибирский Танкоград, ни разу не возникал тот начальник цеха, разгружавший станки на пустыре.

Он не знал о них.

Но они знали о нем — без слов, сталью и снарядами. Осенью и зимой они встретятся с группой армий «Центр» Бока под Москвой и самым прямым образом завершат этот вопрос и ответ.

Глава_19_Письма_немецких_солдат

Глава девятнадцатая. Письма немецких солдат

У войны два лица.

Одно лицо видят генералы у карт: стрелы, кольца окружений, темпы продвижения, цифры уничтоженного противника. Это лицо абстрактно, поддается расчету и анализу, именно его чаще всего показывает историческая книга.

Другое лицо видят солдаты в окопах, на марше, в промежутках между обстрелами: земля, кровь, усталость, страх, мертвые товарищи и странное ощущение самой жизни, упрямо сохраняющейся в крайней опасности. Это лицо конкретно, его нельзя перевести в цифры, обычно оно остается в личных письмах и дневниках.

Письма, которые немецкие солдаты писали летом 1941 года, — один из самых подлинных следов этого второго лица.

---

В германской армии существовала достаточно хорошо устроенная полевая почта. Солдаты могли регулярно писать родным, а семьи могли отправлять на фронт письма и посылки. В начале войны эта система работала довольно гладко, позволяя миллионам частных сообщений двигаться между фронтом и тылом.

После войны историки и архивисты собрали огромное количество таких писем. Федеральный архив Германии, земельные архивы и множество частных семей сохранили поразительный массив фронтовой переписки. Она стала одним из самых личных и одновременно самых правдивых источников по истории той войны.

Читать эти письма нужно с особой внутренней готовностью.

Потому что многие из тех, кто писал их, уже не вернулись. Через несколько дней, недель или месяцев после этих строк они погибли где-то в Советском Союзе. Их письма прожили дольше, чем они сами.

---

В июле 1941 года баварский пехотинец Ханс Беркель в первом письме домой описал то, что увидел после перехода через Буг:

«Дорогая мама, я теперь в России. Вчера мы перешли границу, все прошло хорошо. Земля здесь не такая, как дома: очень ровная, повсюду леса и болота. Дороги плохие, наши сапоги уже все в грязи. Жарко, и очень много комаров.

Мы видели много пленных русских солдат. Они выглядят очень усталыми, многие ранены. Я не знаю, как описать то, что чувствую. Они тоже люди, у них тоже есть матери. Но это война, я могу думать только так.

Передай отцу, что со мной все хорошо. Береги себя».

Это письмо было написано в начале июля 1941 года, первое письмо Ханса Беркеля на этой войне. В нем нет ни тактических деталей, ни географических названий. Только земля, дороги, комары и пленные советские солдаты.

«Они тоже люди, у них тоже есть матери». В обычном солдатском письме эта фраза самым простым образом касается самого глубокого вопроса войны.

---

Артиллерийский фельдфебель Карл Шмидт из Гамбурга в середине июля писал жене о деревнях, которые видел в Белоруссии:

«Мы прошли через много деревень. Некоторые уже разрушены артиллерией, некоторые еще целы. Дома в деревнях деревянные, очень простые, совсем не похожие на наши. В некоторых деревнях еще есть люди, старики и дети. Они стоят у дороги и смотрят, как мы проходим. У них очень странный взгляд, я не могу сказать какой.

Одна старуха стояла у дверей своего дома и держала кусок хлеба. Она пошла к нам. Наш переводчик сказал, что она спрашивает, нужна ли нам еда. Я не знал, что ответить. У нас есть свой паек, нам не нужен ее хлеб. Но старуха стояла там и держала хлеб, ждала.

Мы пошли дальше. Я не знаю, что с ней потом стало».

Старуха из этого письма была одной из миллионов советских мирных жителей той войны. Ее имя и судьба не были записаны. Но ее жест — рука с хлебом — сохранился в письме немецкого артиллерийского фельдфебеля.

---

Жестокость войны в этих письмах проявляется по-разному.

Одни письма прямо описывают бой: звук артиллерии, страх во время атаки, смерть товарища. Другие странно спокойно рассказывают о военной повседневности: что ели, где спали, какая погода, удобны ли сапоги.

Пехотинец Фриц Хоффман из Кёльна в начале августа написал отцу о смерти товарища:

«Я должен рассказать тебе кое-что, хотя не знаю, как сказать. Мой товарищ Йоханнес — ты его видел, он заходил к нам ужинать перед нашим отъездом, — он погиб три дня назад. Мы попали под огонь советского снайпера в одном лесу. Он шел передо мной, потом упал. Я подбежал, но было уже поздно.

Я не знаю, как написать его семье. Его мать живет в Бонне, у меня есть ее адрес. Ты можешь помочь мне написать ей? Я не знаю, что сказать».

Это письмо — одно из бесчисленных похожих писем той войны. За каждым таким письмом стоит конкретная смерть, конкретная семья, конкретная трагедия.

---

Но в этих письмах звучал и другой голос.

Некоторые солдаты писали с воодушевлением о войне, о вере в победу, о признании дела, в котором участвовали. Сегодня эти голоса читать тревожно, но они реальны: так в той эпохе, той среде и той идеологической атмосфере действительно чувствовала часть немецких солдат.

Берлинский танкист Герхард Линке в конце июля писал младшему брату с юношеским возбуждением:

«Ты не можешь себе представить этот масштаб. Наши танки, сколько хватает глаз, идут на восток. Русские не могут нас остановить. Мы каждый день продвигаемся, каждый день берем в плен тысячи врагов. Мне кажется, эта война закончится до осени.

Я видел генерала Гудериана. Он проехал мимо наших танков и помахал нам рукой. Я почувствовал такую гордость, что не могу описать».

Письмо было написано в конце июля 1941 года, когда темп немецкого наступления все еще был мощным, а победа казалась близкой. Гордость и уверенность Герхарда Линке были настоящими и в тот момент разделялись многими немецкими солдатами.

Но это письмо стало одним из последних, которые он написал на войне. Он погиб в октябре 1941 года в Вяземской операции. Ему было двадцать три года.

---

По мере продвижения лета тон этих писем начал едва заметно меняться.

Июльские письма полны новизны и некоторого возбуждения. В августовских уже проступает усталость. В сентябрьских она становится еще заметнее и смешивается с вопросом о том, когда война закончится.

Пехотинец Карл-Хайнц Бауэр из Мюнхена в начале сентября писал жене:

«Я уже не помню, когда в последний раз спал всю ночь. Мы каждый день идем, или сражаемся, или ждем боя. Сапоги у меня порвались, новых еще не прислали. На ногах волдыри, идти больно, но ничего не поделаешь, нужно идти дальше.

Эта земля действительно огромна. Мы идем так долго, а кажется, что ей все нет конца. Иногда я думаю, когда же эта война закончится. Но я не смею писать об этом больше, ты знаешь.

Я очень скучаю по тебе и детям. Береги себя».

«Ты знаешь» — эти два слова были обычным умолчанием в солдатских письмах той эпохи. Они знали, что письма проверяют, знали, что некоторые вещи писать нельзя. Так, между цензором и адресатом, они передавали то, что нельзя было сказать прямо.

---

В этих письмах снова и снова возникает одна тема: необъятность советской земли.

Почти каждый немецкий солдат, шагавший по Советскому Союзу, в какой-то момент был потрясен масштабом этой земли. Они пришли из Германии, страны, которую можно пересечь с севера на юг за один день, где каждые несколько десятков километров стоит город. У них не было настоящего внутреннего опыта огромного пространства.

Затем они оказались в Советском Союзе, на равнинах Белоруссии и Украины, среди лесов и лугов, тянущихся сотни километров без ясных ориентиров.

Пехотинец Вильгельм Гросс из Ганновера в середине августа пытался объяснить это отцу:

«Отец, ты спрашиваешь, как здесь выглядит. Я не знаю, как описать. Ты знаешь, сколько от Ганновера до Берлина? Примерно двести пятьдесят километров. Здесь мы уже прошли больше чем втрое дальше, но мне кажется, будто мы все еще на той же земле. Леса, поля, иногда деревня, потом снова леса и поля. Конца нет.

Я начинаю понимать, почему Наполеон потерпел поражение».

«Я начинаю понимать, почему Наполеон потерпел поражение». Эта фраза появилась в письме обычного пехотинца в августе 1941 года, всего через два месяца после перехода немецкой армии через советскую границу.

В тот миг этот солдат уже почувствовал нечто, чего его генералы еще не признавали полностью.

---

Солдаты на войне и генералы на войне живут на разных уровнях одной и той же войны.

Генералы видят кампанию, стратегию, стрелы, движущиеся по карте. Солдаты видят грунтовую дорогу под ногами, товарища, падающего рядом, старуху с хлебом, бесконечный лес.

Оба уровня реальны. Но расстояние между ними порой больше, чем расстояние между двумя сторонами фронта.

Бок в своем штабе смотрел на стрелы на карте, считал темпы продвижения и думал о стратегических целях. Он не знал фразы Ханса Беркеля: «Они тоже люди, у них тоже есть матери». Не знал старуху с хлебом, увиденную Карлом Шмидтом. Не знал фразу Вильгельма Гросса о Наполеоне.

Этого не было в его докладах, дневнике, стратегическом анализе.

Но все это существовало: в письмах, в шагах солдат, на той земле, у которой не было конца.

---

Летом 1941 года немецкая почтовая система обработала сотни миллионов фронтовых писем.

Каждое письмо было попыткой конкретного человека в конкретный момент преодолеть расстояние между войной и домом, передать нечто, что не умещалось в боевой сводке.

Одни письма доходили до адресатов, хранились в ящиках, перечитывались, спустя годы передавались в архивы. Другие терялись по дороге и никогда не приходили. Некоторые приходили тогда, когда автора уже не было в живых, и человек, читавший письмо, понимал, что это последнее.

Ханс Беркель, баварский пехотинец, написавший в первом письме «Они тоже люди, у них тоже есть матери», был тяжело ранен в декабре 1941 года во время советского контрнаступления под Москвой. Его отправили в Германию, остаток войны он провел в госпитале и в итоге выжил.

Ему повезло.

Многим его товарищам не повезло. Их последние письма остались в семейных ящиках или архивных папках, став последним голосом, который они оставили в этом мире.

Эти голоса можно услышать и восемьдесят лет спустя.

Они говорят на самом подлинном языке войны: не о победе и не о славе, а о земле, усталости, тоске и вопросе, на который никогда нельзя ответить, — когда закончится эта война?

Глава_20_Смоленское_окружение

Глава двадцатая. Смоленское окружение

Смоленск — город с тысячелетней историей.

Он стоит в верховьях Днепра и является одним из важнейших узлов древнего коридора, ведущего из Западной Европы к Москве. В 1812 году Наполеон взял его и пошел дальше на восток, навстречу своей судьбе. В 1918 году немцы заняли его, а затем ушли после подписания Брест-Литовского мира.

В июле 1941 года он снова стал центром войны.

На этот раз почти двухмесячное сражение у Смоленска должно было показать всем участникам: Советский Союз не Франция, и эта война не закончится летом.

---

Смоленское сражение началось 10 июля 1941 года и в основном завершилось 10 сентября, продлившись ровно два месяца.

Сам этот срок был сигналом.

Во Франции от начала немецкого наступления до капитуляции прошло сорок шесть дней. В Польше — меньше четырех недель. В Советском Союзе одно только Смоленское сражение заняло два месяца, и к его концу СССР не рухнул, а немецкие войска не дошли до Москвы.

Для Бока эти два месяца стали одним из самых сложных периодов его военной карьеры. Он искал равновесие между продвижением и истощением, отстаивал свое стратегическое суждение в споре с OKH, согласовывал темп между стремительностью Гудериана и медлительностью пехоты, поддерживал наступательный импульс при все более напряженном снабжении.

Часть этого ему удалось. Часть — нет.

---

10 июля танковые группы Гудериана и Гота начали новое наступление клещами на смоленском направлении.

Масштаб окружения вновь был огромным: к концу июля немецкие войска замкнули кольцо у Смоленска вокруг остатков советского Западного фронта. В окружении оказалось около трехсот десяти тысяч советских солдат.

По цифрам это снова была блестящая победа.

Но на этот раз положение в мешке было гораздо сложнее, чем под Минском.

Тимошенко в эти дни неоднократно организовывал попытки окруженных частей прорваться наружу и одновременно наносил удары извне, пытаясь открыть кольцо. Большинство этих прорывов и контрударов закончилось неудачей, но они отняли у немцев много времени и сил, не позволив быстро «переварить» окружение и продолжить движение на восток.

В дневнике Бока все чаще стало появляться слово: сковывание.

Советские войска своими потерями сковывали немецкое продвижение.

---

Во время Смоленского сражения один эпизод позднее вспоминали несколько немецких генералов.

Внутри кольца одна советская часть, почти исчерпав боеприпасы и лишившись продовольствия, держалась почти три недели и отказывалась сдаться. Немцы несколько раз обращались к ним через громкоговорители, требуя сложить оружие. Ответа не было.

В конце концов эта часть была уничтожена в ходе очередного немецкого штурма.

Немецкий командир в послевоенном отчете с неким сложным уважением писал об их боевой воле: их сопротивление уже не имело никакого военного смысла, но они продолжали драться до конца.

Такое сопротивление, «не имевшее военного смысла», во время Смоленского сражения повторялось в разных формах снова и снова. Оно расходовало немецкое время, немецкие боеприпасы, немецкие силы и уверенность немецких генералов в том, что советская армия быстро развалится.

---

Во время Смоленского сражения Гудериан впервые на Восточном фронте столкнулся с настоящей неудачей.

После завершения смоленского окружения его танковая группа попыталась продолжить наступление на восток и развить успех в районе Ельни. Но под Ельней она встретила неожиданно упорное сопротивление советских войск и настоящий советский контрудар.

Ельнинский выступ стал одним из самых ожесточенных участков Смоленского сражения. Немцы заняли Ельню, образовав дугообразный выступ на восток. Советские войска под командованием Жукова начали по нему непрерывные контратаки, пытаясь отсечь выступ и уничтожить немецкие части.

Бои продолжались почти два месяца.

Танковые части Гудериана в обороне под Ельней понесли одни из самых тяжелых потерь за всю кампанию на Востоке. Танки в оборонительном бою были куда менее эффективны, чем в наступлении, а советские контратаки раз за разом истощали немецкие силы.

В начале сентября немцы в итоге сами оставили Ельнинский выступ и отошли на более удобные для обороны позиции.

Это был первый случай с начала операции «Барбаросса», когда немецкие войска добровольно оставили уже занятую позицию.

Запись Бока в дневнике об этом отходе была краткой: Ельня оставлена, линия фронта выправлена.

Но за этой короткой записью стоял важный поворот: немецкая армия уже не была той силой, которая на советской земле только идет вперед и никогда не отступает.

---

Во время Смоленского сражения отношения Бока и Гудериана стали еще сложнее.

В боях под Ельней Гудериан иногда принимал крупные тактические решения, не успев полностью уведомить Бока. Его довод, как всегда, состоял в том, что обстановка меняется слишком быстро и ожидание утверждения сверху приведет к упущенной возможности.

Бок относился к этому как обычно: он понимал тактическую логику Гудериана, но как командующий группой армий отвечал за согласование всего фронта и должен был постоянно знать, где находятся его части. Самостоятельные действия Гудериана иногда нарушали общий ритм координации.

В эти два месяца напряжение между ними проявлялось в конкретных формах: спор о сроках продвижения, разногласия о распределении сил, разные оценки того, следует ли удерживать Ельню.

Ни один спор не перерос в открытый конфликт, но между ними накапливалось нечто, что в последующих операциях станет виднее.

---

В сентябре Смоленское сражение подходило к концу.

Немцы контролировали Смоленск, уничтожили и взяли в плен множество советских солдат, но советская оборона не рухнула, а советская военная машина не остановилась.

После окончания сражения Бок направил в OKH подробную сводку.

Это был один из важнейших документов, которые он написал за всю операцию «Барбаросса». Язык оставался сдержанным и техническим, но между цифрами и анализом появлялось то, чего раньше в его докладах почти не было: глубокая тревога за ход кампании.

Он писал: группа армий «Центр» добилась крупных успехов в Смоленском сражении, но длительность и износ операции превысили ожидания. Воля советских войск к сопротивлению оказалась сильнее довоенных оценок. Танковые силы группы армий «Центр» после двух месяцев боев высокой интенсивности нуждаются в пополнении и отдыхе. Давление на линии снабжения достигло предела.

Затем он добавил: в этих условиях, если наступление на Москву должно быть начато до распутицы, решение необходимо принять немедленно, без дальнейших задержек.

Это было его последнее официальное заявление по московскому вопросу за все лето.

Он не знал, что в то самое время, когда писал этот доклад, Гитлер уже принял решение: повернуть танковую группу Гудериана на юг. То самое решение, против которого Бок и Гальдер спорили все лето.

---

Смоленское сражение было концом второго этапа операции «Барбаросса» и началом третьего.

Концом — потому что оно обозначило завершение большого продвижения вермахта в западных районах Советского Союза. С 22 июня до сентября немецкие войска прошли около шестисот-восьмисот километров, уничтожили и взяли в плен миллионы советских солдат, заняли огромные территории. В военной истории эти достижения были беспрецедентны.

Началом — потому что оно выявило основную логику дальнейшей войны: Советский Союз не рухнул, его мобилизационная машина работает, его воля к войне не уничтожена. Темп немецкого продвижения уже явно ниже, чем в первые недели кампании; снабжение становится все более тяжелым ограничением; распутица и зима приближаются.

После Смоленского сражения Бок записал в дневнике несколько строк, редких для его военных записей своим историческим чувством:

«Мы прошли уже очень далеко. Но впереди еще более дальний путь. И время становится нашим главным врагом».

Время.

Это слово все чаще появлялось в дневнике Бока, в дневнике Гальдера, в докладах Гудериана тем летом.

Оно было окончательным судьей этой войны.

---

На этом заканчивается вторая часть.

От артиллерийского огня на рассвете 22 июня до завершения Смоленского сражения в сентябре эти десять глав описывали первые три месяца операции «Барбаросса»: историю стремительного немецкого наступления, непрерывных советских поражений и того, что Советский Союз все же не рухнул.

Гордость и сомнения Бока, скорость и цена Гудериана, спокойствие и истощение Тимошенко, кризис и возвращение Сталина, письма немецких солдат, начальник цеха, разгружающий станки на сибирском пустыре, — все это вместе образует полный облик той истории.

Третья часть начнется осенью.

Это будет сезон грязи, сезон холода и сезон последней схватки у Москвы.

Глава_21_Поворот_Гитлера

Глава двадцать первая. Поворот Гитлера

21 августа 1941 года. Восточная Пруссия, восемь километров восточнее Растенбурга, глубина Герлицкого леса. Сосны стояли плотно, земля была покрыта толстым слоем мха и опавшей хвои, в воздухе пахло смолой и сырой почвой. Семь бетонных бункеров наполовину скрывались между деревьями, их внешние стены были покрыты маскировочными сетями со свежими сосновыми ветками. Это была «Вольфсшанце», Волчье логово, нервный центр ставки фюрера на Восточном фронте.

В этот день Гитлер в бункере No. 1 подписал документ. Он назывался «Дополняющая директива о продолжении кампании на Востоке» и позднее вошел в систему директивы No. 21, вызвав потрясение и спор в немецкой армии на целое поколение генералов вперед.

Суть документа сводилась к одной мысли: до наступления зимы важнейшая цель — не Москва, а захват Крымского полуострова, Донецкого промышленного района и угольных областей, а также перерезание советских путей к кавказской нефти; на севере — окружение Ленинграда и установление связи с Финляндией. Для достижения этой цели группа армий «Центр» должна перебросить значительные силы на юг и совместно с группой армий «Юг» уничтожить главные силы Красной армии на Украине.

Москва в списке приоритетных целей этого документа не появилась.

---

В течение шести недель до этого спор между Главным командованием сухопутных войск и ставкой фюрера почти не прекращался. В центре спора стоял древнейший и жесточайший вопрос стратегии: когда имеющихся сил не хватает для одновременного достижения всех целей, что нужно выбрать первым?

Главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Браухич, начальник Генерального штаба генерал-полковник Гальдер, командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Бок, командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Гудериан — почти вся самая авторитетная и опытная верхушка германской армии — сходились в одном ответе: Москва.

В стратегической логике этих профессиональных военных Москва была не только столицей СССР. Она была узлом советской железнодорожной сети, центром промышленной мобилизации, символом сталинской власти. Захват Москвы лишит Советский Союз нервного центра, руководящего общенациональным сопротивлением, вынудит Красную армию бросить последние стратегические резервы на защиту столицы и тем самым даст возможность уничтожить их в решающем сражении. Это было классическое клаузевицевское мышление: найти центр тяжести противника, сосредоточить там все силы и одним ударом решить исход.

В июльском дневнике Гальдер снова и снова писал одно слово: Schwerpunkt — центр тяжести. Он считал, что центральное направление и есть центр тяжести этой войны. После взятия Смоленска следующим шагом должна быть Москва, и все остальное должно подчиняться этой цели.

Но у Гитлера была другая логика.

---

Недоверие Гитлера к генералам имело давнюю историю. По его мнению, эти профессиональные военные — выходцы из прусской аристократии, с изящной речью и жесткими манерами — умели только чертить стрелы на картах, мерить победу танками и снарядами, но не понимали, что такое государство, экономика и настоящая основа тотальной войны.

В конце июля, в разговоре с Кейтелем и Йодлем, он сказал примерно следующее: генералы все время думают о Москве, будто Москва — ключ, который достаточно вставить, чтобы открыть весь Советский Союз. Но Советский Союз не Франция и не Россия 1914 года. Его пространство слишком велико, его промышленность уже уходит на восток, его правительство сможет продолжать сопротивление даже за Уралом. Заставить это государство капитулировать можно не занятием одного города, а перерезанием его экономических артерий.

На карте Гитлера решающее значение имели другие координаты: чернозем Украины, дававший Советскому Союзу почти половину зерна; угольные шахты и металлургические заводы Донбасса, половина советской тяжелой промышленности; Крымский полуостров, плацдарм, с которого советская авиация могла угрожать румынским нефтепромыслам Плоешти, главному источнику нефти для немецкой военной машины; еще южнее — Кавказ, Баку, нефтяные районы Каспия, дававшие более восьмидесяти процентов советской нефти.

Гитлер считал: кто владеет этими районами, тот владеет войной. Москва может подождать, а может и вовсе не понадобиться. Если Украина, Донбасс и Кавказ перейдут к Германии, Советский Союз, подобно машине, из которой выкачали топливо и кровь, рухнет под собственным весом.

Эта логика не была полностью лишена смысла. В сущности, она отражала гитлеровскую интуицию о «тотальной войне» — понимание того, что экономика, ресурсы и промышленность в конечном счете решают исход. Проблема заключалась в том, что эта интуиция игнорировала другой столь же важный фактор: время.

---

В бункерах Восточной Пруссии Гитлер не раз спорил со своими военными советниками.

В конце июля Браухич и Гальдер совместно представили памятную записку, настаивая на важности центрального направления. Они указывали: группа армий «Центр» уже вышла к Смоленску, до Москвы остается около трехсот пятидесяти километров; главные силы Красной армии на этом направлении серьезно ослаблены; если сейчас отвести силы на юг, это не только задержит лучший момент для взятия Москвы, но и даст советским войскам на московском направлении передышку для восстановления обороны.

В начале августа Гитлер в ответе почти пункт за пунктом отверг эту записку. Он писал, что руководство сухопутных войск все еще понимает войну на Востоке по старым схемам и не осознало ее подлинную природу. Экономическая ценность Украины и Донбасса, по его мнению, намного превосходит символическое значение занятой столицы. Он даже употребил выражение с явным оттенком презрения: генералам не следует смотреть только на красные флажки на карте.

Когда Гальдер прочитал этот ответ, он занес в дневник одну из самых резких записей за всю войну. Он писал: это катастрофическое решение. Оно лишит вермахт последней возможности закончить войну на Востоке в этом году. Вмешательство фюрера в стратегические вопросы достигло невыносимого уровня. Мнение Главного командования сухопутных войск снова и снова отодвигается в сторону. Нормальная система военного командования уже не может выдержать такого.

Но написанные слова ничего не изменили.

---

21 августа в «Вольфсшанце» внешне все шло как обычно.

Гитлер поднялся около семи утра. В лесной ставке его распорядок был сдвинут: он привык работать до глубокой ночи, а настоящие совещания начинал после полудня. Утром он, как обычно, гулял среди деревьев со своей немецкой овчаркой Блонди. Адъютант Линге шел в нескольких шагах позади с чаем и печеньем.

Утренняя сводка обстановки ничем особенно не отличалась от прежних. Донесения со всех направлений Восточного фронта поступали одно за другим, карты с красными стрелами раскладывали на длинном столе. Но каждый штабной офицер в комнате знал: сегодня должна быть подписана особая бумага.

Этот документ был итогом нескольких дней правки. Он был не просто оперативным приказом в узком военном смысле, а скорее стратегическим манифестом: Гитлер, как глава государства и верховный главнокомандующий, объявлял всей германской армии, что приоритетное направление войны на Востоке с этого момента меняется.

В документе говорилось: группа армий «Центр» должна выделить достаточные силы для удара на юг, ядром станет 2-я танковая группа Гудериана; она отойдет от уже занятых позиций восточнее Смоленска, повернет на юго-восток, двинется вдоль Десны и соединится с 1-й танковой группой Клейста, идущей с юга на север, чтобы восточнее Киева завершить огромное окружение советского Юго-Западного фронта. Группа армий «Центр» на это время переходит к обороне и не должна самостоятельно начинать крупное наступление на Москву.

По воспоминаниям адъютанта, Гитлер подписал документ ближе к вечеру. Перо прошло по бумаге и оставило знакомую, чуть дрожащую подпись. Не было церемонии, не было речи. Все произошло почти буднично.

Но когда этот документ дошел до штабов групп армий, все высшее командование сухопутных войск испытало потрясение.

---

Штаб группы армий «Центр» находился в Борисове, небольшом городе в центральной Белоруссии на Березине. Сто двадцать девять лет назад именно на этой реке Великая армия Наполеона пережила катастрофу: из более чем ста тысяч человек, пытавшихся перейти реку во время отступления из России, осталось меньше тридцати тысяч. Сколько немецких генералов летом и осенью 1941 года вспоминали эту историческую параллель про себя, теперь уже не подсчитать.

Генерал-фельдмаршал Бок получил дополняющую директиву в своем штабе в Борисове.

О том, как он читал этот документ, несколько штабных офицеров после войны оставили детали. Бок сидел за рабочим столом. Начальник оперативного отдела принес бумагу и положил ее слева от него. Бок надел очки и медленно прочитал документ до конца. Затем снял очки, пальцами сжал переносицу и долго молчал.

В тот день Бок никому не сказал ни слова по этому поводу. Он отменил запланированное на вечер телефонное совещание с командующими армиями и не собрал офицеров штаба для обсуждения. Он один оставался в кабинете до глубокой ночи. За окном стояла раннеосенняя ночь над Березиной, над рекой местами поднимался туман, вдали слышались двигатели грузовиков артиллерийского полка.

В личном дневнике Бок в тот день написал только одну строку:

«Приказ отдан. Я буду его выполнять».

Только это. Без объяснений, жалоб и добавлений.

Для фельдмаршала, всю жизнь выросшего в прусской военной традиции, эти слова были почти самым сильным выражением чувства, которое он мог себе позволить. В прусско-германской офицерской этике подчинение приказу считалось безусловным, даже если приказ противоречил собственному профессиональному суждению, даже если это решение лишало великую армию победы, казавшейся почти достижимой. Что чувствовал Бок, записывая эту строку, не может восстановить ни одно позднейшее воспоминание. Мы видим только спокойный почерк этих слов и всю тяжесть поражения огромного молчаливого военного сословия, стоявшую за ними.

---

Еще в начале августа Бок направил памятную записку, прямо возражая против переброски танковых сил группы армий «Центр» на юг. Формулировки были сдержанны, но логика ясна: главные советские силы на центральном направлении еще не уничтожены полностью; если танковая группа Гудериана сейчас уйдет на юг, группа армий «Центр» потеряет способность продолжать наступление на восток, а измотанные пехотные дивизии останутся одни перед фронтом в сотни километров. В конце записки Бок писал: прошу фюрера внимательно взвесить, что стратегическая возможность на московском направлении, будучи упущенной, может больше не появиться в этом году.

На эту записку после ее поступления в «Вольфсшанце» официального ответа не последовало. Через Йодля Гитлер устно передал Боку свою позицию: фюрер считает, что фельдмаршал неверно понимает общую стратегию.

Директива 21 августа фактически стала концом этого спора. Подпись верховного главнокомандующего перечеркнула все прежние возражения Бока. С этого дня у Бока, как командующего группой армий «Центр», оставался только один выбор — исполнение.

---

Почти одновременно с Боком тот же документ читал другой человек: генерал-полковник Гудериан, командующий 2-й танковой группой, один из создателей германских танковых войск, герой блицкрига от Седана до Минска.

По характеру Гудериан был полной противоположностью Боку. Бок молчал, Гудериан говорил; Бок сдерживался, Гудериан шел прямо; Бок превращал гнев в сухую дневниковую строку, а Гудериан на следующий день летел в ставку требовать личного разговора с фюрером.

23 августа самолет Гудериана приземлился на аэродроме у Растенбурга. Он привез карту, рассчитанные данные о силах и оперативный замысел, который танковый командир многократно прокрутил в голове. Он хотел лично объяснить Гитлеру, почему нужно продолжать наступление на Москву и почему поворот на юг является стратегической ошибкой.

В бункере фюрера в «Вольфсшанце» Гудериан встретился с Гитлером. В комнате, кроме Гитлера, находились Кейтель, Йодль, Шмундт и несколько других старших офицеров. По позднейшему рассказу Гудериана, он сразу изложил свою позицию: силы и техника группы армий «Центр», особенно его 2-я танковая группа, при продолжении наступления на восток могут выйти к Москве до осенней распутицы; если же они пойдут на юг для участия в киевском окружении, будет достигнута крупная тактическая победа, но потеряна большая оперативно-стратегическая возможность.

Гитлер терпеливо выслушал. Затем заговорил.

Он говорил об экономической ценности Украины, о донбасском угле и железе, об угрозе Крыма для румынских нефтепромыслов, о крупных силах советского Юго-Западного фронта под Киевом, угрожающих правому флангу группы армий «Центр». Он говорил последовательно, приводил множество цифр и географических деталей. По воспоминаниям присутствовавших офицеров, в тот день Гитлер был в «хорошем» состоянии: не срывался, не кричал, а почти академическим тоном подробно излагал своему танковому генералу стратегическую концепцию.

Позднее Гудериан писал в мемуарах: когда фюрер закончил, я понял, что спорить дальше бессмысленно. Все присутствовавшие генералы — Кейтель, Йодль — стояли на стороне фюрера. Я был один. Я знал: если продолжу настаивать, добьюсь только собственной отставки, а мою танковую группу получит человек, который ее не понимает.

Гудериан замолчал. Он заявил фюреру, что раз решение принято, он выполнит приказ.

Когда он сел в самолет обратно на фронт, уже сгущались сумерки. Леса Восточной Пруссии проплывали под крылом, сосны тянулись до самого края видимости. В самолете Гудериан написал короткую телеграмму начальнику штаба: 2-я танковая группа немедленно начинает подготовку к повороту на юг.

---

Гальдер провел этот август по-другому — в Цоссене под Берлином, где находилось Главное командование сухопутных войск.

Как начальник Генерального штаба, Гальдер был главным военным планировщиком всей кампании на Востоке. С 22 июня он работал по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки; карты и бумаги на его столе не прекращались. Когда дополняющая директива 21 августа пришла в Цоссен, Гальдер участвовал в совещании по снабжению.

Совещание прервали. Гальдер прочитал документ и, по воспоминанию адъютанта, резко побледнел. Он не вспылил, просто положил бумагу и сказал офицерам: на сегодня достаточно. Затем вернулся в кабинет и закрыл дверь.

В тот день он занес в дневник строки, которые позднее будут цитировать снова и снова. Он писал: вмешательство фюрера в кампанию на Востоке превратилось в катастрофу. Его постоянное вмешательство в военное командование лишило Главное командование сухопутных войск реального контроля над обстановкой. Каждый план, каждое распоряжение, которое я составляю сегодня, завтра может быть отменено одним словом фюрера. Как начальник Генерального штаба я вынужден спросить себя: имеет ли моя работа еще какой-либо смысл?

По резкости тона эта запись почти не имеет равных во всем военном дневнике Гальдера. Он был типичным офицером Генерального штаба — холодным, точным, сдержанным, способным даже самые ожесточенные бои описывать с почти ученой дистанцией. Но 21 августа он оказался на грани срыва.

Однако, как Бок и как Гудериан, Гальдер тоже не подал в отставку. Он гневался в дневнике, молчал в кабинете, а на следующий день продолжил составлять приказы, с которыми внутренне не соглашался.

Таково было реальное состояние высшего командного слоя германской армии в конце лета 1941 года: военная корпорация с лучшей штабной традицией в мире, с выдающимися танковыми командирами и блестящим списком побед почти коллективным молчанием принимала стратегическое решение, которое почти все считали ошибочным.

---

В послевоенной военной истории дополняющая директива 21 августа 1941 года считается одним из ключевых поворотных пунктов войны на Востоке.

В чисто тактическом смысле решение Гитлера в краткосрочной перспективе принесло огромный успех. После поворота на юг 2-я танковая группа Гудериана соединилась с 1-й танковой группой Клейста у Лохвицы восточнее Киева. В окружение попали главные силы советского Юго-Западного фронта, и в итоге немцы взяли в плен около шестисот шестидесяти тысяч советских солдат — одно из крупнейших окружений в истории войн. По цифрам это была блестящая победа.

Но было время.

С 21 августа до конца сентября главные танковые силы группы армий «Центр» действовали на южном направлении. Когда они снова собрались для наступления на Москву под кодовым названием «Тайфун», было уже 30 сентября. До прихода осенней распутицы оставалось меньше трех недель, до зимы — меньше двух месяцев.

В сентябре Бок сказал своему начальнику штаба Грейфенбергу фразу, которую тот позднее занес в записи: в августе мы потеряли лучший момент для наступления на Москву. В октябре мы, возможно, потеряем всю войну.

Для такого сдержанного и молчаливого военного, как Бок, такая фраза означала: внутреннее суждение уже невозможно полностью подавить.

---

В конце августа повседневность фронта продолжалась.

В полях восточнее Смоленска пехотные дивизии группы армий «Центр» оставались измотанными после двух месяцев тяжелых боев. На позициях виднелись воронки, обгоревшие остовы советских танков, тела погибших, еще не успевшие попасть в землю. Белорусские поля переходили от позднего лета к ранней осени; небо становилось серее, в ветре появлялась прохлада.

Танковые части Гудериана начали движение на юг. Двигатели ревели на дорогах, гусеницы давили уже многократно перемешанную черную грязь. Солдаты не до конца понимали, почему идут на юг, и не могли знать, какие споры шли в «Вольфсшанце». Они получили приказ, выполняли приказ и шли дальше.

В штабе в Борисове Бок по-прежнему вставал рано, стоял перед картой, слушал доклады корпусов, просматривал телеграммы из Цоссена. Снаружи ничего не изменилось. Но его дневник становился все короче. Иногда за целый день появлялась одна-две строки. Иногда только дата, а дальше пустота.

В один из первых сентябрьских дней Бок записал: кажется, осень в этом году пришла раньше обычного. Прошлой ночью впервые почувствовал холод. Я вспомнил армию, которая сто двадцать девять лет назад отступала от этого города. История не повторяется, но она напоминает о себе своим способом.

Он не написал имени «Наполеон», но каждый читатель дневника понимал, о ком речь.

---

После войны дополняющая директива 21 августа 1941 года снова и снова становилась предметом анализа, споров и оценок. Одни считали решение Гитлера правильным: экономическая ценность Украины действительно была огромна, а Киевское окружение действительно уничтожило одну из главных группировок Красной армии. Другие называли его крупнейшей стратегической ошибкой Гитлера за всю войну: оно лишило вермахт лучшего момента для наступления на Москву, и такой момент больше не вернулся.

Но как бы ни судили потомки, для тех людей, которые 21 августа 1941 года находились в «Вольфсшанце», Борисове и Цоссене, смысл дня был один: принято решение, которое они не могли изменить. Все, что им оставалось, — записать собственное суждение в дневник, а утром встать, надеть форму и продолжить исполнять приказы.

Четырнадцать слов Бока — «Приказ отдан. Я буду его выполнять» — стали кратким выражением судьбы целого поколения немецких генералов. Они были лучшими военными империи, выигрывали победы, потрясавшие мир, многие из них обладали выдающимся стратегическим умом и самостоятельным суждением. Но в конце лета 1941 года им пришлось принять факт: высшее право решать исход войны больше не принадлежит им.

Время, как Бок понял еще месяцем раньше, становилось их главным врагом. Теперь этот враг впервые встал перед ними с полной ясностью.

Глава_22_Протест_Бока

Глава 22. Протест Бока

В конце августа — начале сентября 1941 года война на Восточном фронте вошла в странное состояние. От Балтики до Черного моря, на линии протяженностью около полутора тысяч километров, три немецкие группы армий продвигались вперед в совершенно разных ритмах. Группа армий «Север» уже осаждала Ленинград. Группа армий «Юг» на украинской равнине разворачивала окружение, которому предстояло потрясти весь мир. А группа армий «Центр», стоявшая в середине фронта и, казалось бы, предназначенная для решающего удара, остановилась.

Ее танковые острия были изъяты и повернуты на юг, к Киевскому сражению. Ее пехотные дивизии вдоль Десны, Сожа и верхнего течения Днепра строили длинную, тонкую оборонительную линию и смотрели на пустую дорогу, ведущую к Москве.

Такого способа развертывания вермахт еще не знал. Группа армий, одержавшая блестящие победы, на расстоянии чуть более трехсот километров от стратегической цели получила приказ перейти к обороне. Ее командующий, генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, в течение следующих восьми недель снова и снова, тщетно, пытался изменить это положение.

---

Протест Бока начался ранним утром 22 августа.

В тот день в своем штабе в Борисове он получил полный текст дополнительной директивы, подписанной Гитлером накануне. Документ доставили специальным самолетом, в запечатанном пакете, с красной печатью. Бок прочитал его за письменным столом, затем снял очки и потер переносицу. Его адъютант позднее вспоминал, что фельдмаршал тогда не сказал ни слова: лишь снова вложил бумагу в конверт, вернул его и приказал сдать в архив.

Потом он взял телефон и попросил соединить его с OKH, Главным командованием сухопутных войск.

На звонок ответил начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Франц Гальдер. Их разговор длился около двадцати минут. В дневнике за этот день Гальдер оставил только короткую запись: фельдмаршал Бок считает решение фюрера «самой серьезной ошибкой в ходе кампании на Востоке до настоящего времени» и намерен официально изложить свои возражения в письменной форме.

Это была сдержанная запись. Но тот, кто знал язык прусского офицерского корпуса, понимал ее вес. В этой традиции выражение «серьезная ошибка» уже было одной из самых резких формулировок, которые фельдмаршал мог употребить в отношении верховного главнокомандующего.

Положив трубку, Бок просидел за столом все утро. Он писал меморандум на имя главнокомандующего сухопутными войсками, генерал-фельдмаршала Браухича. Документ был недлинным, около трех страниц. Формулировки — предельно сдержанными, логика — предельно ясной. Там не было политики, не было рассуждений о личности фюрера, не было даже спора о стратегической философии. Речь шла только о военной стороне дела.

Главных доводов в меморандуме было три.

Во-первых, Москва была не только столицей Советского Союза, но и его транспортным узлом, промышленным центром и политическим нервным центром. Захват Москвы вынудил бы главные силы Красной армии принять решающее сражение в неблагоприятных условиях. Именно этого немецкая армия добивалась с начала войны.

Во-вторых, положение группы армий «Центр» в тот момент было наиболее выгодным среди всех немецких соединений для нанесения решающего удара. До Москвы оставалось чуть более трехсот километров. Противник на фронте был упорен, но уже истощен, его резервы иссякали. Если начать наступление немедленно, к Москве можно было выйти самое позднее к середине октября.

В-третьих, даже блестящая победа на южном направлении израсходует драгоценную подвижность танковых войск и лишит центральное направление лучшего момента для наступления. К тому времени начнутся осенние дожди, распутица сделает любые маневренные операции невозможными. Когда дороги снова замерзнут, будет уже конец ноября, а оставшееся для операции окно окажется крайне узким.

В конце меморандума Бок не просил и не писал ничего вроде «прошу пересмотреть решение». Он лишь отметил: он будет верно выполнять полученные приказы. Но как командующий группой армий «Центр» он считает своим долгом довести эти соображения до сведения главного командования и просит официально приобщить меморандум к делу.

Это был типичный прусский протест. Он не отказывался от повиновения, но требовал быть зафиксированным. Он знал, что ничего не изменит, но хотел, чтобы история знала: в тот момент был человек, который возразил.

---

В тот же день после полудня меморандум специальным самолетом с курьером отправили в Восточную Пруссию, к Растенбургу, в лагерь возле «Вольфсшанце», где размещалось Главное командование сухопутных войск.

Браухич прочитал его. Гальдер тоже прочитал. Ни один из них не передал документ Гитлеру.

Не потому, что они не соглашались с Боком. На самом деле Гальдер в собственном дневнике почти теми же словами уже выражал ту же оценку. И не потому, что им не хватало мужества, хотя в известной мере это тоже было правдой. Настоящая причина заключалась в другом: они уже знали, что такой документ, положенный перед Гитлером, не изменит решения. Он лишь вызовет новый приступ ярости фюрера и еще сильнее оттеснит все OKH от будущих стратегических обсуждений.

23 августа Гальдер позвонил Боку.

Это был долгий, осторожный разговор. Тон Гальдера, как всегда, был ровным, почти холодным. Он сказал Боку, что меморандум получен и приобщен к делу, но сейчас передавать его фюреру нецелесообразно. Он советовал Боку «пока сохранять терпение», дождаться развития обстановки на юге и затем найти подходящий момент, чтобы снова поставить вопрос о Москве.

На другом конце линии Бок долго молчал.

— Гальдер, — наконец сказал он, — мы оба знаем, что к тому времени будет слишком поздно.

Гальдер не ответил.

Бок продолжил:

— Распутица придет в начале октября. Времени, которое мы оставили себе, уже меньше шести недель.

Гальдер по-прежнему не ответил. В дневнике он записал: разговор с Боком. Он полностью понимает мое положение, но не может принять мой совет. Мы оба это понимаем.

Это был разговор двух прусских офицеров. Они понимали друг друга, уважали друг друга и видели одну и ту же пропасть. Но они находились в разных местах системы, а потому и смотрели в эту пропасть по-разному. Бок требовал записи в архиве. Гальдер требовал ждать момента. Первое было достоинством солдата, второе — расчетом начальника штаба. Ни то ни другое не могло ничего спасти. Но и то и другое нужно было продолжать.

---

В следующие две недели Бок направил в OKH еще три меморандума.

Меморандум от 26 августа был посвящен прежде всего износу танковых войск. 2-я танковая группа Гудериана, повернутая на юг, должна была пройти несколько сотен километров по украинским дорогам, а затем вступить в тяжелую операцию окружения. На основании данных интендантских служб Бок подсчитал, что к концу окружения число исправных танков во 2-й танковой группе упадет ниже сорока процентов штатной численности, а запасы многих ключевых запасных частей, прежде всего двигателей и гусениц, будут почти исчерпаны. Это означало, что даже если после этого немедленно повернуть к Москве, эта часть уже не будет той силой, какой была до ухода на юг.

Меморандум от 1 сентября касался погоды. Бок приложил долгосрочный прогноз метеорологической службы группы армий: по данным за последние десять лет период осенних дождей на линии Смоленск — Москва обычно начинался между 5 и 15 октября и продолжался около трех недель. После окончания дождей температура быстро падала, а земля промерзала примерно к 10 ноября. Иными словами, если наступление на Москву не начать до конца сентября, весь октябрь будет потерян.

Меморандум от 5 сентября был посвящен данным о противнике. Бок докладывал, что разведка группы армий обнаружила: советские войска к западу от Москвы в больших масштабах строят новые оборонительные рубежи. В глубине от Вязьмы до Можайска новые противотанковые рвы, линии дзотов и минные поля удлинялись на несколько километров в день. Каждый день промедления означал, что будущее наступление встретит более глубокую, плотную и упорную оборону.

Три меморандума. Три угла зрения. Три набора данных. Каждый был точен, каждый был сдержан, и ни один не вызвал реакции.

Браухич получал их, ставил подпись и передавал Гальдеру. Гальдер сдавал их в архив и не отправлял наверх. Гитлер даже не знал об их существовании.

---

В один из дней начала сентября адъютант Бока вошел в кабинет фельдмаршала и увидел, что тот склонился над столом, прижимая руку к животу.

Адъютант спросил, не вызвать ли врача. Бок махнул рукой: не надо.

Но вечером он все же вызвал военного врача. Диагнозом стал гастрит, возможно с язвой. Врач посоветовал фельдмаршалу строго следить за питанием, сократить кофе и крепкий алкоголь, а лучше всего взять двухнедельный отпуск.

На первые два пункта Бок кивнул. На третий не отреагировал никак.

На самом деле желудок у Бока болел с конца июля, с тех пор как начался спор о Москве и Киеве. Он и раньше был человеком нервным, а длительная работа на пределе и постоянная стратегическая тревога теперь незаметно разъедали его тело. Часто глубокой ночью он сидел один в кабинете, жевал кусок сухого хлеба — одну из немногих вещей, которые еще мог проглотить, — и смотрел на огромную карту Восточного фронта, висевшую на стене.

На карте дорога от Смоленска к Москве была отмечена пунктиром, проведенным карандашом. Пунктир тянулся к правому верхнему углу карты. В его конце стояли две немецкие буквы: MO — Москва.

Бок часто смотрел на эту пунктирную линию. Он знал: с каждым днем она становится чуть дальше.

---

С конца августа до начала сентября развертывание группы армий «Центр» приобрело странный, почти нелепый вид.

Ее танковый кулак — 2-я танковая группа Гудериана — ушел на юг и участвовал в окружении Киева. Другой танковый кулак — 3-я танковая группа Гота — использовался по частям: часть поддерживала группу армий «Север» на ленинградском направлении, часть оставалась на месте как оперативный резерв. Почти все танковые силы были оторваны от своей материнской группы армий.

Остались десятки пехотных дивизий.

Они строили оборонительную линию вдоль края Ельнинского выступа, вдоль Десны и Сожа. Общая протяженность этой линии достигала примерно шестисот километров. На ней каждой пехотной дивизии в среднем приходилось отвечать более чем за пятнадцать километров фронта — в два-три раза больше ширины оборонительной полосы, предусмотренной немецкими пехотными наставлениями.

Хуже того, напротив стояли советские Западный фронт и Резервный фронт. Под командованием Жукова они снова и снова наносили мощные контрудары по Ельнинскому выступу. В конце августа Жуков наконец вынудил немцев оставить Ельню. С начала операции «Барбаросса» это был первый случай, когда немецкая армия была вынуждена отдать уже занятую территорию.

Когда в штабе в Борисове Бок получил донесение об отходе из Ельни, он ничего не сказал. Он лишь поднялся, подошел к окну и, повернувшись спиной к присутствующим, стал смотреть на березовый лес за окном.

Через долгое время он обернулся и сказал начальнику штаба Грейфенбергу:

— Вот цена. Вот цена того, что у нас забрали танковые войска.

Грейфенберг тихо ответил:

— Да, господин фельдмаршал.

Бок сказал:

— Сведите данные о потерях в этом бою вместе с соответствующими донесениями и направьте их в Главное командование сухопутных войск. Я хочу, чтобы они увидели это ясно.

В тот день итоговые цифры потерь были сведены: с начала августа только в боях за один Ельнинский выступ немецкие пехотные дивизии потеряли около сорока пяти тысяч человек.

Бок отправил эти цифры в OKH отдельным меморандумом.

---

В середине сентября с юга начали поступать победные известия.

Передовые танковые части Гудериана прорвали советскую оборону на севере Украины и двигались на юг со скоростью более пятидесяти километров в сутки. 1-я танковая группа Клейста ударила на север с кременчугского плацдарма. Две железные клещи сходились. На восточном берегу Днепра уже возникал контур окружения, еще более крупного, чем белорусские котлы, возможно крупнейшего в истории войны.

В ставке Гитлера воцарилось воодушевление. Йодль, Кейтель и генералы, окружавшие фюрера, начали объявлять всем, кто мог их слышать: фюрер снова оказался прав. Киевское сражение докажет, что поворот на юг был самым мудрым решением во всей операции «Барбаросса».

Эта атмосфера разными путями доходила до Борисова. Бок не говорил об этом ничего. Он не отрицал блеска Киевского сражения, но и не участвовал в его праздновании. Он просто продолжал каждый день читать карты, каждый день отправлять в OKH отчеты о погоде, противнике и снабжении, и продолжал ждать.

Он ждал одного: что после победы под Киевом Гитлер снова повернет взгляд к Москве.

Он знал, что этот момент обязательно наступит. Вопрос был только в том, сколько времени к тому часу останется у группы армий «Центр».

---

16 сентября он записал в дневнике:

«Сегодня получил прогноз погоды. Около 20 числа ожидаются дожди. Температура падает. Грунт начнет размягчаться.

Танковая группа Гудериана все еще на Украине. Даже если Киевское окружение завершится к концу этого месяца, возвращение частей в исходные районы, пополнение, отдых, новое развертывание, накопление горючего и боеприпасов — все это потребует не меньше трех недель.

Тогда будет уже середина октября.

Боже мой, они бросили целых шесть недель в украинскую грязь».

Это был один из редких случаев, когда Бок позволил себе в дневнике сильное чувство. Обращение «Боже мой» почти не встречалось в его обычных, сдержанных записях.

Закончив эту запись, он долго сидел неподвижно, а затем добавил еще одну строку:

«Я сделал все, что мог. Остальное не в моей власти».

---

17 сентября Гальдер снова позвонил Боку.

Гальдер сообщил, что вместе с оперативным отделом OKH он уже начал тайно готовить новый план операции, условно названной «Тайфун». Целью этого плана была именно Москва. Замысел Гальдера состоял в следующем: как только Киевское сражение завершится, немедленно перебросить танковые войска на север, соединить их с группой армий «Центр» и в начале октября начать общее наступление на Москву.

Бок спросил:

— Фюрер это одобрил?

Гальдер ответил:

— Еще нет. Но я уверен, что после победы под Киевом он изменит мнение. Мы должны быть готовы, чтобы действовать сразу, как только он изменит решение.

Бок долго молчал, затем сказал:

— Гальдер, я надеюсь, что вы правы.

Он не произнес вслух другого: но я боюсь, что к тому времени уже будет поздно.

Положив трубку, Бок записал в дневнике: «Гальдер готовит "Тайфун". Это луч надежды. Но я не знаю, сколько еще осталось от этой надежды. Мы соревнуемся с временем года, а преимущество первого хода уже отдали противнику».

---

В ту ночь в Борисове прошел первый с начала осени дождь.

Дождь был несильным, но шел всю ночь. Бок не спал. Он слушал, как вода стучит по березовым листьям за окном, и слушал до рассвета.

Он знал: с этого момента начался обратный отсчет. Каждая капля, падавшая на белорусскую землю, была предвестием приближающейся распутицы. Каждый холодный порыв ветра над Борисовом был первым звуком грядущей русской зимы.

А австриец, сидевший в бункере «Вольфсшанце» под Растенбургом, не чувствовал всей этой срочности. Он был погружен в ожидание блестящей победы под Киевом и готовился после нее снова доказать своим генералам: интуиция всегда выше точного расчета Генерального штаба.

Еще до рассвета Бок встал с постели, накинул шинель и прошел в кабинет. Он зажег настольную лампу, разложил бумагу и начал писать новый меморандум.

На этот раз он был еще короче, всего полстраницы. Начинался он так:

«В Главное командование сухопутных войск.

Настоящим я вновь обращаю внимание главного командования на то, что период осенних дождей уже начался. Каждый день промедления многократно увеличит трудности операции на московском направлении. Прошу главное командование как можно скорее принять решение».

Внизу он подписал свое имя: Федор фон Бок.

Письмо запечатали и отправили курьером в Растенбург.

Оно, как и все прежние меморандумы, будет сдано в архив и оставлено без внимания.

---

А в нескольких сотнях километров, в «Вольфсшанце», другой генерал немецкой армии, начальник Генерального штаба, известный холодностью и точностью, сидел в своем кабинете перед проблемой, более сложной, более скрытой и еще более мучительной, чем проблема Бока.

Он должен был решить: продолжать ли удерживать возражения Бока внизу или, рискуя разгневать фюрера, в какой-то подходящий момент снова вынести перед Гитлером суждение всего Главного командования сухопутных войск.

Он знал: какой бы выбор он ни сделал, ответственность перед историей ляжет на него.

Дилемма генерал-полковника Франца Гальдера с этого дня по-настоящему легла ему на плечи.

Глава_23_Дилемма_Гальдера

Глава 23. Дилемма Гальдера

Война есть продолжение политики, а стратегия — душа войны. В системе любой современной армии жилищем этой души является Генеральный штаб. Прусско-германский Генеральный штаб со времен Мольтке Старшего уже более семидесяти лет жил собственной преемственностью. У него был свой язык, своя логика, своя этика. Он поклонялся точности, презирал пустые разговоры и смотрел на войну как на науку, которую можно постичь разумом. Он верил: как бы ни были фанатичны политики и своенравны верховные командующие, исход в конце концов решают холодные стрелки и цифры на карте.

В сентябре 1941 года этот старый институт столкнулся с самым суровым испытанием в своей истории. Испытание исходило не от Красной армии, а от собственного верховного главнокомандующего. А человеком, на которого оно легло, был пятидесятивосьмилетний баварский военный, начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Франц Гальдер.

---

Рабочее место Гальдера находилось в Цоссене, в тридцати километрах к югу от Берлина. Здесь размещалось Главное командование сухопутных войск. Оно состояло из двух групп подземных бункеров с кодовыми названиями «Майбах» и «Цеппелин». Над ними лежал неприметный сосновый лес; с воздуха он ничем не отличался от обычной бранденбургской сельской местности. Но под землей тянулись кабели, а телетайпы стучали днем и ночью. Каждое донесение трех групп армий, каждая цифра потерь, расход каждого артиллерийского снаряда стекались сюда, сортировались и сдавались в архив. Нервный центр всей войны на Востоке был зарыт под этим сосновым лесом.

Гальдер вставал каждый день в шесть утра и ровно в семь входил в кабинет. Его стол был прибран почти сурово: слева лежал оперативный журнал за день, справа — копии донесений групп армий, посередине — общая карта Восточного фронта масштаба один к тремстам тысячам. Он делал отметки красным и синим карандашами. Карандаши были заточены очень остро, ни одна линия не должна была уйти в сторону. Такова была традиция Генерального штаба: офицер, не умеющий как следует заточить карандаш, не сможет командовать войсками.

Он родился в 1884 году в Вюрцбурге. Его отец был генералом баварской армии. Вюрцбург был важным католическим центром, барочная резиденция епископов возвышалась над долиной Майна. Гальдер вырос в этой атмосфере, и в его характере было что-то южнонемецкое, сдержанное и основательное, отличное от жесткого протестантского духа северного прусского офицерства. Он не был военным из тех, кто по любому поводу хватается за саблю и клянется в верности. Он скорее напоминал ученого из монастыря: привык думать в молчании и действовать после размышления.

Именно поэтому его отношение к Гитлеру никогда не было ни простым поклонением, ни простым неприятием. В профессиональном смысле он презирал поверхностные военные представления бывшего австрийского ефрейтора. В политическом смысле он признавал, что Гитлер действительно восстановил силу Германии. В нравственном смысле он испытывал тревогу перед преступлениями нацистской партии, но снова и снова находил для себя оправдания молчанию. Накануне Мюнхенского кризиса 1938 года он участвовал в заговоре против Гитлера: если бы фюрер приказал начать войну против Чехословакии, он и группа генералов были готовы к перевороту. Но уступка Чемберлена не дала войне начаться, и заговор рассеялся. С тех пор Гальдер больше не сделал того шага. Он снова застегнул себя в мундир начальника Генерального штаба и похоронил тот эпизод между строк своего дневника.

---

Этот дневник — ключ к пониманию Гальдера.

Он начал вести его 14 августа 1939 года, писал почти каждый день и продолжал до своего снятия с должности в сентябре 1942-го. Дневник был записан немецкой стенографией, плотно, по пятьсот-восемьсот слов на страницу. Он фиксировал совещания, телефонные разговоры, приказы, цифры, а также собственные оценки и недовольство. На людях он никогда не спорил с фюрером. Но в дневнике его перо часто становилось холодным, как хирургический нож. Одно выступление Гитлера он называл «полностью оторванным от действительности»; одно решение отмечал как «военную катастрофу»; одну вспышку ярости записывал как «отвратительную сцену».

Однако эти слова всегда оставались на бумаге. Они не становились действием и не превращались в возражение, произнесенное перед фюрером. Казалось, Гальдер с помощью дневника достигал какого-то внутреннего примирения с собой: я все увидел, я все записал, я выполнил духовный долг начальника Генерального штаба. А те действия, которые следовало предпринять, он оставлял другим, будущему, истории.

В дневниковых записях начала сентября особенно много строк о «повороте на юг». После директивы Гитлера от 23 августа он писал: «Фюрер упрямо стоит на своем и игнорирует все советы армии. Победа на киевском направлении возможна, но окно времени для Москвы будет закрыто навсегда». 5 сентября: «Я уже не могу его убедить. Браухич тоже не может. Мы теряем самые важные недели этой войны». 10 сентября: «Юг продвигается успешно. Гудериан ушел на юг уже на двести километров. Однако я не могу этому радоваться. Каждый километр на юг — это километр дальше от Москвы».

Стиль был спокойным, но за каждым словом стояла мука.

---

Корень этой муки заключался в его положении.

Высшая командная структура немецкой армии внешне была ясной: главнокомандующим сухопутными войсками был фельдмаршал фон Браухич, начальником Генерального штаба — Гальдер. Браухич отвечал за отношения с фюрером и Верховным командованием, Гальдер — за конкретное оперативное планирование. Но действительность была гораздо сложнее устава. Браухич был болен, слаб характером и с момента назначения в 1938 году постепенно утратил смелость и волю противостоять Гитлеру. Когда фюрер приходил в ярость, он молчал. Когда фюрер приказывал, он исполнял. Профессионального суждения у него не недоставало; ему недоставало силы это суждение отстаивать.

Поэтому все больше стратегической ответственности ложилось на плечи Гальдера. Браухич становился передаточным звеном, Гальдер — фактическим планировщиком. Это было опасное устройство. В рамках немецкого военного права начальник Генерального штаба не обладал самостоятельной командной властью: все его предложения должны были передаваться через главнокомандующего. Гальдер мог составлять планы, но не отдавать приказы; мог оценивать обстановку, но не определять направление. Все его влияние зависело от готовности Браухича донести его слова до фюрера, а Браухич часто делал это слабо или вовсе не делал.

В один из дней начала сентября Гальдер сказал своему адъютанту: «Судьба нашего поколения офицеров Генерального штаба — вести самую сложную войну под началом полководца, не понимающего стратегии». Эта фраза не вошла в дневник; ее много лет спустя привел адъютант.

---

Что же он мог сделать?

Гальдер выбрал самый скрытый и самый «генштабистский» путь: он начал тайно готовить план наступления на Москву.

Этот план созревал у него давно. Еще в конце июля, когда Гитлер впервые обнаружил намерение повернуть на юг, Гальдер поручил офицерам оперативного отдела выполнить ряд «гипотетических» разработок. Допустим, южная операция закончится в середине сентября. Допустим, группа армий «Центр» к тому времени сохранит наступательные возможности. Допустим, осенние дожди начнутся только в середине октября. Как тогда должен выглядеть последний удар на Москву?

Штабные офицеры не знали, готовится ли это для фюрера или является всего лишь интеллектуальной игрой Гальдера. В традиции Генерального штаба проработка различных вариантов сама по себе была частью повседневной работы. Но Гальдер понимал: он ждет момента. Момента, который неизбежно наступит после победы Гитлера под Киевом. Тогда внимание фюрера снова вернется к центральному направлению, и тогда он должен будет положить перед ним полный, готовый к немедленному исполнению план.

План получил название «Тайфун».

Замысел «Тайфуна» был честолюбивым: всеми главными силами группы армий «Центр», включая возвращенную с юга 2-ю танковую группу Гудериана и возвращенную с севера 3-ю танковую группу Гота, развернуться по обе стороны шоссе Москва — Минск, осуществить двойное окружение под Вязьмой и Брянском, уничтожить главные силы Красной армии на московском направлении, а затем танковыми войсками нанести сходящийся удар по Москве. Ключом было время. Наступление следовало начать до 15 октября, выйти к Москве в начале ноября и закончить кампанию до прихода зимы.

Гальдер понимал, что и в военном отношении этот план остается дерзким, даже отчаянным. Окончание Киевского сражения означало, что южным частям потребуется время на сосредоточение, переоснащение и пополнение; возвращение с Украины на исходные базы группы армий «Центр» займет по меньшей мере две-три недели. Измотанные пехотные дивизии уже были на пределе, а снабжение боеприпасами и горючим давно отстало от темпа продвижения. Но лучшего выбора у него не было. Чем больше победа под Киевом, тем больше времени съест поворот на юг и тем уже станет московское окно. «Тайфун» был единственным ответом, который он мог предложить.

---

После середины сентября он начал продвигать этот план перед Браухичем, а через Браухича — воздействовать на Гитлера.

Это был типичный прием Генерального штаба: не выступать открыто против уже принятого решения фюрера, а в ходе исполнения подводить его к желаемому следующему шагу. Гальдер больше не спорил о том, «следовало ли поворачивать на юг». Битва уже шла, спор потерял смысл. Теперь он должен был убедить Гитлера, что после южной победы единственным разумным следующим шагом будет Москва.

Докладывая фюреру о результатах под Киевом, он начал как бы между прочим прилагать цифры: оценку советских сил перед Москвой, возможное расположение резервов Красной армии, исторические данные осенней погоды, сроки, необходимые группе армий «Центр» для восстановления наступательной способности. Каждое приложение было предельно профессиональным, без политической окраски, без следа эмоций. Но каждое тихо указывало в одну сторону: после Киева — Москва.

Он не знал, удастся ли этот обходной маневр. Мышление Гитлера всегда было непредсказуемым. После победы под Киевом фюрер мог повернуть к Ленинграду, мог повернуть к кавказской нефти, мог даже приказать всему фронту перейти к обороне до весны. Гальдер мог только подготовить московский вариант настолько полно, чтобы среди всех возможных решений он казался самым разумным, самым готовым и самым соблазнительным.

Это была максимальная форма «возражения», на которую был способен начальник Генерального штаба. Она не нарушала ни одного приказа, не обнажала разногласий и даже не оставляла в официальных документах личной политической позиции Гальдера. Но именно через эту почти невидимую работу он пытался повернуть стратегическую катастрофу обратно в правильное русло.

---

Вечером 12 сентября Гальдер закончил рабочий день и остался один в кабинете. За окном молчал сосновый лес, издалека иногда доносился паровозный свист на сортировочной станции. Перед ним лежал проект развертывания для операции «Тайфун»: семьдесят восемь дивизий, в том числе четырнадцать танковых и восемь моторизованных, все лучшее, что немецкая армия могла собрать на Восточном фронте. Если удар удастся, война, возможно, закончится еще в этом году. Если провалится, Третий рейх встретит в морозах зиму, которую невозможно предсказать.

Он достал перо и записал в дневнике последнюю фразу за этот день: «Южная операция близка к завершению. Окружение Киева уже необратимо. Я должен подготовить все к следующему этапу. Если фюрер в течение десяти дней примет решение о наступлении на Москву, у нас еще останется один шанс на победу; если он снова промедлит, все усилия пойдут прахом».

Закончив, он закрыл тетрадь и погасил настольную лампу. В коридорах подземного бункера телетайпы все еще стучали, непрерывно подавая новые донесения в разные комнаты. Машина войны на Востоке продолжала работать в своем обычном ритме, будто не имела никакого отношения к спорам наверху.

---

Но Гальдер знал: чтобы «Тайфун» превратился из расстановки сил на бумаге в стрелки на карте, одной работы Генерального штаба недостаточно. Фюрер не изменит мнение из-за холодного меморандума. Нужен человек, который отправится в «Вольфсшанце», скажет все лично и изложит этому человеку, живущему в одиночестве среди леса, реальное состояние группы армий «Центр» после Киевского сражения и неотложность удара на Москву.

Браухич ехать не хотел. Крики Гитлера уже лишили его мужества для прямого совета. Сам Гальдер тоже не мог ехать. Самовольная аудиенция начальника Генерального штаба в немецкой военно-политической системе была запретным превышением полномочий, а напряжение между ним и Гитлером давно превратило каждую их прямую встречу почти в допрос.

Кто же должен был поехать?

Взгляд Гальдера остановился на имени в составе группы армий «Центр», самом резком, самом трудном в управлении и в то же время пользовавшемся особым вниманием фюрера. На человеке, который еще в августе, возражая против поворота на юг, лично прилетал в ставку и спорил с фюрером лицом к лицу. На человеке, который после поражения в этом споре со слезами написал приказ и повел свою танковую группу глубоким ударом на юг. На человеке, который сейчас стоял у киевского кольца, смотрел на украинские поля и ждал нового приказа.

Хайнц Гудериан.

Гальдер поднял телефон и связался со штабом группы армий «Центр». В трубке прозвучал усталый голос фельдмаршала Бока. Два старых коллеги по Генеральному штабу не обменивались любезностями. Они сразу заговорили о «Тайфуне», о человеке, который должен говорить с фюрером, о упрямом генерале танковых войск. В трубке ненадолго повисло молчание. Наконец Бок сказал:

— Пусть он поедет еще раз. Возможно, на этот раз фюрер услышит.

Гальдер положил трубку и посмотрел на пустое пространство карты между Киевом и Москвой. За окном ночь уже сомкнулась, сосновый лес Цоссена ушел в еще более глубокую темноту. Он не знал, удастся ли поездка Гудериана, начнется ли «Тайфун» вовремя и куда в конце концов приведет эта война. Он знал только одно: как начальник Генерального штаба он сделал все, что мог, кроме того шага, который так и не решился сделать, — настоящего сопротивления.

А далеко на востоке упрямый генерал танковых войск уже готовился снова подняться на борт своего транспортного «Юнкерса» и лететь к тому лесу, который называли «Волчьим логовом».

Глава_24_Гудериан_летит_в_ставку

Глава 24. Гудериан летит в ставку

В конце сентября 1941 года над украинской равниной стоял трудноописуемый запах. В нем смешались горелая солома, гниющие лошади, непогребенные тела и чернозем, пропитанный осенним дождем. Этот запах на десятилетия останется в памяти каждого немецкого солдата, вернувшегося с этой земли. На широких полях к юго-востоку от Киева остатки советского Юго-Западного фронта вели последнюю борьбу. Шестьсот шестьдесят тысяч человек — цифра, перед которой любой штабной офицер любого командования надолго замолчал бы у карты. С начала истории войн еще не было окружения такого масштаба. При Каннах Ганнибал уничтожил около семидесяти тысяч римлян. Под Седаном Мольтке взял в плен сто тысяч французов. А в огромном котле к юго-востоку от Киева, с центром у Лохвицы, шестьсот шестьдесят тысяч советских солдат и командиров становились пленными.

Для генерал-полковника Хайнца Гудериана эта победа пришла одновременно поздно и стремительно. Поздно — потому что его 2-я танковая группа с конца августа, получив приказ повернуть на юг, целый месяц пробивалась по грязным дорогам и отбивала упорные советские контрудары по флангам. Стремительно — потому что 14 сентября, когда передовая 3-я танковая дивизия встретилась с 16-й танковой дивизией танковой группы Клейста у Лубен, южнее Лохвицы, гигантское кольцо стало сжиматься с необратимой скоростью. 26 сентября операция окружения была официально объявлена завершенной.

---

Гудериан стоял на небольшом холме за Лохвицей и смотрел на восток в бинокль. На нем была его вытертая, уже выцветшая черная форма танкиста; на шее висели привычные наушники. Его адъютант, капитан фон Шульц, подошел и доложил, что XXIV танковый корпус принял еще сорок тысяч пленных. Гудериан кивнул и ничего не сказал. Он опустил бинокль, достал из кармана сигарету, но не закурил, а только медленно перекатывал ее в пальцах.

— Господин генерал, это великая победа, — сказал адъютант.

— Да, победа, — наконец произнес Гудериан низким голосом. — Но, Шульц, вы знаете, сколько отсюда до Москвы?

Адъютант не сразу нашелся с ответом.

— Отсюда до Москвы восемьсот пятьдесят километров. А от Смоленска до Москвы — всего триста восемьдесят. — Гудериан положил незажженную сигарету обратно в портсигар. — Мы потратили месяц, чтобы уйти на юг на четыреста километров. Сколько времени потребуется, чтобы вернуться?

В сентябрьской Украине дни становились короче, а ночи холоднее. Гудериан ясно понимал: настоящий враг теперь не Красная армия, а приближающиеся осенние дожди и следующая за ними распутица, то время, когда дороги растворяются. Для войск, чья жизнь зависела от гусениц и колес, это было страшнее советских противотанковых пушек.

---

В тот же вечер Гудериан вернулся в штаб группы, размещенный возле Конотопа. Он вызвал начальника штаба подполковника фон Либенштейна и начальника тыла, чтобы заслушать доклад о состоянии частей. Цифры заставили всех присутствующих замолчать.

Четыре танковые дивизии 2-й танковой группы по штату имели около шестисот танков. Теперь всех машин, способных двигаться и вступить в бой, оставалось меньше трехсот. Из ста девяноста восьми танков 3-й танковой дивизии в строю было немногим более шестидесяти. В 4-й танковой дивизии положение было несколько лучше, но и там число исправных машин не достигало шестидесяти процентов штатной численности. У танков PzKpfw III повсеместно появились посторонние звуки в двигателях, многие машины давно превысили нормальный срок замены гусениц. Еще хуже было с запасными частями. Линия снабжения от Германии до украинского фронта стала отчаянно длинной: чтобы доставить один коленчатый вал из Берлина в Конотоп, требовалось шесть перегрузок, прохождение двух станций смены железнодорожной колеи и не меньше двадцати одного дня.

— А солдаты? — спросил Гудериан.

— Господин генерал, потери в пехотных полках составляют от тридцати до сорока процентов. У мотопехоты несколько лучше. Но почти все люди воюют уже более девяноста дней без единого настоящего отдыха.

Гудериан подошел к карте и стал смотреть на большой лист с красными и синими стрелками. Стрелки начинались у Бреста, проходили Минск, Березину и Днепр, образовывали огромный котел у Смоленска, затем резко уходили на юг и тянулись до восточной Украины, где он стоял теперь.

Он провел пальцем от Конотопа на северо-запад и остановился на Москве. Отсюда туда вела еще одна стрелка, не нарисованная на карте.

— Отправьте телеграмму фельдмаршалу Боку, — сказал Гудериан. — Прошу разрешения вылететь в Растенбург.

---

Утром 23 сентября транспортный Ju 52 поднялся с аэродрома Конотопа и пошел на северо-запад. За иллюминатором тянулась бесконечная украинская равнина. После уборки урожая земля была темно-бурой; изредка на ней виднелись сожженные войной деревни, разбросанные по простору, как шрамы.

Гудериан откинулся на сиденье и закрыл глаза, но не спал. В голове он снова и снова прокручивал предстоящую встречу. Он ясно понимал: цель этой поездки совсем не такая, как месяц назад.

23 августа он уже летал в ставку. Тогда он был представителем Бока и Гальдера и возражал против «директивы о повороте на юг». Перед Гитлером он спорил, приводя все доводы за продолжение движения на восток и прямой удар на Москву. Гитлер терпеливо выслушал его, а затем почти мягким тоном сказал: генерал, вы и ваше Главное командование сухопутных войск не понимаете военной экономики. После этого он подписал приказ о повороте на юг.

Теперь Гудериан летел добиваться другого: как можно скорее вернуть взгляд к Москве, пока не пришла распутица, пока не пришла русская зима. 16 сентября Главное командование сухопутных войск уже официально издало приказ о наступлении под кодовым названием «Тайфун». Но между приказом и началом операции оставалось немалое время подготовки. Именно этого времени Гудериан боялся. Каждый день задержки означал, что его танки войдут в грязь еще позже.

---

Во второй половине дня Ju 52 сел на аэродроме возле Растенбурга. Гудериана сразу провели в зал совещаний Гитлера. Главнокомандующий сухопутными войсками Браухич, начальник Генерального штаба Гальдер и начальник оперативного отдела Верховного командования Йодль уже были там. Сам Гитлер стоял перед огромной оперативной картой спиной к двери. Когда Гудериан вошел, Гитлер обернулся, и на его лице появилась улыбка, в которой чувствовалось великодушие победителя.

— Генерал Гудериан! Герой Киева!

Он подвел Гудериана к карте, похвалил действия 2-й танковой группы в операции на юге, назвал это окружение «величайшим сражением в истории войны» и даже упомянул Канны и Седан. Настроение у него было явно хорошим.

Гудериан терпеливо выслушал этот монолог. Затем, насколько возможно почтительно, но совершенно недвусмысленно, начал докладывать истинное состояние 2-й танковой группы.

Он не обошел ни одной цифры. Исправных танков — меньше половины штатной численности. Двигатели повсеместно изношены, запасных частей не хватает. Солдаты воюют более девяноста дней подряд. Состояние дорог на Украине уже ухудшается, а центральная Россия к середине октября неизбежно войдет в распутицу.

Улыбка Гитлера постепенно исчезала. Он подошел к окну, заложил руки за спину и долго молчал.

— Генерал, — наконец сказал Гитлер, оборачиваясь, — чего вы хотите?

— Мой фюрер, я хочу, чтобы «Тайфун» начался как можно скорее. Каждый день промедления работает против нас. Кроме того, я прошу дать 2-й танковой группе хотя бы ограниченное пополнение, пусть даже только двигатели и запасные гусеницы.

Гитлер подошел к карте и провел пальцем дугу от Смоленска до Москвы. Его палец долго оставался на карте.

— Москва, — наконец произнес он низким голосом. — Три месяца мне говорят об этом городе. Бок говорит. Гальдер говорит. Браухич тоже говорит. Я говорил им: Москва — всего лишь точка на карте. Один город не решает войну.

Он повернулся и прямо посмотрел на Гудериана.

— Но теперь Киев решен. Угроза южному флангу устранена. Теперь мы можем поговорить об этой точке. Операция «Тайфун» будет проведена по первоначальному плану. Ваша танковая группа начнет наступление 30 сентября — на два дня раньше главных сил группы армий «Центр».

Гудериан поклонился.

— Мой фюрер, я понимаю эту ответственность.

— Что касается снабжения, — Гитлер махнул рукой, — я прикажу командованию обеспечить вам высший приоритет. Но, Гудериан... — Его голос внезапно стал жестким. — Я не допущу никаких причин для отсрочки наступления. Ваши танковые войска должны прорваться в промежуток между Вязьмой и Брянском до прихода грязи. Понятно?

— Понятно, мой фюрер.

---

После встречи Гудериан и Гальдер немного прошли по дорожке за пределами «Вольфсшанце». Лес Восточной Пруссии в конце сентября был особенно тих; только гравий едва слышно хрустел под ногами.

— Хайнц, ты слышал, — тихо сказал Гальдер. — Сейчас он доволен. Пока он доволен, мы должны как можно быстрее поставить «Тайфун» на рельсы.

— Франц, у меня осталось только половина танков. И это время года...

— Я знаю, — перебил его Гальдер. — Я все знаю. Но ты должен понять: это лучшее, чего мы сейчас могли добиться. Победа под Киевом дала ему возможность снова подумать о Москве. Если мы упустим эту возможность, если в следующий раз он снова вспомнит о южной нефти или северном Ленинграде, все будет кончено.

Гудериан молча шел рядом. Он понимал Гальдера, но инстинкт фронтового командира говорил ему: войны так не ведут. Война не должна зависеть от того, в хорошем ли сегодня настроении фюрер.

— Срок — 30 сентября, — снова сказал Гальдер. — Твоя группа начинает наступление из района Глухова. Цель — Орел и Брянск. Это лично определил Бок.

— Мои части только что вышли из Киевского окружения. От Лохвицы до Глухова больше трехсот километров марша. Мне нужно время, чтобы перегруппироваться, пополниться и дать солдатам вдохнуть.

— У тебя есть неделя.

Гудериан остановился и посмотрел на начальника Генерального штаба. Лицо Гальдера в закатном свете казалось серым. Гудериан понял: спорить о деталях больше бессмысленно. Приказ отдан, машина запущена.

— Хорошо, — сказал он. — Неделя.

---

В тот же вечер Гудериан поднялся на борт обратного Ju 52. Самолет взлетел из Растенбурга и пошел на юго-восток. На этот раз он действительно заснул: усталость наконец победила мысли.

Примерно через два часа полета Гудериан проснулся. Он достал из портфеля записную книжку и при тусклом свете в кабине начал набрасывать предварительные приказы для XXIV, XLVII и XLVIII танковых корпусов: к 25 сентября завершить новое сосредоточение на линии Глухов — Путивль; к 28 сентября провести базовое обслуживание всех танков; к 29 сентября довести запасы горючего, боеприпасов и продовольствия в дивизиях не менее чем до восьмидесяти процентов установленной нормы. Дата начала наступления: рассвет 30 сентября.

Закончив, он закрыл книжку. Он знал, что эти сроки почти невыполнимы. Он также знал, что в настоящей войне «почти невозможно» и «должно быть выполнено» часто оказываются одним и тем же.

Поздно ночью Ju 52 приземлился на аэродроме Конотопа. Начальник штаба фон Либенштейн уже ждал на летном поле.

— Господин генерал.

— Вызовите командиров корпусов в штаб, — без лишних слов сказал Гудериан. — «Тайфун» утвержден. 30 сентября начинаем наступление.

Начальник штаба отдал честь и поспешно ушел.

Гудериан остался на бетонной стоянке и поднял глаза к украинскому ночному небу. Там были звезды, густые, бесчисленные звезды. В последние сентябрьские дни весь Восточный фронт застыл в странной тишине. Это была тишина перед бурей. И танковые войска Гудериана должны были стать первой молнией этой бури.

Глава_25_Танковые_войска_идут_на_юг

Глава 25. Танковые войска идут на юг

21 сентября 1941 года, когда стрельба в самом Киеве еще не вполне стихла, Гудериан уже думал о новой проблеме. Он стоял возле своей командирской машины в Ромнах и смотрел на дым, поднимавшийся на юго-востоке. Там главные силы 2-й танковой группы завершали последний этап окружения Киева. Как северная клешня этого огромного котла, его войска целый месяц неслись по чернозему Украины: от района южнее Смоленска на юг, через Десну, до встречи с 1-й танковой группой Клейста у Лохвицы. Это был маневр, достойный войти в историю войны, но в душе Гудериана теперь было мало радости победы.

Он получил официальный приказ из штаба сухопутных войск: 2-я танковая группа немедленно выходит из подчинения группы армий «Юг», возвращается в свой прежний состав и участвует в операции «Тайфун». Формулировка приказа была спокойной, но Гудериан лучше других понимал, что это означает. Ему предстояло в кратчайший срок вернуть с грязных дорог северо-восточной Украины три корпуса, почти тысячу танков и бронемашин, десятки тысяч транспортных машин и более ста тысяч человек на правый фланг группы армий «Центр». Расстояние — больше трехсот километров. Срок — меньше десяти дней.

Еще больше его тревожило состояние войск. С 22 июня, с момента перехода через Буг, 2-я танковая группа воевала более девяноста дней подряд. Гусеницы танков были изношены, подшипники двигателей разболтаны, нарезы в стволах орудий от долгой стрельбы стали мельче. Самая сильная 3-я танковая дивизия в начале похода имела 215 танков разных типов, теперь к бою было пригодно меньше девяноста. Положение 4-й танковой дивизии было еще хуже: во всей дивизии оставалось только сорок семь исправных танков. Механики ремонтных рот работали днем и ночью под открытым небом в временных мастерских. Они собирали одну машину из нескольких поврежденных, вытащенных с поля боя, пытаясь заставить больше стали снова зареветь.

Утром 22 сентября первые колонны двинулись на север. Передовые части XXIV моторизованного корпуса вышли из района сосредоточения севернее Ромен и пошли по тому, что называлось «дорогой», а на деле было лишь земляной канавой, продавленной бесчисленными машинами. Осенние дожди уже начались. Особый черный украинский чернозем, пропитавшись водой, превращался в вязкую массу, способную поглотить все. Немецкие солдаты позднее дали этому имя: «распутица», сезон исчезающих дорог.

---

В военном дневнике Гудериан записал: «Состояние дорог превзошло наши самые пессимистические ожидания. На каждые сто километров марша пять процентов танков выходят из строя по механическим причинам. У колесных машин положение еще хуже: у некоторых грузовиков полуоси в грязи просто скручивает».

Это было медленное и мучительное возвращение на север. В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии значится, что 23 сентября за весь день дивизия продвинулась только на двадцать восемь километров, израсходовав горючего как на обычный марш в сто километров. Двигатели долго работали на низких передачах, а грязь, выбрасываемая буксующими гусеницами, поднималась взрослому человеку до колен. Командир дивизии генерал-майор Модель лично стоял рядом с танком PzKpfw IV, завязшим в яме, и руководил солдатами, подкладывавшими под гусеницы срубленные березовые стволы. Его сапоги уже невозможно было узнать по цвету, полы шинели были заляпаны грязью, но взгляд оставался острым. Он сказал офицерам рядом:

— Мы должны успеть. Даже если дойдет один танк, он должен дойти до исходного рубежа.

На одном из участков севернее Конотопа 17-я танковая дивизия столкнулась с еще большей бедой. Деревянный мост через небольшую речку едва выдержал первый танк, а когда второй попытался пройти силой, настил обрушился, и танк вместе с мостом рухнул в воду. Саперному батальону потребовалось четырнадцать часов, чтобы вытащить машину из реки; колонна позади была вынуждена идти обходом в сорок километров. Такие случаи на пути к северу происходили почти каждый день.

Дух солдат тоже быстро ухудшался. Военный священник 29-й моторизованной дивизии в письме в тыловой приход писал: «На лицах солдат уже не видно того летнего возбуждения. Они стали молчаливыми, оцепеневшими. Во время короткой остановки я увидел, как несколько молодых солдат заснули, прислонившись к гусенице танка. Их позы были похожи на тела, давно оставленные мертвыми».

И все же эта уставшая армия продолжала двигаться. Люди знали, что впереди решающее сражение. Название, придуманное немецким отделом пропаганды для операции, — «Тайфун» — уже разными путями дошло до низовых частей. Солдаты говорили друг другу: стоит провести еще один, последний бой, стоит взять Москву, и война закончится, можно будет вернуться домой. Надежда была хрупкой, но именно она оставалась единственной силой, державшей их на ногах.

---

Тем временем на северном крыле группы армий «Центр» две другие танковые группы тоже спешно собирались.

3-я танковая группа Гота прежде располагалась севернее Смоленска. В августе и большую часть сентября она по гитлеровскому приказу о разделении сил перебрасывалась к группе армий «Север», помогая наступлению на Ленинград. В середине сентября, когда решение об операции «Тайфун» наконец было принято, части Гота начали возвращаться. По сравнению с группой Гудериана их путь был короче, но железные дороги по маршруту несколько раз разрушались советскими партизанами, и войскам приходилось на отдельных участках переходить на движение по шоссе.

Сам Гот был человеком спокойным, совершенно не похожим на Гудериана с его страстным стилем командования. Он сидел в хорошо замаскированной командирской машине и держал в руках свежую сводку о противнике. Сводка показывала, что на фронте его будущего удара советские войска развернули три армии Западного фронта под командованием генерал-лейтенанта Конева. В дневнике Гот записал: «Силы противника нельзя назвать слабыми, но их построение линейно и лишено глубины. Если в первый день мы прорвем тактическую оборону, последующее преследование станет сравнительно легким».

Сосредоточение 4-й танковой группы было еще сложнее. Ее командиром был Гёпнер, а сама группа прежде входила в состав группы армий «Север» и воевала на подступах к Ленинграду. 17 сентября Гитлер приказал ему вести главные силы на юг и войти в состав группы армий «Центр». Это означало, что Гёпнер должен за десять дней перебросить четыре танковые дивизии и две моторизованные дивизии из болотистого района южнее Ленинграда к исходным позициям севернее Рославля. Расстояние составляло шестьсот километров, а доступные железнодорожные мощности были крайне ограничены. В докладе штабу сухопутных войск Гёпнер прямо писал: «Группа достигла предела механического износа. Если операция "Тайфун" не даст решающего прорыва до середины октября, я не могу гарантировать способность войск продолжать боевые действия».

Фельдмаршал Бок читал эти донесения в своем штабе в Борисове. Он был главнокомандующим группы армий «Центр», высшим командиром предстоящего решающего сражения. В зале совещаний штаба висела огромная карта центральной России. Синим карандашом на ней был нанесен основной замысел «Тайфуна»: три танковые группы одновременно наносят удары, создают два котла у Вязьмы и Брянска, уничтожают главные силы советских Западного, Резервного и Брянского фронтов, затем бросаются прямо на Москву.

---

Бок слишком долго ждал этого момента.

С середины июля, после взятия Смоленска, его группа армий стояла на большой дороге к Москве. Более двух месяцев он своими глазами видел, как самые сильные танковые части уводят у него на север и юг; своими глазами видел, как лучший момент для удара на Москву утекает день за днем. Он много раз протестовал перед главнокомандующим сухопутными войсками Браухичем, а в телефонных разговорах с Гальдером почти терял военную учтивость.

Теперь казалось, что шанс вернулся. Приказ на «Тайфун» был подписан, Гитлер лично поддержал операцию и заявил, что это будет «последний удар 1941 года по Москве, и удар решающий». В руках Бока сосредоточились невиданные силы: три танковые группы, две пехотные армии, всего 1,9 миллиона человек, более 1700 танков, свыше 14 тысяч орудий и более тысячи самолетов. Это было крупнейшее оперативное сосредоточение немецкой армии с начала войны.

Но Боку не было легко. Он стоял перед картой, взгляд проходил через Вязьму и Брянск и останавливался на Москве. Он знал: от исходного рубежа до Москвы по прямой около трехсот пятидесяти километров. При нормальном темпе продвижения танковых войск такое расстояние требовало примерно трех-четырех недель. А теперь был уже конец сентября. Русская осень подходила к концу, зима где-то на севере тихо ждала. В дневнике он написал редкие для себя эмоциональные слова: «Мы должны обогнать время. Время — враг страшнее Красной армии».

Ночью 29 сентября Бок подписал окончательный оперативный приказ. Он был написан предельно сдержанным языком: «Завтра утром 2-я танковая группа первой начинает наступление. Остальные группы действуют одновременно 2 октября. Цель: разгромить вражеские Западный, Резервный и Брянский фронты и преследовать противника в направлении Москвы».

---

Ночь 29 сентября тянулась медленно, в тревоге.

На переднем крае группы Гудериана солдаты XXIV моторизованного корпуса завершали последние приготовления. Танковая рота 3-й танковой дивизии стояла в березовой роще. Командир роты, лейтенант Хаузер, был двадцатишестилетним молодым офицером. Когда его рота вышла из Восточной Пруссии, в ней было семнадцать танков PzKpfw IV; теперь осталось девять. Он собрал командиров машин и водителей в маскировочной палатке и при слабом свете керосиновой лампы провел последнее тактическое совещание над картой.

— Завтра в 6:30 начинается артиллерийская подготовка. В 6:50 мы идем вперед. Цель — эта деревня в четырех километрах перед нами, затем продолжаем на север до соединения с 17-й дивизией. — Он сделал паузу и добавил: — Помните, наша задача не только прорваться. Мы должны открыть проход для пехоты позади нас.

Солдаты слушали молча, вопросов не было. В палатке стоял запах дизеля и табака. Ефрейтор Карл Винтер сидел в углу, бессознательно постукивая пальцами по колену. Так он делал, когда нервничал. Ему был двадцать один год, он был из городка под Мюнхеном, дома его ждала невеста. В нагрудном кармане у него лежало письмо: «Если я не вернусь, отправьте это ей».

Один старый солдат чистил винтовку. Его звали Герман Гебель, ему был сорок один, он был самым старшим в роте. Он прошел Первую мировую и четыре месяца лежал в траншеях под Верденом. Перед предстоящим наступлением он не чувствовал особого волнения, только глубокую усталость. Молодому новобранцу рядом он сказал:

— Послушай меня, парень. Не беги первым и не оставайся последним. Держись за всеми, голову ниже, и если можно выжить — выживи.

Поздно ночью дождь постепенно прекратился. Облака разошлись, и на восточном небе повис ущербный месяц. Солдаты один за другим уходили в укрытия или забирались в танки, пытаясь урвать несколько часов сна перед началом атаки. Но большинство не спало. Они слушали дальнюю артиллерию, близкое стрекотание насекомых и ждали рассвета.

---

30 сентября в 5:50 утра Гудериан вышел из своей командирской машины.

На востоке небо уже слегка серело. Ночная холодная сырость еще держалась, дыхание превращалось в слабый белый туман. Гудериан был в своем характерном черном танковом плаще, с защитными очками и командирской тростью в руке. Он поднялся на высоту и стал наблюдать восток в бинокль.

В шесть часов он отдал приказ начать артиллерийскую подготовку.

Почти в то же мгновение немецкие орудия по всей линии фронта загремели одновременно. Рев тысяч стволов слился над равниной северной Украины в низкий, непрерывный гул. Этот гул разбил последнюю тишину перед рассветом, разбил неглубокие траншеи на советских позициях и разбил все случайные надежды этой наступающей осени.

Артиллерийская подготовка длилась ровно двадцать минут. В 6:20 немецкие танковые части пошли вперед. Танки 3-й танковой дивизии клином вырвались из березовой рощи, гусеницами давя влажную землю и желтые листья. Лейтенант Хаузер открыл верхний люк, высунулся по пояс и крикнул экипажу:

— Вперед!

Ефрейтор Карл Винтер вел свой танк позади. Обеими руками он крепко держал рычаги и не отрывал глаз от дороги. Он был молод, и он хотел вернуться домой живым. Герман Гебель с другими пехотинцами шел за танками, пригнувшись, опустив голову, короткими шагами. Он пережил слишком много таких минут и знал, как в такие минуты сохраняют жизнь.

Так начался первый день операции «Тайфун».

---

За тысячи километров к востоку от фронта Киевское сражение уже завершилось.

26 сентября последнее организованное сопротивление советских войск было подавлено в Пирятинском лесу к юго-востоку от Киева. Шестьсот шестьдесят тысяч советских солдат и командиров попали в плен, командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос погиб, вся структура фронта была полностью разбита. Это было крупнейшее окружение в истории войн, и его результат далеко превзошел самые оптимистические оценки немецкого Генерального штаба перед началом Киевского сражения.

Но для Гудериана, только что вернувшегося к группе армий «Центр», победа под Киевом уже стала прошлым. 30 сентября он записал в дневнике: «Окружение Киева завершено. Это великая победа, но цена победы — время. Теперь мы должны возместить эту цену скоростью. Если мы не закончим войну до прихода зимы, шестьсот шестьдесят тысяч пленных под Киевом, возможно, не покроют тех потерь, которые нам еще предстоит понести».

Фельдмаршал Бок в своем штабе в Борисове получил сообщение о полном завершении Киевского окружения. Он спокойно выслушал доклад, затем повернулся и подошел к окну. За окном была ранняя осень Белоруссии: серые облака висели низко, далекий лес уже начинал желтеть. Он долго стоял у окна и не сказал ни слова.

Он знал: настоящее испытание только начинается. Киев был блестящей победой, но Киев не был концом. Концом была Москва. А между Борисовом и Москвой, между 30 сентября и зимой, должно было случиться еще множество непредсказуемого.

Вечером 30 сентября передовые части группы Гудериана уже прорвали первую линию обороны советского Брянского фронта и продвинулись на север на сорок километров. Радисты занято передавали победные сообщения, штабные офицеры непрерывно передвигали по карте синие флажки, обозначавшие положение частей.

Но в этом победном шуме никто не заметил, что в северном небе в глубине облаков уже начала зарождаться первая снежинка. Это был самый первый посланец холодного воздуха из Сибири. Он был еще далек, еще слаб, но уже шаг за шагом двигался в сторону Европейского континента.

Он придет через сорок дней.

И к тому времени война станет совсем другой.

Глава_26_Падение_Киева

Глава 26. Падение Киева

На рассвете 14 сентября 1941 года у города Лохвица на востоке Украины стоял густой туман. Разведывательный отряд 3-й танковой дивизии осторожно продвигался на юг. Люди шли уже трое суток подряд, гусеницы были облеплены вязкой грязью украинского чернозема. Рев танковых двигателей в тумане глох и превращался в низкое гудение. Форма солдат промокла от росы, на лицах смешались усталость и возбуждение. В 9:20 утра, у небольшой речки примерно в пятнадцати километрах южнее Лохвицы, отряд внезапно встретил другую немецкую бронетанковую часть, шедшую с юга. С севера пришли передовые части 2-й танковой группы Гудериана, с юга — острие 1-й танковой группы Клейста. Сначала обе группы вскинули оружие друг на друга, но, узнав знакомые железные кресты на форме, разразились громовыми криками.

В этот миг гигантское кольцо на восточном берегу Днепра замкнулось.

Внутри оказались главные силы советского Юго-Западного фронта: четыре армии, сорок три дивизии, почти шестьсот шестьдесят тысяч человек. Это было крупнейшее окружение в истории войн. Немецкие военно-исторические труды потом снова и снова будут возвращаться к 9:20 утра 14 сентября 1941 года, потому что именно в этот момент появился, казалось бы, незыблемый числовой символ: шестьсот шестьдесят тысяч.

---

Пролог этой операции уничтожения начался еще в середине июля.

Пока группа армий «Центр» вязла в тяжелых боях на смоленском направлении, взгляд Гитлера притягивала широкая украинская земля на юге. 21 августа Гитлер издал дополнительную директиву, которая позднее вызвала яростное сопротивление Гудериана: группа армий «Центр» должна была выделить сильные танковые силы на юг и совместно с группой армий «Юг» уничтожить советский Юго-Западный фронт, стоявший в районе Киева.

Перед картой в ставке фюрера Гудериан вспылил. Он считал, что прямой удар на Москву — единственно верное направление, способное закончить войну, а любое отклонение к флангам является растратой драгоценного времени и подвижности танковых войск. Но воля фюрера была железной. 23 августа Гитлер сказал своему любимцу-танкисту фразу, которую потом будут многократно цитировать: «Мои генералы ничего не понимают в военной экономике». Украинское зерно, донбасский уголь, стратегическое положение Крыма — в расчетах Гитлера все это было реальнее, чем одна Москва.

Спор закончился молчанием Гудериана. 25 августа 2-я танковая группа начала движение на юг. Этот стальной поток, имевший более четырехсот танков, устремился вдоль восточного берега Десны, в глубину к востоку от Киева.

Тем временем командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт вел свои войска с юга на север. Этот шестидесятишестилетний старый фельдмаршал был одним из самых уважаемых командиров вермахта. Сухощавый, строгий, в неизменно безупречной форме, немногословный, с острым, как у хищной птицы, взглядом. В своем военном дневнике он так описывал обстановку начала сентября: «Русские поставили свою сильнейшую группировку в самое опасное положение. Они, кажется, забыли, что выступ на карте легче всего отрезать».

1-я танковая группа Клейста 12 сентября форсировала Днепр и ударила на север с кременчугского плацдарма. Это была классическая операция клещей: на севере Гудериан, на юге Клейст, две стальные клешни сходились к Лохвице в тылу Киева.

Между этими клешнями оказался командующий советским Юго-Западным фронтом генерал-полковник Михаил Петрович Кирпонос.

---

Кирпоносу было сорок девять лет. Украинец, отличившийся в Советско-финляндской войне, он был одним из самых способных командиров молодого поколения Красной армии. Он вовсе не был слеп к опасности. Еще в конце августа он докладывал в Ставку и просил оставить Киев, отойти на линию Псела и сохранить главные силы фронта. Его начальник штаба генерал-майор Тупиков и заместитель начальника штаба генерал-майор Баграмян думали так же.

11 сентября главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Будённый также отправил Сталину телеграмму с просьбой отступить.

Ответ Сталина был холоден как лед: «Киев — столица Украины, символ Советов. Всякое предложение оставить Киев является преступлением».

Буденный был снят, его сменил маршал Тимошенко. Но когда Тимошенко прибыл на фронт, кольцо уже начинало складываться.

11 сентября Кирпонос снова телеграфировал в Москву, и тон его был почти мольбой: «Фронту грозит полное уничтожение. Прошу разрешить отход». Маршал Шапошников от имени Сталина ответил: «Удерживать Киев. Отход не разрешается».

Сталин в тот момент все еще был во власти странной навязчивой идеи: он верил, что пока символ Советского Союза не пал, советская армия не рухнет. 17 сентября Сталин наконец уступил и разрешил Юго-Западному фронту отход. Но до встречи немецких танков у Лохвицы оставалось меньше двенадцати часов. Когда приказ дошел до войск, связь уже была перерезана, дороги закрыты.

Эти двенадцать часов стали двенадцатью часами, в которые судьба шестисот шестидесяти тысяч человек была прибита к карте.

---

Как только кольцо образовалось, обстановка внутри начала быстро ухудшаться.

В середине сентября над Украиной шли затяжные осенние дожди. Черная земля под колесами превращалась в болото. Машины застревали, тракторы не могли их вытянуть, и в конце концов их бросали. Советские части бесцельно бродили по широким лесам и болотам к востоку от Киева, к западу от Ромен, южнее Пирятина. Соединения распадались, управление было разорвано, дивизии и полки воевали сами по себе и сами по себе рассыпались. В радиоэфире метались сбивчивые позывные: «Здесь 21-я армия, где мы?» «37-я армия просит указаний». «Нет ответа, нет ответа, нет ответа».

Сам Киев 19 сентября заняла немецкая 6-я армия. Когда передовые части фельдмаршала фон Рейхенау вошли в город, этот полуторатысячелетний город был почти пуст. Главные силы Красной армии уже отошли на восток. Остались взорванные мосты, горящие склады боеприпасов и жители, которых не успели увезти.

Через несколько дней на Крещатике в Киеве прогремела серия взрывов, потрясшая немцев. Саперы НКВД перед отходом заложили радиоуправляемые заряды и теперь подорвали их дистанционным сигналом. Немецкие штабы, гостиницы и склады один за другим превратились в огненное море. Пожар горел пять дней и пять ночей, центр Киева стал выжженной землей. Немцы ответили крайней жестокостью: 29-30 сентября айнзацгруппы СС расстреляли в Бабьем Яру на окраине Киева 33 771 еврея. Эта бойня станет одной из самых темных глав человеческой истории.

---

Сжатие кольца продолжалось ровно десять дней.

С 15 по 25 сентября немцы со всех сторон сжимали гигантский котел диаметром около ста тридцати километров. 2-я, 6-я и 17-я армии продвигались с севера, запада и юга, две танковые группы закрывали восток. Советские войска внутри бесчисленное множество раз пытались прорваться, и каждый раз их отбрасывали стены противотанковых пушек и пикирующие бомбардировщики.

Утром 20 сентября, в лесу Шумейково к северу от Лохвицы, через чащу шла советская группа численностью около тысячи человек. Это были остатки штаба Юго-Западного фронта. Среди них находились генерал-полковник Кирпонос, член Военного совета фронта Бурмистенко, начальник штаба генерал-майор Тупиков и более тридцати генералов и старших офицеров. Они не спали трое суток, форма была изорвана колючими ветками, сапоги полны грязной воды.

Около одиннадцати утра немецкий механизированный отряд обнаружил их. В лесу началась хаотическая перестрелка. Генерал-полковник Кирпонос лично взял автомат и пошел впереди группы. Сначала осколок ранил его в ногу. Он отказался от перевязки и продолжил руководить прорывом. Около двух часов дня минометная мина разорвалась менее чем в пяти метрах от него, осколки пробили грудь. Сорокадевятилетний генерал-полковник опустился под березой и тихо сказал окружившим его штабистам: «Не обращайте на меня внимания, уходите». Через несколько минут он перестал дышать.

Начальник штаба Тупиков погиб в том же бою. Член Военного совета Бурмистенко был убит при попытке прорыва на следующий день. Заместитель начальника штаба фронта генерал-майор Баграмян сумел вывести маленькую группу из окружения. Этот будущий маршал Советского Союза, вспоминая потом тот день в лесу Шумейково, долго молчал. Он сказал: «Мы похоронили фронт».

---

26 сентября немцы объявили Киевское сражение завершенным.

В тот день после полудня Гудериан в классе сельской школы в Ромнах принял прибывшего на встречу Рундштедта. Два командующих пожали друг другу руки перед картой. Рундштедт поднял голову и негромко сказал:

— Господин генерал-полковник, мы создали рекорд. Надеюсь, этот рекорд никто больше не попытается побить.

Гудериан не сразу ответил. Он подошел к окну и стал смотреть на нескончаемые колонны военнопленных. В мемуарах он писал: «Эти колонны русских шли с утра до сумерек и не прекращались. Они проходили молча, а конец колонн исчезал за горизонтом».

Немецкая статистика дала число пленных: 665 тысяч. После войны эта цифра вызвала бесконечные споры. Советская сторона долго настаивала, что в окружении было около 450 тысяч человек, а действительно попало в плен примерно 400 тысяч; остальное составляли рассеявшиеся гражданские и ополченцы. Немецкие архивы держались цифры 665 тысяч. Историки до сих пор колеблются между этими оценками.

Но какое бы число ни взять, оно не меняет главного факта: номера четырех армий советского Юго-Западного фронта 26 сентября 1941 года исчезли из боевого состава Красной армии.

5-я армия — уничтожена.

21-я армия — уничтожена.

26-я армия — уничтожена.

37-я армия — уничтожена.

Список захваченного имущества был удушающе длинным: 3718 орудий, 884 танка, 3500 автомобилей, сотни паровозов и составов. На плодороднейшем черноземе Украины брошенная советская техника тянулась на сотни километров.

---

Судьбу военнопленных здесь необходимо записать, пусть даже короткими строками.

Более шестисот тысяч пленных погнали на запад. У большинства не было ни воды, ни еды. Маршруты конвоя тянулись от Киева до Польши. Упасть по дороге означало умереть. В лагерях военнопленных в немецком тылу зима еще не пришла, а смерть уже началась. Холера, сыпной тиф, дизентерия и голод, как четыре черных коня, носились внутри колючей проволоки.

К концу 1941 года только в лагерях военнопленных на Украине больше половины пленных Киевского сражения уже умерли. К весне 1942 года из этих более чем шестисот тысяч в живых осталось меньше одной десятой.

Эта часть истории на Нюрнбергском процессе станет одной из самых тяжелых глав в истории человеческой цивилизации.

---

Когда 27 сентября весть о Киевской победе пришла в Берлин, у здания Верховного командования вермахта зазвучал низкий, долгий колокольный звон. В восточнопрусской «Вольфсшанце» Гитлер не переставал смеяться. Он сказал стоявшему рядом генерал-полковнику Йодлю: «Это величайшее сражение в истории мировой войны». В вечернем радиообращении министр пропаганды Геббельс своим подстрекательским голосом объявил: «Хребет Советской империи сломан».

Германию охватило ликование. Женщины зажигали свечи в церквях, дети махали маленькими флажками на улицах. Газеты огромным черным шрифтом печатали на первых полосах число «660 000».

Но на фронте не все генералы, создавшие это число, были опьянены победой.

В конце сентября Рундштедт записал в военном дневнике фразу, холодную почти до ледяного спокойствия: «Мы выиграли огромное сражение и потеряли шесть недель. Зиму уже можно почувствовать в ветре. Русские дивизии уничтожаются одна за другой, но одна за другой появляются из тыла. Каждая наша победа гонит противника в такую глубину, куда мы не можем достать».

Гудериан тоже не был оптимистом. В конце сентября, возвращаясь к группе армий «Центр», он летел на маленьком самолете низко над украинской равниной. Он видел бесчисленную брошенную советскую технику и колонны военнопленных, но видел и такую же бесконечную русскую землю. В мемуарах он писал: «В тот миг я понял: даже если мы каждый день будем уничтожать у них по фронту, эта страна, кажется, способна каждый день рождать новый фронт».

---

В Кремле дни с середины до конца сентября были временем, которое Сталин всю жизнь не хотел вспоминать.

Когда пришли первые донесения, Сталин не сразу поверил. Он долго ходил по кабинету и непрерывно курил трубку. Адъютанты вспоминали, что в те дни генеральный секретарь сильно похудел, лицо стало серым, под глазами легли глубокие тени.

Поздней ночью 17 сентября, когда на его стол положили телеграмму «Юго-Западный фронт, возможно, полностью уничтожен», Сталин молчал ровно десять минут. Он не вспыхнул и не кричал. Он только подошел к окну и долго смотрел в ночное небо над площадью Ногина.

Дежурный офицер позднее вспоминал: «В ту ночь вождь не ел. Он только курил и ходил. В три часа утра он наконец сел и сказал: "Соедините меня с Жуковым"».

Жуков — тот самый, которого несколькими неделями раньше Сталин снял с должности начальника Генерального штаба и отправил на Резервный фронт за предсказание киевского кризиса и требование оставить Киев. Тот самый Жуков, которому он тогда сказал: «Убирайтесь». Тот самый Жуков, который теперь под Ельней командовал первой по-настоящему успешной локальной контратакой Красной армии в 1941 году.

В тот предрассветный час, когда Жукова соединили со Сталиным, голос Сталина, как рассказывали, был необычайно ровным, настолько ровным, что даже телефонисту стало не по себе. Он не извинился. Он никогда не извинялся. Он сказал только одну фразу:

— Георгий Константинович, положение очень плохое. Вы мне нужны.

С этого момента новое имя начнет определять зиму 1941 года. А тот вождь, который прежде казался всесильным, впервые научится в военных вопросах слушать людей, способных сказать ему «нет».

Дым над Киевом еще не рассеялся, а в направлении Москвы уже загорелся другой, более глубокий красный свет.

---

Однако за огромным шумом этой победы и этого разгрома происходили и более мелкие, более молчаливые вещи.

В маленькой деревне в двухстах километрах восточнее Киева крестьянин по имени Василий Коваленко прятал зерно своей семьи в погреб. Ему было пятьдесят три года. Он пережил царское время, Гражданскую войну, голод, а теперь переживал эту войну. Немцы пришли, советские ушли, а потом немцы погнали советских пленных мимо деревни. Он стоял за плетнем и смотрел на оборванных военнопленных. Среди них он узнал несколько лиц: это были молодые люди из соседней деревни, три месяца назад жавшие пшеницу в поле.

Он ничего не сказал. Он перенес в погреб последний мешок картошки, накрыл досками и засыпал землей.

На поле в сорока километрах западнее леса Шумейково немецкий солдат писал письмо домой. Его звали Ганс Рихтер, ему было двадцать три года, он был из Гамбурга и служил пехотинцем в одной из частей группы армий «Центр». В письме он писал: «Мама, мы одержали большую победу. Пленных так много, что их не сосчитать, они идут с утра до вечера. Но я не знаю почему, когда я смотрю на них, мне не радостно. Они такие же люди, как мы. Я не знаю, когда эта война закончится. Холодает, а зимнюю форму мне еще не выдали».

Письмо дошло до Гамбурга через две недели. Сам Ганс Рихтер погиб в ноябре, на московском направлении, так и не дождавшись зимней формы.

Так Киевское сражение навсегда вошло в историю числом шестьсот шестьдесят тысяч. Оно было бесспорной военной победой и стратегической ошибкой с тяжелой ценой; вершиной немецкой танковой тактики и самой страшной платой советской военной системы. А за холодными цифрами стояли бесчисленные мешки картошки, которые Василий Коваленко прятал в погреб, бесчисленные письма Ганса Рихтера, не вернувшиеся домой, бесчисленные люди, которые в лесу Шумейково медленно переставали дышать, прислонившись к березам.

История запомнила шестьсот шестьдесят тысяч.

История забыла все остальное.

Глава_27_Жуков_снят_и_снова_призван

Глава 27. Жуков снят и снова призван

29 июля 1941 года. Москва. Кремль.

Совещание в тот день началось в три часа дня и к глубокой ночи все еще не закончилось. Сталин ходил по комнате. Табак в его трубке давно догорел, но он не набивал ее снова, а только держал в руке, как дирижерскую палочку. На стене висела карта. Немецкие стрелы продвижения уже прошли Минск, прошли Смоленск и тянулись в направлении Москвы.

Жуков сидел у конца длинного стола. Перед ним лежал только что законченный доклад.

Он сам попросил разрешения представить этот документ. Последние недели он думал об одном вопросе, который не давал ему спать: куда немцы ударят дальше? Группа армий «Центр» завязла под Смоленском, но это состояние не могло длиться долго. Следующей целью Гитлера будет Москва или что-то другое?

Оценка Жукова была: Киев.

В докладе он писал, что южный фланг группы армий «Центр» уже открыт, танковая группа Гудериана в любой момент может повернуть на юг и совместно с группой армий «Юг» провести крупное окружение советского Юго-Западного фронта. Киевский выступ был огромной ловушкой. Красная армия должна была сама оставить Киев и отойти на восточный берег Днепра, иначе последствия будут катастрофическими.

Он подвинул доклад к Сталину.

Сталин прочитал и долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на Жукова взглядом, какого тот прежде у него не видел. Это была не ярость и не презрение, а нечто более сложное — чувство человека, услышавшего правду, которую он не хотел слышать.

— Вы хотите сказать, что мы должны оставить Киев?

— Да, — сказал Жуков. — Я считаю это единственно правильным решением.

— Киев — столица Украины.

— Я знаю. Но если мы не отойдем, Юго-Западный фронт будет уничтожен.

Сталин положил трубку на стол и подошел к окну. За окном был кремлевский двор, летнее солнце выбелило каменные плиты. Он стоял спиной к Жукову и долго молчал.

— У вас еще есть что сказать?

Жуков понял, что означает этот вопрос. И все равно сказал:

— Я считаю, что нынешний порядок работы Генерального штаба имеет проблемы. У нас нет достаточных полномочий для координации действий фронтов. Если Ставка даст Генеральному штабу более широкие права...

— Довольно.

Сталин повернулся. Его голос был ровным, настолько ровным, что это тревожило.

— Вы не подходите для дальнейшей работы начальником Генерального штаба. Поезжайте на Резервный фронт и командуйте операцией на ельнинском направлении.

Жуков встал, вытянулся и сказал:

— Есть.

Он не спорил и не просил. Он взял со стола свой доклад, повернулся и вышел из комнаты. Охрана в коридоре смотрела, как он проходит мимо, и никто не произнес ни слова.

В тот год Жукову было сорок четыре.

---

Георгий Константинович Жуков родился в 1896 году в деревне Стрелковка, в ста километрах к западу от Москвы. Его отец был сапожником, мать работала в хозяйстве. В одиннадцать лет он уехал из деревни в Москву, стал учеником в скорняжной мастерской, днем работал, вечером учился в школе. Когда началась Первая мировая война, ему было восемнадцать, и его призвали в кавалерию. Во время Гражданской войны он вступил к большевикам и поднимался в частях красной кавалерии ступень за ступенью.

Он не был прирожденным аристократическим офицером, не имел элитной школы академии Генерального штаба, не происходил из известной семьи. Он пробился с самого низа. Такое происхождение дало ему то, чего не было у многих других командиров: понимание солдата, инстинкт реального поля боя и грубую, неотшлифованную способность судить прямо.

В 1939 году на Халхин-Голе, у Номонхана, он командовал советскими войсками, разгромившими японскую Квантунскую армию. Тогда он впервые показал свой талант на международной сцене. Победа заставила Сталина обратить на него внимание, вернуть в Москву и доверить важные должности. В январе 1941 года Жуков был назначен начальником Генерального штаба и стал главным военным штабистом Советского Союза.

Но должность начальника Генерального штаба сидела на Жукове как плохо подогнанная шинель. Он был полевым командиром, а не кабинетным штабистом. Он привык принимать решения на фронте, привык превращать стрелы на карте в настоящие танки и настоящих солдат, а не сидеть в московском кабинете и согласовывать телеграммы между разными направлениями. Главное же, он привык говорить правду. В системе Сталина это была опасная привычка.

Доклад 29 июля был не первым случаем, когда Жуков сказал Сталину то, чего тот не хотел слышать, и не последним.

---

Ельня — небольшой город примерно в восьмидесяти километрах восточнее Смоленска.

Немцы заняли ее в середине июля и создали выступ, плацдарм для дальнейшего продвижения к Москве. Выступ был открыт с трех сторон, линии снабжения вытянуты, тактически позиция была неудачной. Но немцы держали его, потому что оставление Ельни означало бы признать: продвижение группы армий «Центр» остановилось.

Жуков прибыл в штаб Резервного фронта в начале августа. Он принял уставшие, спутанные, деморализованные войска. Две недели он заново организовывал наступление, перестраивал артиллерийское развертывание, тренировал взаимодействие пехоты.

30 августа Красная армия начала общее наступление на Ельнинский выступ.

Битва продолжалась двенадцать дней. 6 сентября немцы были вынуждены оставить Ельню, и советские войска вернули город.

В стратегическом смысле Ельнинская операция была небольшой, а возвращенная территория — очень ограниченной. Но ее значение было гораздо больше этого маленького участка на карте. Летом 1941 года это была первая настоящая наступательная победа Красной армии: не местная контратака в обороне, не задерживающий бой при отступлении, а спланированное, организованное активное наступление, которое удалось.

Боевой доклад Жукова из-под Ельни лег на стол Сталина.

Сталин прочитал его и ничего не сказал. Он отложил доклад в сторону и взял следующий документ.

Но он запомнил.

---

В начале сентября Киевское кольцо начало складываться.

Сначала Сталин не верил. Когда штабисты докладывали ему разведданные о том, что две немецкие танковые группировки, с севера и юга, сходятся к Лохвице, он отодвинул бумагу и сказал:

— Это немецкая демонстрация. Цель — заставить нас вывести войска из Киева.

Никто не решился возразить.

Жукова там не было. Он был у Ельни, в сотнях километров от этого решения, командовал своей ограниченной победой и одновременно по разным каналам тревожно следил за киевским направлением. Все, что он предсказал в июльском докладе, сбывалось одно за другим.

13 сентября Тимошенко, находившийся на посту главнокомандующего Юго-Западным направлением, отправил телеграмму почти отчаянного тона: «Положение крайне опасное. Прошу разрешить отход Юго-Западного фронта». Сталин ответил: «Удерживать».

14 сентября немцы соединились у Лохвицы, и кольцо замкнулось.

Поздней ночью 17 сентября, когда подтверждение гибели Юго-Западного фронта дошло до Кремля, Сталин долго сидел один в кабинете. В ту ночь он не ел, никого не вызывал, только курил и ходил по комнате.

В три часа утра он сел и сказал дежурному секретарю:

— Соедините меня с Жуковым.

---

Когда звонок дошел до него, Жуков находился на командном пункте у Ельни.

В трубке прозвучал знакомый голос Сталина, русская речь с грузинским акцентом. Голос был спокойным, необычайно спокойным.

— Георгий Константинович, положение очень плохое. Вы мне нужны.

Жуков не сказал: «Я ведь предупреждал». Он не вспомнил доклад, отложенный в сторону, не сказал о Киеве, не сказал о том июльском дне.

Он ответил только:

— Слушаю приказ.

— Положение Ленинграда очень опасно, — сказал Сталин. — Ворошилов там не справляется. Поезжайте в Ленинград и смените его.

Жуков ненадолго замолчал у трубки. Ленинград — не Москва. Немцы уже перерезали с юга последнюю сухопутную связь Ленинграда с остальной страной, город стоял на краю полного окружения. Поехать в Ленинград означало поехать в город, который мог пасть в любой момент.

Но он не колебался.

— Понятно. Когда выезжать?

— Завтра, — сказал Сталин. — Готовьтесь сегодня ночью.

Связь оборвалась. Жуков положил трубку и немного посидел в темноте. За окном было ночное небо над Ельней, вдали изредка глухо и прерывисто слышалась артиллерия. Он вызвал начальника штаба и начал передавать командование на ельнинском направлении.

У него не было времени на чувства и не было времени праздновать. Война не оставляет человеку времени на чувства.

---

Ленинград. Сентябрь 1941 года.

Город переживал самый опасный момент своей истории. Группа армий «Север» в начале сентября прорвала советскую оборону и перерезала последнюю сухопутную дорогу, связывавшую Ленинград с внешним миром. В городе находились почти три миллиона мирных жителей, а вместе с войсками общая численность превышала три с половиной миллиона. Запасов продовольствия хватало примерно на месяц.

Жуков прибыл в Ленинград 10 сентября. Он принял оборонительную систему на грани распада: управление было спутано, войска подавлены, между ведомствами не было согласованности, городские укрепления оставались неполными. Еще хуже было то, что немцы готовили последний общий штурм.

Меньше чем за неделю он заново организовал оборону Ленинграда.

Метод был прост и жесток. Он сменил нескольких командиров, которых счел неспособными, сосредоточил ограниченную артиллерию на самых важных направлениях, приказал рабочим и мирным жителям включиться в строительство укреплений и издал приказ, который позднее вызовет споры: командиров частей, самовольно отступивших, расстреливать на месте.

Приказ был жестоким. Но в тот момент, в том городе, он, возможно, был единственным действенным.

В середине сентября немцы начали самое сильное наступление на Ленинград. Жуков лично выезжал на передовую, иногда находясь меньше чем в двух километрах от немецких позиций. Штабисты уговаривали его не рисковать. Он отвечал:

— Мне нужно видеть самому.

Немецкие атаки были отбиты. Не одна, а снова и снова.

К концу сентября общий наступательный напор немцев на Ленинград начал слабеть. Гитлер принял решение: больше не штурмовать Ленинград, а перейти к блокаде и уничтожить город голодом. Это решение означало, что Ленинград войдет в долгие годы осады, которая продлится 872 дня и унесет почти миллион жизней мирных жителей. Но в сентябре 1941 года Жуков удержал город от немедленного падения.

---

Однако Сталин не позволил ему долго оставаться в Ленинграде.

В начале октября началась операция «Тайфун». Три немецкие танковые группы одновременно ударили в направлении Москвы. Советские войска под Вязьмой и Брянском снова попали в крупные окружения, потери превысили шестьсот тысяч человек. Москву охватила паника. Государственные учреждения начали эвакуацию на восток, массы мирных жителей вышли на дороги и побежали от города.

Сталин снова взял телефон.

На этот раз он вызвал Жукова из Ленинграда в Москву и назначил его командующим Западным фронтом, ответственным за оборону столицы.

Жуков прибыл в Москву 7 октября. Сначала он встретился со Сталиным, затем на машине поехал в штаб Западного фронта. По дороге он видел шоссе, забитое людьми, уходившими на восток; видел брошенные автомобили и телеги; видел лица, полные страха. Московская осень уже наступила, листья летели на ветру, небо было тяжелым и серым.

В штабе Западного фронта он долго стоял перед картой и молчал. На карте немецкие стрелы уже прошли Вязьму и приближались к Москве. От ближайших немецких передовых частей до подмосковных окраин по прямой оставалось меньше двухсот километров.

Начальник штаба подошел и тихо сказал:

— Товарищ командующий, положение очень плохое.

Жуков не ответил. Он взял карандаш, провел на карте несколько линий и сказал:

— Вызовите командующих армиями. Сегодня ночью совещание.

Он знал, какими будут следующие дни. Знал, насколько трудной будет эта битва. Но он также знал: это была битва, которую он обязан принять. Отступать было некуда, выбирать было не из чего.

---

Здесь необходимо остановиться и сказать несколько слов о самом Жукове.

Он не был человеком, которого легко любить. Он был суров, иногда почти беспощаден. К подчиненным предъявлял предельно высокие требования, ошибки переносил плохо. Под его командованием войска одержали много побед, но заплатили за них очень высокую цену. Он не жалел солдатских жизней, если считал, что оперативная цель должна быть достигнута. После войны его критиковали как «генерала, который заваливал противника людьми», и эта критика не была полностью лишена оснований.

Но осенью 1941 года Советскому Союзу был нужен именно такой человек.

Не мягкий человек. Не тот, кто будет колебаться перед трудностью. Не тот, кто поставит потери солдат выше цели операции. Советскому Союзу был нужен командир, способный в самой хаотичной и отчаянной обстановке сохранять ясное суждение и организовывать действенное сопротивление.

Жуков был таким человеком.

Сталин это знал. Именно поэтому 29 июля он выгнал Жукова с поста начальника Генерального штаба, а на рассвете 17 сентября снова взял телефон и сказал: «Положение очень плохое. Вы мне нужны».

Между этими двумя поступками не было противоречия. Сталину не был нужен начальник Генерального штаба, который говорит ему неприятную правду. Но ему был нужен полевой командующий, который способен вести сражения, от которых нельзя уклониться. Между этими двумя ролями Сталин снова и снова использовал Жукова, откладывал его в сторону и снова брал в руки.

Это была жестокая связь, но действенная. А в той войне действенность была важнее всего.

---

Много лет спустя Жуков в своих мемуарах довольно подробно описал 1941 год. Он писал о Ельне, о Ленинграде, о битве за Москву. Но о дне 29 июля, о докладе, отложенном в сторону, о моменте, когда Сталин сказал: «Поезжайте на Резервный фронт», он сказал всего несколько строк.

Он написал: «Я покинул Кремль с тяжелым чувством. Не потому, что был снят с должности, а потому, что понимал: киевская катастрофа уже неизбежна».

После этого он сразу перешел к подготовке Ельнинской операции.

Он не писал, был ли зол, чувствовал ли обиду, ворочался ли без сна той ночью. Он был военным. Военные об этом не пишут.

Но в другом месте мемуаров, описывая предрассветный звонок 17 сентября, он оставил одну фразу, всего одну:

«Я понял, что Сталину я снова нужен».

В этой фразе нет торжества, нет вкуса мести и нет прощения. Есть только жуковское, короткое почти до холодности утверждение.

Он понял. И поехал.

Война продолжалась.

Глава_28_Блокада_Ленинграда

Глава 28. Блокада Ленинграда

8 сентября 1941 года, понедельник. Ленинград.

В то утро пал Шлиссельбург.

Шлиссельбург был небольшим крепостным городом на южном берегу Ладожского озера, у истока Невы. XXXIX моторизованный корпус немцев на рассвете ворвался в город. Советский гарнизон был разбит, остатки отошли в камыши у озера. С падением этого маленького города была перерезана последняя сухопутная дорога между Ленинградом и внутренними районами Советского Союза.

Город оказался в кольце.

Утром весть дошла до кабинета секретаря Ленинградского горкома партии Жданова. Жданов был одним из самых доверенных политических работников Сталина и отвечал за всю партийную, государственную и военную работу в Ленинграде. Он сидел за столом, дважды прочитал телеграмму, положил ее текстом вниз и подошел к окну.

За окном был Невский проспект. Люди на улице спешили: кто-то катил детскую коляску, кто-то нес корзину, кто-то ехал мимо на велосипеде. Никто не знал, что в нескольких десятках километров от города дорога во внешний мир уже исчезла.

Жданов долго стоял у окна, затем вернулся к столу и взял телефон.

---

Сама история Ленинграда была словно создана для осады.

В 1703 году Петр Великий на болотах у устья Невы, ценой жизней десятков тысяч крепостных, построил новую столицу империи. Крестьяне, строившие город, умирали на работах, и их хоронили тут же, в основании будущих улиц. С самого начала этот город был сложен из человеческих жизней.

Через двести лет он сменил имя. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, царь заменил немецкое название русским: Петроград. В 1924 году, после смерти Ленина, город снова переименовали: Ленинград. Имена менялись, но дух города оставался прежним: величественный, гордый, прекрасный и хрупкий, с одиноким чувством бывшей столицы.

В сентябре 1941 года, когда немецкое кольцо замкнулось вокруг него, в городе оставалось около 2,8 миллиона мирных жителей. После начала войны часть населения уже была эвакуирована, но скорость эвакуации сильно уступала скорости фронта. Остались те, кто не успел уехать; те, кто не хотел; те, кто думал, что война не дойдет сюда по-настоящему.

Запасов продовольствия при тогдашних нормах выдачи хватало примерно на месяц, самое большее на полтора.

Что будет через месяц, никто не хотел думать до конца.

---

Командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лееб 8 сентября записал в дневнике: «Окружение Ленинграда завершено. Следующий шаг — ждать».

Леебу было шестьдесят пять лет, он был самым старым командующим группой армий в вермахте. Высокий, сухощавый, строгий, с достоинством старого прусского военного. Он прошел Первую мировую войну, написал научный труд об оборонительном бою и считался в немецком офицерском корпусе человеком точного мышления.

Но теперь перед ним стоял вопрос, которого не было в его книгах: что делать с большим городом, где живут миллионы людей.

Приказ Гитлера уже был передан через командование сухопутных войск: Ленинград не штурмовать. Штурм стоил бы немецкой армии больших потерь, а после входа в город пришлось бы вести бои за улицы и дома. Еще важнее было другое: после захвата немцам пришлось бы кормить миллионы голодных мирных жителей, а немецкая тыловая система не могла вынести такой нагрузки.

Решение Гитлера было простым и жестоким: уморить город в кольце.

Перерезать все снабжение, дать городу самому себя истощить. Капитуляцию не принимать, мирных жителей не выпускать. Если ленинградцы попытаются прорваться из города, отбивать их артиллерийским огнем. Когда внутри не останется пищи и топлива, когда болезни и голод уничтожат силу сопротивления, город рухнет сам.

В дневнике Лееб не дал этому плану никакой нравственной оценки. Он был профессиональным военным, а профессиональный военный выполняет приказ. Он записывал только детали исполнения и свои оценки обстановки.

Но на полях дневника кто-то — возможно, он сам, возможно, кто-то позднее — карандашом поставил маленький вопросительный знак.

Рядом с ним не было никаких слов.

---

12 сентября на городских досках объявлений появились первые извещения о сокращении пайка.

Рабочие и технические специалисты: 300 граммов хлеба в день.

Служащие и дети: 250 граммов хлеба в день.

Иждивенцы: 200 граммов хлеба в день.

Это еще были не самые страшные цифры. Самые страшные придут через три месяца.

Обычные жители Ленинграда начали по-разному готовиться к голоду. Хозяйки пересчитывали всю еду в шкафах, пересыпали муку и сахар в герметичные банки, прятали картошку в подвалах. Люди стали выращивать лук и укроп на подоконниках, сажать овощи везде, где была земля. Газоны в парках вскопали и превратили в огороды.

Учительница средней школы Люба Яковлева записывала эту жизнь в дневнике. Ей было тридцать два года, муж в июле ушел в армию и пропал без вести. Она одна заботилась о двух детях и свекрови. 12 сентября она написала:

«Сегодня получили первый урезанный паек. Двести пятьдесят граммов хлеба, вот и все. Я нарезала хлеб тонкими ломтиками, почти прозрачными. Дети спросили, есть ли еще масло. Я сказала: нет. Коле семь лет. Он не заплакал, только долго смотрел на меня, а потом пошел играть в игрушки. Не знаю, понимает ли он, что происходит».

---

Но город не сразу погрузился в отчаяние.

Той осенью Ленинград проявил стойкость, которой немцы не ожидали.

Заводы не остановились. Кировский завод находился меньше чем в пяти километрах от передовой; снаряды время от времени падали возле цехов, но рабочие продолжали собирать танки. Машины, только что вышедшие из ворот, иногда прямо оттуда уходили на фронт. Водители надевали форму, и заводские люди становились танкистами на поле боя.

Театры не закрывались. Филармонический оркестр продолжал выступать в зале, переделанном из бомбоубежища. Зрители сидели в пальто, потому что отопление уже не работало. Дирижер Карл Элиасберг позднее вспоминал: «Когда мы играли, иногда было слышно артиллерию снаружи. Но мы не останавливались. Мне кажется, тогда музыка тоже была оружием».

Школы не прекратили занятия. Дети с портфелями шли по улицам после воздушных налетов, входили в классы, садились у окон с выбитыми стеклами и слушали учителей. Иногда звучала тревога, весь класс переходил в подвал, а после отбоя возвращался и продолжал урок.

Эта настойчивость иногда трогала, иногда разбивала сердце, иногда ставила в тупик. Что значило поддерживать эти ежедневные ритуалы в такой крайней ситуации? Упрямую привязанность к нормальной жизни? Веру в победу? Или просто потребность человека сохранять рассудок привычным ритмом перед невыносимой тяжестью?

Вероятно, все три сразу.

---

В октябре пришел холод.

Зима в Ленинграде приходит рано и решительно. К середине октября температура уже опустилась ниже нуля. Система отопления остановилась, когда закончилось топливо; водопроводные трубы замерзали, электричество подавалось с перебоями. Люди начали топить мебелью, книгами, всем, что могло гореть.

В конце октября продовольственный паек снова сократили.

В начале ноября Люба Яковлева записала в дневнике: «Свекровь сегодня достала банку варенья, которую хранила к Новому году. Мы ели маленькой ложкой, каждый только по чуть-чуть. Коля сказал: сладко. Наташа сказала: спасибо, бабушка. Свекровь ничего не сказала, только смотрела на нас и улыбалась. Лицо у нее стало очень худым, скулы выступили, но глаза все те же».

Потом наступило 20 ноября, день, который ленинградцы запомнят навсегда.

В этот день паек снова резко уменьшили, до самого низкого уровня за всю войну: рабочие получали 125 граммов хлеба в день, остальные — тоже 125 граммов.

Сто двадцать пять граммов — две-три тонкие ломтика хлеба.

У этой цифры позднее появилось собственное имя: блокадный хлеб.

Этот хлеб делали из всего, что можно было найти в городе: ржаной муки, отрубей, целлюлозы, иногда даже с примесью опилок. Он был темным, грубым, с странной горечью во вкусе. Но это была еда. В ту зиму для многих людей — единственная еда.

---

Смерть начала приходить массово с ноября.

Первыми умирали старики и младенцы. Потом больные и слабые. Потом те, кто с самого начала был истощен. К декабрю на улицах стали появляться тела людей, умерших на ходу. Прохожие часто не останавливались, потому что остановка требовала сил, а силы уже стали редкостью.

В декабре дневник Любы Яковлевой становился все короче, почерк — все более неровным. 15 декабря она написала: «Свекровь сегодня не встала. Я подошла, она еще дышит. У Коли жар. Наташа не разговаривает. Последнюю овсянку сварила в жидкую кашу, дала троим. Сама не ела».

21 декабря она оставила последнюю строку: «Свекровь ушла. Сегодня очень холодно».

После этого новых записей в дневнике не было.

Люба Яковлева пережила блокаду. Ее двое детей тоже выжили. После войны дневник нашли и сохранили в Музее истории Ленинграда. В 1965 году она дала интервью, и ее спросили, какое воспоминание о тех годах самое сильное. Она долго молчала, а потом сказала: «Те сто двадцать пять граммов. Каждое утро я резала хлеб и собирала каждую крошку. Это было самое важное».

---

Но внутри всего этого отчаяния медленно складывалась одна линия жизни.

Ладожское озеро.

Это огромное озеро, площадью почти с Бельгию, зимой замерзает. Когда лед становится достаточно толстым, грузовики могут идти по нему, везти в Ленинград продовольствие и грузы и вывозить стариков, больных и детей.

Эту ледовую трассу потом назовут Дорогой жизни.

22 ноября первые грузовики осторожно вышли на лед Ладожского озера. Толщина льда была всего восемнадцать сантиметров, едва достаточно для пустой машины. Водители держали двери открытыми и временно привязывали себя верёвкой к сиденью так, чтобы в случае провала под лед успеть выбраться. Они знали, насколько опасна эта дорога, но все равно выехали.

Первые машины привезли тридцать три тонны муки.

Для города с миллионами жителей тридцать три тонны муки были почти ничем. Но они доказали: дорога возможна. Затем, когда лед толстел, масштабы перевозок постепенно росли. В самую глубокую зиму сотни грузовиков днем и ночью шли по этой ледовой трассе под немецкими бомбами и при морозе в тридцать-сорок градусов ниже нуля. Они везли пищу внутрь и людей наружу.

Немцы знали об этой дороге и постоянно бомбили и обстреливали ее. На льду всегда были новые воронки, всегда какие-то машины уходили в черную воду. Водители научились обходить воронки, быстро выпрыгивать при треске льда и ехать без остановки в сорокаградусную морозную ночь, потому что остановка означала заглохший двигатель, а заглохший двигатель мог уже не завестись.

---

В штабе группы армий «Центр» в Борисове фельдмаршал Бок время от времени получал сводки о положении под Ленинградом. Это был не его участок фронта, но он прочитывал сводки и откладывал в сторону.

В дневнике он написал о Ленинграде только одну фразу: «Северные коллеги выбрали ожидание. Ожидание иногда жесточе наступления».

Других комментариев не было.

У него перед глазами был собственный фронт.

---

Блокада Ленинграда продлится 872 дня и будет окончательно снята только 27 января 1944 года. За эти 872 дня от голода, холода, бомбежек и артиллерийских обстрелов погибнут примерно от восьмисот тысяч до миллиона мирных жителей. Это число превысит суммарные военные потери США и Великобритании за всю Вторую мировую войну.

Зима 1941 года была самой тяжелой.

Но город не пал.

Много лет спустя, когда люди пытались объяснить, почему Ленинград смог выстоять, они находили много причин: железная рука Жукова в организации обороны, ледовая линия жизни через Ладогу, восстановленное после эвакуации советское военное производство, стратегическая ошибка немцев, которые по приказу Гитлера отказались от штурма и перешли к блокаде.

Все эти причины верны.

Но была еще одна причина, которую нельзя занести в военный аналитический доклад, нельзя превратить в цифры и графики.

Это движение Любы Яковлевой, каждое утро собиравшей хлебные крошки. Это заводские рабочие, не останавливавшие станки под огнем. Это оркестр, продолжавший играть в бомбоубежище. Это дети, продолжавшие учиться у окон с выбитыми стеклами.

В предельном отчаянии некоторые люди выбрали продолжать жить и продолжать делать то, что делают живые.

Не потому, что они не знали отчаяния, а потому, что внутри отчаяния все равно выбрали другую возможность.

У этого выбора нет имени.

Но именно он был самой глубокой причиной того, что Ленинград выстоял.

Глава_29_Бок_ждет

Глава 29. Бок ждет

Октябрь 1941 года. Борисов.

Штаб Бока размещался в старой усадьбе у Березины. Главный дом был двухэтажным кирпичным зданием, наружные стены которого уже оплетал краснеющий плющ. Во дворе росли несколько высоких берез. Октябрьский ветер срывал с них листья, и на каменной дорожке лежал толстый слой листвы. Штабные офицеры входили и выходили, сапоги шуршали по листьям.

Кабинет Бока находился на втором этаже и смотрел на восток.

Каждое утро он вставал ровно в шесть, двадцать минут один гулял во дворе, затем возвращался в кабинет и начинал рабочий день. Расписание было плотным: доклады штаба об обстановке, просмотр сообщений армий и танковых групп, телефонные разговоры с Гальдером, подготовка меморандумов для командования сухопутных войск. Но в промежутках, в такие минуты, которых другие не замечали, он подходил к восточному окну и смотрел вдаль.

Из этого окна была видна полевая дорога за усадьбой. За полем шло шоссе, а шоссе в конце исчезало в лесу. Эта дорога вела на восток: к Смоленску, к Вязьме, к Москве.

Бок ждал.

---

Федор фон Бок родился в 1880 году в Кюстрине, небольшом прусском городе на Одере. Его семья была типичной прусской военной семьей: дед и отец служили профессиональными офицерами, и с детства он знал, что сам наденет мундир. В одиннадцать лет он поступил в кадетский корпус, в семнадцать стал фанен-юнкером.

В Первую мировую войну он прославился бесстрашием, много раз выполнял самые опасные задания под огнем и был награжден высшими степенями Железного креста. После войны он оказался среди немногих элитных офицеров, оставленных в сокращенной армии Веймарской республики. Веймар ему не нравился. Республика ему не нравилась. Он был пруссаком до конца и смотрел на политические перемены эпохи с военным равнодушием и презрением.

После прихода Гитлера к власти Бок не выражал открытой преданности, как некоторые коллеги, но и не сопротивлялся скрыто, как другие. Он был почти чистой военной машиной, а безразличие к политике позволяло ему сохранять относительную отстраненность в сложной борьбе за власть. Его интересовало одно: побеждать.

В 1939 году он командовал группой армий в Польской кампании. В 1940 году командовал группой армий «B» во Французской кампании и собственными глазами видел, как французская армия рухнула за шесть недель. Эта победа убедила его, что война новой эпохи по сути есть война танковых войск и скорости маневра, а в обоих этих отношениях немецкая армия обладает бесспорным преимуществом.

В июне 1941 года он повел группу армий «Центр» через советскую границу и начал кампанию, которую считал вершиной своей военной карьеры.

---

Но к октябрю Бок уже не мог быть таким же оптимистом, каким был в июне.

Операция «Тайфун» началась 30 сентября: группа Гудериана первой ударила на южном фланге, 2 октября одновременно двинулись остальные группы. Начало оказалось неожиданно удачным. В первые дни советская оборона быстро рушилась, 7 октября замкнулся Вяземский котел, в тот же день возник Брянский котел. Цифры кружили голову: в двух окружениях было захвачено более шестисот тысяч советских солдат. После Киева это было еще одно огромное сражение на уничтожение.

Но Бок знал: за этими цифрами стоят другие.

Потери танков в его бронетанковых войсках уже превысили шестьдесят процентов от июньской численности. 4-я танковая группа, переброшенная с ленинградского направления на юг, по дороге потеряла множество танков и машин — не от советского огня, а из-за механических поломок на разбитых дорогах. То же происходило со 2-й танковой группой при возвращении с Украины. Гудериан писал в докладе, что значительная часть танков группы уже не может участвовать в бою и ждет запасных частей от тыловых мастерских, а снабжение этими частями сильно отстает.

Линии снабжения тоже становились все более тяжелой проблемой. Железная дорога от Варшавы до Смоленска переоборудовалась немецкими железнодорожными частями с поразительной скоростью: советская колея отличалась от европейской, ее нужно было переделывать. Но скорость переделки все равно не поспевала за продвижением. Горючее и боеприпасы для передовых частей иногда приходилось везти грузовиками за сотни километров, а сами эти грузовики тоже расходовали топливо и сами ломались по дороге.

В кабинете Бока лежала таблица состояния снабжения, обновлявшаяся каждый день. Он смотрел ее ежедневно и ежедневно видел, что цифры движутся не туда.

---

Но сильнее всего Бока тревожили не потери танков и не снабжение, а время.

С началом октября погода в Белоруссии и центральной России начала меняться. Сначала пришли затяжные осенние дожди, превращавшие дороги в грязь. Бок в дневнике дал этому периоду имя: «сезон грязи». В немецком языке для этого явления было специальное слово — Rasputiza, распутица, «время без дорог». Каждый год весной и осенью дороги центральной России из-за дождей и оттаивания почвы превращались в почти непроходимое море грязи. Грузовики вязли, и их было не вытащить; танки садились, гусеницы крутились вхолостую. Чтобы пройти один километр по такой дороге, танк мог израсходовать топлива в пять раз больше, чем на нормальном покрытии.

Скорость наступления в грязи резко падала.

Вяземский котел был в основном очищен к 13 октября, но дальнейшее преследование столкнулось с трудностями. Пехотные дивизии с трудом пробирались через грязь, иногда проходя за день всего несколько километров. Танковые части уходили вперед, но снабжение не успевало, и им приходилось останавливаться и ждать.

Каждый день Бок стоял перед картой и смотрел на маленькие флажки, обозначавшие продвижение частей, и на круг, обозначавший Москву. В начале октября расстояние между ними сокращалось быстро, но к середине месяца это сокращение становилось все медленнее, все медленнее.

Он начал считать дни.

Сколько потребуется, если нынешний темп сохранится? Какая тогда будет температура? Настоящая зима, по историческим данным, обычно приходила с конца ноября до начала декабря. Теперь до подмосковных окраин оставалось примерно сто пятьдесят километров. При нынешней скорости...

Он записал эти цифры на листке, долго смотрел на него, затем сложил и положил в самый низ папки.

---

Боку был шестьдесят один год.

Он ясно понимал: это самый важный момент его военной жизни. Взятие Москвы навсегда вписало бы его имя в историю рядом с именами великих полководцев. А если он потерпит неудачу или операция зайдет в тупик, все будет иначе.

Он не был сентиментальным человеком и не изливал личные чувства в дневнике. Но в том октябре среди анализа обстановки и военных оценок в его дневнике появились фразы, редкие для него. Если читать невнимательно, их легко пропустить.

12 октября он писал: «Погода по-прежнему плохая, состояние дорог угнетает. Мы должны идти быстрее, но не можем идти быстрее. Это удушающее чувство бессилия».

18 октября: «Я стоял у окна и думал о солдатах, которые идут по грязи. Они не знают, о чем думаю я, а я не знаю, о чем думают они. Между нами не только десятки километров расстояния».

23 октября: «Сегодня Гальдер по телефону спросил меня, можно ли взять Москву до 15 ноября. Я сказал ему, что не знаю. Он немного помолчал, затем сказал: делайте все возможное».

Делать все возможное. Это выражение военный не любит произносить, потому что оно признает неопределенность и возможность результата хуже ожидаемого. Бок положил трубку и долго сидел у стола.

---

Его тело той осенью тоже начало сдавать.

Старые желудочные болезни обострились под давлением кампании. Аппетит становился все хуже, вес падал, лицо желтело. Военный врач советовал ему отдых. Бок отказался. Он принимал лекарства и продолжал работать.

Начальник штаба Ханс фон Грейфенберг был человеком внимательным и в служебной записке отметил состояние Бока в те недели: «Интенсивность работы командующего не снизилась, но я заметил, что иногда он в середине совещания останавливается, прижимает руку к животу, а потом как ни в чем не бывало продолжает говорить. Он никогда не упоминает боли и не позволяет другим упоминать ее».

Сам Бок в дневнике этой детали не записал.

---

К концу октября температура начала резко падать.

Грязь внезапно замерзла, дороги снова стали твердыми. Танки и грузовики вновь могли двигаться свободнее, темп наступления резко вырос. 26 октября в дневнике Бока впервые появилась осторожная надежда: «Сегодняшний темп продвижения удовлетворителен. Если погода сохранится, возможно, у нас еще есть шанс».

Он достал из нижней части папки сложенный лист и заново пересчитал.

Новые цифры дали ему давно забытое оживление. Если мороз удержится, если снабжение хотя бы с трудом поспеет, если сопротивление Красной армии не превысит ожиданий... возможно, возможно, еще не поздно.

Он не был человеком, которого легко обмануть надеждой. Но он был человеком, а человек после долгого напряжения и усталости инстинктивно хватается за любой признак улучшения.

В дневнике он написал: «Я говорю себе: не радоваться слишком рано. Но также говорю себе: шанс еще есть. Пока шанс есть, нельзя останавливаться».

---

Тот октябрь в борисовской усадьбе стал для Бока самым долгим ожиданием в жизни.

Каждое утро в шесть он выходил во двор и гулял по промерзшим листьям. Березы уже полностью сбросили листву, оставив голые ветви, тянувшиеся в серое небо. Каменная дорожка была покрыта тонким инеем и в предрассветной темноте светилась бледным светом.

Он доходил до конца двора, останавливался и смотрел на восток.

Поле уже пожелтело, дорога уходила вдаль и исчезала в лесу. На другом конце этой дороги был город, было сражение, которого он ждал больше двух месяцев, был последний шанс его жизни — или, возможно, окончательная неудача.

Он стоял там некоторое время, затем поворачивался и возвращался в дом.

Карта ждала его, донесения ждали его, штабные офицеры ждали его, война ждала его.

Бок ждал.

Но в этот октябрь ожидание приближалось к концу. Каким бы этот конец ни был.

---

Однако ожидание никогда не бывает молчанием.

В тот октябрь в кабинет Бока каждый день поступали звонки и телеграммы с фронта, каждый день прилетали генералы с докладами, каждый день требовались немедленные решения. Ожидание не означало неподвижности. Оно означало сохранять сдержанность в движении, удерживать суждение в тревоге, сохранять центр, когда все вокруг течет и меняется.

10 октября Гудериан прилетел с фронта в Борисов, чтобы лично доложить Боку о состоянии 2-й танковой группы.

Когда Гудериан вошел в кабинет, Бок заметил, что тот сильно похудел. На лице генерала танковых войск, который прежде горячо говорил у карты и всегда был полон наступательного напора, теперь лежало что-то новое. Не усталость, не только усталость, скорее осадок человека, которого реальность снова и снова шлифовала.

— Каково положение? — спросил Бок.

Гудериан сел, открыл привезенный доклад.

— Потери танков выше ожидаемых. Многие машины не подбиты, а сломались на дорогах. Запасных частей не хватает, нагрузка на ремонтные мастерские втрое выше нормы. — Он сделал паузу. — Но люди еще держатся. Солдаты знают, что это последний бой. Они хотят закончить войну.

— Вы считаете, мы сможем взять Москву до зимы?

Гудериан посмотрел на него и не ответил сразу. За окном ветер прошел по двору, листья закружились перед стеклом.

— Если все пойдет хорошо, — наконец сказал он. — Если снабжение успеет, если погода поможет, если сопротивление советских войск не окажется сильнее... — Он остановился и покачал головой. — Я не знаю, господин командующий. Я знаю только, что выжму из моей танковой группы последнюю каплю горючего.

Бок кивнул. Он хорошо знал Гудериана и понимал, что значит, когда этот человек говорит: «Я не знаю».

Они еще больше часа обсуждали карту, затем Гудериан сел в самолет и вернулся на фронт. Бок вышел проводить его во двор и долго смотрел, как маленькая машина исчезает в сером небе.

---

15 октября Москва начала эвакуацию.

Эта новость разными каналами дошла до Борисова. В тот день Бок записал в дневнике: «В Москве началась паника. Государственные учреждения уходят на восток. Это сигнал».

Он не написал, что означает этот сигнал, но понимал это ясно. Паника в Москве показывала: советское руководство почувствовало опасность падения города. А город, который начинает готовиться к отходу, психологически уже дал трещину.

Но Бок также знал: между паникой противника и настоящей победой лежит бесчисленное количество «если».

Он приказал штабу подготовить сводную оценку текущей обстановки. Формулировки были осторожны, вывод неоднозначен: «Группа армий "Центр" может рассчитывать на дальнейшее продвижение в ближайшее время, однако возможность достижения конечной цели до наступления зимы зависит от снабжения, погоды, сопротивления противника и ряда других факторов».

Когда эта оценка ушла в штаб сухопутных войск, Гальдер сказал ему по телефону:

— Фюрер видел. Он доволен.

Бок ничего не сказал. Он знал: Гитлер прочитает слова «может рассчитывать на дальнейшее продвижение» так, как хочет, а не так, как должен. Это был способ общения, в котором обе стороны все понимали и ни одна не называла вещи прямо: Генеральный штаб оставлял себе отход неясными формулировками, ставка фюрера поддерживала волю к наступлению оптимистическим толкованием. За последние три месяца щель между этими двумя языками уже породила слишком много проблем, и теперь эта щель все еще существовала.

Бок положил трубку, откинулся на спинку кресла и на мгновение закрыл глаза.

Он не был человеком, привыкшим сомневаться, и не любил ходить по серым зонам. Он любил ясность, ясные приказы и ясные цели. Но с середины июля, с приказа о повороте, эта война дала ему слишком много неясного и нечеткого, слишком много того, чем он не мог управлять и что мог только принять.

Он думал, что «Тайфун» станет концом всего. Москва будет взята, война закончится, все вопросы растворятся в победе.

Теперь он начинал чувствовать, что этот конец, возможно, не так ясен, как ему казалось.

---

Около 20 октября приехал Гот.

Командующий 3-й танковой группой Герман Гот был самым молчаливым из трех танковых командиров Бока. Он не был так резок, как Гудериан, и не так придирчив, как Гёпнер. Он больше походил на твердый камень: не блестит, но не ломается.

Гот доложил Боку о продвижении на северном крыле, затем заговорил о том, что видел по дороге. Сопротивление Красной армии стало упорнее, чем до Вяземского окружения. Бреши, оставленные уничтоженными армиями, заполнялись новыми частями. Качество их вооружения было неровным: у некоторых были только винтовки и не было артиллерии, но они держали позиции и не бежали.

— Они изменили способ боя, — сказал Гот. — Больше не пытаются крупными маневрами противостоять нам. Они роют траншеи, строят укрепления и держат каждую деревню. За каждую деревню приходится драться. Иногда полдня, иногда целый день.

Бок слушал и молчал.

В конце Гот сказал:

— Мое мнение: мы должны выйти к окраинам Москвы до конца ноября, иначе...

Он остановился и не договорил.

— Иначе что? — спросил Бок.

Гот посмотрел на карту и лишь через некоторое время ответил:

— Иначе зима сделает для русских то, чего мы не смогли сделать.

В комнате долго стояла тишина. За окном березы низко шумели на ветру, словно говорили на древнем языке то, что оба не хотели переводить.

Наконец Бок сказал:

— Я знаю. Благодарю вас за откровенность.

---

В конце октября температура продолжала падать. Промерзшая земля сделала дороги проходимыми, наступление снова ускорилось, и настроение Бока немного улучшилось. Но он не терял настороженности. Он держал в памяти слова Гота, держал это «иначе».

31 октября он записал последнюю дневниковую строку месяца:

«Октябрь закончился. В этом месяце мы провели два больших окружения и взяли в плен более шестисот тысяч советских солдат. Но Москва все еще там, еще больше чем в ста километрах. Солдаты устали, техника серьезно изношена, снабжения постоянно не хватает. Зима ждет на севере. Я должен выполнить задачу до ее прихода. Другого выбора у меня нет».

Он закрыл дневник, положил его в ящик и подошел к окну, в последний раз за этот день посмотрев на восток.

По дороге за усадьбой на восток шла колонна. Фары чертили в ночи две тонкие линии. Это грузовики везли боеприпасы на фронт, день и ночь ходили между тылом и передовой. Водители не знали, что главнокомандующий смотрит на них из окна второго этажа. Они знали только свою задачу: довезти груз туда, вернуться, загрузиться снова и снова ехать.

Бок смотрел, как огни колонны исчезают в лесу, затем вернулся к столу и взял следующий доклад.

Война продолжалась. Он тоже продолжал.

Глава_30_Подводные_течения_международной_политики

Глава 30. Подводные течения международной политики

22 июня 1941 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Весть пришла в спальню Черчилля перед рассветом.

Премьер-министр только недавно заснул. Его адъютант знал, что Черчилль всегда ложится поздно, работает по ночам, пьет бренди, читает документы, курит сигары и иногда не идет в постель до трех-четырех утра. Но эта новость не могла ждать утра. Адъютант постучал в дверь спальни и тихо сказал:

— Премьер-министр, немцы напали на Советский Союз.

Черчилль открыл глаза в темноте и несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Хорошо. Позовите моего секретаря.

---

Уинстон Черчилль не испытывал к Советскому Союзу никакой симпатии, и никогда этого не скрывал. Он был убежденным антикоммунистом, еще в 1918 году во время Гражданской войны в России настаивал на интервенции и поддерживал белых против большевиков. Коммунизм он считал угрозой цивилизации, а Сталина — диктатором той же природы, что и Гитлер.

Но когда пришла весть о германском нападении на Советский Союз, он не колебался дольше пяти секунд.

Вечером того же дня в радиовыступлении он произнес слова, которые потом будут многократно цитировать: «Всякий человек или государство, сражающиеся против нацизма, получат нашу помощь. Всякий человек или государство, идущие с Гитлером, являются нашими врагами. Из этого правила нет исключений».

Затем он сделал паузу и добавил фразу, которой не было в подготовленном тексте: «Кто-то скажет, что в прошлом я был одним из самых решительных противников коммунизма. Я не отказываюсь ни от одного слова. Но все это исчезает перед одним фактом: Гитлер напал на Россию».

Его личный секретарь Колвилл записал в дневнике состояние Черчилля в тот день: «Премьер сегодня в необычайно хорошем настроении, будто долгое ожидание наконец закончилось. Он ходил по кабинету, курил больше сигар, чем обычно, говорил быстро. Он сказал мне: "Колвилл, Британия наконец больше не воюет одна. Я ждал этого дня почти два года"».

---

Положение Британии до июня 1941 года было крайне тяжелым.

После эвакуации из Дюнкерка британская армия оставила почти все тяжелое вооружение на французских пляжах. Победа в Битве за Британию остановила немецкое вторжение, но истощила силы Королевских ВВС. Подводная война в Атлантике каждый месяц отправляла на дно множество судов с грузами. В Северной Африке Африканский корпус Роммеля снова и снова наносил британцам поражения.

Главная трудность была в том, что Британия, как бы она ни старалась, не могла в одиночку победить нацистскую Германию. Ей нужны были союзники.

США были важнейшим потенциальным союзником, но Америка еще не вступила в войну. Рузвельт через закон о ленд-лизе снабжал Британию материалами, но политически был связан сильным изоляционистским давлением и не мог объявить войну. Перл-Харбор еще не произошел. Событие, которое втолкнет Соединенные Штаты в войну, ждало впереди, через шесть месяцев.

Вступление Советского Союза в войну стало для Британии спасательной соломинкой.

Не потому, что британцы верили в Советский Союз. На самом деле первые оценки британской военной разведки после 22 июня были крайне мрачными: считалось, что СССР сможет продержаться не больше шести-восьми недель. Но пока Советский Союз воюет, Гитлер вынужден бросать главные силы на Восточный фронт, а Британия получает возможность перевести дыхание, восстановиться и дождаться Америки.

На заседании кабинета Черчилль сказал: «Нам не нужно, чтобы Советский Союз выиграл войну. Нам нужно, чтобы он не проиграл слишком быстро».

Он сам понимал жестокость этой фразы.

---

Тем временем на другой стороне Атлантики, в Вашингтоне, шла тонкая политическая игра.

Франклин Рузвельт 22 июня получил срочное донесение о германском нападении на Советский Союз. Гарри Гопкинс был самым доверенным личным советником Рузвельта, однако в тот момент он находился не в Лондоне.

Рузвельт не ответил сразу. Он был политиком, привыкшим долго взвешивать шаги перед действием, президентом, который считал внутренние ограничения не менее важными, чем внешнюю стратегию. Он знал, что изоляционистские настроения в Америке все еще сильны. Любой шаг, похожий на втягивание США в европейскую войну, вызовет резкую реакцию внутри страны.

Но он также знал: если Германия разобьет Советский Союз, а затем Британию, то перед США окажется нацистская Германия, контролирующая европейский континент, и положение Америки станет крайне опасным.

Он принял типично рузвельтовское решение: публично не заявлять о поддержке Советского Союза, но тихо распространить помощь и на него. 24 июня он распорядился разморозить советские активы и объявил о намерении оказать помощь — технический шаг, который расчистил юридическую дорогу для будущей помощи по ленд-лизу.

Госсекретарь Халл позднее писал в мемуарах: «Положение президента тогда напоминало шахматиста, который одновременно ведет несколько ходов. Ему нужно было помогать Советскому Союзу, но не выглядеть человеком, помогающим Советскому Союзу; готовиться к войне, но не выглядеть человеком, готовящимся к войне. Для этого требовалось чрезвычайно тонкое политическое искусство».

---

Однако в первые недели операции «Барбаросса» главной проблемой для Британии и США было не то, как помогать Советскому Союзу, а то, сможет ли он устоять.

Каждые несколько дней Лондон и Вашингтон получали свежие донесения от дипломатов и военных наблюдателей в СССР. В июне и июле содержание этих донесений оставалось угнетающим: Красная армия отступает в огромных масштабах, скорость немецкого продвижения превосходит все ожидания, Минск пал, Смоленск под угрозой.

Глава британской военной разведки генерал Дилл в середине июля представил Черчиллю оценку: «При нынешнем ходе боевых действий советская способность к сопротивлению может рухнуть в течение шести-восьми недель. Если это произойдет, Германия получит всю советскую промышленность и ресурсы, и положение Британии станет чрезвычайно тяжелым».

Черчилль прочитал доклад и на полях написал одно слово: «Молиться».

Это была не ирония. Это было всерьез.

В тот период премьер действительно проводил много личного времени в размышлении и, как казалось его секретарям, необычно часто бывал на богослужениях. В личном письме Рузвельту он писал: «Если Россия падет, я не знаю, как долго мы сможем продержаться».

---

Среди всех стран, отреагировавших на операцию «Барбаросса», самой сложной, возможно, была Япония.

В апреле 1941 года Япония только что подписала с Советским Союзом пакт о нейтралитете. Этот договор был дипломатическим успехом японского министра иностранных дел Мацуоки Ёсукэ: он гарантировал, что СССР не будет угрожать Японии с севера, пока она продвигает южную стратегию.

Но 22 июня Германия внезапно разорвала пакт о ненападении с СССР и напала на Советский Союз. Это поставило Мацуоку в странное положение: Япония была союзником Германии. Следовало ли ей, согласно логике Тройственного пакта, воспользоваться моментом и ударить по СССР с севера, создав вместе с Германией клещи с запада и востока?

Этот вопрос вызвал ожесточенные споры в императорской Ставке в Токио.

В армии существовала группа, требовавшая немедленного движения на север: пока советские войска связаны на Западе, нужно занять Сибирь и осуществить стратегию «северного направления», давнюю мечту армейских жестких кругов. Генеральный штаб армии даже разработал план операции под кодовым названием «Кантокуэн», предусматривавший сосредоточение до августа семисот тысяч человек для удара по советскому Дальнему Востоку.

Но другая группа, прежде всего во флоте, настаивала, что стратегический центр Японии должен находиться на юге. Нефть, каучук и олово Юго-Восточной Азии были сырьем, без которого японская промышленная машина не могла существовать. Голландская Ост-Индия, Французский Индокитай, Британская Малайя — именно там лежало направление экспансии Японской империи.

2 июля император Хирохито провел императорское совещание. Итог был сформулирован в типично японской бюрократической двусмысленности: сохранить возможность северного варианта, но фактически бросить главные силы на подготовку южного. Историки назовут это решение «ожиданием момента»: ждать прояснения на севере и одновременно продвигать действия на юге.

---

Но «ожидание» не означало бездействия.

В июле японские войска вошли в южную часть Французского Индокитая. Этот шаг пересек красную линию США. Рузвельт немедленно объявил о замораживании всех японских активов в США и ввел нефтяное эмбарго против Японии.

Нефтяное эмбарго было для Японии смертельным. Самолеты, корабли, танки японской армии зависели от импортной нефти, а Соединенные Штаты были главным источником японского нефтяного импорта. Эмбарго означало: если Япония не найдет замену, ее военная машина через один-два года остановится из-за отсутствия топлива.

Нефтяные районы Юго-Восточной Азии, прежде всего месторождения Голландской Ост-Индии, стали целью, от которой Япония уже не могла уклониться.

Но чтобы захватить эти нефтяные районы, нужно было сначала нейтрализовать Тихоокеанский флот США.

Поэтому в то время, когда немецкие танки на Восточном фронте шли к Москве, на другом конце Тихого океана тихо складывалось еще более крупное решение. Через пять месяцев, в одно воскресное утро, оно неожиданным образом изменит сам характер всей войны.

---

В июле 1941 года, когда немецкие войска уже глубоко вошли в СССР, американский специальный представитель Гарри Гопкинс прилетел в Москву и встретился со Сталиным.

Это был первый контакт высокого уровня между западными союзниками и Советским Союзом после начала операции «Барбаросса».

Гопкинс позднее вспоминал, что, встретив Сталина, неожиданно увидел в нем человека спокойного и прямого. Советский лидер не жаловался и не умолял. Он как деловой переговорщик по пунктам перечислял материалы, которые нужны СССР: зенитные орудия, алюминий, крупнокалиберные пулеметы... Его тон был не просьбой, а скорее уточнением деталей сделки.

В докладе Рузвельту Гопкинс писал: «Сталин произвел на меня впечатление человека, ясно понимающего свое положение и при этом твердо верящего в победу. Он сказал мне: "Немцы будут разбиты. Вопрос не в том, возможно ли это, а в том, сколько времени и какую цену это потребует". Я верю, что он говорил всерьез».

Этот доклад в известной мере изменил оценку Вашингтона относительно способности СССР к сопротивлению и проложил путь последующей масштабной помощи по ленд-лизу.

---

За всеми этими дипломатическими партиями стояла общая оценка, которую никто не записывал в официальных документах:

если Советский Союз устоит, ход войны изменится коренным образом. Если Советский Союз рухнет, мир станет другим — таким, о котором большинство предпочитало не думать.

Поэтому от Лондона до Вашингтона, от Токио до Москвы все взгляды осенью 1941 года, каждый по-своему, были обращены к войне на восточноевропейской равнине.

Эта война к концу октября все еще не закончилась.

Танковые войска Бока все еще шли к Москве.

Снег еще не выпал.

Но он уже был в пути.

---

Вернемся в Лондон, к концу того лета.

В августе Черчилль и Рузвельт тайно встретились в бухте Арджентия у Ньюфаундленда и на палубе военного корабля подписали Атлантическую хартию. Документ провозглашал общее видение послевоенного порядка: самоопределение народов, свободную торговлю, коллективную безопасность.

Атлантическая хартия не упоминала Советский Союз, потому что политически СССР тогда все еще занимал двусмысленное место: не страна Оси, но еще и не вполне союзник; государство, в одиночку принимающее немецкий удар, исход которого оставался неясен.

Но после встречи Черчилль и Рузвельт оба понимали: один из смыслов этой хартии — заложить основу для более глубокого сотрудничества Британии, США и СССР. Рузвельт сказал Черчиллю:

— Если русские переживут эту зиму, у нас появится настоящий союзник.

Черчилль помолчал и ответил:

— Тогда мы обеспечим, чтобы они ее пережили.

В сентябре первые британские грузы помощи пришли в советский северный порт Архангельск. Это были истребители «Харрикейн», в деревянных ящиках, доставленные из Британии через Норвежское море. Советские летчики открывали ящики, смотрели на незнакомые самолеты и тихо по-русски обсуждали тип двигателя и английскую инструкцию, которую не могли прочитать.

Так выглядела самая ранняя, неуклюжая форма союзничества. Но она была реальной.

---

Тем временем один человек занимал в этих дипломатических партиях особенно тонкое положение.

Его звали Рихард Зорге.

Зорге был немцем, работал журналистом в Шанхае и Токио и одновременно был одним из лучших агентов советской разведки. Его сеть в Японии глубоко проникла в германское посольство в Токио и японские военно-политические круги, позволяя получать секреты высшего уровня.

Еще в марте 1941 года он предупредил Москву: Германия нападет на СССР в июне. Сталин это сообщение проигнорировал.

Но после начала операции «Барбаросса» Зорге продолжал работать в Токио и собирать сведения. Его главная задача теперь сводилась к ответу на вопрос, от которого зависела жизнь Советского Союза: нападет ли Япония на СССР с востока?

Если Япония пойдет на север, Советский Союз окажется в безвыходном положении войны на два фронта. Главные силы на Дальнем Востоке будут скованы и не смогут быть переброшены для усиления московского направления. Элитные дивизии, проходившие подготовку в Сибири, никогда не появятся на позициях под Москвой.

Все лето и осень 1941 года Зорге отправлял в Москву свою оценку: Япония не пойдет на север, по крайней мере до этой зимы. Ее стратегический центр — юг, нефтяные районы Юго-Восточной Азии и подготовка к столкновению с Тихоокеанским флотом США.

Москва долго не верила.

Только в середине октября, когда давление операции «Тайфун» уже стало для Москвы угрозой жизни и смерти, Сталин наконец принял решение и приказал перебрасывать на запад дальневосточные кадровые дивизии. Солдаты, прошедшие суровую подготовку в сибирском холоде, в плотной зимней форме, в меховых шапках, с оружием, способным работать при сорокаградусном морозе, начали тихо появляться в тылу московской обороны.

Через два месяца они станут тем клинком, который изменит ход сражения.

Самого Зорге 18 октября арестовала японская полиция. Его сеть была раскрыта, его отправили в токийскую тюрьму. Через три года он будет повешен.

Последние слова, которые он произнес перед смертью, по словам свидетелей, были на русском:

«Советская Красная армия...»

Остального никто не расслышал.

---

Ноябрь 1941 года. Москва. Кремль.

Сталин стоял перед огромной картой и слушал свежие доклады штабистов. Немцы уже прошли Можайск, до ближайших окраин Москвы оставалось меньше восьмидесяти километров. Эвакуация из города завершилась, остались те, кто был решительно настроен оборонять столицу.

И именно в это время начали прибывать первые подкрепления с Дальнего Востока.

78-я стрелковая дивизия, 32-я стрелковая дивизия, 4-я танковая бригада, 29-я стрелковая дивизия... Поезда один за другим приходили со стороны Сибири, выгружая людей с холодом на лицах и уверенной походкой, и этих людей сразу отправляли на фронт.

Эти солдаты сразу отличались от московских защитников. Они носили хорошо подогнанную зимнюю форму, имели винтовки, не клинившие на морозе, а их танки шли с морозостойкой смазкой. На лицах не было паники, не было изможденного отчаяния, только спокойствие людей, которые были подготовлены.

Это спокойствие стало одной из самых важных черт того октября.

А к нему привели решение в Лондоне, письмо в Вашингтоне, радиоключ немецкого агента под токийским небом и бесчисленные невидимые нити, сошедшиеся в самый нужный момент, чтобы отправить дальневосточные силы к воротам Москвы.

Подводные течения международной политики никогда не видны на карте.

Но именно они определяют, куда повернется карта.

Глава_31_Приказ_на_операцию_Тайфун

Глава 31. Приказ на операцию «Тайфун»

6 сентября 1941 года. Восточная Пруссия. Растенбург. Ставка «Вольфсшанце».

Это место скрывалось в глубине соснового леса.

Строительство ставки началось в конце 1940 года и длилось полгода. В нем участвовали тысячи рабочих, были израсходованы десятки тысяч тонн бетона. В итоге в лесу появилась группа бункеров, командных помещений и жилых зданий. Каждое строение было закрыто многометровым слоем бетона, деревьями и маскировочными сетями, так что с воздуха почти не оставляло следов. Гитлер назвал это место «Вольфсшанце», «Волчье логово». Здесь он проведет самое долгое время этой войны.

6 сентября главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник Генерального штаба Гальдер вместе прибыли в «Вольфсшанце», чтобы представить Гитлеру оперативный план.

Этот план и станет наступлением на Москву, позднее известным как операция «Тайфун».

---

С начала операции «Барбаросса» прошло ровно семьдесят семь дней.

За эти семьдесят семь дней немецкая армия уничтожила более полутора миллионов советских солдат, продвинулась почти на тысячу километров, заняла Минск и Смоленск и уже замыкала кольцо вокруг Киева. По любым меркам это была военная победа без прецедента.

Но в картографическом зале «Вольфсшанце» настроение Гитлера было не только радостным.

В конце августа он откровенно признал: если бы до 22 июня знал истинный масштаб советской промышленности, то, «возможно, еще раз подумал бы, начинать ли эту войну». Эта фраза заставила генералов рядом с ним похолодеть, потому что означала: сам фюрер признает, что цена войны превысила его первоначальные ожидания.

Но он не позволил сомнению остановить себя. Гитлер никогда не был человеком, который останавливается из-за сомнений. Он верил, что воля может восполнить все просчеты, а сила наступления способна сломать любую логику обороны. Ему нужна была новая цель, достаточно ясная и достаточно великая, чтобы снова собрать всю энергию в один узел.

Москва стала этой целью.

---

Браухич и Гальдер перед картой излагали Гитлеру план «Тайфуна».

Суть плана состояла в трех сходящихся ударах. Группа армий «Центр» Бока сосредоточивала 2-ю танковую группу Гудериана, 3-ю танковую группу Гота, 4-ю танковую группу Гёпнера и пехотные армии, всего около 1,9 миллиона человек, и наносила решающий удар на Москву. Три танковые группы должны были прорвать советскую оборону с юга, центра и севера, провести два крупных окружения у Вязьмы и Брянска, уничтожить главные силы Красной армии на московском направлении, а затем танковыми войсками ворваться к Москве.

Гальдер особенно подчеркивал срочность:

— Мы должны начать наступление до 15 октября. Мы должны выйти к окраинам Москвы в начале ноября. Мы должны завершить операцию до наступления суровой зимы.

Он не произнес того «иначе», которое стояло за каждым «должны». Но все присутствующие услышали его.

Гитлер выслушал изложение и долго стоял перед картой. Затем он задал вопрос, которого никто не ожидал:

— Что делать с Москвой после ее занятия?

В зале совещаний на мгновение воцарилась тишина.

Гальдер ответил, что согласно довоенным разработкам Москва должна быть полностью разрушена, а ее основание затоплено искусственным озером, чтобы уничтожить значение города как символа советского сопротивления.

Гитлер удовлетворенно кивнул.

В тот миг Гальдер, глядя на почти детское удовлетворение на лице фюрера, почувствовал то, что позже в дневнике назовет «невыразимым беспокойством». Он записал: «Манера фюрера говорить об операции иногда заставляет меня чувствовать, что он смотрит не на ту же карту».

---

6 сентября Гитлер подписал директиву No. 35, утвердив операцию «Тайфун».

Документ начинался полным энергии заявлением: «На фронте группы армий "Центр" не позднее чем до наступления зимы путем решающей операции окружения следует разбить группировку противника и уничтожить силы, которые он может использовать для удержания московского промышленного района».

Затем следовали конкретные оперативные указания.

Когда Бок получил эту директиву, он находился в своем штабе в Борисове. Он прочитал ее от начала до конца два раза, затем приказал адъютанту развернуть карту и начал считать время.

От подписания директивы до начала наступления ему требовалось не меньше трех недель на сосредоточение сил: группа Гудериана должна была вернуться с Украины на север, группа Гёпнера — спуститься с ленинградского направления, пехотные дивизии — пополниться и привести себя в порядок. Самый ранний срок начала наступления — конец сентября; более реальный — начало октября.

Три недели плюс время продвижения от исходных позиций до Москвы... Он снова пересчитал на бумаге.

Результат заставил его нахмуриться.

В дневнике за этот день он написал: «Директива получена. Мы сделаем все возможное, чтобы выполнить задачу в срок. Но я должен честно признать: теснота времени уже превышает то, что я готов был бы принять. Да поможет Бог, чтобы небо оставило нам окно».

---

Весь конец сентября штаб группы армий «Центр» работал в состоянии крайнего напряжения и строгого порядка.

Штабные офицеры Бока трудились по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, координируя сосредоточение, снабжение и развертывание 1,9 миллиона человек. Это была чрезвычайно сложная задача: три танковые группы шли с трех разных направлений, пехотные дивизии были разбросаны по широкому фронту от Балтики до Украины, железнодорожных мощностей всегда не хватало, а дороги всегда оказывались хуже, чем на карте.

2-я танковая группа Гудериана возвращалась с Украины на север и почти десять дней шла по грязным дорогам. Потери танков превысили ожидания. 26 сентября Гудериан докладывал Боку, что доля боеспособных танков группы упала до пятидесяти трех процентов от довоенной численности.

Бок смотрел на эту цифру без выражения. Он занес ее в документы и перешел к следующему докладу. Такая исправность танков 22 июня показалась бы ему немыслимой, но 26 сентября стала реальностью, которую приходилось принять.

Группа Гёпнера, шедшая с севера, была в несколько лучшем, но тоже не радужном положении. В докладе Боку Гёпнер прямо писал: «Группа подошла к пределу механического износа. Прошу срочно выделить запасные части и замену машин, иначе невозможно гарантировать способность к продолжительным боевым действиям».

Бок переслал этот доклад в штаб сухопутных войск и приложил собственную пометку: «Проблема, на которую указывают все группы, коренится в тяжелой нехватке запасных частей на всем Восточном фронте. Если она не будет решена, продолжение операции "Тайфун" столкнется с серьезным испытанием».

Ответ штаба сухопутных войск был вежливым, но пустым меморандумом: ведется координация, частям следует преодолевать трудности.

Бок положил этот документ в ящик и не взглянул на него снова.

---

30 сентября группа Гудериана первой начала наступление, прорвав советскую оборону на брянском направлении.

2 октября Бок лично отдал приказ о наступлении по всему фронту.

В то утро, прежде чем отдать приказ, Бок несколько минут один стоял во дворе штаба. Осенний воздух был холодным, листья кружились на ветру, на каменной дорожке лежал тонкий слой белого инея. Он поднял голову и посмотрел на небо. Небо было ясным, без единого облака. Солнце уже не имело летнего тепла, но светило чисто.

Хорошая погода.

Он вернулся в командное помещение, взял телефон и по очереди сообщил командующим трех танковых групп:

— По плану. Общее наступление.

Из трубки прозвучал голос Гудериана, короткий и сильный:

— Понял.

Голос Гота был спокоен как всегда:

— Принято.

В голосе Гёпнера слышалось сдержанное возбуждение:

— Мы долго ждали этого дня.

Бок положил трубку, подошел к карте, взял карандаш и обвел район Москвы. Он долго смотрел на этот круг, затем вернул карандаш на место.

Начальник штаба Грейфенберг подошел и тихо спросил:

— Господин командующий, будут распоряжения?

Бок покачал головой.

— Ждать сообщений.

---

Первые сообщения были хорошими.

5 октября 4-я армия прорвала советскую оборону западнее Вязьмы и продвинулась на сорок километров. На брянском направлении Гудериан тоже шел успешно, клещи с двух флангов двигались к замыканию.

7 октября замкнулся Вяземский котел, одновременно образовался Брянский котел.

Цифры снова поражали: внутри двух окружений окажется более шестисот тысяч советских солдат. После Киева это было еще одно рекордное сражение на уничтожение.

В дневнике за этот день Бок записал: «Сегодняшний результат, возможно, не имеет равных в военной истории. Но сейчас у меня нет времени праздновать. Противник в котлах должен быть как можно скорее ликвидирован, танковые части должны как можно скорее перейти к следующему этапу преследования. Время, время, все есть время».

Когда весть дошла до «Вольфсшанце», Гитлер был в восторге. Он говорил окружающим, что Советский Союз окончательно разбит, Москва падет через две недели, а война закончится до Рождества. Министерство пропаганды начало готовить материалы для празднования победы, немецкие газеты стали разогревать тему «окончательной победы».

Но Бок, сидя перед картой в Борисове, не присоединился к этому ликованию.

Он знал: котлы еще не полностью очищены, танковые войска еще не возобновили движение, снабжение еще не подошло, дороги еще не улучшились, Москва все еще в двухстах с лишним километрах, а листья за окном падают с деревьев с тревожной скоростью.

---

9 октября начались осенние дожди.

Это был холодный, непрерывный дождь, лившийся с северного неба. Дороги, еще недавно твердые под солнцем, быстро размокли и превратились в грязь.

В дневнике в тот день Бок написал одну строку, с нажимом более сильным, чем обычно:

«Дождь».

Только одно слово.

Но за этим словом стояло все, что он знал и не хотел произносить вслух: дождь означает грязь, грязь означает потерю скорости, потеря скорости означает уходящее время, уходящее время означает...

Он закрыл дневник и подошел к окну.

Снаружи дождь мелко стучал по каменным дорожкам усадьбы. Листья плавали в лужах, березы сгибались под ветром и водой.

Операция «Тайфун» началась с величайшей победы и сразу ударилась о русскую осень.

Этой осени не было ни в одном немецком военном плане.

---

Здесь необходимо остановиться и вспомнить трещину, которая всегда существовала между Боком и Гитлером.

С середины июля разногласия между Боком и верховным командованием так и не были по-настоящему устранены. В июле Гитлер приказал Гудериану идти на юг, к Киеву; Бок протестовал и потерпел поражение. Гальдер тайно готовил план «Тайфун»; Бок поддерживал и ждал. Когда Гитлер наконец утвердил «Тайфун», Бок получил приказ, которого ждал больше двух месяцев, но получил его почти на шесть недель позже, чем хотел.

Шесть недель при июньском темпе блицкрига теоретически могли покрыть весь путь от Смоленска до Москвы.

Бок это знал. В одном личном письме Гальдеру он писал: «Если бы Киевской операции не было, если бы в конце июля мы начали движение на Москву, нынешнее положение было бы совершенно другим. Это не вопрос поиска виновных, а вопрос понимания того, с чем мы теперь имеем дело».

Ответ Гальдера состоял из одной строки: «Вы правы. Но мы можем исходить только из сегодняшнего дня».

Бок сложил письмо и положил в личную папку. Больше он не поднимал эту тему. Военный не живет в «если». Военный живет в настоящем и в приказе.

Но «если» не исчезает оттого, что его не произносят. Оно лежит камнем на дне души и слегка давит при каждом докладе о нехватке снабжения, при каждой дурной вести о грязной дороге, при каждом взгляде в небо с попыткой сосчитать оставшиеся ясные дни.

---

Подписание приказа на «Тайфун» в более широком смысле вызвало молчаливый спор о целях и ресурсах.

Немецкая тыловая система с самого начала не была подготовлена к кампании на Востоке продолжительностью более трех месяцев. Исходный план «Барбароссы» строился на предположении, что СССР будет разбит за десять-двенадцать недель. Когда уже в июле это предположение начало шататься, трещины всей системы снабжения стали проявляться.

Боеприпасы расходовались, но пополнение не поспевало. Потребность в горючем удваивалась по мере роста расстояния, но транспортные возможности не росли вместе с ней. Расход танковых деталей превысил производственные возможности заводов, ремонтные мастерские были забиты танками, ожидавшими запчастей. Зимнее снаряжение, поскольку верховное командование верило, что война закончится до зимы, вообще не входило в список приоритетных поставок.

В начале октября начальник штаба Бока Грейфенберг в внутреннем докладе предельно сдержанно писал: «Нынешнее состояние снабжения группы армий едва ли способно поддерживать интенсивную наступательную операцию продолжительностью более шести недель. Если операция "Тайфун" за этот срок не достигнет решающего результата, устойчивость дальнейших действий столкнется с серьезными трудностями».

Доклад отправили в штаб сухопутных войск. Там он молча пролежал три дня, затем вернулся с ободряющим ответом.

Никто не дал в нем никаких реальных обязательств.

Грейфенберг положил ответ на стол, долго смотрел на него, затем сказал Боку:

— Они увидели, но не хотят видеть.

Бок кивнул.

— Я знаю. Продолжайте работу.

---

И все же, несмотря на все трудности и сомнения, первые дни операции «Тайфун» показали весь блеск немецкой танковой тактики.

2-я танковая группа Гудериана ворвалась с брянского направления и с поразительной скоростью разорвала советскую оборону. Даже имея только половину исправных танков, эти войска оставались самой опытной бронетанковой силой мира. Эти танкисты прошли от Польши до Франции, от Франции до Советского Союза и довели танковую тактику почти до инстинкта.

3-я танковая группа Гота на северном крыле также шла стремительно, прорвала оборону Западного фронта Конева и за два дня продвинулась более чем на сто километров.

4-я танковая группа Гёпнера из центра шла прямо к Вязьме, образуя клещи с Готом и окружая главные силы советских Западного и Резервного фронтов в огромном котле западнее Вязьмы.

7 октября Бок стоял перед картой, смотрел, как складываются два окружения, и чувствовал сложное волнение. Это была не простая радость, а подъем, смешанный с тревогой, как у человека, который поднялся на вершину, принятую за конец пути, и вдруг увидел впереди еще более высокую гору.

Он повернулся к Грейфенбергу:

— На ликвидацию котлов у нас максимум неделя. Через неделю танковые войска должны идти на Москву.

Грейфенберг кивнул и быстро вышел отдавать распоряжения.

Бок снова повернулся к карте.

От Вязьмы до Москвы оставалось около двухсот тридцати километров.

Для танковых войск на сухой ясной дороге это теоретически четыре-пять дней пути. Но дороги теперь не были сухими и ясными, танки не были заправлены и укомплектованы полностью, а за окном в небе собирались все более плотные облака.

Он не произнес вслух: эти двести тридцать километров, возможно, и есть вся оставшаяся надежда.

---

10 октября дождь прекратился, и температура резко упала.

Дороги начали замерзать, грязь за одну ночь стала твердой. Двигатели танков снова загудели привычно, колонны опять покатились по дорогам, пыль поднималась в сухом холодном воздухе, будто давно задержанное наступление началось заново.

В дневнике за этот день Бок написал редкий для себя сильный абзац:

«Сегодня дороги снова проходимы. Еще есть надежда. Я приказал всем группам напрячь все силы и любой ценой продвигаться к Москве. Это наш последний шанс, возможно, последний шанс всей войны. Мы должны его удержать».

Он закрыл дневник, вышел из кабинета и спустился во двор, в холодный ветер.

Солнце вернулось, осеннее, холодное и недолгое. Он поднял лицо, почувствовал его слабое тепло, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Потом открыл глаза и вернулся в дом.

Карта ждала его. Война ждала его. Москва ждала его.

Время всегда ждало его.

Глава_32_Большой_котел_под_Вязьмой

Глава 32. Большой котел под Вязьмой

7 октября 1941 года. Западнее Вязьмы. Равнины центральной России.

В три часа дня передовые части 4-й танковой группы встретились с южным крылом 3-й танковой группы на дороге восточнее Вязьмы.

Солдаты двух частей спрыгивали со своих машин, пожимали друг другу руки на осеннем шоссе, хлопали по плечам. Никто не кричал громко. Они слишком много воевали и слишком много раз видели, как закрываются кольца окружений. Радость в усталости превращалась в более тихую форму празднования. Командир танковой роты взобрался на башню своего танка, огляделся и, наклонившись к экипажу, сказал:

— Еще один мешок.

Только эта фраза.

Но в этом мешке находилась большая часть главных сил советских Западного и Резервного фронтов — по позднейшим немецким подсчетам, более шестисот семидесяти тысяч человек.

После Киева это было второе по масштабу окружение в истории войн.

---

Чтобы понять скорость, с которой возникло Вяземское окружение, нужно прежде понять положение Красной армии в начале октября.

Когда началась операция «Тайфун», советские войска на московском направлении состояли из трех фронтов: Западного фронта под командованием Конева, Резервного фронта под командованием Буденного и Брянского фронта под командованием Еременко. Общая численность трех фронтов составляла около 1,25 миллиона человек, растянутых на сотни километров с севера на юг.

У этой линии был коренной недостаток: она была линейной.

За последние месяцы непрерывных отступлений Красная армия выстроила оборону вдоль линии, почти без глубины. Впереди стояли стрелковые дивизии, позади почти не было стратегических резервов. Если немецкие танковые войска прорывали эту линию, за ней открывалась равнина, уходившая до Москвы.

Три немецкие танковые группы ударили одновременно, выбрав несколько самых слабых мест. Скорость прорыва была такой, что советская система управления в первые два дня почти парализовалась. Радиосвязь командующего Западным фронтом Конева уже в первые дни октября была нарушена, и его представление о реальном положении своих войск серьезно отставало от того, что происходило на поле боя.

4 октября Конев отправил в Москву телеграмму, признавая, что обстановка вышла из-под контроля, и прося подкреплений. Сталин, получив телеграмму, долго молчал, а затем приказал Жукову вылететь на фронт и разобраться на месте.

Жуков прибыл в штаб Западного фронта 7 октября, почти в тот самый момент, когда кольцо под Вязьмой замкнулось. Он стоял перед картой и долго молча смотрел на обозначения частей, которые уже полностью потеряли связь с главными силами.

Затем он взял телефон и напрямую позвонил Сталину.

— Положение крайне тяжелое, — сказал он. — Вязьма окружена. Мне нужны все резервы, которые можно поднять, немедленно отправить их на Можайскую линию обороны.

---

Можайская линия обороны была последним щитом Москвы.

Ее начали строить еще летом, силами бесчисленных советских мирных жителей, и работы продолжались несколько месяцев. Линия состояла из трех полос позиций, шла от Волоколамска на севере через Можайск и дальше на юг, к калужскому направлению. Общая протяженность составляла около трехсот километров.

Но в тот момент эту линию обороняли меньше девяноста тысяч человек.

Девяносто тысяч на триста километров фронта. В среднем меньше батальона на километр.

Жуков прекрасно понимал, что это означает. Но у него не было времени для пессимизма, было только время для действий. Он забрал все, что можно было взять вокруг Москвы: дивизии народного ополчения, обучавшихся новобранцев, пехоту, срочно переброшенную с других направлений, и все это бросил в прорехи Можайской линии.

Это была гонка со временем. Немецкие танковые войска еще очищали Вяземский котел, им требовалось несколько дней. Эти несколько дней были всем временем, которым Жуков располагал, чтобы поставить перед Москвой последнюю оборону.

---

Внутри Вяземского котла происходило одно из самых страшных поражений современной войны.

С 8 октября советские войска внутри кольца снова и снова пытались прорваться. Они знали, что ожидание означает гибель; знали, что прорыв на восток — единственная дорога к жизни. Но эта дорога была плотно закрыта немецкими противотанковыми позициями и механизированной пехотой.

Первая попытка прорыва началась 9 октября. Советская стрелковая дивизия плотным строем пошла на восток и под немецким огнем потеряла две трети состава, так и не прорвавшись.

Вторая попытка. Третья. Четвертая.

Каждый прорыв становился бойней. Солдаты в первых рядах падали, те, кто шел сзади, ступали через тела и продолжали вперед, а затем падали сами. Иногда колонна врывалась в брешь немецкой позиции, но через несколько минут брешь закрывали, а прорвавшиеся части изолировали и уничтожали.

Советский солдат Валентин Овчаренко продержался в котле восемь дней. После войны в мемуарах он описывал это так: «Все эти восемь дней я не понимал, почему еще жив. Моя рота была выбита в первый день прорыва. Я шел с незнакомыми людьми, сменил три винтовки, каждую брал из рук мертвого. У нас не было еды, не было воды. Под конец мы находили мох на коре и жевали его, пили воду из ручьев».

«На седьмой день мы нашли щель, маленькую щель, которую немцы еще не закрыли. Нас было человек тридцать, мы пролезли через нее. Мы бежали, бежали не оглядываясь. Километров через пять встретили советскую кавалерию. Командир кавалеристов посмотрел на нас и спросил: "Откуда вы?" Я сказал: "Из Вязьмы". Он помолчал, а потом сказал: "Вам очень повезло"».

Овчаренко выжил. Большинство не выжило.

---

13 октября Вяземский котел был в основном ликвидирован.

Немцы объявили число пленных: 673 тысячи человек. Захвачено 1242 орудия, 586 танков, несколько тысяч автомобилей.

Эта цифра вместе с результатами Брянского котла означала, что в первые две недели операции «Тайфун» Красная армия потеряла более миллиона человек.

Когда новость дошла до Берлина, сотрудники министерства пропаганды Геббельса почти не могли поверить, что число реально. Они проверяли его снова и снова, а затем напечатали на первых полосах всех главных немецких газет самым крупным шрифтом:

«Советский Союз окончательно разбит».

---

Но Бок в штабе в Борисове не разделял этого восторга.

13 октября он созвал по телефону совещание с командующими трех танковых групп. Темой было не празднование, а то, как как можно быстрее снова бросить усталые танковые войска в движение к Москве.

Гудериан докладывал: в группе сейчас около четырехсот исправных танков, то есть сорок пять процентов от численности 22 июня. Запаса горючего едва хватает на три дня, боеприпасы на низком уровне, требуется немедленное пополнение.

У Гота положение было близким. Гёпнер сообщил, что его группа встретила самое упорное советское сопротивление, понесла тяжелые потери и нуждается минимум в трех днях отдыха.

Бок выслушал доклады, немного помолчал и сказал:

— Трех дней нет. У вас один день. Завтра все части должны начать движение в направлении Москвы.

В трубке на секунду повисло молчание Гёпнера, затем он сказал:

— Понял.

Бок положил трубку и долго стоял перед картой.

От Вязьмы до Москвы — двести тридцать километров.

Его танковые войска теперь были машиной, работавшей почти четыре месяца. В каждой детали шел износ, на каждой стальной плите были трещины, но машина еще вращалась, еще не остановилась.

Он не знал, сколько она еще сможет вращаться.

Но знал, что ей нужно вращаться еще двести тридцать километров.

---

14 октября немцы возобновили движение к Москве.

И именно в этот день в Москве произошло событие, которое позднее назовут «октябрьской паникой».

Откуда-то пошел слух: немцы уже у подмосковных окраин, правительство готовится оставить Москву. Слух, как степной пожар, разнесся по городу и вызвал массовое паническое бегство. Бесчисленные жители вышли на дороги и побежали на восток: кто-то нес ценности, кто-то вел детей, кто-то не успел взять ничего. Заводы останавливались, магазины закрывались, часть сотрудников государственных учреждений, не получив официального приказа, начала уничтожать документы и эвакуировать архивы.

Паника коснулась и войск. В нескольких местах подразделения милиции в тот день самовольно покинули посты и бежали.

Сталин, узнав об этом, долго сидел в Кремле и не произносил ни слова.

Его секретари не знали, о чем он думает. Они знали только, что в этот день он не покинул Кремль. Он остался.

Это решение обладало большей силой, чем любой приказ. По городу пошла весть: Сталин не уехал. Сталин все еще в Москве.

За следующие два дня паника постепенно утихла.

---

15 октября Бок получил новый приказ из штаба сухопутных войск.

Приказ требовал продолжать наступление группы армий «Центр», но к нему прилагалось дополнение, заставившее Бока нахмуриться: из-за нехватки сил у группы армий «Север» на ленинградском направлении Гитлер приказал выделить часть сил группы армий «Центр» для поддержки севера.

Бок положил приказ на стол, несколько раз постучал по нему пальцами, затем взял перо и написал на нем одну строку:

«Приказ исполняется. Однако прошу зафиксировать: изъятие сил в данный момент окажет необратимое влияние на дальнейшее развитие операции "Тайфун"».

Копию пометки он оставил у себя, оригинал отправил в штаб сухопутных войск.

На эту строку никто не ответил.

Война продолжала катиться вперед, независимо от того, что было написано в этой строке.

---

К концу октября танковые войска Бока вышли примерно на сто километров от Москвы.

Но темп становился все медленнее.

Грязь, механические поломки, перебои снабжения, все более упорное советское сопротивление — каждое из этих явлений истощало машину, которая и так уже была изношена. Гудериан на южном фланге атаковал Тулу и натолкнулся на одну из самых прочных советских оборон. Гот на северном фланге продвигался несколько лучше, но сил уже не хватало для настоящего прорыва. Гёпнер в центре шаг за шагом шел вперед, но каждый километр теперь стоил гораздо дороже, чем в июне.

В конце октября Бок записал в дневнике: «Мы все еще движемся вперед, но я чувствую, что сила наступления иссякает. Как пружина, сжатая до предела: ее можно сжать еще чуть-чуть, но это последнее "чуть-чуть" требует большей силы, чем все предыдущее усилие вместе взятое».

Но Бок не остановился.

Он не мог остановиться.

Шестьсот семьдесят тысяч пленных под Вязьмой дали последний шанс. Нельзя было позволить этому шансу утечь в грязь и холод.

Он взял телефон и снова требовал от групп ускорить продвижение; снова бросал на фронт каждый резерв, который можно было выжать; снова смотрел на карте на число, которое медленно уменьшалось.

Сто километров.

Девяносто километров.

Восемьдесят километров.

Москва становилась все ближе.

И все дальше.

---

В те дни после окончательной ликвидации Вяземского котла произошло одно событие, которого не было ни в одном военном донесении, но которое позднее не раз вспоминали историки.

Где-то внутри кольца немцы взяли в плен комиссара 197-й стрелковой дивизии по имени Иван Семенович Ковальский. Ему было сорок три года. На нем были очки с разбитой линзой, форма была изорвана, сапоги облеплены грязью.

Его конвоировал двадцатилетний немецкий солдат из Дрездена, Мартин Вольф. В школе Вольф несколько месяцев учил русский и мог кое-как обменяться с пленным несколькими фразами.

По словам Вольфа в его послевоенной статье, Ковальский по дороге не проявлял страха, только молча шел. Через долгое время он вдруг спросил по-русски, и Вольф с трудом понял смысл:

— До куда вы собираетесь идти?

Вольф ответил:

— До Москвы.

Ковальский немного помолчал, затем сказал фразу, которую Вольф тогда не вполне понял, а после войны постепенно осознал:

— А после Москвы?

Вольф не ответил, потому что сам не знал.

На этот вопрос, собственно, никогда не отвечали всерьез. У Гитлера были фантазии о том, что будет после Москвы: Советский Союз рухнет, война закончится, победа. Но как именно? Каким образом? На каких условиях? Эти вопросы в картографическом зале «Вольфсшанце» по-настоящему не обсуждались.

Ковальский задал простой стратегический вопрос: где ваш конец?

В тот октябрь, в момент, когда Вяземский котел только что закрылся, никто в немецкой армии не мог ясно ответить.

---

20 октября Москва перешла на военное положение.

Сталин издал приказ, объявив Москву «на осадном положении»; все жители должны были подчиняться военному управлению. Одновременно он принял решение, которого никто не ожидал: 7 ноября Советский Союз, как обычно, проведет парад в честь годовщины Октябрьской революции.

Парад пройдет на Красной площади, как каждый год.

Немцы стояли меньше чем в ста километрах от Москвы.

Генералы считали это слишком опасным. Это была не просто демонстрация силы, а фактическое выставление всего высшего руководства под удар немецкой авиации.

Сталин спокойно сказал:

— Так и сделаем.

Он понимал, что смысл этого решения не военный, а человеческий. Город, в котором проводится парад, — это город, который не сдался. Вождь, стоящий на трибуне, — это вождь, который не бежал.

В момент, когда октябрьская паника только что утихла, этот сигнал был важнее любого боевого приказа.

---

Бок не знал, что Сталин принял такое решение.

Он сидел перед картой в Борисове и считал расстояние, время, остаток танковых сил, боеприпасов, горючего, ясной погоды.

Сто километров.

Он сказал Грейфенбергу:

— Если мы возьмем Москву до 15 ноября, эта война закончится.

Грейфенберг кивнул и ничего не сказал.

Оба понимали: слово «если» было самым важным в этой фразе.

А за этим «если» стояли сто километров грязи и холода, все более упорное советское сопротивление, все более короткий день, все более низкая температура и холодный воздух из Сибири, который уже тихо двигался на запад.

Большой мешок под Вязьмой вошел в историю.

Но история не остановилась, чтобы ждать немцев.

Глава_33_Паника_в_Москве

Глава 33. Паника в Москве

16 октября 1941 года, четверг. Москва.

В то утро по городу начали ходить слухи.

Никто не мог точно сказать, откуда они взялись. Может быть, сотрудник какого-то учреждения бросил фразу на улице. Может быть, солдат, отведенный с фронта, принес обрывок услышанного. Может быть, это был всего лишь страх, разросшийся сам в себе. Так или иначе, утром в Москве распространилась весть: немцы близко, правительство уходит, Москву не удержать.

Слух пошел по городу как вирус.

К десяти часам утра на Неглинной уже появились люди с чемоданами. К полудню у Киевского вокзала выстроились длинные очереди: людям было все равно, куда ехать, лишь бы на восток. К вечеру рабочие нескольких заводов, не получив никаких распоряжений, сами остановили работу и пешком пошли к восточным окраинам.

Женщина по имени Надежда Мандельштам жила в квартире на западе Москвы. Ее муж, поэт, уже погиб в сталинской чистке. В тот день после полудня она смотрела из окна на улицу и записала в дневнике: «Люди текли по улицам как вода, на восток, на восток, на восток. Никто не знал, куда идти, но все знали, что оставаться здесь нельзя. Я сидела у окна и думала: вот как выглядит город, потерявший веру».

---

К вечеру 16 октября паника уже проникла в часть государственных учреждений.

Несколько сотрудников Госплана начали уничтожать секретные документы, выносили архивные ящики во двор и сжигали их. Столбы дыма поднимались в московское небо и только усиливали панику: прохожие видели, что государственные учреждения жгут бумаги, и еще больше убеждались, что Москву собираются оставить.

В городе разграбили несколько универмагов. Людей толкал не голод, а страх. Они сметали с полок продукты, одежду, спирт, мыло, все, что можно было унести.

Войска НКВД пытались поддерживать порядок на улицах, но беспорядок уже выходил из-под контроля. По документам известно, что в тот день в Москве произошло не менее семнадцати случаев разграбления, несколько драк и столкновений, а также несколько случаев самовольного ухода местных милиционеров с постов.

Телефонные линии были перегружены. Все звонили всем: спрашивали родных, уезжать ли; спрашивали начальство, что делать; спрашивали коллег, знают ли они правду. Перегрузка была такой, что даже несколько важных линий связи Кремля на время работали с задержками.

---

Сталин узнал о происходящем в тот же день после полудня.

Нарком внутренних дел Берия лично доложил ему: в городе массовая паника, в части учреждений беспорядок, жители большими толпами уходят на восток.

Сталин выслушал и долго сидел на диване.

В комнате были только он и Берия. В кремлевском коридоре слышались шаги: кто-то быстро проходил, кто-то говорил вполголоса. Но в кабинете Сталина было тихо.

Берия ждал. Он служил Сталину много лет и знал, что означает такое молчание: не гнев, не печаль, а нечто более глубокое, особое оцепенение этого человека перед большим решением.

Наконец Сталин встал и подошел к окну.

За окном были кремлевские башни, красные звезды на них в осенних облаках казались тусклыми. Он долго смотрел на одну из звезд, затем повернулся и совершенно спокойным голосом сказал Берии:

— Тех, кто самовольно оставил посты, арестовать. Нескольких расстрелять, чтобы остальные видели. Потом передайте всем: Москву не сдадим. Я остаюсь здесь.

Берия кивнул и уже собирался выйти.

Сталин добавил:

— И еще. Найдите тех, кто жег документы. Арестовать и допросить. Всякого, кто без приказа уничтожает государственное имущество, судить за измену.

---

19 октября Москва официально перешла на осадное положение.

Сталин подписал приказ, объявлявший Москву и прилегающие районы на военном положении. Всякий, кто самовольно покинет пост или будет сеять панику, подлежал расстрелу на месте. Одновременно начали действовать чрезвычайные меры: формировались отряды народного ополчения, заводских рабочих включали в боевые команды, школы закрывались, гражданских, не необходимых городу, эвакуировали. Но эвакуация теперь была организованной, а не бегством.

Приказ подействовал немедленно.

Бесконтрольная, бесцельная паника остановилась за одну ночь. Не потому, что люди перестали бояться, а потому, что приказ дал страху выход, дал людям дело: либо сражаться, либо организованно уходить, а не бежать без направления.

Психологи позднее писали, что в состоянии крайнего страха человек больше всего нуждается не в словах «опасности нет», а в указании, что делать. Сталинский приказ о военном положении в некотором смысле снова вставил в город духовный позвоночник.

Но сколько он выдержит?

---

Решение Сталина остаться в Москве не было свободно от колебаний.

Много лет спустя его сопровождавшие и архивисты оставили разрозненные записи, из которых можно собрать реальное состояние Кремля в те дни.

15 октября большая часть правительства уже получила приказ эвакуироваться в Куйбышев, город на Волге примерно в восьмистах километрах от Москвы. Личный поезд Сталина стоял на путях возле Комсомольской площади и был готов тронуться в любой момент. В вагоны уже погрузили часть его документов и личных вещей, персонал был на местах.

Несколько часов все, казалось, шло к тому, что Сталин покинет Москву.

Потом он передумал.

Никто до конца не знает, как он принял это решение. Его дочь Светлана позднее писала в мемуарах, что отец в те дни говорил очень мало, часто просто сидел один, курил и не позволял никому его тревожить. Его решения никогда не были результатом коллективного обсуждения; это была внутренняя борьба одного человека в молчании.

Но когда решение было принято, оно стало железным.

Он приказал выгрузить вещи из поезда обратно в Кремль, затем провел короткое совещание и сказал только одну фразу:

— Мы здесь. Так и будет.

В следующие дни эта фраза разными путями разошлась по Москве.

Ее действие оказалось сильнее любого официального приказа.

---

28 октября Жуков доложил Сталину последнюю обстановку на Можайской линии обороны.

Немцы прорвали северный участок линии, Волоколамск после тяжелых боев был потерян 27 октября. Центральный участок тоже находился под огромным давлением, сам Можайск был под угрозой. Южный участок оставался относительно устойчивым, но Гудериан обходил с южного фланга, пытаясь миновать линию и выйти к Москве с юга.

Жуков изложил все это пункт за пунктом, ничего не смягчая и не скрывая.

Сталин выслушал и спросил:

— Москву удержим?

Жуков немного помолчал и сказал:

— Удержим. Но нужно время, нужны подкрепления, дальневосточные части должны подойти как можно скорее.

— Когда подойдут дальневосточные части?

— Первая партия — в середине ноября.

Сталин помолчал, затем сказал:

— Значит, продержаться до середины ноября.

Жуков ответил:

— Есть.

Это был очень короткий разговор, но он определил задачу следующих трех недель: имеющимися силами, на линии обороны, которая постоянно протекала, сдерживать немецкое наступление до прихода дальневосточных подкреплений.

Эти три недели станут одними из самых трудных за всю войну.

---

Но среди всего этого отчаяния и кризиса одно событие неожиданным образом показало характер города.

6 ноября, накануне годовщины Октябрьской революции, Сталин провел торжественное заседание на станции метро «Маяковская». Станцию временно превратили в зал собрания, сотни партийных, государственных и военных работников собрались под землей, чтобы слушать речь Сталина.

Под сводами станции висели красные знамена. По сторонам платформы стояли представители советских рабочих и солдат. Снаружи немцы находились меньше чем в ста километрах от Москвы, в любой момент могли появиться бомбардировщики.

Сталин вышел на трибуну и начал говорить.

Его голос был ровным: без страсти, без сентиментальности, даже без большей громкости, чем обычно. Он говорил о тяжести войны, признавал огромные потери, а затем сказал: Советский Союз выиграет эту войну не из-за чуда, а потому что советский народ, советская промышленность и советская земля в конце концов задавят врага, начавшего агрессию.

Он вспомнил Кутузова и 1812 год, вспомнил Александра Невского и борьбу с Тевтонским орденом. Он использовал исторический язык, к которому прибегал редко, вписывая эту войну в многовековую традицию русского сопротивления.

Потом сказал:

— Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

В зале на миг повисла тишина, затем раздались аплодисменты.

Это были не показные, ровные, обязательные овации, а нечто более настоящее: звук людей, которые в самый темный момент услышали слова, которые им нужно было услышать.

---

7 ноября. Красная площадь.

Парад состоялся вовремя.

В тот день в Москве было минус семь градусов, с запада дул ветер, знамена разворачивались на морозе. По Красной площади перед трибуной шагали советские солдаты, а затем прямо с площади уходили на фронт. Их сапоги били по каменным плитам, покрытым снегом, в ровном ритме.

Сталин стоял на трибуне в серой шинели и фуражке. На его лице в холодном ветру не было выражения; он просто смотрел на части, проходившие перед ним.

Немецкие бомбардировщики не прилетели. Советские истребители плотно патрулировали небо над Москвой, а облака в тот день висели особенно низко и густо, давая городу естественную защиту.

Парад длился меньше тридцати минут.

Эти тридцать минут сняли на пленку, передали по радио всему Советскому Союзу, а также в Лондон, Вашингтон и всем, кто следил за ходом этой войны.

Когда сообщение дошло до штаба Бока, он стоял перед картой и считал варианты продвижения. Штабной офицер прочитал ему новость. Бок поднял голову, помолчал и сказал:

— Продолжайте работу.

Но в тот же день в дневнике он записал многозначительную фразу:

«Сегодня в Москве прошел парад. Сталин все еще там. Это не город, который готовятся оставить».

После этой фразы он остановил перо и не стал продолжать.

Некоторые вещи, которые он понимал, не нужно было записывать.

Некоторые вещи, с которыми он не хотел сталкиваться, тоже не нужно было записывать.

За окном тихо шел первый ноябрьский снег.

---

Однако за светом этого парада реальное положение Москвы оставалось крайне опасным.

7 ноября, меньше чем в ста двадцати километрах к западу от Красной площади, передовые танковые части 4-й танковой группы все еще двигались на восток. Эти танкисты не знали, что в этот момент на Красной площади идет парад. Они знали только свою задачу: продолжать движение, как можно быстрее, как можно дальше.

Можайск уже был потерян в тяжелых боях, немцы продвигались дальше в сторону московских пригородов. Красная армия сопротивлялась в каждой деревне, в каждой траншее, но сил было слишком мало, а цена сопротивления слишком высока.

Многие солдаты, защищавшие Москву, не успели увидеть фильм о параде и не услышали радиообращение. Они знали только свои позиции и противника перед собой.

Одна часть заслуживает отдельного упоминания: 316-я стрелковая дивизия генерал-майора Панфилова.

Эта дивизия, сформированная из солдат Казахстана и Киргизии, держала оборону на волоколамском направлении, сдерживая немецкие танки. 16 ноября у разъезда Дубосеково, на позиции возле железной дороги, двадцать восемь бойцов 4-й роты 1075-го полка под руководством политрука Клочкова вступили в бой с немецкими танками. Этот бой позднее назовут боем «двадцати восьми героев».

Он продолжался около четырех часов. Двадцать восемь бойцов гранатами, бутылками с горючей смесью и несколькими противотанковыми орудиями уничтожили восемнадцать немецких танков и остановили продвижение на этом участке. Почти вся рота погибла.

Клочкову приписывают фразу, позже высеченную на памятниках, напечатанную в учебниках и выученную несколькими поколениями советских детей: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва».

Историки до сих пор спорят, была ли эта фраза произнесена именно так. Но чувство, которое она выражает, было подлинным.

---

В середине ноября первые сибирские части начали прибывать к Москве.

78-я стрелковая дивизия, 32-я стрелковая дивизия, 4-я танковая бригада... Они прошли через весь Советский Союз из Сибири. Поезда шли один за другим; на каждой станции их передавали дальше на запад, и в конце концов они выгружались у подмосковных станций и прямо оттуда уходили на фронт.

Жуков стоял у дороги и смотрел, как эти солдаты проходят мимо. Он сразу замечал отличие от московских защитников: на лицах этих людей была особая спокойная жесткость, выработанная долгим существованием и обучением в морозе. Снаряжение было полным, зимняя форма сидела как следует, шаг был ровным.

Адъютант рядом с ним тихо сказал:

— Эти люди никогда не вели такой войны.

Жуков ответил:

— Будут вести.

Приход сибирских дивизий не мог мгновенно переломить положение. Немцы все еще наступали, все еще дрались с Красной армией за деревню за деревней, все еще сокращали расстояние до Москвы. Но эти свежие силы дали Жукову то, чего у него прежде не было: резерв.

А резерв означает возможность контрудара.

Жуков тайно разместил эти части за оборонительной линией. Он не бросил их сразу в бой. Он ждал.

Он ждал, когда немецкое наступление окончательно выдохнется, когда эта стальная машина наконец остановится.

---

Для обычных москвичей тот октябрь и ноябрь были временем, которое трудно описать словами.

После октябрьской паники в городе осталось около двух миллионов человек. Уехали те, кого государство обязало эвакуироваться: старики, дети, не необходимые городу люди. Остались рабочие, солдаты, ополченцы и те, кто решил разделить судьбу города.

Они рыли траншеи, строили укрепления, ставили баррикады на улицах, заклеивали окна бумажными полосами от взрывной волны. Вечерами действовала светомаскировка, улицы погружались в темноту, лишь иногда лучи прожекторов скользили по облакам. Когда звучала тревога, люди спускались в метро, сидели там и ждали: иногда час, иногда всю ночь.

Рабочий московского завода Сергей Попов после войны писал в воспоминаниях: «В то время каждый день я делал одно и то же: шел на завод, работал, возвращался домой, спал, на следующий день снова шел. Других вариантов не было. Странно, но именно ощущение, что других вариантов нет, давало спокойствие. Не о чем колебаться, нечего рассчитывать. Ты просто делаешь то, что должен, и ждешь».

Ожидание стало общим состоянием Москвы той зимы.

Ждали немецкого удара, ждали подкреплений, ждали наступления настоящей зимы, ждали конца этого кошмара.

---

К концу ноября температура упала ниже минус двадцати.

Немецкое продвижение в мороз становилось все труднее. Зимнее обмундирование еще не выдали, двигатели не заводились на холоде, пулеметная смазка густела, винтовки иногда не досылали патрон из-за сжатия металла.

Бок записал в дневнике: «Сегодня минус двадцать три. У моих солдат нет зимней формы. Вся ответственность за это лежит на человеке, который с самого начала верил, что война закончится до зимы».

Он не написал, кто этот человек. Не нужно было.

Но даже в таком положении самые передовые немецкие части все еще приближались к Москве. Красная Поляна находилась всего в двадцати семи километрах от городской окраины. Там немецкие солдаты установили бинокли и, как говорили, могли видеть очертания московских зданий, могли видеть красные звезды на башнях Кремля.

Двадцать семь километров.

Это было самое малое расстояние между немецкой армией и Москвой. И расстояние, которое она уже никогда не преодолеет.

Сталин в Кремле, Жуков в штабе Западного фронта, москвичи на заводах и в траншеях — все ждали, когда придет перелом.

Он уже приближался.

Но прежде чем он придет, оставался последний, самый темный отрезок пути.

Этот путь пройдут вместе солдаты Бока и солдаты Жукова: своей кровью, своими костями, последней волей, еще не замерзшей при двадцатиградусном морозе.

Глава_34_Жуков_принимает_Москву

Глава 34. Жуков принимает Москву

10 октября 1941 года. Глубокая ночь. Москва.

Машина Жукова въехала в Кремль уже после полуночи.

Он только что вернулся с фронта на вяземском направлении. Там он своими глазами увидел настоящее состояние советской обороны после замыкания кольца: это была не оборонительная линия, а обломки, куча разбитых соединений, частей, потерявших связь, и командиров, не знавших, куда им идти. Три дня он ездил по грязным дорогам, лично находил части, которые еще держались, лично отмечал на карте каждую уцелевшую позицию, лично звонил в Москву и требовал подкреплений.

Теперь он приехал к Сталину, неся с собой всю оценку положения.

Сталин ждал его в кабинете. На столе стоял чай, но чай уже остыл. Сталин стоял перед картой спиной к двери и только услышав шаги, медленно повернулся.

Они посмотрели друг на друга.

Сталин сказал:

— Говорите.

---

Жуков около двадцати минут излагал то, что видел на фронте. Без украшений, без смягчения. Он сказал, что Западный фронт фактически разгромлен, сил на Можайской линии катастрофически не хватает, и если немцы продолжат наступать нынешним темпом, их передовые части могут выйти к ближайшим подступам Москвы уже через десять дней.

Он говорил ровно и смотрел Сталину прямо в глаза.

Сталин ни разу не перебил. Он стоял у карты, держал в руке трубку и все время вращал ее в пальцах.

Закончив, Жуков немного помолчал и сказал:

— Мне нужна командная власть. Полная командная власть. Все войска западного направления должны подчиняться одному человеку, иначе организовать действенную оборону невозможно.

Сталин спросил:

— Что вам нужно?

— Объединить Западный и Резервный фронты под моим командованием. И передать мне все резервы, которые можно поднять, откуда угодно. Сначала передать, потом будем разбираться.

Сталин снова помолчал. За окном в кремлевском дворе осенний ветер шел по каменным плитам, листья катились в темноте.

Затем он сказал:

— Хорошо.

---

С 10 октября Жуков официально принял командование Западным фронтом и стал единым командующим всех советских войск на московском направлении.

Первым делом он не стал готовить наступление. Он начал выяснять, что у него вообще есть.

Его штаб двое суток поочередно проверял все части, с которыми удавалось связаться: сколько людей, сколько винтовок, сколько орудий, сколько танков, где позиция, каково снабжение. Итог заставил штабных офицеров побледнеть, но Жуков, прочитав, ничего не сказал. Он только отмечал на карте и начал распределять задачи.

Имеющиеся силы он разделил на участки, назначил на каждый ответственного командира и ясно сказал им: ваша задача не удержать, ваша задача задержать немцев теми людьми, которые у вас есть, и выиграть время для Можайской линии.

«Задержать», а не «удержать» — это различие в военном деле имеет огромное значение. «Удержать» означает не сдавать ни пяди земли, и это заставляет командира колебаться и тратить силы на позициях, которые явно невозможно удержать. «Задержать» означает организованно отходить, менять пространство на время, но при этом сохранять структуру частей и боеспособность.

Это был один из главных уроков, которые Жуков вынес из катастроф лета 1941 года.

---

Выполнить этот план было намного труднее, чем составить.

Перед Жуковым были части, разбитые в клочья; командиры, исчезнувшие неизвестно куда; подразделения, которые даже не могли ясно сказать, где находятся их позиции. За кратчайшее время ему нужно было склеить эти обломки в оборонительную систему, способную работать.

Его метод был его обычным методом: железная рука и личное присутствие.

В октябре он почти каждый день выезжал на самые опасные участки фронта, под огнем разговаривал с командирами лицом к лицу, принимал решения на месте, не позволял оправданий и не принимал задержек в ожидании «указаний сверху». Иногда он проводил на передовых позициях по несколько часов, стоял в траншее, в бинокль наблюдал движение немцев и тут же отдавал приказы по перестройке обороны.

Его начальник штаба Соколовский позднее вспоминал: «Состояние Жукова в те дни можно описать только словом "горение". Он мало спал, мало ел, но энергия, казалось, не иссякала. Мы шли за ним и иногда чувствовали, что идем за машиной, а не за человеком».

Но эта «машина» иногда обнаруживала человеческое. Однажды в деревне они увидели группу отходивших раненых, сидевших у дороги: без носилок, без санитаров, просто прислоненных к стене и ждущих. Жуков вышел из машины, подошел, присел и сказал несколько слов молодому солдату с перевязанной ногой. Этот солдат потом кому-то рассказывал, что Жуков спросил, откуда он, сколько воевал, а затем поднялся и сказал людям рядом:

— Этих отправить в тыл. Сегодня. Сейчас.

Это был не приказ. Соколовский в воспоминаниях говорил: «Это был голос человека, увидевшего другого человека».

---

В конце октября немцы прошли Можайск и продолжили движение к Москве.

Жуков, используя заново собранные части, ставил препятствия у каждой деревни, каждой реки, каждого леса, задерживая немецкое продвижение. Эта оборона не была сплошной линией; скорее она походила на сеть. Сопротивление было везде, везде наступавшие платили цену, но в этой сети повсюду были прорехи. Ее постоянно рвали в одном месте, и она снова завязывалась чуть дальше.

Темп немецкого продвижения с двадцати-тридцати километров в день в начале октября упал до пяти-десяти, затем до двух-трех километров.

Скорость снижалась, но расстояние все равно сокращалось.

В начале ноября немецкий передний край находился примерно в ста километрах от Москвы.

К середине ноября — примерно в семидесяти.

В конце ноября немцы начали то, что называли «последним наступлением», и их передовые части в какой-то момент подошли на двадцать семь километров к окраинам Москвы.

Это было самое короткое расстояние.

В те дни Жуков почти не спал. Его штаб размещался в здании под Москвой. Телефоны звонили без конца, отметки на карте обновлялись каждые несколько часов. Иногда он стоял у карты и пальцем вел вдоль немецкой линии фронта, которая все ближе подступала к Москве. Палец останавливался в какой-то точке и долго оставался там, потом отрывался.

Он молчал.

Штабные не знали, о чем он думает.

---

16 ноября весть о двадцати восьми бойцах Панфиловской дивизии, которые у Дубосеково ценой жизни остановили немецкие танки, быстро разошлась по всей линии обороны.

Жуков, услышав, немного помолчал, а затем сказал:

— Запишите их имена.

Больше он ничего не добавил. В тот момент слова были дешевы, ценность имело только действие.

Он продолжал скрытно размещать свежие части, прибывавшие из Сибири, за линией обороны и продолжал ждать.

Он ждал момента, когда немецкое наступление окончательно иссякнет, когда стальная машина после мороза и долгого броска наконец остановится. Он знал, что этот момент придет, не из-за какого-то чудесного предчувствия, а потому что понимал простую логику войны: сила любого наступления конечна, любой порыв вперед где-то останавливается. Вопрос только в том, где он остановится и что делать после этого.

В тот миг, когда немцы остановятся, он собирался обрушить на них все накопленные силы.

---

В начале декабря Жуков созвал важное совещание.

Командующие армиями собрались в его штабе и слушали план. В комнате было холодно, отопления не хватало, офицеры сидели в шинелях, дыхание превращалось в белый пар.

Жуков стоял у карты и показывал на немецкие передовые позиции:

— Они дошли до предела. Смотрите здесь. — Он коснулся пальцем нескольких мест. — Здесь, здесь и здесь немцы уже прекратили движение. Это не тактический отход, это остановка. У них нет горючего, нет боеприпасов, потери от обморожений уже превышают боевые.

Он сделал паузу и посмотрел на каждого в комнате.

— Время нашего контрнаступления пришло.

На мгновение наступила тишина, затем несколько человек заговорили вполголоса. Это был не звук сомнения, а звук того, что вдруг зажглось после долгого подавления.

Один командующий армией поднял руку:

— Сил достаточно?

Жуков сказал:

— Достаточно. Не потому, что мы очень сильны, а потому, что они уже очень слабы.

---

5 декабря он представил план контрнаступления Сталину.

Сталин выслушал и задал один вопрос:

— Вы уверены?

Жуков остановился на секунду и сказал:

— Я уверен, что смогу отбросить их от Москвы. Насколько далеко они отойдут, зависит от дальнейших подкреплений и снабжения.

Сталин кивнул.

— Тогда бейте.

В ночь на 5 декабря Жуков отдал приказ о контрнаступлении.

Прогноз погоды показывал, что в ближайшие дни температура упадет ниже минус тридцати.

Для советских солдат в зимней форме, весь осенний сезон тренировавшихся в сибирском холоде, такая температура была нормальной боевой средой.

Для немецких солдат без зимней формы, уже неделями мучившихся в снегу и морозе, это был другой враг.

Первый артиллерийский выстрел разорвался ночью в Подмосковье. На снегу внезапно появились движущиеся фигуры: советские солдаты в белых маскхалатах шли с направлений, откуда немцы их не ждали.

Контрнаступательный этап битвы за Москву тихо начался в эту зимнюю ночь.

Бок получил сообщение в Борисове на рассвете 6 декабря.

Он стоял перед картой и долго, очень долго смотрел на красные стрелы, обозначавшие направления советского наступления.

Затем он написал в дневнике самую короткую запись за всю эту войну:

«Советские войска контратакуют. Мы не готовы».

---

Остановимся здесь и посмотрим на путь Жукова в этой войне.

29 июля он был снят с должности начальника Генерального штаба и отправлен на Резервный фронт за то, что сказал Сталину правду, которую тот не хотел слышать. Это было унижение, но и освобождение: освобождение от душной кабинетной должности и возвращение туда, где он был силен, — на поле боя.

В конце августа под Ельней он одержал первую настоящую наступательную победу Красной армии в 1941 году. Это была ограниченная по масштабу операция, но она доказала правильность его суждений и доказала, что при правильном командовании Красная армия способна воевать.

В сентябре его отправили в Ленинград, где он железной рукой стабилизировал положение в городе на грани падения, а затем сняли и направили в Москву.

В октябре он принял развалины почти без линии обороны и своим способом собрал из обломков действующую оборонительную систему.

В ноябре он выдержал последнее бешеное немецкое наступление.

В декабре он начал контрнаступление.

Этот путь не был прямой линией героизма. Это была ломаная линия поражений, неудач, унижений и упорства. Сам Жуков никогда не был совершенным человеком: жесткий, иногда бесчеловечно резкий, с отношением к солдатским жизням, которое многих тревожило.

Но в 1941 году, когда весь Советский Союз больше всего нуждался в человеке, умеющем воевать, он оказался именно таким человеком.

История иногда такова: какой человек ей нужен, такой человек в нужный момент и выходит вперед. Не потому что так распорядилась судьба, а потому что долгие годы подготовки, накопления и выбора в крайнюю минуту сходятся в один результат.

Результатом Жукова стало то, что Москва не пала.

---

В самые трудные дни битвы за Москву есть одна деталь, которую невозможно забыть.

После парада 7 ноября части, прошедшие по Красной площади, прямо оттуда ушли на фронт. Солдаты, чеканившие шаг перед трибуной, свернув за угол, переходили в боевой порядок и шли на запад.

Многие из них больше не вернулись.

Но один человек вернулся. Его звали Андрей Степанов, он был из маленькой деревни в Рязанской области, двадцатидвухлетний командир артиллерийского расчета. Он прошел по Красной площади, затем сел в грузовик и уехал на фронт. В подмосковной траншее он пережил эту зиму, участвовал в преследовании немцев во время декабрьского контрнаступления, затем воевал еще четыре года и дошел до Берлина.

В 1945 году, после войны, он вернулся в свою деревню в Рязанской области, женился, вырастил детей, работал на земле и прожил до восьмидесяти трех лет, умерев в 1999 году.

Его внук в одном интервью рассказывал, что дед почти никогда не говорил о войне. Было только одно исключение: однажды 7 ноября он позвал внука и сказал: «В тот день я шел по Красной площади. Помню, земля была мокрой, потому что ночью выпал снег. Помню, на трибуне кто-то стоял, но я не поднимал головы. Я просто шел, прошел, потом сел в грузовик».

Внук спросил, о чем он тогда думал.

Он долго молчал, а потом сказал:

— Я думал: лишь бы выжить.

Только эта фраза.

Без громких слов, без великих обещаний. Обычная до предела человеческая фраза.

Но именно бесчисленные такие обычные желания соединились в сопротивление города и в поворот войны.

Жуков командовал этой битвой, Сталин принял решение остаться, сибирские дивизии дали силу для контрудара. Все это правда. Но держали все это вместе мысли двадцатидвухлетнего артиллериста «лишь бы выжить», рабочие московских заводов, доводившие станки до предела, солдаты в траншеях с винтовками, ждавшие рассвета, старики и дети в метро.

Москву удержали они.

Не только Жуков.

---

6 декабря, первый день после начала контрнаступления.

Жуков стоял у окна второго этажа своего штаба и смотрел на снег. Вчерашняя канонада постепенно уходила вдаль. Это была артиллерия преследования, огонь советских частей, бивших вслед отходящим немцам. Этот звук был противоположен тому, к которому он привык за последние месяцы.

Адъютант вошел и доложил: на северном крыле Калининский фронт прорвал немецкие позиции на нескольких участках и продвинулся на пятнадцать-двадцать километров; в центре Западный фронт движется к Клину; на юге группа Гудериана к востоку и северу от Тулы подверглась советскому удару и начала отход.

Жуков выслушал и кивнул без выражения.

Он знал: это только начало. Первый день контрнаступления часто самый успешный, потому что противник застигнут врасплох. Каждый следующий день будет труднее: противник начнет организовываться, найдет линию обороны, станет сопротивляться.

Нужно было отбросить немцев как можно дальше, прежде чем они снова встанут твердо.

Он вернулся к карте, взял карандаш и начал считать следующий ход.

Война была еще очень далека от конца.

Но Москва была спасена.

Для солдата, который почти шесть месяцев воевал на этой земле, этого на тот миг было достаточно. Ему не нужны были лишние слова. Ему нужно было вернуться к карте, продолжать работу и вести ту войну, которую он обязан вести.

Жуков взял карандаш и провел на карте новую линию.

Эта линия указывала на запад.

Глава_35_Грязь

Глава 35. Грязь

Середина октября 1941 года. Центральная Россия.

Дождь пришел за одну ночь.

Накануне еще стоял ясный осенний день. Дороги были твердыми, гусеницы и колеса свободно катились по ним, солдаты шли по пожухлой траве, сапоги звучно стучали по земле. Потом начался дождь. Не ливень, а бесконечный мелкий дождь при температуре около нуля. Он не замерзал на земле, а просачивался в почву, размягчал твердую поверхность, растворял ее и превращал в грязь.

На следующее утро, когда передовая рота 7-й танковой дивизии попыталась выйти в путь, первый грузовик застрял сразу за лагерем.

Водитель жал на газ, задние колеса крутились вхолостую, машина садилась все глубже. Колонна остановилась, солдаты спрыгнули и стали толкать. Двадцать человек толкали один грузовик полчаса, но тот не сдвинулся. Вызвали тягач, но он сам начал бороться с грязью. В конце концов пригнали танк и стальным тросом вытащили грузовик. Танковые гусеницы размяли землю в еще более глубокую кашу: грузовик выбрался, а позади остались две колеи глубиной в полметра.

Так выглядела русская осенняя распутица.

По-немецки ее называли Rasputiza. Буквально — «сезон без дорог». У русских тоже было слово: распутица, с тем же смыслом. Два народа разными версиями одного языка описывали одно и то же безнадежное явление природы.

Но для немецкого солдата осенью 1941 года это слово было не просто метеорологическим термином. Это был кошмар, который можно было почувствовать ногами, увидеть глазами, вдохнуть носом. Запах грязи был запахом гнилых листьев и мокрой земли, тяжелым до удушья. Солдаты шли по грязи, и каждый шаг требовал вдвое больше сил: поднять ногу, когда под сапогом возникает вакуум и тянет вниз. Иногда человек дергал слишком резко, сапог оставался в грязи, нога выскакивала наружу, и он стоял в грязи в одном носке, а сапог ждал, пока его вытащат.

Это была не война. Это была другая пытка.

---

Унтер-офицер 17-й танковой дивизии Курт Майер подробно записал в дневнике десять дней октябрьской распутицы.

Ему был тридцать один год, он был из Мюнхена, до войны работал автомехаником. После начала войны его механические навыки сделали его важным человеком в тылу танковых частей: он отвечал за ремонт машин, сломавшихся на марше.

12 октября он писал: «Сегодня отремонтировал одиннадцать машин, девять — из-за поломок от грязи: порванный ремень вентилятора, забитый радиатор, поврежденный карданный вал. Два комплекта инструментов уже выведены из строя, запасной остался последний. Попросили пополнения с тыла, ответили: ждать. Не понимаю, чего ждать».

15 октября: «Ночью один наш PzKpfw IV попал в размокшую низину и так и не выбрался. Утром он уже ушел в грязь до башни. Мы шесть часов и двумя тягачами вытаскивали его. Танк вытащили, но в двигатель попала вода, использовать пока нельзя. Срок ремонта неизвестен».

18 октября: «Дороги полностью непроходимы. Все наши машины остановились, ждем улучшения дороги. Сегодня не продвинулись вообще. Солдаты сидят в грязи, курят, играют в карты или просто ничего не делают. Командир роты сказал, что ждем промерзания. Я спросил, сколько ждать. Он сказал: не знает».

21 октября: «Сегодня температура упала до минус трех, дорога стала твердеть. Мы снова вышли. Но после выхода стало ясно, что длинная распутица сильно износила танки: из шести машин две все еще не запускаются. Погрузили их на платформы и продолжаем движение. Не знаю, сколько грязи еще впереди».

---

Но грязь влияла не только на технику.

Она влияла на волю человека.

В середине октября один взвод 35-й пехотной дивизии получил приказ за двадцать четыре часа дойти до деревни в пятнадцати километрах и сменить там другую часть. В обычных условиях пятнадцать километров — это три-четыре часа марша. Осенью в грязи они шли почти одиннадцать часов.

Командир взвода, двадцатишестилетний берлинец Ганс-Йоахим Вегнер, после этого марша записал в дневнике:

«Мы шли по грязи одиннадцать часов. Мои солдаты вышли строем, а к месту пришли уже полностью рассыпавшимися. Никто не говорил, никто не жаловался, никто даже не ругался. Мы просто шли, волоча ноги, шаг за шагом. Когда дошли, я проверил людей: у трех сапоги развалились по дороге, последние километры они прошли с ногами, обмотанными тряпками. Еще у двоих от долгого пребывания в грязной воде появились первые признаки обморожения.

Я доложил об этом и попросил новые сапоги и средства от обморожений. Ответ: снабжение напряжено, ждать.

Ждать. За этот месяц я слышал это слово чаще, чем за все предыдущие двадцать шесть лет».

---

В стратегическом смысле влияние распутицы на операцию «Тайфун» было разрушительным.

С начала до конца октября, всего за три недели, темп немецкого продвижения упал с двадцати километров в день до двух, а затем до нуля. Множество танков и машин застревали и ломались в грязи, ремонтные мастерские были завалены техникой, требующей ремонта, а запасные части все время отставали.

В октябрьском дневнике Бока одно слово появлялось все чаще: ждать.

Ждать, пока дороги отвердеют. Ждать, пока подойдет снабжение. Ждать улучшения погоды. Ждать, пока наступление снова станет возможным.

Это ожидание не было предусмотрено в тех планах «Тайфуна», которые составлялись в июне. Тогда в плане не было переменной под названием грязь, или она была вскользь пропущена. Исходный план «Барбароссы» никогда всерьез не обсуждал, что будет, если война затянется до осени и распутицы, потому что его предпосылка состояла в том, что война не дотянется до этого времени.

Теперь эта предпосылка рухнула. Война дотянулась до осени, распутица пришла, и та переменная, которую в плане пропустили, самым реальным образом меняла каждый день на фронте.

---

В октябре штаб сухопутных войск ежедневно получал от групп армий заявки на снабжение. Они лежали на столах пачками, и каждая говорила об одном: не хватает боеприпасов, горючего, запасных частей, продовольствия, зимней формы.

Зимняя форма была самым срочным пунктом.

Немецкие солдаты на Восточном фронте осенью 1941 года все еще носили летнее обмундирование. Не потому, что тыл не мог производить зимнюю форму, а потому, что верховное командование с самого начала не считало ее необходимым грузом: план говорил, что война закончится до зимы.

Когда война не закончилась по плану, цена этого решения начала проявляться самым конкретным и самым жестоким образом.

В октябрьской грязи солдаты в тонкой форме шли, воевали и ночевали при температуре около нуля. Начались обморожения: сначала пальцы рук, потом пальцы ног, потом уши. Легкое обморожение приносило боль, тяжелое означало ампутацию. В медпунктах стали появляться солдаты с обморожениями: сначала единицы, потом все больше.

Солдат из Гамбурга по имени Генрих Фукс писал матери: «Мама, пришли мне, пожалуйста, толстый свитер. И перчатки, только теплые. Здесь очень холодно, холоднее, чем ты можешь представить. Каждое утро мне нужно много времени, чтобы отогреть пальцы. Иногда они не отогреваются. Пожалуйста, пришли скорее».

Через пять недель после отправки письма мать ответила и вложила свитер и перчатки. Но к тому времени Генрих Фукс уже погиб в бою на тульском направлении. Никто в его роте не знал домашнего адреса, посылка три месяца пролежала в полевой почте и в конце концов вернулась в Гамбург нераспечатанной.

Мать открыла нетронутую посылку и не заплакала. Она просто сложила свитер и перчатки и положила на дно сундука.

---

В тот октябрь Бок, читая донесения о грязи и нехватке снабжения, все сильнее ощущал чувство, которое в дневнике назвал одним словом: бессилие.

Не поражение, не отчаяние, а бессилие.

Это особое состояние: знать, где проблема, знать, какое решение нужно, и не иметь возможности выполнить его, потому что решение лежит за пределами твоих полномочий. Проблема линий снабжения была проблемой всей тыловой системы, и Бок не мог решить ее сам. Проблема зимней формы была следствием стратегической ошибки верховного командования, и он не мог исправить ее сам. Уход времени был вопросом климата и сезона, и его не мог остановить никто.

Он мог только продолжать в этом бессилии: давить на штаб сухопутных войск, требовать более быстрых поставок, больше запасных частей, более ранней выдачи зимней формы, снова и снова считать у карты дневной темп продвижения, снова и снова говорить штабистам о срочности времени.

А затем ждать.

---

Но грязь не вечна.

В конце октября температура резко упала, и распутица начала замерзать. Это изменение почти приносило радость: за одну ночь земля снова становилась твердой, колеса и гусеницы вновь находили сцепление, дороги возвращали проходимость.

Курт Майер записал в дневнике: «Сегодня утром я наступил сапогом на землю. Она была твердая. Я постоял и наступил еще три-четыре раза, чтобы убедиться, что она действительно твердая, а потом рассмеялся вслух. Люди рядом странно на меня смотрели, но мне было все равно. За три недели я впервые почувствовал это — не знаю, как назвать. Может быть, надежду?»

Эта «надежда» распространилась по всей группе армий «Центр», снова ускорила наступление и увеличила частоту другого слова в дневнике Бока: вперед.

Но Майер в конце той же записи написал фразу тоном, которого прежде в дневнике у него не было:

«Твердая земля хороша. Но я знаю, что дальше на севере нас уже ждет более глубокая зима. Зимняя форма еще не пришла. Если придет настоящая зима, я не знаю, что с нами будет».

Через шесть недель его предчувствие подтвердит температура в минус тридцать.

Зимняя форма все еще не придет.

---

Грязь была врагом не только немцев.

Красная армия тоже боролась с ней. В середине октября защитники Можайской линии получили приказ максимально быстро укрепить позиции, вырыть противотанковые рвы, заложить мины, поставить проволоку. Но грязь делала эту работу крайне трудной: экскаваторы застревали и не могли работать, ручное копание в размокшей земле давало очень малый результат, столбы для колючей проволоки не держались в мягком грунте.

Инженерный лейтенант Алексей Волков отвечал за участок противотанкового рва западнее Можайска. После войны он вспоминал: «В те дни мы работали по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, но фактически делали меньше трети того, что могли сделать в сухую погоду. Землю выкидывали, а она тут же сползала со стенок обратно в ров. Мы копали, она обваливалась; она обваливалась, мы копали снова. Некоторые места приходилось копать трижды, и все равно форма не держалась».

Но Волков и его саперы не остановились.

«У нас не было выбора, — говорил он. — Грязь есть грязь, но за спиной Москва».

---

В этом рассказе о грязи есть еще один часто забываемый участник: лошадь.

В 1941 году немецкая армия вовсе не была полностью механизированной, как часто кажется. На самом деле большинство пехотных дивизий вермахта по-прежнему сильно зависело от конной тяги. В стандартной пехотной дивизии было более пяти тысяч лошадей: они тянули орудия, возили продовольствие, боеприпасы и снаряжение.

В распутицу лошадь действительно проходила там, где грузовик не мог. Но и у лошади был предел.

Лошадь в грязи тоже боролась за каждый шаг. Копыта глубоко уходили в землю, и каждое движение требовало огромной силы. При долгой работе в грязи лошади быстро истощались, портили копыта, травмировали ноги. А корм для лошадей — сено и овес — сталкивался с теми же проблемами снабжения. В напряженном октябре конские рационы сокращались, и недоедание еще больше снижало работоспособность животных.

Ветеринарный офицер 24-й пехотной дивизии Йоханнес Грау писал во внутреннем докладе: «За последние три недели небоевые потери лошадей в дивизии составили около двенадцати процентов, главным образом от переутомления, болезней копыт и недоедания. При таком темпе транспортные возможности дивизии на конной тяге через шесть недель снизятся до уровня, не позволяющего поддерживать нормальную работу тыла».

Доклад ушел в штаб дивизии, затем в корпус, затем в штаб армии, а потом где-то исчез. Никаких действенных мер не последовало.

Лошади продолжали тащить по грязи орудия, боеприпасы и вес всей этой военной машины, шаг за шагом вперед, вперед, пока могли идти.

---

25 октября, на третий день после первых морозов, Бок получил телеграмму от Гудериана.

Текст был коротким: группа восстановила полную скорость продвижения, сегодня прошла двадцать два километра, завтра ожидается выход в район севернее Серпухова.

Бок положил телеграмму на стол и рядом написал три слова: «Хорошая новость».

Затем он положил эту телеграмму рядом с докладами о грязи, нехватке снабжения и обморожениях и снова посмотрел на картину целиком.

Хорошая новость среди этих дурных выглядела одинокой.

Он знал: даже если скорость восстановится, они уже потеряли слишком много времени. Две недели, проведенные в грязи, с поломанными машинами, измотанными людьми и лошадьми, израсходованным снабжением, дали ноль-два километра в день. А именно эти две недели должны были стать решающим временем сближения с Москвой.

Он встал и подошел к окну.

Поле за усадьбой покрывал белый иней, голые ветви берез дрожали на холодном ветру. Вдали дорога извивалась на восток и исчезала за горизонтом.

В конце этой дороги была Москва.

Он шел по этой дороге почти пять месяцев и все еще не дошел.

Бок вернулся к столу, взял перо и начал писать меморандум Гальдеру: снова требовал ускорить снабжение, снова требовал приоритетной выдачи зимней формы, снова требовал, чтобы штаб сухопутных войск понял реальное положение группы армий «Центр».

Он знал, что этот меморандум, как и все предыдущие, получит вежливый и пустой ответ.

Но все равно писал.

Потому что записать — уже значило оставить свидетельство.

По крайней мере, он сделал то, что должен был сделать.

Это была последняя черта, которую он как военный еще мог удерживать в этой войне.

---

Здесь на короткое время отойдем от поля боя и посмотрим на обычных людей в грязи.

Повар 2-го батальона 51-го пехотного полка Рудольф Бремер, двадцати восьми лет, был из городка под Франкфуртом. Он не ходил в атаку и не вел танк. Его задача состояла в том, чтобы при любых условиях кормить солдат.

В распутицу приготовление еды стало почти героическим делом.

Топливо намокало и не загоралось. Продукты тяжело страдали в грязной перевозке: иногда до него доходили уже испорченные картофель и заплесневевшая мука. Котлы терялись при перемещении, и ему приходилось использовать стальную каску как кастрюлю. Водовоз застревал в грязи, и он варил суп на дождевой воде.

Но каждый день он все равно готовил еду и приносил горячее туда, куда мог добраться.

После войны в интервью его спросили о самом трудном моменте на Восточном фронте. Он ответил: «Те грязные дни. Я не знал, смогу ли сегодня дать людям горячую еду. В нормальной жизни горячая еда — пустяк, но там она означала, что человек еще жив, что в нем еще осталось что-то человеческое. Тогда я говорил себе: что бы ни было, если есть хоть малейшая возможность, нужно сделать горячую еду. Это единственное, что я мог для них сделать».

Бремер пережил всю войну, вернулся во Франкфурт и тридцать лет работал поваром в ресторане, пока не вышел на пенсию. Коллеги говорили, что каждое блюдо он готовил с предельной серьезностью, никогда небрежно, даже самый простой суп.

Никто не знал почему.

Может быть, он и сам не мог объяснить.

---

В начале ноября грязь окончательно замерзла под сильным холодом.

Она ушла почти так же внезапно, как пришла. За одну ночь море грязи, доводившее людей до отчаяния, стало твердой мерзлой землей. Дороги снова открылись, машины снова заработали, наступление вернуло себе прежнюю скорость.

Но грязь оставила наследство.

Три недели остановки. Три недели износа. Три недели уходящего времени. Эти три недели должны были стать решающим продвижением операции «Тайфун», но непрерывный мелкий дождь превратил их в ожидание. Если измерять цену в цифрах, это были сотни танков механического износа, трудно исчислимые расходы горючего и боеприпасов, тысячи обмороженных, безвозвратно утраченный оперативный момент.

Но было и другое наследство грязи, не поддающееся подсчету.

Это была усталость, накопившаяся в солдатах, пока они шли по грязи. Не телесная усталость — ее можно снять сном, а нечто более глубокое: вопрос «сколько еще идти», растерянность перед вопросом «когда закончится эта война», страх неопределенности, медленно просачивавшийся в кости вместе с грязью и холодом.

Когда войска снова пошли по твердой мерзлой земле, эта усталость не исчезла. Ее только придавили, и она ждала момента, чтобы снова подняться.

Этот момент, в тридцатиградусной зиме, был уже недалеко.

Глава_36_Тело_и_воля_Бока

Глава 36. Тело и воля Бока

Ноябрь 1941 года. Борисов.

В начале ноября болезнь желудка у Бока снова обострилась.

На этот раз сильнее, чем прежде. Ночью боль будила его из сна: колющая, пронизывающая боль шла от желудка к спине, держалась несколько минут, слабела и возвращалась снова. Он лежал неподвижно и молча ждал, пока она пройдет, затем вставал, выпивал стакан воды, садился за письменный стол и снова брал документы.

Военный врач Шмидт на следующее утро заметил его плохой цвет лица и потребовал осмотра. Бок отказался.

— После окончания операции, — сказал он. — Сейчас нет времени.

Шмидту было сорок лет. Он сопровождал Бока еще с Польской кампании и хорошо знал характер командующего. Он не стал настаивать, только записал в медицинской карте одну строку:

«Командующий отказался от осмотра. Симптомы указывают на возможное обострение язвенного процесса пищеварительного тракта. О рисках сообщено, командующий осведомлен и от отдыха отказался».

Бок подписал эту запись, положил ее в личную папку и продолжил работу.

---

В ноябре штаб группы армий «Центр» каждый день работал в атмосфере крайнего напряжения.

Операция «Тайфун» вошла во вторую фазу: после замерзания грязи началось преследование и последний рывок. Три немецкие танковые группы, как три изношенных ножа, шаг за шагом врезались в последние расстояния перед Москвой. Каждый новый удар давался труднее предыдущего, потому что сопротивление Красной армии становилось все упорнее, а собственное острие немецких войск все тупее.

Рабочий день Бока начинался с обычной шестичасовой прогулки и продолжался до глубокой ночи. Он принимал телефонные звонки с фронта, просматривал штабные донесения, составлял телеграммы Гальдеру, обсуждал с командующими трех танковых групп варианты продвижения и одновременно выдерживал давление и требования из штаба сухопутных войск и из «Вольфсшанце».

Иногда за день ему приходилось говорить по телефону больше тридцати раз.

В этом месяце его начальник штаба Грейфенберг заметил в Боке перемены. В одной личной записке он писал: «Работоспособность командующего не снизилась, суждение остается ясным, приказы — решительными. Однако я начал замечать, что в паузах между совещаниями он иногда прижимает руку к животу, выражение лица на мгновение меняется, затем возвращается в обычное состояние, и он продолжает говорить. Он категорически не позволяет никому упоминать эту деталь».

Грейфенберг не стал докладывать наверх. Он знал, что это бесполезно: Бок не оставит свой пост из-за боли в желудке.

---

Боку было шестьдесят лет.

Для обычного человека это, возможно, возраст ухода на покой, возраст сидеть во дворе на солнце. Но он никогда не был обычным человеком или, точнее, никогда не оставлял себе варианта обычной жизни.

Его жена Мальвита за долгие годы привыкла к его военной жизни, долгим разлукам и ожиданию редких писем из штаба. Их переписка во время войны была регулярной, но короткой. Бок редко писал о положении на фронте. Он описывал бытовые мелочи: какая погода, какие цветы растут во дворе штаба, как кричат птицы в ближайшем лесу.

В начале ноября он писал жене: «Зима здесь приходит рано и холодно. Березы во дворе уже полностью сбросили листья и стоят голые, словно чего-то ждут. Я вспомнил наше старое дерево в Потсдаме и подумал, опали ли с него в этом году листья. Надеюсь, у тебя все хорошо».

Он не упомянул боль в желудке, не упомянул обстановку, не упомянул числа, которые постоянно крутились в голове: расстояние, время, число танков, тонны снабжения.

Эти вещи он оставлял дневнику, телефонным разговорам и одиноким размышлениям перед картой.

В письмах жене он писал только о дворе и листьях.

---

13 ноября Бок вылетел в Оршу на совещание командующих армиями группы армий «Центр».

Это совещание, которое позднее военные историки назовут Оршанским, стало ключевой оценкой перед последней фазой операции «Тайфун».

На нем командующие армиями и танковыми группами по очереди докладывали реальное состояние своих войск. Каждый доклад был тревожнее предыдущего: исправность танков повсюду держалась в пределах тридцати-пятидесяти процентов, средняя фактическая численность пехотных дивизий составляла около шестидесяти пяти процентов штата, нехватка снабжения была огромной, зимней формы не хватало, потери от обморожений уже начинали влиять на боеспособность.

Доклад Гудериана был самым прямым. Он стоял у карты и говорил без обходных формулировок:

— В моей группе сейчас сто пятьдесят танков, способных к бою. 22 июня у меня было девятьсот. Три попытки взять Тулу провалились, потому что сил недостаточно для прорыва советской обороны. Мне нужны пополнение, отдых и зимняя форма.

Командующий 4-й армией Клюге докладывал осторожнее, но ясно сказал, что его пехотные части дошли до предела и дальнейшее наступление может привести к невосполнимым потерям.

Бок сидел во главе стола и выслушал всех. Затем заговорил.

Голос был ровным, без колебаний.

— Я знаю, что каждое названное вами число соответствует действительности. Я знаю наше положение. Но я также знаю, что Москва там, меньше чем в ста километрах от наших ближайших частей. Если мы остановимся сейчас, все прежние усилия и все жертвы пойдут прахом.

Он сделал паузу.

— Мое решение: продолжать наступление. Наш главный враг — время. Не Красная армия, не холод, а время. Каждый лишний день дает советским войскам день подготовки, каждому подкреплению с Дальнего Востока — еще день пути. Мы должны нанести последний удар до того, как они встанут твердо.

В комнате на мгновение стало тихо. Потом Гудериан сказал:

— Понял. Я сделаю все возможное.

Остальные один за другим сказали то же.

---

Но в дневнике Бок записал, что чувствовал после этого совещания, когда один сидел в самолете.

«На обратном пути из Орши в Борисов я сидел у иллюминатора и смотрел вниз. Внизу были русские леса, бесконечные леса, железно-серые в зимнем солнце. И вдруг я подумал: под этими лесами сколько моих солдат сейчас идет, ночует, мерзнет, умирает. Я приказал им идти дальше, потому что считаю это правильным, потому что считаю, что эти сто километров можно пройти. Но я не знаю. Я действительно не знаю».

Для дневника Бока это была редкая откровенность. Обычно его записи были предельно профессиональны: факты, оценки, решения, почти без личных чувств. Но в том самолете, возможно из-за боли, возможно из-за усталости, возможно из-за веса оршанских цифр, его перо перешло обычную границу.

Он написал свое «не знаю».

Он написал свое сомнение.

А затем в конце добавил: «Но мы должны идти вперед. Потому что остановка наверняка означает поражение; движение вперед оставляет хотя бы малую надежду. Солдат может выбрать только путь, где есть надежда, даже если она мала».

Это был ответ самому себе и ответ тем солдатам, которым он приказал идти дальше.

---

К середине ноября состояние Бока ухудшилось еще больше.

Однажды утром врач Шмидт прямо остановил его:

— Господин командующий, я обязан сказать вам честно: ваше состояние уже влияет на вашу работоспособность. Если вы продолжите отказываться от отдыха, я буду обязан доложить в штаб сухопутных войск.

Бок остановился и посмотрел на врача.

— Докладывайте, — сказал он. — Доложите и возвращайтесь ко мне.

Шмидт не доложил. Зато он начал тайно менять рацион Бока: добавлял блюда, полезные для пищеварения, убирал раздражающую пищу. Бок не возражал и не показывал, что заметил. Возможно, он знал; возможно, просто молчаливо разрешил.

Это была тихая борьба тела и воли между военным врачом и его командующим, во время самой напряженной фазы войны, под Москвой, и происходила она почти смешным образом.

---

В конце ноября немцы на северном фланге добились прорыва и вышли к ближайшей к Москве точке — Красной Поляне, двадцать семь километров.

В эти дни в дневнике Бока появилась необычная интонация. Не радость, а сложное чувство, в котором облегчение соседствовало с пропастью.

Он писал: «Двадцать семь километров. Я стою перед картой и снова и снова смотрю на это число. Если мы прорвем этот последний участок... Но советское сопротивление упорнее, чем когда-либо. Мои танковые войска уже на исходе. Гудериан на южном фланге полностью остановлен; он сообщает, что Тулу взять невозможно. Гот на северном крыле дошел до предела. В центре Клюге за каждый километр платит несоразмерно дорого».

Затем он написал фразу, которая в этой войне ближе всего подошла к признанию поражения:

«Я начинаю опасаться, что мы уже разыграли все карты».

---

1 декабря Бок отправил Гальдеру телеграмму.

Формулировка была для него необычайно прямой: группа армий «Центр» подошла к предельной грани наступательной способности; он просит разрешить перейти на московском направлении к обороне на месте и после зимнего пополнения и восстановления снова думать о дальнейшем.

Получив телеграмму, Гальдер долго молчал, затем позвонил Боку.

Они говорили почти час. О содержании этого разговора Гальдер потом не записал в дневнике, Бок тоже. Но на следующий день Бок получил ответ из штаба сухопутных войск: наступление продолжать, приказ продвигаться к Москве остается в силе.

Бок положил ответ на стол, слегка прижал пальцами, затем поднял голову и сказал Грейфенбергу:

— Передайте приказ: продолжать продвижение.

Грейфенберг кивнул и вышел.

Бок некоторое время сидел один.

За окном тихо шел первый декабрьский снег. Снежинки падали на стекло, бесшумно таяли и оставляли тонкие водяные следы.

Он встал, подошел к карте и снова посмотрел на круг с надписью «Москва», снова на расстояние, снова начал в глубине сознания делать расчеты, которые делал уже бесчисленное множество раз.

Сколько сил осталось у этой машины, которую он сам построил и сам гнал вперед?

Он не знал.

Но он отдал приказ идти вперед.

В тот момент это было единственное, что он как командующий мог сделать.

---

В ноябрьские ночи Бок иногда перед сном листал книги, которые читал еще в молодости.

На его полке были классические труды прусской военной традиции: «О войне» Клаузевица, мемуары Мольтке Старшего, несколько исторических книг времен учебы в Берлинской военной академии. На полях страниц оставались его молодые карандашные пометки, уже немного поблекшие.

Иногда он смотрел на эти пометки, на уверенные фразы молодого себя о достоинствах и ошибках кампаний, о решениях полководцев, о логике победы и поражения, и думал: тогда он верил, что войну можно полностью постичь разумом.

Теперь он знал: нельзя.

У войны есть собственная воля, и эта воля не слабее воли любого полководца, иногда даже сильнее. Грязь, мороз, нехватка снабжения, усталые глаза солдат — все это части воли войны, переменные, которые ни один оперативный план не способен полностью предвидеть и подчинить.

В одной записи середины ноября он процитировал Клаузевица: «Война есть область неопределенности; три четверти того, на чем строится действие в войне, скрыто в тумане».

Под этой цитатой он написал: «Клаузевиц говорил о тумане. В России туман — это грязь, мороз и те резервы, бесконечно идущие из Сибири, которые мы никогда точно не оценили в разведывательных сводках. Я иду в этом тумане уже больше пяти месяцев. Я все еще иду».

Это была одна из самых честных строк, которые оставил Бок, шестидесятилетний прусский командующий, в самой важной кампании своей жизни.

---

В ночь перед началом советского контрнаступления, 5 декабря, Бок лег спать с небольшой температурой.

Врач Шмидт уже днем заметил, что температура ненормальна, снова советовал отдых и снова получил отказ. Бок принял жаропонижающее, выпил миску горячего супа, положил у кровати три доклада, которые нужно было обработать утром, и закрыл глаза.

Он быстро заснул. За последнее время это был, возможно, самый быстрый его сон: усталость тела наконец пересилила двигатель воли.

Он проспал около четырех часов, затем его разбудил телефон.

В трубке звучал голос Грейфенберга:

— Господин командующий, советские войска начали наступление на нескольких участках.

Бок сел в темноте и на секунду замер.

Потом сказал:

— Зажгите свет. Принесите карту.

В его голосе не было сонливости и не было паники, только состояние профессионального военного, холодное и сосредоточенное в любой момент.

Это было состояние воли.

Тело лихорадило, но воля — нет.

Он надел форму, вышел из спальни, вошел в картографическую комнату и начал работать.

---

На рассвете 6 декабря Бок записал в дневнике самую короткую строку за всю эту войну:

«Советские войска контратакуют. Мы не готовы».

Несколько слов.

В них упали на землю пять с лишним месяцев наступления, миллионы жертв, вся дуга от победы во Франции до этой русской зимней ночи.

Тихий, ясный, необратимый звук.

Бок закрыл дневник и положил его на край стола.

Желудок снова болел, температура еще не прошла, за окном снег шел сильнее.

Но он сидел перед картой и думал, как отвечать на советское контрнаступление, как организовать оборону, как в этой войне, внезапно изменившей направление, найти следующий правильный шаг.

Это и был Бок, это и была его воля: не непобедимая, не никогда не колеблющаяся, а такая, которая, признав возможность поражения, все равно продолжает работать, сражаться и нести ответственность.

Возможно, именно эта воля стала самым подлинным, что шестидесятилетний прусский фельдмаршал оставил в кампании, которую ему уже не суждено было завершить.

---

К середине декабря советское контрнаступление становилось все сильнее.

Линия Бока была прорвана на нескольких участках. Командующие армиями один за другим звонили, просили разрешения на отход, подкреплений, зимней формы, всего того, чего он не мог дать.

В этих разговорах он снова и снова повторял одно:

— Держаться. Держаться тем, что у вас есть. Не допускать беспорядочного отхода.

Это был приказ Гитлера, и в тот момент это был единственный приказ, который он сам мог отдать.

Но он знал: на другом конце этих линий стоят солдаты в тонкой форме, роющие мерзлую землю при минус тридцати, артиллеристы, распределяющие последние снаряды по позициям, люди с окоченевшими руками на винтовках, ожидающие рассвета.

Он приказал им держаться.

Они держались.

Где-то удержали, где-то нет. На одних участках линия отошла, на других стабилизировалась. На зимней карте она дрожала, как слишком туго натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть и в то же время снова натягивавшаяся в другом месте.

Бок каждый день стоял у карты, смотрел на эту дрожащую линию и делал все, что мог.

18 декабря пришел звонок из штаба сухопутных войск.

Звонил не Гальдер, а адъютант Браухича. Голос был ровным, формулировки официальными:

— Фюрер принял решение изменить командование группой армий «Центр». Фельдмаршал Бок в ближайшие дни оставляет должность, его сменит генерал-фельдмаршал Клюге. Фельдмаршалу Боку выражается благодарность за вклад в операцию.

Бок положил трубку и долго сидел в кресле.

Желудок уже не болел. Или он больше не чувствовал боли.

Он встал, подошел к окну и в последний раз посмотрел на дорогу за усадьбой, уходившую на восток. Снег на дороге лежал глубокий, без колей и следов, белым полотном уходя к далекому лесу.

Эту дорогу он не прошел до конца.

В дневнике 18 декабря он оставил последнюю строку дня, спокойную и короткую, словно давно подготовленное заявление:

«Я снят с должности. Этот день рано или поздно должен был прийти».

Затем он закрыл дневник, начал собирать личные вещи и готовить передачу командования.

Во дворе все еще шел снег, ветви берез дрожали на холодном ветру.

Бок вышел из дома и некоторое время стоял в снегу, подняв лицо, давая снежинкам падать на кожу.

Это чувство было холодным, настоящим и впервые за всю долгую кампанию чем-то похожим на облегчение.

Не облегчением победы и не облегчением поражения, а тихой легкостью, которую человек может почувствовать только в усталости, когда наконец получает право опустить груз.

Глава 37. Южный фланг Гудериана

Глава 37. Южный фланг Гудериана

Октябрь 1941 года. Под Тулой.

Тула — промышленный город примерно в ста девяноста километрах южнее Москвы.

Этот город был известен производством оружия. С XVI века он оставался одним из главных оружейных центров России: ружья, пушки, клинки, каски на протяжении столетий уходили с его заводов в каждую русскую войну. В 1941 году тульские заводы все еще работали. Под грохот немецких орудий рабочие продолжали выпускать детали для танков Т-34, противотанковые пушки и винтовки.

2-я танковая группа Гудериана подошла к городу с юга в конце октября.

Его целью было обойти Тулу, перерезать связь Москвы с югом и вместе с другими частями группы армий «Центр», наступавшими с севера, замкнуть кольцо вокруг Москвы. Саму Тулу, как он считал, можно было оставить на потом.

Но Тула отказалась быть обойденной.

---

Оборону Тулы организовывал отдельный полк НКВД вместе с тульским рабочим ополчением. Общая численность составляла всего несколько тысяч человек. Командовал этой группировкой офицер НКВД по фамилии Воронин. У него не было опыта управления крупными операциями, но было другое: он понимал, что значит падение Тулы.

29 октября передовые части Гудериана впервые попытались ворваться в город.

Советская оборона оказалась неожиданно упорной. Рабочие-ополченцы с винтовками держались за баррикадами на улицах, противотанкисты за первой линией тщательно подготовили перекрестные секторы огня, и сам город превратился в мясорубку для немецких танков.

Первая атака провалилась.

Гудериан не пал духом. Он изменил направление удара и попытался обойти город с восточного фланга.

Вторая атака тоже провалилась.

Третья, четвертая... Каждый раз Тула стояла как вбитый в землю стальной штырь. Его танковая группа снова и снова ударялась о него, отскакивала назад и теряла танки и боеприпасы, которых и так оставалось мало.

---

Дневник Гудериана этого периода — один из текстов, лучше всего показывающих характер этого генерала.

Он не был человеком, привыкшим к поражению. В Польше, во Франции, в первые месяцы кампании против СССР его танковые группы почти никогда не задерживались на одном месте дольше двух дней. Скорость, маневр, обход сильных пунктов — это была его тактическая философия и его способ жить.

Тула изменила все.

31 октября он записал: «Тула по-прежнему не взята. Я не понимаю, почему этот город держится так долго. Упорство защитников превосходит мои ожидания. Но больше всего тревожит то, что моя группа уже не может нести новых потерь. Перед каждой атакой города я вынужден считать, сколько у меня осталось».

5 ноября: «Третья атака города не удалась. Расход боеприпасов огромен, снабжение еще не подошло. Прошу тыл ускорить перевозку. Жду ответа».

10 ноября: «Снабжение все еще не пришло. Более половины моих танков стоит на дорогах из-за отсутствия горючего и запасных частей. Я приказал сосредоточить все имеющееся горючее у передовых частей, остальным ждать. Это ожидание душит меня, но другого выбора нет».

Слово «ждать» повторялось в его дневнике снова и снова, так часто, что он сам однажды заметил это и записал: «Я вижу, что слишком много раз пишу в дневнике "ждать". Это не похоже на меня. Но такова реальность».

---

Трудности Гудериана в тот момент были многослойными.

Первая — силы. Его группа тяжело износилась во время возвращения с Украины на север. Число исправных танков упало с почти четырехсот в начале сентября до менее двухсот в конце октября. Пехотные части также понесли серьезные потери; во многих ротах фактическая численность была меньше половины штатной.

Вторая — снабжение. От Польши через Украину до центральной России его линия снабжения растянулась почти на две тысячи километров. Железнодорожных мощностей не хватало, а автоподвоз почти парализовался в грязи. Иногда войска ждали три-пять дней, чтобы получить горючее, а горючее — кровь танковой группы. Без горючего танк становится куском железа.

Третья — погода. Октябрьская грязь, ноябрьская мерзлая земля, затем все более низкая температура. У солдат не было зимней формы, смазка в танках густела на холоде, двигатели уже при минус десяти начинали запускаться с трудом, а при минус двадцати многие машины вообще не могли двигаться.

Четвертая — сама Тула. Гарнизон города под ударами трех его танковых дивизий так и не рухнул. Защитники использовали городскую застройку для глубокой обороны, ставили на улицах бесчисленные противотанковые точки и почти лишили смысла тактику танкового удара, которой Гудериан гордился. В городе танк тяжел и уязвим; каждая улица может стать смертельной ловушкой.

Все четыре трудности одновременно легли на плечи Гудериана.

---

В середине ноября Гудериан принял решение: отказаться от фронтального штурма города и попытаться обойти Тулу с двух сторон, перерезав ее линии снабжения и заменив штурм блокадой.

Тактически это был правильный выбор. Но в более широкой стратегической картине он означал, что Тула в ближайшее время не падет, а его танковая группа не выполнит первоначальную задачу: обойти Тулу и ударить по южному флангу Москвы.

Он доложил об этом Боку коротко и прямо: «Штурм Тулы не удался. Перехожу к обходному окружению, перерезаю внешние связи Тулы и одновременно сосредоточиваю имеющиеся силы для продвижения севернее города, чтобы сохранять давление на южный фланг Москвы».

Получив доклад, Бок некоторое время молчал в телефонной трубке, затем сказал:

— Выполняйте.

Оба понимали, что это значит. Южные клещи операции «Тайфун» уже не смогут развиваться по плану из-за Тулы.

---

В это же время в самой Туле произошло маленькое событие.

Рабочий тульского завода Георгий Петров, сорока двух лет, до войны на оружейном заводе выпускал детали для винтовок. После начала войны он вступил в рабочее ополчение и был поставлен на позицию в южном предместье, охранять улицу, ведущую к центру.

Одной ноябрьской ночью он написал в окопе письмо семье: «Мама, я здесь держу оборону. Немцы снаружи бьют каждый день, но мы их не пустили. Не знаю, сколько сможем держаться, но пока я здесь, буду держаться. Тулу нельзя отдавать. Если Тула падет, Москва...»

Он не дописал фразу, потому что боялся писать ее конец.

Он передал письмо почтальону, вернулся в окоп, взял винтовку и продолжил ждать рассвет.

Письмо дошло через три недели. Сам Петров тоже выжил: удержал свою улицу, удержал Тулу и дожил до конца войны.

А Гудериан ходил под Тулой туда и обратно, но так и не вошел в нее.

---

В конце ноября части Гудериана продвигались севернее Тулы, с востока, и одно время подошли к Сталиногорску, оставив до Московской кольцевой дороги около ста километров.

Это был ближайший к Москве момент его кампании.

Но и на этом направлении сопротивление Красной армии было упорным и со временем становилось все сильнее. Перед ним начали появляться части, переброшенные из Сибири. Солдаты в плотной зимней форме, с оружием, сохранявшим работоспособность на морозе, отличались от многих советских частей, с которыми он сталкивался раньше. Это были не остатки разбитых соединений, наскоро склеенные заново, а обученные, подготовленные свежие войска.

В конце ноября Гудериан писал Боку: «Качество советских войск перед фронтом заметно выросло, обнаружены сибирские части. Моя группа полностью измотана, возможность дальнейшего продвижения быстро уменьшается. Требуется немедленное пополнение или остановка наступления».

Ответ Бока: продолжать движение.

Гудериан продолжил движение.

Его танки, стальные машины, прошедшие почти шесть тысяч километров, гудели двигателями при морозе ниже минус двадцати, гусеницами давили промерзший снег и шли вперед, вперед, вперед.

---

5 декабря началось советское контрнаступление.

Группа Гудериана приняла удар одной из первых. Советские войска атаковали со стороны Тулы и с севера, фланги 2-й танковой группы за одну ночь оказались под давлением, часть позиций была потеряна.

В дневнике в тот день Гудериан записал: «Сегодня советские войска контратакуют. Моя группа вынуждена отходить. Это первый раз в моей жизни, когда я приказал своим войскам идти назад».

Он не написал, что чувствовал.

Но строка «первый раз приказал своим войскам идти назад» уже говорила все.

---

После этого группа Гудериана под непрерывными советскими ударами постепенно отходила на юго-запад. Тула так и не пала. Она оставалась занозой на линии его движения, заставляя каждую операцию на южном направлении обходить ее и дробить силы.

В конце декабря Гитлер приказом «не отступать» пытался силой стабилизировать фронт. Во время телефонного совещания с Гитлером Гудериан прямо сказал, что его части при морозе ниже минус тридцати, без зимней формы и снабжения, не могут выполнить приказ «не отступать».

— Солдаты окоченели, — сказал он. — Их винтовки не стреляют, танки не запускаются. Я не могу приказать им удерживать позицию, которую не выдерживает их тело.

Гитлер некоторое время молчал в трубке, затем сказал:

— Значит, вы говорите мне, что неспособны выполнить задачу.

Гудериан ответил:

— Я говорю вам о реальности.

Этот разговор стал началом разрыва между Гудерианом и Гитлером. 26 декабря Гудериан был снят с должности командующего 2-й танковой группой за «неповиновение приказу».

Он покинул все, что создал на поле боя: танки, которые гнал через тысячи километров, фронт, за который воевал полгода.

Его отправили в Германию, на некоторое время без должности, ждать нового назначения.

В дневнике в тот день он написал только одну фразу: «Тулу я не взял. Это будет одним из тех дел моей жизни, за которые я не смогу себя простить».

Он не прощал себе не само поражение, а солдат, погибших ради штурма Тулы, и зимнюю форму и снабжение, которых он так и не смог им дать.

Таков был Гудериан. Такова была самая глубокая трещина между ним и этой войной.

---

Оглянемся назад на путь Гудериана в 1941 году.

22 июня он повел 2-ю танковую группу через Буг и начал эту кампанию. Тогда он был уверен, полон наступательного импульса и жажды победы. У его группы было почти тысяча танков, обученные танкисты и тактическое превосходство, отточенное в Польше и Франции.

Затем были Минск, Смоленск, приказ о повороте на юг, который вызвал его ярость, украинский чернозем, Киевское окружение, возвращение на север через грязь, «Тайфун», Вязьма, Тула.

На каждом этапе он двигался вперед. Но на каждом этапе тот Гудериан, который 22 июня перешел Буг, незаметно терял что-то.

Танки. Солдат. Скорость. Уверенность в прямом движении вперед.

Под Тулой он потерял последнее, чем особенно гордился: он больше не мог заставить свою танковую группу свободно нестись туда, куда хотел. Тула стала зеркалом, в котором отразились все раны, накопленные им и его группой за шесть месяцев.

Зеркалом, в которое он не хотел смотреть, но должен был.

---

Однако уход Гудериана был не концом этой истории и даже не концом его собственной истории.

В 1943 году Гитлер снова призовет его и назначит генерал-инспектором бронетанковых войск; он будет участвовать в подготовке Курского сражения. В конце войны его назначат начальником Генерального штаба сухопутных войск, и в последней безнадежности он попытается организовать сопротивление немецкой армии.

Но это уже другой рассказ.

В эту зиму 1941 года под Тулой история была такой: генерал бросил все, что имел, на город, потерпел неудачу и при морозе в минус тридцать отдал приказ своим войскам идти назад.

Этот приказ был самым трудным приказом в его жизни.

И, возможно, самым честным.

---

Тула за всю войну так и не пала.

В декабре 1941 года советское контрнаступление вернуло большинство позиций вокруг города, и немцы полностью ушли от его окружения. После войны Тула получила звание «город-герой» и вошла в число городов, особо отмеченных в советской военной памяти.

Георгий Петров, тот рабочий-ополченец, пережил войну и продолжал работать на оружейном заводе до пенсии. Он редко говорил о войне. Только каждый год 9 мая, в День Победы, он ходил на тульскую мемориальную площадь, стоял там и смотрел на каменные плиты с именами.

На этих плитах были его товарищи, люди, которые держали окопы рядом с ним.

Каждый раз он стоял долго, а потом возвращался домой.

Внук однажды спросил его, о чем он думает, когда стоит там.

Он сказал:

— Я говорю им, что я еще здесь.

Только эта фраза.

А поля под Тулой, по которым когда-то шли танки Гудериана, после войны засеяли пшеницей. Каждую осень они становились золотыми, и ветер гнал волны хлеба к горизонту, словно эхо чего-то или забвение чего-то.

Эта земля помнит, что произошло.

И эта земля по-своему продолжает идти вперед.

---

В середине декабря, за несколько дней до своего снятия, Гудериан сделал необычную вещь.

Он лично поехал на машине по маршруту, которым его группа шла последние два месяца, от самых передовых позиций до временного медпункта в тылу.

Медпункт размещался в реквизированной крестьянской избе. Внутри было полно раненых: боевые раны, обморожения, воспаления легких. Стены избы не держали холод; медики затыкали щели всем, что находили, но температура внутри все равно была всего на несколько градусов выше нуля. Солдаты лежали на соломе, укрытые собственной формой и любыми тряпками.

Гудериан вошел и прошел между ними.

Он не произнес ободряющей речи, не выступил, не совершил никакого символического жеста. Он просто шел и смотрел на лица, иногда останавливаясь и спрашивая: «Откуда вы?» или «Когда ранены?»

Один солдат узнал его и попытался подняться. Гудериан положил руку ему на плечо и сказал:

— Лежите.

В медпункте он пробыл почти час, затем вышел, сел в машину и вернулся в штаб.

Его адъютант позднее говорил, что всю обратную дорогу Гудериан не произнес ни слова. Только в штабе он вдруг заговорил, вызвал начальника штаба и сказал:

— Отправьте еще одну телеграмму в штаб сухопутных войск. Требуйте немедленной выдачи зимней формы. Не просите, требуйте.

Начальник штаба сказал:

— На предыдущую такую телеграмму они не ответили.

Гудериан сказал:

— Отправьте еще раз.

Телеграмма ушла.

Как и все предыдущие, она не получила никакого реального ответа.

Но Гудериан ее отправил.

Он знал, что это бесполезно, и все равно отправил.

Это была последняя вещь, которую командир мог сделать в пределах своей власти. Сделать — не значит добиться результата; не сделать — значит наверняка ничего не получить.

Он выбрал сделать.

Пусть даже это была всего лишь телеграмма без ответа.

---

Много лет спустя в своих мемуарах Гудериан посвятил Тульской операции довольно много страниц. Он разбирал тактические ошибки, проблемы снабжения, неверные оценки времени. Анализ был холодным, профессиональным, обоснованным.

Но в конце этих рассуждений он написал абзац, совсем не похожий на его обычный военный стиль:

«Под Тулой я впервые по-настоящему понял, что война — это не только борьба между полководцами, не только расчет числа танков и тонн снабжения. Это также выбор обычных людей, стоящих в городе: рабочих, ополченцев, солдат, их тел и их воли. Тула не была взята не потому, что мои тактические ошибки были столь велики, а потому, что люди, оборонявшие ее, решили не отступать. Перед таким выбором тактика и числа иногда бессильны».

Эти слова стали самым глубоким уважением к обороне и стойкости со стороны генерала, прославившегося наступлением и скоростью.

Чтобы понять это, ему потребовалась целая зима под Тулой.

Цена была высокой.

Но понимание было настоящим.

Глава_38_Приходит_мороз

Глава 38. Приходит мороз

Конец ноября 1941 года. Центральная Россия.

Температура за одну ночь упала ниже минус двадцати.

Без предупреждения, без перехода. Накануне ночью было всего минус восемь, а утром термометр уже показывал минус двадцать три. К полудню — минус двадцать шесть. К вечеру — минус двадцать девять.

Солдат 17-й танковой дивизии Фриц Хольман из Гамбурга записал в дневнике то утро: «Когда я проснулся, мне показалось, что у меня исчезло лицо. Потом понял: оно замерзло, я его не чувствую. Я закрыл лицо руками и долго, очень долго ждал, пока вернется боль. Когда боль пришла, значит лицо еще было на месте, значит я был жив. В тот миг я воспринял боль как хорошую новость».

Это ощущение — считать боль хорошей новостью — стало одним из самых распространенных состояний немецких солдат той зимой.

Пока еще можешь чувствовать боль, значит еще не замерз насмерть.

---

До прихода настоящего мороза немецкие солдаты уже терпели холод.

Октябрьская сырость и первые ноябрьские заморозки давно дали понять, что зима идет. Но они верили, или им велели верить, что зимняя форма скоро прибудет. По частям ходили слухи: зимняя форма уже в пути, зимняя форма будет на следующей неделе, зимняя форма идет из Германии.

Но зимняя форма не приходила.

Она действительно была сшита, действительно погружена в поезда и действительно двигалась к Восточному фронту. Но железнодорожных мощностей не хватало, боеприпасы, горючее и продовольствие занимали почти все перевозки, зимнюю форму снова и снова отодвигали в конец списка приоритетов, снова и снова выгружали на промежуточных станциях, где она ждала следующего состава.

А та зима поездов не ждала.

---

Что значит отсутствие зимней формы, можно выразить цифрами.

При минус двадцати солдат в тонком летнем обмундировании, если не двигается и находится на открытом воздухе, за сорок минут теряет тепло тела до опасного уровня.

При минус тридцати это время сокращается до двадцати минут.

При минус сорока — температуры, которой достигали самые холодные ночи той зимы в России, — до десяти минут.

Это не описание смерти от холода, а описание потери боеспособности. Солдат, у которого пальцы настолько окоченели, что он не может нажать на спусковой крючок; солдат, который из-за холода не может сосредоточиться; солдат, который тратит все силы только на сохранение тепла, — уже не солдат, способный воевать.

Мороз разрушал боеспособность немцев эффективнее, чем любая советская дивизия.

---

Карл Винтер, тот молодой ефрейтор-танкист из двадцать пятой главы, из-под Мюнхена, с невестой, ожидавшей его дома, пережил первый день «Тайфуна», пережил Вяземское окружение, пережил распутицу и дожил до конца ноября.

Потом пришел мороз.

Утром 28 ноября его танк не завелся. Моторное масло за ночь при минус двадцати семи полностью загустело, коленчатый вал не проворачивался, двигатель умер. Винтер и экипаж выбрались из танка и почти два часа прогревали двигатель паяльной лампой. Два часа на открытом поле при минус двадцати семи, без укрытия; теплым был только огонь лампы.

Перчатка у него была протерта, на указательном пальце правой руки появилось обморожение второй степени. Санитар роты перевязал палец и сказал не подвергать руку холоду. Винтер кивнул, а в тот же день после полудня снова сел в машину, снова повел ее, снова медленно двинулся по дороге к Москве.

В письме невесте он написал: «Маргарет, я повредил палец, но это не серьезно, не волнуйся. Здесь холодно, холоднее, чем ты можешь представить. Я скучаю по тебе. Когда вернусь, мы сразу поженимся, больше не будем ждать».

Это было последнее письмо, которое он написал.

7 декабря, на второй день советского контрнаступления, его танковая рота при отходе попала под советский артиллерийский огонь. Танк Винтера получил прямое попадание. Он погиб при взрыве, ему было двадцать два года.

Маргарет получила извещение о смерти в конце декабря, в тот же день, когда пришло его письмо.

Она перечитывала его много раз, затем сложила и положила рядом с их общей фотографией.

Она хранила это письмо до 1993 года, когда умерла в восемьдесят два. Письмо все еще лежало рядом с фотографией.

---

Мороз был испытанием не только для солдат, но и для машин.

Немецкое вооружение и техника проектировались для европейского климата, не для русской зимы.

Танковая смазка при температуре ниже минус пятнадцати начинала густеть, а ниже минус двадцати пяти почти переставала течь. Танкисты научились перед каждым запуском прогревать нижнюю часть двигателя открытым огнем, но это требовало времени и создавало риск пожара. Несколько танков так и загорелись.

Затвор винтовки в сильный мороз мог клинить из-за сжатия металла. Солдаты обнаружили, что животный жир вместо стандартной смазки позволяет винтовке работать при низкой температуре, но животный жир не входил в снабжение, его нужно было искать самим.

Автомобильные двигатели тоже плохо запускались в мороз. Транспортные части оставляли моторы работать всю ночь, не глуша их, но это пожирало горючее, которого и так не хватало. Если двигатель глушили, утром его часто приходилось запускать час-два, а иногда он не заводился вовсе.

Наконец, связь. Батареи полевых телефонов на морозе быстро выходили из строя, частоты радиостанций смещались от низкой температуры, и иногда две части, работавшие вроде бы на одной частоте, не могли связаться. В ключевые моменты такие обрывы связи приводили к катастрофическим последствиям.

---

Гитлер в конце осени и начале зимы 1941 года относился к восточному морозу так, что это ставило генералов в тупик.

Он знал, что мороз придет. Нельзя сказать, что он ничего не знал о русской зиме: он читал историю Наполеона, читал описания русского похода и понимал, что эта зима значила для французской армии.

Но он верил, что французы проиграли из-за недостатка воли. Немецким солдатам воли не недостает. Воля может победить мороз.

Это была одна из коренных ошибок его военного мышления: он подчинял законы материального мира воле. В его мире армия с достаточной волей могла вынести любой холод, нажимать на спусковой крючок окоченевшими пальцами, заставлять остановившийся двигатель снова работать.

Генералы знали, что это неправда.

Они знали: минус тридцать есть минус тридцать, и как бы сильна ни была воля солдата, физиологический предел человеческого тела при такой температуре нельзя преодолеть духом.

Но большинство из них, докладывая Гитлеру, смягчало эти факты. Они выбирали туманные формулировки для описания потерь от холода, ставили обморожения в второстепенные пункты, а не в заголовок.

Потому что знали: за правду можно получить обвинение в пораженчестве, снятие с должности, военный суд.

Гудериан был одним из немногих, кто выбрал говорить прямо. Его конец уже описан в предыдущей главе.

---

В конце ноября на одном из совещаний в верховном командовании штабной офицер представил статистический отчет о потерях от обморожений на Восточном фронте.

Отчет показывал: с середины ноября небоевые потери немецких войск на Востоке от обморожений уже превысили боевые потери за тот же период. В некоторых дивизиях доля обмороженных превышала пятнадцать процентов штатного состава.

Гитлер прочитал отчет, отодвинул его и сказал:

— Это трусливые оправдания. Настоящий солдат не теряет боеспособности из-за холода.

В комнате никто не заговорил.

Отчет положили в архив. Никаких реальных действий он не вызвал.

---

Но морозу было безразлично мнение людей.

Он продолжал приходить, углубляться, забирать из боевого строя одного солдата за другим. Не пулей, не снарядом, а температурой.

Герман Гебель, старый солдат, уже появлявшийся в двадцать пятой главе, четыре месяца лежавший под Верденом, теперь, в сорок два года, служил в одной из пехотных рот группы армий «Центр». В конце ноября он писал сыну:

«Сын, я был под Верденом в 1916 году. Это тоже был ад, но другой ад. Под Верденом было холодно, но не так. Здесь холод входит в кости, он заставляет чувствовать, будто ты каменеешь изнутри наружу. Нескольких моих товарищей уже отправили в медпункт из-за обморожений, возможно, они больше не вернутся».

Он остановился, а потом добавил: «Но я еще здесь. Не знаю почему, но я еще здесь».

Гебель пережил эту зиму и всю войну, вернулся домой, стал мельником и прожил до семидесяти девяти. Он почти никогда не говорил о войне. Лишь однажды, уже в старости, кто-то спросил его, что больше всего запомнилось.

Он долго молчал, потом сказал:

— Та зима. Не бои, а холод. Я помню этот холод до сих пор. Прошло столько лет, а тело помнит.

Потом сказал:

— Человек должен давать человеку тепло. Война дает человеку холод. Это в ней самое худшее.

---

В декабре температура продолжала падать.

На подступах к Москве, на самых передовых позициях в двадцати семи километрах от города, немецкие солдаты рыли в мерзлой земле мелкие стрелковые ячейки, строили из веток и тряпок укрытия, которые едва защищали от ветра, прижимались друг к другу, согреваясь телом. Их форма была усилена чем попало: трофейными советскими ватниками, гражданскими одеялами, шкурами павших лошадей, любым материалом, который хоть немного удерживал тепло.

Они уже не выглядели как армия. Скорее как люди, пытающиеся выжить в пустыне холода.

Но они все еще воевали.

Не потому, что верили в победу, а потому что бой оставался единственным, что они могли делать. Бой заставлял кровь двигаться, тело выделять тепло и давал в этом бескрайнем холоде хоть какое-то доказательство жизни.

В ночь на 5 декабря, когда началось советское контрнаступление, немецкие солдаты на передовых позициях услышали в темноте артиллерийский грохот с востока. Он становился гуще и ближе, затем на снегу появились фигуры в белых маскхалатах.

Они подняли окоченевшие руки, подняли винтовки, которые еще едва стреляли, и открыли огонь.

За их спиной было двадцать семь километров. За спиной была Москва. За спиной был конец этой войны, или начало, или нечто, чему они не могли дать имя.

Они стреляли, отходили, снова стреляли и снова отходили.

Мороз уже отнял у них слишком многое.

Но мороз не отнял последнего: способности в крайнем отчаянии все равно делать следующее необходимое действие.

Это была первобытная человеческая стойкость, не связанная с армией, идеологией или победой.

Просто жить, продолжать жить, при минус тридцати продолжать жить.

---

С другой стороны мороза существовал парадокс, который нужно отметить.

Для советских солдат тот же мороз был совсем другим опытом.

Части, переброшенные из Сибири, солдаты, проведшие всю осень в лагерях при минус сорока, воспринимали холод иначе, чем немецкие противники. Их зимняя форма была рассчитана на такую температуру, оружие — на такую температуру, тело за годы жизни в холоде выработало определенную приспособленность.

Для них минус двадцать с лишним был не пыткой, а своей средой.

Советский солдат из Иркутска Ефимов после войны говорил в интервью: «Той зимой мы пришли под Москву, увидели немцев и я понял: эту битву мы выиграем. Не потому, что мы такие сильные, а потому что они были в таком виде: полумертвые от холода, сидят, винтовку удержать не могут. Мы воевали, а они выживали».

Эта асимметрия стала одной из решающих асимметрий той зимы.

Не количество танков, не калибр орудий, не число дивизий, а ватник, перчатки, валенки решали, кто воюет, а кто только борется за жизнь.

Война в конце концов всегда возвращается к самым простым вещам.

---

К середине декабря, по мере развития советского контрнаступления, немцы начали отходить на многих участках.

Позиции, только что вырытые в снегу и мерзлой земле, бросали. Солдаты поднимали оружие и шли на запад. Это не было бегством, это был организованный отход, но отход все равно оставался отходом: в сторону, откуда они пришли, с возвращением пяди за пядью земли, оплаченной жизнями.

Командир отделения Вальтер Шнайдер, двадцати девяти лет, записал в дневнике во время отхода:

«Мы начали идти назад. Назад. Эти слова я за последние шесть месяцев не писал и не думал. Мы все время шли вперед: из Польши, из Франции, от границы, все время до сюда. Теперь идем назад. Не знаю, временно это или... не знаю. Знаю только, что каждый шаг режет ноги как ножом, в перчатке два пальца уже ничего не чувствуют, в отделении не хватает трех человек. Они не пойдут назад, потому что уже остались в этой земле».

Он остановился, затем добавил строку:

«Но я все еще иду».

Шнайдер пережил всю войну и стал после нее учителем истории в средней школе в Кельне. Он преподавал тридцать лет и вышел на пенсию в 1987 году. На уроках он никогда не рассказывал о собственном военном опыте, только излагал факты.

Однажды ученик спросил его: если бы можно было вернуться в прошлое, захотел бы он изменить то, что произошло?

Он долго молчал, потом сказал:

— История не знает сослагательного наклонения. Я могу сказать только одно: той зимой я выжил. Поэтому сегодня стою здесь. А все остальное... судить вам.

---

Но самым суровым в том холоде для немцев была не сама зима 1941 года, а факт, который она раскрыла.

Когда в июне началась операция «Барбаросса», все планы строились на одной предпосылке: война закончится до прихода зимы. Эта предпосылка начала шататься уже в июле, была поставлена под сомнение в августовских спорах, еще дальше отодвинута Киевским сражением в сентябре, истерта октябрьской грязью и окончательно рухнула, когда в конце ноября пришел мороз.

Это крушение стало уроком о расстоянии между планом и реальностью, уроком о гордости военного предвидения и уроком о соотношении материальной основы и силы воли.

Солдат без зимней формы при минус тридцати, как бы сильна ни была его воля, не может долго сохранять боеспособность. Это не трусость. Это физика.

Гитлеру потребовалось много времени, чтобы признать это, если он вообще когда-либо признал.

Но солдаты, потерявшие пальцы рук, пальцы ног и товарищей в русскую зиму, запомнили это телом навсегда.

---

Фриц Хольман, тот гамбургский солдат, который утром счел боль хорошей новостью, в конце декабря написал домой фразу, одну из самых трогательных за всю эту зиму:

«Мама, теперь я понял: холод — это не только температура. Холод — это расстояние, расстояние от теплых вещей. Я очень далеко от дома, поэтому мне холодно. Не только потому, что нет ватника, а потому что слишком далеко, слишком далеко».

После войны он вернулся в Гамбург, в теплое место, в дом матери.

Его сестра позднее вспоминала: в первый вечер после возвращения он сидел у печи и ничего не говорил, только смотрел на огонь. Смотрел долго, потом повернул голову и сказал:

— Тепло.

Всего одно слово.

Но это слово было заработано целой русской зимой.

Глава_39_Самый_близкий_момент

Глава 39. Самый близкий момент

27 ноября 1941 года. Красная Поляна.

В тот день после полудня разведывательный взвод 2-й танковой дивизии поднялся на пологий склон севернее деревни.

На вершине росло несколько берез, стволы низко шумели на холодном ветру. Командир разведвзвода Ганс фон Хорн лег в снег, поднял бинокль и посмотрел на восток.

Он немного помолчал, затем передал бинокль заместителю и сказал:

— Посмотрите.

Заместитель взял бинокль и тоже некоторое время молчал.

— Москва, — тихо сказал он. — Ее действительно видно.

С этого склона у Красной Поляны в ясную погоду через бинокль можно было увидеть очертания Москвы. Здания были размыты и далеки, как горы на тушевом рисунке, но они действительно были там: церковные шпили, прямоугольные корпуса зданий, а по рассказам — даже красная звезда на одной из кремлевских башен в закатном свете.

Двадцать семь километров по прямой.

Это был самый близкий к Москве момент всей кампании.

---

Но этот склон был не конечной точкой, а вершиной иллюзии.

2-я танковая дивизия в тот момент имела только двадцать три танка, из них шесть — с разными механическими неисправностями, готовыми в любой момент остановить машину на дороге. Пехотный батальон по штату должен был иметь семьсот человек, фактически было триста восемьдесят один. Боеприпасов едва хватало на два дня, горючего — меньше чем на три.

Фон Хорн опустил бинокль, достал карту, поставил маленький кружок у Красной Поляны и посмотрел на расстояние от этого кружка до Москвы.

Двадцать семь километров.

В июне танковые войска прошли бы это за одно утро.

Той зимой это было совсем другое расстояние.

---

Эти двадцать семь километров во всей истории операции «Барбаросса» получили почти символический смысл.

Это было самое близкое и самое далекое расстояние.

Самое близкое — потому что само число говорило за себя: двадцать семь километров, с холма через бинокль видны здания Москвы, по карте это уже подступы к городу.

Самое далекое — потому что между этими двадцатью семью километрами стояла оборона, заново собранная Жуковым, свежие войска из Сибири, тридцатиградусный мороз и собственный предел немецкой армии, уже израсходовавшей большую часть боевой силы.

Эти двадцать семь километров были расстоянием, которое видно, но нельзя перейти.

---

Командир 2-й танковой дивизии генерал Рудольф Виль 28 ноября отправил наверх прямой доклад об обстановке.

Он писал: «Дивизия вышла к Красной Поляне, примерно в двадцати семи километрах от Москвы. Личный состав дивизии достиг предела боеспособности; силы, боеприпасы и горючее, необходимые для дальнейшего продвижения к Москве, имеются в крайне недостаточном количестве. При нынешних условиях дивизия не способна самостоятельно выполнить прорыв к Москве. Прошу подкреплений или разрешения перейти к обороне на месте».

Этот доклад был зарегистрирован в штабе группы армий «Центр» и переслан в штаб сухопутных войск.

Получив его, Бок сделал на полях пометку: «Обстановка соответствует действительности. Части по всему фронту сталкиваются с теми же трудностями».

Ответ штаба сухопутных войск был привычно расплывчат: продолжать давление, искать возможности прорыва.

Ни подкреплений. Ни горючего. Ни зимней формы.

Только фраза: «продолжать давление».

---

Но место этих двадцати семи километров было не только цифрой для генералов.

В деревне Красная Поляна жили несколько десятков русских крестьянских семей. Когда немцы вошли в деревню, большинство жителей уже ушло. Остались только старики и те, кто не мог двигаться.

Семидесятитрехлетняя Акулина Семеновна плохо ходила и не смогла уйти вместе с другими. Она спряталась в погребе своего дома и слушала, как немецкие сапоги ходят по полу над головой, как люди говорят на непонятном языке, как где-то в деревне время от времени звучат выстрелы и команды.

Она просидела в погребе почти неделю. Там были картошка и соленья, этого хватало, чтобы выжить. Каждый день в темноте она считала время и ждала.

Чего ждала? Она сама не могла бы сказать. Просто ждала.

В начале декабря немцы начали отходить, деревня снова затихла. Она выбралась из погреба и увидела, что немцы ушли, что в деревне остались пулевые отверстия и брошенное снаряжение, что половину ее деревянного забора сожгли на топливо.

Через несколько дней пришли советские войска.

Молодой красноармеец увидел ее у въезда в деревню, подошел и спросил:

— Бабушка, ты одна? Ты как?

Акулина посмотрела на него, на советскую форму, только кивнула и сказала:

— Я еще здесь.

Потом она говорила соседям, что эти слова были самыми настоящими словами в ее жизни.

Не «я в порядке», не «спасибо, что освободили», а просто: «я еще здесь».

Быть здесь — уже все.

---

В этот самый близкий момент возникает большой исторический вопрос: что было бы, если бы немцы прошли эти двадцать семь километров?

Многие историки обсуждали это, и ответ не так прост, как часто кажется.

Падение Москвы не обязательно означало бы распад Советского Союза. Сталинское правительство уже имело запасной центр управления в Куйбышеве, советская промышленность уходила за Урал, войска на Дальнем Востоке оставались целыми, а гигантская стратегическая глубина СССР сохранялась. Потеря города, каким бы огромным ни было его символическое значение, не равнялась капитуляции государства.

Кроме того, даже если бы немцы прошли эти двадцать семь километров, они вошли бы в город, уже подготовленный к уличным боям: в город, где каждая улица имела укрепления, а каждый дом мог стать опорным пунктом. Штурм Москвы стал бы другой битвой за Сталинград, а через год Сталинград покажет немцам, что означает городская война.

Все это, конечно, только предположения историков.

История пошла не этой дорогой. Немцы остановились в двадцати семи километрах и начали отходить.

Но эти двадцать семь километров как число и как расстояние навсегда остались в памяти войны.

Это доказательство «почти», начало всех «если», отметка, оставленная историей в момент поворота.

---

В конце ноября, в самый близкий момент, Бок в штабе в Борисове каждый день смотрел на этот рубеж на карте и снова считал.

Двадцать семь километров.

Рядом лежал свежий доклад о снабжении: горючего мало, расход боеприпасов превышает пополнение, исправность танков продолжает падать, потери от обморожений растут.

Он положил этот доклад рядом с картой. Две группы чисел оказались рядом: одно расстояние и все остальные цифры.

В дневнике он написал: «Двадцать семь километров. За всю жизнь ни одно расстояние не вызывало во мне одновременно столько надежды и столько отчаяния. Надежды — потому что оно так близко; отчаяния — потому что я знаю: у меня уже нет ничего, чем можно было бы пройти его».

Это была одна из самых откровенных фраз его дневника.

На следующее утро он все равно встал, вошел в картографическую комнату и отдал приказ продолжать продвижение.

Его воля была упрямее его суждения.

Или, точнее, чувство ответственности заставляло его продолжать даже тогда, когда суждение уже дрогнуло.

Это не было героизмом. Это был выбор профессионального военного внутри рамок своей служебной обязанности.

---

5 декабря советские войска перешли в контрнаступление.

2-я танковая дивизия отступила от Красной Поляны.

Двадцать семь километров снова стали тридцатью, сорока, пятьюдесятью, шестьюдесятью...

Лейтенант фон Хорн, тот молодой офицер, который на склоне поднял бинокль и увидел Москву, был ранен при отходе и отправлен в тыловой полевой госпиталь. Он выжил, после войны вернулся в Германию и работал в архитектурном бюро в Бонне до пенсии.

Он никогда публично не рассказывал о том дне у Красной Поляны.

Но, по словам дочери, под стеклом его письменного стола лежала карта, старая карта центральной России. На ней карандашом был обведен маленький кружок, а рядом написано число: 27.

Дочь однажды спросила, что означает этот кружок.

Он сказал:

— Место, где я был.

Только это.

Он больше не объяснял.

Маленький кружок и число оставались под стеклом и сопровождали его все последующие долгие годы. Только после его смерти, разбирая вещи, дочь достала карту, внимательно посмотрела и постепенно поняла вес этой цифры.

Двадцать семь.

Самое близкое и самое далекое.

---

Остановимся здесь и отведем взгляд от этих двадцати семи километров к более широкой картине.

В конце ноября 1941 года положение всего Восточного фронта было таким:

На севере Ленинград уже два месяца находился в блокаде, мирные жители боролись с голодом, а группа армий «Север» по приказу Гитлера отказалась от штурма и ждала в осаде.

На юге группа армий «Юг» Рундштедта под Ростовом подверглась советскому контрудару и была вынуждена оставить город; за это сам Рундштедт был снят Гитлером.

В центре группа армий Бока во всех направлениях дошла до предела и у Москвы образовала шаткую передовую линию.

Эта линия шла от Калинина на севере через Красную Поляну в центре к Туле на юге. Это была линия без глубины, линия, которая могла быть прорвана в любой момент.

Но по другую сторону стояли Москва, Сталин, Жуков, солдаты, пришедшие из Сибири, тридцатиградусный мороз и воля Советского Союза, который за почти шесть месяцев ударов все еще не рухнул.

Между этими двумя линиями и лежали двадцать семь километров.

---

В этот момент отдельно стоит описать положение одного человека.

Его звали Клаус Вернер, ему было двадцать четыре года, он служил радистом в 4-й танковой группе. Его работа заключалась в передаче телеграмм и голосовых сообщений между штабом и передовой. Каждый день он видел больше информации, чем обычный солдат.

Из этих ежедневных сообщений он складывал картину, возможно более ясную, чем осознавали его начальники: телеграммы о критическом состоянии снабжения, ответы с отказом на просьбы о подкреплениях, статистику обморожений в частях и иногда просачивавшиеся фразы с подлинным отчаянием.

Но его служба не позволяла ему никак реагировать на эту информацию, кроме как принимать, передавать и записывать. Он был деталью коммуникационной машины. Информация проходила через него, но он не мог задержать ее, изменить ее, только смотреть, как она течет мимо его рук.

В письме родителям он писал: «Каждый день я знаю много вещей, но не могу говорить. Папа, мама, я хочу сказать вам только одно: те победные сообщения, которые вы видите в газетах, и то, что я каждый день вижу здесь, не совсем одно и то же. Не совсем».

Это письмо было задержано военной цензурой и не отправлено.

Вернер не узнал об этом. Он продолжал каждый день сидеть у своей аппаратуры, принимать и передавать сообщения и одиноко жить той зимой внутри тайны, которую не мог произнести.

Он пережил войну и после нее стал редактором местной газеты в Западной Германии. По словам коллег, он был редактором, который больше всех настаивал: читатель должен видеть правду, и был чрезвычайно чувствителен к любому искажению информации.

Никто не знал, когда и из-за чего у него возникла эта навязчивая требовательность.

---

В ночь на 5 декабря, когда советская артиллерия заговорила с востока, на всей немецкой передовой солдаты, стоявшие ближе всех к Москве, занимались разными делами.

Кто-то спал, кто-то стоял в карауле, кто-то чистил оружие, кто-то писал домой, кто-то просто лежал и смотрел в темное небо, ни о чем не думая.

Никто не знал, что означает эта ночь. Никто не знал, что в этот момент история поворачивает.

Они знали только: снаружи холодно, артиллерия бьет с востока, и начинается еще один бой.

Фон Хорн услышал этот огонь в своем стрелковом окопе. Он схватил винтовку, высунулся и посмотрел на восток.

В темноте ничего не было видно.

Но он знал: там Москва. Там место в двадцати семи километрах.

Место, которое он видел в бинокль и до которого никогда не дошел ногами.

Он крепче прижал винтовку и стал ждать рассвета в холоде.

После рассвета он начнет отходить.

Это была самая близкая к Москве ночь в его войне.

И самая далекая.

---

В ту ночь в Кремле Сталин тоже не спал.

Он сидел за письменным столом. Перед ним лежал только что полученный доклад Жукова: части контрнаступления заняли исходные позиции, артиллерия завершила развертывание, наступление начинается в назначенное время, требуется утверждение Ставки.

Сталин подписал доклад и положил перо.

Он не встал сразу, а долго сидел рядом со своей подписью.

О чем он думал, никто не знает. Никакой записи не осталось. Сопровождавшие его люди ждали в коридоре, никто не входил.

Возможно, он думал о Киеве: о шестистах шестидесяти тысячах и катастрофе, которую можно было избежать.

Возможно, о Ленинграде: городе, которому он приказал держаться, и гражданских пайках, уменьшающихся каждый день.

Возможно, о том июльском дне, о докладе, который он отодвинул, о Жукове, которому велел уйти.

Возможно, он не думал ни о чем, а просто ждал часа, когда заговорят орудия.

В 5:30 утра первый артиллерийский выстрел пришел с северо-запада от Москвы.

Сталин встал, подошел к окну и посмотрел в темное московское небо.

Он ничего не сказал.

За окном канонада становилась плотнее и ближе — нет, дальше, к западу, к немецким позициям, к тому направлению, где лежали двадцать семь километров.

Эти снаряды летели на запад.

За весь 1941 год это был первый раз, когда снаряды летели на запад.

---

Много лет спустя историки, изучавшие этот период, назовут 27 ноября 1941 года, день выхода немцев к Красной Поляне, «высшей точкой» операции «Барбаросса».

Как прилив, достигнув максимума, неизбежно отступает, так и линия в двадцати семи километрах стала максимальным уровнем немецкой военной силы на советской земле.

После этого линия начала отходить.

Отходить, отходить, медленно, неохотно, шаг за шагом.

В конце концов она отойдет до Берлина.

Но это случится через три с половиной года.

В ту зимнюю ночь 1941 года на склоне у Красной Поляны немецкие часовые еще не знали всего этого. Они знали только, что в восточном небе артиллерия меняет направление.

Всего лишь направление огня.

Но эта перемена стала одной из важнейших перемен всей войны.

В своем окопе фон Хорн слушал этот грохот и медленно закрыл глаза.

Не от усталости и не от страха, а потому что направление этого огня — с востока — вызвало в нем чувство, которому он не мог дать слов.

Так на поле боя солдат чувствует, что прилив меняется.

Сказать нельзя, но тело знает.

Наступил рассвет.

Он поднялся из окопа, стряхнул снег с формы и пошел на запад.

Глава_40_Бок_просит_остановить_наступление

Глава 40. Бок просит остановить наступление

30 ноября 1941 года. Борисов. Штаб группы армий «Центр».

В тот день после полудня Бок позвонил Гальдеру.

Это не был обычный доклад об обстановке. Перед тем как набрать номер, Бок почти час сидел один в кабинете. Перед ним лежали три доклада: доклад Гудериана о провале штурма Тулы, доклад Клюге о потерях 4-й армии и доклад Гота о том, что северное крыло достигло предела продвижения. Формулировки в трех докладах были разными, но все они вели к одному выводу.

Он сложил три доклада вместе, положил на угол стола и взял телефон.

— Гальдер, — сказал он, — мне нужно сообщить вам кое-что.

---

Разговор длился около сорока минут.

Бок говорил в своей обычной манере: коротко и прямо. Он по порядку перечислил реальное состояние группы армий «Центр»: число исправных танков, фактические потери пехотных дивизий, нехватку снабжения, статистику обморожений, оценки командующих группами. Затем сказал:

— Я считаю, что продолжение наступления на Москву уже превышает нынешние возможности группы армий «Центр». Мое предложение: перейти к обороне на достигнутых позициях, дождаться окончания зимы, пополнить и восстановить войска, а затем снова думать о дальнейших действиях.

На другом конце линии Гальдер долго молчал.

Бок ждал.

Наконец Гальдер заговорил, и Бок услышал в его голосе усталость:

— Вашу оценку я понимаю. Вашим цифрам верю. Но вы знаете, что это решение не в моей власти.

— Знаю, — сказал Бок. — Но мне нужно, чтобы вы передали эту оценку фюреру.

Снова молчание.

— Я передам, — сказал Гальдер. — Но не могу гарантировать результат.

— Знаю, — снова сказал Бок. — Мне нужно только, чтобы это было зафиксировано.

---

«Чтобы это было зафиксировано» — это была самая важная фраза Бока в том разговоре.

Он не искал изменения, он искал свидетельства. Он знал, что его предложение не примут, знал, что ответ из «Вольфсшанце» будет: продолжать наступление. Он уже слишком хорошо понимал систему и понимал, что в ней тактическое суждение командующего группой армий почти ничего не весит перед стратегической волей фюрера.

Но он все равно позвонил.

Сказать это, записать это, хотя бы оставить истории знание: в тот момент кто-то сказал, что дальше наступать нельзя.

Это не было сопротивлением, не было изменой, не было трусостью. Это был профессиональный военный, который в пределах своей власти единственным доступным способом произнес то, что считал правдой.

---

Гальдер в дневнике за этот день коротко отметил разговор:

«Звонок Бока. Считает, что продолжение наступления превышает возможности группы армий, предлагает перейти к обороне. Я объяснил ему нынешний политический и стратегический фон и сказал, что передам его мнение. Бок выразил понимание».

«Объяснил ему нынешний политический и стратегический фон» — это была особая формула в дневнике Гальдера, которой он описывал те моменты, когда ничего не мог изменить и мог лишь объяснять действительность внутри ее же рамок.

За этой фразой стояло его собственное бессилие.

---

На следующий день предложение Бока дошло до «Вольфсшанце».

Реакция Гитлера, согласно записи штаба сухопутных войск, была короткой и ясной: остановка наступления не разрешается, группа армий «Центр» должна продолжать движение к Москве, всякий приказ отказаться от наступления является пораженчеством.

Этот ответ Бок ожидал.

Он положил его в папку и сказал Грейфенбергу:

— Передайте приказ: продолжать продвижение.

Потом он подошел к карте и рядом с московским кругом, на который уже смотрел бесчисленное множество раз, карандашом написал дату: 1 декабря.

Это был последний раз, когда он написал дату на этой карте.

---

5 декабря началось советское контрнаступление.

Для Бока оно не стало полной неожиданностью. В эти дни он уже писал в дневнике, что советский контрудар «может начаться в любой момент» и что «многочисленные признаки говорят о накоплении сил противника». Он передавал эти оценки Гальдеру, Гальдер направлял их в штаб сухопутных войск, но приказы не менялись.

Когда контрнаступление началось, передовые части группы армий «Центр» оказались в худшем состоянии в худший момент: истощенные, без резервов, без зимней формы, с недостаточным снабжением. А напротив стояли свежие советские части, только что сменившие на позициях измотанные соединения.

В дневнике 5 декабря Бок написал самую короткую страницу этой войны:

«Советские войска сегодня контратакуют, прорывы на нескольких участках. Я приказал частям удерживать позиции. Ночь без сна».

Три фразы.

Последние слова: «без сна».

Это были, возможно, самые молчаливые слова, которые он оставил на бумаге за всю командную карьеру.

---

Следующие тринадцать дней стали последними тринадцатью днями командования Бока группой армий «Центр».

Советское контрнаступление добилось прорывов на многих участках, немецкая передовая была вынуждена отходить. Бок каждый день принимал и делал десятки звонков, согласовывал оборону армий, снова и снова проверял по карте, что можно удержать и что придется оставить, просил в штабе сухопутных войск подкреплений — подкрепления не приходили; просил разрешить отход — отход не разрешали; просил позволить гибкую маневренную оборону — Гитлер отвечал приказом «ни шагу назад».

Бок работал в этом все более узком пространстве, в щели между приказом и реальностью, пытаясь удержать линию, которая уже двигалась на запад.

10 декабря он снова позвонил Гальдеру. На этот раз его тон был еще прямее, чем 30 ноября:

— Если мне не разрешат гибко отходить, чтобы сокращать фронт, если мне не дадут резервы, я не смогу предотвратить более крупный прорыв. Я снова прошу полномочий.

Ответ Гальдера был тем же: он понимает, передаст, но результата гарантировать не может.

И результат был тем же.

---

16 декабря Бок отправил Гальдеру последнюю официальную телеграмму.

В ней необычайно прямо говорилось: нынешнее положение группы армий «Центр» уже превысило возможности поддерживать фронт имеющимися силами. Если немедленно не принять одну из мер — подкрепление, разрешение на гибкий отход или обе меры вместе, — группа армий столкнется с риском неконтролируемого обвала фронта.

В этой телеграмме не было обходных слов, не было служебной дипломатии. Это были самые ясные слова командира в последний момент его суждения.

Получив телеграмму, Гальдер не сразу переслал ее в штаб сухопутных войск. Он долго сидел в кабинете и смотрел на бумагу, потом все же отправил ее дальше, добавив короткую пометку: «Обстановка соответствует действительности, прошу верховное командование рассмотреть».

Через два дня из штаба сухопутных войск позвонили и сообщили Боку о снятии с должности.

---

Здесь необходимо сказать одну вещь: формальной причиной снятия Бока стало состояние здоровья.

Официальное уведомление говорило: «Ввиду состояния здоровья фельдмаршала Бока главнокомандующий сухопутными войсками принял решение назначить генерала-фельдмаршала Клюге командующим группой армий "Центр"; фельдмаршал Бок направляется на лечение».

«Состояние здоровья».

Обе стороны прекрасно понимали, что это означает. Бок действительно был болен: желудок, температура, усталость тела. Но это не было настоящей причиной. Настоящая причина заключалась в том, что он снова и снова говорил: дальше наступать нельзя. В телефонных разговорах и телеграммах он своим суждением бросал вызов воле, исходившей из «Вольфсшанце».

Его не объявили пораженцем и не отправили под суд, потому что его заслуги и старшинство делали это трудным. «Состояние здоровья» было приличным выходом, формулой, позволявшей обеим сторонам сохранить лицо.

Бок принял эту формулу и публично не возражал. Он был профессиональным военным и понимал правила игры.

Но в дневнике он записал свою версию: «Причина моего снятия не в желудке, а в том, что я высказал свое суждение. В этой армии за суждение иногда приходится платить».

---

18 декабря Бок передал командование Клюге.

Процедура была короткой, без особой торжественности. Бок передал карты, документы, доклады, попрощался со штабными офицерами и вышел из старой усадьбы, где работал несколько месяцев.

Березы во дворе уже давно стояли без листьев, голые в зимнем воздухе. Каменная дорожка была покрыта толстым снегом, и сапоги Бока скрипели на нем.

Он немного постоял во дворе, поднял голову и вдохнул холодный воздух.

Ему было шестьдесят лет. В фельдмаршальской форме он стоял в русский зимний день во дворе усадьбы, о существовании которой три месяца назад не знал, и думал о завершении важнейшей кампании своей жизни.

Эта кампания не была завершена.

Москва все еще стояла за теми двадцатью семью километрами, не пала, все еще горела своей красной звездой.

Он не выполнил свою задачу.

Это был факт.

В дневнике он оставил о нем последнюю запись:

«Я покинул группу армий "Центр". Я не взял Москву. Это факт, которого я не смогу обойти до конца жизни. Я не жалею о своих оценках, не жалею ни об одном сказанном мной "дальше наступать нельзя". Я испытываю тяжесть только из-за солдат, погибших на этой дороге: не потому что они умерли напрасно, а потому что они поверили в данное нами обещание, что это будет последний бой.

Этого обещания мы не выполнили».

---

Машина выехала за ворота усадьбы и исчезла в снегу.

Старая усадьба в Борисове продолжала работать как штаб. В картографической комнате горел свет, телетайпы продолжали стучать, штабные офицеры продолжали входить и выходить.

Война продолжалась.

Бок ушел с этой дороги, но война от его ухода не изменилась.

Эта дорога, эта карта, карандаш генерала, три месяца писавший даты рядом с кругом Москвы, и солдаты, отходившие на запад по снегу, продолжали двигаться после него, продолжали идти в направлении, конечной точки которого никто не знал.

Четвертая часть на этом заканчивается.

Зима пришла.

---

В тот же день, когда ушел Бок, или в ближайшие дни, еще два генерала исчезли со своих постов.

Приказ об отстранении Гудериана был подписан 25 декабря и вступил в силу 26 декабря. Штурм Тулы на южном фланге провалился, потери 2-й танковой армии вышли за всякие разумные пределы, а противоречие между гитлеровским приказом «не отступать» и реальными действиями Гудериана стало неразрешимым. В последние дни перед снятием он почти открыто нарушил приказ, отведя часть войск на более обороноспособные позиции. В мемуарах он описал этот период одним из самых спокойных и вместе с тем самых сдавленных фрагментов всей книги: «Я понял, что в тех условиях исполнение приказа означало бы оставить солдат замерзать на месте».

Фон Клюге, сменивший Бока, вскоре тоже вступит в острые трения с Гальдером. Машина войны с холодной, механической логикой изнашивала тех, кто ею пользовался.

Самому Гальдеру предстояло продержаться еще полтора года. Только в сентябре 1942 года Гитлер снимет его с должности начальника Генерального штаба. В том разговоре слова Гитлера Гальдеру будут похожи на то, что происходило с Браухичем шестью месяцами раньше и с Боком 18 декабря: система работает, люди расходуются.

---

А в тот момент, когда машина Бока выезжала из усадьбы, на северо-западе от Москвы, у реки Истры, советский пехотинец Федор Алексеевич Сухов лежал за разбитой низкой каменной стеной и смотрел, как немецкие фигуры на противоположной позиции медленно начинают двигаться на запад.

Сухову был двадцать один год, он был из Тулы. В ноябре его призвали, не успели закончить даже основную подготовку и сразу отправили на фронт. Семеро бойцов его отделения погибли за предыдущие две недели. У него самого отмерзла фаланга пальца правой руки; он перевязал ее тряпкой и научился перезаряжать винтовку левой.

Он смотрел, как немецкие силуэты отходят на запад, не кричал, не радовался, ничего не сказал. Он положил винтовку, прицелился, затем опустил: фигуры уже были слишком далеко.

Товарищ рядом тихо спросил:

— Они отходят?

Сухов подумал и сказал:

— Не знаю.

Через мгновение добавил:

— Но они идут на запад.

В тот день, за этой разбитой каменной стеной, этой фразы было достаточно. Он не знал о снятии фельдмаршала, не знал о трех докладах Бока, не знал о записи Гальдера «объяснил политический и стратегический фон», не знал о фразе «продолжать наступление» в «Вольфсшанце». Он знал только, что сегодня серые фигуры напротив идут на запад.

Этого было достаточно.

---

18 декабря 1941 года разные документы и мемуары потом запишут по-разному.

Немецкая военная история отметит этот день как передачу командования группой армий «Центр».

Советская военная история запишет этот месяц как начало контрнаступательного этапа битвы за Москву.

Дневник Бока в этот день закончится зимним небом, которое он увидел, подняв голову во дворе усадьбы.

А под этим небом, на длинной линии фронта, бесчисленные люди, не знавшие ни Бока, ни Гальдера, продолжали эту войну каждый своим способом: шли вперед или отступали, жили или умирали.

Историю никогда не решают только руки, которые чертят линии на картах.

История шаг за шагом создается теми, кто ходит по земле, изображенной на этих картах, кто там истекает кровью, мерзнет, умирает или выживает.

Бок вышел за дверь.

За дверью был зимний 1941 год, русские снег и лед, и длинный остаток войны, которая еще не закончилась.

Четвертая часть на этом заканчивается.

Зима пришла.

Глава_41_Тайна_сибирских_дивизий

Глава 41. Тайна сибирских дивизий

Начало ноября 1941 года. Москва. Кремль.

Жуков вошел в кабинет Сталина с разведывательным докладом в руках.

Это был сводный отчет НКВД, собранный по данным с Дальнего Востока. Его суть умещалась в одну фразу: Генеральный штаб японской армии принял решение не нападать на советскую Сибирь зимой 1941 года.

Жуков положил доклад на стол Сталина и ничего не сказал.

Сталин прочитал, отодвинул бумагу и зажег трубку. Около минуты оба молчали. Затем Сталин сказал:

— Чего вы хотите?

Жуков ответил:

— Дальневосточные войска.

---

До октября 1941 года такая просьба была почти немыслимой.

На советском Дальнем Востоке стояло более семисот тысяч человек. Это был последний щит против японского вторжения. После боев на Халхин-Голе, или у Номонхана, в 1939 году СССР и Япония сохраняли на границе напряженное и тонкое равновесие. Советское руководство не могло быть уверено, что Япония не ударит в спину, когда западный фронт СССР будет в тяжелом положении.

Этот нож почти весь 1941 год висел в воздухе.

Информация, связанная с делом Зорге, стала первым признаком того, что нож наконец убирают. Рихард Зорге, немецкий журналист и советский разведчик, в последних телеграммах, отправленных в Москву перед арестом 18 октября, подтвердил: Япония приняла решение о «южном направлении» — расширяться в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане, а не идти на север против СССР.

Но разведка иногда обманывает. Сталин уже один раз в 1941 году ошибся с разведкой: до 22 июня он получил множество предупреждений о скором германском нападении и выбрал им не поверить. Эта ошибка уже стоила Советскому Союзу миллионов людей.

Поэтому на этот раз у его колебания была своя логика.

---

Жуков позднее в мемуарах описывал несколько разговоров со Сталиным в те недели. По его словам, Сталин не то чтобы не верил донесениям Зорге; он ждал дополнительных подтверждений.

Подтверждения начали приходить в конце октября.

Интенсивность зимней подготовки Квантунской армии была ниже, чем обычно в это время года, а значит, она не готовилась к зимней кампании. Перемещения японского флота шли на юг: к Борнео, Филиппинам, Малайе, а не к советской границе. Дипломатические телеграммы японского МИД, расшифрованные советской разведкой, показывали: центр токийской дипломатии смещается к переговорам и противостоянию с США.

Все эти признаки вместе складывались в все более ясную картину: зимой 1941 года Япония не будет нападать на Советский Союз.

В середине октября Сталин принял решение перебросить часть сил с Дальнего Востока и из Сибири на запад.

Масштаб этого решения позднее много раз проверяли и оспаривали военные историки: сколько дивизий пришло, сколько людей, сколько техники? Советские архивы в разное время давали разные цифры. Но основной факт несомненен: с октября по декабрь 1941 года как минимум восемнадцать стрелковых дивизий, 1700 танков и 1500 самолетов прибыли с Дальнего Востока и из Сибири на московское направление.

Эти части имели зимнюю форму, прошли подготовку к суровому сибирскому климату и несли снаряжение, пригодное для зимней войны.

Для измотанных, легко одетых немецких солдат, дрожавших при минус двадцати-тридцати, эти люди были словно из другого мира.

---

32-я сибирская стрелковая дивизия прибыла в Москву 7 ноября 1941 года.

В тот самый день Советский Союз отмечал свой главный праздник — годовщину Октябрьской революции. Сталин проводил на Красной площади ежегодный парад.

Этот парад в военной Москве сам по себе был необычным поступком. Немецкую канонаду можно было смутно услышать на заднем плане проходящих частей. На трибунах иностранные дипломаты, советские военные и гражданские смотрели на колонны бойцов.

Часть подразделений 32-й дивизии прямо с вокзала вошла в парадный строй, прошла через Красную площадь и продолжила движение на запад, на фронт.

Сталин стоял на Мавзолее Ленина и говорил. Его голос через радио шел по всему Советскому Союзу:

— Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

Эту фразу потом бесчисленное множество раз будут повторять в советской военной пропаганде. Но в тот момент важнее было другое: меньше чем в тридцати километрах западнее этой площади немецкие передовые части приближались к Москве, а им навстречу шли солдаты, только что прибывшие из Сибири.

---

После того как 10 октября Жуков принял командование Западным фронтом, первым делом он начертил на карте свою оборонительную систему.

Его подход отличался от того, как многие представляли оборону Москвы. Большинство, глядя на немецкое наступление, инстинктивно думало: как удержать — где строить позиции, где ставить артиллерию, где рыть траншеи. Жуков думал иначе: как ударить обратно.

С первого дня командования он планировал контрнаступление.

Это не было безумием. Это была его оценка обстановки. Немцы воюют почти шесть месяцев, их материальные и людские силы близки к пределу; советские подкрепления подходят; советская зима для немцев кошмар, а для Красной армии союзник. Если в самый подходящий момент, когда немецкая армия будет наиболее слаба, а советские подкрепления уже встанут на позиции, нанести сильный удар, можно повернуть весь ход битвы за Москву.

Вопрос был только в одном: где этот момент?

Всю вторую половину ноября Жуков каждый день смотрел фронтовые сводки, считал скорость немецкого истощения и ждал появления этого момента.

К концу ноября он уже почти убедился: последнее немецкое наступление близко к исчерпанию.

Он начал представлять Сталину план контрнаступления.

---

Первой реакцией Сталина на этот план, по воспоминаниям Жукова, было молчание.

Молчание было способом Сталина взять время на размышление и самым частым способом поведения, когда он не был уверен. Он листал представленные Жуковым цифры: состояние войск, предполагаемые направления прорыва, необходимое распределение сил.

Затем спросил:

— У вас есть резервы?

Жуков ответил:

— Есть. 1-я ударная армия, 10-я армия и дивизии с Дальнего Востока, которые занимают исходные районы.

Сталин снова молчал.

Это молчание длилось дольше.

Описывая позднее свое состояние в те минуты ожидания, Жуков в мемуарах оставил только одну фразу: «Я стоял и ждал, когда он примет решение, которое изменит ход войны».

Наконец Сталин сказал:

— Хорошо. Готовьте.

---

С конца ноября до начала декабря сибирские дивизии под покровом ночи тихо входили в исходные районы.

Это была строго секретная переброска. Жуков приказал проводить смену частей и сосредоточение только ночью, запретил дневное движение крупных соединений, запретил радиопереговоры, а письменные приказы не должны были выходить за уровень дивизии.

Немецкая разведка весь ноябрь серьезно занижала оценку советских сил на московском фронте. Немецкие разведчики считали, что Красная армия измотана, а доступных резервов осталось мало. Позднее немецкие военные историки назовут эту ошибку «одним из самых серьезных провалов разведки в битве за Москву».

Но тогда немецкие командиры верили тому, что видели.

А видели они советскую армию, дошедшую до предела.

Только на рассвете 5 декабря они обнаружили, что видели лишь ту сторону, которую Советский Союз позволял им видеть.

---

5 декабря в три часа утра на фронте протяженностью около тысячи километров перед Москвой Красная армия начала первое крупное контрнаступление.

Первоначальный масштаб этого удара не был огромным. Жуков ясно понимал: сил, которыми он располагал, достаточно, чтобы отбросить немцев и создать кризис, но недостаточно, чтобы полностью уничтожить группу армий «Центр». Его целью было не уничтожение противника, а отбрасывание его от Москвы на достаточное расстояние, чтобы город смог вздохнуть.

1-я ударная армия первой ударила на северном фланге, вклиниваясь во фланги немецких 3-й и 4-й танковых групп. 10-я армия одновременно действовала на юге, давя на северный фланг 2-й танковой группы Гудериана.

К рассвету 5 декабря немецкие части уже повсеместно ощущали давление: на флангах появились советские войска, словно возникшие неизвестно откуда. Они имели полную зимнюю форму, двигались уверенно, были хорошо вооружены.

А немецкие солдаты, дрожавшие на ветру, часто находились на фронте уже более пяти месяцев. Зимней формы они так и не дождались, танки при минус тридцати не заводились, винтовочные затворы клинило от замерзшей смазки.

В ближайшие дни этот контраст станет все резче и жестче.

---

Тайна сибирских дивизий была раскрыта полем боя на рассвете 5 декабря.

Солдаты из Якутска, Новосибирска, Красноярска, люди, выросшие при пятидесятиградусных морозах, тренировавшиеся в бескрайних лесах и тундре, чувствовали себя на этом русском зимнем поле почти как дома.

Они не боялись холода. Они знали, как маршировать по снегу, как ставить орудия на замерзшей реке, как бесшумно двигаться в березовом лесу. Их лыжные части могли быстро проходить там, где немцам было трудно двигаться, и появлялись в местах, которых немецкие части совсем не ожидали.

Для уставших немцев их появление казалось почти невероятным, будто Советский Союз из какого-то тайного места достал свежую армию, еще не истощенную войной.

На самом деле так оно и было.

---

Много лет спустя советский железнодорожник, участвовавший в переброске сибирских частей, оставил детям воспоминания об этих днях:

«Мы спали днем и вели поезда ночью. Каждый состав вез бойцов, каждый вагон был полон людьми. Их ватники были толстые как стена, подошвы сапог подбиты железом, лица обожжены сибирским ветром до цвета красной меди. Я спросил одного парня, куда едете. Он сказал: Москва. Я спросил, вернешься после боя? Он сказал: не знаю. Так он сел в вагон и уехал. Я стоял на платформе, смотрел, как последний вагон исчезает в ночи, и думал: дай Бог, чтобы они вернулись».

Вернулся ли тот парень, железнодорожник не написал.

Может быть, знал. Может быть, нет.

Но они пришли. В самый темный декабрь 1941 года они пришли с востока.

И это изменит ход войны.

---

Пока Жуков готовил контрнаступление, Сталин переживал один из самых сложных психологических периодов всей войны.

Ноябрь для него был месяцем, одновременно полным отчаяния и странной надежды. Московская паника прошла, он остался, город удержался. Но немцы все еще наступали, все еще километр за километром приближались к Москве. В середине ноября они в какой-то момент вышли меньше чем на тридцать километров по прямой от Кремля.

Эти тридцать километров были самыми длинными тридцатью километрами войны.

Сталин каждый день смотрел карту, каждый день видел красную отметку немецкого переднего края и считал, сколько осталось до круга Москвы. Он не знал, продолжит ли эта отметка двигаться на восток, не настанет ли день, когда она прорвет городскую оборону.

Но он не уехал. Это было одно из важнейших решений, которые он принял осенью 1941 года, возможно важнее любого отдельного военного распоряжения: он остался в Москве.

Вождь в городе означал, что город не считается оставленным.

Эта логика не нуждалась в военной аргументации. Ей нужна была только логика человеческого духа.

---

В конце ноября, когда Сталин узнал от Жукова, что сибирские дивизии полностью заняли свои районы, он почти час оставался один в кремлевской картографической комнате.

Никто не знает, о чем он думал. Адъютант ждал за дверью и слышал только редкие шаги внутри, стук трубки о пепельницу, иногда шорох бумаг.

Когда Сталин вышел, лицо было спокойным, без особых признаков. Он подошел к телефону и позвонил Жукову.

— Георгий Константинович, — сказал он, — войска готовы?

Жуков ответил:

— Готовы.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Тогда начинайте.

За этой фразой стояли десятки дивизий и сотни тысяч людей, железо и жизни, привезенные из далекой Сибири, последняя сила целой страны, собранная в самый опасный момент.

Эта сила ждала рассвета 5 декабря.

---

С немецкой стороны есть одна деталь, к которой послевоенные исследования возвращались не раз.

В начале декабря разведка группы армий «Центр», анализируя советские документы с фронта и показания пленных, обнаружила вещи, заметно отличавшиеся от прежних находок: новую форму, номера соединений, которых немцы раньше не видели, говор пленных из далекого востока, лица, обожженные совсем другим климатом.

Разведчики свели эти данные в доклад и отправили по инстанциям.

В итоге доклад лег на стол Клюге, который уже сменил Бока.

Клюге прочитал, помолчал и сказал:

— Значит, они действительно перебросили свежие силы с востока.

— Да, — ответил разведчик.

Клюге положил доклад и подошел к окну, глядя на снег и лед.

Он больше ничего не сказал.

Некоторые вещи, когда они подтверждены, не требуют дополнительных слов. Цифры там, факт там, долгая зима там, и солдаты, пришедшие из Сибири, тоже уже там.

---

Тайна сибирских дивизий стала одним из поворотных пунктов войны в самой глубине зимы 1941 года.

Это была не простая переброска войск. Это была ставка государства в предельном состоянии: поставить восточную оборону на западное поле боя и обменять уверенность, что Япония пока не ударит, на силы, способные удержать Москву.

Ставка сыграла.

И выиграли ее не только сталинское решение, не только план Жукова и не только несколько телеграмм Зорге, отправленных перед арестом. Это был результат всех этих факторов, выборов людей, случайностей и неизбежностей, которые сошлись в три часа утра 5 декабря 1941 года и ударили одновременно.

В тот рассвет битва за Москву вошла в свою последнюю и самую важную фазу.

Жуков в своем командном пункте смотрел на карту и ждал первых боевых донесений.

За окном была русская зимняя ночь в минус тридцать.

А под снегом этой ночи самый важный секрет всего 1941 года уже начал раскрываться.

Глава_42_Контрнаступление_5_декабря

Глава 42. 5 декабря. Контрнаступление

5 декабря 1941 года. Ровно три часа утра.

Жуков стоял в своем командном пункте в Перхушково перед огромной оперативной картой. Он смотрел на эту карту уже шесть недель: красные и синие линии, стрелы, цифры — все это он знал наизусть и мог воспроизвести в голове с закрытыми глазами.

В три часа утра он отдал приказ наступать.

Приказ пошел по телефонным линиям к штабам армий на фронте, оттуда к дивизиям, полкам, батальонам и наконец к тем солдатам, которые лежали в снегу и ждали сигнала.

Затем вся линия пришла в движение.

---

С тактической точки зрения советское контрнаступление не было безупречной операцией.

Сосредоточение сил было поспешным: многие части после прибытия в исходные районы не имели даже двадцати четырех часов отдыха. С боеприпасами в некоторых соединениях уже возникали трудности. Связь в сильный мороз несколько раз давала сбои, и часть приказов не доходила вовремя.

Но Жуков понимал: сейчас не нужна безупречность.

Ему нужно было до того, как немцы поймут, что происходит, резко толкнуть на запад фронт, который уже готов был лопнуть.

На рассвете 5 декабря он это сделал.

---

На правом фланге 1-я ударная армия и 30-я армия внезапно ударили по флангам немецких 3-й и 4-й танковых групп.

В районе Клин — Солнечногорск к северу от Москвы немецкие части уже подошли к пределу полного истощения. Многие передовые позиции представляли собой временные полевые окопы с слабым фланговым прикрытием. Тяжелое оружие в мороз работало плохо: танки не заводились, гидравлика зенитных орудий замерзала, радиостанциям требовался долгий прогрев.

Сибирская советская пехота в предрассветной темноте подошла почти бесшумно.

У них не было длинной артиллерийской подготовки и плотной танковой поддержки: все это было слишком медленно и тяжело, это разрушило бы внезапность. Они опирались на легкое оружие, гранаты, белые маскхалаты и умение двигаться по снегу.

Первая атака произошла около четырех утра. Один немецкий передовой пункт был атакован почти без предупреждения. Дежурные немецкие солдаты проснулись и обнаружили, что проволока уже перерезана, а в снегу движутся тени.

Схватка длилась меньше получаса. Немецкая позиция была взята.

Это не было крупным прорывом, всего лишь переходом одного небольшого укрепления из рук в руки, одним из бесчисленных соприкосновений на огромной линии. Но именно так упал первый кирпич этого контрнаступления.

---

На южном фланге 2-я танковая армия Гудериана переживала последствия ноябрьской неудачи под Тулой.

Его танковые части почти месяц застряли у города. Танки были сильно изношены, топлива не хватало, потери пехоты от обморожений были пугающими. Линия его фронта представляла собой длинную открытую дугу, тянувшуюся от Тулы на север и восток, с уязвимыми флангами и пустыми резервами.

5 декабря 10-я армия ударила с юго-востока в середину этой дуги.

Части Гудериана были застигнуты врасплох, когда пришли первые сообщения об атаке. Не потому, что они совсем не ожидали советского контрудара: в конце ноября Гудериан уже прямо писал о такой возможности. А потому, что когда контрудар действительно начался, у него не было резерва, который можно было бы немедленно двинуть, и не было достаточной бронетанковой силы, чтобы закрыть прорыв.

В дневнике после полудня 5 декабря Гудериан записал:

«Советские войска начали крупное наступление на моем южном фланге. Установлено несколько стрелковых дивизий, в том числе свежие части с востока. На участке восточнее Тулы в нашей обороне возник прорыв. Запрошено подкрепление у штаба сухопутных войск, результат неблагоприятен. Ночь продолжается».

«Ночь продолжается». Эти слова странным образом похожи по тону на бoковское «ночь без сна» того же дня: предельно короткие записи факта, который невозможно изменить.

---

Жуков в тот день почти не выходил из командного пункта.

Телефоны звонили один за другим: правый фланг, продвижение успешное, уничтожен немецкий батальон, пройдено четыре километра. Западный участок, немцы сопротивляются упорно, продвижение медленное, требуется артиллерийская поддержка. Южный фланг, 10-я армия прорвала немецкую линию и развивает движение в глубину.

Он слушал, отмечал на карте, вносил изменения и снова отправлял приказы.

Дважды он спрашивал у штабистов:

— Где резерв?

Ему отвечали.

Он говорил:

— Поставьте его сюда.

Палец касался точки на карте.

И все. Никаких пламенных речей, никаких торжественных мгновений. Только командующий, который без остановки работает у карты и принимает одно решение за другим.

Именно так Жуков вел войну.

---

В тот день младший лейтенант Сергей Павлович Нестеров вел свой взвод через лес примерно в пятнадцати километрах севернее Клина.

Ему было двадцать четыре года, он был из Екатеринбурга, призван только в сентябре 1941 года, прошел три месяца базовой подготовки и никогда раньше не участвовал в настоящем бою. Его назначили в стрелковый полк 1-й ударной армии; на фронт он прибыл в начале декабря.

Солдаты его взвода были из разных мест: сибиряки, уральские шахтеры, московские рабочие. Они знали друг друга меньше двух недель.

На рассвете 5 декабря они получили приказ: вперед, на запад.

Они шли по снегу около двух часов и не встретили сопротивления. Затем натолкнулись на немецкий передовой пост. Короткая перестрелка, двое раненых, немецкий пост отступил.

Нестеров отправил раненых назад, выровнял цепь и продолжил движение.

В боевом журнале он записал: «Сегодня продвинулись примерно на шесть километров. Крупного немецкого сопротивления не встретили. Мороз сильный, минус тридцать два».

Шесть километров.

Для всей войны это ничтожная цифра. Но для Красной армии 5 декабря 1941 года она значила больше любой громкой фразы.

Потому что эти шесть километров были на запад.

С рассвета 22 июня главное направление движения на этой земле почти всегда было на восток. Красная армия отходила на восток. Фронты рушились на восток. Минск, Смоленск, Киев, Вязьма — на восток, на восток, на восток.

А сегодня молодая, почти не обстрелянная группа солдат из Сибири и Урала прошла шесть километров на запад.

Эти шесть километров стали одними из самых важных километров в истории войны.

---

Бок в этот день ещё командовал группой армий «Центр». Клюге 5 декабря разбирал все новые срочные телеграммы, просил у штаба сухопутных войск подкреплений и полномочий на гибкую оборону, то есть делал почти то же самое, что Бок делал в последние недели.

И ответы были почти теми же, что получал Бок.

Сам Бок в это время находился в берлинском санатории. Желудок требовал операции, тело действительно нуждалось в отдыхе. О новостях с московского фронта он услышал по радио. В дневнике он записал:

«Советское контрнаступление подтвердило мою оценку. Но теперь я уже не человек, который может принять ответные решения. Это чувство трудно описать».

---

Бои 5 декабря закончились локальными советскими прорывами и вынужденными немецкими отходами.

Это не была решающая великая победа, и сам Жуков не называл ее так. Он понимал: силы, которые у него есть, достаточно велики, чтобы лишить немцев возможности удерживать прежний наступательный темп, но недостаточны для полного разгрома группы армий «Центр».

Его целью той зимой было отбросить немцев от Москвы достаточно далеко, чтобы город оказался в безопасности.

Эта цель с каждым днем становилась ближе.

---

Вечером 5 декабря, когда младший лейтенант Нестеров после шести километров продвижения остановился копать позиции, сидевший рядом старый солдат, Петр Васильевич Семенов из Новосибирска, сорока одного года, участник Халхин-Гола, закурил, глубоко затянулся и сказал:

— Видели, товарищ младший лейтенант? Сегодня они вперед не пошли.

Нестеров сказал:

— Да.

Семенов снова затянулся, выдохнул белое облачко и сказал:

— Значит, хорошо.

Больше они не говорили. В ту ночь в березовом лесу они рыли окопы, ставили пулемет и по очереди спали, ожидая рассвета.

В тридцатидвухградусную ночь огни Москвы за их спиной, на востоке, были едва видны.

А на западе от них немцы отходили.

Эта ночь была одной из последних ночей 1941 года и той ночью, когда на Восточном фронте начал проявляться поворот.

---

Жуков после 5 декабря сохранял обычное хладнокровие.

Он не позволял подчиненным называть каждое небольшое продвижение «решающей победой». В одном разговоре с командующим армией он спросил:

— На сколько километров продвинулись? Хорошо. Завтра продолжайте. Не останавливайтесь.

Именно это непрерывное продвижение было его главной тактической логикой.

Немецкая линия в начале декабря не рухнула сразу под советским контрнаступлением. Она разъедалась участок за участком. В одних местах немцы держались упорно и отбивали атаки, в других после изнурения отходили. Но общая картина была ясна: линия фронта, которая с начала октября двигалась на восток, после 5 декабря начала медленно смещаться на запад.

Это изменение было медленным и дорогим, но настоящим.

---

В немецких войсках в дни после 5 декабря начала распространяться новая эмоция.

Это была не совсем паника и не совсем уныние, а более глубокое недоумение. Они не понимали, почему в момент, когда Красная армия, как они думали, почти сломлена, у нее вдруг появились свежие силы. Не понимали, откуда пришли эти солдаты в теплой зимней форме, уверенно шагающие по снегу. Не понимали, почему война, которая казалась почти законченной, вдруг снова стала бесконечно далекой.

Немецкий пехотный лейтенант Ганс-Йоахим фон Юрген 7 декабря написал жене в Берлин:

«Маргарет, я не знаю, как описать то, что происходит в эти дни. Мы думали, что еще несколько шагов — и увидим огни Москвы, но эти шаги стали километрами, а потом дорогой, которую мы уже не можем пройти. Теперь русские начали контрнаступление. Откуда они взялись? Наша разведка совершенно не предвидела этих войск. Зимней формы у нас все еще нет, у семи моих людей обморожены пальцы. Я не знаю, когда закончится эта война. Знаю только, что сегодня ночью я в снегу, а Москва все еще там».

Письмо дошло до Берлина через две недели.

Сам фон Юрген в конце декабря был тяжело ранен при отходе, доставлен в Германию и провел зиму в полевом госпитале в Лейпциге. Он выжил. Но из сорока двух солдат его взвода к весне 1942 года осталось меньше половины.

---

Жуков в эти дни спал по три-четыре часа.

Его штабные потом вспоминали, что свет в командном пункте почти каждую ночь горел до рассвета. Он сидел, стоял, ходил у карты, принимал звонки, отдавал приказы, снова принимал звонки и снова отдавал приказы. Его голос оставался низким и устойчивым, без возбуждения от успехов и без паники от задержек.

Однажды в три часа ночи штабной офицер принес донесение: одна дивизия понесла тяжелые потери в атаке и вынуждена остановиться. Жуков прочитал, подумал и сказал:

— Введите 18-ю бригаду, пусть она продолжит их задачу.

— 18-я бригада тоже потеряла более трети состава, — сказал штабист.

Жуков поднял глаза и посмотрел на него:

— На войне так бывает. Передавайте приказ.

Позднее этот штабист писал, что это была самая спокойная фраза «на войне так бывает», которую он слышал в жизни.

Это не было жестокостью и не было равнодушием. Это были слова человека, который у карты вынужден считать и распределять жизни как ресурс, оставаясь предельно трезвым. Именно эта трезвость и двигала контрнаступление вперед, день за днем.

---

Весь декабрь после 5 числа Красная армия на московском направлении последовательно освобождала Клин, Солнечногорск, Истру, Наро-Фоминск, Калугу и другие города и населенные пункты. Немецкий фронт в целом отошел на сто-двести километров.

Это не было концом битвы за Москву. У Красной армии еще не было сил уничтожить группу армий «Центр». Жуков на всем этапе контрнаступления ясно это понимал и не позволял войскам преследовать дальше того, что они реально могли выдержать.

Но это был поворот.

До 5 декабря 1941 года главное направление войны было немецким: на восток, к Москве, к Уралу, к цели «уничтожить Советский Союз западнее Урала», заложенной в «Барбароссе».

После 5 декабря это направление начало медленно меняться.

Перемена была медленной, тяжелой и в следующие три с лишним года не раз оборачивалась назад. Но началась она здесь.

5 декабря. Минус тридцать два. Западнее Москвы. Контрнаступление началось.

Этот день войдет в историю.

9 мая. День Победы.

Уважаемые читатели,

Завтра — 9 мая. День Победы.

В этот день вспоминают тех, кто остановил машину, описанную в этом романе. Многие из них не дожили до победы; многие выжили, но прежними уже не вернулись.

Из уважения к их памяти обновление «Барбароссы. 1941» приостанавливается на один день. Очередная глава выйдет 10 мая.

Вечная память павшим.

Evan Guo

Глава 43. Гитлер запрещает отступать

Глава 43. Гитлер запрещает отступать

6 декабря 1941 года. Восточная Пруссия. Ставка «Вольфсшанце».

На рассвете начали поступать первые подробные донесения о советском контрнаступлении.

Генерал-полковник Йодль был одним из первых, кто увидел сводку целиком. В четыре утра он вошел в картографическую комнату фюрера, положил пачку докладов на стол и стал ждать появления Гитлера.

Цифры в докладах были ясными. От северного до южного фланга советские войска на московском фронте начали согласованное контрнаступление на многих участках. Местами немецкие части уже отходили. Резервов, которые можно было немедленно бросить в бой, почти не было.

Для Йодля эти цифры означали одно: требовалось крупное решение.

---

Когда утром Гитлер вошел в картографическую комнату, его лицо почти не отличалось от обычного.

Он привычно подошел к огромной оперативной карте, наклонился, поднес лицо ближе и долго смотрел. Затем поднял голову и выслушал доклады Йодля и Гальдера по направлениям.

После окончания докладов на мгновение наступила тишина. Потом Гитлер сказал:

— Отступать запрещено. Любой отход должен быть утвержден лично мной.

Эту фразу позднее будут снова и снова цитировать немецкие военные историки. Иногда как символ военного произвола Гитлера, иногда как ключевое решение, которое зимой 1941 года удержало фронт. Спор о ее последствиях продолжается до сих пор.

Но утром 6 декабря это прежде всего был приказ: самовольный отход запрещен.

---

Истоки этого приказа начались раньше.

В конце ноября командующие частями группы армий «Центр» — Клюге, Гёпнер, Рейнгардт, Штраус — уже просили у начальства разрешить гибкую оборону: под давлением Красной армии ограниченно отходить, чтобы сократить фронт и сохранить живую силу. Эти просьбы шли вверх по инстанциям, доходили до «Вольфсшанце» и отвергались.

Логика Гитлера не была полностью лишена смысла. Он боялся, что если разрешить ограниченный отход, обвал фронта станет лавиной и выйти из-под контроля. В прошлой войне, 1914-1918 годов, немецкая армия не раз видела, как организованный отход теряет порядок и превращается в катастрофу. Гитлер верил, что дисциплина и воля — единственное средство против такого исхода.

Но лавина, которой он боялся, требует от войск хотя бы сил бежать. А у немецких частей в декабре 1941 года многие уже едва могли идти.

Что значит «отступать запрещено» для таких войск, он, возможно, не понимал по-настоящему.

---

После совещания 6 декабря Гальдер записал в дневнике:

«Фюрер приказал не отступать. В этом приказе есть резон и есть опасность. Резон в том, что он может предотвратить паническое бегство; опасность в том, что он заставляет совершенно измотанные части держаться на самых невыгодных позициях и не позволяет маневренной обороной сократить потери. Проблема в том, что, как бы мы ни оценивали приказ, он уже отдан и станет основной рамкой боев ближайших недель».

Это один из редких фрагментов дневника Гальдера, где он системно разбирает решение фюрера. Он холоден и сдержан, но под сдержанностью скрыта глубокая тревога начальника штаба.

---

16 декабря Гитлер издал дополнительный приказ, позднее названный «приказом держаться».

Группы армий должны были создавать на достигнутых позициях «узлы крепостной обороны», опираться на эти пункты и удерживать их. Запрещалось ради сохранения сил оставлять любые позиции стратегического значения.

В определенном смысле это был тактический комментарий к «запрету отхода». Он давал рамку: не каждый метр земли нужно держать телами, но силы следует сосредотачивать в ключевых узлах; между ними допустим ограниченный отход.

На практике эта рамка стала чрезвычайно сложной, потому что единого определения «позиции стратегического значения» не существовало. Все зависело от оценки конкретного командира в конкретный момент, а эта оценка могла быть в любой момент отменена сверху.

Передовые офицеры оказались в двойной ловушке: если отступишь, могут обвинить в нарушении приказа; если не отступишь, следующая советская атака может окружить и уничтожить часть.

---

В этой двойной ловушке некоторые немецкие командиры выбрали фактическую гибкость: формально подчиняться приказу «не отступать», но на практике отводить части на позиции чуть дальше в тылу, а затем объявлять эти новые позиции «узлами крепостной обороны», обходя буквальный смысл запрета.

Гудериан был одним из тех, кто действовал именно так, и одним из тех, кто заплатил за это.

В середине декабря под видом «выравнивания фронта» он отвел часть 2-й танковой армии примерно на сорок километров к западу. С военной точки зрения это было разумно: фронт сокращался, слишком вытянутые фланги становились менее уязвимыми, сохранялась живая сила. Но политически это расценили как фактическое нарушение приказа «не отступать».

25 декабря Гудериан был снят.

---

Уход Гудериана был не таким, как уход Бока.

Бока прилично отправили по «состоянию здоровья». Гудериану после резкой ссоры с Клюге прямо сообщили о снятии. В дневнике за этот день он написал:

«Я снят с должности. Я не жалею о своем решении, потому что оно спасло моих солдат. Но этот исход причиняет мне боль, потому что моя задача не завершена».

Это была боль полководца, которого остановили до завершения дела, и боль человека, уверенного, что его суждение вернее приказа сверху, но неспособного изменить систему.

Согласно записям штаба сухопутных войск, причиной снятия Гудериана стало «неповиновение приказу». Но за этим приказом стоял полный конфликт двух представлений о войне. Одно считало, что воля может превозмочь материальные пределы; другое считало, что надо искать возможный путь внутри материальной реальности.

Гудериан представлял второе. Зимой 1941 года в немецкой армии этому второму нельзя было победить.

---

Однако у гитлеровского приказа «не отступать» была и сложная обратная сторона.

Позднейшие немецкие военные историки, включая многих суровых критиков решений Гитлера, вынуждены были признать: в декабре 1941-го и январе 1942 года этот приказ в известной мере действительно предотвратил полный обвал фронта.

В Французской кампании немцы видели, что происходит, когда армия начинает быстро отходить: порядок ломается, структура распадается, и отход превращается в неуправляемое бегство. Гитлер почти навязчиво боялся такого исхода.

А зимой 1941 года группа армий «Центр» действительно была предельно уязвима. Если бы фронтовые части под давлением советского контрнаступления начали общий отход, мог ли он превратиться в катастрофу, подобную французскому поражению 1940 года?

На этот вопрос нет ответа. У истории нет второго варианта для сравнения.

Мы знаем только, что под приказом «не отступать» группа армий «Центр» зимой 1941 года не развалилась. Немцы отступили, но не побежали. Линия сократилась, но не порвалась.

Это факт. Его цена — немецкие солдаты, замерзшие и убитые на позициях, которые нельзя было оставить.

Эта цена в приказе не была подсчитана.

---

7 декабря в «Вольфсшанце» Гитлер узнал новость с Тихого океана: Япония атаковала Перл-Харбор.

По воспоминаниям очевидцев, его первая реакция была почти восторженной. Он вышел из кабинета и сказал Йодлю:

— Теперь мы не проиграем эту войну. Теперь у нас есть союзник, которого никогда не побеждали.

На фоне советского контрнаступления на Восточном фронте этот восторг выглядел странным скачком в сторону: будто один залп в Тихом океане мог изменить то, что происходило под Москвой.

На самом деле он изменил масштаб и длительность войны. Но это изменение раскроется медленно, в последующие годы. А в декабре 1941 года на московском фронте Перл-Харбор ничего не менял.

---

В середине декабря, когда советское контрнаступление уже шло, а немецкий зимний кризис стал очевиден, Гитлер принял одно из важнейших кадровых решений всей войны: снял Браухича с поста главнокомандующего сухопутными войсками и сам занял эту должность.

С этого момента верховным командующим немецкой армии стал сам Гитлер.

Гальдер остался начальником Генерального штаба, но его власть с этого дня ослабла еще сильнее. Теперь он отвечал непосредственно перед фюрером, а фюрер уже вмешивался в тактическое управление на уровне групп армий.

Эта концентрация власти оставит глубокий след на всей дальнейшей войне.

У немецкой армии теперь был верховный командующий, которого невозможно снять и который не слушал иных мнений.

---

Декабрь 1941 года для немецких солдат стал одним из самых тяжелых месяцев войны.

Ефрейтор Карл-Хайнц Бруман, пехотинец из Кельна, 14 декабря писал отцу:

«Отец, я не знаю, смогу ли вернуться домой к Рождеству. Такой зимы я никогда не видел. На термометре минус тридцать пять, наши пулеметы не стреляют, затворы винтовок приходится греть телом, чтобы они работали. Двух моих товарищей отправили с обморожениями. Русские наступают. Мы держим деревню, приказ — не отступать. Я буду держаться. Но я хочу, чтобы эта война скорее закончилась. Я очень скучаю по дому».

В Рождество за столом в доме Брумана в Кельне стояло пустое место.

Его отец позднее написал в дневнике: «Я зажег свечу у окна для моего мальчика. Не знаю, где он, не знаю, жив ли сейчас».

Бруман выжил, но в тыл на отдых попал только в марте 1942 года. Дом в Кельне он увидел намного позже, уже после войны.

В то Рождество отец зажег одну свечу.

А на востоке, на линии приказа «не отступать», той зимой горели десятки тысяч костров. У каждого костра кто-то грел затвор винтовки телом, ждал рассвета, ждал приказа, ждал, куда в конце концов повернет эта война.

В декабре 1941 года никто не знал, где ее конец.

---

Приказ «не отступать» после войны изучали бесчисленное множество раз: анализировали, спорили, толковали.

Сторонники говорили: именно он не дал группе армий «Центр» развалиться в страшную зиму 1941 года и спас Восточный фронт немецкой армии. Критики говорили: именно он привел к множеству ненужных потерь и создал стиль командования, который все чаще подменял тактическое суждение волей.

Обе стороны имеют аргументы. Ни одна не способна полностью убедить другую.

Потому что история не имеет контрольной группы. Мы никогда не узнаем, к чему привел бы иной выбор.

Мы знаем только цену этого выбора: солдат, которые под запретом отхода держали позиции, непригодные для обороны, замерзали в окопах, а имена большинства исчезли из исторических записей. Остался сам приказ и спор, который он породил.

---

В каком состоянии был человек, стоявший за этим приказом в декабрьские дни?

По воспоминаниям очевидцев в «Вольфсшанце», большую часть декабря Гитлер находился в состоянии крайнего рабочего напряжения. Он часами сидел в картографической комнате, часто проводил совещания, отдавал приказы, изменял их, снова отдавал. Спал меньше, ел хуже. Иногда он стоял перед картой шесть-семь часов подряд.

Его адъютант Юлиус Шауб вспоминал: «В те дни фюрер говорил мало. Он смотрел карту, звонил, иногда задавал вопрос или отдавал приказ. Цвет лица был плохой, но воля оставалась очень твердой — или, точнее, он показывал очень твердую волю».

«Или, точнее, он показывал очень твердую волю».

Это тонкое различие можно было записать только спустя много лет. Тогда было трудно понять, была эта твердость настоящей или уже игрой.

Возможно, и сам Гитлер не всегда мог это различить. В его жизни было слишком много моментов, когда эти два состояния смешивались.

---

Как бы то ни было, приказ «не отступать» был отдан на Восточном фронте в декабре 1941 года. Он дошел до каждой группы армий, каждой армии, каждого корпуса, каждой дивизии и в итоге до каждого солдата, стоявшего в снегу.

Этот приказ говорил им: держаться. Во что бы то ни стало держаться.

А по другую сторону Москвы Жуков говорил своим войскам: вперед. Во что бы то ни стало вперед.

Два противоположных приказа столкнулись на одной мерзлой земле, перемалывая людей и превращая зиму 1941 года в одну из самых жестоких глав военной истории.

В этом столкновении ни одна сторона не платила малой цены.

Те, кто держался, и те, кто шел вперед, отдали все, что могли.

И от того, что они отдали, зависел ход этой войны и, после нее, ход всего XX века.

Этот приказ и все, что стояло за ним, так вошли в историю.

Тихую, тяжелую, не поддающуюся простому суду историю.

Глава_44_Бок_снят_с_должности

Глава 44. Бок снят с должности

18 декабря 1941 года. Утро.

В «Мерседесе», шедшем на запад, генерал-фельдмаршал Федор фон Бок откинулся на кожаную спинку сиденья и смотрел в окно на русскую снежную равнину.

Он не спал, хотя уже несколько дней не мог нормально спать. Он просто смотрел за окно, как мимо проходят белые пятна: березы, снег, белое небо, иногда серые деревни, появляющиеся на краю зрения и исчезающие.

Он только что передал командование.

---

Передача прошла в штабном здании в Борисове и заняла меньше часа.

Бок передавал Клюге документы, карты, приказы и донесения, накопленные за последние месяцы, стопку за стопкой. Голос был ровным, темп речи обычным, таким же, как при служебном докладе.

Клюге стоял рядом, принимал каждый документ, кивал, подписывал и откладывал.

За все время они не сказали почти ничего особенного.

В конце Бок пожал Клюге руку и сказал:

— Желаю удачи.

Клюге ответил:

— Благодарю, господин фельдмаршал.

Затем Бок вышел за дверь.

---

Во дворе он постоял несколько минут.

Снег был глубоким, выпавшим за последние дни, его никто не расчистил. Он толстым слоем лежал на каменной дорожке и вокруг берез. Бок наступал на него, снег скрипел. Сапоги пробивали верхнюю корку, уходили вниз, снова поднимались и опускались, шаг за шагом к машине.

Перед дверцей автомобиля он остановился и оглянулся на здание: на дверь, из которой только что вышел, на окна, где все еще горел свет, на штабную машину, которая продолжала работать.

Потом сел в машину.

Дверь закрылась, двигатель заработал, автомобиль выехал из ворот усадьбы и повернул на западную дорогу.

---

Снятие Бока в немецкой военной среде не было тайной и не было настоящей новостью. До него уже сняли Браухича. Почти одновременно с ним Лееб терял командование на ленинградском направлении. Через две недели по той же дороге пойдет Гудериан.

Той зимой высшее командование Германии переживало большую чистку. Гитлер последовательно рассчитывался со своими фельдмаршалами и генералами за то, что считал промахами и поражениями.

Формальной причиной снятия Бока было здоровье. По сути — его повторявшееся в последние недели суждение: дальше наступать нельзя.

Он это понимал.

---

В машине, шедшей на запад, Бок смотрел в окно и прокручивал в голове последние месяцы.

Рассвет 22 июня: он стоял у радио и слушал сообщение о начале наступления, чувствуя тяжелое ожидание.

Начало июля: танковые потоки проходили через Минск, он смотрел у карты, как замыкается окружение, и испытывал сложное чувство — одновременно гордость и тревогу.

Август: спор, поворот на Украину, ярость Гудериана, его собственный протест, затем молчание, затем исполнение приказа.

Сентябрь: ожидание.

Октябрь: операция «Тайфун», большой мешок под Вязьмой, момент, когда ему казалось, что победа уже близка.

Ноябрь: грязь, мороз, двадцать семь километров до Москвы.

30 ноября: тот телефонный разговор. «Чтобы это было зафиксировано».

Потом 5 декабря: советское контрнаступление, три фразы, последние слова — «без сна».

Потом сегодня.

---

Он уже не раз проходил эту линию воспоминаний. Проходил ее в минуты одиночества во дворе, в бессонные ночи, в промежутках между долгими совещаниями.

Он не находил точки, в которой мог бы сделать исход другим.

Не потому, что все было неизбежно, а потому что в системе с предельно сосредоточенной властью, когда верховный командующий принимает решение, противоположное твоей оценке, тебе остается только выполнять и в ходе выполнения пытаться уменьшить потери, а затем сказать свою оценку, записать ее и дать истории знать, что она существовала.

«Чтобы это было зафиксировано».

Теперь эта фраза имела в его голове особый вес.

---

Боку был шестьдесят один год, он служил в немецкой армии более сорока лет.

Он был одним из последних чистых практиков прусской военной традиции: традиции, которая считала войну профессией точного знания и холодного суждения, считала, что командир несет профессиональную ответственность за солдат, а цель войны — как можно эффективнее достигнуть политической цели, а не искать героического уничтожения.

Он не был теплым человеком и не был командующим, которого легко любили подчиненные. Он был строг, требователен, иногда холоден. Его штабисты чаще всего описывали его как «исключительно профессионального», гораздо реже как «близкого».

Но он был честным военным.

За честность в той системе приходилось платить.

---

Автомобиль шел по дороге. Снег под колесами был спрессован, слышался слабый хруст. Адъютант Бока сидел впереди и молчал, глядя на дорогу.

Пейзаж за окном в глазах Бока постепенно перестал распадаться на детали и стал сплошной белизной. Он слишком много раз видел эту землю: на карте, на аэрофотоснимках, в описаниях каждого боевого донесения.

Теперь он видел ее собственными глазами в последний раз.

Он не вернется. Он смутно понимал это, хотя его военная карьера еще формально не была закончена: позднее он получит еще одно короткое командование. Но оно будет уже не на этой земле.

Этот отрезок закончился.

---

Запись Бока за 18 декабря была короче обычного.

Вечером, прибыв в санаторий в Берлине, он написал в дневнике:

«Покинул Борисов. Передача завершена. Клюге вступил в должность. Погода ясная, сильный мороз. По дороге прошли несколько разрушенных деревень, русские крестьяне ходят возле развалин, лица безучастные. Я смотрел на них из машины и подумал: с июня до сегодняшнего дня число людей, погибших на этой земле, немцев, советских солдат и этих крестьян, невозможно установить точно. История будет их считать, но не досчитает».

«История будет их считать, но не досчитает».

Это была последняя дневниковая фраза Бока о той кампании. После этого его дневник снова стал спокойным: жизнь в санатории, прочитанные книги, полученные новости с фронта и анализ этих новостей — генерал без армии продолжал держать карту в голове и разбирать события, на которые уже не мог влиять.

---

В тот же день после полудня, через несколько часов после отъезда Бока из Борисова, в маленькой деревне примерно в тридцати километрах от города русская старуха Анна Сергеевна Боровикова вышла из своей избы, наклонилась и подняла из снега военный сухарь, неизвестно кем потерянный.

Она не знала, немецкий он или советский. Она отнесла сухарь домой, ножом разрезала на несколько маленьких кусков и дала двум внукам.

Ей было шестьдесят семь. Она видела царское время, революцию, Гражданскую войну, коллективизацию и приход этой войны. Ее сын погиб в августе где-то под Смоленском; она получила только извещение, место было указано расплывчато.

Она не знала Бока, не знала Гальдера, не знала Жукова, не знала человека в восточнопрусском «Волчьем логове», который приказал «не отступать».

Она знала только, что эта зима холодная, детям нужно есть, а сухарь твердый, но съедобный.

---

Этот сухарь, старуха, не знавшая, откуда он взялся, и автомобиль, шедший на запад, одновременно существовали на одной земле 18 декабря 1941 года.

Это один из образов войны: большие исторические события и малые ежедневные заботы всегда происходят параллельно, далеко друг от друга, но вместе составляют всю правду времени.

Автомобиль Бока исчез в конце западной дороги.

Анна вернулась в избу и закрыла дверь от холода.

А война продолжала работать на этой земле в своем собственном ритме.

До конца 1941 года оставалось две недели.

Но все, что он оставил, было еще далеко от конца.

---

Кем был Бок в войне 1941 года?

После войны немецкая военная историография задавала этот вопрос разными способами и разными способами обходила его.

Он не был нацистом, это относительно ясно: никогда не вступал в НСДАП и сохранял к идеологическим вопросам профессионально-военную дистанцию. Его подчинение Гитлеру было подчинением немецкой офицерской традиции — «подчиняться политической власти и заниматься военной профессией», а не идеологической верностью.

Но он не был и сопротивленцем. Он не участвовал ни в одном заговоре против Гитлера, не выступал публично с критикой нацистского режима. Его «протесты» ограничивались частными телефонными разговорами и дневником, профессиональными тактическими оценками и никогда не переходили политическую черту.

Он был генералом, который в злой системе пытался действовать по профессиональным стандартам.

Эта роль оставила его после войны в неудобной серой зоне исторической оценки. Он был недостаточно плох, чтобы стать типичным объектом обвинения, и недостаточно хорош, чтобы стать символом сопротивления. Он просто был там, сделал то, что мог, заплатил положенную цену и ушел.

---

В мае 1945 года он погиб при налете британской авиации на дороге под Гамбургом, за два дня до окончания войны.

Это была смерть без особого исторического смысла: не на поле боя, не на скамье подсудимых, не в тихом кабинете, а на обычной дороге, от бомбы, упавшей намеренно или случайно, без предупреждения оборвавшей жизнь.

Его смерть даже не успела стать выразительным военным символом.

Так он окончательно исчез из света истории.

---

Но он оставил дневники: записи с июня по декабрь, ход войны, увиденный глазами профессионального военного.

В этих дневниках нет большой самозащиты, нет перекладывания ответственности, нет сентиментального покаяния. Есть запись: что произошло, что он оценил, что сделал, что получилось.

Возможно, именно это и есть самое настоящее, что Бок оставил истории: не его победы, не его поражение, а оценки, которые он произнес и записал в этой войне.

Фронт слишком длинный. Наступление превышает силы немецкой армии. Нужно перейти к обороне. Дальше наступать нельзя.

Эти оценки тогда ничего не изменили.

Но они были записаны.

Чтобы история знала: в той войне кто-то говорил эти слова.

---

18 декабря Бок покинул Борисов.

Пятая часть начинается здесь.

Это был конец одной эпохи и предисловие другой.

Блеск операции «Барбаросса» уже погас в снегу под Москвой.

Судьба Германской империи в следующие три с лишним года будет шаг за шагом идти к своему концу.

Но это уже другой рассказ.

А этот рассказ в декабре 1941 года еще продолжался.

---

В штабе в Борисове в тот день после отъезда Бока все работало как обычно.

Штабные офицеры двигались у карты, телефоны звонили, Клюге сел в кресло и принял карту. Машина не остановилась, просто за рычаги сел другой человек.

Такова природа системы: она расходует людей, заменяет людей и продолжает работать.

Бок был одним из людей, которых расходовала эта машина. Не первым и не последним. Браухич до него, Гудериан после него, Гальдеру оставалось еще девять месяцев. Штраус, Гёпнер, Рейнгардт — один за другим той зимой и позднее будут сняты, понижены, отодвинуты.

Эта машина, расходуя своих операторов, расходовала и саму себя.

С каждым опытным генералом, которого убирали, немецкая армия теряла часть способности судить. Такая потеря суждения редко видна сразу, но в долгую она в какой-то неприметный момент превращается на поле боя в цену, которую уже нельзя восполнить.

---

Думал ли обо всем этом Бок, уезжая?

Наверное, думал. Он был человеком анализа.

Но в машине, шедшей на запад, он, вероятно, также понимал: что изменит мысль?

Некоторые вещи можно видеть ясно и все равно не иметь возможности изменить.

Увидеть ясно и сказать — это уже все, что он мог.

Он это сделал.

Этого было достаточно.

Не потому, что думать больше не стоило, а потому, что это было все, чем он располагал. Он израсходовал это полностью и не оставил в себе недосказанного.

За окном продолжала проходить русская снежная равнина.

Бок закрыл глаза.

Возможно, теперь он наконец мог немного поспать.

С той ночи 5 декабря он почти не спал.

Тогда он записал в дневнике: «без сна».

А теперь, в машине, идущей на запад, после завершения задачи, передачи командования и произнесенного суждения, может быть, усталость бесчисленных бессонных ночей наконец начала отпускать.

Снежная равнина, березы, серое небо.

За стеклом русская зима тихо отступала назад.

Бок уснул.

Глава_45_Большая_чистка_генералов

Глава 45. Большая чистка генералов

В декабре 1941 года, под серым занавесом той зимы, высшее командование немецкой армии переживало большую перестановку.

Она не произошла за одну ночь. С конца ноября до января 1942 года почти два месяца шла последовательная замена генералов.

Не было расстрелов, судов, драматических публичных столкновений. Все оборачивалось словами вроде «состояние здоровья», «ошибки командования», «личная просьба об отставке» и выполнялось по очереди.

Но за этими формулами стояла настоящая перестройка власти: Гитлер окончательно забирал высшее командование сухопутными войсками из рук прусской профессиональной военной элиты и переводил его к себе.

---

Первым ушел Браухич.

Вальтер фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, шестьдесят лет, с большими военными заслугами, руководивший планированием и проведением Польской, Французской и Балканской кампаний. Он занимал одну из важнейших должностей в немецкой армии и был главным буфером между Гитлером и Генеральным штабом сухопутных войск.

Здоровье Браухича действительно было плохим: болезнь сердца на фоне напряжения Восточного фронта усилилась. Но его снятие по сути не было вопросом здоровья. Во второй половине 1941 года он несколько раз пытался донести до Гитлера реальные трудности фронта и предлагал стратегические изменения, но без результата. Его должность превратилась в роль исполнителя, а не советника. Для командира, у которого есть собственное суждение, такая роль долго невозможна.

19 декабря Браухич был снят. Гитлер сам стал главнокомандующим сухопутными войсками.

С этого дня у немецкой армии больше не было собственного независимого верховного командующего.

---

Затем был Бок, 18 декабря.

Потом Гёпнер.

Эрих Гёпнер, командующий 4-й танковой группой, пятьдесят пять лет, специалист по танковой войне, с выдающимися результатами во Франции и на Востоке. В начале декабря, под давлением советского контрнаступления, он без предварительного разрешения штаба сухопутных войск отвел часть войск примерно на двадцать километров к западу, чтобы сохранить боеспособность.

С военной точки зрения в этом был смысл. С политической — это было открытым нарушением приказа «не отступать».

Реакция Гитлера превзошла ожидания. Он не только снял Гёпнера, но и лишил его звания, приказав немедленно снять форму и покинуть фронт как гражданское лицо.

Это было унизительное наказание, почти неслыханное в немецкой военной традиции.

Гальдер записал это в дневнике словами, где сдержанность едва удерживала чувство: «Это несправедливое обращение с офицером, служившим государству с отличными результатами. Я испытываю боль, но ничего не могу сделать».

Гёпнер позднее попытался оспорить решение юридически, что привело к долгим процедурам.

В конце концов он исчезнет в другой темноте истории: 20 июля 1944 года он примет участие в покушении на Гитлера, после провала будет арестован, осужден и повешен.

---

Гудериан ушел 25 декабря.

Хайнц Гудериан, командующий 2-й танковой армией, пятьдесят три года, теоретик танковой войны и один из самых влиятельных наступательных генералов Восточного фронта. Его уход имел особую сложность.

В отличие от Бока и Браухича, Гудериан не был молчаливым человеком. В декабрьские недели он почти открыто вступил в резкий конфликт со своим непосредственным начальником Клюге. Он настаивал на собственных решениях на фронте, а по некоторым вопросам напрямую обращался в штаб сухопутных войск через голову командования.

Клюге требовал подчинения. Гудериан отказался.

В итоге Клюге направил в штаб сухопутных войск просьбу снять Гудериана.

Разрешение пришло из «Вольфсшанце»: короткое и ясное.

25 декабря, в Рождество, Гудериан закончил свое командование на Восточном фронте.

В мемуарах он посвятил этому периоду много страниц. Между строк там читается глубокая обида и пораженность — не обида на результат, а разочарование человека, который считает: «я был прав, но это ничего не изменило».

Такое чувство той зимой было общим для многих немецких генералов.

---

Штраус, командующий 9-й армией, той же зимой ушел по болезни.

Рейнгардт занял место Гёпнера, но и его доверие наверху оставалось неустойчивым.

За шесть недель весь высший командный слой группы армий «Центр» почти полностью изменился.

Снаружи это выглядело как «отбор лучших»: генералы, которые «потерпели неудачу», уходили, новые приходили. Изнутри это было чисткой другого рода. Убирали в основном тех, кто смел высказывать верховному командующему иное мнение; оставались те, кто лучше выполнял приказ.

В системе, где воля уже стояла выше суждения, такой отбор делал систему все более закрытой, хрупкой и все менее способной приспосабливаться к реальности поля боя.

---

Гальдер был одним из тех, кто продержался внутри этой системы дольше всего той зимой.

Его положение в немецкой армии было особым: начальник Генерального штаба, главный стратегический мыслитель сухопутных войск, человек, превращавший военные планы в исполнимые приказы. Гитлер нуждался в нем, по крайней мере на этом этапе.

Но нуждаться не значит доверять.

После снятия Браухича положение Гальдера стало еще более двусмысленным. Теперь он напрямую отвечал перед самим фюрером, без буфера между ними, и это означало, что каждый его доклад и каждое предложение сразу попадали под личное суждение Гитлера.

Он выбрал остаться, продолжать работать и каждый день записывать в дневнике свои оценки, которые не мог произносить открыто.

Дневники были его единственной безопасной дистанцией от этой системы.

То, что он писал в дневнике, и то, что говорил фюреру в зале совещаний, иногда сильно различалось.

Эта дистанция была его способом выживать и продолжать работу.

---

Советский Союз в 1941 году тоже пережил свою смену командующих.

Павлов, командующий Западным фронтом, в конце июня был вызван в Москву и был расстрелян 22 июля по обвинению в трусости, бездействии и подрыве духа войск. Он был козлом отпущения за катастрофические первые поражения, но и сам действительно допустил тяжелые ошибки в командовании.

Тимошенко после неудач на южном направлении постепенно ушел с первой линии и был отведен от московского направления.

Буденный был снят накануне Киевского сражения и относительно почетно выведен из фронтового командования.

Но советская смена командующих отличалась от немецкой: она была вызвана кризисом, а немецкая чистка — концентрацией власти.

Во второй половине 1941 года Сталин постепенно научился одной вещи: находить тех, кто умеет воевать, ставить их на правильные места и давать им достаточно пространства для действий.

Жуков стал главным результатом этого процесса.

Жуков, которого Сталин снял, унизил, затем вернул и начал слушать, стал ключевой фигурой декабря 1941 года.

Этот контраст стоит помнить: два диктатора перед военным кризисом выбрали противоположные стратегии. Один все плотнее стягивал власть к себе, другой в крайне ограниченных рамках научился отпускать.

В этой разнице уже лежали семена дальнего исхода войны.

---

Той зимой в маленькой деревне южнее Москвы немецкий военнопленный по имени Андреас Иванович Горбунов ждал судьбы, о которой ничего не знал.

Ему было тридцать два года, он был из Мюнхена, сапер 4-й армии. В начале декабря во время советского контрнаступления его позицию прорвали, в хаосе он отстал от части и в конце концов был обнаружен советским патрулем на ферме. Он не сопротивлялся и поднял руки.

Его держали в крестьянской избе вместе с еще десятком немецких солдат. Советские охранники дали им воду и немного черного хлеба. Им сказали, что их отправят в лагерь военнопленных.

На третий день плена Горбунов обломком карандаша написал несколько строк на бумаге от хлеба:

«Сегодня я еще жив. Не знаю, что будет завтра. Снаружи идет снег. Я думаю о Марии и детях. Не знаю, в порядке ли они. Я не знаю, зачем эта война. Знаю только, что пришел, воевал, а теперь я здесь».

Этот клочок бумаги исчез в его долгие годы плена.

Горбунов пробыл в лагере почти десять лет и вернулся в Мюнхен только в 1952 году. Его жена Мария умерла от воспаления легких в 1949-м, ожидая его. Детей вырастили соседи.

Он выжил.

Но получил жизнь, совершенно не похожую на ту, из которой ушел.

---

Большая чистка генералов и судьба этого обычного сапера происходили в одном и том же декабре параллельно.

Первое вошло в военную историю, было разобрано, оспорено, записано в учебники.

Второе почти ничего не оставило: только потерянный клочок бумаги и имя, которого никто не запомнил.

История всегда такова. Она помнит Браухича, Бока, Гудериана, Гёпнера, даты их снятия и причины.

Она забывает Андреаса Ивановича Горбунова, его несколько строк, десять лет ожидания и одиночество после возвращения.

Но и то и другое было настоящим.

И то и другое — неустранимый факт той зимы и той войны.

---

В глубине этой смены командования есть вопрос, который нельзя пропустить: почему именно тогда?

После сокрушительной победы во Франции отношения Гитлера и генералов уже начали смещаться в сторону нового равновесия власти. Успех Французской кампании политически и психологически резко укрепил военную самоуверенность Гитлера. Он стал верить, что его интуиция в войне выше профессионального суждения обученных штабистов.

Первые блестящие успехи на Востоке еще больше усилили эту уверенность: окруженные советские армии, невероятные цифры пленных, быстро рушившиеся советские линии говорили ему одно: он прав, они осторожны, его воля сильнее любых профессиональных сомнений.

Потом пришла остановка под Москвой.

В логике Гитлера эта остановка означала не ошибку его стратегии, а ошибку исполнителей. Это генералы недостаточно тверды, недостаточно послушны, их «пессимизм» мешает победе, которая должна быть достигнута.

Значит, надо менять людей.

В краткой перспективе эта логика была убедительна для самой себя. Но в долгую она создала все более искаженный контур обратной связи: чем больше меняют людей, тем больше остаются исполнители вместо мыслителей; чем больше исполнители определяют действия, тем хуже фронтовое суждение; чем хуже суждение, тем больше потери; чем больше потери, тем сильнее требуется воля, чтобы заменить недостающее суждение; чем сильнее давление воли, тем больше нужно убирать тех, кто эту волю ставит под вопрос.

Так возник цикл.

---

Когда Гальдера в сентябре 1942 года наконец сняли, он, как рассказывали, сказал Гитлеру последнюю фразу:

— Мой фюрер, когда солдаты на фронте погибают, они погибают не от недостатка воли, а от недостатка винтовок и снарядов. Воля не заменяет боеприпасы.

Гитлер, по записям, не ответил.

Гальдер вышел за дверь, как Бок вышел за дверь в Борисове, не оглядываясь.

В его словах «винтовки и снаряды» были не только буквальными вещами, но и образом всего спора между материей и волей.

Этот спор начался уже зимой 1941 года, а летом 1944 года получил окончательный приговор самым неожиданным для многих способом.

Но это будет позже.

---

В декабре 1941 года, пока шла эта чистка, немецкие семьи жили своим военным Рождеством.

В берлинских универмагах товаров на полках было меньше, чем год назад, очереди стали длиннее. Женщины сидели у радиоприемников и слушали сообщения с Восточного фронта: ровный твердый голос говорил о «героических немецких солдатах, удерживающих позиции на Востоке и отбивающих советские атаки». Он не говорил, что линия фронта уже движется на запад.

У многих из этих женщин мужья, сыновья и братья стояли на этой движущейся линии.

Они не знали, что линия движется.

Они знали только, что скоро Рождество, детям нужны подарки, печи нужны дрова, а место за рождественским столом, где год назад еще сидел живой человек, теперь пустует.

---

Пустое место за столом — одно из самых настоящих лиц войны.

Более настоящее, чем смены фельдмаршалов, стратегические споры и борьба за власть.

Бок снят, Гальдер еще на месте, Гудериан ушел, Клюге пришел. Все это нужно записывать в историю, анализировать и понимать.

Но за этими событиями и за этими именами были миллионы обычных людей, которые сидели рядом с пустым местом и ждали письма, извещения или вообще ничего.

Именно это ожидание было настоящим весом войны.

Имена генералов остались в книгах.

Имена ждавших в большинстве своем не остались нигде.

Но само их ожидание, ежедневный взгляд в почтовый ящик, вечернее вслушивание в радио, вместе со всеми выборами и действиями людей той войны, тоже составляло историю.

Так зима 1941 года, тяжелая и сложная во всей своей полноте, шла к концу.

Глава_46_Что_изменил_Перл_Харбор

第四十六章：珍珠港事件改变了什么

1941年12月8日，东京时间凌晨3点18分。

在太平洋，距瓦胡岛以北约275海里处，日本联合舰队的打击力量正以23节的航速向南航行。六艘航空母舰——赤城号、加贺号、苍龙号、飞龙号、翔鹤号和瑞鹤号——部署在黑海。第一波舰载机已在甲板上整装待发。

早上六点，第一架零式战斗机从甲板上起飞，消失在晨雾中。

一个半小时后，珍珠港上空传来爆炸声。

---

当时莫斯科时间是12月7日。

苏军反攻进入第三天，前线战事也进入了最艰难的阶段。朱可夫正在指挥所里整理另一批前线报告，这时莫斯科传来消息：珍珠港遭到了日军空袭。

在朱可夫的回忆录中，他没有详细描述自己的反应。他很可能读了那条信息，然后继续处理面前的报告。

对他来说，珍珠港的爆炸意味着一件事：日本袭击了美国，这意味着日本的兵力和资源将集中在太平洋，苏联东部边境的威胁将在很长一段时间内降至最低。

他早已知晓这一点，或者更准确地说，他已经将此因素纳入作战计划之中。正是这一判断使得西伯利亚师得以重新部署到莫斯科。

对朱可夫来说，珍珠港事件只不过是对已经做出的决定的确认。

---

在东普鲁士的“狼穴”上，希特勒的反应截然不同。

他很兴奋。

据约德尔和其他在场人士回忆，希特勒在得知珍珠港事件的消息后，表现出一种罕见的、近乎轻松的兴奋。他走进地图室，在太平洋地图前站了很久，然后说道：

“我们现在不能输。我们有一个从未战败的强大盟友。”

“从未战败”这几个字对他有着特殊的吸引力。在他看来，日本是东亚少有的能够坚持到底、不屈不挠的强国。20世纪初，日本军队击败了俄国，其民族意志在他眼中似乎不可战胜。

他认为日本参战会将美国的实力转移到太平洋，从而减轻德国在大西洋和欧洲的压力。

短期来看，这似乎合情合理。但这忽略了问题的本质：美国的工业产出超过了德国和日本的总和。美国参战意味着其工业机器的全面运转，而这样的机器带来的不是数量上的改变，而是质量上的改变。

希特勒始终没能真正理解这一点。

---

12月11日，希特勒向美国宣战。

历史学家后来称，这是他一生中最难解释的决定之一。

严格来说，德意志帝国在日军偷袭美国后，既没有法律义务也没有条约义务对美国宣战：三国同盟条约规定了在防御性战争中相互支援，而日本才是发动袭击的一方。希特勒本可以袖手旁观，静观其变。

他的做法不同。他亲自宣战了。

Его объяснения включали несколько доводов: фактически враждебные действия администрации Рузвельта против Германии в Атлантике, задержание немецких судов, помощь британским конвоям; ожидание скорого активного вмешательства США в европейскую войну; убеждение, что политически лучше объявить войну первым, чем ждать объявления войны.

В каждом доводе была своя логика. Вместе они дали решение, которое позднее окажется катастрофическим.

США объявили войну Германии.

Промышленная машина начала работать.

---

В Берлине реакция обычных немцев была сложной.

Министр пропаганды Геббельс обернул Перл-Харбор и войну с США в рассказ о том, как Германия и Япония вместе разрушат англосаксонский заговор, и наполнил радио и газеты привычным пафосом.

Но в частных разговорах некоторые немцы, особенно те, чьи родственники были на фронте и кто имел базовое представление о ходе войны, тревожились. В прошлую войну именно США в конце концов стали той силой, которая поставила Германию в стратегическое положение, из которого она не смогла выйти.

Эта память не исчезла у всех.

Берлинский учитель средней школы записал в личном дневнике: «Сегодня у нас появился еще один враг. Этот враг называется Соединенные Штаты Америки. Я не знаю, что это значит для нас. Знаю только, что Британию мы еще не победили, а теперь прибавился еще больший противник. Мне тревожно».

---

Когда 11 декабря Рузвельт получил германское объявление войны, он находился в кабинете Белого дома.

По воспоминаниям людей рядом, его реакция была спокойной и сосредоточенной. Он прочитал документ, положил его и сказал помощнику:

— Теперь мы можем действовать всеми силами.

Что означали эти слова — «всеми силами», — станет видно в следующие годы.

Но уже в тот декабрь это начало превращаться в реальность: полномочия Конгресса, законы о военном производстве, мобилизация экономики, планы расширения армии. Механизмы один за другим запускались в эти дни.

Машина начала медленно вращаться.

---

В Москве первой реакцией Сталина на Перл-Харбор было облегчение, которое трудно было скрыть.

Одним из его главных кошмаров была война на два фронта: Германия на западе, Япония на востоке, Советский Союз зажат между ними и не способен ответить. Перл-Харбор, по крайней мере на значительное время, устранял этот кошмар.

Япония ударила по США, значит одновременно она не ударит по СССР. Это был минимум. А вступление США в войну означало, что у Советского Союза появился действительно мощный союзник, хотя его главный театр войны пока не в Европе.

В эти дни переписка Сталина с Рузвельтом и Черчиллем заметно усилилась. Союзная рамка СССР, Британии и США в декабре быстро складывалась под давлением войны.

Ленд-лиз уже работал, арктические маршруты снабжения СССР через северные порты уже открывались. После вступления США в войну эта линия жизни станет устойчивее.

В декабре, когда Москва еще сражалась, а немецкие части стояли в тридцати километрах от города, все это оставалось будущим.

Но у будущего появился другой контур.

---

Что изменил Перл-Харбор?

Он превратил Соединенные Штаты из неохотного финансиста в полноценную воюющую державу.

Он расширил войну из европейско-советской в настоящую мировую.

Он изменил стратегическое положение Германии: вместо необходимости выбирать между Британией и Советским Союзом она оказалась вынуждена одновременно противостоять Британии, СССР и США. Это была ситуация, которую невозможно выдержать при любом расчете.

Возможно, Гитлер в момент объявления войны США уже предчувствовал это. Возможно, он подавил это чувство и снова поверил, что воля изменит исход.

Он всю жизнь умел это делать: загонять в угол сознания факты, которые не хотел видеть, и продолжать идти вперед.

Но факт не исчезает от того, что его загнали в угол. Он просто ждет момента, чтобы выйти.

---

В этом огромном геополитическом сдвиге тихо изменилась судьба одного человека.

Рихард Зорге, советский разведчик, немец, много лет работавший в Токио журналистом, передал в Москву множество важнейших сведений, в том числе последние донесения начала октября: «Япония не нападет на Советский Союз в 1941 году».

18 октября его арестовала японская полиция.

Узнал ли он о Перл-Харборе после ареста? История этого не сохранила. Он погиб в 1944 году, повешенный в токийской тюрьме, и не увидел конца войны.

Его сведения позволили перебросить сибирские дивизии на запад, усилить оборону Москвы и начать контрнаступление.

Но он сам не увидел, что в итоге изменили его сведения.

Такова одна из судеб разведки: ты видишь правду, отправляешь предупреждение, меняешь ход истории, а история идет дальше, иногда уже без тебя.

---

7 декабря 1941 года. Перл-Харбор.

В какой-то мере взрывы в Тихом океане заслонили события на Восточном фронте, по крайней мере в западном историческом рассказе, и надолго.

Но на линии от Балтики до Черного моря 7 декабря было всего лишь третьим днем советского контрнаступления, третьим днем, когда немецкие войска медленно и тяжело отталкивали на запад.

Для солдат, стоявших или наступавших в снегу при минус тридцати, Перл-Харбор был очень далеко, почти в другом мире.

Они знали только снег перед собой, приказ, пулемет, который не стреляет, и фигуру противника, которая приближается или уходит.

Это была их война.

История иногда слишком велика и из-за этого скрывает детали.

Но именно детали истории несут ее настоящий вес.

Перл-Харбор изменил масштаб и длительность войны.

Но человек под Москвой, который в снегу километр за километром отступал или наступал на запад, был настоящей опорой этой войны.

---

В том декабре произошла одна вещь, которую часто упоминают историки, но редко разбирают глубоко.

Через несколько дней после известия о Перл-Харборе Сталин в неофициальной беседе с британским послом Криппсом сказал:

— Теперь исход этой войны определен.

По воспоминаниям Криппса, тон Сталина не был восторженным и даже не был облегчением. Это было спокойное, почти холодное подтверждение, словно он говорил о факте, который давно знал и теперь получил последнее доказательство.

Этот тон резко отличался от гитлеровского возбужденного «мы теперь не проиграем».

一位目睹战争轮廓的男人的沉着冷静，以及一位将希望寄托于新盟友的喜悦。

这两种情绪都存在于同一个十二月，同一场战争中。

他们所做出的决定，将在未来几年的战场上得到检验。

---

珍珠港事件使战争演变为世界大战。

世界大战的逻辑是工业、人口、资源和时间。

按照这种逻辑，德国在任何方面都不可能获胜。

希特勒知道这件事吗？

我略知一二。

他的直觉察觉到了这一点，这在他随后的许多决定中都显而易见：越来越急迫、越来越不计代价的进攻冲动，都流露出一种隐藏的绝望。必须在那台机器全速运转之前取得决定性的胜利。

但到了 1941 年 12 月，这台机器才刚刚启动，还没有展现出全速运转时那可怕的能量。

这种能量要到1943年才会被所有人看到。

但在此之前，还有很长的路要走。而且还会有更多的人死去。

---

1941 年 12 月，珍珠港沉没的战舰和莫斯科附近雪地里倒下的士兵，共同构成了战争最广阔的景象。

本月，战争终于全面爆发：

英国在西线坚守阵地，北非南部爆发战斗，苏联在莫斯科附近的东部发动反攻，日本在太平洋扩张，美国开始动员。

这场战争的阴影笼罩了每一块大陆和每一片海洋。

从某种意义上说，这一切不可避免地始于 1939 年 9 月 1 日，当时德国坦克进入波兰。

历史有时就像一个漫长的证明：某些选择最终会导致某些结果。

1941年12月，这一证明开启了关键步骤之一。

珍珠港事件是这一转变的转折点。

但对所有人来说，战争的真正结束还遥遥无期。

但到 1941 年 12 月，它已经开始成形了。

Глава_47_Зима_советского_солдата

Глава 47. Зима советского солдата

Декабрь 1941 года. Где-то в окопах западнее Москвы.

Сергею Николаевичу Королеву было двадцать лет. Он был из Воронежа, призван в сентябре, не прошел полной военной подготовки и попал в стрелковый полк помощником пулеметчика.

Той зимой он оставил дневник. После войны семья сохранила его, затем он попал в советский военный архив. Позднее исследователи нашли его при разборе документов и выписали несколько фрагментов.

8 декабря он писал:

«Мы воюем уже три дня. Я не знаю, сколько мест мы взяли, знаю только, что идем вперед. Полковой комиссар сказал, что Берлин на западе, будем бить — дойдем и до Берлина. Мне кажется, это еще очень далеко, но сегодня мы шли вперед, а это хорошо. Руки замерзли, пальцы плохо слушаются, но на спуск нажать могу. Сегодня вечером будет горячий суп. Это важно».

---

Дневник Королева читается не как запись героя о великом эпосе, а как записи молодого человека о жизни, которую ему пришлось прожить.

Он пишет о голоде: как съедают выданный паек, как долго ждут следующего подвоза, как делят с товарищами последний кусок черного хлеба.

Он пишет о холоде: окоп при минус тридцати, сапоги, промокшие от снега, неудачная попытка утром закурить отсыревшую папиросу и неловкость, с которой он прижимался лицом к шинели товарища, чтобы согреться.

Он пишет о смерти: вчера человек разговаривал с тобой, сегодня его нет, потом говорят, что он где-то упал, а потом его имя больше не произносят, потому что имя делает живым тяжелее.

Он пишет о тоске: при каждой остановке вспоминает дом в Воронеже, мать у печи, вкус картофельного супа, который ел в последний раз перед призывом.

---

Этот картофельный суп появляется в дневнике не один раз.

13 декабря он пишет: «Вечером дали консервы, там было мясо, солоноватое, но горячее. Я вспомнил мамин картофельный суп с коровьим маслом. Не знаю, что она ест этой зимой, есть ли в Воронеже достаточно хлеба».

22 декабря он снова возвращается к нему: «Сегодня не воевали, отдых. Хочу картофельного супа. Если после войны вернусь, первым делом выпью миску этого супа».

Эта миска супа была его линией связи с мирным временем, всей конкретной картиной возвращения домой: не победа, не медаль, а обычный картофельный суп.

---

Зима 1941 года была для советского солдата особым страданием.

То, что Красная армия была лучше обеспечена зимней формой, правда. Солдаты сибирских дивизий давно привыкли к морозу. Но это не значит, что зима была доброй к советским войскам. Она так же обмораживала, так же ломала оружие, так же превращала еду в лед, так же выматывала.

Она просто была еще злее к немцам.

Эта относительная разница на поле боя превратилась в решающее преимущество. Красная армия могла начинать атаки ночью при минус тридцати, тогда как немцы в такой холод не всегда могли завести танки.

Но и советские потери были огромны.

С 5 по 31 декабря, на этапе контрнаступления, потери Красной армии, по послевоенным данным, превысили триста тысяч человек. За один месяц — триста тысяч убитых, раненых и пропавших без вести.

Триста тысяч — это число, строка в таблице.

Но в дневнике Королева этого числа нет. Там есть только несколько десятков людей, которых он знал, и те из них, кто в какой-то день, в каком-то месте больше не появился.

---

19 декабря в дневнике Королева есть особая запись:

«Сегодня познакомился со старым солдатом, зовут Михаил, ему за сорок, из Тулы, был на финской войне. Он сказал: за столько лет войны тяжелее всего не холод и не голод, а ожидание. Ждать приказа, ждать смены, ждать подвоза, ждать, когда все это кончится. Он курил и сказал: ожидание больше всего изматывает. Думаю, он прав».

Михаил, за сорок, из Тулы, города, который Гудериан весь ноябрь так и не смог взять.

Заводы этого города в самый опасный момент войны продолжали выпускать оружие. Рабочие одновременно стояли у станков и брали винтовки для обороны заводов. Тула стала одним из самых плотных символов советской воли в этой войне.

А Михаил был живым человеком, вышедшим из этого символа: за сорок, с опытом нескольких войн и глубоким пониманием ожидания.

---

Зима советского солдата была не только боем и страданием.

В ней были странные, драгоценные, мягкие человеческие минуты.

24 декабря, в немецкий сочельник, который советская сторона, конечно, не отмечала, Королев записал:

«Сегодня вечером у немцев напротив, кажется, какой-то праздник. Слышно было, будто поют. Не знаю, что. У нас один боец сказал: у немцев тоже есть матери, они тоже скучают по дому, и на войне тоже умирают. После этого все молчали. Потом пришел комиссар, рассказал про наши сегодняшние успехи, и все легли спать. Но ту фразу я запомнил».

Это одна из самых длинных записей во всем дневнике.

«У немцев тоже есть матери, они тоже скучают по дому, и на войне тоже умирают».

Того бойца, по крайней мере в этом дневнике, не обвинили в «подрыве духа». Возможно, в самых передовых окопах советской эпохи иногда ходила правда, выходившая за рамки политического языка.

Или эту фразу просто позволили переварить в молчании, а потом все заснули.

---

Это молчание было одним из бесчисленных молчаний войны.

В таких молчаниях скрыто базовое человеческое знание, до которого трудно дотянуться словами: тот, кто дрожит в противоположном окопе, дрожит почти так же, как ты.

Это знание не останавливает войну, не меняет приказов, не уменьшает потери.

Но оно существовало. В одной декабрьской ночи, в окопе, после слов неизвестного бойца, оно существовало.

Это одна из самых тяжелых вещей в войне: ты знаешь, что человек напротив такой же, и все равно должен стрелять.

---

Королев пережил эту зиму.

В марте 1942 года он был ранен в бою и отправлен в полевой госпиталь. После выздоровления его направили в другую часть, и он продолжил воевать. После марта 1942 года дневник обрывается. Может быть, тетрадь закончилась. Может быть, у него больше не было времени писать.

Он пережил всю войну и в мае 1945 года, после боев под Берлином, вернулся в Воронеж с орденом Красной Звезды и несколькими не до конца зажившими шрамами.

Его мать умерла зимой 1943 года в тяжелых условиях нехватки всего и не дождалась его.

Он вернулся в дом, сел на пустой кухне рядом с печью, у которой уже некому было варить картофельный суп, и долго сидел.

В послевоенном интервью его спросили, что больше всего запомнилось на войне. Он долго думал, потом сказал:

— Ожидание. После каждого боя ждешь, что выжил, ждешь подвоза, ждешь смены, ждешь приказа, ждешь, когда все это кончится. Тот старик был прав. Ожидание больше всего изматывает.

Он не назвал ни одной победы, не стал вспоминать подробности боев.

Он вспомнил ожидание.

---

Ожидание было сердцевиной зимы советского солдата 1941 года.

Не героизм, не революционный пафос, не сталинское знамя, хотя все это существовало: в плакатах, в речах комиссаров, в строевых лозунгах.

Но в окопе, в тридцатиградусную длинную ночь, между горячим супом и мерзлой землей, между письмом домой и снарядом, было ожидание.

Ждать конца сегодняшнего дня.

Ждать прихода завтрашнего.

Ждать, что все это каким-то образом придет к концу.

Это ожидание стало одним из настоящих весов войны. Грамм за граммом оно ложилось на людей с именами и без имен, пока война не закончилась, пока каждый из них не вернулся к своей судьбе или навсегда не остался в снегу.

---

Кроме Королева, миллионы советских солдат той зимой переживали похожие и одновременно разные истории.

В кольце блокады Ленинграда солдаты 55-й армии окоченевшими руками рыли оборону под пайком в сто двадцать пять граммов хлеба в день и держали блокаду против финнов и немцев. Их худоба уже делала форму широкой и пустой, но они оставались там.

В тульских заводских цехах бойцы рабочего ополчения защищали станки, за которыми вчера работали. Эти станки, когда они не воевали, выпускали снаряды, винтовки и все, что требовалось войне. Они были и рабочими, и солдатами; той зимой между этими двумя ролями не было щели.

В сибирских дивизиях люди с берегов Байкала, из Новосибирска, из дальневосточной мерзлоты, со своей привычкой к экстремальному холоду и незнанием этой чужой линии фронта, шли на запад, к городу, где большинство из них никогда не было. Они знали, что это столица, знали, что ее надо удержать, но камни Красной площади и кремлевские башни большинство видело только на карте.

Им и не нужно было видеть.

Им нужно было удержать.

---

Паек советского солдата той зимой был строго нормирован.

Основная норма передового пехотинца составляла восемьсот граммов хлеба в день, сто двадцать пять граммов мяса, обычно консервов или солонины, сто тридцать пять граммов сушеной рыбы, пятьсот граммов овощей, обычно картофеля, капусты или моркови, тридцать пять граммов сахара и два раза в день примерно по пол-литра горячего супа.

В документах эти цифры ясны. На фронте они зависели от того, пришла ли сегодня подвода, не разбили ли ее, не перерезана ли дорога и находится ли часть в наступлении или в отходе.

В наступлении солдаты иногда два-три дня держались на последних сухарях в ремне. В отходе иногда не находили и сухарей, только снег.

Но они продолжали воевать.

Это не миф, а наблюдение: сколько человек может выдержать в предельных условиях, зависит от того, верит ли он, что делает нечто нужное, и есть ли у него выбор.

Советский солдат той зимы в большинстве случаев и верил, что защищает то, что стоит защищать, и не имел пути назад.

Эти два условия вместе позволили ему вынести предел, выходящий за обычное понимание.

---

Но рядом с рассказом о «пределе выносливости» нужно записать и другую сторону.

Не каждый советский солдат зимой 1941 года выдержал до конца.

В армии из миллионов людей были те, кто в панике бежал, сдавался немцам, был расстрелян комиссарами, исчезал в бескрайнем снегу так, что никто не узнавал его судьбы.

Общее число советских пленных в 1941 году, по послевоенным оценкам, превысило три миллиона. Это одна из самых страшных цифр в истории войн.

Эти три миллиона попали в плен не потому, что им не хватало храбрости. Многие были взяты после распада частей, после исчерпания боеприпасов, после последнего сопротивления. Не потому, что не любили родину. Многие до плена держались до последнего.

Они просто в первые месяцы войны, где организация срывалась, управление ломалось, подготовка была недостаточной, столкнулись с ударом, который, как потом стало ясно, превосходил способность любой одиночной армии того времени выдержать его без потрясения.

Судьба этих трех миллионов была еще трагичнее судьбы оставшихся в строю: большинство не пережило ту зиму.

Это самая тяжелая и чаще всего забываемая часть этой истории.

---

За всю войну военные потери Советского Союза превысили восемь миллионов человек. Если считать мирных жителей, общие потери превысили двадцать семь миллионов.

Это число делает все другие числа маленькими.

Его нельзя почувствовать. Оно слишком велико для личного восприятия.

Но оно сложено из двадцати семи миллионов отдельных смертей, одна за другой.

Товарищ Королева, который однажды исчез и имя которого больше не произносили, был одной единицей этого числа.

Имя уже трудно назвать.

Но число осталось.

А причины, сделавшие это число таким большим, мы в этом рассказе прослеживали долго: от Французской кампании июня 1940 года до этого декабря 1941-го, от картографической комнаты Гитлера до оперативной карты Бока, от танковой философии Гудериана до сталинской одержимости, от бедствия, увеличенного ошибочным решением в ошибочный момент, до падения, едва остановленного в последнюю минуту.

Все это вместе создало число.

Ни один человек, ни одно решение, ни один момент не являются его единственной причиной.

Оно стало общим продуктом исторического процесса и человеческого безумия той эпохи.

---

Королев в ту зиму сидел в окопе и думал о картофельном супе.

Этого супа он так и не успел вернуться выпить.

Но его ожидание, его упорство, ожидание и упорство бесчисленных людей, похожих на него, стали самым глубоким, настоящим основанием той войны, которое не может полностью закрыть никакая пропагандистская фраза.

Это то, на что способен человек, когда вынужден.

Возможно, больше, чем кто-либо предполагал.

И, возможно, именно это было самой глубокой причиной, по которой Советский Союз не был сломлен.

Глава_48_Зима_немецкого_солдата

Глава 48. Зима немецкого солдата

Декабрь 1941 года. К западу от Москвы. Где-то на отступающей линии фронта.

Фрицу Хауптману было двадцать пять лет. Он был родом из Нюрнберга, служил мотопехотинцем в 4-й танковой группе и прошел всю операцию «Барбаросса» — от границы до места в двадцати семи километрах от Москвы.

В начале декабря, когда началось советское контрнаступление, его часть стала отходить на запад.

В письме домой он писал:

«Дорогой отец, сейчас мы идем на запад. В приказе сказано, что это выравнивание фронта, но я понимаю, что это значит. Ничего. Мы еще живы, а это главное. Здесь действительно холодно, холоднее, чем в любую зиму, которую я переживал в Нюрнберге, наверное, раза в три. Я не чувствую рук, но еще могу идти, и этого достаточно. Я не знаю, когда смогу вернуться домой. Но я хочу домой».

---

Письма Хауптмана и дневник Королева странным образом похожи.

И там холод, и там тоска по дому, и там растерянность перед вопросом, когда закончится война. В конце самым важным остается одно: быть живым.

Такое сходство не удивляет, но от него все равно трудно что-то сказать.

---

Зима 1941 года для немецкого солдата была, в некотором смысле, тем отрезком всей войны, когда он ближе всего подошел к тому, что было «повседневностью советского солдата».

До этого немцы наступали. Дороги тянулись у них за спиной, снабжение постепенно подтягивалось, победы следовали одна за другой. Смерть была, страдания были, но у этих страданий был фон победы.

В декабре 1941 года этот фон исчез.

У них не было зимней одежды. Бесчисленные мемуары и документы оставили один и тот же факт: в первую зиму на Восточном фронте немецкой армии катастрофически не хватало снаряжения, пригодного для сильных морозов. Дело было не в том, что на складах недогрузили несколько эшелонов. Весь план с самого начала не считал эту зиму чем-то, что действительно наступит. Гитлер и верховное командование вермахта верили, что война закончится раньше, и производство зимнего обмундирования отодвинули на задний план.

Расчет оказался ошибочным, а цену заплатили солдаты на передовой.

---

В письме от 20 декабря 1941 года Хауптман писал:

«Отец, нам наконец выдали немного зимней одежды. Я получил пару перчаток и шинель чуть толще прежней. Но этого все равно мало. Некоторые обматывают ноги старыми русскими крестьянскими войлоками, которые где-то нашли. Другие заворачивают ступни в мешковину и засовывают ее в сапоги. Мы уже не похожи на немецких солдат, скорее на толпу бродяг. Но мы еще живы, и это главное».

«Мы уже не похожи на немецких солдат, скорее на толпу бродяг».

Эта фраза говорила не только о внешнем виде. Июньская строевая ровность, гордость хорошо снаряженного германского солдата уже начинали расползаться в снегу той зимы.

---

В первую зиму на Восточном фронте число обморожений в немецкой армии достигло поразительных масштабов.

С декабря 1941-го по март 1942 года на всем Восточном фронте число случаев обморожения в немецкой армии превысило двести тысяч; значительной части пострадавших требовалось длительное лечение, многие навсегда лишились пальцев рук, пальцев ног или конечностей. На направление группы армий «Центр» пришлась большая доля этих потерь.

Обморожение труднее подсчитать, чем боевые потери, и еще труднее найти ему в военной истории то место, которого оно заслуживает. Оно не похоже на пулю: нет резкого звука и мгновения падения. Оно приходит медленно, и к тому моменту, когда человек понимает, что произошло, вред часто уже нанесен.

Солдат перестает чувствовать пальцы. Он думает, что это просто холод, продолжает идти, продолжает воевать, а вечером, забравшись в палатку и сняв перчатки, обнаруживает, что пальцы стали восково-белыми. Потом они чернеют.

Этот черный цвет означает, что эта часть тела уже больше ему не принадлежит.

---

Кроме обморожений, были поломки техники.

Немецкие танки при температуре минус тридцать почти не могли нормально работать. Моторное масло на морозе теряло текучесть, двигатели не заводились. Обычным способом было разводить костер под танком, чтобы прогреть мотор, но это требовало времени, было рискованно и иногда приводило к пожарам.

В немецких винтовках смазка затвора на морозе тоже замерзала, и затвор клинило. Решение состояло в том, чтобы сухой тряпкой удалить всю смазку или заменить масло спиртом. Но не каждый солдат знал об этом, особенно новобранцы, недавно попавшие в армию.

Маленькая оплошность, из-за которой винтовка не выстрелит, в решающий миг могла означать жизнь или смерть.

---

В последние дни декабря 1941 года Хауптман участвовал в последнем организованном оборонительном бою своей части.

Около Рождества советские войска начали довольно крупное наступление на их участке фронта. Немецкая линия обороны была прорвана в нескольких местах, и батальон Хауптмана получил приказ удерживать позицию под названием «высота 141» — пологий склон, имевший военное значение, но почти не имевший настоящих укреплений.

Они держались три дня.

Три дня они лопатами и кирками врубались в мерзлую землю, строили грубые укрытия из досок и веток, а в промежутках между советскими атаками по очереди спали, ели и чинили оружие.

Они удержали эту высоту.

Потом пришел приказ: из-за отхода на обоих флангах они должны оставить позицию и отойти назад.

В письме домой Хауптман написал об этом одной фразой: «Держались три дня, потом отступили. Зачем держались, а потом отступили, я не понял. Но приказ есть приказ».

Такое недоумение зимой 1941 года на немецкой передовой встречалось часто: зачем воюем, зачем держимся, зачем, удержав, сразу отходим.

Они верили, что их война имеет смысл. Пропаганда говорила им, что они сражаются за будущее Германии.

Но там, на высоте 141, приказ имел совсем конкретную форму: держаться три дня, потом уходить. Между большим смыслом из пропаганды и мерзлой землей под ногами впервые раскрылась щель.

Зимой эта трещина тихо расширялась.

---

Рождество. 25 декабря 1941 года.

В самой Германии рождественские елки были, подарков было мало, а свечи в церквях горели молчаливее, чем в прежние годы.

На фронте Рождество было всего лишь еще одной ночью в окопе. Отличалось оно только тем, что иногда с той стороны доносилось пение, иногда выдавали маленькую чарку крепкого спиртного, иногда кто-то негромко напевал мелодию «Тихой ночи».

В рождественском письме Хауптман написал только один абзац:

«Сегодня рождественская ночь. Мы провели ее в окопе, но нам дали маленькую чарку шнапса. Я выпил, и стало немного теплее. Я вспомнил прошлое Рождество, когда мы всей семьей пели в гостиной. Отец, ты играл на гитаре, мать пела, брат бегал вокруг. Сейчас тот вечер кажется чем-то из другого мира. Надеюсь, к следующему Рождеству я смогу вернуться домой».

Это письмо дошло до Нюрнберга в середине января 1942 года.

Сам Хауптман погиб в бою в феврале 1942 года.

До следующего Рождества он не дожил.

---

Не все немецкие солдаты в ту зиму, подобно Хауптману, сохраняли тоску по дому и простые человеческие чувства.

Восточный фронт менял людей. Не всех, но часть — точно. В долгих жестоких боях, в том, что они видели и в чем участвовали по отношению к советским мирным жителям и военнопленным, они становились бесчувственными или становились хуже.

Это тоже было частью той войны, просто такую часть трудно вложить в письмо домой, где человек пишет, что хочет вернуться.

Но в Хауптмане и в солдатах, думавших только о том, как выжить, вернуться домой, выпить глоток шнапса и согреться, черты обычного человека еще не исчезли.

Это не оправдывает ту войну и не смывает с нее вины.

Но и вычеркнуть это нельзя.

На Восточном фронте рядом существовали убийства и зверства, тоска по дому, холод и боль обычных людей. Одно не отменяло другого, а только делало историю тяжелее.

---

Через два с лишним месяца после последнего рождественского письма отец Хауптмана получил извещение о гибели сына.

Текст был коротким, всего несколько строк:

«Ваш сын, пехотинец Хауптман, 13 февраля 1942 года пал смертью храбрых в бою где-то на территории Советского Союза. Он отдал жизнь за Отечество. Германский вермахт выражает Вам свое глубочайшее почтение».

Где-то. Это «где-то» не давало более точного названия места.

Отец Хауптмана сложил извещение, положил его в коробку с письмами сына, а потом задвинул эту коробку в самый дальний угол стола.

Он не плакал. Он просто сидел там очень, очень долго.

За окном зима в Нюрнберге продолжалась.

---

В батальоне Хауптмана вместе с ним высоту 141 удерживал сапер по имени Йоханнес Вайгль. Ему было двадцать восемь лет, он был родом из Лейпцига.

Вайгль пережил войну. В мае 1945 года он попал в Советский Союз как военнопленный, провел семь лет в лагере для военнопленных в Сибири и был репатриирован в Германию только в 1952 году.

Когда он вернулся в Лейпциг, город уже находился в советской зоне оккупации и стал частью Восточной Германии. Его дом был разрушен бомбежками, жена после войны снова вышла замуж, ребенок жил с отчимом и почти не помнил его.

В Лейпциге он нашел работу на заводе и поселился в однокомнатной квартире.

После войны он написал тонкую книжку воспоминаний, за свой счет напечатал несколько десятков экземпляров и большую часть раздал знакомым. В этой книжке он писал о высоте 141:

«Мы держались три дня. В ночь на третий день мы отбили последнюю советскую атаку. На рассвете я пересчитал тех, кто еще мог сражаться. В нашем батальоне осталось сорок три человека. В начале было сто семнадцать. Хауптман стоял рядом со мной и сказал: "Мы удержали". Потом он замолчал и смотрел на снег. Позже пришел приказ отходить. И мы отошли».

«Мы удержали».

Фраза Хауптмана рядом с последующим молчанием почти исчерпывает чувство той минуты: короткое, торжественное и тут же поглощенное снегом.

Они удержали высоту, а потом ушли. По крайней мере с тактической точки зрения, эти три дня быстро потеряли смысл.

---

К зиме 1941 года немецкие солдаты уже не были теми людьми, что уходили на восток в июне.

В июне у них были ожидание и возбуждение: война быстро закончится, они победят, вернутся домой. Так думали не только газетные передовицы; это ожидание жило на каждом уровне армии, от генералов до солдат.

К декабрю от него почти ничего не осталось.

Это еще не был крах веры, не мятеж и не массовый отказ от борьбы.

Просто появилось тихое и все более глубокое понимание: эта война не закончится быстро и чисто, как представлялось в июне, когда они уходили на восток.

Это понимание вместе с приказом «не отступать» пригвоздило их к снегу.

Они держались, отходили, мерзли, ждали, жили или умирали.

День за днем.

---

В самой Германии тоже что-то менялось, тихо и почти незаметно.

Пропагандистская машина Геббельса продолжала работать, продолжала рассказывать о том, как героические германские солдаты отражают натиск врага и сохраняют высокий боевой дух.

Но на кухнях и в спальнях, убедившись, что никто не донесет, люди начинали говорить вполголоса: похоже, война закончится не так быстро. Похоже, Россия больше, чем мы думали.

Эти слова еще не были сопротивлением и не тянули на подрыв. Просто реальность просачивалась в щели пропагандистской речи и медленно меняла частные суждения.

Это частное суждение и трещина, о которой Хауптман писал в письме домой, были одним и тем же, только одно находилось на фронте, а другое в тылу.

---

Фронт и тыл были похожи на два разных мира, но одна война связывала их вместе.

Хауптман погиб в снегу. Его отец в гостиной нюрнбергского дома сложил извещение и положил его в коробку.

Между двумя этими действиями лежала вся война и все расстояние между отцом и сыном, которое уже нельзя было пройти.

Ничто уже не могло вернуть это расстояние назад.

---

Та зима оставила немецким солдатам еще одну вещь: потерянность чужой земли.

Это был не только холод и не только голод, а бескрайняя, не поддающаяся охвату чужая страна.

Они пришли из немецких городов, с заводов, с ферм, из цивилизованного мира с границами, порядком и узнаваемыми ориентирами.

А русская земля не имела конца.

Ее снежные равнины тянулись отсюда до горизонта и не менялись. Ее леса во всех направлениях были одинаково глубоки. Ее деревни почти не отличались одна от другой.

Идти по этой земле значило тратить не только силы. Человека медленно поглощала широта: нельзя было найти ни границы, ни конца.

Гудериан почувствовал это еще осенью 1941 года, когда летел над украинской равниной. Он писал: «Кажется, эта страна каждый день способна породить еще один фронт».

Обычный солдат говорил проще: эта земля, казалось, никогда не кончится.

---

Эта потерянность, тот глоток шнапса, которого Хауптман уже никогда не выпьет, и тихо напетая в окопе «Тихая ночь» — все это и было зимой немецкого солдата 1941 года.

В ней не было героизма и не было эпоса. Была группа молодых людей, которых война, в которой они участвовали, но которую не обязательно понимали, привела на суровую землю, в самые холодные дни года заставила удержать высоту, потом приказала ее оставить и снова идти на запад.

Многие из них уже не вернулись.

Выжившие в старости, когда их спрашивали о том времени, чаще всего говорили одно: было холодно.

Эти два слова ближе к правде той истории, чем все военно-исторические разборы.

Было холодно.

Зимой 1941 года война самым первобытным физическим фактом придавила каждого, кто оказался внутри нее.

Без исключений.

Глава_49_Счет_Сталина

Глава 49. Счет Сталина

Конец декабря 1941 года. Москва. Кремль.

Сталин сидел в своем кабинете. На столе перед ним лежала стопка докладов.

Эти доклады приходили от Шапошникова, Жукова, Госплана, от НКВД и Генерального штаба, от штабов фронтов на всех направлениях. Разные цифры, разные формулировки сходились в них в один общий счет, который эта страна заплатила в 1941 году.

Он просматривал их один за другим и обводил некоторые цифры.

Это движение — листать бумаги — он делал каждый день, в нем не было ничего особенного. Но глубокой декабрьской ночью вес, стоявший за этими цифрами, отличался от любой прежней ночи.

---

Этот счет, по любым меркам, был удушающим.

С 22 июня по 31 декабря потери Красной армии, согласно более или менее согласованным оценкам, к которым после войны в течение многих лет приходили советские и российские исследователи, составляли около 4 миллионов 470 тысяч человек. Из них примерно 3 миллиона 140 тысяч приходились на безвозвратные потери и около 1 миллиона 340 тысяч — на санитарные.

Пленных — более 3 миллионов.

Эта цифра означала, что за шесть месяцев почти половина личного состава советских вооруженных сил тем или иным образом выбыла из боевого строя.

Территория: примерно треть населенных районов европейской части СССР, включая три прибалтийские республики, большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию и огромные пространства западной России, уже оказалась под немецкой оккупацией.

Промышленность: важнейшие горнодобывающие и промышленные предприятия западных районов СССР были либо уничтожены, либо срочно перевозились за Урал.

Хлеб: Украина, главная житница Советского Союза, большей частью уже находилась в руках немцев.

---

Сталин не мог сделать вид, что не видит этого счета.

Он был последней инстанцией принятия решений в этой войне и одним из тех, кто довел счет до такого числа.

В нем была часть, возникшая из силы германской армии и недостаточной готовности советских войск. Это был объективный разрыв в боеспособности, который лучшая подготовка могла бы частично сократить, но не могла бы устранить полностью.

Но другие цифры трудно было обойти, не подойдя к нему самому.

Приказы, запрещавшие отход из Киева. Отказ верить очевидным признакам немецкого нападения. Опытные офицеры, уничтоженные во время Большого террора. Атмосфера страха, годами глубоко влиявшая на советскую военную систему и заставлявшая командиров бояться говорить правду.

Все это нельзя полностью списать на Гальдера, на Бока или на превосходство немецкой танковой тактики.

Часть этого должна была быть записана на его имя.

---

Осознавал ли это Сталин ясно?

Историки спорят об этом десятилетиями, и точного ответа нет.

Он никогда не признавал этого публично. За всю войну он ни разу не признал перед обществом, что совершил какую-либо крупную ошибку.

Но в некоторые частные моменты 1941 года в нем открывалась трещина.

В начале июля, в дни самого стремительного немецкого продвижения, у него был период душевного надлома: он укрылся на ближней даче, не отдавал указаний, не отвечал на звонки. Некоторые воспоминания о войне, опубликованные уже после его смерти, показывают, что в те дни его глубоко мучил вопрос: «Неужели я погубил государство, оставленное Лениным?»

Позже он ответил на этот вопрос действиями: не погубил. Он вернулся, снова начал отдавать распоряжения, перестроил суждения, нашел Жукова, перебросил на запад сибирские дивизии, подписал приказ о контрнаступлении.

Эти действия помогли стране удержаться. Точнее, страна на краю пропасти спасла себя сама, а он был одним из ее ключевых звеньев.

Но этот частный вопрос однажды задержался у него в голове.

---

Счет иногда состоит не только из цифр.

Он состоит и из изменившихся вещей, из потерянных людей, из времени и жизней, которые уже нельзя вернуть.

В 1941 году у Сталина был и личный счет.

Его старший сын Яков в июле 1941 года попал в немецкий плен.

Однажды у него, как утверждают, появилась возможность: немецкая сторона якобы предлагала обменять Якова на одного высокопоставленного немецкого военнопленного. Ответ Сталина, записанный в разных источниках, звучал так: «Я фельдмаршала на солдата не меняю».

Позже Яков погиб в немецком лагере для военнопленных, в 1943 году. Считается, что он намеренно бросился к электрифицированной колючей проволоке и был застрелен охраной.

О том, как Сталин отреагировал на это известие, надежных исторических свидетельств нет.

Он публично не говорил о Якове.

Но этот сын по-своему был строкой в сталинском счете — строкой, которую он никогда не прочел вслух.

---

За пределами счета к концу 1941 года начала проступать еще одна картина — будущее Советского Союза.

После начала декабрьского контрнаступления она перестала быть только возможностью на бумаге. До этого можно было лишь сказать: теоретически СССР выдержит, теоретически Германию отбросят.

После 5 декабря она начала становиться происходящей реальностью.

Немецкая армия отходила от Москвы на запад.

Этот отход не был победой, не был концом и не означал, что война скоро завершится. Долгие и кровавые дни еще были впереди.

Но он означал одно: последняя ставка «Барбароссы» проиграла.

«Уничтожить Советский Союз до наступления зимы 1941 года» — этот план не был выполнен.

А невыполнение втягивало Германию в другой тип войны: затяжную, на истощение, долгую войну, для которой у нее не хватало ни промышленности, ни населения, ни ресурсов.

В декабре 1941 года Сталин, вероятно, уже начинал смутно видеть это.

---

В постоянно освещенном кремлевском кабинете Сталин дочитал доклады один за другим, обвел некоторые цифры, сделал пометки рядом с некоторыми географическими названиями, а потом сложил бумаги в папку.

Он поднялся и подошел к окну.

За окном была московская ночь, декабрьский мороз, снег на площади холодно блестел в свете фонарей.

Кремлевская красная звезда светилась в снежной ночи.

Полгода назад эта звезда была конечной целью, ради которой германская армия поставила на карту все.

Она все еще горела.

---

Сколько Сталин стоял у этого окна, не записано.

Его адъютанты вспоминали, что той ночью свет в кабинете Генерального секретаря погас очень поздно.

В последние дни 1941 года он отдавал распоряжения о развитии контрнаступления, о восстановлении линий снабжения, о подпольном сопротивлении на оккупированных территориях, о переговорах с Великобританией и США по вопросам помощи, о планах расширения промышленности в Восточной Сибири.

Его взгляд уже переходил к следующей группе вопросов.

Не потому, что он забыл этот счет, а потому, что оплатить его можно было только продолжая идти вперед, пусть даже эта оплата снова означала новые жертвы.

Это была особая логика, возникающая только в крайнем положении: нельзя повернуть назад, нельзя остановиться. Цена движения вперед уже велика, но цена остановки еще выше.

Сталин холодно и ясно принял эту логику и действовал по ней.

---

В этом счете оставалось еще несколько строк, которые ему предстояло заполнять в течение последующих трех с лишним лет.

Он еще не дошел до последней страницы с итоговой суммой.

Страница 1941 года была сплошным убытком, сплошной потерей, сплошной ценой.

Но последняя строка еще не была написана.

Ее можно будет вписать только в мае 1945 года, после того как в Берлине замолкнет артиллерия.

Этот ответ он в декабре 1941 года у того окна мог лишь смутно почувствовать очертаниями.

Но он не произнес его.

Он вернулся к столу и открыл следующий документ.

Война продолжалась.

---

Однако сталинский счет был не только списком военных поражений.

Это был и сложный итог того, что все советское общество за эти шесть месяцев заплатило, мобилизовало и сохранило.

В нем были и другие цифры, обращенные в сторону, противоположную первым катастрофам:

За первые шесть месяцев войны Советский Союз перевез из западных районов, которым угрожала оккупация, за Урал более полутора тысяч заводов. Эти заводы не прекращали производство даже во время эвакуации: оборудование еще находилось в пути, а рабочие уже продолжали работать в временных бараках на только что установленных станках.

Это была одна из крупнейших промышленных эвакуаций в истории человечества, проведенная за столь короткое время и под таким давлением войны.

На одном из таких заводов сорокалетняя работница по имени Екатерина Ивановна Бурцова, после того как ее муж и двое сыновей ушли на фронт, заняла место мужа у станка и стала работать по двенадцать часов в день, производя детали для танков.

Она не была исключением. За эти шесть месяцев миллионы похожих на нее женщин пришли на заводы, вышли в поля, удержали промышленное и сельскохозяйственное производство, чтобы у фронта оставались снаряды, детали, хлеб.

Это была другая сторона счета: не только то, что потеряно, но и те, кто заполнил пустые места.

---

На Дальнем Востоке, в местах, откуда уходили дивизии, перебрасываемые к Москве, оставшиеся военные молча принимали на себя риск оголенной восточной обороны.

Они знали: эти части ушли, а оставшаяся защита стала тоньше.

Они выбрали верить, что эта ставка верна.

Цена этой ставки состояла в том, что каждый день, открывая глаза, они должны были смотреть в лицо реальности: «Если Япония нападет сегодня, у нас есть только эти силы».

Они выдержали, пока факты не доказали, что ставка сыграла.

---

В самой Москве город, который уже пережил панику и массовую эвакуацию, после заявления Сталина о том, что он остается, стабилизировался с такой скоростью, которую позднейшие историки изучали снова и снова.

Оставшиеся в городе люди начали рыть окопы, строить укрепления, работать на заводах, лечить раненых в госпиталях.

Этот город в самые темные дни октября и ноября выбрал остаться.

Его станции метро в ночи немецких бомбежек превратились в убежища для горожан.

Его театры в самые опасные дни иногда продолжали давать спектакли, говоря тем, кто сидел в зале: цивилизация еще существует, нормальная жизнь еще существует, все то, ради чего стоит сражаться, еще существует.

---

Каким человеком был Сталин, стоявший за всем этим?

На этот вопрос нет простого ответа. Историки писали десятилетиями и так и не пришли к формуле, которая удовлетворила бы всех.

Он был тираном, причинившим огромные страдания: Большой террор, насильственная коллективизация, голод — все это было записано в его счет еще до войны.

Он был и лидером, который перед лицом крайнего кризиса проявил определенную холодную эффективность и силу воли: он не рухнул перед катастрофой 1941 года, снова поднялся, принял несколько ключевых верных решений, нашел Жукова, вызвал сибирские дивизии.

И то и другое правда, и одно не стирает другое.

В этом и состоит неудобство исторических фигур: их редко удается уложить в одно чистое слово. Они делают выбор в сложных обстоятельствах и оставляют после себя сложные последствия.

---

В последние дни декабря 1941 года Сталин, возможно, уже записал в голове временный итог этого счета.

Итог, вероятно, состоял из одной фразы:

Советский Союз выжил.

Ценой миллионов жизней, трети территории, огромной части промышленности и хлеба.

Но он выжил.

А выжить означало получить шанс.

Шансом он умел пользоваться.

Он взял доклад о плане военного производства на 1942 год и начал делать пометки.

Новый год должен был наступить через несколько дней.

Этот новый год принесет новые бои, новые смерти, новый счет.

Но он же медленно принесет и окончательный ответ. Его очертания Сталин в кремлевском окне, под московской красной звездой, декабрьской ночью 1941 года уже смутно нащупал.

Этот ответ был таким: Советский Союз выживет.

А тогда выжить уже означало все.

---

Где-то в лесу под Москвой той зимой советская артиллерийская лошадь, тянувшая пушку, фыркнула на морозном ветру и выпустила белый пар.

Она не знала, что такое «Барбаросса», что такое сталинский счет, что такое историческое значение 1941 года.

Она знала только, что тянет пушку на запад.

И этого «на запад» той зимой уже было достаточно.

Самая важная перемена 1941 года пряталась между двумя направлениями: от движения на восток — к движению на запад.

Так она и началась в снегу и льду: тяжело, медленно, но уже началась.

Глава_50_Наследие_Барбароссы_финал

Глава 50. Наследие «Барбароссы» (финал)

Последний день 1941 года. 31 декабря.

В Москве Жуков готовил план наступления на завтра. Контрнаступление продолжалось уже почти четыре недели, немецкие войска на большинстве участков были отброшены более чем на сто километров, но он знал: эта война далеко не закончена. Он велел адъютанту принести чай, смотрел на карту и продолжал работать.

В Восточной Пруссии, в «Вольфсшанце», Гитлер в этот новогодний вечер собрал нескольких близких подчиненных, послушал час музыки, затем объявил, что идет спать, и не произнес никакой речи.

В Берлине, Нюрнберге, Кельне обычные немцы встречали Новый год молчаливее, чем год назад. Кто-то ждал у радиоприемника сводок с фронта, кто-то молча ждал письма от родных с передовой, кто-то считал имена тех, кто уже не вернется.

В Москве и Ленинграде, в Туле и Сталинграде обычные советские люди тоже встречали свой Новый год — Новый год под тенью войны, в голоде и морозе, но одновременно и первый Новый год, когда они почувствовали: линия обороны больше не продолжает отступать на восток.

Эта маленькая разница, это ощущение «больше не отступаем» было самым важным событием той новогодней ночи.

---

К 31 декабря 1941 года операция «Барбаросса» провалилась.

Ее целью было «уничтожить Советский Союз до наступления зимы».

Эта цель не была достигнута.

В тот день Германия оказалась в положении куда более опасном, чем 22 июня: Восточный фронт стал долгой войной без плана победы, Британия, Северная Африка и Атлантика продолжали связывать ее силы, а Соединенные Штаты она только что сама втянула в войну.

С какой стратегической стороны ни посмотреть, такое положение трудно было довести до окончательной победы.

Провал «Барбароссы» был коренным поворотным пунктом этой войны, хотя сама война должна была продолжаться еще три с половиной года.

---

Но выражение «провал "Барбароссы"» требует большей точности.

Это не было поражением в одной операции. Не было результатом одной командной ошибки. Не было ценой ошибочного суждения какого-то одного генерала.

По-настоящему провалилась фундаментальная стратегическая предпосылка: Советский Союз невозможно уничтожить за шесть месяцев.

Эта предпосылка так глубоко укоренилась в немецком военном планировании, что с самого начала почти не подвергалась серьезному сомнению. Гальдер в июньском дневнике 1941 года писал: «Возможно, через две недели, возможно, через шесть недель, максимум через двенадцать недель война на Востоке в основном закончится».

Это была не только самонадеянность. Вывод родился из опыта французской кампании, из ошибочной оценки хрупкости советской политической системы и из систематического недооценивания воли советских людей.

Советское контрнаступление 5 декабря окончательно опровергло этот вывод.

---

Почему Советский Союз не был уничтожен?

В послевоенные десятилетия исследователи отвечали на него по-разному.

Один ответ подчеркивает материальные условия: территория СССР была слишком велика, ресурсов и населения было слишком много. Промышленная база понесла тяжелый ущерб, но эвакуированные на восток заводы на новых местах восстанавливались быстрее, чем ожидали немцы.

Другой ответ подчеркивает стратегические решения: план контрнаступления Жукова, переброску сибирских дивизий, решение Сталина остаться в Москве — шаги, которые в ключевые моменты не позволили случиться худшему варианту.

Еще один ответ подчеркивает людей: миллионы обычных советских людей — солдат, рабочих, крестьян, женщин, детей, — которые в предельно трудных условиях сопротивлялись и стали самым глубоким основанием той войны.

Все три ответа верны, и всех трех недостаточно.

Более полный ответ, вероятно, лежит в их сумме и в том, что не поддается расчету: сколько человек способен выдержать в предельных обстоятельствах.

---

Бок той зимой покинул свое поле боя.

В санатории он продолжал прокручивать карты в голове и думать о вещах, на которые уже не мог повлиять. Его суждение после его ухода подтвердилось: советские войска перешли в контрнаступление, группа армий «Центр» оказалась не готова, фронт откатился назад.

«Пусть это будет занесено в протокол». Эти слова действительно остались в истории.

Только они не изменили приказ и не переломили обстановку, а стали одной строкой в позднейшем рассказе.

Так Бок и остался.

---

Гудериан после ухода с фронта написал свои мемуары.

Книга под названием «Воспоминания солдата» после войны стала одним из важнейших первичных источников для изучения танковой войны Второй мировой. Теория танковой войны, изложенная им в этой книге, и после окончания Второй мировой продолжала влиять на оперативное мышление армий разных стран.

Он прожил до 1954 года и умер от сердечного приступа в возрасте шестидесяти пяти лет.

Он оставил после себя не только теории о танковых группах, но и ту телеграмму о зимнем обмундировании, на которую так и не получил ответа, и записанные в дневнике суждения о войне.

---

Гальдер пережил всю войну.

После отставки в сентябре 1942 года он оказался под домашним арестом, затем, после событий 20 июля 1944 года, был отправлен в концлагерь по подозрению в осведомленности о заговоре и освобожден американскими войсками только в конце войны.

После войны он руководил проектом по написанию истории германской армии на Восточном фронте, заказанным американской военно-исторической службой. Результаты этого проекта стали базовыми материалами для бесчисленных последующих исследований Второй мировой войны.

Он прожил до 1972 года, до восьмидесяти семи лет, и был одним из самых долгоживущих генералов того круга.

Он оставил дневники — сдержанные, плотные записи о реальном ходе войны.

Эти дневники стали одним из важнейших первичных источников, к которым историки возвращаются снова и снова.

---

Сталин умер в 1953 году от кровоизлияния в мозг, на своей даче, без врачей рядом: охрана не решалась войти в комнату без его приказа, а когда его нашли лежащим на полу, было уже слишком поздно.

Он оставил победившую страну. И он оставил страну разрушенную, глубоко травмированную, потерявшую при его власти десятки миллионов людей.

Его историческая оценка остается спорной до сих пор.

Возможно, самый честный способ — не спешить с оценкой, а разложить факты один за другим и позволить читателю почувствовать их вес.

---

Жуков прожил до 1974 года.

Он пережил послевоенные взлеты и падения — востребованность при Хрущеве, затем новую отодвинутость на край, тихие последние годы.

Он написал свои мемуары. В Советском Союзе и России эта книга стала одним из самых читаемых военных воспоминаний XX века.

В ней есть фраза, которую часто цитируют:

«Когда я думаю о цене, которую мы заплатили за эту победу, я не могу сдержать внутреннего потрясения. Эта цена была слишком высока».

Эти слова — один из самых коротких и самых тяжелых фрагментов всей книги.

---

А те, кто не оставил мемуаров, те, кто исчез в цифрах фронтовых сводок, те товарищи, что исчезли из дневника Королева и больше не были названы по имени, те солдаты батальона Хауптмана, которые удерживали высоту 141, а потом пропали неизвестно где, —

они и есть самая молчаливая и самая тяжелая часть наследия «Барбароссы».

История запомнила полководцев, запомнила сражения, запомнила цифры, которые цитируют снова и снова.

Но настоящий вес той войны лег на тех, кого не запомнили.

---

Что оставила после себя «Барбаросса»?

Прежде всего — проваленную войну, изменившую ход XX века.

Ее урок холоден: воля не заменяет материю, стратегия не заменяет снабжение, пропаганда не заменяет реальную боеспособность. Главнокомандующий, уверенный, что его воля способна изменить карту, в конце концов получит урок от самой карты.

Она оставила и другой факт: страна в глубочайшем бедствии способна выпустить наружу силу сопротивления, превосходящую любые ожидания. Эта сила идет не только от одного человека и не только от одного приказа, а от миллионов обычных людей, которые, когда отступать больше некуда, выбирают держаться.

Она оставила и саму войну — одно из самых жестоких изобретений человека. Война показывает его возможности и его предел. Возможности — в том, какие тонкие тактики и поразительные стратегии он способен создавать. Предел — в том, что после всей этой тонкости и поразительности остаются бесчисленные счета, которые уже невозможно вернуть мертвым.

---

31 декабря 1941 года. Ночь.

Где-то под Москвой, на той линии фронта, которая теперь двигалась на запад, сидел у костра один советский солдат. Мы не знаем его имени, не знаем, откуда он был. Он протянул руки к огню.

В свете пламени его руки согрелись.

Он поднял голову и посмотрел на ночное небо.

Это небо было немного тише, чем месяц назад. Немецкая канонада за последние недели ушла на запад.

Он опустил голову и продолжил греть руки.

За его спиной была Москва, была красная звезда, был город, который не был взят.

Перед ним была темнота, снег и лед, вся долгая оставшаяся часть войны, которая еще не закончилась.

Но этой ночью эта темнота была ближе к нему, чем к врагу.

---

Такова история 1941 года.

Ее трудно просто назвать историей победы, и так же трудно просто назвать историей поражения.

Это история о том, как человек в крайних обстоятельствах, самой страшной ценой, медленно и трудно, после бесчисленных смертей, только начал видеть возможность будущего.

В последнюю ночь 1941 года это будущее было еще слабым, возможным контуром.

Но оно было там.

Свет костра отразил этот контур на протянутых руках безымянного солдата и на снегу, который наконец начал тянуться на запад.

«Барбаросса» закончилась.

Война продолжалась.

А линия фронта, двигавшаяся на запад, в последующие три с лишним года будет шаг за шагом идти к окончательному ответу.

Этот ответ в месте, где заканчивается эта история, еще не наступил.

Но он уже вышел в путь на рассвете 5 декабря 1941 года.

— Конец книги —

---

**Послесловие: об этой книге**

От капитуляции Франции в июне 1940 года до московского контрнаступления в декабре 1941 года прошли одни из самых страшных восемнадцати месяцев в истории человечества.

Работая над этой книгой, я пытался сделать две вещи.

Первое — восстановить крупные решения, определившие ход истории: почему Гитлер решил напасть на Советский Союз, почему Бок вступил в конфликт с Гитлером, почему Сталин ошибся в киевском вопросе, почему Жуков смог в последний момент удержать фронт. По этим вопросам есть архивы, мемуары, исследования историков. Я старался в рамках фактов писать как можно точнее.

Второе — вывести на страницы обычных людей: Королева, Хауптмана, Ханса Рихтера, Василия Коваленко, Любу Яковлеву, бесчисленных безымянных крестьян, рабочих, солдат. Среди них есть реальные исторические лица, а есть персонажи, восстановленные по военным дневникам, письмам, воспоминаниям и другим первичным материалам. Именно они по-настоящему несли тяжесть этой войны.

История никогда не бывает только историей нескольких людей. Бесчисленные обычные люди в ее водовороте делают выбор, несут свою судьбу и в конце складываются в то, что мы называем «историей».

Эта книга пытается найти способ говорить между двумя уровнями: чтобы большое и малое освещали друг друга, чтобы полководцы и солдаты дышали на одной странице, чтобы человек за цифрами не был утоплен самими цифрами.

Удалось ли это — судить читателю.

Я знаю только одно: в конце концов безымянный солдат, греющий руки у костра, стал всей причиной, по которой я писал эту книгу.

Не ради изучения войны самой по себе, а ради того, чтобы запомнить этого человека: руки, медленно согревающиеся в огне, движение — поднять голову, посмотреть на ночное небо, потом снова опустить ее и греть руки.

Именно это движение во всем 1941 году я больше всего хотел сохранить.

---

**Краткий список основных источников**

- Дневники Гальдера (Franz Halder, Kriegstagebuch)

- Мемуары Гудериана (Heinz Guderian, Panzer Leader)

- Мемуары Жукова (Georgy Zhukov, Reminiscences and Reflections)

- Военный дневник Бока (Fedor von Bock, The War Diary 1939-1945)

- Министерство обороны СССР, «История военного искусства»

- David Glantz, Barbarossa: Hitler's Invasion of Russia 1941

- Andrew Nagorski, The Greatest Battle: Stalin, Hitler, and the Battle for Moscow

- А также многочисленные дневники, письма и другие личные документы, оставленные советскими и немецкими солдатами

Если в фактах есть упущения, ответственность несет автор, а не история.

— Автор