Банкай Первородный

Нулевая глава

Часть 1. Банкай Рожденный

Глава 0.

Вы когда-нибудь видели макет ДНК? Две спирали, соединенные перетяжками. Вот и сейчас я наблюдал нечто подобное. Огромная спираль, казалось тянется из ниоткуда и следует в никуда. И я, пришедший в движение комок атомов, следую вдоль спирали, сквозь скопление звезд и галактик. Сотни, тысячи вселенных проносятся перед моим взором. Странное дело, но я не чувствую ничего. Пустота внутри и хаос снаружи. Наконец мой путь оканчивается у особо яркой звезды. Странные блики блуждают по ее лучам. Яркие вспышки сливаются в один непрерывный импульс. Я тянусь, всем своим естеством тянусь к этому свету.

Какофония звуков врывается в мое сознание. Видимость ужасна - будто сквозь густой туман. Красок нет - все вокруг черное либо белое. Резкая боль в спине заставила меня... заплакать? Истерика длится недолго. Наступает спасительная темнота.

Глава 1. Пленник времени

Глава 1. "Пленник времени"

Два года. Три. Четыре.

Время тянется, как смола, медленно и липко, когда ты взрослый разум, запертый в детском теле. Особенно если за окном этого мира бродят Пустые — не голодные звери, а настоящие демоны, разрывающие плоть просто потому, что могут.

А ещё если ты привязан к Великому Дому. Звучит гордо, да? Благородная кровь, защита, статус…

Но твоя семья — всего лишь третьесортные слуги этого Дома. Уже не так хорошо?

Эмоциональные качели, чёрт возьми.

Я Сутра, кстати говоря. Знаю 5 языков. Знал точнее, при прошлой жизни. Английский, испанский, ещё пару бесполезных здесь наречий. Теперь это не имеет никакого значения. Земные делегации в Обществе Душ не ездят, а местные говорят только на диалектах японского, но не более.

Обрывки воспоминаний подсказывают: это Блич. Сейретэй, пустые, шинигами… Знакомый мир. Но какая от этого польза четырёхлетке? Разве что техника выживания:

— Не сбегай с территории поместья.

— Не оскорбляй вооружённых людей.

— Никогда не показывай, что знаешь больше, чем должен.

Опасность здесь — не только в Пустых. Они — стихия, слепая и жестокая, но предсказуемая. Люди же…

Люди — настоящие чудовища.

Родители шепчутся по ночам, думая, что я не слышу. Но обрывков хватает:

Бандиты промышляющие работорговлей - пожалуйста.

Бордели, где "услуги" измеряются не в деньгах, а в крови - туточки.

Повсеместные культы, приносящие десятками жертвы своим псевдобогам - в наличии.

И самое страшное?

Это — норма.

Я сижу на циновке, сжимая кулаки. За окном — тёмное небо Руконгая, где-то воют Пустые. Но тишина в доме пугает больше.

Потому что знаю: однажды эта тишина окончательно прервётся.

И мне нужно быть готовым.

Вопрос читателям: «Почему Сутра плохо помнит прошлую жизнь?»

Глава 2. Кровь на площади

Глава 2. "Кровь на площади"

Пять лет.

Утренний Руконгай встретил меня привычным хаосом.

Крики торговцев, перебранка крестьян, пьяные шинигами, бредущие из злачных кварталов в сторону своих казарм. Я научился различать их по хаори и лицам еще до того, как освоил первые иероглифы.

Бандитские рожи и порванные хаори? Одиннадцатый отряд. Никогда не отличались дисциплиной, зато всегда первыми пускали в ход кулаки.

Холодные глаза и безупречные одежды? Шестой. Там, где появлялись они, следом шли аресты и казни.

А вот этот...

Я прижался к стене, когда мимо прошел высокий мужчина с шрамом через глаз. Его хаори было чище, чем у других, но на рукояти меча виднелись засохшие капли крови.

Третий отряд.

Мать говорила, что с ними шутки плохи. Если одиннадцатые могут просто избить за косой взгляд, то третьи сначала зададут вопросы. А их вопросы всегда пахли кровью.

Внезапно толпу рассек визг.

— Опять! — прошептал кто-то за спиной.

На площади, у фонтана, лежало тело. Молодая женщина. Без глаз.

— Культ Безликих...

Кто-то начал молиться. Кто-то поспешно ушел. А шинигами из одиннадцатого лишь хмыкнули и потянулись к флягам.

Правило четвертое: Никогда не смотри слишком долго.

Я развернулся и зашагал прочь.

В тот же миг чья-то рука схватила меня за плечо.

— Ты чей, малец?

Голос хриплый, с перегаром. Одиннадцатый.

Правило второе: Не оскорбляй вооруженных людей.

Я медленно поднял глаза, делая лицо максимально тупым.

— Слуга Дома Касуми, господин.

Он скривился.

— Хех. Мелкие крысы хоть фамилии себе придумали.

Но руку убрал.

Я не стал убегать. Не стал дерзить. Просто поклонился и зашагал дальше, чувствуя, как его взгляд прожигает спину.

Правило пятое: Даже если тебя унижают — ты уже победил. Потому что жив.

Но где-то в глубине души, в том месте, где еще теплились воспоминания о прошлой жизни, что-то злобно сжалось.

Когда-нибудь...

Ветер донес до меня очередной крик.

— Сутра! Где ты шляешься?! — резкий голос матери вырвал меня из размышлений. Она стояла в воротах нашего квартала, бледная как мел. "Беги домой! Сейчас же!"

За ее спиной мелькнули тени в знакомых хаори — не одиннадцатого, не третьего... Двенадцатого отряда. Исследователи. Те самые, кого вызывают, когда дело пахнет запрещенными экспериментами.

Третье правило треснуло в моей голове, как тонкий лед.

Никогда не показывай, что знаешь больше, чем должен.

Я резко опустил взгляд, сделал лицо пустым, как у всех испуганных детей, и бросился к матери. Она схватила меня за руку так крепко, что кости хрустнули, и почти потащила за собой.

— Ты совсем обезумел?! — прошипела она, когда мы свернули в узкий переулок. — Утром, когда по улицам ходят... эти... ты осмелился...

Ее голос дрожал не только от злости. От страха.

Я не ответил. Просто кивнул, изображая покорность, но в голове четко стоял образ — три черных кольца на запястье мертвой девушки. Такие же, как у торговца рисом вчера. И у того пьяного шинигами из Одиннадцатого отряда, что остановил меня.

Вопрос читателям: «Стоило ли Сутре нарушить правила?»

Глава 3. Три кольца и браслет Касуми

Глава 3. "Три кольца и браслет Касуми"

Три сплетённых кольца не давали мне покоя. Я видел их повсюду — в прожилках на деревянном полу, в переплетении ветвей за окном, даже в том, как мать сложила пальцы, поправляя свой передник. Этот знак преследовал меня, словно насмешка.

"Ешь, а не играй с едой", - резко одёрнула меня мать во время ужина, заметив, как я выкладываю зёрна риса в тот самый узор. Я открыл было рот, чтобы спросить, знает ли она значение этого символа, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался сквозняк, пахнущий старой бумагой и сушёными травами.

Глава дома Касуми вошёл без стука, без предупреждения, как может только хозяин врываться в покои слуги. Касуми Тосэй. Вассал Великого дома Кучики. Старик. Высокий, но какой-то иссохший, будто его кожа была натянута на невидимый каркас слишком большого скелета. Его хаори - дорогое, из тончайшего шёлка - висело на нём, как на вешалке, подчёркивая худобу. Но глаза... Глаза были с поволокой, ядовито-жёлтыми, как у старой ящерицы, что греется на камнях нашего сада.Глаза скользнули по мне, и я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Этот щенок не обучен даже элементарным манерам - проскрипел он, и мать тут же втолкнула меня в поклон.

Я едва успел заметить браслет на его запястье — массивные золотые четки, с теми самыми тремя кольцами, выгравированными так глубоко, что тени в углублениях казались чёрными.

Если даже этот старый ящер пресмыкается перед Кучики..., - мелькнуло у меня в голове, и я тут же почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Мысль была опасной, но от этого ещё более сладкой.

Разговор вёлся вокруг меня, но будто сквозь меня. Старшие слуги перешёптывались в углу, их глаза бегали от меня к главе дома и обратно. Отец стоял, опустив взгляд, его пальцы нервно перебирали пояс кимоно. Мать замерла в почтительном полупоклоне, но я видел, как дрожат её веки.

— Артефакт покажет, есть ли в нём потенциал - произнёс один из старших слуг, и в его голосе звучало что-то среднее между надеждой и страхом.

Меня поставили в центр комнаты на специально расстеленный кусок белого шёлка - видимо, чтобы мои босые ноги не осквернили татами. Один из младших слуг принёс ларец - чёрный, покрытый потускневшей лаковой росписью, изображающей сцены какой-то древней битвы. Когда он открыл его, я увидел браслет - не золотой, как у главы дома, а тёмный, будто выкованный из железа, пролежавшего сто лет в болоте. Три кольца на нём не были простым украшением - они выглядели как часть узора, как будто сам металл когда-то был живым, и эти кольца остались шрамами от давно забытой раны.

— Надень, — приказали мне.

Я почувствовал холод металла на коже.

Сначала ничего не произошло. Потом браслет сжался.

Боль была резкой, но короткой — будто кто-то вогнал мне под кожу три иглы. Браслет затрепетал, и по его поверхности пробежали тонкие синие линии, словно жилы. Они пульсировали в такт чему-то — не моему сердцу, чему-то другому. Комната вокруг словно замерла - даже дыхание присутствующих стало тише.

— Реацу есть - наконец провозгласил глава дома, и его голос звучал так, будто он объявлял приговор. "Но её мало. Как и следовало ожидать от отпрыска жалких слуг."

Он сделал нетерпеливый жест, и браслет сняли с моей руки так же быстро, как и надели. На запястье остались три красные точки - ровно там, где должны были быть кольца. Они жгли, как свежие ожоги.

Я посмотрел на родителей. Они не выглядели разочарованными. Скорее... облегчёнными? Как будто худшее, чего они боялись, не случилось.

Когда церемония закончилась и все стали расходиться, я заметил, как старший слуга что-то шепнул на ухо главе дома. Тот кивнул и бросил на меня долгий оценивающий взгляд.

— Проверим еще в семь лет, потом в десять. Горе вам, если к этому времени щенок будет ни на что не способен.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, но его последние слова повисли в воздухе, как запах грозы перед бурей. Семь лет... Десять... Это определенно была проверка дома Касуми, на потенциал готовящихся стать шинигами. Но что они могли хотеть от меня, если уровень моей реацу оказался столь слаб?

Я повернулся к окну и увидел, как по двору, ускоряя шаг, идёт незнакомый мужчина в потрёпанном хаори без опознавательных знаков. Его лицо было скрыто капюшоном, но я мог поклясться - в момент, когда он проходил мимо нашего дома, он поднял голову и посмотрел прямо на меня. А затем - самое странное - он поднёс руку к губам в явственном жесте молчания, прежде чем раствориться в вечерних сумерках.

Вопрос читателям: «Кто следит за Сутрой?»

Глава 4. Костыль и катана

Глава 4: "Костыль и катана"

Стоим перед покосившейся дверью лачуги, затерявшейся на самых задворках квартала Кучики. Отец нервно постучал три раза, затем еще два - видимо, это был какой-то условный сигнал. Изнутри донесся хриплый кашель, затем скрип дерева и тяжелые шаги, прерываемые глухим стуком о гнилые половицы.

Дверь распахнулась, и перед ними предстал мужчина лет двадцати пяти, но выглядевший на все сорок. Его левая нога была обрублена выше колена, самодельный костыль из неошкуренного бамбука блестел от постоянного использования. Запах дешевого саке, пота и лечебных трав ударил в нос.

— Так это и есть ваш вундеркинд? - прохрипел он, желтоватые глаза с красными прожилками внимательно осматривали меня с головы до ног.

— Реацу - как у дохлой крысы. Но глаза... Ха. Видал я такие глаза. У тех, кому суждено сгореть раньше времени.

Мать сжала губы, но промолчала. Отец сунул в руки калеке небольшой мешочек с монетами, что то вроде 500 кан.

— Обучи его основам. Хотя бы тому, что может спасти жизнь.

Дзюн Ранкэй - так представился бывший шинигами - швырнул мешочек в угол, где тот со звоном ударился о груду пустых бутылок.

— Подачка принимается. Вы можете забрать его вечером.

Проводив взглядом ушедших родителей, он тяжело опустился на единственное целое татами

— Садись, щенок. Для начала послушай историю того, кто будет тебя учить.

Потрепанная катана с потускневшей гардой - лежала рядом, завернутая в грязную ткань.

— Шестой отряд. Мой первый и последний выход на миссию шинигами. Нас было десять новобранцев под командованием 15-го офицера Тэцуо Идзуру.

Глаза Дзюна остекленели, пальцы непроизвольно сжали костыль.

— Думали, 51й район Руконгая, обычный патруль. Нашли следы небольшой группы Пустых у заброшенного храма. Идзуру зашел первым...

Флэшбек:

Кровь.

Это первое, что запомнил Дзюн, когда сознание вернулось к нему. Густая, липкая, с металлическим привкусом на губах. Его собственная кровь образовывала темное озерцо под его покалеченным телом.

Он попытался пошевелиться - и тут же ощутил волну нечеловеческой боли. Его правая нога... Ее просто не было. Только рваная плоть и осколки кости чуть выше колена.

— Живой?

Хриплый голос донесся где-то справа. Дзюн с трудом повернул голову. В полумраке разрушенного храма он разглядел фигуру другого шинигами - Кадзуки, новобранца из их группы. У того не было левой руки, а живот был распорот так, что виднелись внутренности.

— Идзуру... сбежал? - прошептал Дзюн, уже зная ответ.

Кадзуки лишь хрипло засмеялся, выпуская пузырьки крови.

— Еще до того, как первый из нас пал. Ты... ты видел, что они сделали с Мамору?

Дзюн закрыл глаза, пытаясь стереть из памяти образ своего товарища, разорванного пополам, как тряпичную куклу.

Внезапно снаружи донесся жуткий скрежет когтей по камню. Пустые возвращались.

— Послушай меня - резко прошептал Кадзуки, с трудом вытаскивая что-то из-за пояса. Это был сигнальный свисток отряда.

— Я... я не доживу до утра. Но ты... ты можешь.

Он сунул сигнальный свисток Дзюну вместе с окровавленным свитком миссии.

— Когда... когда они уйдут... используй. Хадо №4... на рану... затем ползи... к большому дубу... на востоке...

Кадзуки внезапно схватил Дзюна за воротник.

— Обещай... расскажи всем... как Идзуру...

Он не успел договорить. Дверь храма с грохотом распахнулась, и в проеме возникла массивная тень Пустого.

Дзюн затаил дыхание, притворившись мертвым, когда чудовище приблизилось к Кадзуки. Он видел, как свет угасал в глазах товарища, когда когти вспороли ему грудь. Видел, как тварь с наслаждением погрузила морду в рану, с хрустом перекусывая ребра.

Только когда звуки пиршества стихли и чудовище покинуло храм, Дзюн осмелился пошевелиться.

Слезы смешивались с кровью, когда он прижимал трясущиеся руки к культе.

— Хадо... №4... Бледная... молния...

Фиолетовый свет окутал рану, прижигая плоть. Дзюн закусил рукав, чтобы не закричать от боли.

Три дня.

Три кошмарных дня он полз к спасительному дубу, теряя сознание от боли и жажды. Три ночи он прятался в грязи, чувствуя, как по его спине скребутся когти охотящихся Пустых.

Когда наконец перед ним возникло подкрепление, Дзюн уже не верил в свое спасение.

Последнее, что он помнил перед тем, как погрузиться в темноту - смеющиеся лица шинигами из патруля.

— Смотрите-ка! Калека из шестого вылез!

Вопрос читателям: «Можно ли Сутре доверять такому учителю?»

Глава 5. Костыль и деревянный меч

Глава 5. "Костыль и деревянный меч"

Дзюн судорожно глотнул саке.

— Каким-то чудом я смог наложить Хадо №4 на культю. Три дня полз к точке вызова подкрепления. Три дня! Когда я вернулся... Меня даже не лечили. Просто вычеркнули из списков.

Он резко встал, костыль глубоко вонзился в земляной пол.

— А теперь, щенок, покажи, на что ты способен.

Дзюн швырнул передо мной грубо сколоченную деревянную катану.

— Подними, — скривился он. Покажи, как ты себе представляешь боевую стойку.

Я потянулся к мечу, но едва пальцы коснулись рукояти, костыль больно шлепнула меня по запястьям.

— Не так! Ты что, никогда не видел, как шинигами держат занпакто?

Дзюн раздраженно потер переносицу.

— Левой рукой ближе к цубе, правая — у основания рукояти. Ноги на ширине плеч, колени согнуты. Повторяй!

Три часа.

Три мучительных часа ушли только на то, чтобы я смог принять правильную стойку. Костыль то и дело больно тыкал мне в спину, колени, локти, исправляя каждую ошибку.

— Если будешь горбиться — тебе снесут голову первым же ударом. Колени жестче! Ты же не тряпичная кукла!

Когда солнце достигло зенита, Дзюн наконец хмыкнул:

— Ладно, сойдет. Теперь — «Река и камень».

Он заставил меня поднять деревянный меч над головой и замереть.

— Держи. Не шевелись. Не дыши громко. Представь, что ты — камень в середине реки.

Первые пять минут я чувствовал лишь легкое напряжение в плечах. Через десять — мышцы начали гореть. Через пятнадцать — руки дрожали, а спина покрылась испариной.

— Сосредоточься на дыхании — бормотал Дзюн, расхаживая вокруг. — Вдох через нос, выдох через рот. Каждый выдох — представляй, как твоё реацу стекает по рукам в меч.

Тридцать минут.

Я искусал губу до крови, пытаясь не уронить меч. Пот застилал глаза, но я сжимал зубы и держал катану.

— Хорошо — неожиданно сказал Дзюн. — Теперь — «Тень луны».

Он подвёл меня старому пню, на котором были нацарапаны три черны метки. Одна по центру - и две по бокам.

— Базовый удар сверху. Десять подходов по двадцать ударов. Каждый удар должен попадать в центр.

Первый удар — меч промахнулся, едва задев кору.

— Слабо!

Второй удар — ближе, но Дзюн тут же поднял костыль, блокируя следующий замах.

— Слишком широко заносишь! Ты что, дрова рубишь? Удар должен быть резким и коротким!

К пятидесятому удару ладони покрылись кровавыми волдырями. К семидесятому — я уже не чувствовал пальцев.

— Не останавливайся! На поле боя тебе никто не даст передышки!

Когда солнце начало клониться к закату, Дзюн внезапно сбил меня с ног костылем.

— «Дыхание земли»! Ползи к тому камню и обратно!

Острые камни впивались в ладони и колени. Каждое движение вызывало новую волну боли.

— Быстрее! Ты что, хочешь, чтобы тебя съели как моего напарника?!

Когда я наконец дополз до финиша, руки и ноги были исполосованы царапинами, а в легких горело огнем.

— Ничтожество — прошипел Дзюн, глядя на мои окровавленные ладони. — Но... упрямое.

Он швырнул мне грязный бинт.

— Завтра будет хуже...

Вопрос читателям: «Выдержали бы вы такие тренировки?»

Глава 6. Перед проверкой

Я пропустил удар.

Костыль Дзюна просвистел в сантиметре от моего виска, вонзившись в деревянный столб позади меня. Стружки полетели в воздух, и я усмехнулся про себя. Два года назад этот удар раскроил бы мне череп. Сегодня я даже не моргнул.

— Неплохо, щенок, — хрипло пробормотал Дзюн, вытирая пот с лица. — Для семилетки.

Семилетки.

Внутри меня что-то ехидно хихикнуло. Если бы он знал... Но никто не в курсе. Ни Дзюн, ни родители, ни даже старый ящер Тосэй. Сегодня мне исполнялось семь. А значит, через несколько месяцев меня снова поставят перед тем чёрным ларцом и нацепят браслет с тремя кольцами.

Но пока...

— Ещё, — сказал я, перехватывая деревянный меч.

Дзюн усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

График.

За два года моя жизнь превратилась в чёткий, отлаженный механизм.

Утро: Работа по поместью. Подметание дорожек, переноска мелких грузов, иногда — чтение свитков под присмотром старших слуг. Никто не ждал от «жалкого отпрыска» особых успехов, поэтому мне доверяли лишь то, что не жалко испортить.

Но даже здесь я находил крохи информации.

— Коносукэ ворует рис, — шептал я, наблюдая, как толстый слуга прячет мешок под мостками. — Но не для себя. Для той женщины с перебитыми пальцами.

— Старый Дайкен ходит в бордель по четвергам, — отмечал, когда он исчезал в переулке. — Но возвращается с пустыми глазами и свежими царапинами на руках.

А ещё был повар Рэн. Рэн пахнет кровью даже после бани. Раз в месяц он уходил «на рынок» и возвращался бледным, с трясущимися руками.

День: Тренировки с Дзюном (теперь уже с настоящим, хоть и дешёвым, боккэном).

Костыль, деревянный меч, боль, пот, кровь. Иногда — редкие истории про бытие шинигами. Дзюн недолго прослужил в отряде, но даже эта информация была настоящим сокровищем.

Вечер. Разведка.

Я научился сливаться с тенями, прятать дыхание, двигаться так, чтобы даже крысы не слышали. Квартал Кучики был огромен, но за два года я изучил каждый переулок, каждую дыру в заборе. Кроме основного дворца Кучики, конечно же. Даже приближаясь к нему дыхание перехватывало, а на плечи опускалась непомерная тяжесть.

Реацу.

Да, полгода назад я смог впервые её почувствовать. Свою и чужую. И это - скажу вам непередаваемое ощущение. Как будто слепого котенка бросают в ледяную воду. Шок, боль - как удары по оголённым нервам...

Тот день.

Я пробирался вдоль восточной стены поместья Касуми, где старые камни поросли мхом, а охрана лениво клевала носом. Там, в узком проходе между кладовыми, я часто подслушивал разговоры слуг. В тот вечер мне повезло — двое старших перешептывались о чём-то, что явно не предназначалось для чужих ушей.

— ...опять придут ночью, — бормотал один, оглядываясь. — Говорят, в шестом отряде опять чистка.

— Ты бы помолчал, — резко оборвал второй. — Или хочешь оказаться следующим?

Я замер, прижавшись к стене.

И тогда оно случилось.

Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Потом — будто кто-то влил под кожу раскалённый металл.

Я ахнул, но звук застрял в горле.

Мир взорвался.

Каждый камень, каждое дерево, каждый человек вокруг светились — нет, не так — кричали невидимой энергией.

Я чувствовал:

— Грубую, тяжёлую волну от спящего шинигами за углом.

— Тонкие, дрожащие нити от перешёптывающихся слуг.

— И что-то чужое.

Что-то огромное.

Оно висело над дворцом Кучики, как туча перед грозой.

Я рухнул на колени, схватившись за голову.

Прекрати. Прекрати. Прекрати.

Но «оно» не прекращалось.

Оно пожирало меня.

После.

Я очнулся в своей каморке, сжимая простыню в лихорадочном бреду.

— Жив? — склонился надо мной Дзюн. Его костыль упёрся в пол рядом с моим топчаном.

Я попытался ответить, но вместо слов выдавил лишь хрип.

— Ха. Значит, ощутил, — он усмехнулся, но в глазах не было насмешки. Было... понимание? — Добро пожаловать в мир, щенок.

Родители вызвали местного целителя. Тот, прибрав мешочек с канами, похмыкал, поразводил руками и пробурчал что-то невнятное про «раннее пробуждение реацу». Потом свалил в ближайшую богодельню — за очередной порцией саке.

Я же провалялся неделю. Каждый день был пыткой:

Шёпот ветра за окном резал слух. Прикосновение одежды жгло кожу. Даже свет свечи давил на глаза, как тяжёлый камень.

Но самое страшное...

Я чувствовал их.

Тех, кто появлялись ночью.

Шестой отряд.

Они приходили раз в несколько месяцев. Всегда ночью. Всегда — к Тосэю.

Я видел их лишь мельком: чёрные хаори, холодные глаза, слишком тихие шаги. Они не походили на тех грубых шинигами из 11-го отряда, что дрались в кабаках. Их реацу было острым, как лезвие, и холодным, как лёд. Эти...

Эти были опаснее.

Я много размышлял. Что связывает Тосэя и шестой отряд?

Обычная служба? Нет — ни о каких особых задачах Шестого отряда отряда неизвестно. Обрывки воспоминаний подсказывали, что Шестой считается примером для других отрядов. Также известен своим строгим соблюдением правил.

Пример другим — три раза ха. Конечно же нет. История Дзюна наглядно показывает, что там полно дерьма. Просто всё это сверху прикрыто заслонкой традиций, да именем Кучики.

Последние 1000 лет Шестой — это их игровая площадка.

Зачем им понадобился старый вассал Кучики?

Эксперименты? Один из вариантов. Но тогда почему они так тихи?

Три кольца? Возможно.

Этот символ преследовал меня. На браслете Тосэя. На запястьях мёртвых. Даже на печати, которую я однажды увидел у шинигами из Шестого, очередной раз посетивших Тосэя.

На запястьях мёртвых, мда... Вы же не думали, что убийства прекратились?

Нет нет нет. Вокруг нашего квартала регулярно сокращается народонаселение Руконгая. В основном по ночам. Так что нет нет - да и попадётся среди очередных трупов - ослеплённое тело с тремя кольцами на руке.

Что же всё таки это? Знак культа, может таинственной организации? Я усмехался в размышлениях, представляя себе неких Масонов, тайно контролирующих среду шинигами.

Сейчас.

Прошло полгода.

Я научился притуплять ощущения. Научился отличать свою реацу от чужой.

Но иногда, когда ночь особенно тиха, а луна скрыта тучами...

Я вспоминаю.

Тот первый удар.

Тот первый взгляд в истинную суть этого мира.

И тогда я знаю:

Это было не случайностью.

Это было началом.

Вопрос читателям: «Как вы думаете, почему Сутра оказался настолько чувствительным к реацу?»

Глава 7. Без аплодисментов

Глава 7: "Без аплодисментов"

Правило первое: Не сбегай с территории поместья.

Правило второе: Не оскорбляй вооружённых людей.

Правило третье: Никогда не показывай, что знаешь больше, чем должен.

Правило четвёртое: Никогда не смотри слишком долго.

Правило пятое: Даже если тебя унижают — ты уже победил. Потому что жив.

Я повторял их про себя, как молитву, пока шёл по коридорам главного дома Касуми.

Сегодня — вторая проверка. Мне семь лет.

И если верить Тосэю, мои шансы стать шинигами уже сейчас примерно равны шансам крысы прогрызть каменную стену.

Правило шестое (новое): Если шансы против тебя — делай вид, что так и надо.

К прошлым пяти правилам за последние два года я добавил ещё два, выстраданные собственным опытом и следами от костыля Дзюна на моей спине.

Двери главного зала распахнулись.

Внутри уже собрались старшие слуги, мои родители и конечно же сам Тосэй Касуми, восседающий на возвышении, как паук в центре паутины. Его жёлтые, глаза ящера сразу же скользнули по мне, и тонкие губы растянулись в ухмылке, обнажив почерневшие от времени зубы.

— А, наш многообещающий отпрыск, — проскрипел он, и в его голосе явственно услышались нотки сарказма.

Я поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. Не глубже.

Правило седьмое (новое): Поклоны — это оружие. Слишком низкий — слабость. Слишком высокий — вызов.

На низком столике перед ним уже лежал тот самый чёрный ларец с браслетом, который два года назад оставил на моём запястье три кровавые точки. Я невольно сглотнул, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения, но тут же заставил себя успокоиться.

Третье правило – никогда не показывай, что знаешь больше, чем должен. Значит, сейчас мне полагается быть всего лишь напуганным ребёнком, дрожащим перед лицом могущественных господ.

Старший слуга, новичок, судя по дрожащим рукам и бледному лицу, поднёс ларец ко мне. Медленно протягива руку, я старался не показывать, как переживаю, как учащённо бьётся моё сердце.

Холодный металл коснулся кожи.

Браслет сжался, вонзив в запястье три иглы. На этот раз я был готов к боли, и потому лишь слегка сжал зубы, не издав ни звука, наблюдая, как по поверхности браслета побежали синие линии, пульсирующие в такт чему-то глубоко внутри меня.

— Реацу... есть, — пробормотал один из слуг.

— Но её всё ещё капля по сравнению с Мираем, — тут же отрезал Тосэй.

Браслет сняли, оставив на моём запястье три свежих точки, и я опустил глаза, чтобы скрыть разочарование – недостаточно, опять недостаточно, несмотря на все тренировки, на все часы, проведённые с деревянным мечом в руках, на все синяки и ссадины, оставленные костылём Дзюна.

— Теперь проверка навыков, — объявил Тосэй. Из толпы вышел парень лет шестнадцати — Кэнта, старший слуга, один из тех, кто уже тренировался с настоящими деревянными мечами.

Правило второе. Не оскорбляй вооружённых людей. Но сейчас я тоже был вооружён.

Мне вручили тренировочный меч.

Кэнта ухмыльнулся.

— Не волнуйся, малыш, я буду нежен.

Правило пятое. Даже если тебя унижают — ты уже победил. Потому что жив.

Он снова ухмыльнулся, принимая боевую стойку, и я понял — поединок не будет честным. Кэнта был выше, сильнее, опытнее. Но я всё же взял в руки тренировочный меч.

Дзюн бы прибил меня костылём за такую стойку, но я хотя бы не упал после первого же удара.

Кэнта атаковал грубо, но мощно.

Я парировал.

Отступал.

Снова парировал.

Так прошла первая минута поединка. Я чувствовал, как мышцы рук начинают гореть от напряжения, но всё же умудрялся держаться на ногах, и даже услышал едва уловимый шёпот в толпе:

— Ого, щенок хоть чему-то научился.

— А старый калека хоть на что-то сгодился, — проворчал Тосэй, и я едва не улыбнулся, представляя, как бы отреагировал Дзюн на такой "комплимент" в свой адрес.

А потом Кэнта разозлился. И резко усилил натиск.

Его следующий удар пришёлся мне по рёбрам. Я услышал тревожный хруст, прежде чем боль волной разлилась по всему телу. Второй удар пришёлся по колену, заставив меня споткнуться. Третий, самый сильный, вонзился мне в живот, выбивая воздух из лёгких и заставляя мир на мгновение померкнуть перед глазами.

Я рухнул на пол, задыхаясь, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое и солёное – вероятно, кровь из разбитой губы.

Правило пятое. Даже если тебя унижают...

Но сейчас это не помогало. Кэнта навис надо мной, занося меч для последнего удара.

— Хватит, — Тосэй уже потерял интерес к этому зрелищу.

— Видимо, это его потолок, — равнодушно произнёс он, — Даже после третьей проверки в десять лет... он ни на что не будет годен.

Его взгляд скользнул по моей согнувшейся фигуре с холодным презрением.

— Нет смысла мерять сына жалких слуг по меркам Мирая.

Позже.

Я пришёл в себя уже в своей каморке, сжимая тряпку, смоченную в холодной воде, и пытаясь хоть как-то унять боль в рёбра.

Да — рёбра болели. Но не так сильно, как другое.

Недостаточно.

Опять.

Я чувствовал свою рейацу. Она была сильнее, чем в полгода назад.

Но всё равно...

Капля.

За окном кто-то засмеялся.

— Может, ему в бордель податься? — сказал чей-то голос. — Там хоть пригодится.

Правило пятое. Даже если тебя унижают... Я сжал кулаки.

Смешок повторился.

Не за окном.

Посреди комнаты.

Не родители, не другие слуги, а кто-то чужой. Я приоткрыл глаза, пропуская внутрь полоску тусклого света.

Возле топчана стоял тот самый незнакомец в потрёпанном хаори, который когда-то показал мне жест молчания. Его голос, когда он заговорил, был настолько тихим, что я едва разобрал слова:

— Ты правда веришь, что этот браслет измерит твой истинный потенциал?

Вопрос читателям: «Что скрывает незнакомец в потрёпанном хаори?»

Глава 8. Безупречный наследник

Глава 8: "Безупречный наследник"

Когда Касуми Мирай появлялся в поместье, вся повседневная жизнь словно замирала. Воздух становился густым, насыщенным — как будто перед мощной грозой, от которой по коже бежали мурашки. Даже самые шумные слуги замолкали, а старый Тосэй, обычно не покидающий свои покои до полудня, внезапно оказывался у ворот, выпрямившись в неестественно прямой позе, будто его иссохшее тело натянули на невидимый каркас.

Я впервые увидел его год назад, спустя ровно год после своей первой проверки. Тогда он, уже принятый в академию шинигами в невероятные семь лет, просто прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону. Его холодные серые глаза скользили по людям, как по мебели, а белоснежное хаори с гербом Касуми — око в ладони — казалось, светилось изнутри.

Сейчас, в свои восемь, Мирай считался самым перспективным студентом академии. Ходили слухи, что он освоил базовые техники за год, что обычно занимало три. Тосэй, разумеется, не упускал случая это подчеркнуть:

— Мой внук окончит академию за четыре года, — его голос, скрипучий, как старые половицы, разносился по всему залу. — А там, глядишь, и в отряд капитана попадёт.

Его жёлтые глаза, мутные, как у старой ящерицы, скользнули по залу, на мгновение остановившись на мне.

— Не то что некоторые, — он едва заметно кивнул в мою сторону, и несколько слуг тут же фыркнули.

Я сделал вид, что не слышу, сосредоточившись на подметании уже чистого пола. — Довольно странное заявление, — подумал я про себя, — как будто есть выбор? Все вассалы Кучики, ставшие шинигами — так или иначе прислуживали Шестому.

Но тем не менее странности и слухи вокруг Мирая витали, как вороны над полем боя – зловещие, неотвязные, но всегда остающиеся вне досягаемости.

Слух первый: "Экзамен без поединка"

Когда Мирай Касуми впервые переступил порог Академии шинигами, даже ветераны шестого отряда, обычно равнодушные к новобранцам, невольно повернули головы.

— Семилетний ребёнок с реацу офицера? — пробормотал тогда один из инструкторов, сжимая в руках измерительный свиток. — Либо гений... либо нечто иное.

Настоящие странности начались позже.

По правилам, каждый абитуриент должен был выдержать спарринг с действующим студентом. Мираю выпал бой против третьекурсника — коренастый детина с десятками загубленных душ за плечами. Бывший бандит из сороковых районов Руконгая. Определённо - кандидат в Одиннадцатый.

Но поединок так и не состоялся.

— Он просто посмотрел на того парня, — шептались потом слуги, перебирая рис в кладовых. — И тот... отступил. Без единого удара.

Я слышал эту историю в десятке вариаций. В одних противник падал в обморок. В других — начинал рыдать. В третьих — просто разворачивался и уходил, будто забыв, зачем пришёл.

Но факт оставался фактом: Мирай стал единственным за последние двадцать лет, кого приняли без демонстрации боевых навыков.

Слух второй: "Ночные уроки"

Дворник академии (двоюродный брат нашей кухарки) клялся, что видел, как Мирай выходил из здания глубокой ночью.

— Не через двери, — его шёпот становился всё тише. — Через стену. Будто тень. А за ним...

Тут рассказчик всегда замолкал, озираясь. — За ним шло нечто в форме студента. Но ноги у того не сгибались.

Слух третий: "Дело ростовщика"

Это произошло за год до поступления Мирая.

К поместью Касуми явился некий Гинтаро — бандитский староста с полусотней головорезов. Требовал выплаты "долга" времён ещё прадеда Тосэя.

— Наши господа не стали беспокоить дом Кучики, — рассказывал старый садовник, поливая камфорное дерево. — Просто... следующим утром Гинтаро и все его люди исчезли.

Особо впечатлительные слуги добавляли детали:

— Говорят, нашли только его трубку. Заполненную... пеплом.

— А Мирай в тот день вернулся с прогулки с белоснежными рукавами. Хотя шёл дождь.

Я начал вести записи. Естественно в виде размышлений в голове. Не хватало еще попасться кому то с подозрениями на "Светлое Будущее" Касуми:

Каждый визит Мирая в поместье совпадал с обнаруженными телами около нашего квартала. Нет, вокруг района Кучики, периодически режут народ, но в данных случаях это происходило с завидной постоянностью.

После "дела ростовщика" Тосэй получил неожиданную аудиенцию у главы Кучики.

И еще. Мне конечно могло это только показаться. Но всё же... Когда Мирай поднимал руку, под рукавом на мгновение проступали... не те очертания. Слишком много суставов. Слишком длинные пальцы. Но стоило присмотреться - и все возвращалось к норме.

Однажды я рискнул спросить об этом Дзюна. Тот долго молчал, точа свой костыль.

— Есть три вида гениев, щенок, — наконец сказал он. — Те, кто рождаются такими. Те, кто становятся. И... те, кого создают.

Он бросил взгляд в сторону академии.

— Ваш Мирай? Я бы не стал пить с ним сакэ. Даже если б он предложил.

Вопрос читателям: «Что Дзюн подразумевал под "созданными" гениями?»

Глава 9. Искусство падать

Глава 9: "Искусство падать"

Я стоял перед покосившейся лачугой Дзюна, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В голове звучал тот самый голос из каморки — тихий, безликий, будто шелест сухих листьев по камню:

— Твои старания трогательны, но бесполезны. Ты слабее всех вокруг. Слабее конкурентов на место под солнцем. Слабее даже самых жалких врагов, которые уже давно смирились со своей участью. Ты не победишь силой. Но можешь обойти хитростью. А потому... Обмани. Наеби. Выживи. Потому что в этом мире прав только тот, кто остался жив.

Я так и не разглядел незнакомца. Он растворился, как мираж, оставив после себя лишь ощущение ледяного ветра на спине. Но его слова врезались в память глубже, чем любые наставления Дзюна.

Правило восьмое (новое): Если не можешь стать сильнее — стань опаснее.

Я толкнул дверь.

Дзюн сидел на единственном уцелевшем татами, полируя свой костыль до блеска. Он даже не поднял головы:

— Опоздал на полчаса, щенок. Двадцать ударов костылём по спине перед началом.

Даже не двинулся с места.

— Я не буду тренировать ката сегодня.

Костыль замер в воздухе. Жёлтые глаза, похожие на щели в старой двери, медленно поднялись ко мне.

— Повтори.

— Научи меня грязным приёмам. — Мои пальцы сжали подол кимоно. — Тем, которым учат уличных крыс. Тем, что могут спасти жизнь, когда ты слабее.

Тишина повисла густым, липким ковром. Потом Дзюн засмеялся — хрипло, будто простуженный ворон.

— Наконец-то, — он плюнул на пол. — Думал, никогда не попросишь.

Первый час: Как падать

— Если летишь на спину — подставь локоть, — Дзюн тыкал костылём в мои рёбра. — Не чтобы смягчить удар. Чтобы сломать противнику пальцы, когда он попытается добить. Или втащить его в грязь.

Второй час: Где бить

— Коленная чашечка. Основание горла. Пах. — Его костыль мелькал, отмечая точки на моём теле. — Одно точное попадание важнее десяти сильных.

Третий час: Оружие окружения

— Песок в глаза. Камень в рукаве. Кипяток из чайника. — Он швырнул мне горсть пыли. — Если проигрываешь в честном бою — сделай его нечестным.

Четвёртый час: Ложь

— Хромай, когда враг силён. Кричи "сзади!", когда он один. Притворись мёртвым, если всё потеряно. — Его ухмылка стала шире. — Мёртвых добивают только трусы. А трусы боятся призраков.

К закату я лежал на полу, покрытый синяками, с рассечённой губой, но с горящими глазами.

— Завтра, — Дзюн бросил мне грязную тряпку. — Научимся подстраивать ловушки.

Я шёл через Руконгай, вдоль стены квартала, перебирая в голове новые знания.

Три года.

До последней проверки. До последнего шанса.

Мои шаги замедлились у старого фонтана, где месяц назад нашли новый труп с тремя кольцами на запястье.

Правило девятое (новое): Если все вокруг играют честно — ищи того, кто жульничает.

Я поднял с земли острый камень, проверяя его вес.

А если не найдёшь — стань им сам.

Вопрос читателям: «Как бы вы хитрили в поединках на месте Сутры?»

Глава 10. Тень учителя

Глава 10: "Тень учителя"

Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на грязном полу каморки полосатый узор, когда я очнулся от собственного крика. Привычный кошмар — все тот же, что преследовал меня последние три года. Во сне три стальных кольца сжимали мое горло, а из темноты доносился скрипучий голос Тосэя: "Мало... Все еще мало...". Ладонь автоматически потянулась под соломенную подстилку, где уже несколько дней лежала монета Дзюна. Холодный металл слегка протерся от постоянных касаний, но все еще сохранял свои необычные свойства.

Две недели назад

Дзюн провожал меня от дверей своей лачуги не с костылем, а с протянутой ладонью. На ней лежала монета:

— Бери, — прохрипел он. — Больше уроков не будет. Незачем тратить на тебя время, если провалишь Третью проверку.

Я осторожно взял монету. Она были теплой, будто долго сжимали в кулаке.

Вгляделся.

Старая монета, выщерблены аверс и реверс. Как и все каны - с дырой посередине. Заточенная.

Хмм...

— Что мне с ней делать?

Дзюн повернулся и пошел прочь, волоча ногу:

— Сам узнаешь, если хочешь выжить.

Сегодня был день третьей проверки. Три долгих года подготовки сводились к этим нескольким минутам. Одевался я неспешно, будто облачался в доспехи перед последней битвой. Чистое белое кимоно лежало на табурете — без единого кармана, без малейшей возможности что-либо спрятать. Ткань была грубой, намеренно неудобной, чтобы такие, как я, не забывали своего места. Когда я надевал его, грубые швы натерли подмышки — маленькая, но унизительная деталь, продуманная кем-то специально. Деревянный боккэн у двери выглядел почти новым, слишком чистым по сравнению с нашими потрепанными тренировочными мечами. Проведя пальцами по его поверхности, я ощутил гладкость хорошо обработанного дерева — ни трещин, ни зазубрин, ничего, что могло бы стать преимуществом.

Зал испытаний встретил меня знакомым, но изменившимся запахом — дорогой ладан смешивался с потом и чем-то металлическим. Тосэй восседал на своем помосте, его желтые глаза скользили по мне, как по товару на рынке. Когтистые пальцы нетерпеливо барабанили по богато украшенной трости.

— Наконец-то, — прошипел он, прищурив желтые глаза. — Думал, попытаешься сбежать в последний момент.

Слуги засмеялись. Я сделал вид, что не слышу.

Браслет лежал на черной бархатной подушке, три кольца блестели, как только что отполированные.

Мой старый друг. Мой палач.

— Надевай, — Тосэй махнул рукой.

Когда я прикоснулся к браслету, он внезапно оказался теплым — будто живым.

Металл сжал запястье. Три иглы впились в запястье — словно три острых укуса. Снова.

Три года я боялся этого момента, боялся панически. Сегодня — нет.

Дзюн вообще не учил меня ничему, что связано с реацу. Или не хотел. Или не мог. Так, хиленькие медитации, не более того. Но один совет он всё же мне дал:

Я закрыл глаза и...

Вытолкнул.

Вытолкнул из себя всю свою реацу одним импульсом — не как благородные шинигами, аккумулирующие энергию, а как загнанный зверь, отчаянно бросающийся на охотника.

Браслет сначала замигал синим — как далекие молнии над Руконгаем, затем покраснел до цвета свежей крови и... внезапно почернел, поглотив весь свет вокруг.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже Тосэй перестал барабанить пальцами.

— Прошел, — наконец пробормотал старый слуга. — Но едва. Его голос дрожал — впервые за пять лет я слышал в нем неуверенность.

В этот момент, я могу поклясться, что увидел как Тосэй скривился.

Когда в зал вошел Кэнта, воздух стал густым, как перед грозой.

Ему было уже под двадцать — на две головы выше, в три раза тяжелее. Его новая катана блестела новым лезвием — явно подарок за верную службу.

— Поединок до смерти, — объявил Тосэй. — Третья проверка требует... чистоты.

Мне вручили катану. Настоящую.

Бля. Бля. Бля.

Меч в моих руках оказался тяжелее, чем я ожидал. Клинок дрожал, выдавая мой страх.

Кэнта сразу пошел в атаку — без разминки, без церемоний.

Первый удар я парировал чисто рефлекторно — металл звенел, вибрация проходила по всему телу.

Второй удар заставил отступить — я почувствовал, как ветер от лезвия режет щеку.

Дзюн шепчет в памяти: "Солнце. Используй солнце."

Я сделал шаг вправо — ровно так, чтобы утренний свет из высокого окна ударил Кэнте прямо в глаза. Он моргнул — всего на мгновение, но этого хватило. Мой удар пришелся не по мечу, а по пальцам — жестокий, грязный прием, который Дзюн когда-то вбил в меня костылем.

Кэнта взревел от боли, но не выпустил оружие.

"Хромай."

После следующего удара я начал волочить ногу, преувеличенно тяжело дыша.

Кэнта клюнул.

Рванул в мою "слабую" сторону.

"Песок."

Три года тренировок. Три года собирания пыли под ногти перед сном.

"Споткнувшись", я вскинул руку — прямо к лицу Кэнты.

Песок попал ему в глаза.

— Сучонок! — зарычал Кэнта, на миг теряя равновесие.

Целю в колено. Едва попал. Недостаточно глубоко. Кэнта схватил меня за край кимоно.

Мы рухнули на пол. Он сверху. Я — под ним, чувствуя перегарное дыхание.

Его пальцы впились мне в горло, перекрывая воздух. В глазах потемнело, я начал сипеть.

Внезапно, в глубине сознания снова слышится голос Дзюна:

"Шея. Правая сторона. Ищи пульс".

Моя свободная рука в грубых складках кимоно нащупала...

Монету.

Ту самую — с дырой посередине.

Резкий удар. Воткнул. Протянул вдоль вены.

Монета вошла в шею Кэнты как в мягкое масло.

Теплая кровь хлынула мне в лицо, ее соленый вкус заполнил рот.

Кэнта захрипел и обмяк, его пальцы начали разжиматься.

Моя попытка подняться, все еще сжимая окровавленную монету. Чувствую, как металл жжет ладонь.

— Победитель, — пробормотал кто-то.

Тишину нарушил только скрип кресла Тосэя, когда он резко сорвался со своего места.

Его реацу обрушилась на меня, как волна, прижимая вниз:

— Третье испытание. Взгляни мне в глаза, — прошипел он.

Я рухнул на колени. Через мгновение реацу Тосэя впечатала меня вниз ничком.

Пол давил на лицо, выжимая из меня последние силы. Деревянные доски, пропитанные потом и кровью поколений испытуемых, впивались в щеку, оставляя на коже узор из мелких царапин. Каждый вдох приносил с собой запах старой пыли, смешанный с железным привкусом моей собственной крови, выступившей на губах от сжатых зубов. Давление реацу Тосэя было таким мощным, что казалось — вот-вот треснут ребра, не выдержав тяжести невидимого пресса.

Глаза застилала пелена, но я все еще видел, как по полу перед моим лицом медленно растекается темная лужица — кровь Кэнты, все еще теплая, все еще пульсирующая последними каплями жизни.

Не могу подняться. Не могу...

— Встать, — шептала какая-то часть моего сознания. — Хоть на колени. Хоть на четвереньки. Но тело не слушалось, преданное собственными мышцами, дрожавшими от перенапряжения. Даже веки наливались свинцом, неумолимо опускаясь.

И тогда, в этой кромешной тьме отчаяния, я услышал его голос — не призрачный отголосок памяти, а ясный, будто Дзюн стоял прямо за спиной, склонившись ко мне с своим вечно-злым шепотом:

"Щенок. Падение — это тоже движение. Когда не можешь встать — перекатывайся."

Воздух с хрустом вырвался из легких, когда я попытался пошевелить рукой. Пальцы скользнули по кровавому полу, не находя опоры. Но Дзюн не зря последние три года пинал меня своим костылем — тело, измученное тренировками, помнило то, что уже забыл мозг.

Я втянул голову в плечи, как черепаха, поджал колено и — толкнулся.

Не вверх. Не против давящей силы.

Вбок.

По диагонали.

Используя саму тяжесть реацу Тосэя как точку опоры.

Мир перевернулся в вихре боли. Плечо ударилось о пол, затем спина, и внезапно я уже лежал на спине, глядя в почерневшие от времени балки потолка, откуда сыпалась пыль от нашего недавнего боя.

И тогда я увидел его.

Его глаза — не просто желтые.

Вертикальные зрачки.

Как у ящерицы.

На мгновение — всего на мгновение — в них мелькнуло что-то, кроме привычного презрения.

— Хм.

Его губы, похожие на старые серые шрамы, искривились в чем-то, что должно было быть улыбкой.

— Из всех ничтожеств...

Трость с грохотом ударила о помост.

— ... от тебя, возможно, будет толк.

Тьма накрыла меня, как старый друг.

Вопрос читателям: «Что означают вертикальные зрачки Тосэя?»

Глава 11. Накануне Академии

Глава 11: "Накануне Академии"

Боль пришла раньше сознания.

Я открыл глаза, и мир вспыхнул белым — не ярким, а выцветшим, как старый свиток, оставленный под дождём. Я лежал на спине, и каждое движение грудной клетки отзывалось острым уколом под рёбрами.

Воздух пах лекарственными травами, ладаном и чем-то металлическим — возможно, кровью, въевшейся в деревянные полы за долгие годы.

Потолок над мной был не из убогой каморки: высокий, с резными балками, украшенными гербом Касуми. Солнечный свет пробивался сквозь бумажные ширмы, отбрасывая на пол узор из теней.

Я попытался пошевелиться — и тело ответило волной огня.

— Не дёргайся, — раздался сухой голос.

Старая служанка, лицо которой я видел лишь мельком за годы жизни в поместье, сидела у моей постели. В руках у неё была деревянная чаша с густой липкой мазью, пахнущей мятой и чем-то горьким, как полынь. Её пальцы, покрытые старческими пятнами, методично втирали состав в мою грудь, отчего кожа горела, будто мне на нее вылили кипяток.

— Три сломанных ребра, вывихнутое плечо, сотрясение, — бормотала она, избегая моего взгляда. — Но тебе повезло, мальчишка. Обычно после Третьей проверки уносят либо в барак для слуг, либо сразу в яму для трупов. — Она с силой надавила на моё ребро, и я невольно застонал. — Ах, вот ты где, третий перелом.

Я попытался приподняться, но острая боль в боку заставила меня снова рухнуть на подушку. Губы сами собой сложились в немой вопрос:

— Мои вещи... где они?

Старуха на мгновение замерла, потом продолжила свое дело:

— Всё, что было на тебе, отдали старшим.

Моя рука инстинктивно потянулась к запястью - там, где должна была быть монета Дзюна. Пусто.

— А... монета? — настаивал я, чувствуя, как учащается пульс.

— Какая монета? — Она наконец подняла на подняла на меня свои мутные, выцветшие глаза. — Ты пришёл в зал с пустыми руками.

В её голосе не было ни капли сомнения. Кто-то уже переписал историю, вычеркнув из неё моё маленькое предательство.

Дверь скрипнула, и в комнату вошли родители. Отец стоял в дверном проеме, его мощные руки были скрещены на груди, а брови сведены в одну сплошную темную линию. Мать, напротив, вся дрожала, как лист на осеннем ветру, ее пальцы нервно теребили край кимоно.

— Дурак! Совсем дурак! — выдохнула она, едва служанка вышла. — Лезть в шинигами, когда можно было жить спокойно! Ты думаешь, это почет - стать пушечным мясом для благородных господ? Её голос дрожал, а глаза блестели от слёз.

Я медленно повернул голову, чувствуя, как натягиваются свежие швы на грудине:

— А провал проверки, мама, означал бы смерть. Тосэй сказал это прямо в день моего рождения. Разве ты забыла?

Отец тяжело вздохнул и сделал шаг вперёд. В его глазах я прочитал странную смесь гордости и ужаса:

— Ты прав, сын. Но теперь ты влез в их игру. — Он опустился на край топчана, и соломенный матрац жалобно заскрипел. — Ты действительно думаешь, они просто так дают шанс таким, как мы? — Его голос звучал глухо, будто придавленный невидимой тяжестью.

Я не ответил. Что я мог сказать? По своему он был прав. Но выбор был сделан, и назад дороги не было.

Мать вдруг резко наклонилась ко мне, и я почувствовал запах дешёвого масла, которым она смазывала волосы:

— Ты видел, что они сделали с Кэнтой? Его даже не похоронили по обряду — просто выбросили, как падаль! — Её голос сорвался на шёпот. — А ты следующий. Обещай мне, что сбежишь при первой возможности!

Я закрыл глаза. Образ Кэнты, захлёбывающегося собственной кровью, стоял передо мной так же ярко, как в тот день.

— Я не могу, — прошептал я. — Ты же знаешь, что не могу.

Отец вдруг резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Мать ещё секунду постояла надо мной, потом сунула мне в руку маленький свёрток.

— Храни тебя боги, Сутра. От всего материнского сердца прошу — не лезь на рожон.

И последовала за мужем.

Развернув тряпицу, я обнаружил небольшой мешочек с канами — все сбережения, что успела накопить наша семья. Родители видимо посчитали, что они теперь мне нужнее.

Я проглотил ком, почти застрявший в горле.

— Спасибо, родные.

Дзюн пришёл ночью, когда луна уже скрылась за тучами. Он не постучал - просто тихо распахнул дверь и осторожно вошёл, подозрительно озираясь вокруг, будто это была вражеская территория, а не комната в доме Касуми. Его костыль глухо стучал по полу, оставляя на полированных досках следы уличной грязи.

— Жив, — констатировал он, плюхнувшись на пол у моего топчана. В руках Дзюн держал бутыль сакэ, из которой тут же отхлебнул.

— Чуть не помер, — пробормотал я, пытаясь сесть. Боль в боку тут же напомнила о себе.

Дзюн фыркнул:

— Если бы ты умирал, я бы пришёл раньше. Чтобы успеть пнуть тебя перед концом. — Он протянул мне бутыль. Я отказался — голова и так гудела, как улей.

— Монету отобрали, — сообщил я.

Учитель ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы:

— Хорошо. Меньше следов.

— Ты... вкладывал в неё свою реацу? — осторожно спросил я после паузы.

Дзюн замер, затем медленно повернул ко мне лицо. В тусклом свете масляной лампы его глаза казались совсем жёлтыми, как у старой совы.

— А ты уже научился чувствовать такие вещи? — Он хрипло рассмеялся. — Нет, щенок. Я просто знал, что тебе понадобится острый край.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под повязками набухают свежие шрамы.

— Я слышал тебя. Во время боя.

Дзюн наклонился вперёд, и его дыхание, пропахшее сакэ и табаком, обожгло моё лицо.

— Конечно слышал. Не мог же я единственного ученика отправить на бойню без подстраховки

Он откинулся назад, доставая из-за пояса потрёпанный свиток.

— Теперь запоминай. Академия — это не Руконгай. Там враги носят хаори и улыбаются в лицо.

Он развернул свиток — на нём были схематичные рисунки, изображающие разных шинигами.

— Учись читать людей. Вот тебе пять уроков вместо обычного одного — раз уж ты дожил до сегодня.

Инструктор с шрамами на костяшках — любит ближний бой. Если держит меч слишком близко к цубе — бьёт резко, но недалеко. Следи за его локтями - они выдают направление атаки.

Слишком чистое хаори — либо педант, либо трус. Первый будет требовать идеала. Второй — предаст при первой опасности. Проверь, дрожат ли у него пальцы, когда он берёт меч.

Шинигами с идеальной осанкой — вероятно, из знатного рода. Убьёт тебя не мечом, а связями. Но если его спина слишком прямая, будто доска — значит, носит скрытую броню под одеждой.

Тот, кто всегда улыбается — самый опасный. Настоящие убийцы никогда не хмурятся перед делом.

Я запоминал.

— А если встречу кого-то... с вертикальными зрачками? — задаю вопрос.

Дзюн замолчал. Потом резко встал.

— Тогда беги.

Тосэй вызвал меня через три дня.

Меня привели в главный зал, где старый ящер восседал на своём помосте, поглаживая богато украшенную трость. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками скользнули по мне, оценивая каждый мой шаг.

— Ну что, — проскрипел он, — наш отпрыск слуг начал выползать из стана ничтожеств. — Его губы растянулись в улыбке, обнажив еще крепкие, неестественно белые зубы. — На кан вперёд, но всё же.

Я стоял, не опуская глаз, но и не бросая вызова. Моё тело всё ещё болело, но я научился не показывать этого.

— Если поступишь в академию, — продолжал Тосэй, постукивая тростью по полу, — будешь прислуживать Мираю. Надежда нашего рода — он, а не ты. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Хотя... кто знает. Может, из тебя выйдет неплохая груша для битья под его тренировки.

Он кивнул слуге. Тот поднёс потрёпанный свиток в кожаном переплёте.

— Учебник ката нашего рода. Изучай, — Тосэй усмехнулся. — Если, конечно, твой убогий ум сможет понять написанное.

Я взял свиток. Не те ли это ката, что изучал Кэнта? Ему это не помогло, — пронеслось у меня в голове. Но вслух я сказал лишь:

— Благодарю, господин.

Тосэй вдруг резко наклонился вперёд, и мне показалось, что его шея вытянулась неестественно, как у ящерицы:

— Не забывай, щенок. Ты всё ещё никто. Просто... чуть менее никчёмный, чем другие.

Прошлой ночью я проснулся от тихого смеха. В комнате, кроме меня, никого не должно было быть — но у окна сидел тот самый незнакомец в потрёпанном хаори. Он курил трубку, и дым клубился вокруг него странными узорами, напоминающими спирали.

— Неплохо справился, — сказал он, не поворачиваясь. Его голос сегодня звучал... странно. Будто несколько людей говорили одновременно.

Я попытался сесть, но незнакомец резко поднял руку:

— Не шевелись. Твои раны ещё свежи. — Он наконец повернулся, но его лицо было скрыто в тени. — Ты задаёшься вопросом, кто я.

Это было не вопросом, а констатацией факта. Я кивнул.

— Я приставлен следить за тобой с детства, — сказал он. Дым из его трубки вдруг образовал перед моим лицом три кольца, которые тут же распались. — Ты интересен... определённым кругам.

— Каким кругам? — прошептал я.

Незнакомец рассмеялся:

— Тебе еще рано знать. Но... есть совет, — сказал он, выдыхая дым в мою сторону. — В академии не доверяй никому. Особенно тем, кто предлагает дружбу, — дым пах пеплом и старыми книгами.

— И помни... три кольца можно разорвать только изнутри.

Вопрос читателям: «Чьи интересы на самом деле представляет таинственный незнакомец?»

Глава 12. Один из десяти

Глава 12: "Один из десяти"

Воздух академического двора был густым от пыли и напряжения. Я стоял напротив старшекурсника — высокого, с холодными глазами и идеальной стойкой. Третий курс — как и в случае Мирая. Его боккэн лежал в руке так естественно, будто был продолжением кости.

— Правила простые, — голос наблюдающего инструктора резал тишину. — Держись хотя бы три минуты — и будешь принят. Упадешь раньше — отправишься обратно в Руконгай.

Удар пришел раньше, чем я успел моргнуть.

Первая минута.

Я отступал, парировал, чувствуя, как деревянный меч дрожит в моих руках от силы ударов. Даже не пытался контратаковать. Старшекурсник же не торопился — он играл. Его реацу давила, как тяжёлый туман, заставляя мышцы деревенеть.

— Слабо, — бросил он, меняя стойку.

Я вспомнил Дзюна.

Если не можешь победить — сделай бой грязным.

Вторая минута.

Я "случайно" поднял пыль ногой — но противник даже не моргнул. Пытался толкнуть его плечом в момент замаха — он просто развернулся, будто ожидал этого. Последняя надежда — удар в пах под видом ложного падения.

— Ого, — старшекурсник легко уклонился, но впервые на его губах мелькнула ухмылка. — Кто-то тебя учил.

Третья минута.

Мой боккэн сломался от очередного удара. Я рухнул на колени, но счёт уже вёлся.

— Прошёл, — инструктор хмыкнул. — Еле-еле, но прошёл.

Пока я отряхивал пыль с колен, в голове пронеслись еще два этапа, которые привели меня сюда, к поединку:

Проверка родословной — моё происхождение как сына слуг практически стало причиной отказа, пока не достал письмо-рекомендацию вассалов Кучики.

Тест на реацу — местный учитель Кидо накинул на меня оценивающее поле. Оно едва светилось, но уровень признали "достаточным".

Ну что — теперь я студент Академии. Ура блядь. Смог вскарабкаться аж на одну ступень местной вселенной. Сама лестница же была бесконечной. Я представлял, что её конец исчезает в мареве облаков.

Моя "комната" оказалась каморкой размером с чулан, где едва помещались циновка, сундук и чернильный набор. Не сильно отличается от моего чулана в поместье Касуми. На стене — свиток с расписанием:

Занкенсоки (искусство меча)

Кидо (заклинания)

Хакудо (рукопашный бой)

Реацу (контроль духовной энергии)

Тактика отрядов

Я развернул свиток дальше — и замер. На последней странице мелким почерком было написано: "Не каждому дано быть шинингами. Каждый год умирает 9 из 10 студентов. Ты следующий?"

Первый урок

Дверь в зал занкенсоки распахнулась с такой силой, что деревянные панели затрещали. В проеме стоял мужчина, чье присутствие наполнило помещение тяжестью, будто в воздух влили расплавленный свинец. Седовласый. Его хаори было грязным, с выцветшим номером "11" на спине, а на лбу и правой щеке красовался грубый шрам в форме молнии.

— Встать! — рявкнул он, даже не переступая порог.

Мы вскочили как один, все шепотки и пересуды мгновенно умолкли. В зале повисла тишина, нарушаемая только скрипом моих стиснутых зубов. Учитель медленно прошел между рядами, презрительно смотря на каждого из нас.

— Меня зовут не важно как, — он плюнул на полированные доски пола. — Важно то, что через полгода половина из вас будет мертва. С выжившими — хе хе, познакомимся.

Он резко развернулся, и его занпакто со звоном ударился о бедро. В этот момент я заметил — ножны были не деревянные, а металлические. Для тренировочного зала — необычная роскошь.

— Сегодня мы определим, кто из вас хотя бы достоин держать меч, - учитель выдернул из ножен... боккэн? Нет, это был настоящая катана, но с затупленным лезвием. — Парные спарринги. До первой крови. Или смерти — мне без разницы.

Мой сосед по скамье, пухлый студент лет пятнадцати — нервно сглотнул. Его пальцы дрожали, когда он взял тренировочный меч.

— Ты первый, — учитель указал на него тупым клинком. —И ты, — кивок в сторону высокого парня с холодными глазами.

Они вышли на центр. Еще до команды "начали", высокий студент сделал выпад. Катага со свистом рассекла воздух и, хруст! — сломала руку моему соседу в двух местах, рассекая руку почти до кости. Тот закричал, падая на колени.

— Слабаки, — учитель даже не шевельнулся. — В прошлом году двое умерли прямо на этом мате. Успели крикнуть — но не доползли до лекарей.

Я сжал кулаки. Это было не обучение — а издевательство. Никто не пытался нам ставить ката, или давать советы. Но что-то в поведении учителя заставило меня присмотреться внимательнее. Его глаза... они не просто смотрели — они сканировали каждого из нас, будто искали что-то. Или кого-то.

За следующий час весь нас небольшой курс, двадцать четыре студента, наполучали различных травм — от банальных синяков и порезов, до вывихов и переломов. Одного бедолагу вызванные целители академии унесли на носилках — во время спарринга соперник перебил ему хребет.

Когда очередь дошла до меня, противником оказался коренастый парень с руками как стволы деревьев. Простоватое лицо не выражало лишних мыслей. Его первый удар я едва парировал - сила была такова, что мои пальцы онемели мгновенно.

— Ну же, щенок, — прошипел учитель, — покажи, чему тебя учили в твоем жалком квартале.

Я сделал шаг назад, наступая на край мата. Вспомнил все грязные приемы Дзюна. Песок в глаза? Противник закрылся. Удар в пах? Ловко блокирован. Тогда я сделал то, чего никто не ожидал - бросил меч и прыгнул ему навстречу, целясь пальцами в глаза.

Мы рухнули на пол, и в этот момент учитель вдруг... засмеялся. Громко, хрипло, будто давно не слышал ничего смешнее.

— Достаточно! — он развел нас в стороны. — Наконец-то кто-то показал хоть каплю ума. Его взгляд впился в меня. — Ты. Как тебя зовут?

— Сутра, сенсей.

— Запомните все, — учитель обратился к курсу. — Этот грязный щенок только что продемонстрировал единственное правило настоящего боя - победа любой ценой. В бою с пустыми ваши благородные приемы — дерьмо. Там важна только одна вещь. — Он подошел ко мне вплотную, и я почувствовал запах крови и пота.

Желание выжить.

— А еще... — учитель криво ухмыльнулся — ты просто грёбаный идиот. Бросить меч посреди боя? Если б у противника был настоящий занпакто — ты бы лишился сначала рук, а потом и своей тупорылой головы, меньше чем за секунду.

Уже после урока, когда я вытирал кровь с разбитой губы, ко мне подошел высокий парень, сломавший руку моему соседу.

— А ты интересный, новенький. Я Казуки, кстати — представился он. — В курсе? В этой академии так то есть бойцы, кого специально тренируют убивать таких, как ты. — Его глаза на мгновение сверкнули странным светом. — Тех, кто пытается слишком много выделяться.

В коридоре я наткнулся на того самого пухлого студента с переломом. Он сидел, прислонившись к стене, и плакал. Но когда я протянул ему руку, чтобы помочь встать, он отшатнулся, будто я был пустым.

— Не трогай меня! — прошептал он. — Ты же видел... они специально... они..., — его глаза бешено метались по сторонам. — Здесь нет случайных смертей. Их выбирают.

Прежде чем я успел что-то спросить, он перехватил свою сломанную руку и убежал, оставив за собой капли крови на полу. В тот момент я осознал очередную правду — академия была не местом обучения. Это был гигантский фильтр. Но что именно они добиваются? И главное — как мне выжить в этом отборе?

Вопрос читателям: «Почему учитель занкенсоки намеренно провоцирует смертельные исходы?»

Глава 13. Первая встреча с горой

Глава 13. "Первая встреча с горой"

Открытое додзё встретило нас пронизывающим ветром и резким запахом сосновых досок под ногами. Деревянные настилы под ногами слегка пружинили — явный признак того, что под ними пустота, а значит, падать будет больнее.

По периметру стояли манекены — не просто тренировочные столбы, а грубо вырезанные человеческие фигуры с выщербленными лицами и сколотыми плечами. Их позы были неестественными, словно они застыли в последнем крике.

В углу валялись связки бамбуковых шестов, каменные гири и странные приспособления, напоминающие орудия пыток.

И посреди всего этого — он.

Человек-гора.

Даже стоя на коленях, он был выше любого из нас. Грубая, бугристая мускулатура. Его плечи напоминали каменные глыбы, а шея — ствол векового дуба. Лицо, словно вытесанное топором: массивный нос, толстые губы, тяжёлый подбородок. На запястьях — бронзовые браслеты из мелких бусин, на шее — массивное ожерелье с красной кисточкой.

Но больше всего пугали глаза.

Маленькие, глубоко посаженные, как у кабана перед атакой.

Они сверлили нас с холодным презрением — и странно оценивающе что ли? Не как студентов — скорее как уже загнанную дичь.

Клан Икканзака... — пронеслось у меня в голове.

Обрывки воспоминаний из прошлой жизни всплыли, как труп в мутной воде.

Джиданбо. Врата Белого Пути. Западный вход в Сейрэйтэй. Более 300 лет хранит уже вход. Не даёт Ичиго пройти.

Значит, я нахожусь в Сейретее за 350–400 лет до канона. Хоть какая то ясность.

Но в нынешней реальности про Икканзака ходили совсем другие слухи.

Клан каннибалов. Ритуальные жертвоприношения. Исчезновения в Руконгае...

Я сглотнул.

Пожираете тех, у кого есть хоть капля реацу — и растёте в размерах и мощи? Да, суки? Так чем вы лучше Пустых?

Великан сперва даже не представился. Он просто подошёл к самому большому манекену — трехметровому исполину из дуба, схватил его одной рукой за голову, другой — за бедро, и рванул.

— Кагамибараки!

Дерево треснуло с громким хрустом, и манекен разлетелся на две половины, словно его раскололи гигантским топором.

— Я, Джиробо Икканзака — четвёртый офицер Седьмого отряда. Мастер оружия. А хакуда — это так, для души.

Его голос звучал, как камнепад.

Вы же — мусор. Но сегодня я начну учить вас бить так, чтобы даже мусор мог сломать кости. Начнём, с трёх базовых приёмов.

1. Гансэй — Каменный кулак

Прямой удар снизу вверх, цель — подбородок.

— Кулак — как молот. Кисть — как наковальня. Бейте так, чтобы челюсть отлетела к херам.

2. Датцури — Срыв

Захват за шею или плечо с резким рывком вниз.

— Если враг выше — сломайте его рост. Если сильнее — сломайте его спесь.

3. Кёкусэй — Горный натиск

Удар плечом в грудь, с разгоном.

— Бегите на врага, как лавина. Пусть он почувствует вес горы.

Каждый приём он демонстрировал на манекенах с пугающей лёгкостью. После его ударов деревяшки выглядели так, будто по ним проехался отряд разъярённых быков.

— Теперь — спарринги. Реацу не используем. Ошибётесь — получите по зубам. Умрёте — ваши проблемы.

Первым ко мне подошёл — коренастый детина с руками, как стволы деревьев. Тот же противник, что и на спарринге занкенсоки. Заговорил он немного заторможенно.

— Я Манукэ. Понял уже. Если попаду по тебе — хоть и малец, от первого удара не расколешься.

Я не стал выкобениваться.

— Моё имя Сутра. Рад позна...

Я едва успел подставить предплечье. Боль пронзила руку, будто по ней ударили кузнечным молотом. Манукэ не стал дослушивать чему я там рад и сразу пошел в лобовую атаку.

— Гансэй! — медленно проговорил он.

— Слабо! — тут же рявкнул Джиробо, наблюдая за нами. — А теперь ты что, ударить в ответ боишься? Или руки не из плеч растут?

Я стиснул зубы и ответил —Кёкусэй. — двигаясь плечом вперёд, с разгоном.

Мой удар пришётся в грудь противника, и тот еле отступил на пол шага, не то что не упал.

— На каплю лучше! — хрипло пророкотал Икканзака. — Но если бы это был бой насмерть — тебя бы уже размазали

К концу урока у всех были синяки, но, к удивлению, никаких переломов.

Значит, каннибал сегодня в хорошем настроении...

Здоровяк тем вренем подводил итоги:

— Вы все — жалкие черви! Даже дохлые тараканы дерутся лучше!

Студенты скрипели зубами, но молчали. Идиотов, готовых броситься на Джиробо, не нашлось.

Особенно после того манекена.

Наконец-то.

Таинственная, почти мистическая дисциплина. Кидо.

Я представлял себе древнего мудреца в белых одеждах, читающего лекции о потоках энергии...

Но реальность, как всегда, оказалась жестче.

Дверь в зал Кидо распахнулась с грохотом, и на пороге появилась...

Девочка.

Не выше метра пятидесяти. Хрупкая, почти прозрачная. Светлые волосы, собранные в высокий хвост. И глаза — без зрачков, полностью белые, как у слепой.

Но когда она подняла руку — воздух взорвался.

— Хадо №4. Бледная молния.

Фиолетовая вспышка пронзила зал, оставив после себя запах озона и тишину.

— Я — Юримицу Сиба. Лучшая выпускница Академии прошлого года. И если кто-то из вас думает, что Кидо — это просто "магия", то лучше уйдите сейчас. Потому что уже завтра вы либо научитесь контролировать свою реацу...

— Либо сгорите заживо.

Вопрос читателям: «Зачем Юримицу начала с Хадо №4?»

Глава 14. Кидо. Ожидание и реальность

Глава 14. "Кидо. Ожидание и реальность"

Юримицу Сиба медленно прошлась перед нашим строем. Её блеклые, лишённые зрачков глаза скользили по студентам, будто видя что-то за пределами физической реальности. Лёгкие шаги её босых ног оставляли на деревянном полу странные мерцающие следы, которые медленно исчезали, словно испаряясь.

— Вы собрались здесь, чтобы научиться тому, что никогда не поймёте до конца, — её голос звучал как скрип пергамента. — Кидо — это не просто заклинания. Это язык, на котором говорят сами души.

Она резко повернулась, и её белые волосы взметнулись, образуя на мгновение причудливый узор, напоминающий иероглиф.

— Хадо — путь разрушения. Каждое его заклинание — это стихотворение о смерти. Бакудо — путь связывания. Его формулы — это цепи, сплетённые из собственной воли.

Юримицу провела пальцем по воздуху, оставляя за собой светящийся след.

—Опытные мастера могут вызывать Кидо одним лишь номером и намерением. Но вы... вы даже не достойны называться учениками. Отбросы, не более. Будете произносить текст Кидо полностью. Иначе...

Внезапно она замерла передо мной. Её ноздри дрогнули, втягивая воздух.

— ...иначе взорвётесь, как вот этот пустотелый мешок с костями, — её холодные пальцы щелкнули перед моим лицом. — Твоя реацу — жалкая капля. Как они вообще допустили тебя сюда? Если выпустишь хоть Шо — я лично поцелую твой труп.

Она кружила вокруг меня, как хищник, её пальцы с длинными ногтями, напоминающими когти, почти касались моего лица. — Твоя реацу — это жалкий ручеёк, где должен быть поток. Ты никогда не освоишь даже первый уровень. Максимум, на что ты способен — стать пушечным мясом на передовой.

Я даже не дрогнул лицом. Наработанные за недолгую жизнь инстинкты вопили об опасности возражений.

Правило 2: Не оскорбляй вооружённых людей.

Занпакто Сиба не было видно, но это не значит ничего. Учителями Кидо не становятся за красивые глаза. Или их отсутствие.

Юримицу отшатнулась, будто отталкиваясь от моего присутствия, и вернулась к центру зала. — Нет никакого желания учить отбросов. Но правила есть правила. Даже мне приходится их соблюдать. Сегодня вы попробуете усвоить два простейших Кидо.

Она подняла руку, и пространство перед ней исказилось.

— Хадо №1: Шо. Ударная волна.

Её пальцы сложились в странное положение.

— Ток реацу должен идти вдоль ладони, оканчиваясь на кончиках пальцев. Полный текст звучит так: Дрожащий свет луны, разорви тишину, стань моим гневом - Шо!

В воздухе сгустилась прозрачная сфера, которая с резким хлопком выстрелила вперёд, сметая ряд манекенов.

— Обратите внимание на три составляющие: визуализацию, текст и контроль реацу. Пропустите хоть один элемент - и вместо врага уничтожите себя.

Юримицу хрустнула костяшками пальцев.

— Бакудо №1: Сай. Базовое связывание. Ток реацу с основание запястья, — её ладонь изогнулась в сложном жесте.

— Невидимые нити судьбы, опутай грешную плоть — Сай! Светящиеся нити энергии вырвались из её ладони, опутав оставшиеся манекены. — Это ваша страховка. Если не можете атаковать — хотя бы сковывайте.

Юримицу снова продемонстрировала оба Кидо, но теперь уже одним движением. Манекен сначала взорвался в облаке щепок, затем его остатки повисли в воздухе, опутанные светящимися нитями.

Правило 6: Если шансы против тебя — делай вид, что так и надо.

Я повторял это про себя, пытаясь выдавить из пальцев хоть каплю реацу.

Практика началась с жалких попыток. Большинство студентов смогли вызвать лишь слабые порывы ветра или едва заметные свечения. Но у меня... у меня не получалось вообще ничего. Только жжение в груди и странное ощущение, будто моя реацу утекает в какую-то бездонную яму.

Остальные студенты всё более уверенно бормотали заклинания. У кого-то уже получалось:

— Дрожащий свет... Шо! — слабый толчок воздуха сбивал манекену ногу.

В свою же сторону я услышал несколько смешков за спиной:

— Ха! Даже мой младший брат, который умер в прошлом году, справился бы лучше! — раздалось чье-то хихиканье сзади. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Стать изгоем в первый же день обучения - малоприятная перспектива.

И тогда это произошло.

Студент слева от меня, тот самый пухлый паренёк с нервной улыбкой, запнулся на тексте Кидо:

— Бродящий... ээ... свет луны... или как там дальше...

Тишина.

Потом - влажный хлюпающий звук.

Его тело разорвалось изнутри, как перезрелый плод. Кровь, кишки и осколки костей разлетелись по всему залу. Меня отбросило взрывной волной, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли красные пятна.

Когда зрение вернулось, первое, что я увидел - Юримицу, стоящую посреди этого ада. На её безупречном кимоно не было ни пятнышка. Она выглядела так, будто находилась за невидимым барьером.

— Имбецил, — прошипела она, поправляя безупречный рукав. — Я же предупреждала.

Сибу внезапно хлопнула в ладоши, и остатки студента исчезли, будто их и не было. — Урок окончен.

Её слепые глаза вдруг остановились на мне.

— Ты следующий.

Я сглотнул. Теперь всё прояснилось.

Страшная истина такова. Неудача в Кидо - это не просто провал. Это русская рулетка, где вместо пули - собственные искажённые заклинания. И в моём случае шансы были ещё хуже - я мог либо остаться посмешищем, либо... взорваться, как тот несчастный.

Правило 10 (новое): Ошибка в Кидо - последняя ошибка в жизни. Лучше не пытаться вовсе, чем делать плохо.

Когда я, шатаясь, вышел из учебного корпуса, луна уже висела высоко в небе, отбрасывая синеватые блики на каменные плиты дорожки. В голове ещё звенело от сегодняшнего "урока", а руки непроизвольно дрожали. Тот кровавый хлопок похоже надолго поселится в моих кошмарах.

— Сутра.

Голос прозвучал прямо за спиной — холодный, ровный, без эмоций. Я резко обернулся и увидел его.

Мирай Касуми.

Четвёртый курс. Гордость клана.

Он стоял неподвижно, его стройная фигура казалась неестественно прямой в лунном свете. Лицо — маска без эмоций, только правый глаз иногда дёргался в странном тике. В руках — длинный заплечный мешок.

— Идём, — это не было просьбой.

Мы молча шли к дальнему тренировочному полю, и с каждым шагом ком в моём горле становился больше. От Мирая почему то странно пахнет — не потом, не сталью, а чем-то... сладковато-гнилостным, как перезрелые фрукты.

— Тосэй говорил, ты хрупкий, — внезапно раздался его голос, когда мы вышли на пустынную площадку. — Но мне нужна живая мишень. Хотя бы на пару ударов.

Он резко встряхнул мешок, и оттуда выпали два боккэна. Один он пнул ногой в мою сторону.

— Докажи, что у тебя есть хоть капля прочности.

Я едва успел поднять тренировочный меч, как его удар обрушился на меня.

Хрясь!

Дерево треснуло сразу — не сломалось, а именно разлетелось на щепки, будто по нему ударили не деревянным мечом, а стальным ломом. Отдача прошла по рукам в плечи, выбив дыхание.

— Одна, — монотонно отсчитал Мирай.

Его глаза блестели в темноте, как у кошки. Второй удар пришёл ещё до того, как я опомнился — боккэн просвистел в воздухе, целясь прямо в висок.

Я инстинктивно рванулся в сторону, но кончик всё равно задел плечо. Боль пронзила тело, будто меня ударили раскалённым прутом.

— Две. Ты даже не понимаешь, насколько ничтожен, — голос Мирая звучал отстранённо, будто он комментировал погоду. — Как тот же манекен. Только у манекена хотя бы дерево крепкое.

В голове застучало: Правило 2: Не оскорбляй вооружённых людей. Но что если вооружённый человек намерен тебя убить?

Я закашлялся, чувствуя вкус крови:

— Зачем... тебе это?

Его лицо дёрнулось в странной гримасе:

— Практика. Перед экзаменами. А ты... расходный материал.

Он снова занёс боккэн.

В панике я вскинул руки, пытаясь вспомнить сегодняшний урок:

— Дрожащий свет луны...

Ничего. Только покалывание в кончиках пальцев.

— Невидимые цепи...

Опять пустота.

Мирай рассмеялся — резко, неестественно, как ломающийся механизм.

И обрушил следующий удар.

На этот раз — прямо в голову.

Мир взорвался белой болью. Я осел на одно колено, чувствуя, как тёплая струйка крови стекает по виску. Сознание начало меркнуть, расплываясь серой пеленой.

И тогда...

— Помни... три кольца можно разорвать только изнутри.

Голос незнакомца прозвучал так чётко, будто он стоял прямо за спиной.

Чем чёрт не шутит...

Собрав последние силы, я попытался представить ток своей реацу — не поток, а три сплетённых кольца. Что то даже начало получаться.

Первое — еле наметилось где-то в груди.

Мирай сделал шаг вперёд.

Второе — дрожащее, неровное — в животе.

Он всё ближе.

Третье — в горле, сжимаясь, как петля.

Противник занёс боккэн для последнего удара.

Я вскинул руку, пот заливал глаза, пальцы еле сложились в тот самый жест.

Последним усилием разрываю кольца внутри.

— ШО!

Громовой хлопок. Ослепительная вспышка. Боль.

И...

Пустота.

Вопрос читателям: «Почему "три кольца" сработали?»

Глава 15. Поцелуй слепой смерти

Глава 15. "Поцелуй слепой смерти"

Сознание возвращалось ко мне волнами.

Я очнулся там же — на холодных камнях тренировочной площадки. Тело ныло, голова гудела, а во рту стоял вкус крови и пыли.

Сначала — боль. Ноющая, отдающая по всему телу короткими импульсами — будто кто-то вбил раскалённые гвозди под кожу. Потом — холод. Камни площадки леденели подо мной, а ветер продрогал до костей. И наконец — вкус. Медный, густой. Кровь.

Я попытался пошевелиться — и тут же застонал.

— Ожил...

Голос.

Сухой, безэмоциональный, будто скрип пергамента.

Мирай Касуми.

Я медленно поднял голову. Он стоял надо мной, заслоняя луну, его фигура казалась неестественно прямой, словно выточенной из тёмного дерева. Его хаори — как всегда безупречно белое, с гербом Касуми — даже не помялось после нашей схватки.

— Ты провалился в небытие на двадцать семь минут, — произнёс он, словно отсчитывал время по песчинкам в часах. — Но, как ни странно, твоё сердце всё ещё бьётся.

Я попытался встать, но правая рука подкосилась, и я снова рухнул на колени. Ладонь ударилась о камень, и свежая рана на запястье заныла.

— В последний момент...

Мирай внезапно присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметре от моего. Впервые я разглядел детали:

Его кожа была идеально гладкой, без единой поры, будто фарфоровой.

Правый глаз дёргался в странном ритме, словно под веком бился мотылёк.

А изо рта пахло... мёдом и тлением, как улей, заражённый личинками.

— Ты сделал что-то... необычное, — продолжил он, его голос звучал... задумчиво? — Не Шо. Не Бакудо. Но вокруг тебя вспыхнуло три ярких вспышки. Они не оттолкнули меня. Не ранили. Но...

Он резко втянул воздух носом, его ноздри дрогнули.

— Они ослепили меня. Дезориентировали. На три секунды.

Он наклонился, его глаза сузились.

— Прочности в тебе — как в гнилой доске, — сказал он, поднимаясь. — Но если ты научишься использовать эти трюки... ты можешь стать полезным.

Впервые за всё время его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем ухмылку.

Он повернулся, чтобы уйти, но на последок бросил:

— Только, не вздумай получить занпакто с глубоким влиянием на сознание.

Я поднял голову:

— Почему?

Мирай замер.

— Потому что за такое убивают на месте, — его голос внезапно стал тише, почти шёпотом. — Двенадцатый отряд ненавидит тех, кто управляет сознанием. Они называют это... нечистой игрой.

Он швырнул мне банку с густой зелёной мазью.

— Обмажь раны. Не умри до завтра. Тосэй будет недоволен, если его инвестиция сдохнет так скоро.

Когда шаги Мирая затихли, я наконец осмотрел себя.

Ребра — одно точно сломано, дышать больно.

Правая рука — опухшая, с глубоким синяком от запястья до локтя.

Голова — пульсирует, в висках стучит кровь.

Я открыл банку. Мазь пахла мятой и чем-то горьким — как те травы, что Дзюн заваривал от похмелья.

Управлять сознанием значит запрещено. Хм.

Правило 6: Если шансы против тебя — делай вид, что так и надо.

А если немножко его обмануть?

Утро начиналось со стука деревянных мечей. Инструктор Гэнрю — спустя полгода седой ветеран из Одиннадцатого с лицом, изборожденным шрамами — таки назвал своё имя, ходил между рядами студентов, его крики разрывали утреннюю тишину:

— Удар должен быть не просто сильным, а точным! Вы что, дрова рубите?!

Мечи ломались, кости трещали — а мы продолжали выполнять ката.

Лично я больше вкладывался в оборону. Не сила — хитрость. Мои удары были слабыми, но точными (два раза даже удостоился аж целой похвалы от Гэнрю) — в суставы, в кисти, в подколенные ямки. Дзюн когда-то говорил: "Лучше десять мелких ран, чем один неудачный мощный удар".

Что ж, я запомнил.

Однажды я увидел, как Гэнрю в ярости сломал меч о спину студента. — Мусор не имеет права жить! — рычал он, пока бедняга истекал кровью на полу. Обломки боккэна глубоко воткнулись в спину. Помощи он не дождался. Меня тогда впервые стошнило после тренировки.

Джиробо дал нам уроков пять и вскоре убыл по делам в Седьмой. Новый инструктор Хакуда — женщина по имени Цубаки — оказалась даже хуже и злее. Её любимым приёмом был "испытательный удар" — она позволяла атаковать себя, а затем одним движением ломала нападавшему руку.

— Боль — лучший учитель, — говорила она, поправляя рукава своего белого кимоно, испачканные кровью студентов.

Я же за полгода и здесь выработал свою тактику:

1. Никогда не атаковать первым

2. Всегда держать дистанцию

3. Притворяться слабее, чем есть

К своей чести могу сказать — что хоть и без нескольких переломов не обошлось — схема то в принципе рабочая. В пылу спарингов — многие превращались в адреналиновых зомби — бездумно пытаясь меня снести первой же связкой.

В такие моменты кости и рёбра начинал им ломать уже я.

На еще одной дисциплине — Тактике отрядов — Инструктора сменялись почти каждый урок. В основном это были боевые шинигами, которые на перерыве между вылазками рассказывали о правилах ведения боя, разведки, условных сигналов и в принципе довольно много всего.

Например инструктор Риотан, младший офицер из Восьмого, учил нас не чести, а жестокой реальности:

— Против пустого действуем по схеме: разведка, окружение, уничтожение. Никакой жалости. Никакой чести. Они — не люди, а хищники.

Он показывал нам шрамы от когтей пустых:

— Этот — за 3 секунды выпотрошил моего напарника. Этот — съел двоих новобранцев, прежде чем мы его остановили.

Особое внимание уделялось следам кидо:

— Если земля чернеет, а деревья скручены — значит, здесь был сильный бой. Или... что-то похуже.

На удивление полезные, а главное не зажатые Академией знания.

Настоящим откровением стали занятия по контролю реацу. В отличие от примитивных упражнений Дзюна, здесь учили чувствовать каждый поток энергии.

— Реацу — это не просто сила. Это продолжение вашей воли. Ваша духовная энергия. Направьте её ток по каналам в кулак — удар станет крепче. В стопы — движения быстрее. В кожу — сможете выдержать удар без видимых повреждений. Офицеры высокого уровня, лейтенанты и конечно же капитаны перманентно окутаны многослойным полем реацу.

Я сразу понял — это моя слабость. Собственная Реацу была... ненадёжной. Как ручей, который то пересыхает, то превращается в небольшой ручеек.

Каждую ночь на сон тратилось только половину времени. Когда общежитие затихало, я начинал свою личную тренировку. Садился на циновку, закрывал глаза и представлял, как моя реацу осторожно закручивается в три спирали:

В груди — как щит.

В животе — как пружина.

В горле — как скрытый клинок.

А потом — разрывал их.

Сначала ничего не получалось. Потом — слабые вспышки. А через месяц...

Я смог ослепить себя на секунду. Контролируемо.

Прогресс? Да. Но недостаточный.

Академия продолжала собирать свою кровавую дань:

Два однокурсника погибли на Занкенсоки — один получил меч в горло, второй скончался от удара в висок. Плюс тот бедолага, которого Гэнрю забил боккэном.

Трое пропали во время ночных тренировок. Их так и не нашли.

Один найден мёртвым в своей комнате

Особенно запомнился случай с некой Рэндзи — она пожаловалась на боли в животе после ужина, а утром её нашли синей и холодной. На губах - следы пены.

Я решил — меня это не касается. Но выжить в стенах Академии я обязан. Так что подготовиться не помешает.

Я купил танто у второкурсника за треть сбережений. Кривой, заточенный кое-как, но... лучше, чем ничего. Я прятал его в рукаве.

Волосы? Я начал их отращивать в косу — и прятал в ней заточенную иглу от швейного набора. Просто? Да. Смертельно? Не особо. Но всегда можно неприятно удивить противника острым сюрпризом. Плюс в дальнейшем я рассчитывал добыть хоть какой нибудь яд.

Бинты. Я вспомнил истории про нечестных бойцов из прошлой жизни, мудривших с тейпированием перед боями. Поэтому обматывал руки тройным слоем, а между слоями прятал металлические пластинки, купленные у тех же старшекурсников да острые камешки, собранные на полигонах. Получался импровизированный кастет. Я носил его всегда, снимая только на Хакуда.

Дождь барабанил по крыше зала Кидо, превращая наш очередной урок в испытание на выносливость. Влажный воздух пропитался запахом озона от десятков неудачных попыток каста Бакудо. Мои пальцы дрожали от напряжения, а на спине ледяными ручьями стекал пот, смешиваясь с дождевой водой, просачивающейся через старые балки.

— Опять ты, Касуми, — голос Юримицу разрезал пространство, когда мои жалкие попытки создать нити Сай рассыпались в прах. Её слепые глаза, казалось, видели меня насквозь. — Как гнилое бревно — сколько ни толкай, всё равно плывёт по течению.

Смешки за спиной. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине бегут капли пота. Шесть месяцев унижений. Шесть месяцев провалов. В сознании сами собой всплыли ночные тренировки — три кольца реацу, которые я так упорно создавал все эти недели.

Когда я в очередной раз поднял дрожащие руки, что-то внутри щёлкнуло. Грудь, живот, горло — я мысленно создал три кольца, но вместо разрыва усилил их, до предела накачав реацу.

— Невидимые нити судьбы, опутай грешную плоть — Сай!

Воздух перед моими ладонями дрогнул. На мгновение возникло нечто — не полноценные нити Бакудо, а скорее их призрачное подобие, три бледные светящиеся линии. Они просуществовали лишь мгновение, но этого хватило, чтобы манекен дёрнулся, будто кто-то дёрнул за невидимые верёвки.

Дождь за окном будто затих. Юримицу подняла голову с такой резкостью, что её белые волосы взметнулись, как крылья испуганной птицы. Она встала и плавно направилась ко мне, её босые ноги бесшумно скользили по деревянному полу.

— Любопытно... — её шёпот был холоднее зимнего ветра.

Она остановилась так близко, что я почувствовал её дыхание на своих губах — оно пахло корицей и чем-то металлическим. Затем — её ледяные губы прижались к моим. Внезапно. Поцелуй длился меньше секунды, но этого хватило, чтобы в рот попал горький привкус, а по телу разлилось странное тепло.

Я отшатнулся, чувствуя, как что-то неладное происходит внутри. Горло сжалось, во рту появился вкус меди.

Первая капля крови упала на деревянный пол с глухим стуком.

Затем вторая.

Третья.

Вопрос читателям: «Почему Мирай пахнет медом и тлением?»

Глава 16. Корни боли

Глава 16. "Корни боли"

Я бежал по коридорам Академии, спотыкаясь о собственные ноги. Губы горели, язык распух и не слушался, а в груди бушевал огонь, разливаясь по венам вместо крови. Каждый вздох обжигал легкие, будто я вдыхал раскаленные угли.

— Шо... Сай... — хрипел я, пытаясь вспомнить хоть одно заклинание, хоть что-то, что остановит этот кошмар.

Но вместо реацу в пальцах — лишь в глазах заплясали черные пятна, и поплыли кровавые круги.

Последнее, что меня волновало — как отнесётся Юримицу, что я не остался на занятии. Насмешливый взгляд суки прожигал мне спину, когда я выбегал из зала.

Лазарет встретил меня ярким светом и запахом трав. Две шинигами в белых хаори из Четвертого резко обернулись, когда я ввалился внутрь, рухнув на колени. Одна из них — женщина на вид лет сорока с короткой стрижкой и холодными глазами — тут же схватила меня за подбородок.

— Отравление кидо-токсином, — бросила она через плечо напарнице. — Второй случай за этот месяц. Опять Юримицу шалит. Каори, готовь плиту!

Младшая - девушка с короткой темной косой - широко раскрыла глаза:

— Но, это же...

— Я знаю кто это. И тем более мы должны помочь. — Прервала её старшая.

Они перенесли меня на каменную плиту, покрытую тонким матрасом. Старшая шинигами сложила руки в незнакомую мудру:

— Благодати волны, лучи исцеления — Кайдо №24!

Теплая волна разлилась по телу, но боль лишь усилилась. Я выгнулся, сдерживая крик. В глазах помутнело.

Не работает... — прошептала Каори. — Яд слишком сильный.

— Тогда по старинке. — женщина достала из шкафа глиняный сосуд с густой пастой. — Держи его.

Холодная мазь обожгла кожу, когда они втирали ее в мои запястья и шею. Горький вкус полыни заполнил рот - они заставили меня проглотить что-то отвратительное.

— Спасибо, — на выдохе прохрипел я.

— Ты студент Академии. — Шинигами вытерла окровавленные руки. — А мы не давали клятву Двенадцатому. Ее глаза на мгновение встретились с моими. — К тому же... ты не первый, кого Юримицу "целует".

— Каори резко дернула ее за рукав:

— Офицер Аяме!

— Успокойся. Он все ещё может умереть. — Аяме снова обратилась ко мне: — Слушай внимательно. Этот яд — не просто отрава. Он... действует прямо на реацу. Перегружает её. Поэтому мы заставим тебя сейчас уснуть. Чтобы не дёргался и не навредил себе.

Она подняла мою руку — на запястье проступили тонкие красные линии, пульсирующие в такт сердцебиению.

Я хотел спросить, что это значит, но тело вдруг содрогнулось в новом приступе боли. Каори вскрикнула, когда я начал задыхаться.

— Еще дозу! — приказала Аяме.

Последнее, что я увидел перед тем, как погрузиться в забытье — как их руки снова вспыхивают зеленым светом, а на моей груди проявляется странный узор из сосудов... будто корни дерева, растущие из самого сердца.

Я лежал на все той же каменной плите, ощущая, как очередная порция мази медленно впитывается в кожу, а горький отвар разливается по желудку, словно расплавленный свинец. Боль отступала, но не исчезала полностью — она затаилась где-то в глубине, готовая вернуться при первом же ослаблении.

Старшая шинигами склонилась надо мной, её пальцы с лёгкостью хищника ощупывали моё горло, запястья, веки.

— Ты не первый, кого она так "благословляет". — голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как клинок. — Немногие проживают после её поцелуя дольше пяти минут.

Я попытался приподняться, но её ладонь резко прижала моё плечо к плите.

— Не двигайся. Яд ещё не нейтрализован. Токсины опять перегрузят реацу — и твои внутренности превратятся в кашу.

Каори металась по лазарету, собирая травы и готовя новые отвары. Её глаза то и дело скользили к двери, будто она ждала, что в любой момент ворвётся Юримицу и потребует объяснений.

— Почему? — сипло спросил я. — Почему она это делает?

Старшая шинигами замерла. Потом резко выпрямилась, её лицо стало каменным.

— Потому что Двенадцатый перехватил её раньше, чем Кидо Корпус.

Она отвернулась, но не успела продолжить — дверь лазарета распахнулась, и опасения Каори подтвердились. В проёме возникла знакомая фигура.

Юримицу Сиба.

Белые, лишённые зрачков глаза скользнули по комнате, останавливаясь на мне. На её губах играла лёгкая улыбка, но в ней не было ни капли тепла.

— Ах, вот где ты, мой маленький неудачник. — её голос звучал, как шелест сухих листьев. — Я ведь не давала тебе разрешения уходить.

Аяме шагнула вперёд, её рука непроизвольно сжала рукоять занпакто.

— Инструктор Сиба, этот студент отравлен. По правилам Академии...

— По правилам Академии, я имею право на любые методы обучения. — Юримицу мягко перебила её. — Или вы хотите оспорить мои методы перед лейтенантом Двенадцатого?

Тишина.

Каори замерла, словно превратилась в статую. Старшая шинигами стиснула зубы, но не ответила.

Юримицу медленно подошла ко мне. Её пальцы, холодные, как лёд, коснулись моего лба.

— Ты интересный, Сутра Касуми. Не умер, не сошёл с ума... Сопротивляешься.

Она наклонилась так близко, что её дыхание снова коснулось моих губ.

— Знаешь, что происходит с теми, кто всегда сопротивляется?

Я не ответил.

— Их ломают.

Она выпрямилась и повернулась к выходу.

— Завтра с утра тебя первым. Ты знаешь где. Если конечно, выживешь.

Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком.

Аяме резко выдохнула, её пальцы разжали рукоять меча.

— Чёртова сумасшедшая...

Я пришёл утром, на два часа раньше занятий

Зал Кидо был пуст, если не считать Юримицу, сидящую в позе лотоса в самом центре. Её белые, беззрачковые глаза были закрыты, а пальцы сложены в странную мудру, от которой по полу расходились тонкие трещины.

— А, мой маленький выживший. — Её голос прозвучал одновременно и прямо передо мной, и где-то в глубине сознания, как эхо. Думала, ты не решишься после вчерашнего... знакомства с моими методами.

Я молчал, чувствуя, как внутри начинает ныть едва зажившая от её "поцелуя" реацу. В горле стоял горький привкус противоядия, которое вливали в меня медики Четвёртого.

— Но раз пришёл — значит, не совсем дурак. — Она поднялась, её движения были плавными, словно у змеи. — Ты показал потенциал. Жалкий, но… любопытный.

Её хаори даже не шевельнулось, будтоне подчинялось законам физики.

— Сегодня я научу тебя Хадо №4 — Бьякурай. Бледная молния.

Я напрягся. Это заклинание студенты изучали только со второго курса.

— Почему?

— Потому что ты не умер от моего яда. — Она повернулась и провела рукой по воздуху, оставляя за собой фиолетовый след. — А если выжил — значит, твоя реацу может выдержать больше, чем кажется.

Юримицу подняла ладонь, и между её пальцами заплясали фиолетовые искры.

— Итак. Бьякурай — это не просто заклинание. Это первый шаг к пониманию истинной природы Кидо. Большинство студентов учат его механически, как собачки, повторяющие команды. Но ты... Её холодные пальцы внезапно впились мне в горло. Ты уже знаешь вкус настоящей боли. А значит, можешь понять суть. Это Хадо - преобразование твоей собственной боли в разрушение. Чем больнее тебе — тем сильнее удар.

Она отпустила меня и сделала жест, который начинался как стандартная мудра Хадо №1, но затем пальцы изогнулись под невозможным углом, принимая форму, напоминающую когтистую лапу.

— О, повелитель! Оболочка из плоти и крови...

Воздух затрещал, наполняясь статикой. Я почувствовал, как волосы на руках встают дыбом.

— ...бей, разрывай, погрузи в безумие...

Фиолетовые молнии начали сплетаться между её пальцами, образуя сложный трёхмерный узор, напоминающий систему кровеносных сосудов.

— ...пойми истинную суть и подави волю! Вырви боль и грехи! Хадо №4 — Бьякурай!

Разряд ударил не в манекен, а в пустоту перед ним. И тогда произошло нечто странное — пространство исказилось, и манекен буквально сложился внутрь себя, как бумажная фигурка, прежде чем взорваться в облаке дыма и щепок.

— Теперь твоя очередь. Юримицу повернулась ко мне, и в её пустых глазах вдруг появились отблески света — всего на мгновение, и светящиеся тем же фиолетовым светом.

Я попытался повторить заклинание, но слова застревали в горле, а пальцы отказывались складываться в нужную мудру. Реацу не хотела превращаться в молнию — она клубилась внутри меня, как ядовитый пар. Юримицу наблюдала с холодным интересом, как хищник, следящий за агонией жертвы.

— Слабо. У тебя вообще был прорыв? Она вздохнула. — Но... есть другой способ. Назовём это — урок честности.

Она щёлкнула пальцами, и боль вернулась! Та самая, от вчерашнего отравления, но теперь она была острее, целенаправленнее. Будто лечения и е было вовсе. Казалось, тысячи игл пронзают мои каналы реацу, выжигая их изнутри.

— Боль — это ключ. Чем сильнее ты её чувствуешь, тем мощнее будет разряд. — Её голос звучал уже не только в ушах, но и прямо в черепе. — Большинство шинигами подавляют боль. Мы же в Двенадцатом отряде научились её использовать. Теперь — пробуй снова.

Я застонал, но поднял руку.

— О, повелитель! Оболочка из плоти и крови…

Боль пульсировала в висках, но я продолжил.

— …бей, разрывай, погрузи в безумие…

Фиолетовые искры заплясали на кончиках пальцев.

— Пойми истинную суть и подави волю! Вырви боль и грехи!

Искры начали слетаться в один шар. Он пульсировал, синхронно с ударами сердца.

— Хадо №4 — Бьякурай!

Разряд был слабым и неточным, но оставил чёрный ожог и трещину на манекене.

Юримицу одобрительно кивнула.

— Неплохо для второго раза. Теперь то — что не лежит на поверхности.

Я замер в ожидании.

— Бьякурай можно использовать без заклинания. — Юримицу подошла ко мне и схватила за запястье. — Если ты уже накопил заряд — просто передай его через прикосновение.

Её пальцы сжали мою руку — и фиолетовый разряд пронзил меня.

— А-а-аргх!

Я рухнул на колени.

— Видишь? Никаких слов. Просто боль и разряд. — Она рассмеялась. — Отлично подходит, когда противник думает, что ты уже без сил.

Я стиснув зубы поднялся.

— Когда вас, бездарей — Сиба хихикнула — научат задерживать реацу в клинках — ты по новому оценишь Бледную Молнию. Полезно, когда задержанными зарядами — как ловушками оснащаешь местность. Или можно просто оставить милый сюрприз для преследователей.

Второй приём оказался ещё коварнее.

— А это — для трусов. — Юримицу щёлкнула пальцами, и в воздухе остался запах озона и треск создаваемой молнии — но настоящий удар пришёл сзади, ударив в манекен.

— Делаешь вид что создаёшь атаку перед собой, а сам бьёшь с другой стороны. — Она злобно ухмыльнулась. — Особенно весело, когда враг уверен, что ты промахнулся.

Когда тренировка уже подходила к концу, Юримицу неожиданно предложила чай. В маленькой боковой комнате зала Кидо стоял низкий столик с традиционным набором, но чашки были не фарфоровые, а из какого-то полупрозрачного тёмного материала, напоминающего обсидиан.

Я взял чашку с напитком, но пить не торопился. Ноющая боль и вчерашние воспоминание напоминали об опасности в метре от меня.

— Ты знал? Академия — это не просто школа шинигами. — Она налила себе густой зелёный чай, который пах не листьями, а чем-то лекарственным. — Каждые два года её курирует другой отряд. Этот и следующий — наш черёд.

— Ваш?

— Двеннадцатый отряд. Исследователи. — Она повернулась, и в её белых глазах мелькнуло что-то неестественное. — Мы ищем таланты.

И… испытуемых. — Промелькнула мысль.

— Мы не просто учим. Мы... улучшаем. — Её пальцы обхватили чашку, и я заметил, что ногти Сибу были необычно длинными и острыми, почти как когти у хищника. — Новые техники Кидо. Способы усиления реацу. Лекарства.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Всё это нужно тестировать. И ты… уже прошёл первый отбор.

Она откинулась назад, и в этот момент свет упал на её лицо под странным углом - на секунду мне показалось, что под кожей что-то шевелится.

— Не смотри так испуганно. Юримицу налила себе ещё чаю. — Ты не первый от Касуми, кто работает с нами. И не последний.

Мирай.

В голове всё встало на свои места.

Его странный запах. Его неестественная сила.

Он уже был их подопытным.

Юримицу улыбнулась, словно прочитала мои мысли.

— Теперь — ты можешь идти.

Уже выходя из зала, в спину донеслось:

— И не вздумай умирать раньше времени.

Вопрос читателям: «Станет ли Сутра следующим "улучшенным" шинигами?»

Глава 17. Незаслуженный подарок

Глава 17. "Незаслуженный подарок"

Я сидел на краю тренировочного поля, закинув ногу на ногу, и размышлял о прошедшем годе. Прибавил ли я в силе? Да, но незначительно. Количество реацу немного возросло, контроль стал чуть лучше. Тело, избитое бесконечными спаррингами, теперь реагировало на опасность почти рефлекторно. Но когда я смотрел на старших студентов, особенно на тех, кто уже готовился к выпуску, понимал — я все еще ничто.

Сегодня кстати был не обычный день.

Сегодня — экзамены.

В Академии не было экзаменов, как таковых — после первого года. Их либо сдавали через шесть лет обучения, либо досрочно — если решали, что студент уже готов к выпуску. Как раз сегодня должно было случиться и то, и другое.

На поле тем временем выходили выпускники шестого года. И среди них — он.

Мирай Касуми.

Четвёртый курс.

Тренировочное поле сегодня было огорожено Кидо-барьером — видимо, чтобы случайно не снесли половину Академии. Вокруг высились трибуны, заполненные студентами, инструкторами и даже несколькими офицерами Готэй 13, пришедших присмотреть за потенциальными новобранцами.

Заранее заняв место среди зрителей, моё внимание было приковано только к одному человеку.

Мирай стоял в стороне от остальных выпускников, его белоснежное хаори казалось неестественно чистым на фоне потрёпанных тренировочных кимоно других. Как всегда — его лицо было бесстрастным, а глаза…

Холодными.

Будто он уже знал исход этого дня.

Первым испытанием была так называемая "Проверка контроля реацу". Выпускники должны были удерживать энергетический шар, одновременно отражая атаки Кидо. Большинство справлялись, но с трудом — шары дрожали, а лица искажались от напряжения.

А потом вышел Мирай.

Его шар был идеально ровным. На вид — холодным, как лёд. Когда инструктор обрушил на него Хадо №31 — Шаккахо, Мирай даже не дрогнул. Его реацу просто не колыхнулась — будто алое пламя исчезло в момент, поглощённое бездной его силы.

Вторым экзаменом стал "Бег сквозь лабиринт Бакудо". Выпускники должны были преодолеть сотню метров, прорываясь сквозь постоянно меняющиеся барьеры.

Обычные студенты пробивались с трудом — кто-то терял равновесие, кто-то замедлялся, пытаясь найти слабые точки.

Мирай же просто исчез.

На мгновение я увидел, как его фигура мелькнула в воздухе — и тут же он оказался у финиша. Без усилий. Без единого лишнего движения.

— Это… неестественно… — пробормотал кто-то из однокурсников рядом.

Я не мог не согласиться.

Завершающим этапом были спарринги. Задача выпускников — продержаться пять минут против младших инструкторов. Те, в свою очередь, были уже действующими шинигами, выпускниками прошлых лет.

Цель была очевидна: сбить спесь.

Показать выпускникам и таким выскочкам, как Мирай — что они еще не боги.

Большинство выпускников еле выдерживали. Кто-то падал после первой же атаки, пытаясь коряво встать. Кто-то умудрялся уворачиваться, но в итоге всё равно оказывался прижатым к земле спустя пять минут.

И вот очередь дошла до Мирая.

Его противник — высокий шинигами с шрамом через глаз, со знаком Одиннадцатого — усмехнулся, вращая занпакто в руке.

Грязную насмешку услышали все трибуны.

— Касуми, да? Слышал, ваш род — всего лишь никчемные отбросы Кучики. Небось, и тебя сюда только по блату взяли?

Мирай не ответил.

Он даже не изменился в лице.

Просто принял стойку.

— Что, даже слов нет? Или просто боишься?

Молчание.

Инструктор атаковал первым. Его меч взметнулся вверх, но Мирай даже не пошевелился — лишь слегка отклонился, и клинок прошел в сантиметре от его лица.

Шинигами ускорился. Его меч, наполненный реацу, оставлял в воздухе алые шлейфы. Казалось он атакует со всех сторон одновременно.

Мирай уклонялся.

Даже не отступал — его движения были слишком точными.

Будто он уже знал, куда ударит противник.

— Стоишь, как столб! Ты что, даже драться не умеешь?! — рыкнул инструктор, вкладывая в следующий удар всю силу.

И тогда…

Мирай контратаковал.

Его клинок вспыхнул странным ледяным светом.

Я моргнул — и на всего лишь мгновение мне показалось, что…

Руки Мирая удлинилась.

Пальцы стали тоньше, суставы — неестественно гибкими.

Но в следующий миг всё было как прежде.

А трибуны замерли.

Инструктор стоял, широко раскрыв глаза. Изо рта у него торчала рукоять меча Мирая.

Клинок вошёл спереди, раздробив зубы, и вышел сзади — через затылок.

Кровь хлынула на песок. Грузно упало тело.

Тишина.

Мирай медленно вытащил меч.

Его лицо оставалось абсолютно спокойным.

Экзаменатор, офицер Шестого отряда, встал со своего места.

— Экзамен… завершён. Мирай Касуми — признан достойным звания шинигами.

Экзамены закончились. Вроде бы выпустились все, кто претендовал...

Но в воздухе висело одно неоспоримое знание:

Мирай Касуми был не просто силён.

Это уже было за гранью.

И я не мог отделаться от мысли:

Несомненно он уже больше эксперимент Двенадцатого, чем человек.

Но что, чёрт возьми, я только что видел?

Прошло уже полгода с тех пор, как Юримицу впервые предложила мне перейти в разряд испытуемых Двенадцатого отряда. Полгода молчания.

Она больше не подходила после занятий, не заговаривала об этом. Но каждый раз, когда я оказывался на общих тренировках, её взгляд — холодный, безжалостный, словно лезвие, приставленное к горлу, — прожигал мне спину.

Я чувствовал его даже сквозь толпу студентов.

Решайся.

Будто бы это слово выжигалось у меня между лопаток.

Я тянул.

Тянул, хотя прекрасно понимал — её терпение не бесконечно. Двенадцатый отряд не ждёт.

Они берут.

Но я не хотел.

Не хотел становиться пустым сосудом, безэмоциональной куклой, ещё одним винтиком в их бесчувственной машине. Даже если весь мир вокруг был гнилым, даже если пример Мирая Касуми показывал, что именно так и выглядит настоящая сила — я до скрежета зубовного цеплялся за свою человечность.

Потому что если от неё избавиться — кто тогда останется? Нет. Что тогда останется?

Последний день первого года Академии

Нас собрали в Зале Занкенсоки.

"Нас" — громко сказано.

Двенадцать человек.

Двенадцать душ, переживших первый год Академии.

Двенадцать параноиков, у которых навсегда останется привычка оглядываться через плечо, проверять пищу на яд и спать с зажатым в кулаке ножом.

Двенадцать заготовок под шинигами...

Мы стояли в молчании, даже не глядя друг на друга. В зале, кроме нас, были только Гэнрю и ещё один незнакомый шинигами — пожилой, с иссохшим лицом, напоминающим сморщенный пергамент. Его тонкие губы были плотно сжаты, а глаза — мутные, словно затянутые пеленой — скользили по нам с холодным расчётом.

Сегодня зал был завешан лентами. В центре зала возвышалось массивное нечто, накрытое плотной тканью.

Я попытался прощупать реацу того что под ней — но почувствовал лишь глухое волнение, будто что-то в глубине души дёрнулось, словно насторожившись.

Незнакомец шагнул вперёд. Его голос скрипел, будто рассыпающийся свиток.

— Щенки... — прошипел он, и это слово прозвучало как плевок.

Тишина в зале стала ещё гуще.

— Вы дожили.

Пауза. Его мутные глаза медленно скользили по нашим лицам, будто оценивая, кто из нас сломается первым.

— В Руконгае души рождаются, живут и умирают, даже не подозревая, что над ними — небо силы. Они ползают в грязи, рождаются в нищете и умирают в забвении. Они — ничто.

Он протянул костлявую руку, пальцы сжались в кулак.

— Но знаете ли вы разницу между вами? Между теми, кто уже владеет силой, и теми, кто может быть когда-то станет достойным её?

Тишина.

— Они — стадо. А вы... вы орудия. И сегодня вас ждёт подарок. Незаслуженный подарок.

Он дёрнул ткань.

— Асаучи...

Вопрос читателям: «Почему его называют "незаслуженным подарком"?»

Глава 18. Правило Асаучи

Глава 18. "Правило Асаучи"

Тяжёлая ткань, казавшаяся бесконечно длинной в мерцающем свете духовных ламп, медленно сползла вниз, обнажая то, что скрывалось под ней. Воздух в зале Занкенсоки сразу же изменился – он стал густым, насыщенным древней реацу, той, что наверное предшествовала еще даже первым шинигами.

Клетка.

Нет, не так. Монументальное сооружение, отлитое из странного металла. Он мерцал, как поверхность нефтяной лужи под лунным светом, переливаясь всеми оттенками черного и темно-фиолетового. Прутья клетки были покрыты письменами – не просто выгравированными, а будто прорастающими изнутри, как шрамы на живой плоти. Эти символы не принадлежали ни одному известному мне языку. Знаки, которые, казалось, двигались, если смотреть на них слишком долго, переплетаясь в гипнотические узоры, заставляющие глаза слезиться от напряжения. Не уверен, что их сделали шинигами. Они были старше. Гораздо старше.

Внутри, за этими прутьями клубился густой, неестественный туман, будто сама тьма была заключена в эти прутья. Он не рассеивался, не стелился по полу. Не тот обычный туман, что можно встретить в Руконгае ранним утром, а плотный, живой, пульсирующий в такт какому-то незримому ритму, временами принимающий очертания то ли лиц, то ли когтистых лап, то ли чего-то ещё более невообразимого.

Старик, чья кожа напоминала пергамент, хранящийся слишком долго в сыром подвале, вытянул костлявую руку, и его пальцы, больше похожие на корни древнего дерева, чем на человеческие, сжались вокруг одного из прутьев.

— Асаучи, — произнёс он, и слово это прозвучало не просто как имя – оно было как приговор, как клятва, как что-то, что было больше, чем просто слово.

— Когда-то, — начал он, и его голос, скрипучий, словно ржавые петли давно заброшенных ворот, заполнил зал, — он был одним из нас. Один из лучших. Один из тех, на кого равняются поколения.

Туман в клетке сжался, будто в ответ на эти слова, и на мгновение мне показалось, что в его глубине мелькнуло что-то – пара глаз, блеснувших, как лезвия во тьме. Или больше чем пара...

— Но он возжелал всего. Он хотел не служить никому – и стремился владеть всем. Хотел знать все истоки миров, их пределы. Желал понять, что скрывается за завесой времён.

Старик замолчал, и в тишине, последовавшей за его словами, я услышал, как где-то далеко, за стенами Академии, завыл ветер – будто сама реацу ответила на его рассказ.

— И стоит признать... У него почти получилось. Но за это...

— За это, — продолжил он, медленно проводя пальцем по горлу, — его разорвали. На невообразимое множество кусков. Но не убили. Нет. Его... переделали. Небесный кузнец лично принял в этом участие.

Глаза старика блеснули в полумраке.

— Входите по одному, – старик повернулся к нам, и его глаза, мутные, как гнилая вода, скользнули по группе. – Погрузитесь в туман... и обретите свой Асаучи.

Один из студентов, Казуки — высокий парень с шрамом через бровь, который всегда казался мне самым уверенным в нашей группе, нервно сглотнул, когда именно на него первым указал старик.

Его рука, сжавшаяся в кулак, была белой от напряжения, лицо побледнело.

Дверь клетки скрипнула, открываясь перед Казуки, и туман, будто живой, потянулся к нему, обвивая ноги, как змея.

Он вошел.

Дверь захлопнулась.

Туман сомкнулся за ней.

И наступила тишина.

Мы ждали.

Секунду.

Две.

Десять.

Затем – крик. Пронзительный. Долгий.

И наконец... молчание.

Дверь открылась снова.

Из тумана вышел... он.

Но что-то было не так.

Его глаза, всегда такие острые, такие живые, теперь были... пустыми.

Он улыбнулся, и его улыбка была слишком широкой, слишком неестественной, как будто его кожа уже была натянута на что-то, что не совсем было лицом.

— Этого отдайте Двенадцатому. Следующий, — сказал старик.

Один за другим студенты входили в клетку.

Некоторые выходили... изменёнными. Их движения стали точнее, а взгляды – холоднее. Они хмурились, держа в руках катаны.

Им повезло.

Некоторые не выходили вообще.

Их крики, короткие, отчаянные, разрывали тишину зала, а затем обрывались, будто кто-то перерезал им глотки.

И вот очередь дошла до меня.

Я был последним.

Из-за моей слабой реацу. Из-за малых достижений на поприще Академии.

Как и в случае с Юримицу — я не решался сделать шаг за порог клетки. Цеплялся за человечность.

Старик посмотрел на меня, и его глаза, мутные, как грязная лужа, сверкнули.

— Ну что, мальчик? — прошипел он. — Боишься?

Да. Но есть ли выбор?

Я сделал шаг вперёд.

Дверь захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком, будто гробовая крышка. Туман полностью окружил меня.

Я ожидал тесноты, темноты, чего-то вроде камеры пыток. Клетка же.

— Хмм.

Но вместо этого...

Пространство развернулось.

Я стоял посреди бескрайнего зала – точь-в-точь как Занкенсоки, только в десятки, в сотни раз больше. Его границы терялись во тьме, а высокий потолок, если он вообще был, уходил куда-то в бесконечную высь.

И этот зал был заполнен Асаучи.

Сотнями.

Тысячами.

Мной.

Моими копиями.

Лысыми. Бледными. С пустыми, безжизненными глазами.

Я шагнул вперед, и мои шаги эхом разнеслись по залу.

Время потеряло смысл.

Я шел мимо копий, всматриваясь в детали, пытаясь понять, какой из этих клинков мог бы быть моим.

Каждый из Асаучи держал в руках оружие, похожее на катану, но... не совсем. У одного лезвие было слишком тонким, почти как игла, и казалось, что оно вот-вот сломается от первого же удара. У другого – неестественно широким, словно тесак мясника, тяжелым и неуклюжим.

Чувствовал я сродство с кем то из них? Нет. даже не близко.

Что будет — если выберу не тот Асаучи? Ответ я не хотел узнавать. Пример Казуки всё еще ярко стоял перед глазами.

В какой то момент я даже решил, что начать считать — не такая уж плохая идея.

Вот первый Асаучи – от его клинка шел дым, как от раскаленного металла, а воздух вокруг дрожал от жары. Огонь, подумал я. Возможно, этот клинок мог бы испепелять врагов, сжигать их дотла.

Второй – лезвие было покрыто инеем, и там, где он ступал, оставались ледяные узоры, медленно расползающиеся по полу. Лед. Холод, способный заморозить даже душу.

Третий – клинок почти невидим, лишь легкое дрожание воздуха выдавало его присутствие. Невидимость. Или, может быть, что-то более хитрое – клинок, способный проходить сквозь защиту, сквозь доспехи, сквозь саму плоть.

Четвертый – рукоять катаны была обвита чем-то, отдалённо напоминающим корни, а по лезвию ползали тени, будто живые. Тьма. Или, может быть, что-то, связанное с самой смертью.

Пятый – его меч казался обычным... пока я не заметил, как острие изгибается, будто живое, подстраиваясь под габариты владельца. Гибкость. Или, может быть, способность менять форму.

Шестой...

Восьмой...

Десятый...

Сотый...

Я шел все дальше и дальше, и с каждым шагом мое сознание начинало путаться.

Сколько времени прошло?

Часы? Дни? Может года?

Уже появились сомнения, есть ли тут мой Асаучи, или же я обречен вечно блуждать среди этих отражений, когда...

Один из них отличался.

Почти незаметно.

Тот же лысый череп, те же черты лица... но глубоко в его глазах – золотые вспышки, будто далекие солнца, горящие где-то в глубине вечности.

Реацу отреагировала.

Обычно тонкий ручеек духовной энергии — смело будто селью после разрушении плотины.

Буря реацу.

Это длилось лишь жалкий миг — но тем не менее.

Клинок в руке Асаучи... был совершенным.

Не слишком длинным, не слишком коротким. Изящная катана с тёмно-синей обмоткой рукояти. Лезвие – идеально ровное, без единого изъяна. И на рукояти, там, где сходилась цуба, мерцал крошечный золотой узор – как будто кто-то нарисовал его одной тонкой линией.

Три сплетённых кольца.

Я потянулся к нему – и в тот же миг...

Асаучи атаковал.

Я отбил первый удар, сжимая в потных ладонях небольшое танто, когда пространство вокруг окончательно стабилизировалось. Бесконечный зал, тысячи моих бледных двойников - всё исчезло.

Мы остались одни.

Асаучи не говорил ни слова.

Только смотрел.

И бился грязно – теми же приемами, которым я учился у Дзюна и весь год в Академии: удары по суставам, в спину, внезапные дезориентирующие вспышки Шо прямо в глаза. Сплошные обманки.

Я ответил тем же.

Мы кружили друг вокруг друга, как звери, выжидая слабину.

Ситуацию осложняло то, что то у противника был полноценный меч. А у меня — жалкий танто. Ну как жалкий. Из дрянного железа. Потасканный. Но хорошо заточенный. Уж за этим я следил.

Но давайте всё по порядку.

Его катана завораживала взгляд. Лезвие... казалось сделанным из тени. Оно не отражало свет — оно поглощало его.

Ну что ж... Посмотрим, насколько ты хорош, — подумал я, принимая боевую стойку.

Асаучи не шевельнулся. Не моргнул. Даже дыхания не было видно.

Молчит... Ну конечно. Почему бы и нет?

Я сделал первый шаг вперёд — и мир взорвался.

Его клинок пронзил воздух так быстро, что я едва успел отклониться. Лезвие прошло в миллиметре от моего горла, и я почувствовал, как ветер от удара обжёг кожу.

Твою то... Быстрее, чем Мирай!

Я отпрыгнул назад, пытаясь восстановить дыхание. Асаучи не преследовал. Он просто... вернулся в исходное положение. Будто и не двигался вовсе.

— Ну давай же, — прошипел я. — Покажи, на что способен.

Ответом была лишь тишина.

Вторую атаку я начал с финта — сделал вид, что бью в голову, но в последний момент развернул танто, целясь в живот.

Лезвие прошло сквозь пустоту — Асаучи просто отклонил корпус, даже не поднимая своего оружия для защиты.

Как и Мирай на экзамене.

Я начал улавливать иронию ситуации.

Неужели он... читает мои мысли?

Третья попытка. Я бросился вперёд, нанося серию быстрых ударов — правый бок, левое плечо, диагональный удар сверху. С коротким танто на каждый из моментов приходилось прилагать вдвое больше усилий.

Но я же не ожидал лёгкой прогулки, да?

Каждый раз его тело смещалось ровно настолько, чтобы избежать ранения. Ни на миллиметр больше.

Потом Асаучи контратаковал.

Его голень ударила мне в колено сбоку. Боль пронзила сустав, заставив прикусить губу. Я едва удержался на ногах.

Тааак... Значит, он использует и ноги. Запомним.

Я откатился назад, перевязывая размотавшийся бинт на руке. Асаучи не преследовал.

— Что, боишься? — попытался я спровоцировать противника.

Тишина.

Внезапно перед глазами вспыхнуло.

Вспышка моей вариации Шо, размером с монету, но ослепительно яркое.

Я зажмурился, но было поздно — перед глазами плясали чёрные пятна.

Сука! Он использует Кидо?!

Я отпрыгнул в сторону, наугад выставив танто перед собой.

В следующий момент я даже не услышал его, просто почувстовал маленький всплеск реацу.

Сзади.

Я не разворачивался — просто рванулся вперёд. Его клинок лишь слегка оцарапал спину.

Капля крови упала на пол.

Наконец-то проморгался. Очертания Асаучи стали яснее. Я плюнул ему в лицо.

Слюна прошла сквозь него, как сквозь дым.

Что за...?

И тогда я заметил — на долю секунды перед атакой его контуры слегка размывались.

Ага... Значит, он не совсем материален, когда защищается.

Я бросил горсть пыли в момент, когда оппонент снова замахнулся клинком.

Асаучи инстинктивно отпрянул — первый признак того, что трюк сработал.

Значит, материален, когда атакует.

Я рванул вперёд, нанося удар.

На этот раз он парировал — наши клинки встретились с визгом.

Впервые я почувствовал сопротивление его катаны.

— Ну что, молчун, — процедил я сквозь зубы, — давай посмотрим...

Он не ответил. Просто усилил давление, заставляя мои руки дрожать.

Я резко ослабил хват, позволив ему потерять равновесие, и ударил ногой по запястью.

Его меч звякнул о камень.

Попался!

Но прежде чем я успел воспользоваться моментом, кулак врезался мне в челюсть.

Мир на мгновение померк.

Херово, он и без меча опасен...

Еле поднялся, вытирая кровь с губ.

Асаучи уже держал клинок, будто никогда не ронял его.

— Хитрый ублюдок... — хрипло сказал я.

Он снова атаковал.

На этот раз его движения были другими — не просто точными, а... органичными. Как некая система.

Колено, запястье, пах, шея...

Я едва успевал парировать.

Но где-то в глубине сознания я начал улавливать ритм.

Раз... два... пауза... три...

На четвёртом ударе я увидел момент — крошечную задержку.

Возможно, ловушку.

Но другого шанса не было.

Я сделал вид, что теряю равновесие, пошатнувшись. Танто выпало из руки.

Как и ожидалось, его клинок рванулся вперёд — прямо в мою грудь.

И тогда я поднырнул.

Срезанный бинт с правой руки невольно болтается вдоль запястья.

Мой танто, спрятанный за секунду до этого в рукаве, скользнул в ладонь.

Остриё вошло ему под рёбра с хрустом.

Асаучи замер.

Впервые за весь бой его выражение лица изменилось.

Глаза расширились.

— Чужая душа... потёмки... А что тогда ждёт душу из иного мира? — прошептал он, и его голос с каждым словом звучал всё тише.

Потом он начал рассыпаться.

Сначала пальцы, превращающиеся в тусклые искры. Потом руки, грудь.

Я стоял, тяжело дыша, наблюдая, как последние частицы исчезают.

Мир вокруг поплыл, и я...

...очнулся на коленях. Перед клеткой, инструкторами и кучкой студентов.

В правой руке – меч.

Мой Асаучи.

Рукоять тёплая, словно живая.

Лезвие было... обычным. Даже местами с пятнами ржавчины.

Но когда я присмотрелся – у рукояти, там, где сходилась цуба, мерцал тот самый золотой узор.

Я поднёс клинок к глазам.

Правило 11 (новое):

— Это моё оружие.

— Есть много оружия.

— Но это — моё.

— Моё оружие — мой Асаучи.

— Оно — часть меня.

— Как я — часть его.

— Без него я — ничто.

— Без меня — оно лишь сталь.

— Мы — одно и целое.

— И в этом наша истина.

Когда я прошептал слова...

В зале стало тихо.

А лезвие дрогнуло, будто отзываясь.

Я сжал рукоять.

Сделал вдох.

И выпустил весь ток реацу, что мог.

В Асаучи.

И тогда где-то в глубине клинка...

Забился пульс, синхронный моему.

Вопрос читателям: «Почему Асаучи молчал до конца?»

Глава 19. Больше чем слухи

Глава 19. "Больше чем слухи"

Первая ночь с Асаучи.

Я проснулся от того, что в комнате стало тесно. Чья то реацу, помимо моей.

Еще не открыв глаз, я почувствовал — кто-то стоит у изголовья. Рука сама потянулась под подушку, к спрятанному там танто, но...

— Не спеши.

Голос. Тот самый.

Я резко сел на койке, впиваясь глазами в темноту. Он был здесь — тот самый незнакомец, что появлялся до моего поступления. Но теперь... теперь он выглядел четче.

Все те же размытые контуры, но уже без мерцания, будто мираж постепенно обретал форму. Лица по-прежнему не было видно — только смутная тень, где должны быть черты.

— Тебе невероятно везет, — произнес он, и в его голосе слышалось что-то между восхищением и насмешкой. — До сих пор не убит, не покалечен... И вот — получил Асаучи. Одна из первых настоящих ступенек.

Я перевёл взгляд. Асаучи лежал рядом на полу, в ножнах. Ржавый, невзрачный... но мой.

— Что мне нужно изучать? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдал моё волнение. — Чтобы выжить здесь дальше?

Незнакомец резко засмеялся — звук был странным, будто эхо в пустой пещере.

— Ты уже на правильном пути, — сказал он после паузы. — Главное — сохранять трезвую голову. Всегда оценивай последствия до действий.

Он сделал шаг вперед, и в этот момент свет луны через окно упал на него... но не осветил. Тени будто стекали с его плаща, как густая нефть.

— Со второго курса тебе станет... интереснее. Ты пережил первый год — значит, не просто мясо. На тебя обратят внимание.

Короткая пауза.

— Как на проблему. Или решение проблем. Как повезет.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— И помни, — незнакомец поднял руку, и я увидел, что его пальцы обмотаны бинтами, — свой кодекс должен быть у каждого. Даже если это просто... правила выживания.

Я замер.

Откуда он знает про правила?

Но задать вопрос не успел. Незнакомец рассыпался в воздухе, как дым от задутой свечи. На полу осталось лишь влажное пятно странноватого черного оттенка, которое исчезло за несколько секунд.

Асаучи в ножнах едва заметно дрогнул.

После первого года обучения в Академии Душ нам предоставили месячный отпуск. Тридцать дней, чтобы забыть о постоянных тренировках, экзаменах и том холодном взгляде Юримицу, который преследовал меня даже во сне. Тридцать дней дома.

Поместье Касуми встретило меня запахом цветущей сакуры и знакомым скрипом старых ворот. Едва я переступил порог, как меня буквально сбила с ног мать - её тёплые руки обвили мою шею, а слёзы оставили мокрые пятна на моём плече.

— Мой мальчик, мой мальчик... — её голос дрожал, пальцы судорожно сжимали ткань моего кимоно, будто боялись, что я исчезну.

Отец стоял чуть поодаль, его обычно непроницаемое лицо смягчилось. Он молча положил руку мне на плечо, и в этом жесте было больше гордости, чем во всех словах мира.

Семейная идиллия длилась недолго. Вскоре мне предстояла встреча с главой дома.

Дождь стучал по крышам поместья Касуми, когда Тосей вызвал меня в свой кабинет. Старый ящер сидел за массивным дубовым столом, его желтые глаза изучали меня с холодным любопытством.

— Садись, — его голос напоминал шелест сухих листьев под ногами.

Я опустился на колени, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Даже после года в Академии этот старик умудрялся внушать мне трепет.

— Покажи, — Тосей протянул костлявую руку.

Я положил перед ним Асаучи. Клинок выглядел жалко — покрытый рыжими пятнами, с потускневшей гардой, лезвие местами казалось изъеденным ржавчиной. Тосей фыркнул, подняв его двумя пальцами, будто какую-то падаль.

— Мирай уже получил звание 13-го офицера в Шестом, — он бросил клинок обратно на стол с презрительным щелчком. — А ты... Ты даже свой меч привести в порядок не смог.

Я стиснул зубы, чувствуя, как по щекам разливается жар. Что он знал? Каждую ночь, когда все в Академии засыпали, я вливал в Асаучи свою реацу, оставляя самую каплю — чтобы не откинуться. Клинок жадно поглощал её, но внешне... внешне оставался всё тем же ржавым куском металла.

Это неимоверно бесило.

— Но возможно, в тебе ещё есть польза, — Тосей встал, его длинный подол хаори зашуршал по полу. — В Тринадцатом районе появилась... проблема.

— Коносукэ, бывший слуга нашего дома. Распространяет грязные слухи. Найди его. Убедись, чтобы эти слухи больше не распространялись.

Я поднял голову:

— Какие именно слухи?

Глаза Тосея сузились:

— Ты что, собираешься обсуждать мои приказы? Это твоё первое настоящее задание как слуги Касуми. Не подведи нас.

Один слуга должен убить другого.

Что ж тут непонятного?

Дорога в Тринадцатый район заняла полдня, аж до вечера. Я шёл, закутавшись в простой плащ, Асаучи был в ножнах, скрытый под одеждой. Руконгай встретил меня знакомым смрадом - смесью помоек, пота и дыма от очагов. Здесь, с Первого по Двадцатый район — было еще ничего. Даже патрули шинигами не являлись редкостью.

Про всё что было дальше... Ну. Как у нас поговаривали — за последние 500 лет, ни один житель Руконгая дальше 59 района не носил сандалии.

Коносукэ оказалось найти проще, чем я ожидал. Бывший слуга теперь держал лавчонку недалеко от Четвертого моста — жалкую лачугу с вывеской "Ремонт обуви". Когда я вошел, он сразу узнал меня — глаза расширились, рука дрогнула, роняя деревянную колодку.

Молодой господин Касуми... — его голос дрожал. — Я... я не ожидал...

Молодой господин... Я хмыкнул про себя. Шутка, не имеющая ничего общего с реальностью.

Коносукэ выглядел уже далеко не так как в моих воспоминаниях. Исхудавший, Замызганный. Напуганный. Сзади него жалась в стену еще довольно молодая женщина с кривыми пальцами. Переломанные что ли?

Хмм. Помнится он крал для неё рис.

— Ты распространяешь слухи о нашей семье, — я сказал без предисловий, чувствуя, как Асаучи тяжелеет у меня за поясом. — Почему?

Коносукэ побледнел. Его пальцы судорожно сжали край верстака.

— Я... я просто говорил правду! Тосей продаёт секреты клана Двенадцатому отряду! Он...

Дверь лавки с грохотом распахнулась, прервав его. Трое здоровых мужиков с ножами за поясом ввалились внутрь. По их грязным хакама и запаху крови сразу было видно — местные бандиты.

— Ну что, старик, время платить по... — начал главарь, коренастый тип со шрамом через левый глаз, но замолк, увидев меня. — О, а это кто у нас? Щенок из благородных?

Его спутники захихикали. Я почувствовал, как Асаучи дрогнул, будто живой. Бандиты окружили меня, смеясь.

Посмотрите-ка — хаори Академии — один из них, тощий, с гнилыми зубами, потянулся к моей одежде. — Ты что, шинигами, мальчик?

— Ещё нет, — ответил я, медленно отступая к стене. Пальцы правой руки уже скользили к рукояти Асаучи, левая незаметно разминала костяшки пальцев перемотанные бинтами, под которыми находился импровизированный кастет.

— Тогда мы тебя немного потренируем! — третий бандит, самый крупный, выхватил нож с широким лезвием.

Время замедлилось.

Первым движением я ударил кастетом по руке с ножом — кость хрустнула под металлическими пластинами. Бандит взвыл, но я уже рванул Асаучи из ножен. Ржавое лезвие сверкнуло в полумраке лавки, описывая дугу...

Один взмах — и самый болтливый бандит рухнул, хватая себя за живот. Второй замер в шоке — лезвие остановилось в сантиметре от его горла. Третий потянулся за оружием, но продолжал растерянно смотреть на нас.

— Если сейчас не свалите — лишитесь головы, — прошептал я. Голос внезапно звучал чужим, низким, прямо утробный рык — ну насколько это может прорычать одиннадцатилетний пацан.

Бандиты, схватив тело товарища, бросились к выходу, толкая друг друга. Только когда их шаги затихли в переулке, я опустил Асаучи. Клинок снова стал просто ржавым куском металла.

Коносукэ сжался в углу, дрожа как осиновый лист.

— Пожалуйста... Тосей продаёт информацию о всех кланах. Я просто хотел предупредить...

Я вложил Асаучи в ножны. Капли пота стекали по моему виску. Всё произошло слишком быстро, я действовал словно на рефлексах.

— Встань, — сказал я Коносукэ. — Ты пойдёшь со мной. Представители кланов должны услышать это лично.

Когда мы вышли на улицу, я внезапно почувствовал — где-то в глубине своего клинка, Асаучи улыбался. И впервые за долгое время я осознал: возможно, это не я выбрал меч. А он выбрал меня.

Ночь в Руконгае была душной, воздух пропитан запахом жареной рыбы и человеческих отходов. Мы с Коносукэ шли по узким улочкам, петляя между покосившимися домами. Старый слуга ковылял впереди, его спина была сгорблена под тяжестью лет и тяготами пережитого.

— Так что конкретно продаёт Тосей? — спросил я, поправляя плащ, скрывающий Асаучи.

Коносукэ молчал, лишь нервно покусывал губу. Его пальцы с белыми от напряжения суставами теребили край поношенного кимоно.

— Ты же видел, что он со мной делал, — продолжил я, искусственно смягчая голос. — Помнишь второе испытание, когда мне было семь? Как он унижал меня и прилюдно обещал убить? А потом заставлял драться с вооружёнными слугами?

Старик вздрогнул, его шаг замедлился. В свете фонарей я видел, как дрожит его старческая шея.

— Он... он передаёт Двенадцатому списки тех, кто проявляет ранние способности реацу, — прошептал Коносукэ, озираясь. — Особенно детей из знатных семей. Про кого смог узнать. Тех, кого потом объявляют "пропавшими без вести".

Четвёртый мост уже виднелся впереди — изящная каменная арка, украшенная фонариками в форме лотосов. Вода под ним отражала огни, создавая иллюзию, будто мост парит в воздухе.

— А ещё он передаёт им карты духовных туннелей — вроде как секретных путей между мирами, известные только кланам. Старшие слуги не раз переговаривались об этом. Когда правда вскроется, даже Кучики отвернутся от него! Моя Сатоми... — его голос дрогнул, — ей было всего шестнадцать, когда те ублюдки Гинтаро сломали ей пальцы. Она играла на кото, знаете ли... А Тосей даже не дал денег на лечение!

Я вспомнил историю о "Деле ростовщика" — как Мирай за одну ночь уничтожил целую банду. И этот старик осмелился жаловаться?

— Пост клана Шихоин уже близко, — сказал я, прижимаясь спиной к холодной стене дома. — Видишь тех шинигами за мостом?

Коносукэ прищурился, пытаясь разглядеть в темноте...

Мой танто вышел из рукава с привычным движением. Лезвие вонзилось по рукоять — точно в основание черепа — между первым шейным позвонком и затылочной костью, как учили на уроках тактики в Академии. Старик даже не успел вдохнуть для крика. Его тушка обмякла, как тряпичная кукла.

Я поймал падающее тело, делая вид, будто поддерживаю пьяного спутника. Огляделся — редкие прохожие были далеко от нас, а стоящие за мостом шинигами о чём-то оживлённо беседовали, не обращая ни на что больше внимания.

Река под Четвёртым мостом была полноводная, с сильным течением. Я потащил тело вниз вдоль берега, подальше от моста. Руки дрожали, но я продолжал двигаться — и хотя бы не спотыкался. В глубоком месте, ниже по течению — где вода крутилась воронкой, толкнул тело ногой. Оно исчезло в тёмной воде почти мгновенно. Всплеск был едва слышным.

Прости, Сатоми, — почему-то подумал я, уже отряхивая руки.

Тошнота накрыла меня уже у ворот квартала Кучики. Я склонился над сточной канавой, тело сотрясали спазмы. Впервые в жизни я убил невиновного. По настоящему — невиновного. Не в бою. Не в схватке. Холодный, расчетливый удар в спину. Но чертов Коносукэ знал слишком много — а главное нихрена не держал язык за зубами. Если бы эти сведения всплыли... Не то что Тосея — весь наш клан стёрли бы с лица Общества Душ. Подумаешь, эка невидаль? Просто как то ночью пришли и спокойно бы вырезали. А хозяева Тосея Кучики лишь пожали бы плечами.

Тосей ждал в том же кабинете, когда я вернулся под утро. Его жёлтые глаза сузились при моём появлении.

— Ну?

— Сделано, — коротко ответил я, бросая на стол окровавленный танто. — Он больше никому ничего не расскажет.

Старый ящер медленно кивнул, его когтистые пальцы постукивали по рукояти собственного посоха.

— Справился с мелочевкой, — прошипел он, поворачиваясь к выходу. — Но в следующий раз не пачкайся. Настоящие Касуми убивают, даже не прикасаясь к мусору.

Я не выдержал. Не после этого намёка.

— Настоящие Касуми?... Господин? Меня приймут в род?

Жёлтые глаза мгновенно обрели сузившиеся зрачки. Давление реацу возникло из ниоткуда, и тут же стало невыносимым.

Я рухнул на одно колено, тяжело дыша.

— Служи дому верой и клинком. Ради славы Мирая, ради власти моей. Ради величия Касуми!

— И может быть, когда-нибудь...

Вопрос читателям: : «Неужели Сутру приймут в клан?»

Глава 20. Интерлюдия

Глава 20. "Интерлюдия"

Тьма в кабинете была особенной — не просто отсутствием света, а чем-то живым, вязким, пропитанным запахами старых бумаг, сушеных трав и чего-то металлического, отдающего медью. Воздух стоял густой, будто столетиями впитывал шепоты заговоров и предсмертные хрипы.

Массивный дубовый стол, почерневший от времени, словно вырос из самого пола. Его ножки, вырезанные в виде когтистых лап, впивались в ковер из шкуры пустого. Глазницы чудовища, застывшие в вечном ужасе, следили за каждым, кто осмеливался переступить порог. На столе валялось множество хаотично разбросанных свитков с кровавыми печатями. Они лежали, казалось бы, беспорядочно, но если приглядеться, их гравировка складывалась в единый узор, напоминающий то ли древнюю печать, то ли карту.

Стены кабинета не просто хранили мрак — они его культивировали. Резные шкафы из черного дерева, больше похожие на склепы, теснились в углах, их полки ломились от странных коллекций. Самое интересное конечно было за закрытыми створками. Там в запыленных флаконах плавали глаза — голубые, карие, даже неестественно золотые — каждый подписан аккуратным почерком: имена, даты, причины "изъятия". Рядом, будто в насмешку, стояли кинжалы с зазубренными лезвиями — не для быстрой смерти, а для долгого, методичного вскрытия душ.

В углу, на отдельной полке, почти скрытая тенью, притаилась миниатюрная статуэтка — белоснежная керамическая фигурка Мирая в детстве. Безупречная на первый взгляд, но если свет падал под правильным углом, на спине проступали тончайшие трещины, залитые золотом.

Возле окна, затянутого паутиной из невидимых нитей духовной энергии, стояла курильница в форме дракона. Дымчатый яшмовый змей извергал из пасти едкий дым полыни и гниющих кореньев — запах, от которого кружилась голова и путались мысли. На подоконнике, словно в насмешку над самой природой, цвел синий лотос, его лепестки неестественно яркие, будто подпитанные чем-то куда более крепким, чем вода.

А над всем этим, на потолке, тени шевелились сами по себе, складываясь в слова древних договоров, написанных не чернилами, а пеплом.

Это был не просто кабинет.

Это была ловушка.

И его владелец — паук, веками плетущий свою паутину.

Тосей развернул перед собой свиток, испещренный киноварными печатями. В свете масляной лампы знаки Кучики на восковой печати отбрасывали зыбкие тени, будто живые.

— Шестой стал слишком непредсказуем под руководством этого выжившего из ума старика, — прошипел он, не поднимая глаз от колец. — Гинрей превратил отряд в сборище догматиков, которые видят измену в каждой тени.

Дверь открылась беззвучно. Мирай сразу устроился поближе к окну, не нарушая тишины. Лунный свет очерчивал его силуэт, превращая белое хаори в призрачное видение. Белоснежное одеяние с фамильным гербом казалось инородным пятном в этом затхлом помещении. Лицо — бесстрастное, будто вырезанное изо льда.

— Ты опоздал, — Тосей щелкнул пальцами. — На семь минут.

— Были... осложнения, — голос Мирая звучал как скользящий по льду ветер. Он подошел к столу, но не сел. — Двенадцатый требует дополнительных гарантий.

Тосей замер, его зрачки сузились в вертикальные щели.

— Каких именно?.

— Они хотят доступ к архивам по Тридцатым районам и далее. В придачу — сведения о последних пробуждениях.

Старый ящер резко вскинул голову, его шея хрустнула.

— Значит, твои люди в Шестом недостаточно компетентны для переговоров.

Тень скользнула по лицу Мирая — лишь на мгновение.

— Мои люди сделали свое дело. Твои — слишком жадны.

— Безумие! Это нарушит все договоренности с нашими партнёрами.

Мирай медленно провел пальцем по краю стола, оставляя тонкую линию инея.

— Договора с фанатиками всегда были хрупки. Особенно когда на их стороне начинает копиться сила.

Тосей разжал пальцы. Свиток с глухим скрипом упал на стол.

— Культисты без повода не рыпнутся. Не после того, как мы искоренили их конкурентов в 56-м районе.

— Мы искоренили тех, кого смогли найти, — Мирай повернул голову, его глаза на секунду отразили лунный свет, как у ночного хищника. — Но корни уходят глубже. И теперь они требуют вернуть "долг крови".

Тишина повисла густым покрывалом. Где-то за окном с криком пролетела ночная птица.

— А Сутра? — Мирай внезапно сменил тему, его пальцы вновь заскользили инеем по столу. — Как продвигается наш... эксперимент?

— Сутра, — Тосей растянул имя, словно пробуя на вкус. — Сутра становится любопытным экземпляром. Прямо как воск — мягок, но... податлив.

Мирай медленно развернулся к окну, глядя в ночь.

— Он убил Коносукэ, — наконец сказал он.

Тосей усмехнулся, обнажив острые клыки.

— Наконец-то проявил хоть что-то, кроме слабости.

Он поднял желтый глаз, наблюдая за реакцией:

— Я бросил ему приманку — шанс войти в основной род Касуми. Сутра приманку принял. Теперь будет рвать жилы на заданиях, лишь бы доказать свою ценность. Так что можно спокойно манипулировать им через амбиции.

Старый ящер захихикал, звук напоминал скрип старых ветвей.

— Слаб для оружия, но идеален как слуга. Если продолжать дозировать надежду на признание... К концу обучения в Академии мы получим послушного зверёныша, готового на все ради капли одобрения.

Он поднял одно из колец, наблюдая, как свет играет на гравировке. — Представь — существо, которое будет безпрекословно подчинятся, убивать по первому слову... А когда придет время — с готовностью пойдет на смерть, веря, что это "во славу Касуми".

Мирай не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, но тень в глазах стала глубже.

— Ты сомневаешься? — Тосей прищурился. — Или... тебе жаль будущего пушечного мяса?

Ледяной взгляд Мирая встретился с желтыми глазами Тосея.

— Я думаю о том, сколько времени у нас осталось. Культисты уже проникли в верхние районы Руконгая. Их пророки говорят о "возвращении Триединого". А мы тратим ресурсы на дрессировку щенка.

Тосей резко встал, его тень взметнулась по стене, приняв на мгновение очертания чего-то древнего и хищного. Он швырнул на стол три сплетенных кольца. Они покатились, звеня, и остановились перед Мираем, образовав ту самую фигуру.

— Культисты верят, что три кольца - это врата. Мы же знаем правду, — Тосей наклонился, его дыхание пахло старой кровью. — Это оковы. И Сутра станет очередным звеном в нашей цепи.

Мирай медленно поднял кольца, рассматривая их на лунном свету.

— И если он сломается?

— Тем лучше, — Тосей ухмыльнулся, обнажая заострённые зубы. — Разбитое орудие все еще можно использовать как снаряд.

За окном луна скрылась за тучами. В комнате стало темнее, и на мгновение показалось, что тени в углах шевельнулись сами по себе.

— Договорись с Двенадцатым, — прошептал Тосей, растворяясь в темноте. — А я позабочусь, чтобы наш "щенок" научился кусать именно тех, кого нужно.

Когда дверь закрылась за Мираем, три кольца на столе внезапно дернулись, издав небольшой звон. В глубинах поместья Касуми завыл ветер, хотя ночь была поистине безветренной.

Где-то в Руконгае принесённая в жертву девушка закричала на языке, которого не должна была знать.

А в своей комнате Сутра внезапно проснулся от ощущения, будто три ледяных обруча сжали его грудь.

Но это, конечно, было всего лишь игрой лунного света.

Вопрос для читателей: «Что связывает Касуми и культистов?»

Глава 21. Переписывание реальности

Глава 21. "Переписывание реальности"

Луна над Руконгаем была бледной, как тусклый серебряный грош, когда я подходил к покосившейся лачуге Дзюна. Ветер шевелил рваные циновки на дверном проеме, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип.

За десять шагов до двери меня ударил в нос знакомый запах — дешевое саке, смешанное с потом и чем-то лекарственным.

Я брезгливо сморщился, но шагнул ближе.

Дзюн лежал у порога в неестественной позе, его деревянный костыль валялся рядом, покрытый странными царапинами — не от падений, а словно от когтей. Его единственная уцелевшая рука судорожно сжимала пустую флягу.

Не просто пьяный — пьяный до беспамятства.

— Черт бы тебя побрал, учитель, — пробормотал я, наклоняясь.

Моя рука едва коснулась его плеча...

В следующий миг мир перевернулся. Костыль со свистом рассек воздух, ударив точно в солнечное сплетение. Подножка — и я уже летел спиной к земле. Я едва успел перекатиться, чтобы не удариться затылком о камень.

— Ха! — хрипло рассмеялся Дзюн, уже стоя на ногах, хотя секунду назад казался мертвецки пьяным. — Постоянная бдительность, академический щенок! Первое правило — никогда не подходи к неизвестному спереди.

Я медленно поднимался, чувствуя, как горит ушиб под ребрами.

Внезапно — вспышка. Перед глазами всплыло странное видение.

Дзюн, с двумя глазами, но... разными. Левый — живой, ясный. Правый — безумный, выпученный, не перестающий вращаться в глазнице.

Я моргнул — и видение исчезло.

— Чего ухмыляешься? — проворчал Дзюн, поднимаясь.

— Ничего... — я усмехнулся про себя. Надо будет как-нибудь в будущем пообщаться с Двенадцатым насчет такого протеза...

Но это потом.

Сейчас меня глодало другое. Тем не менее — про тот же отряд.

Я отряхнулся, подбирая слова. По итогу не стал мудрствовать и выложил Дзюну всё как есть.

— Так что ситуация выходит мне боком. Следующий год — последний, пока Двенадцатый курирует Академию. Потом сменятся. А значит, у Юримицу и ее друзей-вивисекторов осталось мало времени, чтобы припереть меня к стенке.

Дзюн замер с флягой у рта.

— А, значит, Юримицу и ее мясники торопятся. — Он сделал долгий глоток, затем неожиданно швырнул флягу мне. — Пей. Не бойся, яд дороже тебя.

Жидкость обожгла горло, оставив вкус меди и полыни. Я закашлялся.

Дзюн заговорил, глядя куда-то сквозь меня:

— Эти ублюдки из Двенадцатого... Они как крысы. Любят копаться в чужой плоти, но боятся своего же дерьма. Но всё же надо увидеть общую картину.

Я насторожился. О чём это он?

— Факт первый, — Дзюн начал расставлять перед собой камешки, как в детской игре. — Тебя уже пичкали чем-то, что влияет на реацу. Значит, ты им интересен именно в этом аспекте.

Он положил первый камень.

— Факт второй — Юримицу лично с тобой занималась и сделала предложение. Значит, ты не просто подопытная мышь.

Второй камень.

— Факт третий — Двенадцатый остаётся куратором академии еще на год. Значит, у тебя есть временное окно.

Третий камень образовал треугольник.

— Вывод? — Дзюн ухмыльнулся, его единственный глаз сверкнул. — Тебе от них не свалить. Так что нужно не бежать, а участвовать в игре. Стать для них не подопытным, а... экспертом по себе.

Я медленно кивнул, осмысливая.

— Ты предлагаю самому предложить им направление исследований? Только в контролируемых рамках...

— Ха! Видишь, не до конца я мозги пропил. Дзюн наклонился вперед. Слушай внимательно, щенок. Ты уже принял их препарат и не сдох. Значит, у тебя есть козырь — ты знаешь, как твое тело и реацу реагируют. Предложи им изучать именно это направление.

Он внезапно схватил меня за запястье, его пальцы оказались удивительно сильными для пьяного калеки.

— Но! Самое главное! Нужно попытаться поставить условия. Только препараты, связанные с реацу. Только под твоим контролем. Ты — не просто объект, а... соисследователь.

Я вырвал руку, потирая запястье.

— И они на это купятся?

—Они уже купились, — Дзюн откинулся назад. — Почему Юримицу лично с тобой говорила? Почему не притащили сразу в лабораторию? Они ищут не просто тело — они ищут ум.

В его голосе внезапно прозвучали нотки, несовместимые с образом пьяницы.

— Ты должен стать для них ценным. Не расходником, а... активом.

Я задумался, глядя на луну. Дзюн, несмотря на свой вид, мыслил четко, как шахматист. Откуда у бывшего рядового шинигами, а теперь простого руконгайского калеки такие познания в методах Двенадцатого?

Но вслух я спросил другое:

— Как мне это преподнести Юримицу?

Дзюн хрипло рассмеялся.

— О, это просто. Приди и скажи: Я знаю, что вы ввели мне. Я чувствую, как это работает. И я хочу помочь вам понять почему. — Он сделал паузу. А потом посмотри ей прямо в глаза. Не как жертва — как равный.

Я медленно кивнул, поднимаясь.

— Спасибо. Кажется, я понял.

Не благодари, — Дзюн уже доставал следующую флягу. — Если сдохнешь — мне же нового ученика искать.

Когда я отошел на несколько десятков шагов, то обернулся. Лачуга Дзюна тонула во тьме, лишь слабый свет фонаря мерцал в окне.

Я повернулся и пошел прочь, обдумывая план. Дзюн... кто бы он ни был на самом деле, дал мне больше, чем просто совет. Он дал стратегию выживания.

Осталось только не сдохнуть.

С началом нового учебного года в Академии меня переселили.

Новая комната действительно оказалась просторнее. В два раза.

Солнечный свет, пробивавшийся через узкое окно, выхватывал голые стены и койку с серым одеялом. В два раза просторнее. В два раза больше пространства для мыслей. И для ловушек.

Прогресс.

Первое, что я сделал — провел пальцем по подоконнику. Пыль. Значит, предыдущего жильца либо повысили, либо... убрали. В Академии оба варианта были одинаково вероятны.

Первой появилась занавеска - тончайший шелк цвета грозового неба, купленный у слепой торговки во 2-м квартале. Она не столько скрывала свет, сколько дробила его на тысячи голубоватых бликов, превращая комнату в подводный грот.

У изголовья лег плоский речной камень - черный, отполированный временем до зеркального блеска. Не оружие, но убедительный аргумент в ночной беседе.

Асаучи занял почетное место у стены. Ржавые пятна на лезвии ловили солнечный свет, превращаясь в созвездия неизвестных миров. Я опустился перед ним на колени, ощущая знакомый холодок в груди — где-то там, за ребрами, начинал крутиться маховик моей духовной энергии.

— Покажи мне сегодня что-нибудь новое, — пробормотал я, выпуская тонкую струйку реацу.

Меч ответил мгновенно — золотые прожилки трёх сплетённых колец у гарды вспыхнули. Но и только.

Асаучи молчал.

— Хватит на сегодня, — прошептал я.

Нужно было спешить на новую дисциплину.

Полигон для сюнпо встретил нас холодным утренним ветром, разгуливающим между каменными структурами. Это был целый городок препятствий – высокие столбы, соединенные тонкими перекладинами, лабиринты с движущимися стенами, пропасти с едва заметными мостками, даже участки с хаотично вращающимися платформами. Всё это сверкало в лучах восходящего солнца, словно гигантский механизм, созданный для того, чтобы ломать тех, кто недостаточно быстр.

Девять.

Я мысленно пересчитал стоящих рядом студентов. Из двадцати четырех первокурсников осталось только девять. Остальные... Про остальных уже либо хорошо либо ничего...

— О, мои дорогие черепашки!

Голос прозвучал сверху. На одной из каменных арок сидел, свесив ноги, довольно молодой фиолетоволосый шинигами. Не старше двадцати. Его волосы, собранные в изящную косичку, переливались как аметист на солнце. Субтильный, почти хрупкий на вид. Его улыбка была слишком широкой, глаза — слишком блестящими. Что-то в нём сразу насторожило.

Фиолетовые волосы...

В памяти всплыли обрывки знаний о Великих Домах.

Шихоин.

Один из четырёх древнейших кланов, стоявших у истоков Общества Душ. Если Кучики – это закон, а Шиба – честь, то Шихоин всегда были скоростью. Говорили, что нынешний глава Дома — капитан Второго — мог обойти вокруг Сейретэя быстрее, чем обычный шинигами успевал моргнуть.

— Приветствую, — его голос звучал мягко, почти певуче, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Меня зовут Хаяте Шихоин. Пятый офицер Второго отряда.

Он поклонился с изящной, почти театральной вежливостью.

— Сегодня я научу вас...

Он не закончил фразу.

Он исчез.

Не шагнул в сторону, не отпрыгнул – его просто не стало.

Воздух дрогнул.

Нет, не так.

Воздух на его месте схлопнулся, оставив после себя лишь легкую рябь, как от падения камня в воду.

И затем...

Вспышки.

В следующий миг по всему полигону начали вспыхивать размытые силуэты. Один. Второй. Третий. Девятый.

Скорость была настолько чудовищной, что казалось — он множится.

Призрачные копии Хаяте возникали повсюду – на столбах, на мостках, в воздухе. Они не просто стояли – они двигались, исчезая и появляясь вновь, создавая жутковатый танец теней.

— ...Вам предстоит узнать, — голос теперь звучал со всех сторон сразу,— что Сюнпо – это не просто бег, — раздался его голос, и невозможно было понять, откуда именно он доносился. — Это переписывание реальности.

— Это — искусство.

Теперь копии Хаяте стояли рядом с каждым из нас. Холод металла прижался к моей шее.

— И смерть.

Я даже не успел вздрогнуть.

Передо мной стоял он. Улыбающийся. Его занпакто – тонкое, как игла, с фиолетовой обмоткой рукояти – уже прижалось к моей коже.

— Вот так, — прошептал он. — Это — сюнпо.

Фантомы исчезли так же внезапно, как появились. Сам Тенко снова сидел на арке, ухмыляясь.

— Искусство мгновенного перемещения, — объявил Хаяте, откидывая прядь фиолетовых волос. — Великое и ужасное.

Иллюзий ни у кого не возникло. Если бы он захотел – мы бы уже истекли кровью.

Он снова исчез, мгновенно появившись перед строем. Теперь его шаги были бесшумными, будто он не касался земли.

— Вы, наверное, думаете, что сюнпо – это просто "быстро бегать"? — он усмехнулся. — Ошибаетесь.

Остановился.

— Представьте: вы стоите перед врагом. Ваши мечи скрещены. Вы оба готовы к атаке. Но...

Он исчез.

— Что, если я решу, что между нами нет расстояния?

Его голос донесся уже сзади.

Я резко обернулся – он стоял в трех метрах, улыбаясь.

— Или что я уже за вашей спиной?

Снова исчез.

На этот раз его дыхание коснулось моего уха:

— Или что я никогда не уходил с места?

Я вздрогнул – он снова был перед строем, будто и не двигался вовсе.

— Сюнпо – это контроль. Контроль над пространством. Над временем. Над самим понятием движения.

Он поднял руку, и в ладони его вспыхнул маленький шар духовной энергии.

— Три уровня сюнпо.

1. Базовый.

— Использование всплесков реацу для ускорения. — Шар в его руке пульсировал. — Прыжки, рывки, но вы все еще ограничены своей физикой.

Он швырнул шар в стену – и исчез.

Раздался удар – энергетический шар, который только что летел, теперь был зажат в его руке у самой стены.

— Видите? Я не "догнал" его. Я решил, что окажусь там.

2. Истинный.

— Когда ты игнорируешь препятствия. — Его глаза вспыхнули. — Ты не бежишь. Ты стираешь дистанцию.

Он сделал шаг – и оказался на другом конце полигона. У потолка.

Еще шаг – снова перед нами.

— На этом уровне ты не просто быстро двигаешься. Ты перестаешь подчиняться обычным законам пространства. Воздух, вода — неважно что у вас под ногами.

3. Бог Скорости.

Хаяте вдруг стал серьезным.

— Это не просто звание или мастерство... а нечто большее.

Он посмотрел куда-то вдаль, будто вспоминая.

— Когда само понятие дистанции для тебя теряет смысл. Когда ты можешь быть везде и нигде. Когда твоя скорость перестает быть просто движением – и становится твоей природой.

Он усмехнулся.

— Наш капитан – Рэйден Шихоин – единственный за множество последних поколений, кто достиг этого титула. Он и есть скорость.

Хаяте показал нам базовую технику — цепочку движений, где каждый шаг подпитывался выбросом реацу из стоп.

Я пробовал.

Жалкий, дрожащий прыжок на метр. Я едва удержался на ногах, чувствуя, как реацу хаотично вырывалась из-под контроля.

Остальные справились ненамного лучше.

Хаяте ходил между нами, поправляя стойки, комментируя каждое движение.

— Вот ты слишком напрягаешь ноги. Расслабься. Сюнпо – это не сила, это поток.

— Ты выдыхаешь в момент прыжка – это ошибка. Дыхание должно быть частью движения.

— А ты вообще пытаешься бежать ногами, а не исчезать.

После подсказок посреди очередных наших попыток...

Полигон окутала странная тишина.

Воздух изменился.

Давление. Запах. Присутствие.

Хаяте резко обернулся, его поза мгновенно стала боевой.

— Ты что здесь делаешь?

На краю полигона стояла Юримицу Сиба.

Её белые волосы развевались на ветру, а пустые глаза смотрели прямо на Хаяте. В руках она держала свиток, испещренный печатями Двенадцатого.

— Полигоны сюнпо – моя вотчина, — прошипел Хаяте, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной уверенности. — Убирайся.

Юримицу ухмыльнулась.

— Иди к Пустому, мальчишка.

Хаяте вскипел.

В следующий миг он исчез – настоящий, смертоносный сюнпо.

Но Юримицу даже не шевельнулась.

Вокруг неё вспыхнули барьеры Кидо – слои защитных стен, загорающиеся один за другим.

А в руке разгорался фиолетовый шар бледных молний. Слишком объёмный для нормы.

Хадо №4. Бьякурай.

Хаяте замер в полуметре от неё, его клинок упёрся в барьер.

Юримицу улыбнулась.

— Забудьте про сюнпо, студентики. У меня для вас... особое задание.

Вопрос для читателей: «Что сильнее в противостоянии — Сюнпо или Кидо?»

Глава 22. Врата и цепи

Глава 22. "Врата и цепи"

Полигон перед Академией сегодня выглядел так, будто кто-то решил устроить пикник прямо на могиле мира.

Ни столбов для сюнпо, ни лабиринтов, ни даже привычных следов от занпакто.

Только ровная, выжженная платформа из чёрного камня, испещрённая трещинами, которые расходились от центра, словно паутина. Или печать. Или дверь, которую лучше никогда не открывать.

Юримицу шла впереди, её белые волосы без зрачков глаза скользили по нам, как будто она уже прикидывала, кто из нас первым взорвётся при следующем «поцелуе». Эта слепая психопатка в хаори Двенадцатого выглядела настоящей ведьмой, только что вышедшей из лаборатории, где ей вместо глаз вставили два куска льда.

— Сегодня вы увидите настоящую казнь, — произнесла она голосом, от которого даже ветер притих. — Не Сокьёку. Не перерождение. Не милосердие. Адские Врата.

Я перевел взгляд на своих однокурсников. Нас было шестеро — из девяти, начавших второй год. Трое так и не пришли на полигон. Счастливчики.

Пятерых приговорённых вывели под конвоем шинигами Третьего отряда. Оковы на запястьях и шеях, печати на лбу, подавляющие реацу до уровня обычного смертного. Печати были не простыми — глубокие, выжженные прямо на коже, они пульсировали тусклым красным светом в такт сердцебиению. Тишина была такая, что я услышал, как у Манукэ хрустнул кулак — он сжал его слишком сильно.

Юримицу подошла к первому — мужчине лет сорока, с лицом, изуродованным шрамами. Его глаза бегали, губы шевелились беззвучно, будто он всё ещё спорил с кем-то невидимым.

— Кайто Рюдзи, бывший Девятый отряд, — Юримицу даже не посмотрела на него. — Десять лет похищал детей из Руконгая. Вырезал глаза, вшивал вместо них драгоценные камни. Говорил, что так души становятся «чище».

Она коснулась его лба, и печать на мгновение вспыхнула ярче. Кайто закричал — высоким, тонким звуком, не похожим на человеческий.

— Его жертвы до сих пор бродят по Руконгаю, слепые и безумные, — продолжила Юримицу, не обращая внимания на крик. — Никто не может их исцелить. Только убить. Они будут кричать вечно.

Следующая — женщина с пустыми глазницами. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то детское, невинное, что делало её ещё более жуткой.

— Мэй Лиен. Культистка из Тридцатого района. Резня в храме, двадцать семь жертв. Включая собственных детей.

Женщина рассмеялась — тихо, мелодично.

— Они вернутся, — прошептала она. — Триединый грядёт. Кольца сомкнутся.

Внутри меня на секунду поднялась волна удивления.

Кольца? Возможно ли, что это как то связано с...

Мысли прервала Юримицу, ударив её по лицу. Звук был сухим, резким. Женщина замолчала, но улыбка осталась.

Третий — толстяк с неестественно бледной кожей. Его лицо было покрыто сетью лопнувших сосудов, а пальцы — длинными, тонкими, больше похожими на щупальца, чем на человеческие конечности.

— Гэнтаро Умедзава. Торговец плотью. Продавал души в бордели, где их ломали до состояния овощей, а потом скармливали Пустым. Прибыльный был бизнес, пока Двенадцатый не заинтересовался «материалом».

Он попытался что-то сказать, но его рот был зашит — грубыми стежками, кое-где порванными, из-под которых сочилась сукровица.

Четвёртый — парень чуть старше меня, почти ровесник.

— Сёта Харуми. Первокурсник этого года в Академии. — Юримицу на секунду замолчала, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме презрения. — Убил троих учеников, вырезал сердца, пытался сшить искусственный занпакто. Гений, но… неудачливый.

Я посмотрел на парня внимательнее. Его руки были тонкими, почти прозрачными, и на пальцах — странные шрамы, будто от ожогов. Или от прикосновения к чему-то, что горит.

Пятый...

Пятый был пустым.

Не Пустым-монстром.

Просто... пустым.

Без лица. Без имени. Без черт, которые можно было бы назвать человеческими. Гладкая, серая поверхность там, где должны быть глаза, нос, рот. Он стоял неподвижно, даже не дышал, и его грудь не поднималась. Просто силуэт в оковах. Ни имени, ни преступления.

— Этот — ошибка, — Юримицу бросила на него взгляд, полный презрения. — Его душа уже сгнила. Даже Ад не хочет его. Но мы попробуем.

Я почувствовал, как Асаучи дрогнул в ножнах. Совсем слабо — но я успел уловить: что-то в этом пустом привлекло его внимание.

Шинигами из Третьего отряда встали по кругу, их мечи воткнуты в трещины платформы. Каждый клинок был покрыт письменами — не теми, что на занпакто, а старшими, древними, вырезанными прямо в металле.

— Открываю врата, — произнёс один из них, старик с лицом, покрытым ритуальными татуировками. Голос был низким, гортанным, словно само понятие речи было чуждо ему.

Печать под ногами вспыхнула.

Трещины заполнились кровью.

Не алой.

Чёрной. Густой как смола.

Она пульсировала, как живая, поднимаясь из глубин, которых не должно было быть под этой платформой. Запах ударил в нос — не металлический, как у обычной крови, а сладковатый, гнилостный, от которого кружилась голова. Точно как от Мирая в ту ночь.

А затем...

Земля разверзлась. С влажным, чавкающим звуком.

Не просто треснула — разорвалась, как старая рана, из которой хлынула тьма. Густая, вязкая, она поднималась из разлома, обволакивая края платформы. И в этой тьме я увидел движение.

Из разлома поднимались цепи.

Не железные.

Не духовные.

Адские.

Каждое звено было покрыто шипами, а на концах — крючьями, изогнутыми, как когти чудовища. Они двигались сами по себе, с лёгкостью хирургических инструментов, выбирая цели.

Первая цепь вонзилась Кайто в грудь. Он даже не закричал — просто открыл рот, и из него вырвался только тихий хрип, будто кто-то вырывает ему голосовые связки. Кровь хлынула изо рта, но не красная — чёрная, как та, что текла в трещинах.

Цепь дёрнулась.

Тело исчезло в разломе.

На секунду я увидел, что там.

Огни.

Не пламя — свечение. Мириады огней, каждый из которых был чьей-то душой, запертой в вечном крике.

Крики.

Тысячи голосов, сливающихся в один непрерывный вопль. Не просто звук — боль, ставшая музыкой.

Тысячи рук, тянущихся к нему, чтобы разорвать. Они были разными — детскими, старческими, мужскими, женскими, все в шрамах, все в крови, все протянутые к свежему мясу.

Кайто исчез в черноте.

Затем — следующая.

Мэй Лиен.

Цепь пронзила её, как гарпун, и потащила вниз. Она смеялась даже тогда, когда тьма сомкнулась над её головой.

Гэнтаро. Он пытался сопротивляться — дёргался, мычал сквозь зашитый рот. Цепь вошла ему в спину, вышла из груди, и он затих.

Сёта. Парень даже не вздрогнул. Он шагнул в разлом сам, и цепи лишь проводили его, будто уважая этот жест.

Каждый исчезал в черноте, и каждый раз я чувствовал, как что-то смотрит на нас из глубины. Не просто наблюдает — изучает. Оценивает.

И вот...

Последний.

Безымянный.

Цепь ударила его в грудь — и...

Остановилась.

Звенья замерли в воздухе, шипы царапали серую плоть, но не могли войти. Цепь дёрнулась раз, другой, третий — но пустое тело не двигалось с места.

Старик из Третьего отряда нахмурился. Его татуировки на лице зашевелились, меняя узор.

— Не берёт, — прохрипел он. — Ничего нет. Пустота. Даже Ад не принимает пустоту.

Юримицу склонила голову, её белые волосы упали на лицо, скрывая выражение.

— Значит, он уже никому не принадлежит.

И в этот момент Врата взорвались.

Не открылись — именно взорвались.

Чёрное пламя с фиолетовыми прожилками вырвалось вверх. Оно не жгло — оно разъедало реальность, оставляя на камне дымящиеся кратеры.

Воздух запах горелой плотью и серой.

А из разлома полезли они.

Трое.

Первый поднялся из пламени медленно, будто вырастая из самой тьмы. Длинный, как жердь, с руками до колен и лицом, скрытым под капюшоном из собственной кожи. Его тело было покрыто шрамами — каждый шрам был словом, каждая буква — иероглифом на языке, которого не должно существовать. Он не издавал ни звука, но в воздухе вибрировало что-то, от чего закладывало уши.

Второй вырвался наружу с ревом, который потряс платформу до основания. Массивный, с телом, покрытым ртами, каждый из которых что-то шептал. Голоса сливались в какофонию, в которой еле различались слова: "грех", "боль", "вернись", "помни". Его ноги оставляли на камне следы, которые дымились и не исчезали.

Третий…

Третий был хуже всех.

Он не вырывался. Не ревел. Он просто тихо вышел из разлома, как гость, переступающий порог.

Человекоподобный. Как тень. Высокий. Слишком высокий. Руки ниже колен, когти из обсидиана.

А лицо…

Оно менялось.

Каждый, кто смотрел, видел в нём своё отражение.

Я увидел своё. Только старое. Измождённое. С глазами, в которых уже не осталось ничего, кроме пустоты и трёх чёрных колец вместо зрачков.

— Не смотри ему в глаза! — прохрипел Манукэ, резко отворачиваясь.

Но было уже поздно.

Демон улыбнулся.

И пошел к нам.

Глава 23. Зеркало из бездны

Глава 23. "Зеркало из бездны"

Юримицу вскинула руку. Её пальцы сложились в мудру так быстро, что я не успел уследить.

— Бакудо №61. Рикёджокоро!

Шесть светящихся столбов врезались в первого демона, пригвоздив его к земле. Он зашипел, кожаный капюшон дёрнулся, обнажая под ним пустоту — не лицо, не череп, просто чёрную дыру, из которой сочился дым. Остальные шинигами бросились на второго монстра. Их мечи вспыхнули, рассекая тьму, воздух наполнился звоном клинков и рычанием сотен ртов.

Но третий…

Третий прошёл сквозь них. Как тень. Как кошмар.

Он просто шагнул вперёд, и барьеры, которые шинигами успели возвести, разошлись перед ним, словно вода перед камнем. Движения были плавными, почти грациозными — и в этой грации было что-то неправильное, как будто сама реальность морщилась от его присутствия.

Он ворвался в толпу студентов.

Бойня началась не с рёва. С тихого смеха. Мне показалось, что моего смеха.

Первый удар — и голова второкурсницы сорвалась с плеч. Хината, молчаливая девушка с короткой стрижкой. Ходили слухи, что она, как и я, объект интереса 12го отряда. Кровь ударила вверх фонтаном. Я увидел её лицо: удивлённое, непонимающее, ещё не осознавшее, что тело уже не слушается. Глаза моргнули раз, другой — и погасли. Тело рухнуло, как мешок с рисом.

Второй удар — живот следующего взорвался кишками. Тэцуя, вечно нервный парень, вечно что-то бормочущий себе под нос. Лучший среди нас в уроках Кидо. Он даже не закричал — просто рухнул на колени, пытаясь удержать внутренности руками, которые уже не слушались. Кровь брызнула на чёрный камень платформы, и трещины под ногами жадно впитали её, пульсируя в ответ. Демон засмеялся. Тихо. Ласково. Как будто мы все старые приятели.

Я рванул Асаучи из ножен. Рукоять была тёплой, будто меч знал, что сейчас будет. Но Манукэ уже бросился вперёд.

— Отойди, Сутра! — рявкнул он, занося кулак.

Гансэй — каменный выпад, которому нас учил Джиробо Икканзака. Кулак, способный крошить камни.

Удар пришёлся демону точно в грудь. Ничего. Манукэ замер, будто врезался в стену. Демон ухмыльнулся. Моим лицом. И вонзил когти ему в живот.

— Гха-а-а!

Кровь хлынула на пол. Горячая, густая, она заливала камни, и трещины под ногами начали пульсировать в ответ, жадно впитывая её. Манукэ захрипел, но не упал. Схватил демона за запястье и дёрнул от себя — Датцури, «срыв». Когти вырвались из раны с влажным чавканьем.

— Гха-а-а! — заорал Манукэ, но уже бил локтем в челюсть. Третий удар — плечом, Кёкусэй, «горный натиск». Демон отлетел на два шага.— и Манукэ рухнул на колени, судорожно хватая воздух. Его глаза закатились, но он не потерял сознание. Держался.

Я двинулся. Не думая. Только вспышки воспоминаний из прошлого.

Атаковал сбоку. Жалкий, дрожащий рывок — но Асаучи уже в руке. Удар снизу вверх — точно в подмышку, туда, где у нормального человека артерия. Демон уклонился грациозно, будто танцевал.

Боль — это не враг. Боль — это сигнал. Используй его.

Я выпустил реацу — тонкую струйку, которая закрутилась в три спирали: в груди, в животе, в горле. Кольца, которые я научился создавать.

— О, повелитель! — начал я, но демон уже исчез.

Справа.

Я уклонился, его когти прошли в миллиметре от моего уха.

Слева.

Я парировал Асаучи, и клинок встретился с его лапами.

Сзади.

Не успел.

Когти вонзились мне в плечо, и я почувствовал, как они скребут по кости. Жгучая полоса. Кровь потекла по руке

Я всё еще слишком медленный.

Но есть козырь. Свой собственный стиль. Каждый мой грязный приём из тренировок Дзюна. Каждый финт, который я отрабатывал, хромая по грязи Руконгая.

Значит, играем по моим правилам. Даже если твой противник — целая НЕХ.

Я притворился, что спотыкаюсь. Нога скользнула по крови. Демон клюнул — когти рванули вниз, туда, где должна была быть моя голова. Но я уже ушёл вбок. Монета Дзюна (та самая, заточенная, которую у меня отобрали, но я всё равно носил похожую в рукаве) вылетела из пальцев и врезалась демону в глазницу. Не убило. Но ослепило на миг.

— Сучонок… — прошипел он моим голосом.

Манукэ не дал ему опомниться. Запрыгнул на спину, кулаки молотят по затылку. Раз. Два. Три. Каждый удар — хруст. Чёрная кровь брызжет на нас обоих.

Я рванул вперёд. Асаучи — короткий, резкий удар в колено. Не для того, чтобы сломать — для того, чтобы заставить демона перенести вес. Он повёлся. Я уже был на сверхблизкой дистанции. Локоть в солнечное сплетение. Демон зарычал, замахал лапами.

«Кёкусэй!» — горный натиск плечом. Манукэ спрыгнул и врезался демону в бок, как лавина. Треск. Демон пошатнулся. Мы вдвоём. Команда. Как на тренировках Хакудо, только теперь вместо манекенов — тварь с моей рожей.

И при этом всё еще быстрее нас.

Исчез. Появился за Манукэ. Коготь вошёл в плечо здоровяка и провернулся. Манукэ заорал — не от боли, от ярости. Развернулся и вцепился демону в горло. Голыми руками. Пальцы вдавились в плоть, чёрная кровь потекла по запястьям.

Демон ударил когтями Манукэ в живот — туда, где была свежая рана.

Манукэ рухнул ничком, но не закричал. Только стиснул зубы так сильно, что на губах выступила пена.

Кровь брызнула на камни.

— Мразь, — заорал я, поднимаясь. Нужно отвлечь его от Манукэ.

Широкий взмах занпакто. Тварь на упреждение бьёт меня когтями в голову.

Но я уже не там.

Сюнпо. Жалкий, дрожащий прыжок на полтора метра — тот самый базовый уровень, которому нас учил Хаяте Шихоин. Впервые получилось. Когти прошли в миллиметре от затылка. Я почувствовал, как волосы на голове встают дыбом от близости смерти.

Вонзил Асаучи ему в спину. Лезвие вошло — но не с хрустом плоти, а с противным скрипом, будто порезал камень. Чёрная кровь брызнула из раны, обжигая мне руку. Демон не умер. Повернул голову — на сто восемьдесят градусов, неестественно, как сова. Ухмыльнулся. Развернулся полностью, вырвал меч из моих рук и ударил меня в грудь.

Ребра хрустнули. Не одно. Два. Три. Я услышал этот звук раньше, чем почувствовал боль. А потом боль пришла. Волной. Огнём. Мир померк на краю сознания. Я отлетел, ударившись спиной о площадку полигона. Воздух вышибло из лёгких. Захрипел, пытаясь вдохнуть.

Демон шагнул ко мне. Медленно. Смакуя. Его лицо — моё лицо — было спокойным, почти безразличным. Только глаза… в них была голодная, древняя радость.

Вспышка в голове. Дзюн: «Если не можешь встать — перекатывайся, щенок! Падение — это тоже движение!» Я перекатился вбок, используя собственную кровь на камне как смазку. Чудовище промахнулось на сантиметр.

Три кольца внутри — щит в груди, пружина в животе, клинок в горле. Разорвал их одним импульсом.

Я не стал кричать заклинание. Просто выпустил. Бьякурай без слов — техника Юримицу, которую она пыталась мне объяснить. Фиолетовая молния ударила демону в лицо. Не в грудь. В лицо. Туда, где были мои глаза.

Он зарычал — впервые не моим голосом, а своим, настоящим, древним, полным боли. Отшатнулся, закрывая лицо руками.

Я увидел шанс.

Асаучи валялся рядом. Я схватил его. Вдохнул. Всю боль. Всю ненависть к этой твари, стоявшую передо мной. Я ударил снова — в шею. На пути была лишь рука, закрывавшая лицо. Лезвие прошло сквозь кожу, мышцы, кости. Запястье отделилось от руки и покатилось по по камням, сжимая когти в бессильной попытке схватить жертву.

Левой рукой — заточенная игла из косы (да, я до сих пор её ношу). Прямо в глазницу, где уже был Бьякурай. Демон завыл. Я рванул Асаучи вверх, рассекая грудину. В последний момент тварь отпрыгнула, избегая смертельного удара.

Манукэ полз к нам. Лицо белое, рука прижата к животу, кровь между пальцами. Но полз.

— Добей его… — прохрипел он.

Демон встал на изготовку. Его тело дёргалось, чёрная кровь текла ручьями, но он улыбался.

— Ну что, детишки… готовы увидеть, кем вы станете?

Я не ответил.

Просто закрыл глаза.

Может, чтобы победить Ад, нужно перестать смотреть на него?

Три кольца внутри вспыхнули ярче, чем когда-либо. Не разорвал — усилил. Щит стал стеной. Пружина — копьём. Клинок — молнией.

Реацу хлынула в Асаучи. Лезвие дрогнуло. Золотые кольца на гарде загорелись.

Я открыл глаза.

Сюнпо — не рывок. Полный шаг сквозь пространство. Появился прямо перед демоном. Асаучи уже в движении.

Первый удар — в горло. Короткий, резкий, как Дзюн учил.

Второй — в пах, грязно, без чести.

Третий — локтем в висок, пока он согнулся.

Демон схватил меня единственной рукой. Но я уже был внутри его защиты.

— Бьякурай, — прошептал я. Без мудры. Просто боль, которую я превратил в молнию. Фиолетовый разряд ударил из моей ладони прямо в его грудь. Внутрь.

Асаучи вошёл следом. Я провернул клинок, как ключ в замке.

— Это… за Хинату, — выдохнул я.

— За Тецую.

— За всех, кого ты сожрал в прошлом.

Демон замер.

Его лицо — моё лицо — исказилось. Не от боли. От удивления.

— Ты… уже начал путь, — прошептал он.

И рассыпался.

Не в пепел. В чёрные искры, которые взмыли вверх и растворились в небе. Последняя искра коснулась моего лба — холодная, как лёд.

Манукэ затих. Его рука всё ещё была сжата в кулак. Глаза закрыты. Дыхание — редкое, хриплое. Я рухнул рядом, прижимая ладонь к его ране.

— Держись, болван!

Он усмехнулся, выплюнув кровь:

— Сам… держись… слабак. Просто... дай мне секунду...

После

Тишина. Только тяжёлое дыхание. Кровь. Трупы.

Шинигами Третьего добивали второго демона — его рты всё ещё шептали, даже когда мечи рубили тело на куски. Первый был уже мёртв — Юримицу сожгла его дотла каким-то заклинанием, которое я не узнал.

Юримицу подошла ко мне. Её хаори дымилось, в руке ещё пульсировал остаток Хадо. Она посмотрела на меня, потом на Манукэ, потом на чёрный пепел, который всё ещё кружил в воздухе.

— Неплохо, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме презрения. — Ты использовал мою технику. Бьякурай без заклинания.

— Выжил, — прохрипел я.

— Пока что, — она усмехнулась. — Посмотрим, что будет завтра.

Она развернулась и пошла к шинигами Третьего, которые уже закрывали врата. Я смотрел, как тьма медленно сжимается, края разлома смыкаются, как старая рана, затягивающаяся рубцом.

И в последний момент, когда тьма уже почти исчезла…

Я увидел.

В глубине. Там, где огни горели вечно.

Кто-то смотрел на меня.

Не демон. Не душа. Не призрак.

Лицо. Старое. Измождённое. С тремя чёрными кольцами вместо глаз.

Моё лицо.

Оно улыбалось.

И когда тьма сомкнулась, я услышал шёпот — не в ушах, прямо в голове:

— Не торопись. Твоё время ещё придёт.

Глава 24. Переговоры со странным ребёнком

Глава 24. "Переговоры со странным ребёнком"

Юримицу Сиба шла по длинному белому коридору больничного крыла Академии. Каждый её шаг отдавался лёгким, едва слышным стуком босых ног по холодным каменным плитам. Пол здесь был идеально вымыт и выдраян за столетия существования, но всё равно казался липким — будто за века в него въелся не только запах лекарств, но и сама суть страха и боли, которую сюда приносили каждый день. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным смесью горьких трав, антисептиков, свежей крови и того металлического привкуса, который всегда оставался после серьёзных ранений реацу. Она ненавидела этот запах. Он напоминал ей о собственной клетке сильнее, чем любые цепи.

Лазарет Четвёртого всегда работал на пределе. Сегодня он был особенно переполнен. Где-то в углу стонал третий курсник с обожжёнными руками — неудачное Бакудо на вчерашнем уроке. Рядом Каори тихо бормотала заклинание Кайдо, пытаясь стабилизировать реацу. По коридорам сновали шинигами 4-го в белых хаори, их лица были усталыми, глаза красными от недосыпа. Койки стояли даже в проходах — временные лежаки для тех, кто получил ранения во время вчерашнего «урока» у Адских Врат.

Запах крови смешивался с запахом трав, и Юримицу на мгновение закрыла глаза, позволяя себе короткий момент слабости. Она устала. Устала от всего этого. От вечных экспериментов, от вечного контроля.

Сиба шла медленно, не торопясь. Знала, что сейчас увидит. Двое мертвы. Еще двое сбежали с полигона, как крысы. Трое не явились вовсе. Остались только Манукэ и этот щенок Сутра. Мальки, которые имели наглость выжить там, где по всем расчётам должны были сгореть.

Она остановилась у первой койки. Манукэ. Массивный, как всегда, но сейчас он выглядел жалко. Грудь и живот Манукэ были полностью закрыты, повязки уже потемнели от проступившей крови и сукровицы, а лицо его было бледным, почти серым, с глубокими тенями под глазами. Дыхание было тяжёлым, неровным, с присвистом — каждый вдох давался ему с видимым усилием. Бинты на его груди поднимались и опускались медленно, с трудом. Каждый вдох был борьбой. Она знала, что такие раны от адских когтей оставляют не только физические следы. Они оставляют следы в реацу — тонкие разрывы в каналах, которые потом долго не заживают.

Аяме, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами, стояла рядом и сразу начала докладывать, не поднимая взгляда, словно боялась даже смотреть на инструктора из Двенадцатого отряда. Голос у неё был тихий, но чёткий — привычка человека, который за годы работы в лазарете научился говорить только по делу и никогда не тратить слова зря.

— Выживет, инструктор Сиба. Но минимум неделю в отключке. Когти той твари задели несколько жизненно важных каналов реацу. Мы стабилизировали кровотечение, но… он потерял очень много. Сейчас он спит. Глубоко. Если повезёт, через семь-восемь дней сможет сесть. Но полное восстановление реацу займёт месяцы. Возможно, даже полгода. Такие раны… они оставляют след.

Юримицу кивнула, не глядя на женщину. Манукэ выживет — это хорошо. Он ещё пригодится. Немного полезен. Сильный, упрямый, хороший таран в бою, который мог принять на себя удар, пока другие готовили Кидо или наносили решающий выпад. Но не более. Он никогда не станет равным. Просто инструмент. Полезный, крепкий, но всё равно — инструмент. Временно сломанный... Она отвернулась и прошла дальше, к следующей койке, рядом с Сутрой.

Два совершенно разных инструмента. Один — грубая сила, второй — что-то более тонкое, в потенциале опасное. И это делало его гораздо интереснее.

Он сидел прямо, прислонившись спиной к холодной белой стене лазарета, словно даже в таком состоянии отказывался лежать беспомощно. Перевязанные рёбра были туго обмотаны свежими бинтами, правое плечо было зафиксировано в жёстком лубке, рука неподвижно лежала на колене. Лицо его было бледным, почти серым, с глубокими тенями под глазами и засохшей коркой крови в уголке рта, но глаза… глаза были ясными. Спокойными. Он смотрел на неё прямо, без страха, без подобострастия. Это было редкостью. Юримицу привыкла, что при её появлении студенты либо опускали взгляд, либо начинали дрожать, либо пытались спрятаться за маской покорности. Большинство из них видели в ней только инструктора Двенадцатого отряда — ту, от кого зависела их жизнь или смерть, ту, чей «поцелуй» мог превратить каналы реацу в раскалённые иглы. Но этот мальчишка смотрел на неё прямо. Без страха. Без подобострастия. Без мольбы. В его взгляде не было ни ненависти, ни отчаяния. Только холодный, расчётливый интерес — как будто он уже давно всё просчитал и теперь просто ждал её следующего хода.

Юримицу остановилась у койки и скрестила руки на груди. Со стороны её белые, лишённые зрачков глаза наверняка казались двумя дырами в реальности — не отражая свет, а пожирая его.

— Ты выглядишь как ходячий труп, — произнесла она холодно, без эмоций. — Раненый, тупой и всё ещё живой. Как ты умудрился провернуть Бьякурай без полного заклинания и с той единственной тренировкой, которую я тебе давала? Ты должен был выгореть изнутри за секунды. Каналы реацу должны были лопнуть, как перегретые трубы. А вместо этого ты сидишь тут и смотришь на меня так, будто имеешь право на разговор.

Сутра не отвёл взгляда. Он медленно кивнул, будто обдумывал каждое её слово, и заговорил тихо, но твёрдо и вдумчиво, без единой жалобы или мольбы в голосе. Заранее отрепетированная речь:

— Так то я чуть и не сгорел. Боль была… очень сильной. Каналы реацу истончались, будто в них залили расплавленное железо. Каждый вдох отзывался вспышкой, каждый удар сердца — новой волной жара. Нерв вопили, будто меня жрали заживо. Но к счастью я научился превращать боль в инструмент. Вы сами показали мне, как это делать. В тот день, когда «поцеловали». Я запомнил. Не как жертва. Как ученик, который хотел понять механизм. И вот результат. Контроль процесса. Теперь я знаю, как моя реацу ведёт себя в таких условиях. Только я — и никто другой в Академии. В данный момент даже вы не в курсе.

Юримицу молчала. Она стояла и смотрела на него, а внутри неё медленно поднималась волна интереса, смешанного с раздражением. Этот мальчишка говорил не как испуганный второкурсник. Он выдавал информацию как человек, который уже давно анализирует каждый свой шаг, каждую свою ошибку, каждую свою силу. Большинство студентов после такого боя лежали бы в бреду или плакали от боли. Этот — сидел и объяснял механизм, будто они были в научном отделе 12-го, а не в лазарете после ада.

Сутра продолжил, голос оставался ровным, почти холодным:

— Я понимаю ваше положение, инструктор Сиба. Вы связаны с 12-м отрядом. Это не Кидо-корпус, где талант ценится сам по себе. Здесь всё измеряется результатами экспериментов. Отчётами. "Улучшениями". Я — один из таких результатов. Уже не просто подопытный. Прошёл Врата. Применил Бьякурай без слов. Выжил. И еще — теперь я знаю, как моя реацу реагирует на Ад.

Сутра чуть наклонился вперёд, несмотря на боль в рёбрах. Его глаза внезапно заблестели как при лихорадке.

— Поэтому, предлагаю вам партнёрство. Не как хозяин и зверь. Не как инструктор и студент. Как соисследователи. Я даю вам полный доступ к своему телу, своей реацу, своим... аномалиям. Проведение тестов, экспериментов. Но и я участвую в анализе. Говорю, что чувствую. Что работает, а что нет. Вы даёте мне знания, защиту и возможность развиваться дальше. Это выгодно для обеих сторон. Я не прошу милости. Я предлагаю сделку, которая принесёт результат нам обоим.

Юримицу задумалась. О своей собственной судьбе. Талант в Кидо, который мог бы сделать её легендой Корпуса. Вместо этого — вечная клетка 12-го. Эксперименты, тесты, «модификации». Сколько раз она видела, как студенты ломались под её «поцелуями». Сколько раз они умоляли, плакали, пытались выторговать себе хоть каплю снисхождения. Она устала от этого. А этот мальчишка… он предлагал для себя выход. Не просил. Предлагал.

— Ты говоришь как наглый засранец, который думает что уже знает, чем заканчиваются «улучшения», — наконец произнесла она. — Хорошо. Один пробный цикл. Завтра. Если подведёшь — вернёшься в статус расходного материала. Если нет… посмотрим.

Шинигами развернулась и выходя из лазарета просто бросила через плечо:

— И не вздумай умереть до завтра, Сутра. Теперь ты не просто студент. Ты — мой проект. Манукэ всё ещё спал. Сутра остался сидеть на койке, глядя ей вслед.

Остаток дня Юримицу провела в обычном ритме, но мысли постоянно возвращались к разговору в лазарете, как назойливая капель в камере пыток. Она вышла из белого коридора Четвёртого отряда, не оглядываясь, и сразу почувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым хаори Двенадцатого. Не физическая — та давно стала фоном, как запах озона после Бьякурай. Нет, это была усталость другого рода. Усталость души, которую уже давно переделали в инструмент.

Первым делом — урок для третьекурсников. Зал Кидо встретил её привычным гулом: двадцать четыре студента, из которых половина уже выглядела как ходячие трупы после утренних спаррингов. Юримицу прошла к центру, босые ноги бесшумно скользнули по деревянному полу, и воздух вокруг неё слегка дрогнул — остатки её реацу всё ещё искрили после разговора с Сутрой.

— Бакудо №61. Рикуджо Коро, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом. — Шесть столпов света. Связывание, которое ломает не тело, а волю. Кто не справится — наказание. Кто справится — проживёт на минуту дольше при встрече с Пустым. Начинайте.

Она даже не подняла руку. Просто стояла и смотрела, как студенты пытаются сформировать печати. Первый — коренастый парень из Руконгая — запнулся на третьем слоге. Воздух вокруг него сгустился, но вместо шести столпов вспыхнул хаотичный вихрь. Он закричал, когда его собственная реацу вывернулась наружу, как кишки. Юримицу даже не моргнула. Двое целителей из Четвёртого уже вбежали, но она лишь подняла палец:

— Следующий.

Второй и третий справились еле-еле — слабые, дрожащие столпы, но хоть без взрыва. Четвёртый... четвертый едва не повторил судьбу первого. Его реацу вспыхнула слишком ярко, и Юримицу почувствовала знакомый запах горелой плоти. Двое едва не взорвались. Она даже не улыбнулась. Внутри неё всё ещё крутилось предложение Сутры. Партнёр. Соисследователь. Слово, которое в 12-м отряде почти не употребляли.

Воспоминания нахлынули без предупреждения. Её собственный "поцелуй" — не тот, что она дарила студентам для "урока". Нет. Тот, который ей самой влили в первый год в 12-м отряде. Тогда она была ещё Юримицу из малого дома Сиба — талантливая, но слишком гордая. Слишком "чистая" для их лабораторий. Капитан Хикифуне как обычно занималась только своими проектами с душами+, а вот её офицеры во всю экспериментировали. Ей ввели первый прототип — "усилитель реацу на основе уплотнённых духовных частиц". Боль была... божественной. Три дня она не могла произнести даже Хадо №1 без того, чтобы не искалечить себе горло. Каналы горели, зрение выжигалось изнутри, а потом... ничего. Только белая пустота вместо глаз. "Улучшение", сказали они. "Теперь ты видишь суть Кидо".

Она увидела. О да. Увидела, как души ломаются. Как реацу течёт не по законам природы, а по воле тех, кто держит иглу. И с тех пор она сама стала иглой.

Юримицу моргнула — хотя моргать было бессмысленно. Её "зрение" работало иначе: она чувствовала потоки энергии, вибрации боли, ложь в голосе. Тогда, в лазарете, от Сутры шла не ложь. Эдакая... правда. Он действительно контролировал процесс. А она сама видела вспышку Бьякурая на демоне. Без полного заклинания. Без подготовки. Как будто мальчишка взял её урок и переписал его под себя.

Я могла быть как те инструкторы из Кидо-корпуса, — мелькнула мысль, пока очередной студент рухнул на колени, харкая кровью. Могла бы стоять и улыбаться, когда кто-то наконец поймёт печать. А вместо этого я — мясник с дипломом. И этот щенок Сутра... он предлагает мне выйти из клетки. Хотя бы на один цикл.

Урок закончился. Двое едва не взорвались — их унесли на носилках. Остальные выжили, но с пустыми глазами. Юримицу не сказала ни слова похвалы. Просто развернулась и ушла.

Вечер. Солнце уже село за стены Академии и тени в коридорах стали густыми, как адская смола. Небольшая комната в дальнем крыле сектора преподователей — не роскошь, а клетка. Стол завален свитками отчётов. Юримицу Сиба стояла у окна, пальцы всё ещё сжимали последнее донесение: "Субъект №47 — резистентность 12%. Рекомендуется повторный тест". "Субъект №52 — взрыв на 34-й секунде. Потеря материала". Её пальцы, холодные и тонкие, перебирали пергамент.

Усталость уже не давила — она просто стала частью неё, как запах озона после Бьякурая или металлический привкус во рту после каждого "поцелуя".

Завтра — пробный цикл с этим щенком Сутрой. Партнёрство. Слово, которое всё ещё звучало в голове как чужеродный осколок. Она уже представляла, как войдёт в лабораторию, как поставит условия, как увидит, не врёт ли этот мальчишка со странной уверенностью в своих словах.

Она вспомнила отчёт, который пришёл утром из лаборатории 12-го: "Субъект Сутра Касуми проявил аномальную резистентность к адской энергии. Реацу не разрушилась — адаптировалась. Потенциал: 87% выше нормы для его уровня".

87%. Для сына слуг. Для того, кого Касуми называли "жалкими".

Если я откажу — его заберут другие. Те, кто в 12-м любит "расходный материал". Они сломают его за неделю. А я... я могу получить результат. Данные, которые закроют мой долг перед ними. Может, даже позволят мне...

Мысль оборвалась. Позволят ли ей когда-нибудь выбраться? Нет. 12-й не отпускает.

Пол под ногами дрогнул.

Не просто качнулся — ударил вверх, как будто сама земля решила вывернуться наизнанку. Мощный всплеск реацу врезался в Академию, словно стихийное бедствие. Свет в кабинете мигнул раз, другой, третий — лампы на стенах затрещали, барьеры на окнах, сплетённые из высших Бакудо, задрожали, как паутина под порывом ветра. Воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, пропитанным чем-то древним, гнилостным и... знакомым. Запах мёда и тления? Нет. Глубже. Запах силы, которую не должны были выпускать на волю.

Юримицу вскочила. Рука сама собой метнулась к занпакто у пояса — тонкий клинок, который она почти никогда не обнажала в стенах Академии, сейчас пальцы сжали его рукоять так, будто от этого зависела жизнь. Белые глаза вспыхнули внутренним светом. Реацу вокруг неё взвилась инстинктивно — не для атаки, а для щита. Три года "улучшений" в 12-м отряде научили её одному: когда реальность дрожит — сначала защищайся, потом думай.

Где-то в коридорах закричали шинигами. Не один голос — хор. Высокий, панический, как будто кто-то вырвал им глотки и заставил петь. "Он вырвался!", "Азаширо идёт!", "Барьеры падают!". Крики множились, эхом разносясь по каменным стенам Академии. Двери хлопали, кто-то бежал, кто-то падал на колени прямо в коридоре. Юримицу слышала всё это даже сквозь закрытую дверь своей комнаты. Её "зрение" — то самое, которое ей выжгли в лаборатории, — работало лучше ушей. Она чувствовала потоки реацу снаружи: хаотичные, панические, как стая крыс, бегущих от пожара.

Дверь распахнулась с грохотом. В кабинет влетел запыхавшийся посыльный из 6-го отряда — молодой парень в чёрном хаори, лицо белое как мел, глаза выпученные, будто он только что увидел самого дьявола. Он едва не упал на колени, хватаясь за косяк.

— Инструктор Сиба! — выдохнул он, голос срывался. — Срочное сообщение из Совета 46! Прямо сейчас!

Юримицу не шелохнулась. Только занпакто в руке чуть дрогнуло.

— Говори.

Посыльный сглотнул, пытаясь выровнять дыхание.

— Примерно 30 минут назад, 8-й Кенпачи Соя Азаширо, будучи капитаном 11-го отряда, устроил открытый бунт. Он захотел собрать армию и зачистить Хуэко Мундо от всех Пустых. Полностью. До последнего. Говорит, что видит в них не просто врагов — а чуму, которую нужно выжечь. Его пытаются лояльные совету капитаны Готея. Барьеры Сейретея... они были рассчитаны на вечность.

Он сделал паузу, вытирая пот со лба дрожащей рукой.

— Сейчас… сейчас из бараков 11-го пошёл мощнейший всплеск его реацу! Барьеры трескаются по всему Обществу душ! Совет 46 в панике. Они уже отправили сигналы во все отряды. Говорят... говорят, что Азаширо просто пытается сменить власть.

Юримицу почувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой, холодный комок. Не страх — она давно разучилась бояться по-настоящему. Это было... узнавание. Соя Азаширо. Имя, которое шептали в лабораториях 12-го как легенду и предупреждение одновременно. Человек, который захотел переписать правила мира. Который увидел в Пустых не стихию, а ошибку. И который был настолько силён, что мог потягаться с Главнокомандующим Готея 13.

Что за пиздец, — подумала она, и мысль эта была острой, как Бьякурай. Именно сегодня. Именно сейчас, когда я наконец решила взять этого щенка Сутру в партнёры. Когда завтра в лаборатории мы должны были начать цикл. А теперь... теперь весь Сейрейтей трясётся, как будто кто-то решил напомнить нам, что мы все — просто муравьи под ботинком.

Всплеск ударил снова — сильнее. Пол кабинета дрогнул, свитки на столе разлетелись, лампа покачнулась и погасла. В коридоре крики стали громче. Кто-то уже бежал мимо её двери с воплем "Кенпачи идёт за нами!". Юримицу чувствовала, как реацу Азаширо проникает сквозь барьеры — не как волна, а как нож. Холодная, тяжёлая, древняя. Она оставляла после себя привкус металла и крови. Привкус, который она знала слишком хорошо. Привкус грядущего хаоса.

Если он ворвется сюда — Академия станет первым мясом, — мелькнуло у неё в голове. Студенты вроде Сутры — расходный материал. Такие как он... первыми пойдут под его клинок. Или под его армию. А я... я стою здесь и думаю не о том, как бежать, а о том, как это повлияет на завтрашний цикл. Потому что 12-й отряд не отменит эксперименты даже если сам Азаширо придёт и скажет "привет".

Она шагнула к окну. За стёклами, защищёнными барьерами, уже творился хаос. Студенты бегали по двору, некоторые падали на колени, пытаясь стабилизировать свою реацу. Инструкторы из других отрядов — Хаяте Шихоин с его сюнпо, кто-то из 11-го с занпакто наголо — пытались навести порядок, но крики только множились. Слухи плодились быстрее, чем огонь: "Азаширо уже в Руконгае!", "Он собирает всех шинигами в армию!", "Совет 46 пал!".

Посыльный всё ещё стоял в дверях, тяжело дыша.

— Что прикажете, инструктор?

Юримицу повернулась к нему. Её белые глаза были спокойны. Слишком спокойны.

— Передай в 12-й: всплеск зафиксирован. Подготовить лаборатории к возможному... сбору данных. И скажи, что завтрашний цикл с субъектом Сутра остаётся в силе. Даже если весь Сейрейтей рухнет.

Парень кивнул и вылетел из кабинета. Дверь захлопнулась.

Юримицу осталась одна. Всплеск ударил в третий раз — барьеры на окнах затрещали громче. Где-то далеко, в глубине Готея, что-то огромное сражалось друг с другом. И эта сила была за гранью понимания.

Эта ночь опускалась на Академию тяжёлой, нервной тряской. Никто не спал. Все ждали следующего удара. А Юримицу стояла у окна, сжимая занпакто, и внутри неё усталость смешалась с чем-то новым.

Адреналином.

И расчётом.