Барад

Глава 1. Амааль I

Нечто невразумительное глядело в зал глазами принца. Нечто неоперившееся, бесформенное, голое и беспомощное как новорожденный птенец в мантии из мягкой скорлупы. Настоящее недоразумение. Если Его Высочество принц Раймонд в том же возрасте демонстрировал непоколебимую уверенность в собственных силах, отвагу и умение вести за собой, то Его Высочество принц Лисвальд казался полной противоположностью брата: невысокий, тонкокостный, скромный гость на собственном празднике. Министр финансов наблюдал, как ведет себя будущий наследник: как прячет за рукавами пальцы, неловко раздвигает в улыбке мелкие зубы, разговаривает с дворянами, принимает поздравления – и решительно не видел в принце ни мудрости короля, ни дипломатичности королевы, ни воли старшего принца. Господь благословил достоинствами чету и первенца, а затем покинул дворец, сея свою милость в полях и лесах, раздаривая крупицы избранной пыльцы в хижинах крестьян и ремесленников.

Министра финансов, отца прекрасных детей, коробила даже внешность младшего принца, что скорее подошла бы четвертому-пятому ребенку какого-нибудь вырождающегося пахаря, у которого не хватило краски на последнее потомство. Безвольные руки с тонкими хрупкими пальцами, скрытые сейчас за пышными бархатными одеждами тщедушные плечи, высокая, худая, нежная шея, поддерживающая блеклую венценосную голову с мягким овалом подбородка, женским бесхарактерным ртом, бледно-карими глазами и кудрявой шевелюрой светло-песочного цвета. Такой бесцветный, что хотелось вытряхнуть его из яркого кафтана и прихлопнуть как моль.

В зал залетел заблудившийся ходж. Амааль вспомнил свой первый вечер во дворце: прекрасные наряды дам, строгие прямые наряды министров и сотни, сотни ходжей, гонимых воздушными вихрями от движений танцующих. Поразительное зрелище для варвара. Одиночка, меж тем, застыл над гладким зеркальным полом, опомнился, расправил белоснежные лепестки, вытянулся ввысь и вправо – и исчез. Глаза младшего принца тут же перехватили порхающий цветок, взгляд мечтательно расплавился, и министр поджал губы.

- Восемнадцатилетие Его Высочества принца Раймонда отмечалось с куда большим размахом.

- В виду последних событий большое празднество выглядело бы нелепо.

Первый советник Самаах кивнул. Вдвоем с министром финансов они молча наблюдали, как неловко младший принц раскланивается с седовласым Юном, бывшим министром иностранных дел. Его преемник Садор почтительно стоял позади, предоставляя наставнику право первым обменяться приветствиями с младшим принцем. В тени витой колонны застыл командующий юго-восточным войском генерал Маловер. Он приглашен, но воин в нем не позволяет расслабиться, темные глаза под нахмуренными кустистыми бровями мрачно буравят гостей одного за другим. У двери – начальник королевской стражи генерал Амерон, в руках которого все нити немыслимых возможностей, но ни Амерон, ни Маловер не умеют плести из них паутины. Зато с этим мастерски справляется министр образования Дарокат – склонив голову, он что-то говорит Юну. Слов не слышно, но бывший министр улыбается. Министр торговли Ан за весь вечер ни разу не встал из-за стола: куда больше младшего принца его интересуют запеченная с овощами утка и засахаренный инжир из Каборра. Младший министр Карояк из того же ведомства, бросая по сторонам испуганные взгляды, настойчивым жужжащим шепотом умоляет Ана отдать дань чести Его Высочеству. Такая же полная супруга министра лениво отмахивается от Карояка, когда в поисках поддержки он обращается к ней. Добродушный господин Аналар, глава торгового дома Аналар, представляет принцу свою дочь. Его Высочество принц Лисвальд тушуется.

- Господин Амааль, не угодно ли вам полюбоваться ходжами и сакриталями? Говорят, в королевском саду можно увидеть и тех, и других, - предложил Самаах.

- Будет полезно подышать свежим воздухом, - согласился министр.

Глава 1. Амааль II

Сад начинался сразу от главного входа: в три стороны разбегались дорожки, каждая из которых ответвлялась несколько раз, образуя ствол дерева. Выбрав крайнюю правую тропу, оба министра побрели между терпких чайных деревьев и приторных розовых кустов, между огненно-красных маков и нелюбимых министром лилий, мимо простодушных ромашек и готовых прыгнуть сониэтов. Справа и слева в воздухе парили десятки ходжей – цветочных бутонов. Самые легкие и нежные – ходжи-цикламены – безмятежными бабочками парили над головами посетителей, ходжи чуть потяжелее – орхидеи – плавали на уровне глаз. В отличие от цикламенов, полет их был более плавный и ровный, они замирали на месте, чуть покачиваясь в невидимых воздушных потоках, и так же размеренно разлетались в стороны, освобождая дорогу. Выше тех и других мошками носились невесомые сиреневые и рябиновые цветки. Иногда они спускались ниже, к своим более благородным соседям, словно проверяя себя на храбрость, но почти в тот же миг, устыдившись своего поступка, совершенно по-плебейски прыскали вверх. Один из них запутался в рукаве Амааля и безвольно сник.

- Бессмысленное создание, - сказал министр, выбрасывая безжизненный венчик, - совершенно непутевое и бесполезное.

- Бесславный конец того, что находится не на своем месте, - медленно добавил первый советник, провожая взглядом последний полет ходжа.

Министр испытующе посмотрел на Самааха, но тот лишь безмятежно улыбнулся и продолжил путь.

За мостом через Сигерию они вышли к беседке. Самаах медленно опустился на деревянную скамью, Амааль привычно устроился напротив.

- Ее Величество знает толк в красоте, - заговорил первым советник. – Она – воистину удивительная женщина, подлинная королева и опора королю. Сохранять самообладание в столь нелегкое для всего Риссена время… - «когда этого не может сделать даже король» - … и уметь поддерживать его в остальных. Вы так не считаете?

- Безусловно. Только очень сильный человек мог так стойко принять весть о гибели наследника, сумев не сломаться и сохранив силу духа и ясную голову.

- Вы крайне восхищались старшим принцем, должно быть, вам нелегко видеть на троне не того, кому поклялись бы служить как королю.

Министр финансов бросил на советника удивленный взгляд.

- Его Высочество принц Раймонд был действительно достоин восхищения, кому, как не вам, удостоившимся чести быть его добрым другом, не знать этого. Я безмерно скорблю о его преждевременной смерти, обстоятельства которой покрыты тайной до сих пор. Несомненно, он бы привел Риссен к невиданному расцвету, но с момента его гибели прошло уже пять месяцев, и вопрос с наследником решен.

- Стало быть, вам все равно, кому служить?

- Вы сбиваете меня с толку, господин Самаах. Не вы ли были тем, кто когда-то сам указал мне это направление? С точностью до слова я могу воспроизвести ваши собственные наставления, сказанные мне много лет назад, но едва ли это то, что вам нужно. Скажу лишь, я твердо усвоил урок – служить короне во благо страны. Слышать же подобные речи от человека, который всю жизнь посвятил государству и королю – пугает.

- Это безусловно так. Ты – ученик, которым учитель может только гордиться. Но целая жизнь – это так долго, Амааль. Оглядываясь назад, я вижу лишь бесконечный круговорот, в котором постоянно приходилось держаться на плаву. Я завидую вам, нашедшему свой оплот, не дающий утонуть, пусть это оплот в моем лице и в служении Его Величеству. Я же, умеючи плавать, вынужден барахтаться и отплевывать воду, пока кто-то наслаждается видом, сидя на моей спине.

- Должен заметить, из вашей спины получилось очень уютное судно.

- Которому давно пора пристать на берег, и наблюдать оттуда, как носятся вокруг другие корабли.

- Господин Самаах, вы ведь не собираетесь покидать свой пост?

Глава 1. Амааль III

Первый советник рассмеялся.

- Признаться, я подумывал об этом, но когда представил, что вместо меня будут барахтаться мои дети… У меня еще остались силы на одно последнее дело, которое поможет мне возвести под их ногами твердую почву. Я превращу водоворот в земную твердь, на которой им будут поклоняться, и одному Яроку известно, чем окончится этот путь.

Не такой представлял себе прогулку с наставником министр финансов.

- Вы устали, это объяснимо. Мы столько сил вложили в старшего наследника, столького добились, с таким восторгом и надеждой следили за его становлением – и все пошло прахом. Теперь, стоит представить, сколько их еще нужно вложить в принца Лисвальда… Трудно представить его на престоле, на которые принц Раймонд уже доказал свои права, едва ли можно рассчитывать на то, что младший брат достигнет высот старшего, нам предстоит много работы, но когда ее было мало? Вам стоит просто немного отдохнуть, и тогда…

- Во мне говорит не только моя усталость, Амааль. Во мне говорит усталость моих предков, которые из поколения в поколение оберегали королевскую династию, каждый передав своему преемнику неменяющееся наследство – продолжить эту бесконечную кабалу. Вы правы, все наши усилия пошли прахом, последние полгода я только о том и думал. Чем больше я глядел на мальчишку, тем больше понимал – он не заслуживает короны, свалившейся на него с неба. Рагон сделал для Риссена больше, чем этот ребенок.

- Господин Самаах!.. Как можете вы говорить такие вещи? Это ведь не вы! Сами вы бы никогда и не задумались о подобном!

- Ты – честный человек, Амааль, я ни разу не пожалел, что обратил на тебя свой взор. День, когда я встретил тебя под теми развалинами, один из бесценных дней моей жизни. Ты всегда был предан Его Величеству и мне, - мы делили один путь, - но теперь пришло время делать выбор. На юго-востоке назревает конфликт с Сарией, как только Дамар разберется с сыном, он примется за нас. Сделки с Гильдией приостановлены: хищники наблюдают за нами, потирая ладони, выжидая, когда могут начать нас грабить. Его Величество уже практически отошел от дел, младший принц – игрушка на троне. Допусти его к государственным делам – он погубит королевство. Если б Раймонд был жив, он бы справился, но «если бы» никогда не ляжет в основу свершившегося. Ждать помощи неоткуда, будем наблюдать со стороны - всему, что так долго строили и за что боролись, придет конец. Прежние правила не действуют, старые ценности больше не имеют силы, если хотим что-то менять, надо начинать с себя. Настало время самим решать свою судьбу. Амааль, мой верный друг и советник – ты со мной?

Министр финансов неверяще покачал головой.

- Когда я впервые переступил порог дворца, вы мне сказали: «Вот здесь сидит Его Величество, рядом – королева. На этом месте стою я, а вот здесь, подле меня, - твое место. Стой твердо, держись за меня, если начнешь падать, я подхвачу». Я стою там, господин Самаах, я врос корнями в место, что вы мне указали. Вы знаете, я всегда свято следовал вашим указаниям, для меня не было закона выше вашего. Пусть порой приказы короля казались нелепыми и несуразными, и складывалось впечатление, что он так же близок к народу, как морское дно пареольскому кораблю, вы улыбались и кивали мне за его спиной, а потом исправляли последствия его необдуманных шагов. Когда такое случилось в первый раз, я вас спросил: «Стоит ли служить королю, который не отличит землепашца от ремесленника?», и вы ответили: «А на что тогда мы? Чтобы подсказать ему, где тот, кто сеет хлеб, и где тот, кто подбивает подковы». Помните ли вы это? В тот день вы возвели Его Величество в моих глазах на высоту, которую я не должен был оспаривать. Как можете вы теперь говорить, чтобы я посмел его оттуда сринуть?

- Еще полгода назад мне бы и в голову не пришло, что заведу подобный разговор, но времена меняются, Амааль. Вспомни, какие перспективы были у Риссена полгода назад, и подумай, каковы они теперь. Что принесет нашептывание на ухо, если правитель не умеет и не желает ничего менять? Сколько их у нас было, таких правителей, перенявших власть по праву крови, не кажущих носа из дворца? И сколько их еще будет, не умеющих думать, если мы ничего не предпримем?

Министр финансов резко встал.

- Вы сейчас не в себе. Уверен, завтра, отдохнув, вы ужаснетесь тому, что наговорили сегодня. Не стоит переживать по этому поводу, господин советник, вы знаете, наш разговор останется между нами, и я всегда к вашим услугам, когда вам понадобится моя помощь или поддержка.

- Амааль, нам нужен переворот! Это не исход дум одной бессонной ночи, это размышления многих солнц, и чем больше я об этом думал, тем больше убеждался в том, что стране нужна свежая кровь, нам нужен новый правитель!Сколько было принято уместных решений, когда на троне восседали украшения? Сколько было сделано открытий, насколько изменилась жизнь, какого мы достигли прогресса, что дал нам за свой век хотя бы Глориус? Мы топчемся на месте! А между тем взгляни на Мираск. Сорок лет назад, когда степняки восстали и свергли своего короля, мы называли их дикарями и пророчили скорый закат страны, а что теперь? Они опережают нас в развитии, они открыто насмехаются над нами, продолжающими жить в каменном веке! Они открыты для всего нового в то время, как мы замкнулись в своей норе подобно кротам. Единственное, что дает нам перед ними фору – металл, но сколько бы я ни говорил королю развивать металлургию, Глориус не видит ничего дальше собственного дворца. Место, которое мы занимаем на мировой арене, унизительно, и оно будет таковым, если будем придерживаться подобного курса! Амааль, - советник поднялся, положил руку на плечо министра, - пусть тебя не заботит Риссен, но подумай о своих детях. Если не разорвем этот замкнутый круг, Коэн и Хард будут обречены до конца жизни кланяться людям, которые того не достойны. Они могли бы двигать Риссен вперед – но будут вынуждены шептать очередному королю, кто сеет хлеб, а кто кует подковы.

Глава 1. Амааль IV

- Пусть это и не та роль, в которой я рисовал их себе в мечтах, - медленно ответил министр, - но меньше всего я хочу видеть их в роли детей бунтовщиков. Вы сказали подумать о детях – о них и думаю. Я беззаветно отдал себя министерству, отчетам, финансам; что они скажут, когда объявлю, что предал собственные убеждения? Я был пуст, когда вы взяли меня под свое крыло и стали учить, я заполнил себя вашей правдой и вашей верой. Не знаю как, но сами вы сумели изгнать их из себя, однако я такое провернуть не могу. Избавлюсь от своей сути – останется пустая оболочка. Если когда-нибудь мои дети устанут кланяться, я не буду их удерживать, они вольны искать свой берег там, где захотят. Но сейчас отступиться от короля, значит, предать то, чему я их учил. Одумайтесь, господин советник: поставив меня в эту ситуацию, вы выставляете меня предателем в любом случае.

В наступившей тишине министр ждал, затаив дыхания, веселого смеха советника. Но Самаах не шутил.

- Что ж, - тяжело молвил советник, - как нелегко это говорить, но здесь наши пути расходятся. Не думал, что когда-нибудь этот день настанет… Полагаю, с этого момента мы враги. Хех, ну кто бы мог предположить… Что ж, если твое решение окончательно, я вынужден констатировать, что с сегодняшнего дня мы по разные стороны баррикад. Я никогда не жалел и не жалею о своем выборе, Амааль, но если ты вздумаешь преградить мой путь, я буду вынужден действовать жестко. Поставив на кон свое будущее и жизнь Рагона, любого, кто окажет сопротивление, буду рассматривать как противника. Но ведь и ты сделаешь так же?..

Они вернулись во дворец к моменту вручения подарков. Ярко-синие, зеленые и розовые юбки обвились вокруг стройных ножек танцовщиц в последний раз, место перед троном освободилось, и знать один за другим принялась вручать подарки. Со смешанными чувствами министр наблюдал, с какой радостью Его Высочество принимает златоглавого апари в серебряной клетке, эфирные масла в невысоких кувшинчиках, украшенные драгоценными камнями песочные часы, резные шахматные фигурки – все те бесполезные вещи, признанные украсить досуг праздного правителя. Чуть больше года назад на этом же самом месте принцу Раймонду вручались совсем другие подарки. Когда с учтивой речью первый советник Самаах преподнес принцу вышитый сине-золотыми нитями кафтан, до министра дошло – вот он, момент, который окончательно возведет между ними стену.

- Это – знак уважения одного моего старого знакомого, - негромко сказал советник, - пусть вас не смущает его непритязательный внешний вид, материя, из которой он сшит, считается лучшей в мире. Изначально он был предназначен Рагону, но, видимо, мой знакомый вообразил, что со времени последней встречи пятнадцать лет назад Рагон не изменился вовсе. Так или иначе, ему этот костюм будет узковат, однако ж вам, уверен, он придется в пору. Не обессудьте за столь странный подарок – коль скоро дар этот есть знак уважения, негодно было бы ему пылиться в сундуке. Для моего же приятеля будет честью увидеть свой кафтан на такой знатной особе, как Ваше Величество.

Дарить принцу кафтан сына. Ноздри королевы гневно расширились, лицо короля бесстрастно. На остальных министр прочел интерес, осуждение, насмешку. Жест советника не остался незамеченным, подоплеку не уловил бы только слепой. Не замечая реакции Его Величества, принц с благодарной улыбкой принял дар и в самых учтивых выражениях поблагодарил советника.

- Подарок и впрямь необычен, но разве вашему сыну не будет обидно, что вещь, предназначенная ему, перейдет другому?

- О, - улыбнулся советник, - не волнуйтесь на этот счет, Ваше Высочество, для Рагона я уже подобрал кое-что, более соответствующее его размерам.

В первое мгновение Амаалю показалось, что он ослышался, но раздавшиеся среди почтенной публики шепотки говорили об обратном. Он посмотрел на советника. На долю секунды в ответном взгляде уловил тень сожаления, затем Самаах поклонился, и когда на его лицо снова упал свет, на нем уже была маска. Сохраняя почтительное выражение, первый советник вернулся на свое место. Из всех собравшихся на праздник один министр еще не успел поздравить наследника, однако он пребывал в растерянности. Шаг, который сделает сейчас, определит дальнейший путь, за который будет бороться. По одну сторону – верный друг и соратник, которому обязан всем, что имеет; по другую – неоперившийся юнец, которому волею судьбы суждено занять престол. Выбери одного – другой навеки станет врагом. Амааль еще раз взглянул на советника, ожидая, что тот поможет, снова поможет сделать выбор, но в этот раз Самаах предоставил его самому себе.

Министр вышел на площадку, когда на ней уже никого не оставалось. Слуг он отослал в последний момент, и теперь стоял с пустыми руками. В зале послышался заинтригованный шепот.

- Ваше Высочество, - поклонился Амааль, - позвольте поздравить Вас с этим великим днем и принести мои самые искренние пожелания удачи.

- Господин министр, для меня честь видеть вас на этом торжестве. Я рад, что вы смогли уделить время, чтобы прийти.

- Сказать по правде, мой подарок не более странен, чем дар господина советника. Подобно господину Самааху, я желаю засвидетельствовать свое к вам уважение, но и не только. В придачу к нему я дарю… свою преданность и обещание поддержать вас во всех начинаниях.

В зале никто не пошевелился, но всем своим существом министр осязал произошедший взрыв. Он только что открыто присягнул наследнику, которому бросил вызов первый советник.

Глава 2. Карим I

- Мне тут «кумушки» на ушко нашептали, что ты с Хашимовой стайкой связался.

Карим подавился. Бабкины «кумушки» пострашнее царского осведомителя, от последнего можно хотя бы сбежать или отбрехаться, от «кумушек» же спасу не было. Даже чихнуть нельзя без того, чтоб не донесли.

Карим заулыбался:

- Ну что вы, бабушка, какой же Хашим? Какая же стайка? Чтобы я к бандитам примкнул? Не для того вы меня растили, ночами не спали, живота не жалели, чтобы я вам такой черной неблагодарностью отплатил. Каким же нехорошим надо быть человеком, чтобы попрать все ваши уроки и наставления? Не вы ли меня учили, что только честная жизнь, полная праведного труда и забот, достойна уважения? Что лишь она на старости лет приносит ощущение удовлетворения и покойства? Что кривая дорожка и легко заработанные туры приведут ни к чему иному, как к клетке и горьким раскаяниям о содеянных грехах? Что человек, преступивший указы, главные и второстепенные, ради собственной наживы, никогда не сможет в полной мере прочувствовать вкус вареной репы и щавеля? Не вы ли каждый вечер рассказывали о пытках и казнях злостных злодеев, ни разу не повторившись? Не вы ли раз и навсегда внушили отвращение моей нежной детской душе ко всякого рода негодяям и разбойникам? Как же можете вы даже помыслить о том, что я так легко забыл все ваши заветы? Что забыл ваш милый сердцу лик и бессердечно променял его на лицо Хашима? Что попрал ваши просьбы и переметнулся на сторону беспросветной тьмы?

- Рожа от иронии не треснула?

Карим оскорбился.

- Как можете вы думать, что я смею над вами насмехаться? Своими подозрениями вы разбили мне сердце. Никогда боле я не смогу взглянуть вам в глаза без того, чтобы не вспомнить этой горькой минуты, этих сомнений и необоснованных обвинений. Если вы действительно такого обо мне мнения, мне нет места в этом доме, и я немедленно его покину, чтобы одним только своим видом не возбуждать в вашей душе черных мыслей!..

Это было очень кстати. Миска с похлебкой уже опустела, на добавку можно было даже не надеяться, поэтому уходить следовало быстро и красиво.

- Проваливай, только деду сначала помоги. Ему опять кости скрутило. И запомни, еще раз услышу, что ты бегаешь под Хашимом, по всему Бараду со спущенными штанами прогоню!..

Сохраняя выражение смертельной обиды, Карим покинул кухню.

- Старая ведьма! – беззлобно выругался он уже за порогом и опасливо оглянулся. Осознав, что в этот раз остался безнаказанным, расправил плечи и позвал: - Деда! Ты где?

В молочно-белом покрывале, освещенном несильным пока солнцем, показалась голова в съехавшей набекрень толстой шапке. Карим хмыкнул: плывущие сами по себе в липком тумане части тела веселили его до сих пор. Дед махнул рукой и вновь исчез, склонившись над грядкой. Карим привычно пригнулся, чтобы не рассекать шеей вечно холодное небесное море и поплыл по земным тропинкам, чувствуя, как загривок покрывается ледяными капельками воды, оседающими на волосах и тяжелеющем шарфе. Плотная завеса на уровне глаз чуть ниже сменялась полупрозрачной дымкой, у земли рассеивалась вовсе, открывая взору влажную рыхлую почву. Когда добрался до деда, теплая рубаха полностью промокла.

- Чертова погода, - проворчал дед, остервенело выдирая сорняки, - всю душу вытравила. Опять облачно. Когда же солнце-то выглянет? Словно в болоте живем. Хоть бы ветер подул, разогнал бы эту белую грязь. Сколько здесь живу, ни разу не видел два ясных дня подряд. Барахтаемся как лягушки в пруду.

Карим молча помогал, дожидаясь, пока старик выговорится. Наконец, дед успокоился, выхватил из воздуха две тяжелые тучки, сердито столкнул их, поливая бледно-желтую ботву, и перешел к следующей грядке. Карим переместился следом.

- В шайку-то приняли? – дед понизил тон. – Какое испытание дали?

Карим просиял.

- Нужно было достать значок осведомителя. Они думали, я домой к нему полезу, или прямо с платья сдеру. Да только я дождался, пока Самрок в источник полезет, да одежу вместе со значком-то и спер.

Дед хохотнул.

- То-то он вчерась домой задами добирался, срамом сверкал. А что Хашим?

- А что Хашим? – Карим лукаво улыбнулся. – Задание-то я выполнил. Пришлось ему со мной лобызаться да бокал за меня поднимать.

- Вот же ж плут. Когда на дело?

- Я пока новенький, наверняка сначала будут мелочь давать: рулон там с рынка стянуть или пару кур с огорода цапнуть. Вот когда докажу, что подхожу, тогда начнутся дела посерьезней.

- Молодец, парень. Жить надо ярко, не так, как… - дед угрюмо сплюнул.

- Дед, я вот только одного боюсь.

- Шептунов этих проклятых?

- Их.

- Ты об этом не беспокойся. Я о них сам позабочусь. Старуха тебя из дома все равно не выгонит, что бы они ей не наболтали… Цыц, вон ведьма идет. Давай через заднюю калитку, я прикрою.

Карим ягненком перелетел разваливающиеся земляные насыпи с пробивающимися дутыми стебельками и растворился в непогоде, слыша за спиной короткие сердитые рыки прирученного деда.

Глава 2. Карим II

Он ступал упруго и энергично, вжав голову в плечи, чтобы видеть под ногами каменную гладь дороги и не удариться о чей-нибудь плетень или крыльцо. Перед агорой Карим остановился, высунулся из кокона, обвел глазами расстилающийся пейзаж. По городской площади медленно плыли пышные облака, клубясь, завиваясь в колечки, вытягиваясь в длинную нить или собираясь в кучу. Гонимый ветром водяной пар переходил с места на место, сливая облака, насаждая их одно на другое, сталкивая вместе белые шарики и пепельно-серые волны, образуя редкие просветы, полускрытые вытянутыми дымками. Тут и там из неровной движущейся поверхности выбивались отдельные хлопья и клочья, которые, видоизменяясь, быстро вливались обратно в общую массу. К плавающим серым оттенкам добавились теплые золотые блики – миллиарды крохотных капелек и кристаллов на один краткий миг вспыхнули всеми цветами радуги и тут же погасли, разорвав нити с солнцем. Справа и слева из беспрестанно волнующегося тумана выступали стены немногочисленных высоких башен. Пар лизал разбухшие от влаги бревна, выискивал щели, чтобы забиться внутрь, подтачивал подгнившие сваи. Далекий жаркий огонь медленно иссушил излишки воды, постепенно облака похудели, истончились, а затем и вовсе исчезли, вышвырнутые – ненадолго - прочь из города. Осталась лишь рыночная площадь с пустыми в этот час палатками.

Одна за другой открывались двери, на улицы Барада высыпали вялые малорослые жители, все как один с разбухшими от постоянной влажности руками и ногами. Между тяжелых неповоротливых барадцев Карим двигался легко и свободно, отталкиваясь от земли сильными жилистыми ногами. С ним здоровались. С белозубой приветливой улыбкой он отвечал на приветствия, заигрывал с неуклюжими девушками. Таких как он – высоких, стройных, сильных – было немного, его хорошо знали в лицо, любили. Торговцы, раскладывающие товар в палатках, провожали его зоркими глазами, расслабляясь только тогда, когда он попадал в поле зрения следующего бдительного наблюдателя. Карима развеселился от их предосторожностей – как будто они смогут его поймать! – и совершенно естественно прихватил с лотка две пухлые пресные лепешки. С “плаксой” сойдет.

Вскоре агора закончилась. С мощеной площади Карим ступил на улочку. Здесь кривобоких, покосившихся домов было меньше, и отстояли они друг от друга дальше, чем в центре, все пространство между ними было отведено под огороды, где выращивались неприхотливые овощи: скудная репа, жестковатый лук, жилистая свекла, белый корень. Гладкие полированные камни под ногами сначала сменились на мелкие камешки, а затем и на утоптанную землю. У границы города Карим остановился, внимательно осмотрелся по сторонам – не видать ли глаз Хашима или ушей бабки – поднял старый бурый лист коготника и скрылся в чаще.

Здесь открывался совершенно иной вид. В силу понятных причин лес никогда не просыхал, каждая пядь рыхлой почвы старалась выпустить столько зелени, сколько могла, создавая бурную мешанину, а там, где породы были слишком тверды, чтобы укрыть семена, образовывались болота и озера. Деревья и кустарники, покрытые легкими паутинами угнездившихся в нихстригачей, в большинстве своем были бурых или неярко-зеленых цветов, но чем дальше углублялся в лес Карим, тем сочнее становилась растительность – путь лежал через долину горячих источников. Заходить в саму долину Карим не стал, уже давно протоптал тропу в обход, но от лишней одежды избавился – духота стала знатная. Идти стало тяжелее: земля то проваливалась вниз, то круто прыгала вверх, клейкая почва и гибкие растения подолгу не отпускали ноги, и когда Карим выплюнулся на поляну, он был уже порядком растерзан.

В старой колокольне у кромки голубой поляны он провел весь день. Выспался, вытащил из тайника и перебрал сокровища, очистил от ползучего сора две могилки на Краю Мира, перекусил лепешками, перемерил старые странные платья, починил ступени, убрался наверху, а с наступлением вечера вернулся обратно в Барад – на сходку.

Встречались в мельнице. Одна за другой из всех дырявых закоулков появлялись низкие коренастые фигурки и, замешкавшись, исчезали в дверях – называли пароль. Крот стоял у входа, следил, не привел ли кто за собой осведомителя, но Самрок отлеживался дома. Хоть Карим и подбросил потом значок на крыльцо, осведомитель не показывался, переживал.

Расселись в круг на пыльных мучных мешках, дожидаясь Хашима. Тот явился последним, важно встал в центр, поднял руку и выкрикнул:

- Вовек Ксалту!

- Вовек Ксалту! – взметнулись в воздух одиннадцать рук.

Карим заинтересованно захлопал ушами – такое приветствие он слышал впервые. После сходки обязательно спросит, что это значит. Хашим обратился к нему:

- Твоя первая сходка. Внимательно слушай и запоминай, отныне ты с нами вовек.

С этим бы Карим поспорил: не так давно из стайки Хашима исключился Горок – объявил на очередном собрании, что женится и развлеченьям конец. Хашим за ним тайком две недели бегал, упрашивал вернуться – Карим подглядел. Но уличать во лжи не стал, только закивал и грозно нахмурился.

Глава 2. Карим III

Сходка Карима совершенно разочаровала – каждый по очереди вставал с места и с пышными, несвязными, а порой и совершенно бессмысленными речами вручал главарю какую-нибудь сворованную мелочь: глиняный горшок, прохудившиеся сапоги, битую посуду. Карим даже задался вопросом – было ли то действительно украдено или же притащено за ненадобностью из дома? Сам Карим в качестве дани принес бусы, но в ходе действа незаметно снял собственный шарф и передал его. Хашим выглядел откровенно довольным. А бусы потом можно подложить бабке – благо, ее они и есть.

Витиеватыми фразами Хашим поблагодарил своих подданных и распустил собрание, условившись встретиться в том же месте через неделю.

- Тебе повезло, - сказал Кариму Ондор, - вчера в стаю приняли, а сегодня уже на сходку попал. Я свою сходку шесть дней ждал, ночами не спал, волновался, все думал, что здесь и как. Даже представить не мог, что будет так… здорово.

- Даа, - протянул Карим, - место действительно поражает воображение, такое запущенное и мрачное, что сразу навевает на мысли о гордой общине, а само собрание воистину поразительное: подношение преданными людьми бесценных даров самому известному властителю города. Столько впечатлений за один день, что и целой жизни не хватит, чтобы осмыслить.

- Вот-вот… и я также… я так рад, что меня приняли… Ты же знаешь, я тут особо никому не нужен… Только Хашим согласился… Взял к себе… Заботится.

- Величайшей души человек, - согласился Карим.

- А знаешь, я ведь сначала против был, чтоб тебя брали. Ты ведь от нас всех отличаешься. И внешне, и… Постоянно где-то пропадаешь, что-то придумываешь, что-то ищешь. Я думал, ты в стаю из любопытства хочешь, не взаправду, а понарошку, чтобы посмотреть, как тут, изнутри. А для меня община – это все, это моя жизнь. И я очень не хотел, чтобы пришел такой посторонний как ты и все высмеял. Но ты понял. Здорово, что я тогда ошибался. Добро пожаловать в стаю.

Кариму стало стыдно, но он широко улыбнулся и хлопнул Ондора по плотному плечу.

- Это несерьезно, - рассказывал он позже деду, - они носят ему всякий хлам и поклоняются как божку. Будто дети, ей-богу.

Они находились на плато выше Барада, выше уровня табачной дымки. Над их головами был другой слой: ни разу ни пушистый и не мягкий, а сплошь вытянутый и перистый, но совершенно безвредный. Подъем по узкой тропке старик преодолел с трудом, теперь сидел на деревянной скамье и рассерженно пыхтел – старость в этом богом забытом краю давалась нелегко. Карим гарцевал вокруг: переворачивал и ворошил солому, раскладывал чаши, миски и горшки, разводил огонь в печи, попутно смешивал в одном чане золу с пеплом, глиной и опилками, мял прошлогоднюю кашицу в деревянной кадке, критично оценивал навес и ни на секунду не замолкал.

- А то испытание, которое они мне дали? Я практически уверен, что это было самое рискованное и опасное дело за всю историю правления Хашима. А поручили его мне, потому что не хотели принимать – мол, слишком сильно от них отличаюсь. А эта рухлядь, которую они ему таскают? Да у нас и в сарае такого нет. Это же просто смешно! А сама сходка состоялась на мельнице, мы сидели на тюках из-под муки – очень по-злодейски. Я ожидал много большего: секретных миссий, грандиозных планов, неожиданных тайников с награбленным добром, смертельных схваток с другими общинами или хотя бы захватывающих погонь. Ну или побегов от осведомителя, на крайний случай. Кстати, давно хотел спросить – почему его называют осведомителем? То есть, все знают, что он докладывает о происходящем царю, но как он это делает? Он хоть раз видел живого царя? И вообще, хоть раз ему что-то сообщил? Потому что у меня такое ощущение, что царь о нашем существовании даже не подозревает, потому что в противном случае с нас взимали бы дань. Так если царь не знает о нашем существовании, каков тогда смысл в существовании осведомителя? Ведь он уже давно не выполняет того, для чего поставлен, а раз так, никакой властью он не наделен. А раз и власти у него никакой нет, то и опасаться его стоит не больше, чем комара. Я ведь прав?

- Настоящей власти у него нет, - буркнул дед, - не было и не будет. Символ он, царский знак, а мы знаку тому и подчиняемся как распоследние ослы.

- Стало быть, если мы это донесем до остальных, у нас и той власти не будет, так что твори, чего душа пожелает?

Дед встал, крякнул, натянул рукавицы, взял ухват. Карим метнулся, подал горшок, щепой открыл дверцу раскаленной печи. Наружу метнулся язычок пламени, Карим поймал его в миску, закинул обратно. Дед разместил внутри остальную посуду – теперь только ждать.

- Когда был моложе, сам об этом думал, - наконец, ответил он, - все порывался, порывался, а потом на городском собрании и ляпнул.

- И что? – Карим подался вперед. – Тебя услышали?

В воздухе вокруг печи метался бес, - в мареве Карим различил глаза, дикие, продолговатые, - все порывался улететь, но проклятье прочно вязало его с огнем. Дед отодвинулся. Карим пошарил в карманах, вытащил “плаксу”, подал старику. Тот взял камень, сжал, обтер водой горячую кожу.

- Меня услышали двое. Первым был помощник городничего. За неподобающие речи против царской власти он закинул меня в каменоломню и загрузил работой так, что не то, чтобы думать – вздохнуть было некогда. Сорок восемь домов было построено из тех камней, что я вырубил из скал – ты мимо них каждый день ходишь. Работа адская, знай, руби, не разгибая спины, но я пережил.

- А второй человек? Ты говорил, тебя услышали двое.

- Второй была твоя бабка.

Дед вдруг улыбнулся, и Карим все понял. А много позже, вечером, когда покрытые солью изделия были разложены на специальных подставках, а огонь погашен, бабка уже ждала обоих на пороге в окружении грозовых туч: “кумушки” нашептали ей и про мятежные души, и про преступный сговор. Сжимающая в руках метелку бабка скорее напоминала фурию, нежели черноокую красавицу из воспоминаний бунтаря, поэтому оставив деда на растерзание, внук удрал с поля боя.

Глава 2. Карим IV

В Бараде сняли первый урожай, землю оставили “отдыхать”, подготовив ее ко второму посеву. Облака обезумели, забыв навязанные законы, носились все быстрее, сталкивались, сливались, натыкались друг на друга, вызывая кусачие дожди. Карим не любил это межсезонье: будучи высоким, - выше остальных барадцев, - страдал не так, как они. Если помутневшие тучи собирались над их головами, он оказывался в эпицентре хаоса. Карим никогда не забудет того единственного раза, когда впервые оказался в мокрице межсезонья – едва покровителям душу не отдал. Он тогда только-только начинал дырявить небо макушкой. Не послушавшись предостережений бабки – кто же их слушает! – умчался в мастерские, когда воздушный пар начал окрашиваться черным. Что за светопреставление ему тогда довелось пережить! Острые льдинки хлестали по плечам, уши заложило от грохота грома, глаза слепило вспышками молний, окоченевшее тело не желало слушаться и искать спасения. Если б не шептуны, лежал бы теперь в холмике под камушком.

Все межсезонье Карим отсиживался в верхней комнате колокольни. Хмурые облака в слезах словно раздувались, увеличиваясь в объеме в пять-шесть раз, напоминая разбухших лягушек, из своего окна Карим ловил отголоски небесной перестройки, но хотя бы наслаждался относительной сухостью и безопасностью. Карим не любил мокрицу: раскаты, всхлипы, стоны и завывания доносились из всех углов и одновременно, снаружи все плыло и ярилось, стены сотрясались от дробного стука, нечем становилось дышать. Со всех сторон – только бесконечное пенящееся море, за которым не видно ни неба, ни земли. Сходок не было: межсезонье – священный месяц отдыха под крышей, и любой нарушивший это правило карался электрическим разрядом по темени. Два раза с риском для жизни Карим выбирался на источники – густой лес впускал в свои владенья только людей, - все остальное время спал и маялся от безделья.

Когда непрерывный ливень затих и сквозь вату пробилось солнце, Карим навестил стариков. Дед не слез с печи, скрючило спину, бабка замахнулась корзиной, но покормила. Изучив дела в гончарной на плато, Карим умчался исследовать изменения в городе.

Ливнем смыло палатку торговца травами. Нашли ее на Краю Мира, с предосторожностями вытянули за зацепившуюся веревку, дотащили до площади, где после просушки прикрепили на место. Обновили черепицу на крыше Маки, убрали и нарубили на дрова упавшие деревья, прочистили и расширили канавы для стока воды, выловили всех хвостатых водяных и водворили обратно в пруд, бесхвостые к вечеру упрыгали сами. У Самрока пропал скрепленный печатью пергамент – доклад предыдущего осведомителя. Бросив на время все остальные дела, кинулись на поиски: осведомитель – первое лицо Барада, сказатель воли самого царя. Всем городом обшарили каждый темный закоулок, подняли каждый треугольный лист, заглянули под каждый скрюченный корень – свиток как сквозь землю провалился. Карим участвовал в поисках вместе со всеми, хотя цели у него были, конечно, далеко не бескорыстные.

Жизнь в городке вошла в свою колею, сходки возобновились. Карим на них откровенно скучал: приключенческим духом стая и не пахла, более того, община, казалось, приходит в благоговейный ужас даже при мысли о том, чтобы сотворить что-то эдакое, поэтому мало-помалу он отдалялся от Хашима, хотя на встречах все же присутствовал: вдруг-таки мелькнет что-нибудь интересное?

С некоторых пор Карим обдумывал одну затею, но откладывал ее за отсутствием времени, теперь решил, что момент настал. Ранним утром, рассовав по карманам хлебные корки, он направился ко Ктурову косогору. Еще на подходе до него донесся слабый дребезжащий звон с Поющей Долины, мимо которой местные проносились, зажав уши. С каждым шагом звон все нарастал, вначале своим звучанием напоминая писк кровососов, затем концерт сотни полоумных свистулек и старых колоколов, а после и вовсе перерастая в ужасающую какофонию звуков, призванную разорвать барабанные перепонки слушающего. От неблагозвучности выступления у Карима заныли зубы, он весь скривился, словно каждый рожденный в хаосе звук дергал за внутренности, даже походка стала иной: неровной, страдающей, - но лишь плотно обвязал голову шарфом и упрямо дошел до середины. Теперь предстояло самое трудное.

Каждый звук в Поющей Долине порождался звенелками – пористыми красно-серыми камнями, которые начинали вибрировать при малейшем дуновении ветра, а ветров в долине между Ктуром и Ладаровым холмом было достаточно. Каждая звенелка в зависимости от интенсивности дуновения звучала по-своему: маленькие выводили легкий мелодичный звон, камни чуть побольше издавали тяжелое гудение, самые же массивные пропускали тонкие потоки воздуха через створки в порах для рождения густого плача колокольного стрежня. Стоило камень чуть повернуть или закупорить травинкой пару мельчайших отверстий на бурой поверхности, как он начинал звучать по-другому, чем мгновенье назад. Раз звенелки уже пытались выкатить за Край Мира, но упав на нижние выступы и скалы, они продолжали терзать уши барадцев, печально завывая долгими ветреными ночами.

Сначала Карим набил мелкие звенелки в мешки. Это заняло у него две недели. Затем воющие кули он оттащил в вырытую на окраине яму, сбросил вниз, засыпал песком и сором, однако и из-под земли создания ревели так, будто их похоронили заживо, поэтому вырытые обратно звенелки он, пыхтя и обливаясь потом, оттащил за Ктур так далеко, как только мог, чтобы не перекрывали звучание оставшихся в долине больших валунов. Последние, лишенные тонких трелей маленьких подпевал, воссоздавали похоронный марш, от которого волосы на голове Карима вставали дыбом. Еще две недели он катал четыре розовых гранитных куска по всей долине, добиваясь оптимального благозвучия. Когда ему уже казалось, что слух больше не откажет, северные ветры сменились южными, и дьявольский хор повторился вновь, и чертыхаясь и проклиная капризы природы, Карим вновь впрягся в упряжь и тащил на своем горбу неподъемные горы. Самую большую проблему представляли две звенелки посредине: слишком огромные для того, чтобы сместить их хоть на кончик пальца, они ограничивали музыку остальных. Карим бился над этой задачей несколько дней, пока не догадался свести все камни в одну кучу. Там же он выяснил, что если одну звенелку прислонить к другой, звук становился как будто ярче и насыщенней. Прошло еще две луны прежде, чем Карим добился оптимального равновесия.

Между тем в Бараде настал праздник Поклонения Небес. Когда Карим спустился в город, чтобы дать оглохшим ушам немного покоя от бесконечного гула, он обнаружил себя в самом центре веселья. В безумной пляске корчились демоны костров, беззаботно смеялись девушки, нелепо топтались косолапые ухажеры. Карима втянули в хоровод, где он на зависть окружающих отплясывал так, будто у него за спиной бились крылья.

- Как работать, так у него дела, как плясать, тут он первый, - хмыкнула бабка.

Глава 2. Карим V

В старой колокольне Карим долго приходил в себя: в голове еще звенело и шумело несмотря на давно воцарившуюся кругом тишину. Случайно он обнаружил – если обвязать уши свежей паутиной, набат в голове смолкал. Это заставило его устроить охоту на стригачей. Красных он не трогал – этих еще надо было отыскать, а вот улестить белых оказалось проще простого: пара нежных взглядов, добрых слов, нехитрые угощения, и вот он уже несется в Поющую Долину и обвязывает своевольные звенелки легкой воздушной тканью. Тотчас наступает блаженное благозвучие – нежное, бархатное, невесомое – и Карим почти верит, что он в раю.

Основа заложена. При любых порывах шесть камней издавали шесть однотонных пока нот, которые оставалось разбавить переливами маленьких певцов. Несмолкающие кули притащились обратно, развязались и рассеялись по полю. Когда опустели два мешка, Карим, хватаясь за голову, собрал все снова и принялся перераспределять партии, размещая звенелки теперь не где попало, а строго вокруг больших артистов. Когда развеялась даже пыль от последних песчинок, Поющую Долину было уже не узнать: на ковре из цветов возвышались две изогнутые каменные башни, от которых по поляне стлалась неземная чарующая мелодия.

Впечатление портили только отшельники за Краем Мира: своими голосами они вносили диссонанс в гармонию Поющей Долины. Свесившись за Край, Карим насчитал семь упрямцев. Двух удалось достать тут же и добавить в башни, несколько оставшихся продолжали жаловаться на судьбу. Как Карим только не пытался их сбить: в ход шли палки, дубинки, комья, вывороченные корни, заговоры и поклоненья. Промучившись с отщепенцами битых полдня, Карим вернулся в Барад на сходку, затем отсиживался у бабки. Небо плотно затянуло черной и пасмурно-синей пеленой, потяжелевшие облака мрачно нависали над самой дорогой, и даже согнувшись в три погибели, нельзя было различить, куда ступает нога.

- Скажи-ка мне, милок, - с ехидцей начала бабка, и Карим с готовностью заулыбался, - что это ты потерял в орущей долине?

- Искупаю свои грехи, бабушка, - смиренно отозвался внук, - перед вами с дедом, перед родителями, перед всем честным Барадом.

Под скамьей стеснительно завозились, мелькнула и пропала мохнатая лапка с намотанной на тонкие пальцы пряжей. Карим пододвинулся, уступая место крюколапу.

- А и в самом деле, - подключился дед, - зачем туда забился?

Карим подмигнул ему за бабкиной спиной, и дед понимающе хмыкнул, а затем снова разошелся про спину и недавнее столкновение с осведомителем.

После затяжного ненастья, набив живот кислыми постными отварами, Карим во всеоружии вернулся покорять звенелки. Долго кружился на склоне, выбирая крепкое дерево, но растущие на твердых горных породах и пробивающиеся сквозь булыжники кусты вид имели чахлый и ненадежный, и выдирались из почвы так легко, будто того и ждали. Карим уже обошел вдоль и поперек и лежащие по обе стороны Ктур и Ладар в поисках подходящей опоры, когда взгляд его упал на каменные башни. До вечера он разбирал ближнюю к Краю Мира, утром следующего дня, обвязав веревку вокруг неподвижного монолита, проверил его на прочность, поддел другой конец под мышки, коротки прочел молитву и с гулко колотящимся сердцем ступил к самому краю.

Даже у него, родившегося и выросшего в стране столь высокой, что по полям, задевая бедные посевы, плыли облака, захватило дух при виде открывшегося его глазам зрелища. Под ногами тянулся, вихрился и таял жемчужный перламутр, выводя прихотливые узоры и причудливые фантазии. Сквозь прорехи во влажном тумане Карим мог различить Большую Землю, такую далекую, такую нездешнюю и чужую, что даже сама мысль о живших на ней невероятных существах навевала страх. Один неверный шаг, один скатившийся с ноги ком – и Карим, если не наткнется во время головокружительного полета на выступ или скалу, - станет частью той Большой Земли навсегда. Лететь при этом будет долго-долго – Гинг высок. Только тогда едва ли ему будет до знакомства с новыми соседями. Как-то Карим спросил у бабки:

- А что там, за Краем Мира?

- Там живут чудовища, - ответила она, - с двумя головами и сотней зубов.

- Чепуха! – взрыкнул дед. – Те же люди, что здесь. Царь-обормот да проныры-слуги.

- А ну прикуси язык! – шикнула бабка. – Ты нас всех в могилу сведешь!..

Нижняя звенелка заверещала особенно противно, и Карим, глубоко вздохнув, ступил к облакам.

Спуск давался нелегко. Веревка врезалась в тело, поэтому Карим плотно, насколько мог, припал всем туловищем к отвесной скале, распластавшись по ней, как паук. Растительности здесь не было вовсе, хватался он за выпирающие куски минералов, крепкие или крошащиеся прямо под руками и вынуждающие в спешке искать другие. Еще две звенелки он успешно подобрал по пути, а дальше склон внезапно стал совершенно отвесным, представляющим собой сплошной массив одной горной породы, лишенный каких-либо природных ступеней. Никогда еще Карим не испытывал такого ужаса, когда ноги его нависли над пропастью, а сам он держался лишь на витой тряпке, чересчур жалкой для того, чтобы ей можно было без сомнения доверить свою голову. Медленно, ноготок за ноготком он спускал веревку и перемещался вниз, вжимаясь в породу, повторяя все ее изгибы, сам себе напоминая капельку воды, стекающую с шероховатой подпорки мастерской. Когда показались первые острые изломы, Карим уже весь взмок. Подавшись вправо, он с некоторым трудом выхватил еще один звенящий камешек. Еще несколько метров спуска, гора обрела пологий сход, тут и там начали проклевываться травинки, у основания одной из которых Карим взял еще одну застрявшую звенелку. Последняя же кричала не переставая, вереща так, будто ее лишают жизни, что ввиду полного отсутствия ветра со стороны казалось, мягко говоря, поразительным. Однако Кариму было не до загадок: беспрерывное гудение вкупе со страхом сорваться мистическим образом отодвинули любознательность на второй план. Ногой он попробовал поддеть камешек, чтобы хотя бы сбросить его вниз, но звенелка вдруг словно подпрыгнула и сдвинулась с места. Переведя дыхание, Карим спустился еще ниже, морщась от истеричного звона. Теперь источник вопля был справа от него, но потянувшись к нему, Карим вдруг увидел, что под нетяжелым серым комком бьется плотный сгусток. Пару мгновений Карим разглядывал необычную картину, затем, разобрав в чем дело, отдернул руку: при падении звенелка прижала дремлющего горного духа, воздушного элементаля, и слабое эфирное творение билось под непомерной тяжестью. Пару минут Карим подумывал вернуться, оставив все как есть, но в конечной счете, задержав дыхание, отпихнул камешек стебельком. Освобожденный дух тут же дернул ввысь.

Теперь предстояло проделать тот же путь уже вверх. Карим нащупал ногой опору, подтянулся вверх. Темный блестящий кусок, не выдержав его веса, треснул, нога Карима соскользнула, он судорожно забарахтал руками, скатываясь вниз, и только вцепился конечностями в трещины, как мимо с легким свистом пролетела веревка. Со своего места Карим даже увидел ее лохматый конец, прощально махнувший ему в счастливый путь и утонувший в перламутре.

Обнимая гору над Большой Землей, Карим успел передумать много вещей, начиная от сотворения мира и заканчивая цветом панциря земляного червя. Следует заметить, ни одна из этих вещей не включала в себя мысли «Какой же я недальновидный!». Другой конец веревки все еще тесно обхватывал его талию, но ввиду недавнего неприятного происшествия висел бесполезным хвостом. Горевал Карим недолго. Если идти ввысь, тот сплошной участок без посторонней помощи не преодолеть, следовательно, надо передвигаться вбок.

Двигаться в сторону оказалось тяжелее, чем подниматься или спускаться. Местами приходилось висеть просто на руках, пока не находилась подходящая опора, кое-где он висел на угрожающе трещащих стволах кустарников. Однако даже это показалось ему мелочью, когда он, миновав склон, внезапно оказался с наветренной стороны. Невероятный силы шквал мгновенно принялся срывать его со скалы, хлопать полами плаща и дуть в настрадавшиеся уши. Не то, чтобы продолжить путь, сил не хватало даже на то, чтобы отвернуть голову и вдохнуть. Карим уже попрощался с жизнью и ослабил хватку, когда ногами нащупал что-то твердое: небольшую полоску, змейкой скользящую в гору.

Глава 2. Карим VI

Припав к ней животом и грудью, следующие сутки Карим провел, петляя меж каменных насаждений и массивов. Раз он попытался сократить дорогу, но стоило ему чуть оторваться от тропы, как все начало осыпаться и долго, удивительно долго лететь вниз, поэтому Карим вновь слился с рельефом.

Когда он, наконец, довел себя до плато, над Барадом светила луна. Карим заночевал там же, рядом с гончарной деда, и с первыми всполохами утреннего пожара отправился подлизываться к бабке. Там, залепив царапины, он передохнул до следующего рассвета и, опасаясь опоздать, принялся наводить в Поющей Долине последние штрихи: отвел от Дарительницы канал, пустил по нему родник, рассекающий поляну надвое, небольшой, самый аппетитный участок обвел, отгораживая, веревкой, остановился, оценивая свою работу, затем прытким зайцем метнулся в кусты, выловил оттуда пучеглазого мальчишку и велел привести в долину всех, кого сможет.

Мальчик умчался, а когда над травой замаячила первая кучерявая голова, Карим уже был сама предусмотрительность:

- Подходите, подходите, не бойтесь, ваши барабанные перепонки больше не разорвет трель сумасшедших камней, напротив, только вслушайтесь в эти переливы, эту неземную музыку, станцевать под которую не отказался бы и сам царь. Ничто, абсолютно ничто не разрушит этой гармонии, потому что даже самые маленькие и незаметные звенелки были тщательнейшим образом выявлены и добавлены в общий хор. Обратите внимание, место исключительно удобно для построек ввиду своего расположения выше общей линии облаков, которыми заполонен весь Барад, а это означает, что круглый год у вас будет светить солнце, что особенно оценят те, кто устал от постоянной сырости. Питьевой водой и водой для полива вас обеспечит сама Дарительница, которая ради этого случая раскинула над долиной рукав и щедро поделилась живительной влагой. Своим комфортом долина, помимо матушки-природы и моему кропотливому труду, обязана еще и недалекому расположению от посевных полей, и своей невысокой цене. Забудьте о вечно влажных домах с прогнившими полами, о борьбе с грозами и ливнями, всего за двенадцать туров вы сможете приобрести сухой участок с живописным видом, такой прекрасный, что даже камни поют от счастья. Двенадцать туров, торопитесь, места не так уж много, на всех не хватит, бабушка, и вы здесь, для вас с дедом я уже выбрал участок, вон, видите, я его отгородил? Вам, как властителю моего сердца, специальная цена – всего одиннадцать туров, ну-ну, не стоит сердиться и уж тем более меня бить, десять туров и точка…

Когда до Поющей Долины, размахивая указом и вытирая потный лоб, добрался осведомитель, Карима уже и след простыл. В колокольне он пересчитал серебрянки, спрятал их в тайник и уснул крепким праведным сном младенца.

Три следующих месяца Карим работал, не зная отдыха. Нанимался возводить дома и амбары, рубил и тесал своевольный коготник, наведывался на Ктур за плодами кракума, кипятил из него краску и продавал женщинам, собирал по лесу и сбывал белую паутину, устраивался помощником к кузнецу и доил низкорослых коров. На сходке он появлялся все реже и реже, затем и вовсе пропал, посвятив себя бесконечному труду. Кормился у бабки, ночи коротал там же, а чуть спозаранку сразу бросался в бой. Бабка распереживалась.

- Чего тебе неймется? Будто торопишься куда. Может, жениться тебе пора? Вон Тара в самом соку, красавица-невеста, и лицом хороша, и работа ладится.

- Успеет еще, - ворчливо встревал дед, - пусть осмотрится. Нечего его к юбке вязать. А и захочет привязаться, сам себе жену найдет, получше. А Тара твоя страшилище: одно плечо выше другого, да глаз косит.

- А ты не встревай, тоже мне, красавец нашелся.

- Да видать нашелся, раз ты позарилась.

- На халупу твою проклятую зарилась, ты в придачу шел. А Кариму уже… А ну стой, зараза, куда в окно?!..

В морозы он затаился на голубой поляне. Перебрал все, что было в тайнике, сложил в две неравные кучи, обе аккуратно упаковал: одну в сверток, другую в котомку. Из отреза серо-белой паутины скромсал себе новые рубаху и штаны, накидку оставил старую – ее еще хоть тысячу лет носи. Как только зажурчали первые ручьи, Карим уже был у бабки. Она хмуро на него взглянула, уже догадываясь, что скажет.

- Я попрощаться пришел.

Дед тяжело вздохнул.

- Значит, пора?

- Я вернусь, только еще не знаю когда, а вы здесь не засиживайтесь, перебирайтесь в Долину, дом уже достроен.

- Переберемся. Вот на этой неделе и переберемся. А ты себя береги, не забывай нас.

- Да ни в жизнь!

- И про Барад никому не сказывай. Чужие знать не должны.

- Не скажу.

Замолчали. Карим чувствовал, как не хотят его отпускать, по лицам видел, как крепки узы, но те же узы и не позволяли удержать на месте. Сам вдруг задумался – правильно ли делает? не пожалеет ли? – но перед глазами встала Большая Земля, распростертая как на ладони, широкая, неведомая, манящая, и отчего-то обдало легким ароматом лаванды. Понял: все равно уйдет, как бы ни рвалось сердце. Слишком тесен Барад, негде развернуться беспокойной душе, и подобно предкам, не усидевшим на месте, пора и ему отправляться в путь.

Бабка надавала кипу самых разных вещей, без которых в дороге “загнешься и все”. Карим знал: «кумушки» долго еще будут его провожать, поэтому вести себя хотя на спуске следует благоразумно. Проводили его до выхода из Барада – дальше Карим не позволил, тяжело им будет видеть, как он ступает за Край, - неловко обняли на прощанье. Он добрался до плато, махнул рукой двум маленьким фигуркам внизу, нахохленной дедовой и бабкиной неподвижной, и растворился в игривом облаке.

Под выдвижной скрипучей половицей в их новом доме мирно покоились сто тринадцать туров. Одну сребрянку Карим оставил себе на память.

Глава 3. Амааль I

- Ваше Высочество, к вам министр финансов господин Амааль.

- Впустите его.

Твердой поступью бывшего воина Амааль вступил в лиловые покои младшего принца, ожидаемо обнаружив последнего за изразцовым сарийским столом с криволинейной расписной крышкой. Учитывая складывающиеся обстоятельства, от стола давно следовало избавиться, но едва ли кто во всем дворце обратил на то внимания. Перед наследником высилась кипа изукрашенной каборрской бумаги. Даже со своего места - к принцу не надлежало приближаться ближе, чем на три метра – первый советник мог видеть, что она первого сорта: по плотности, по сплетениям и связям волокон, по характерному благородному оттенку, по идеально подрубленным краям. В углу первого, верхнего листа, Амааль разобрал продолговатый заостренный хвост – наследник малевал апари.

- Я пришел осведомиться о вашем здоровье, - сдержанно поклонился Амааль, - которое не позволило вам явиться на Совет. Министры были обеспокоены вашим отсутствием, и я вызвался вас проведать.

- На Совет? – принц устремил на советника удивленный, слегка напуганный взгляд. – Вы говорите о Совете Министров? Разве мне следовало на нем присутствовать?

Воцарилась тишина. Амааль буравил взглядом несчастного наследника, которому присягнул вопреки всем и вся, гадая, притворяется ли тот или впрямь настолько глуп. Внутри него медленно начинало восставать негодование: министр провел несколько бессонных ночей, размышляя о расколе, раскаиваясь в содеянном, просчитывая следующие шаги. В то время, как он терзался в поисках выхода, вынашивая планы и надеясь перехватить принца в одиночестве после Совета, последний безмятежно возил кистью по бумаге, выводя каждую бороздку на пестрых перьях с терпением человека, имеющем в своем распоряжении всю бесконечность времени.

- Как будущему королю Риссена вам, Ваше Высочество, отныне дóлжно быть на всех собраниях, где обсуждаются дела королевства. Я удивлен, что вы того не знали.

- Раньше на все Советы ходил Рай, - растерялся младший принц, - значит, теперь я должен?

- Поскольку Его Высочество принц Раймонд покинул наш мир, - и как же невовремя он это сделал, - все обязанности наследника переходят к вам. Разве Его Величество не обсуждал это с вами?

- Он меня не замечает, - бесхитростно ответил наследник. – После моего дня рожденья не заговорил со мной ни разу. Я его рассердил. Не знаю только чем.

А вот Амааль прекрасно сознавал, что вызвало разочарование короля. И чувствовал, что вполне его разделяет.

- Ваше Высочество, вас желает видеть Его Величество.

Глаза принца расширились. Он неуклюже встал из-за стола, взмахом незакатанного рукава смахнул на пол бутыль с краской. Сарийской. На темном паркете растеклись блики золотого солнца, несколько капель украсили кожаные туфли советника.

- Прос-стите. Я… Мне надо идти… Отец зовет…

Министр сидел в своей комнате, строго-настрого велев слугам его не беспокоить. Мыслями он был в том дне, когда, до того разделявший свой путь с первым советником, он, тем не менее, сделал первый шаг в сторону. Однако как бы министр ни злился на Самааха за отступничество, за выбор, перед которым поставил, за ощущение неверности своего решения, в глубине души понимал, что советник поступал по-своему правильно, и в действиях его было больше резона, чем когда-либо будет у будущего короля. Король старел и все больше отходил от дел, и если раньше их подхватывал принц Раймонд, то сейчас они крюком зависли в воздухе, ожидая, пока кто-нибудь их подберет, и если того по праву рождения не сделает новый наследник, то по праву захватчика они отойдут Самааху. Амааль не мог не осознавать, что момент для захвата власти как нельзя более подходящий: Его Величество прячется в своей башне, королева оплакивает старшего сына, наследник погиб, а младший принц сделался личным художником птицы. Народ преподнесет первому советнику престол на блюдечке.

Над уставшим амшерским краем уже нависли лунные рога, когда министр позвал сына. Налил ему чарку вина, как равному подал обеими руками.

- Выпей за здоровье своего короля.

Когда чарка опустела, и на щеках Харда заиграл легкий румянец, министр вступил:

- Ты знаешь, что случилось во дворце во время подношения даров.

- Я в курсе, но… Вы же знаете, отец, я не силен в политике. Ходят слухи, что господин Самаах бросил наследнику вызов, но сплетни эти так нелепы, что кажутся бессмыслицей. Я не верю, что господин Самаах мог это сделать.

- Однако ж мне придется рассеять твое неверие. Своим подарком и своими речами господин Самаах дал понять, что отрекается от короля и намерен побороться за власть.

- Не может быть! Должно быть, вы его просто неправильно поняли: чтобы господин Самаах заявил такое…

- Должен тебе признаться, я сам в не меньшей растерянности. Своими словами и деяниями он не оставил мне другого выбора кроме как постараться помешать ему это сделать. Если он свергнет короля и наследника, мы, Хард, станет преступниками против новой власти, и в лучшем случае проведем остаток жизни в бегах. Чтобы этого не допустить, нам придется сделать все возможное, чтобы поддержать нового наследника.

- Младшего принца?

- Народ в смятении, северные провинции готовы подняться в любой момент. В такое время нам нужен сильный наследник. Необходимо показать, что у власти находится человек, способный решать проблемы и заботиться о благе своих подданных.

Наступила тишина. Амааль знал, о чем думает сын: знакомый с младшим наследником, он был не лучшего о нем мнения, и Амааль не мог с этим не согласиться.

- Мне понятны и близки твои тревога и растерянность, но нам придется это сделать ради собственного будущего и в память о Раймонде.

Амааль открыто любовался сыном. Тот сделал бы честь любому отцу: храбрый, почтительный, в меру горячий, не пылающий ярким пламенем принца Раймонда или тусклой бесцветной свечой Лисвальда, но греющий ровным теплым огнем. Была в Харде одна черта, ставившая Амааля в тупик: безыскусность. В добром поступке тот видел проявление внутренней добродетели, жертвенности и великодушия, в неблаговидном – корысти, похоти и зла, не различая ни мотивов, ни выгоды. Черное есть черное, белое есть белое, серого нет вовсе. Либо друг, либо враг. Амааля, чувствовавшего себя в хитросплетении придворных интриг как божок на дереве, такая прямота одновременно и радовала и пугала. Всего лишь на краткий миг министр увидел Харда на троне с короной на голове, но сладкое видение мгновенно улетучилось: место отпрыска было не на престоле - рядом с ним. Будущее сына Амааль видел так же ясно, как свое прошлое – в армии, хорошим, доблестным солдатом, но никак не дальновидным дипломатом.

- Ты вырос с Его Высочеством принцем Раймондом, вы оба взрослели на моих глазах. Я следил ваш путь, читал ваши книги по страницам деяний: одну, обернутую в красный с золотом бархат, другую – в синее сукно с железом доспехов. Я был невероятно горд тем, что внес свой вклад и подарил королю такую опору. Однако времена изменились. Наследного принца больше нет, и его смерть вынудила до того мирно спящий клубок змей зашевелиться. Я присягнул второму наследнику – открыто. Я вверил ему свою жизнь и благополучие – и начал противостояние. Теперь, если мы хотим не только сохранить свои жизни, но и остаться на плаву, нам нужно сделать все, чтобы Лисвальд взошел на престол. С этого момента, Хард, тебе нужно стать опорой не могучего дворца, а тесной беседки. Стань верным другом, братом, колонной – удержи этот свод на плечах.

Глава 3. Амааль II

- При всем моем уважении, отец, то, о чем вы просите – невозможно. Вы правы, я рос вместе с Раймондом, и хоть не понимал многих его замыслов и следовал за ним вслепую, лишь положившись на его чутье и мои к нему добрые чувства, я делал это с открытым сердцем. Я был ему другом, названым братом, колонной – по наитию, по велению души. Но все внутри меня восстает, когда вы просите меня сделать то же самое для младшего принца. Я не могу стать братом и следовать за человеком столь малодушным и столь трусливым, что над ним смеются даже дворцовые мыши. Я буду его опорой, отец, по той же причине, по которой вы ему присягнули – из уважения к Его Высочеству Раймонду, но назвать его другом и братом не смогу никогда.

Министр усмехнулся.

- Что ж, я тебя понимаю. Младший принц и впрямь не вызывает возвышенных чувств, и отношение к нему среди простого люда пока настороженное. Уверен, первый советник уже предпринял меры, чтобы распустить неблаговидные слухи. В наших силах сделать все, чтобы их пресечь, и привлечь народ на нашу сторону.

- Каким же образом?

- На севере Риссена участились набеги гаронцев. Они пользуются тем, что основные наши войска стянуты к границе с Сарией, а гарнизон не слишком укреплен. Гаронцы нападают на деревни, выводят скот, убивают мужчин и похищают женщин и детей. Несколько дней назад они начали осаду Дымрока. Его Величество собирался отправить туда генерала Маловера, но я его отговорил. Вместо Маловера туда отправишься ты. Отправишься открыто, выйдешь при свете дня, чтобы все видели, что воевать уходит сторонник наследника.

- Хорошо, отец, но как это привлечет симпатию крестьян?

- Оставь это мне. Однако, ты отправишься не один.

- С кем же?

- Ты возьмешь с собой принца.

- Отец, вы не можете так со мной поступить! Я - воин, а не наседка!

- Одна твоя победа ничего не даст, народ должен знать, что с победой возвращается не Хард, сын Амааля, а Лисвальд, сын Глориоса, иначе весь поход не будет иметь смысла – поверь мне, господин Самаах расстарается.

- Но принц ни разу даже меч в руках не держал, как он будет сражаться? Разве только спрятать его где в пути, а на обратной дороге подобрать!

- Этим ты не решишь проблему. Запомни, Хард, власть любого короля состоит из трех частей – это поддержка знати, крестьянства и войска. Ты можешь взойти на престол, имея лишь две поддержки, но и их непросто получить. Я привлеку на нашу сторону крестьян, ты должен обеспечить уважение войска. Я полагаюсь на тебя, сын.

Амааль даже посочувствовал сыну – ну и задачку перед ним поставили: отбей Дымрок, проучи гаронцев, покажи солдатам доблесть сахарного принца да привези его домой целым и невредимым. Но Хард только почтительно поклонился да бесшумно ступил за порог.

Ходжи уже отцвели, когда министр, наконец, смог вновь увидеться с сыном. С того момента прошло несколько дней. За это время Амааль добился аудиенции Его Величества и изложил свой план, красноречиво расписывая выгоды, которые они получат при удачном исходе и тактично умалчивая об опасности. Отсутствующий король отпустил младшего сына на войну легко, словно указ подписал, но яростное сопротивление министр встретил со стороны Ее Величества.

- Я потеряла одного сына, министр, и в моем сердце всегда будет зиять рана. Вы не теряли детей. Я ни в коем разе не ставлю вам это в вину, но вы никогда не поймете горе родителя, пережившего своего ребенка. Стоит вам понять, что сердце человека, которого вы подарили этому миру, который держал вас за руку своими пальчиками и улыбался так, как никто другой на целом свете, - что сердце этого человека перестало биться, ваше перестает биться вместе с ним. Пусть король признавал только одного сына, я – мать, я люблю их обоих одинаково, и когда одного не стало, я продолжала дышать ради другого. Теперь вы говорите, что намерены отнять и его? Не бывать этому!

- Ваше Величество, я искренне сочувствую вашему горю, потеря Его Высочества – это великая утрата. Ярок миловал меня от сего страшного удара, это правда, но, да простит меня Ваше Величество за дерзость, я с гордостью звал Раймонда приемным сыном. Я разделяю с вами горечь утраты, и ни в коем случае не намерен причинить вам большую. Я клянусь своей честью и жизнью моего сына Харда – Его Высочество принц Лисвальд вернется домой живым.

- Осознаете ли вы всю силу вашей клятвы? Если с Лисвальдом что-то случится, вы лишитесь и своего сына.

Министр похолодел, но голос его даже не дрогнул.

- Все, что я делаю, Ваше Величество, я делаю во имя королевской семьи и государства. Всей силой своей души я желаю, чтобы Его Высочество принц Лисвальд встал во главе Риссена, все мои помыслы и все мои шаги направлены лишь на это, и если Хард окажется настолько ненадежным, что не сумеет сберечь своего правителя, он понесет за это наказание. Я первым проголосую за то, чтобы его казнить.

- Запомните свои слова, господин министр. Если Лисвальд падет жертвой ваших с советником интриг, я не пожалею ни вашего сына, ни вашу дочь.

Глава 3. Амааль III

Дворец министр финансов покинул уже под ночь. Миновал главные ворота, кивком попрощался со стражей, взял лошадь под уздцы. Амшер уже отходил ко сну: стих многоголосый базарный гомон, запоздавшие прохожие спешно бежали по своим делам, стараясь убраться с улиц до наступления комендантского часа, негромко переговариваясь, в ночной дозор вступил патруль. Министр, приводя мысли в порядок, проделал часть пути пешком – темно-синее с черными лентами одеяние государственного служащего давало ему привилегию передвигаться по городу в ночное время без опаски быть задержанным. Ночь была тиха и беззвездна, небо расчерчивали изломанные светло-лимонные всполохи самцов тишари, потерявших голову во время доставки: чем дольше искрится огненный хвост, тем больше шансов привлечь внимание самки. Амаалю внезапно вспомнилась такая же безмятежная ночь много лет назад. Был он тогда костлявым юнцом, которому на рассвете предстояла первая битва. Сколько их было после: с Мираском, Сарией, Каборром – уже и не упомнить, но ту, первую, не забыть никогда. Он не сомкнул глаз, трясся от страха на теплой земле, в окоченевших пальцах сжимал материн амулет с зеленым звероподобным идолом и задабривал всех духов, которых знал.

Хард уже дожидался дома. По мрачному лицу сына министр сразу понял: Веласк отказал.

- Чуть ли не с порога меня развернул. Солдат не дал, сказал, нужны для обороны Амшера, мол, участились беспорядки среди горожан, нужно выставлять дополнительную охрану у главных ворот и укрепить стражу во всех подведомственных министерствам учреждениях. Из наших едва набралось с пять сотен, люди верные, им можно доверять, но этого мало.

Советник даром времени не терял. Пока министр утаптывал тропку к королевским покоям, Самаах привлекал на свою сторону знать. Основная часть королевских войск стоит в ожидании у границ. Здесь остались силы Маловера и Амерона, но привлекать их значит ввязывать в это генералов. Армией могут поделиться и другие министры - если суметь заманить их в свою коалицию.

Амааль принялся сколачивать свой собственный, атни-советниковый союз, с досадой признавая себе, что заняться этим следовало много раньше. Он один за другим наносил визиты в хорошо обставленные благородные дома. Первым навестил Юна. Тот хоть и вышел в отставку, но был в курсе всех происходящих в королевстве событий и всегда мог помочь дельным советом или подергиванием нужной ниточки. Однако исход встречи оказался вовсе не таким, на какой рассчитывал министр.

- Своим предложением, господин министр, вы оказали мне великую честь. Шутка ли, старику, который уже и забыл, как выглядит министерская форма, предлагают восстать против самого первого советника.

Про первого советника Амааль не говорил ни слова. Юна он спросил о том, что тот думает о преемнике трона, но старик, как и ожидалось, сделал правильные выводы, поэтому и Амааль отбросил формальности.

- Такой человек как вы, господин Юн, мог бы стать прекрасным наставником юному принцу и оказать нам хорошую поддержку.

- Нам? Кто же еще входит в ваш союз, господин министр?

- Вы – первый, про кого я подумал.

- Значит, ваш союз – это вы и есть? – Юн засмеялся, - необидно, но министра это задело. - Не принимайте это близко к сердцу, но пока ваш союз больше выглядит как детская игра.

- Для того, чтобы придать ему весомости, я и обратился к вам. Каково же будет ваше решение?

Бывший министр иностранных дел ответил не сразу. Налил гостю ароматного чая, заваренного на листьях редкого кноттского коготника – тот молча отказался, - с видимым удовольствием отпил сам.

- Я ценю вашу приверженность королевской власти. В такое тяжелое время — это именно то, что им необходимо. Но я слишком стар, чтобы бросать вызов первому советнику, который сейчас находится в самом расцвете своих сил, поэтому я вынужден отклонить ваше предложение.

- А если, - такой исход Амааля вовсе не устраивал, - если мой союз перестанет выглядеть детской игрой? Если по силе он сравняется с союзом советника? Тогда вы пересмотрите свое решение?

Юн безмятежно улыбнулся.

- Тогда я подумаю о том, чтобы пересмотреть свое решение.

Первый претендент в союзники решил понаблюдать со стороны, сохраняя временный нейтралитет, поэтому Амаалю следовало торопиться – как бы и здесь его не обошел первый советник. Амааль бы не удивился, если тот и сюда успел наведаться: у бывшего министра иностранных дел огромное влияние в народе да обширные земли, с которых наберется не меньше четырех тысяч войска – привлекательный кусок и для советника, и для министра.На свою сторону Амаалю удалось склонить троих членов Совета: министра торговли Ана, министра юстиции Рахмана и – достижение, которым стоило гордиться, - министра образования Дароката. Четверо дали понять, что отныне министр финансов в их доме боле нежеланный гость, еще один колебался, не зная, куда примкнуть, последний вежливо выслушал, но желание помочь ни Самааху, ни Амаалю не изъявил. Итого Амаалю удалось договориться с тремя из девяти министров.

То было удачное начало. Не победа, нет, назвать победой ее не осмелился бы и ребенок, но хороший старт. Министр расслабился, и этот момент выбрал первый советник, чтобы нанести удар.

- Сария в состоянии боевой готовности. Гонец сообщил, что были замечены еще две армии, движущиеся на северо-запад. Я прошу Вашего позволения, чтобы завтра с утра выехать вместе с генералом Маловером в Каборр и разобраться в ситуации на месте, - докладывал министр обороны.

«Сбегает», - подумалось министру финансов.

Глава 3. Амааль IV

- Что с обеспечением? – обратился король к Амаалю.

- Два последних года выдались засушливыми, большая часть урожая уйдет на засев на будущий год. К счастью, Песчаная Торговая Гильдия пошла нам навстречу, - Амааль кивнул колыхнувшемуся Ану, - вместо зерновых мы поставим больше руд, но полученные от того преимущества опять уйдут взрастать в землю, казну это не пополнит.

- У вас есть решение?

- Да, Ваше Величество. Отдельно мы добываем олово, отдельно – медь, а затем все без остатка отдаем Гильдии, которая отливает бронзу и вновь продает ее нашим кузнецам под видом нового товара. От подобного обмена мы почти ничего не выигрываем, так почему бы нам самим не поставить несколько горнов у рудников, и не продавать полученную бронзу сразу в Мираск? Возведение цехов и печей потребует нового опыта и серебра, но при плодотворном сотрудничестве с Мираском окупится в три года.

- Тогда займитесь этим.

- Да, Ваше Величество.

- Как продвигаются сборы войска?

- С этим, Ваше Величество, возникли некоторые затруднения, но я уверен, что смогу разрешить их в ближайшие же дни.

- О каких затруднениях вы говорите, господин Амааль? – подал голос первый советник. – Угроза со стороны Гарона требует немедленного разрешения, отчего же вы медлите?

Будто Самаах не знает.

- Численность армии не позволяет бросать ее на битву с кочевниками, обращаться же к генералам не позволяет новая напасть на юге, но через пару дней я ожидаю значительного пополнения войска.

- Порой пара дней – это слишком много. За это время Дымрок может пасть. Отчего же вы не обратились ко мне, господин Амааль? Разве бы я отказал вам в такой малости? Я готов сию же секунду выделить пять тысяч своих людей, а чтобы вы не сомневались в моей верности, я велю отправиться с вами и своему сыну. Негоже, чтобы вся тяжесть пала лишь на плечи Его Высочества принца Лисвальда, который, как я слышал, намерен возглавить поход.

- В вашей «верности», господин Самаах, не сомневается никто, - отозвался министр финансов, - вам нет нужды ее доказывать. Я уверен в благополучном исходе дела, а чтобы немного облегчить тяжелую ношу Его Высочества, я отправляю вместе с ним Харда. Харда нельзя назвать великим воином, но такую мелочь, как взмахнуть пару раз мечом за своего короля, он сумеет сделать.

- Так позвольте же во имя королевства помахать мечом и Рагону. Наш святой покровитель Ярок наградил меня сыном, чтобы подобно вам в моменты опасности я имел великое счастье отдать себя во имя Риссена до последней капли крови.

- Довольно, - вмешался король. – Первый советник прав, каждая минута промедления стоит жизни одного человека, и раз он желает, чтобы его плоть билась в рядах нашей армии, это его право как отца и государственного мужа. Детали похода вы обсудите отдельно за пределами Совета, сейчас я хочу услышать, как проходит реформа.

- К вам присоединится Рагон, - сказал Амааль Харду, - тебе придется быть вдвойне осторожней. Поскольку большую часть войска будет составлять личная армия первого советника, - ты знаешь, чего она стоит, - то и возглавлять этот марш будет его сын. Ни в каком случае нельзя допустить, чтобы он полностью присвоил себе успех кампании. Выдвигаетесь завтра с рассветом, четыре тысячи солдат наместника, тысяча – королевского войска, на переправе вас будут дожидаться по столько же от Ана и Рахмана. Шли мне вести: желторотых может перехватить советник, лучше положиться на тишари. Береги наследника, не позволяй Рагону оказывать на него влияние. И последнее: будь осторожен. Постарайся вернуться невредимым до свадьбы Коэн, в противном случае она оставит от тебя одно воспоминание, - прощание вышло быстрым и коротким: ни отец, ни сын не признавали сантиментов. Хард почтительно склонил голову напоследок, неловко обнял сестру и вскочил на коня.

На зарнице отряд из шести с половиной тысяч вооруженных всадников покинул Амшер. Чтобы проводить родных и близких, на широкие улицы высыпал весь город. Кланялись короне, рассекающий людской поток впереди, с любопытством провожали взглядом двух телохранителей по бокам, бросали за неимением цветов отцветшие ходжи, подбадривали криками.

После проводов сына министру финансов предстояло много дел. Следовало поблагодарить Юна за ценный совет о прямой торговле с Мираском, найти мастеров из Гильдии и дополнительные средства в казну для сооружения цехов, распустить слухи о зверствах, учиняемых гаронцами на севере и внедрить к советнику шпиона, поэтому как только на дорогах улеглась пыль, поднятая солдатами, министр финансов велел седлать коня.

Глава 4. Карим I

Шел третий день спуска.

Первое время Карим придерживался змеевидной тропки за плато: огибал кучковатые коричневые стволы, нырял в густую растительность, червем вгрызался в мягкий чернозем, пару раз позволил пакостному старуку прокатить себя на длинных скользких светло-фиолетовых стеблях. Мало-помалу каменистая нить сужалась, края заросшей тропки смыкались все плотнее, а подол каримовой накидки все гуще и гуще окаймлялся мышастым пухом от колышущихся по краям тепляков – и настал момент, когда хвост тропы, извернувшись под диким углом, незаметно для глаза погрузился в глиняно-красное чрево горы. Полы плаща захлопали громче, склон облысел, тонкий слой глины через несколько метров сменился зеленовато-черным базальтом, а затем пологий спуск резко срезался крутым обрывом.

Карим заглянул за край Края Мира: в кои-то веки стояла безоблачная погода, и ничем не прикрытая Большая Земля предстала взгляду во всем своем великолепии. Слишком далекая, чтобы можно было различить что-то в деталях, она переливалась всеми оттенками зеленого: темным, как кувшинки на болоте, ярким, как весенняя зелень, бледным, как не недополучившие солнца стебли травы. Сквозь летнее самоуправство пробивались ореховые кляксы и синие порезы да взрытвины. Сердце Карима радостно заволновалось – хоть на ладонь, но ближе к цели.

Полностью вертикальный спуск можно было назвать медленным падением. На грани слышимости Карим пару раз уловил легкий испуганный треск – это, мешаясь, отрабатывали свое призвание ябеды – «кумушки».

К счастью для Карима, в породе оказалось достаточно наростов и углублений, чтобы ими можно было воспользоваться, однако на поверку не все оказывались безопасными. Карим работал методично, терпения и упорства ему было не занимать – достались от бабки. Вцепившись обеими руками в шишки, он слегка откидывал голову назад – не сильно, от высоты даже его не миновало головокружение – и искал подставку для ноги. Убедившись в ее крепости, по очереди переставлял руки, затем опускал вторую ногу. Позы во время лаза принимались самые оригинальные, раз завис как водяной: локти и одно колено на уровне груди, другая нога вытянута назад. В другой раз застрял крюколапом: руки со скрюченными пальцами вразлет, ноги в полуприсяде. Висел и полумесяцем, и лотосом, и кактусом – последнее полюбилось особенно. Накидка от трения сбилась, сошлась выше, билась комом в голодный тощий живот. Кожа на ладонях покраснела и пошла багровыми трещинами. Карим оседлал небольшой скальный выступ, дал телу передохнуть, подкрепился, надел крепкие перчатки, но тут же снял – неудобно. Лучше уж шрамить голые руки, чем ежесекундно ждать, когда соскользнешь.

А соскользнуть можно было запросто. Когда базальт сменился черным обсидианом, Карим изрезал себе кисти в кровь. Влажные ладони принялись скользить по гладкой поверхности выступов, и коротко взмахнув руками, Карим ухнул вниз. Пролетел метра три, скатился по отвесному склону, цеплялся за будыли до тех пор, пока не затих. Кротко порадовался своей везучести и принялся обустраиваться на ночлег. Крохотная поляна, затормозившая его полет, оказалась вполне ровной и пригодной для отдыха. О том, чтобы развести костер, можно было и не думать, но небольшой угол в скале прекрасно защищал от ветра, а выемка рядом идеально вписалась под каримовы формы.

Первым делом Карим обтер руки водичкой и смазал их пахучей бабкиной мазью – ссадины и порезы мгновенно ожгло, а затем настой принялся покалывать, медленно, но верно стягивая обрывки покромсанной кожи. Бинты из паутины облепили пострадавшие места, остановили кровь и охладили жар. Поразмыслив еще немного, Карим нарезал дополнительные куски паутины: руки из них не выскальзывают, как из перчаток, да и резать острыми выростами и сухими стеблями будет меньше. Затем пришло время трапезы. Кусок вяленого мяса, чтобы восполнить потерянную энергию, половина горького вяжущего кракума из-за порезов и пара глотков холодной водички. Выемка во время ужина приняла еще более привлекательный вид, и стоило Кариму совместить свои впадины и выпуклости с ее рельефом, как его мгновенно сморил сон.

Следующие тринадцать часов он осторожной спиралью обкатывал гору. Из-под ступней то и дело с писком прыскали камни, скалились из темных зевов нор круглые морды встревоженных гарухи, несколько раз в воздухе рядом с Каримом мелькнуло и пропало темное пятно. Под вечер Карим, не веря своим глазам, снял с голого двустволья краеги полотно радужной паутины. Застигнутый врасплох красный стригач рассерженно заклацал игрушечными клешнями, выпучил из воронок глаза и взлетел, с трудом неся на разноцветных, блестящих, стеклянных крылышках грузное тельце. Скоро мягкая почва вновь сменилась каменным монолитом, но сползать по отвесной стене больше не пришлось: полосатые коричневые пласты накладывались один на другой естественными ступеньками, сначала узкими, едва умещающими пятку, затем все шире и шире, образуя настоящие базарные площади.

В какой-то момент погоде показалось, что она слишком благосклонна к путнику, и Гинг обступили неповоротливые сине-бело-сумрачные массы. Большая Земля исчезла из виду, но вместе с тем отступило и напряжение: рассекая холодные влажные облака, Карим вновь почувствовал себя в Бараде. Ощущение портила лишь непривычная твердь под ногами, но массивные ступени вели себя дружелюбно, не пытались укусить за пятку или сбежать. Коричневые полосы с черными прожилками монотонно струились перед глазами, навевая непреходящий сон и скуку, и Карим, расслабившись, принялся безмятежно заигрывать с «кумушками», однако едва не поплатился за свою беспечность. Устроившись на ночь у стыка двух ступеней, утром Карим проснулся с рукой, свисающей за Край.

Глава 4. Карим II

Скоро огромная лестница закончилась, последнее возвышение привело Карима на небольшое открытое сглаженное пространство. Исходящий криком ветер обтесал все выпирающие зубцы и сколы, снес почву, не давая растениям ни малейшего шанса, обточил шероховатости, из-за чего казалось, что Карим стоит на дне перевернутого черпака. Ночевать на такой покатой постели Карим не решился. Вернулся к ступеням, затесался в нишу и задремал.

С каждым днем становилось все холоднее, будто Карим не спускался с горы, а покорял ее. Исчезли даже намеки на живность, Гинг неприветливо облысел, от складок пород тянуло могильным холодом, колючим влажным морозом студило тело. Уже давно Карим передвигался вслепую на цыпочках, прощупывая рукой фантом будущего шага. Чтобы немного утеплиться, он натерся настоем от простуды – тот обладал отличным согревающим эффектом – и запихал под одежду продолговатые волокна тепляков.

Вдобавок Кариму начал чудиться звон. Невесомое треньканье сопровождало любое его движение и замолкало, стоило ему замереть. Сначала Карим решил, что это звенелка. На привале он тщательно проверил свою накидку, внимательно изучил все подкладки, несколько раз вывернул карманы, распотрошил на составляющие котомку, но не обнаружил ни малейшего намека на поющий камень. Связать загадочный звук с насекомыми не позволила безжизненная пустошь, только и оставалось, что списать его на новый тренд «кумушек».

Помимо проблем со слухом намечалась еще одна с пропитанием. Захваченной из Барада еды становилось все меньше, поклажа за спиной стремительно худела, пополнить запасы в ближайшее время не представлялось возможным, и Карим с нарастающим беспокойством начал задумываться о том, что в скором времени будет вынужден грызть камни. Оставшийся паек он тщательно разделил на равные части, рассчитывая продлить их на две недели, а там при неблагоприятном исходе можно будет и шептунов сожрать. Подтянувшись к Краю и размахав тучи, Карим увидел вполне приличное поле через восемь-десять дней от себя. На крайний случай там можно пожевать травки и помычать.

Примерно на полпути Карим неожиданно очутился в весьма интересном месте. Широкая – чем ниже спускался Карим, тем большие размахи приобретала местность – равнина, сплошь усыпанная обломками, самый маленький из которых был размером с гончарную мастерскую деда. Осколки гигантских глыб клыками торчали из равнины тут и там, напоминая пасть огромной твари, готовящейся утолить голод. Чуть дальше клыки размягчались, округлялись и формировали плиты, устилая дорогу Карима лабиринтом. Чтобы не терять на обхождении много времени, Карим попробовал проскользнуть поверх плит, но их высота не позволила ему завоевать даже одну. Найти верное направление оказалось нелегко: где-то глыбы выводили обратно к горе, особо безжалостные предлагали шагнуть в бездну, самые милосердные закрывались тупиком, и только один вариант из четырех продвигал вперед. Под конец, Кариму стало мерещиться, что он ходит кругами, минуя одни и те же – с выщербинкой, с ровным расколом, пятнистые, с наслоениями – стены. В гениальной голове всегда рождаются гениальные мысли, поэтому Карим попробовал пустить на разведку «кумушек», но поредевшее войско – половину бабкиных ушей разметало ураганом еще в черпаке – общались на неизвестном Кариму электрическом диалекте.

В головомойке Карим встретил четыре рассвета, и когда, наконец, выбрался на волю, счастью его не было предела, словно он не каменный лес обошел, а уже ступил одной ногой на Большую Землю. На пресловутой полянке он набрался сил, обобрал все листья с кустарников, выковырял коренья, отоспался и продолжил путь.

Холод кусал все жестче и жестче, а стоило Кариму с головой окунуться под волнистую ватную пелену, тропка покрылась морозным одеялом. Дыхание мгновенно превращалось в часть ледяного тумана, только и успевало перед слиянием мазнуть по щеке. Ногами Карим месил снег - настоящий, устойчивый, застывший, - который держался не день и не два, как в Бараде, а наслаждался покоем на горе уже целую вечность. Одни тепляки уже не спасали, Карим обмотался лентами паутины с головы до кончиков отваливающихся пальцев. Выводить и кормить огонь было нечем, и пару дней он двигался, не рискуя останавливаться на ночлег. Лишь когда сугробы намелись повыше да кончились силы, он вырыл под настом ямку, вернул дверцу из ледяной корки на место и провалился в сон.

До сего момента Карим и представить не мог, что холод может быть настолько опасен. Он бился с метелью за каждый сантиметр своего пути, не видя, куда ступает, плевался колючей кашей, дышал кристаллами. Два раза происходило что-то необъяснимое: снег, до того равномерно сыпавшийся с неба, обтекал воздух слева от Карима, вычерчивая какой-то узор. Бороздить остывшие хлопья становилось все трудней, тянуло прилечь и закрыть глаза, и Карим понял, что близок к грани как никогда. Последний кусок сухаря был съеден вчера, на бесполезных травах далеко не уйдешь, бабка ворчливо грохнула миску с дымящейся кашей, и Карим в блаженстве подошел к столу и сел на лавку. В тот же самый миг что-то дернуло его назад, и, перекувыркнувшись через голову несколько раз, он потерял сознание.

Поутру его встретил вязкий сероватый полумрак. Проморгавшись, Карим выяснил две вещи: первая – на затылке у него шишка, вторая – он в пещере. Через брешь в стене он мог видеть и слышать, как мечется снаружи буран: вытягиваясь кольцами, швыряя осколки неба, закидывая внутрь струйки быстро умирающего ветра, распаляясь и бешась из-за бессилия перед изворотливостью горы. Под покровом Гинга было на порядок уютнее и тише, поэтому Карим не спеша разжевал горькие дары кустарников, из-за чего рот обильно наполнился зеленой слюной, и бесшабашно ступил в темноту. Через несколько метров от входа свет полностью рассеивался, поэтому по звуку определив местоположение «кумушки», Карим дал шептуну щелбана, и тот обиженно вспыхнул. Света, хоть и тускловатого, хватило на то, чтобы не споткнуться и не свернуть себе шею.

Где-то за стеной Карим услышал легкое журчание: это его сопровождала Дарительница или одна из ее дочерей. Получив привет из Барада, Карим зашагал веселей.

Глава 4. Карим III

Ранее ему не приходилось ползать по таким вот норам, и теперь он только и успевал, что головой вертеть. Узкий проход, выложенный блестящими потеками, вывел его в большую пещеру, которая внезапно осветилась вся, горделиво красуясь своими удивительными украшениями. Отовсюду торчали шипы: большие и маленькие, продолговатые и короткие, с поверхностью гладкой и волнистой, растущие и стекающие, темные и светлые. Они прорывались, проклевывались, прорезывались из каждой пяди: из колючего потолка, из расходящихся стен, из покатого пола с беспорядочным ленточным узором, больше напоминающим следы моллюсков на песке. От неяркого пятна шептуна во все стороны брызгали рогатые дрожащие тени, и оттого казалось, что в пещере движется что-то хаотичное. Карим потрогал ближайший шип. На ощупь тот был немного влажный и скользкий, - острый конец давно сгинул под многолетними округлыми отложениями, - но достаточно крепкий, голыми руками не сломать. За правой стеной Карим слышал слабый гул потока, чуть впереди из грязно-белого монолита вырывалась тонкая нитка и, журча, устремлялась в треугольный проход. Карим подобрался за ней.

Ходы были представлены на любой вкус. Где-то можно было пройтись в полный рост, задевая волосами свисающие конусы, где-то приходилось пробуравливаться, где-то можно было нестись вприпрыжку, а где-то протискиваться, развернув плечи. Где нормальным шагом, где полусогнувшись, где ползком, Карим покрывал километр за километром, с каждым днем проходя все меньше и меньше. Еда закончилась, вышли даже травы, но в кармане лежала водичка, периодически из камней выпрыгивал ручей, а в котомке покоились отвары да бальзамы, из которых Карим выдавливал для себя по капельке энергии. Спалось, тем не менее, сладко: хоть на таком ложе не отлежишься, но над ушами не огрызалась метель и воздушные течения свистели далеко-далеко.

Гроты тоже не были похожи один на другой. Карим уже исследовал белые, зеленые, коричневые; поблуждал в туманном – там каримов фонарь погас для перезарядки; едва не утонул в мерцающем; пополнил запасы в слизнячном. В одном из боковых тоннелей, словно специально выточенным под ночевку, произошла интересная встреча. Стоило Кариму закрыть глаза, как один из круглых камней под боком неожиданно зашевелился. Куском скалы вполне успешно притворялось существо с большими печальными глазами. Однако сколько бы грусти не плескалось на дне черных зрачков, у Карима ее было больше, а мясо печального камушка прекрасно усвоилось и сырым.

По подсчетам Карима, на подземный спуск ушло едва ли не больше времени, чем на весь наземный. Он стал отлично ориентироваться в темноте, которая на поверку темнотой и не являлась: всегда что-нибудь обязательно поблескивало, подсвечивалось, отражалось.

Скучное пещерное однообразие немного сбавил нестандартный ход: дав несколько тупиковых ответвлений, он резко нырнул вертикально вниз. Не обнаружив в лазе даже намека на дно, Карим несколько раз обошел его кругом, постукал стены грота, поискал еще коридоры, однако другого выхода не нашел.

Диаметр колодца оказался подходящим для того, чтобы упираться в стенки с одной стороны спиной, с другой – ступнями. Так, набирая синяки и перебирая ногами, Карим начал погружение. Самым неприятным оказался непостоянный рельеф стенок, но и с этим он справился. Когда напряженное тело уже всерьез готовилось расслабиться и упасть, Карим заметил еще один проход и попытался в него залезть, но в узкий вход удалось протиснуться только наполовину. Бездна времени, убитая на попытку расширить расщелину, желаемых результатов не дала, и с глубоким разочарованием Карим продолжил спуск.

Дно выявилось неожиданно. Только что он парил в пустоте, а уже в следующее мгновенье потирал ушибленный зад. Грот оказался не больше остальных, но здесь Кариму довелось сделать первое открытие. Белеющее неподалеку пятно превратилось в череп, насаженный на рассыпающийся в труху скелет в лохмотьях. Кроме костей ничего не нашел: ни оружия, ни сумы. Останки первого человека, встреченного не в Бараде, Карим закопал в наспех вырытой яме. Еще двоих он встретил на следующий день, у развилки. Руки впереди лежащего оказались связаны за спиной полуистлевшей грубой веревкой, второй вытянулся будто в прыжке. Как бы Кариму не хотелось пройти мимо, он опустился на колени и принялся рыть еще две могилы: что-то подсказывало ему, что хоронить этих двоих вместе будет неправильно. От усталости у Карима плыло перед глазами, ему мерещились серые круги, отплясывающие на костях умерших.

Через день он наткнулся на завал. Из-под крупного обломка торчала человеческая кисть. На поиски обходного пути ушло немало времени, пришлось еще раз спускаться с колодца, более короткого, чем первый, зато приземление вышло мягким: на груду вещей, сложенных ровно под круглым зевом лаза на потолке. Среди пыли и трухи Карим выловил несколько монет, три покрытых ржавчиной кинжала, пару склянок с чем-то засохшим, плотно сшитые вместе пригодные еще куски кожи, полотно из свитых металлических колечек и – Карим не поверил своим глазам – в тесном мешочке он нашел туго свернутый пергамент, в котором пришельцы линиями и зигзагами отмечали свой путь наверх. Однако изучить карту более подробно Карим не успел – стоило ей соприкоснуться с воздухом, как скребленая сыромять раскрошилась прямо в руках, оставив о себе лишь гнилую память.

За границей Грота Исторических Находок Карим вновь наткнулся на Дарительницу. Она гневно бурчала на преграды, заигрывала с колоннами, игриво прыгала по лестницам, стыдливо пряталась по щелям и с триумфом вырывалась обратно. Видимо, «кумушка» успела рассказать бабке про благоприятное соседство, потому что однажды на негодующих волнах приплыл куль. Карим едва успел его выловить. Внутри он нашел обернутые в крышечный лист куски вяленой рыбы, горсть орехов и трубочки живожева.

Этот подарок помог ему дожить до того момента, как по ногам пробежал сквозняк. Следуя за ним, Карим резко вынырнул из колючих зарослей в весну.

Великая Гингская Пещера осталась позади, так же как и вечная зима. Задрав голову, Карим увидел лишь голые скалы, еще выше – субстанции белого – то ли снега, то ли облаков. Ночь он провел под открытым небом, дыша свежим воздухом.

После тяжелого испытания Гинг как будто решил его вознаградить. Угрожающе близкий Край Мира отступил, резкие скалистые равнины сменились пестрыми цветочными долами, на которых росли плодовые кустарники да грелись на солнце драконовы ящерицы и ленивые змеи. Меню существенно пополнилось: грызуны, птичьи яйца, ягоды, тонкие грибы.

Теперь, когда прямая угроза жизни отступила, Карим все чаще и чаще начал задумываться о Большой Земле, ее жителях, нравах и обычаях, ее владыке и его приспешниках. Говорят ли на том же языке, много ли различий с Барадом, что рассказывать о себе, о чем можно говорить, какие задавать вопросы. Вот будет смешно, если у них за это время и впрямь выросла вторая голова. Тогда одноглавого Карима никакие легенды не спасут. А если внизу его встретит сам царь? Что делать тогда? Раньше всех барадцев учили отвешивать царские поклоны, как правильно пасть на колени, насколько сильно склонять головы, как класть при том руки. Большинство нюансов Карим благополучно забыл: до царя ли, когда в соседском огороде зреет виноград?

Глава 4. Карим IV

На пересеченной местности, сплошь перченой холмами и грядами, Карим остановился на ночлег. Местечко для сна он выбрал себе самое аппетитное: на дне небольшой котловины, поросшей редкой растительностью. Подложил под голову котомку, раскинул руки и закрыл глаза. А когда открыл, обнаружил себя в яме между тремя скалами, которые он преодолел еще два солнца назад. На рысях добрался до котловины меньше, чем за сутки, взмыленный, развалился там же. А на рассвете проснулся уже в Великой Гингской Пещере. Выдрался наружу, покатился обратно до Нехорошей Котловины, смежил веки, но засыпать не стал, ждал. Когда замолкли сверчки, что-то легонько дернуло тело. Карим распахнул глаза, но различить смог лишь яркие расплывчатые нитевидные линии, а когда круговорот успокоился, он оказался лежащим у первого колодца. Шесть дней ушли на то, чтобы наверстать дорогу. Поляну с магической котловиной Карим обошел стороной, и все время, пока он ее преодолевал, ему слышался тихий смешок за спиной. Больше, чем потерянного времени, Кариму было жалко «кумушку», затерявшуюся после третьей телепортации.

На пути Кариму встретился сухой район. Дарительница пропала из виду, и на несколько километров вперед раскинулась жухлая мертвая долина. Насколько хватало глаз, справа и слева на ветру колыхались желтые, песочные, светло-коричневые отростки, колючки цеплялись за одежду, умоляя увести подальше от гибельного места, чесалась искусанная мелкими злыми муравьями кожа, умолкла песня жизни. У сухого ствола Карим остановился: осевший уже земляной гребень ютил в себе еще одного странника. Вмиг перед могилой что-то метнулось, волосы на голове Карима стали дыбом, но тотчас все стало тихо и мирно. Вымерший простор отнял три дня, на четвертый вокруг опять пестрели колокольчики, молодняк коготника делал робкие попытки впиться в ноги, а побеги лозы во время десятиминутного перевала успевали обвиться кольцами вокруг щиколоток на манер кандалов.

Холмы, равнины, озера, утесы, скалы, ручьи, реки, плато, снова холмы. Спуск с Гинга давно перестал сопрягаться с риском для жизни, Край Мира плавно перевалил в пологий сход на Большую Землю, а последняя становилась все ближе и ближе, так, что с розового утеса Карим различил первое поселение к северу от Гинга: крохотная деревушка на берегу притока, насчитывающая не больше десятка построек. На северо-западе – змеиное тело Дарительницы с несколькими расползающимися в разные стороны хвостами, на северо-востоке – долгое приволье леса, над которым постоянно висел желтоватый болезненный туман.

Один день врезался в память Карима особенно четко. Когда беспорядочное разнообразие зелени сменилось ровными ухоженными полями, он встретил первых живых людей. Дело происходило вечером, когда солнце уже село для всего остального мира, но еще только продолжало прощаться с горой. Карим спрыгнул с последнего отвеса, размеренным шагом врезался в поля, выискивая место для сна. Прошел несколько метров и остановился у кромки возделанных земель, изумленно оглядывая богатые культуры, рожденные Гингом. Высокие ячменевые посевы не имели ничего общего с горсткой низкорослых посадок, бившихся за жизнь в Бараде: пышные золотые колоски мерно покачивались на длинных стеблях-ножках, подрагивая при слабых порывах, составляя море, в котором недолго и утонуть. Карим шел по дорожке с двумя накатанными колеями, то и дело останавливаясь, чтобы еще раз оглядеться.

В дальнем конце поля пошли другие посевы: из земли торчали сочная ботва моркови, чеснока, репчатого лука. В хлеву смирно стояли большеголовые косматые яки, клевали что-то с земли упитанные куры да отъевшиеся гуси.

Во дворе были люди. Двое ребятишек, несших в бадьях воду для скота, женщина, толокшая что-то в ступе, старушка, перебирающая ягоды. Один за другим при виде Карима они все замирали и смотрели на него. Карим лучезарно улыбнулся, вскочил на крыльцо, низко поклонился старухе:

- Да благословят небеса ваши посевы, бабушка, и да не тронет их беда. Я проделал долгий путь и смиренно прошу вас принять в своем доме одинокого странника на одну только ночь.

Из низкой притолоки в крыльцо ступил коренастый мужчина, замер, подобно остальным, вперился взглядом в Карима. На всякий случай Карим добавил:

- Могу вас заверить, что злых намерений не таю, обращаюсь к вам с чистым сердцем и искренней душою. Я шел оттуда, видел ваши всходы, таким добрым урожаем небеса могли наградить только хороших людей. Которые не откажут случайному путнику в гостеприимстве. В котором тот нуждается.

Залаяла собака, и это привело странных людей в чувство. Мужчина засуетился, взмахнул рукой, приглашая войти. Засияв, Карим принял приглашение.

Глава 4. Карим V

В широких сенях охапки свалявшегося сена – постель для тех, кому не хватило места в доме. В самом доме – утоптанный земляной пол, посыпанный соломой, в каждом уголке – пучки трав, отпугивать злых духов, обмазанный глиной потолок, светлые же беленые без потеков стены, полки с посудой, лавки вдоль стен. Печи нет, но во дворе Карим видел очаг – еду, стало быть, готовят прямо на улице. Убранство простое, проще даже, чем у деда с бабкой, но все чисто, прибрано, уютно.

Усадили за стол, принялись спешно выставлять угощения, смотрели как на божество. Карим не заставил себя ждать, ел с удовольствием. Когда трапеза закончилась, старуха спросила:

- Откуда ж ты идешь, странник? Уж не с Небесной ли тропы?

- Про какую такую тропу, бабушка, вы говорите? Небесная? Не доводилось о такой слышать. С севера иду, матушка моя приболела, а травы нужные только на Гинге и водятся, весь северный склон лычанкой синеет. Подняться-то поднялся, а спуститься с такой крутизны страх берет, вот и пошел в обход.

То ли Карим разучился завирать, то ли местные попались проницательные, но рассказу не поверили. Карим добавил пару драматичных деталей для надежности, но привычного барадского выражения доверия на чужих лицах не уловил, однако и негодования не встретил. А хозяйство у полубольших работников оказалось немаленькое. Помимо ячменевых участков, сеяли и пшеницу – рядом с домом Карим заприметил и гумно, и овин, - на изумрудных лугах паслись полторы сотни овец, амбары были битком набиты мешками с зерном, наливались соком спеющие плоды на фруктовых деревьях, сладко пахло яблоками.

- Большую часть свозим на продажу, - сказал хозяин, - оставляем себе только на засев да немного на прокорм. Что-то обмениваем у кузнецов – они там, вниз по Бурной – на лемехи, на подковы, на инструменты. Шерсть сбываем ткачам, они нам потом – полотно. На жизнь не жалуемся, самим хватает, детям останется, живем честно, в помощи никому не отказываем. Мы чтим небеса.

Карим кивал, а потом до самой ночи шатался по саду вместе с лупоглазыми розовощекими детишками, набивал с хозяйского позволения живот да карманы. Спать напросился в сени: в доме духота стояла знатная, непонятно, чем вообще дышали, но и из сеней вскоре перебрался под открытое небо.

Спозаранку собрался было распрощаться, но старушка с покрытой головой предложила:

- Оставайся. Через четыре солнца он, - кивнула на хозяина, - свезет товар в долину, вместе и тронетесь. Чай, верхом сподручнее, чем на своих двоих.

Хозяин цыкнул на старуху, - та стояла как ни в чем не бывало, - но Карим, подумав, согласился. Хлеба здесь вдосталь, работа необременительная, а по дороге можно будет расспросить хозяина, на чем весь мир держится. Четыре дня Карим отрабатывал свое проживание, поспевал везде, перезнакомился со всеми обитателями, нарастил немного мяса на кости, научил мелких новым трюкам и поучился у них сам. Относились к нему очень приветливо, взрослые придерживались почтительной дистанции, наблюдали, дети мгновенно приняли как своего, показывали норы да места, где водится юркие ящерки.

На рассвете четвертого дня всем семейством загрузили телегу мешками, запрягли яка и распрощались с Каримом.

- Да благословят вас небеса! – крикнул он на прощанье и помахал рукой.

Лягушонок-мальчуган догнал телегу, стесняясь, сунул роска, тут же умчался. Пестрый шестиног отчаянно извивался в руках, пускал в ход острые зубки и надувал капюшон, поэтому когда тесовая кровля дома скрылась из виду, Карим закинул хищную тварь подальше в заросли.

От дома хозяев к низовьям шла настоящая укатанная дорога, по обеим сторонам от которой волновался зеленый океан. Як тащился медленно, низко склонив тяжелую пятнистую голову, неторопливо переставляя короткие ноги под юбкой. Карим спрыгнул с телеги, пошел рядом, то и дело отлучаясь, чтобы взглянуть на неизвестное растение или взобраться на холм. Один раз он, словно опомнившись, обернулся и взглянул на Гинг: гора предстала перед ним во всей красе, необъятная, неприступная, такая высокая, что захватывало дух. Мысленно он сообщил бабке, что жив-здоров, почти у цели, и велел им с дедом себя беречь.

Днем они сделали привал, дали отдохнуть и напиться яку, подкрепились сами. Когда сворачивались, хозяин вдруг сказал:

- Не серчайте на матушку, - и умолк.

Когда внизу показалась кузница, Карим простился с хозяином и выбрал другую дорогу, ведущую в обход.

Местность вновь одичала. Где-то пришлось выбираться из частокола зарослей, где-то прыгать козликом по скалам, где-то блуждать по скользким переходам между нескончаемыми озерами. Выпал дождь – легкий, теплый, ласковый – совсем не тот ливень, к которым Карим привык в Бараде. После него воздух наполнился одуряющим запахом цветов, от которого кружилась голова. Гора вновь оборвалась скалами, из которых занозами торчали деревья. В миле от склона находилась горная деревушка, от которой вниз вела ровная удобная дорога, и Карим намылил свои стопы туда, но стоило ему миновать чащу, как деревушка исчезла. Равнина стояла на месте, два кривых одиноких дерева стояли, сплетясь, на месте, а деревушка словно растворилась. Вкупе с дорогой, между прочим.

К Кариму присоединилась укрощенная Дарительница. Вместе с остепенившейся союзницей он стоптал сапоги в ущелье, нудно огибал вершины на кряже, катился по равнинам. Когда заметил, что река чересчур уж разленилась, осознал, что уже несколько дней шагает по Большой Земле.

Глава 5. Хард I

- Ваше Высочество, поешьте.

- Благодарю.

Они расположились на привал в шестидесяти милях от Шерова моста. Расседлали лошадей, раскинулись лагерем, собрались у костров, каждый – у своего. Солдаты, вооруженные министрами, держались обособленно, открытого неприятия к чужим не проявляли, но не казали и дружелюбия. Промеж них, вливаясь помалу то в одну, то в другую группу, затесались королевские – здоровые, крепкие, прошедшие начальную подготовку в Академии.

Не успел Хард раздать указания, как перед ним вытянулся рыжий воин.

- Молодой господин Рагон приглашает Его Высочество и господина Харда отужинать в его палате. Прошу следовать за мной.

Не дожидаясь ответа, рыжий развернулся и ушел. Хард, борясь с желанием обнажить меч и проучить нахала, поклонился наследнику, пропустил того вперед, двинулся следом.

Переправа через Шеров мост прошла почти без проблем. Молоденькая кобылка под принцем, шарахающаяся от собственной тени, едва не понесла, когда в Нохе плеснула рыба, но Хард успел вовремя схватить ее под уздцы, едва не вывернув себе при этом руку. Войска Рахмана и Ана присоединились чуть позже, уже за мостом, первые вышли вслед из Амшера, вторые появились с юга. Ановских встретили смешком: все тощие, как на подбор, в болтающихся кольчугах, надетых поверх крестьянского тряпья, на худых же клячах. Один воин советника по обхвату был равен двум ановским. Среди всех этих изможденных фермеров возвышался один – рослый здоровяк с мрачным лицом, с мощными плечами и угрожающе крепкими мышцами на руках. При нем - ни оружия, ни доспехов, ни лошади.

- Как твое имя? – рявкнул Хард.

Здоровяк качнулся, бросил на Харда взгляд исподлобья.

- Ох.

- Почему без вооружения?

- Нет.

- Я вижу, что нет, спрашиваю еще раз – где вооружение?

- Молодой господин, вы уж простите его, - заблеял патлатый, - кузница у него на днях сгорела, остался без кола, без двора, где уж тут взяться вооружению-то?

- Кто тебя спрашивал? Я задал вопрос ему. Почему не отвечаешь? Язык отсох?

- Молодой господин, горе у него, в том огне жена его с дочерью погибли, один остался.

- Пусть свои беды и горести оставит позади, здесь он – воин, и должен отвечать, когда его спрашивает командир. Как ты собрался воевать с голыми руками? Камнями врага забрасывать будешь?

Ох молчал, лишь тяжелым взглядом сверлил закипающего Харда. Вмешался наследник:

- Оставьте его.

- Ваше Высочество?

- Найдем и доспехи, и коня. Не стоит так на него сердиться.

А Хард сердился. И на быкоподобного солдата, и на принца, встрявшего между воином и его командиром на глазах всего войска. Хард видел, как блеснули глаза Рагона, слышал, как вокруг затаили дыхание, ожидая исхода. Если сейчас спустить солдату непокорность с рук, репутации Харда придет конец, а там можно будет и забыть поручения отца: безмозглый наследник утопит себя сам. Если сейчас же не вытащить их обоих…

- Поблагодари Его Высочество за оказанные тебе великодушие и щедрость.

Принц открыл было рот, собираясь протестовать, но мальчишка-слуга вовремя дернул сзади за рукав. Хард ждал. Если солдат промолчит вновь, остается лишь убить того за непослушание на месте. Харду не впервые проливать кровь, жалеть не станет, но поддержать принца будет тогда ой как непросто.

Ох разомкнул губы, хрипло выдавил:

- Спасибо. Ваше Высочество.

Стоило им возникнуть на пороге, сын советника разогнал своих людей, поклонился наследнику, хлопнул Харда по плечу:

- Ваше Высочество, Хард, я рад, что вы приняли мое приглашение. Добро пожаловать. Я прикажу подавать на стол. Ваше Высочество, садитесь, вы, должно быть, устали с дороги, ведь это ваш первый поход?

- Да, путь был утомительный, - принц слабо улыбнулся, - но, должен признать, все, что я делал – это просто восседал на лошади да смотрел по сторонам. Боюсь, от меня мало проку.

Рагон бросил быстрый насмешливый взгляд на окаменевшего Харда.

- Ну что вы, Ваше Высочество, как вы можете так говорить? Вы несете на себе величайший груз ответственности за все королевство, за все земли и богатства от Краскиных до Симовых гор. Это тяжелейший труд, с которым не сравнится никакой другой, и мы все это прекрасно понимаем, поэтому, прошу вас, даже не думайте о себе в таком русле и позвольте нам с Хардом позаботиться обо всем остальном.

Поправь корону и не мешайся.

Глава 5. Хард II

- Прощу вас, угощайтесь. Я слышал, вы не любите мясо, поэтому из окрестностей были доставлены свежайшие фрукты.

- Вы очень любезны.

Принц ел изящно. Разрезал каждый кусочек ножичком, насаживал на вилку, аккуратно отправлял в свой небольшой мягкий рот, тщательно пережевывал. Рагон радушным хозяином пододвигал все новые и новые блюда, подливал вина. Харду кусок не лез в горло. У входа в палатку вытянулся рыжий, и Хард готов был поклясться, что завтра весь лагерь будет знать, как доблестно наследник разобрался с грушей.

- Если Ваше Высочество не возражает, я бы хотел обсудить план нашего маршрута, чтобы уже сейчас разослать охотников для поиска пропитания.

Принесли карту. Принц склонился над бумагой, прочертил пальцем линию:

- Можно пройти между Сорочьим лесом и солончаками, так будет прямее, чем идти в обход. Переправимся через Карук, далее по Желтым степям, через Груб, обойдем Вредин хребет с востока и окажемся у Дымрока.

Хард собрался возразить – не смог, не успел придумать, как сделать это вежливо.

- Блестящий план! – восхитился Рагон. – Гор, охотников ко мне!..

Войско устроилось на ночлег. Тихо фыркали кони, похрапывали мужики, зевали часовые. Тишари устроили настоящий концерт: болтались в воздухе, извиваясь своими длинными плоскими телами, сумасшедше терлись, сплетались в клубки. Налетевшие совы быстро разогнали веселье, хватали светляков горстями, бесшумно уносились прочь, кормить потомство. Когда воздушный поток от крыльев хлестнул Харда по щекам, он подал голос.

- Ваше Высочество, впредь я прошу вас остерегаться общества Рагона и не произносить подобных речей. И простите за откровенность, но не вмешивайтесь, когда командир отдает приказы.

- Прошу прощения, я не знал, что так не положено, но мне показалось, вы были с ним чересчур резки.

«Я уверен, что советник готовит восстание».

- Встревая между командиром и воином, вы подрываете авторитет командира.

«Будь у него дочь, он приложил бы все усилия, чтобы она стала супругой будущего короля, а сам он затем дергал бы за ниточки в тени позади престола».

- Что же мне тогда делать? Я не знаю военного дела, я не умею вести осады, я не могу сражаться.

«Но у него есть сын».

- Я подскажу вам, что делать.

«А чтобы Рагон сел на трон, необходим переворот».

Втайне от остальных Хард тренировал принца. Учил простейшим приемам: как отражать атаки, как наносить удары. Рассказывал, как поступал в таком или ином случае Раймонд. Велел следить за словами, не компрометировать себя неподходящими признаниями. Чертил на песке виды построений. Показывал, как можно прорвать оборону врага. Делился секретами осады. Учитель из Харда вышел плохой: прямолинейный, нетерпеливый, косноязычный, он только путал наследника, и дело не сдвигалось с мертвой точки. Оба друг друга видеть уже не могли, но если младший принц от Харда скрывался, то Хард с бараньим упрямством продолжил бессмысленные занятия.

Между тем семь с половиной тысяч человек вошли в узкий проход между Оровыми солончаками и Сорочьим лесом. Беспечно – собственные земли - растянулись на несколько миль. Впереди во главе с Рагоном шли солдаты советника: бывалые, крепкие, уверенные. Сразу за ними – вышколенные королевские с командиром Кругом. Кругу Хард симпатизировал, вместе подставляли спины под маловерские мечи, вместе несли наказания, вместе совершали вылазки. Вслед за железно-синими двигались рахмановские: с глуповатыми, но сытыми лицами. Их командиром был незнакомый Харду тысячник Милох. На некотором расстоянии от них плелись люди Ана. Рагоновские охотники достали пешим лошадей, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: большинство сидят верхом впервые.

Хард отправил сообщение отцу: «Войском Ана только ворон пугать. Позвольте отправить их домой».

Министр финансов не позволил: «Отвратим от себя Ана, союзников терять нельзя».

И Хард плелся позади – командование над крестьянами отошло ему, - следил, чтоб не свернули, не растянули строй, не скрылись в лесах. Вечером командиры всех тысяч ужинали в палатке Рагона. В воздухе витало сдерживаемое недовольство: слишком большое расстояние от головы до хвоста, будь на вражеской земле, давно бы уже напали с боков и уничтожили всю армию. Вот если бы обошли солончаки с востока, со стороны Сонной… Но маршрут был проложен без из участия, их мнения никто не спросил. Хард корил себя за это – не досмотрел.

- Идея принца? – спросил после трапезы Круг.

- Его, - сознался Хард, - но в том и моя вина: рядом стоял, слова не сказал, а Рагон одобрил тут же.

- Ему теперь все выгодно, что против наследника. А наследник словно нарочно…

Не сговариваясь, взглянули туда, где стояла королевская палатка. Края тента качнулись, и обоим на миг показалось, что сейчас выйдет Раймонд, окинет стан быстрым оценивающим взглядом, заметит товарищей, улыбнется. Но из палатки с ведрами деловито метнулся мальчишка-прислужник, побежал к родникам, набирать воды для вечернего благословенного омовения.

На ночь выставили дозорных вдвое. Местные давно покинули свои деревеньки: выгнали лесные треяки да солюки, копошащиеся в трещинах Ора. Своим солдатам Хард дал твердый наказ – из лагеря не отлучаться, за границы света от костров не выходить, при малейших подозрительных звуках бить тревогу. Однако к утру не досчитались двоих: цепочки следов вели к сыто блестящей накипи, там обрывались. В остальных частях обошлось без потерь, и оттого, что отличились только вверенные ему ановские, Хард багровел от злости. В наказание он заставил каждого съесть по горсти той соли.

- Это – последствия вашего непослушания, - выкрикивал Хард, - выполни вы мой приказ, они остались бы живы! Я предупреждал вас об опасности, таящейся в этих землях, я отдал вам приказ, которого вы ослушались! Ты! Почему, увидев, что они его нарушают, ты их не остановил? Почему не сообщил мне? Почему пренебрег своим долгом?

Часовой затрясся:

- Так Якель животом маялся, вот и отошел, а Гораз за ним – искать… Не останавливать же…

- По твоей милости мы лишились двоих! Ты за них в ответе! Ты их отпустил, тебе их и обратно вести!

Мужик рухнул на колени, простер руки:

- Пощадите… дома жена с детьми… кто о них позаботится? Не губите…

Хард выхватил меч, занес над тощей шеей:

- Я приказываю тебе отправиться за потерянными тобой людьми и без них не возвращаться.

Наступила жуткая тишина, прерываемая лишь скулежом часового. Тот умоляюще глядел на товарищей, искал что-то в их лицах, но окружающие отводили глаза.

- Да пропадите вы пропадом! – вдруг тонким голосом вскрикнул он. – Всех погубят! Вот увидите, никто домой живым не вернется! Все там поляжете, а дома ваши семьи загнутся от голода, а детей, слышите, детей ваших всех на рудники продадут, чтоб работали на благо толстобрюхова урода, и проклятого короля, и принца, который жрет яблоки, отнятые у сваво…

Хард взмахнул мечом. Мужик схватился за горло, из-под пальцев брызнула кровь, неожиданно чистая для черни, задергались конечности. Когда конвульсии стихли, Хард приказал:

- Бросьте тело подальше и сворачивайтесь.

Глава 5. Хард III

Путь продолжили. Все той же длинной цепочкой шли по каналу, на привале по несколько часов дожидались, когда подтянутся обозы с продовольствием. Все тише и тише становилось в Сорочьем лесу: заслышав звуки, он проснулся, затаился, ждал, нависал застывшими исполинскими деревьями над станом, окутывал тенью неосторожных, боясь огня, не позволял разгораться кострам и оглушительно, до звона в ушах, - молчал. На собрании командиров было решено собрать войска как можно плотнее, по краям пустить обозы с припасами и оборудованием. Хард держался наследника, расположил его в центре, окружил доверенными людьми из числа собственных солдат, на всякий случай вооружил мальчишку-прислужника кинжалом, показал, как пользоваться. К огромному удивлению Харда, тот схватил все на лету, держал рукоятку твердо.

- Чувствуешь? – Круг поотстал, дождался Харда, кивнул на лес. – Готовится что-то.

В этот момент у одного их оградительных обозов треснуло колесо. Раздавшийся насмешливый звук эхом разлетелся по темным прогалинам, оттолкнувшись от черных стволов, придавил напуганных людей. Подвода закачалась, встала. Милох криком подогнал своих разгрузить-распределить ящики. Движение восстановилось.

- Лес можно сжечь или срубить, почему от него не избавятся?

- Чтобы не пустить Ор дальше на запад. Четыре лета назад он был не больше болота. Теперь ширится.

Следующий день прошел в напряжении. Лопнули еще три обоза, тяжело осели под тяжестью новоприобретенного груза другие телеги. Лошади упрямились, ржали, испуганно пряли ушами. Одна сумела вырваться, кинулась на молочную землю, копыта утонули в соли, она тут же метнулась в лес – и исчезла. Ни топота копыт, ни звука продирающегося сквозь чащу крупного зверя. Словно затаилась и добавила свои глаза к уже следящим.

Торопились. Солдат не приходилось подгонять, неслись едва не во всю прыть, почти наступая друг другу на пятки, дыша друг другу в затылки. Мелькнуло бледное лицо принца. Когда впереди появился зазор, вздохнули с облегчением, но до него еще далеко, дойдут только завтра.

- Нужно определиться с привалом, - сказал Рагон. – Кто за то, чтобы остановиться?

- Солдаты устали, - ответил Милох, - ехать же ночью опаснее, чем просто раскинуться станом. Я – за отдых.

- Чем быстрее отсюда выберемся, тем лучше, - возразил Круг, - там, за деревьями, что-то творится, и творится по нашу честь. Солдаты не умрут, если проведут в седле больше времени, а если будут стоять на месте…

Хард согласно кивнул. За себя не боялся, но жизненно важно было сберечь наследника.

- Ваше Высочество?

Принц поднял глаза.

- Что думаете вы? Остаемся на ночь или продолжаем путь?

Наследник молчал долго.

- Один раз я уже принял неправильное решение, проложил неугодный маршрут, который привел к гибели людей. Я не знаю, что правильно. Что, если я скажу, что лучше тронуться, а в дороге на нас нападут? Или наоборот? И опять на мне будет смерть безвинных людей. Господин Рагон, вы в этом деле более опытны, почему бы вам самим не принять решение?

Коротко поклонившись, Хард покинул палатку. Круг нашел его после, тихо сообщил:

- Решено остановиться.

- Привал! – крикнул Хард. Эхом отозвались приказы Милоха и Рагона. Раздались дополнительные указания, по периметру через каждые пять метров выставили спиной к костру вооруженных солдат, определили смену. Хард тяжело следил за исполнением: собственное его войско действовало слаженно, пахари овцами облепили давешнего кузнеца, Оха, приказы до них доходили со второго раза, со страху не знали, что делать.

- Эта битва… - медленно начал Хард, - она уже заранее была обречена на провал.

- Ты старался, - утешил его Круг, - но Лисвальд не его брат, ему никогда не стать Раймондом.

- И все же… И все же…

Хард развернулся, двинулся к королевской палатке. Поймал мальчишку, велел о себе доложить, быстро вошел.

Принц восседал на мягком стуле, серо-синим каборрским пером выскрипывал письмо домой. Хард не стал церемониться, заговорил сразу:

- Много лет я верой и правдой служил вашему брату, Ваше Высочество. Я был его опорой и его правой рукой, я делил с ним кров и пищу. Мы тайно проникали в Сарию, разведывали положение войск, отбрасывали разбойников из болот или мирасцев из Симовых гор. Я следовал за вашим братом с радостью и бесконечным доверием, я был горд тем, что мне выпала часть воевать рядом с ним. Когда Его Высочества не стало… Я бы с радостью поменялся с ним местами, но судьба решила вот так. И мой отец, министр финансов, мой отец, вопреки всем остальным, открыло дал вам присягу. Может, вы и не понимаете, но он вверил вам свою жизнь. Свою жизнь, жизнь моей сестры, мою жизнь. Это – наша плата, то, что мы готовы отдать, чтобы вы взошли на престол. А вы, Ваше Высочество, идя на поводу своего врага, раз за разом швыряете мне в лицо тот факт, что наши жертвы вам безразличны. Вы спокойно отказываетесь от этой жертвы, а раз так, избавьте меня от этого долга.

Хард вытащил из ножен кинжал, положил перед наследником на стол:

- Я человек простой, и смерть предпочитаю быструю. Коли вы все равно так легко отмахнулись от жизни вашего подданного, извольте отнять ее прямо сейчас.

Глава 5. Хард IV

Снял шлем, склонил голову, уткнувшись носом в пушистый ковер. Краем глаза заметил в углу притаившегося прислужника. С гневом ждал, пока маменькин сынок хоть на что-то решится. Машинально прислушивался к тому, что происходит снаружи.

- Господин Хард…

- Не отступать!

Хард подскочил, бросил на слугу бешеный взгляд:

- Жизнью за него отвечаешь! – и бросился наружу.

В сумятице Хард не сразу различил врага. Что-то кричал Милох, бешено вращая глазами. С мечом в самой гуще хаоса танцевал Рагон. Сталью рубил воздух Круг, одновременно стараясь заставить людей подняться. Тут и там в воздух подпрыгивали солдаты и оставались в нем висеть, судорожно дрыгая ногами. Мимо, едва не задев крупом Харда, промчалась взмыленная лошадь. Со всех сторон доносилось жалобное ржание, рыки и крики людей, вопли, визги. Хард видел, как тягуче медленно кружился на одном месте могучий кузнец, раздувая чудовищные мышцы. Рядом с ним истерично подпрыгивал другой ановец. Хард крикнул, чтоб держался подальше, иначе погибнет от руки своего же – не услышали. Костры затухли. Вместо них поляна горела светом далеких зарниц, отчего все происходящее казалось разрозненным, выставкой картин, объединенных одним сюжетом. На одной картине крупный солдат перед Хардом смотрит вверх, занеся руку. На второй – его грудь выгибается колесом вперед, голова откидывается назад. На третьей его заслоняют, на четвертой он появляется вновь: согнутые в коленях ноги оторваны от земли, тело вывернуто дугой, вместо головы – пустота.

- Сзади! – крикнул ему Круг.

Хард вихрем развернулся, с ходу вонзил меч во что-то легкое, податливое. Серое полотно взметнулось, насело на сталь, продвигаясь ближе к Харду, взмахнуло крылом. Хард увернулся, шагнул назад, упал, обо что-то споткнувшись, и вместо него полотнище обернулось вокруг случайного солдата. Тот разинул рот в беззвучном крике, устремил на командира обезумевший взгляд, затем исчез в водовороте. Когда несколько мгновений спустя холстина развернулось вновь, на землю мягко опустилось что-то невесомое, а на куске полотна проступили очертания лица. Двухмерная тварь вывела на показ опустошенного солдата, делавшего свой последний вдох: широко открытый рот, изломанные брови, раскинутые в защитном жесте руки. Хард разрезал ткань пополам, перерубив несчастного на две части, но каждая из них все еще пыталась запечатлеть и его.

- Вчетверо! – гаркнул Милох.

Хард раскрошил полотно еще. Обрывки махали короткими крыльями, не в силах уцепиться за поток, извивались червями, но дотянуться уже не могли. Плечо и правый локоть солдата дернулись раз-другой, затем стихли. Хард бросился помогать остальным.

- В группы! Собираемся в группы! – крикнул своим.

Приказ понесся ломаной линией. Первыми услышали его люди, сбились в кучу, спиной к спине, ощетинились оружием. Рычал Ох, пытаясь собрать своих товарищей, но те вжались в землю, завывали дурными голосами, прятались под повозки. Некоторые, одурев, вовсе бежали к белым топям, но тонкие контуры, накрывая их с неба, безжалостно забирали их образы себе. В месиве трудно было различить, где враг, где друг: живые с бескровными лицами походили на тварей, мертвые на шевелящихся полотнах выглядели живыми. Хард даже не мог сказать, сколько существ напало на лагерь: то все вокруг кишело летающим станом, то исчезало, повернувшись боком.

- Нужен огонь! – проревел Рагон. – Жгите факелы!

Сразу несколько людей кинулось к обозам, но когда одна красная форма юркнула внутрь, полотнище охватило все целиком, пожирая не только человека, но и дерево, и покрытие, и хранящиеся внутри запасы. Место тотчас опустело, словно никогда там ничего и не было.

Из Сорочьего леса выпорхнули новые, пустые холстины. Они воронами кружили над лагерем, срывались вниз, выхватывая из толпы понравившиеся образы, вбивали их в себя. Хард прокладывал себе дорогу к ановским, где отпор нападавшим давала лишь горстка людей. Здесь тварей было меньше, словно скупым жилистым мясом они уже насытились, искали свежатину. Сзади что-то вспыхнуло, раздался радостный крик. Хард проткнул ткань, нацелившуюся на скрюченную фигуру, но полотно мгновенно свернулось, вплело оружие в себя, потянулось нетерпеливым острием к Харду. Подоспел Дрок, указал рукой вправо.

Хард взглянул туда. Три или четыре полотнища полыхали, остальные наседали на королевские войска и армию первого советника. Что-то в такой выборочности показалось Харду странным. На его людей больше никто не покушался, и они бежали к центру, на подмогу другим, где, соперничая друг с другом в скорости, летали существа, окрашенные серыми, черными, коричневыми красками. Перед треугольной тканью возник Милох, подпрыгнул, намереваясь покончить с врагом, но ткань обтекла командира и запеленала того, что стоял наготове дальше. Милох яростно бросился следом, но темно-синий рисунок торжествующе метнулся вбок.

До Харда дошло.

- Краски! – крикнул он. – Им нужны яркие краски!

Солдаты Милоха, одетые в формы цвета коры, и его собственные, носящие кто – свинцовые военные мундиры, кто - холщовые грязные рубахи под серыми же кольчугами, - полотна не интересовали. Подобных цветов полно, а вот насыщенных синих или красных в черном лесу перед светлой же поляной, да в представленном масштабе…

- Краски! Краски!..

Глава 5. Хард V

Рагон, наконец, услышал, мгновенно сориентировался. Вскочил на какой-то ящик: «Снять форму!», - сам диким зверем выдрался из капкана нагрудника, содрал с себя одежду. Следуя его примеру, солдаты принялись оголяться. Твари стали радостно примерять обновки, вдавливали в себя. Еще два полотна оказались охвачены пламенем. Выше всех беспомощно метался одинокий холст. Он был до отказа заполнен: изображал трех солдат, кусок доспеха, узор с красной формы, длинный язычок флага. Ни на что другое места бы уже не хватило, оттого носился, бессильно щелкая клювом.

Основной накал стихал. Тварей, клюнувших на наживку, жгли и рубили, некоторые успевали скрыться в лесу. Хард опустил чужой меч, развернулся, замер: низко стелясь по земле, гигантское полотно неслось к палатке. К королевской палатке, накрытой зеленым тентом, под которым прятался одетый в темно-фиолетовый шелк принц. Из тента высунулась голова прислужника, нашла взглядом перекошенное лицо Харда. Тварь он не видел, - та струилась к нему боком, - облегченно обернулся назад, сказал что-то вглубь. Хард мчался, наступая на мертвых, на ходу занося оружие, а холст уже встал на дыбы перед растерявшимся мальчишкой, раскинулся вширь, наклонился, будто поцеловать. Тот инстинктивно отступил, истерично взмахнул кинжалом. Холст ласково пожал вытянутую руку, раздался дикий крик. Хард с разбегу разделил полотно, принялся исступленно его кромсать на мелкие клочья. Лишь когда тварь безвольно позволила втоптать себя в землю, с глаз Харда спáла пелена.

Выл мальчишка, раскачиваясь на коленях и прижимая к себе культю. Наследник на грани обморока пытался его перевязать. По всему разгромленному лагерю разожгли костры, солдаты стояли со злыми факелами в руках, напряженно качали ими в воздухе – не покажется ли где отсвет, ни займутся ли невидимые волокна. Ступается мягко, проход устлан слоем ковров из человеческих оболочек. В людских рядах – огромные прорехи, на холст перешла треть обозов, крупной дрожью тряслись привязанные, не сумевшие сбежать лошади. Стонали раненые, кому-то отхватило нос, кого-то огладили по подбородку, иные лишились руки или ноги. Больше всего пострадали облаченные в яркое: солдаты Его Величества и солдаты советника Самааха. Хард быстро проверил своих, потрепанных, напуганных, отправился искать командиров.

Оставшуюся часть ночи ухаживали за ранеными, наводили в разгромленном лагере порядок, патрулировали небо. Твари больше не появлялись, но и далеко не отходили: затаились между черными стволами, зачарованно смотрели на огонь. В ставке Рагон метал молнии, сурово хмурился, подсчитывая потери – около четырех сотен человек. Невольно Хард подумал – остаться решил Рагон, на нем ответственность. Но Рагон себя ответственным не считал, от боя отошел быстро, легко вернул самообладание, в то время, как Хард просто кипел.

- Милоха нет, - устало сказал Круг, - никто не видел, как он исчез.

- Если бы мы не останавливались… - выдавил Хард.

- Они напали бы на нас в пути, - отозвался Круг, - и неизвестно, сумел бы тогда хоть кто-нибудь выжить. Как Его Высочество?

- В порядке. Тот мальчишка, Арг, тварь напала на него.

Харда отловили, призвали к ответу.

- Это что же получается, господин? – тщедушный крестьянин с большими глазами требовательно уставился на Харда. – Мы еще половины пути не прошли, а скольких потеряли. Разве это правильно?

- Я не говорю, что это правильно, но походы всегда сопряжены с риском. Нам нельзя останавливаться, нужно идти только вперед. Готовьтесь, скоро выходим.

- Вам легко говорить. Если погибнете вы, ваш отец погорюет, сестра поплачет, и ничего у них не изменится. Как жили во дворце, так и будут, как потребляли медовики, так и будут, - вмешался другой, - а что делать матушке Онуха? Он у нее один работал, а теперь нет его, сожрали. Ката ждет его баба с пузом, шесть малых у него. Горох с утра до вечера в поле, сын у него помер, он две семьи держал, свою и сына. Карот в ткацкой надрывался, обмерял господ, а дети его в обносках. Гарукат перебивался…

- Всегда будут убитые! – разгневался Хард. – И всегда будут те, кто ждет их дома! Вы здесь не единственные, кто идет на жертвы!

Поднялся гам. На Харда наседали, говорили сразу одновременно, сыпали мертвыми именами и обвинениями, отказывались идти дальше. Хард готов был уже применить силу, когда в баталию вмешались.

- Родным каждого погибшего будет выплачиваться ежегодная пенсия в размере десяти сребряков, я лично прослежу за этим.

Хард недоуменно уставился на принца: никогда еще он не слышал у наследника такого твердого голоса. Гвалт мгновенно стих, пахари неловко топтались на месте, не зная, то ли лоб расшибать, то ли огрызаться в неверии.

- Я даю слово наследника Риссена, что ни один из ваших близких не будет испытывать ни в чем нужды.

- Ваше Высочество, - выбрали первое.

Едва небо зарумянилось, отряд тронулся. Уходили в большой спешке, налегке, кто – верхом, кто – пешком. Твари вышли из леса «провожать». Парили в воздухе, махали руками измученных мертвецов, составляли композиции. Сжимаясь и разжимаясь, меняли пропорции солдат, придавали им другие виды. К выставленной ладони рахмановца подплыло другое полотнище, вложило древко с желто-синим флагом Риссена, завиляло подолом, оживляя ноги. На худого ановского надели королевский кафтан, и тот пучил водянистые глаза из плотного сукна. Меч Харда, подарок отца, переходил от одного к другому, от второго к третьему. В телеги запрягались лошади, на лошадей садились всадники. Появился Милох. В отличие от остальных, выражение он сохранял сосредоточенно-напряженное, застыл в пол-оборота. Полотна срезали ему половину туловища, посадили на скакуна, раскинули по сторонам ноги. Позади него расположили погибшее войско. Холстины трепались на ветру, и оттого казалось, что вслед за ними как ни в чем не бывало скачет отставший командир.

Когда из-за Симовых гор выглянуло солнце, Сорочий лес, наконец, остался позади. Вскорости после миновали и границы соленых топей. Дорога лежала через неровную местность, через холмы и низины. У Карука, левого притока Сонной, сделали привал. Уставшие люди падали кто куда, не заботясь боле ни о чем.

Командиры вновь собрались в ставке, обсуждали положение.

- Командиром рахмановской тысячи вместо погибшего Милоха назначается Дакрух. Он проявил себя доблестным воином и уже зарекомендовал себя в качестве командира. Но если у вас есть другие кандидаты, мы можем рассмотреть и их.

Других кандидатов не нашлось. Дакруха одобрили.

- Ваше Высочество, - обратился к принцу Рагон, - я рад, что вы не пострадали. В какой-то момент я заметил, что вам грозит опасность, но когда сумел пробиться ближе, она уже миновала. Мне нет прощенья. Как ваш преданный слуга, я должен был находиться рядом.

- О моей охране позаботился Арг, он хорошо с этим справился. Чтобы защитить мою жизнь, он принес великую жертву, - наследник бросил взгляд на Харда, - и если раньше я был слеп, теперь я вижу ее ценность.

Лишь когда небесный купол продырявился звездами, до Харда дошло – ему дан ответ.

Глава 6. Амааль I

- У меня печальные вести.

Из темных углов гостиной Дароката монотонно бубнило запустение. Оно скребло стены, прыгало, сдергивало картины, унесло вазу с непритязательными цветами, разбрызгало по деревянному полу воду, оставило острые когтистые следы. Комнатой не пользовались, лишь изредка заходила служанка вытереть пыль да сменить ландыши, сам министр образования все свое рабочее и свободное время проводил в библиотеке, оглаживая манускрипты. Амаалю довелось там побывать: останавливая время, в помещении властвовали пергаменты, свитки, таблички, писаные в разных странах и разными народами. Больше всего библиотека напомнила министру склеп. У Дароката имелась собственная скриптория, где писцы переводили закорючки из старых трухлявых источников в хрустящие книги. Поговаривали, что в той мастерской под крытыми соломой плотно подогнанными дощечками скрывалась запретная библиотека.

- На наше войско напали, есть погибшие. Господин Рахман, мне горько вам об этом сообщать, но среди них ваш командир, Милох.

Ресницы министра юстиции чуть дрогнули, но и только.

- Кто посмел? Деревяшники?

За дверью что-то покатилось. Дарокат распахнул панели, прикрикнул на служанку. Та подняла чашку, кинулась вон.

- Существа из Сорочьего леса.

- Треяки?

- Не они, - покачал головой министр финансов, - что-то другое.

- Но что же войско делало в Сорочьем лесу? – спросил Дарокат. - Разве они не поднимаются по побережью Сонной?

- Путь был проложен Его Высочеством принцем Лисвальдом.

- И никто не удосужился его остановить?

- Не думаю, что Рагон предоставил командирам такую возможность, - осторожно ответил министр финансов, - это было бы не в его интересах.

- Значит, наши люди и дальше будут подвергаться опасности, пока принц играет в генерала? – вспылил Рахман.

- После подобного урока наследник станет благоразумнее, - ответил Амааль, - и я уверен, теперь наши командиры будут рядом, чтобы не допустить подобного.

- Господин Ан, - внезапно улыбнулся Дарокат, - меня воистину восхищает ваша стойкость. Известие о гибели ваших солдат вы восприняли со спокойствием, свидетельствующем о высшем содержании духа. Не знай я вас уже несколько лет, решил бы, смешно сказать, что утрата вам и вовсе безразлична.

Министр торговли мучительно вернулся в реальность. Круглые, слегка навыкате глаза посветлели, зигзагом изучили комнату, остановились на министре юстиции. Дремлющий мозг воспроизвел последние произнесенные слова, пухлые красные губы разомкнулись, исторгая из пышной груди хриплый голос:

- А не знай я вас, господин Дарокат, решил бы, будто вы завидуете тому, что я могу содержать войско, а вы – уже нет.

Больная тема. С десяток лет назад Дароката с позором лишили провинции.

Одутловатые веки Ана смежились вновь. Министр финансов отвернулся.

- Помимо похода против Гарона, меня волнуют и другие вопросы, - Амааль оглядел собеседников. – Мой человек доложил мне, что первый советник тайком рассылает по провинциям своих людей, переодетых в простое платье. Ему удалось проводить двоих из них до городских ворот: один двинулся на запад, другой – на юг.

- Подстрекатели?

- Скорее всего отправлены, чтобы подготовить почву для восстания.

- Запад и юг? – задумался министр образования. – Медная котловина и Горькие холмы?

- Это пока только предположения, вполне возможны, они двинутся дальше или свернут с пути, поэтому сейчас нам крайне важно выяснить, каков их конечный пункт. Господин Рахман, я надеялся, что вас не обременит моя просьба направить за ними следопытов. Ходят слухи, ваши псы могут и мышь достать из-под земли.

- Я займусь этим. Но вот, что странно – неужели Его Величество не соизволит ничего предпринять? На его глазах первый советник коронует своего сына, оттеснив младшего наследника – Его Величество оставит это просто так? Неужто даже на помощь его рассчитывать нельзя? Или его уже не интересует, кто возглавит после него Риссен?

- Его Величество сейчас как марионетка, - отрезал Дарокат. – Безвольно болтается на нитках и ждет, пока их перережут. – Амааль быстро выглянул за дверь: как бы не подслушивали. – Настало время признать – от короля больше ничего не зависит. Он еще может повернуть голову или дернуть ручкой по своему желанию, но то будет лишь жест предсмертной конвульсии. Не надо так на меня смотреть, господин Амааль, вы и сами прекрасно это знали и без меня: не вы ли вхожи в королевские покои чаще остальных? Когда в последний раз было принято настоящее стоящее решение? Первый советник пользуется тем, что король беспомощен, нам не стоит ждать от него ни помощи, ни содействия. Если хотим и дальше сидеть в совете и получать жалованье, придется действовать самим.

- Что же вы предлагаете?

- Встретиться с первым советником. Выяснить его замыслы.

Не прерываясь от дремы, министр торговли хмыкнул.

- Конечно же, идти нужно с планом. Если отправится кто-то из нас, скажет, что усомнился в союзе и наследнике, покается, что выбрал неверную сторону – может сработать.

- Едва ли советник поверит на слово, - сказал Амааль, - он потребует доказательств.

- И мы их предоставим.

- Допустим. И кто пойдет каяться?

- Есть один человек, - медленно сказал министр финансов, - который справился бы с задачей с такой непринужденностью, словно готовился к ней с рождения. Возможность назвать его своим союзником сделала бы честь любому королю. Советник не усомнится в его преданности. Я встречусь с ним сегодня же.

Дом господина Юна не знал покоя. Каждую секунду из ворот выбегали краснощекие девицы с корзинами белья, фруктов, хвороста. Еще больше их было во дворе: подметали каменные дорожки, носили воду, перебирали цираки. Мелкие жучки украсят подол платья знатных дочерей, крупные разберут для украшений простолюдинки. Один цираки попытался взлететь и скрыться. Красная натруженная рука перехватила насекомое в полете, без особой жалости оборвала крылья, сунула в кислый раствор, добавила в ряд к уже готовым к креплению. Мужчин не было видно, все они работали в задней части усадьбы: кололи откормленных птиц, рубили мясо, носили дрова. Быстроногий мальчишка принял у Амааля коня, повел дальше, поглаживая скакуна по холке.

О министре доложили. Принял его Юн в своих личных покоях.

- Вашему зятю повезло, - Амааль поклонился, - он получит в жены самую красивую деву Амшера.

- То же самое могу сказать и вам, - Юн с удовольствием рассмеялся. – Скоро наши дочери покинут отчие дома и думать забудут про своих стариков.

- Я мечтаю об этом с того дня, когда мой дом наводнили сваты, - ответил Амааль. – Господин Юн, когда Коэн узнала, что я намерен ехать к вам, она велела передать Амарии свой пламенный привет и небольшой презент.

- Передайте Коэн мою и Амарии благодарность, - откликнулся Юн, - и скажите, что мы всегда будет рады видеть ее в этом доме. Я надеюсь, вы оба почтите нас своим присутствием на свадьбе.

Глава 6. Амааль II

- Непременно, это огромная честь, я ни за что не пропущу такое событие. Говоря о событиях, господин Юн, вы помните наш последний разговор?

Юн усмехнулся в бороду.

- Как могу я забыть то, что взбаламутило мое тихое болото?

- И вы помните, чем он завершился?

- Я еще не жалуюсь на память.

- Тогда я хотел бы получить ваш ответ. Условия, поставленные вами, выполнены, в моем распоряжении есть силы, способные противостоять первому советнику, но без вас они были бы не полны. Я не буду рассказывать, сколько мне пришлось положить сил и сколько всего наобещать министрам, чтобы заманить их к себе, но господин Юн, я вновь прошу вас присоединиться ко мне для того, чтобы корона по праву отошла от Его Величества короля Глориоса к Его Высочеству принцу Лисвальду.

- Я принимаю ваше предложению о союзе, - отозвался Юн, – и готов предоставить вам свои знания, свой опыт и своих людей.

Министр финансов перевел дыхание.

- Я рад, что вы приняли это решение. Должен признаться, придя сегодня сюда, я рассчитывал не только склонить вас на свою сторону, но вместе с тем уже имел в душе своей новые намеренья. Пусть моя нетерпеливость не покажется вам слишком самонадеянной, она лишь говорит о том, что кандидатуры, лучше вашей, я не усмотрел.

- Молодость спешит с нетерпеливостью рука об руку, удел же старых – брести позади благоразумья да завидовать молодым. Поделитесь своими намереньями, господин Амааль, я постараюсь не слишком утомлять вас своей осторожностью.

Они успели обсудить большую часть плана, когда распахнулась дверь, и сероглазый мальчик, сбежавший из-под надзора матери, с заливистым смехом повис на старике. Тотчас поднялась суматоха, весь двор искал пропажу, пока последний со сдавленным смешком прятался под столом деда. Амааль наклонился: ребенок с очаровательным проказливым лицом приложил к губам пальчик. Министр финансов оправил скатерть, распрощался и отбыл.

Амааль следил за продвижением войска на север. Сообщения, отправляемые Хардом, часто обрывались, отсутствовали какие-то части, порой доходили просто обрывки. Когда армия переправилась через Карук, министр на время потерял с сыном связь. В следующий раз Хард отписался, когда войско уже перевалило Груб. Армия генерала Маловера, более многочисленная, в тот момент входила на кораблях в Каборр: Нох услужливо предоставил свои воды до самой древесной провинции, притягивающей своей беззащитностью и богатством алчных соседей. В молодости министру финансов довелось побывать в бумажной империи с военной миссией, но в памяти остался лишь приятный, ни с чем не сравнимый запах. Архитектура, строения, примечательности, - все ушло, погреблось под завалом строгого стиля Амшера: прямых без вычур зданий, четких линий горизонта, простых, лишенных излишеств, кладок. Отчего-то Амаалю казалось, что в Каборре все должно быть по-другому: клочок земли, переживший не меньше десятка завоеваний, и выглядеть должен особенно. Надо будет обязательно спросить министра обороны, на что похожа узница.

На совете министров Ан доложил, что из Торговой Песчаной Гильдии выходит Пьерна, северо-западный сосед Риссена.

- Таким образом, мы лишаемся первостепенного поставщика ткани, керамики, масла, воска, и самое главное – железа. Данное решение несильно ударит по нашей экономике: Пьерна обязана возместить убытки за текущий год, вызванные выходом из гильдии, но нам придется искать других партнеров.

- Отчего же король Сальвар разорвал все торговые сношения?

- Ходят слухи, что в королевском дворе не все ладно. Есть вероятность того, что Пьерна и вовсе закроет свои границы, - заявил министр иностранных дел Садор.

Министры озадаченно нацелили друг на друга бороды.

- Ходят слухи? – усмехнулся Амааль. – Так-то вы служите, господин Садор? Собираете слухи?

- Король Сальвар уже давно никого не принимает, опасается всех и вся. Состоявших в посольстве иностранных делегатов выдворили из страны под кортежем. Дворец усиленно охраняется, проникнуть в него невозможно, остается лишь прикладывать к стенам уши да собирать сор под окнами. Поэтому да, господин Амааль, я собираю слухи.

- Слухи – прекрасное оружие, - улыбнулся первый советник, - непредсказуемые, как полет ходжа, изменчивые, как настроение моря, быстрые, как взгляд с городских стен, не так ли, господин Амааль?

Министр финансов сложил губы в улыбку:

- Безусловно, господин Самаах.

- Что бы ни взбрело в голову Сальвара, нам придется иметь дело с последствиями, - сказал король. – Господин Амааль, казна находится в вашем ведомстве, и я надеюсь, вы сумеете правильно распорядиться отступными.

- Да, Ваше Величество, я постараюсь не обмануть ваших ожиданий.

- Целиком полагаюсь на вас. Есть ли какие известия от Маловера, господин советник?..

- Отец, вы меня совсем не слушаете. Опять размышляете о делах министерства? Вам следует больше отдыхать. Как вам этот цвет?

- Он великолепен, моя принцесса. Но для чего же этот отрез?

- Вы так невнимательны, отец. Это для шатра, подарок Пагура. Правда, мило с его стороны?

- Несомненно, он очень внимателен. Тебе достался лучший жених в Амшере, моя принцесса, но ему досталась лучшая невеста в мире.

- О, отец, вы слишком ко мне добры. Но, знаете, отец, чем ближе свадьба, тем больше мне хочется ее оттянуть.

- Отчего же? Неужели тебе расхотелось выходить замуж за Пагура? Или он посмел чем-то обидеть мою дочь?

- Да нет же, отец, разве осмелится Пагур меня чем-то обидеть? Но стоит мне подумать о том, что вскорости я покину этот дом, и больше некому будет присматривать за вами, как мое сердце обливается кровью. Кто будет отбирать ваши бумаги, приносить вам поднос, собирать вам выходные наряды? Отец, вы ведь у меня такой несамостоятельный, ни за что не вспомните, где хранятся ваши рубашки или сколько раз в день надо принимать пищу.

- Эге, только гляньте на нее: обвиняет отца в несамостоятельности. Может, вы уже и господину Рахману успели составить на меня ябеду?

- Если это поможет вам исправиться, непременно составлю. Вот как только господин Рахман вернется, так сразу и составлю!

- Вернется? Разве ж он не в городе? Я видел его не далее, как сегодня утром.

- Мы встретили его на рынке. Он так спешил, что даже не поздоровался. Я заволновалась было, но потом пришел человек Пагура с подарком, и я совершенно забыла про встречу. Его отъезд так важен для вас, отец?

- Возможно, его просто вызвали по срочным делам. Уверен, все в порядке. Лучше расскажи мне про шатер. Где он будет стоять?..

Амааль нанес визит министру юстиции, но главный слуга, поклонившись, передал, что господина нет на месте, когда вернется – неизвестно. Дарокат тоже был не в курсе исчезновения союзника.

- Думаете, проделки первого советника?

Министр финансов пощекотал пальцем обложку древнего трактата. Тот съежился, кругляши с заглавия перетекли в угол. Дарокат следил за каждым движением гостя ястребиным взором: не дай Ярок останется отпечаток, или отогнется уголок, или, того хуже, министру вздумается почитать.

Глава 6. Амааль III

- Я этого не исключаю. Но дело, похоже, принимает серьезный оборот, раз он даже не удосужился послать нам весточку. Как вы думаете, господин министр, может это быть связано с моей недавней к нему просьбой?

- Рахман узнал что-то важное о подстрекателях, и вместо того, чтобы сказать нам, отправился за ними сам? Едва ли. Кстати, господин Амааль, извольте утолить мое любопытство: кто тот человек, которого вы внедрили к советнику? Должен же я поздравить его с успешным началом.

Амааль усмехнулся:

- Ваша проницательность есть ничто иное, как следствие наблюдательности?

- Они взаимодополняют дополняют друг друга. Вы говорили, у вас есть на примете человек, который мог бы стать для вас шпионом в стане Самааха. Сегодня советник дал вам понять, что он осведомлен о вашем наблюдателе в своей свите. Вполне логично предположить, что его выдал ваш шпион как доказательство своей верности. Более того, я даже могу назвать имя шпиона, но оставлю эту привилегию вам.

- Отчего же? Мне было бы интересно услышать ваше предположение.

- Я полагаю, это бывший министр иностранных дел господин Юн. Я прав?

- Что же заставило вас так думать?

Одну за другой Дарокат перечислил причины, заставившие министра финансов обратиться к Юну. Амааль улыбнулся.

- Признаюсь, я не сомневался, что рано или поздно вы его вычислите. То, что господин Юн в итоге решил дать присягу законному наследнику, много значит для нас. Если бы изначально он выбрал другую сторону, добиться нашей цели было бы намного сложнее. Но уже темнеет, мне пора. Свяжитесь со мной, господин Дарокат, если Рахман вернется.

На аудиенции с королем министр представил Его Величеству план пополнения казны:

- С Пьерной мы теряем металл, но вместо того, чтобы искать нового поставщика железа, почему бы нам самим не добывать его из Скалистых гор? Согласно документам моего предшественника, тридцать восемь лет тому назад на востоке были найдены крупнейшие залежи железа, но война и последовавший затем спад внутренней экономики не позволили заняться рудниками вплотную. Сейчас мы можем вернуться к Скалистым горам за счет Пьерны, разработать прииски, найти мастеров литья и железных изделий, поставить горны и кузницы и творить изделия для внутреннего пользования и наружной торговли. Это бы решило не только проблему потери торгового партнера, но и обеспечило дополнительный приток золота во дворец.

- Господин Амааль, вы много помните о своем детстве?

Министр финансов настороженно куснул воздух, но правитель выглядел мирно, опасностью не пах. Не дожидаясь ответа собеседника, король отрешенно продолжил:

- Из детства у меня остались лишь два воспоминанья. Первое – мне дарят кинжал. Помню его как наяву: короткий, сделанный на заказ, совсем игрушечный. Матушка тогда рассердилась на отца на такой подарок, спрятала кинжал, пока я спал, мне сказала, что кашрики унесли его под воду и вернут, когда сочтут меня достойным, а до того я должен послушанием доказать, что я его стóю. Второе – как хоронили матушку. Господин Амааль, вы помните свою матушку?

- Да, Ваше Величество.

- Вы – счастливый человек. Я помню лишь ее платья. Помню каждую жемчужинку, каждый розу кружева, каждый дюйм шелка – и совершенно не вижу ее лица. Я смотрю на портрет и думаю: эта женщина – моя мать? Она дала мне жизнь? Она любила меня больше всего на свете?

Министру финансов совершенно не нравился этот разговор.

- Ваше Величество?

- Вспомню ли я ее, когда встречусь? Что, если не узнав, пройду мимо? Это разобьет ей сердце.

- Я уверен, этого не произойдет. Что-то подсказывает мне, что как только вы ее увидите, все ваше нутро встрепенется и потянется к ней, к той, что берегла пуще глаза, целовала царапинки и пела колыбельные.

Лицо короля посветлело:

- Даст Ярок – и вы окажетесь правы, господин министр.

Рахман хранил молчание. Таль съежился, доверчиво прильнул к сакри, прячась в густой кроне и готовясь к спячке. В доме министра финансов правила суматоха: до свадьбы оставалось все меньше и меньше дней, а количество дел только прибавлялось. То шатер слишком грузен, то тяжелы закуски, то потеряны приглашения. Сразу после завтра Амааль уезжал в министерство, подписывал бумаги, составлял акты. При содействии Ана и министра иностранных дел Садора Амааль нашел зарубежных ремесленников, заинтересовал новыми возможностями, зазвал в Риссен – ждали со дня на день. Съездил в свою провинцию. Встретили настороженно. Амаалю не понравилась натянутая атмосфера, до того обходившая тихий его закуток стороной. В честь предстоящего праздника велел выдать всем по медяку, покинул деревню. Беспокойства добавил Хард: войско дошло до севера, Дымрок в руках гаронцев, армия готовится к осаде. Слухи о невероятных зверствах гаронцев, распущенные Амаалем, невидимой ватой осели на ушах всех жителей Амшера. Война с Сарией ненадолго отступила на второй план, все только и говорили, что о нашествии кочевников с севера.

Закончив дела в министерстве, Амааль держал путь домой через рынок. Новость о том, что на прилавках представлены последние закупы заграничной ткани, сюда еще не добралась: пухлые торговцы выкрикивали те же цены, прикладывали отмеры к трясущимся животам, демонстрируя переливчатый узор, соблазняли знать кружевным плетеньем, тяжелым бархатом, совали простолюдинкам дешевые ленты да прошлогодний лежалый товар. Мимо лавки с маслами министр прошел, заткнув ноздри. Заинтересованно изучил высокие неместные кубки, потрогал мечи, взвесил один в руке – легковат. Насмешливо оскалил зубы на лечебные травки и коренья, повертел в руках дивные тонкие яркие перья. Когда перебирал браслеты для Коэн, услышал сердитые вскрики, резкие отклики, брань. Визгливым голосом надрывалась тучная женщина, ей вторил тощий хор голосов. Амааль придвинулся к голосившей палатке, попробовал пробиться: кривые позвоночники сгрудились плотно, не пускали.

- Что здесь происходит? – рявкнул он.

На властный его рык испуганно оглянулись; завидев сине-черный министерский кафтан, задний ряд мгновенно расступился, подался в стороны, из треугольных лиц уставились неподвижные зрачки. Амааль внушительно прошел к прилавку – торговец выставил для защиты коробку, - грозно сказал:

- Спрашиваю еще раз – в чем провинился?

Женщина, резавшая слух пронзительным голосом, зло залаяла:

- Второй год уже трухлявый хлеб едим, теперь и его не достать – в три раза просит. Скотина передохла, а что не передохла – забрали на налог. Моргнуть не успеешь, как снова плати: за спиногрыза, за лишнюю куриную голову, за пару калош. Скоро дышать в долг будем!..

Глава 6. Амааль IV

Озираюсь. Так и есть: место, которое занимала Клара, пустует, ее соседка ничего не знает. Я мрачнею. Мне прекрасно известно, где сейчас находится Клара, но абсолютно неведомо, что делать с этим знанием. Сказать Ирине, чтобы мы уезжали без нее, потому что этой ночью она будет ночевать во дворце? Но тогда мне придется объяснять, откуда я это знаю, а я абсолютно не горю желанием раскрывать, что я видела буквально час назад. Я стискиваю зубы и принимаюсь изучать кипарисы за окном. Мне без разницы, что произойдет дальше.

А Ирине нет. Она достает телефон и набирает Кларин номер. Я не смотрю, но слышу, как идут длинные гудки. Клара не отвечает. Ну еще бы! Ирина начинает беспокоиться. Она нерешительно смотрит на нас, затем бросает короткий взгляд на дворец.

– Подождите меня здесь, – говорит она водителю, – я схожу ее поищу.

Я в замешательстве. Что мне теперь делать? Ирина уйдет и будет бессмысленно слоняться по всем этим бесконечным коридорам в поисках своей разомлевшей от свалившегося на нее счастья сотрудницы, в то время как последняя будет… Я мотаю головой. Даже мысленно я не хочу озвучивать, чем в это время будет заниматься Клара. Мне жаль Ирину, но еще больше жаль времени, которое нам придется здесь провести в ожидании, пока она бродит по дворцу. Бросаю взгляд на часы. Одиннадцатый час. Машуля совершенно одна в студии, ждет меня, чтобы вместе вернуться в комнату – и это все решает.

Я встаю.

– Ирина, можно тебя на минутку?

Мне в спину устремляются любопытные взгляды, но я, не обращая на них внимания, прохожу по салону и выхожу на улицу: может, Клара и любит полоскать чужое белье на виду у всех, но я, в отличие от нее, умею хранить не свои тайны.

Ирина выходит следом. Я специально отхожу чуть подальше от автобуса, чтобы нас не могли подслушать, и она вынуждена последовать за мной.

– В чем дело? – отрывисто спрашивает она, когда расстояние между нами и автобусом кажется мне достаточным. – Разве нельзя было обсудить это на месте?

Она явно недовольна: после выговора, который она устроила мне сегодня ни за что, ее отношение ко мне поменялось, и она не считает нужным это скрывать. Мне кажется это несправедливым, но сейчас не время заострять на этом внимание, поэтому я отвечаю как можно миролюбивее:

– Я думаю, нам лучше уехать без Клары.

Ирина подозрительно сужает глаза, и я прямо вижу, как она ищет в моих словах двойное дно.

– Я видела ее незадолго до нашего отъезда, – продолжаю я, – и, ммм, думаю, она бы хотела сегодня остаться там.

– Что это значит? – хмурится Ирина.

Я пытаюсь подобрать нужные слова, но вместе с тем не раскрыть ничего лишнего.

– Видишь ли, Клара была очень занята… И я не думаю, что будет правильно ей мешать. Лучше уедем без нее, а ей, если она захочет вернуться в город сегодня же, могут просто вызвать такси.

Ирина молча качает головой.

– Я тебя не узнаю, – говорит она, – как тебе вообще пришло в голову предложить мне бросить своего сотрудника и уехать без него? Я была о тебе лучшего мнения.

Она отворачивается и делает несколько шагов обратно к дворцу, и это становится последней каплей.

– Да с Шабаевым она кувыркается! – в сердцах восклицаю я. – Что тут неясного?!

Администратор спотыкается, затем, обернувшись, устремляет на меня шокированный взгляд, и я мгновенно жалею о своей вспышке, но сказанного уже не воротишь.

– Что это значит?

– Я застала их с Шабаевым в кабинете, – с досадой заканчиваю я, – и они там не кофе пили.

Воцаряется тишина. Слышно лишь, как хлопают дверцы машин припозднившихся гостей, как переговаривается по рации персонал дворца да где-то в глубине сада журчит фонтан.

– Ты не врешь? – наконец, спрашивает меня Ирина.

Я вспыхиваю, глубоко уязвленная этим вопросом. Видимо, она читает это на моем лице, потому что уже в следующее мгновенье Ирина идет на попятный.

– Прости, я… не хотела тебя обидеть. Но… ты уверена? В том, что они там…? Может, ты неправильно поняла?

– Может, я и наивная дура, но прелюдию различить я способна, – холодно отвечаю я.

– Да… Но я думала, что на Шабаева планы у тебя?

Как же меня все это достало! Все эти необоснованные обвинения, обидные слова, клевета и ложь, что стали моими неразлучными спутниками с самого появления в моей жизни Шабаева!

Мое желание как-то оправдаться и вернуть прежнее доверие Ирины дает трещину. Я дорожила ее отношением – но после этих слов уже нет.

Меряю ее холодным взглядом – и, презрительно улыбнувшись, молча возвращаюсь в салон. Поступай как знаешь, мне плевать.

Она возвращается в салон спустя минуту, когда я, уже усевшись на место, отворачиваюсь к окну и наблюдаю, как сгорают последние отблески заката.

Глава 6. Амааль V

Амааль не дал бабе разораться, - каждую бумагу с новым сбором подписывал собственноручно, - направил всю волну на торговца:

- Отчего цены поднял?

Тот заколебался всем телом, выпучил глазные яблоки:

- Так зерно… последнее… неурожай ведь… везде цены поднимают…

- Кто разрешил? Где сопутствующий указ?

- Так все поднимают…

- Доберусь и до них. Если не желаешь встречать рассвет в Судном дворе, немедленно возвращай старые цены.

Худую муку с сорными примесями разобрали быстро, хаяли блеющего торговца на все лады. Министра обошли стороной как дерево или какой опорный столб, он, впрочем, понимал: одного приструнил, а по стране таких тысячи остались. Не этот обдерет, так другой, не исключено, что и сам.

Наутро связался с Гильдией, уточнил даты. Через две недели должны были подойти пять десятков подвод с зерном: пшеницей, рожью, овсом. На зиму должно хватить, а после – только уповать на хороший плодородный год. Прибыли мастера из-за моря. Амааль немедля снарядил их на Симовы горы, оценивать количество и качество руды, приставил охраны: в последнее время разошлись разбойники из беглых, раздирали купцов, уводили груз. В министерстве торговли поймал Карояка, велел обходить рынки, наводить порядки. За всеми заботами едва не забыл про первого министра, тот напомнил о себе визитом.

Расплываясь в широкой улыбке, въехал в чистый министерский двор, спешился, махнул рукой. Тотчас навстречу ему радостно выбежала Коэн, тепло приветствовала. Толпа слуг, прибывших с советником, принялась складывать там же гору из подарков. Вышло немало. Коэн пригласила гостя в дом, подвела к отцу, кинулась раздавать указания. Мужчины остались вдвоем.

- Не могу выразить словами радость от встречи с вами, господин советник. Вы, бывавший здесь ранее столь частым гостем, своим нынешним небрежением вселяете в сердца ваших покорных рабов безмерную тоску и печаль.

- Мое небрежение было вызвано бессчетным количеством дел, похоронивших меня во дворце, отнюдь не нежеланием видеть дорогие лица столь близких мне людей, пусть некоторые из них и делают все возможное, чтобы разорвать связующие нас узы.

- Порой, чтобы идти дальше, узы необходимо разрубать.

- И вместо единого целого, мыслящего и действующего себе во благо, получите два кровоточащих кусочка, пытающихся лишь унять свою боль от потери.

Амааль помедлил.

- Но что же делать, - сказал тихо, - если один из двух, половина целого, вдруг слишком забеспокоился о собственном благоденствии, забыв все остальное? Забыл всю силу своих клятв, свои молитвы, жертвы своих предков, самого себя? Как жизнь готов был положить во имя уз к короне? Что же делать куску второму?

Советник вдруг усмехнулся:

- А у куска второго язык подвешен. Много ль лет прошло с тех пор, как появился при дворе, лупя глаза на все подряд, да из сказанного ему не понимал и трети?

Министр улыбнулся.

- Вы вводили во дворец дикаря, господин советник.

- Только и научился, что складно говорить. А как в политике балбесом был, так им и остался.

- Неправда! – шурша шелковым платьем, Коэн поставила на круглый стол поднос. – Разве будь отец несведущ в политике, возглавил бы ведомство?

- И то верно, - сощурился первый советник, - разве возглавил бы?

Амааль кашлянул, принял из рук дочери бокал.

- Господин Самаах, вы ведь придете на мою свадьбу? Над приглашением к вам я трудилась особенно тщательно, столько бумаги перевела понапрасну – вы просто обязаны оправдать мои труды!

- Разве ж я могу поступить иначе, смешное вы дитя? Я оттесню вашего отца в сторонку и лично скреплю тройным узлом все золотые нити.

- Тогда в лице отца и Харда вы приобретете злейших врагов – за это право спихнуть меня скорей они соперничают с самой помолвки. Но я была бы рада, если бы стояли на стороне Пагура и давали бы ему советы вместо его отца.

- Я буду польщен, - заверил советник.

- Ну что ж, я свое получила, на этом могу вас и покинуть. Уверена, вам просто не терпится обсудить совместные дела.

Оба проводили глазами ее свежую легкую фигурку, улыбнулись. Советник задумчиво молвил:

- Только вчера, казалось, ластилась за конфету, а сегодня, глянь, уже невеста. Боюсь вот только, Пагуру я буду плохим названым отцом: в своих мечтах я видел Коэн женой Рагона. Заметить не успел, когда все изменилось. Что мы сделали не так, господин Амааль, отчего небеса от нас отвернулись?

- Вы позарились на святое.

- Я не надеялся, что вы меня поймете, но ждал, по крайней мере, что поддержите.

- Как я могу, господин советник? Вы вытащили меня из леса, вы дали мне вторую жизнь, вы показали мне мир за пределами моего. Я взирал на вас, как на божество, я восхищался вашей стойкостью, вашей силой и вашими непоколебимыми принципами. Когда все вокруг гнулось в войне, когда смерть подкашивала одного за другим, вы стояли так прямо, что только вас и можно было держаться. Я не встречал человека, подобного вам. Когда же вы представили меня Его Величеству и склонили перед ним голову, я принял вашего бога как своего. Ничто не могло стоять выше короля моего короля, вы сами столько раз давали мне это понять. И когда вы внезапно отступили, отреклись, я…

Амааль стих. Окаменевшей статуей первый советник сидел напротив, густо каркнул:

- Вам, недавнему деревяшнику, который приносил жертвы своим кровавым зверо-божкам, который жил в насквозь сырой землянке, которого гнали ото всех худых и сытых деревень, - вам не понять. В вас еще слишком ярки воспоминания о прошлом, вы слишком цените то, что имеете сейчас: теплую кровать, сухой дом, вдосталь еды на столе. Вашим детям, поверьте, этого будет мало, а дети ваших детей возжелают большего, чем сыто поесть и уютно поспать. У них начнутся игры иного толка. Мой прадед подметал полы в деревянном домике шестого правителя, мой дед возводил дворец для седьмого, отец раздевал ко сну восьмого, я утрясаю все дела Глориоса. Довольно! Я не желаю видеть, как и мой сын склоняет голову перед человеком, который того не достоин. Мой род достаточно унижался, достаточно выстрадал, чтобы, наконец, сбросить рабство!..

Крепкая грудь советника ходила ходуном, он прерывисто клекотал.

- Чем Рагон хуже Раймонда? Почему покоряться Лисвальду? Что сделали они такого, что раз и навсегда возвысились над остальными, над теми, кто в сотню раз достойнее? Возьми хотя бы Глориоса – в народе поют его мудрость, а чья она? Я сыт по горло. Я даю тебе последний шанс, Амааль, подумай вновь, прежде чем ответить: ты со мной или против?

Что-то дрогнуло в душе министра, горящие глаза советника затягивали, покоряли – совсем как в старину. Амааль вновь оказался на распутье. Так уютно было раньше, так спокойно, теперь же – делай еще выбор. Совсем хотел было все бросить, следовать, как прежде, за министром, но осекся – а как же принципы, которые так долго понимал и строил, и лелеял? Теперь незыблемыми остались лишь они: советник дрогнул, мир качнулся, держаться за что-то надо – и министр ухватился.

- Я буду благодарен вам до конца своей жизни, - Амааль низко, сердечно поклонился, - даже когда пошел против вас, одним своим словом могли меня уничтожить – не уничтожили. Для Коэн вы навсегда останетесь добрым другом, строгим наставником и приемным отцом – для меня. Харду… Хард – прямой как палка, сейчас он ждет от вас подлости, но если раскроете ему объятья – он ваш. В этом доме вы всегда будете желанным гостем, но больше не путеводной звездой.

- Глупец, - выдохнул советник, - тебе со мной не совладать. Как мне ни жаль тебя, но – уничтожу. Глупец…

День спустя вернулся Рахман. Крестьяне из его провинции устроили бунт, взломали и подожгли склады, оставили селенья и ушли в леса.

Глава 7. Карим I

- Эй, звонкий, иди амбар расчисть!

Карима из подсобки вынесло. Только что пересчитывал в тесноте копейки, теперь, глянь – танцует меж лебеды с лопатой. Пружинистые ноги его в опоре словно и не нуждались, передвигались, не касаясь земли. Руки легкие, движения скупые, но плавные: свиней кормил красивей, чем иные изгибались в вариациях. Привлекал взгляды девиц, иные хаживали мимо харчевни по десять раз на дню. Мамаши тяжело вздыхали: ладен и работящ, да только спит под одеялом из неба и не гнушается и яблоками для скота. Засматривались сами.

На Большой земле Карим провел почти месяц. Явился на постоялый двор ближе к вечеру, когда местные, закончив все дела, сидели на скамьях да скребли животы. Кариму казалось, он в жизни не видел ничего прекрасней этой деревеньки: высокие крепкие дома, сложенные из плотного дерева и беленые известью. По теплым сухим стенам карабкались к черепичным кровлям ползучие растения, нетерпеливо обходя слюдяные оконца. Из грядок лезла нежная здоровая ботва, не битая влажностью. В тени сарая, оттянув назад красные перепончатые лапы, лежали серые гуси. Влажными губами шлепала корова, перемалывая пук травы. Хватались за перекладины молодые усики виноградных лоз. Несколько мохнатых гарухов очищали горох, тихо курлыкая меж собой. Роскошный петух, одетый в латы из железных перьев, при виде Карима встрепенулся, раздул зоб, заголосил, собирая жен. Сытая скотина примеривала чужака безмятежным, без опаски, взглядом, тянулась за угощеньем к его рукам. В траве жарко стрекотали сверчки, огромный кузнечик вспилил воздух, нахально пролетел под самым носом, приземлился где-то недалеко. На покосившихся жердях плетней висели перевернутые горшки, ведра, покрывала – сушились. А в непривычно далеком небе мягко светились неожиданно солнечные облака, такие мягкие и такие уютные при взгляде с Большой земли.

На постоялом дворе Карим нанялся помощником. Хозяйка – полная добродушная вдова – начала расспрашивать:

- Как же тебя зовут, откуда будешь?

- Мое имя Карим, милостивая госпожа, а буду я с подножия Гинга. Моя семья занимается зерном: мы его сеем и обмениваем на товары у соседей.

- Отчего ж ушел?

- Прокормиться ныне нелегко, вот отец и отправил пытать счастья вдали от дома. Вы не сомневайтесь: я работать умею и многого не прошу, мне бы корку хлеба да уголок для сна.

- Ну что ж, корку хлеба найдем, давить ухо можешь на сеновале. Только смотри: замечу, что отлыниваешь или чужое присваиваешь – вылетишь у меня в дегте да перьях, усвоил?

Карим не отлынивал, на чужое не зарился тем более: не на что зариться было. Деревня пряталась на отшибе страны, но на пересечении двух гужевых путей – с востока и юга, - поэтому постоялый двор пустовал редко. Работы хватало, хотя по первости Кариму доверили только конюшню: расчищать от навоза, слать солому, следить, чтобы в корытах был корм, а в пойлах – свежая вода. Люди на постоялом дворе останавливались разные: от простых крестьян с полупустой телегой до вызывающих отрядов купцов, путешествующих с богатыми обозами и устрашающей охраной. Когда не хватало рабочих рук и хозяйка вызывала Карима подсобить в трактире, он мельком улавливал обрывки разговоров. Много говорили о песочной гильдии и возможности ввозить куда-то свои товары: ситец, бархат, вельвет, шелк. Обсуждали предстоящую войну двух соседних стран, сетовали, – вскорости два рынка будут потеряны. Искали, с кем бы объединиться, чтобы без потерь и ущерба миновать леса Кальена. Пили за здравье чьего-то царя. Обсуждали строительство верфей.

Раз ночью мирно спящий двор переполошили крики. Карим слетел с крыши, бросился к воротам. Охая, прибежала хозяйка. По дороге брели лошади развороченного отряда негоциантов, которым махали рукой на прощанье неделю назад. От пышных иноземцев осталось несколько человек в лохмотьях, по большей части охрана, большинство купцов остались лежать в Кальене, обнимая свой груз. Выживших разместили в комнатах, послали за лекарем. Один купец с дырой в боку метался в горячке, хватал Карима за руку, вскрикивал. Карим пытался помочь, чем мог: обтирал влажной тряпкой, обмазал помаленьку всеми бабкиными мазями. Пришел клокастый старик, пихнул что-то в рану, ушел. Карим вновь занялся продырявленным. Один из столбцов кровати потемнел, словно его лимоном натерли. Карим перебрал похожие случаи, от догадки спину оцарапали холодные мурашки, встали дыбом короткие волосы. Он махнул рукой, сгоняя горного духа, тот пропал, но теперь Карим ясно чувствовал его присутствие. Купец застонал, завертелся. Был он вовсе не кисейного, не торгового сложения, шире Карима по крайней мере вдвое, все норовил встать и с кем-то биться. Когда окно окрасилось розовым, купец угомонился, лишь дышал хрипло и с натугой, в сознанье не приходил. Лекарь возвращался еще два раза, менял повязки, цокал языком, лез грязными пальцами в рану. Вечером под влажное пенье цикад негоциант открыл глаза. Карим кинулся к нему, но тот лишь сказал что-то на своем языке и расслабленно вдавился в матрас.

Похоронили купцов на опушке. Всем миром вырыли четыре могилы, погребли тела. Прощаться пришли один стражник из числа отряда, - второй, совсем еще юнец, до сих пор не пришел в себя, - да жители деревни, где останавливались проездом и знакомств не заводили. На могилу своего недолгого знакомца Карим по обычаям Барада положил свернутый треугольником стебель цветка. Через него должна была вылететь, оставив за собой груз земных забот, ведомая душа усопшего – Кара, сына Мирана из рода Кабрема.

- Жалко-то как, - вздохнула хозяйка, - Все молодые, здоровые, лишь бы жить да жить…

- Кто ж напал на них? – спросил Карим.

- Говорит, разбойники.

Карим попробовал подступиться с разговором к стражнику, вызнать подробности. Тот ощетинился рыжими усами, ударил взглядом. Наутро исчез. Когда ко второму стражу вернулось сознанье, выяснилось: в Кальене их ждали.

- Выскочили из-за деревьев, бросились наперерез. Их там человек сорок было. Сразу началась мешанина: ни размахнуться толком, ни повернуться. Один бородатый побежал к обозам, попытался влезть на кóзлы. На меня кинулись двое, оба короткие, в руках – топоры. Я, пока от них отмахивался, краем глаза видел господина Кара. Хотел пробиться к нему на помощь, но позади него появился Игил и воткнул свой меч. Я закричал, тут меня и достали. Больше ничего не помню. Значит, нам удалось прорваться?

- Прорваться – удалось, - вздохнула хозяйка, - ты лежи-лежи, тебе отдыхать надо. Карим, сбегай за бульончиком…

Раненый поправлялся быстро. Когда узнал, что Игил вернулся с ними, затем сбежал – покраснел от ярости, брызгал слюной.

- Зачем же ему было возвращаться? – спросил Карим. – Ведь если он и есть предатель, с какой же стати увязался за вами вслед на постоялый двор? В любой момент кто-то из вас мог прийти в себя и его выдать. Зачем ему так рисковать, когда награбленное уже было на руках?

- Откуда мне знать? Или обвиняешь меня в сговоре с ним?

- И в мыслях не было, - открестился Карим, - разве кому-то пришло бы в голову усомниться в вашей честности при сопутствующем-то благодетельном лице?

Юнец остался при дворе. Хромал, скрипел зубами, задирался петухом. Когда достаточно окреп, начал собираться.

- Ну и что это мы задумали? – поймала его хозяйка.

- Я должен отомстить! Клянусь жизнью, я найду этого проклятого предателя и убью голыми руками, чтобы души всех погибших от его руки обрели покой на руках Ярока!

Глава 7. Карим II

Пылающий жаждой мести умчался на север. Постоялый двор опустел, и лишь могилы на опушке напоминали о недавней трагедии.

Потекла размеренная жизнь, но теперь Карим чувствовал, что засиделся. Не для того спускался с небес, чтобы хоронить себя в первой же деревеньке. Горячая кровь требовала отправляться в путь, натянулись, зазвенели жилы под загорелой кожей, горели пятки. По ночам под закрытыми вéками ложились километры дальних дорог, приглашали ступить, манили за собой к новым землям и неведомым чудесам.

- Тоже сбегаешь? – поняла хозяйка.

- Спасибо за ваше гостеприимство, - Карим поклонился, - на всю жизнь сохраню в своем сердце и вашу доброту, и отзывчивость, кои явили не только мне, но всем тем, кто просил. Я обязательно загляну к вам потом, расскажу, какие приключения довелось пережить, сколько диковинок перевидал, сколько царств покорил, а сейчас мне пора.

- Коли таково твое решение, удерживать не буду, - покорно приняла она, - хоть и нелегко будет тебя отпустить. Выполни последнюю только просьбу – не уезжай один. В одиночку мимо леса не проскочишь. Дождись каких-никаких спутников, а там езжай с Яроком.

Так Карим начал присматриваться к гостям постоялого двора, выбирая людей, с которыми предстоит разделить путь. А гости были все те же: одинокие пахари, вывозящие на рынок овощи; гонцы с поручениями от одного дома к другому; охотники, выглядывающие добычу; знать, коих нужда гнала из страны в страну; колдуны и шарлатаны, разъезжающие с фокусами; бродячие артисты. Периодически несколько жителей деревни собирались вместе и отправлялись по делам, но дальше соседнего поселенья не выбирались. Карим уже был готов привязаться хоть конюхом к торговцам, когда в ворота въехали два серых от пыли уставших всадника. Кони под ними были добрые – не холеные скакуны аристократов, - выглядели свежее, чем сами путники. Оба – высокие, среднего сложения. Один с приятным открытым лицом, хорошим подбородком, прямой спиной – благородный. Второй – сутулый, со взглядом исподлобья, весь расплывчатый и нечеткий. Расположились в трактире. Карим подошел к ним:

- Да благословят вас небеса, добрые путники. Вижу по одежде, путь вы покрыли немалый, а по изгибу бровей могу судить, что пройти предстоит и того больше. Как…

- Милостыни не даем, - плюнул сутулый, - ступай куда шел.

- Агор, - осадил его второй. Вежливо сказал Кариму: - Да, путь нам предстоит действительно немалый. Ты, должно быть, толковый малый, раз сумел определить это по изгибу бровей.

- Сами небеса наградили меня способностью определять, что предстоит тому или иному разумному творенью, а дабы брови так печально не ломались, я от простого человеколюбия предлагаю их обладателю свои услуги. К примеру, вам, господин, я готов служить из симпатии совершенно задаром, но поскольку к вам прилагается досадная оплошность природы в лице вашего спутника, я готов терпеть его всего за две сребрянки в месяц…

- Ах ты!.. – вскинулся сутулый. – Я покажу тебе оплошность природы…

Карим в его сторону уже и не смотрел: целиком сосредоточился на благородном. Желаемого он добился: тот с мягким интересом изучал Карима, не обращая внимания на беснующегося сутулого. Сказал:

- Мне нравится твое предложение, но увы: нам не нужен лишний рот, да и запрашиваемая цена для нас слишком высока.

- При всей моей скромности, господин, я бы не советовал вам отказываться – перед вами стоит проводник и охотник, лучше которого не найти во всем Кнотте. Говоря же про лишний рот, вы наносите мне прямое оскорбление, но ввиду вашей неосведомленности я вас прощаю. Цену, так и быть, скину, но конечная стоимость будет целиком зависеть от поведения вашего спутника. И да, я - прекрасный рассказчик. Под завистливые вздохи звезд и ворчливое трещанье костра я перенесу вас на поля сражений, подниму на самую высокую гору или спущу на дно самого глубокого моря в мире. Слов не хватит передать, какого незаменимого помощника вы приобретете в моем лице. Учтите, я не каждому делаю столь щедрые предложения, вам невероятно повезло. Когда выдвигаемся?..

Выдвигались в потемках. Бодро фыркали отдохнувшие кони. Тихо ухала сова. Карим распрощался с хозяйкой, согнулся в поясе чуть не до земли. Она хмыкнула:

- А кланяться-то так и не научился. Ну, ступай с Яроком.

Ветер подхватывал всадников на бегу. Карим вначале неловко хватался за уздцы, затем приноровился. Попробовал пристать к спутникам: слова уносились, не успев сорваться. Пришлось довольствоваться наблюдением. Сутулый слился с конем, низко наклонил голову. Со стороны был похож на быка. Второй, представившийся Таном, сидел в седле как приклеенный, несся стремглав. Карим все терялся в догадках, что привело их в Кнотт, задался решимостью выяснить на первом же привале, но двое неутомимо мчали вперед, мимо каменистых полей и неровных поверхностей предгорного рельефа. Между тем, чем дальше они двигались на север, тем колючее становилась местность: сохлые красно-бурые кустарники до черной крови впивались в землю, ощетинилась голодная трава, тут и там торчали огрызки скал, от которых разбегались лабиринтами утыканные колючками стволы и листья. Деревьев не было – расползлись в разные стороны в поисках глотка воды.

Остановились на привал у подножья крутой скалы. Карим с трудом свел ноги вместе, жизнерадостно оскалился. Пока сутулый поил четвероногих, проворно собрал хворост, собрался разжечь огонь.

- Это излишне, - остановил его благородный, - дадим лошадям немного отдохнуть, затем двинемся дальше.

- Как пожелает господин. Но дозволено ли мне будет утолить свое несвоевременное любопытство: как далек наш конечный пункт, отсчет к которому мы ведем наперегонки с ураганом?

- Ураганом? Но я не вижу ни малейшего признака непогоды.

- А они скоро проявятся, поверьте старому, умудренному опытом страннику, который восхищается умением своего собеседника уйти от ответа.

- Все, что я пока могу сказать – нам надо добраться до столицы Кнотта как можно скорее. Большего тебе знать вовсе не обязательно. Но ты хвалился, что тебе нет равных по части баек. Желаю проверить, так ли это. Расскажи, где ты бывал.

- О, господин, чтобы описать все места, куда довелось ступить моей ноге, не хватит и трех жизней вашего благороднейшего спутника, и потому при всем моем к нему уважении, я начну прямо сейчас. Доводилось ли вам когда-нибудь находиться в месте столь узком, что стягивало все кишки, а пыль, поднятая вашим частым дыханием, оседала на вашем же лице? А дышали вы часто, потому что грудь, стесненная камнем со всех сторон, не могла принять много воздуха? Бывали ли вы когда-нибудь в том положении, когда за раз можно было продвинуть не дальше ноготка собственного тела? Обнимали ли вас так крепко, что остались бы парить на месте, даже поджав ноги? Если нет, я назову вас величайшим счастливчиком и величайшим несчастным, ибо только тот, кто не имел, но получил возможность дышать полной грудью, может в полной мере ощутить всю прелесть каждого глоточка воздуха; кто не имел, но получил возможность двигаться куда и как захочет, оценит просторы и свободу движенья каждого мельчайшего мускула своего тела; кто не имел, но получил возможность спать лежа, будет радоваться, растянувшись на земле. Позвольте мне поведать вам о том, как рискуя жизнью, я преодолевал…

На ночь они остановились в хижине одной из заброшенных деревенек. В одичавшем саду Карим набрал немного выживших овощей, из них смастерили себе поесть. Сутулый напомнил, что кое-кто выдавал себя за охотника, Карим любезно предложил поискать мышей, благородный велел обоим замолчать и заступать на караул. На том и угомонились.

Глава 7. Карим III

Под кровом темноты до них добрался ливень. Шатал худые стены, грохал кровлей, пугал раскатами грома лошадей. Через дыру на крыше на плечо Карима полился тонкий ручеек холодной водицы. При помощи нехитрых манипуляций и прямой голой веточки, Карим отвел поток на шею сутулого, сладко уснул.

Выходили под дождем. Сутулый еще больше вбился в коня, благородный летел аккуратно. Карим вглядывался вперед, вспоминал подслушанные разговоры, составлял в голове план местности. Вот за этой прямоугольной скалой должен скрываться каньон, после него несколько миль пустынной дороги, затем слева появится небольшое озеро, где можно набраться сил. Близко к нему приближаться не стоит: в стоячих его мутных водах пляшут сами черти, но они же и отпугнут и остальных желающих полакомиться свежатиной. Еще день пути, и ждет новых жертв Кальенский лес.

- Да дадут вам небеса долгих лет жизни и счастья, и да не отберет их у вас Кальен. Сию обитель нам лучше объехать стороной, господин, я знаю тропу, ведущую…

- Мы едем напрямик.

- В таком случае, не будете ли вы столь любезны заплатить мне заранее? Видите ли, при своей избранности я выберусь в любом случае, но гибель таких непревзойденнейших господ, как вы, вселила бы в мое сердце бесконечную скорбь, которая увеличится в десять крат, кои они соизволят покинуть мир, не успев расплатиться при жизни со всеми долгами, которыми они крепко привязали к себе окружающих, доверившихся им настолько, что без малейшего сомненья…

Уловка не сработала. Такое на памяти Карима случалось впервые. Благородный махнул рукой, в воздухе мелькнуло серебро и скрылось в быстрых ладонях Карима.

- Говорил же, от него никакого проку, - плюнул сутулый, - готов биться об заклад, повернуться не успеем, как удерет.

- Не удерет, - заверил его благородный, повернулся к Кариму, - ведь правда?

- Чистейшая, - торжественно заверил «проводник».

- Чего стоит опасаться здесь?

- Разбойников. Но вид у нас непредставительный, крученых обозов нет, навара никакого, поэтому есть вероятность того, что удастся проскочить.

- Смотри, - пригрозил сутулый, - если выяснится, что ты завел нас сюда специально, я порублю тебя на сотни крохотных…

- Шшш, - навострил уши Карим, - слышите?

- Что? – насторожились двое.

Карим широко улыбнулся:

- Тишина.

Лес как лес. Покрытые мхом и лишайником мертвые остовы деревьев, скачущие по спиральным стволам прозрачные белки, мохнатые клубы ядовитых грибов, прилепившихся к выпитой коре. Первая необычность случилась спустя час. Несколько километров чащи поделились на широкие полосы. На одной, коричневой, селился обычный лес. Из другой, покрытой ломкой бледно-зеленой губкой или пеной, пробивались растения-альбиносы. Карим осторожно потыкал палкой почву, пена сухо треснула и раскрошилась, обнажая светлую кожу земли.

- Что это? – спросил благородный.

Карим вспомнил, что лучшего проводника не найти во всем Кнотте.

- Это паразит, - сказал авторитетно, - некая форма бытия, выпивающая краски из того, до чего дотянется. К счастью для всего живого, дотянуться она может только для цветов, но если вам, скажем, придет охота здесь вздремнуть, через несколько часов она примет симпатичный светло-коричневый, очень натуральный оттенок. А вот смотреть на вас девицы, увы, уже не будут. Впрочем, некоторым это не грозит и сейчас.

- Значит, если частица попадет на человека… - начал приятнолицый.

- Я буду очень по нему скучать, - закончил Карим. – Господин Агор, у вас на сапоге что-то зеленое.

Дальше ехали в молчании. Карим зорко вглядывался в листву, искал силуэты людей, следы недавнего боя, но спокойствию Кальена можно было позавидовать. Второй странностью можно было назвать необычной формы деревья: с каждой пяди голых, лишенных естественного покрова ветвей, свисали длинные тонкие веретена, почти касающиеся земли. Со стороны это было похоже на гигантский волосатый затылок.

- Веревочное дерево, - уверенно предположил Карим, - из его волокон плетут канаты. - И пока господа не заметили, как дернулся один змеевидный отросток, поспешно увел их прочь.

Ночевали у пещеры. Карим тихо смешался с окрестностью, изучал лес изнутри. Вернулся совершенно бесшумно, успел словить обрывки.

- … не получил ответа, перехватывают…

- … доверять, предатели…

- … если проводник… тихо.

Насвистывая легкомысленную мелодию, Карим вынырнул из-под кроны, деловито распотрошил котомку, вывернул остатки, заботливо упакованные хозяйкой, закинул в котел.

Луна заботливо баюкала свернувшуюся калачиком землю, стрекотом кузнечиков и шелестом листвы напевала колыбельную. Неблизким огнем вспыхнули три мертвые недвижные точки, уставились на пустой костер. Кто-то невидимый обдал шею Карима горячим паром, будто языком лизнул, заскрипел, исчез. Карим вытянул руку, на ней тут же осело чирикающее светящееся пятнышко, очистило перышки, взъерошилось, уснуло. Осторожно, чтобы не разбудить «спящих», он устроил продрогшего фееныша на постели из трав, поближе к огню – все равно скоро растает. Подкормил огонь – бесы так и не показались. Подумал, чем сейчас заняты в Бараде бабка с дедом, плавно скользнул мыслями на элементаля, подозрительно огляделся. Взглянул на нанимателей. Сутулый лежал на спине, вид имел грозный и притворный, грудь опадала неровно, уши чутко настроены на волну проводника. Благородный спал, зрачки под опущенными веками беспокойно подергивались.

Утром наскоро собрались, снова в седло. Карим пытался найти хоть одну птицу, но крылатые словно растворились. Путь успели покрыть немалый, Карим уже даже пообвык и к безостановочному темпу передвижения, и к неразговорчивости спутников. На третий вечер пребывания в Кальене произошло нечто. На карауле стоял сутулый. Карим уже укрылся накидкой, сладко вытянулся, когда рядом с лагерем раздался треск. Карим глазом моргнуть не успел, как сутулый влетел в заросли. Вскочил благородный, обнажил меч, но после краткой борьбы в свете огня обрисовались композиция: сутулый, тычащий острием в грудь слабо трепыхавшегося человека.

- Говори, кто тебя послал! – рявкнул сутулый.

- Думаю, жажда наживы денег, - вклинился Карим, - хотя для разбойника он малость щупловат. И одинок.

- Заткнись! Это ведь ты дал ему наводку!

Несколько мгновений Карим всерьез раздумывал о возможности побега: в обвалявшемся разбойнике он наконец опознал давешнего юнца из постоялого двора. Едва ли пареньку хватит ума смолчать об их знакомстве, и уже сам факт последнего станет для кровожадного сутулого неоспоримым доказательством каримовой причастности. Карим скосился на благородного, перехватил серьезный пытливый взгляд, вздохнул.

- Я его знаю. И могу вас заверить, он не разбойник.

- Кто же?

- Мне известно, что он охранял купеческий отряд, которому не довелось выйти из Кальена. Обратно в лес его привела жажда мести. Спросите его сами.

Благородный кивнул.

- Я поверю тебе.

- Командир! – взвыл сутулый.

Глава 7. Карим IV

- Обвинить его в сговоре легко, - ответил тот, - гораздо труднее доказать его невиновность. Да и кроме того, я не верю, что они действовали сообща. Что с ним?

Сутулый погрыз Карима взглядом, обернулся к юнцу.

- Без сознания.

- Надо перенести его поближе к костру.

На юнце нашлось множество царапин и порезов, и ни единой колотой раны. Странно для человека, погнавшегося за разбойниками. Карим тщательно ощупал голову – нет ли гадов, - смыл грязь. Мысленно подсчитал: с момента, как юнец умчался, задирая коний хвост, прошло чуть больше двух недель. Непохоже, что достиг своей цели. На всякий случай Карим порылся среди своих запасов, вытащил бутыль, капнул мази.

- Что это? – внезапно спросил благородный.

- Настойка, она быстрее заживит ссадины.

- Знакомый запах.

- Это коготник, - Карим улыбнулся, - мое извинение бабке.

- Ты смазываешь царапины настоем из коготника?

- Это действительно помогает, кожа заживает в разы быстрей. Шрамы, конечно, остаются, но зато коготник не позволит никакой заразе проникнуть в кровь. Но что это за выражение на вашем лице, господин? Уж не думали ли вы, что я собираюсь его отравить?

- Откуда ты родом, Карим?

Карим засиял.

- О, мой род один из самых знатнейших и виднейших во всем Кнотте, мы ведем его от одного из внебрачных потомков царя Мёрты. Из века в век клан передавал своим старшим сыновьям обширнейшие владения на востоке страны, насчитывающие шесть городов и сорок восемь селений, каждое из которых было посвящено отдельному ремеслу. Мы производили по заказу и на рынок кожевенные, кружевные, резные изделия, равных которым не сыскать во всем мире. Готовя из меня наследника, отец возил меня по всем нашим владеньям, чтобы я проникся трудовым духом нашего народа. Я засыпал под крестьянские колыбельные, просыпался с криками петуха и дышал запахом свежеиспеченного хлеба. Но увы, счастье, выпавшее на долю предыдущим поколеньям, для меня длилось недолго. Моя несчастная матушка скончалась, а отец с горя проиграл все наши владенья одно за другим, и отправился вслед за ней. На его смертном одре я пообещал, что, несмотря на случившееся, я останусь силен духом и обязательно найду свое счастье, и с тех пор я колешу по миру в поисках уголка, где мог бы состариться и достойно встретить свою смерть.

- Какая печальная история.

- Фальшивая от начала и до конца, - прорычал сутулый.

Карим укоризненно увлажнил глаза.

- Вы так несправедливы, господин Агор. За долгие годы скитаний я привык к пренебреженью, но ваши слова заставляют обливаться кровью сердце моего покойного отца, который слабостью характера и излишней любовью к матушке обрек своего сына на страданья.

Карим подумывал ударить себя кулаком в грудь, но решил, что это будет излишне трагично.

Юнец не пришел в себя ни ночью, ни утром следующего дня. Карим посерьезнел, освободил того от одежды, осмотрел каждый сантиметр тощего тела. На задней стороне голени нашел небольшое серое пятно – укус, на локте – ободранную кожу с прилипшей к ней белой массой, из мяса на плече торчало закругленное жало. Причиной нынешнего состояния мог стать любой из этих контактов, и любой же из них мог оказаться фатальным. Карим не знал, за что браться.

- Нам пора трогаться, - угрюмо сообщил сутулый.

- Нельзя его так оставлять, - возразил благородный, - что мы можем для него сделать?

- Я не лекарь, я не знаю, отчего он не приходит в себя – и нет, это не моих рук дело. Его нужно вывезти отсюда в ближайшее село, показать знахарям.

О том, что и знахарям веры нет, Карим говорить не стал. Юнца запеленали, посадили позади сутулого, привязали к спине. Неслись во весь опор, надеясь проскочить лес как можно скорее. За очередным поворотом вылетели на пустую смятую поляну. Кругом лишь развороченные комья земли и скошенная трава. Вправо вел тяжелый след.

У озера Карим, положившись на чутье, обмотал юнца куском радужной паутины, влил в него немного воды, настроился на бессонную ночь.

- Мне отрадно видеть, как ты пытаешься спасти его жизнь, - сказал благородный.

- Это все порывы души, от которых мне никуда не деться. С самого детства я был чутким и отзывчивым ребенком, который не мог смотреть на страданья живых существ, и потому страдал вместе с ними. К тому же, я встречаю этого человека во второй раз, и оба раза при несчастливых для него обстоятельствах. Судьба словно нарочно сталкивает нас, как бы говоря, что я должен быть его хранителем, а кто я такой, чтобы идти против нее?

- Стало быть, если со мной или с Агором что-то случится, ты и к нам придешь на помощь?

- Несомненно.

- Я запомню эти слова.

Следующие несколько дней слились для Карима в один. Юнцу стало лучше, цвет лица сменился с землистого на бледно-розовый, острые скулы чуть сгладились. Когда среди деревьев, наконец, показался просвет, Карим вздохнул с облегчением. Оставив проводника с ношей позади, сутулый с благородным неожиданно умчались вперед, скрылись в клубах пыли, поднимаемой лошадьми. Карим проводил беглецов круглыми от изумления глазами – вот уж не думал, что бросят. Конь, несущий двойной груз, шел все тяжелей и тяжелей, у развилки остановился вконец. Карим огляделся: нигде ни домов, ни дымка, а на руки уже ложился вязковатый сумрак. Слез с коня, усадил на седло покачивающегося юнца, пошел по правой дороге. Быстро стемнело, будто темным колпаком накрыло, стало трудно дышать. Юнец всхлипнул, снова замолк, но потеплело на душе – жив еще.

В нежданной тишине Кариму вновь почудился легкий звон. Под него Карим перенесся в Барад, в свое тайное убежище на колокольне. По жилам вновь заструилась сила, шаги стали легче. Даже замурлыкал тихонько старую дозорную Барада.

Впереди замаячили огоньки. Вначале Карим принял их за светлячков, но для насекомых эти двигались организованно и быстро. Неслись явно навстречу, с большой скоростью, через пару часов уже достигли бы путников. Карим перебрал в уме все рассказы, имеющие отношение к пост-кальеновским краям, но ни мог припомнить ни одной угрозы от мерцающей точки. Тем не менее, сошел на обочину, направился вдоль. Даже если светляки явились по их душу, от них теперь не скроешься, но есть вероятность, что просто пройдут мимо. Светляки увеличились в размерах, запрыгали синхронно: вверх-вниз, вверх-вниз. Карим, поняв, наконец, что видит, поспешил навстречу.

Огоньки вытянулись в подрагивающие факелы в руках нескольких всадников. Карим замахал руками, надеясь, что заметят, затем резко остановился.

- Не ждал? – хмыкнул благородный.

Карим расплылся в широкой улыбке:

- С этого момента и до вашей смерти, господин, мое сердце принадлежит лишь вам. Но каким образом?..

Юнца сняли с замученной лошади, аккуратно уложили в телегу, потянули обратно. Карим на ходу впрыгнул внутрь, примостился у головы.

- Подумали, что чем быстрее мы встретим людей, тем лучше. У развилки разделились. Если бы ты выбрал другой путь, тебя встречал бы уже Агор. Мы ведь не опоздали?

- Небеса к нему благоволят. Если его не убило невесть что и мое лечение, ему остается лишь прийти в себя.

- Признайся, ты ведь думал, мы сбежали?

- Я? Какие же безотрадные мысли теснятся в вашей белокурой голове, единственным достойным украшением которой может быть лишь капюшон святого или, на худой конец, царский венок? Я бы в жизни не посмел помыслить, что…

Юнец открыл глаза.

Глава 8. Хард I

Осада длилась восьмые сутки.

На пике над воротами пучила безресничные глаза голова – результат переговоров с гаронцами. Последние стояли на стене, скалили крупные желтые зубы, освобождать чужой город не собирались, равно как и выпускать жителей. Оружие самое примитивное – копья да мечи, - но для обороны большего и не надо. Лаяли что-то на своем отрывистом гаронском, издевательски щурились, за двойными стенами чувствовали себя в полной безопасности, открыто зевали, потягивались.

Рагон взирал на кривлянья равнодушно, велел снять голову любой ценой – не разрушать боевой дух армии. Настроение у атакующих было не на высоте – все местные деревеньки разграблены, продовольствия нет, народ в смятении бежал – себя бы прокормить. В лагере появились ушлые торговцы, предлагали всякую всячину: рыбу, лепешки, брагу. Хард всех гнал взашей, опасался засланников с той стороны. Крестьянам Ана досталась самая изнуряющая работа, рубаки из пахарей были никакие, их гнали колоть камни, заполнять рвы, рубить и тесать лес. Оха отправлял подальше – вокруг него всегда собирались остальные. Мастерили лестницы, устанавливали баллисты. Схема крепости была на руках, выучили ее вдоль и поперек, выдвигали планы по осаде.

- Прямым штурмом брать бессмысленно, - говорил Круг, - потеряем много людей. Надо влезть внутрь хитростью, оттуда поднять решетку и опустить мост.

- Для того, чтобы попасть внутрь, нужны лазейки, - возражал Рагон, - в Дымроке их нет, его строили на совесть. Я предлагаю пробивать стену.

- Чтобы добраться с тараном до стены, нужно осушить ров. Это займет много времени, которого у нас нет, к тому же продовольствие на исходе, местные не смогут обеспечивать армию, села опустошены. Я поддерживаю Круга, нужно отправить внутрь небольшой отряд, чтобы они открыли путь остальным.

- Как вы похожи на своего отца, господин Хард, - сверкнул тогда зубами Рагон, и Хард насторожился, - несомненно, это сильное чувство товарищества и… союзничества… досталось вам от него.

- Что ты имеешь в виду? – напрягся Хард.

- Только то, что вы – завидный… друг. Но вернемся к крепости. Господин Дакрух, каково ваше мнение? Что нам следует сделать?

- Если заполнить ров частично, - вот в этом месте, - можно по доскам подвести требушеты и баллисты и попробовать пробить ими восточную стену, здесь она тоньше. Это будет быстрее, чем пытаться найти лазейки.

- Значит, мнения разделились. Ваше Высочество?

- Если попробовать связаться с риссенцами внутри Дымрока?

В наступившей тишине все взгляды устремились на наследника. Тот перебегал глазами от одного к другому.

- У вас всех, без сомнения, есть опыт в военных делах, и сейчас вы все отталкиваетесь от него, но ваш опыт – опыт захвата чужих крепостей, а не возвращения собственных. Вы совершенно забыли о том факте, что внутри Дымрока находятся наши плененные жители, и, если начать штурмовать, гаронцы могут в назидание нам убить их. И вместе с тем, кто как не защитники Дымрока должны знать все его сильные и слабые стороны? Этой схеме почти сотня лет, за целый век могло многое измениться – не стоит полагаться на карту, нужно обратиться к живым людям. Если найдем способ связаться с риссенцами, они укажут тайные тропы, или подскажут, как в крепость пробрались гаронцы. Мы можем войти по-другому – или пойти по их собственным следам.

Хард не ожидал от наследника такой смекалки. Торжествующе уставился на Рагона, тот хмыкнул, мягко сказал:

- Блестящая идея, достойная настоящего стратега.

Уже неделю патруль контролировал окрестности. Докладывали о найденных группах бежавших крестьян, новых, возведенных подальше от границы поселениях, полях с худыми урожаями. Ни намека на гаронскую армию подкрепления – каждый клан кочевников тесно замыкался в себе, на контакт с другими шли неохотно, о тактике осады и нападения не имели ни малейшего понятия. Все, что нужно – пастбище для скота и женщины для продолжения рода. Жили по законам животных.

- Не могу понять, зачем им сдался Дымрок, - задумчиво сказал Круг, - из века в век гаронцы скитались по степям, пасли скотину и ловили рыбу. Зачем нарушать заведенный порядок вещей, нападать на соседнюю страну, осаждать город, зная, что все равно придут его отбирать?

- Меня совершенно не интересуют их мотивы. Все, что я знаю – этих варваров надо выбить.

- Тебе не любопытно, что ими движет?

- Об этом пусть думают другие.

Наследник старался вникнуть в суть каждого процесса, не отставал от Харда. Вместе контролировали работу всех отрядов, следили за рубкой леса, обтесыванием бревен. На западе от Дымрока вовсю шли строительные работы, не стихавшие ни днем, ни ночью. Валили, рубили, обтесывали при свете факелов, отвлекая внимание кочевников в то время, как солдаты из тысячи Круга тайком переплывали ров, ощупывали стены. Принц неизменно стоял на возвышенье, наблюдал оттуда, иногда спускался, бродил по лагерю. Выглядел достойно, но пару раз Хард, обернувшись, успевал поймать на нежном лице легкое выражение брезгливости, когда солдаты шутили или сморкались. При его появлении неловко вставали, кланялись, не зная, что делать дальше. Будь то Раймонд, стремительным коршуном пролетел бы по рядам, назвал каждого по имени, спросил, как настроение. Младший же принц легко скользил мимо, не задевая – будто дуновение ветерка. На собрании командиров высказывал дельные мысли, но терялся, оказавшись на поле. Хард не знал, как это изменить.

С той же силой, с которой принц отталкивал Харда, его притягивал Арг. Не унывающий и не падающий духом прислужник продолжал выполнять свои обязанности одной рукой. Ходил пока скособочившись – не приноровился еще к новому центру тяжести, - но наверстывал скоростью. Хард жалел, что такое несчастье случилось именно с ним, видел в Арге хорошего воина, но по привычке продолжать рявкать. Круг посмеивался.

Ров заполнялся, патрули возвращались без новостей, в обороне крепости не находилось ни единой бреши, настрой падал. Рагон становился все более и более нетерпелив, начинал настаивать на штурме. Гаронцы, словно чувствуя настроение, притихли, укрепили защиту. Решимость принца стоять на воссоединении с риссенцами таяла с каждым днем. Надвигалась буря. В глубине души Хард понимал, что атака Дымрока была бы лучшим решением, но осознавал также, что это приведет к большим жертвам, которых нельзя допустить, по крайней мере, не в первый военный поход принца. И вместе с тем не видел другого выхода. Дымрок строился предками на славу, ревностно поддерживался в прекрасном состоянии потомками, за месяц осады во внешней стене не было обнаружено даже щели, что уж говорить про внутреннюю. На собрании Рагон поставил твердый срок – неделя. По ее истечении Дымрок будут штурмовать.

- Ваше Величество, я прошу меня понять. Происходи это в мирное время, я бы держал осаду до капитуляции гаронцев, но мы не можем терять время сейчас, когда нам угрожает более крупная опасность с юга. Нужно как можно скорее стянуть войска к границе с Сарией, путь туда займет немалое время, и каждый день промедления может быть губителен.

Как бы ни был далек от политики Хард, он понимал, что такой исход можно будет обыграть на пользу принца: мол, наследник был против жертв, он ценит жизнь каждого своего подданного, ему тяжело видеть страдания и боль своего народа, но Рагон настоял на штурме, который, несомненно, убьет или покалечит большинство из вас. Однако здесь выходила загвоздка: почему тогда наследник уступил Рагону? И Хард вновь оказывался в тупике.

Глава 8. Хард II

- Тебе не идет думать, - пошутил Круг, - лицо сразу становится такое страшное.

- Ты должен быть на моей стороне.

- Мне и в моих сапогах неплохо.

- Причем здесь сапоги?

Войско готовилось к штурму. Поставленный Рагоном срок истекал через два дня, мир вокруг звенел, дрожал и подергивался в возбужденной лихорадке. Проход через ров был готов: усыпан обломками скал и деревьев, выстлан ровными брусьями, по которым затем откатят стенобитный таран. Охотники изводили дичь в лесах, два солнца спустя крышу тарана покроют влажными шкурами. Отобрали самых крепких солдат катить и управлять треугольным механизмом, в их числе оказался ановский кузнец.

- Рагон просит командиров собраться, - сообщил Круг, - обсудить план наступления.

- Ты жалеешь? О том, что не пошел тогда с Раймондом?

- Каждый божий день.

- Я все думаю – что было бы, если бы вместо Агора с ним отправился я или ты? Исход был бы другим?

Круг присел, задумчиво собрал морщины вокруг глаз.

- Едва ли. Агор был недалеким, но ради Рая отдал бы жизнь. Скорее всего, так оно и случилось. Не думаю, что мы бы с тобой сделали то, чего не сделал он.

- Если уверен, что исхода было не изменить, отчего тогда жалеешь?

- Оттого, что не был рядом.

По мокрой после дождя траве заскользили в низовье. При их появлении гомон стихал, солдаты расступались. Не так, как перед Раймондом – благоговейно, не как перед Лисвальдом – в силу вбитой веками привычки. Перед Кругом расходились в молчаливом уважении, но Хард не взялся бы определять, как расступались перед ним, и сам дивился, отчего его вдруг начала занимать подобная чушь. Он насупился, исподлобья придирчиво оценивал приготовления: как оттачивают мечи, как чистят доспехи, как снимают со зверья шкуры. По взгляду определял провинившихся, безошибочно находил ошибки, живьем сдирал кожу. Своим доставалось больше всех.

- Ты будешь пострашней Маловера, - успел шепнуть Круг перед тем, как откинуть полог рагоновой палатки.

Наступил день штурма. Еще до рассвета все отряды рассредоточились по местам. Под мохнатой крышей тарана ждали двадцать смертников. После обрушения обеих стен они первыми войдут в Дымрок и вступят в бой. У Харда все еще звучала в ушах пламенная речь Рагона, отправляющего кучу мускулов в крепость в качестве живого щита. За широкими укреплениями – ровные линии лучников, размещены справа и слева по диагонали от тысячи Дакруха. Солдаты собраны. Хард впервые видит от сброда такое единство. Они закреплены каждый за своим командиром, но как один мыслями уже там, внутри, дрожат от нетерпения. Хард читает алчность в бликах на отполированных нагрудниках, видит похоть на нетерпеливых губах, жажду крови в блеске металлических наконечников. Накануне каждый командир по-своему разъяснял, что разбой и насилие среди мирного населения в Дымроке будут караться. Хард не знал, какие слова подобрали остальные командиры. Сам он поклялся, что разрежет насильнику живот, впихнет в разрез руку и будет ворошить внутренности до тех пор, пока изо рта не потечет каша.

С платформы на войско взирали гаронцы. В узких бойницах застыли напряженные треугольные лица. Хард готов биться об заклад: котлы со смолой и камни с лошадиную голову ждут своего часа. Запах сваренного с железом мяса едва ли придется наследнику по вкусу. В центре, окруженный кочевниками помельче, стоит неправильной формы гаронец. Одно его плечо выше второго, острым углом протыкает воздух, правая рука спиралью обвилась вокруг рукоятки топора. Дубленые шкуры с неаккуратными швами едва прикрывают коричневое жилистое тело. Доспехов нет, - к чему в степи металл? – выпирающий подбородок задран. Для камаля щупловат, но раз собрались вокруг него, значит, вождь клана и есть.

Хард переводит взгляд ниже по склону. Сотники ждут указаний. Принц сдавленно кивает, звучит горн. Штурм начинается.

Смертники напряглись, накренились. Огромный механизм дрогнул, колеса нехотя заскрипели по доскам. Затаив дыхание, следили, как тяжелый деревянный корпус вкатывается на мостик, как угрожающе проседает под его весом мусор в грязной воде. В момент, когда таран достигает середины рва, активизируются гаронцы. С бойниц летят горящие стрелы, втыкаются в мокрую крышу, шипят. Мгновенно раздается встречная команда, лучники Круга целятся в щели между зубцами. Расстояние немаленькое, но на кромку земли сочно падает длинное тело. Хард находит взглядом меткого стрелка, запоминает. Еще один перевешивается через край и остается висеть. По ту сторону раздается рык, треть горящих стрел переносится на лучников Круга.

Таран у стены. Пока смертники раскачивали бревно, гаронцы подтащили чан, перевернули. Темная густо бурлящая жидкость ударяется о кровлю, впитывается в шерсть, скатывается по наклонной. Высокому солдату, стоящему у наконечника шеста, обваривает вытянутые руки. Он кричит, высовывается из-под защиты крыши и оседает с пробитым камнем виском. Его место тут же занимают другие. Удар, второй, третий. Сначала слабый, затем раскачавшийся, чуть сильнее, затем в полную силу. Смертники ломятся методично, с мрачной решимостью обворованного хозяина. По каменной стене идут трещины.

Наверху движение – тянут второй котел. Опрокинуть его уже не удается. Сотники из тысячи Рагона ядром из катапульты сносят верхнюю часть стены. Солдаты радостно вопят: механизм в безопасности.

Погрузившись в наблюдение, Хард забыл про наследника, оглянулся. Принц выглядел так, будто был готов потерять сознание.

Последний удар – и таран скрылся за облаком каменной пыли. Когда она рассеивается, смертники уже у внутренней стены. Тысяча Дакруха обступает ров, сосредотачивается у перехода. Катапульты продолжают метать ядра, мутная вода бурлит. Еще чуть-чуть – и в обороне Дымрока прорежется огромная дыра.

В уцелевшей башне появляется камаль, что-то говорит квадратному гаронцу, тот исчезает. Минуту спустя под ноги смертников летят какие-то комья. Хард не может различить, что это такое, но тяжелые звуки раздаются в том же ритме, и он решает, что атака провалилась. Кругом – мелодия жизни и смерти. Ржут напуганные гамом кони, взрывают копытами зеленый наст. Кричат солдаты, подзадоривая себя перед схваткой. Страх, ненависть, ярость, безнадежность взбалтывают воздух, проникают в глаза, ноздри, разинутый рот, будоражат сознание, превращая войско в одного огромного кровожадного зверя. Свистит метательный рычаг требушета, с сухим треском откалываются зубцы стен и верхушки башен. Взвиваются тона и полутона лая гаронцев, тонко верещит безусый солдат. За спиной Круга хлопает синяя накидка. Мир наполнен звуками, каждое движение рождает похоронную песнь. Удар тарана – это одна нота. Всплески воды – вторая. Поскрипывание колес обоза – третья. Вместе они рождают оглушительную мелодию, прелюдию смерти, к которой каждый вносит свою лепту. Но играют не все. Вокруг принца – пузырь из тишины. Он один не поет. Арг поет прерывистым дыханием. Дакрух – громким голосом. Рагон – главный певец. Он заводит песнь, остальные подпевают. Наследник молчит. Кажется, что и конь под ним врос в землю, застыл, боясь пошевелиться. В хаосе и беспрерывном хороводе вещей принц – единственный, кто не движется и не поет.

Внимание Харда привлекает белоклюв. Посланник едва держится, летит низко, почти задевая драгоценными крыльями шлемы солдат. Зависает перед самым лицом Рагона, передает сообщение и рассыпается алмазной пыльцой. Рагон мрачнеет, подзывает Гора. Тот вместе с подкреплением мчится на помощь к смертникам.

- В чем дело? – кричит Хард.

Глава 8. Хард III

Рагон не слышит. Натягивает поводья, скачет к своей тысяче. Хард велит Аргу охранять наследника, скатывается вслед, слышит:

- Нужно поторопиться.

Ритм вдруг рушится. Очередной удар тарана доносится с опозданием, легким, но уловимым. Каждый новый удар раздается все глуше и медленней. Все пространство от крыши до колес заволокло клубами темно-серого дыма. На стене – паутина, два-три сильных рывка – и она поддастся. Над водой рва стелются крики, Харду чудится рев Оха. Хард не может сказать, чего в нем больше – гнева или боли. Вскоре ему перестают подвывать, кузнец остается один. Подкрепление поспевает вовремя. Окутанные с головы до ног солдаты сливаются с серостью, амплитуда колебаний вновь возрастает. Донг – трещины расходятся во все стороны, донг – на камне вмятина, донг – проход пробит.

Круг влетает в крепость первым. Его люди должны пробиться к главному входу, поднять решетки и опустить мост. Хард окидывает быстрым взглядом строй. Личный – натренированный, безупречно ровный, проверенный годами и битвами; ановский – кривой, придавленный к земле тяжестью доспехов. Он отставил их назад, в крепость войдут последними и только при необходимости.

В Дымроке хаос. Хард прислушивается: клацанье мечей, железный топот, вскрики. Над этой сумятицей поднимается отдаленный женский крик. С грохотом обрушивается еще одна башня, скатываются камни. Кто-то оказывается под завалом. В нетерпении мнутся воины Дакруха. Они должны были попасть в крепость раньше других, но уступили королевским. Теперь вся заслуга достанется синим. Судя по звукам, бои перемещаются ближе к главному входу. Хард натягивается. Все ближе и ближе. Со стен коричневая кожа продолжает обсыпать солдат стрелами. Время тянется медленно, кажется, что штурм начался века назад.

Мост дрогнул. Кто-то, наконец, добрался до барбакана. Трос пришел в движение, показалась решетка. Не дожидаясь, когда мост окончательно ляжет на берег, Хард вскочил на него, скомандовал: «За мной!» и побежал. Тяжелая решетка нехотя заскрипела, поползла вверх. Хард поднырнул и с ходу бросился в самую гущу сражения.

Харду доводилось биться со многими. Высокие худосочные мирасцы двигались неуклюже, будто отрывание стопы от земли причиняло им физическую боль. Они стояли на месте и лишь меняли положение корпуса. Сражаться против таких как кости обгладывать. Головорезы из Гиблых болот, поджарые, жилистые, нападали скопом. Кружили, тявкали, и пока кто-то отвлекал внимание ложным выпадом, подкрадывались сзади. Отскакивали резво, клацали зубами, рисковать не любили. Наемники наступали открыто. Воевали за деньги, действовали с благоразумием, но совершенно предсказуемо. Необдуманных действий не свершали, за подвигами не гнались. Хорошая, бездумная тренировка для оттачивания навыков. Труднее приходилось с дымчатыми. При угрозе потомки полоумных колдунов распадались в пыль и собирались воедино уже в другом месте. Не всегда в том виде, из которого рассыпались. И не всегда в единственном числе. На глазах Харда два клубка пыли, столкнувшись в воздухе, собрались в вместе, раскидав лишнее. Собравшийся из разных частей монстр рухнул на колени, не обращая внимания на занесенный меч, и тряпкой принялся протирать камни.

Техника гаронцев отличалась от остальных. Хард еще не видел такой атаки, когда использовался каждый кусочек тела. Согнутое колено – чтобы устоять, локоть – чтобы пережать горло, поднятые плечи – чтобы прикрыть шею. Ни единого лишнего движения, все скупо и выверено, на их фоне солдаты с широкими махами и долгими шагами выглядели запущенными разозленной женщиной поленьями. Пользовались окружением по максимуму, находили применение всему. Оставшийся безоружным гаронец прыгнул на соперника с лестницы, вонзился ногтями тому в глаза, крупными зубами вгрызся в нос. Оглушенный болью солдат рухнул, двумя сильными ударами его наездник размозжил ему голову о мостовую, кинулся на следующего. Хард прикончил его одним взмахом.

На одно движение риссенца приходилось два-три движения гаронца. Солдат спасало только наличие металлических пластин. Харду пришлось переделываться. От топтаний уклонялся, держал путь наверх. Вновь женский крик.

Из башни выбежал Круг, схватился с плечистым. В скорости не уступал, значит, переделался еще раньше. Уклонился от удара, пропустил вперед, развернулся, вонзил меч, принялся за следующего. Хард убрал того, что целился Кругу в спину, добрался до ступеней, поднялся вверх, на платформы на стене. Поверхность неровная, но сражаются и тут. Хард не видит никакой организованности. Есть техника боя, но нет стратегии и плана. За такой просчет генерал Маловер бы уже три шкуры спустил. Сверху все прекрасно просматривается. На запад и восток разбегаются две шероховатые змейки стен, сворачивают на север, где смыкаются через несколько поворотов. Между ними – город. Старинный, построенный тысячелетие назад. Отсюда видно высокие дома, городскую площадь, статую Ярока с воздетыми к небу руками и запрокинутой головой. Подношения у его ног. Местных жителей нет. Убиты или заперты – разберутся позже. Сейчас не до того.

Зависшего на краю гаронца просто толкает мечом. Тот летит вниз, разбивается. Нужный Харду человек дальше, до него еще нужно добраться, не упустить и не отдать другому. Тот же женский вопль. Он уже начинает действовать на нервы.

- Сзади! – кричит Круг.

Хард не успевает обернуться. Плечо обжигает. Ощерившийся кочевник задирает губу, кажет зубы. Все лицо сморщено, нос – хищный, вытянутый, жадно глотает запах. От меча легко отскакивает, рычит, бьет кинжалом. Хард успевает прикрыть шею наручем, кинжал отскакивает, но тут же летит в ногу. Хард отступает. Кочевник не замахивается, он ищет, куда воткнуть острие и вместить его до самой рукояти. Таких мест немного, Хард получает преимущество. Он отводит руку назад для удара, открывая другое плечо, гаронец тут же подскакивает ближе, и Хард до упора всаживает в живот кочевника собственный, вытащенный мгновением раньше кинжал. Тот оседает, изо рта булькает кровь, руками со всей силы вцепляется в ноги Харда. Хард наклоняется, чтобы отцепить руки, в этот же момент над его головой пролетает топор, запущенный снизу.

С бойниц видно собственное войско, раскинувшееся по ту сторону рва. Не задействованы только люди министра торговли, железными травинками рассеяны по земле. Не будь на месте сотника, давно бы сбежали, рассосались по лесам да долинам, затаились на дне. Наследник восседает на лошади, наблюдает за штурмом. Рядом – кособокая фигура прислужника. Арг просился идти с солдатами, Хард проигнорировал. По другую сторону бурлит само бытие. Не проходит минуты, чтобы кого-нибудь не проткнуло, зарезало, придавило. Хард включает себя во всеобщую свалку, пробегает по зажаренным в смоле телам, перепрыгивает выбоины и ямы, крушит топором череп замешкавшегося гаронца, с яростью обрушивается на лучника, снимающего риссенцев сверху, погружает сталь в узкую спину безухого. Топор он подбирает.

Рагон равнодушен. Он весь в чужой крови, но ни секунды не стоит на месте. Шаг – укол – поворот – взмах. Мимо проносится конь без всадника, Рагон отвлекается на него, затем на нового противника, не замечая, что из угла выскакивает еще один гаронец. Сердце Харда пропускает удар. Как бы ни был хорош Рагон, ему конец. Хард даже не успевает подумать, что дала бы ему гибель соперника, как топор уже летит в гаронца. Все в груди Харда холодеет, когда точный удар сражает кочевника, и совершенно невредимый Рагон продолжает свою пляску. Хард готов взреветь.

Глава 8. Хард IV

Совершенно механически он разрубает очередного гаронца в клочья, идет дальше. У одной из башен видит того, кого искал, направляется к вождю. Физическим недугом камаль пользуется как преимуществом, солдаты не успевают понять, как разворачивается, с какой стороны ждать смерти, пластами усеивают каменный пол. Вождь не стоит на месте, постоянно перемещается, словно опасается, что если останется на одном пятачке земли, пятки приварятся к камню. На шкурах два-три пореза, даже не окрашенных красным, по бокам висят кожаные мешочки. Рассмотреть их не позволяют тощие колени гаронца, бьющиеся словно в припадке. Хард не успевает подойти ближе, вождь бросает в него один из комьев, тот падает, ударившись о пластину, и вдруг распускается. Из него прорастают шипастые стебли, облепляют лодыжки, ползут выше. Точки, где шипы протыкают кожу, мгновенно немеют, Хард падает на колени, стебли стягиваются вокруг него, сдавливая грудь, ища живую плоть. Тотчас рядом возникает камаль, заносит нож. Хард успевает полоснуть того по истеричным коленям, вождь охает, отступает, в Харда летит еще один мешок. Упав, тот мгновенно начинает собирать вокруг себя каменную пыль, мелкие частицы, камни, завихривая их вокруг Харда. В промежутках вихря Хард видит приближающегося камаля, боковым зрением – бегущего Дакруха, но командир слишком далеко, не успеет. Собрав все силы, Хард переваливается через стену, летит в ров.

Полет недолог. Хард со всей силы ударяется о воду, идет ко дну. Рой камней, столкнувшись с жидкой средой, наконец, утихает. Остается выдрать с себя чертовы веревки и вынырнуть, однако стебли не поддаются. Хард напрягает руки, веревки тут же обнимают их, привязывают к туловищу. К ногам возвращается чувствительность, немота проходит, но теперь накатывает боль. В легких заканчивается воздух, и Хард начинает терять самообладание. Утонуть в канале слишком недостойно, семья покроется позором на десять поколений вперед, его имя станет родовым проклятием. От нехватки кислорода голова готова лопнуть. Хард отталкивается от дна, выныривает на поверхность, глотает воздуха, но вооружение уже тянет его вниз. Погружается в мутную, дурно пахнущую воду, пытается вытащить кинжал. Шипы тут же вонзаются в ладони, кинжал выскальзывает, но, извернувшись, Хард успевает цапнуть его в падении. Стебли перерезаются тяжело, самые крупные из них уже окостенели, свившись спиралью, молодые поддаются легче. Еще несколько раз Хард подпрыгивал, загружался кислородом, и принимался за работу. Кинжал затупился, молодняк каменел, но Харду удалось прорезать в скорлупе дверцу и выдраться наружу, однако доспехи уже не давали вынырнуть. Когда его труп обнаружат, отцу и сестре сообщат, что он оступился, упал в ров, наглотался воды и утонул. Хард не мог этого допустить. Он попытался избавиться от доспехов, но осознав, что умрет скорее, чем сумеет снять их сам, взобрался на заточившую его скорлупу. Пару минут он просто дышал и унимал сердцебиение, опасаясь сделать хоть шаг, затем огляделся. Впереди – желтая выжженная солнцем степь, значит, он у северной стены, до которой ближе, чем до берега. Наверху до сих пор звуки боя, но какие-то отдаленные, людей нет. Хард пытался придумать, как дотянуться до суши, но здесь ни моста, ни перехода, ни глыб. Багровея от унижения за циркачества, принялся катить ногами скорлупу по дну. То окунаясь, то нащупывая костяк, он докатился до расстояния прыжка, оттолкнулся, бросился грудью на наст, разделяющий основание крепости от воды. Не передохнув, двинулся в обход, вжимаясь в стену. Когда добрался до бреши, оставленной тараном, просто кипел от злости. Взял меч мертвеца и с яростью присоединился к битве.

Перевес был на стороне солдат, но гаронцы не сдавались. Крутились тут и там, честному бою предпочитали грязные приемы, на манер своего вождя. Хард понял, что стало бы с ним, когда заметил солдата в подобной скорлупе. Он оказался запеленат ими как младенец, и насквозь проткнут длинными выростами. Один шип входил в скулу и выходил под челюстью.

По следу из распустившихся спор Хард выходит на самого камаля. Тот еще жив, сыплет своей отравой во все стороны. Справа через кольцо защитников к нему пытается пробиться Рагон. Хард спешит.

Увидев Харда, камаль на миг застывает. Хард пользуется этим, чтобы подобраться поближе. Вождь реагирует, мечет дождь из семян, Хард укрывается за щитом, но комья находят его и там. Все вокруг распускается, пищит, сопит, перебирает когтями и лапами, обнажает клыки. Рагон приближается, его глаза горят. Хард перебарывает желание запустить в него одну из мелких тварей, подбирается уже по черепам. Камаль пятится, его руки ложатся на пазуху, но мешочков там больше нет. Он обвивает гибкой конечностью рукоять топора и бросается на Харда. Хард не ожидал от худого кочевника такой силы, едва успевает выставить для защиты меч. Он устал, поэтому пока остается лишь отражать натиск и ждать подходящего момента. Рагон, наконец, пробивается, поэтому Хард атакует. Серию выпадов гаронец отражает, атакует сам, но силы его убывают с каждым взмахом. Он быстро выдыхается, словно кто вытягивает из него энергию. Твари еще копошатся, и до Харда доходит:

- Топчи! – кричит он Рагону.

Глава 8. Хард V

Тот резко останавливается, почти тут же начинает крошить порожденья степи, поднимается гвалт, камаль кричит, Хард наседает. В последнем рывке вождь достает Харда топором, но все кончено. Со стороны кажется, что они обнимаются. Несколько секунд они еще поддерживают друг друга, затем камаль медленно опускается, увлекая за собой Харда. Хард с трудом вытаскивает из осевшего тела меч, тяжело встает.

Замолкли последние звуки боя. Штурм окончен, Дымрок взят.

На влажном темном песке сидит Ох. Кузнец покрыт кровью и мозгами с головы до ног, рядом – груда тел с расколотыми черепами: сдавливал головы голыми руками. У главных ворот стоит Круг. Он устало отдает распоряжения, оглядывается, оценивая потери. Ранен, но улыбается Харду. Хард кивает в ответ. Солдаты добивают тяжелораненых, складывают тела в повозки, чтобы потом сжечь. Кто-то ходит по домам, проверяя, живы ли жители. Кругом – трупы. Уткнулся лицом в камень рыжий Гор, сотник Рагона. Рядом с башней лежит Дакрух, сражавшийся с вождем. Хард опознал его только по мундиру, лица у бывшего командира нет. Хард проверяет, живы ли свои. Потерял одного сотника, нескольких солдат, еще четверо ранены, но не смертельно, подсчитывают потери. Вечером похоронят своих, отмоются от пота, крови и грязи, перетянут потуже раны, поднимут чарки за погибших, а наутро отправятся в обратный путь. С мрачным удовлетворением Хард подумал о том, что из пахарей уцелели все, даже кузнец. Не видать им обещанных принцем сребрянок.

Наследник тем временем въехал в Дымрок. Белогривый конь деликатно перебирал тонкими ногами, осторожно обходя убитых, фыркая из-за металлического запаха. На лице принца ужас и отвращенье, но упрямо едет вперед. По традиции должен произнести триумфальную речь в честь возвращения крепости, но губы плотно сжаты. Хард выходит вперед, бухается на колени.

- Ваше Высочество, ценой своих жизней мы отбили Дымрок и показали поганым степнякам, что значит посягать на великий и могущественный Риссен. Позвольте от имени всего войска преподнести вам дар в знак преданности и восхищения вашим умом, придумавшим и осуществившим план захвата.

Хард поднимает перед собравшимися в круг воинами отсеченную голову камаля. Тот пучит на солдат остекленевшие глаза, клацает. Арг подскакивает, с поклоном принимает голову, отбегает к наследнику, подносит на руках. Принц, не глядя на подношение, отвечает.

- Благодарю.

Хард со всей силы гаркает:

- Слава Риссену! Слава Его Высочеству принцу Лисвальду!

- Слава Его Высочеству! – присоединяется хор глоток.

Принц кивает, разворачивает скакуна.

Хард смывает с себя грязь. Вода из ручья холодит кожу, снимает боль. Пучком сухих трав убирает вонь гнилого рва. Его зацепили в нескольких местах, самая серьезная рана – на плече. Скрупулезно ее очищает. Засыпает в дыру желтого порошка, пытается самостоятельно перевязать, но сделать это одной рукой нелегко.

В лагере идут последние приготовления. Хоронят мертвых, произносят речи. Опустошить Дымрок Рагон не позволил, поэтому торжественный пир отменяется. Завтра домой. Никаких больше солончаков и треклятых лесов. Хард будет голосовать за то, чтобы подняться вверх по Грубу, затем спуститься по Сонной почти до самого Амшера. Следует отправить сообщение отцу. Хард не смог найти тишари накануне битвы, все светляки в этих краях были выведены прожорливыми птицами, надо найти что-то такое же безмозглое, что согласилось бы ради пары слов преодолеть полстраны. Зато Рагон получает известия и здесь.

Из-за деревьев бесшумно скользнул Круг, молча сел рядом. Хард ждал. Сразу после штурма Круг исчез, отправился проведать местных, предлагать помощь. Раймонд всегда считал, что из всех командиров Круг был самым сердечным.

- Для тебя, друг мой, сражение заканчивается с последним ударом меча, - говорил он Харду, - он же всегда идет дальше.

- Ну?

Круг горько улыбнулся.

- Они просто хотели жить.

- Все хотят.

- В степях нечего есть. Кланы нападают друг на друга, бьются за воду. Они пришли сюда, чтобы выжить. Жители впустили их сами.

- Зачем тогда сообщили нам?

- В Амшере все равно бы стало известно о том, что в нашей крепости кормятся степняки. Мужчины клана спрятали в городе своих женщин и детей, сами взялись за оружие. Они защищались для вида, Хард, чтобы мы пощадили их род.

- Когда я летел со стены, мне не казалось, что они бьются понарошку.

- Ты видел, как они бились? Один-два удара, никаких мучений, быстрая смерть. Они проявляли к нам милосердие, а мы…

- Слишком много думаешь. Они получили то, что хотели. Их жены и выводки останутся в Дымроке, никто не станет их искать. Теперь уж ничего не изменить. Завтра выдвигаемся обратно. Приедешь в Амшер с триумфом.

- Иногда я тебе завидую.

- Ты? Мне? – Хард округлил глаза. – Чему?

Круг не ответил. Выхватил меч, приставил его к горлу вывалившегося Арга.

- Его Высочество принц Лисвальд просит командиров собраться, - сообщил прислужник. – Кажется, господину Рагону есть что сказать.

- Новости из столицы?

- Мне не сообщили.

Они вернулись в лагерь, не переодеваясь, зашли к наследнику. Новость, преподнесенная командиром, окатила ушатом ледяной воды.

- Сария пересекла наши границы. Мы отправляемся на войну.

Глава 9. Амааль I

Которую ночь министра финансов терзала бессонница. Зыбкая реальность не позволяла забыться, беспокойные мысли накатывали одна за другой, ни на миг не оставляя в покое, и Амааль бродил из комнаты в комнату, прислушиваясь к безмятежному дыханию спящих. Тихо скрипнули половицы, пискнула мышь. Крепкому сну слуг можно позавидовать. Счастливые соломенные головы, забитые мелочами, дурные мысли – не их удел. Под дверью комнаты Коэн – светлая полоска. И ей нет покоя.

Тишина давит. Наползает со всех углов, окружает, не дает отвлечься. Министр выходит во двор.

От Харда никаких вестей. О том, что штурм завершен и армия собирается на юг для слияния с войском генерала Маловера, Амааль услышал на совете министров от первого советника. Тот нашел способ связаться с сыном. Деталей нет, все в общих чертах. После совета министр финансов заметил, как к Самааху с поклонами пробирается личный слуга Ее Величества. Оба отошли в сторону, затем исчезли. Амааль не сомневался, о чем будет предстоящий разговор: едва ли королеву интересовали подробности захвата Дымрока.

По ногам министра поднимается холод. Некоторое время Амааль бессмысленно смотрит вниз, шевелит быстро коченеющими пальцами. Такая чувствительность кажется ему забавной. Он поднимает косточки вверх, растопыривает веером, сжимает до боли, до побеления, распускает. Пытается поднять каждый палец по отдельности, встает на пятки, перекатывается на цыпочки. Рассердившись на себя за детское поведение, запахивается в платье и возвращается к себе просматривать бумаги.

С утра первым делом отправляет в министерство посыльного с запиской, сам собирается в провинцию. Коэн возражает.

- Это может быть опасно, отец, оставайтесь со мной, не уезжайте.

- Это наши люди, Коэн, мы не можем их бросить. Нельзя оставлять их на перепутье, мы несем за них ответственность. Ты должна это понимать, милая.

- В этом случае возьмите побольше охраны. Так мне стало бы хоть немного спокойней.

Рахман взывает к своим, пытается уговорить их вернуться, не поддаваться на провокации пришлых. В ответ они сжигают его хранилища. Да, лишняя охрана не помешает.

Моросит мелкий дождь, земля под копытами коней разъезжается в стороны, обнажая прячущихся под ней червей. Воздух дрожит, обдавая кислыми вдохами, значит, кашрики опять выбрались на берег, бродят по равнинам, сжигая тонкие легкие. Амааль дышит полной грудью. Он и не знал, как скучал по свободе там, за городскими стенами. При виде одиноко стоящего дерева внутри что-то сжимается. Оглянувшись на своих спутников, произносит слова молитвы. Просьбы о благословении ложатся на язык легко, и к мысленному его голосу присоединяется голос его матери, молящийся вместе с ним. Нутро отдает теплом – услышали.

Они едут мимо подводы с крестьянами. Лошади нет, вместо нее в хомут впрягся низкий коренастый мужик в мокром тулупе. Широкая полуседая борода, крупный нос, большие густые брови – все пахари на одно лицо. На телеге – пожитки, накрытые от дождя тряпьем. Сбоку, вытянув короткие ноги, полусидит сухая старуха. Птичья ее лапа вцепилась в кучу вещей, не дает сползти. Позади плетутся две женщины, пожилая и помладше, рядом с ними – шестеро ребятишек. Самого маленького мать устало держит на руках, остальные, спотыкаясь, бредут сами. Восседающего на хорошей лошади министра провожают взглядами исподлобья. Амааль и готов бы остановиться, помочь, но сколько таких у себя?

До провинции Рахмана еще несколько часов. Министр юстиции там, Амааль заедет к нему по пути, узнает последние новости, поделится свежими из столицы. Перед отъездом Амааль заехал к Юну, Рахману будет интересно услышать, что узнал от старика. Новость о восстании до Амшера еще не добралась, но, зная первого советника, можно быть уверенным – скоро об этом заговорят на всех углах.

У благоухающей еловой чащи свернули направо, на земли Рахмана. Хозяин встретил их лично.

- Какие новости? – спросил Амааль.

- Частью вернулись сами, в основном те, у кого большие семьи и много детей. Некоторые бродят по окрестностям, нападают на другие селенья. Мы пытаемся их найти. Большая часть организованно скрылась. Оставшиеся говорят, здесь был чужак.

- Были какие-нибудь требования?

- Никаких. Он просто собрал их и ушел.

- Первый советник?

- Уверен, его рук дело. Мне нужны доказательства, с ними я смогу привести его на Судный двор.

- Я предоставлю их вам. Господин Самаах еще не на столько доверяет господину Юну, чтобы посвящать его в свои планы, но просил его помощи.

То была унылая дорога. Вымершие дома косились черными провалами окон, за которыми не болтался огонек. Во дворах не мяучет, не блеет, ни мычит скотина. Раз за углом мелькнуло и тут же пропало испуганное лицо. Амааль первым прервал тягостное молчание.

- Мне очень жаль вашего командира, господин Рахман. В последний раз, когда мы с Хардом сумели связаться, Хард описал его как достойного солдата.

Ложь. Хард, занятый принцем и Рагоном, обращал на нового командира ровно столько внимания, сколько того требовали общие собрания, но говорить об этом министру юстиции в высшей степени неразумно.

- Сочувствую, что отменилась свадьба вашей дочери, - отозвался Рахман.

- Перенеслась, не отменилась, - уточнил министр.

У границы своих владений Рахман распрощался с Амаалем, повернул коня обратно.

Амааль не знал, что ему делать, если взбунтуют и его крестьяне. Их с Рахманом провинции находились рядом, по соседству, в стороне от владений остальных министров. Неудивительно, что Самаах начал действовать отсюда. На юге разгорелась война, все ресурсы страны уйдут на нее, на подавление восстания уже не останется сил, и тогда междоусобицы и распри раздерут Риссен в клочья. Надо дать крестьянам то, чего они хотят.

С этой мыслью он спешился у дома выбранного старосты. Тот спешно вышел на крыльцо, уже полностью одетый, сошел к группе поджидавших его односельчан. Увидел Амааля, поклонился. Остальные согнулись за ним.

- Карх, - приветствовал его министр.

- Вот уж не думали, что вы наведаетесь к нам, господин, - настороженно отозвался старик.

Амааль давно и прочно ассоциировался у них с налогами, хоть и не собирал их лично. Хард – с военными сборами. Взгляды крестьян прикипели к охране.

- Я привез новости из Дымрока.

Тотчас шебуршание, невесть откуда вытолкнулись старухи.

- Крепость взята.

- Значит, они возвращаются? Когда будут дома? А Соха? Как там Соха? Сын у него. А скоро ли? Какие потери? Лишь бы живой. Нет кормильца. Что же делать? С голоду помирать? Муки больше нет. Что есть? Как…

- Они не едут домой, - врезался в разноголосицу министр, - пока. Сария объявила Риссену войну, и как истинные патриоты ваши сыновья и мужья встанут под знамена своей страны…

Его перебили. Завыли, закудахтали, заплакали женщины, потянули к министру руки, будто мог что-то сделать, оглушили воплями. Он смолк, давая горю выплакаться.

- Ти-ихо! – крикнул Карх.

Мгновенно разом заткнулись. Сразу три его сына служили под началом Харда.

Глава 9. Амааль II

- Разошлись все по домам! Если нет работы, так счас найду. А ну марш!..

Нехотя, один за другим сельчане разошлись. Дождавшись, когда опустеют улицы, Карх негромко сказал:

- Мак сегодня поймал пришлого. Мы как раз шли его допрашивать.

Глаза Амааля округлились. Он обещал Рахману доказательства, но так быстро?.. Вместе они двинулись к дому Мака. Тот запер незваного гостя в сарае.

- Пытался баламутить умы, - сообщил по дороге Карх, - бумаг при себе не имел. Говорил складно, не по-нашему. Сказывал…

Амбар был пуст. Дверь, подпертая вилами, на месте, зато на задней стене не хватает двух досок.

- Дурень, - обругал хозяина староста, - не мог его связать?

- Так я и связал… Вон… - в углу, на стоге соломы – обрывки веревки, рядом лежит коса.

Староста сплюнул. Амааль пустил по следам двух стражников.

- Бесполезно, - помрачнел Карх, - тут за полем река, по ней и стек. Теперь его не сыщешь.

Ждали вестей в облупившемся доме Карха. Скрипучее, давно не правленое крыльцо. Неплотная, обитая войлоком дверь. Кислый запах, едкий черный дым, разъедающий глаза. Из обстановки - лишь печь, стол да лавки. Слева от входа на грубо стесанном стуле – таз да кувшин с водой. Амааль ударился головой о притолоку, дальше передвигался осторожно. Сел на лавку, из-за печи тут же высунулась лупоглазая мелочь, вытаращились на одежду гостя. Староста согнал их с насиженного места, велел помочь матери во дворе. Один за другим острые колени и локти, толкаясь и пихаясь, слезли с печи, накинули тулупы, вышли, до последнего не спуская с министра блестящих выпученных глаз.

Карх сел напротив гостя.

- Сказывал, - продолжил прерванный разговор, - что люди поумнее уже восстали.

Воцарилось молчание. Оба изучали друг друга. Амааль мог бы сказать, что это чушь, что восстание – байки смутьяна, но до соседей рукой подать, а там – запустенье. Министр тщательно обдумал свой ответ.

- Это не восстание. Из соседней провинции крестьяне ушли без предупреждения, да и то некоторые вскорости, образумившись, вернулись. Вот и все.

- Куда же ушли?

- Это пока неизвестно. Но, осознав, какую совершили ошибку, они непременно повернут к своим домам.

- Поэтому вы и здесь, - заключил Карх, - посмотреть, не ушли ли мы.

- Да, - не стал отпираться министр.

- Мы отдали вам своих детей, господин, и мы будем здесь, когда вы станете их возвращать.

Вернулись стражники. У берега нашли кровавые обноски.

- Кашрики сожрали, - сказал староста, - в последнее время житья от них нет. Чуть дождь, так и вылазят на сушу.

Амааль оставил двоих в селе, на случай, если появятся беглые крестьяне. Пообещал прислать еще людей, возвести плетни от мокрых хищников, тронулся в обратный путь. К ночи добрался до дома.

С юга стали приходить донесения о первых сражениях. Хард еще был только в пути в Каборр, поэтому Амааль сосредоточился на вновь прибывших ремесленниках. Не давая им даже прийти в себя после долгой поездки, отправился с ними к Скалистым горам. Те обнюхали, облизали, поковыряли бурую почву, заключили – залежи есть. Министр достал средства, и работа закипела. Массово валились деревья, обтесывались бревна, складывались деревни, появлялись первые очертания домн. До конечного результата еще далеко, немало придется внести еще серебра, прежде чем появится первое изделие, но одной проблемой у министра стало меньше.

В министерстве царил переполох. В кабинет Амааля то и дело прорывались с прошениями, указами, петициями. Войску требовалось дополнительное вооружение, последняя отправленная порция хлеба оказалась испорченной, запасы продовольствия подходили к концу, требовалось теплое сукно. В этот момент кстати подошли купцы из далеких стран, предлагали товары в кредит. Ужаленный министр изворачивался как мог, но стоило заткнуть одну дыру, как прорывалась вторая, и третья, и четвертая, и вновь приходилось конфисковать имения, вводить новые пошлины, нападать на неприкосновенных ярочников.

Принц возвращался в Амшер. На этом настояла Ее Величество. Король не стал перечить. До приезда наследника в столицу Амааль нанес визит Юну.

- Слухи о восстании разносятся по улицам с быстротой, свидетельствующей о множестве распускающих их уст, и мы оба знаем, кто заставляет те уста шевелиться. Вам известны его замыслы, господин Юн, так приоткройте же их Судному двору.

- Боюсь, господин Амааль, вы возложили на меня слишком высокие ожиданья, которых мне не оправдать. Замыслы первого советника остаются для меня такой же загадкой, как и для вас.

- Господин Самаах обращался к вам за помощью, о чем же он просил?

- Просьба его была столь низкой и недоброй, что я в ней отказал.

- Вы заставляете меня дрожать от нетерпения.

- Которое так свойственно молодым? – засмеялись глаза Юна. – Но увы, мое сердце и моя душа слишком преданы короне, чтобы очернить ее преемника.

- Очернить преемника?

- Двери моего дома открыты всем сословиям, неважно, сапожник это или дворянин – лишь бы имел дельные мысли и умел ими делиться. Господин Самаах надеялся использовать это в своих целях – вложить в мое уста то, что через них прошло бы через ворота и настроило бы против принца весь народ. Но должен признать, господин Амааль, ваш сын поступил очень продуманно.

- Хард? Что он сделал?

- Так он не рассказал? Скромность – одна из главных добродетелей мужчины, вы должны гордиться своим сыном. После тяжелейшей битвы, унесшей множество жизней, Хард преподнес Его Высочеству голову вождя. Если только вы мне дозволите, я мог бы обернуть это в нашу пользу, использовав метод господина Самааха.

О голове вождя Амааль услышал впервые.

- Я был бы вам весьма признателен. Но, господин Юн, своим отказом господину Самааху, вы ставите ваш с ним «союз» под угрозу. Нельзя допустить, чтобы он от вас отвернулся. Вновь сблизившись с ним, вы могли бы достать необходимые доказательства для господина Рахмана.

Министру финансов не нравится такое положение дел, когда о действиях его собственного сына врагам и союзникам известно больше, чем ему самому. Вместе с тем поднялось негодование на Харда – неужели нельзя было найти хоть одного вестника и держать отца в курсе событий? Неужели мальчишка не понимает, насколько опасная сейчас ведется игра вокруг престола? Амааль кипел от негодования. Словно чувствуя его настроение, Хард, наконец, прислал весточку, но ее содержимое вывело министра из колеи: наследник не собирался возвращаться. Вместе с войском Рагона он присоединится к генералу Маловеру и примет непосредственное участие в войне. Министр не знал, как преподнести эту весть во дворце, но ему и не пришлось.

- Вы обещали мне! Вы обещали, что вернете моего сына в целости и сохранности! – сами своды зала получали удовольствие, смакуя голос Ее Величества. Амааль не замечал за ними такой страсти ни к королю, ни к первому советнику. – Немедленно верните его обратно!

Министр дождался, пока стихнут гневные стоны.

Глава 9. Амааль III

- Боюсь, остаться было выбором Его Высочества принца Лисвальда. Ни я, ни Хард не склоняли наследника к подобному решением – для поднятия репутации принца было достаточно осады Дымрока.

- Я не могу поверить в то, что это решение Лисвальд принял сам. Что вы сделали с моим мальчиком, что он добровольно отправился на войну?! Он, который боялся одного вида крови?! Я отдала вам на растерзание Раймонда, с меня достаточно! Если вы не вернете моего сына, я сама отправлюсь за ним!

- И навсегда впишете его в историю как короля Лисвальда Трусливого!

При условии, что он вообще наденет корону.

Оба замолчали так резко, что эхо растерялось. Прямо на глазах Амааля рассерженная мать вдруг превратилась в королеву. Метаморфоза быстрая и пугающая.

- Ведь ваша дочь, господин министр, еще не замужем?

- Коэн помолвлена. Ее жених, Пагур из рода Малейнов, сейчас на войне.

- Пусть бережет себя. Негоже будет, если свадьба расстроится из-за его гибели. Впрочем, даже в этом случае ваша дочь не останется без догляда. Макрун то и дело жалуется, как ему тяжко без жены.

Умом Амааль понимал королеву, но в душе просто клокотал от гнева.

- Я убью Коэн сам, но ваш шут ее не получит.

- Если Лисвальд не вернется ко мне, я лично вложу в ваши руки нож.

Министр финансов потерял всякий покой – положение в Риссене ухудшалось с каждым часом. Ввели дополнительный патруль, появился запрет собираться в общественных местах в группы более, чем по трое. Исходили съестные припасы. Крестьяне собрали урожай, но большую его часть отложили на засев на будущий год. Пустели торговые ряды, взлетали цены. Над Амшером навис стойкий запах нищеты и голода. Прибавилось попрошаек – хватали прохожих за рукава, клянчили медяк, разлетались в разные стороны при виде патрульных. Несмотря на усиленный контроль, тут и там вспыхивали стычки: ругались торговцы, дрались горожане, выдирали друг другу волосы простолюдинки. Амааль уповал на обозы с зерном, поступающие из Гильдии. О маршруте доставки знали немногие, несколько раз его меняли, выбирали безопасный путь, опасались разбоя. Рудники в Скалистых горах застопорились, Амааль вводил новые налоги, грыз бездействующего министра торговли. На Судном дворе, не прекращая, свистели розги и палки, наказывали воров, мошенников, плутов. Рахман мрачен. В его провинциях пусто, и один за другим пустеют отдельные села и деревни по всему Риссену. Ни один подстрекатель еще не пойман. Отряды вооруженных всадников ищут беглецов день и ночь.

- Вы обещали доказательств, господин Амааль, - твердо сказал Рахман. – Я не могу больше ждать. Еще чуть-чуть – и первого советника будет уже не остановить. Вы знаете, что случится дальше. Он возглавит восстание, свергнет короля и займет его место. И тогда полетят неугодные новой власти головы. Мне нужны доказательства.

- Они у вас будут, господин Рахман, дайте мне немного времени.

И снова Амааль крутился.

- Господин Юн, простите мне мою настойчивость, но ситуация не позволяет ждать. Вам удалось что-нибудь узнать?

- Как вы вовремя, господин Амааль. Не иначе сама судьба нашептала вам на уши прийти. У меня есть новости, которые придутся вам по душе. Мне известна следующая цель первого советника, и, если поторопитесь, сумеете поймать смутьяна по горячим следам.

Рахман выехал тут же, не дожидаясь рассвета. Не в силах ни уснуть, ни ждать в одиночестве, Амааль отправился к Дарокату. Министра образования обнаружил в свитках, прибитых печатями книжных торговцев и городских библиотек. На столе перед министром – выцветшее письмо. Амааль успел заметить красный оттиск перстня в углу прежде, чем Дарокат прикрыл его рукой.

- Это из дворцового хранилища, - подколол Амааль, - они не дают свитки на дом.

- Так сообщите об этом нашему владыке суда и закона, - огрызнулся Дарокат.

- Господин Рахман сейчас занят более важными делами, нежели поимкой библиотечного вора. Если удастся, - Амааль устало опустился в трескучее кресло, - мы покончим с господином первым советником.

- Вы настолько увлеклись битвой с Самаахом, что совершенно забыли о другой напасти. Даже если задавим восстание, нам ни за что не выиграть войны с Сарией.

- Слова не патриота, но предателя.

- Пора признать, мы отстали от них в прогрессе. Наши солдаты истощены голодом, им не в чем воевать. Два-три крупных сражения – и Риссен капитулирует.

- Но, видно, в этих бумажках сказано, как победить.

- Вы недооцениваете их силу.

- Так просветите меня.

- Если найду то, что ищу, мы получим союзника настолько могущественного, что Сария отступит.

- Раймонд погиб, когда искал сторонников на стороне. Хотите сказать, вам удастся то, что не получилось у него?

- Я не собираюсь заходить так далеко и напоминать неотесанным дикарям условия столетнего военного сотрудничества. Я нашел союзника поближе. Кнотт.

Амааль хмыкнул.

- Совершенно случайно я обнаружил старое письмо, адресованное королю Галларту, единственное письмо, когда-либо отправленное из Кнотта в Риссен, из одних царских рук в другие. Однако это вовсе не изъявление дружеской привязанности. Царь Эмиргем в самых гневных выражениях отрицает причастие своего сына к похищению принцессы Ладары. Он утверждает, что именно Ладара вскружила голову Ктуру и побудила его бежать. Вы понимаете, что это значит?

- Двое отпрысков из королевских семейств пропали. Что с того?

- Не просто двое отпрысков: сын царя Кнотта и дочь короля Риссена! Это может стать нитью, которая свяжет нас с Кноттом!

- Вы хотите заставить их объявить войну Сарии, помахав под их носом письмом, подлинность которого вызывает сомнения даже у меня?

- Это письмо подлинно, уверяю вас! Любой придворный опознает печать царя Эмиргема. В любом случае, двое влюбленных сбежали. Я перебрал летописи Риссена, но не нашел ни одного упоминания о принцессе Ладаре – ее имя вычеркнули из древа. Если бы мы только нашли одного из их потомков, мы могли бы обратить это в нашу пользу.

- Вы впустую тратите свое время, господин Дарокат, - сказал Амааль.

Внезапно вся окружающая обстановка стала тяготить министра. Душный воздух, пропитанный запахами старины, сумасшествия и пыли, застрял в горле. Старая мебель сдавила в хватких объятиях. Со всех полок взирали книги, из которых раздавались пустые голоса их ушедших из жизни составителей. Даже Дарокат казался неживым – скелетом, обернутым пергаментной кожей. Все в этой библиотеке было настолько мертво, что сердце министра, подчиняясь ритму смерти, стало замедляться. Амааль сбросил с себя оцепенение, встал, попрощался с живым мертвецом и отбыл.

В одну из холодных ночей тихо и мирно ушел из жизни министр торговли господин Ан. Так же тихо и мирно его супруга предала тело земле, мгновенно о том забыв. Горе госпожи Ан оказалось скоротечным, и если преданность мужу не была ее сильной стороной, он мог утешиться ее преданностью к их общей любви – утолению насущного аппетита.

Тайно, окольными путями вернулся в Амшер после охоты Рахман, обосновался в тюрьме. Амааль сходил к нему раз.

Глава 9. Амааль IV

- Сознался почти во всем, - с мрачной удовлетворенностью сказал Рахман. – Клянется, что самого советника в жизни не видел, но мы это исправим…

Министр финансов покидал Рахмана в крайне раздробленном состоянии. В глазах наместника, освещенных светом тюремных факелов, Амаалю на мгновение почудился тот же блеск, что сжирал живьем Дароката.

Амшер неистовствовал. Контролировать его становилось все трудней. Распустились, расчесались языки, тут и там сколачивались местные банды. В ночь смерти Ана произошло первое нападение на дом зажиточного горожанина. Вытащили все драгоценности, выволокли, искупали в нечистотах женщин, палками взбили мягкий живот хозяина. Рахман хватал всех подряд, чинил расправы прямо на улице, но стоило толпе сомкнуться за его спиной, как банды сколачивались заново. Больше всего Амааль беспокоился за Коэн. Его тревога достигла того уровня, что ценой скрываемой правды он решил выслать ее из города.

- Послушай, принцесса, я хочу, чтобы ты покинула город. Пребывать в Амшере больше не безопасно...

- Отец, как я могу оставить вас…

- Тебе придется. Послушай, пребывать в Амшере больше не безопасно, со дня на день городские ворота закроются для всех, включая придворных. Провинции кишат беглыми крестьянами, но есть одно место, где тебя всегда будут рады видеть.

- Отец?

- Это место далеко от Амшера. Я родился и провел там несколько лет своей жизни, затем ушел, но там помнят меня и примут мою дочь. Ты можешь на них положиться, Коэн, они тебя укроют. Ты, безусловно, слышала о них, и, возможно, не самое лучшее, но какими бы странными и страшными они тебе не казались, помни – мы одни из них.

- О ком вы говорите, отец? Я не понимаю…

У ворот дома их ждал первый советник. Тепло улыбнулся Коэн, кивнул опешившему министру.

- У тебя не осталось больше людей. Мои солдаты ее проводят, они знают дорогу. Тебя ждет большое потрясение, дитя.

Когда окруженные воинами Коэн и ее служанка скрылись из виду, министр спросил:

- Как вы узнали?

- Что ты решишь уберечь дочь? Так поступил бы любой отец. Почему решил помочь? Она мне дорога. И потом – Рагон бы мне не простил, если бы я не принял участие в ее жизни.

- Это не сделает пропасть между нами меньше.

- Нет.

- Рахман вышел на вас, - сказал министр и ужаснулся.

Первый советник засмеялся.

- Не переживай за меня. Продолжай делать свое дело. У тебя хорошо получается.

- Мне вас не хватает.

- Я знаю. Но ты не должен останавливаться сейчас, не имеешь права. Иначе твое поражение покроет позором меня как твоего учителя.

Никогда еще слова советника не были так священны для министра.

- Мне нужно идти, - вздохнул Самаах. – У меня еще осталось одно дело.

Какое это было дело, Амааль узнал некоторое время спустя. Стоял один из редких безмятежных дней. Сквозь хмурые тучи пробилось солнце, осветило, согрело стылые тела, заострившиеся лица. Приветливее заиграли краски на домах и улицах, исчезли серые тени, смягчились резкие контуры. Движение вялое, ползали осенними мухами, ящерками вбирали тепло. На главной площади царила грызня – там раздавали продовольствие из дворцовых запасов. Исчезнет завтра светило – и такой же хаос воцарится во всем городе, но сейчас – благословенное время тишины.

После тяжелого мучительного собрания министр финансов обсуждал вместе с Садором совместный проект – торговое предложение мирасцам. По идее участвовать в нем должен был и Карояк, представляющий теперь министерство торговли, но по молчаливому уговору обоих министров было решено исключить его из процесса и представить в министерстве уже готовый проект. Садор предлагал принять помощь мирасцев в работе на рудниках за предоставление дальнейших скидок в готовом продукте. Министр финансов соглашался со всем, кроме дозволения мирасцам работать на горнах – за этот секрет было уплачено немало, - и за размер последующих скидок – добыча железа – дело хлопотное и затратное. В разгар взаимоуступок их прервали.

- Зерно, господин Амааль, - пучил глаза чиновник, - напали на обозы с зерном.

Министра вынесло из кабинета. Забыв всю степенность, приличествующую высокому сану, Амааль оседлал коня и помчался вскачь, давя зевак.

Обозы из Гильдии были в двух днях пути от столицы. С их помощью министр рассчитывал пережить зиму, а там должна была подойти вторая партия, из-за которой он торговался до потери пульса. Пропало, все пропало. Продуманный до мелочей маршрут, тщательно подобранная охрана, тысячи ждущих людей.

Стража перебита. Ломаными куклами валяются вдоль удаленных дорог, выживших нет. У одного из груди торчат вилы. Другому чем-то острым снесли полголовы. Покоятся в одном исподнем, босоногие. На боку лежит один разбитый обоз. Внутри – пусто, вынесли все подчистую. Увели лошадей. Амааль в ярости. Попадись сейчас кто, задушил бы голыми руками. Тяжелым взглядом обводит патруль.

- Найти. Пятьдесят обозов не могли уйти далеко. Нелегко спрятать. Найти. Или убью.

В горле клокочет от ярости. Он разворачивает коня, возвращается в город. Дело рук советника, Амааль уверен. Как уверен и в том, что если Рахман не заставит подстрекателя говорить, это сделает он. Однако, и в Судном дворе сумятица. Еще на подходе Амааль слышит рыки министра юстиции. Прыгают по стенам отблески факелов. Застывшая грязь размолота в крошево – столько по ней топтались. Никем не остановленный, министр юстиции входит в тюрьму, идет в дальний ее конец. Его встречает бешеный взгляд Рахмана – за деревянной решеткой покачивается вздернутое тело подстрекателя.

Глава 10. Карим I

Карим сладко зевнул и потянулся. Мышцы приятно напряглись, вытянулись, расслабились. Миг – готов хоть пешком обойти весь мир, пусть и скакали вчера с рассвета до заката. Спали в старом сарае. Чем ближе к столице Кнотта, тем сложнее находить на ночь пристанища. Провожают подозрительными взглядами. Ночевать во дворы и амбары впускают неохотно. Кариму включает все свое обаяние, чтобы достать еды.

Справа от него сопят оба. Карима больше не опасаются, костров на ночь не разводят, но это единственные изменения. Спешат все так же. Карим привык к постоянному свисту ветра в ушах. Уже сегодня к вечеру планировали пересечь ворота Баль-Гуруша. Карим в предвкушении. Он увидит столицу!..

Исчезло все привычное, что было в Бараде: ни коготников, ни крюколапов, ни звенелок. Одна, впрочем, каким-то образом все же затесалась в одежду, теперь Карим был в этом уверен, но избавляться от одежды не стал. Он еще не видел на Большой Земле стригачей, достать паутину было негде. Радужная пропала: всю перевел на юнца. Ничего, Карим его еще встретит, три раза спросит. Элементаль не отставал, Карим видел, как тот собирал по дороге души. Карим бы и рад избавиться от настырного горного духа, но тот не внемлет человеческому языку, благодарно и настойчиво прилепился к карме. Много чудес и помимо него. Каких только пейзажей не видывал Карим, по каким только местам не ходили его ноги. Таких картин и таких просторов не увидишь в Бараде, но и барадских больше не встретишь здесь.

Резко встал сутулый. Бесшумно приподнялся, пошел к ручью умываться. Меч, параноик такой, захватил с собой. К пробуждению благородного Карим наскоро приготовил завтрак, блаженно щурился на солнце.

Подкрепились, оседлали лошадей. Последних меняли уже три раза – не выдерживали темпа. Сейчас спутницей Карима была смирная, такая же блаженная кобылка, щурившаяся на солнце и взаимно недолюбливающая сутулого.

Чем ближе к Баль-Гурушу – тем больше селений. Карим с удовольствием чешет языком, оттачивает речь, лучистым взглядом растапливает девичьи сердца. Уши тонко настроены, мимоходом выведывает план местности, составляет маршрут. Только за счет его находчивости и забрались так далеко. Хотя путь был не всегда гладкий и не всегда без казусов. Карим, к примеру, до сих пор с удовольствием вспоминает деревню невидимых.

Вышли на нее по черному дыму, вившемуся из трубы. Как раз было время подыскивать ночлег. Деревня как деревня. Ни Карим, ни его спутники не приметили ничего опасного. Карим спешился у крайнего дома, деликатно постучал в крепкую добротную дверь.

- Кто там? – скрипуче спросила дверь.

- Странники, - весело откликнулся Карим, - спешим в столицу по личному приказу царя. Не соблаговолите ли пустить усталых служителей короны и оказать тем самым стране неоценимую помощь?

- Отчего же не пустить… Дверь открыта.

- Нам бы сначала коней пристроить. В дальней дороге конь – дороже золота.

- Заводи в сарай, все равно пустует.

Карим переступал порог первым, с аппетитом вдохнул уютный запах. Глазами быстро пробежался по простой обстановке – и уж совсем почувствовал себя как дома. Непринужденно вымыл руки, широко расселся на лавке. Сутулый застыл у входа, все бегал глазами, искал хозяев. Благородный снасильничал над спиной.

- Спасибо за гостеприимство, да вознесет вам Ярок за вашу доброту.

- Вознесет он, как же, - ворчливо раздалось от печи, - чего замерли, садитесь, животы, небось, уже к спинам прилипли.

Карим вытянул шею, силясь разглядеть хозяина. Старый голос вроде и рядом, а обладателя не видать. Двое неуклюже присели.

От печи оторвался горшок и поднялся в воздух. Покачивался плавно, словно его кто-то нес: вверх-вниз, вверх-вниз. Карим моргнуть не успел, как сутулый взвился, выхватил оружие, направил на парящую посуду. Карим только открывал рот, когда благородный успел остановить катастрофу:

- Агор!

- Чего развопились? – сказал горшок. – Стариков никогда не видели? А ну-ка опусти меч!

Карим был в восторге. Сама по себе открылась крышка, приземлились на столешницу миски да ложки, встал по центру кувшин, разлилась на три равные части похлебка. Волосы на голове сутулого встали дыбом. Благородный смотрел в пространство, ища хотя бы тень.

- Налетайте, - проворчал воздух.

- Присоединяйтесь и вы к нам, - радушно пригласил Карим, - еды много, вы, верно, ждали кого?

- Дети скоро вернуться должны. Ну ничего, кума, уж должно, накормила, голодными не лягут.

- У детей, стало быть, отрываем? Негоже. Этому, - Карим вылил миску сутулого обратно в горшок, - корочку черствого хлеба – желудком, бедняга, с самого полдня мается. Говорил я ему: «Вымой яблоко, с земли поднятое», но разве ж он послушает? Как дитя малое, все наперекор…

Когда опустели миски, Карим поинтересовался:

- А часто ли к вам гости захаживают, бабушка?

- Да не часто, стоим на отшибе, все стороной обходят. Но будто я тебя где видела… Отчего ж такое знакомое лицо?

- А может, и вправду ранее встречались?

Исчезла печь. Только что стояла на месте, а в следующее мгновенье – нет ее. Стали видны дощатые бревна, лавки с утварью, прихват, что ранее таились за зевом тепла.

- Всю жизнь в хате этой провела, не отлучаясь, значит, это ты сюда захаживал.

Карим спиной почувствовал тяжелый взгляд сутулого, повел, смахивая, лопаткой.

- Ваше великодушие и вашу доброту я бы навек запомнил. Раз не встречались лично, возможно, был кто-то, на меня лицом похожий?

- Может быть, теперь уж и не упомнить… А друзья-то у тебя неразговорчивые, али всегда за них говоришь?

- Благородного ликом господина судьба наделила скромностью и щедростью, того господина и вовсе обидела, а я человек открытый, всегда готов поделиться и радостью, и горем.

Хмыкнул воздух. Испарился стол вместе со всей посудой, оставив на полу отметины от тяжелых ножек.Остались сидеть в кругу за пустым пространством – домик враз стал казаться больше, чем есть. Карим решил, что ложиться на лавку он, пожалуй, не станет.

- Это ничего, если мы останемся здесь? – спросил благородный. – Ваши дети не будут против?

Прямо на глазах Карима растворилась кровля, на подпорки насадилось небо. Лихо подмигнула одноокая звезда, обещая холодную ночь.

- Отчего ж им против быть? Мы гостям всегда рады. Вспомнила.

Трое замерли, ожидая продолжения, но пустота замолчала. Мгновенье спустя покатились. Благородный с сутулым приземлились на ноги, Карим отбил копчик. Вскочил, заозирался. Ни дома, ни деревни. Втроем одиноко стояли на огромном поле без конца и края. Кругом – ни следа, ни человеческого духа, ни запаха дыма. Ладно, хоть лошадей не засосали с собой в неизвестность.

- Ну-с, - улыбнулся Карим, - я за хворостом.

В полдень на горизонте показались очертания Баль-Гуруша. Карим уже видел несколько небольших торговых городков, но ни один из них не шел ни в какое сравнение со столицей. Огромный, пышный, многоуровневый, он ступенька за ступенькой, башня за башней поднимался ввысь, к возвышенности, где венцом всего красовалось пристанище царя. Один только замок был больше Барада. Развевались узкие флаги, слабо мерцал на свету мрамор. За такими стенами народу должно поместиться больше, чем Карим встречал за всю жизнь. Если повезет, ему посчастливится увидеть царя. Пусть Большая земля и не наводнена чудовищами, о которых рассказывала бабка, но уж царь-то точно должен быть особенным.

Глава 10. Карим II

Карим глядит на своих нанимателей. Столица – последний совместный пункт, оттуда их дороги разойдутся. В себе Карим уверен – не пропадет, но нескладные характеры этих двоих натворят дел. Он до сих не знает, что привело их в город, в Кнотт, не знает их полных имен. Едва ли они раскрылись ему больше, чем в первый день знакомства, но и Карим не в претензии.

Дорогу преградило озеро. Причем преградило в прямом смысле. Карим и раньше слышал о кочующих озерах, но видел впервые. Тоненькие струйки тянулись на восток, медленно заполняли выемки, таща за собой потоки потяжелее. Кружились-вертелись захваченные в плен листья, водили с сором да поздними букашками невольные хороводы. Только что пойманные пытались выбраться, но вода держала цепко, вдавливала всем весом в собственное нутро. Плеснула в зеркальном отражении рыба. Расширяясь, ручей плавно перетек в реку, полился к северо-востоку. Кобылка Карима чуть отступила назад, когда влага лизнула ее копыто. Карим наклонился, вглядываясь. Показалось и исчезла кость. Расплавленным металлом озеро перешло дорогу, оставляя за собой испуганные лужицы. Когда основная масса сошла в равнину, промчался пруд. Собрал бьющиеся в истерике лужи, кинулся догонять озеро.

- Поразительно, - восхищенно выдохнул благородный. – Как часто оно кочует?

- Каждый день своего бытия, - ответил Карим, - вливается ненадолго в реки, чтобы восполнить потерянные в дороге запасы, затем вновь пускается в странствие. Говорят, кочующие озера ищут свой утерянный рай.

- Нельзя ли ими управлять? Заставить идти за собой?

Карим рассмеялся.

- Не все, что движется, мой господин, кинется выполнять ваши указы.

Они въехали в Баль-Гуруш незадолго до того, как закрылись ворота. Карим обратился к благородному:

- Вот и конец нашего пути, господин. Поскольку моей главнейшей задачей было сопроводить вас в столицу, вот в этом самом месте я буду считать свой долг исполненным. Но прежде чем настанет горький момент расставанья, от которого мое несчастное сердце готово разорваться от боли, не будете ли вы столь любезны произвести рассчет? Ни в коей мере не поймите меня неправильно, я сопровождал благородных господ вовсе не из-за серебрянок, но эти ничтожные монеты служили бы мне напоминаньем о прекрасных днях, проведенных вместе с человеком, чьи помысли и поступки вызывают одно лишь восхищенье, а щедрая рука навеки привязывает души окружающих безмерной любовью и глубокой привязанностью.

- Порой мне кажется, я знаю, кто ты, - усмехнулся благородный, - но уже в следующее мгновенье ты ставишь меня в тупик. Мне будет не хватать твоих рассказов.

- А мне – ваших внимательных ушей, - бабка всегда велела отвечать комплиментом на комплимент. – Да будет легка ваша дорога и да хранят вас небеса.

К осмотру Баль-Гуруша Карим приступил только утром. С размаху окунулся в городскую жизнь, не пропускал ни одной детали. Все улицы змейками поднимались ввысь, к замку. Чем богаче сословие, тем выше взлетало. Карим начал с нижних уровней. На окраинах селились бедняки. Их прятали подальше от ворот и главных путей. Вдоль изгвазданных улочек словно грибы теснились кособокие хибарки с соломенными крышами. Под кучами зловонного тряпья лежали калеки. Тут же бегали мелкие зверьки с плешивыми шкурками, ныряли в мусор. Детей нет, лишь женщины в латаных платьях да старики. Карим мельком заглянул в одну хибару без дверей: груда чего-то мягкого в углу, очаг из черных камней. Его провожали взглядами. За руки не хватали, милостыни не просили. Карим, впрочем, оставил у развалюхи немного серебрянок.

Ступенью выше мрачная картина чуть развеялась. То был квартал ремесленников, составляющий большую часть Баль-Гуруша. Здесь кипела жизнь, толкались покупатели, кричали зазывалы, прямо по улочкам бегал скот. Карим сунул нос к шляпнику, повертел в руках соломенную шляпу с широкими полями; поискал у толстого аптекаря знакомых трав; позавидовал тому, как проворно мелькают среди веток руки корзинщика; взглянул на товары оружейника; поторговался с шорником. Изучив быт, затесался на городскую площадь.

Архитектура столицы Карима подивила. Слишком приземистые, невысокие строения: искусственно созданная возвышенность не выдерживала веса зданий, проседала вниз. Оконца маленькие, в некоторые не высунешь и головы. Крепкие, плотно подогнанные двери, высокие пороги. Кое-где мощные стены скудно украшены вьющимися растениями, оттого выглядят как свиньи в сбруе. У Карима возникло ощущение, что каждый момент тут готовятся к защите, опасаются нападения, но нет – заигрывают горожанки, носятся чумазые мальчишки, путаются под ногами куры. Тут и там порхают обрывки пестрых разговоров. Карим притягивается к ним.

- … опять мусор на мой забор вылила…

- … каждый день в новом платье…

- … сколько ни белись – все одно чернявка…

- … царска-то дочь…

- … говорят, ко двору…

- … из тюрьмы сбежали…

- … Эй, малой!

Карим вскинул брови, оглянулся на оклик. Прямо во дворе одного из домов сидел за станком ткач. По добродушному круглому лицу градом катился пот, хотя погода и нежаркая, влажная русая борода заплетена в косу, безрукавка не дает разойтись телесам. Карим подошел ближе.

- Уж не меня ли окликали, многоуважаемый господин?

- Тебя, тебя… Что же это за ткань, брат, такая? Никогда не видывал.

Карим перевел взгляд на паутину.

- И крой такой необычный… Таких уже давно не шьют. Это откуда ж ты, брат, такой явился?

- Издалека, с самых окраин Кнотта, прошел полстраны, чтобы повидать столицу. Крой этот моих рук дело, у нас мастеров нет, каждый шьет как может, а ткань эта из овечьей шерсти, что водится только у нас.

- Надо же, на шерсть совсем не похожа… Легкая такая… Сколько возьмешь? За ткань, говорю, сколько просишь?

- Так ведь было бы за что просить, все, что есть – все на мне, нечего предлагать.

- Жаль, вещь-то необычная, глядишь, пошел бы спрос. У нас любят необычности.

Карим некстати вспомнил последний подарок красных стригачей – ох, попадется ему этот юнец.

- Говоря о продаже, - он понизил голос, - нельзя ли по-иному серебра заработать? Поизносился, все проел, за гостиницу платить нечем, а еще и коня кормить надо.

- Так это, - кашлянул по сторонам ткач, - зависит от умений.

- Перед вами, многоуважаемый, мастер на все дела. Все могу, все умею, только мне бы побыстрее.

- Эк как все торопятся. Ну что ж, может, и знаю подходящую работенку. На руки-то ловкий?

Карим побегал пальцами.

- Это хорошо. Иди, погуляй пока по городу, вечером вернешься.

Глава 10. Карим III

Карим вернулся к баль-гурушским лабиринтам. Побродил по базару, надышался специями, отведал острого пирога. Как утих утренний гомон, отправился в богатые районы. Дома там пылились не чета нижним. Тоже крепости, тоже украшенные, чуть более искусно, но бессмысленно. В приоткрытых окнах – настоящие стекла, за колючими заборами – фруктовые сады. Носится ошалелая прислуга, готовит поздний завтрак припухшим аристократам, набирает из колодца хрустальной воды для омовения. Улицы чисты, подметают трижды в день, скотиной и не пахнет, нечистоты выносятся за пределы ступени, выплескиваются ниже. На этой высоте Карим прошатался до самого вечера, вернулся к ткачу. Тот как раз заносил станок в дом.

- Народ у нас быстрый, чуть зазеваешься – и пуст двор Дяхина. Так меня зовут.

Карим представился.

- Ну что ж, Карим, если действительно такой ловкий, как сказывал, то хорошо, а если соврал – снимут голову, так и знай.

Карим заинтересованно подобрался – дело обещало стать интересным.

- Готов биться об заклад – человека быстрее меня еще поискать.

- Идем.

Дяхин повел Карима одному ему известными тропами. На всякий случай Карим запоминал дорогу: от беленого дома ткача направо, вниз между косыми плетнями и занозистыми боками сараев, перейти цивильную мощеную дорогу, пригнуться, юркнуть в щель, обойти по полукругу свалку, затесаться в посадку, пройти насквозь заброшенный цех, вынырнуть в нижней ступени. Карим подумал, что могли просто спуститься по главной дороге, но, видимо, темные страсти требуют особых правил.

У входа в крепостную башню Дяхин остановился.

- Сейчас я тебя кое-кому представлю. На рожон не лезь, первое время смотри да приглядывайся, а уж потом и поучаствовать сможешь, но! Не бесплатно. Первый взнос – три медяка, да еще два мне – не каждый приведет новичка, опасно это.

Карим безропотно отсчитал монеты, ссыпал в протянутую ладонь. С головы до ног его охватывает радостное предчувствие, но из предосторожности чуть умеряет блеск в глазах. Спрятав деньги за пазуху, Дяхин открывает Кариму новый мир.

Внутри башня тоже разделена по уровням. В самом нижнем толкутся бедняки, воздух спертый, тяжелый – за ними сразу закрывают дверь. Карим не видит, что происходит в тесных группах, но азартные крики и стоны говорят сами за себя. Не могущих расплатиться выгоняли пинками да бранью. Кубарем вылетел за дверь хиляк в одних спадающих штанах. К ним подскакивает низкий мужичок с сухими губами, услужливо открывает коробку:

- Не желаете ли приобрести “падюков”? Недорого, всего медяк штука!

Карим успевает сунуть нос в коробку прежде, чем Дяхин тянет его дальше, но она оказывается до верху забитой лишь камнями: продолговатыми, каплевидными, тщательно отесанными, рифлеными, крашеными, с приклеенными перьями или клочьями бумаги.

- Для чего это? – спрашивает он Дяхина.

- Что? Аа, это “падюки”, в них играют выше, но тебе туда вход закрыт, туда нужны деньги. Новичкам лучше идти в “черви” или в “больше-меньше”. Когда набьешь руку, можешь подняться на самый верх Башни, там ведутся игры покрупнее.

Карим понаблюдал, как играют в “черви”. За прямоугольным трухлявым столом, обрамленным по краям дощечками, располагались четыре игрока. По знаку все поместили мохнаток, гусениц и червей под четыре маленькие “камеры” на одной стороне. Карим внимательно разглядывал участников. Первый – приятный белокурый юноша в поношенной одежде, глаза его не отрывались от домика, помыслами весь в игре. Второй – работяга с черными усами. Кисти в ожогах, не иначе, работает с огнем. Третий – середнячок с незапоминающимися чертами. Стоило отвести взгляд, как его лицо тут же стерлось из памяти. Четвертый – карлик, над столом виднелись лишь большие светло-карие шутовские глаза. В отличие от остальных, карлик явно не рассчитывал на успех, больше развлекал народ: то подтянется на коротких ручках, то примется ругаться детским голоском, то под всеобщий хохот покатится со своего ящика.

Раздался второй сигнал, и игроки подняли “камеры”, выпуская своих питомцев на свободу. В тот же миг кто-то бросил на стол дурную птицу без крыльев - “надзирателя”. Ударившись о дерево грудью и перекувыркнувшись несколько раз, “надзиратель” восстановил равновесие, уставился на зрителей. Затем наклонился, ища пищи. Краем взболтанного глаза заметил движение “заключенных”, кинулся к ним. Здесь и началась игра. Игроки принялись лихорадочно возводить для своих арестантов коридоры из материалов, разбросанных по всей столешнице: соломинок, гнилья, тряпья, щепок, кусочков коры. За последние шла ожесточенная борьба. Дурная птица просовывала долгую шею между строящих рук – трогать ее было нельзя, за тем внимательно следили, - пыталась подцепить и сожрать “заключенных”. Разломанный клюв то и дело цеплял то мелькающие пальцы, то коридор, дробя его в щепы. Когда птица плутала у белокурого, карлик внезапно подпрыгнул и выхватил из тонких пальцев материал. Незащищенного ничем червя тут же торжественно съели. Огорченный белокурый выбыл, игроков осталось трое. Зашла в тупик гонка середнячка. Такая же безликая гусеница наотрез отказалась куда-либо двигаться, припала к столешнице. Воспользовавшись этим, работяга с черными усами толкнул середнячка. Отлетел в сторону коридор, подоспел “надзиратель”. Миг – пушистое тельце исчезает в зобу. Середнячок занимает свое место среди зрителей.

Между тем двое “заключенных” уже на полдороги к освобождению. Карлик и вовсе взобрался за стол, вдвоем с работягой они беспрестанно толкаются и возводят коридор. “Надзиратель” суетится тут же, машет отрезанными крыльями, бьет клювом. Работяга отпихивает карлика отсвоего “заключенного”, карлик садится на зад, но успевает прикрыть собственного, так, что голодный клюв щелкает его по большому пальцу. Финиш близко, оба идут с одинаковой скоростью, но что-то подсказывает Кариму, что победит карлик. Так и есть – когда до красной линии остаются считанные ноготки, карлик ногой поднимает коридор работяги. Победа.

Такая игра Кариму не по душе. Он отходит от стола “червей”, осматривается. После короткого ознакомления с правилами, присоединяется к простенькой “больше-меньше”. Здесь самые низкие ставки и самая высокая вероятность успеха. Спустя три медяка Карим прочитал кости и установил с ними самые дружеские отношения. Он больше не проигрывает, но когда в кармане накапливается целая серебрянка, отваливается от стола. Этого хватит на оплату постоялого двора, а настраивать против себя местных не стоит.

Вместе с Дяхиным он покидает Башню глубокой ночью. Ткач выглядит больным: похудел так, что свисает одежда, посерело румяное лицо, задрожали губы – проигрался в пух и прах. Выдавливает жалкую улыбку.

- Вот так оно, брат.

Следующие несколько дней Карим по капле вливается в Башню. Он узнает завсегдатаев – стал одним из них. Мало-помалу набирает деньги, чтобы подняться выше, одалживает Дяхину, у которого на каждую удачу два невезения. Несколько раз видел середнячка – тот все пробует и пробует себя в “червях”, но раз за разом его сжирают одним из первых. Постоянно видит карлика, тот приходит вместе с толстым благодушным господином, неизменно кривляется. Вдвоем с толстяком они прыгают с уровня на уровень. Неугомонный мужичок в падюками живет прямо в Башне, на свет выбирается редко. Один раз пришла женщина. Карим вызвался играть против нее, проиграл сразу десять медяков.

- Сегодня не твой день, что ли? – удивился Дяхин. – Давай-ка против меня!..

Днем Карим продолжал исследовать Баль-Гуруш, сравнивал его с Барадом.

- Видать, не шибко у тебя дома было, раз здесь все нравится, - ворчал ткач.

Карим вспоминал насквозь сырое белье, облака в макушках, пухлые руки и ноги – и улыбался.

Глава 10. Карим IV

Он сдружился с Дяхиным, даже перебрался к нему с гостиницы, платил по два медяка в день. Ткач радовался – гость щедр, неприхотлив, необременителен. Все облизывался на паутину. Женат не был. Из дома напротив на него поглядывала вдова пекаря, но обременять себя не хотел – игра вытягивала все жилы. Из Башни выходил сам не свой, все стонал, метался, хныкал, днем собирался с силами, а вечером опять рвал душу. За час спускал все заработанное за день. Карим только дивился.

- Ничего, вот соберу немного денег – и уеду в Риссен. Там сейчас война, спрос на ткань – ого-го-го. Вот увидишь, Дяхин там будет нарасхват, всем будет нужен Дяхин…

Настал вечер, когда Кариму дозволилось подняться выше. Не мешкая, Карим сразу отправился под самую крышу, где шли падюки – уже давно эти камни будоражили его воображение.

Последняя площадка была чище и опрятней предыдущих, но бьющийся в застенках ветер не делал ее уютней. Части крыши не было – развалилась, сквозь просвет темнело небо. Игроков, в отличие от первого уровня, мало, одеты и выглядят получше. Несколько из них свесились в проем.

- Играете? – к нему подошел толстый благодушный господин, неизменный спутник карлика.

Карим заготовил улыбку.

- И пожелал бы – не умею. Правила для меня так же темны и загадочны, как и сама царящая здесь атмосфера.

Толстяк заколыхался.

- Правила – дело наживное, всего за два медяка могу ввести вас в курс дела. Но насчет атмосферы я согласен, хотя вынужден буду добавить к ней еще одно определение – захватывающая.

Толстяк не был похож на человека, который выгадывал от двух медяков; Карим мог без труда выяснить правила и сам; но он послушно освобождает карман и готовится впитывать.

- Игра называется “падюки”, как вы могли догадаться, это камни. Суть такова: под окнами Башни расположены восемь ям разного размера и диаметра, их просверливали прямо в камне. Расположены эти ямы на некотором расстоянии друг от друга. Самая крупная находится под самым окном, в нее проще всего попасть. Всего четыре поля с ямами, каждое поле имеет свою цену. Если “падюк” попадает в яму на первом поле, вы получаете два медяка, двадцать на втором, на третьем поле – пятьдесят, и, наконец, четвертое поле, на котором всего одна яма, принесет вам целую сребрянку. Если ваша рука дрогнет и “падюк” угодит в белую зону, вы отдаете пять монет. Есть две версии игры: простая и сложная. Простая – получаете столько, на сколько накидали. Сложная – делаете ставку на любое поле, кроме первого. Если сделаете ставку на четвертое поле и сумеете в него попасть, вы сорвете, мой дорогой, самый настоящий куш – один золотой. За всю историю этой Башни только один игрок развил свое мастерство настолько, что получил золото на “падюках”.

Благодушный довольно сложил руки на животе. Карим в самых вежливых фразах поблагодарил просветителя и принялся наблюдать за игрой со стороны.

Играли трое. Лидировал на данный момент высокий худой мужчина с резкими чертами лица. Он высовывался наружу по самый пояс, подолгу целился, метко бросал. На втором месте располагался одноухий. Не будь на Башне посторонних, Карим не сомневался, что одноухий выкинул бы скуластого из окна – столько злого огня горело в его глазах. Третьим был карлик.

Подходила его очередь кидать. Карлик оттолкнул одноухого, подошел к проему, до которого не доставал даже макушкой, вскинул руку и бросил “падюк”, не глядя. Карим высунулся из выщербленной в стене дыры: камень, брошенный наугад, невероятно точно упал в яму третьего поля. Стоящий у края полей подсобник взмахом правой руки подтвердил попадание. Одноухий вскинулся.

- Жульничаешь!..

- А ты докажи! – нахально ответил карлик.

Хохотнул, восхищенный отвагой товарища, толстый господин. Одноухий, бросив на него пронзительный взгляд, отвернулся.

- Вам следует его остерегаться, - шепнул благодушный на ухо Кариму. – Он скор на расправу, хотя как и всякий трус действует не открыто, а за углом.

Карим принял это на заметку.

Скуластый сжал “падюк”. Долго стоял, просчитывая траекторию, аккуратно разжал ладонь, но порыв ветра вынес камень за пределы полей. Взлетела левая рука подсобника.

- Еще один вам совет, - снова губы благодушного в интимной близости от каримова уха, - читайте ветер. Как бы тщательно вы не целились, он может разрушить все планы.

Скуластый мгновенно уступил свои позиции одноухому, но и тот не удержался в лидерах надолго: бросок оказался в белой зоне. Вновь запыхтел, завозился, зашебуршался карлик.

- Он делал ставку на третье поле, - сообщил толстый господин, - если сейчас попадет, победа будет у него в кармане. Смотрите внимательней.

Карлик подпрыгнул. На секунду его большой, несуразно вытянутый нос высунулся наружу, взметнулась маленькая плотная ладонь, черным всполохом вылетел из Башни падюк. Карим едва не вывалился из своего проема – есть! Третье поле!

- Хах! – каркнул карлик в пояс одноухого. – Чего стоишь, гони монеты!

Посыпалась по полу мелочь. Двое спешно покинули верх. Карим остался с победителем и его спутником.

- Это было восхитительно! – воскликнул благодушный. – Ты вновь победил! Но смотри – как бы тот господин тебе этого не припомнил. Порой ты бываешь невыносимым.

Карлик, пыхтя, собирал монеты. Выпрямился, неприветливо нахмурился на Карима.

- Ты еще кто такой?

- А это, Агашенька, игрок нового поколения. Он еще составит тебе конкуренцию, вот увидишь. И когда это произойдет, ты попомнишь мои слова…

Переговариваясь, оба потянулись к лестнице. В тот день желающих сыграть в падюки больше не было. Карим с пользой провел время, изучая поля и ямы, время полета камня, основные направления ветра. Когда Башню накрыло сумраком, Карим отправился к Дяхину.

Глава 10. Карим V

- Не советую тебе с ними связываться, - ворчал ткач. – Ни с одноухим, ни с карликом. Других уровней тебе мало? А эти ни перед чем не остановятся, слухи про них нехорошие ходят. Был в Башне фартовый парень, - он понизил голос, - Жерло. Вот кому везло так везло. До встречи с одноухим. Ну, тогда у него еще оба уха были целы. Перешел дорогу, выхватил куш под самым носом одноухого, и пропал. Нашли его по другую сторону Баль-Гуруша, изрезанного в клочья. В руках держал оторванное ухо! До последнего держал, руки сомкнул, едва разжали. А когда в Башне с перевязанной головой появился одноухий – сразу поняли, чьих рук Жерло дело.

- Отчего ж не посадили его, раз он человека убил?

Дяхин взглянул на Карима с жалостью.

- Да кому мы нужны? Солдаты обходят Башню стороной, им оттуда мзда полагается, а что там внутри творится – их уже не заботит. Так, о чем это я?.. Ах да, одноухий. С карликом они заклятые враги, но когда кто поперек горла им встанет, могут и объединиться. Ты парень хороший, жаль будет, если убьют.

Однако вместо испуга Карим почувствовал лишь радостное возбуждение. Вот чего не хватало в Бараде – вкуса к жизни. Закостенелая остывшая ее форма не позволяла в полной мере дышать, но уж здесь он надышится вдоволь.

Для того, чтобы участвовать в “падюках”, требовалось больше денег. Карим удвоил усилия на нижних уровнях, набрал нужную сумму. Параллельно продолжал присматриваться к соперникам. Случайных в расчет не брал, но одноухий с карликом были постоянными, их Карим анализировал в первую очередь. Одноухий больше подсчитывал, карлик полагался на удачу. Победа попеременно была на стороне то одного, то другого, третьего между собой не пропускали. Благодушный неизменно присутствовал на всех играх своего друга. Карим не понимал его мотивов: толстый господин то болел за своего спутника, то стравливал его с соперниками, то давал Кариму многочисленные советы. Исследовал Карим и “падюки”, заметил закономерность. Карлик предпочитает каплевидные “падюки”, заостренные кверху; одноухий чаще пользуется одними и теми же камнями – после игры непременно выгребает их из ям, прогоняя неугомонного мужичка с коробкой. Карим похлопал руками по карманам, обнаружил “плаксу” – истекающий влагой барадский камень, начал участие.

Свою первую игру Карим проиграл. Выявив свои ошибки, учел при следующей игре. Вторую игру Карим выиграл, так же, как и третью, и четвертую, и последующую. В четвертое поле попал, впрочем, лишь раз, и то при простом раскладе. Слух о том мгновенно разнесся по Башне, дошел до трех заклятых ушей. Когда Карим явился в Башню, его уже встречал карлик.

- Это про тебя говорят?

- Откуда же мне это знать, дорогой господин, что говорят? С тем же успехом могли говорить и про вас, и про господина одноухого, и про господина благо…

- Вызов!

- Раз вы так настаиваете, - не стал отказываться Карим.

По правилам, в игре должно быть четыре игрока. Карим догадывался, кто станет третьим, четвертым оказался скуластый. Таким образом, игра начиналась в “приятной” компании знакомцев.

Были сделаны ставки. Карим под зловещее молчание сделал ставку на четвертое поле. Его примеру последовали и трое его соперников. В воздухе витало ощутимое напряжение. Карим просто купался в нем. У стены улыбался толстый господин, глаза его радостно блестели, то и дело прыгала могучая грудь. Все, допущенные наверх, собрались посмотреть игру века. Если все сложится удачно, о ней в Башне будут складывать легенды.

Начинал скуластый. Его камень попал во второе поле. Очередь Карима. Ветра нет, поэтому долго не примеривается. “Падюк” падает на белую зону, подскакивает и приземляется в яму третьего поля. У него еще три попытки, но у соперников больше. Следующим к проему подходит одноухий. Он застывает на несколько секунд, резко вскидывает руку – и камень безошибочно падает по соседству с каримовым.

Под подбадривания благодушного господина карлик, не глядя, выкидывает кулак в окно. Подсобник внизу едва успевает отскочить – “падюк” летит ему прямо в голову. По толпе собравшихся проносится шепоток, щерится одноухий, карлик огрызается. Рука скуластого дрогнула, ему удалось попасть лишь в первое поле. Не лучше складываются дела и у Карима – второе. Остроухий подносит камень к губам, слитным единым движением перебрасывает через окно. Тонко звякнув, тот ложится туда же, где уже лежат предыдущие. Подпрыгивает карлик – белая зона. Карим понимает, что даже при таком раскладе у карлика есть все шансы победить – достаточно попасть один раз в четвертое поле.

Два шанса из четырех упущены. Зрители придвигаются ближе, пальцы скуластого дрожат. Он отправляет “падюк” в долгий беспросветный полет – белая зона. Кариму становится его жаль. Он легко разжимает ладонь, и “падюк”, тонко тренькнув, оказывается в третьем поле. Одна попытка. Одноухий попадает в белую зону, между третьим и четвертым полем, ликует. Каким бы проигрышным ни был бросок, он ближе всех к четвертому полю. Однако, бросок карлика вызывает всеобщее ликование – его “падюк” миновал камень одноухого и остановился у самого края ямы четвертого поля. Еще ноготок, и карлик стал бы вторым, сорвавшим золото в “падюках”.

Последний круг. Скуластый бледен, уже не может контролировать конечности, поэтому камень и вовсе вылетает за пределы всех полей. Очередь Карима.

Как бы ни грызло внутреннее волнение, Карим внешне спокоен. Он смотрит на одноухого – взгляд заостряется на неровных краях оторванной ушной раковины, смотрит на карлика – тот отвечает мрачным, жестоким, звериным взглядом. Карим чувствует тяжесть золота в своих руках и видит километры еще не покрытых дорог. Слышит Барад. Чувствует, как осыпаются под ногами камни Гинга, смотрит за их траекторией: как ударяются о скалы, отскакивают, увлекая за собой куски. Бросает.

Кажется, камень летит целую вечность. Спустя век он звякает о белую зону между полями, подскакивает. Его гладкий бок вновь ударяется о землю, но и не только об нее: одной стороной он толкает “каплю”, которая после секундного колебания стекает в четвертое поле.

Карлик побеждает.

Глава 11. Хард I

- Среди каборрцев есть шпионы, - генерал Маловер обвел собравшихся тяжелым взглядом, - поэтому связываться друг с другом и передавать сообщения только в режиме строгой секретности.

Хард молчал. Прямой по натуре, терпеть не мог людей, ведущих двойную игру.

Они вступили в Каборр два солнца назад. Встали в центре – южные границы потеряны, сарийцы прочно в них окопались. Маловер рассчитывал откинуть их оттуда силами подоспевшего подкрепления, ждали обозов с провиантом. Местные жители разорены: сначала кормили сарийцев, затем подоспели свои, тоже голодные. Глава Каборра, сухонький продолговатый старик Крокет, встречал союзников недоверчиво, словно ждал подвоха. По широким улицам как ураган прошелся, изредка дорогу перебегали стайки напуганных женщин, укрытые тряпками с головы до ног. Хард не видел ни одного мужчины. Всех, способных держать оружие, сарийцы перебили. Южная часть столицы в руинах: там неприятеля остановил генерал.

- Используют наемников, у тех особая тактика боя.

Во время перехода исчез кузнец. При поверке выявили еще несколько дезертиров. Харду не нужны беспорядки во вверенном ему войске. По прибытии на место он велел казнить каждого двадцатого из тысячи министра Ана в назидание бежавшим и в угрозу намеревающимся.

- Снаряжение легче нашего. Короткие мечи, легкие щиты и доспехи, что дает им дополнительное преимущество в виде скорости и маневренности.

В армии Риссена – пятьдесят восемь тысяч человек. Семьдесят шесть – по другую сторону равнины. По сведениям дозорных, с юга спешит подмога. По самым грубым подсчетам – не менее четырех десятков.

- У нас не более шести дней, чтобы не позволить им объединится и превзойти нас числом вдвое. Нужно дать бой раньше, чем Бастин сюда доберется.

Риссен охвачен огнем восстаний. Несомненно, в Сарии об этом знают. Сарийцы умеют пользоваться преимуществами. Хард не сомневается, что министр финансов делает все возможное, чтобы подавить народный бунт. Со своей стороны, он сделает все возможное, чтобы его страна не досталась захватчикам.

- Нужно действовать быстро.

Накануне на нейтральной территории состоялись переговоры. Генерал Андаман предложил наследнику подписать договор о капитуляции. Хард охранял палатку снаружи, слышал каждое слово. Андаман не сомневался в своей победе, выдвигал фантастические требования: отдать Каборр и две соседствующие с ним провинции, выплатить триста тысяч золотых монет, заключить брак принца с сарийской принцессой.

- Уже присылая гонца, Андаман изначально знал, что принц не примет его условий.

- Отчего же тогда настоял на разговоре?

- Тянул время.

Хард снимает свои доспехи, меняет их на чужие, более легкие. В ножны отправляется короткий меч. На шлеме – перо не риссенской расцветки.

- Генерал Андаман не будет предпринимать никаких действий до тех пор, пока не появится Бастин. Для того, чтобы заставить его дать сражение, нужно его раздразнить.

Они беспечно идут по вражескому лагерю. Харду нелегко, перестройка всегда давалась ему хуже, но Круга просто не узнать – настоящий сарийский дозорный. Скользит по незнакомой местности так, словно изучил ее вдоль и поперек. Тревожно шелохнувшийся солдат резко открывает глаза, натыкается взглядом на Круга, умиротворенно засыпает.

- Нужно совершить ночную вылазку. Проникнуть в стан врага нагло, уверенно, навести много шума, вывести их из себя.

Солдаты лежат вповалку прямо на земле, палаток не ставят, спят как убитые. Хард не любит такой неорганизованности. Он отсекает головы двоих спящих, меняет их местами. Настоящий дозорный поворачивает голову к ним, но Круг стоит спокойно, скучающе, лицо освещено светом костра. Дозорный отворачивается. Круг бесшумно приближается к нему сзади – и пристраивает тело у костра. Хард вслушивается. На разные лады дышит разобщенный организм, с разной скоростью течет кровь в его венах, разные, не связанные друг с другом мысли крутятся в его головах. Он не чувствует, как отмирают отдельные его клетки, и платит за свою разобщенность. В перестройке Хард может видеть тех, кто иначе. Он отличает наемников от сарийцев, не по форме – по безмятежным, особым лицам, по слегка отличному от нанимателей строению тела, по оружию. Хард становится на колени перед ближайшим чужим даже на чужой земле. Тот резко подхватывается, порывается встать – срабатывает запоздавшее чутье – но Карим бережно погружает в могучую шею кинжал. Ритм сна меняется. Круг смотрит беспокойно: организм встревожен. Они покидают лагерь.

Они возвращаются в стан вторыми, докладывают Маловеру. Рагона все еще нет. Хард и близко не допускает мысли, что его могли поймать, но такая задержка его, мягко говоря, озадачивает. Они остаются в палатке дожидаться возвращения. Когда на востоке начинает просыпаться небо, в палатку к генералу врывается солдат:

- Идут! Не одни!

Рагон доволен. Между ним и его напарником зажато тощее бессознательное тело.

- Кто это? – отрывисто рявкает Маловер.

- Позвольте представить вам Эдикея, сына генерала Андамана, который решил оказать нам честь и почтить своим присутствием.

- Я не давал вам приказа брать пленных. За нарушение моих распоряжений будете наказаны. Но… Неплохо. Как вам это удалось?

- Он вышел из палатки. Я вспомнил, что видел его во время переговоров с генералом Андаманом, решил: раз он в ближнем окружении, от него будет прок. Мы проследовали за ним до берега, взяли, когда полез купаться. Господин Эдикей был настолько удивлен, что его берут в плен солдаты собственной армии, что без колебаний пригрозил ужаснейшими карами от имени своего отца, великого и непобедимого генерала Сарии.

- Что вы собираетесь с ним делать? – наследник впервые подал голос.

- Для начала, Ваше Высочество, я предлагаю его запереть и приставить к нему охрану. Возможно, его можно будет использовать, чтобы манипулировать Андаманом. Возможно, он что-то знает о планах отца. В любом случае, дождемся, когда он придет в себя.

Хард наблюдал за пробуждением лагеря. Большая часть вставала легко, до горна. Устремлялись к озлобившейся за ночь реке, окунались, охали. Сеткой трещин нависла над станом сеть аппетитных запахов – это разводили костры оставшиеся. Тянулись к обозам с продовольствием, вставали в очередь, отходили, получая дневной паек, рассаживались в кружки. Пытались улететь боевые знамена, в великом множестве рассеянные по лагерю, бились на ветру желто-синие флаги. Затея Раймонда – устанавливать столько знамен, что от них рябит в глазах. Как-то Хард спросил: «Для чего так много?», в ответ получил: «Когда солдаты смотрят, они не видят друг друга, поэтому готовим знамена. Видя их, солдаты сосредотачиваются на одном. Никто не вырвется вперед, но никто и не отступит. К тому же, такое количество риссенских флагов поселит в сердце врага сомнение, пусть он и превосходит нас числом впятеро». Хард тогда решил, что Раймонд шутит, но время показало, что наследник был прав.

Хард обернулся к низовьям. Во вражеском лагере царила сумятица. Беспорядочно тыкались друг в друга муравьи, окружали найденные “сюрпризы”.Когда обнаружится самая главная пропажа, Андаман будет в ярости. Едва ли он предполагал, что сына могут выкрасть прямо у него из-под носа. Мыслями Хард плавно перетек к Рагону. Заворочалось негодование на себя, необдуманный и поспешный поступок колол прямо в сердце.

- Господин Хард, пленный пришел в себя.

Хард обернулся, кивнул солдату, спешно направился к генералу. Собрались все: наследник с печальным взором, Круг, командиры Порга, Сардаск, Манер. Рагон.

Глава 11. Хард II

Ввели пленного. Тот огрызался из-под светлых спутанных волос, прижигал проклятиями.

- Добро пожаловать в Риссен, - насмешливо приветствовал его Рагон, - для нас большая честь видеть вас в своих рядах.

Эдикей задыхается от ярости.

- Грязные ярочники! Подлые, грязные, тупые ярочники… ненавижу!..

- Почему? – тихо спросил наследник. – В чем мы виноваты, что вы на нас напали?

- В чем виноваты? Он еще спрашивает! Вы отступили от Небес, вы кланяетесь лживому богу, который…

- Ярок есть Небесный сын, излюбленный и драгоценный, принявший на себя бремя нашей защиты.

- Простите меня, Ваше Высочество, - вмешался Маловер, - но нет никакого смысла обсуждать с ним вопросы религии. Совершенно ясно, что это лишь повод, чтобы развязать войну и вести солдат. Они бы не напали на Риссен, если бы не желали что-то от нас получить, то, чего нет у Сарии. Что это, сариец?

- Нам от вас ничего не надо! – взвился Эдикей. – Мы пришли, чтобы наставить вас на истинный путь!..

- Значит, ты этого не знаешь. Что ж, возможно, твой отец делился с тобой планами. Что тебе известно о его намерениях?

- Пропадите вы все пропадом!..

Хард нашел Круга в ущелье, по другую сторону реки. Командир сидел, привалившись спиной к одной из двух округлых скал, выросших из-под земли. Хард устроился рядом.

- Мальчишку повели на допрос, но непохоже, что Андаман с ним чем-то делился.

- Это “уши бога”, - сказал Круг. – Местные приходят сюда, чтобы нашептывать ему свои желания. Раз в несколько сотен лет он просыпается от сна и слышит то, что ему говорят. Он выполняет услышанное желание, а затем вновь уходит к себе, на Небеса. Никто не знает, когда он проснется в следующий раз, никто не знает, когда он уйдет, но на всякий случай каборрцы приходят сюда каждый день, некоторые – по несколько раз. Они надеются, что он услышит их мольбы, даст им то, что они лелеют в мечтах. Знаешь, что я пожелал? Я пожелал увидеть Ярока, сына Небес, который сходит на землю и останавливает эту войну. Мое желание ничем не лучше и не хуже остальных, мне не нужны деньги или слава, просто позволение вернуться домой и провести остаток жизни среди тех, кого люблю, вознося молитвы тому, в почтении к которому вырос, кому поклонялся и делился сокровенным всю жизнь. Если “уши бога” не заржавели, самое время им показать, что Ярок нас еще помнит.

Хард, холодея, вглядывался в лицо друга. Сейчас тот говорил не как командир Риссена – как отрекшийся. В глазах Круга горел огонь, не такой фанатичный, как у сумасшедшего, обработанного мальчишки, но уже и не такой мягкий, какой был раньше.

- Не знаю насчет “ушей бога”, но уши смертных слышат что надо, и если их ненароком коснутся твои слова, тебе несдобровать, - осторожно предупредил он.

Круг вдруг очнулся. Покачал головой, смахивая морок, выглядел погасшим.

- Не ведаю, что говорю… Забудь. Что собирается предпринять Маловер?

- Сейчас он ждет посланцев с того лагеря. Возможно, Андаман захочет обменять сына взамен на уступки или припасы.

- Что бы сделал ты?

- Когда?

- Если бы захватили твоего сына, что бы ты сделал?

Хард задумался, но представить себя на месте Андамана было выше его сил.

- Наверное, я сделал бы все, чтобы его вернуть. Предложил бы взамен коней, оружие или продовольствие. Или пробрался бы во вражеский лагерь сам. Если не получится забрать сына, возьму кого-нибудь равнозначного, чтобы потом произвести обмен.

- Значит, стоит усилить охрану?

- Дальше некуда. Его охраняют больше людей, чем даже наследника.

- Выходит, остается только первый вариант. Посмотрим, сколько общего у вас с генералом Андаманом.

Однако, общего с генералом Андаманом у Харда была лишь буква в имени. Прибывший с той стороны посланник властно потребовал, чтобы ему показали Эдикея, дабы убедиться в его безопасности. Когда его препроводили к мальчишке, беспрекословным тоном сказал:

- Генерал Андаман велел передать следующее: «Ты знаешь, что делать».

- Что это значит? – спросил Маловер.

- Это значит, что генерал Андаман не намерен обменивать солдата сарийской армии, попавшего во вражеские руки так глупо и недостойно.

- Что ж, - сказал Маловер, - тогда и вы передайте генералу мое сообщение.

- Какое же?

Голову посланника приторочили к луке седла, пустили коня вскачь. Скакун без всадника, вскидывая высокие тонкие ноги, помчался по насыпи. На той стороне его поймали. Насколько Хард мог судить, посланию не удивились.

- Что теперь будет с Эдикеем? – спросил Харда принц.

- Он бесполезен, скорее всего, от него просто избавятся.

Что-то Хард сказал не так.

- От меня тоже мало проку, - тихо произнес наследник, - не будь вы связаны обещанием отцу защищать меня, вы бы и от меня избавились?

- С вами особый случай. Меня держит не только обещание отцу, но и память о вашем брате.

Стоило Харду произнести эти слова, как он моментально пожалел. Пусть и правда, но весьма неприглядная. Будь у него хоть немного отцовской изворотливости или тактичности Коэн!.. Однако принц внезапно улыбнулся.

- Даже если от этого будет зависеть ваша жизнь, господин Хард, вы останетесь честны, верно?

- Этому меня учил отец.

Правда, потом, осознав ошибку, пытался переучить, но Хард, священный лист, уже исписал себя с обеих сторон правдой.

Генерал Маловер разрабатывал новый план. Затея с пленным потерпела поражение, но мальчишка Андамана все еще был в их руках, и этим следовало воспользоваться. Бастин подгонял своих солдат. Еще четыре дня – и численность сарийского войска будет превосходить риссенское в два раза.

- Нужно действовать как можно быстрее, и дело не только в слиянии двух частей. До нас не доходят обозы с продовольствием.

Из палатки выставили лишние уши, отослали даже стражу.

- Восстание охватило больше половины территории Риссена. Повстанцы нападают на господ, грабят дома, перехватывают провиант. По последним сведениям, они не идут на переговоры, поэтому бунт остается только подавить. Оставшимися в столице силами этого не сделать, поэтому Его Величество возлагает эту задачу на нас.

Над полом нависло беззвучие.

- Поэтому мы начинаем действовать завтра. Чтобы Андаман рискнул высунуться, нам нужно его сначала разозлить, затем заманить выгодой. Ваше Высочество, я прошу вас встретиться и поговорить с Крокетом. Нам нужен человек, знающий эту местность как свой собственный меч.

Хард должен был сопровождать принца к Крокету утром следующего дня, но ночью произошло событие, которого никто не ждал.

Когда лагерь тихо ворочался во сне, из палатки принца раздался вскрик. Рагон подоспел туда первым, Хард влетел, когда широкая спина уже была в центре, где с занесенным ножом в руках скалился пленный мальчишка. Харду потребовалось мгновенье, чтобы понять, что принцу ничего не грозит, но Арг уже был мертв. Одним сильным ударом Рагон смахнул Эдикея с тела калеки. Нож полетел в одну сторону; перекувыркнувшись через голову, пленник упал в другую.

Глава 11. Хард III

Грудь и правая рука Арга были в крови. С коротким, почти незримым сожалением Рагон опустил ладонь на его веки, застыл на секунду, двинулся, чтобы связать Эдикея. Хард вышел.

На стене палатки принца – длинный уверенный разрез, равно как и на стене палатки пленника. Без всякой причины Хард провел по краям разреза пальцами, словно оглаживал подушечками. Дозорные спали. Один дремал стоя, второму хватило наглости и вовсе присесть. Хард велел их схватить.

Вернулся, когда наследник рассказывал о произошедшем:

- Я проснулся от треска, слышал, как поднялся Арг и бросился на звук. Когда я зажег свечу… Когда… этот… увидел меня, он хотел подняться, но Арг схватил его рукой и тогда… Он снова его ударил.

- Вероятно, в темноте он спутал Арга с вами, Ваше Высочество, - сказал Маловер. – С нашей стороны было непростительной ошибкой уменьшать охрану и оставлять мальчишку в живых, надо было покончить с ним сразу же. Ваше Высочество?

Наследник молчал, подавшись всем телом вперед, не сводя широко открытых глаз с места, где лишился жизни его прислужник. Тело Арга уже унесли, земляной пол впитал всю кровь, но наследник выглядел так, словно воочию наблюдал трагедию вновь. Хард насторожился – как бы принц не совершил опрометчивого поступка, - придвинулся ближе. Но наследник сказал то, чего Хард уж точно не ожидал услышать.

- Казнить.

- Ваше Высочество?

- Я встречусь с Крокетом немедленно, найду человека. Разместим войско, казним пленного и начнем сражение.

Они мчались к Крокету сквозь высасывающую душу пустоту. Разбудили старика, нашли проводника. Весь следующий день Хард провел, изучая особенности города и прилегающей местности. Маловер дал шпионам наводку: они снимаются, им не выстоять против многочисленной армии Сарии, но прежде, чем уйти, надо завершить одно дело.

Утром решающего дня накрапывал мелкий дождь. Легкий, теплый – провинция отличалась теплыми плодородными дождями, - завтра после него обязательно что-нибудь проклюнется из-под травы. Свернуты пестрые знамена, отосланы обозы, потушены костры. Выстроились ровные подтянутые шеренги солдат. Собраны стрелки. Безмолвно ждет кавалерия.

По ту сторону разделяющего поля – генерал Андаман. Он уже в курсе отступления, успели нашептать. Воинственно восседает на коне, топорща усы.

На нейтральную территорию выводят Эдикея. Мальчишка взъерошен, помят. Осыпает ярочников проклятиями, сожалеет, что не успел добраться до главного безнебесника. Его конечности привязывают к четырем лошадям – классическое четвертование. Лошадей подхлестывают, они рвутся в разные стороны – и проклятия, превратившиеся в крик, замирают. Один конь несется прямиком в лагерь сарийцев, останавливается, не добегая, напуганный грузом, который волочит за собой. Когда выбежавшие вперед сарийцы пытаются ее поймать, встает на дыбы, но, пойманная за узду, позволяет себя увлечь. Остальные части тела разносятся в разные стороны. Подскакивая на кочках, голова несется прочь от реки.

Генерал наблюдает за казнью сына равнодушно. Чуть шевелит губами – и солдаты кидаются ловить других лошадей. Возможно, позже он оплачет потерю, но Хард в этом не уверен. Впервые его чувства неоднозначны. Он не может понять Андамана и не может понять, что бушует внутри него самого.

Они отступают. Медленно, тягуче медленно просачиваются в город, идут по широким улицам, подставляя врагу спину. Капли влаги укладываются на шлемы, на непокрытые загривки крестьян, щекотно стекают за ворот. Пустынен заброшенный город. Город нельзя обойти, он выводит прямо к двугорью. Если Андаман клюнет, если все сложится согласно плану, там они примут бой. Хард не уверен, что Андаман рискнет, ведь на подходе большая армия, вместе с которой можно разбить риссенцев в два раза быстрей, но он доверяет Маловеру. И Маловер не подводит. Когда войско почти выходит из города, сзади на них набрасываются сарийцы.

Тотчас в риссенском войске поднимается паника. Хард пытается навести порядок, но перепуганные крестьяне больше не слушают. Основная часть солдат уже ушла, войско непозволительно растянулось, минуя город, и преследующие всадники легко вгрызаются в беззащитные ряды. Хард встречает первого, сбрасывает с коня, схлестывается со вторым. Всадники напирают, они рвутся идти дальше, но пока путающиеся под копытами лошадей крестьяне умудряются их задерживать. Хаос. В этом беспорядке Хард движется легко, автоматически, руки привычно замахиваются, рубят, колют. Он не оставляет без внимания каждую мелочь из поля зрения: как ловко переваливается в окно дома пахарь, успев избежать острия, как несколько человек, навалившись, стягивают всадника за ноги, как выдавливают сарийцев из шлемов.

Хард кричит, и город откликается. Замыкается улица за спинами всадников, мгновенно рассасывается толпа легко вооруженных крестьян, и тяжелая конница, внезапно отрезанная от своего войска, оказывается в западне. Все пустые до того оконные проемы до единого ощетиниваются стрелами, жалящими сарийцев в открытые, незащищенные места. С крыш летят камни, горячая вода, Ярок весть что еще. Кавалеристов топчут, давят, протыкают насквозь. Забиться и спрятаться некуда, дома стоят впритык друг к другу, поэтому они пробуют прорвать кольцо защиты, но и там их встречают копьями. Не успевшие остановиться лошади натыкаются на острие, сбрасывают всадников, которых тут же добивают, падают сверху, лишая раненых возможности выбраться. Выскакивает из дома обезумевший крестьянин, с криком всаживает в ногу всадника обломок дерева и тут же падает навзничь, когда разъяренный сариец замахивается на него мечом. Мгновенно сверху следует наказание, и всадник лежит рядом с им же убитым, словно они старинные приятели, пропустившие по чарке вина. Один всадник, лишившийся скакуна, ломится в запертую дверь. Хард добирается до него: наверху расположились лучники, нельзя допустить, чтобы до них добрались. Половина успеха сегодняшнего предприятия зависит от них. Шестеро или семеро сарийцев пробиваются, но далеко уйти им уже не удается. Самого удачливого сине-желтое оперение достигает его уже за чертой города. Когда с кавалерией покончено, Хард с остатком своих людей меняет локацию.

Андаман не вошел в город. Он пошел в обход. Маловер встретил его на возвышенности. Конница Риссена разделяет армию Сарии на две части. Одну оттесняют ближе к черте города, из которого неожиданно выскакивают солдаты Риссена: авангард армии, покинув город, рассредоточился в его пределах в то время, как тыл приглашающе выставлял спины. Вторую, в составе которой оказался генерал, берет на себя Маловер. Хард, убедившись, что принц окружен плотной охраной, полностью отдает себя мечу.

Вокруг города не строили крепостных стен. Не успели. Каборр, являясь особой провинцией в составе Риссена, подписал мирный договор с Сарией несколько лет назад. Теперь, когда это сыграло против них же самих, Хард мысленно торжествует. Все щели и отверстия в окнах забиты лучниками, бесперебойно выводящими врагов из строя каждую минуту. Ежесекундно появляются солдаты: высыпают из дворов, сараев, построек.

Хард ни о чем не думает. Мыслями он не здесь, мозг чист, ничем не перегружен. Если бы его попросили сравнить, он бы сказал, что бой с кочевниками был по крайней мере занимательнее. Сарийцы действовали традиционно, не имели в запасе никаких дополнительных приемов: ни магических приспособлений гаронцев, ни хитроумных тактик риссенцев. Андаман действовал напролом. Харду такой стиль близок, привычен. Он уворачивается, нагибается, подставляет щит, скользит. Движется все тело – скупо, экономно, незатратно. Его атакуют двое. Широким размахом он освобождает пространство, выгадывает себе немного времени. Отражает выпад, отступает, разворот – острие пролетает в ноготке от шеи. Второй лезет, совершенно забывшись – вид отступающего врага пьянит его разум. Поза беспечная и открытая: широко расставленные ноги, глубокий замах от плеч. Тут же отвечает за свою неосмотрительность. Булькает, хватает Харда за меч, но Хард выдергивает оружие, теперь уже сам наступает на первого. Тот делает шаг назад, но тут же нападает. Противник низок – ниже Харда на целую голову, - коренаст. Хард меняет угол удара, сариец оседает. По-настоящему стоящего соперника Хард встречает на мостовой. Тот работает профессионально, по технике Хард сразу причисляет его к наемникам.

Глава 11. Хард IV

Как бы ни был хорош наемник, Хард учился у лучших. Пусть он проигрывал по части стратегии, но в бою ему не было равных. Однако дальнейший ход событий внезапно показал Харду, что физическая составляющая порой не все. Стоило наемнику почувствовать, что в силе он уступает, как ход пошло то, что Хард ненавидел больше всего – уловки. Враг пропустил секущий удар. Лезвие ножа Харда скользнуло по крепкой руке, кожа мгновенно окрасилась алым, противник охнул. Ходы стали расплывчатые, ориентированные на защиту. Наемник быстро выдыхался, шагал спиной вперед, полностью скрывшись за щитом. Хард не любил играть, поэтому быстро занес меч, намереваясь покончить с противником сразу. В этот момент он подставился. Меч еще только рассекал воздух, а в шею Харда уже летел короткий кинжал. Следующий отрезок времени разделился для Харда на два промежутка. Один – бесконечно долгая вечность, во время которой собственное тело казалось таким неуклюжим и непослушным; второй – краткий миг, когда Хард внезапно получил второй шанс. Раздался дикий вскрик, наемник вытянул отрубленную по локоть руку, упал на колени. Его голова, упакованная в железную обертку из шлема, покатилась вниз по улице. Хард смотрит на того, кто спас его жизнь. Рагон ухмыляется, что-то говорит – слов не слышно, - красиво уходит.

Хард смутно восстанавливает сообщение. Он не сомневается, что это что-то из рода: «Какое счастье, что этого позора не видели твои солдаты», или «Я восхищаюсь твоей способностью попадаться на трюки», или «Не стоит благодарности». Он холодеет от гнева, начинает совершать ошибки, успокаивается, приводит себя в форму. С этим можно разобраться позже.

Бой продолжается. Больше всего Харду жаль лошадей. Он знает, сколько надо приложить труда, чтобы вырастить хорошего скакуна – в детстве они с Коэн часто наведывались в конюшни господина Самааха. Тогда Самаах, еще министр, предложил им выбрать себе по лошади. Коэн испугалась. Хард выбрал себе серьезного жеребенка, проводил с ним дни напролет, приучал к седлу и узде, баловал яблоками. Да, Хард знает, сколько надо приложить труда, чтобы вырастить скакуна – и как мало, чтобы тот пал в бою.

Как раз один такой жеребенок неожиданно выскакивает на Харда. Тонкий, с длинными ногами, породистый. За огромными зрачками не видно радужки – первое сражение. Обеими руками крепко держится за тяжелое оружие. Вытаращился на Харда. Шатается. Такого снесет и простой волной от взмаха. Хард толкает мальчонку щитом. Жеребенка сминает, он оскальзывается, падает. Ударом плашмя Хард дарит мальчишке жизнь, идет дальше.

Краем восприятия случайно цепляется за Круга. В знакомых, привычных со школы движениях улавливает что-то новое, Кругу несвойственное. В оболочке из друга сражается чужак. Хард не успевает понять, что не так – вынужден отвернуться, - а когда расправляется с очередным врагом, Круга уже нет.

Улицы города очищены. На тротуарах остались лишь раненые и мертвые. Хард собирает выживших, вместе направляются на подмогу к Маловеру. Там сражение в самом разгаре. На полном скаку мимо проносится сариец. Наклоняется на ходу, чтобы наверняка достать пеших. Хард хватается за руку смерти как за руку помощи, примащивается в седле позади, сбрасывает всадника. Конь несет его в самое месиво, туда, где кружатся два генерала. Верхом не в пример удобней – Хард скашивает врагов одного за другим. Лошадь несется быстро, возбужденная всеобщим хаосом и всеобщей болью, с легкостью перемахивая валуны трупов, взлетая на холмы. Копыта едва касаются земли, так стремительно она мчится, но Хард не успевает добраться до Маловера. Бедро огрызается жаром, конь под ним встает на дыбы. Хард перекатывается через голову и, не выпрямляясь, наклонно режет мечом. Перехвативший его сариец приземляется на колени, но тут же яростно бросается вновь. Хард отвечает, не вставая. Рана на бедре довольно глубокая, такие приводят к большим потерям крови. Хард становился свидетелем того, как умирали и от меньшего, поэтому сейчас он делает минимум рывков. Соперник же о собственных ранениях волнуется куда меньше. Обезумел совсем или решил, что шансов выжить в этой схватке у него больше нет. Так или иначе, но Хард подгадывает момент. Одним ударом по коленям он выравнивает их рост, вторым – укорачивает соперника на длину головы.

Забившись в низовье, Хард туго перевязывает рану. Это то, чего требовал Маловер: «Если рана серьезная, найти время и остановить кровотечение. Терять командира, на обучение которого ушло столько лет – непозволительная роскошь». В этом Хард согласен. Командиров, прошедших обучение у самого генерала, оставалось не так много. Большая часть нынешних – из низов - возмещают погибших. Настоящих, истинных – по пальцам пересчитать.

Хард вновь возобновляет движение. Теперь он движется к центру сражения. Наследник в безопасности, но оба генерала подбираются друг к другу все ближе и ближе. Хард должен быть рядом, когда они схлестнутся.

Мало-помалу его начинает мучить жажда. Повязка на ноге пропиталась кровью, организму требуется вода. Хард отодвигает жажду на второй план. Он отмахивается, делает шаг, наносит удар, убивает, отмахивается, делает шаг. Всюду одно и то же. Все вокруг так же отмахиваются, делают шаги назад или вперед, убивают или погибают сами. Понемногу становится тише. Хард чувствует, что сражение подходит к концу. Он удваивает усилия, прокладывает себе дорогу. Сверху за происходящим безучастно наблюдает наследник. Он так же мертвенно бледен, но больше не выглядит безвольно. Хард улавливает слабые нотки, вливающиеся в песнь смерти. Теперь принц не будет отсиживаться в стороне.

Ступать становится сложней. Один раз Хард запнулся о погибшего. Это спасло ему жизнь, но он стал более осмотрительней. Вернулась жажда. В этот раз прогнать ее оказалось не так легко. Мертвые встречаются чаще живых. Хард делает еще одно усилие, переваливает холм. Наконец, находит главнокомандующих.

Маловер спокоен. За его плечами – сотни сражений, большинство из которых принесли ему славу и честь. Не меньше военных подвигов и у Андамана. Харду доводилось о нем слышать, но Маловеру он все же уступает, это Хард знает твердо. Для человека, потерявшего в один день и сына, и все свое войско, Андаман выглядит достойно. Они перебрасываются фразами. Андаман усмехается, резко вскидывает меч, но Маловер успевает выставить щит. Он атакует Андамана серией четких стремительных ударов, и Хард словно переносится в прошлое, в ту арену, где генерал демонстрировал молодым командирам свое искусство. Хард и сейчас не уверен, что его собственная техника достигает уровня Маловера. Ни один из командиров в свое время не избежал унизительной участи прочувствовать на своей шкуре всю тяжесть генеральского мастерства. Пожалуй, единственным, кто выстаивал дольше всех, был Раймонд.

Генералы сходятся. Выжившие наблюдают за их боем. В лице Порга Хард читает победу. Ощущает ее в себе. Видит по другую сторону Круга, устало опирающегося на свой меч, хромает к нему.

- Это еще не конец, - говорит Круг.

- Мы победили, - не соглашается Хард.

- Это сражение – возможно. Но что ждет впереди?

- Еще сражения. Мы победим. Ведь с нами Маловер.

Андаман жилист. Его щит легче, чем щит Маловера, и это играет последнему на пользу – легче сбить с ног.

- Не сегодня-завтра явится Бастин.

Маловер разворачивает корпус, выставляет левую ногу вперед, щитом, прикрывающим грудь, резко толкает Андамана. Сариец уступает в весе, переступает назад, но восстанавливает равновесие. Не дожидаясь, пока противник встанет в стойку, Маловер использует вертикальный секущий удар по лицу. Андаман успевает выставить для защиты плоскость меча. От силы, с которой столкнулись мечи, его качает, но он уводит острия в сторону, бьет Маловера кромкой собственного щита. Оба переводят дыхание. Коротко, практически без замаха, Андаман ведет снизу вверх в подбородок Маловера. Генерал отшатывается.

Жажда мучит сильнее, подкашиваются ноги. Хард сглатывает слюну, не сводя глаз с поля боя. Маловеру сейчас в сотни раз трудней.

Генералы между тем вновь отталкиваются и вновь притягиваются. Они похожи на кружащих мотыльков. Машут крыльями, удерживая в воздухе тельца, трепещут на ветру. Хард хмыкает – едва ли Маловеру понравится такое сравнение. Звук привлекает внимание Круга.

- Ты ранен, - замечает он.

- Ерунда. Мне бы воды…

Маловер рубит наклонно по голове Андамана. У сарийца сносит шлем. Хард приободряется. Теперь Маловер переходит в наступление. Он увеличивает натиск, вынуждает Андамана пятиться и прикрывать голову – щит сарийца в сплошных зазубринах. Маловер целится в ноги. Андаман, прикрывая их, опускает щит, открывая шею, и Маловер тут же наносит по ней сокрушительный удар.

Сегодня победа за Риссеном.

Глава 12. Амааль I

- Господин первый советник, я вас правильно понимаю? Вы ставите вопрос о некомпетентности господина Амааля?

- Да, Ваше Величество, и поднимаю вопрос о снятии его с должности.

Амааль обвел взглядом рой кивающих министров. Теперь на его стороне оставался лишь Дарокат, но действующий министр образования наблюдал за происходящим безучастно. Амааль прищурился: тело министра казалось безвольным, лицо – погасшим, но в глубине глаз плескался огонь, не имеющий с собранием ничего общего. Не далее как вчера Дарокат откопал в старых кноттских летописях упоминание о некоем мифическом небесном городе, пристанище бежавших наследников. Амааль помнил тот разговор слово в слово.

- Обозы похищены. Это дело рук первого советника, я уверен.

- Господин Амааль, вы очень вовремя. Вы не поверите, я их нашел!

- Нашли? Вы нашли обозы?! Каким образом, где? Почему сразу не сказали?! Где они?

- Какие обозы? Я говорю о принцессе Ладаре и царевиче Ктурре. Я нашел нить, которая привела меня к Гингу, самой высокой горе на юге Кнотта. Согласно легенде, наследники и последовавшие за ними слуги поднялись на участок между двумя горами, и две горы слились в одну, породив Гинг и отрезая преследователей. Гора эта настолько высока, что верхушка ее упирается в небо, оттого и город называется Небесным. Произошло это давно, еще до рождения Ярока, поэтому и живущие там до сих пор поклоняются не ему, а небесам.

- Господин Дарокат, вы, видимо, не понимаете всей серьезности ситуации. Я повторю еще раз. Обозы. Украдены. Продовольствия. Нет. Следующая партия. Подойдет. Только. Весной. Не найдем зерно – зиму не переживем.

- Вот, глядите… Забыл, вы ведь не понимаете старокноттского… Здесь сказано, что находились смельчаки, которые отправлялись на поиски этого города. Многие вернулись ни с чем, некоторые сгинули – их не пустил Гинг. Но вернувшиеся утверждают – город существует. Вот здесь – свидетельство некоего Марека, сумевшего подняться выше всех. Он…

- Господин министр! Мне не до ваших сказок! Я пришел к вам за помощью, мы должны остановить…

- Он рассказывает, что за долгое время, когда Гинг пытался его уничтожить, вдруг возник краткий миг, когда стих бушующий на высоте ветер. И тогда он и его проводники услышали чарующую мелодию далеко-далеко наверху. Она была настолько прекрасной, что никто не усомнился в ее небесном происхождении. Но Небеса, словно разгневавшись, что музыку услышали пришлые, напустили такой яростный ветер, что проводники отказались идти дальше. Марек был вынужден спуститься.

- Господин Дарокат! Я пришел к вам, потому что надеялся, что вам что-то известно. Я не смог найти Рахмана, поэтому…

- По возвращении он рассказал о своем путешествии, о трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться. Его рассказ добавили в хроники Небесного города. Последний пункт, который они миновали – поляна, покрытая необычными кустарниками, подобия которым нет нигде в мире, тут упоминается что-то об их магических свойствах, но это не суть важно. На той поляне они провели много дней и ночей. Далее подъем становился невозможен, но у Марека были свидетельства того, что где-то есть ход наверх. Они искали его, но найти так и не успели. Если бы Марек…

- Дарокат! Придите, наконец, в себя! Меня не волнует чертов город и проклятая гора! Что мне сделать, чтобы вы меня услышали?!

- Если бы Марек проявил чуть больше настойчивости…

Амааль не знал, как у Марека обстояли дела с настойчивостью, но прекрасно осознавал, что у него самого с терпением возникли проблемы. Больше желания ударить Дароката было лишь желание сжечь Дароката. Министр, с огромным трудом сдерживая себя в руках, покинул кладбище министра образования, чтобы на следующий день убедиться, что союзник окончательно потерял себя в выдумках. Уповать на помощь не приходилось, потому Амааль выступил в свою защиту сам.

- Ваше Величество, я понимаю и разделяю негодование господина первого советника по поводу недавнего происшествия. В такой критический момент потеря продовольствия непростительна, но еще непростительнее поступок его укравшего. Я ни в коем случае не умаляю своей вины, прояви я большую предосторожность и внимательность, такого бы не произошло, но…

… но господин первый советник не входил в число людей, знавших маршрут.

- …но теперь я сделаю все, что в моих силах для того, чтобы найти и наказать виновного. Я прошу вас дать мне шанс оправдать свое имя и вернуть украденное у народа.

В тот момент, когда король принимал решение, Амааль буравил взглядом бывшего наставника – настолько его ошеломила внезапно пришедшая в голову мысль. Может ли быть так, что советник ни при чем? Может, то были сами восставшие, внезапно вышедшие на многочисленную охрану? Может, произошло неожиданное, незапланированное, спонтанное столкновение, в результате которого стража и была перебита? Может ли быть так?..

- У вас будет шанс, господин Амааль, оправдать свое имя, но до тех пор, пока не найдете виновного и не привезете в Амшер провиант, я вынужден отстранить вас от звания министра.

- Благодарю, Ваше Величество, - и твердо, вытягивая душу через зрачки Самааха, - я выясню правду.

Встретиться с Рахманом не удалось. Найти в эти дни министра юстиции казалось невозможным: то и дело возникали другие очаги восстания, появлялись все новые и новые жертвы нападения, доходили сведения о незаконных собраниях. Движение в Судном дворе не прекращалось ни на секунду: наказывали, пытали, казнили. Рахман свирепствовал. Во время последней встречи Амааль не узнал в этом демоне своего сподвижника. Министр финансов тогда задумался: все вокруг него изменились до неузнаваемости и изменились не в лучшую сторону. Затронули ли перемены его? Как узнать? Рядом с ним не осталось близких, чтобы спросить, он один.

Переодевшись в простое платье и скрыв лицо, Амааль отправился на рыночную площадь. Там уже давно ничего не продавали и не приобретали, стих гомон, исчезли голоса зазывал и покупателей. Разговаривали тоном ниже: свистели, шипели, шептали. Вливали в подставленные уши других бусинки новостей. С опущенными плечами, сгорбленной спиной, министр финансов осторожно пробирался по палаткам, вливаясь в ряды простонародья, собирая, сортируя, выкидывая или подбирая крупинки информации. Старуха со злыми губами прошамкала, что из города можно выйти в обход через закрытые главные ворота, и именно так она и поступит, потому что не хочет подыхать здесь на потеху важных господ, что пируют тогда, когда народ умирает от голода. Высокий скелет многообещающе сообщил, что скоро они повеселятся. На все вопросы скалил зубы и ухмылялся. В рядах, где раньше выставляли железные изделия, кривошеий крепыш хвастался недавним уловом. Чтобы не вызвать подозрений Амааль скользнул мимо. За ним увязалась побирушка. Тянула сзади за одежду, дерганым голосом просила медяк, чтобы захоронить младшего брата. Амааль вывернул карманы – там было несколько мелких монет – но ничего не обнаружил. Успели обчистить, пока терся у палаток. Под дырявой складской крышей Амааль наткнулся на группу, готовящую нападение на Судный двор. Мимоходом подумал, что нужно предупредить Рахмана, двинулся дальше. Искал место, где царило наибольшее оживление – полсотни обозов с зерном вызовут знатный переполох, обчисти ты их сам или наблюдай за обчищением из-за кустов. Худой мужичонка горько клялся, что пойдет под знамена некоего Оха. Здесь Амааль задержался: что-то смутное поднялось внутри при звуке этого имени, но сколько ни старался, вспомнить так и не смог.

Глава 12. Амааль II

Обнявшись с тенью, министр вслушивался в жалобы, и чем дальше он вслушивался, в тем большее смятение впадал. Безликое до того восстание внезапно обзавелось лицом кузнеца, руководящим действиями крестьян во имя их же блага. Амааль не разобрал, где тот находится сейчас, но успел понять, что бунтовщики из всех провинций стекаются к нему. Со дня на день тот собирался выступать с требованиями – и это был неожиданный поворот, ибо до сих пор восстание отличалось разрозненностью и неорганизованностью, и требований не выдвигали. Был ли этот Ох заодно с первым советником или действовал самостоятельно? Откуда взялся, почему не давал знать о себе раньше? Какую преследовал цель? Как будет ее добиваться? И самое главное: если выдвигает требования, значит, есть возможность с ним договориться? Неужто восстание можно остановить?

Восклицания становились все глуше, жалобы сменились напряженным молчанием, и Амааль воспринял это как сигнал к отступлению. Затесавшись в отребье, он покинул рынок. Первым делом навестил Рахмана, застал того дома. Передал все, что удалось выяснить, попросил принять необходимые меры. После, сменив одеяние, отправился в провинцию с выбитыми из государственной казны запасами. Карх скупо поблагодарил, распределил хлеб между нуждающимися, выспросил последние новости о войне. Селения опустели: несколько дней назад новый призыв собрал всех оставшихся мужчин, способных воевать. Министра со всех сторон окружили безмолвные печальные маски, вперили в него глазницы. Раздав обещания, он отбыл.

Каждые несколько часов возвращались следопыты, докладывали, как продвигаются дела с поисками. Расчет, что удастся найти пропажу по весу, не оправдался: дожди смыли все следы, даже самые глубокие. Тучи над Амшером не расходились, накрыли плотной, льющей ледяные слезы пеленой, от которой дубела кожа. По городским улицам и площадям безостановочно сновали телеги с трупами – их вывозили и хоронили за стенами. В одном из районов появилась угроза эпидемии, но быстро среагировавший министр здравоохранения не дал ей разойтись. Амааль с возрастающим страхом ждал холодов: если летом риссенцы хоть как-то кормились на полях и в лесах, то с наступлением морозов им оставалось надеяться лишь на милость пустой казны. Были заключены новые торговые сделки с соседями, понаехали иностранные купцы, требовали в обмен на товары чинов и земель. Никогда еще на памяти Амааля Риссен так не разбрасывался угодьями и титулами.

А между тем холодало. Спрятался внутри сакри таль, тонкая и нежная кожица скрылась за жесткой и непривлекательной. Весной он распустится вновь, паразитом питаясь соком хозяина, выставляя на показ благоухающие побеги. Забились по подводным норам плотоядные водяные, впали в спячку, обняв сильные конечности. Выползли первые формы Чего-Угодно. Чтобы пережить морозы, они всю зиму будут потворствовать чумазым ребятишкам, и тайно стекут, когда распустится первый ходж. Министр финансов помнил, как плакала Коэн, когда от нее сбежал ее первый Что-Угодно. Чтобы успокоить сестру, Хард не придумал ничего лучше, как научить ее махать деревянным мечом. Амааль хмыкнул, вспомнив, сколько всего было тогда перебито в доме. Простолюдинки, из тех, кто служат господам, собирают по полям застывших цикари: переворачивают комья земли, расковыривают груды камней, потрошат сухие стебли. Поближе к теплу, человеческим жилищам стягивались бродячие семена. Амааль велел найти и выкинуть их все до единого – не дай Ярок прорастет под крышей. Окутанная воздушным облаком пара, прибыла делегация Мираска, для обсуждения сотрудничества на железных рудниках. Их встречал Садор.

Обозы как в воду канули. Сведения доходили реже, в поисках зацепок люди Амааля заходили все дальше и дальше. Когда один из искателей не вернулся, министр велел сворачивать поиски: следовало искать другой выход. И Амааль направился к Юну.

- Мне известна причина, приведшая вас ко мне, господин министр, - встретил его старик, - и я чувствую стыд за то, что не в силах вам помочь. Мой ум и моя изобретательность остались во власти минувших дней, и рядом с молодыми я чувствую себя безнадежно отставшим.

- Не стоит так говорить, господин Юн, ваши мысли и ваши глаза острее, чем у кого бы то ни было в Амшере. Я лишь пришел спросить – быть может, что-то лежит под самым моим носом, а я настолько близорук, что не в состоянии заметить этого сам. Быть может, что я иду по верному следу, но что, если ошибаюсь? Что, если нить красного цвета вовсе не от красного клубка?

Амааль напряженно всмотрелся в морщины напротив. Вот и высказал свое опасение.

- На то, что я вам сейчас скажу, не требуется много ума: почему бы вам самим не убедиться? Проверить, что красное есть красное, а… синее есть синее?

- Сейчас у меня нет ни власти, ни сил, чтобы играться с клубками. Я как тот крюколап, которому хозяин запретил резвиться с пряжей.

Юн заговорщически наклонился:

- А вы покатайте ее, когда хозяин не видит.

«А вы покатайте ее, когда хозяин не видит». Эти слова раз за разом прокручивались перед мысленным взором Амааля. Простой совет одновременно и пугал, и приводил в восторг. Не то, чтобы министр всегда придерживался правил, но сама идея о том, чтобы творить что-то за спиной Его Величества… Однако, следовало признать, что именно король временным отстранением связал придворного по рукам и ногам. Если Амааль хочет найти виновного, у него нет иного выхода, кроме как действовать в обход.

Обращаться к Рахману министр не стал. Отобрал троих верных людей и, не мешкая, покинул Амшер. Пользуясь оставшимися привилегиями, велел открыть ворота, растворился с людьми на мерзлой дороге.

Они двигались весь вечер напролет. На ночь остановились на прохудившемся постоялом дворе, оказались единственными постояльцами. В трактир то и дело просачивались голодные кособокие фигуры, слезливо просили хозяйку накормить в долг. Амааль видел, что здесь и кормить нечем, но хозяйка, замахиваясь на попрошаек, с грохотом выставляла на грязные столешницы щербатые миски с горячей водой и плавающими в ней сухими листьями. Когда уже собирались подниматься наверх, дверь открылась, впуская группу мужчин. Те настороженно уставились на министра и его сопровождающих, притулились в уголке. На всякий случай Амааль выставил наверху дежурных.

С рассветом тронулись дальше. Как бы Амааль не подгонял лошадей, о бдительности не забывал. Крупные селения объезжали стороной, дороги выбирали малоприметные, больших собраний людей сторонились. Один раз дорогу перекрыли. Амааль заметил выставленную охрану из мужиков издалека, но заметили и их. Министр знал, что их ждет – «Если на лошади, значит господин», - поэтому принялся разворачиваться. В их сторону уже бежали, мрачно, насупленно, небыстро – голод отнимал силы, но добраться не успели. Пришлось преодолевать несколько миль стылой грязи, копыта скакунов увязали в земляном болоте, выдергивались с потугой и чавкающим звуком. Под одним из амаалевых спутников шарахнулся конь, едва не наступивший на мертвого, покрытого слизью и листьями кашрика – забрался в поисках жертвы так далеко, что не успел вернуться в убежище. Выставленные острые сучья хватали за одежду, рвали кожу на лице. Амааль обратился к ним с просьбой, но теплого дыхания в ответ не получил – не услышали. Миновали деревню. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – жителей здесь больше не осталось. Из закопченных труб не поднимается дым, кое-где двери нараспашку, пусты огороды и коровники. Крыша и бок одного из больших домов черны от пожара – подожгли напоследок зажиточного соседа. На просеке наткнулись на крестьян: дети, женщины и старики. Взрослых мужчин среди них министр не увидел, но на всякий случай близко не приближался. Однако, и его со спутниками опасались не меньше.

Глава 12. Амааль III

- Не гневайтесь, господин, - просипел старик с кустистыми бровями, - зла не несем, от зла бережемся, Яроку кланяемся. Нет ли у вас чего поесть? Шестой день в пути, оголодали совсем, детей жалко.

Министр обвел взглядом тусклые лица, зацепился за красивого мальчонку, уставившего на страшного путника большие выразительные глаза. Цеплялся худенькими ручками за материны колени. Женщину шатало. С мольбой смотрела, прижав к себе других детей.

- Откуда путь держите? Из какой провинции?

- Из вольных мы. Освобожденные.

- Отчего ж тогда покинули дом?

- Так как нам там оставаться, господин, когда вокруг грабят и насилуют? Отобрали всю скотину, урожай, увели сынков. Только и делали, что приходили, кормились да уходили, а нам и самим есть нечего. Господин, нет ли у вас краюхи хлеба? Детей жалко.

Амааль обернулся к спутникам, те покачали головами: выскакивали наспех, сломя голову помчались Ярок знает куда, малость успокоили животы горячей водицей да снова в путь. Завалящей корочки и то нет. Жадные взгляды пеших перехватили молчаливый диалог. От них отошли.

- Вот что, - откашлялся Амааль, - куда идете?

Но старик, потерявший к всадникам всякий интерес, уже тяжело развернулся, махнул рукой, возобновляя движение. Медленно, тягуче долго процессия свершала первый шаг. Скрипнули колеса на единственной телеге, утонули по колени детские ножки, воткнулась в нутро почвы палка.

- Стойте! Да стойте же!

Министр жестом подозвал одного из своих, отдал указание, обернулся к ждущим вольным.

- Он проводит вас к человеку по имени Карх. Карх даст вам пищу и кров. Делайте все как он скажет. Больше я ничем не могу помочь.

Амааль спешит. Для человека его статуса и положения он теряет непозволительно много времени на вещи, над которыми не стоило и задумываться. Оставив крестьян и злясь на себя за задержку, пришпорил коня. Каждая секунда промедления может дорого обойтись. Внезапно вспомнился Юн, его совет, такой неожиданный и такой пугающий; первый советник, восставший против памяти всех своих предков; Коэн, надежно укрытая от посягательств со стороны Ее Величества; Хард, бьющийся так далеко. Мимоходом подумал о наследнике – изменился ли? Остался ли в мягкой шкурке или сумел ее сбросить? Тревожные мысли накатывали одна за другой, толкались, теснились, мешали. Министр попытался вспомнить свою последнюю беспечную мысль из разряда «Куда же запропастилась эта печать?». По всему выходило, что последняя беспечная посетила его в день, когда до дворца дошла весть о гибели старшего наследника. В тот момент сердце министра сжалось – и забилось быстрее.

У Одинокого Взгорка они свернули на запад. Останется пройти между Снами, пересечь Серую – и они на месте.

Глубокой ночью добрались до следующего постоялого двора. Завели лошадей, отдали поводья выскочившему мальчишке, заказали поесть. Владелец, болезненно кланяясь – поясница обернута платком, принес три тарелки с холодной, застывшей волнами кашей, бледно-молочные лепешки с запеченными травами, разбавленное водой вино. Испуганно дождался, пока утоляли голод, трясущейся свечкой осветил дорогу к комнатам.

- На той стороне есть мост, - сказал Амааль. Они миновали Сны, прислушивались к приветственному плеску Серой. – Но его охраняют. Нам придется пересечь реку по-другому. Пошарьте по берегу, обычно здесь припрятано несколько лодок.

Оба его спутника двинулись в разные стороны. Амааль раздраженно слушал, сколько шума те производят, просто перебирая ногами. Если будут так шуметь и там, их раскроют в два счета, и тогда лишь Ярок знает, что сделают с министром и его людьми. Лодку нашли. Амааль коротко выразил свои пожелания прожить долгую жизнь, первым ступил на борт. За ним поднялся второй, взялся за весло. Третий оттолкнул лодку от берега, вскочил следом, зачерпнув ледяной воды из Серой. Министр велел грести вверх против течения, устроился на корме.

Ни Серая, ни ее притоки никогда не отличались коварностью. Она послушно позволила собой манипулировать, взбивала волны, ласкалась о борт и министрову руку. Лодка двигалась прытко, ход ее ничто не нарушал, еще немного – и они уже на середине, где Амааль видит пухлые фигуры по другую сторону. Берега под контролем. Меры против восставших или что-то иное?

Бросают лодку в чаще. Голые стволы деревьев и раскидистые ветви кустарников создают ненадежное, но единственное убежище. Амааль с полузабытым радостным волнением припадает к шершавой кроне, гладит выросты, описывает пальцем неровности. В самом сердце ствола что-то тренькает, под рукой волнами разбегается тепло, посылая телу дрожь, расходится по всей высоте ствола. Чуть дергаются ветви, словно узнавая, льнут к ласкам деревяшника. По чаще разносится беззвучный сигнал, и божки его принимают. Теперь он под их защитой, теперь они сделают все, чтобы его укрыть. Дерево вздыхает, обнимают его кривыми сучьями, прячет от чужих глаз.

Привилегия не распространяется на его спутников. Эти скрываются так звучно, будто хотят разбудить весь Риссен. Они нарушают сонный покой, и Амааля выдергивает обратно. Он готов проклясть нарушивших его единение, но вовремя прикусывает язык.

Из чащи просматривается селение. Всего в провинции первого советника их восемь. Земли Самааха расположены на плодородном участке, с трех сторон окружены реками: Серой и двумя ее притоками, Симом и Эткером. О неурожае здесь не слышали и в засушливые годы, провинция лакомая во всех отношениях. С Единственного Вверх просматриваются все восемь селений. Насколько Амааль помнил, там был выставлен дозор. Двигаться придется под покровом темноты, сливаясь с ночью, а до тех пор оставалось лишь ждать.

Жизнь в деревне шла своим чередом. Одетые в легкие кафтаны мужики присматривали за скотиной, таскали в дом дров. Иногда во дворе мелькала игривая лента: молоденькие крестьянки гуртом выходили задать курам корма или натаскать воды. Били хвостами улыбчивые собаки. Из труб валил легкий дымок. Мирная картина. Совсем не такая, какая стоит за пределами этого сонного царства. Амааль вспомнил лица своих крестьян, покосившиеся плетни, которых некому поправить, пустые гумна. Как же так получилось?

- Пора.

Первый двинулся на запад, второй на север. Если обозы действительно здесь, то они рассредоточены по всем деревням. Достаточно будет найти повозку со знаком Песчаной Гильдии, и тогда первому советнику уже не отвертеться. Амааль не знал, будет он тому рад или огорчен. На краткое мгновенье ему захотелось все забыть, вернуть назад, когда было так просто и ясно, когда он занимал свое место, а Самаах отечески улыбался ему со своего. Почему все должно было так усложниться? Почему нельзя оставить все как есть? Перемены в жизни случаются, их Амааль, скрепя сердце, принимал. Отчасти потому, что так заведено, отчасти потому, что перемены неизбежны. Порой они к лучшему – не встреть он первого советника, до самой своей смерти сидел бы в болоте да поклонялся божкам. Но не встреть он советника, не столкнуться бы ему с такой ситуацией. Уютный и утоптанный мир Амааля рухнул, когда шпионы доложили о подозрительной активности на севере. Тогда он еще не знал, что изменения будут настолько глобальны. Окончательно осознал это лишь тогда, когда на собрании было объявлено о гибели старшего принца. Но даже тогда жизнь могла катиться по старой колее, зачем же советнику надо было делать новый поворот? Зачем так мучить его, Амааля? Зачем?

Глава 12. Амааль IV

Амааль слушал, как холодно звенят звезды. В селениях спокойно – ни лая, ни крика. Со стороны Единственного Вверх – ни движения. Охрана, топтавшаяся на берегах, исчезла. Неужели первый советник так расслабился? Настолько уверен в своей безнаказанности? Или это свидетельство его невиновности?

Постепенно сковывало все тело. Министр прижался к стволу, надеясь на теплое слияние, но божки его проигнорировали. Остатками лесных чувств Амааль уловил, что им не понравились чужаки, которых привел с собой. Перенесся к Коэн. Наверное, его утонченная принцесса безмерно шокирова – отец, королевский служащий, министр финансов – и вдруг деревяшник. Запрет на их гонение появился лишь несколько лет назад, не без его помощи, но предубеждений в народе сохранилась масса. И не только в народе. Даже хорошо знакомые Амаалю министры были уверены в том, что деревяшники сжигают птиц и растаскивают внутренности крестьян в отместку за то, что те посмели тронуть священные деревья. Впрочем, кое-какие из баек были все же правдой. Коэн это не понравится, но она сильная девочка. Хард был в курсе собственного происхождения, сам унаследовал его часть. Божки к нему не снисходили, но маскировали старательно. Амааль вспомнил, когда открыл ему тайну – знание должно передаваться от отца к сыну. Бедный Хард. Он, никогда не любивший и не обращавщийся с секретами, вдруг стал хранителем страшнейшего. На несколько дней выпал из колеи, перестал разговаривать. Министр практически слышал, как тот отчаянно пытается спрятать тайну в самые дальние уголки своей памяти, копошился, выискивая укромное место, чтобы никогда больше в жизни не успеть до него обраться. Но душа у Харда была такая же прямая, как он сам, закутков и закоулков в ней не находилось, и бедняга мучился.

Холод пробирался глубже, вползал в кости. Если первый и второй не поторопятся, тело покроется ледяной коркой, в которой навеки отпечатаются его черты. Осторожно, чтобы не заметили сверху, Амааль растер конечности. Ствол больше не намеревался делиться теплом, приберегая энергию на зиму, и сколько бы министр ни стучался, ему не открыли. Ноги-руки затекли, сказывался возраст. Когда начал моросить дождь, Амааль задался вопросом: почему он сам не отправился на разведку? И сам же ответил: потому что не обучался этому у Харда. Как поступил бы на его месте Маловер, обладая армией численностью в две боевые единицы, выступая против врага, окружившего со всех сторон? Когда Маловер вернется, нужно его непременно о том спросить.

Когда стали замерзать даже мысли, вернулся первый. Амааль едва узнал его в сплошном коме грязи. Тот развалился на земле рядом с министром, кивнул: нашел. Ждать в компании было уже не так тягостно. Явился второй, шепотом доложился о результатах. Получив подтверждение, министр впятился в чащу. На той же лодке переправились обратно, развязали лошадей, погнали во весь опор прямо через Правый Сон.

Душа министра настолько застоялась, что осмыслить последствия он уже не мог. В корчмах больше не останавливались, делая короткие привалы. Обрезки мыслей цеплялись одна за другую. Амааль знал, как поступит по прибытии в Амшер, сотни раз повторял этот план в своей голове. Советник сам дал разрешение, сам подтолкнул к противостоянию, так какого Ярока Амаалю отступать? У него на руках – доказательства виновности Самааха. По прибытии в Амшер он найдет министра юстиции, сообщит о грузе, разбросанном и спрятанном по амбарам и кладовым провинции первого советника, Самааха обвинят, министр вернет свой пост. Неужели все?

Они добрались до столицы уже ближе к вечеру. Закутанный в обод сомнений, министр был погружен в себя. Дико крикнул первый, подстегнул усталую лошадь, вынуждая гнать еще быстрей, последовал за ним второй. Когда Амааль пришел в себя, не сразу сообразил, что происходит. Над Амшером занимался рассвет. Учитывая, что во всем Риссене сейчас владычествовала ночь, это было более, чем странно. Затем он понял. Сердце объяло диким страхом, он пришпорил коня, ринулся вперед.

Амшер горел. Над крепостными стенами поднимались отдельные всполохи огня. Ворота нараспашку, кое-где стремился ввысь ядовитый дым.

Внутри все металось в хаосе. Носились обезумевшие жители, натыкаясь друг на друга и на всадников. Стоял тяжелый удушающий запах. Амааль видел желто-синих королевских: один раздавал указания, другие тушили пылающую халупу. Не останавливаясь, Амааль погнал коня дальше, к дому. Еще за поворотом он видел, как зарево разгоняет тень в углах, пляшет на плетнях и стенах. Его поместье пылало как спичка. Первое, о чем он подумал: «Слава Яроку, дети не здесь». На фоне огромного костра нелепо плясали фигуры – слуги пытались потушить пожар. Амааль сомневался, что в этом адском пламени могло что-то уцелеть, но, по крайней мере, нельзя позволить огню перекинуться дальше. Он соскочил с коня, бросился на помощь. Жар тут же опалил лицо, расплавились-свернулись брови и борода, нагрелась одежда. Не было никакой возможности подойти ближе. Яростными криками он отозвал назад слуг, несущихся к дому с водой – его теперь не спасти. Вокруг – деревянные постройки. Если на них упадет хоть искорка…

- Очистить землю по периметру! – рявкнул он и первым кинулся к плетням.

Поместье стояло на холме, в считанные минуты дороги вокруг него обезопасили: облили водой горячие ограды, вытащили все, что мог пожрать огонь. Искры то и дело сыпались на дороги, на Амаале вспыхнула одежда. Он потушил ее ладонями, опрокинул ведро на соседний забор. С грохотом рухнула стена дома, вслед за ней опрокинулись еще две, съехала по наклонной крыша. Огонь взревел, метнулся выше, затем опал, удовлетворенно питаясь тем, что само кинулось в объятия. К Амаалю подбежал слуга, окатил ведром, глядел на спину с ужасом. Министр покачнулся, схватил того за рукав:

- Из дома все успели выйти?

- Да, господин.

- Хорошо.

Дом полыхал всю ночь, и всю ночь они носились вокруг него, гася маленькие вспышки, готовые обустроиться на новом месте. К утру от поместья остались головешки. Амааль глядел на руины, по которым в поисках уцелевших вещей топтались слуги. Его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он был рад, что никто не погиб. У четверых были серьезные, но не смертельные ожоги. Со временем они заживут, останутся шрамы, и не только на теле.

С другой стороны, он был опустошен. Сгорело основное поместье, амбары с запасами зерна, шерсти, меда, орехов, со всеми припасами, которые еще только имелись. Серьезный удар.

- Прибыл Игнах, он говорит, восточный участок не пострадал, пожары до него не докатились. Там уже готовятся к нашему прибытию. Солдаты Его Величества обеспечат безопасный переход. Господин, что прикажете делать?

- Ступайте, - сказал Амааль, - и приведите мне лошадь.

Большую часть пожаров в Амшере потушили. Где-то еще боролись за жизнь маленькие очаги, но и их сводили на нет. Единой закономерности Амааль не наблюдал: исчезли как большие хозяйства господ, так и скудные лачуги бедняков. Последние, впрочем, выли так, словно потеряли замки. Воздух пропитался гарью, здания, рынок, площадь, монументы – все покрылось слоем копоти. Обугленные бревна грузили в телеги, вывозили из города. Местами чутких ноздрей министра касался тяжелый сладкий запах – кому-то не посчастливилось выбраться. Из-под завалов извлекали тела.

Рахмана в министерстве не оказалось. Не то, чтобы Амааль рассчитывал найти его там в такое время, но надеялся узнать хотя бы приблизительное местоположение. Во дворец вход был заказан, стража не пропустила бы его дальше ворот, поэтому он просто принялся исследовать уставший город. Улицы в большинстве своем уже были очищены. В руинах копошились хозяева и всякий сброс, надеявшийся поживиться находками. Неожиданно для себя Амааль замахнулся на двух ушлых людишек, перебирающих доски. Те кинулись прочь, оглядываясь через плечо.

Рахмана обнаружил у главных ворот – тот допрашивал стражников. Министр дождался, когда перестанет терзать часовых, подойдет к нему, сообщил.

- Я попрошу вас отправиться в провинцию господина первого советника. В его закромах мною и моими верными людьми были обнаружены пропавшие обозы. Их подлинность не вызывает сомнений: на каждом мешке присутствуют атрибуты Песчаной Гильдии и штампы, свидетельствующие о пересечении сухопутных и морских границ. Я настолько попрошу вас поторопиться, дабы господин первый советник не успел перепрятать груз.

Рахман окинул взглядом закопченную фигуру министра, хмыкнул.

- Вы проводили собственное расследование, не поставив в известность меня? Нет, не так. Вы незаконно пресекли границы чужих владений и обвиняете их владельца в государственном преступлении? Тоже не то. Вы требуете от министра юстиции, чтобы он бросил все свои дела в охваченной беспорядками столице и помчался выполнять ваш приказ?

Амааль побагровел.

- При всем моем уважении, господин Рахман, я вынужден напомнить вам условия нашего союза. Мы заключали соглашение, главной целью которого было противостояние первому советнику. Я выполнил свою часть обязательств, но я не вижу, чтобы вы стремились выполнять свои.

- При всем моем уважении, господин Амааль, свои первоочередные обязанности я ставлю превыше всего. Как только у меня окажется лишняя пара ног, я непременно направлю ее в указанном вами направлении. А сейчас, позвольте, у меня дела.

Амааль в бессильной ярости смотрел на спину Рахмана.

Лишняя пара ног появилась лишь два дня спустя. Когда она-таки добралась до провинции первого советника, сообщение подтвердилось. Все пятьдесят обозов вернулись в город. Новости о проигранной битве при Каборре Самаах встречал уже в тюрьме.

Глава 13. Карим I

- Кажется, многоуважаемый, я вновь победил.

Догмар чертыхнулся, когда Карим зачерпнул горсть монет и отправил в свой необъятный карман, в котором хранились – Догмар это прекрасно помнил – его собственные кровные. Сколько нажитых с трудом медяков осело в этой серой воздушной накидке, сколько ставок было сделано на исход очередной игры, столько было продумано стратегий, чтобы обойти проныру, сколько горьких слов пришлось выслушать от жены – исход один. Медяки скапливались и своим звоном будоражили воображение стражников. Этот звук уже снился Догмару по ночам – как один медяк ударяется о другой, третий, четвертый, как с неуловимым отличием медяк трется о сребрянку, и уж совсем незабываемо и упоительно – как жмутся друг к другу одни только сребрянки. Догмар знал, что в карманах заключенного хранилось больше денег, чем заработал за плодовитое лето он сам, и одно это заставляло его исходиться злостью. Один раз, в надежде отыграться, он просадил все, что получил за работу часом ранее. В приступе ярости он отпер дверь камеры проходимца, но вытряхнуть из того деньги и душу ему не позволило что-то. Шестым чувством Догмар почуял, что в камере, кроме лицедея, кто-то есть, и этот кто-то только и ждет, чтобы он, Догмар, сделал шаг вперед.

- Недолго тебе радоваться, - проворчал он, - скоро состоится суд, на котором, тебя, разбойника, приговорят к повешению. Уж тогда будь уверен – мое вернется ко мне, и не мое тоже.

- Неужели сама мысль об этом доставляет вам такую неизбывную радость, мой господин? Неужели вы совсем не будете скучать? Мое бедное сердце готово выпрыгнуть из груди всякий раз, когда вы его покидаете, и заходится неистовым стуком, когда вновь видит ваше лицо? Неужели вы променяете драгоценное воспоминание обо мне на ничтожную груду меди? Неужели отблеск света на лике... ммм… этого доблестного короля вам предпочтительнее моих печальных глаз? Неужели, получив эти деньги, вы совершенно изрините меня из своей жизни и памяти? Неужели ваше сердце отдано не мне? Если это действительно так, и эта куча вам дороже меня, я не вижу иного выхода, кроме как… пригласить вас на новую партию. Но поскольку ваша мошна совершенно пуста, а кредитов я не даю, буду ждать вас в любое другое время на этом же самом месте.

- Чертов шут! – прорычал Догмар, сотрясая решетку. – Чтоб тебе провалиться!..

- До скорой встречи! – крикнул ему вслед Карим.

- Мошенник, - сказал со своего угла благородный.

- А вот и нет, - обиделся Карим, - я никогда не жульничаю.

- Тогда за что же тебя посадили?

- А вас?

Незабываемая встреча состоялась неделей ранее, когда дюжий охранник впихивал Карима в клетку. Соседом Карима справа оказался сутулый, еще правее, в самом углу, грозно хмурился благородный, слева камера пустовала – там сидел бродяжка. Карим приветствовал бывших работодателей, спросил про дневной рацион. Ему не ответили: завидев стражу, благородный вцепился в решетку, требуя немедленного освобождения и встречи с царем. Карим подивился затейливым желаниям товарища по несчастью, принялся обследовать свое новое жилье. К вечеру следующего дня освоился, наладил контакт с двумя охранниками и несколькими узниками, с удовольствием принимал приглашения сыграть в партию-другую. Азарт был неотъемлемой частью тюрьмы, здесь играли охотно и на что угодно. Игры – на любой вкус, правила просты и непритязательны, принять участие может любой, было бы что ставить. В определенном смысле, царящий здесь азарт был похож на азарт, гуляющий в Башне, но на этом всякое сходство заканчивалось.

Определенное беспокойство, помимо притязаний стражников, доставлял Кариму элементаль. Тот рос. Порой Карим видел его очертания: темно-серые, заштрихованные, расплывчатые, ростом с него самого. Карима пугал такой размах, во всем Бараде он видел не больше десятка горных духов, и самый крупный из них был размером с орех. В пределах одной камеры Карим старался держаться от назойливого элементаля как можно дальше, но по несколько раз на дню натыкался на плотный сгусток, при соприкосновении с которым кожа холодела и покрывалась влагой. Он воспроизводил в памяти все барадские легенды, но не мог припомнить ни одной, где горный дух оставался бы с человеком на время большее, чем нужно для отделения души. Когда в клети напротив умер заключенный, Карим узнал об этом в том же миг: взвихрился воздух, мазнуло по щеке, взъерошило волосы, - и дух пропал. Вернулся, впрочем, вовремя – Карим не сомневался, что в противном случае Догмар бы вывернул его карманы. Карим пообещал себе в ближайшее же время найти колдуна и избавиться от непривлекательного спутника. Главное - выбраться из тюрьмы.

- Мне нужно попасть во дворец, - тихо сказал Кариму благородный.

- Мысленно я с вами, - заверил его Карим.

- Я знаю, если кто-то и может устроить это, то только ты. Помоги.

Карим задумался. У него были планы, как выбраться из-за решетки, но в гости к царю он не собирался.

- Я доведу вас до момента, путь к которому мы проделаем вместе, господин, но только и всего. Я выведу вас отсюда, но дальше вам придется идти без меня. У меня еще осталось дело там, снаружи, и пока я его не завершу, мне не будет покоя.

- Я знаю, что могу положиться на тебя, в моем окружении немного таких людей. Если ты сумеешь вывести нас отсюда, я буду благодарен тебе до конца жизни.

Эге, подумал Карим, дело-то серьезное.

И начал осуществлять свой план. Таких ставок и такой игры, которую показывал Карим, не видали во всем Баль-Гуруше. Он дразнил, подталкивал, сокрушался, вздыхал и хватался за голову. Он умолял, предлагал, ворковал и торговался. Он следил, путал, вычитал, высчитывал и продумывал. Игра не останавливалась ни на минуту, вокруг его камеры постоянно толпился народ, стражники просаживали монету за монетой, сквозь деревянные прутья безостановочно летали кости. Когда Карим чувствовал, как возникает пауза, он давал слабину. От круговорота серебра и меди уже рябило в глазах, под закрытыми веками напрочь отпечатались портреты далеких большеносых королей и пышноволосых королев. Камера превратилась в сокровищницу: на земляном полу тут и там высились тускло поблескивающие горки, при виде которых у зрителей перехватывало дыхание. Тюремный воздух пропитался ядом и туманил разум всех, кто им дышал. За сохранность денег Карим не волновался – Догмар успел растрезвонить про нечистый дух, охраняющий грязные деньги. Гораздо больше его беспокоило, что не успеет осуществить задуманное в срок: по какой-то прихоти судьбы суд висел над его головой неизвестной датой. Карим молился Небесам, чтобы о нем не вспомнили, а сам метал, подбрасывал, нашептывал и побеждал.

Проигравшие бесновались. Карим пережидал проклятия в свой адрес и предлагал новую партию. Когда вышли все монеты и опустели дырявые карманы, Карим, приступил ко второй части плана.

- Как вы считаете, многоуважаемый Догмар, на сколько здесь получится золотых?

Догмар окинул расчетливым взглядом неопрятную груду, выплюнул:

- На пятнадцать – двадцать.

- Вы так думаете? – вежливо уточнил Карим. – Готов спорить на один золотой, здесь больше двадцати.

Такой тишины в городской тюрьме не было с момента ее основания. И ставок таких тоже.

- На один золотой? – хрипло переспросил Догмар.

- Совершенно верно. Если ваша цифра верна, одна из монет перекочует к вам.

- Принимаю. Как проверим?

- И в самом деле, - Карим опечалился, - моя глупость бежит вперед меня. Как же мне обратиться к меняле, если я за решеткой? Как неосмотрительно с моей стороны, прошу простить мою недалекость, но наше пари не имеет возможности быть заключенным. Какая жалость, я ведь искренне надеялся, что вы победите, мне было так неловко обыгрывать вас раз за разом… Порой я сам жалел, что кости так благосклонны ко мне, из любви и уважения к вам я даже пытался их оттолкнуть, но они упорно продолжали одаривать меня милостью. Что же делать? Возможно… Нет, вы посчитаете это дерзостью с моей стороны, а мне бы не хотелось вас обременять, забудьте.

Карим уселся на пол, принялся пересыпать монеты из одной груды в другую. Треньк – одна закладывает основу, треньк-треньк-треньк- ложатся рядом с ней другие, треньк – составляют второй слой, треньк-треньк – укладываются по бокам, треньк – скатываются с горки, треньк – падают на самую верхушку. Терпение Догмара кончается быстрее, чем рассчитывал Карим, стражник приближает желтые щеки к прутьям.

Глава 13. Карим II

- Чего хотел-то? Ну, чтобы я сделал?

- О чем вы, мой господин?

Догмар выругался.

- Радуйся, сколько влезет. Когда вздернут, деньги тебе будут без надобности. Можешь не сомневаться, я своего не упущу, все заберу! Все до монетки! Все до единого карманы выверну! И даже эта тварь меня не остановит!

- Но, господин, - удивился Карим, - с чего вы взяли, что когда меня поведут на виселицу, при мне будут деньги?

- Что это значит?

- На том ведь свете золото ни к чему, так зачем его с собой тащить? Я собираюсь растратить все до медяка!

Догмар хохотнул:

- И как ты собираешься их растратить в клетке?

- Вот и мне интересно.

Карим продумал гениальный план, в котором учел каждую мелочь. Согласно этому плану, он должен был дразнить Догмара до тех пор, пока вместо глаз у того не станут две круглые золотые монеты. Он собирался внушить стражнику мысль, что богатство рядом, только руку протяни – но так же досягаемо, как и звезды на небесах. Догмар должен был рычать, бесноваться и сходить с ума, а когда примирился бы с тем, что деньги уплывут сквозь пальцы, Карим закинул бы удочку. Но карлик поставил на плане жирный крест.

- Господин, безмерно рад приветствовать вас в своем новом скромном жилище, - расшаркался Карим, - что же вас привело в это забытое законопослушными гражданами место? Неужто слухи о безмерной удаче вышли за пределы сего мрачного царства? Или вы пришли на тонкий запах злата, уловить который может только совершенный нюх? Быть может, вы пришли за чем-то иным? Там, на Башне, я не успел поздравить вас с заслуженной победой, позвольте же мне исправить эту нелепую оплошность и от всего моего покорного сердца выразить радостные чувства по поводу вашей удивительной победы, которую вам принес невероятно точный бросок.

Карлик уловил нужное ударение.

- Не язык, а помело. Кто-нибудь очень злой вырвет его тебе с корнем.

- Тогда это будет кто-то моего роста.

Карлик поднял верхнюю губу, обнажая крупные – крупнее человеческих раза в два – зубы. Тонкая губа отъехала в сторону, рот скривился – и он хмыкнул.

- Кое-кто хочет тебя видеть.

Первый, о ком подумал Карим – Дяхин. Ткач приходил на днях, за пять медяков им позволили свидеться. Приятель трясся как в лихорадке, расширившиеся зрачки без остановки бегали с факела на стену, со стены на деревянную решетку, с решетки на солому на земляном полу, с соломы на дверь, с двери на замок. Бег прервался за спиной Карима, взгляд прикипел к одной точке, и с загипнотизированным ткачом стало можно говорить. Еще за десять медяков охрана оставила их одних, и Карим перечислил, что требуется от Дяхина. Если план сработает и ткач не подведет, через считанные дни Карим обваляет мерзавца, чье присутствие в одном с ним городе не дает ему покоя, в смоле и протащит по улицам Баль-Гуруша.

Но Дяхину здесь появляться незачем, детали обговорены, средства получены, да и при чем здесь карлик? У Карима мелькнула одна идея, сначала робкая, неуверенная, с неровными контурами, которые тут же радостно налегли на фигуру благодушного господина, выступившего из тени на свет. Карим, мягко говоря, озадачился: последний контакт с неразлучной парой случился у него как раз на последней игре. После того Карим оказался занят другим делом, и в Башню более не наведывался. Зачем же эти двое пришли сюда?

Благодушный господин подошел ближе. Прыгающий свет очертил его мягкие, рыхлые черты: мясистый нос с широкими ноздрями, выступающие надбровные дуги, чужие на большом лице тонкие привлекательные губы. Господину это совершенно не шло, свет словно нарочно обыгрывал его самые непривлекательные стороны, выставляя его в собственной невыгодной сути. Карим заготовил несколько вариантов начала разговора, но придержал их при себе – пусть начинает господин. А тот протянул руку.

- Узнаешь?

Карим всмотрелся.

- Узнаю.

- Что это?

- Это монета, которой я расплатился за проигрыш.

- Где ты ее взял?

Один вопрос перенес Карима на Гинг, в пещеру. Карим вновь перебирал ногами по каменному полу, прыгал со ступеньки на ступеньку, соседствовал с огромными шипами, плутал по лабиринту ходов, находил гроты один удивительнее другого. Мысленно он повторил свой спуск: наткнулся на вертикальный колодец, после некоторых колебаний погрузился, нашел останки первого человека. День до перекрестка – еще двое, еще день – завал. Наконец, Грот Исторических Находок. Груда оставленных владельцами вещей на полу: колечки, труха, склянки, труха, пергамент, труха, кинжалы, труха, монеты. Одна из них сейчас смотрит на Карима.

- Да разве ж я упомню, добрый господин? Может, нашел, может, расплатился ею кто, золота на свете ходит немало.

- Такого – нет. Эта монета, - добродушный господин перевернул ее, - единственная в своем роде. Ее чеканил мой дед. Взгляни на гурт, видишь, сколько граней? Восемнадцать. Он вырубал ее из полосы. Вот здесь – год – пятьдесят восемь лет назад, а здесь… Взгляни на рисунок, неужели не узнаешь?

Карим повертел рисунок так и сяк, прищурился, отдалил, приблизил, но нестройный хор линий ничего не напоминал. Хотя… Вроде птица. С короткими круглыми перьями. Но таких не бывает. Тогда дерево? Слишком кругло. Может, надпись? Но нет, с обеих сторон какая-никакая симметрия. Пышные бока, две выпуклости по краям… Кувшин? Вид корабля спереди? Но к чему ему уши? Зверь? Но разве ж бывают такие толстые? Камень? К чему изображать камень на монете? Звезда? Даже близко не стоит. Солнце? Где лучи? Карим повернул монету под углом. Простора для воображения стало больше, но опять же – едва ли хоть одна из его догадок будет близка к истине. Карим вернул монету.

- Версий у меня столько, господин, что лишь перечислять их буду до следующего вечера. Не проще ли вам самим сказать мне, что здесь изображено?

- Я, - ответил господин, - во младенчестве.

- У вас красивые глаза, - заметил Карим.

Благодушный господин рассмеялся.

- Да, художник из моего деда был никудышный, но я узнаю эту монету из тысячи ей подобных. Я видел ее в последний раз, когда дед махал на прощанье рукой, - благодушный господин тихо хмыкнул. Помню, как он сказал: «Если не я, то она обязательно к тебе вернется». Когда Агашенька показал ее мне, я подумал – вернулся. Откуда она у тебя? Ты встречался с моим дедом?

Глава 13. Карим III

Карим задумался:

- Кажется, я ее выиграл где-то… Да-да, теперь припоминаю, там был такой неприятный тип, который все время жульничал. Он протащил свои кости с неправильными гранями и подменил ими настоящие. Когда его поймали за руку и пригрозили наказать, он выгреб все, что было в карманах и сбежал. Вам нужно его отыскать, ростом он где-то с… вон с того господина, глаза светло-серые, почти прозрачные, на носу – овальная бородавка, такая огромная, что только ее и видишь. Вот он-то вам и нужен.

- Он отправился на поиски Небесного города, - сказал благодушный господин, - мой дед. Сколько его помню, он всегда мечтал до него добраться. Ты слышал о Небесном городе, странник?

- Не припоминаю. На свете столько чудес, что про всех и не прослышишь.

- Когда-то давным-давно мой предок сбежал с риссенкой. Когда их отцы отправили за ними погоню, они скрылись на горе, тогда еще молодом Гинге. Гинг, желая им помочь, отрезал от них преследователей и указал им путь на самый верх, такой неприступно высокий, что на макушке его всегда дремали облака, а солнце грело их круглый день. Небеса одарили беглецов своей милостью, и позволили им выстроить город, и стали его покровителями. С тех пор беглецы отрезали себя от остального мира. Они не спускались с Гинга и Гинг не позволял подниматься к ним. Дед мечтал увидеть их город своими глазами, мечтал увидеть людей, в жилах которых текла его кровь. На ночь он рассказывал мне сказки про людей, живущих на небесах.

Многое, что раньше было загадкой, теперь стало проясняться. Карим слушал с неподдельным интересом – кто бы мог подумать, что историю возникновения Барада он услышит за тридевять земель от дома! Ему вспомнились две могилы на Краю Мира. Неужто то и были первые беглецы? Нет, тех похоронили бы с большим почетом. Надо будет непременно рассказать деду с бабкой. Но постойте, кое-что тут не сходится.

- Кажется, теперь я припоминаю, - Карим мучительно медленно “возвращал” память. – Но насколько я слышал, основатели города были царских кровей. При чем же здесь вы, господин, и ваш дед? Какая такая общая кровь?

- Так и не понял, олух? – разозлился карлик. – Перед тобой царь!

В первый момент Карим едва сдержался, чтобы не бухнуться на колени. Во все глаза он уставился на царя, от имени которого творилась власть в Бараде, и который, похоже, о том не имел ни малейшего представления. Все те антицарские речи и незаконные сходки… Неужели Самрок донес? Глупости. Благодушный господин сам только что признался, что Небесный город для него – не более, чем легенда. Значит, остерегаться нечего. Краем уха Карим слышал, как зашелся в своей камере благородный, нежданно получивший царя пред свои очи. Как удачно получилось: теперь благородный - каримов должник до самого гроба, простыми сребрянками ему просто так не отделаться. Карим перевел взгляд на благодушного господина. Тот не отзывался на крики, смотрел лишь на него. Мгновение Карим боролся: ему наставляли не раскрываться, но ведь это – царь. А царь ли?

- Как же вы докажете, господин, что вы - царь? Вид у вас не больно королевский, а представиться видным именем и я могу. Уж простите мою недоверчивость, но первая наша встреча состоялась в условиях весьма сомнительных. Когда человек предлагает свои услуги за два медяка, а затем называет себя царем – впору задуматься. С тем же успехом и тот господин, от воплей которого сейчас рухнут стены, может представиться королем.

Благородный смолк. Сутулый нацелился на Карима.

- Агаша.

Карлик зло вышел вперед. В больших руках держал ларь, внутри которого что-то лежало.

- Что это?

Знакомый узор.

- Королевская печать Кнотта. Есть только у меня. Теперь скажи правду, где ты взял эту монету?

Не так Карим представлял себе встречу с царем, совсем не так, да и царь в его воображении рисовался совершенно другим. Карим слышал рассказы барадцев, видел картинки в книгах и портрет от руки в письме, найденном на колокольне. По всему выходило, что царь должен быть высок, статен и величественен. На мудром лике должна навеки прописаться скорбь по своему народу, на широком челе – морщины от тяжких дум. Лицо должно быть округлым, но непременно приятным, таким, что вызывает благоговейный трепет при одном только взгляде. Ростом царь непременно выше обычного человека, так сказано во всех доступных источниках, ибо смотреть на царя сверху вниз могут лишь Небеса. Делами царь должен быть славен. Молва о его решительных и бесстрашных подвигах должна нестись впереди него. Мыслями весь в народе, потому шалости, проказы и шутки навеки не его удел. Царь и в короне, и без ней, остается царем даже без регалий – можно определить по одному только взгляду. Абсолютно немыслимо перепутать его с простым смертным, будь тот хоть ряженый в королевские одежды и восседай на троне.

То, что сейчас стояло напротив Карима, было полной противоположностью тому, что он себе представлял, и это обескураживало. Не то, чтобы он много задумывался о том, как выглядит кноттский царь, но в жизни каждого барадца есть период, когда ему предлагают о том задуматься. Карим составил для себя портрет и закинул на задворки памяти. Теперь, когда он столкнулся с реальностью, поставил тот портрет перед глазами и сравнил его с оригиналом, в голове воцарилась сумятица, в которой немалое место занимали карлик и Башня.

- Мне важно это знать, - сказал царь, - мне важно знать, что он сумел осуществить то, к чему готовился всю жизнь, что бросил меня не напрасно, что сумел дойти, несмотря ни на что. Скажи, что он дошел до Небесного города.

Что станет теперь? Место, в котором он родился и вырос, перестанет быть легендой. Сколько других охотников попытаются до него добраться, что с собой принесут? Если Карим раскроет тайну, это станет концом? А если и нет, имеет ли право решать за всех жителей Барада, существовать им в мифах или в яви? Человеческая алчность не имеет границ. Карим убедился в этом лишь на Большой Земле. До того ему казалось, что он перевидал в Бараде все, но по сравнению с жизнью здесь его родина и в самом деле рай. Если те, что придут следом, принесут с собой часть Большой Земли? Если приободренные его словами и уверенные в том, что ждет их в конце пути, они сумеют подняться? Барад изменится? Перестанет существовать? Превратится в Большую Землю? Или Гинг этого не допустит?

- Мы называем его Барад, - тихо сказал Карим, - Небесным городом его окрестили здесь, внизу.

Кажется, слушатели даже дышать перестали. Карим улыбнулся, поймав взгляд благородного – тот не выглядел особо удивленным. Стало быть, все-таки догадывался. Даже странно. Кариму казалось, он ничем себя не выдал.

- Я нашел монету в пещере, глубоко под Гингом. Еще какие-то вещи, но от них осталась только пыль. Ваш дед… Один из тех, кто забрался выше всех. Впрочем, до Барада он бы не добрался в любом случае.

Теперь Карим был в том уверен. Гинг не допустит.

- Можете не волноваться. Он обрел покой, - Карим покосился на темное плотное облако, - его душа теперь на Небесах.

Глаза благодушного господина заблестели, он умиротворенно выдохнул, обмяк. Мгновенно в нем что-то изменилось, будто отпустил нечто тяжелое, улыбнулся Кариму.

- Благодарю. Ты не представляешь, как я жаждал услышать эти слова.

Глава 13. Карим IV

- Но если меня о том спросит кто посторонний, - предупредил Карим, - я скажу, что выдумал все от первого до последнего слова, что Барад не более, чем выдумка, а царь, утверждающий обратное, просто лжец.

В конце концов, этот царь – не с портрета. Если портретному Карим бы и мысленно не сказал этих слов, то перед этим не чувствовал никакого стеснения.

- Понимаю, - усмехнулся царь, - но, стало быть, в жилах-то наши и самом деле течет общая кровь. Выходит, ты пусть и дальний, но мой родственник. Но, родственник, здесь есть еще кое-кто, кто может по праву называть тебя братом. Сказать по правде, я сам о том узнал лишь накануне.

Карим с ужасом взглянул на карлика. Быть того не может! Царь рассмеялся.

- Ваше Высочество, отчего же вы стихли?

- Значит, вам известно, кто я, - неожиданно откликнулся благородный. – Тогда вам должна быть известна и моя цель.

Еще один король?

- Но отчего же вы не хотите приветствовать своего родственника?

Благородный встретился с Каримом глазами.

- Вместе мы разделили немалый путь. Еще в самом его начале было ясно, что он что не тот, за кого себя выдает. Я еще спрошу с него за это, но сейчас куда важнее то, что привело меня в Кнотт. Ваше Величество, в Риссене сейчас бушует война. Пользуясь нестабильным положением страны и недовольством народа, сарийские войска вторглись в Каборр. В поисках союзников я отправился в Магерию, но в пути на нас напали и наш отряд уничтожили. Я считаю это делом рук сарийцев. Одним этим действом они порешили убить наследника, разбить намечающийся союз и посеять в Риссене смуту. Из всего отряда выжили мы двое. О том, чтобы продолжить путь в Магерию не могло быть и речи, но и вернуться в Амшер без союзника я не мог. Тогда я решил обратиться к вам. Когда-то наши державы состояли в хороших отношениях, мы поддерживали торговые и экономические связи друг с другом, состояли в одних и тех же гильдиях, совместно основывали новые. Я обращаюсь к вам в память о тех временах и от имени всего Риссена: помогите нам.

Мало-помалу все начало вставать на свои места. Карим припомнил и обрывки беспокойных разговоров, и повышенный интерес к новостям из соседних стран, и стремление добраться до Баль-Гуруша во что бы то ни стало.

- Я не знаю, из-за чего произошел раскол между нашими странами, в Амшере я не нашел ни единого о том упоминания, все документы были либо спрятаны, либо уничтожены, но я уверен в том, что поколения спустя мы сумеем оставить это позади. Ваше Величество, если вы нам поможете, если протянете нам руку, благодарнееРиссена вы не найдете никого на этом свете, это я вам обещаю. Без вас мы не справимся.

Кариму понравилась речь, но царь продолжал молчать.

- Если вы откажете… Риссен развалится на части, уже разваливается. Я не могу связаться с Амшером, не могу дать знать, что я уцелел, не могу узнать новости, но того, что я услышал по дороге, достаточно, чтобы понять: дворец распался на два полиса. Нам угрожают три опасности: война, восстание и раскол. С двумя последними я разберусь сам, но выиграть войну в одиночку я не могу. Ваше Величество, я прошу вас: помогите.

Было слышно, как трещат факелы. Карлику надоело держать ларь в руках. Подушку он бросил на пол, шкатулку с печатью небрежно сунул подмышку. Стоял, покачиваясь с пятки на носок. Встрепенулся элементаль. Значит, вновь не стало кого-то поблизости. Что же с ним станет, если он окажется на поле боя? До каких вырастет размеров? Какой мощью будет обладать? Пусть душами и не питается, лишь переносит, но кто-то и где-то им это засчитывает, а если кто-то и где-то это засчитывает, значит, есть главный среди элементалей? Интересно, как же он тогда выглядит? Носит ли корону? Карим представил горного духа в короне из облака, добавил сверток с пером, чтобы отмечать количество перемещенных душ, посадил на трон – вот и царь. Хотя нет, какой же царь собственноручно будет следить за работой своих подданных? Для этого должны быть специальные элементали – ябеды-осведомители. Как Самрок.

- Отчего же ты молчишь? – спросил вдруг царь. – Разве не ты то, что нас связывает? Разве не за этим его сюда привел? Не за этим спустился с Небес? Чтобы остановить кровопролитие?

- Я спустился, чтобы повидать Большую Землю, место, от которого мы отделены веками и километрами, место, от которого бежали наши предки. Когда я встретил этого благородного господина, я навязался ему в проводники. Так же, как и я, он скрывал свою личность до последнего, так же, как и вы, я услышал о его цели только сейчас. По прибытии в Баль-Гуруш мы расстались, но Небеса свели нас здесь вновь. Теперь я вижу, почему. Вы спрашиваете, отчего я молчу? Что я могу сказать? Пусть в наших жилах течет одна кровь, для меня это ничего не меняет. Оттого я не стал ближе ни к вам, ни к нему: должно быть, зов ее очень слаб. Но если вам нужен повод, чтобы ввязаться в войну, что ж, считайте меня связующим звеном, я не против. Цель его мне понятна, он хочет защитить свой дом, свою страну, я не иду против этой цели, напротив. Он проделал немалый путь, чтобы добраться до вас, я сам тому свидетель. Если все это было проделано единственно ради собственного народа, я присоединюсь к его просьбе. Вот он я, и вот они вы. Видимо, я стою между вами, чтобы просьба одного дошла до второго. Я услышал его мольбу, я передал ее вам, добавив собственный голос. Ваши уши ее услышали, теперь ваша очередь принимать решение.

Царь колебался, Карим видел это по его глазам. Карим лукаво улыбнулся, с напускной небрежностью потянулся.

- Однако, должен признаться, - заговорщически сказал царю, - тот благородный господин мне нравится, и я найду способ выполнить его просьбу даже в обход вашего решения.

- Каким же это образом? – заинтересовался благодушный господин.

- Вы показали мне печать, сказав, что она единственная. Но у меня есть вторая, точь-в-точь такая же. Я прихватил ее из Барада, словно чувствовал, что она пригодится. Тогда я не знал ни ее предназначения, ни ее ценности. Сегодня в полночь у меня запланирован побег, только тссс – это секрет. Для меня не составит никакого труда состряпать письмецо, скрепить его печатью и отправить главнокомандующему какому-нибудь гарнизона. Когда сей благородный господин туда явится, ему останется только возглавить кноттское войско и двинутся в… Каборр? Когда обман раскроется, будет слишком поздно. Но мне сдается, вы и не будете его раскрывать: какому же царю захочется признать, что его надул какой-то проходимец?

Мгновение стояла тишина, затем царь восхищенно расхохотался.

- Мысль о родстве с тобой доставляет мне истинное удовольствие! Да будет так! Агаша, собери всех генералов. Куда подевалась стража? Проследи, чтобы их выпустили и сопроводили во дворец. Принц, вы должны быть вдвое красноречивы, чтобы мне не пришлось выставлять себя тираном. Союз с Кноттом вы заключите в любом случае, но только от вас будет зависеть, в каком свете при этом предстану я. Ты, разумеется, отправишься с нами. Не бойся, я не представлю тебя как жителя Барада, о Небесном Городе не будет сказано ни слова. Все, что родилось здесь, здесь и умрет, но я не могу допустить, чтобы ты, преодолевший столько препятствий, так и не увидел свою родину. Я покажу тебе портреты наших предков, познакомлю с нашими обычаями. Взамен я желаю услышать про все чудеса Барада.

- Я бы с удовольствием отправился с вами хоть на край света, - откликнулся Карим, - но у меня осталось одно неоконченное дело. Позвольте мне его завершить, и тогда я весь буду в вашем распоряжении.

- Уж не то ли это дело, что привело тебя в тюрьму?

Карим склонил голову.

- Может быть, то, а может быть и нет. Дайте мне немного времени, и в случае его успешного завершения, я, возможно, поделюсь им с вами.

Царь шутливо погрозил пальцем.

- Наглость твоя не имеет границ, но мне она нравится. У тебя три дня. По истечении этого срока я затребую тебя во дворец, преуспел ты в деле или нет.

«Так ты меня через три и найдешь», - подумал Карим и улыбнулся.

Глава 14. Хард I

Они сдавали пядь за пядью. Первая битва при Каборре была выиграна, но отбросить Бастина уже не смогли: не хватило ни сил, ни солдат. Остался в захваченном городе Крокет. Другие жители уже давно разбежались, прихватив пожитки и присоединившись к отступающей армии или прячась в лесах и совершая набеги на вражий стан, но старик упорно вцепился в свое кресло, заменяющее ему трон, выправил кривой позвоночник и прокаркал, что не покинет дворец. Хард принял это как должное: истинный правитель не имеет права покидать свое место, бушуй там огонь или ведись там война. Крупное сражение еще только предстояло, но каждая мелкая стычка выбивала из-под ног почву. Хард все чаще и чаще видел признаки фатальной усталости на лицах и в позах своих солдат: когда перед очередной битвой некоторые из них оперлись на мечи, он взъярился. Обозы с продовольствием до них не доходили: их растаскивали еще по дороге, несмотря на вооруженную охрану. Рассылали охотников, те пропадали по нескольку дней, возвращались с дичью. Всякий раз, когда Карим видел восседающую на седле коричневую спину, скачущую прочь, он задавался вопросом: вернется ли?

Рана заживала, но хромота осталась. Хард подозревал, что она уже не исчезнет, останется его верным спутником на всю жизнь. Значит, он сильно сдаст: движения станут тяжелее, неосознанно начнет беречь раненую ногу, лишится некоторой части своих приемов. Когда война закончится – а она закончится – Хард сделает все возможное, чтобы восстановиться полностью. В противном случае ему придется покинуть армию, а представить себя вне жизни военного формирования он не мог.

Издали Хард наблюдал за принцем. Он уже не мог припомнить, когда подходил к наследнику в последний раз. Тот сильно изменился. В хардовой охране и в хардовых советах больше не нуждался, все больше общался с генералом, Рагоном, солдатами. Предложил две стратегии для тайных вылазок с целью заимствования провианта врага – и обе увенчались успехом. Даже если с Хардом что-то случится, наследник достаточно окреп, чтобы стоять на своих двоих. Харду это доставляло гордость: в некотором смысле, такая независимость появилась не без его помощи. Стоило лишь вспомнить принца в самом начале похода. Значит, завет отца выполнен. К словам наследника прислушиваются, его авторитет растет, голос крепнет. Хард сделал свой вклад, теперь дело за отцом.

И тот не заставил себя ждать. До войска дошли слухи, что восстание затихает. Дворцу были представлены требования, большую часть из которых тот услышал. Крестьяне возвращаются в свои провинции, к своим господам, приступают к работам на новых условиях. Как-то ночью Харду приснилось, что их дом пылает. Он проснулся в поту, словно собственноручно тушил пожар, но легко выбросил сон из головы – какой только чуши не выдумает уставший разум. Дома наверняка предстоит много работы, еще и в провинции куча дел. Хард ревностно следил за своими людьми: с их небольшого надела призыв был такой же, как и с других, ушли все трудоспособные мужчины. Если погибнут, работать в провинции будет некому. Да еще и перед их родными отчитываться. Потому Хард берег своих как мог.

Два солнца спустя их окончательно вытеснили из Каборра. Маловер воспринял это как личное оскорбление, вгрызся в границу провинций, рычал и кусался, не пуская врага дальше, но не имея и сил развернуться.

Стоит признать, место для огрызки он выбрал удачное. Риссен накрыл колючий нетающий серый снег, принесший с собой хохочущие морозы. Холод стучался в стекленеющие глаза сарийцев, расположившихся ниже по равнине, протискивался под одежду, дразнил пылающие костры. Невооруженным глазом было видно, как страдают сарийцы, не могущие ни вырваться вперед, ни забиться в какую-либо нору. Остатки риссенского войска вбились в прогалину у подножия горы. Справа и слева их окружали могучие многовековые деревья, не пропускающие холод и снег. Маловер выставил в лесах дозор, чтобы сарийцы не проникли в лагерь через чащу. Хард полагался на собственное чутье: в случае опасности божки-шпионы ему об этом сообщат.

Патруль докладывает раз в несколько часов. В стане врага движение. Они мобилизуют силы, чтобы попытаться еще раз сбросить генерала из-под горы. Бастин – не Андаман, этот не будет ждать подкрепления. Он сейчас в немилости в сарийском дворе, ему нужно возвращать к себе доверие, поэтому он предпринимает попытки сбросить врагов вновь и вновь. Его торопливость и жадность пока не позволяют ему этого сделать. Если бы он немного подождал, рассредоточил войска и выдвинул стратегию – от риссенской армии остались бы ошметки. Но Бастин спешит, ему не терпится разгромить врагов до того, как с юга подоспеют новые силы, ему не хочется делить лавры с кем-то другим, ему хочется покончить с этим поскорей и в одиночку, и Маловер пока этим пользуется.

Риссен накапливает энергию. Под покровом ночи со стороны гор к ним подоспело подкрепление – последний риссенский призыв, собранный из вернувшихся по домам крестьян. От них узнают новости – восстания и в самом деле больше нет, в отдельных провинциях сосредоточились его последние островки, не пожелавшие присоединиться к основной массе, но исчезают и они. Это вызывает радостное оживление. Хард успокаивается: по крайней мере, больше не будет дезертирства. От отца сообщений нет. Хард уже не помнит, когда они в последний раз обменивались весточками. Он пытается найти хоть одного посланника, но с наступлением зимы те попряталась по щелям, забились под кору, укрылись под землю.

Хард все больше и больше думает о старых временах. Его, не знакомого с чувством ностальгии, это пугает. Он прогоняет теплые воспоминания, но стоит сомкнуть глаза, как они тут как тут. Вот он видит Маловера в первый раз, легендарного генерала, не знавшего поражений и пощад. Вот он прикладывает все усилия, чтобы стать командиром, и когда объявляют его имя, его сердце сжимается от радости. Он неловко успокаивает плачущую Коэн, а потом просто сбегает: слезы – не для него. Вот вокруг одного из командиров сколачивается группа верных друзей. Тогда они еще не знали, что Раймонд – наследник. Поблажек тому не делали, требовали больше, чем с остальных, но Рай не жаловался. Он жалел, когда они узнали о его происхождении. Если Круг сумел это преодолеть, то для Харда Рай превратился в короля. Хард не раз задумывался в последнее время: взял бы Рай его с собой, если бы Хард вел себя как друг, не как подчиненный? Вероятно, нет, ведь Круг-то остался во дворце. Вот в их жизни появляются напыщенный Рагон и мрачный Агор. Раймонд не говорит, как познакомился с последним - тот следует за ним тенью, - лишь ухмыляется и отшучивается. Хард подозревает, что знакомство произошло при обстоятельствах, ненадлежащих статусу принца. Круг легко принимает нового приятеля, но Харду тот взаимно не нравится. Хард удаляется от них. В то же время в их дом частит Рагон. Их отцы дружат, в доме министра финансов господин Самаах – любимый гость. Рагон сопровождает отца. Хард не против – тот играет с Коэн, находит для нее новые забавы и приключения, катает на спине. Следующая картина памяти – их первое сражение. Хард четко помнит первого убитого им мирасца, посягнувшего на сокровища Скалистых Гор. Сколько их было после – Ярок знает, а этого помнит в мельчайших подробностях. Харду еще повезло: Круг помнит всех убитых им, и каждая отнятая им жизнь отпечатывается на его лице и в его душе. Что чувствуют Рагон и Раймонд Хард не знает, эти двое никого не подпускают в свой внутренний мир. В этом они похожи. Хард нехотя думает о том, что поменяй их при рождении местами, Хард следовал бы за Рагоном все с той же слепой любовью, с которой подчиняется Раю. Затем – первая битва в качестве командиров. Потери Харда были больше всех: не умел просчитывать, действовал напролом. Тогда Маловер хотел исключить его из командирского состава, вмешался Раймонд, и Хард остался.

А затем – бои, бои, бои. Сосредоточенное лицо Раймонда, отдающего приказы, двигающего по карте пешки, рисующего синие и красные стрелки, произносящего речи. Светлое, грустно сияющее лицо Круга, закрывающего погибшему глаза, мечтательно глядящего на далекое небо, преклоняющего колени перед храмом Ярока, делящегося с солдатом своим хлебом. Высокомерное лицо Рагона, скалящего зубы, наносящего удары, укрывающегося за щитом. Темное, всегда в тени лицо Агора, скрывающего взгляд, охраняющего Раймонда, вытаскивающего из ножен меч.

Глава 14. Хард II

Хард переворачивается на другой бок, но прошлое не отпускает. Одно событие наскакивает на другое, вместе они создают что-то невообразимое, что-то дикое, отчего пропадает всякий сон. Вереница картин сплетается в узор, и Хард с проклятиями встает.

Лагерь спит. Ярко горят костры, бросая отсветы на доспехи дозорных. По стенам палаток пляшут серые тени. Бродит по периметру частокола патруль. Хард обходит наспех вырытые землянки, подбирается ближе к огню. При его появлении дежурный вскакивает, замирает. Хард садится. От костра идет тепло, пробирает до самых костей, жжет нутро. Вытягиваются вбок язычки пламени, пытаясь вкусить его кожу, оценить пригодность как топлива. Кружатся, пожирают друг друга, водят хороводы вокруг дров. Глаза высыхают. Хард прикрывает их на мгновенье, но под внутренними веками пылает его дом. Опять тот сон. Хард готов зарычать. Он вышел глотнуть свежего морозного воздуха, освежить голову, избавиться от тягостных мыслей, знакомства с которыми ранее не ведал – и получил кипу новых. По другую сторону костра мелькнуло усталое, одухотворенное лицо Круга. Хард зло насупился, отвернулся. Этого еще не хватало.

- Не спится? – наследник выходит из полумрака, кутаясь в накидку, устраивается рядом.

Хард буркнул в ответ нечто невразумительное: неужели не видно?

- Вот и я не могу уснуть. Мысли разные в голову лезут, - сознался принц. – Я отчего-то так и думал, что увижу тебя здесь.

Они молчат. Слышно лишь, как пожирает дерево огонь да звеняще трещит мороз.

- Я сочувствую твоей утрате, - вдруг говорит наследник, - когда теряешь кого-то близкого…

- Мы не были близки, - обрывает принца Хард. Он начинает злиться, уже жалеет, что вышел. И совершенно не желает, чтобы кто-то бередил его рану.

- Когда не стало Раймонда, - тихо начал принц, - я не мог в это поверить. До сих пор, впрочем, не верю. Я ведь его не видел, значит, это не считается. Значит, он жив, и просто где-то очень далеко, но помнит обо мне, и однажды обязательно вернется.

Чушь. Хард пренебрежительно взглянул на принца, решительно встал, коротко поклонился, прощаясь. Все эти полуночные разговоры – не для него. Принц поднялся следом. Когда Хард повернулся спиной к свету и уже покинул его царство, тот негромко бросил, приводя Харда в бешенство.

- Круг погиб как герой.

Это еще как взглянуть. Может, как герой, а может и нет. Хард спешно уходит, он не хочет сейчас никого видеть, не хочет, чтобы кто-то вот так вскользь упоминал о том, от чего Хард бежит.

У себя в палатке он яростно раздевается, бросается в постель. Сон не идет, а между тем уже скоро рассвет. Хард готов задушить наследника голыми руками – надо было ему появляться. Ведь Хард так успешно отгородился, поставил такой щит, сумел обойти стороной, думать о чем угодно, лишь бы не о том – и все впустую. Хард проклинает принца за его чертово сочувствие, отца, за то, что заставил присматривать за наследником, Раймонда, погибшего так не вовремя, Круга, за то, что отправился к скалам в одиночку. То, что с ним случилось – целиком и полностью результат его собственной неосмотрительности и глупости. Никто в лагере не отправился бы к мифическим ушам бога через кольцо врагов, чтобы шепнуть тому пару-тройку своих желаний, какими бы значимыми и высокими те ни были. Такое могло прийти только в голову Круга. Что ж, это послужит отличным уроком для остальных. Как не стоит поступать в военном положении, совет от Круга.

Хард замахивается, бьет кулаком в воздух. Ему совершенно плевать. Круг погиб из-за собственной глупости, он здесь ни при чем. Не стоит о том даже думать, совершенно не стоит. О чем действительно стоит думать – о грядущем сражении. В стане сарийцев витает напряжение, Бастин готовит атаку. Он не в курсе пополнения численности риссенского войска, это сыграет им на руку. Сделать поворот в ходе войны, оседлать удачу, не позволить выбить из ущелья, не допустить шпионов и лазутчиков – вот о чем стоит думать.

Хард изучает карту, составленную охотниками. На западе и востоке – непроходимая чаща леса. На севере – вырост на плоти равнины, у подножия которого они раскинулись. Войско расположено выше армии Сарии, это несомненный плюс. Через лес неприятелю не пробиться: деревья поднимут такой шум, что разбудят и мертвого. Гору им не обойти, остается лишь атаковать в лоб в то время, как у самих риссенцев развязаны руки. Едва ли, впрочем, Маловер рискнет провернуть какой-нибудь трюк. Встретит врага прямо.

И очень скоро. Морозы крепчают. Бастин не будет коченеть, и если Хард что-нибудь смыслит в политике, не сегодня-завтра прискачет гонец с предложением мира. Какие там будут условия? Сомнительно, что можно придумать что-то более нелепое, чем в прошлый раз: тогда даже у Маловера задергался глаз. Впрочем, неизменным останется одно – уступить Скалистые горы. Хард понятия не имеет, что там такого на этих неприветливых пиках, что Сария взялась за оружие, но в том, что покушаются именно на них, сомнений больше нет. Каборр стерт с лица земли. Согласно последним донесениям сарийцы разнесли древний город до самого основания, а вместе с ним и оставшихся защитников. Хард припоминает подозрительный прищур Крокета, тонущую в одеждах сухую фигуру – и не может представить старика мертвым. В отличие от того, другого.

На ум неожиданно приходит Коэн. Хард в растерянности – это впервые, когда он вспоминает сестру. Видит ее совсем ребенком. Вот царапает коленку, бросается в слезы. Теряет любимую куклу, бросается в слезы. Падает с лошади, бросается в слезы. Разбивает зеркальце, падает, провожает Харда – слезы, слезы, слезы. Стоило ее губам задрожать, как Хард мгновенно скрывался. Лучше пробежать десять миль или столько же раз сразиться, чем попробовать ее успокоить – оттого заливается лишь громче. Наверное, у девочек это особенное, потому что Хард не помнит, чтобы плакал он сам или кто-то из его знакомых. Зато Круг не сбегал. Магические истории, парочка трюков – и слезы высыхали. Круг умел найти нужные слова.

Трудно дышать. Душит злость. Или не злость, а что-то иное. Его начинают пугать охватившие его мысли. Раньше такого не было, раньше Хард никогда не бросался в самоанализ, никогда не терял сна и аппетита. Что изменилось? Почему это настигло его сейчас? Неужто что-то грядет? Или просто сказывается усталость?

Уткнувшись лицом в лежанку, Хард воет. Обессиленный, во власти страхов и чего-то необъяснимого, неподвижно лежит до самого утра. Слышит, как возится, шебуршит за тонкой стеной лагерь, как звучит горн. Поднимается сам, умывается, устало откидывает полог. Теперь забыться. Забыть не получится, но можно забыться. До следующей ночи. Когда обступят родные, знакомые лица.

В полдень из тела сарийского стана выделяется посланник. На лбу так и горят буквы: «Войны или мира!». Лучники могли бы достать его еще на подходе, но убивать посланника, не выслушав сообщения – дурной тон, хотя Хард бы с этим поспорил. Мысленно он расчерчивает траекторию полета стрелы, красочно вонзает в приближающийся череп. Череп, однако, уже у рва: передает сообщение, стремглав несется обратно.

На неохваченной воюющими полосе проводят переговоры. Хард охраняет наследника. С той стороны идет в окружении Бастин. Хард думает: вот он, прекрасный момент покончить с Бастином раз и навсегда. Отрубить змее голову и растоптать извивающее тело. Но ничего не делает. Когда попытка договориться заканчивается провалом, стороны расходятся. Все до единого понимают, что это значит.

Будет последний бой.

Глава 15. Амааль I

Амааль еще раз проверил бумаги. Затем еще раз. А потом еще раз. Удостоверившись, что королевская печать не исчезла, а текст не сбежал, он аккуратно свернул пергамент, обернул его темно-синей шелковой лентой и положил в резную каборрскую шкатулку. Шкатулку закрыл, убрал ее на дальнюю полку, туда, где уже лежали мешочки с золотом и серебром, запер комод на ключ. Предосторожности были излишни, слуги в кабинет не зашли бы в любом случае, не говоря о том, чтобы рыться в его вещах, но так было спокойнее. Официальное заверение о восстановлении его в должности должно быть под защитой.

Выходя, по привычке свернул налево. Поплутал по собственным коридорам, напугал служанок, вышел через черный ход. До сих пор не мог запомнить, что теперь живет в восточном имении. Поместье ему не нравилось: огромное, старинное, из мертвого дерева, забывшего самое себя. Высокие потолки, под которыми он не чувствовал себя в безопасности, толстые стены, прикрытые непонятными дорогими картинами и вазами с толстыми цветами, огромные дверные проемы, под которыми прошел бы и великан. Он не чувствовал дома, не видел себя в нем. В ее стенах казался сам себе голым, беззащитным, открытым нападению со всех сторон. Министр уже мысленно сделал себе пометку: как только все придет в порядок, начать строительство нового имения. В котором можно жить, а не обороняться. До тех пор обустроился в самой маленькой спальне, в которой мог дотянуться до всего, не вставая с места.

Зато угодья пришлись ему по душе. Дикие, заброшенные, заросшие сорной травой и цветами, сохранившие свою естественность и первозданность. Деревья здесь не шептались – откуда божкам взяться в пределах столицы? – но отзывались на его прикосновения по собственной памяти. Когда Амаалю надо было подумать, он выходил сюда, забирался в самую гущу зелени, где был скрыт от сторонних глаз, устраивался в проржавевшей беседке и размышлял. В последние дни он провел здесь много времени.

Амаалю не с кем обсудить свои опасения. После пожара в библиотеке Дарокат исчез. Перепуганные слуги сообщили Амаалю, что министр образования сошел с ума: взял с собой немного продовольствия и отправился на поиски Небесного города. Амааль подозревал, что Дароката больше не увидит.

От Харда не было никаких вестей. Маловер регулярно отправлял отчеты о состоянии риссенской армии и общем состоянии дел. Министр прочел одно такое донесение. В сухих, лишенных эмоций строчках он прошел поражение. Другие его там, однако, не услышали, но он не мог отделаться от мысли, что войне конец. Он оставил эту мысль при себе. Хард, должно быть, переживает. Когда он вернется, надо будет обязательно сказать ему, что Амааль им гордится. С неожиданным изумлением до Амааля вдруг дошло, что он совершенно забыл о принце, из-за которого отчасти и заварилась каша, а между тем в сообщениях Маловера тот проскальзывал не раз. Значит, мальчишка вырос. Значит, каша заварилась не зря. С тем, что придется отдавать значительный кусок Риссена Сарии Амааль смирился. С восстанием покончено, по крайней мере, с большей его частью. На юг отправились новые силы, Амааль подозревал, что последние. Все вокруг так и вопило об усталости и желании отдохнуть, ничто и никто не стал исключением. Когда Его Величество ставил печать на указе, Амааль осмелился взглянуть тому в лицо. Выражение, которое застал, ему совсем не понравилось.

Король подписал бумаги два дня назад, после окончания всех событий, связанных с первым советником. Завтра состоится суд, на котором будут представлять доказательства причастности Самааха к хищению продовольствия. Суд будет закрытый, но объявят приговор и приведут его в действие прилюдно, чтобы люди видели, что виновный в их бедах понесет наказание. Амааль не знает, сумеет ли Рахман доказать вину советнику в организации восстания и попытке свержения короля. Если да – Самааха казнят. Если нет – будет шанс доказать его невиновность. Рахман сейчас носом землю роет, чтобы первый советник не выкрутился, не вышел сухим из воды. Амааль его понимает: сам пострадал от действий Самааха, но не может не думать о том, что ждет первого советника. Один момент корит себя за то, что не заметил, отступился, подвел, другой – понимал, что поступает правильно. Это противоречие раздирало министра на части. В глубине души медленно нарастала злость: на себя, на жадность советника, на весь мир. Злость подстегивалась отчаянием: что бы ни произошло за последние несколько месяцев, это, к ужасу Амааля, не умалило его уважения к бывшему наставнику. К отчаянию примешивалась тихая тоска: каков бы ни был исход суда, больше ничего не будет по-старому. Прежний мир рухнул, опоры под ногами нет, и твердого плеча для поддержки тоже. Тихо хмыкнул. Кто теперь поможет пережить бурю, которую сам же и поднял?

Завтра все решится. Амааль ловит себя на том, что желает Рахману провалиться. Изучив, однако, его характер, понимает, что тот вцепится в горло советника мертвой хваткой и не отпустит, пока не утихнут последние конвульсии. В это мгновение он ненавидит Рахмана.

Тяжело поднимается. Обожженная спина дает о себе знать. На несколько минут физическая боль отвлекает министра от душевных терзаний, и он этому рад.

Между тем солнце садится. Амааль наблюдает за тем, как бледный диск скрывается за горизонтом. Когда его остается на виду совсем чуть-чуть, он вскакивает, быстрым шагом, почти бегом, несется в конюшни. Ему запрягают карету. Скакать на лошади в его нынешнем состоянии не вариант. Он ныряет в темное нутро, втаскивает за собой одеяние, хлопает дверцей, кричит кучеру. Колет в груди.

В дороге он приводит себя в порядок. Поправляет одежду, надевает на лицо непроницаемую маску спокойствия, выметает из головы все ненужные мысли, запирает чувства под замок. Пора вспомнить об утерянном достоинстве. Помнится, когда-то он спрашивал наставника, что это такое. Самаах тогда ответил: «Когда уважаешь сам себя». Да, Самаах умеет красиво говорить.

Карета прогрохотала по булыжной мостовой. От тряски Амааль скривился: боль в спине вспыхнула с новой силой. Не следовало урезать финансы городу три лета назад. Пожалел средства, отложил на нужды. Впрочем, в нужный момент они принесли какую-никакую пользу, значит, сейчас министр терпит боль не зря.

Амааль может воспроизвести дорогу с закрытыми глазами. Вот поворот направо, карета тянется вверх. Значит, они свернули у министерства торговли, где единоличным властителем остался дерганый Карояк. Несколько минут будут подниматься вверх и прямо, тело министра подалось два раза вправо, затем влево. Сколько раз говорил кучеру объезжать эти колдобины, но тот словно нарочно правит по ним. По крыше кареты что-то легонько стукнуло, проскребся мягкий шелест. Это кипарис, высаженный во дворе хибарки. Амааля всегда поражал подобный контраст: латаная хижина, которую может снести первый порыв ветра, и огромное дерево с раскидистыми ветвями, прикрывающее его своей кроной, проклюнувшееся из земли, не дающей ничего плодороднее плюща. Вверх-вниз. Амааля корежит. Он едва сдерживается, чтобы не сдернуть кучера с козел и не подхлестнуть лошадей самому. Его охватывает нетерпение. Солнце уже село, пробил комендантский час, а они все еще плетутся по центральной улице, и до конечной цели еще полпути. С одной стороны, это его раздражает, с другой – радует. Он и боится, и жаждет предстоящей встречи. В какой-то момент страх берет вверх, и он едва сдерживает себя, чтобы не дать приказ развернуться. Два раза их останавливал патруль: после пожара меры контроля ужесточились. В первый раз все обошлось, его узнали, во второй раз пришлось помахать своей формой. Странно, но именно это препятствие и убедило Амааля в правильности своего решения. Теперь он был настроен твердо.

Дом Самааха окружен. Приняв во внимание занимаемый им статус и заслуги перед Риссеном, Его Величество до суда заключил первого советника под домашний арест. Дал возможность попрощаться с родными и близкими, надо полагать. Мимоходом Амааль подумал о Рагоне: потрудился ли кто-нибудь поставить его в известность о том, что произошло с отцом? А если нет, хватит ли у Амааля смелости сделать это самому?

Глава 15. Амааль II

Министра не желают пропускать. Суд состоится утром следующего дня, а до того времени велено никого к первому советнику не подпускать. Доводы не помогают. Его узнают, но разрешения на допуск нет. Тогда Амааль идет на крайние меры – ссылается на Рахмана. Начальник охраны выглядит обескураженным: не похоже, чтобы министр лгал, но и от Рахмана прямых указаний не поступало. Амааль пользуется заминкой, прокладывает путь через кольцо вооруженных людей во двор. Обман, конечно, раскроется, но теперь это не важно.

Самаах не выказывает удивления. Его спокойствие и непоколебимость – словно и не через несколько часов решится его судьба – поражают Амааля. Хозяин отводит гостю лучшее место, вежливо и обыденно просит слугу принести вина. Тот бесшумно исчезает, оставляя их вдвоем.

- Я рад тебя видеть, Амааль, хотя не стоило сюда приходить. Тебе это может выйти боком.

- Продолжаете заботиться обо мне даже сейчас? После того, что я вам сделал? Как вы можете быть так спокойны?

- Спокойствие приходит с годами, друг мой, равно как и мудрость. Я не вижу причин, почему не должен заботиться о тебе сейчас. Ты не должен корить себя за то, что сделал, ты поступил правильно.

Амааль не верит своим ушам. Он уставился на наставника во все глаза, но не увидел ровным счетом ничего, что противоречило бы сказанному. Советник говорил искренне, и искренне улыбался.

- В отличие от вас, господин советник, у меня нет убежденности, что я поступил правильно. Я чувствую себя предателем. Голос разума говорит мне, что мой выбор – единственно верный, что вы оступились и отреклись и от меня, и от выбора, сделанного вашими предками, и от короля, которому приносили присягу; но голос сердца твердит, что я совершил огромную ошибку, искупить которую мне будет не дано.

- Твои слова и ранят мое сердце, и ласкают. Я зародил сомненья в твоей душе – прости. То было не стремление облечь тебя на мучения, но результат сомнений в моей собственной душе. Но если я сумел выбрать их двух троп, то ты так и остался на распутье.

- Ошибаетесь, господин советник. У моей дороги не было развилки, она шла прямо, никуда не сворачивая. Лишь раз мелькнула тень – и та пропала.

- Ты противоречишь сам себе.

- Я знаю, - сознался министр.

Принесли вино. Самаах разлил напиток по бокалам, подал министру. Амааль глотнул – и не почувствовал вкуса. Самаах смаковал каждый глоток.

- Лучшее вино, что я когда-либо пробовал, - сказал он. – Нескоро его можно будет приобрести в Риссене. Тебе предстоит много работы, чтобы вытащить страну из руин.

- Я сделаю все, что в моих силах для того, чтобы исправить то, что вы натворили.

- Кажется, даже тебе это обвинение не доставляет удовольствия. Так отчего же ты терзаешь себя, повторяя его вновь и вновь?

- Потому что я зол. И бессилен. Я пытался понять ваши мотивы – и не мог. Я делал все, чтобы помешать вашим планам, и вот когда добился своего, понимаю – не этого хотел. Но, глядя на вас, вижу – не этого хотели и вы. Вы ведь не ожидали, что все зайдет так далеко? Что начнутся пожары, разбои, убийства? Вы рассчитывали провернуть все быстро. Но отчего не остановились, когда почувствовали, что теряете контроль над движением? Что оно вам больше не подчинено? Что живет своей жизнью? Почему не прекратили его, не задавили в зародыше? Почему дали так разрастись?

- Потому что оно не было моим.

- Что вы имеете в виду?

- Я зародил в нем жизнь, но и только. Чем больше я оглядываюсь назад, тем больше понимаю, что с самого начала оно не было моим.

Самаах откинулся назад, на лице его промелькнула удивленная досада, вызванная признанием – и осознанием. Амааль ждал продолжения, но советник погрузился в себя, копался в собственных ощущениях. Затем морщинистое лицо разгладилось - и вновь воцарилась безмятежность. Министр догадался, что сейчас советник разрешил для себя какую-то очень важную загадку, сделал открытие.

- Господин Самаах?

- Кажется, меня провели, - рассмеялся советник.

- О чем вы говорите?

- Я торил себе лестницу ввысь, рассчитывая полакомиться плодами, и не замечая, что все это время меня направляли. Должно быть, я был совершенно ослеплен алчностью, раз не заметил, как меня дергают за ниточки.

- Вами манипулировали? Но как это возможно? Мне докладывали почти о каждом вашем шаге, но не было и слова о том, что за вашими действиями стоит кто-то другой.

- Так же, как и мне, мой друг. Но если моя догадка верна – а она верна, - значит, манипулировали и тобой. Нас обоих обвели вокруг пальца – что учителя, что ученика. Непростительная ошибка.

- Мной не манипулировали. Все мои действия были продиктованы исключительно собственным решением и собственным желанием так поступить. С самого начала я поставил своей целью не позволить вам разрушить многовековые устои и устроить гражданскую войну, и каждый мой шаг был продиктован лишь этим стремлением. Если бы меня направляло что-то или кто-то еще, я бы заметил.

Под пристальным взглядом наставника Амааль терял уверенность. Он быстро перебрал в уме события последних дней, но вновь не заметил чужого присутствия. Что ж, если советник так настаивает, будем отталкиваться от обратного.

- Хорошо, предположим, кто-то действительно за нами стоял. Чего он добивался, сталкивая нас лбами?

- Отвлечь внимание от себя. С нашим расколом вся верхушка Риссена открыто поделилась на две части. Все внимание было приковано к нам, как к лидерам противоборствующих сторон, а он меж тем сидел в нашей тени и покамест наблюдал оттуда. Мы же, увлеченные друг другом, и не замечали, что застряли в паутине, оплетенные нитями. Чего он добивался? Того же, что и я. Моими руками он сотворил восстанье, мною расчищал путь. К несчастью для него, появился этот молодец, кузнец, который, надо полагать, о том и не подозревая, перехватил из его рук бразды правления. Если бы он этого не сделал, наш паук, управляя народными массами, захватил бы дворец и уселся на трон. Теперь же, когда он потерял бунт, ему придется изыскивать другие способы, чтобы подобраться ближе к престолу. Желал бы я взглянуть, как он это сделает!

Амааль и близко не разделял восхищения советника.

- Какой ему прок надевать корону сейчас, когда на юге бушует война? Пусть меня назовут предателем и антириссенцем, но в подобных условиях нам ее не выиграть. Сария выставит нам огромнейший счет и отхватит четверть страны. Это не будет способствовать его авторитету.

- Неужели, друг мой, даже узнав его план, ты сомневаешься в его способности удержать трон? Готов поклясться Яроку, что и на этот случай он что-нибудь придумал. Возможно, отговариваясь тяготами страдающего народа, намеревался подписать мирный договор, или, имея шпиона в сарийском дворе, вынашивал планы победить. Так или иначе, теперь мы этого не узнаем: народный повстанец спутал ему все карты. Нам должно быть стыдно за то, что какой-то кузнец сделал то, чего не смогли мы.

Амааля это задело.

- Едва ли, выкрикивая лозунги и обвиняя короля, этот крестьянин сознавал, что вмешивается в чьи-то планы. Но вы говорите так, будто знаете, кто этот паук.

- Мне следовало догадаться о том много раньше: скольких жертв можно было бы тогда избежать, сколько шагов предотвратить.

Глава 15. Амааль III

Во дворе раздались крики. Амааль резко поднялся: время, подаренное ему жульничеством, вышло. Он встретился глазами с советником.

- Передай Рагону, чтобы не искал мести. И скажи Коэн, что я всегда любил ее как дочь.

Двери распахнулись. В прыгающем свете факелов высветилось ожесточенное лицо Рахмана. За его спиной маячил одураченный начальник охраны. Первый советник радушно обратился к обоим:

- Господин Рахман, господин Зарис, для меня честь приветствовать вас в этом доме. Позвольте мне…

- Молчать! – рявкнул Рахман. Его налитые кровью глаза перебежали с первого советника на министра. – Господин Амааль, я не ожидал от вас такого. Обманув должностное лицо, вы проникли в дом смутьяна и бунтовщика. Объяснитесь, иначе я буду вынужден арестовать вас как сообщника.

Министр открыл рот, намереваясь дать достойный отпор и напомнить Рахману его место, но советник его опередил.

- Господин Амааль пришел попрощаться. Поскольку ваши люди его не пускали, ему пришлось прибегнуть к такому… недостойному способу.

- Это так? – процедил Рахман.

- Так, - выплюнул Амааль. Поймал предупреждение советника, вернул себе степенность, и уже более спокойно добавил: - Все так, как и сказал господин первый советник.

- Немедленно покиньте этот дом, - приказал Рахман. – Или и мне придется прибегнуть к более… недостойным способам, чтобы выдворить вас отсюда.

Амааль прищурился. Такое поведение министра юстиции его озадачивало. Выглядело так, будто Рахман очень зол. Как тверд и выдержан он был в начале – и как разошелся теперь. Что-то кольнуло министра в сердце, и он требовательно обернулся к советнику.

- Скажите, кто он? Кто этот паук?

- Вон! – закричал Рахман.

Амааля подхватили под руки и поволокли по двору. Первое мгновение он покорно перебирал ногами, а когда осознал всю степень унижения, принялся яростно вырываться. Его протащили до самого выхода на улицу, затем швырнули на землю. Об боли в спине перед глазами Амааля вспыхнули разноцветные круги, на несколько мгновений он выпал из реальности и пропустил последние слова Рахмана, сказанные вслед. Подбежавший кучер испуганно блеял рядом, не решаясь ни прикоснуться к министру, ни кинуться за помощью. С грохотом захлопнулись сзади ворота. Амааль скинул с себя дрожащие руки, с трудом встал, обратный путь проделал в полубреду. Вывалившись из кареты, потерял сознание.

Когда он пришел в себя, за высоким неуютным окном слабо светило белое солнце. Несколько минут Амааль соображал, почему лежит на животе. Когда в памяти восстановились события прошлой ночи, он рывком встал, тут же, обессиленный, повалился обратно. Бледная Коэн принялась молчаливо поправлять влажные, горько пахнущие повязки.

- Ты тут? – удивился Амааль. – Постой, когда ты приехала?

- Недавно, - бесцветно улыбнулась она, - отец, я помогу вам присесть.

- Зачем ты здесь? Тебе не следовало приезжать, в Амшере все еще опасно. Я бы прислал за тобой людей, когда все разрешилось.

- Я не могла больше оставаться в безвестности, - тихо сказала дочь. – Все это время мое сердце было не на месте. Я приехала сразу, как только открылись городские ворота.

- Городские ворота открылись? Но… Постой, сегодня должен состояться суд, мне нужно на нем присутствовать. Все не так, как кажется на первый взгляд, уверен, я смогу убедить короля…

- Отец…

- Конечно, у меня нет прямых доказательств, но у меня их не было и несколько дней назад…

- Отец…

- … однако ж я сумел их достать, сумею найти и теперь…

- Отец…

- … просто попрошу дать отсрочку в несколько дней, этого будет достаточно…

- Господина Самааха больше нет! Его казнили на площади сразу после вынесения приговора! Ох, отец… - Коэн, рыдая, рухнула в его объятия. Амааль рассеянно погладил ее по спине, застыв в неудобной позе – вскочить и бежать.

- Сколько я был без сознания?

- Трое суток. Вы бредили, у вас была лихорадка. Вы несколько раз приходили в себя, но никого не узнавали. Кричали что-то про пауков. Я так перепугалась, отец. Господина Самааха не стало, я так боялась, что и вы меня покинете…

Не успел. На Амааля накатила тяжелая усталость. Он осторожно отстранил дочь, смежил веки. Под ними тотчас восстала картина последнего свидания, в ушах зазвенело послание. Не будь так обессилен, он бы рвал и метал, но сейчас хватило лишь на то, чтобы проклясть себя и свою недогадливость. Не успел.

Амааль восстанавливался долго. Зелья и снадобья действовали, но медленно, сказывались и возраст, и хроническая усталость. Ожоги затягивались новой розовой кожей, и отчего-то чесались. Передвигаясь по коридору, сам себе напоминал трухлявый пень. Шаги давались маленькие, и министра это раздражало. Пока пересекал двор, рассвет сменялся закатом, и пора было пускаться в обратный путь.

Несколько раз на дню прибегал помощник из министерства, через него осуществлялась связь с внешним миром. Никаких обвинений Амаалю не предъявляли, против возвращения на должность ничего не имели. Рахман на несколько дней исчез из города, и министру неожиданно задышалось легче. Фундамент из подозрений, заложившийся в памятный вечер, начал укрепляться и расти в высоту. Если Амааль прав, за всем тем, что накрыло Риссен, стоял министр юстиции. От этого открытия сжималось сердце, Амааль был готов разорвать себя голыми руками, стоило столько вспомнить, как делился планами с врагом, как на блюдечке преподнес ему советника. Сейчас и ясно было, отчего так легко оказалось найти обозы. Нахлынула ярость: как прекрасно министр юстиции сыграл свою роль в день, когда Амааль велел ему отправляться в провинции Самааха. И горше было от того, что сам, своими руками, Амааль толкнул наставника в пропасть. Все существо министра было охвачено ненавистью к Рахману, ненавистью столь всепожирающей и черной, что он снова слег, потравив на нее все душевные силы.

Отголоски войны с юга доносились все глуше и слабее, перетекая в тихий стон поражения. Коэн таяла с каждым днем. Молчали и Пагур, и Хард. Несколько раз Амааль садился за письменный стол, чтобы сообщить Рагону об участи его отца, но каждый раз, не найдя подходящих слов и охваченный жгучим стыдом, вставал обратно. Вместо него сообщение отправила Коэн: отыскав среди листвы впавшего в спячку тишари, тихо передала новость и свои соболезнования.

Место первого советника занял бывший министр иностранных дел господин Юн. Поддержанный абсолютным большинством голосов, уверенно и спокойно перенял новые обязанности. Амааль не присутствовал на самой церемонии, но после нее Юн почтил его своим присутствием сам.

- До меня дошли слухи о вашей болезни, - сообщил старик, - каким бы я был союзником, если бы не навестил вас в такой момент.

- Благодарю, - отозвался Амааль, - я ценю этот жест: нелегко, должно быть, выискать свободную минутку средь свалившихся на вас хлопот.

- Я уверен, что и вы вспомните дорогу к моему дому, когда вернетесь в министерство, и улучите время, чтобы навестить старика.

Глава 15. Амааль IV

- Когда вернусь в министерство? Еще неделю назад я желал того всем сердцем, но теперь я сомневаюсь, что придусь в нем ко двору.

- Вы еще не вполне оправились от болезни, в вас говорят опасения. Не стоит подпитывать свои сомнения, вы лучший министр из всех, кого я знаю.

Амааль хмыкнул: неожиданное признание. Раньше бы такая похвала из уст самого Юна ему польстила, в нынешнем своем положении он не видит в ней ничего, кроме усмешки.

- Но я давно не видел господина Дароката, - продолжал старик, - потеря библиотеки, собираемой веками – громаднейший удар не только по нему, но и по культуре всего Амшера, ведь двери его всегда были открыты для ценителей манускриптов и книг. Надо быть настоящим варваром, чтобы поднести горящий факел к бесценным кладезям знаний.

Амааль помрачнел.

- Боюсь, Риссен более не увидит своего сына. Насколько мне известно, господин Дарокат покинул его пределы с тем, чтобы никогда не вернуться. А что касается поджигателей… Господин Рахман присутствовал на церемонии?

- Господин Рахман? Дайте-ка вспомнить… Да, да, кажется, он принес свои поздравления одним из первых. Дело о поджоге расследует он? Но разве первый советник в том не сознался?

- Первый советник? – эхом откликнулся Амааль. – Сознался в поджоге?

Еще раз кольнуло в сердце. Амааль отстраненно потер грудь. Первый советник сознался в поджоге? Как такое может быть? Ведь если Амааль правильно понял, Самаах, потерявший контроль, уже не имел власти над восстанием. Даже если бы имел, не стал бы ради собственного удовольствия лишать жизней и крова жителей Амшера. Для чего сознался в том, чего не совершал? Защищал настоящего виновника? Рахмана? Но зачем?

- Как прискорбно, - сказал на прощание господин Юн, - когда получаешь то, что хочешь. Еще горше, когда это не то, чего ты желал.

Юн отбыл, покачивая серебряной бородой. Амааль до поздней ночи сидел в огромном неудобном кабинете и размышлял.

Что делать теперь? Если Амааль голословно обвинит Рахмана в предательстве, покушении на трон, организации восстания и учинении погрома в столице, приведшей к гибели людей, ему не сойдет это с рук. Учитывая занимаемый им пост, Рахман без труда переадресует обвинения и заключит его под стражу с перспективой последующей смертной казни. Как поступить? Предъявить доказательства. С чего начать? С обыска. Если у Рахмана – а в одиночку ему это не провернуть – есть сообщники, должны быть и письма, записки или указы. Велика, конечно, вероятность того, что он их сразу уничтожил, присутствует риск того, что общение осуществлялось посредством устных доносчиков или им подобных, но в данный момент остается надеяться на собственное везение. Где их искать? Хранить доказательства в министерстве станет либо глупец, либо мудрец, причислять министра юстиции ни к первым, ни ко вторым Амааль не спешил, остается поместье. Кого отправить? Среди людей Амааля нет жуликов, способных просочиться в любые щели. Нанять? Обратиться к одному из тех типов, подпирающих стены палатки на базарной площади? Пообещать щедрое вознаграждение за любую улику? А если его поймают? Рахман мигом выбьет из несчастного сведения о нанимателе. Значит, показывать лицо нельзя.

Что-то не давало Амаалю покоя. Словно за подол платья зацепилась колючка, или в кожу вонзилась заноза. Министр вышел во двор. Чирикали кухарки, булькала в котлах вода, свистел топор, разрубающий мясо, мелодичным голоском отдавала указания к ужину Коэн. Он остановился, глядя на ее тонкую точеную фигуру, легко скользящую через строй неуклюжих простолюдинок. Со дня начала войны ни разу не упомянула Пагура. Не хочет расстраивать отца? Или знает то, что неведомо ему?

В сердце кольнуло еще раз, сильнее. Амааль переждал боль, чуть согнувшись, подволакивая ногу, двинулся к излюбленному месту. Отсюда не было слышно людских голосов, лишь далекий гомон: правильный, привычный. Скоро вернется Хард, он займется восточным поместьем, у Амааля нет ни желания, ни сил делать это самому.

Мысли расползаются. Обрываются логически связанные цепочки, потому что отсутствует важное звено. Министр делает усилие, чтобы думать связно, концентрируется на первом советнике, но отчего-то видит того обернутым паутиной. Сверху над ним нависает седой паук и впрыскивает в него яд.

Амааль вздрагивает и приходит в себя. Он в ненавистном, не по размеру, кабинете. Коэн тихо задувает свечи.

- Вы проснулись? Я уже хотела вас будить, вам непременно нужно выпить бульона. Я помогу вам встать.

Опираясь на Коэн, министр приподнял чужое неуклюжее тело.

- Давно уехал Юн?

- Юн? – удивленно переспросила Коэн. – Вы имеете в виду бывшего министра иностранных дел господина Юна?

- А вы знаете других Юнов? – вышел из себя Амааль. – Конечно, я имею в виду его.

- Но, отец, - осторожно сказала Коэн, - должно быть, вы что-то путаете: у нас сегодня не было посетителей.

- Как это не было? Он приехал меня навестить сразу после церемонии. Отбыл… вскорости, но мы сидели вот в этом самом кабинете.

- Отец, вы с самого утра здесь сидели, сказали, что хотите поработать с документами, чтобы быть готовым вернуться в министерство в любой момент. В обед я принесла вам поесть – вы спали. Вы спали целый день. Я велела слугам вас не беспокоить, прошлую ночь вы провели беспокойно, но каждый час кто-то поднимался вас проведать. Вы не просыпались, могу вас в этом заверить.

Амааль оступился. Испуганно вскрикнув, Коэн успела предотвратить его падение с лестницы, но он уже выбыл из реальности, оставляя за ее пределами поднятую суматоху и сбежавшихся людей. Выходит, все, что произошло сегодня – лишь сон? Невероятно реалистичный, логичный, убедительный, но все же сон? Амааль и раньше видел сны, но ни один из них еще не был так правдоподобен. Сложнее всего было поверить в не-визит Юна: каждая черточка и каждая морщинка старика были воспроизведены уставшим мозгом со старательностью, достойной восхищения. Амааль испугался. Если этот сон так натуралистичен, откуда знать, было ли предшествующее ему явью или плодом воображения? Что было, а что придумал он сам?

Однако минуту спустя и этот вопрос перестал быть актуален, мысли его понеслись в другом направлении. Теперь понятно, почему несколько последних часов ему не удавалось размышлять связно – во сне это мало кому удается. Зато сейчас что-то внутри него заскреблось, засверлило. Такой яркий, такой четкий сон – особенно первая его половина – такой настоящий, будто сообщение. От самого себя, от той его части, которая все сопоставила и поняла, к той, которая еще не пробудилась. Две картинки за один раз, три персонажа.

«Я торил себе лестницу ввысь, рассчитывая полакомиться плодами, и не замечая, что все это время меня направляли», - сказал советник. «Восстание не было моим, - сказал советник, - я зародил в нем жизнь, но и только». «Он сидел в тени и покамест наблюдал оттуда… мною расчищал путь». «Нас обоих обвели вокруг пальца», - сказал советник. «Ему придется изыскивать другие способы», - добавил он.

Кто стравливал наставника с учеником? Тот, у кого был доступ к ним обоим. Тот, кого были рады видеть и первый, и второй. Тот, чьего союза так добивались. Тот, чей дом был открыт и высшим, и низшим. Тот, кто прикрываясь мудростью и добродушием, давал советы, которым следовали с радостью. Тот, кто всегда и везде был в курсе всего. Тот, кто давал ложную информацию, добытую в стане противника. Тот, кто потерял бунт, но нашел другой способ. Тот, кто добившись желаемого, перестраховался и разбил непрочный союз. Тот, кто сказал, пусть и косвенно, но душевно: «Как прискорбно, когда получаешь то, что хочешь. Еще горше, когда это не то, чего ты желал».

Сердце Амааля кольнуло еще раз. Ноги отказали, и министр бесформенной кучей сполз на пол.

Глава 16. Карим I

Они мчались на северо-восток без передышки. Подхватив армию с границы, имея на хвосте еще большее войско, пересекли черту и двинулись к Каборру. Еще неделю продержаться сарийцам, и помощь подойдет. О нежданной подмоге благородный уже сообщил: отправил депешу некоему генералу неверящему. Если посланник не затеряется в дороге – уж больно сонный и издерганный был у птицы вид – их уже будут ждать. Можно представить, как воспрянут риссенские войска при виде нежданного союзника, и как изумятся сарийцы, когда в войну вмешается Кнотт.

Карим задорно оглядел авангард полузаплывшим глазом – не успел уклониться. Во главе войска – кноттский генерал со смешным именем Салливар. Карим, столкнувшись с первым живым генералом, только вздохнул. Все, что напредставлял себе в Бараде, в корне оказалось неверным, что царь, что этот. Салливар оказался низким, - ниже собственного адъютанта на целую голову, - коренастым, плотным мужичком с длинными руками. Карим даже начал беспокоиться: как бы вместо того, чтобы устрашиться, сарийцы не полегли со смеху при виде такой-то подмоги. Впечатления он совершенно не производил, поэтому придется благородному отвлекать внимание на себя.

А вот войско оказалось точь-в-точь таким, каким Карим рисовал его в своем воображении. Ладные фигуры бравых солдат в зеленых кноттских тонах, пышущие огнем крепкие лошади кавалерии, четкие ряды, немного потерявшие форму во время перехода, бравые, грозные, привычные к победам лица, длинная, растянувшаяся на несколько километров цепочка обозов с продовольствием. Карим и присоединился-то к процессии отчасти потому, чтобы почувствовать себя частью священной кноттской армии, бравой и непобедимой, как утверждают барадские хранители истории. Мысль о том, что за века мощь Кнотта могла снизиться, Карим легко отогнал.

Он не оставил без внимания ни единой детали. Успевал и сунуть нос в общие котлы, и погреть уши на вечерних разговорах, и подпереть ненадежную стену генеральской палатки изнутри. Беззастенчиво пользовался протекцией благородного, дразнил сутулого до тех пор, пока тот не хватался за меч. Порой неожиданно вскакивал на лошадь и несся стремглав куда глаза глядят – стряхивал элементаля. Тот и не думал оставлять своего избавителя в покое, напротив, боясь потерять его в толпе, чуть ли не на шею ложился. Карим же, опасаясь, что непредсказуемому спасенному духу надоест ждать его смерти, чтобы отплатить единственным, чем может – переносом души на Небеса, - будет ей – смерти – как раз-таки способствовать, чтобы ускорить возврат долга. Покидать сей дивный мир в столь юном возрасте, когда вокруг бушует столько страстей, Карим вовсе не желал, а потому играл со своим спутником в прятки, суть которых оставалась для всех окружающих неразрешимой загадкой.

Дяхин страдал. Уже давно сменил коня на телегу, но немилосердная тряска ткача доканывала. Карим предлагал остаться в Баль-Гуруше, добираться затем до Амшера своим ходом: и короче, и проще, но Дяхин заупрямился. Ему непременно надо было войти в столицу Риссена в сияющем великолепии риссенских солдат. Воображалось ему, что если примет участие в войне – в крохотном и незначительном ее эпизоде – встретят его в Амшере как героя, а героям везде слава и почет. Слушать его разглагольствования про новую сладкую жизнь Карим не был намерен, потому бросал ткача и вновь устраивал забег по лагерю, не слушая протестующие вопли товарища.

Скорость передвижения была высокой. Сначала шла кавалерия, за ними стрелки, затем пешие. Однообразность похода Карима вскоре утомила, и он все чаще и чаще начал отлучаться от основной процессии, невзирая на приказы благородного. Выбивался вперед, изучал местность, по которой армии только предстоит пройти, обследовал северо-западные и юго-восточные склоны.

- Я не советую тебе отлучаться далеко от лагеря, - сказал ему благородный, - мы на неприятельских землях. Будь ты хоть трижды жителем Небесного города, для остальных ты – выходец из Риссена, враг.

- Небесного города? – задирал бровь Карим. – Что это? Мой господин, должно быть, безмерно устал, раз сыплет такими непонятными словами.

А между тем проявлять враждебность было решительно некому. Земли, которые пересекали, были преимущественно горными, не обитали здесь даже крестьяне. Быть может, прятался среди холмов и извилин какой-нибудь горный народец, но делал это так искусно, что остался не более, чем предположением. К некоторому разочарованию Карима, не было здесь и чудес: сплошные гряды да возвышенности, ощетинившиеся голыми пиками деревьев. Раз подуставший Карим взобрался на невысокую гору, сверху наблюдал, как обтекает ее вооруженная масса, скатился, встретил их на другой стороне, к вящему неудовольствию сутулого.

- Что за дело было у тебя в Баль-Гуруше? – поинтересовался однажды на привале благородный.

Карим собрался поведать собравшимся вокруг костра какую-нибудь умопомрачительную историю, но когда открыл рот, внезапно полилось полупризнание:

- В давние-давние времена, когда на свете не было королей, а солнце было синим, я запал в сердце одной восхитительной барышни, чьи очи были темней земли, а уста мягче мысли. Ее отец, богатейший и известнейший в мире купец, был против ее замужества на бедном отроке, у которого за душой были лишь любовь да отвага, а потому, с величайшим сожалением в сердце и слезами на глазах я был вынужден оставить милую мою сударыню и отправиться на поиски счастья. Долго ли, коротко ли бродил я по свету, пока не пристроился конюшим. Хозяин мой, добрейший господин, был человеком честным и благодетельным, и работать на него было одно удовольствие. Сколько прошло времени, уже и не упомню, но однажды приют в его доме нашла группа купцов, среди которых я с огромным удивлением признал брата моей барышни. К счастью или к несчастью, мое лицо не показалось ему знакомым, и он отворотился от меня с такой же легкостью, с которой отворился бы и от пахаря. Случайно я стал свидетелем их разговора с хозяином. На вопрос, куда господин держит путь, молодой купец развернул грамоту, на которой была изложена просьба старика-купца, просившего давнего своего друга оказать подателю сей грамоты всяческие милости и помочь открыть торговое дело. Тогда я и не подозревал, какую роковую роль она сыграет в несчастной его жизни. Щедро отплатив за приют, утром следующего дня они тронулись в путь. Мысленно я пожелал им счастливой дороги, но пожелание мое так и осталось неуслышанным. Два солнца спустя остатки отряда вернулись обратно в наш двор. В дороге на купцов напали разбойники, выжили трое: юнец, не приходящий в сознание, бедный брат моей сударыни да рыжий стражник, охранявший отряд. К утру остался лишь юнец. Несчастный господин скончался, так и не успев назвать меня шурином, да пропал рыжий стражник. Когда же юнец пришел в себя, он поведал нам удивительную историю: стражник был заодно с нападавшими, он же нанес несостоявшемуся моему родственнику предательский удар в спину. Молодой господин, однако, сумел прорваться сквозь кольцо нападавших, и спасти юнца. Рыжий мерзавец отправился за ними следом. Услышав о таком злодействе, я поклялся отомстить убийце, однако меня крайне занимал один вопрос: отчего рыжий разбойник вернулся в наш двор вместе со своими жертвами, каждую секунду рискуя быть раскрытым? Лишь много лет спустя я получил ответ на этот вопрос.

- И каков же он был? – живо поинтересовался один здоровяк.

Карим оглядел собравшихся у костра слушателей, - а при его даре рассказчика их было немало, - сладко потянулся и молвил:

- А это уже другая сказка.

Три солнца спустя они перевалили Сотницкие Всхолмья. Дальше дорога выравнивалась, но ближе к Каборркой провинции вновь превращалась в кручи. Игрушечного генерала такой факт неимоверно радовал. Карима, совершенно не знакомыми с маневрами и тактиками, такое поведение только удивляло: разве не значит это, что войску придется терять время, обходя препятствия?

Глава 16. Карим II

- Мы сможем подойти к сарийцам с тыла незамеченными, - пояснил благородный.

- Разве они настолько недалеки, что не выставляют дозор?

Благородный улыбнулся. Странные складывались у Карима отношения с дальним родственником: тот вроде и не приближался, но вместе с тем наблюдал издалека. Что рассчитывал увидеть? На всякий случай Карим сиял.

- Я хотел бы познакомить тебя с Лисом, моим младшим братом. Ему было бы приятно узнать, что у нас есть единокровный родственник, да еще и из… восточных земель Кнотта.

- Какой он? Ваш брат?

- Лис? Все говорят, мы разные и мало похожи на братьев. В отличие от меня, он мягче. Он деликатен и тактичен, истинное удовольствие ему доставляет рисование с утра до ночи. Его кисть точна, а картины словно наполнены жизнью. Он не приемлет насилия, война приводит его в ужас, а от самого вида крови может потерять сознание. Он не любит раздоров. Во дворце нет ни одного человека, который мог бы таить на него зло. Бедный Лис, должно быть, ему тяжело пришлось, когда до Амшера докатилась весть о моей смерти.

- Отчего же?

- При всей моей любви к Лису, он не создан носить корону. Думаю, окружающим его людям это так же ясно, как и то, что солнце всходит на востоке, а заходит на западе, а коль скоро им это ясно, они не преминут этим воспользоваться.

Погода менялась. Чем ближе к Каборру, тем холоднее. Когда с неба полил ледяной дождь, Карим почувствовал себя в своей стихии. С некоторым удивлением осознал, что скучает по мокропогодице Барада. Передал бабке с дедом привет. Хоть и далеко, но слух у бабки отменный, можно не сомневаться, что услышит. И точно – легким уколом электрического разряда заехала по спине – серчала за долгое молчанье. Пока не набрала сил жмахнуть любимого внука молнией, Карим ловко скатился с горы и затерялся среди солдат.

Идти стало ощутимо сложнее, но генерал никому не давал послаблений. Армия быстро двигалась вперед. По вечерам отогревались – обсыхали у костров, готовили лепешки из муки, похлебки из овощей и кореньев, рассказывали байки. Карим слушал и запоминал. Особое внимание уделил байке о некоем могущественном старце, живущим за Песчаным морем и умеющим разгонять облака. Кажется, после окончания разрешения спорных вопросов Сарии с РиссеномКариму не надо будет долго думать, куда податься.

Один раз путь преградила глубокая котловина. Проводники только плечи пожимали: год назад ее здесь не было. Пересечь ее напрямую не было никакой возможности: осыпающиеся стены уходили вниз примерно на полторы сотни метров. В зияющем провале видны были обломки деревьев, груды острых камней, зоркий глаз Карима различил даже развалившуюся крышу хибарки, верно, стоявшей некогда на этом самом месте. На обход должно было уйти несколько дней. Генерал рвал и метал: с трудом отвоеванное скоростью время уходило насмарку. Спешно отправили союзникам другую депешу. Войско двинулось в обход, держась подальше от края. Карим, из любопытства придвинувшийся ближе, едва не поплатился жизнью: комья земли под ногами начали стремительно катиться, норовя утащить его за собой в провал. Он извернулся, выбросил руку вперед – и в нее тотчас вцепился благородный. Многое узнал о себе тогда Карим.

На котловине они потеряли три дня. Генерал принялся вновь наверстывать время. Теперь в путь отправлялись едва небо начинало светлеть, на привалы останавливались за час до заката: успеть раскинуть лагерь, накормить-напоить лошадей, выставить дозор, позаботиться о себе.

- Что будет дальше? – спросил благородного Карим.

- Дальше? Сначала необходимо разобраться с Сарией. Имея на своей стороне такого дружественного приятеля как Кнотт, можно не сомневаться, что с его помощью мы оставим за собой решающее слово. Я не могу оставить вероломство и коварство Сариипросто так: у меня есть подозрения, что за нападением на мой отряд стояли они. Так или иначе, я заставлю Сарию ответить за то зло, что нам причинили. После этого я займусь внутренними делами Риссена: пусть восстание стихло, это не значит, что ему пришел конец. Когда я покидал страну, я не видел недовольства на лицах крестьян. Сдается мне, за бунтом кто-то стоит, и если возмутителя спокойствия еще не поймали, я сам займусь этим. Необходимо восстанавливать экономику, налаживать новые торговые отношения, заключать сызнова политические и военные альянсы. Срывать маски, чтобы видеть, кто друг, кто враг. Кстати, о последних. Кто твой невидимый спутник, что неотвязно преследует тебя по пятам?

Элементаль настороженно замер.

- Если мой господин о нем знал, отчего ж тогда рискнул связаться со столь сомнительным слугой?

- Впервые я почуял его присутствие в Баль-Гуруше, в печальном месте, где непредсказуемая судьба свела нас вновь и представила пред наши очи царя. Должен признаться, сначала я опешил, но рассудив немного, пришел к выводу, что действия его направлены скорей на твою защиту, нежели во вред. Однако быть уверенным я не могу, равно как и рисковать. Скажи мне – твой спутник друг нам или враг?

Это Карим хотел бы знать и сам.

- Что есть друг, а что есть враг? Понятия эти, мой господин, весьма зыбки, границы же определений крайне расплывчаты. Вот к примеру, возьмем господина сутулого. Он, несомненно, лучший представитель…

Сбить благородного с мысли было легко, чего нельзя сказать о самом Кариме. С приближением к пункту назначения горный дух начал проявлять больше активности. Мог отдалиться от Карима, пропадать по несколько часов кряду. Карим бы не возражал, если бы тот так и не вернулся с одной из своих подобных «прогулок», но проблема была в том, что элементаль продолжал расти: за каждую перенесенную душу повышался в статусе и получал в награду лишние ноготки материи. Размеры его и без того казались Кариму угрожающими, так ведь это был даже и не предел. Порой Карим думал, что ему нельзя в Каборр, где уже происходили битвы и сражения и бродили множество неупокоенных душ. Что станет тогда с элементалем? В какого монстра превратится? Как поведет себя тогда? Что вообще происходит с горными духами, когда форме более некуда увеличиваться? Разорвется? Станет главным из главных?

Раз в несколько дней Карим проведывал ткача, и каждый раз Дяхин являл себя мучеником. Не из той был породы, которые легко переносят лишения. Стоптал себе ноги, похудел, обвис. От желания сыграть дрожали руки. Пока держался. Заливался, как будут чтить и ценить его в Амшере, какой уютный отстроит себе дом, как весь город будет ходить только в его одежде, потому что «уж в ткани-то он толк имеет». Когда никто не видел, многозначительно подмигивал Кариму, весьма довольный своей ролью, сыгранной в Баль-Гуруше.

Днем Карим ехал с благородным. Оглядываясь назад, видел ровный строй конников. За их головами, чуть позади, вздымались к небу пики невидимой пехоты. Меся колесами грязь, скрипели телеги. Карим вбирал в себя глазами строй, запоминал любые мелочи: отсвет доспехов на солнце, длину и оттенки разукрашенных перьев на солдатских шлемах, яркие рисунки на щитах. Потом обязательно расскажет в Бараде, что представляет из себя кноттская армия. Если б еще умел рисовать… А еще лучше – споет. Он принялся насвистывать легкую мелодию, подбирая такую, чтобы передавала всю доблесть и мощь кноттской армии, и к выходу из ущелья уже сочинил с десяток песен. Остановился перед мучительным выбором: какую из них нести с собой Барад? Не весь же сборник? Благородный сказал, что ни одна из этих песен не сгодится, и спел свою. Карим сильно подозревал, что воспевается вовсе не Кнотт, но сделал восхищенные глаза и даже похлопал.

Глава 16. Карим III

Сутулый продолжал относиться к Кариму с подозрением. Казалось бы, Карим уже сотни раз продемонстрировал истинный пример верности и честности, но нет – если он оказывался в радиусе десяти метров от благородного, как меж лопаток ему вгрызался прочный взгляд, степень любви и дружественности в котором сводилась к нулю. Порой это бывало даже забавно. Когда Карим не загонял лошадь в поисках диковинок, он доводил сутулого до белого каления. Сделать это было так же легко, как понравиться девице. Достаточно было не отходить от благородного, засыпая его вопросами, на которые тот отвечал с поражающим терпением, пару раз положить руку на пустую пазуху, и скрывать своего собеседника из поля зрения сутулого, заслоняя спиной обзор.

- Не стоит выводить его из себя, - сказал однажды благородный. – Чтобы не избавиться от тебя прямо сейчас, его останавливает лишь то, что ты напрямую связываешь нас с Кноттом, в противном случае ты бы уже лежал в каком-нибудь лесочке с распоротым животом.

- Я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите, мой господин. Вы считаете, я вывожу его из себя? Что заставило вас так думать? Если я навел вас на подобную мысль своими действиями, то спешу вас заверить: они не имели под собой никакого дна, и были сплошь продиктованы лишь безразмерным уважением к вам и восхищением вашими же глубокими познаниями во всех областях небесной сферы. Если мои поступки давали повод истолковывать их двояко – а именно желанием досадить господина Агора – приношу свои искреннейшие заверения и спешу заверить, что впредь постараюсь избегать ситуаций, в которых ваш достойнейший спутник мог бы почувствовать мое к нему пренебрежение или нехватку внимания.

- Ты мастер говорить, но будут моменты, когда слова тебе не помогут. Я прошу тебя: попридержи свой пыл, не лезь на рожон.

- Кажется, мой господин не верит мне. Что ж, чтобы его успокоить и показать расположение к господину сутулому, я сделаю ему подарок, о котором меня просили многие.

- Что же это за подарок?

- О, всего лишь продолжение истории. Господин Агор!..

Под треск костра Карим поведал продолжение истории:

- Прихотью судьбы я оказался в Баль-Гуруше. В карманах моих было пусто, но добрые люди дали приют и работу, и я стал вести такую же праведную жизнь, как вел до этого. Я довольствовался подобной жизнью ни много ни мало, как шесть месяцев. Спустя полгода после моего прибытия в столицу, хозяин отправил меня с поручением к знатному купцу. Когда я услышал имя, сердце мое забилось быстрее – то было имя погибшего брата моей сударыни! Пребывая в полной растерянности, я отправился по указанному адресу – и что я вижу? В огромном, богато обставленном доме, пользуясь добром невинно убиенного, восседает предатель, коему я поклялся отомстить! Вне себя от охватившей меня злости я набросился на негодяя, но тот, окруженный стражей, велел меня схватить и бросить в тюрьму. Позже, оказавшись за решеткой, я заново перебрал в уме события той роковой ночи. Стало мне ясно, отчего этот мерзавец, притворявшийся стражником, вернулся за своими жертвами – вырвавшись из окружения, молодой купец унес с собой и грамоту, составленную отцом, грамоту, за которой и охотился подлец. Заполучив ее, наконец, в свои руки, предатель отправился в столицу и стал жить под чужим именем, получая блага, предназначенную не ему. Сердце мое требовало мести. Покинув стены тюрьмы, я прямиком отправился к уже знакомому дому, намереваясь вонзить в грудь подлеца кинжал, но, неожиданно для себя, столкнулся с юнцом, тем самым юнцом из отряда, выжившим во время нападения. Возблагодарив небеса за подарок, мы объединили усилия. Так же, как и я, этот малый имел несчастье убедиться в неэффективности опрометчивых действий. Вместе мы составили план. Для того, чтобы вывести обманщика на чистую воду, нам требовался один человек. На наше счастье, он как раз был в пути.

- Что за человек?

- Не все сразу, мой нетерпеливый господин. Мы пустили по городу слух, что в стенах города, притворяясь благопорядочным гражданином, живет мерзавец, чьи руки по локоть в крови. Люди всколыхнулись, всех невероятно заинтересовало, чей сосед –душегубец. В назначенный день и час на городской площади мы пообещали раскрыть его имя. Однако слухи дошли и до предателя. Надеясь избавиться от нас, мешающих вести ему спокойную жизнь, украденной у другого, он подослал к нам убийц. Нам пришлось принять вызов, я был ранен, досталось юнцу, но бой был за нами. Мы скрылись в укромном месте и принялись зализывать раны. Меж тем, подлец, уверенный в нашей смерти, совершенно успокоился, и продолжил наслаждаться собой как ни в чем не бывало. Меж тем, вскоре должна была состояться его свадьба со знатной боярыней, девицей невинной и прекрасной как утренний рассвет. Преисполнившись жалостью к беднягжке, мы принялись действовать с удвоенной силой. За день до свадьбы я проник в дом мерзавца, переодевшись слугой. Найдя платье, в котором обманщик собирался вести под венец невесту, я малость поколдовал. В это же время юнец распускал слух, что завтра, на свадебной церемонии, которая состоится на главной рыночной площади, честные жители, наконец, увидят того негодяя, о котором так много слышали. Наступил назначенный день, и сердца всех жителей Баль-Гуруша забились в унисон. На главной площади было не протолкнуться: всем не терпелось увидеть мерзавца. Прибыл и подлец со своей невестой. Дождавшись, когда начнется церемония, юнец вскочил на помост и крикнул, что сегодня сам Ярок укажет на безжалостного убийцу, обагрит его одежду кровью и положит злодеяниям, свидетелем которых он является сам, конец. Не успел он договорить, как одежда мерзавца окрасилась в ярко-красный цвет. Все ахнули – то был жених! В этот самый момент подоспел и человек, коего я уже упоминал ранее, но не пожелал раскрыть его личность. Он явился на площадь в окружении множества людей, сетуя на то, что собственный сын не пригласил его на свадьбу, о которой он узнал лишь из письма старого друга. Мерзавец побледнел – перед ним стоял отец несчастного молодого купца и моей возлюбленной барышни, - и вознамерился бежать. Я заступил ему дорогу, не давая уйти от заслуженного правосудия. Он попытался пробиться с боем, но его тотчас схватили и представили на суд убитого горем отца, который признал в «сыне» стражника. Мерзавец во всем сознался и слезно просил прощения. Дождавшись оглашения приговора – пожизненная добыча соли в Песчаном море – я покинул город. У ворот Баль-Гуруша мы расстались с юнцом, и каждый со спокойным сердцем отправился своей дорогой.

- Что же сталось с несчастным отцом? Разве за подобную услугу не принял в свою семью?

- Так получилось, что барышня моя оказалась несколько ветрена, и в момент свадьбы мерзавца уже счастливо нянчила троих детей. Старик же купец велел обязательно заглядывать в гости, если окажусь в тех краях, - Карим уже давно понял, что люди любят счастливые финалы, - что же касается покорного вашего слуги: теперь ему по ночам не дают спать глаза знатной барышни, невинной и прекрасной как утренний рассвет.

Каждый день приближал их к Каборру. Настал момент, когда в одиночестве поднявшись на очередной холм, Карим увидел на равнине два выстроившихся друг напротив друга войска. В тот же миг голодный элементаль устремился вниз. На несколько мгновений огромное гибкое тело его обрело видимость и внезапно заискрилось на солнце. Карим ринулся следом.

Глава 17. Хард I

Хард хищно раздул ноздри, втянул холодный, чистый, колючий воздух; тот заполнил легкие, паром вырвался обратно, инеем осел на усах и бороде. Каждая клеточка могучего тела звенела от радостного возбуждения, рвалась в бой. Холода не замечал, находил в нем стимул для движения и жизни, вызовом кипящей крови, бьющейся в венах и артериях. На посиневших солдат смотрел снисходительно, с неожиданным для самого себя презрением. Кавалерия в облачках тумана еще выглядела достойно, а вот пехота представляла собой жалкое зрелище: сплошь в поддетых под доспехи обносках, с влажными носами, ледяные копья держат самыми кончиками пальцев. Огненная речь Маловера не произвела на них должного эффекта. Будь это любой другой бой, Хард бы давно взъярился, но сегодня особенный день. Сегодня закончится хаос, из-за которого его душа потеряла покой. Он по привычке обернулся к Кругу, но вместо мягкого понимающего взгляда столкнулся с жестким Рагона. Мгновенно возникла пауза. Часть его вновь разозлилась на Круга, посмевшего умереть столь нелепо и бессмысленно – смертью, которой не желал для себя ни один командир. Другая его часть привычно напряглась при встрече с Рагоном – ведь отец предупреждал, что его стоит остерегаться в первую очередь. Однако, чего стоят слова отца сейчас, после всех событий, обрушившихся на его безмятежную голову? Рагону досталось больше всех, этого Хард при всей своей враждебности не может не признать. И не может не восхищаться стойкостью, с которой тот принял вести из столицы.

Сообщение Рагону от Коэн – Хард так и не смог взять в толк, почему Рагону написала она – ненадолго опередило сообщение Маловеру. Генерал собрал их в палатке. По мрачному, неподвижному его лицу было трудно что-то сказать, и Хард забеспокоился, что с наследником Раймондом что-то случилось. Но, как выяснилось, Маловер собрал командиров по другой причине. Первый советник Самаах казнен, признанный виновным в государственном преступлении, а, значит, Рагон – сын предателя.

До самого горизонта равнина усеяна ровными рядами солдат. Позади Харда свирепо полощутся на ветру флаги. Их все еще немало – доказательств верности стратегии старшего принца. Мощное их хлопанье внезапно добавляет Харду еще больше уверенности, хотя куда уж больше? Ветер стихает, ненадолго воцаряется относительная тишина, во время которой становятся слышны разговоры. Хард смотрит на говорящих – те мгновенно становятся ниже ростом, но ничего не говорит. Не сегодня. В отличие от риссенцев, сарийцы вовсе не выглядят измученными. Скорее разозленными. Они подобраны, неприятельская непогода их не трогает, на лицах – желание разметать врагов, втоптать в землю. Хард находит взглядом Бастина. Тот в окружении своих командиров, отдает последние указания. Поза сытая и уверенная, в мыслях генерал уже давно отплясывает на королевском балу. Интересно будет на него взглянуть, когда Риссену на помощь придет подмога из Кнотта. В том, что та прибудет с минуту на минуту, Хард не сомневается. Если кому и под силу призвать столь мощную державу, так только Раймонду. Хард не задается вопросом, что будет дальше. Что потребует взамен вмешательства Кнотт, откуда брать средства на разработку металлов в Скалистых горах, как восстанавливать утраченные политические отношения и где искать новых торговых партнеров – его это не заботит. Он знает лишь, что предстоит много работы, но его это не пугает. Он готов сеять смерть тогда, когда этого от него потребует его король. Конь под ним тихо ржет. Наклонившись, Хард треплет его по холке. За сарийскими спинами – склоны, пока пустые. Скоро они выпустят из своих стылых внутренностей кнотткие копья и мечи. Мгновение, когда это произойдет, навеки войдет в историю. Он впитывает каждый момент всей кожей, дома непременно расскажет отцу и Коэн, свидетелем какого эпохального события ему довелось стать. Хард неловко трет раненую ногу. Рана зажила не до конца и все еще ноет. Ему потребуется много упорства и прилежания, чтобы залечить ее полностью.

Младший наследник, должно быть, счастлив, услышав известия о старшем брате. Последние несколько месяцев он может списать на кошмарный сон и вернуться к своим картинам, в которых жизни больше, чем в нем самом. Однако, младший принц отнюдь не выглядит счастливым. Он сосредоточен, мягкий подбородок ожесточился, пухлые губы сжаты в тонкую линию, глаза сужены. Хард невольно задумывается о том, что чудесное спасение старшего брата не вызывает в младшем наследнике той эйфории, какую должно бы, однако тут же выкидывает нелепую мысль из головы.

Маловер трогается, выезжая на нейтральную полосу. Порга подает Харду знак, и Хард скачет вслед за генералом. Бастин трогается навстречу, справа от него - сарийский командир. Приблизительно на середине они сталкиваются, осаживают коней. Хард заранее предвкушает забаву.

- Господин Маловер, для меня большая честь видеть вас в полном здравии, - заявляет Бастин, - это сделает победу над Риссеном в два раза слаще.

- Как бы вам, господин Бастин, не подавиться, - любезно откликается Маловер, - я имею обыкновение застревать в горле.

Хард задумался: если наступит день, когда он поведет за собой собственное войско, и вот так вот столкнется с неприятелем до битвы, будет ли он так же находчив с ответами, как Маловер? Не будет ли выглядеть посмешищем, не сумев связать и двух слов? Косноязычие – вот, что может доставить ему в будущем проблемы. Впрочем, решение пришло тут же – надо просто отрезать врагу язык, едва тот откроет рот.

- О, - Бастин широко улыбается, - если вы про генерала Андамана, то он всегда отличался большим аппетитом и маленьким ртом.

- Сравнивая вас двоих, я бы сказал, что большим аппетитом обладаете вы. Однако довольно светских бесед. Я предлагаю вам сдаться.

С этого места Хард может видеть риссенскую армию так, как ее видит неприятель. Он быстро пробегает глазами по рядам, останавливается сначала на лучниках – так до сих и не нашел того меткого стрелка, - затем на тысяче Рагона. С некоторым неудовольствием отмечает, что дисциплины и порядка в ней больше, чем среди его собственных людей. Что же такого Рагон делает, что ему так подчиняются? Хард не помнит, чтобы Рагон зверствовал и отсекал головы дезертирам, но не помнит и того, чтобы последние у него были. Не повернись все так неожиданно несколько солнц назад, сейчас Маловера сопровождал бы он, а не Хард. Что-то внутри него вновь мучительно раздваивается, окрашивая простые раньше истины неоднозначностью. Он давит зарождающееся в груди рычание, сосредотачивается на разговоре.

Бастин хохочет. Он совершенно не похож на Андамана.

- Даже не знаю, что делать со столь щедрым предложением, - он насмешливо обращается к собственному командиру. – Неужто и впрямь сдаться?..

Хард не помнил Маловера таким взволнованным, как в тот момент, когда из земель Сарии, в обход расположившегося в низине войска, пришло известие. Командиры как раз были в палатке, Хард поднимал руку, чтобы проголосовать за то, чтобы лишить Рагона звания командира. Когда застоявшийся и спертый воздух расцвел горящими буквами, в них вперились сразу десятки выжидающих глаз. И сразу несколько командиров во главе с Маловером прочли сообщение, отправленное собственноручно Раймондом.

- Смотрите, господин Маловер, вы говорите с такой уверенностью, что я и впрямь могу сдаться.

В том, что отправивший известие о подмоге действительно Раймонд, Хард ни мгновенья не сомневался. Ему знаком был и стиль, и подбор выражений, и размашистая подпись в конце. Трудно описать словами восторг, охвативший его в тот момент. Старший принц, подлинный наследник, считавшийся погибшим, вернулся, и не один, а с союзником в виде могущественного Кнотта, связь с которым была утеряна сотни лет назад. Одним махом все проблемы вдруг стали казаться решенными. Маловер велел держать новость в секрете – о нежданном повороте событий не должны были прознать сарийцы. Дозорных на юге те не выставляли – кого опасаться со стороны собственных земель?

Глава 17. Хард II

- Я рад, что у вас такое хорошее настроение, но я говорю совершенно серьезно. На моей стороне армия численностью четыре десятка тысяч, и пусть на вашей стороне солдат в два раза больше, к нам вот-вот подойдет подмога.

Вдоль, обходя склон стороной, к ним подбирается покрывало из снега – мелкого, жесткого, острого. Вот он бьет в тыл желто-синим солдатам, накрывает генералов, лепит лица сарийцев. Боковым зрением можно поймать направителей, мечущихся от одной снежинки к другой. Видимо, сарийцы успели чем-то прогневать мелких мстительных тварей, что те собрались вместе и закрыли обидчикам видимость. Однако, силенок у них явно не хватает, и уже несколько секунд спустя снег, оставшийся без поддержки, идет на убыль.

- Вот как? И кто же решился помочь вам в столь решающий момент?

Бастин уверен, что Маловер блефует. На его месте Хард решил бы также. Он перебирает в уме возможных союзников, тех, о которых Бастин подумал бы в первую очередь – и отбрасывает их одного за другим.

- Кнотт.

Бастину этот разговор доставляет настоящее удовольствие. Он любит поговорить, и уже одно это ставит его в глазах Харда ниже Андамана. Конечно, генерал должен уметь говорить – ему ведь произносить речи, воодушевляющие солдата идти до конца, речи, от которых сердце начинает биться в два раза чаще, речи, за которые не страшно и умереть, - но слова Бастина и сам Бастин словно бы несколько иного толка, чем истинный генерал. Хард не может объяснить, почему ему так кажется, - так ему подсказывает сидящий в нем инстинкт воина.

Глаза Бастина сужаются, но генерал тут же расплывается в улыбке. Не поверил. Это уже начинает надоедать. Здесь нет деревьев, чтобы быть в курсе творящегося вокруг, поэтому Хард словно бы оценивающе взвешивает неприятельских солдат, но на горизонте пусто. Пора бы им уже и появиться.

- Позвольте уточнить, правильно ли я понял: Кнотт вступает на арену сражений без объявления Сарии войны?

- Уверен, у них просто не хватило времени, чтобы отправить вам вестника. Или же посланник затерялся где-то по дороге – нынче они такие ненадежные.

Свищет ветер. Здесь, в низине, гул, поднимаемый им на холмах, кажется чем-то мифическим, порождением темных существ. Хард подавляет в себе желание задрать голову и убедиться, что на него не летит никакая хищная мерзость. На ум тотчас приходят полотнища из Сорочьего леса – вот где мертвая тишина и опасное соседство. Подумав, приходит к выводу, что лучше кровожадный вой ветра в вышине, нежели безмолвие обители летающих картин. Гул становится громче. Сумасшедше бьются флаги с обеих сторон. Если подняться чуть выше по взгорку, можно и оглохнуть. Хард не завидует тем, кому ветер набился в постоянные спутники. Если воет ветер, даже самый чуткий слух не уловит звука подкрадывающихся шагов. Да, ветер плохой компаньон, но хороший сообщник.

- Однако, господин Бастин, я вынужден вас поблагодарить, - продолжает Маловер, - если бы не вы, мы бы так и не поняли всю ценность Скалистых гор. Раз вы осмелились объявить Риссену войну из-за них, значит, под носом у нас настоящее сокровище. Я уже связался с Амшером, сообщил им, отчего мы имеем сомнительную честь приветствовать чужаков на нашей земле. Первый советник господин Юн любезно согласился выделить несколько дней на исследования с тем, чтобы понять, что же вас так привлекло.

Хард сомневается, что господин Юн так уж лично и отправится в горы. Сейчас у него хватает своих хлопот. Насколько Хард осведомлен, помимо государственных дел, старик сейчас занят подготовкой к свадьбе собственной дочери. Свадьба! Только сейчас до Харда дошло, что она намечалась и у Коэн. С внезапным страхом он вдруг подумал, что она ему так и не написала. Связалась с Рагоном, но не с Хардом. Неужто с Пагуром что-то случилось? С начала войны от него не было ни единого известия. Неужели?..

- Сказать по правде, господин Маловер, вы сильно сдаете позиции. Я наслышан о вас, как о человеке мудром и рассудительном, но этот разговор развеял все мое к вам уважение. Я предлагаю вернуться на свои места и начать бой.

Они разъезжаются. Трогая коня, Хард пользуется случаем, чтобы отсканировать местность, но на безжизненных выступах ни малейшего намека на помощь. Значит, придется вступать в бой? Согласно первоначальному плану, подмога должна была подойти до начала сражения. Маловер оттягивал время как мог, но раз кноттского войска до сих пор нет, значит, придется обнажать меч. Это не самый предпочтительный вариант, силы Риссена на исходе, когда подойдет Кнотт, на поле могут остаться лишь ошметки армии. Лучше бы им поторопиться. В глубине души Хард лелеял надежду, что подмога поспеет.

Все последние приготовления давно завершены. Хард смотрит на войско под другим углом: многие из тех, кого он собирался вернуть домой живым, останутся здесь навсегда. Хард жалеет, что накануне не связался с домом. Судьба капризна, и, если сегодня его не станет, отец с Коэн так и не узнают, как сильно он их ценит. Как-то у них дома дела? Господина Самааха больше нет, отец, должно быть, по нему скучает. А Коэн? Наверняка пристально следит за тем, чтобы он вовремя поел и не засиживался допоздна. Вновь вспоминает Пагура: ведь так и не видел его с начала войны, хотя пересечься должны были неминуемо. Неужели даже до Каборра не добрался живым? Перехватили по дороге бунтующие крестьяне? Пагур не особо нравился Харду, но раз уж его выбрала Коэн… Ловит себя на мысли, что раньше его подобные вещи не беспокоили. Чертов Круг!..

Рагон рыком подбадривает своих. Те смотрят ему в рот: в отличие от командиров, большинство солдат не задумываются о том, на что посягал первый советник. Хард припоминает, каким взглядом его прожег Рагон, когда рука Харда дернулась для голосования: насмешливым, уничижительным, жалостливым. Последнего Хард, сколько ни бился, так и не мог понять.

На юго-западном склоне что-то шевельнулось. Хард замер, вперившись в безжизненное пространство, но больше никакого движения не заметил. Померещилось? Или нет? На каменистой поверхности трудно что-то углядеть, но раньше Хард не жаловался на зрение.

Маловер вскидывает меч, кричит:

- За Риссен! – и первым пускается навстречу сарийцам.

Хард собирается. Он слишком расслабился. Пора перестраиваться и вести за собой людей. Могучей глоткой он выкрикивает лозунг во славу родины и вонзает шпоры в бока коня. Однако, двум войскам так и не довелось столкнуться. То, что произошло позже, Хард запомнит на всю жизнь.

Вершина холма задрожала. Сначала это было похоже на муравьиное копошение. Отдельные пики и точки задвигались, закачались в пространстве, теряя опору и земную твердь. Затем горизонт заострился, обретая формы копий и шлемов, пока небольших, но уже вполне различимых. Маловер резко дернул коня за поводья, Хард остановился, войско, еще не успевшее разогнаться, замерло за спиной генерала и командиров, уставившись за спины сарийцев. Бастин дернулся, но не повернулся: решил, что это очередная уловка, упорно гнал коня вперед, но командир, сопровождавший его ранее, не выдержал. Дрожание исчезло – союзное войско перевалило соседний холм, еще немного, и покажутся перед глазами во всей своей мощи. Но до того, как это произошло, на всхолмья спустилось сияние. Хард нахмурился. Воздух на высоте внезапно заискрился тысячами разных оттенков, разгоняя осенний мрак. Яркое радужное сияние пронеслось над черной землей, осветило серые доспехи, вырвалось на волю, словно узник, обретший свободу. Объяв собой весь мир, сияние внезапно сузилось и сосредоточилось на человеческой фигуре.

Бастин, наконец, обернулся. Сминая впереди идущих солдат и наступая друг другу на пятки, сарийцы последовали его примеру.

Человек, скачущий к долине, был этим светом соткан. Полыхающие искры очерчивали его контуры, сияние ласкало его кожу, сверкающие точки обступили со всех сторон. Земля, по которой спускался этот человек, полыхала секунду-другую мягкими небесными цветами, и гасла, покинутая. Что-то внутри Харда зашевелилось, заворочалось. Мелькнули в памяти глыбы скал, мечтательное, отрешенное лицо Круга, устремленные в небо влажные беспомощные глаза. Понимание кинжалом врезалось в голову, и он выдохнул:

- Ярок…

Бог приближался. Во все глаза Хард смотрел, как медленно и плавно развивается за его спиной белая накидка, как легко вгрызаются в каменистую почву копыта коня, как невесомо он рассекает воздух. Дикая варварская душа его затрепетала, вспоминая легенды и предания о сыне, сотканным божественными небесами. Возликовал: вот он, исход! Неверующие в Ярока воочию убедились, что тот самолично спустился остановить кровопролитие, самим своим присутствием превращая в ничто выдуманный повод к войне. Сария убедилась, и убедится весь мир: Ярок – единственно настоящий бог.

Сотканное алмазами облако нависло над сарийским войском. Хард кровожадно встрепенулся – сейчас бог покарает алчных, но Ярок гневно крикнул – и карающий свет послушно вернулся к нему. Разочарование, впрочем, сменилось триумфом, и последний заставил Харда забыть обо всем. В ликах, устремленных к чуду, Харду почудилось счастливое лицо Круга, но оно больше не вызвало в нем ни злости, ни глухой тоски. Позже Хард оплачет друга как положено, но сейчас…

Ярок остановился. Он все еще возвышается над остальными, поэтому его видно всем. Тут только Хард замечает позади бога обещанное подкрепление: зоркий его глаз выхватывает из кноттского безумства знакомые очертания – старший наследник. Хард оборачивается к младшему принцу, но тот широко раскрытыми глазами продолжает впитывать в себя бога.

Бастин поворачивает к Маловеру потрясенное лицо.

- Что это? – требовательно рычит он.

Маловер, сохраняя достоинство, отвечает:

- Вы не видите сами? Это Ярок, сын Небес. Вы напали на Риссен, обвиняя нас в поклонении нему. Думаю, он явился сказать, что вы ошибаетесь.

Бастин бросает на свое войско озлобленный взгляд, люто кричит: «К оружию! Убить предателей!», но сарийцы не сводят зачарованных глаз с явления. После его окрика кто-то приходит в себя, но движения медленные, вялые, тяжелые мечи тянут руки вниз. В воздухе витает откровенное недоумение, солдатам не до приказов генерала, поэтому Бастин разворачивает коня к богу. Вынуждая собственное войско поспешно расступаться, он несется назад. Неожиданно Рагон бросается следом. Когда до Харда, наконец, доходит, что собирается сделать Бастин, становится поздно. Рагон не успеет, подмога в виде наследника и Кнотта слишком далеко, еще не все перевалили холм. Ярок один, и к нему на всех парах несется генерал с занесенным мечом. Он подбирается все ближе и ближе к вскормленной светом фигуре, ударами сердца Хард отсчитывает секунды. Он ждет, чего – не знает сам. В момент, когда Бастин собирается на полном ходу отсечь богу голову, холм накрывает нестерпимым сиянием. Все вокруг заволакивает взрывом яркого света. Хард жмурится. Когда вновь обретает способность видеть, есть лишь Рагон, топчущийся на пустом месте. Ярок исчез, прихватив с собой Бастина.

Сарийцы бросают оружие.

Конец.