БАМ - 1975

Глава 1

Я сидел в штабной палатке на Итурупе и пытался осознать, насколько же плохи у нас дела. Всё глядел на синоптическую карту, выстукивая по столешнице дурацкую мелодию. Осень на Курилах вообще штука дрянная. Остров трясло ветром третьи сутки. Порывы были до тридцати пяти метров в секунду. Связь с Южно-Курильском держалась на волоске.

Паром «Сахалин-9» ещё вчера ушёл в квадрат ожидания. А сейчас пришли и совсем дурные новости, рыбаки с «Рубина» терпят бедствие. Восемь миль от берега. Шторм усиливается.

В палатку влетел Сомов, наш координатор. Молодой, энергичный. Из тех, кто кричит в мегафон, даже когда в этом нет нужды. Но если не брать в расчёт этой гиперактивности, парень хороший, башковитый. Молодость уж точно недостаток, который быстро проходит.

Сомов был мокрым и злым. Он не спал вторые сутки, и это было заметно.

— Ковалёв, на «Рубин»! — бросил он, не отрываясь от планшета с метеосводкой.

Это был не вопрос. Он даже не посмотрел на меня, просто бросил команду и уже разворачивался к выходу.

— Принял, — ответил я.

Начальник оперативного штаба узнает об этом решении через час. Или через два. Сомов впишет мою фамилию в оперативный журнал задним числом, когда всё закончится и когда станет ясно, закончилось ли оно хорошо. Сейчас на это не было времени. Если на борту «Рубина» паника или ступор, спасатели могут и не успеть оперативно провести эвакуацию.

Я единственный аттестованный психолог в этом квадрате, с почти тридцатилетним опытом. Давить панику и направлять гражданских, когда всё катится в тартары, точно такая же часть моей работы, как и консультация МЧС-ников.

Сомов уже выходил, но на секунду обернулся у самого полога.

— Митрич.

— Чего? Я собираюсь уже.

— Там шторм восемь баллов. Ты готов?

— Ты же меня уже послал, — хмыкнул я, застёгивая жилет. — Чего теперь спрашивать.

— У нас ещё две группы ушли, — признался Сомов. — Ты самый опытный будешь в своей, присмотри за пацанами.

— Присмотрю.

Сомов кивнул и пропал за пологом.

В оперативном журнале это будет выглядеть гладко: «старший психолог Ковалёв С. Д. включён в состав группы эвакуации».

Спасательное судно «Атлас» вышло из бухты Крабовой затемно. Восемь баллов, это когда палуба уходит из-под ног каждые десять секунд, а ветер орёт так, что собственных мыслей не слышно. Я уже стоял в рубке, пристегнувшись страховочным концом, и наблюдал, как экипаж готовит шлюпку. На борту было десять человек: капитан с помощником, шестеро спасателей, медик и я.

— Сергей Митрич, может, вниз пойдёте? — крикнул мне в ухо капитан. — Трясёт сильно.

Меня начали списывать со счетов года полтора назад, хотя и в свои пятьдесят я по-прежнему сдавал все нормативы. Не говорили, конечно, про пенсию. Наоборот, с моим опытом всячески убеждали оставаться на службе как можно дольше. Только держаться подальше от таких вот ситуаций, больше работать с бумажками и молодежью.

— Так я всю красоту пропущу, — ответил я. — Тут чистый Айвазовский.

Капитан хмыкнул, но настаивать не стал.

Что я должен делать внизу? Ждать? Мой опыт говорил: психолог должен быть на месте событий до того, как начнётся эвакуация. Потому что когда люди начнут переходить с гибнущего судна на шлюпку, вот тогда и начнётся моя работа.

Ну и, конечно, все шестеро спасателей были пусть и не зелёными, но уж точно молодыми парнями, не отработавшими и первого года в МЧС.

«Рубин» мы увидели минут через сорок.

Это был средний рыболовный траулер. Крен на левый борт градусов пятнадцать, нос зарылся в волну. С палубы нам махали люди, не больше дюжины. Штормовая волна методично лупила судно в скулу, будто примеривалась. Сейчас она эту дуру перевернёт, или ещё поиграет.

Капитан «Атласа» начал манёвр. Шлюпку спустили, когда до «Рубина» оставалось три кабельтовых. Волна поднималась метров до пяти. Шлюпку швыряло и спасатели матерились в голос и перешучивались. Это нормально, так и должно быть.

Первым на шлюпку вывели молодого паренка. Добравшись до относительно безопасного места, он просто замер. Сел на банку и уставился в одну точку. Острый стрессовый ступор. Зрачки расширены, лицо почти белое.

— Парень, — сказал я ему прямо в ухо, присаживаясь рядом на корточки. — Парень, посмотри на меня.

Ноль реакции, но чего я ожидал? Спасатели передали ещё одного рыбака, я тихо спросил, как зовут парня. Получив ответ, снова обратился к бедолаге.

— Юра, дай мне руку. Дай руку. Вот так. Чувствуешь? Я здесь. Ты на шлюпке. Ты в безопасности. Сейчас мы пойдём к берегу. Сделай глубокий вдох со мной. Давай. Дыши, парниш.

Руку он дал. Потом сделал вдох. Потом его начало трясти и это уже хорошо. Это выход из ступора, организм включает реакцию. Я продолжал с ним говорить, монотонно и спокойно, перечисляя всё, что он видит: «Вот рубка, вот спасательный круг, вот спасатель в оранжевом. Мы идём к берегу».

Потом на шлюпку переправили ещё четверых. Кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то молчал. Судовой кок вдруг начал смеяться, и я быстро переключился на него. Истерический смех, почти всегда предвестник срыва. Взял за плечи, заставил дышать. Фиксировал его взгляд на себе. Простейшее правило: в толпе испуганных людей должен быть один спокойный.

Оставался последний из рыбаков, хотя шлюпка и так уже была перегружена. Мы уже заканчивали погрузку, когда выяснилось, что один моряк не выходит из трюма.

— Ступор! Ступор у него! — крикнул кто-то из спасённых рыбаков.

— Какой, на х%р, ступор?! — рявкнул старший из спасателей, Василий. — Времени нет! Уходим!

— Капитан, я на «Рубин», — вздохнул я, и мне вдруг показалось, что всё уже предрешено. — Пять минут.

— Вы с ума сошли, Сергей Митрич. Пусть кто-то моих бугаёв его за уши вытащит! Да я сам сейчас…

Бугаи переглянулись. Им не было страшно, каждый был готов снова отправиться на «Рубин». Но при этом, каждый понимал, что если моряка вдруг накроет паникой, он может утащить с собой в воду любого из них.

Но у меня живот сводило от предчувствия беды, и… я по-стариковски не захотел, чтобы рисковал кто-то из парней, не каждому из которых и тридцать исполнилось.

— Нормально всё будет, — солгал я и перемахнул через леер.

Волна снова качнула шлюпку. Борт «Рубина» встретил скользкой палубой и воем. Но мне было не впервой идти по мокрой, уходящей из-под ног палубе. Добрался до трюма я без проблем. Спустившись вниз, увидел коренастого мужичка, лет тридцати, Он сидел в углу, обхватив голову руками и не шевелился.

Есть такой киношный штамп, что человеку в ступоре достаточно отвесить пощечину, и он тут же придет в себя и вприпрыжку побежит выполнять ценные указания. Увы, в реальности, бывает по-разному. Механизм «Замри-Бей-Беги» страшная штука. Кто-то, послабее, наоборот свернется в клубочек и забьется в угол. А кто-то переключится в режим «бей» и набросится с кулаками.

Чтобы не рисковать лишний раз, я просто сел рядом с моряком, прислонился спиной к переборке и начал говорить. Тихо и медленно. О том, что шторм скоро кончится. О том, что его ждут на шлюпке. О том, что жена молится за него сейчас, где-то там, на далёком Сахалине или в Приморье. Я не знал, есть ли у него жена. Это неважно. Важно, чтобы он услышал знакомое слово.

— Я боюсь, — наконец сказал мужичок.

— Я тоже, — ответил я. Чистая правда. — Страх, это нормально. Это твой организм пытается тебя защитить. Но сейчас твой страх тебя обманывает. Настоящая опасность, это оставаться здесь. А выбраться на шлюпку наоборот, безопасно. Понимаешь?

Он поднял голову. В его потухшем взгляде наконец-то зажглось какое-то понимание.

— Пошли, — сказал я и протянул ему руку.

Мужичок послушался.

Мы поднялись на палубу вдвоём. Моряк шёл первым, я страховал сзади. «Рубин» кренился всё сильнее, волны перехлёстывали через фальшборт. Палуба уходила из-под ног, и каждый шаг приходилось выверять, но не впервой же.

Шлюпка была уже близко. Метров десять, в худшем случае максимум пятнадцать. Спасатели в оранжевых гидрокостюмах тянули руки к моряку. Я видел их лица: спокойные, сосредоточенные. Они были уверены, что у меня всё под контролем и полностью доверяли моему опыту. А я всё равно, словно чувствовал, что что-то не так.

— Давай! Давай! — кричали они моряку.

Он прыгнул и его поймали.

Я сделал шаг к борту и в этот момент «Рубин» накрыло.

Удар был тяжёлый, боковой. Волна вошла в корпус, как кулак. Судно дёрнулось, меня подбросило и швырнуло о леерное ограждение. Я вцепился в стойку правой рукой, но ноги поехали по мокрой палубе, и всё тело повело в сторону моря. Леер лопнул, как гнилая верёвка, и я ушёл за борт.

Ледяная вода сомкнулась надо мной мгновенно. От холода перехватило дыхание. Я ушёл метра на два, меня закрутило, и мгновение я не понимал, где верх, а где низ. Спасательный жилет рванул меня вверх, вытащил на поверхность.

Я вынырнул, глотнул воздуха. В лицо сразу ударила волна, потом ещё одна. Закашлялся, отплёвываясь.

Шлюпка была в десяти метрах. «Атлас» куда дальше. Чертовы волны относили шлюпку всё дальше от спасательного судна.

Меня пока не замечали, наверняка волны скрывали. Я попытался плыть. Взмахнул левой рукой, правой загрёб… и тут же её скрутило от боли. Правая рука не слушалась.

Я попробовал ещё раз и понял, что дело в плече. Когда ударило о борт и потащило по палубе, я вывернул сустав. Или сломал ключицу. Боль была тупая, глубокая, но с болью то всегда можно разобраться. Проблема была в том, что рука не слушалась.

Я перевернулся на спину, чтобы отдышаться. Жилет держал и слава Богу. Волны методично накрывали с головой, каждые десять секунд. Ледяная вода обжигала лицо, я чувствовал, как холодеют пальцы ног. Как тело начинает экономить тепло, стягивая кровь к центру.

Ничего. Ничего. Работаем.

Я загрёб одной левой. Медленно, очень медленно продвигаясь к шлюпке. Вот уже оранжевый борт, рукой подать. Спасатели уже закончили с погрузкой моряков, и теперь высматривали меня.

— Человек за бортом! — заорал один из них.

Шлюпка качнулась. Ко мне потянули багор.

И тут ударила новая волна, ещё мощнее и выше. Она подняла шлюпку и отбросила в сторону, словно пробку, одновременно ударив меня. Меня закрутило, потащило вниз. Я почувствовал, как жилет сдавливает грудную клетку, а потом как затрещали ребра.

Через мгновение я вынырнул, но уже понял, что не доплыву.

Левая рука ещё двигалась, но тело уже не слушалось. Каждое движение рождало боль в боку. Ноги сводило холодом. В десяти метрах от меня шлюпка пыталась выровняться и кто-то орал, срывая связки.

Побарахтавшись ещё минуту, я понял, что природу не обманешь. В пятьдесят пять организм уже не вывозит такие перегрузки. Если не доберусь до шлюпки, то минуты через три потеряю сознание от переохлаждения. Ещё через пять остановится сердце. Я понял, что со мной покончено, но были ещё люди на перегруженной шлюпке.

Я видел, как спасатели пытаются разместить людей, как кто-то кричит, как тот самый моряк из трюма снова начал впадать в оцепенение. На перегруженной спасательной шлюпке паника, это верная смерть. А спасателей не так много, да и начал сказываться недостаток опыта. Ну и то, что старый дурак-психолог не нашел лучшего момента, чтобы утонуть, тоже сказывалось на моральном духе.

Люди начнут метаться, перевернут судёнышко, и тогда погибнут все.

Ребятам нужен был голос. Спокойный, чёткий, уверенный голос, который они услышат. Перекроет шум ветра и даст простые, ясные команды.

Я повертел головой. На обломке, метрах в трёх от меня, качался мегафон, зацепившись ремешком за какой-то деревянный обломок. Видимо, выпал из шлюпки, когда та дёрнулась. Я погрёб к нему, благо, три метра моё тело ещё могло преодолеть.

— Шлюпка! — спокойно и ровно заговорил я в микрофон. — Шлюпка, внимание. Василий, вы старший после меня, доложите обстановку.

Меня услышали, и суета на шлюпке замерла. Старший из бугаев обернулся и увидел меня в воде. Рванулся к борту, но толку то. Нас уже относило друг от друга.

— Стоять! — приказал я. — Василий, успокойся. Твоя задача доставить людей на берег. Не отвлекаться. Доложите обстановку.

— Перегруз! — крикнул Василий. — Люди паникуют. Двое в шоке. Атлас пытается до нас добраться.

— Принял. Действовать по порядку. Разместите людей на днище, центр массы вниз. Кто в сознании, вёсла в руки. Объясните вёсельным, что у них есть задача. Простая, конкретная задача, грести. Повторяйте за мной.

Я начал говорить. Спокойно, размеренно. Перечислял действия: кому грести, кому сидеть, кому держаться за леер. Повторял одно и то же короткими, ясными фразами. Стандартный протокол экстренной психологической помощи. В кризисе люди не воспринимают сложных предложений. Им нужно: «я здесь, ты здесь, делай раз, делай два».

— Тот, кто гребёт, смотрит на тебя, Василий. Ты задаёшь ритм. Раз гребок. Два гребок. Спокойно. Вы идёте к «Атласу»!

Я видел, как на шлюпке начали двигаться. Сначала неуверенно, потом всё слаженнее. Василий повторял мои слова. Вёсла вошли в воду, несмотря на то, что мотор справлялся и так. Но появился ритм и он уже сам по себе мог спасти этих людей.

Меня тем временем отнесло ещё на пару метров. Волны продолжали бить, словно специально отделяя меня от шлюпки, а шлюпку от «Атласа».

Я уже не чувствовал ни ног, ни правой руки. Боль в рёбрах тупела, а это плохой признак. Возможно, внутреннее кровотечение. Или просто организм отключал болевые рецепторы, готовясь к финалу.

Я чувствовал, как холодеет грудь. Это сердце начинало сдавать. Сначала холод в центре грудной клетки, потом тяжесть, потом замедление. Я знал эти ощущения. Не по себе, а по рассказам коллег-медиков. Но все же бывает в первый раз, так?

— Шлюпка, слушай меня. Вы справитесь. Вы уже справляетесь. Вы прошли самое страшное. Осталось только грести. Грести и всё. Просто грести.

Я подумал о том, что моя задача выполнена. Не идеально, конечно, идеально было бы всем вернуться живыми, включая меня. Но я уже переставал что-то чувствовать, а значит, даже если Василию хватит глупости за мной вернуться, будет уже поздно.

— Почему никто не предупреждал, что ждать конца так скучно? — сказал я вслух. Просто чтобы услышать собственный голос.

Я закрыл глаза. Новая волна подняла меня куда-то, только затем, чтобы вновь обрушить в ледяную бездну.

Сознание возвращалось рывками, боль в затылке пульсировала. Я лежал на чем-то жестком и холодном. В висках стучало, тошнота подкатывала к горлу. Это были классические признаки сотрясения, и я подумал, как же меня угораздило ещё и головой в море приложиться.

Рядом со мной сильно пахло хвоей и костром. А ещё сырой одеждой. Я осторожно, чтобы не потревожить сломанную руку, приподнялся, открывая глаза. Но боли в руке не было, только в затылке.

Надо мной было низкое, затянутое тучами небо. Рядом, метрах может в десяти, раскинулся кедрач. Густой, сибирский лес, состоящий по-большей части из кедровой сосны. Я лежал на куче лапника, одетый в старый ватник. Всё равно было холодно, может быть, ещё не отошёл от ледяной воды.

А рядом со мной сидела девушка с темными раскосыми глазами. В руке у неё была тряпка. Вторая рука тянулась к моему затылку.

— Очнулся, — сказала она и улыбнулась. — Ну куда сразу поднимаешься, Андрей. Лежи, не двигайся. У тебя голова разбита. Жорик говорит, повезло, что вообще жив.

— Раненые… — начал я по привычке, но язык заплетался. — Есть?

— Кроме тебя? — она приподняла бровь. — У Петьки нога перебита, но он ходячий. Ванька кашляет, но это, видать, простуда. Остальные держатся. А ты… я боялась, что помрешь.

Девушка, видя, что я не собираюсь снова занимать горизонтальное положение, осторожно толкнула меня рукой в грудь.

— Сказала же, лежи! Пока Оля не придёт…

— Мне надо… — перебил я раскосую, ощупывая затылок.

Пальцы нащупали корку запекшейся крови. Волосы слиплись. Рана глубокая, но уже стянулась по краям. Так заживает минимум за неделю, и это я ещё оптимист каких поискать. Моя рука спустилась ниже. Крови на воротнике, будто со скотобойни привезли.

Удар пришелся сзади, чуть ли не в основание черепа. После такого не выживают. Но кость под пальцами была цела, и вместо проломленной ямы лишь затянувшаяся корка. Мне должно было очень сильно не повезти во время шторма. Может быть, напоролся на винт или…

Я как-то не успел сформулировать мысль до конца, потому что наконец-то заметил кое-что новое. Я посмотрел на свои руки и понял, что мне они не принадлежат.

Ладони широкие, с мозолями у основания пальцев. На запястье старый шрам от ожога. Пальцы коротковатые, с грязью под ногтями. Мои пальцы были длиннее, да и иметь грязные ногти я себе не позволял даже в школе.

Вот те раз. Я замер. Медленно провёл ладонью по своему лицу. Нос шире, чем мой. Скулы грубее. Щетина жесткая, колючая. Бровь рассечена старым шрамом.

— Да что с тобой, Андрей? — не выдержала девушка.

— Тото, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе, — ответил я.

Потом сделал несколько вдохов и выдохов. Простых, ровных, раз-два, раз-два. Никаких сложных дыхательных техник.

— Почему «Тото», там же «Тотошка»? — спросила девушка. В её голосе появилось что-то похожее на беспокойство. — Андрей, ты меня помнишь?

Я покачал головой, видимо, решив пройтись по всем ошибкам человека с сотрясением. Боль снова вспыхнула и разлилось злой волной по черепной коробке.

— Меня зовут Аня, — терпеливо пояснила девушка, зачем-то приложив руку к груди. — Аня Ким, геодезистка. Помнишь?

— А почему я лежу здесь, а не в лазарете? — спросил я. Какие к чёрте геодезисты, кстати?

— Мы с Жорой побоялись тебя далеко нести с такой раной, он сказал, безопаснее Олю дождаться. А она с Петиной ногой ещё занята.

— А Жора это?

— Гогуадзе, вы ж друзья, — вздохнула девушка.

— У меня сотрясение, но не больше, — сказал я, ещё раз ощупывая рану. — Помоги мне дойти до…

Я огляделся. Вокруг нас было несколько вагончиков, ещё советских. Лес окружал с трёх сторон. Что-то было очень сильно не так.

Аня кивнула и помогла мне подняться. Ноги держали плохо, но я сжал зубы и пошёл. Мы добрались до ближайшего вагончика, осторожно поднялись по железным ступенькам. Дверь не была заперта на ключ, Аня просто открыла её и пропустила меня вперёд.

Вагончик встретил меня запахом машинного масла и табака. Аня осталась у порога, я шагнул глубже, всматриваясь в обстановку.

Стены были завешены тем, что полагается: схема участка, график работ, пара потрепанных карт. А над столом, прибитый кнопками, висел плакат.

Яркий, рубленый шрифт: «БАМ — школа труда и жизни». Молодой рабочий затягивает гайку на рельсе, а на заднем плане тайга и груженый лесовоз. Я подошёл поближе, потрогал рукой. Никакой пожухлости или желтизны, словно плакат не провисел пятьдесят лет неизвестно где.

Я провёл рукой по типографской подписи внизу: «Москва, 1975. Тираж 60 000 экз.»

Рядом, на гвоздике, висел отрывной календарь. Прямоугольный блок с жестяным зажимом сверху. Каждый листок нёс на себе дату, день недели, время восхода и захода солнца. Календарь был помят, но кто-то заботливо отрывал листы. На самом верхнем, ещё не сорванном, краснела цифра: «1 ноября».

Детали сложились в голове и мне очень сильно захотелось закурить, хотя я и бросил ещё лет в тридцать. 1975 год. Ноябрь. БАМ. Я не просто в чужом теле. Я в чужом времени.

— Ты как себя чувствуешь? — спросила она осторожно. — Ты вообще на себя не похож.

Я провёл ладонью по затылку. Рана затянулась, но под пальцами ещё чувствовалась глубина. Били насмерть. А я стою и разглядываю плакаты.

— Жить буду, — сказал я. — Голова только трещит.

— Андрей, — позвала она. — Ты меня слышишь? Что ты помнишь?

Я выдохнул. Врать не хотелось. Но правду сказать я не мог.

— Мало что, — ответил я. — Упал, наверное.

— Упал, — повторила она, и в голосе её не было доверия.

— Я скажу Оле, чтобы зашла к тебе, как только закончит с Петей.

— Оля врач?

— Медсестра, — Аня вздохнула. — Скажи, ты точно упал? Жора сказал, что похоже на…

— Позови его тоже, — кивнул я, осторожно присаживаясь на деревянный, самодельный табурет. Видимо, его сколотили уже тут, в лесу. — Пожалуйста.

Аня сжала губы и до моего мозга наконец-то начали доходить детали, которые я предпочел не замечать. На Ане была расстёгнутая штормовка, а под ней такой же ватник, как у меня. Ещё и подпоясанный широким солдатским ремнем с медной пряжкой. На ногах кирзачи, поверх теплой плотной ткани. И никаких синтетических мембран, никаких логотипов, никакой современной фурнитуры. Всё добротное, шерстяное, хлопковое, ладно скроенное на фабриках СССР.

Аня ещё раз оглядела меня, словно решая, можно ли оставлять контуженного без присмотра, и вышла. Дверь тихо прикрыла за собой, но запирать не стала. Я слышал, как хрустнул под её кирзачами первый снежок, перемешанный с глиной, а потом шаги стихли и я остался один.

Глава 2

Обшарив карманы, в надежде отыскать хоть какие-то подсказки к тайне своей новой личности, я не обнаружил ничего, кроме крошек табака. В заднем кармане брюк обнаружился носовой платок, не первой свежести, и огрызок химического карандаша.

Ни документов. Ни паспорта. Ни комсомольского билета. Ни единой зацепки, за которую можно ухватиться и сказать: да, тебя теперь зовут Андрей, тебе столько-то лет, ты работаешь тем-то, и вот, кстати, список твоих врагов на обороте.

Учитывая рану на затылке, последнее было бы особенно полезным.

Я поднялся с табурета и начал осматривать вагончик. Он был тесным, метра три на два. Двое нар, но только одни застелены тощим матрасом с ватным одеялом. Вторые завалены инструментом. Пара топоров, пила-двуручка, моток верёвки, жестяная банка с гвоздями, пара ватных рукавиц. Над инструментальными нарами, на стене, висела пара гаечных ключей.

На столе стояли керосиновая лампа, пустая эмалированная кружка с отбитым краем и стопка книг. Я подошёл ближе, присмотрелся.

«Справочник молодого строителя», 1974 год. Рядом лежал учебник по материаловедению, затрёпанный уже, с загнутыми уголками. Конспекты в общих тетрадях: формулы, чертежи сечения балок, расчет бетонной смеси. Студент, что ли?

Надо будет отыскать зеркало, но скорее всего, оно снаружи, там же где и умывальник.

В целом, звучит логично. Студент-практикант, приехал на БАМ по комсомольской путевке, работает наравне со всеми, отсюда и мозоли. Не инженер и не геодезист, уже хорошо. Я бы не смог применить навыки и знания, которых у меня нет.

Ну и стало понятно, почему жил я в вагончике с инструментом, а не в отдельной бытовке: практикантам не положено, разместили где пришлось.

Я сгрёб конспекты в стопку и задвинул в угол стола. В углу вагончика стояла буржуйка, от которой тянуло едва уловимым теплом. На подоконнике валялась пачка папирос «Беломорканал» и мятая коробка спичек. Я машинально сунул папиросы в карман, хотя курить бросил много лет назад.

На стене, у самой двери, приколотый кнопками, висел потрепанный лист ватмана: «График выхода на работу». И ниже, столбиком значились мои новые коллеги:

Савельев А. — расчистка просеки, валка леса.

Урманов П. — расчистка просеки, валка леса.

Ким А. — геодезия.

Птицын И. — инструмент, учёт.

Кравчук Н. — комсорг, общее руководство.

Филиппова О. — медпункт.

Гогуадзе Г. — валка, погрузка.

Я задержался взглядом на фамилии «Савельев А.». Значит, меня отрядили на самую тяжёлую работу. Молодой, здоровый, идеальный кандидат, чтобы махать топором на пару с Урмановым. Судя по этому «П.», он и был бедолагой, которому придавило ногу.

Я вернулся к столу, открыл ящичек. Обнаружив ножницы, наконец-то подстриг ногти на руках, это кошмар какой-то.

Дверь скрипнула.

Я поднял голову. На пороге стояли двое. Женщина в ватнике, с санитарной сумкой через плечо, должно быть была Ольгой, медсестра. Миленькая кареглазая блондиночка, подтянутая, уже с первыми морщинками на лице. Лет двадцати пяти или тридцати.

Вместе с ней пришел и молодой парень. Чернявый, смуглый, с горбатым носом и цепким взглядом голубых глаз. По тому, как он двигался, как держал плечи, я сразу определил отслужившего. А ещё, судя по его лицу, парень был сильно взволнован.

— Ну что, ожил, Андрюха? — спросил парень, и в голосе его едва слышался акцент. — Аня сказала, ты нас вообще не помнишь.

— Гогуадзе, — предположил я.

Он моргнул.

— Атас, братцы, и впрямь память отшибло. Что это мы фамильничаем?

— Жора, — осторожно поправил я себя. — Но я правда кое-что позабывал. Спасибо, что пришёл, генацвале, рад тебя видеть.

По серьёзному, взволнованному лицу Гогуадзе пробежала тень улыбки и тут же исчезла.

Медсестра уже подошла ко мне и бесцеремонно развернула к себе спиной, осматривая рану на затылке. У неё были очень холодные руки, и действовала она не слишком умело.

— Странно, — сказала девушка. — Аня говорила, крови много было. А тут… заживает прямо на глазах.

— На воротнике много, — подсказал я.

Девушка присмотрелась, присвистнула.

— Ничего не понимаю.

— Да я крепкий, — улыбнулся я. — Покапало да перестало.

Мы с Жорой встретились взглядами. Он смотрел на меня внимательно, без враждебности, конечно. Но всё равно изучал. Что-то ему в текущей ситуации сильно не нравилось.

— Ты бы прилёг, — сказала Ольга. — Я пока перевяжу.

— Я лучше посижу. Мне надо… — я хотел сказать «работать», но осёкся. Вместо этого я сказал: — Надо бы понять, что произошло.

Жора присел на соседние нары, отодвинув в сторону инструменты. Лицо его оставалось серьезным. Ольга, явно не особенно интересовавшаяся моим мнением касательно лечения, уже принялась обрабатывать мне голову.

— Ляг на живот, пожалуйста, — скомандовала она.

Я увидел, как девушка открыла свою сумку на поясе, достала баночку зелёнку, большой рулон ваты и пакетик с порошком стрептоцида. Края раны, как я понял, смазала зелёнкой. Присыпала сверху стрептоцидом, хотя я и не был уверен в эффективности. Рана-то уже запеклась. Было похоже, что медсестра строго следует выученной процедуре.

— Что произошло, я тебе сам скажу, — наконец подал голос Жора Гогуадзе. — Кто-то подкараулил тебя у вагончика и приложил чем-то тяжёлым. Я нашел тебя у стены, всего в крови. Рядом никого не было. И дышал ты на ладан, Андрюх.

Он замолчал.

— Нехило я чебурахнулся, да? — моя шутка никому не понравилась, судя по повисшей после неё тишине.

Медсестра наложила мне на голову повязку и выпрямилась.

— Сотрясение есть, — сказала она. — Работать сегодня не будешь. Завтра посмотрим, если у тебя всё как у собаки заживает, может и допущу. Я зайду утром.

— Спасибо, — я осторожно уселся на нарах. .

Девушка ещё раз оглядела меня с профессиональным беспокойством и вышла, сверкнула холодными карими глазами, цокнула языком и оставила нас с Жорой вдвоём.

Повисла пауза.

— Ты на себя не похож, — сказал через минуту Жора. — Аня сказала, ты вообще разговариваешь по-другому. Ещё и про Канзас шутишь.

— Так это из «Волшебника Изумрудного Города», — пожал я плечами, но мысленно сам себя обругал. — Может, от удара это.

— Может, — согласился он. — Помнишь с кем в прошлый раз поругался?

— Мне что-то не нравится слово «прошлый». Я что, со многими разругаться успел.

Гогуадзе наконец-то рассмеялся.

— То есть Кравчука и Птицына ты тоже забыл?

— Комсорг и завхоз?

— Ну, Ваня Птицын такой же студент, только из Москвы, а не Иркутска. Мне он тоже не нравится.

Господи, у меня тут разваливающийся коллектив со своими кликами. Как будто не в СССР попал, а в американскую драму про школьников. Ещё и с попытками убийства.

— Не думаю, что меня хотели ударить, — соврал я, внимательно изучая ответную реакцию на лице Гогуадзе. Но там не было и следа облегчения, наоборот, грузин нахмурил густые брови и качнул головой.

— Думать тебе с пробитой головой вообще противопоказано, Андрюх.

— Спасибо, что приглядываешь за мной, — сказал я, вставая на ноги и протягивая ему руку.

Я не манипулятор, и Жора мне искренне понравился. Но служивый сам прыгнул в угол «спасателя», определив меня в «жертвы», по треугольнику Карпмана. Это такая инстинктивная поведенческая модель, которую сперва описали для проблемных отношений между супругами, а потом оказалось, что она подходит под множество иных ситуаций. В треугольнике Карпмана три угла — жертва, спасатель и агрессор. Некоторых людей (да по себе знаю) хлебом не корми, дай побыть спасателем.

А лучший способ понравится человеку и наладить контакт, это оправдать те ожидания, что он сам у себя в голове сформировал. А потом ещё и заполировать лёгким и комфортным физическим контактом, таким как рукопожатие.

Жора поднялся, действительно пожал мне руку. Наконец-то улыбнулся и заключил в объятия. Мне было чуточку стыдно от того, что я знал, что делаю. Но мне правда понравился Жора и я бы хотел стать его другом.

Гогуадзе поправил ремень, на котором висел пустой чехол от штык-ножа, и пошёл к выходу. У двери обернулся:

— Если что, Андрюха, зови. Я рядом. Если ты и правда упал, то хорошо. А если кто помог, так я его этого гада как таракана раздавлю.

И вышел, оставив меня одного.

Я подошел к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Вроде бы тихо, только где-то стучит топор. Вряд ли это раненный Урманов, Жора бы тоже так далеко не отошёл. Значит или комсорг всё-таки нормальный и не чурается работы, либо Птицын.

Я толкнул дверь. Она подалась с неохотным скрипом, и в лицо ударил холодный, хвойный воздух. Тяжелое небо, казалось, цеплялось за верхушки кедрача, обступившего лагерь плотной стеной. Мир вокруг был монохромным: тёмная зелень хвои, бурая глина под ногами, серые доски вагончиков и палаток.

Лагерь представлял собой небольшую, отвоеванную у леса поляну, метров тридцать в поперечнике. Центром её был большой костер, обложенный почерневшими от копоти камнями. Вокруг него стояли грубо сколоченные лавки из толстых плах. Сейчас они были пустыми.

Чуть поодаль от костра, между двумя палатками, я заметил наконец умывальник. Простейшая конструкция: два врытых в землю столба, на которых был закреплён старый, ржавый рукомойник с широким носиком, из которого торчал стержень клапана. Под ним, на грубо сколоченной полочке, лежал кусок серого хозяйственного мыла в жестяной мыльнице. А над умывальником, прибитый гвоздями к стволу сосны, висел мутный, облупленный по краям кусок зеркала.

Я подошёл к умывальнику. Вода в бачке была ледяной, но именно это мне и было нужно. Мне словно не хватило гибели в пучине Охотского моря. Я смыл с лица копоть и пот. Старое вафельное полотенце, висевшее тут же на гвозде, было влажным и далеко не первой свежести, но выбирать не приходилось.

И только умывшись, я заставил себя поднять глаза и посмотреть в зеркало.

Из мутной амальгамы на меня глядел парень лет двадцати. У него было широкое, простое, славянское лицо с грубоватыми скулами и крепким подбородком. Нос, кажется, был сломан и неправильно сросся. Светлые, почти белые брови нависали над глазами, серые глаза.

— Что же ты, парень, не поделил с в этом таёжном раю? А главное, с кем? — спросил я у зеркала.

За своей спиной я увидел лишь монотонную, слегка колышущуюся стену хвои. И, словно отвечая на мои мысли, откуда-то сбоку раздался протяжный, заунывный вой. Он был далёким, едва слышным, но от него у меня мурашки побежали по спине. Звук повторился. Волки. Или ветер? Нет, слишком ритмично.

Вот только волков нам тут не хватало. Не думаю, что в лагере найдётся боевое оружие.

Я отогнал мрачные мысли, поправил повязку на голове и направился к тому вагончику, над входом в который был наспех намалеван красный крест. Дверь оказалась приоткрыта, и я вошёл.

Обстановка была спартанской. На меня смотрела пара железных коек, застеленных серыми одеялами, да застеклённый шкафчик со скудным набором медикаментов и бинтов.

Занятая койка, на которой лежал мужчина, была придвинута к запотевшему окну. Логичнее всего было предположить, что это и был Пётр Урманов. Крепкий мужчина лет сорока, с тронутым оспой лицом и узкими, очень спокойными глазами. Не знаю, смог бы я так блистательно проявить чудеса дедукции, если бы мужчину не выдала шина на ноге.

Как только я вошёл, Ольга, сидевшая рядом с ним на табурете, подняла голову и глянула на меня без особого удивления.

— Я же сказала, лежать, — строго произнесла она, но в голосе её не было злости. — А ты всё ходишь.

— Да я на минуту, Оль, — сказал я как можно более миролюбиво и повернулся к здоровяку. — Решил вот узнать, как нога. Ты уж прости, что сразу не зашёл. У самого котелок не варит.

— Жить будет, — хмуро, но беззлобно ответила за него Ольга. — Но ещё недели две, а то и три, пусть лежит.

— Заживёт, — тихо сказал Урманов. — Кость цела, Ольга сказала. Сильно распухло только.

Я шагнул ближе, стараясь, чтобы движения были плавными. Не в том смысле, что ходил как кошка (или деревенский дурачок), а просто меньше жестикулировал и старался не «расширять пространство». Когда громко говоришь, ноги широко расставляешь и всё такое. Это мелочи, прям мелочи, на которые в нормальной ситуации и внимания не обратишь. Но мужчина на койке, скорее всего, чувствовал себя уязвимым.

Когда ты сам по себе большой и физически сильный, любая травма ощущается болезненно, потому что теряешь то свое преимущество, на которое неосознанно всегда рассчитываешь.

Ольга посторонилась, давая мне место, но сверлила взглядом. Будто ждала, что я снова нарушу её предписание о покое.

— Ты извини, Пётр, — сказал я, глядя ему в лицо, а не на ногу. Сначала визуальный сигнал, что я пришёл к человеку, а не к его травме. — У самого башка трещит, а как о тебе услышал, подумал: дай зайду. Мы ж с тобой, получается, теперь оба штопаные.

Урманов чуть заметно хмыкнул. Его плечи едва опустились, значит немножко расслабился. И то хлеб.

— Посмотреть можно? — я кивнул на ногу. — Я, может, и не медик, но на травмы насмотрелся.

Ольга поджала губы, но промолчала. Урманов глянул на девушку, потом кивнул. Я присел на корточки, чтобы не нависать сверху.

Простейший приём, с лежачим говорить только на его уровне. Если конечно ты не врач, которому нужно, чтобы пациент его слушался. Мне послушание было до лампочки, я хотел человеку помочь.

Нога Петра покоилась на скатанном одеяле, укутанная в шину из двух дощечек, примотанных бинтами. Я осторожно коснулся повязки выше эпицентра отёка. Кожа была горячей, но не воспалённой. То есть ровно такой, как при обширной гематоме. Под бинтами, у щиколотки, проступали синевато-жёлтые разводы. Старый, уже начавший рассасываться кровоподтёк.

— Сильно болит? — спросил я, не поворачивая головы.

— Терпимо.

Я отметил про себя это «терпимо». Не «ужасно», не «да пройдёт». Я поднялся и отступил на шаг.

— Шину вы грамотно наложили, — сказал я Ольге с улыбкой. — И бинты не передавили. Хорошая работа.

— Вот ещё, будешь мне тут оценки ставить, студент, — хмыкнула девушка. — Что-то я не помню, чтобы ты раньше травмами интересовался.

— Извините, — я снова улыбнулся. — Вам тут нелегко, сразу с двумя ушибленными.

Ольга всё-таки позволила себе небольшой смешок.

— Да как всегда, то пусто, то густо, — ответила она.

Я же снова повернулся к Петру. Всё никак не мог определить его национальность. По Ане Ким то ещё понятно, что кореянка. А вот Пётр кто-то из коренных народов.

— В общем, я рад, что всё хорошо, — усмехнулся я. — Но головушка-то у меня сейчас в прямом смысле, дырявая, так что ты уж напомни, о чём мы с тобой в последний раз говорили.

Урманов посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Он явно чувствовал, что я не совсем тот, кого он знал. Но я не врал ему и это, кажется, подкупало.

— О тайге говорили, — наконец сказал он. — Ты всё спрашивал, почему я не боюсь один в лес уходить. А я тебе сказал, что тайга своих не трогает. А ты смеялся.

Я улыбнулся краешком губ. Догадка о коренном народе только что подтвердилась.

— А сейчас?

— А сейчас ты не смеёшься.

Повисла пауза. Я не спешил её заполнять, а наоборот, дал пространство. Пусть собеседник сам решит, что сказать дальше.

Урманов заговорил не сразу. Ольга отошла от нас к шкафчику, наверное, чувствуя себя неловко в чужом разговоре. Она принялась перебирать какие-то стекляшки и склянки, хотя в шкафчике и до этого был порядок.

— Ты вот что, Андрей, — он помедлил, подбирая слова. — Ты до удара был один. А теперь другой. Что-то у тебя в глазах изменилось.

Я не стал спорить. Вместо этого я чуть наклонил голову, показывая, что слушаю. И тогда он сказал то, что, видимо, держал в себе с самого начала.

— А ещё вчера, когда на меня дерево упало, вокруг лагеря ходили.

Ольга прекратила греметь склянками, повернулась к нам.

— Ходили? — переспросил я тихо.

— Шаги, — сказал Урманов. — Тяжёлые. Я сперва подумал, что приснилось что. Потому что на наших не похоже. Ваня с Жорой тише ходят, девчата тоже. Кравчук, тот вообще не выходит по ночам, боится.

Он замолчал. Я переглянулся с Ольгой. Она стояла бледная, прижав костяшки пальцев к губам.

— Ты не посмотрел, кто это был? — спросил я.

— Нет, — Урманов откинулся на подушку. — Я сперва подумал, что приснилось. Да и мало ли, может охотник какой. Сейчас кабаргу стрелять милое дело, да запретили.

Пётр печально улыбнулся. Ольга посмотрела на меня, я только пожал плечами.

— Кого стрелять?

— Кабаргу, — терпеливо пояснил Пётр. — Оленёнок такой, саблезубый.

— Брешешь, — махнула рукой Ольга.

— У него железа мускусная, все болезни прогоняет. Но закон, — Урманов словно с сожалением вздохнул.

Ольга вздохнула:

— Всё, хватит. Пете отдыхать надо. И тебе, Андрей, кстати, тоже.

Я поднялся, не споря, и направился к выходу. Ольга встала на проходе.

— Фигушки, — она сложила руки на груди и посмотрела на меня сжав губы. — Не хочу тебя по всему лагерю ловить. Раз до пункта добрался, то здесь и оставайся. Хотя бы до завтра.

— Да ничего со мной…

— Петя что сказал? Кто-то чужой по лагерю ходил. Может, он тебя и тюкнул.

— Я сам тюкнулся, честное комсомольское, — ответил я. Ольга покачала головой.

— Давай на койку, я твои вещи принесу сейчас.

Я кивнул и отправился обратно к койке. Девушка следила за мной не отрывая глаз и только когда я прилёг, обратилась к Урманову:

— А ты про человека этого, почему Николаю Львовичу не сказал?

— Вдруг и правда приснилось? — ответил мужчина. Ольга задумчиво кивнула и вышла из помещения. Мы с Урмановым остались вдвоём.

Я лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Пётр молчал, думая о чём-то своём. За окном медленно опускалось солнце. Болтать совсем не хотелось и я даже не заметил, как провалился в дрему.

Но спал я на удивление чутко. Проснулся, как только открылась дверь. На пороге снова стояла Ольга. В одной руке она держала мой вещмешок, в другой что-то завернутое в чистую тряпицу.

— Не спите? — шепнула она.

Пётр пожал плечами. Я чуть привстал и покачал головой. Ольга подошла ближе.

— Держи, — сказала она с улыбкой, и положила мешок мне на койку. — Это вот, что Жора из твоего вагончика принёс.

Я поблагодарил девушку и уже потянулся к мешку, когда она сунула мне в руки сверток.

— И вот ещё. Это у тебя в штормовке лежало, когда тебя нашли. Я забрала, чтоб не потерялось. Чуть не забыла отдать.

Я снова поблагодарил её и развернул тряпицу.

В ней лежал фотоаппарат. «Смена-8М». Я узнал эту модель сразу, потому что у моего отца был такой же. Простой, как пробка, пластмассовый корпус, скромный объектив, рычажок взвода на нижней панели. Символ эпохи, доступный каждому школьнику. Стоил такой пятнадцать рублей, не помню уж, откуда я это знал. Может батя и рассказывал.

Я повертел «Смену» в руках. Аппарат был чуть поцарапан, но рабочий. На корпусе, у самого края, кто-то нацарапал гвоздиком букву «С». Видимо, Савельев. Чтобы не перепутать с чужим, если в отряде есть ещё фотографы.

— Да не гляди ты так, это твой, — сказала Ольга, заметив мой взгляд. — Ты с ним не расставался почти. Говорил, хочешь БАМ заснять для истории.

Я поднял аппарат к глазам, глянул в видоискатель. Маленькое окошко, мутноватое, с рамкой. Первым делом, я взял в объектив прицела Ольгу.

— Улыбочку, — сказал я и нажал на спуск.

Затвор щёлкнул.

— Кадр перевёл? — спросил Пётр.

Я опустил фотоаппарат.

— А надо?

— Надо. Там счётчик кадров, на верхней крышке. Если не перевести, на один и тот же кадр дважды снимешь.

Я покрутил колёсико взвода. Оно подавалось туго, но с характерным щелчком. Счётчик кадров на верхней панели дёрнулся и показал цифру «23». Я перевёл ещё раз, стало «24». И всё. Дальше колёсико застопорилось.

— Плёнка кончилась, — сказал я.

— Значит, тридцать шесть кадров отснял, — кивнул Урманов. — Ты ещё дня три назад радовался, что почти всё. Хотел проявлять.

Я опустил фотоаппарат на колени. Отснятая плёнка, которую Андрей Савельев крутил в этом самом аппарате за несколько дней до своей не случившейся гибели. Точнее случившейся, потому что никаких признаков его личности больше не наблюдалось.

Что на этих снимках? Просека? Тайга? Улыбающиеся лица товарищей? Или что-то, что он увидел случайно и чего не должен был видеть? Что-то, за что его могли убить?

— Оль, — сказал я. — А проявить плёнку можно?

Медсестра поморщилась.

— Ты на меня-то не смотри. Я тебе не фотолаборатория. Химикатов нужных у меня нет. Разве что у Кравчука поискать, он, по-моему, в юности баловался. Или на почте в Ургале, когда оказия будет.

— А когда оказия?

— Да кто ж его знает, — вздохнула она. — Связь сказали до завтра не ловить. Может, через пару дней. Может, через неделю.

Я кивнул. Неделя, это долго. Но с другой стороны, куда мне спешить? Труп уже не остынет, шлюпка уже дошла до берега.

Ольга оставила нам чай в термосе и вышла, наказав Урманову не давать мне вставать, а мне не давать ему много говорить. Мы остались вдвоём.

Я поставил фотоаппарат на тумбочку, так чтобы видеть его. Если на пленке и впрямь есть то, за что Андрея стукнули по голове, то почему не забрали из штормовки? Или эта дорожка никуда меня не приведет, или «убийцу» кто-то спугнул.

Глава 3

Я проснулся от того, что Ольга трясла меня за плечо. Не сильно, но настойчиво.

— Подъём, студент. Завтрак проспишь.

Я разлепил глаза. В вагончике было ещё темно, только керосиновая лампа на столе отбрасывала на дощатые стены дрожащий круг света. За окном едва брезжило. Ноябрь с рассветом не торопится.

— Который час?

— Половина седьмого, — сказала Ольга. — У вас планерка в восемь.

Она уже была в ватнике и при чистой косынке. Видимо, сама встала затемно, успела привести себя в порядок. Я сел на койке, потянулся, ощупал затылок. Повязка держалась и рана не болела. Только чесалась, а это, как любой медик знает, хороший признак.

Пётр уже не спал. Он полулежал на своей койке, пристроив больную ногу на сложенном одеяле, и смотрел на меня.

— Ну, как голова?

— Держится на плечах, — сказал я.

— Уже неплохо, — хмыкнул он.

Ольга осмотрела рану, сменила повязку, покачала головой:

— Заживает, как на кошке. Я такого не видала.

— Я же говорил, что я крепкий, — я улыбнулся, натягивая ватник. — Что там с завтраком?

— Жора сегодня дежурный, — ответила Ольга. — Так что не завтрак, а песня.

Я натянул ботинки, застегнул ватник и последовал за медсестрой.

Жора колдовал над большим закопченным котлом, пристроенным на железную решетку над огнем. Рядом, на лавке, лежали вскрытые банки с тушёнкой, бумажные пакеты с макаронами и какой-то свёрток с сушеной зеленью.

— Андрюха! — заорал он, заметив меня. — Давай к столу, пока горячее. У меня тут макароны по-флотски, но ты их не обижай.

— Чем это пахнет? — спросил я, втягивая воздух.

— Это, брат, кинза, — Жора подмигнул. — Ну, почти кинза. Сушёный укроп плюс сушёный сельдерей плюс секретный ингредиент. Я ещё в армии научился: берёшь обычный концентрат, добавляешь специй. Хорошо идет.

Он протянул мне миску. Вроде простые макароны с тушёнкой, но запах от них поднимался невообразимый.

Я сел на лавку, взял ложку и принялся уминать завтрак за обе щеки. После больничной койки и стрептоцида на затылке горячий завтрак у костра под ноябрьским небом, это было почти счастье.

У костра уже начали собираться остальные. Помимо Ани, на завтрак подошли и двое мужчин, которых я раньше не видел. Но они были в графике, и мне без труда удалось отличить взрослого уже Кравчука от студента Птицына.

Кравчук уселся напротив, через одну лавку от меня, и читал вчерашнюю сводку. Это был коренастый мужик лет тридцати, с коротким ёжиком русых волос и аккуратными, почти офицерскими усиками. Одет он был не в ватник, как все, а в добротную шинель с эмблемой железнодорожных войск на рукаве.

Видимо, отслужил или имел связи в военторге. Шинель сидела по фигуре, воротник чистый, пуговицы надраены. Чувствовалось, что человек следит за собой и уважает порядок.

Птицын пристроился с краю. Полная противоположность комсоргу: тощий, с бледным, почти болезненным лицом и длинными патлами, которые он то и дело откидывал со лба нервным жестом. Одет он был в старый, латаный на локтях ватник поверх свитера грубой вязки. Такие свитера обычно носили столичные студенты, которым не хватало денег на приличную одежду, но очень хотелось выглядеть интеллигентно. На носу у него сидели круглые очки в тонкой металлической оправе.

— О, воскрес, — сказал Птицын, не поднимая глаз от миски с макаронами. Голос у него оказался неожиданно высоким, почти женским.

— Воскрес, — согласился я.

— Это хорошо, что ты живой, — подал голос Кравчук. Он отложил сводку и посмотрел на меня. Взгляд у него был прямой и твердый, но без угрозы. — Я вчера хотел зайти, но Ольга не пустила. Сказала, тебе покой нужен.

— Да я уже почти в норме, — улыбнулся я, отправляя в рот новую порцию Жориной стряпни.

— Вот и славно. Людей не хватает. Урманов выбыл, сам знаешь. Так что будешь у меня на подхвате, — Кравчук взял свою кружку, сделал глоток. — Сегодня ничего тяжёлого не дам, не переживай.

Он говорил спокойно и по-хозяйски. Я поймал взгляд Жоры. Тот чуть заметно покачал головой: мол, не сейчас, потом поговорим. Между тем, вновь вернулась Ольга. Наверное, относила макароны Петру.

Аня доела первой и пересела поближе ко мне.

— Как голова? — участливо спросила девушка.

— Уже лучше.

— Ты вчера странный был.

— Сотрясение, — сказал я. — Бывает.

Она кивнула, но, кажется, не совсем поверила. Явно хотела сказать что-то ещё, по лицу было видно. Но потом закусила губу и отвернулась.

Планерка должна была начаться через полчаса. Я доел макароны, поблагодарил Жору и вышел к умывальнику. Холодная вода обожгла руки, пока я мыл за собой миску и ложку. Потом я поднял лицо к зеркалу.

— Ну что, парень, — сказал я ему тихо, чтобы никто не слышал. — Давай знакомиться с твоим коллективом.

К половине восьмого у костра собрались все, кроме Петра. Ольга тоже, оставив свой лазарет, пришла с кружкой чая и встала чуть поодаль. То ли блондиночка не хотела отрываться от коллектива, то ли за меня беспокоилась. Пару раз я её настороженный взгляд на себе точно ловил.

Кравчук развернул на лавке карту участка, прижал углы парой найденных тут же камней и щелкнул кнопкой карманного фонарика. Луч высветил частую сетку линий, в которых я попытался хоть как-то сориентироваться.

Если Винни-пух что-нибудь в чём-нибудь понимает, то красные линии это будущая трасса, синие (не нужно было быть гением) реки, а чёрным пунктиром обозначали уже прорубленную просеку.

— Значит так, товарищи, — начал комсорг. — Слушаем сюда. У нас три задачи на сегодня. Первая, это закончить просеку в квадрате семнадцать. Там осталось метров двести, не больше. Гогуадзе, это на тебе.

Жора, стоявший у котла, вытер руки о повязанный поверх ватника фартук и кивнул.

— Понял. Сделаем.

— Вторая задача, — Кравчук повёл пальцем по карте. — Геодезия. Анна, ты говорила, нужен контрольный промер на втором переходе?

Аня шагнула ближе к карте, поправила сползающую на плечо планшетку.

— Да. Нивелир вчера врал на два сантиметра. Надо перепроверить реперы, пока снегом не засыпало.

Звучало слишком по-умному, но я постарался эти слова «нивелир» и «репер» запомнить на будущее.

— Добро. Третья задача, это инструмент и учёт. Птицын.

Поэт, до этого с отсутствующим видом чертивший что-то в общей тетради, поднял голову.

— Я здесь.

— Ты вчера недосчитался двух пил и топора. Чтобы к вечеру мне вынь да положь. И сводку по расходу материалов подготовь и туда же, мне на стол.

Птицын заложил химический карандаш между страниц тетради, закрыл её.

— Поищу, — сказал он высоким, почти скучающим голосом. — Но если спёрли, я не сыщик, Николай Львович.

Жора у котла негромко хмыкнул, но я его услышал. Старался сам не привлекать к себе внимания, посматривая на других. Оля закатила глаза, Аня была занята со своей планшеткой.

Кравчук проигнорировал реплику Птицына и повернулся ко мне.

— Савельев сегодня на легкой работе. Голова у него пока дырявая.

По отряду пробежал смешок. Я усмехнулся вместе со всеми. Но краем глаза заметил: Птицын не смеялся. Он смотрел на меня поверх очков, и пальцы его беспокойно стучали по тетради.

— Поможешь Птицыну с инструментом, — продолжал Кравчук. — Переберите, что сломано, что на наточку отдать, что на списание. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда все на выход. Гогуадзе, зайди на склад, там верёвка новая, возьми. И не забудь каску на этот раз. Мне тут третий подранец не нужен.

Жора махнул рукой, но спорить не стал. Народ начал расходиться.

Птицын сразу же направился в сторону вагончика с инструментом, даже не взглянув на меня. Кравчук свернул карту в трубку, сунул под мышку и на мгновение задержал на мне взгляд. Просто посмотрел. И зашагал к своему вагончику.

Жора, проходя мимо, хлопнул меня по плечу:

— Ну что, Андрюха, увидимся вечером. Ты это, сильно не напрягайся там. А то если сдохнешь, мне ж тебя и хоронить.

— Постараюсь не сдохнуть, — пообещал я.

Он кивнул и зашагал к складу. Я же поспешил за Птицыным. Попаданчество попаданчеством, а от работы увиливать это себя не уважать.

Догнал его уже у двери того самого вагончика, куда меня перенесли вчера. Внутри всё было так же, как вчера, за исключением пары деталей. Мои конспекты оказались сдвинуты в угол стола, поверх них лежала чужая тетрадь в клеёнчатой обложке. На спинке стула висела чья-то (скорее всего ванина) телогрейка. Видимо, пока я валялся в лазарете, Птицын тут обжился.

Он уселся на корточках перед раскрытым ящиком и перебирал мятые бумажки. Я пристроился рядом на пустой ящик из-под гвоздей.

— Не слишком неудобно, что я тут всё время почти? — спросил я.

— А что поделать, совмещённый у нас тут фонд. Ничего, мы ж почти не видимся, пока я учет веду, ты топором машешь.

Я постучал пальцами по ящику. Практиканта селят где попало, а если это «где попало» ещё и хранилище, значит, я тут был за сторожа. И невольного свидетеля всего, что тут происходило. Ещё один повод меня пришить?

— А склад где, куда комсорг Жору послал?

— Да там одно название, просто под брезентом всё, что ржаветь не начнёт и воровать никто не додумается, — ответил Птицын, не глядя на меня.

Странно, конечно. Верёвки ведь могут начать гнить, если совсем на них внимания не обращать.

— Ладно, — сказал я. — Чем помочь?

Птицын наконец поднял голову и глянул на меня поверх очков.

— Пилы начни перебирать. Те, что на стене. Я тебе покажу, что куда, ты будешь складывать.

Он подошёл к стене, снял первую двуручку, положил на мою койку.

— Смотри сюда, — терпеливо начал объяснять юноша, явно делая скидку на мою ушибленную голову. — Нас интересует две вещи: наточка и списание. Наточка, это когда пила тупая, но живая. Зубья целы, но мытые. Кончики закруглились, острия нет. Разводка ушла, значит, клинит в пропиле. Такую пилу точат и правят, и она ещё работает. Понял?

— Понял.

Он отложил первую пилу, снял со стены вторую.

— А списание, это когда уже всё, — продолжал он. — Полотно там лопнуло, трещина пошла или зубья сломаны подряд, а не одно-два. Тогда точить бесполезно. Или если металл устал, повело винтом. Такую в утиль. Вот, смотри, тут у края трещина. Видишь?

Я наклонился. Тонкая, как волос, линия у самого обуха.

— Вижу.

— Значит, в списание. Откладывай вон в тот угол, к ведру. Которая тупая, но целая, сюда, на кровать и клади. Которая острая, обратно вешай.

Я принялся за работу. Снял первую пилу, осмотрел. Зубья целые, но разводка ушла, значит, наточка. Снял вторую. Трещина у края, в списание. Третья, острая и целая, отправилась обратно на стену.

Птицын пересел за стол, раскрыв свою амбарную книгу, и заносил туда что-то. Заглядывать через плечо было бы совсем невежливо, поэтому я понятия не имел, чем он точно занят. Писал он перьевой ручкой, макая в пузырёк с тушью и почти не оставлял клякс. Я заметил, что в углу стопки листов лежит розовая промокашка. Она почти вся была в синих разводах.

— А почему не карандашом? — спросил я.

— Карандаш на холоде бледнеет. Через месяц там черт что различишь. А тушь хорошо держит.

Работали мы молча, но это было хорошее молчание. Птицын перестал хмуриться, плечи чуть опустились. Я не лез с вопросами, не пытался шутить, не оправдывался за прошлые конфликты. Последнее уж точно было рано: некоторые люди воспринимают первый шаг к примирению исключительно как проявление слабости. Сперва надо было разобраться, каким человеком был Птицын.

— А ты ничего, Савельев, — вдруг сказал он. — Раньше ты бы три раза спросил, что да как, и всё равно бы напутал.

— Может, по голове настучали, — сказал я, не оборачиваясь. — Полезно иногда.

Он не ответил, но я услышал, как он усмехнулся.

Я продолжал перебирать пилы. Это была простая, монотонная работа, в которой руки заняты, а голова свободна. И пока руки делали своё дело, голова потихоньку собирала факты.

Птицын простой студент, как и я. Но стал завхозом. Учёт ведёт в амбарной книге, тушью, по всей форме. При этом, вместе с инструментами спал я. Не очень удобная ситуация, меня слишком легко подставить, достаточно будет подложить в мой вещмешок что-то из пропавшего. К счастью, на моей стороне явно был Жора.

— Всё, — сказал я, когда последняя пила заняла своё место. — Готово.

Птицын поднялся из-за стола, прошёлся вдоль стены, проверил. Кивнул.

— Нормально, — сказал Птицын, закончив осмотр. — Можешь идти. Дальше я сам.

Я не двинулся с места.

— Вань, — сказал я. — А что с пропажей-то делать? Кравчук с тебя спросит. Две пилы и топор, это наверное мелочь, но всё равно не шутки.

Птицын замер на полпути от стола. Всего на секунду, но я заметил. Потом он развернулся, подошёл к столу и принялся перекладывать бумажки. Без нужды, просто чтобы чем-то занять руки.

— Сам разберусь, — буркнул он.

— Я не сомневаюсь, — сказал я ровно. Всё ещё нельзя было распознать, как лучше себя вести с Птицыным. В нормальном, расслабленном состоянии, люди очень ценят улыбки. Но чем сильнее они застрессованы, тем выше шанс нарваться на реакцию вроде «лыбишься как дурак».

Птицын нашел чем занять руки, открыл амбарную книгу и принялся перечитывать что-то. Тогда я рискнул продолжить:

— Просто подумал, ну, может, я чем помогу? Всё-таки я тут живу. Может, видел кого или что.

Юноша поднял голову. Посмотрел на меня поверх очков.

— А ты что-то помнишь?

— Нет, — честно сказал я. — Но если что-то вспомню, то сразу скажу.

Это был простой тест. Я дал ему два пути, или принять мою помощь или оттолкнуть. И теперь ждал. Пауза, которую он держал, говорила больше слов.

Птицын молчал. Пальцы его левой руки выбивали дробь по обложке амбарной книги. Слишком знакомый жест, сам же так делаю, когда думаю или волнуюсь.

— Не надо, — сказал он наконец. — Я уже знаю, кто взял.

Я приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Свои взяли, — сказал он через несколько секунд, с какой-то даже обидой. — Кто-то из наших. Взяли и молчат. Это хуже всего, когда молчат. Если просто сломали или потеряли, то могли бы и признаться. Продать тут некому, да и стоят инструменты копейки.

— Почему не говоришь Кравчуку?

— Потому что не знаю точно, — он снял очки, протер стекла краем ватника. — А обвинять человека без доказательств…

Я мысленно кивнул. Значит, подозревает кого-то конкретного. Но либо боится, либо не хочет подставлять, либо пытается меня запутать. Слишком много переменных, нет смысла пока хвататься за любой из вариантов, лучше собрать побольше информации.

— Понимаю, — сказал я. — Если что, я никому не скажу. Ты же знаешь.

Он надел очки, посмотрел на меня насмешливо. Потом даже улыбнулся.

— Вот именно, что знаю, — сказал он. — Ты же только и делал, что трепался, да лез куда не просили. Даже с комсоргом умудрился поцапаться. Хотя сейчас спокойней стал. Может, и правда по голове получать полезно.

Я усмехнулся. Птицын был не лучшего мнения об Андрее: трепло, да ещё и запомнить ничего не может. Я бы такому коллеге тоже не обрадовался. С другой стороны, явно дисциплинированный и добрый Жора к Андрею относился как к другу.

— Может, — только и ответил я.

Птицын вдруг оживился.

— Слушай, Андрей, — он понизил голос, будто нас могли подслушать. — А ты свой фотоаппарат не потерял?

Вот это поворот.

— Нет, — сказал я. — Он у меня. Ольга отдала, когда я в лазарете лежал.

Птицын быстро кивнул. Слишком быстро. Потом снова вернулся к своей амбарной книге.

— Ты бы с ним поаккуратнее. Особенно с плёнкой. Ты же снимал всё подряд в последние дни.

— И что? — спросил я.

— Ничего, — он перевернул страницу, поглядел в свои записи, покачал головой. — Просто… если проявишь, покажи. Может, я там на фоне где-то. Или инструмент этот проклятый. Вдруг случайно заснял, кто его брал.

— Как только проявлю, так сразу и покажу, — пообещал я.

— Добро, — сказал он.

Я не спешил уходить. После того, как Птицын проверил за мной пилы, он уже в третий раз вернулся за стол, раскрыл амбарную книгу и принялся переписывать что-то в основную ведомость. Я стоял у стены, прислонившись плечом к дверному косяку, и просто глазел на инструменты. На самом деле я давал ему возможность привыкнуть к моему присутствию.

С такими, как Птицын, спешка вредит. Он уже сказал мне больше, чем планировал. Теперь ему нужно было время переварить тот факт, что разговор прошёл без последствий.

— Ты чего стоишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ну не баклуши же в лагере бить. Не хочу быть бесполезным.

Птицын посмотрел на меня долгим взглядом. Я пожал плечами.

— Ладно, твоя правда, — сказал он наконец. — Давай ещё топоры переберешь и хватит с тебя на сегодня.

Я кивнул. Он поднялся из-за стола, подошёл к стеллажу и начал снимать топоры. Я встал рядом.

— Топор проще пилы, — сказал Птицын уже своим обычным, ворчливым тоном. — Тут смотри на топорище и на железку. Топорище должно быть без трещин и сухим. Если гниль пошла, то пора менять. Железку смотри на зазубрины и люфт. Если лезвие в сторону уходит, то в наточку. Если обух разбит, то надо в город вести, у нас не переваришь. Целое просто смажь и вешай назад. Там где-то банка с солидолом была. Не отвлекай меня главное.

Я кивнул и принялся за работу. Мы каждый молча занялись своим делом. Может Птицын ещё и не до конца расслабился, но уже принял меня как минимум, как рабочую единицу. Неужели настоящий Андрей и впрямь был бесполезен? Или какой-то личный конфликт мешал ему нормально работать вместе с московским студентом?

Где-то на двадцатом топоре снаружи донесся низкий рёв двигателя. Мы с Ваней переглянулись.

— Никак Михась, — задумчиво протянул Птицын. — Раньше обещанного.

Юноша положил промокашку на страницу, покачал головой и пошёл к двери. Я повесил обратно только что смазанный солидолом топор, вытер руки о ватник и направился за ним.

Грузовик уже въезжал на поляну, рыча и пробуксовывая на размокшей глине. Это был армейский ЗИЛ-131, с брезентовым тентом, грязный по самые окна. Из выхлопной трубы валил сизый дым.

Когда он остановился, из кабины первым выскочил водитель. Крепкий мужик лет сорока, с обветренным лицом и пшеничными усами. Он спрыгнул на землю, потянулся, хрустя суставами, и оглядел лагерь с довольной улыбкой.

— Ну встречайте вашу королевишну, — сказал мужчина.

С другой стороны кабины выбралась женщина.

Я едва не присвистнул. Это была высокая, статная татарка с длинной чёрной косой, переброшенной на грудь. У неё были выразительные карие глаза с лукавым прищуром, гладкая смуглая кожа и яркие, полные губы. Даже в простом ватнике поверх тёмного платья и в пуховом платке она умудрялась выглядеть так, будто сейчас где-то камера щёлкнет и девушка отправится на обложку «Советского экрана».

— Ну, где вы тут? — крикнула она на весь лагерь. Голос у неё был низким, с хрипотцой. — Я вам гостинцев привезла, а меня никто не встречает!

Девушка лукавила, вся мужская часть лагеря уже собиралась вокруг грузовика.

Разве что Жоре было далековато бежать от просеки, но и он уже спешил к нам, расплываясь в улыбке. И чем ближе была Гульнара, тем шире становилась улыбка.

— Вах, Гульнара, красавица, с каждым днём всё хорошеешь, — в его речи появился картинный грузинский акцент.

Я с ещё большим уважением (и маленькой толикой подозрений) посмотрел на Гогуадзе. Понимал ли он или нет, дело десятое, иногда такое чувствуешь инстинктивно. Но игра на стереотипах очень мощный инструмент, люди обожают когда их ожидания оправдываются. «Включать» анекдотичный акцент рядом с симпатичной девушкой, отличный способ с ней подружиться.

— Льстец, — рассмеялась Гульнара и легонько шлёпнула его ладошкой по лбу — Но какой золотой. Не сжёг без меня кухню?

Аня выглянула из своего вагончика и улыбнулась. Кравчук вежливо поздоровался с Гульнарой, пожав ей руку и сразу направился к Михасю. Ещё до того, как мы с Птицыным подошли к грузовику, Кравчук и Михась забрались в кузов.

Я уже почти добрался до кузова, надеясь проскользнуть мимо девушки, когда Гульнара обернулась и заметила меня. Она прищурилась, оглядела с ног до головы. Я замер, как кролик перед удавом.

— Ты где голову повредил, Андрей? — она уперла руку в бок. — Случилось чего?

— Упал, — сказал я, пытаясь понять, чего я вдруг так засмущался. Не мальчик уже. Надо будет провести рефлексию вечером.

— Упал, — повторила она и цокнула языком. — Ну, бывает. Ты крепче держись, парниша.

Она улыбнулась, и от этой улыбки вдруг стало теплее…, а потом наоборот, словно кошки на душе заскребли. В прошлой жизни у меня никого не было, бобылем всю жизнь и прожил, так что я не мог понять источник этой нервозности. Мужская солидарность с Жорой? Вряд ли, я…

Я поймал вдруг взгляд Ани, стоящей на ступеньках вагончика.

Нет. Не-не-не, мне пятьдесят пять, я не могу просто запасть на девочку, которую знаю хорошо, если один день.

А потом сообразил: это мозгам твоим пятьдесят пять, старый дурак, а тело ещё переживает все гормональные прелести. Дофаминовая помпа заработала, дедуль, разбирайся теперь ещё и с этим.

Глава 4

Заметив мой ступор, Кравчук крикнул из кузова:

— Ладно, Савельев, не стой столбом, помогай!

Я подошел к нему, вежливо кивнув Гульнаре. Михась, подавая мне ящик, негромко сказал:

— Ты, это, с ней поосторожнее. Она с виду добрая, но если что не по ней, ложкой по лбу получишь. Проверено.

— Учту, — сказал я.

Кравчук вылез из кузова, с большим мешком муки на плечах. Он понёс его к складу, так, будто тот ничего не весил. Шинель натянулась на плечах, но комсорг не сбился с шага.

Я понёс свой ящик следом. Все мужчины, кроме оставшегося в лазарете Петра, участвовали в разгрузке. Ящики с консервами, мешки с мукой и сахаром, бухта новой веревки, пара свернутых брезентов.

К концу разгрузки я взмок, несмотря на ноябрьский холод. Остановился перевести дух у последнего ящика, который Михась поставил прямо на борт, а сам уселся рядом, свесив ноги и закурив.

— Чего замер, студент? — хмыкнул он. — Давай, последний остался.

Я взялся за ящик и глянул на фанерную бирку, прибитую к верхней доске. Там стоял фиолетовый штамп и неразборчивая подпись, а вот сверху было выведено аккуратными буквами:

«УРС Бамстройпуть. ОРС СМП-544.

Получатель: уч-к Восточный.

Отпущено по требованию № 17-Б».

Советский Союз для меня развалился больше четверти века назад. И пусть я застал его во вполне зрелом возрасте, и даже в комсомоле был, но аббревиатуры вспомнить не смог. Видимо, заметив моё замешательство, Михась выдохнул пару колечек дыма и рассмеялся.

— Управление и отдел рабочего снабжения, — сказал Михась. — Ты ж не первый месяц тут, Андрюх, мог бы и запомнить уже.

— Да я как-то не вникал, — честно ответил я. Прежний Андрей, судя по всему, махал топором да наживал себе врагов, а в бумажки не лез. — А спросить стеснялся.

— А чего стесняться, дело житейское, — Михась выпустил новое колечко дыма в низкое небо. — Хорошая система, между прочим. Ты в городе как привык? Пришёл в магазин, купил, ушёл. А тут, в тайге, магазинов нет. И чтобы мы тут с тобой не с голой жопой сидели, а с крупой, маслом и тушёнкой, государство целый УРС держит и по ОРС распределяет. Списки, фонды, нормы. Всё по уму.

— Не знал, что так серьёзно, — сказал я.

— А то, — он хлопнул ладонью по ящику. — Тут каждую банку тушёнки кто-то запланировал, заказал, на склад привёз, по накладной отгрузил. Гульнарочка наша ездила, между прочим, не просто так. Она заявку ещё в прошлом месяце подавала по всей форме. А сейчас съездила, получила, что отряду положено. И не просто получила, а ещё и проверила, чтобы всё свежее было. Ты думаешь, легко с базы нормальную гречку выбить, а не сечку? Это уметь надо.

— Уметь надо, — согласился я.

— Вот именно. У нас снабжение работает как часы. Не то что в каком-нибудь капстране, — с явным недовольством сказал водитель. Зуб у него на капстраны точно есть, может что-то личное? Ну ладно, пока не моё дело. — А тут порядок. Просто порядок этот знать надо.

Сзади подошла Гульнара, бесшумно, словно кошка.

— Михась, ты опять лекции читаешь? Ну хорош студентов мучить, дай Андрею этот ящик унести.

— Уже, уже, — улыбнулся я. И потащил ящик на склад. А потом сообразил, что всю лекцию я просто стоял с тяжеленным ящиком в руках. Это какая же силища у этого тела?

— Ты, Андрюх, главное запомни: ОРС, это не магазин, а целое министерство. И если к нему с уважением, то и оно к тебе с уважением. А Гульнара у нас министр, — бросил мне в след Михась.

— Болтун, — фыркнула Гульнара, но было видно, что ей приятно.

Система, о которой говорил Михась, действительно была продуманной и крепкой. Не дикий рынок, не блат, а государственный механизм, который кормил стройку. И я, как человек из будущего, знал, что механизм этот проработает ещё не одно десятилетие. А потом на смену ему придут совсем другие правила. Хаотичные и жестокие, если не сказать бесчеловечные. Но в ноябре семьдесят пятого, всё пока работало как надо. И это внушало странное, забытое чувство защищённости.

И сразу же пришла лихая мысль: а может удастся этот период порядка и защищённости как-то продлить, пока я в молодом теле и уже знаю, что сулит нам будущее?

Я поставил последний ящик на землю и разогнулся, с радостью прислушиваясь к ощущениям в спине. Ни крупицы боли или усталости. Разгрузка закончилась, и народ начал потихоньку рассасываться по лагерю. Гульнара переорганизовывала после Жоры порядок на кухне, сам Гогуадзе уже двинулся на просеку. Я уже отправился было к вагончику, продолжить разбирать топоры, когда меня окликнули.

— Савельев, — позвал меня Кравчук.

Я обернулся. Комсорг стоял в паре шагов, застёгивая шинель на все пуговицы. Лицо его было спокойным, но что-то в складке между бровей мне не понравилось.

— Слушаю, Николай Львович.

— Ты как, совсем оклемался?

— Голова не болит, если вы об этом. Под повязкой только чешется.

— Добро. — Он помолчал, будто решая, сколько вводных мне выдать. — Тут такое дело, Андрей. Я хочу, чтобы ты сходил со мной на просеку. Работать тебе пока нельзя, Ольга мне весь плешь проела. Но помощь твоя пригодится.

— С радостью.

— Да ты погоди. Я вчера заметил на одной лиственнице задиры. А сегодня ещё и волки выли.

Я сразу же вспомнил, что вчера и сам слышал этот вой.

— Пока далеко, но сам понимаешь, нам тут без оружия сидеть, одно ружьё на всех, — продолжал комторг. — Я хочу, чтобы Пётр глянул на эти метки. Он тайгу хорошо знает.

— Так он же ранен, — сказал я.

— Вот именно, Савельев, вот именно. Сам он не дойдёт, так что ты ему подсоби. Добредетё потихоньку. Птицыну я пока скажу, что ты со мной пошёл.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас зайду в лазарет.

— Давай. Жду вас на просеке.

Пётр полулежал на своей койке, спустив здоровую ногу на пол, и задумчиво разглядывал свою шину, будто прикидывал, как бы её снять.

— Вовремя ты, — улыбнулся он, увидев меня. — Ольга как раз к Ане пошла, поможешь мне с побегом.

— А мне Кравчук сказал тебя на просеку привести, — усмехнулся я. — Только топор тебе пока не дадут.

Урманов оживился.

— А чего там?

— Задиры какие-то, — пожал плечами я.

— А чьи?

— Так ты затем и нужен.

— Ну, тогда веди, — Пётр попытался встать, и я тут же подставил плечо. Мужчина опёрся на меня тяжело, но не так, как опирается человек, боящийся наступить на ногу. Скорее как тот, кто уже готов идти, но ещё чуток осторожничает.

— Как нога? — спросил я.

— Ноет, зараза. Но не дёргает, как вчера. Знаешь, ну как гирю повесили.

Я отметил это про себя. Острая боль, сменяющаяся разлитой тяжестью, без хруста при движении и без деформации, это классическая картина сильного ушиба надкостницы. Но никак не перелома. С переломом Пётр бы лежал пластом и матерился от каждой попытки пошевелиться. А этот уже рвался в лес.

— Думаю, кость цела, — сказал я. — Ольга просто перестраховалась, ну и правильно сделала.

— Я ей скажу, она меня убьёт, — хмыкнул Пётр.

— Убью, — услышали мы вдруг голос медсестры. Она стояла в дверях, сложив руки на груди, а мы даже не услышали, как девушка вернулась. — А ты, Андрей, давно в доктора подался? Ты ж ложку мимо рта спасибо, что не проносишь, куда тебе диагнозы ставить?

Холодный взгляд медсестры метался между мной и Петром, будто она прикидывала, кому из нас первому достанется. Меня же несколько смутила её ремарка о ложке. Неужели Андрей, чьё тело я занял, был совсем уж недалёким?

— Убью, — повторила девушка уже тише. — Я вас на минуту оставила, а вы уже сбегать.

— Так это, Оль, — Пётр виновато развёл руками. — Не по работать. Кравчук просил. Суета на просеке какая-то, волки воют. Надо глянуть.

Услышав фамилию комсорга, Ольга едва заметно напряглась. Уголки губ дрогнули и опустились, пальцы сильнее сжали ткань на рукавах. Желание устроить нам головомойку вдруг поблекло.

— Кравчук, значит, — процедила она.

— Он самый, — подтвердил я. — Пётр только глянет и обратно. Я с ним.

Несколько секунд Ольга молчала. Потом резко выдохнула через нос, будто отгоняя от себя что-то липкое, и шагнула вглубь лазарета, освобождая нам проход.

— Ладно, — сказала она. — Идите. Но Пётр, не дай где упадёшь. И ты, Андрей, голову береги. Ты мне тут второй раз не нужен.

— Не будет второго раза, — пообещал я.

Она не ответила. Сжала губы в тонкую линию, и демонстративно начала перебирать склянки на полке. Я помог Петру встать, и мы медленно двинулись к выходу. Уже на пороге я обернулся. Ольга стояла к нам спиной, но плечи её были напряжены.

Мы вышли. Ноябрьский ветер дунул в лицо, и Пётр, опираясь на моё плечо, глубоко вдохнул.

— Ну что, до просеки дойдём?

— Дойдём, — сказал я. — Только ты мне по дороге расскажешь, что Кравчук сделал Ольге.

Пётр покосился на меня.

— С чего ты взял, что сделал?

— С того, — сказал я. — Она как услышала его имя, вся сразу закрылась и сникла.

Урманов помолчал. Потом кивнул.

— По дороге так по дороге, — только и сказал он.

Мы двинулись через лагерь. Пётр опирался на моё плечо, шел медленно, припадая на здоровую ногу, но всё-таки сам. Я подстроился под его шаг, и мы миновали костёр, где Гульнара уже колдовала над котлом, и вышли на тропу, ведущую к просеке.

Тайга сразу обступила нас. Здесь, в глубине леса, ветер был тише, но холод чувствовался острее Может, потому что деревья не пропускали солнца. Под ногами хлюпала размокшая глина, перемешанная с инеем. Пётр шагал молча, глядя под ноги, и я уже решил, что разговора не будет, когда он вдруг заговорил.

— Ты про Ольгу спросил, — сказал он негромко.

— Спросил.

— Я сам не видел. Но слышал. — Он помолчал, подбирая слова. — Кравчук к ней неровно дышит. Давно. Ещё с сентября, кажется. Сперва просто задерживался у лазарета, вопросы какие-то задава. А потом начал в открытую говорить, мол, чего ты одна, чего мужа нет, давай я тебе помогу.

— А Ольга?

— А Ольга его на дух не переносит, — Пётр хмыкнул. — Она вообще-то баба не робкая. Но с Кравчуком тяжело. Он же комсорг. Ей с ним работать. И отношения портить нельзя.

Я кивнул. Мужчина с властью, женщина в подчинении, нежелательное внимание, которое невозможно оборвать резко. Классика.

— Он ей что-то сделал? — спросил я прямо.

— Нет. Пока нет. Но она всё равно боится. И старается с ним не пересекаться. А тут такое дело: ты в беспамятстве, Птицын весь на нервах, я с ногой, Жора на просеке, Михась с Гульнарой укатили. И Кравчук крушит, что коршун. .

— Поэтому она так сжалась, когда его имя услышала.

— Ну да.

Мы прошли ещё несколько шагов. Тропа начала забирать влево, огибая поваленный ствол.

— Ты только не говори никому, — добавил Пётр. — Ни к чему это.

— Само собой, — сказал я.

— И ещё, — Пётр остановился, перевёл дух. — Ты, Андрей, к ней не лезь. Я понимаю, ты парень хороший. Но Ольга сейчас от любого мужика шарахается. Не до тебя ей.

— И в мыслях не было, — сказал я честно. — Мне бы со своей дырявой головой разобраться.

Мы двинулись дальше. Впереди уже слышался отдалённый стрекот бензопилы, Кравчук и Жора работали. Ещё пара минут, и просека открылась перед нами.

Широкая полоса вырубленного леса уходила вдаль, теряясь в серой дымке. Слева темнела нетронутая тайга, справа штабелями лежали уже обработанные стволы деревьев. Земля была присыпана опилками.

Первым нас заметил Жора. Он заглушил бензопилу, осторожно положил её на пень и помахал нам рукой.

— О, блудный студент вернулся!

Кравчук тоже заглушил пилу, вытер пот со лба и подошёл к нам.

— Дошли, значит, — констатировал он. — Ну, Пётр, давай, глянь, что тут у нас.

Он кивнул в сторону дальней лиственницы на краю просеки. Та стояла в стороне от основных работ. Видимо, её не тронули как раз из-за меток.

Я подвёл Петра поближе. Кора на уровне человеческого плеча и выше была ободрана в нескольких местах. Нам открылись глубокие, почти вертикальные полосы.

Пётр опёрся на меня одной рукой, второй провёл по задирам. Помолчал, потом нагнулся, осмотрел снег у корней, разворошил носком ботинка.

— Ну так себе у нас дела, — сказал он. — Медведь, зуб даю. Видишь, какая глубокая борозда? Это он не когти точил, а дерево помечал.

Кравчук подошёл ближе. Следом за ним и Жора.

— Свежее?

— Ну не вчерашнее, конечно. Но свеженько. Дня три-четыре, кажись. Видишь, смола ещё не застыла? — Пётр кивнул на край одной из борозд. — Он тут ходил недалеко. Может, и сейчас ходит. А волки, которых вы слышали, они по уму должны от него уходить. Потому и воют…

— Вот только всё ближе к лагерю, — задумчиво произнёс комторг.

— То то и оно. Шатун их гнать должен, и если он сюда приперся деревья драть, то волки наоборот должны глубже в тайгу идти.

— И что делать? — спросил Кравчук.

— Да ничего не делать, ружьё под боком держать, — пожал плечами Пётр. — Костёр не гасить. По одному не ходить, даже до ветру.

Я поглядел на мужчину, потом снова на лес. Пётр был прав. Медведь теперь точно не уйдёт. Слишком поздно уже. Снег выпал, а косолапый не в берлоге. Словно мало мне проблем.

Кравчук помолчал, потом кивнул.

— Спасибо, Пётр.

— Не за что, — Урманов отодвинулся от дерева и снова опёрся на моё плечо. — Только я снова в лазарет не хочу, давайте хоть посижу с вами, воздухом подышу.

— А если медведь придёт, мы тебя как потащим? — спросил Жора.

Пётр усмехнулся.

— Если медведь придёт, вы ему меня и бросайте, всё равно не убегу.

— Дурак, — вздохнул Кравчук. — Никто тебя не бросит. Андрей, посади его там на пенёк, и впрямь пусть Ольга отдохнёт хоть от вас.

Мы с Петром переглянулись, но ничего не сказали. Я усадил мужика на потемневший толстый пень у края просеки. Пётр вытянул больную ногу и блаженно прикрыл глаза.

— Хорошо-то как, — протянул он. — Пузырька бы какого.

— Я тебе дам, «пузырька», — крикнул Кравчук, уже заводя свою «Дружбу».

Стартер взвизгнул, мотор чихнул, выпустил клуб сизого дыма и басовито затарахтел. Комсорг поправил каску и двинулся к толстой лиственнице на краю просеки.

— Молодёжь не смущай, — продолжил он, перекривая рёв бензопилы.

— Может я помогу чем? Голова не болит почти, не хочу просто ворон считать, — сказал я.

Кравчук обернулся на меня, подумал секунду.

— Сучья сможешь зачистить? — комсорг кивнул в сторону одного из поваленных стволов. — Топор вон там.

— Не вопрос, товарищ, — улыбнулся я.

Проводив комсорга взглядом, я взялся за топор. Работа досталась простая, но муторная.

Обрубать сучья, это вам не дрова колоть. Я, может, и не лесоруб, но кое-что помнил из прошлой жизни. Рубить надо было от комля к вершине, стоя с противоположной стороны от сука, чтобы топор, если сорвётся, не вошёл в ногу. Это было бы весьма некстати, Оля тогда точно закончит за топором работу.

Сучья также следовало срезать ровно, без пеньков, иначе потом при трелёвке ствол будет цепляться за всё подряд. Трелёвка, это когда стволы уже обматывают тросами и перетаскивают на другое место.

Я с ужасом осознал, что нигде не вижу следов от трактора. Неужели, мы все стволы на себе тащим, верёвками? Ладно, с этим можно и позже разобраться.

Я начал с нижних веток, медленно двигаясь вдоль поваленного ствола. Топор у меня был хороший, насаженный крепко да лезвие острое. Всё-таки Птицын баклуши на своем месте не бил. После четвёртого сука я вошёл в ритм.

Кравчук тем временем закончил с подпилом. Я услышал, как снова взвыла его «Дружба», вгрызаясь в древесину. Он работал спокойно и сразу видно было, что дело для него привычное. Я специально встал так, чтобы и от своей работы не отвлекаться, и за его следить.

Кравчук, сделав подпил с одной стороны, принялся за основной пропил с другой. Лиственница застонала, затрещала, начала крениться.

— Поберегись! — рявкнул Кравчук, отскакивая в сторону.

Дерево рухнуло с глухим грохотом, взметнув облако снега и хвои. Эхо прокатилось по просеке и замерло в распадке. Кравчук выпрямился, отряхнул хвою с плеч и тут же пошёл к следующему дереву. Даже не запыхался.

— Ну щегол, ну красуется, — хмыкнул Жора, задержавшийся отчего-то рядом с Петром. — А ты, Андрюха, давай шевелись, а то он сейчас весь лес повалит, а ты с двумя стволами до вечера возиться будешь.

Я ускорился. Сучья летели один за другим. Свежая щепа брызгала в стороны, застревала в складках ватника.

Позади меня снова взвыла пила, на этот раз Жора заводил вторую «Дружбу». Гогуадзе примерялся к толстой лиственнице на другом краю просеки.

— Жора, аккуратнее там! — крикнул Кравчук, не оборачиваясь.

— Сам знаю! — отозвался грузин.

Он сделал подпил, потом основной пропил. Дерево застонало, накренилось… и пошло не совсем туда, куда он целился. Лиственница с хрустом проехалась по соседним веткам, цепляясь кроной, и рухнула под углом.

— Живой? — спросил Кравчук, подходя ближе. — Вот сказал же, что аккуратней тебе надо быть.

— Да живой я, — Жора вытер пот со лба. — Немного не туда, но упало же.

— Нет, если у тебя ствол после спила в небо улетит, с меня червонец, — усмехнулся комсорг. — Ладно, ничего страшного. В следующий раз подпил глубже делай.

Я вернулся к своему стволу. К тому времени я уже почти закончил с первым деревом. Оно лежало гладкое, без единого сучка, один только голый хлыст. Я перешел ко второму. Руки начинали гудеть, но это была приятная, рабочая усталость.

Пётр с пня наблюдал за нами, как зритель в театре. Иногда он подавал короткие реплики, то Жоре подскажет, как лучше пилить, то мне напомнит, что сучья надо рубить в направлении от комля. Глаза у него были прищурены, на губах блуждала лёгкая улыбка.

Холодное, ноябрьское солнце уже поднялось над кедрачом. Кравчук заглушил пилу, вытер лицо рукавом и подошёл к нам с Петром. Жестом позвал Жору.

— Перекур, — объявил он. — Десять минут.

— А я уж думал, ты без перекуров работаешь, — заметил Пётр.

— Я-то без перекуров, а вы народ подневольный. Отдыхайте.

Кравчук достал из своего кармана пачку папирос и раздал всем по одной. Я немного смутился, почему у каждого не было своей пачки? Уж что-что, а папиросы не должны были быть дефицитом.

У некоторых племён Океании, сохранился древнейший обычай. Некоторые учёные считают, что на каком-то этапе эволюции, он встречался вообще у всех древних людей. Вождь выбирался не поединком и тем более не голосованием, а куда более позитивным ритуалом. Претендент собирал праздник и просто угощал всех гостей, раздавая как можно больше добра. Если в этом плане у него не находилось конкурентов, то он сам собой становился вождем. Потому что только что показал, что может накормить всё племя.

— Бери, студент, заслужил, — хмыкнул Кравчук, протягивая пачку.

Тут я сообразил внимательнее осмотреть рисунок. Это была внушительных размеров чёрная коробка, с жёлтым кружочком по центру. Сверху было написано «Герцеговина Флор».

— Мне эту пачку товарищ Щёкин лично подарил, — я понятия не имел, кто такой товарищ Щёкин. — Когда меня, как передовика, в Дом Союзов на 9-е мая пригласили. Разговорились мы с ним, золотой человек, до Берлина дошёл. Но не буду же я такое втихую курить, лучше как поощрение за хорошую работу.

— Да какая нам хорошая работа, — смутился я. — Деревья то вы с Жорой валите.

— Вы из лазарета припёрлись, — ответил комсорг. — И всё равно при деле, а не валяетесь. Так что бери, не серди меня, Савельвев.

— Львович, — вмешался Жора, с удовольствием чиркая спичкой. — Если Ольга прознает, что он с сотрясением курил, сотрясаться будет нечему.

Кравчук хмыкнул, но ничего не сказал. Он аккуратно, как кладут дорогую вещь, убрал пачку обратно в карман шинели и затянулся. Дым от «Герцеговины Флор» поплыл над просекой.

Мы расселись кто где. Я запрыгнул прямо на ствол дерева, вытянув ноги. Издалека, с той стороны, где лагерь, доносился стук топора, видимо, Михась или Птицын чем-то занялись.

— Ну как, Савельев, нормально в этот раз с Птицыным сработались, не полаялись? — спросил комсорг.

— Да вроде получше. Хотя… — я постарался придать своему лицу озабоченное выражение. — Вот скажите, товарищи, я его что, задирал?

— А ты и не помнишь? — спросил Кравчук, прищурившись.

— Да не в этом дело, — пришлось придумывать на ходу, но не мог же я вечно ссылаться на ушибленную голову. — Просто не задумывался о таком.

— Ну, — Кравчук с наслаждением затянулся. — Не так, чтобы я меры принимал. Но вёл ты себя некрасиво. Никакого уважения к товарищу не проявлял, а он на должности всё-таки более требовательной, чем у тебя.

Жора закатил глаза, но так, чтобы комсорг этого не видел.

— А ты что скажешь, генацвале? Перегибал палку? — обратился я к нему.

Жора посмотрел на меня, потом на Петра, будто ища поддержки. Эвенк чуть приоткрыл глаза, но ничего не сказал. Тогда Жора вздохнул и ответил:

— Ну… бывало.

— Что именно?

— Да ничего такого, — он отвёл взгляд. — Ты, Андрюх, не подумай. Ты парень нормальный. Просто горячий сильно. Птицын он, знаешь, не от мира сего. Сидит со своими тетрадками, стихи пишет, на гитаре бренчит. А ты иногда… ну, подшучивал.

— Зло?

— По-разному, — Жора затушил папиросу о подошву, убрал окурок. — Пару раз я тебя оттаскивал, если честно. Ты в раж входил, начинал грозить темную устроить, мол, может он подпольно пишет что-то и вообще не наш человек.

Кравчук глянул на грузина и покачал головой.

— Ну вот о таком мне стоило и доложить.

Мне показалось, что Жору от слова «доложить» немного передёрнуло, но сто рублей я бы на это не поставил. И всё же, стало не по себе. Получается, что я угрожал Птицыну темной. Парнишке, который и так на нервах.

— Ты извини, Львович, но я с Андрюхой поговорил и он успокоился.

— Надо бы извиниться перед ним…

Я смотрел на свои руки, на мозоли у основания пальцев, и думал. Андрей Савельев, студент-практикант, был не просто неуклюжим и забывчивым. Он был жестоким. Темная, это не шутка, это угроза физической расправы. «Не наш человек», это вообще политический донос. И вот теперь я в его теле, с его репутацией. И с его врагами.

А потом раздался хруст веток. Где-то там, за стеной кедрача, метрах в сорока. Хруст, потом тишина, потом снова хруст. Слишком тяжёлый для птицы. Слишком ритмичный для зверя.

Я поднял голову. Кравчук замер с папиросой в руке. Пётр выпрямился, забыв про больную ногу. А вот Жора Гогуадзе напрягся. Лицо его, только что спокойное и добродушное, вдруг стало жёстким и собранным. Он смотрел в сторону леса, и что-то в его взгляде и его позе было очень сильно не так.

— Жор, — тихо позвал я.

Он не ответил.

— Может, зверь, — сказал Пётр, но по голосу было ясно, он врёт, чтобы нас успокоить.

— Зверь так не ходит, — ответил Кравчук. Он встал, и я увидел, как его рука потянулась к топору, что лежал у пня. — Дай Бог лесник.

Глава 5

Жора поправил пустой чехол на поясе и шагнул в сторону леса. Я даже думать не стал и двинулся следом.

— Жора, я с тобой, — тихо сказал я, поравнявшись с ним.

Гогуадзе обернулся, хотел было что-то возразить, но я опередил:

— Вдвоём спокойнее. Пётр не зря сказал, по одному не ходить.

— Ладно, — согласился он после секундной паузы. — Только тихо.

Жора шёл напролом, словно специально наступая на каждую веточку. Я не стал ничего говорить, но создавалось стойкое ощущение, что он нарочно хочет спугнуть того, кто подобрался слишком близко к просеке. Разве что «ау, нас тут четверо», не кричал.

Мы углубились в лес метров на сорок. Жора остановился и прислушался. Только ветер гудел в верхушках кедрача.

— Никого, — с облегчением выдохнул он. — И следов нет. Может, просто показалось?

— Надо бы Петра привести, может он следы найдет.

— Ну ты уж совсем, он тебе не Дерсу Урзала, — хмыкнул грузин. — Не каждый эвенк же следы читает.

Жора ещё раз обвёл глазами тайгу, потом развернулся и пошёл обратно. Я попытался найти хоть что-то полезное и наоборот, зашёл ещё на пару шагов глубже в тайгу. Жора развернулся, нетерпеливо бросил мне:

— По одному всё равно ходить не надо, Андрюх.

Следопыт из меня не важный, но и бродил здесь не лесной житель. Слишком уж много шума он наделал. Я внимательно оглядел кусты и деревья, Гогуадзе же просто подбежал ко мне и ухватил за рукав.

— Пошли, говорю, Шерлок Холмс, — добродушно хмыкнул он. — И мужики волнуются, и я один возвращаться побаиваюсь.

Я повернулся к товарищу и внимательно посмотрел на него. Признать свою слабость, это очень простой, но при этом мало кому доступный трюк. На крепкого и сильного мужика, тем более такого горячего как Андрей, сработал бы точно. Оставался только вопрос, понимает ли Жора что делает, или работает на инстинктах.

Ну или у меня уже окончательно крыша потекла, на фоне профессиональной деформации.

— Ты прав, — кивнул я, последний раз бросив взгляд на тайгу. И именно тогда заметил след на тонкой корке снежка. Слава Богу, зрение у Андрея было что надо, куда лучше моего.

Я без труда разглядел, что это не был след от ботинка. Больше было похоже на след от валенка, гладкий такой, без явного углубления от каблука. Или тем более рубчатого рисунка кирзача.

— Ну раз прав, то чего стоишь столбом?

Я рассмеялся, хлопнул Жору по плечу и пошёл обратно к просеке. Гогуадзе двинулся следом и очень скоро мы уже были на делянке. В нас упёрлись вопросительные и взволнованные взгляды Урманова и Кравчука. Жора только развёл руками:

— Пусто, братцы. Никого.

— Зверь? — с сомнением спросил Пётр, всё ещё сидевший на пеньке.

— А шут его знает, — покачал головой Жора. — Но следов нет. Может, ветка упала, эхо разнесло. Бывает же такое.

Кравчук, всё это время стоявший с топором наготове, медленно опустил его и прислонил к пню. Он не выглядел убеждённым, но и спорить не стал.

— Ладно, хлопцы, — впервые он так назвал нас за весь день. Может от волнения, вырвалось что-то родное, а не строгое комсорговское. — Перекур окончен, работаем дальше.

Мы вернулись к работе. Я взялся за сучья, которые не успел обрубить до перекура. Жора завёл бензопилу, Кравчук взялся за свою. Пётр остался на пеньке, но теперь он уже не отрывал глаз от кромки леса.

Работа пошла быстрее. Кравчук повалил ещё одно дерево, потом второе. Жора свалил одно, а потом отправился помогать мне с толстыми ветками, которые не брал топор. Через час мы закончили с намеченным.

Комсорг заглушил пилу, отёр пот со лба, потом поднёс к губам два пальца и залихватски свистнул. Пётр усмехнулся, я отложил топор. Мы собрались вокруг Кравчука, тот деловито посмотрел на запястье. Не просто так, разумеется.

Часы у него были хорошие, с тонким позолоченным корпусом, светлым циферблатом и кожаным ремешком. Если мне память не изменяет, это были одни из тех «Полётов», что выпускали на Первом Московском часовом заводе. Помню, что мечтал о таких лет в двадцать, но куда мне.

Такие называли «Полёт Де Люкс», калибр 2209, одни из самых тонких часов в Союзе. В свободной продаже их было не достать, только по блату или в награду.

Мне вдруг стало интересно, осознанно ли комсорг пытается восстановить свой статус, хотя он вроде бы ничего плохого ещё не сделал? Или, наоборот, осознание собственного статуса придаёт ему самому уверенности и помогает держать себя в руках? Когда вокруг волки, шатун, а теперь ещё и неизвестный человек, понятное дело, что каждый будет волноваться. А он ещё и ответственность за всех нас несёт.

— Обед через десять минут, товарищи, — объявил он, опуская руку. «Хлопцы», значит, ушли вместе с волнением. — Сворачиваемся и идём назад. Жор, дай Андрюхе отдохнуть, помоги Петру добраться.

— А я уж думал, ты по своим котлам нам вертолёт до лагеря вызовешь, — хмыкнул Жора, но тут же добавил: — Шучу, шучу.

Кравчук только плечами пожал, было видно, что он привык к Жориным подколам и не обижается. Меня, наоборот, беспокоило, отчего это вернувшийся из армии Гогуадзе, так нарочито нарушает субординацию. Комсорг, конечно, не начальник, а скорее первый среди равных, но всё равно.

Учился бы Андрей на психолога, как я, по этим людям можно было бы точно диплом писать.

Мы сложили инструмент под брезент, помогли Петру подняться с пенька и двинулись обратно в лагерь. Пётр шёл уже бодрее, опираясь на Жорино плечо. Похоже, его нога действительно шла на поправку.

Когда мы вышли к лагерю, у костра уже собрались все. Гульнара колдовала над большим котлом, от которого шёл густой пар. Девушка помешивала варево длинной деревянной ложкой и напевала себе под нос по-татарски.

— Шик туса кинәт җаныңда әгәр, — донеслись до меня незнакомые слова. Мотив, впрочем, я точно где-то слышал, лет сто назад. — Йә килсә сиңа куркыныч хәбәр.

Завидев нас, девушка улыбнулась и помахала ложкой.

— О, мужики вернулись! — крикнула она. — Садитесь, сейчас кормить буду.

Расселись кто где. Жора помог Петру устроиться на лавке, подложив ему под ногу скатанный брезент. Птицын как раз принёс ещё дров, подбросил в костёр. Михась, уже закончивший какие-то дела с грузовиком, потягивался рядом. Ольга намывала руки у умывальника.

Аня оказалась рядом со мной. Я чуть подвинулся, уступая место, и наши плечи соприкоснулись. Она быстро, почти незаметно улыбнулась. Уши у меня запылали. Я проклял это молодое тело и сделал вид, что поправляю повязку.

— Ты чего красный? — спросила Аня, косясь на меня.

— Да жарко. Работали много.

— Рак! Варёный рак! — прыснула Аня, подражая голосу Нины Гуляевой.

Я «Капризную принцессу» тоже чертовски любил, поэтому процитировал по-памяти Шута:

— Чудеса! Чудеса! Кот летит под небеса, петухом кричит собака, Рыбка в озере орёт. И написано у рака на щите «Всегда вперёд»!

Интонации Миронова я, конечно же, повторить не смог, но Аня всё равно рассмелась, уже в голос. Я от этого покраснел ещё сильнее, и отвернулся. Как же бесит эта молодецкая эмоциональность. Почему я не мог попасть в семьдесят пятый в своём теле, когда гормоны уже давным-давно отбушевали?

Меня спасла Гульнара. Она подошла к нам с закопчённым чайником, Аня подставила свою кружку, я следом свою. Гульнара разлила горячий, светло-коричневый чай. На вкус он был очень крепким, но его как раз таки и спасала добавленная прямо в чайник сгущёнка.

— У нас сегодня борщ, — объявила она, снимая крышку. — Почти как в Свердловске. Без сметаны, тут же вопросы к Михасю.

— Я тебе, что молокозавод? — лениво отозвался водитель.

— Добудь сметану, я кому сказала, — Гульнара аккуратно вытерла ложку о фартук, а потом легонько стукнула ею Михася по голове.

Смешок пробежал по лагерю. Даже Птицын, не отрываясь от блокнота, хмыкнул. Борщ оказался густым, с картошкой и тушёнкой. Капусты, что характерно, я не обнаружил, но ложка всё ещё была в руках Гульнары, так что ни у кого вопросов не возникло.

Ели мы молча, и я уплетал за обе щеки. Аппетит после просеки был зверский, да и сам борщ удался Гульнаре на славу.

— Как голова? — вдруг спросила Аня, не поворачиваясь.

— Одна штука, ни больше, ни меньше, — ответил я.

— Не болит? — вздохнула девушка.

— Не-а. Да чему там болеть, скажешь тоже.

Девушка покосилась на повязку.

— Странно. Оля говорит, так не бывает.

— Да видимо кожу в неудачном месте рассёк, — соврал я. — Вот крови много и натекло. А черепушка у меня крепкая.

Аня хмыкнула и сперва ничего не добавила. Помешала ложкой в миске, и только потом снова заговорила:

— Ты вообще другой стал. Раньше со мной почти не разговаривал.

— А теперь?

— Ну я сама к тебе подсела, так что не знаю.

Она пожала плечами и уткнулась в свою миску. Я не понял, хорошо это или плохо.

На второе неугомонный Жора раздал по куску хлеба с маслом и солью. Гульнара нарезала хлеб толстыми ломтями, масло было чуть подтаявшим, а соль лежала крупными кусками. Я с удовольствием откусил огромный кусок и запил сладким чаем.

— Масло с солью, товарищи, это пища богов, — сказал Михась. — Матуля мне такие заворачивала, пока деревню не сожгли.

У меня бутерброд завис, не добравшись до рта. Я посмотрел на Михася, в голове уже заработал арифметика за пятый класс. Если ему примерно сорок, как и Петру, то Михась был ребёнком войны. И если он всю жизнь прожил в Беларуси, то попал под немецкую оккупацию.

— Да вы чего, — рассмеялся водитель, заметив повисшее молчание. — Кушайте, сколько лет прошло.

Кравчук потянулся к Михасю и похлопал его рукой по колену.

Обед закруглялся сам собой. Гульнара потребовала миски и кружки, сказала, что помоет сама, а нам пора возвращаться к работе. Ольга подхватила Петра под руку и, не слушая его ворчание, повела обратно в лазарет. Петр ковылял уже заметно бодрее, чем утром, но с Ольгой спорить не рискнул.

— До завтра, Андрюха, — бросил он через плечо. — Если она меня к койке не привяжет.

— А я привяжу, ей-богу, доведёшь меня, — донеслось в ответ, и Пётр ускорился насколько мог.

Кравчук отряхнул шинель от хвойных иголок, одёрнул рукава и молча кивнул нам, мол, пора. До просеки мы дошли быстро. Тропа уже была утоптана, и я ловил себя на мысли, что начинаю узнавать эти повороты и запоминать дорогу. Кравчук, не оборачиваясь, взял свою «Дружбу», завёл её и двинулся к дальнему краю делянки. А я догнал Жору у поваленного ствола и тронул его за плечо.

— Жор, а давай с пилой подсоблю, — попросил я. — Голова не болит, сидеть без дела сил нет. С ветками мы закончили.

Гогуадзе оглядел меня, потом прищурился:

— А если Ольга узнает? Она ж тебе ещё утром запретила.

— Бог не выдаст, генацвале, свинья не съест, — махнул рукой я.

— О, вот это мой Андрюха, — хмыкнул Гогуадзе. — Ладно, пошли.

Мы отошли к дальней лиственнице, подальше от Кравчука. Жора завёл пилу, на всякий случай показал, как держать, как делать подпил, как уходить с линии падения. Я пару раз попробовал, руки Андрея были к этому делу привычные.

Мы так свалили пару лиственниц, а потом, когда отошли ещё дальше, я опустил пилу и спросил:

— Жор, что там было в чаще? Ты кого-то выгораживаешь?

Гогуадзе замер. Улыбка сползла с лица. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— С чего ты взял? — спросил он тихо.

— Так ты ж нарочно шумел, когда мы подходили. Чтобы человек услышал и ушёл. А потом сказал, что никого нет. Ты не стал бы так делать, если бы думал, что там опасность. Следы я видел.

— Какие ещё следы?

— Как от валенок. Не сапоги и не ботинки, значит не лесник. И не зек какой. Что происходит, генацвале?

Жора молчал. Где-то далеко снова завыли волки.

— Никого я не покрываю, — сказал он наконец.

— Ты мне не доверяешь?

Он вздохнул, потом отвернулся, глядя в стену тайги.

— Там, в тайге, есть одно место. Недалеко от лагеря. Я на него случайно наткнулся, ещё в октябре. Там живёт человек бабка. Ей лет семьдесят уже, а то и больше. Живёт одна. Из старообрядцев, кажется.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Дрова ей колоть хожу, ну и еду приносил, когда сам на кухне стоял, — сказал Жора после почти минутной паузы. — Крышу латал вот недавно. Инструмент ей относил, чтоб самому было сподручнее. Топор и пилы. У неё своего ничего нет. Я хотел вернуть, но, видимо, не успел. Птицын хватился.

— Почему ты не сказал никому?

— А что бы сказали? Что Гогуадзе инструмент увёл? Какой-то старухе в лесу? Кто поверит? Тут и молодому-то тяжело, а ей… — он покачал головой. — Нельзя её трогать. Она никому же не мешает.

— Каждый день бываешь? — спросил я.

— Ну как повезёт, чтобы никто не заметил. Она вот на днях слегла. Я боялся, не дотянет. Вчера ходил, вроде получше.

— Жора, — медленно и спокойно начал я, выделяя чуть ли не каждое слово. — У нас в лесу волки и шатун. Бабку надо в лагерь везти, а то останутся от нее рожки да ножки.

Жора выругался сквозь зубы.

— И что мы скажем?

— Правду мы и скажем, как нормальные люди. Зачем себе жизнь усложнять на ровном месте?

— Да не захочет она к нам. Боится, я ж предлагал ещё осенью. Боится, что у неё дом отнимут и увезут куда-то.

— А бабка твоя вообще в своём уме?

— Вроде в своём. Только она, я ж говорю, из старообрядцев. Молится всё время, за могилками ухаживает. У них там кладбище есть, километрах в трёх.

— Час от часу не легче, — я покачал головой. — Значит так. Вечером идём к ней, так и быть, пока комсоргу не скажем. Попробуем убедить. Но тянуть с этим нельзя, Жора, у нас дикие звери под боком.

— Да я понимаю. Спасибо, Андрюх.

Я только махнул рукой и с тяжёлым сердцем вернулся к работе.

Я валил деревья под Жориным присмотром, он поправлял меня, когда я заваливал пилу набок, и материл ласково, по-свойски.

К сумеркам мы закончили с намеченным. Комсорг заглушил пилу последним. Сил на разговоры уже не было. Шли обратно медленно, растянувшись цепочкой. Я чувствовал, как гудят руки и приятно ноет спина. Тело Андрея было молодым и сильным, но и оно требовало отдыха.

В лагере Гульнара уже накладывала ужин. Жора плюхнулся на лавку у костра и вытянул ноги. Я сел рядом, привалившись спиной к бревну. Поели быстро, почти без разговоров. Только Птицын принёс гитару и что-то бренькал, но видно было, что москвич тоже вымотался.

Когда народ начал потихоньку рассасываться по вагончикам, я толкнул Жору в бок.

— Ты только не говори, что по темноте без фонарика к ней ходишь, — сказал я.

— Да я туда почти месяц хожу, — Жора покачал головой. — Но у Петра есть «жучок», я всё хотел у него попросить. Темнеет всё раньше и раньше.

— Понял. Жди здесь.

Я зашагал к лазарету. Внутри горела керосиновая лампа, тени плясали на дощатых стенах. Ольги, слава Богу, не было. Ну и правильно, не ночевать же ей здесь. Пётр полулежал на койке, и водрузив на нос очки, что-то читал. Увидев меня, он приподнялся на локте и отложил книгу в сторону.

— Андрей? Чего не спишь?

— Дело есть, — я присел на край соседней койки. — Петь, у тебя фонарик есть хороший?

— Есть, — он кивнул. — А зачем тебе?

— Я сегодня видел у просеки след. Не звериный, а человеческий. Валенок или что-то такое, без каблука. Не из наших.

Урманов нахмурился.

— Почему сразу не сказал?

— Не хотел панику поднимать. Сам знаешь, народ на нервах. Я сперва хочу сам глянуть.

— В темноте? Ты совсем дурной?

— Волки пока ещё далеко, медведь твой тоже…

— Да почему мой? Слушай, что у медведя в голове не поймёшь. Захочет и вернётся.

— Посторонний человек рядом с лагерем пострашнее будет.

— Так и надо было сразу нам с Львовичем сказать! Андрей, Андрей… за день след мог уже и под хвою уйти, ветер то какой.

— К утру точно уйдёт, а того и гляди снег может выпасть.

Пётр долго смотрел на меня. Потом вздохнул, свесил ноги с койки и полез в свой вещмешок, что стоял у изголовья.

— Держи, — он протянул мне увесистый чёрный фонарик с металлическим рычагом на боку. — Это «Жучок», он без батареек работает. Там динамо-машина внутри. Только он тяжёлый, зараза, но надёжный. Хоть всю ночь им свети, не сдохнет.

— Спасибо.

— Погоди, — Пётр поднял руку. — Я тебя отговаривать не стану. Ты парень взрослый, голова у тебя на плечах есть. Но помни, студент, тайга ошибок не прощает. Чуть что, сразу обратно.

— Честное комсомольское.

— И Жорку с собой возьми, — добавил он. — Вдвоём оно спокойнее.

— Уже, — сказал я и встал.

Пётр проводил меня взглядом и снова откинулся на подушку.

— Если что, орите громче, — бросил он в спину. — Я, может, и доковыляю.

Я усмехнулся, сжал фонарик в руке и вышел в ночь.

Жора ждал у костра, за которым вызвался следить. Увидев фонарик, он кивнул и молча двинулся к кромке леса. Я пошёл за ним. Тайга встретила нас тишиной и холодом. Ветки кедрача смыкались над головой, заслоняя звёзды. Я нажал рычаг и фонарик зажужжал, выбросив узкий, слабый луч. Но и этого хватало, чтобы различать тропу.

— Далеко? — спросил я.

— С километр, — отозвался Жора. — Она там, у старой делянки. Место глухое, просто так не найдёшь.

— Ружьё мы никак не возьмём, оно скорее всего под замком у Кравчука?

Жора молча кивнул. Ну ладно, значит в случае беды вспомним как по деревьям лазать.

Мы углубились в лес. Где-то, куда ближе, чем хотелось бы, завыли волки. Я перехватил фонарик поудобнее и прибавил шагу.

Тропа оборвалась неожиданно. Только что под ногами была утоптанная колея, а теперь бурелом, припорошенный первым снегом. Жора остановился, прислушался.

— Тут, — сказал он тихо.

Я немного покрутился на месте. Наконец луч фонаря выхватил из темноты покосившийся забор, низкую избушку, сложенную из потемневших лиственничных брёвен, и маленькое, прикрытое ставнями, оконце. Из трубы вился слабый дымок.

Мы прошли за околицу, Жора постучал легонько по двери.

— Бэбо, это я, Жора. Открой.

Бэбо, судя по всему, по-грузински «бабушка».

Я подошёл ближе, встал рядом с Жорой. Никто не ответил.

— Бабуль, — позвал я негромко. — Вы нас не бойтесь. Я из лагеря, мы с Жорой друзья. Мы просто поговорить пришли.

За дверью что-то зашуршало. Потом я услышал старческий, надтреснутый голос:

— Кто с тобой, Жора?

— Друг, — ответил Гогуадзе. — Андрей. Я тебе про него рассказывал. Он хороший.

— Хороший, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Я просила, никого из ваших сюда не приводить.

— А почему? — спросил я.

— Вы Бога предали, — холодно произнесла старуха.

Мы переглянулись с Жорой. Он пожал плечами, а мне захотелось снова удариться головой. На этот раз, правда, о деревянную дверь. Но служба в МЧС учит многому. Не только смелости и выдержке, но и тому, что гражданских надо вытаскивать из опасных ситуаций, как бы мерзко они себя ни вели.

— Хорошая моя, — начал я спокойно. — Времена те, когда советская власть веру запрещала, давно прошли. Мы вас не тронем и ничего плохого не сделаем. Просто поговорить хотим.

— Говори оттуда, — ответила она. — Я тебя слышу.

Я вздохнул. Ладно, значит, через дверь.

— Вы знаете, что в лесу шатун?

— Как не знать, вы ж его и разбудили своими пилами! Ещё и приводите невесть кого.

— Андрей свой… — начал было Жора, но старуха оборвала его.

— Да не про него я! Ещё один тут шастает, оборванный весь, страшный. Никому не открою.

— Когда он тут был?

— Вчера. Или позавчера. Я дни не считаю.

— Вы не выглядывали?

— А что выглядывать? Я старая. Мне бояться нечего. Смерть за мной давно ходит, да всё не догонит. А вот дверь я запираю.

— Правильно делаете, — сказал я. — Жора сказал, вы болели. Сейчас-то как?

— Да ничего, отпустило маленько. Вставать могу уже.

— Послушайте, — я подался ближе к двери. — В лагере у нас медсестра. Хорошая, грамотная. Тепло, и еда горячая. Никто вам слова не скажет, если молится будете, никто вас…

— Хватит! — пискнула старуха. — Тяжело мне стоять. Идите назад, у меня здесь печка и дом, который ещё муж строил, царствие ему Небесное. Хватит.

— Бэбо, послушай, — Жора покачал головой, не зная, что говорить дальше.

— Как вас зовут хоть?

— Да как хочешь, так и зови, — буркнула старуха, но хотя бы от двери не отошла.

— Жора вам хотя бы раз что-то плохое сдела?

Молчание.

— А Жора комсомолец, и у нас в лагере все комсомольцы, и все такие как Жора. Никто вас насильно держать в лагере не будет. Как только шатун из этих мест уйдёт, спокойно вернётесь.

— Куда мне среди ночи…

— Вам не нужно сейчас никуда идти. Пустите нас, мы на полу поспим, утром вас отведём в лагерь, представим, накормим. У нас Гульнара так готовит, пальчики оближешь.

Старуха замолчала. Я кивнул Жоре, мол, отлично, контакт налажен. Но заметил, что Гогуадзе смотрит куда-то сквозь меня. Оглянувшись, я увидел метрах в десяти от нас, пару горящих в темноте жёлтых глаза. Потом ещё одну пару, и ещё. Волки подошли бесшумно.

— Ну что ты будешь делать, — вздохнул я. — Бабуль, у нас тут неловкая ситуация возникла. Есть некоторый шанс, что нас с Жорой сейчас съедят.

Глава 6

Я снова сжал рычаг «жучка», и луч заметался выхватывая серые тени у покосившегося забора. Звери не спешили, а спокойно расходились веером, отрезая нас от леса.

Жора медленно, словно боялся резкими движениями ещё сильнее раззадорить хищников, прижался спиной к двери.

— Андрюх, — тихо позвал он. — Ты фонарик-то не выключай. В темноте помирать совсем грустно будет.

— Не дождешься, — усмехнулся я. — Хочу ещё увидеть, как у тебя лицо вытянется, когда волчок тебе бочок оттяпает.

— Бежать некуда, Андрюх, — сказал Жора спокойно. Меня это радовало, не придётся тратить силы ещё и на то, чтобы успокоить товарища.

Гогуадзе, всё также, стоя спиной к двери, постучал в неё кулаком.

— Бэбо, мы ж не шутим, тут волки. Открой, пожалуйста.

— Сами виноваты, — донесся из-за двери испуганный, дрожащий голос. — Это наказание вам! Никто сюда раньше не приходил, вы их привели!

— Бабуль, мы спорить не будем, кто кого привёл, — спокойно ответил я. — Но если вы не откроете, нас сожрут прямо на пороге. Отмывать ещё потом за нами, вам оно надо?

Старуха не ответила. Через мгновение я услышал тихое бормотание из-за двери. Бабка молилась, но хотя бы не за упокой. Просила Бога, чтобы отвёл беду и нас, глупых, не дал в обиду. Мы с Жорой переглянулись.

— Слушай, генацвале, — позвал я, неотрывно наблюдая за медленно приближающимися волками. — Когда ты крышу латал, ты инструмент наверху оставил?

— Ну а где ещё? Сейчас дожди пойдут, точно выяснится, что проглядел чего. Я там молоток клал и топор.

— Молоток тяжёлый?

— Кувалдочка такая, килограмма на полтора. Кровельный.

— Отлично, Жора. Лезем на крышу.

— Куда? — он уставился на меня. — Там же…

— Волки по стенам не лазят, а мы попробуем. Давай ты первый.

Жора глянул на меня, кивнул и наконец-то отлип от двери. Он подпрыгнул, ухватился за край крыши и подтянулся одним мощным рывком. Я сунул фонарик за пазуху и полез следом. Я уже закинул ногу, когда услышал сзади очень неприятный шорох. Кто-то из волков решил проявить инициативу и бросился на меня.

Я почувствовал, как что-то острое чиркнуло по подошве, и рывком подтянулся. Челюсти клацнули в паре сантиметров от ботинка. Ещё секунда и серый бы сдёрнул меня вниз.

— Давай! — рявкнул Жора, хватая меня за ворот и затаскивая наверх.

Мы оба рухнули на тёс. Я перевернулся на спину, вытащил фонарик. Луч заметался по крыше и упёрся в ржавый молоток, что лежал у печной трубы. Жора уже сжимал в руке топор.

Волки внизу принялись рычать и завывать. Я сперва добрался до молотка, а потом осторожно подошёл к самому краю покатой крыши. Тот волчара, что был посмелее своих братьев, уже поднялся на задние лапы и оперся передними о стену избушки.

— Кукусики, — сказал я ему и даже не швырнул молоток вниз.

Навершие ударило бедолаге прямо в нос, волк заскулил так пронзительно, что мне даже стало капельку стыдно. Через мгновение, зверь побежал в лес, всё также жалобно вереща. Остальная стая, не раздумывая, бросилась за ним.

— Хочешь спуститься? — спросил я у Жоры, подошедшего к краю крыши с топором.

— Да что-то не тянет, тут воздух такой хороший, — протянул грузин.

Я усмехнулся, но сидеть на крыше до утра, карауля волков, в мои планы не входило.

— Надо твою бабку всё же навестить, — сказал я.

— Через чердак можно пролезть, — ответил Жора. — Давай покажу.

— Оконцо слуховое?

— Да нет, прям в крыше лаз на чердак. Я когда крышу латал, через него и вылезал.

Мы двинулись вдоль конька, пригнувшись, чтобы не соскользнуть. У трубы, припорошенный снегом, и впрямь обнаружился прямоугольный, прикрытый двумя досками лаз. Жора поддел край топором и доски отошли.

Я осторожно спустился в пыльный, покрытый паутиной чердак. Единственным чистым участком была небольшая дорожка, от лаза к люку в полу и приставной лестнице, ведущей вниз. Старуха чердаком уже много лет не пользовалась.

Мы подошли к лестнице, заглянули внутрь. Старуха уже ждала нас, держа в трясущихся руках лучину. Тонкую щепку, едва-едва дающую свет.

— Убереглись, — сказала она. — Спускайтесь, черти.

Через несколько секунд, мы оказались в избе. Старуха отошла к печи, покачала головой.

— Меня Андрей зовут, — улыбнулся я, делая осторожный шаг к бабке. Та отшатнулась, поглядела на Жору.

— Оставили бы вы меня в покое, мне всё равно помирать уже скоро, — вздохнула она.

— Помирать, бабуля, лучше в тепле и сытости.

Старуха только махнула на меня рукой. Я огляделся, слава Богу помимо едва дающей свет лучины в руках бабки, на столе стояла керосиновая лампа. Изба была крохотной, и уже не ухоженной. То есть, то тут, то там можно было заметить островки порядка, но не более того. У печи лежал аккуратно сложенный запас дров, скорее всего наколотых Жорой. Но там же стояло и ведро с грязной посудой, которую было некому вымыть. В углу стояли образы, и видно было, что с них стирают пыль. Однако на прялке рядом пыль наоборот лежала ровным слоем.

Старуха сняла с печи закопченный чайник и поставила на стол. Двигалась она медленно, громко шаркая ногами. Она вытащила из старого шкафчика глиняную плошку с сухарями. Сухари были попросту наломаны из какой-то старой лепешки.

— Садитесь, — сказала она устало. — Вы меня простите, испугалась вся, когда вы про волков сказали.

Мы молча сели на лавку у стола. Старуха разлила чай по старым деревянным кружкам. Чай оказался терпким, словно настоенным на каких-то травах. Бабка подвинула к нам плошку с сухарями и сама взяла один, самый маленький.

Я глянул на старуху внимательнее. При свете лампы было видно, что кожа у неё серая, под глазами тёмные круги, а руки дрожат. Одета она была в несколько кофт сразу, да ещё и с платками на поясе, плечах и голове. И при этом, всё равно было видно, какая она худая. Сухарь она грызла медленно, будто экономя каждый кусок.

— Вы ешьте, не стесняйтесь, — сказала она. — Больше всё равно ничего нет.

— Спасибо, — сказал я и взял сухарь. — А сами-то вы, бабуль, давно так живёте?

Она помолчала, уткнувшись лицом в кружку с чаем. Может быть мёрзла и грела лицо над горячим паром. Я не торопил, всегда нужно оставлять человеку пространство, чтобы он мог выговориться. В избе повисла тишина и слышно было, как потрескивает лучина.

— Давно, — ответила наконец старуха. — Десять лет, как одна. Муж помер, сын в город ушёл и всё. Раньше-то справлялась. Рыбу вялила, хлеб пекла. А нынче…

Старуха не договорила и махнула рукой.

Я кивнул, но ничего не сказал. Глянул только на Жору, чтобы тот тоже помалкивал и не спугнул.

— Тяжело одной, — призналась она наконец.

— Вы верующая, значит по-настоящему никогда одна не останетесь, — осторожно сказал я.

— И то верно, — кивнула старуха и улыбнулась. — В молитве всякий утешение находит.

— Вы молились, когда мы за дверью стояли, — сказал я. — Просили Бога, чтобы отвёл от нас с Жорой беду.

Старуха наконец подняла глаза.

— Просила, — настороженно подтвердила бабка.

— И беда ушла, — я кивнул в сторону двери, за которой ещё недавно выли волки. — А мы остались. Может, это Бог вам нас и послал, чтобы помочь.

Старуха сначала долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Жору, пожевала губы, покачала головой.

— Жора хороший, — сказала она наконец. — Сколько всего помог сделать с осени, дай тебе Бог здоровья, мальчик. Я его пускаю. И он никогда ничего плохого не говорил.

Старуха не окончила мысль, но бросила короткий взгляд на уголок с образами, так что сразу стало понятно, по отношению к чему Жора себе ничего дурного не позволял.

— Понимаю, — сказал я. — Новые люди, это всегда страшно.

— Да не страшно мне, — вздохнула старуха.

Ещё один старый трюк, вывести человека на спор, так, чтобы он раскрыл свою позицию через отрицание. Не всегда работает, конечно, но с прожившей всю жизнь в тайге старухой, обязано было выгореть.

— Ну, не страх, значит беспокойство, — я аккуратно продолжил продавливать бабку. — Недоверие.

— Да кто ж вам доверять станет, когда вы везде хозяйничаете, как у себя дома, — вздохнула старуха.

«Вы», в этом контексте могло означать кого угодно, и советских граждан в целом, и строителей БАМа в частности. И жидомассонский культ Троцкого, созданный специально для уничтожения христианства на Земле, видимо.

— Ну, тайга она большая, и для многих из нас уже домом стала. Вот Петр, живёт с нами, её как свои пять пальцев знает. Ясное дело, он же местный, эвенк. Помогает нам, учит всему.

— Эвенк? — переспросила она, и в голосе мелькнул интерес.

— Эвенк, из коренных. Хороший мужик, порядочный, мы к его мнению всегда прислушиваемся.

Старуха поджала губы. Я не знал, какие тараканы были в голове у бабули, но ключик, кажется, нащупал.

Человек ощущает себя отчуждённым от нового мира, но есть фигура, к которой он может испытывать симпатию на фоне выдуманной им же сами «инаковости». Мне вдруг показалось, что я с подростком разговариваю, который боится, что в новой школе его любимые группы никто не слушает.

— Он нам и про волков объяснил, — включился Жора, с ювелирной точностью подгадав момент. Я его мысленно обнял за понятливость. — И про шатуна.

— А что комсомольцы ваши? Они Бога не признают.

— Не признают, — согласился я. — Но никому молиться не запрещают. Никто слова не скажет, бабуль, времена другие.

— А дом мой? — её голос вдруг дрогнул. — Муж покойный строил. Царствие ему Небесное. Как я его брошу?

— Вы его не бросите, — сказал я мягко. — Вы вернётесь. Как только шатун уйдёт, как только подлечитесь, соберётесь и вернётесь. Дом без вас простоит, ваш муж его на века строил. Я как зашёл, сразу понял, какой рукастый был мужик.

— Ох, правда, — старуха покачала головой. — Всё умел, вот всё на свете, что не попрошу, то мог смастерить.

— Думаете, ещё зиму дом не простоит? Тем более, после того как Жора подлатал, что сумел. А вы пока у нас побудете. Отъедитесь, отогреетесь. Посмотрите, что за люди. Не понравится, никто вас силой держать не будет.

Старуха долго молчала.

— А вы не обманете? — спросила она вдруг, и в этом вопросе было столько детской беззащитности, что мне стало не по себе. Столько работал с человеческими эмоциями, и всё равно не научился глушить это странное чувство неловкости от их проявления.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Жора, подтверди.

— Бэбо, — он взял бабушку за руку и прижал её к своей груди.

Я мысленно аплодировал грузину. Ну что за лис, тактильный контакт в момент максимальной уязвимости, красавчик! Всё ещё интересно, понимает ли Гогуадзе что делает, или он просто вырос в здоровой семье и не растерял по дороге эмоциональный интеллект?

— Я тебе обещаю, бэбо, я тебя не брошу, — продолжал он. — И они не бросят. Я за них ручаюсь.

Старуха перевела взгляд с него на меня, потом снова на него. Смущенно заулыбалась, осторожно кивнула.

— Ладно, черти, — сказала она. — Утром пойду. Только не подгоняйте.

— Собирайтесь спокойно. Мы вас проводим. Только скажите, наконец, как вас зовут-то, а то всё «бабушка», да «бабушка».

— Агафья я, — вздохнула старуха. — Но мне нравится это Жорино «Бэбо», можете так и звать. Давайте я сегодня на полу посплю, а вам печь уступлю.

Ещё минут пятнадцать ушло на то, чтобы убедить старушку отказаться от ненужных жертв и спокойно улечься на тёплой печи. Мы же с Жорой улеглись на лавки и практически тут же, не раздеваясь уснули.

Проснулись мы от холода, печь за ночь успела остыть. Агафья, снова кутаясь в свои платки и кофты, немного дрожала.

— Спешить нужно, — сказал я, когда мы втроём уже шли к вырытому во дворе колодцу. — Если хватятся, ребята переживать будут.

Я набрал ледяной воды, мы втроем быстро умылись. Жора взвалил на плечо узелок с бабулиными пожитками, я собрал топоры и пилы, да подобрал молоток. Имущество возвращалось в лагерь.

Шли мы молча. Агафья шагала медленно, но от помощи отказывалась. У лагеря нас встретил Михась. Он чего-то возился с чем-то в кабине своего ЗИЛ-а, но увидев старуху, выключил зажигание и вылез из кабины.

— Это что за подкрепление? — спросил он.

— Агафья, она из таёжных, — коротко ответил Жора. — Но пока там медведи с волками шастают, лучше к нам её. Кравчук у себя?

Михась только кивнул.

Кравчук сидел в вагончике, водрузив на нос очки, пытался разобраться в каких-то графиках и записях. Когда мы вошли втроём, он поднял голову и уставился на Агафью. Потом перевёл взгляд на Жору, на меня, устало снял очки и сказал:

— Жили, значит, студент с солдатиком, да и решили Снегурку вылепить?

Жора толкнул меня в бок, и я положил на стол узелок с пилами и топорами.

— Николай Львович, — сказал Гогуадзе. — Инструмент, что пропал, я взял. Он целый, всё в порядке с ним, я только попользовал и всё. Надо было бабушке крышу залатать, ещё там по дому подсобить, дров напилить. Виноват.

Кравчук посмотрел на старуху. Та стояла, выпрямившись, и глядела на него так, словно её привели на допрос.

— Садитесь, — сказал Кравчук, доставая пачку своей «Герцогевины Флор». Он вынул из коробки только одну папиросу и закурил прямо в вагончике. Нам предлагать не стал, видимо, не заслужили.

Тем не менее, дальше всё завертелось быстро. Кравчук, выслушав всю историю до конца, согласился, что старухе опасно оставаться одной. Вышел, собрал народ, Агафью представили.

Гульнара всплеснула руками, тут же усадила бабку у костра, сунула в руки кружку горячего чаю и принялась расспрашивать о том, что бедная Агафья знает о мире. На вопросе «А вам Анна Герман нравится?», я посчитал, что миссия по спасению бабки успешно выполнена.

Ольга подошла, осмотрела старуху профессиональным взглядом.

— В лазарет, — сказала строго. — Давление померяю, послушаю. И не спорьте.

— Да я ничего, — начала было Агафья, но Гульнара уже подхватила её под руку и повела к вагончику с красным крестом.

Я выдохнул. Кажется, бабуля попала в хорошие руки. До завтрака оставалось ещё полчаса минимум, учитывая то, что Гульнару отвлекли от готовки. Мы с Жорой просто стояли посреди лагеря, медленно приходя в себя после ночных приключений.

— Атас, — только и сказал Жора. Я был с ним полностью солидарен.

Воспользовавшись суетой, я заглянул в лазарет, куда Ольга как раз укладывала Агафью. Пётр сидел на своей койке и смотрел на всё это с лёгкой улыбкой.

— Слушай, Андрюха, — сказал он, завидев меня. — Помоги за порог выбраться, курить хочу, сил нет.

— А Оля разрешила? — спросил я, глянув на медсестру. Та махнула нам рукой, мол, идите.

Я помог Петру подняться и мы вместе вышли из лазарета. Он достал пачку папирос «Любительские», протянул мне одну. Я покачал головой. Тогда Пётр закурил сам и сказал тихо:

— Следы смотреть ходили, да?

— Следы и бабулю, — кивнул я.

— Вот ты зачем товарищам врёшь, Андрей? Не доверяешь?

Я пожал плечами.

— Спокойнее так. Если что не так пойдёт, то хотя бы никого в это не впутаю. Жорка то сам в эту историю с бабушкой влез, до меня ещё.

— Здесь в тайге, студент, товарищам лучше доверять, — рассмеялся Пётр. — Хотя получается не всегда. Тут без тебя Птицын заходил. Спрашивал про фотоаппарат. Говорит, может, в город съездить с Михасем и плёнку проявить.

Я насторожился.

— А ты что сказал?

— Что аппарат у тебя, а ты гуляешь где-то. Говорю, может Савельев решил фотоохотой заняться, как Шарик.

— Спасибо.

— Да не за что, — Пётр вздохнул. — Мелочи это всё такие. Лучше б на небо глядели.

— Бюро добрых дел мы с крокодилой Жорой уже открыли, теперь настало очередь философского кружка? — хмыкнул я и тут же понял, что не угадал.

Пётр был человеком куда более практичным.

— Небо давит, слишком низко висит. И ветер меняется. Если буран придёт, у нас не готово же ничего.

— В начале ноября?

— Ага. Если зарядит, это дня на три, не меньше. Ты скажи Кравчуку, пусть народ не расслабляется.

Глава 7

Я устало стянул повязку. Рана на затылке всё чесалась, а бинт, пропитанный потом и стрептоцидом, выглядел так, будто его достали из мусорного ведра. Я пощупал пальцами голову. Под пальцами оказалась ровная полоска свежей кожи, никакой корки, никакой припухлости.

Ольга как раз показалась из лазарета, спустилась к нам и молча развернула меня к себе спиной. Я даже пикнуть не успел, только поймал насмешливый взгляд Петра. Холодные пальцы медсестры ощупали затылок, потом девушка присвистнула:

— Третий день. Ну четвёртый! Ты понимаешь, что так не бывает? Тебя в Москву надо отправить, в институт, пусть изучают.

— В поликлинику сдать, на опыты, — хмыкнул я, но Ольга только смерила меня пронзительным взглядом. Это что, мультик про «Простоквашину» ещё не сняли, получается?

— Шутник, — буркнул она. — С такой раной лежат пластом и встают через месяц. Если встают.

— Да бывает же, — пожал плечами Пётр. — Молодой он, вот и заживает как на собаке.

— У любой раны есть три степени, — словно цитируя учебник, начала Ольга. — Воспаление, регенерация, заживление. Как ты сразу оказался на третьей?

— Да мне ж почём знать? Я ж говорю, просто поцарапался сильно, не было там раны.

Ольга ещё раз провела пальцами по шраму, вздохнула и махнула рукой.

— Когда Михась снова поедет в город, катись с ними. Покажись врачу в Новом Ургале.

— Новый, — хмыкнул Пётр. — Там до самого Ургала двенадцать километров, надо было огород городить. Не Сушеномяск-II, и на том спасибо.

— Чего? — не понял я.

— Ну, Ургал это по-нашему «сушеное мясо», — пояснил эвенк.

— Вам бы только спорить, — вздохнула Ольга, а потом снова повернулась ко мне. — В общем, в Новом зайдешь в поликлинику, там спросишь доктора Нелли Филиповну Вершинину. Она у меня практику принимала. Покажись ей.

— Хорошо, Оль. Спасибо, что беспокоишься, — успокоил я девушку.

Медсестра только покачала головой. Мы, больше не тратя время на болтовню, помогли Петру добраться до центра лагеря.

Потом был быстрый завтрак. Все пытались как-то помочь Агафье освоиться: Гульнара подкладывала ей лучшие куски хлеба, Ольга всё порывалось померить бедной бабуле давление. Старуха сидела у костра, закутанная в свои бесконечные платки, и смотрела на всю эту суету с лёгким ужасом.

Позавтракав, мы снова отправились валить лес. Я чувствовал себя отлично и пилил наравне со всеми. Вот только возможности обсудить с Кравчуком буран так и не нашлось.

К обеду небо затянуло плотной серой пеленой, но ветра ещё не было. Мы вернулись в лагерь, где продолжала кипеть жизнь и в наше отсутствие.

Кравчук съел свою порцию быстрее других, а потом, отставив миску, заговорил:

— Значит так, товарищи. По плану мы с просекой почти закончили. Если не будем лениться, то через пару дней переходим к корчёвке пней. Но сперва надо стрелевать хлысты на склад.

— Тракторов пока нет, — отозвался Михась, помешивая чай. — Извиняйте. Так что трелюем тросами, по старинке.

— Без «кировца» оно, конечно, не сахар, — заметил Жора.

— Куда девать, товарищи, — кивнул Кравчук. — Тросы у нас есть, силы тоже. Завтра с утра и начнём.

Пётр, сидевший с краю, прокашлялся.

— Николай Львович, я чего спросить хотел, — понял я намёк. — Буран может нагрянуть, может нам как-то подготовиться к нему?

Кравчук отхлебнул чаю, посмотрел на меня, потом на Урманова. Получается, наш эвенк уже подходил к нему с этой мыслью? И если комсорг от него отмахнулся, то Урманову нужны союзники, чтобы достучаться. Подтверждая мои мысли, Кравчук усмехнулся и ответил:

— Это тебя Пётр надоумил? Нормально всё, я запрашивал метеослужбу. Они говорят, что всё тихо.

— Много она понимает, твоя метеослужба, — проворчал Пётр. — Они в Хабаровске сидят, а мы тут. Я тебе говорю, что будет буран. Может, послезавтра. Может, ещё раньше.

— Ну, Петро, по части тайги у нас авторитет, — заметил Михась. — Вот только как мы подготовимся то? Разве что работы останавливать на его время.

Кравчук помолчал, потом кивнул:

— Значит так. Если и впрямь боимся бурана, то придётся опережать план. Тогда переносим лампы и фонари на делянку и работаем ещё… — он задумался. — Положим два часа после заката, пока на ногах стоим. А завтра с утра трелюем хлысты. Если буран и правда придёт, нам нужно успеть всё закрепить. Если нет, то просто молодцами будем и стахановцами.

На том и порешили.

После обеда мы отправились на просеку, Кравчук на всякий случай прихватил с собой ружьё. В этот раз к нам присоединился и Михась. Скорее всего, услышав про буран, он бросил возиться с ЗИЛом и молча взялся за топор.

— Ты ж водитель, — удивился Жора.

— Я водитель, когда есть что водить, — отозвался Михась. — Зялёну я уже осмотрел, а план, он один на всех. Я бы ещё Ваньку с нами вытащил, чтобы быстрее управились.

— Птицын вызывался, — хмуро ответил Кравчук. — Но полезнее будет, чтобы он сейчас склад организовал и в порядок привёл, чтобы хлысты ладно сложить, а не тяп-ляп.

С Михасем на делянке работать стало веселее. Пока мы втроём валили лес, он обрубал сучья, работая с какой-то особой теплотой. Дружбы у нас было всего две, поэтому после каждого сваленного дерева, мы с Жорой менялся. Один принимал эстафету, второй брался за топор и рубил сучья.

К вечеру снова завыли волки. Мы зажгли четыре керосиновых лампы, по окружности, повесили фонари.

— Не дрейфь, — подбодрил я товарищей. — Звери шума боятся, пока мы пилим, никто не сунется.

Мужики покивали в ответ, но заметно было, что накопившаяся за день усталость давила не только на тело, но и на моральный дух отряда. Кравчук объявил ещё один короткий нервный перекур, во время которого я рассказал какой-то совершенно тупейший анекдот из своего времени. На этом этапе было совершенно не важно, посмеются ли ребята над шуткой, или надо мной, что я такие глупости считаю смешными. Трюк сработал.

Покачав головой, Михась перассказал какой-то сюжет из «Фитиля», для которого я слишком много прожил после развала СССР.

— Слушайте, мужики, — Михась достал вторую папиросу, кажется «Север». — Когда в город ездил, видел новый «Фитиль», и вот, сюжетец прям про нас. Про рыбный магазин.

— Ты бензином надышался, Михась? — Жора поднял бровь, потом кивнул в сторону спиленных стволов. — Мы ж тут рыбачим в лесу, глянь какой улов.

— Цыц, — усмехнулся Михась. — Короче, приходит мужик в магазин. Куравлёв его играет. А продавщица ему: «Килька ты несъедобная!» Прям в лицо. Мужик, натурально, обиделся. Приходит домой, весь кипит: «Всё, — говорит, — пойду жалобу писать».

— Правильно, — одобрил Кравчук.

— А жена ему и говорит: «Стой, дурак! Не пиши жалобу. Пиши благодарность».

— Чего? — Жора поглядел в сторону леса, но уже спокойнее.

— Благодарность, — повторил Михась с удовольствием. — У неё уже и бумажка заготовлена была. «Танечка, — говорит, — своя. Она нам баночки оставляет. А ты, дурак, чуть всё не испортил». Ну, мужик посидел, подумал… и подписал.

Кравчук и Жора вдруг заржали. Я выдавил из себя нелепый смешок и спросил:

— И это всё?

— Всё. Подписал благодарность за то, что его килькой обозвали.

Я растеряно поглядел на товарищей.

— Много ты понимаешь, студент, — сказал Михась. —Ладно, Львович, командуй. Ещё по одной или работаем?

— Работаем, — улыбнулся комсорг.

Я всё ещё был абсолютно вне контекста, но план сработал. Былая нервозность сошла на нет, и через пару часов последнее дерево рухнуло на подтаявший снег. Кравчук заглушил пилу, оглядел просеку и кивнул.

— Всё, товарищи. Просека готова. Поздравляю. Завтра, значит, трелёвка. Работаем с опережением, молодцы.

Жора устало хлопнул меня по плечу.

— Завтра тросами, вот это будет весело, — хмыкнул Гогуадзе. — Помню, в армии мы как-то БТР на себе тащили. Почти как трелёвка, только хлыст не брыкается.

— Ничего, — отозвался Михась. — Жалко, что Зялёна тут моя не пройдёт, не проедет.

Мы двинулись обратно в лагерь. Ветер, пока ещё слабый, начинал задувать с востока. Гульнара оставила нам лёгкий ужин, но сама уже легла спать. Остальные, впрочем, тоже быстро разошлись.

Я уже собирался возваращаться в лазарет, когда заметил свет в вагончике, где работала Аня. Судя по тому, каким он был неровным, девушка работала под керосиновой лампой. Придушить любопытство не удалось, так что я направился к ней.

Я постучал по косяку, чтобы не напугать девушку.

— Не спится? — спросил я, открывая дверь.

Аня вздрогнула и подняла голову. Глаза у неё были красные от усталости. Косынка сбилась на плечо, волосы растрепались. Она выглядела так, будто просидела над бумагами несколько часов кряду.

— Андрей? Заходи. Только тихо, а то Ольга услышит и обоих отругает.

Точно. Я посмотрел на большую двухъярусную кровать. На втором этаже, завернувшись в одеяло, лежала наша медсестра. Она спала стеной к стенке, так что видна была только её светлые волосы, разметавшиеся по подушке.

Я шагнул внутрь. На столе, придавленные кружкой с давно остывшей заваркой, лежали карты, полевые журналы и расчёты. В углу стояла тренога с нивелиром, накрытая чистой тряпицей. Всё аккуратно, всё по местам. И только лицо хозяйки говорило о том, что порядок этот даётся ей огромной ценой.

— Что случилось? — спросил я, присаживаясь на самодельную табуретку у стола.

Аня помолчала, покусывая губу. Я не торопил. Пусть сама решит, говорить или нет. Потом она резко выдохнула, словно прыгнула в холодную воду:

— Помнишь, я говорила Кравчуку про нивелир? Что он врал на два сантиметра?

— Помню. Ты ещё много чего на марсианском сказала.

Она не улыбнулась. Её пальцы нервно теребили уголок карты.

— Я проверила. Всё выправила. Трижды пересчитала. Но теперь не могу уснуть. Вдруг я ошиблась? Вдруг там не два сантиметра, а больше? Вдруг я не тот репер взяла за основу? Или поправку на температуру не туда вбила? Или…

— Стоямба, — сказал я тихо и даже позволил себе улыбку. — Давай по порядку. Расскажи мне, что ты делала. Прямо по шагам.

Она уставилась на меня, будто я предложил ей спеть в опере.

— Ты же не геодезист.

— Не геодезист, — согласился я. Но я умел слушать. — Рассказывай, давай. Я правда ни черта в этом не понимаю, так что буду задавать глупые вопросы, а ты будешь на них отвечать.

Она хмыкнула, покачала головой. Потом зачем-то взяла линейку в руку и начала, сперва неуверенно и запинаясь, объяснять мне.

Она водила карандашом по карте, тыкала в цифры, объясняла, как выводила поправку на температуру, как учитывала рефракцию, как трижды перепроверяла каждый репер. Со временем, её голос окреп, а спина выпрямилась.

Я слушал и задавал вопросы, чтобы девушка могла услышала себя сама. «А вот этот столбик что значит?» «А почему тут минус, а не плюс?» «А если бы ты взяла другой репер, что бы изменилось?»

И с каждым ответом Аня становилась спокойнее. Когда она закончила, минут через сорок, я сказал:

— Ну, говоришь ты точно как человек, который знает, что делает.

— Если ты ничего не понял, это не значит, что я нигде не ошиблась.

— Да ладно тебе, ты отличный геодезист. В конце концов, поезд с рельсов же не съедет, если ты…

— Вообще-то съедет, — рассмеялась девушка.

— Тихо вы! — устало протянула с кровати Ольга.

— Ой, — Аня смутилась, потом покачала головой.

— Спасибо, Андрей.

— Спать ложись, — ответил я. — Всё ты правильно посчитала, тем более три раза.

— Ты как вообще? — вдруг спросила Аня. — После всего?

— Держусь, — честно ответил я. — Голова не болит. Руки помнят, что делать. А всё остальное… привыкаю. Всё, я пошёл. Завтра тяжелый день.

— Завтра всегда тяжелый день, — усмехнулась девушка.

Я вышел, прикрыл за собой дверь. Ветер уже задувал сильнее, гнал по лагерю мелкую снежную крупу.

Утро выдалось холодным и ясным. Небо, ещё вчера затянутое серой пеленой, словно вымерзло за ночь. Оно стало прозрачным и высоким, с бледной полоской зари над кедрачом.

— По погоде-то в самый раз, — хмыкнул Жора.

— Вот именно, — Кравчук затянул ремень на ватнике. — Пока солнце стоит и пока ветра нет, надо успевать.

После быстрого завтрака (в этот раз каша с тушёнкой и горячий чай со сгущёнкой) мужики собрались у склада. Гульнара сунула каждому по ломтю хлеба с маслом: «На перекуре пожуёте». Агафья, уже обжившаяся в лагере, сидела у костра и молча наблюдала за сборами.

На просеку вышли, когда солнце только-только поднялось над вершинами. Полоса вырубленного леса уходила вдаль, и на ней, ровными рядами, лежали длинные, очищенные от сучьев стволы. Кравчук называл их хлыстами. Каждый метров по двадцать, а то и больше.

— Ну что, товарищи, — комсорг оглядел бригаду. — Трактора нет, лебёдки нет. Значит, трелюем тросами. Тут наука нехитрая, но сила нужна. Савельев, ты ж до этого не…

Я покачал головой. Кравчук подошёл к месту, куда мы перенесли бухты стального троса. Размотал одну, проверил, нет ли заломов.

— Значит так, — Кравчук присел у комля и начал показывать прямо на стволе. — Сначала цепляем хлыст. Трос пропускаем под комлем, обводим вокруг ствола, делаем петлю. Вот это кольцо чокер. Продеваем трос в чокер, затягиваем. Это работа чокеровщика. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Дальше. Когда хлыст зацеплен, трос берут четверо. Все, кто есть. Двое тянуть даже не пытайтесь, вы пупки надорвёте, а хлыст не сдвинется. Тянем плавно, рывками. Главное не дёргать, иначе комель зароется в снег.

Кравчук разбил нас по задачам. Жора вызвался чокеровщиком, сказав, что в армии с тросами возился. Комсорг покачал головой и сказал, что лучше уж мне попрактиковаться, если раньше таким не занимался.

— Вперёд, товарищи, — скомандовал комсорг.

Я присел у первого хлыста, пропустил трос под комлем, обвёл вокруг, сделал петлю, продел чокер. Затянул. Жора одобрительно кивнул и взялся за трос рядом со мной. Михась и Кравчук встали позади, распределившись по длине, как бурлаки.

— Раз-два — взяли! — скомандовал комсорг.

Трос натянулся и зазвенел. Хлыст дрогнул, но не сдвинулся. Комель глубоко засел в снегу, и петля, казалось, сейчас лопнет.

— Не идёт, — выдохнул Жора.

— Всё он идёт, — отрезал Кравчук. — Давай ещё. Раз-два — взяли!

Мы рванули снова. Хлыст качнулся и едва пополз. Снег под комлем заскрипел, зашипел, как разъярённый зверь. Трос врезался в плечо даже через ватник.

— Пошёл! — крикнул Кравчук. — Давай, давай, не останавливайся!

Мы потащили этот проклятый ствол через всю просеку. Каждый выигранный у тайги шаг казался маленькой победой. Ноги скользили по снегу, пар валил изо рта, пот заливал глаза, хотя на улице было градусов десять мороза.

— Сбрасывай! — крикнул Кравчук у самого края делянки. Я уже грешным делом испугался, что тараканить чёртово дерево придётся до самого лагеря.

Жора ослабил трос и петля соскочила. Ствол замер, уткнувшись комлем в снег. Мы разогнулись, переводя дыхание.

— Нормально, — одобрил комсорг. — Первый пошёл. Теперь второй.

— А я уж думал, этот не дотянем, — признался я.

— Дотянешь, — хмыкнул Михась. — Куда ты денешься.

Работа пошла. Один хлыст, второй, третий. Через час я уже не задумывался, что делаю. Руки сами помнили последовательность: пропустить трос, обвести вокруг, петля, чокер, затянуть. Потом рывок, ещё рывок, и так до самого перекура. Вообще, очень хотелось послать к черту десять лет стажа без курения и взяться за папиросу, но я держался.

Михась, хоть и был старше всех, работал чуть ли не больше других. В нём чувствовалась многолетняя привычка к физическому труду. Жора, напротив, работал азартно, с каким-то весёлым остервенением, и иногда, когда хлыст никак не шёл, принимался материть его по-грузински. Я с удовольствием выучил слова «Шени деда могикан». Деда, означало «мать».

К обеду мы перетаскали добрую четверть хлыстов. Кравчук объявил перерыв, и мы, все в мыле, повалились на бревно у образовавшегося штабеля. Принялись молча жевать хлеб, которым снарядила нас Гульнара. Всё было слишком хорошо, и как всегда бывает в таких случаях, хорошо не могло продлиться долго.

Я вдруг почувствовал на себе чужой взгляд. Поднялся на ноги, огляделся. Мужики посмотрели на меня с непониманием. А потом я приметил.

У кромки леса, метрах в пятидесяти, стоял человек. Он был высоким, неестественно высоким, и одет в рваньё, которое свисало с него грязными лохмотьями. Лица я не разглядел, только силуэт на фоне тёмной стены кедрача. Он стоял совершенно неподвижно и смотрел на нас.

Глава 8

Я замер, пытаясь первое мгновение сообразить, не кажется ли мне. Но мужчина едва заметно шевельнулся. Не вздрогнул, увидев, что его заметили, а скорее переступил с ноги на ноги.

— Эй! — крикнул я, не только чтобы окликнуть незнакомца, но и чтобы предупредить своих. — Ты кто? Подойди, мы не обидим.

Мужик, кажется, усмехнулся. На секунду мне показалось, что он шагнёт вперёд, но вместо этого, он резко развернулся и бросился в чащу. К счастью, мои товарищи теперь тоже его видели.

— За ним! — рявкнул Жора, первым срываясь с места.

Я побежал за Жорой. Он уже ломился через подлесок, как медведь, не разбирая дороги. Спасибо ему за это, потому что путь он прокладывал с неистовством ледокола. Разве что ветки хлестали меня по лицу, зато от кустов Гогуадзе оставлял после себя одни воспоминания. Рваная одежда незнакомца мелькала где-то впереди, время от времени исчезая за деревьями, но только затем, чтобы снова появиться через мгновение. Двигался мужик рывками и зигзагами, будто уже хорошо выучил этот участок леса. Но егерь бы от нас так не улепетывал.

— Левее заходи! — крикнул Жора, не оборачиваясь. — Я справа!

Смысла в этом было не много, но мы разошлись веером. Жора был быстрее, но и моё тело отлично справлялось. Когда до мужика оставалось метров двадцать, я всё ещё сохранял ровное дыхание.

Незнакомец обернулся на бегу. Лица я опять не разглядел, но в немногочисленных лучах света, что ещё пропускал кедрач, сверкнули золотые зубы. Мужик вильнул вправо и пропал за покрытым мхом выворотнем. Его длинные корни, задранными к небу, словно лапки дохлого жука, чуть не распороли мне ватник, когда я попытался затормозить.

Выматерившись, я обогнул выворотень, но мужика уже не было видно. Следов тоже, кроме тёмного провала в ложбинке между корней.

— Жор, сюда, — устало бросил я. — Мы его всё равно не догоним, он эти места знает лучше нас.

Гогуадзе подошёл, тяжело дыша. Я кивнул на выворотень. Хвоя и снег вокруг были хорошо утоптаны. В яме лежало обычное бабское тряпьё. Какие-то простыни, старое одеяло, скомканные серые юбки. Последние, судя по всему, использовались вместо подушек. И два больших шейных пуховых платка. Точь-в-точь как те, в которые вечно кутается наша староверка.

— Вот гад, — тихо сказал Жора. — У бабки упёр.

— Он тут ночует. Значит вернётся ещё, — вздохнул я. — Можем подкараулить, конечно.

Жора присел, поднял пуховый платок, повертел в руке.

— Надо бы Агафье вернуть.

Я кивнул, и хотел было что-то сказать, как вдруг со стороны делянки раздался крик. Мы с Жорой переглянулись и бросились обратно.

У сложенных штабелями хлыстов, где мы только что сидели, лежал Михась. Из-под головы растекалась тёмная лужа, снег вокруг был взрыхлён, словно тут только что дрались. Кравчук стоял над ним, привалившись спиной к бревну, и тяжело дышал. Лицо у него было белое, как ноябрьский снег.

— Львович! — Жора подлетел к нему. — Чего стряслось?!

— Двое их, — выдохнул Кравчук. — Пока вы за первым бегали, второй налетел. Я не успел. Михась встал, а он его…

Комсорг мотнул головой, словно отгоняя дурной сон. Жора повернулся ко мне, ничего не понимая. Я качнул головой, подходя к водителю.

— Чем-то тяжёлым, да? — спросил Жора.

Я присел у головы Михася. Кровь текла обильно, но рана слава Богу не была открытой. Удар пришёлся по касательной, содрав кожу. Я осторожно приподнял ему веко. Зрачок сузился и на свет реагировал. Уже хорошо. Но дышал Михась хреново, и пульс под пальцами бился слишком редко, чтобы можно было расслабиться.

— Ну что с ним, не томи! — нервно спросил Жора, опускаясь рядом на корточки.

— Жить будет, — сказал я. — Но сотрясение знатное. Крови натекло прилично, хорошо, что не в висок.

Я стянул с себя ватник, свернул и подложил Михасю под голову. Несмотря на весь выброшенный в мою кровь адреналин, сразу же стало, мягко скажем, зябко. Михась застонал и едва заметно дёрнул рукой.

— Завтра на ноги не встанет. — ответил я. — Но если не занесут инфекцию, выкарабкается.

— Ну хорошо, — улыбнулся Жора.

Я снова покачал головой и перевёл взгляд на бледного как смерть комсорга. Картинка в голове уже сложилась и была она весьма безрадостной.

— Ничего хорошего, Жор. Николай Львович, где ружьё?

— Он вырубил Михася, — повторил Кравчук, всё ещё не в силах отлипнуть от бревна. — А потом схватил ружьё. Наставил на меня. И ушёл.

— Атас, — только и сказал Жора.

— Ружья нет, — снова заговорил Кравчук. — Я не стрелял. Не успел сообразить. Оно лежало у штабеля.

Я переглянулся с Жорой.

— Вот это нас развели, — произнёс он, даже с каким-то уважением в голосе.

— Как пацанов, — согласился я.

Первый мужик, которого мы видели у кромки леса, хотел, чтобы его увидели. Пока он уводил нас от делянки, его дружок зашёл с другой стороны и вырубил Михася. И спер чертово ружьё.

— В лагерь, товарищи. — сказал я. — Михася надо перевязать. И рассказать всем о том, что в тайге у нас два вооружённых мужика.

— Думаешь зеки сбежали откуда-то? — спросил Жора.

— Не откуда-то, — едва разлепляя побелевшие губы, ответил ему Кравчук. — Под Заозерным лесоповал.

Я поднялся, отряхнул снег с колен. Откуда именно пришли зеки меня интересовало сейчас в последнюю очередь.

— Жор, волокуши нужны. На себе не дотащим.

Гогуадзе кивнул, не задавая лишних вопросов. У края просеки, где мы недавно работали, торчал подлесок. Мы быстро подобрали пару молодых лиственниц. Я выдернул топор из штабеля, шагнул к ближайшей.

— Нам нужны две жерди, ровные.

— Ой, не учи учёного, — отмахнулся Жора и пошёл следом за мной.

Три удара под корень, два по вершинке и вот уже первая жердь легла на хвою. Жора молча подхватил её, оттащил к штабелю. Я тем временем уже рубил вторую. Всего через пару минут обе жерди лежали у носилок.

— Давайте вашу шинель, — попросил я Кравчука.

Нужно было сейчас держаться с ним максимально вежливо, чтобы мужик не сорвался. Меня очень сильно беспокоило его подорванное случившимся самолюбие.

Комсорг стянул шинель с плеч и молча протянул мне. Мы с Жорой продели жерди в рукава, застегнули шинель на пуговицы.

Жора приподнял раненого, мы с Кравчуком подсунули под него волокуши. Михась застонал, но не очнулся. Я взялся за передний конец, Гогуадзе подстраховывал сзади. Всё ещё погружённый в себя Кравчук шёл чуть в стороне. К счастью, по дороге назад ничего страшного не случилось и вернулись мы без новых приключений.

У лагеря нас встретила Гульнара. Завидев раненного Михася, она сделалась бледнее нашего комсорга.

— Ольга, — голос Гульнары сорвался на писк, но через секунду она уже закричала на весь лагерь. — Оля, поднимайся!

Медсестра выскочила на порог уже с сумкой. Увидела волокуши, она тихо и зло выматерилась себе под носу, но тут же взяла себя в руки. Она быстро подскочила к нам. Ольга оглядела Михася, приподняла ему веко, пощупала пульс. В общем, сделала всё то же самое, что и я.

— В лазарет, на койку его, — сказала девушка. — Гульнарочка, всё хорошо, будет жить.

Мы занесли Михася в лазарет, уложили на ту же койку, где пару дней назад лежал я. Ольга уже разрывала упаковку бинта.

— Как это случилось? — спросила Ольга, не оборачиваясь.

— Зеки, — коротко ответил Жора. — По лесу шляются. Ружьё забрали.

Ольга замерла на секунду, переваривая. Потом кивнула и продолжила обрабатывать рану. Пальцы у неё дрожали, но я решил не лезть с ненужной помощью. Пусть девочка учится работать в стрессовых ситуациях. Я шепнул Жоре на ухо:

— Смотри-ка, первая в союзе черепно-мозговая эпидемия.

— Типун тебе на язык, — ответил грузин, но всё-таки усмехнулся.

— Харе трепаться, — выдохнула Ольга.

Мы послушно вышли из лазарета. У костра уже собрались все, кого не было с нами на просеке. Пётр сидел на лавке, вытянув больную ногу, и мрачно смотрел на Кравчука. Я присел рядом с Петром.

Агафья, кутаясь в пуховый платок, смотрела на меня с затаенным страхом. Я поймал её взгляд и покачал головой: мол, не грусти, старуха, сегодня никто не помер. Бабуля перекрестилась, но с места не сдвинулась.

Кравчук вышел в круг, нервно оглядел всех. Лицо у него было серое, под глазами залегли тени.

— На просеке на нас напали, — ровным, бесцветным голосом, начал комсорг. — Двое беглых заключенных. Один увёл Гогуадзе и Савельева в лес. Второй ударил Михася и забрал ружьё. Михась в лазарете, живой. Ружьё у них.

Повисла тишина. Гульнара прижала ладони к губам. Аня побледнела. Птицын смотрел в землю, и пальцы его выстукивали неровный ритм по лавке.

— Это всё наши хлопцы, — сорвался наконец Кравчук. Я знал, что этим кончится. — Бросились бежать за первым, ни о чём не думали.

Жора открыл было рот, чтобы начать возражать, но я зыркнул на него так выразительно, как только смог. Гогуадзе понял и отвернулся.

— Теперь ждите, — продолжал Кравчук. — Они вооружены, а мы нет. Надо срочно посылать в Ургал за милицией. Пока до утра дежурим посменно. На рассвете я беру машину и еду в город.

— Вы нам здесь нужны, Николай Львович, — мягко сказал я.

— Вот ты бы молчал, Савельев, — огрызнулся комсорг и достал папиросу.

Мне очень не хотелось вовлекать Ольгу, но она словно почувствовала, что мне нужна её помощь. Девушка затравлено посмотрела на меня. Кравчук отвернулся от всех, зашагал взад-вперёд, и на наши гляделки внимания не обращал. Тогда я едва заметно качнул головой, мол, не время. Медсестра заметно успокоилась.

— Нет, мне срочно нужно в Ургал, — Кравчук покачал головой. — Может даже сейчас.

Жора тоже хотел возразить, но осёкся. Ветер подул сильнее, взметнув с земли хвою и снежную крупу. Все невольно поёжились. И опять, словно нам было мало проблем, в лесу завыли волки.

— И эти ещё, чёрт бы их побрал, — выругался Кравчук.

— Николай Львович, дождитесь утра. Если Михасю станет хуже, придётся везти его в больницу. За ночь ничего не случится, — продолжил я спокойно. — Мы покараулим с Жорой, как проштрафившиеся.

— Верно, верно, — комсорг закивал. — Сейчас докурю и расходимся.

— Буран идёт, — вдруг сказал Пётр. — Завтра к обеду будет здесь.

— Да заманал ты своим бураном! — прикрикнул комсорг. — Идёт и идёт, пусть этих гадов с нашим ружьём заметёт. По весне откопаем.

Никто не ответил. Все были слишком на взводе и, хуже всего, не могли положиться сейчас на комсорга. Ветер усиливался с каждым часом, и небо над кедрачом стало тяжёлым, неестественно тёмным. Я глянул на Аню. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела в огонь. Птицын встал и направился в вагончик с инструментами. Даже не кивнул никому на прощание. Я проводил его взглядом

— Ладно, хлопцы, — сказал Кравчук, бросая в костёр папиросу. — Жора, ты первый. Я Савельев, через четыре часа. Потом пересменка у вас двоих. Остальным спать. Завтра тяжёлый день.

Все начали расходиться. Мы с Жорой остались у костра, глядя, как ветер треплет пламя. Агафья тоже сидела на лавке, кутаясь в свой пуховый платок и тихо молилась.

— Бабуль, — я подошел к ней — Можно спросить?

— Да спрашивай.

— Вы говорили, что кто-то вокруг вашей избы бродил. Вы его видели?

— Слышала, — старуха покачала головой. — Я ставни запираю на ночь, от греха подальше. А он ходил, сопел.

— Что-нибудь пропало? Может, вещи?

Она помолчала, поджала губы.

— Бельё я вешала. Две недели назад, когда солнце ещё было. Простыни, юбки, платки. Пошла снимать, а нет ничего. Думала, ветром унесло. Искала кругом и не нашла. А далеко от дома ходить боязно.

— Спасибо, бабуль.

Агафья в очередной раз перекрестилась, но ничего не сказала. Я не стал допытываться.

Я махнул Жоре рукой, на прощание, и направился к лазарету. Внутри всё ещё горела керосиновая лампа. Михась лежал на койке, а Ольга сидела рядом и проверяла повязку. Петр полулежал на своей койке, с беспокойством поглядывая на нашего водителя.

— Как он? — спросил я, кивая на Михася.

— Стабильный, — Ольга оторвалась от повязки. — Сотрясение, но кость цела. Повезло. Если бы удар пришёлся на пару сантиметров левее…

— Оль, — я присел на край соседней койки. — Надо Михася в город везти.

— Ты ж сказал этому, что утром посмотрим…

— Я могу много чего сказать, важно то, что мы собираемся сделать.

Она сжала губы, но спорить не стала.

— Я должна ехать с ним, — сказала она.

— А кто поведёт?

— Ну Кравчук и поведёт, он же сказал, что утром поедет в город.

— Ещё раз, Оля, — я присел на койку Петра. — Много кто, может говорить много что, и ничего из этого не будет иметь значение. Ты водишь умеешь?

— Нет, — призналась она. — Не умею.

— Вот именно. А если поведёт Кравчук… — я замялся, подбирая слова. — Оль, мы же все, кто сейчас здесь сидит, понимаем, как тебе будет неприятно с ним пять часов в одной машине ехать.

Медсестра смутилась, бросила короткий взгляд на Петра, потом кивнула.

— И после сегодняшнего он сам не свой.

Ольга ничего не ответила, но я увидел, как она напряглась. Возможно, она и сама об этом думала. Если я прав, значит Кравчук слишком сильно зависит от своего статуса, и сейчас его статус подорван. В лучшем случае, он будет срывать обиду на нас с Жорой. В худшем, попытается самоутвердиться самым простым способом из возможных, за счёт слабых.

— Даже если он ничего и не сделает, а просто будет тебе пять часов мозги компостировать, тоже приятного мало, так? — улыбнулся я.

На самом деле, я подозревал целый спектр неприятностей.

Ольга кивнула.

— Тогда кто? — спросила она. — Жора нужен здесь. Без него отряд без мужиков останется.

— Я могу, — подал голос Петр. — Нога уже почти прошла. Я до Ургала доеду, отдохну даже. А там, глядишь, и обратно.

— Нет, прости, — сказал я. — Если что-то случится, ты один знаешь тайгу. Без тебя мы как слепые.

Да и вообще, у меня была совсем другая идея.

— Гульнара или Аня водят? — спросил я с надеждой.

Сто километров. Это плюс минус пять часов и совсем не по асфальту. Каким бы приятным не было общество Гульнары, какой бы пробивной она ни была в вопросах продовольствия, я ставил на то, что Михась берёт с собой в дорогу человека, который сможет сменить его за рулём.

— Гульнара умеет, — сказала Ольга. — Она рассказывала, что ещё на Братской ГЭС научилась, там братья её работали, её за баранку сажали. И ЗИЛ водила, и даже «кировец» разок.

Я улыбнулся.

— Позвать её? — спросил Петр.

— Да куда ты с ногой, — вздохнул я.

— Не сломаюсь. Да и вообще, пройтись хочу, — признался Петр. — Оль, можно?

Ольга махнула рукой и Петр вышел, опираясь на самодельный костыль. Минут через десять в лазарет вошла Гульнара. Она была уже в ватнике, словно ждала, что её позовут. Оглядела Михася, перевела взгляд на меня.

— В Ургал? — спросила она, прикрывая за собой дверь.

Пётр ещё не вернулся, видимо, решив подольше погулять на свежем воздухе.

— Да может лучше в Москву, что нам этот Ургал? — усмехнулся я.

— Андрей, ну не до шуток сейчас, — устало сказала Ольга.

— Не до шуток нам будет в могиле, а пока всё под контролем, можно и поюродствовать, — ответил я. — Но да, Гульнара, в Ургал. Ты поведешь. Нужно отвести Олю и Михася. Представляешь, как его загрузить в ЗИЛ?

— А ты на нём не ездил никогда? — удивилась повариха. — Там в кузове откидные лавки есть, он же чтобы и людей перевозить, не только тушёнку.

Я кивнул. В последний раз на ЗИЛе я ездил в армии, тридцать пять лет назад для меня.

— Согласен, сглупил. Ну так что, ты справишься?

— Справлюсь, — сказала Гульнара твёрдо. — Дорогу знаю, машину водила. Встану пораньше, успею прогреть «Зялёну», Михася вы с Жорой тоже быстро погрузите. Только… что насчёт бурана?

— Буран к обеду, — сказал я. — Если выедете на рассвете, успеете до Ургала.

— Ты уверен? — спросила Ольга.

— Пётр уверен. А я уверен в Петре.

Гульнара посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Ты с Кравчуком про это говорил? Он же сам хотел ехать, я думаю…

Гульнара замялась.

— Струсил он тут сидеть, — холодно бросила Ольга.

— Вот, да, — повариха прикусила губу. — Так, он дал тебе добро или ты нас в самоволку отсылаешь?

— О, Гульнара, а это самое интересное, — я поднялся на ноги. — С Кравчуком мы вопрос решим, у меня уже есть план. Осталось только с одним человечком переговорить.

— С кем? — не поняла Ольга.

Я улыбнулся и подмигнул медсестре.

Глава 9

Я направился к вагончику с инструментами. Даже если бы Птицын и спал, я бы всё равно его разбудил. Так что, это скорее ему повезло. Внутри горела керосиновая лампа. Я постучался, и сразу вошёл, не дожидаясь приглашения. Успел пожалеть только о том, что актёр из меня никудышный. Сейчас бы подошло немного виноватое и смущённое выражение лица. Увы, такие трюки проворачивать мне и пытаться не стоит.

Птицын сидел за столом, раскрыв амбарную книгу, но ничего не писал. Книга была скорее точкой опоры, островком контроля, так необходимым каждому человеку в стрессовой ситуации. Каким для Ольги является лазарет, а для Жоры пустой чехол на поясе.

Пальцами Птицын выбивал по столу неровную, сбивчивую дробь. Увидев меня, он подобрался, поджал губы.

— Чего тебе, Савельев?

Судя по голосу, Иван не горел желанием меня видеть. Не повезло ему. Я постарался улыбнуться, осторожно прикрыл за собой дверь, но остался возле неё. Опёрся о дверь спиной, секунду помолчал.

— Поговорить надо, Вань. Ты извини, что я так поздно.

Птицын снял очки, протёр стёкла краем ватника. Без очков лицо у него казалось совсем уж молодым. Под глазами залегли мешки.

— Ты зачем пришёл? — спросил он. — Если извиняться, то не надо. Я устал, давай завтра поговорим.

— Я не извиняться. Точнее, не только за этим. Но мне бы посоветоваться с тобой по… этическому вопросу.

Он прищурился.

— Этическому? Тебе это слово ворона с ветки подсказала, откуда оно в твоей головушке взялось, Савельев? — начал заводиться Птицын, но сразу смолк. Положил очки на стол, потёр переносицу. — Извини, тебе сегодня и так досталось от Кравчука. Что там у тебя, давай, советуйся.

Я помолчал, пытаясь найти тонкую границу между полуправдой ради общего дела и простой ложью. Последнего я себе позволить не мог, с моей работой очень важно оставаться честным. Птицын ждал. За окном загудел ветер, набирая силу.

— Вань, — сказал я наконец. — Я в прошлом много дров наломал. То, что задирал тебя и вёл себя как хулиган, а не комсомолец. Ты извини. И я знаю, что ты меня на дух не переносишь. Я бы сам себя на дух не переносил.

Птицын моргнул. Потом откинулся на спинку стула.

— Вот оно что, — повторил он. — Ну да, было дело. Ты мне житья не давал, и я всё думал, вот ты просто недалёкий и не понимаешь, что делаешь. Или специально хочешь вытравить. Я уж думал, ты меня до конца практики доконаешь.

— Я вел себя как козёл. Сейчас я это понимаю.

— Ну, умница, что понимаешь, — он пожал плечами. — Я не поп. Отпускать грехи не обучен.

— Я и не прошу, — ответил я, поднимая руки. — Это, так, вступление, чтобы прояснить. Я пришёл поговорить о Николае Львовиче.

— А, теперь ты за него решил взяться, — прошипел Птицын. — Всё, мужик раз сорвался, занервничал при всех, и ты решил против него со мной дружить? Ну ты и гнида, Савельев.

Ого, как интересно. Существует миф о том, что предатель всегда подозревает других в предательстве. Мол, только изменщик будет постоянно ревновать вторую половину и крыса будет подозревать других в крысятничестве. Это миф только наполовину. Негативный опыт меняет человека, но не обязательно быть в этой ситуации виновным. Птицын мог мыслить такими категориями и потому, что его самого не раз пытались подсидеть. А учитывая не лучшую репутацию Андрея, выводы делать ещё рано. Но отметить на будущее, обязательно.

Я чуть подался вперёд. Птицын, скрипнув табуреткой, отодвинулся, но взгляда не отвёл.

— Оправдываться я не буду, всё равно твоего доверия я не заслужил. Но ты понимаешь, что будет, если он уедет?

Птицын нахмурился.

— Ну, уедет и уедет. Он комсорг.

— Если он уедет, кто останется за старшего? Петр ранен. Михась в лазарете. Мы с Жорой, два дурака, которые сегодня повелись на приманку, как пацаны. Девчонки сами по себе. На кого всё ляжет?

Птицын промолчал, сжал губы, снова водрузил на нос очки. Потом взял какой-то совершенно не нужный листок со стола, сложил его вдвое, разгладил. Несколько микродействий, нужных ему, чтобы протянуть время и не отвечать. До тех пор, пока в нём борется трезвый расчёт и, скорее всего, гордость. Или ответственность, которую он брать на себя не хотел, но уже чувствовал её тяжесть.

— На меня, — выдохнул он наконец. — Всё ляжет на меня.

— Я пришёл спросить, готов ли ты к этому? К тому, что я, со всей нашей историей, и мой друг Гогуадзе, попадём под твоё начало на эти дни?

Птицын невесело хмыкнул.

— Ну, допустим, я смогу. Не велика наука, вами, титанами мысли, командовать. Я тут за инструмент отвечаю, за склад, да за всё на свете. Справлюсь как-нибудь и с вами, гениями.

— Я в тебе и не сомневался, — улыбнулся я.

— Да? — он посмотрел на меня с вызовом. — А что тогда, Савельев? Сам не хочешь под моим началом работать?

Я выдержал его взгляд.

— Я под твоим началом уже работал, — сказал я спокойно. — Нормально же сработались. И сейчас сработаемся. Если на тебя всё ляжет, то уж что-что, а саботировать я не стану.

Птицын моргнул. Кажется, он такого не ожидал. Думаю, Ваня приготовился к спору, к агрессии, но не к тому, что я спокойно признаю его главенство.

— Ну, — протянул он неуверенно. — Тогда чего ты от меня хочешь?

— Я беспокоюсь за Львовича, Вань, — сказал я. — Я перед ним виноват, и боюсь, что если сейчас промолчу, ситуацию только усугублю. Но ты сам понимаешь, поедет он в город, что скажет? Оружие потерял, лагерь бросил. Его там так встретят, что он потом не отмоется.

Птицын замер. Пальцы его снова потянулись к столешнице, но замерли на полпути. Значит берёт себя в руки и отслеживает выдающие его привычки. Я пальцами стучал только когда никого рядом не было.

— Подставят, — сказал он тихо. — Его же первого и подставят. Он на нервах, он может много чего наговорить, если за ночь не успокоится, а они…

— Вот именно, — подтвердил я. — Оставлять лагерь без мужиков, вообще не дело. Могут счесть за трусость. Сам знаешь, как это бывает. А он же не трус. Он просто потерялся на минуту. И если мы дадим ему уехать сейчас, мы его утопим. Но меня он слушать точно не станет.

Птицын долго молчал. Я ждал. Устал даже считать, сколько раз за время молчания он поправлял очки, тёр переносицу. Ветер за окном всё усиливался. Хорошо хоть, что чёртовы волки наконец-то заткнулись.

— И что ты предлагаешь? — спросил наконец Птицын.

— Не знаю, — пришлось соврать мне. — Я думал, может, ты знаешь. Ты ж у нас голова.

Он хмыкнул. Такая грубая лесть могла и не сработать, но кто не рискует, тот не умирает в ледяной воде. В конце концов, Птицын сам знает, что он умный парень и гордится этим. Юноша вдруг выпрямился и расправил плечи.

— Ладно, Савельев. Тебя не послушает, коллектив послушает. Милиция никуда не денется, а оставлять лагерь в такой момент, это не геройство, а наоборот.

— Мы с Жорой с тобой, — сказал я.

— Пётр, думаю, тоже поддержит, — Птицын кивнул. — Если я скажу, что без комсорга тут всё развалится, он останется. Николай Львович мужик ответственный.

— Спасибо, Вань.

— Иди уже, — буркнул он, но уже без злости. — И скажи Жоре, чтобы не геройствовал. Узнаю, что кто-то из вас недоумков пошёл по лесу зеков искать, сработаться точно не выйдет. Завтра тяжёлый день.

— Завтра всегда тяжелый день, — вспомнил я слова Ани и расплылся в тупой мальчишеской улыбке.

Да что ты будешь делать, как же бесит!

Я вышел. Ветер ударил в лицо. У костра всё ещё сидел Жора. Я махнул ему рукой, мол, всё в порядке.

Я сунул руки в карманы и пошёл к нему.

— Чего караулишь? — спросил я.

— Тебя жду, Кравчук там кукует всё у окошка.

— Иди давай, поспи. Всё хорошо.

— Да ничего хорошего, Андрюх, — вздохнул Жора.

— Вот даже не думай расклеиваться, генацвале, я только на тебя сейчас и могу положиться, — честно признался я.

Грузин кивнул, похлопал меня по плечу и молча отправился к своему вагончика. Я остался один. Чёртов ветер и не думал прекращаться, и я уселся поближе к костру,

Втянул голову в плечи, пытаясь заползти глубже в ватник, словно черепаха в панцирь.

Кравчук и впрямь высунулся из своего окна. Стоял у окна, привалившись плечом к косяку, и курил папиросу, глядя на лес.

Я прикинул все риски, и решил, что вторую часть марлезонского балета можно объявлять уже сейчас. Слишком удобный случай, чтобы его упускать.

Не таясь подошёл к вагончику, всё также, с руками в карманах. Закрытая поза, идеально для провинившегося. Кравчук посмотрел на меня сверху вниз, ничего не сказал. Я встал рядом. Какое-то время мы молчали. Под окном уже лежало несколько бычков, скуренных почти до самого носика.

Кравчук докурил и следом взялся за следующую папиросу. Что ж, если жизнь даёт тебе лимоны, делай из них лимонад.

— Николай Львович, угостите, пожалуйста.

Комсорг покосился на меня.

— Не заслужил.

— Да вы ж обычные сейчас курите…

Кравчук хмыкнул. Достал пачку «Казбека», вытащил папиросу и протянул мне. Затем чиркнул спичкой и чуть свесившись из окна, дал прикурить. Я затянулся и к своему удивлению, даже не закашлялся. Почти забытая горечь обожгла рот, потом лёгкие. Я с наслаждением выдохнул дым, прислонился затылком к холодной стенке вагончика и пообещал себе, что это будет первая и последняя папироса в новом теле.

Мы курили молча. Ветер всё крепчал, и поэтому Кравчук стоял у окна, накинув на плечи свою шинель. Якорь, топор и молоток, эмблема Железнодорожных войск СССР, всё не давала мне покоя.

Но в таких ситуациях надо давать пространство. Если Кравчук не заговорит первым, мы просто вместе покурим и это уже растопит лёд.

— Савельев, — вдруг позвал комсорг.

— Слушаю, Николай Львович.

— Ты извини, что прикрикнул утром. Не надо было срываться, вы ж как лучше хотели.

— Вы тоже извините.

Он покачал головой, снова затянулся. Первый шаг комсорг сделал, теперь очередь за мной. И если Кравчук и впрямь струсил там на делянке, я знал, что именно ему сказать.

— Знаете, — сказал я негромко. — Сегодня, когда тот мужик из леса на меня уставился, у меня чуть душа в пятки не ушла. Не представляете, как страшно стало.

Кравчук поперхнулся дымом.

— Чего?

— Стоит, высокий такой, зубы жёлтые. Золотые. И смотрит, — продолжал я. — А у меня так ещё со школы. Если страшно становится, сам в драку лезу.

Кравчук промолчал.

— Так что, спасибо, что остались с Михасем. Без вас, Бог знает, чтобы могло случиться.

Комсорг опустил голову. Попадание!

— Да я тоже там, у штабеля, встал как столб. А Михась дёрнулся и получил по голове.

Вот оно. Стыд. Хороший мой, родной, человеческий стыд. Я постарался скрыть улыбку и снова затянулся папиросой.

— Не бросить товарища в беде, вот что самое важное, — сказал я. — А замешкаться каждый мог.

Комсорг снова надолго замолчал. Потом выдохнул облако дыма и бросил окурок на землю. Я сделал ещё одну, последнюю затяжку, не желая прощаться с папиросой.

— Я не сразу понял, чем он бил, — заговорил Кравчук, когда мне уже обожгло пальцы и от папиросы остался один носик. — Думал сперва, может дубинка какая. А когда он ко мне развернулся, я понял, что заточка. Громадная такая, он и держал её как нож. Только большой, из напильника что-ли. И рукоять обмотана изолентой, а сверху ещё бечёвка. Такой можно было и пырнуть, если б он захотел.

— А вот он не захотел, — протянул я. — Значит, им нужно было только ружьё. В тайге они без ружья точно не выживут.

— Ну жалеть их ещё начни.

Кравчук поёжился, поправил шинель. Пальцы его коснулись эмблемы на рукаве, словно искали у неё поддержки. И тогда я кивнул на эмблему.

— Железнодорожные войска? Вы служили?

Комсорг замер, а потом покачал головой.

— Нет. Это брата моего шинель. Старшего. Он служил, ещё под Тындой начинал. Настоящий мужик был. Дисциплина, порядок, всегда знал, что делать. А я… — он осёкся. — Я всё хотел быть на него похожим. Не дотягиваю я до тебя, Серёжка.

Я повернулся к комсоргу.Даже в редких отсветах костра было видно, как осунулось и постарело лицо Кравчука.

— Всё вы дотягиваете, — сказал я. — Вы не бросили Михася. Вы и сейчас здесь стоите, потому что переживаете. Не дотягивали бы, спать бы завалились и не думали о нас.

— Да поспать точно надо.

— Николай Львович, вы извините, — я понял, что комсорг выдал мне слишком важную ниточку, за которую я обязан потянуть, даже если это будет грубо. — А почему был.

— Так он же тоже на Дальнем Востоке служил. Мне лет пятнадцать было, когда его медведь загрыз, — холодно произнёс Кравчук. — Тоже шатун, представляешь.

Вот это уже плохо. Если косолапый и впрямь подойдет к лагерю, на комсорга можно не рассчитывать. Слишком много переменных, может и запаниковать, и геройствовать начать. Оба варианта грозят неприятностями.

— Ну, царствие небесное, — вздохнул я.

— Ты ж комсомолец, — усмехнулся Кравчук. — Всё, иди давай дежурь. Мне правда лучше поспать.

Я кивнул и вернулся к костру. Остаток своей смены я просто смотрел на огонь и старался ни о чём не думать. Потом меня сменил Жорка и я вернулся в лазарет, чтобы хоть немного, но поспать.

Когда я проснулся, у ЗИЛа уже возилась Гульнара. Она залезла в кабину, что-то покрутила, потом вылезла, хлопнула дверцей и полезла под капот. Через минуту оттуда донёсся ровный гул. «Зялёна» прогревалась, и я вспомнил, что у нас было около получаса, пока двигатель не будет готов.

У костра собрался весь лагерь, только Агафью будить не стали. Даже Михася, бледного и закутанного в два одеяла, вывели под руки Жора и Петр. Я обрадовался, что Михась уже в сознании. Он хотел идти сам, но Ольга рявкнула на него, и он сдался. Теперь он сидел на лавке, привалившись к Петру, и слабо улыбался.

— Ну, мужики, — прохрипел Михась, — вы тут без меня не развалите лагерь?

— Постараемся, — ответил Жора. — Но ты давай возвращайся быстрее, а то борщ у Гульнары некому хвалить.

Кравчук стоял чуть в стороне, у вагончика. Он уже надел шинель и, с папиросой в зубах, наблюдал за сборамии. Понятия не имею, беспокоило ли его то, что Гульнара уже возится с ЗИЛом. Мне кажется, он уже начал догадываться о чём-то. Докурив, комсорг подошёл к костру и сказал:

— Здравствуйте, товарищи. Что-то мне кажется, что вы не проводить меня вышли, — он кивнул в сторону ЗИЛа.

— Николай Львович, — заговорил Птицын. — Я тут подумал, что без вас мы со складом и графиком не управимся. Реальный опыт только у вас есть, мы план сорвём.

Жора подхватил:

— Поймите, правильно, мы с Андрюхой без командира как без головы. Вы Николай Львович, пилите лучше всех, и если не знаем чего, то всегда есть кого спросить. Вы и Михась уедете, из старших только Пётр.

— А в твоих планах, отчётах и графиках, Львович, чёрт ногу сломит, — добавил Урманов.

— Да ты уже сломал! — крикнула Гульнара.

— И вообще, — улыбнулся Жора. — Дисциплина. Без дисциплины Жора Гогуадзе начинает петь на работе. А это ничем хорошим не кончается.

По нашим малочисленным, но морально стойким рядам строителей коммунизма пробежал смешок.

Кравчук молча перевёл взгляд на меня. Я пожал плечами:

— Мы без вас не управимся, да и страшновато без вас будет.

Кравчук вздохнул, и всё-таки улыбнулся.

— Да куда я без вас, хлопцы. Спасибо, что высказались. Товарищи. Так, — он прокашлялся. — Но планёрку через полчаса. И без опозданий. Гульнара, я так понимаю, поведёт?

— И Ольгу мы с ней отправим, чтобы за Михасем следила, — сказал я.

Если Кравчука это и беспокоило, то он сохранил лицо. Вежливо кивнул и всё.

Гульнара тем временем закончила с мотором и подошла к нам. Лицо у неё было деловое, серьёзное такое. Раньше я её видел только улыбчивой и смешливой. Ну и раздающей тумаки ложкой, куда без этого.

— Всё, «Зялёна» твоя ненаглядная прогрета, — сказала она и всё-таки подмигнула раненому водителю. — Пора грузиться. Михась, давай, родной, поехали.

Жора и Петр подхватили водителя под руки и повели к грузовику. Михась шёл, опираясь на них, и ворчал, что сам бы справился, но никто не слушал. Они уложили его в кузов, на откидные лавки, подстелив под него свёрнутый брезент. Ольга забралась следом, поправила ему повязку и села рядом, придерживая его за плечо.

Гульнара обошла ЗИЛ напоследок, проверила колёса, заглянула под капот. Потом ласково провела по капоту ладонью.

— Ничего, Зялёна, прорвёмся.

Она залезла в кабину, высунулась в окно и крикнула, перекрыва тарахтение двигателя:

— В Ургале постараемся не задерживаться! Будем там точно к вечеру, даст Бог ещё раньше. Там заночуем, и если ничего не задержит, завтра будем здесь.

— Ты не спеши, — вздохнул Кравчук. — Если Пётр прав насчёт бурана, в непогоду лучше отсидитесь там в городе. Мы справимся.

Гульнара посмотрела на комсорга долгим взглядом, потом улыбнулась и кивнула. Я выдохнул. Самое страшное было позади. А нет, ещё остаются буран, волки, зеки и шатун.

ЗИЛ тронулся, пробуксовывая на размокшей глине, и покатил к тропе, ведущей на восток. Мы проводили его взглядом. Ветер уже гнал по лагерю снежную крупу, и скоро грузовик скрылся за стеной кедрача.

Глава 10

Кравчук повернулся к нам. В этот раз я уже знал куда смотреть и без труда заметил, что он, как бы случайно (словно отряхивает хвою с плеч) касается эмблемы железнодорожных войск. Это был самый обычный якорь, который на мгновение возвращал Кравчуку брата и придавал сил и уверенности.

— Значит так, мужики, — нахмурился он. — Мы остались впятером, но работу никто не отменял. Сегодня заканчиваем с трелёвкой, Ваня, ты с нами. Закончил уже с инвентаризацией?

— Да, Николай Львович, тем более пропажа сама к нам притопала, — усмехнулся Птицын. — Готов с вами, раз каждый человек на счету.

— Тоже с вами пойду, нам ускоряться надо, — сказал Петр. — Нога уже почти прошла, а в лазарете валяться сил моих нет.

Кравчук оглядел его.

— Ты уверен? Нам бы в лагере хоть одного мужика оставить, чтобы Анну с чёртовой бабушкой не бросать.

Чертова бабушка всё ещё мирно спала в вагончике Гульнары.

— Уверен, Львович, — Пётр поднялся, уже без посторонней помощи. — Стометровку я тебе не пробегу, но хоть чокеры наделать подсоблю.

— Добро. Тогда идём впятером. Так, Гогуадзе. Сваргань чего-то быстрого на всех, чтобы там уже на делянке и позавтракали.

— Так точно, товарищ комсорг, — хмыкнул грузин.

Аня стояла у костра и смотрела на нас. Она была бледнее обычного, и руки её нервно теребили край планшетки.

— А я? — спросила она. — Мне оставаться одной?

— С ума сошла, — не выдержал я и заговорил раньше Кравчука. Но отступать было некуда и я продолжил. — Лучше с нами на просеку, чтобы всем вместе держаться. Агафью надо только разбудить, тоже с нами пойдёт. Посидит на пеньке, подышит воздухом. Чай, не впервой.

Аня перевела дух и кивнула.

— Ладно. Я возьму журналы, на всякий случай.

— Вот и добро, — сказал Кравчук. — Тогда планёрка окончена. Жора, тебе сколько времени нужно?

— Да минут десять, что там готовить, — крикнул уже отошедший от нас Гогуадзе.

— Значит, сбор через пятнадцать минут. Позавтракаем уже там, надо спешить. Вань, надо бы инструменты для корчевания отобрать, пошли.

Мы двинулись к вагончикам собираться. Уже через полчаса были на делянке. Жора притащил на себе, кажется, треть кухни. И чайник, и несколько банок сгущенки, и хлеб с маслом и тонким слоем тушенки на нём. Пётр старался идти без костыля, чтобы приноровиться, но временами опирался на него, чтобы отдышаться. Я не сразу приметил, что он ещё и умудрялся вбивать по дороге небольшие деревянные вешки рядом с тропой.

Работали молча и быстро, распределившись по задачам. Пётр и впрямь старался как мог, несмотря на ногу. Ветер крепчал с каждым часом, небо налилось свинцом и опустилось ниже, царапая набухшим брюхом вершины сосен. Пошёл снег, но летел горизонтально, из-за проклятого ветра.

Кравчук нас не торопил, наоборот, делал всё, чтобы мы работали аккуратно и споро. Вместо него на нас давила стихия. Аня и Агафья занялись костром, поставили на огонь принесённый Жорой чайник. Когда чай был готов, залили прямо внутрь банку сгущенки, раздали всем бутерброды с тушенкой. Мы даже ели посменно, чтобы не терять производительность. Самыми крепкими были мы с Жорой, поэтому сперва перекусили он, девчонки и Птицын, пока мы с Кравчуком и Петром тащили свой хлыст.

Я беспокоился за Урманова, конечно, но он наотрез отказался сидеть в стороне.

После завтрака, снова начали работать в десять рук на один хлыст, и снова работа пошла легче. Так что, к обеду мы перетаскали почти всё, что оставалось. Кравчук объявил короткий перерыв, и мы привалились к штабелю. Николай Львович раздал «Герцеговину Флор», и я большим трудом, но всё же смог отказаться.

Пётр оглядел небо, потом нас, и сказал негромко:

— Часа три, может, четыре, Львович. Потом накроет.

— Успеем до вечера, — сжал губы Кравчук.

— А куда мы денемся, — усмехнулся я.

Когда солнце уже коснулось верхушек кедрача, а ветер выл похуже наших волков, оставалось всего пара хлыстов. Мы впятером уже не то, чтобы тараканили, скорее ползли с врезающимся в плечи тросом. Кравчук выкрикивал «Раз-два — взяли!», но голос его тонул в вое ветра. К счастью, мы уже подстроились под общий ритм и двигались как один огромный, уставший майский жук.

Жора матерился по-грузински и вот его было слышно хорошо.

— Сбрасывай! — рявкнул Кравчук, перекрывая ветер.

Хлыст лёг в штабель с глухим стуком, и мы все пятеро просто повисли на тросе, тяжело дыша. Птицын опустился на корточки, Жора упёр руки в колени. Я разогнулся, чувствуя, как гудят мышцы, и посмотрел на Петра.

— Всё, — сказал он негромко. — Товарищи, надо бы собираться.

— Все слышали, — окрикнул Кравчук бригаду. Аня и Агафья повернулись к нему. — Тикаем, тикаем.

И в этот момент ветер взвыл по-настоящему.

Резкий и злой порыв ударил в просеку, как кулак в лицо. Снег вдруг встал стеной перед нами. Я перестал видеть штабель в десяти метрах. Я перестал видеть Жору в двух шагах. Всё вокруг исчезло, остался только белый рёв.

— Инструмент! — крикнул Кравчук, перекрикивая ветер. — Инструмент под брезент!

Мы бросились к штабелю. Птицын, пригибаясь, собирал топоры, но ветер вырвал один у него из рук и швырнул в снег. Жора нырнул за ним, исчез на секунду в белой пелене и вынырнул обратно с топором в зубах. Я не знаю, выпендривался он или правда это был лучший по его мнению способ. Ставлю червонец на первое.

Я накрывал брезент, а Кравчук прижимал его коленом, чтобы не сорвало. Пальцы не слушались, верёвки обжигали руки, но инструмент надо было спрятать так, чтобы не унесло.

— Готово! — крикнул я.

— Тогда уходим! — ответил Кравчук.

Ну кто ж так делает? Я вздохнул, понимая, что комсорг не совсем понимает, что ему делать. Мне очень не хотелось привлекать к себе лишнее внимание, я и так уже вызываю у товарищей подозрения своей резкой переменой в поведении. Но что делать-то оставалось?

— За руки все взялись, — рявкнул я. — Девчонок в центр, цепь не размыкать.

— Строимся, как Савельев говорит, — пришёл в себя Кравчук. — Петре, сможешь к лагерю вывести?

Урманов только кивнул и встал впереди колонны. Мы двинулись вперёд, взявшись за руки и пригибаясь. Пётр шел медленно, но колонна лобстеров всё равно движется со скоростью самого медленного лобстера, чтобы не оставлять своих позади.

Конечно же, первым делом мы потеряли тропу. Там, где ещё утром была утоптанная колея, теперь лежал снег и только редкие вешки, которые Петр предусмотрительно вбил по краям просеки, ещё торчали из сугробов. Он вёл нас от одного к другому, но чем дальше мы уходили от делянки, тем меньше их оставалось. Кедрач уже не мог остановить ветер и тот вырывал вешки из земли.

Мы почти вышли из леса, когда ветер ударил снова, и одно из деревьев хрустнуло, надломилось и рухнуло точно в центр нашей колонны. Я шёл вторым, дёрнул Аню за руку. Жора, следовавший за девченками, успел ухватить Агафью и броситься с ней в снег.

— Все живы? — крикнул я, прижимая к себе дрожащую девушку.

— Живы! — отозвался Кравчук, с той стороны дерева.

— Перелезть сможете?

Вместо ответа, я услышал плач. Я уже не мог её видеть, и даже её рыдания почти скрывал проклятый ветер.

— Я не могу больше, — закричала она, срывающимся голосом. — Не могу идти. Оставьте меня. Я тут полежу, а вы идите.

Я услышал голос Жоры, но слов разобрать не смог.

— Времени нет, генацвале, — крикнул я. — Хватай бабку на плечо и лезь.

— Без тебя знаю! — донеслось в ответ.

Я всё ещё прижимал к себе перепуганную Аню, когда Жора показался на бревне. Он осторожно посадил на него Агафью.

— Принимай, давай!

Пришлось отпустить геодезиста, к счастью, Пётр стоял рядом и Аню за рукав. Я помог Агафье слезть с дерева. Она всё ещё всхлипывала и шептала что-то вроде «Чего вы возитесь, не могу я больше», но хотя бы не сопротивлялась.

Когда и мужики перелезли через внезапное препятствие, мы снова выстроились в колонну. Однако теперь сразу за Петром шли сразу трое. Кравчук и Жора поддерживали Агафью под руку и чуть ли не волокли вперёд. Аня вцепилась в край её платка, а следом уже мы с Птицыным.

Мы ввалились в лагерь, и с облегчением разглядели силуэты наших построек. Вот только лагерь не был обнесен какой-либо оградой, и ветер хозяйничал здесь также, как и на тропе.

— Лазарет самый просторный, — крикнул Кравчук. — Там переждём.

— Надо припасы перетащить, — ответил Пётр. — Если зарядит на несколько дней…

— Понял. Савельев, Гогуадзе, управитесь? Но сначала девушек в тепло!

Мы завели Агафью и Аню в лазарет. Пётр порывался наружу, и у нас не было больше рядом Ольги, способной одним холодным взглядом вернуть больного на койку.

— Не оставляй Аню с Агафьей одних, пожалуйста, — сказал я и, к счастью, это подействовало.

Мы снова вышли в буран, но в лагере ориентироваться было куда проще. Кравчук, не сбавляя шага, направился проверить, хорошо ли закреплён брезент над припасами. Оставалось ещё перетащить всё важное и ценное в лазарет, не забыв и о тёплых вещах, и о еде.

Буран выл третьи сутки. Снега навалило столько, что дверь лазарета теперь открывалась только внутрь. Птицын догадался унести в лазарет лопаты, и мы прорыли траншеи между вагончиками, да и их регулярно заметало. Следующим утром после начала бурана, мы ещё и натянули между вагончиками тросы, так, чтобы можно было за них держаться во время переходов.

Буржуйки спасали от холода, но мы старались беречь топливо и ютились в лазарете. Там же и готовили, правда, без изысков. Радио молчало, «Спидола» в руках Птицына ловила только белый шум.

Жора развалился на ватнике, постеленном на полу, и смотрел в потолок. Пётр чинил какую-то снасть, не торопясь, методично перебирая пальцами верёвку. Кравчук возился с документами, всё высчитывая сколько дней буран отожрёт от плана.

Аня на меня старалась не смотреть, и мы за все три дня не перекинулись и словом. Оба смущались как дети, после случая с упавшей лиственницей и этими нелепыми объятиями.

Агафья лежала на моей койке, и в какой-то момент закряхтела. Она вытащила из-под матраца мой фотоаппарат и я понял, что дело дрянь.

— Мешается так, — протянула она. — А я всё думаю, что ж так колется.

Птицын посмотрел на «Смену», усмехнулся.

— Нашёлся твой аппарат, — только и сказал он и снова вернулся к «Спидоле». Всё надеялся поймать сигнал.

Я постарался скрыть удивление.

— А я думал, тебе интересно что там?

— Интересно было, когда всё по порядку шло в лагере, — вздохнул Птицын.

Ага. Всё ещё остаётся шанс, что на плёнку попало то, что Птицын не хотел показывать. Мог ли он натянуть на себя маску равнодушия, или правда перегорел за время бурана? У меня было не так много вариантов, и я решил попробовать в лоб.

— Слушайте, — сказал я. — Надо плёнку проявить.

Жора приподнялся на локте.

— Сейчас? В буран?

— А когда? Мы тут заперты на три дня. Времени вагон. Химикатов правда нет, да и не умею я. Вань, а ты случайно не баловался?

Птицын тяжело вздохнул.

— Ну баловался, Савельев.

— И химия есть?

— Ты вот правда времени получше не нашёл? Ну есть.

Ситуация была одновременно и дрянной и удачной. Человек, которого я непонятно в чём подозревал, всего из-за одной фразы, был единственным, кто мог мне помочь раскрыть тайну пленки. Если там вообще была какая-то тайна.

— В другое время у нас работы непочатый край. И особенно после бурана, когда мы будем пни корчевать.

— Лишь бы взрывчатка не понадобилась, — вздохнул Кравчук, не отрываясь от своих бумаг.

— А у нас взрывчатка есть? — оживился Жора.

— Вас, гениев, я к ней на пушечный выстрел не подпущу, — отрезал Птицын, а потом посмотрел на комсорга. Тот согласно кивнул.

— Ну и целуйтесь со своей взрывчаткой. Я и без взрывчатки проживу, — усмехнулся Жора.

— Ну ладно, — улыбнулся в ответ Птицын, видимо тоже вспомнив «Незнайку на луне». — Получай сосиску.

Оба дружно рассмеялись. Но мне нужно было вернуть разговор в прежнее русло.

— Вань, давай плёнку проявим.

— А ты тоже со мной хочешь? — спросил Птицын. Опа. Неужели хотел сам?

— Ну я ж не стану у тебя на шее сидеть, ножки свесив. Помогу, чем смогу.

— И где? Тут не лаборатория.

— В нашем вагончике, с инструментами, вроде темно. Ну сил нет без дела сидеть. Или пошли плёнку проявим, или давай окопы рыть. А то в истуканов превратимся.

— Надо сказать Оле, что удар по голове не панацея, как был приставучим, так и остался, — вздохнул завхоз, но поднялся на ноги. — Пошли, пока снова не замело. У меня всё в вагончике.

— Спасибо, Ваня! Настоящий товарищ.

Он только отмахнулся и мы, накинув поверх ватников тулупы, выскочили в буран. Впрочем, мы уже приноровились и, ухватившись за тросы, без приключений добрались до вагончика с инструментами.

Попав внутрь (холод стоял почти такой же, как и на улице), Птицын полез под стол. Он достал картонную коробку, в которой звякнули склянки, и проявочный бачок. Чёрный пластмассовый цилиндр со спиралью внутри.

— Проявитель у меня порошковый. Надо развести. Закрепитель жидкий. Только учти: красный фонарь не годится. Это для бумаги. Плёнку надо в полной темноте проявлять. Заправим, закроем и только тогда свет.

— Понял, — сказал я. На самом деле, я ничего не понял.

— Мне будет нужна горячая вода. Согрей на буржуйке чайник, он под кроватью.

Я послушался. Мы работали при свете керосиновой лампы, пока Птицын не закончил с химией. Он развёл проявитель в одной банке, закрепитель в другой, затем приготовил воду для промывки. Проверил температуру, капнув на запястье, покачал головой. Мне пришлось сбегать на улицу за снегом, чтобы чуть-чуть охладить водицу. После этого Птицын потушил лампу.

— Давай плёнку, — сказал он в темноте.

Я нашарил в кармане фотоаппарат, открыл заднюю крышку и вытащил кассету с плёнкой. Птицын, судя по звуку, уже раскручивал спираль проявляющего бачка.

— Держи, — его пальцы коснулись моих. — Сейчас я открою бачок. Ты должен на ощупь намотать плёнку из кассеты на спираль. Не перепутай. Если косо войдёт, засветишь край.

— Угу.

В полной темноте я нашёл бачок, нащупал спираль и начал заправлять. Я делал это впервые после того, как отец учил меня в детстве. Плёнка всё время норовила выскользнуть, но я заставил себя дышать ровно. Она даже не вставлялась, а скорее вкручивалась в спираль. Раз виток, два виток. На третьем, вроде, встало как надо.

— Всё, — сказал я. — Закрывай.

Птицын защёлкнул бачок. Я услышал, как его пальцы пробежали по крышке, проверяя герметичность.

— Теперь свет, — сказал он.

Я на ощупь подобрался к столу, чиркнул спичкой и керосиновая лампа снова ожила, осветив вагончик дрожащим жёлтым светом. Птицын прищурился, держа бачок в руках.

— Так, Савельев, слушай. Я заливаю проявитель через светонепроницаемое отверстие в крышке, засекаем десять минут. Потом сливаю и мы промываем плёнку. Потом в закрепитель её.

Я кивнул. Птицын залил проявитель, засёк время по своим часам и начал мерно покачивать бачок. Я сперва подготовил пустую тару, а потом уже с интересом наблюдал за его действиями.

— Время, — наконец сказал Птицын. — Сливаю.

Он открыл клапан, слил проявитель в банку, потом залил воду, поболтал, слил снова. Когда пришла очередь закрепителя, я уже начал скучать.

— Всё, — сказал Птицын. — Можно смотреть, но осторожно. Плёнка мокрая, её легко поцарапать.

Птицын открыл бачок и осторожно, двумя пальцами, вытянул плёнку. Она была скользкой и мокрой, поначалу я даже не разобрал ничего. Но потом он поднёс её к свету.

На первом кадре просека. Жора с топором, Кравчук у бензопилы. Нормальное рабочее фото. На втором кадре Аня улыбается, поправляет планшетку. На третьем Пётр сидит на пеньке, прищурившись от солнца. На четвёртом Михась возле ЗИЛа, курит. Я вытягивал плёнку, и с каждым кадром всё сильнее росло во мне разочарование. Обычные снимки. Просто жизнь отряда. Ничего подозрительного.

А потом я добрался до двадцать третьего кадра и всё встало на свои места.

Глава 11

На плёнке был чужак. Андрей на кой-то чёрт фотографировал лес, может быть ему понравилось какое-то дерево. Но самой кромки леса вполоборота стоял человек, и смотрел прямо в объектив. Конечно же, лица было не разобрать, но мужик был высоким и одет в старую рваную одежду.

Я замер, глядя на кадр. Птицын, стоявший рядом, тоже увидел.

— Это тот зек? — тихо спросил он.

— Ага, — ответил я. — Получается, он меня по голове и приложил.

— Там есть что-то ещё? — голос Птицына дрогнул.

Я посмотрел на него, покачал головой. Мне всё не давало покоя смутное подозрение. Мог ли Птицын интересоваться фотоаппаратом просто так, безо всякой задней мысли? Расклад был таким: я мог продолжать переживать на счёт Вани, строя догадки и предположения. Или мог сыграть в открытую. Во втором случае, я хотя бы буду точно знать, к кому можно поворачиваться спиной.

— Давай начистоту, Вань. У нас точно есть проблемы посерьёзнее мелких отрядных дрязг. Если на плёнке есть что-то, чего я не должен видеть, я могу тебе её отдать. И не задавать вопросов. Идёт?

— Зачем тебе это? — ответил Птицын и тут же спохватился. — Да нет там ничего такого.

Разволновался студент. Я аккуратно свернул пленку и протянул её Птицыну.

— Чтобы там ни было, я уверен, это не так страшно, как зеки под носом, верно?

— Верно, — вздохнул он. Юноша осторожно взял пленку, потом покачал головой и протянул её мне обратно. — Мы всё равно с тобой не подружимся, Савельев.

— Друзей в пионерском лагере заводят, Вань, а нам обоим нужны товарищи. Надежные и делающие с нами одно дело.

Птицын отвёл взгляд, всего на мгновение, но этого было достаточно. Попался.

— Помнишь, как у Бродского было? — спросил я. — Сумев отгородиться от людей, я от себя хочу отгородиться?

— Не изгородь из тёсанных жердей, а зеркало тут больше пригодится, — продолжил Птицын цитировать уже эмигрировавшего из СССР Бродского. — К чему это?

— Ну вот ты также пытаешься ото всех отгородиться, с инструментами проводишь больше времени, чем с нами. Прости, если не в своё дело лезу, но мы товарищи и тебя поддержим, в случае чего.

Он невесело хмыкнул и покачал головой.

— Ну вот, что ты несёшь? Ты меня терпеть не можешь, Савельев. И мне ты тоже не нравишься.

— Да какая разница, кто кому нравится или нет, — ответил я. — Просто нам надо работать вместе и лучше будет, чтобы один от другого не ждал подставы.

— Ладно, так сойдёт.

Птицын ещё секунду подумал, потому убрал пленку в нагрудный карман.

— Я удивлён, что ты какие-то стихи помнишь вообще, — признался он с усмешкой.

Я усмехнулся. Пришла пора захлопнуть капкан.

— Мне очень нравится у него «Сонеты к Марии Стюарт», если честно.

— Двадцать сонетов, — поправил Птицын. А потом замер, открыл рот и сразу закрыл. — Откуда ты… ты ж не…

«Двадцать сонетов к Марии Стюарт» Бродский написал уже в эмиграции, так что честный советский студент их прочитать никак не мог. Я улыбнулся и похлопал Птицына по плечу.

— Меня твои политические взгляды не интересуют, — сказал я. — Что там на плёнке? Я тебя случайно за чтением самиздата застал?

— Ты тогда даже не заметил, вряд ли вообще внимание на книгу обратил, — кивнул Птицын. — Что я тебе должен за молчание?

— Вань, я не знаю, что было в твоём прошлом, но скорее всего, тебя окружали люди, которые всё время хотели что-то с тебя поиметь. Предположу, что у тебя ещё и родители с хорошими должностями, так?

Иван промолчал, но к очкам потянулся. Потом сразу одернулся, но чтобы это изменило?

— Но не все люди это прилипалы, которые в любой твоей слабости или ошибке видят возможность тебя использовать, — продолжил я. — Выходим из вагончика, и я забываю весь разговор, кроме того, что касается нашего зека. Подружимся мы или нет, меня не волнует. Но работаем мы вместе и безопасность лагеря наша главная задача. Вторая задача это выполнение плана. По рукам?

Птицын улыбнулся, немного затравлено, но лучше, чем ничего. Мы пожали друг другу руки, затушили лампу, дрова в буржуйке и сами прогорели. Я совсем чуть-чуть, но лукавил. Присматривать за Птицыным все равно придется, на случай, если он окажется не просто любителем Бродского, а вредителем. Хотя я ставил на то, что он просто использует карьерные перспективы БАМа, чтобы обеспечить свои хотелки, и не более того.

Мы были уже готовы снова выбраться на улицу. Но Иван остановил меня, придержав за локоть.

— Слушай. Я бы никогда не подумал, что ты можешь помнить стихи, вообще какие бы то ни было. Тем более Бродского. И поймал меня с «Сонетами». Ты… ты точно Андрей?

— Ни один шпион не сможет внешность человека скопировать, Вань, — улыбнулся я.

— Ну может быть… не знаю. Не сходится, — Птицын всё-таки снял очки. — Раз уж мы на чистоту говорим, Савельев, ты кто такой? Так быстро люди не меняются.

— Да просто на место всё стало, когда по голове получил, — я пожал плечами, стараясь избежать совсем уж оголтелой лжи. — Половину того, что мне ты или Жора рассказывал, я даже не помню. Так что, может это мой второй шанс?

— А Бродский?

Разумеется, я не мог сказать правды. Ох, Вань, совсем забыл, я же из будущего, и Бродского в восьмидесятые отчего-то полюбил, а потом забросил, когда с возрастом мозги на место встали?

— Да всё равно же, лет в шестнадцать, все этим интересуются, — пожал плечами я. — Бунт, романтика. Потом перерос. Ты не обижайся только.

Птицын махнул рукой.

— Зато теперь понятно, чего ко мне цеплялся, — сказал он.

— Ну да, — я улыбнулся. — Оно всегда так, если что-то позади оставляешь, напоминания об этом очень неприятными могут быть. Ладно, пошли. Нас потеряли уже, наверное.

Иван плотнее запахнул тулуп и мы снова выскочили на улицу. Чертов буран встретил меня мощным порывом ветра, забивающим снег в ноздри и глотку. Я наклонил голову, схватился за трос и мы поползли назад. Оказавшись в лазарете, мы сперва отряхнули с себя снег, потом пару минут постояли рядом с буржуйкой, и только после этого сняли тулупы.

— Ну что? — спросил Кравчук, не оборачиваясь.

— На плёнке зек, — коротко ответил я.

Кравчук оторвался от бумаг. Жора приподнялся на локте.

— Тот, что Михася вырубил? — уточнил грузин.

— Там пленка, Жор, а не фотокарточка двадцать четыре на тридцать. Разглядели мужика в рванье, высокого.

— Значит, он тебя тогда и приложил! Вот же… — Гогуадзе замолчал, поглядев на Аню и Агафью. Ругаться при дамах постеснялся.

Я кивнул и уселся на расстеленные на полу одеяла, поближе к буржуйке.

Утром Поленница в углу осела почти до пола. Дров оставалось на день, не больше. Эта тварь жрала их, как маленький бегемотик. Я наконец-то вспомнил, за что эти печи окрестили буржуйками.

— Надо за дровами идти, — сказал я негромко, во время скромного завтрака.

Кравчук поглядел на поленницу, покачал головой.

— Куда? В буран?

— Основная поленница у склада, под брезентом, — почесал нос Птицын. — Если её заметёт, мы без топлива останемся.

— Эта тварь дрова жрёт как бегемот, — кивнул Пётр.

— Так это метров триста, — я пожал плечами. — Траншея туда прорыта, вряд ли её сильно подзасыпало.

Я поднялся и стал натягивать тулуп.

— Да ты же там вчера был! — поднялся Кравчук. — Давай лучше я схожу.

Если честно, я был благодарен комсоргу за это предложение. Но тут, впервые за эти дни, заговорила Аня.

— Не надо, Николай Львович. Я схожу с Андреем.

Девушка встала с койки и направилась к вешалке, за тулупом. Жора тоже поднялся.

— Да ты чего, там же буран! Ай! — Гогуадзе с удивлением посмотрел на Агафью, которая только что ущипнула его за ногу. — Бэбо, ты чего?

— Оставляешь меня одну, старую? — спросила та.

Аня попыталась подавить смешок. Потом посмотрела на меня. Я тоже подошёл к вешалке. Судя по всему, у нас намечается серьёзный разговор. Я и впрямь прижимал её к себе слишком долго, когда упало то злосчастное дерево.

— Не могу уже в лазарете сидеть, хоть чуть-чуть надо воздухом подышать.

Кравчук с Птицыным сделали вид, что поверили. Жора тоже сообразил и уселся на койку к Агафье. Пётр проводил нас взглядом, но ничего не сказал.

— Вдвоём больше унесём, — добавила Аня, словно оправдываясь.

— Тоже верно, — сказал я. — Только оденься теплее.

Аня укутала лицо шерстяным шарфом, натянула шапку. Я кивнул ей, прихватил лопату и мы вышли на улицу.

Я не успел соскучиться по колючему ветру, а вот он по мне явно успел, потому что набросился со всей страстью. Я наклонил голову, пряча лицо за воротником тулупа, но в первые секунды даже дышать нормально не получалось. Аня пошла за мной, низко пригнувшись, одной рукой держась за трос, а другой придерживая шарф у лица.

Траншея ещё держалась. Стенки из утрамбованного снега доходили где-то до пояса и немного гасили ветер, но двигаться всё равно приходилось почти на ощупь. Я достал «жучок», передал его Ане.

— Свети вперёд, — прокричал я, надеясь, что ветер не унесёт мои слова куда-то в тайгу.

— Зачем? — не поняла девушка.

Потому что тебе так будет спокойнее, мог бы сказать я, но это бы не помогло. Чувство контроля невероятно важно для человека, оказавшегося перед лицом стихией. Потому что ощущение беспомощности перед этой самой стихией может превратить самого сильного и дерзкого взрослого мужика в перепуганного мальчишку. Я не был уверен в том, что Аня понимала, на что подписывалась, выбираясь на улицу, и хотел подстраховаться. Дать ей хотя бы маленькую задачу, выполняя которую, она могла бы обрести это самое чувство контроля.

— Свет хотя бы метра два-три вперёд пробьёт, — сказал я вместо этого. Ну, зато это было правдой. — Хоть чуть-чуть полегче будет.

— Поняла! — крикнула девушка и стала светить мне под ноги.

Я шёл впереди и большую часть времени луч скоре мне спину освещал, но всё равно, идти и впрямь стало чуть-чуть легче.

— Далеко ещё? — крикнула Аня, минут через десять.

— Метров пятьдесят, хорошо идём! Держись ближе!

Наконец склад вынырнул из белой стены. Это был просто дощатый навес. Под ним хранились дрова, прикрытые брезентом, ящики с неиспользованным ещё инструментом и тросы. Снег завалил навес до самой крыши и даже наша траншея упиралась в нехилый такой сугроб.

Я принялся раскапывать сугроб, чтобы освободить нам путь. Всё шло по плану, и хотя под навес снега тоже уже намело, до поленницы мы добрались без проблем. Она была надёжно укрыта брезентом, так что и дрова остались относительно сухими.

— Давай я помогу, — Аня шагнула ближе.

— Хорошо, но стой там. Меня смущает крыша.

— Что? — Снег на навесе. Вдруг обвалится.

Девушка послушалась. Я воткнул лопату в сугроб, набросал охапку дров и вынес Аня. Осторожно сгрузил поленья на вытянутые руки. Жучок Аня убрала в карман. Потом я вернулся к поленице, и набрал охапку побольше, уже для себя.

Через мгновение, я услышал глухой, низкий треск. Как я и опасался, снега на крыше скопилось столько, что стропила не выдержали. Одна из балок надломилась, и край навеса начал заваливаться прямо на нас.

— Назад! — рявкнул я, вылетая в траншею.

К сожалению, навес не провалился внутрь, а поехал в сторону. Снег посыпался на нас сверху. Я метнулся вперёд, сбивая Аню с ног и отбрасывая дальше в траншею. Она упала в снег, дрова рассыпались. Снег с крыши ссыпался лавиной, и через секунду на месте, где мы только что стояли, высился завал из досок, снега и льда.

— Жива? — спросил я, складывая поленья на сугроб.

— Да, жива, — девушка поднялась на ноги, прижимая к себе руку. — На руку упала.

— Прости, — я подскочил к ней, быстро ощупал плечо. Вывиха нет, перелома тоже. — Не было времени для аккуратности.

— Ты меня второй раз спас, — вдруг сказала Аня.

— Ты бы то же самое сделала, если б успела, — пожал плечами я и принялся помогать Ане собирать упавшие на землю дрова.

Потом выдернул из снега лопату, положил её к своей охапке. Идти так было не очень удобно, но не оставлять же инструмент.

— Ты так спокойно всё воспринимаешь, — начала Аня.

Она сказала что-то ещё, но ветер всё-таки заглушил её слова.

— Мы не в лучшем положении для беседы по душам! — прокричал я.

— Но нам надо поговорить.

— Здесь рядом вагончик Гульнары, хочешь дойти?

— Давай!

Мы молча двинулись вперёд. Прижимая поленья к груди, мы не могли нормально держаться за трос, так что идти пришлось медленно. Когда добрались до вагончика Гульнары, еще минуту провозились с замёрзшей дверью и только потом ворвались в защищённое от ветра пространство.

— Андрей, — сказала Аня, как только мы закрыли за собой дверь. — Ты почему тогда меня к себе прижал?

Я посмотрел на неё. Снег таял на её ресницах, шарф заледенел и стоял колом.

— Хочешь здесь растопим, пока говорим? — предложил я, уклоняясь от ответа.

— Андрей!

— Ладно, ты права. Дрова беречь надо. Сейчас постоим немного и…

— Андрей, я тебя стукну этой лопатой! Ты что себе позволяешь вообще?!

— Слушай, Аня, я ничего такого не держал в голове. Просто схватил тебя, когда дерево падало, как вот сейчас тебя отбросил. Извини, что не отпустил сразу. Я же тоже испугался.

— Не ври, — устало выдохнула Аня.

— Ну, хорошо, у меня времени не было испугаться, но я правда не знаю, почему так в тебя вжался. Ничего плохого там или скабрезного я и в мыслях не имел.

— И ничего такого не думаешь?

Мне было сложно различить эмоции в голосе. Когда тебе по-настоящему нравится человек, все приборы сразу ломаются. Вместо холодной оценки, ты скорее начинаешь выдавать желаемое за действительное. Мне показалось, что в её голосе сквозит печаль, но было ли так на самом деле? Я бы не рискнул на это ставить.

В конце концов, я решил, что лучше для разнообразия быть открытым и честным, хотя бы в этом вопросе.

— Мы товарищи на трудном производстве. Я не разрешаю себе ни о чём таком думать. Но мне понравилось тебя обнимать.

— Ты прав, — холодно произнесла Аня. — Нам о работе надо думать. Ты в Иркутск вернёшься, я на Сахалин. Нечего глупостями всякими заниматься.

— А ты… надолго на БАМе?

— На три года договор. А у тебя?

— Если честно, понятия не имею, — хмыкнул я.

Аня смерила меня долгим взглядом. Потом вдруг кивнула и первой шагнула к двери. Я последовал за ней. Мы без приключений добрались до лазарета, но по дороге не разговаривали. Оказавшись наконец в тепле, мы сложили дрова у буржуйки и сели рядом, не раздеваясь.

— Хорошо на свежем воздухе, да? — улыбнулся я. Жора со своего места предательски заржал. Пётр подал нам по кружке горячего чая. Мы поблагодарили Урманова, потом посмотрели друг на друга.

Аня стянула с лица шарф, сделала пару глотков.

— Вот почему ты такой дурной, Савельев? — ответила она, но всё-таки улыбнулась. Мы какое-то время просто наслаждались теплом и чаем, пока не пришли в себя. Только минут через десять я смог вылезти из тулупа и повесить его у двери.

— Николай Львович, а может запираться начнём? — я словно кожей что-то почувствовал.

— От зеков твоих? — догадался комсорг. — Не пройдут они через буран, может уже и померли где. Но лучше запри, на всякий случай.

— Даже если зеки померли, — задумчиво протянул Птицын. — То зверьё то никуда не делось.

— Вряд ли они в буран пойдут в лагерь. — пожал плечами Пётр. — Им нужно силы беречь, они по норам сейчас сидят. Даже если голодные совсем, то добычу в лесу проще найти, чем сюда пробираться.

Кравчук смерил Урманова внимательным взглядом.

— А как буран сойдёт, могут они сюда пойти?

— Вот это уже похоже на правду, — кивнул Пётр.

Я кивнул. Но стоило мне коснуться металлической задвижки, как снаружи раздался крик. А потом выстрел. И словно этого было мало, следом раздался медвежий рёв. Я схватил тулуп и лопату, и снова бросился наружу, не обращая внимания на крики товарищей. Человек был в опасности, каким бы этот человек ни был. На снегу тут и там виднелись следы крови.

Потом снова раздался крик, выстрел и рёв. Точно в той же последовательности. Я вдруг понял, что именно произошло. Раненый зек решил идти к людям, потому что возвращение на лесоповал лучше смерти в буране. И привёл за собой шатуна прямо к нам под нос.

Глава 12

Бурые пятна крови, ещё не запорошённые снегом, уходили цепочкой вглубь лагеря.

Новый выстрел грохнул, когда я пробегал по траншее, мимо вагончика Гульнары. Выстрел казался чем-то глухим и далёким, почти неразличимым сквозь завывания ветра. Через полминуты последовал второй, что-то вдруг зазвенело, и лопата в моих руках завибрировала. Я с недоумением посмотрел на чуть погнутое лезвие. Пуля попала точно в лопату и отскочила в сторону.

Очень захотелось процитировать Лёву Соловейчика из «Особенностей национальной охоты», но в семьдесят пятом этого бы никто не оценил. Даже медведь.

Шатун зарычал где-то впереди, но из-за бурана я не мог чётко осознать расстояние.

Я дважды провалился в снег по колено там, где медведь или зеки вписались в стены траншеи и рушили их.

Через мгновение, прямо из белой стены, вырвалась спина медведя. Я едва успел затормозить, когда увидел его.

Зверь, несмотря на свой гигантский размер, был исхудавшим, с ввалившимися боками. Он почуял меня, снова заревел и попытался повернуть голову. Но медведь едва помещался в траншею.

Бить и без того взбешённое животное по спине лопатой было не самой лучшей идеей. Хотя мне бы и хотелось держаться подальше от его зубов и костей. Потратив секунду на размышление, я прыгнул в сугроб. Сразу же увяз по пояс, но медленно продвигаться вперёд мог. Я обошёл (слишком громкое слово, конечно) зверя с боку. Тот стоял на месте, едва удерживая на ногах свой огромный вес.

Шатуну было совсем плохо, только голод и ярость гнали его вперёд. Медведь повёл носом, повернулся ко мне. Я понял, что выбрал не ту сторону для обхода. Я стоял справа от зверя, а левый его глаз был выбит. Скорее всего, зеки надеялись подстрелить его из ружья и даже смогли разок прицелиться. Шерсть на загривке чудовища встала дыбом. Шатун снова заревел, видимо приняв меня за падальщика, решившего отобрать у него добычу.

Я сдвинулся ещё немного в бок, пробиваясь через сугроб. Наконец-то, я увидел двух лежащих в траншее зеков. Один, высокий, был совсем плох, под ним уже натекла приличная лужа крови. Судя по тому, что спереди он был просто бледноват, зверь разодрал ему спину. Скорее всего ударил разок, пока гнался, иначе бедолаги уже не было бы в живых. Второй зек полулежал, полусидел на снегу. Он тяжело дышал, по его лицу текли слёзы, но он всё пытался дрожащими руками перезарядить ружьё.

Их спасало только то, что медведь уже едва стоял на ногах, и каждый отвоёванный у бурана шаг давался ему с трудом. Я оказался в метре от его морды. Нужно было отвлечь его от зеков, так что я закричал:

— Открывай, медведь, сова прилетела!

Шатун снова повернулся ко мне и я ударил лопатой. Что у волков, что у медведей, нос самое слабое место. Я надеялся лезвием лопаты попасть точно в нос, но зверь видимо решил, что я пытаюсь его покормить. Он успел задрать голову и распахнуть пасть. Лопата вошла ему в горло, шатун сомкнул челюсти и метал издал пронзительный и жалобный скрип.

На размышления не было времени. Я подался корпусом вперёд, вдавливая лопату дальше и не давая медведю её выплюнуть.

Технически, шатун вообще не мог выплюнуть лопату, но он мог разжать челюсти и она бы просто выпала. У зверя были другие планы. Он погнул метал, вцепился клыками в лопату как в живого противника, мотнул головой. Я ухватился за черенок, чтобы не улететь в сугроб. На самом деле, то что я стоял по пояс в снегу, наоборот играло мне на руку. Это как пытаться швырнуть ручку, вынув её из пенала только на пару сантиметров.

— Стреляй в шею! — заорал я, прекрасно понимая, что раз на раз я против медведя не сдюжу. — Бей в позвонок!

Зверь снова рыкнул, не размыкая челюстей, и многострадальная лопата снова завибрировала в моих руках. На мгновение меня обжег страх, что мощные челюсти медведя (восемьдесят кило давления на квадратный сантиметр, ещё со стажировки запомнил) просто раскусят лезвие лопаты. Но я сразу же успокоил себя, что это невозможно. В худшем для себя случае, медведь просто раскрошит зубы.

— Стреляй, блин! — заорал я снова.

Шатун, несмотря на свои раны, оказался сообразительным малым. Он явно понял, что бодаться со мной не слишком продуктивно, приподнялся и ударил лапой по черенку. Одного удара было достаточно. Я упал в снег, с острым обломком в руках. Медведь разжал челюсти, лезвие вывалилось из пасти зверя и он пошёл на меня.

Утопая в снегу, шатун пытался пробиться вперёд, но я успел всего на секунду раньше. Всё ещё сидя на снегу, я вонзил обломок ему в шею. Зверь издал новый вопль, двинулся дальше, обломок только глубже вошёл ему в шею. Тогда, наконец, грянул и третий выстрел.

У медведя не так много слабых мест. Учитывая то, что пуля отскочила от лопаты и не убила зверя попаданием в глаз, калибра нам явно не доставало. Значит стреляя в голову, можно было бы добиться только того, что пуля останется в черепе. С сердцем тоже проблема. Точное попадание, конечно, прикончит шатуна, но не сразу. Есть нехилый шанс, что косолапый успеет с собой кого-то забрать. Но в шее только мышцы, пусть и очень мощные.

Третий выстрел зека, поразительно точный для такой щекотливой ситуации, перебил шейный позвонок зверя и тот рухнул в снег. Хотел бы я, чтобы у меня была минута отдышаться, но реальность диктовала свои условия. Я вырвал обломок черенка из тела медведя и поспешил в траншею.

Общий враг был повержен, а беглый зек с краденным ружьём уж точно не тот человек, которому я мог бы довериться. Так что, я даже не удивился, когда обнаружил наставленный на себя ствол.

— Руки подними и зови своих, — голос зека дрожал, но взгляд его выдавал холодную, обречённую решимость.

— Не думаю, — я приподнял черенок. Между нами было метра два. Предельная видимость в таком буране.

— Чего не думаешь, с%ка?!

— У тебя же не двустволка, перезарядиться ты вряд ли успел. Бросай ружье и мы вас накормим, обогреем, а потом сдадим милиции. Живы останетесь, первую помощь твоему приятелю окажем.

— Я на лесоповал не вернусь! — выкрикнул зек и начал перезаряжать ружьё.

Я бросился вперёд, и ударил его обломанной стороной черенка по руке. Бедняга взвыл от боли, но оружия не выпустил. Он попытался замахнуться на меня прикладом, получил уже тупым концом древка в челюсть и снова осел в снег. Я выбил ружьё у него из рук.

— Поднимай своего дружка и за мной.

Я подхватил ружьё, закинул его на плечо, всё ещё держа в руках импровизированное копьё.

— Я его один не утащу, — взвыл зек.

— Грустненько, правда? — я вздохнул. — Но я боюсь тебе придётся, потому что иначе ты пойдешь один, а он останется здесь. Я не подойду к тебе так близко, чтобы ты мог сделать ещё одну глупость. Поднимай его.

— Какая ты сволочь.

— У меня ограниченный ресурс на эмпатию в отношении плохих людей, но ты ж всё равно не поймешь, что я сказал, да?

— Пошёл ты! — Пока ты споришь, твой друг замерзает и теряет всё больше крови. Вперёд.

Зек снова выругался, но уже осознал, что меня не разжалобить. Он приподнял своего приятеля и тот, едва приходя в сознание, но всё же начал волочить ногами. Я шёл спиной вперёд, чтобы не выпускать их из вида. Неплохо было бы забрать у зеков ещё и патроны, но это означало сближение на опасную дистанцию.

На расстоянии черенка мне было как-то комфортнее.

Таким образом, не спеша, мы добрались до лазарета. Из окошка на нас уже таращилась вся компания. Увидев меня, Жора и Кравчук сразу же выскочили наружу. Жора скрутил здорового, Кравчук подхватил на руки высокого. Обоих втащили в лазарет, а потом здорового ещё и связали. Я передал ружьё комсоргу, и попросил положить подранка на койку.

Тулуп на спине был разодран в клочья, и под ним открылась рваная рана. Четыре глубокие борозды шли от правой лопатки до поясницы. Когти шатуна вспахали спину, как плуг целину. Кровь всё ещё текла, но хотя бы не пульсировала. Это значит, что порваны вены, а не артерии. Зек оказался везучим.

— Живой? — спросил Кравчук, подавая мне санитарную сумку Ольги.

— Будет, если быстро всё сделаю, — ответил я, расстёгивая сумку. — Жор, держи его за плечи, а то он дёргаться будет. Ань, будешь асистировать.

Девушка кивнула, и хоть она сейчас и была бледной как смерть, но всё равно подошла поближе.

Я высыпал содержимое Олиной сумки на тумбочку.

— Так, товарищи! — обратился ко всем Кравчук. — Не мешаем Савельеву. Агафья Васильевна, надо бы еды какой-нибудь, чтобы эти с голоду не подохли.

Ого, он даже отчество её узнал? А я так и не спросил за всё это время, всё бабуля и бабуля.

— Вань, не спуская глаз с этого, — комсорг вытащил из карманов зека оставшиеся патроны и зарядил ружьё. — Пётр, докинь дров в буржуйку.

Раздава таким образом приказы всей бригаде, Кравчук организовал мне более или менее спокойное пространство для работы. Я с благодарностью кивнул комсоргу и схватил с тумбочки флакончик спирта. Быстро протёр руки и вернулся к подранку. Здорово было бы нормально руки с мылом помыть, но крови вытекло слишком много, чтобы так задерживаться.

— Ножницы, — сказал я Ане.

Девушка быстро нашла их на тумбочке и передала мне. Я осторожно срезал остатки тулупа и нательной рубахи, обнажая рану. Зек застонал, дёрнулся, но Жора прижал его к койке.

— Терпи, — произнёс я, хотя он вряд ли меня слышал. — Я скажу, когда будет больно.

Я нащупал на тумбочке перекись водорода. Ольга оказалась девушкой запасливой, у неё нашлось сразу два флакона.

— Вот сейчас можешь кричать.

Я открыл один и обильно полил на рану. Перекись зашипела, запузырилась, вымывая грязь и шерсть. Зек вскрикнул, заёрзал, но я продолжал, пока не обработал все четыре борозды.

— Если грязь останется, то заражение его прикончит, — обратился, скорее к самому себе. Но Жора и Аня почти синхронно кивнули. — Антибиотиков у нас нет. Ань, нужен тампон и зелёнка.

Девушка, на удивление споро выполнила моё поручение. Я позволил себе бросить на Аню короткий взгляд. Она всё ещё была белой как смерть, но руки у неё совсем не дрожали. Умничка. Я почувствовал как по сердцу разливается гордость за девушку.

Отложив флакон, я взял у неё вату, смоченную в зелёнке. Обработал края раны, стараясь не задеть саму раневую поверхность.

— Сейчас я наложу салфетки, а ты подашь мне бинты, чтобы я успел запеленать его, пока салфетки не уползли.

— Уползли? — не поняла девушка. — А они к крови не прилипнут? — Так он же ерзает всё время, — вздохнул я. — Будь готова.

Аня кивнула. Я сам достал марлевые салфетки, сложил их в несколько слоёв и плотно прижал к ране, перекрывая сразу все четыре борозды.

— Сейчас, — сказал я Ане. — Жора, чуть-чуть приподними, руки и плечи.

Аня подала мне бинт и я начал пеленать подранка. Ровно настолько туго, чтобы не нарушить кровообращение. Виток за витком, крест-накрест, через плечо и под мышку. Кажется, я лет сто не оказывал первую помощь. Пока руки были заняты делом, голова всё пыталась вспомнить, когда мне и впрямь приходилось в последний раз накладывать повязки живому человеку, а не манекену.

— Всё, — выдохнул я. — Жить будет.

— А обезболивающее? — спросил здоровый зек.

— У нас только анальгин. Ну могу по голове стукнуть.

Несмотря на свои слова, я нашёл на тумбочке упаковку анальгина и выдавил две таблетки. Подранок окончательно потерял сознание и мне пришлось развести таблетки в кружке с водой. Жора перевернул зека, но на спину класть не стал. Держал его под руки, чтобы я мог влить зеку содержимое кружки в рот.

— Теперь пусть лежит. Если инфекция всё-таки пойдёт, мы уже ничего не сделаем, пока буран не кончится.

Я присел рядом с буржуйкой и стянул с себя тулуп. Теперь можно было и отдохнуть.

Агафья сняла с буржуйки закопчённый чайник и принялась разливать чай. Руки у неё, конечно, дрожали, но она разлила по семи кружкам чай и раздала его всем, кто находился в сознании. Точнее, нам раздала, а перед связанным осторожно поставила кружку на пол. Пётр молча подбросил дров в печь.

Комсорг поглядел на зека.

— Статья? — спросил он.

— Сто сорок шесть, — мрачно ответил связанный. Мне это ни о чём не говорило.

Пётр устало произнёс: — Разбой. Возможно с отягчающими.

— У обоих? — снова спросил комсорг. Зек только кивнул.

Мы замолчали.

— Руки бы развязать, — тихо сказала Аня. — Как он пить то будет? Агафья скоро кашу доварит.

— Давай только одну руку, а вторую привяжем к койке. Николай Львович, вы ружьё то далеко не убирайте, — сказал я.

Комсорг кивнул. Жора подошёл, рывком развернул зека и ослабил верёвку на правой руке. Левую накрепко примотал к ножке койки. Беглый схватился за кружку и сделал несколько больших глотков.

— Надо решать, — сказал Кравчук негромко. — Что с ними делать?

— В милицию сдать, — отозвался Птицын. — Как буран кончится.

— Это само собой, — кивнул комсорг. — Но буран, если верить Петру, ещё дня два. Где они эти два дня будут?

— Здесь не оставим, — твёрдо сказал Жора. — Я с ними в одном помещении спать не буду. И Аньку с Агафьей не оставлю.

— Правильно, — согласился я.

— А на улице они замёрзнут, — тихо сказала Аня. Она сидела на койке, закутавшись в одеяло, и держала кружку обеими руками. — Мы их для этого спасали?

— Не для этого, — подтвердил Кравчук. — Значит, нужно отдельное помещение. Чтобы тепло, но под замком. И, самое главное, чтобы окна были с решетками. А то им же хватит ума стекло высадить.

— Инструменталка, — предложил Птицын. — Буржуйка там есть. Дров дадим. Главное инструмент вынести, а то там топоры, молотки.

— А если они печку разберут? — спросил Жора. — Или дверь высадят?

— Дверь там крепкая, — сказал Птицын. — Жалко снаружи задвижки нет. Но если подпереть чем, точно не выйдут.

— Добро, — сказал Кравчук. — Значит инструменталку пока разбираем. Савельев, даже не думай сейчас куда-то лезть, сиди отдыхай. Мы с Ваней справимся.

Агафья закончила с кашей, отрезала всем по толстому ломтю хлеба. Раздав еду нам, она подошла к зеку и поставила миску на пол.

Зек уставился на еду. Несколько секунд он просто смотрел, будто не веря. Потом схватился за хлеб, откусил кусок, бросил прямо на пол и взялся за ложку.

— Быстро так не ешь, кишки скрутит, — махнул рукой я, но кто бы меня слушал?

Мы все перекусили, а потом Птицын и Кравчук вышли из лазарета. Наевшийся зек лег прямо на пол и задремал. Мы какое-то время молчали, не зная, о чём вообще можно говорить в такой ситуации.

— Андрей, а ты где первой помощи учился? — вдруг спросила Аня.

— Да в училище, на первом курсе. Мне нравилось, — соврал я.

— Поэтому и Ольгу нашу учил? — хмыкнул Пётр.

Я посмотрел на Урманова. Он выглядел неважно, как будто присутствие в лазарете зеков напрягало даже его.

— Да ну прям учил, — отмахнулся я.

— Ты помнишь кто из них тебя ударил? — включился в разговор Жора.

Я мог только покачать головой.

— Допрашивать их уже милиция будет, — сказал я. Жора и Аня кивнули.

Петр устало вздохнул и улёгся на свою койку.

— Я прилягу ненадолго, а то что-то сил совсем нет, — признался он и отвернулся от нас.

Мне всё это не очень нравилось.

— Петр, с тобой всё в порядке? — спросил я.

Но Урманов не ответил, только промычал что-то невыразительное.

— Стресс? — предположил Жора. Я пожал плечами.

Поднялся на ноги и подошёл к койке Урманова. Тот лежал на боку, и мне пришлось осторожно коснуться его руки плечом.

— Петь, ты как?

Ответа снова не последовало. Следуя инстинкту, я осторожно повернул Урманова к себе. Его лицо было подозрительно бледным. Он открыл глаза, попытался улыбнуться.

— Да что-то сердце закололо. Сейчас полежу и всё нормально будет.

Вот только с каждым словом, говорил он всё медленнее, а взгляд его всё быстрее терял концентрацию.

Глава 13

Пётр захрипел. Я все еще держал его за плечо, когда почувствовал, как всё его тело свело судорогой. Он вдруг часто задышал, хватая ртом воздух. Лицо из белого стало серым, а на лбу появилась испарина.

— Петь! Петь, ты меня слышишь?

Он не ответил. Глаза мужчины были открыты, но взгляд плавал. Я рывком расстегнул на нём ватник, потом рубаху. Прижал ладонь к груди, к левой стороне. Кожа была ледяной и скользкой от пота. Сердца Урманова билось неправильно, заходилось в неровном, дёрганном ритме.

— Что с ним? — голос Ани дрогнул за моей спиной.

— Аритмия. Похоже на инфаркт.

— Инфаркт?! — Жора подскочил к нам. — Ему ж только сорок!

Я не ответил. К сожалению, ничего удивительного. Постоянные перегрузки, недосып, ударные дозы папирос, а тут ещё и вся эта история с бураном, медведем и зеками.

— Аня, что там у Оли из лекарств?.

— А что мне искать?

— Ладно, дай мне минуту, я соображу.

— Прости, я правда не знаю, что…

— Всё хорошо, не волнуйся, — я вздохнул. Не хватало, чтобы Аня потеряла веру в себя и упала духом.

Я пока подсунул под плечи Петра скатанный ватник. Приподнял ему ноги, подложив свёрнутое одеяло. Так сердцу будет чуть легче. Рубаха уже не могла сдавить горло, но я на всякий случай вытащил и ремень из брюк Петра, чтобы облегчить дыхание.

— Валидол, — сказал я, наконец. — Пока просто валидол, он слабый, точно не навредит, но сосуды расширит.

— Хорошо, — Аня быстро нашла нужные таблетки.

Я выдавил одну, приподнял Урманову голову, положил таблетку под язык. Пётр хотя бы не пытался её проглотить, уже хорошо. Значит голова что-то соображает, не весь ушёл в простейшие рефлексы.

— Найди ещё нитроглицерин, если есть, — я не был уверен, в каком году его стали применять в советской медицине. История медицины уж точно не входила в зону моей компетентности, но вдруг…

— Есть, ампула! — голос Ани сорвался на писк.

— Нитроглицерин? — не поверил Жора. — Ты его взорвать хочешь, чтобы не мучился? Как он вообще в аптечке оказался?

— Там, считай, одна тысячная вещества, — я принял у Ани ампулу и шприцы. — Но если давление сильно упало…

Я вздохнул. Тонометра точно не было, когда я вытряхивал содержимое сумочки. И на полочках его нет. Я мог разве что пульс замерить, чем и занялся. Взял Петра за руку, положил два пальца на вену. Пётр вдруг открыл глаза.

Взгляд его относительно сфокусировался на мне.

— Андрей… — выдохнул он.

— Таблетку сосём и не болтаем, — сказал я.

— Грудь… жжёт. В левую руку отдаёт… И дышать… тяжело, — Пётр попытался приподняться, но я очень бережно придавил его обратно к койке.

— Я тебе рот скотчем заклею, — солгал я. В лазарете не было скотча. — Не разговаривай, не двигайся. Всё, что ты сейчас должен делать, это держать таблетку во рту. Моргни, если понял.

Пётр моргнул.

— Медленно вдыхай, ещё медленнее выдыхай. Экономь кислород. Разговаривать не надо. Просто дыши.

Пётр снова моргнул и задышал.

— Молодчина. Всё под контролем, просто доверься мне.

Я повернулся к остальным. Жора стоял, сжимая чехол от штык-ножа так, что костяшки побелели. Аня прижимала руки к груди. Перепуганная Агафья сидела на койке и тихо молилась, поминутно накладывая на себя крест.

— Смилуйся, Господи, над рабом твоим Петром, — шептала она.

— Жор, вскипяти воду, но потом перельёшь в миску и снегом разбавь. Нужна просто тёплая, — обратился я к товарища. — Грелку бы…, но где её взять. Бутылку, тряпку, что угодно найди, нужно будет приложить тепло к ногам. Ань, приготовь чистую тряпку, мне придётся обтирать его. Если я буду отходить, следи за дыханием. Начнёт задыхаться, а такое возможно, не пугайся. Просто приподними голову выше. Поняли?

Ребята почти синхронно кивнули и бросились выполнять. Я снова повернулся к Петру и положил ладонь на его запястье. Пульс был нитевидный и едва прощупывался. Я начал считать, глядя на часы: двенадцать ударов в минуту с перебоями, три экстрасистолы.

Это когда сердце выбивается из нормального ритма. Сначала ударит невпопад, а потом замрёт на время. Вместо раз-два, раз-два, выходит что-то раз-два, раз-два-три, и потом пауза.

Если говорить ещё проще, дела были совсем плохи. Сердечная мышца (тот самый миокард) и так на пределе, ей не хватает кислорода, а тут ещё и лишняя нагрузка. Любая экстрасистола в наших условиях может быть последней.

— Петь, — сказал я, продолжая считать пульс. — Ты меня слышишь, я знаю. Всё будет хорошо, мы рядом. Постарайся не бояться, всё страшное уже закончилось. Страх сейчас твой главный враг. Он спазмирует сосуды хуже любой бляшки. Просто лежи и дыши, мы со всем остальным справимся. .

Урманов не ответил, лишь слабо улыбнулся. Его пальцы левой руки едва заметно вздрагивали. Единственный признак того, что ему больно. Но он молчал, наверное поверив в то, что я смогу отыскать где-то скотч.

Или испугавшись, что вместо скотча мне придётся использовать подручные средства. В любом случае, Петр медленно успокаивался и пульс его по чуть-чуть выравнивался.

Жора согрел воду в чайнике, перелил её в стеклянную бутылку. Я замотал бутылку в полотенце и пристроил ее к ногам Урманова. Так, чтобы не обжечь, но и чтобы тепло пошло по сосудам. Аня стояла рядом с влажной тряпкой, готовая обтирать испарину.

— Ань, я справлюсь.

— Не хочу просто стоять и ждать, — качнула головой девушка и промакнула лоб Урманова.

Дверь лазарета распахнулась и на пороге возникли Кравчук с Птицыным.

— Сложили инструменты к складу, — улыбнулся покрасневший от холода комсорг. — Что тут у вас стряслось, почему все такие хмурые?

Кравчук шагнул через порог, стряхивая снег с воротника, и замер. Улыбка сползла с его лица. Он наконец увидел лежавшего на койке Петра.

— Что у вас тут? — повторил он уже без улыбки.

— Петру плохо, — сказал я коротко. — Сердце. Похоже на инфаркт.

Кравчук побледнел. Птицын, стоявший за его плечом, стащил с головы шапку и замер. В лазарете повисла тишина, только Агафья продолжала шептать молитву, да ветер выл за окнами.

— С ним всё в порядке будет? — спросил Кравчук.

—Бывает по-всякому, Николай Львович. Что могли, сделали. Сейчас главное покой. Ему нельзя двигаться. Даже садиться.

Кравчук шагнул к койке, посмотрел на Петра. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал медленно, как я и велел. Лицо его было всё ещё серым, но испарина снова не появилась. Уже хороший знак. Пульс я продолжал считать, не отпуская запястья: тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… чуть-чуть лучше, но расслабляться рано.

— Вы с Ваней закончили с инструменталкой? — спросил я.

— Ну да, — кивнул Птицын. — Инструмент вынесли, дрова занесли. Даже решетку на окнеперепроверили, надёжная. Можно хоть сейчас вести.

— Николай Львович, мне от Пети лучше не отходить. Сможете этим, — я кивнул на зека. — Конвой организовать уже сегодня?

— Конечно, — хмыкнул комсорг. — Прямо сейчас и хотели, нечего им в лазарете делать. Гогуадзе, ты с нами. Возьми топор на всякий случай. Дверь подопрёшь снаружи. Ваня, давай подранка вместе с матрацем.

Жора кивнул, поднял связанного зека с пола, рывком поставил на ноги. Кравчук с Птицыным осторожно приподняли раненого, который всё ещё был без сознания, и понесли к выходу.

В лазарете стало тише. Агафья наконец перестала молиться и подошла к печке, чтобы подбросить дров. Аня всё так же стояла с тряпкой в руках, готовая в любой момент промокнуть лоб Петру. С момента приступа прошло около получаса.

— Ань, там воды не осталось теплой? — спросил я. — Когда оклемается, нужно будет пить маленькими глотками. А я пока посижу рядом.

Девушка кивнула и отошла к буржуйке. Я остался у койки, продолжая считать пульс. Аня вылила в кружку остатки воды из чайника и принесла мне.

Дни в буран протекали медленно, но нас спасал чёткий и размеренный распорядок дня. Кравчук с Птицыным поначалу пытались работать. Они заглядывали на склад, надеясь разгрести завалы. Проверяли, не намело ли снега под брезент, перетаскивали дрова. Но буран сводил на нет все их усилия: стоило отгрести сугроб, как через час на его месте вырастал новый. В конце концов Кравчук махнул рукой.

Я почти не отходил от Петра. Валидол давал каждые несколько часов. Нитроглицерин я пока так и не применил. Без тонометра рисковать не решился. Только к исходу вторых суток пульс наконец-то выровнялся.

Пётр лежал молча. Иногда открывал глаза, смотрел в потолок, потом снова закрывал. Все бы были такими понятливыми.

Агафья взяла на себя кухню, аккуратно оттеснив Жору. Мне кажется, она хотела чувствовать себя нужной и полезной. Грузин не возражал, для него всегда была работёнка.

Аня стала моей правой рукой. Меняла Петру повязку на ноге, которая уже почти зажила. Помогала, когда я выбивался из сил и ложился ненадолго поспать, следила за дыханием.

Зеков мы проверяли по двое. Кравчук с Жорой утром, а мы с Птицыным вечером. Отпирали дверь, заходили, осматривали путы. Здоровый зек сидел на нарах и смотрел на нас молча. Иногда просил воды или курева. Мы давали воду. Раненый зек к концу вторых суток пришёл в себя, но был слаб. Я менял ему повязку раз в день, и этого хватало.

Буран начал стихать на третьи сутки. Ветер ещё гудел в трубе, снег ещё летел горизонтально, но в промежутках между порывами уже можно было разглядеть очертания соседнего вагончика. Мы с Аней вышли наружу впервые за долгое время. Прошли по траншее, держась за обледенелый трос. Сугробы осели, но не исчезли. Просто стали плотнее.

К вечеру четвёртого дня ветер стих окончательно. Небо оставалось серым, но снег перестал идти.

Пётр открыл глаза и посмотрел на меня.

— Буран… кончился? — спросил он, уже начинающим крепнуть голосом.

— Кончился, — ответил я. — Но болтать лишний раз всё равно не надо.

Он кивнул, закрыл глаза и, кажется, впервые за эти дни уснул по-настоящему. К этому времени, мы все уже были вымотаны изоляцией и отсутствием нормальной работы. Поэтому спать легли рано. Петру и впрямь было лучше, так что я тоже позволил себе лечь спать одновременно со всеми.

Ночью, мне показалось, что скрипнула дверь, и я даже попытался открыть глаза и проверить. Но какая-то часть меня, слишком уставшая от нескольких дней бдения над Петром и короткого сна днём, когда Аня могла меня сменить, так и не позволила проснуться окончательно. К утру, я уже был уверен в том, что скрип двери мне приснился.

Я проснулся раньше всех. Сработала старая привычка просыпаться, когда изменяется звук. Четыре дня за стеной выл ветер, а теперь стояла тишина, и эта тишина разбудила меня вернее любого будильника.

Пётр дышал ровно, лицо порозовело, пульс был устойчивый. Сорок шесть ударов в минуту, ровный ритм. Для человека, который три дня назад был на грани, почти что чудо.

Жора заворочался на своём ватнике. Я тронул его за плечо.

— Вставай, генацвале, надо склад осмотреть.

Гогуадзе сел, протёр глаза.

— Рано же ещё.

— Самое время. Может чего вкусного притащим. Чем раньше начнём откапываться, тем проще потом будет.

Жора кивнул, потянулся, хрустя суставами. Пока он натягивал тулуп, я ещё раз проверил Петра: пульс, дыхание, зрачки. Кравчук, услышав нашу возню, тоже приподнялся со своего расстеленного на полу ватника и сонно спросил:

— Вы куда?

— Осмотреться пора, Николай Львович. Глянуть, что в первую голову откапывать.

— Добро. Я пока чайник поставлю.

Мы вышли, прихватив с собой по лопате. Лагерь после бурана выглядел так, будто его заново вылепили из снега. Все очертания смягчились, углы исчезли, вагончики превратились в сугробы с трубами. Только тросы, натянутые между ними, ещё напоминали о том, что здесь живут люди. Неиспользуемые тропы замело окончательно, и к вагончику Гульнару придётся снова прокапывать дорогу.

Мы прошли по траншее, держась за обледенелый трос. Сугробы осели, стали плотнее.

Я обходил завалы по широкой дуге, прикидывая, сколько работы предстоит. Если не лениться, к вечеру можно расчистить проходы. А завтра, глядишь, и к просеке пробьёмся.

Мы прошли к складу, потратили с полчаса на то, чтобы разгрести снег, мешающий пройти дальше. Потом Жора залез на упавший навес, а я страховал. Ещё какое-то время, мы счищали с него снег. Когда и эта работа была окончена, попытались приподнять навес и поставить край на обломившуюся балку. Не слишком надежно, но достаточно, чтобы мы смогли вытащить со склада сгущёнку и тушёнку.

Зеков мы проверяли обычно после завтрака и ближе к ужину, так что всё что нужно на улице мы сделали.

В лазарете уже все проснулись. Агафья возилась у буржуйки, разогревая вчерашнюю кашу. Аня поправляла одеяло Петру, который открыл глаза и теперь молча смотрел в потолок. Птицын с мрачным видом глядел в окно. Кравчук разливал чай по кружкам.

— Ну что там? — спросил комсорг.

— Жить можно, — ответил я, стягивая тулуп. — К обеду может все проходы расчистим.

Я подсел к Петру, проверил пульс. Почти как у здорового.

— Ну, как ты?

— Жить буду, — тихо ответил он. — Скучно только, пора бы размяться уже. Или воздухом подышать.

— Я тебе подышу! Ты не вставай вообще пока, хотя бы пару деньков ещё. И не дёргайся. В могиле то поскучнее будет.

— Да не пугай ты, — вздохнул Урманов. — Смирно я лежу, не прыгаю.

Аня принесла кружку с чаем и села рядом на край койки. Я заметил, что она держится ближе, чем обычно, и не отодвигается. Наши плечи едва соприкоснулись, но даже от этого мне стало страшно неловко. Я почувствовал, как краснею, и отвернулся к окну. Сделал вид, что у Птицына невероятно занимательная спина, которую я просто жажду осмотреть во всех деталях.

— Я тоже хочу подышать. В лазарете уже голова кругом, — сказала Аня, передавая мне кружку.

Я с благодарностью кивнул, сделал несколько глотков. Поскольку сейчас уже ничто не мешало Ане выйти наружу самой, я понял, что это приглашение.

— Буду рад с тобой выбраться. Сначала позавтракаем, потом склад откопаем. А вечером прогуляемся.

Девушка кивнула и улыбнулась краешком губ. Я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь.

Завтрак прошёл быстро. Каша вышла наваристая, с тушёнкой. Мы ели молча, наслаждаясь такой непривычной тишиной. Только когда пришла пора обязательного десерта (чая с сухарями), Птицын спросил:

— Как думаете, наши из города сразу поедут, как буран стих, или ещё там задержатся?

Жора пожал плечами.

— Сразу, скорее всего. Телефонной линии тут нет, сообщить они ничего не смогу. Но знают же, что мы за Михася волнуемся. Не станут просто так с возвращением тянуть, когда мы на иголках.

Закончив с завтраком, мы с Жорой двинулись по траншее. Гогуадзе нёс котелок с остатками каши и несколькими ломтями хлеба. Я охапку дров и чайник. Кружкив инструменталке были свои. До вагончика оставалось метров двадцать, когда я вдруг остановился.

Дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но и этого было достаточно, чтобы в щель намело снега. Топор, которым мы подпирали дверь, теперь лежал на снегу, хотя никто из нас не мог бы позабыть об этой мере предосторожности. Тем более, что проверяли мы зеков всегда по двое.

Жора замер рядом со мной. Я осторожно сложил дрова и двинулся к двери.

— Осторожней там, — шепнул мне вслед Гогуадзе.

Я не ответил. Поднялся по ступенькам вагончика, уже чувствуя беду. Нежно толкнул дверь рукой, чтобы не выдать себя скрипом.

Внутри было темно и холодно. Буржуйка погасла. На нарах никого не было. Верёвки, которыми мы связали здорового зека, лежали на полу. Они не были не разорваны (попробуй разорви такую дуру), не развязанные. Кто-то специально их перерезал и выпустил зеков обратно в тайгу.

Глава 14

Я прошёл внутрь вагончика и присел на корточки, рядом с верёвками. Света из оконца и открытой двери было достаточно, и я внимательно оглядел перерезанные путы. Срез был ровным и чистым.

— Ну что там? — подал голос Жора.

— Ножом разрезали. Острым, хорошо заточенным, в один приём.

— Откуда у них… да нет, Андрюх, нет.

— Я боюсь, что да, генацвале. Кто-то из наших.

Я продолжил осматривать помещение. Матрац был смят, но не скомкан, а значит тот, кто на нём лежал, сам встал. Одеяло откинуто в сторону, никаких следов борьбы. Версия с самосудом отпадает.

Я подошёл к буржуйке. Зола была остывшей, на полу оставались не использованные дрова. Буржуйка, должна быть, погасла часа четыре назад. Я вспомнил скрип двери, который слышал сквозь сон, и мысленно обругал себя.

Жора зашёл в вагончик, осмотрел окно. Решётка цела, стекло не тронуто. Гогуадзе тихо выругался себе под нос по-грузински.

— И что делать теперь? — спросил он.

— Кравчуку докладывать, — я в очередной раз оглядел помещение. — Хорошо, что инструменты перетащили.

— Но склад они не обнесли, — насупился Жора. — Если они обратно в тайгу пошли, от властей прятаться, почему не украли еду?

— Тот, кто их выпустил же в лагере останется. Скорее всего, мы нескольких банок и какого-нибудь инструмента не досчитаемся, но не так, чтобы весь лагерь под угрозу ставить.

— Ладно, давай возвращаться.

Мы вышли. У лазарета нас уже ждали. Кравчук стоял у двери, скрестив руки на груди. Рядом с ним стояла Аня, а из-за её спины выглядывал Птицын.

— Мне вообще ваши лица не нравятся, — сказал Кравчук. — Подранок всё-таки помер?

— Наоборот, встал и пошёл, — усмехнулся я. — Кто-то их выпустил под утро, пока все спали.

— Что?! — Птицын раскрыл рот.

Я внимательно поглядел на него. Не похоже, чтобы притворялся, но психология, даже поведенческая, ещё не панацея от лжи. Аня прижала ладонь к губам. Кравчук осторожно отодвинул с порога ребят, вбежал в лазарет. Через пару секунд вернулся, удовлетворённый.

— Ружьё на месте, — пояснил он.

— Николай Львович, нам главное не паниковать сейчас и охоту на ведьм не устраивать, — сказал я. — Можно мы соберемся сейчас все внутри, я всё расскажу подробно.

— Валяй.

Мы все вернулись в лазарет. Я попросил товарищей рассесться кто где и разбудить Петр. Тот не сразу, но открыл глаза. Взгляд его уже был полностью осмысленным. Я помолчал пару секунд, завладевая вниманием собравшихся.

— Товарищи. Наши зеки сегодня сбежали, и скорее всего им помог кто-то из лагеря. Ну или в лесу живет человек, который не боится бурана, носит с собой нож и до сих пор не попался нам на глаза. В любом случае, я хочу чтобы вы знали. У нас ничего не украли, может быть дали им еды в дорогу и отпустили. Скорее всего, тот кто это сделал, поступил так из жалости или следуя каким-то своим моральным принципам. Я хочу сказать этому человеку, что мы не станем искать виноватых. Если зеки больше к нам не сунутся, пусть живут в своей тайге.

— Да ты с ума сошёл! — Кравчук подскочил на ноги. — Ты что такое несёшь! Если это наш, то придушим предателя.

— Николай Львович, когда начинают искать предателя, нередко душат всех подряд. Повторю, пока зеки держатся подальше от лагеря, и не представляют для нас угрозы, мы про это забываем.

— Ты что-то раскомандовался, Савельев, — Кравчук подошёл ко мне вплотную.

— Михась в больнице из-за них, — холодно произнёс Пётр. — Это ты тоже собрался прощать?

— Я не собираюсь никого прощать, товарищи. Я хочу в зародыше пресечь взаимные подозрения. И я не договорил. Николай Львович, вы в людей стреляли до этого?

Комсорг опешил. Потом покачал головой.

— А сможете?

— Смогу, — Кравчук плотно сжал губы. Видно было, что он не уверен в своих словах, но всеми силами пытается собраться.

— Я также хочу, чтобы человек, который возможно из жалости отпустил зеков, знал. Если они к нам сунутся, стрелять будем на поражение. Вы согласны, Николай Львович.

Комсорг едва заметно побледнел, потом сжал кулаки и кивнул.

— Верно говоришь, Савельев. Если сунутся, за Михася ответят и безо всякой милиции.

— А может быть, — тихо пискнула Аня со своей койки. — Что это не наш? Ну, вдруг у них сообщник был.

— Это должно быть очень морозоустойчивый сообщник, — улыбнулся я. — Но. Надежда на это есть. Сообщник мог занять избу Агафьи и переждать буран там. Сомнительно, но проверить стоит. Николай Львович, разрешите сходить?

— Одному что-ли?

— У Жоры армейская подготовка, ему лучше в лагере побыть. Вам тоже, чтобы организовать всё. Прекрасных дам я по снегу не потащу, у Вани сейчас дел точно будет полно, — улыбнулся я.

— Чушь какая-то, — покачал головой Птицын. — Один на один ты с тремя матерыми уголовниками не справишься. Если собрался один проверять, то сам не веришь, будто он существует.

— Хочет для очистки совести проверить, — кивнул Жора. — А подозревает кого-то из нас.

— Из нас, — я с улыбкой постучал себя пальцем по груди. — У меня ровно столько же возможностей было, сколько и у каждого из вас. Пожалуйста, товарищи, я вас очень прошу, не забивайте себе голову мыслями «кто предатель». Только хуже будет.

— Я оставлю ребятам указания, — твёрдо сказал Кравчук. — И иду с тобой. Без обсуждений, Савельев. Через час выдвигаемся.

— Постойте, — умница Жора поднялся на ноги и потёр пальцами виски. — Зеки точно знают про дом Агафьи. Значит, даже если их кто-то из нас выпустил, они всё равно могут пойти туда.

— А ещё они знают, что мы знаем, и что милиция едет, — я покачал головой. — Проверьте свою одежду, ребят. Если это наш, то он снабдил их теплыми вещами, в которых они смогут затеряться в Ургале.

Мы вышли из лазарета. Кравчук на ходу застёгивал шинель и оглядывал лагерь. Когда мы всей группой дошли до костра, комсорг достал папиросу и затянувшись пару раз, обратился ко всем:

— Значит так, товарищи. Пока мы с Савельевым сходим до избы, вам придётся потрудиться. Жора, берёшь лопату и расчищаешь дорогу до склада. К обеду уже все вместе нормально починим навес. Ваня, ну ты и сам понимаешь, нужен переучёт вообще всего, что могло пропасть. Инструмент в первую голову, еда во-вторую, мужская одежда и форма в третью. Агафья Васильевна, на вас обед. Аня за старшую, чтобы вы баклуши не били. Пётр вроде уже лучше, нянька ему не нужна, но если хочешь, проверяй его. Всё понятно товарищи?

Ребята молча покивали, уже готовые к работе. Кравчук улыбнулся им и двинулся к тропе. Я пошёл следом.

Лес был ослепительно белым. Ветки кедрача гнулись под тяжестью снега, и иногда было слышно как снежные шапки срывались с ветвей и падали в сугробы. Приходилось тяжко, потому что тропы давно не стало и пришлось прокладывать новую. Лыж у нас не было, так что мы останавливаясь через каждые метров триста. К чести Кравчука, он не курил на таких остановках, а просто отдыхал.

Когда мы в очередной раз, устав идти через снег, прислонились спинами к огромной лиственнице, Кравчук заговорил:

— Савельев, — позвал он негромко.

— Слушаю, Николай Львович.

— Ты ж подозреваешь кого-то?

Я прислонил затылок к холодному стволу, прикрыл глаза.

— Да никого конкретного, если честно. Просто не хочу, чтобы все друг на друга волками глядели.

Кравчук хмыкнул.

— Опять недоговариваешь.

Лжец из меня и впрямь никудышный. Конечно же, я всё это время только и думал о том, кто именно освободил и вывел зеков.

У Птицына был доступ к инструментам, у него был нож. Но зачем ему выпускать зеков? Я был уверен, что сидевшие за разбой преступники у него никакого сочувствия не вызывают.

Сам Кравчук? Если бы он их там убил, я бы ещё поверил. Но отпускать просто нет смысла. Если только он не был с ними лично знаком. Можно допустить, что они действительно как-то связаны и, может быть, эта связь заблокирует комсоргу дальнейшее продвижение…, но это уже конспирология.

Пётр вроде как уже может вставать, и если допустить, что сердце у него накрылось именно от того, что приятелей поймали, то и мотив есть. И шансов на то, что он был лично знаком с зеками куда больше. Но настолько ли ему лучше, чтобы выбраться из лазарета, разрезать верёвки и вернуться назад?

Жора куда умнее, чем пытается показать. К тому же, сразу стал мне другом, заручился доверием. Но ребята говорили, что мы и раньше время частенько проводили вместе, так что сомнительно. Опять же, можно допускать что угодно, например, что служил с кем-то из зеков вместе. Но допущения ничего не дают.

Агафья могла бы, влекомая бесконечным христианским милосердием. Но вряд ли она бы так ловко и легко перерезала путы. Да и идти по занесённому снегом лагерю ей было бы тяжело.

Аня… самый страшный для меня вариант. Она молодая, неопытная и может быть наивная. Если, не дай Бог, была влюблена в кого-то из сидельцев, до их отправки на лесоповал, то складывалась очень неприятная картина. Найти нож и выбраться бесшумно из лазарета она вполне могла.

Я тряхнул головой. Из-за того, что Аня мне нравилась, я не мог рассуждать здраво. Придумывал какие-то фантастические картины, воображая худшие варианты, несмотря на то, что особых оснований на то не было.

— Николай Львович, пока у нас есть только смутные подозрения и ни одной улики, подозревать мне кажется смысла нет, — подытожил я, и мы снова двинулись в путь.

Изба открылась внезапно, вынырнув из-за заснеженных елей. Дверь была приоткрыта. Я остановился и поднял руку, призывая Кравчука к тишине. Мы подошли ближе. Вокруг не было никаких следов. Снег не утоптан, тропы не видно. Если зеки и были здесь, то до бурана.

На всякий случай, я вошёл внутрь. Никого. Я обошёл избу, заглянул в сени, проверил чердак. Никаких следов пребывания людей.

— Нет их, — сказал я. — И не было. По крайней мере, после бурана.

— Значит, зря шли?

Я пожал плечами.

— Догадку подтвердили и хорошо. Будем надеяться, что они пойдут напрямую к Ургалу.

— Но зачем? Ты так сказал на планёрке…

Я промолчал, чтобы снова не пришлось врать. Милиция скоро будет знать о сбежавших преступниках, если уже не знает. Я специально вбросил мысль об Ургале, на случай, если наш «предатель» снова встретится со своими дружками. В отчаянии человек цепляется за любую возможность, и отправить зеков в город, прямо в руки милиции, было бы лучшим из всех вариантов.

Я вышел наружу и огляделся. Лес был пугающе тихим.

— Лишь бы волки не вернулись, — сказал я вслух.

— Волки? — Кравчук насторожился.

— Или они ушли, в более сытые места от бурана. Или оголодали ещё сильнее, обозлились и могут заявиться в гости.

— Не каркай.

Мы двинулись обратно.

В лагере нас уже ждали. Жора, раскрасневшийся от работы, опирался на лопату. Аня вышла на порог лазарета и вопросительно смотрела на нас. Уставший от сидения в четырёх стенах Птицын вел учёт прямо на улице, несмотря на холод.

— Пусто, — сказал я. — В избе никого.

Кравчук отряхнул снег с шинели и крикнул Агафью. Та заверила его, что уже через полчаса обед будет готов.

— Товарищи, — обратился ко всем комсорг. — Сейчас обедаем и за работу. Жора, что там с проходом к просеке?

— Завалило, но пробиться можно. Если втроём возьмёмся, к вечеру расчистим.

— Добро. Тогда поедим и идём прокапываться к делянке. Пора возвращаться к плану. Буран бураном, а план висит. Завтра глянем, что там с пнями. Может, и корчевать начнём. Вань, как учёт?

— Пока плохо. Ушли два топора, нож, пила и часть тёплых вещей. По пище непонятно, но с дюжину банок с тушенкой я недосчитался.

— Не хило, — присвистнул я.

— Много ещё работы? — спросил комсорг.

— Николай Львович, вы если скажете идти с вами на делянку, то я пойду. Если нет, то тут считать не пересчитать.

— Ладно, лучше останешься в лагере с девушками. Ну что, товарищи, пока обед не готов, отдохните. А потом вперёд, к трудовым подвигам.

После обеда работа пошла быстрее, чем я ожидал. Кравчук раздал лопаты, нагрузил Жору ещё и целым рюкзаком с другими инструментами, и мы втроём двинулись к просеке. Снег на открытых местах лежал плотным слоем, но у кромки леса его было заметно меньше: кедрач принял основной удар бурана на себя, и теперь ветки гнулись под тяжестью снежных шапок, а земля под ними оставалась почти голой.

Жора шёл первым, прокладывая дорогу. Он ритмично всаживал лопату в сугроб короткими, экономными движениями. Походило на армейскую привычку. Кравчук страховал сзади, расширяя траншею. Я замыкал, подчищая края.

Через час с небольшим мы уже стояли на краю делянки. Просека, которую мы рубили до бурана, была заметена, но не так сильно, как я боялся. Снег лежал ровным слоем, скрывая землю, но штабеля хлыстов угадывались под белыми горбами, а десятки пней, ровными рядами уходящие вглубь леса торчали из снега, будто кто-то расставил гигантские шахматные фигуры.

— Хорошо сработали, товарищи, — Кравчук воткнул лопату в снег и оглядел делянку. Давайте до заката хоть пару пней дёрнем. Чего зря ходить?

Я кивнул. Кравчук был прав: работа лучше всего возвращает людей к жизни. Мы достали инструмент. Ломы, топоры, трос. Толстые жерди для рычага вытащили из-под брезента. О кусторезе или лебёдке речи не шло. Из всех видов корчевания, что я помнил по прошлой жизни, нам сейчас было доступно только самое древнее.

Первый пень выбрали некрупный, сантиметров тридцать в диаметре.

— Сосновый для разминки в самый раз, — хмыкнул Кравчук, обходя пень по кругу.

Корни у сосны уходят глубоко вниз стержнем, но боковые держатся не так крепко, как у лиственницы. Мы обкопали его со всех сторон, обнажая корневую систему. Снег, перемешанный с землёй и хвоей, налипал на лопаты, но работа шла споро.

Через полчаса корни были обнажены. Мы обрубили боковые топорами, оставив только стержневой. Затем подвели под комель вагу. Длинную жердь (почти бревно, если честно), которая служила рычагом. Я налёг на один конец, Жора на другой. Кравчук встал рядом со вторым рычагом, и мы одновременно нажали.

— Раз-два — взяли! — скомандовал комсорг.

Пень хрустнул, накренился, но не поддался. Последовал ещё один рывок, потом ещё один. Корни трещали, разрывая мёрзлую землю. На третьем рывке пень вышел из земли с глухим чавкающим звуком. Мы оттащили его в сторону, как наш первый боевой трофей.

Кравчук вытер пот со лба и довольно хмыкнул.

— Ну вот. Первый пошёл. Теперь давайте вон ту лиственницу попробуем. Она потолще будет, но ничего, справимся.

Лиственница дерево упрямое, корни у неё широкие и цепкие. Я знал это по учебникам, но сейчас почувствовал на своей шкуре. Мы провозились с ней почти час. Обрубили боковые корни, подвели трос, снова взялись за рычаги. Пень поддался не сразу, упирался до последнего, будто не хотел покидать землю, в которой просидел полвека. Когда пень, словно зуб мудрости, с глухим треском выскочил из мёрзлой земли, мы уже с ног валились от усталости.

Жора плюхнулся прямо в снег и пытаясь отдышаться, сказал:

— Ну его к лешему, Николай Львович. Давайте лучше со взрывчаткой.

— Это на крайний случай, Жора.

— Я уж думал, он нас пересидит, — признался Гогуадзе.

Кравчук улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным.

— Ничего, до темноты ещё один дёрнем. А завтра уже по плану. Дай Бог и наши из Ургала вернутся, можно будет Птицына с собой брать. Если так пойдёт, за неделю с корчёвкой управимся.

Я выпрямился, потянул затёкшую спину, и оглядел делянку. Два пня из десятков. Работы ещё непочатый край. Но зато, пока мы работаем, мы не грызём друг друга. Жора поднялся на ноги.

— Товарищ комсорг, хоть папироской угостите, — сказал он, отряхивая снег.

— Ладно, сейчас уж точно заслужили. Савельев, тебе дать?

— Нет, спасибо. Надо беречь лёгкие, — я прислонился к выкорчеванному пню. — А Жоре точно бы выходной. Он же ещё и тушу утаскивал.

— Какую тушу? — не понял Гогуадзе.

— Ну, медвежью. Её ж снегом в буран сильно замело, но раз ты почти все траншеи разгрёб, то и шатуна нашего откопал. Тяжело его было волочить с Птицыным?

— Андрюх, — Жора вдруг побледнел. — Ты о чём?

Мне снова нестерпимо захотелось закурить.

— Шатун, которого мы с зеками убили. Он в лагере остался лежать, снегом заметённый. Вокруг него точно должен был большой такой сугроб образоваться. Кажется, недалеко от вагончика Гульнары было дело. Ты же там раскопал уже всё?

Гогуадзе кивнул. Я посмотрел на Кравчука. Тот тоже побледнел и вцепился пальцами в шеврон Железнодорожных войск на плече.

— Андрюх, — Жора покачал головой. — Не было никакой туши.

Глава 15

Я выдохнул, глядя на побелевшие лица товарищей, и сказал:

— Так, мужики. Не паникуем раньше времени. Может, волки растащили, пока буран выл. Может, ещё что. Вернёмся и глянем, а пока у нас план висит.

Кравчук посмотрел на меня, потом на свои пальцы, всё ещё сжимавшие шеврон. Он заставил себя разжать их и кивнул.

— Дело говоришь. Давайте последний пень дёрнем.

Мы вернулись к делянке. Последний пень выбрали лиственничный, самый толстый из тех, что оставались, сантиметров сорок пять. Кравчук сразу предупредил, что с ним придётся повозиться: лиственница держится за землю мёртвой хваткой.

Я поправил рукавицы и взялся за черенок.

Схема-то была прежней: обкопать со всех сторон, обрубить боковые корни, использовать хороший рычаг.

— Раз-два, взяли! — привычно уже скомандовал комсорг.

Пень даже не шелохнулся. Я перехватил рычаг поудобнее, упёрся ногами в мёрзлую землю и налёг всем телом. Кравчук взялся за второй рычаг. Мы тянули в три спины, и я чувствовал, как мышцы деревенеют от напряжения, а пот заливает глаза, несмотря на мороз.

На третьем рывке стержневой корень издал глухой треск, но не поддался. На четвёртом пень едва покачнулся. На пятом он вышел из земли с чавкающим звуком, оставив после себя глубокую, рваную яму, и мы все трое повалились в снег.

Жора поднялся первым, тяжело дыша. Кравчук отёр пот со лба и, даже не вставая, достал папиросы. Я прислонился спиной к выкорчеванному пню и перевёл дух. Жора подошёл к комсоргу, тот протянул ему папиросу и спички. Грузин дал подкурить комсоргу, потом закурил сам.

Кравчук всё это время просто лежал на спине и смотрел в небо.

— Спина цела, Николай Львович? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Кравчук. — Но на сегодня точно хватит. Возвращаемся.

Я дождался, пока мужики докурят, и мы двинулись обратно. Мне в голову пришла одна не очень хорошая мысль.

— Николай Львович, в лагере, наверное, лучше Петру про шатуна не говорить. У него сердце только-только выровнялось. Незачем ему лишние волнения.

Кравчук помолчал, потом кивнул.

— Как думаете, — продолжил я. — Зеки далеко ушли?

— Ох, не знаю, — комсорг качнул головой. Жора задумчиво почесал щетину.

— Если медведь раненный, но живой… — начал он.

— То милиции будет ловить некого, — согласился я. — Вот про это я и хотел поговорить. Что будем делать?

Кравчук посмотрел на меня, потом покачал головой. Жора перевёл взгляд с меня на него, потом обратно.

— Нет, нет, Андрюха! Даже не думай, мы не настолько хорошие люди.

Кравчук хмыкнул и даже с какой-то печалью в голосе произнёс:

— Мы комсомольцы. Клялись быть принципиальными и нравственно чистыми. Савельев прав, если люди в опасности…

— Ещё мы клялись быть непримимыми к врагам коммунизма, а человек, который за разбой сел и с лесоповала сбежал, он кто? — спросил Жора.

— Хороших людей всегда спасать приятно, — вспомнил я то, что рано или поздно осознает любой работник МЧС. — Вот только спасать надо всех, какими бы эти люди ни были.

— Но мы не спасатели, Андрей, — произнес Кравчук. — Надо в Госохотинспекцию сообщать. А не бродить самим по лесу, с одним ружьём.

— Здесь вы правы, — вздохнул я. — Но если зеков медведь всё-таки задерёт, на наших же руках будет кровь.

— Кровь будет на руках того, кто их выпустил, — ответил Кравчук. Жора кивнул. — Боюсь, Петру придётся об этом узнать. Соберём народ сегодня и проголосуем. Это тебя устраивает?

— Это сделка с совестью, Николай Львович.

— Тогда выбирай. Или я тебе прямо сейчас, как комсорг, запрещаю даже пытаться их идти спасать, или мы рискнём здоровьем Петра, и на голосовании расскажем ему о том, что шатун ещё живой, — в голосе Кравчука прорезалась сталь.

И я, и Жора поглядели на него с уважением, которое невозможно было скрыть. Я кивнул:

— Не думаю, что кроме меня и Агафьи кто-то согласится идти спасать тех, кто ранил Михася.

— Значит, и Петра будоражить не будет.

— Постойте, — я постучал пальцами по дереву, проходя мимо. — Наоборот, лучше проголосовать. Это честнее по отношению к ребятам. Даже если заранее известен результат.

— А Пётр? — спросил Жора.

— Придётся рискнуть, — после небольшой паузы ответил я. — Так честнее.

Увы, о честности в этой ситуации и речи быть не могло. Такое голосование позволило бы мне пронаблюдать за реакцией всех в лагере. И, возможно, помогло бы отыскать того, кто освободил зеков. Но я предпочёл не говорить об этом товарищам.

Жора согласился сразу. Кравчук немного обдумал всё и, уже подходя к лагерю, подытожил:

— Выбор я тебе дал, ты его сделал. Значит, решено.

— Тогда дайте мне осмотреть лагерь, вдруг зря паникуем. Может, медведь там ещё лежит где-то. И если нет, собираем народ.

На том и порешили.

В лагере нас встретила Аня. Она стояла у костра, помешивая чай в котелке, и вопросительно смотрела на нас. Я покачал головой, мол, позже. Девушка поняла, сжала губы, но не стала расспрашивать.

Кравчук первым делом попросил Птицына доложить обстановку. Учёт был почти закончен, пропажу инструментов и продуктов он задокументировал. Я сперва направился в лазарет.

Пётр сидел на койке и пил чай. Выглядел он уже почти здоровым, только бледность ещё не прошла, а под глазами синели громадные мешки. Я подошёл к нему, проверил пульс. Он посмотрел на меня, но ничего не спросил. В итоге молчали как два дурака, каждый размышлял о чём-то своём.

Проверив пациента, я двинулся к тому месту, где должна была лежать туша. Мне нужно было увидеть самому.

Нужное место я нашёл быстро, хотя Жора потрудился на совесть. Снег был срыт почти до самой земли, обнажая мёрзлую глину и примятую хвою. Я присел на корточки и осмотрел каждый сантиметр. Ничего. Может, я попал не в прошлое, а в какую-то альтернативную мистическую историю, и теперь у нас бродит призрак мишки? Я усмехнулся своей же нелепой шутке.

Буран, который выл четверо суток, мог замести что угодно. Если кровь и была, она давно ушла в снег, разбавилась талой водой, которую гнал ветер, и замёрзла где-то в глубине сугроба. А сверху лёг новый слой, который Жора потом благополучно счистил лопатой. Так что даже если зверь истекал кровью, сейчас от неё не осталось и следа. Сугроб, как губка, впитал всё.

Я отряхнул снег с колен и выпрямился. Кравчук уже стоял у костра, глядел на меня. Я развёл руками, и он всё понял.

— Товарищи, — крикнул он, сложив ладони рупором. — Собираемся в лазарете!

Минут через пять мы снова набились в одно помещение. Аня и Агафья выглядели взволнованными, Пётр, напротив, оставался каким-то отрешённым и безучастным. Кравчук прокашлялся, и ровным голосом объявил:

— Медведь, о котором Савельев рассказывал, живой. Ушёл от лагеря, и хорошо. Но некоторые товарищи считают, что теперь зеки в опасности и мы можем им помочь. Вернуть в лагерь, пока шатун их не разодрал. Один из них раненный, по запаху крови рано или поздно отыщет.

Аня посмотрела на меня вытаращенными от страха глазами. Агафья перекрестилась.

— Эхе, — выдохнул Пётр.

— Что? — не понял я.

— Медведь, по-нашему, — ответил Урманов, чуть побледнев. Я достал новую таблетку валидола. Мужчина с благодарностью принял её и положил под язык. — Злой дух.

— Вот ещё, — фыркнул Птицын. — Эти негодяи сами себе приговор подписали, когда сбежали.

— Товарищи, — поднял руку Кравчук. — Я хочу, чтобы каждый высказался и проголосовал. Или организуем экспедицию и спасаем нерадивых, чтобы потом выдать милиции. Или это не наше дело.

— Не наше, — сразу же сказал Жора и поглядел на меня. Я выдержал взгляд и ответил:

— Нужно хотя бы попытаться их найти.

— С ума сошёл? — Птицын поднялся с пола и сжал кулаки. Я отметил про себя, как живо и зло он отреагировал. Не похоже на фальш. — Нет, они Михася на койку отправили. Петр из-за них слёг. Тебя, скорее всего, тоже кто-то из них огрел. Нечего даже думать их спасать. Николай Львович?

— Я последним проголосую, чтобы не давить, — вздохнул комсорг.

Не давить, или в последний момент, если голосование сложится в пользу спасения зеков, бросить на стол козырного туза и присоединиться к победившим? Тогда (в случае, если выпустил зеков Кравчук) он поможет подельникам, не выдав себя? Маловероятно, но лучше галочку поставить.

— Девушки? — продолжил Кравчук.

Сколько лет было девушке Агафье, мне кажется, она сама уже не помнила. Тем не менее, бабуля меня не удивила:

— Живых людей в тайге бросать грех. Тем более, что шатун по их следу идёт.

Христианское милосердие страшная штука. В защиту Агафьи говорила только её немощность.

— Аня, — сказал Кравчук.

Девушка замялась. Она снова поглядела на меня, потом на ребят. Покачала головой. Конечно же, молодой и напуганной девушке совершенно точно не захочется, чтобы двух опасных уголовников возвращали в лагерь, подвергая остальных опасности.

— Надо спасать, — тихо пискнула она. — Это может чьи-то сыновья, братья, мужья.

Дело плохо, дело плохо. В случае Ани весь мой анализ идёт коту под хвост. Я не могу оценивать её мотивы и поступки здраво, вдруг пришло осознание. Я влюблён, а значит, мой мозг, когда речь заходит об Ане, уносится в какую-то иную реальность. Полную крайностей, где девушка или ангел неземной, или коварная и жестокая соблазнительница. Я просто не могу отделить правду от того, во что хочу верить, или наоборот, чего боюсь.

И когда Аня сказала «чьи-то мужья», моё воображение сразу же нарисовало картину. Немолодой мужик соблазняет девчушку, потом садится в тюрьму, а она всё ещё ему верит и едет на БАМ, чтобы поближе к нему. А потом, когда он сбегает, помогает ему.

— Петр, — прервал мои размышления Кравчук.

— Значит, судьба такая, — печально вздохнул Урманов. — Мы для них сделали, что могли.

Мужчина устало улёгся обратно на койку. Казалось, эти простые слова забрали у него все силы. Я бросил на него всего один взгляд, но Пётр словно почувствовал и повернул голову ко мне. Если предатель Урманов, то он и впрямь сделал для зеков всё, что мог, поплатился здоровьем. И, может быть, ни физически, ни эмоционально уже не готов за них бороться.

— Николай Львович, — повторил Птицын.

— Я против, — сказал комсорг. — Они всё сделали, чтобы так кончить. Преступление совершили. Вместо того, чтобы честно срок отбыть и к трудовой жизни вернуться, с лесоповала сбежали.

Пётр хмыкнул.

— Не сбежали бы отсюда, живы остались, — печально произнёс Урманов.

— Извини, Савельев. Коллектив принял решение, — сказал Кравчук. — Собрание окончено, товарищи.

Следующим утром Аня сидела на лавке у костра и что-то чертила в своём полевом журнале. Несколько дней в лазарете так набили нам всем оскомину, что приятнее было работать в холоде, но хотя бы на свежем воздухе. Девушка то и дело поглядывала в сторону леса и явно не могла сосредоточиться.

Я подошёл ближе и бросил взгляд на её записи. Колонки цифр, перечёркнутые строчки. Ничего непонятно, но очень интересно.

— Ань, ты в порядке?

Она подняла голову и сощурилась.

— Да какой тут в порядке? Мне надо реперы перепроверить после бурана, но по одному мы не ходим.

— Я бы и по двое не ходил, пока там шатун.

— Ты не понимаешь, Андрей. После такого бурана их могло выпереть из земли. Морозное пучение, знаешь о таком?

— Впервые слышу, но звучит неприятно.

— Так что, давай сходим? Вдвоём. Пожалуйста, ну всё равно придётся это делать. Не ждать же, пока мы с охотниками свяжемся и те медведя пристрелят.

— Кравчуку говорила?

— Он сказал, что если найду провожатого. Это быстро, пока солнце не село. Андрей, вся работа может насмарку пойти, если этого не сделать сейчас. Я одна же не иду, я понимаю, что там опасно. Поэтому прошу тебя меня проводить.

— Ладно, я был бы рад с тобой прогуляться, — признался я.

Любого мужика можно схватить за горло, сказав ему «мне нужна твоя помощь, нужна твоя защита». Я понимал это головой, и всё равно соглашался. В моем воображении одновременно возникло две картины. На одной мы с Аней идём по тихому заснеженному лесу, смотрим друг на друга, осторожно берёмся за руки. На другой, она приводит меня к зекам и всё заканчивается очень неприятным образом.

Девушка просияла и подскочила с лавки. Я на мгновение понадеялся, что сейчас она бросится меня на радостях обнимать, но Аня… кажется, она чуть дёрнулась в мою сторону, а потом остановила себя. Кажется, потому что я уже не мог доверять своему восприятию. Влюблённые дураки только и делают, что принимают желаемое за действительное.

Как же достало это молодое тело, это бешено колотящееся сердце и затянутые поволокой глаза! Господи, как я вообще пережил это в первый раз?!

— Спасибо, Андрюш!

— Я только лопату возьму.

На сборы я потратил минут пятнадцать. Помимо лопаты взял с собой целый рюкзак с нужными вещами. Там были и топор, и спички, и береста, и пара консерв. Всё, на случай, если устанем и придётся разводить костёр посреди тайги. Только после этого

мы двинулись к просеке.

Мы с Аней вышли из лагеря незадолго до обеда. Я поправил лямку рюкзака и пошёл первым, прокладывая девушке дорогу. Снег уже осел, но идти всё равно приходилось осторожно, под фирновой коркой прятались пустоты, и если провалишься, то можно уйти по колено или даже по пояс.

Первый репер мы нашли быстро. Он стоял у самой кромки леса, метрах в пятнадцати от того места, где мы с Жорой когда-то нашли след Агафьи. Я взял лопату и начал аккуратно обкапывать столбик.

— Всё правильно? — с улыбкой спросил я у Ани.

— Да, молодчина. Надо проверить, не сдвинулся ли он. Если замёрз и земля его выперла, у меня все расчёты поплывут.

Мне нужно было включить мозг, а не расплываться лужицей от каждого доброго слова. Я взял себя в руки и прибег к самому простому приёму, чтобы расположить к себе собеседника: задавать вопросы о том, что ему важно. Чувствовал я себя при этом так себе. Как будто предаю доверие Ани, пользуясь профессиональными знаниями в личном общении.

— Расскажи, как ты его ставила. Мне правда интересно.

Она улыбнулась, кажется, ей было приятно. Она вообще любила свою работу, и когда речь заходила о геодезии, преображалась. Исчезала куда-то усталая, испуганная девушка с красными от недосыпа глазами, и появлялся настоящий профессионал.

— Смотри, — она присела на корточки рядом со мной и указала на металлическую марку в центре столбика. — Это точка отсчёта. Когда мы начинали, сюда приезжала бригада изыскателей. Они заложили сеть, вот такие реперы по всей трассе. Каждый репер привязан к государственной нивелирной сети. Понимаешь?

— То есть ты знаешь точную высоту этой точки над уровнем моря?

— Да. С точностью до миллиметра.

— А зачем тогда перепроверять?

— Потому что земля дышит, — она усмехнулась. — Мёрзлый грунт расширяется. Если зима суровая, репер может выпереть на несколько сантиметров. И тогда все мои расчёты пойдут насмарку. А у нас не просто стройка, а железная дорога. Если я ошибусь на два сантиметра здесь, через километр ошибка вырастет в десять раз. И рельсы просто не сойдутся.

Я кивнул, обкапывая столбик глубже.

— А если репер поплыл? Что тогда?

— Тогда я делаю поправку. Беру исходные данные от соседних реперов, пересчитываю. Это долго, но вполне мне по силам.

Мы замолчали. Я выгреб снег из-под основания столбика и провёл пальцами по мёрзлой земле. Столбик стоял ровно, без видимых смещений.

— Этот в порядке? — спросил я.

— Да, отлично, — Аня хлопнула меня по плечу. — Идём ко второму.

Мы двинулись дальше. Второй репер нашёлся у старой лиственницы, на которой ещё Кравчук заметил медвежьи задиры. Я снова взялся за лопату. Аня стояла рядом и смотрела, как я работаю, засунув руки в карманы тулупа. После того, как я заставил её улыбаться вопросами о работе, мне было и спокойно и гадко.

Как будто бы я нашёл оружие против собственной нелепой влюбленности.

— Андрей, — вдруг сказала она. — Ты сегодня утром говорил про предателя. И про то, что не хочешь никого подозревать.

— Ага, — я не обернулся.

— Ты хочешь меня о чём-то спросить?

Я воткнул лопату в снег и выпрямился.

— С чего бы?

— Когда я поддержала тебя в том, что зеков надо спасать, ты на меня прям вылупился. После того, как ты по голове получил, ты почти эмоций не проявлял. Тихим стал, всегда спокойным. А сегодня…

А сегодня я себя выдал.

— Ладно, у меня и правда есть к тебе один вопрос.

— Задавай.

— Аня. А у тебя, там на Сахалине, есть жених? — спросил я и снова взялся за лопату, чтобы не смотреть девушке в глаза.

Девушка молчала почти минуту.

— Был, — сказала она тихо.

Глава 16

Я замер, воткнул лопату в снег.

— Что случилось? — спросил я, стараясь не выдать волнения. Все мои подозрения словно живые встали за моей спиной.

— В армию ушёл и сказал, чтобы я не ждала. Я через друзей нашла номер части, писала ему первый год, но он ни на одно письмо не ответил.

Я медленно выдохнул. Армия. Армия, это не лагерь. С другой стороны, если лжёшь, всегда лучше основывать свой обман на правде. Так будет проще не запутаться в деталях, выдавая только ту информацию, что на самом деле реальна.

Я отвернулся и заставил себя продолжить работать. «Попросил не ждать» мог написать человек, который знает, что сядет надолго. Я не хотел её подозревать, но не мог просто отключить голову.

— А ты… тяжело переживала?

— Тяжело, конечно, — призналась девушка. — Потому и поехала на БАМ. Думала, вот оно, новая жизнь, новые люди. Отвлекусь.

Я кивнул. Ответ был ровным, всё сказано без запинки.

— До того, как он ушёл в армию… вы долго были вместе?

— Да, конечно, ещё в школе за мной портфель носил. Мы в одном посёлке жили, на Сахалине.

— А чем он занимался до армии?

Аня вдруг замолчала. Потом обошла меня, заглянула в лицо и прищурилась.

— Андрей, ты меня допрашиваешь?

Чёрт, перегнул. Она заметила.

— Прости, — сказал я, опуская лопату. — Я не хотел. Просто… я пытаюсь понять.

Она долго смотрела на меня. Потом вдруг вздохнула.

— Ты решил, что мой парень мог быть не в армии, а в лагере? И что я выпустила зеков.

— Это было бы неловко, правда?

— Ну, знаешь, — она покачала головой. — Хотя, я бы, наверное, тоже так подумала на твоём месте. Но нет, Колька просто струсил.

— Струсил?

— Ну да. Испугался, что я его не дождусь. И решил, что лучше сразу оборвать.

— Он так и сказал?

— Да ничего он сказал. А я… я бы ждала. Потом мне доложили, что он там в увольнительном с какой-то девчонкой из буфета связался, когда я писать перестала.

Я посмотрел на неё. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела куда-то в снег. Она говорила как человек, который смирился с чем-то плохим, а потом это вытащили на поверхность. Мне стало стыдно.

— Прости, — повторил я. — Я дурак.

— Ещё какой, — она подняла глаза. — Давай не будем про него.

— Всё равно прости.

— Проехали, Савельев.

Я поднял лопату и закончил обкапывать репер. Столбик стоял ровно. Мы двинулись дальше, и обошли оставшиеся реперы. Все четыре были в порядке. Мы так и молчали, Аня всё время что-то записывала в журнал.

Солнце начало медленно клониться к закату, когда мы закончили с обходом. Тогда из леса и появился первый волк.

Это был крупный, поджарый хищник, с седой шерстью на загривке и уже подзажившим шрамом на морде. От молотка. За ним, словно тени, проявились ещё двое. Потом ещё один, слева и ещё парочка справа. Они выходили из леса беззвучно, как призраки, и вставали полукольцом, перекрывая нам путь к лагерю.

Аня замерла. Я почувствовал, как она вцепилась в мой рукав.

— Андрей…

— О, ребятки пришли оживить наше свидание, — попытался отшутиться.

— Что делать? — девушка была явно не в настроении для шуток. Я определенно испортил атмосферу своими вопросами о бывшем. — И это не свидание, мы работаем.

— Не беги, главное. Стой за мной.

Я медленно, не делая резких движений, опустил лопату с плеча и перехватил её обеими руками. Волки прекрасно понимали, что мы не успеем отыскать укрытие и тем более сбежать.

— Ань, достань из моего рюкзака бересту и спички.

— Поняла.

Девушка быстро нашла все необходимое. Я выхватил топор. "Пчёлы начали что-то подозревать" и осторожно придвинулись ближе. Я воткнул лопату в снег и ударил по черенку топором сверху. Шум заставил волков отпрыгнуть назад, но что важнее всего, я смог вставить бересту в расколотый черенок. Не слишком надёжно, но сойдёт.

— Ань, у тебя в рюкзаке было что-то железное. Кружка?

— Да, кружка и миска.

— Доставай их и стучи кружкой по миске. Громко, часто, без остановки. Если в настроении, можешь ещё и покричать.

— Поняла, — серьёзно ответила Аня. Мои шутки сегодня не пользовались популярностью.

Береста занялась сразу и вспыхнула жёлтым, жадным пламенем. Я поднял импровизированный факел над головой левой рукой, в правой всё ещё сжимая топор. Огонь затанцевал на ветру, и волки попятились. Вожак замер, не сводя с меня глаз, но остальные уже отступали, рассредотачиваясь и расширяя полукруг.

— Давай! — крикнул я.

Аня ударила миской по кружке. Звук получился резкий и пронзительный, как трамвайный звонок. Девушка била безо всякого ритма, просто создавая максимально неприятную для звериного слуха какофонию.

Я пошёл вперёд, размахивая факелом. Волки расступились ровно настолько, чтобы не попасть под огонь. Они не убегали, а просто давали нам коридор. Вожак проводил меня взглядом, но не двинулся с места. Он знал, что факел скоро прогорит и теперь преграждал мне дорогу. Видя его смелость и остальные волки начали медленно подступать к нам.

Ненавижу обижать животных, но выбора мне серый не оставил. Я ткнул факелом в его сторону, и вожак, поднырнув под огонь, бросился мне в ноги. Мне пришлось встретить его ударом топора и оголодавший зверь отскочил в сторону. По его морде потекла свежая кровь.

— Давай ты не будешь продолжать? — предложил я, продвигаясь вперёд.

Не знаю, понял меня серый или нет, но смотрел волком.

— Аня, медленно отступаем к тропе. Спиной вперёд. Не прекращай бить.

Я слышал, как тяжело она дышит, но она не останавливалась. Мы шли спиной к лагерю, и я видел, как стая перестраивается. Волки не бросали добычу, а просто ждали.

До лагеря оставалось метров сто, когда из-за поворота вынырнули двое, Кравчук с ружьём и Жора с топором. Увидев нас, они замерли на секунду, оценивая ситуацию. Потом Кравчук вскинул ружьё, выстрелил.

Попал он или нет, шума уже было достаточно, чтобы волки чуть отступили. Но они не собирались отпускать добычу и провожали нас до самой кромки леса. И, скорее всего, остались ждать там.

Мы ввалились в лагерь, когда солнце уже начало опускаться. Кравчук шёл впереди, всё ещё сжимая ружьё. Жора замыкал, то и дело оглядываясь. Я шагал рядом с Аней. Она молчала, но руку мою, которую взяла там, у реперов, не отпускала.

У костра нас встретил Птицын. Он сидел явно напряжённый, но при виде нас захлопнул его и поднялся.

— Опять волки? — спросил он, глядя на мою расколотую лопату, с уже догоревшей берестой.

— Опять, — ответил я. — Жор, помнишь я одному молотком по башке засадил? Вот он как будто меня запомнил.

— Живучий, — хмыкнул Жора.

Аня наконец отпустила меня и села у костра, протянув руки к огню. Я пристроился рядом. Кравчук молча закинул ружьё на плечо и закурил.

— Значит усиливаем караул, — сказал он после паузы. — Жора, ты первый, с Савельевым. Потом я и Птицын. Завтра уже должны девчонки приехать и милиция. Сразу в госохотинспекцию напишем. Если волки продолжат в лесу дежурить, корчёвка опять откладывается.

— Понял, — ответил Жора. — Сделаем.

Ужинали мы молча. Агафья разогрела остатки каши с тушёнкой, разлила чай. Я поймал себя на том, что смотрю на Аню. Она сидела, закутавшись в одеяло, и молча пила чай.

Потом все начали расходиться.

Мы с Гогуадзе остались у костра, и Жора подбросил дров. Огонь загудел, выбрасывая в небо снопы искр. Привычно завыли волки, и я не удержался и показал в сторону леса кукиш.

— Упрямые какие, — сказал Жора.

— Они и не уйдут, пока мы здесь, — ответил я. — Волки умные, вожак и впрямь мог меня запомнить.

— Да не настолько же умные, — безо всякой уверенности протянул Гогуадзе.

Жора помолчал, глядя в огонь. Потом вдруг сказал:

— Я вот после армии сразу поехал на БАМ. Думал, наконец-то свобода. Дикий край, никаких тебе офицеров, никакого… — он махнул рукой. — А вместо этого, пни корчую, волков гоняю. Всё равно здесь лучше, чем там.

— Где «там»?

— Дома, — Жора усмехнулся.

Я молчал, давая ему нужное пространство. Прошло минут пять, прежде чем он продолжил:

— Отец хотел, чтобы я остался в армии. Сержантом там, или прапорщиком. Он то настоящий офицер.

— А ты чего хотел?

— Да чего угодно, кроме этого.

— Но чехол на поясе носишь.

Жора кивнул.

— Раньше с тобой как-то веселе было, — признался он. — Ты сейчас всем нравишься, такой спокойный, рассудительный. Раньше с тобой свободнее было.

— Свободы не существует, Жор, — сказал я. — Только избегание ответственности за свои поступки.

— Как у наших зеков, — кивнул Гогуадзе. — Мне… правда их жаль. Надеюсь, хоть с волками разминулись.

— Если волки здесь, то медведь ушёл, — я пожал плечами. — В обоих случаях, им сейчас не сладко.

— Давай лучше не про хищников, — усмехнулся Жора.

— Я как раз с тобой хотел немного… о личном поговорить, — признался я.

— О личном? Ну валяй.

— Вот представь, что ты… ну, давай так, — я постучал пальцами по колену, пытаясь сформулировать убедительную ложь так, чтобы не создавать новых лишних сплетен. — Предположим, у тебя есть сестра.

— Ты не говорил, что у тебя сестра есть, — прищурился Жора.

— Я и сказал, «предположим», — вздохнул я. — И вот, представим, что твоя сестра нравится человеку, старше её.

— Сильно?

— Ну прилично так. И ты понимаешь, что если мужик старше, он же все трюки знает. Понимает, что и как сказать, чтобы расположить девочку. И может этим воспользоваться. Но, с другой стороны, ты этого мужика тоже знаешь, и он… ну, честный парень, серьёзный. На уме у него ничего дурного нет. Ты бы что сделал?

— Так это не моё дело, — пожал плечами Гогуадзе. — Если сестра взрослая, то сама разберётся.

Да блин.

— А если, ну, тебе б было лет тридцать. Может даже сорок. Было бы правильнее от этой девушки отдалиться, чтобы голову ей не морочить?

Жора задумался.

— Я ж почём знаю, я о таких вещах, надеюсь, никогда задумываться не буду, — печально улыбнулся он через минуту. — Но вообще, мне кажется, это зависит от того, кем этот мужик в первую очередь является. Человеком или коммунистом.

— Что началось то? — рассмеялся я. — А коммунист не человек?

— Коммунисту нужно быть больше, чем человек, — печально вздохнул Жора. — Как вот отец мой.

Я кивнул. Мы снова замолчали, на этот раз минут на пять. Только после этого Жора продолжил:

— Человек он же имеет право на слабости. А если коммунист в первую голову, то с любой слабостью внутри себя должен безжалостно бороться. Старики наши это умели, я думаю. Но я бы точно так не смог.

— Но нужно хотя бы пытаться поступать правильно, по мере сил, да?

Жора не ответил. Он плотнее закутался в шинель и, видимо, провалился в собственные размышления о семье.

Мы просидели у костра ещё пару часов, прежде чем Гогуадзе стал клевать носом. Я растолкал его, поставил на костёр чайник, сам быстро сбегал на склад за банкой сгущёнки. Вскрыв банку, мы сперва с Жорой отправили в рот по ложке. Сладкое бодрит, особенно если оставить его во рту, чтобы сахар впитывался сразу через слизистую. Так быстрее попадёт в кровь.

Керосиновая лампа в лазарете погасла, Пётр наконец-то лёг спать. Свет остался только в вагончике с инструментами.

Я не придал этому значения сначала. Мало ли, Ваня учёт перепроверял или отчёты строчил. Но прошёл ещё час, мы успели выпить две или три кружки горячего сладкого чая, а свет так и не погас. Тогда я поднялся, поправил тулуп и сказал:

— Ты тут осилишь чуток без меня?

— К костру волки не сунутся, спать уже не хочется. А вот Птицыну нас сменять скоро, а он ещё не ложился.

Я кивнул.

— Может что-то случилось?

— Ты громко не стучи, вдруг просто с лампой уснул.

Я быстрым шагом направился к вагончику. Постучал в дверь костяшками. Дверь открылась спустя минуту, после того, как Ваня какое-то время провозился с крючком. Птицын наконец-то начал запираться.

— Вань, ты чего не спишь? — спросил я.

Ваня стоял на пороге, с растрёпанными волосами и покрасневшими глазами. Очки он держал в руке.

— Заходи, — сказал он тихо.

Я шагнул внутрь. В вагончике было холодно, Птицын явно экономил дрова. На столе лежала лупа, ножницы и плёнка из моего фотоаппарата «Смена-М».

— Что стряслось? — спросил я.

Птицын сел на табурет, постучал по столешнице пальцами.

— Я перепроверил плёнку.

— Зачем?

— Думал, как вырезать ненужный кадр и склеить.

Он протянул мне лупу, а сам развернул плёнку под лампой. Указал на один из кадров, где в объектив случайно попал зек.

— Я помню этот кадр, Вань.

— Да, и мы зря дальше не смотрели.

Он оттянул плёнку, и через минуту подсунул мне новый кадр. Жора и Пётр стоят возле склада, о чём-то говорят.

— Ну и что? — не понял я.

— Ты ж не помнишь ничего, — Птицын снова надел очки. — Они тогда бодались, кто за складом будет присматривать. Кто будет готовить, пока Гульнара не вернётся. Пётр с ней дружил, а Жора пролез. Он как ты, наглый, не обижайся только.

— Что ты имеешь в виду?

— Им обоим очень была нужна эта должность на кухне. Они почти разругались вдрызг, но потом… сразу после того, как Петра придавило, споры поутихли.

— Тот, кто работает на кухне, может незаметно подкармливать зеков.

— Я никого не обвиняю.

— Может они просто поговорить захотели, выяснить всё по-мужски, — предположил я, вглядываясь в плёнку. — Но спасибо. Есть ещё что-то интересное?

— Есть. У нас напильник пропал, давно ещё. Я проверил, он в документах есть, но я уже и забыл когда его видел в последний раз. Если всё совсем плохо, кто-то мог в учёт его вписывать за меня.

— Спасибо, Вань.

Я вздохнул. Получалось, у нас два подозреваемых.

— Атас! — вдруг заорал Жора. Мы с Птицыным переглянулись и я пулей вылетел из вагончика.

Оголодавшие волки медленно приближались к костру.

Огонь, который мы оставили ярким и живым, теперь едва теплился, присыпанный снегом. Жора стоял у костра, выставив перед собой топор, и медленно отступал к стене лазарета. А перед ним, метрах в десяти, рассыпавшись полукольцом, стояли волки.

Вожак, с запёкшейся кровью на морде, узнал меня и зарычал.

— Жор, огонь! — крикнул я, пытаясь найти взглядом хоть какое-то оружие.

— Он почти погас! Я задремал всё-таки, — признался Гогуадзе.

— Раздувай! Всё, что есть, кидай в костёр!

Птицын вылетел следом за мной и замер на секунду, увидев стаю. Через мгновение он пришёл в себя и уже нёс из инструменталки охапку каких-то бумаг и тряпок швырял их в костёр. Огонь вспыхнул с новой силой, выбрасывая в ночное небо снопы искр.

Из своего вагончика выскочил Кравчук. В одной руке он ружьё, в другой факел. Он подбежал ближе, передал факел мне.

— Не стреляйте пока! — крикнул я. — Их слишком много!

Волки двинулись вперёд, сжимая кольцо. Вожак смотрел на меня, и в его жёлтых глазах не было страха. Только голод и злоба.

— Мужики, все к костру! Спиной к спине!

— Что-то не так, — покачал головой Кравчук. — Не понимаю, они должны бояться людей. В лесу всё равно добычи больше.

— Медведь их гонит, — услышал я тихий голос за своей спиной.

Пётр выбрался из лазарета, опираясь на костыль и медленно шёл к нам.

— Сиди в лазарете! — рявкнул Кравчук. — С твоим сердцем, ещё и на волков!

— Не боись, Львович, — Пётр обмотал руку тряпицей, вытащил из костра горящее поленце и ловко запустил им в вожака.

Волк с рыком отскочил в сторону. Поленцо плюхнулось в снег и зашипело, но погасло не сразу.

Мы стояли спиной к спине, выставив перед собой факелы и топоры. Волки кружили вокруг нас, но не нападали. Кравчук пересчитал патроны, выматерился так, что я не понял ни слова, а потом всё-таки прицелился в вожака.

— Петь, если я самого большого сниму, они отстанут? — А шут его знает, — Пётр уже соорудил себе факел. — Много патронов то осталось? — На всю стаю не хватит. — Значит и терять нам нечего, — пожал плечами я. — Николай Львович, вы хорошо стреляете?

— Вот сейчас и проверим. Кравчук выстрелил. Пуля пронеслась в добром метре от вожака. Стая начала сужать кольцо.

Глава 17

Вожак даже не дёрнулся. Пуля ушла в снег, взметнув белую пыль. Зверь только мотнул головой, стряхивая ошмётки льда с уха, и снова уставился на нас жёлтыми немигающими глазами.

— Чёрт, — выдохнул Кравчук, перезаряжая ружьё.

Волки начали медленно и плавно кружить вокруг костра. Полукруг вытягивался, превращаясь в кольцо. Я насчитал семь теней за пределами небольшого островка света. В Анином вагончике, куда временно перевезли и Агафью, зажглась керосиновая лампа.

— Они нас прощупывают, — сказал я негромко. — Ждут, когда кто-то дрогнет.

Отвечать на это предположение никто не собирался. Кравчук снова прицелился. Вожак замер, глядя прямо на дуло.

— Дайте-ка я, — вдруг сказал Жора. — Николай Львович, дайте ружьё, я ж настреленный ещё с армии. Уложу его мигом.

Кравчук дёрнулся, повёл плечами, всё ещё целясь. Техника у него и впрямь была неважнецкая. В неровном свете костра казалось, что ствол ружья едва заметно дрожит, но я не приглядывался. Могли просто тени неудачно падать.

— Не стоит, Николай Львович, — сказал я тихо, но твёрдо.

Жора резко обернулся ко мне. По его лицу пробежала сперва досада с обидой, потом и злоба.

— Ты чего, Андрюха? Я стрелял в армии, говорю же!

— Дело не в стрельбе, — перебил я. — Ружьё остаётся у Николая Львовича.

— Почему? — Жора не отводил взгляда. — Ты мне не доверяешь?

Честность, это лучшее, что у меня было.

— Дело не в стрельбе, — повторил я. — И не в доверии. Ружьё должно оставаться у комсорга, это вопрос порядка и принципа.

Гогуадзе сжал челюсти. Я видел, как заходили желваки. Он кивнул и снова развернулся к волкам. Кравчук перевёл дух, прижал приклад к плечу плотнее. Дрожь в руках, даже если она и была, утихла.

— Я сейчас, — сказал он. — Я его достану.

Волки сужали круг. Теперь до ближайшего было метров шесть, не больше. Кравчук всё целился, а вожак всё двигался, ни на мгновение не задерживаясь на одном месте.

— Жердь подайте кто-нибудь, у кого руки свободны, — сказал я, оглядываясь. У края кострища валялась почти полутораметровая жердь, толщиной в руку. Понятия не имею, что ей делали, может для стирки использовали. Чтобы бельё из горячей воды вынимать.

Птицын чуть вылез вперёд, волки зарычали и шагнули вперёд. Горящая головешка полетела в ближайшего, стукнула его по морде. Пётр рассмеялся, будто это была какая-то забава. Но волки отпрянули и Птицын ухватил жердь и передал мне.

— Спасибо! — я подхватил жердь, и топором начал быстро обтёсывать один конец, делая подобие наконечника.

Я намотал на заострённый конец бересту из своего рюкзака, быстро обвязал бечёвкой и сунул в костёр. Береста занялась сразу и прогорит она тоже быстро, но я и не собирался использовать жердь как факел.

— Иди сюда, серый, разговор есть! — крикнул я, выступая вперёд, к вожаку.

Вожак склонил голову набок, принюхиваясь к дыму. Он остановился на мгновение, посмотрел на меня и двинулся прямо ко мне. Шансы на то, что я смогу как индейский охотник поразить цель таким образом, стремились к нулю, но, зверь перестал кружить. Я размахнулся и метнул копьё.

Оно предсказуемо просвистело в воздухе, оставляя огненный след. Вожак отдёрнулся и копьё воткнулось в снег в метре от него. Пламя зашипело, бросая на волка последние отблески света.

Тогда позади меня грохнул выстрел, Кравчук наконец нажал на спуск. Вожак взвизгнул по-щенячьи, пуля вошла ему в левое плечо. Он дёрнулся, упал на снег, но тут же вскочил и захромал, волоча переднюю лапу. Кровь капала на белый наст, оставляя чёрные пятна.

— Спасибо, — бросил мне комсорг, снова заряжая ружьё.

— Боюсь, нам это не слишком помогло.

Стая замерла. Вожак поднял морду, посмотрел на нас. Я надеялся, что он убежит в лес. Но волк только завыл, и остался сидеть метрах в семи от костра. Остальные волки сдвинулись ещё на пол шага к нам.

— Почему они не убегают? — спросил Птицын шёпотом.

— Вожак ранен, но не убит, — ответил Пётр. — Пока он жив, стая его слушается. А он хочет нас сожрать.

— Во мне крепнут подозрения, что он на молоток обиделся, — вздохнул я. — Или на топор.

— Да сказки это, — Жора перекинул топор из одной руки в другую. — Как бы зверь тебя запомнил.

— У волков хорошая память на лица, — сказал Пётр, вынимая из костра новую головешку. — Человека он может запомнить, а если тот его ранил, то уже не оставит. Ты для него опасен.

Головешка пролетела в паре сантиметров от головы одного из волков и плюхнулась в снег.

— Петь, тебе бы лежать, — покачал головой Кравчук. Ружьё снова было заряжено, но теперь вожак старался держаться подальше от огня. Комсорг не решался стрелять в темноту.

— Толку лежать, если всё равно помрём, — усмехнулся Урманов. — Давайте так. Я сейчас пойду к ним с факелом, а вы бегите к лазарету. Дверь за мной захлопнете. Я вас прикрою.

— Ты спятил? — спросил Жора.

— Они меня сожрут, а вы запрётесь и дождётесь утра. Глядишь, волки уйдут, когда наедятся. А я уже своё отжил.

— Я понял, у нас недостаток черепно-мозговых травм на квадратный метр, — сказал я тихо. — Пётр хочет, чтобы мы его по башке стукнули, чтобы чушь не молол.

Пётр покачал головой.

— Патронов на всех не хватит, я всё равно с сердцем и ногой…

Это был самый дрянной тип суицидального героизма, с которым я сталкивался. Существует тонкая грань между альтруистичным суицидом, когда нет времени искать другие варианты и жизни товарищей в опасности. Закрыть собой амбразуру, прыгнуть на гранату. А есть желание умереть, и опасная ситуация вдруг открывает якобы достойную возможность.

— Пётр, — сказал Кравчук. — Ты нужен нам живым, с твоим опытом в тайге. Даже не помышляй. До утра мы их точно удержим.

Я не знаю, верил ли комсорг в свои же слова, но они помогли. Пётр мрачно кивнул.

— Опытом, — повторил он тише. — Толку с этого опыта, Михася не сберёг, медведя и волков к лагерю подпустил.

— Так сиди и вспоминай, как их отпугнуть, — сказал я, подыскивая что-то, что можно метнуть. Увы, подходящих жердей рядом не было. Бросать в волков простой топор было бы слишком самонадеяно с моей стороны.

Волки просто легли на снег, положив морды на лапы, и замерли. Может быть устали ходить кругами, может быть всё-таки беспокоились за своего вожака. Кравчук прицелился.

— Шесть патронов осталось, — сказал Кравчук.

— Не нужно их злить, — Пётр кивнул в сторону леса. — Они решили ждать, а не нападать. И хорошо, может к утру надоест.

— А если нет?

— Если бы я знал, — Пётр пожал плечами.

— По одному можно отдыхать, — сказал я. — Пётр, ты первый. Присядь у костра, потом Николай Львович.

Урманов не стал спорить. Он уселся на лавку, вытянул больную ногу. Достал папиросу из кармана и закурил. Волки глядели на нас холодно, надеясь, что кто-то из нас отступится или побежит, или просто выйдет за пределы света костра.

Тот уже начинал прогорать, и Птицын стал подбрасывать дрова. Последние, что были под рукой. Путь, что к складу, что к вагончику с инструментами был теперь отрезан.

Я позволил себе подойти к нему и взял его за запястье, чтобы проверить пульс. Он был до странного ровным, хотя адреналин просто обязан был сыграть с Петром очередную злую шутку. Может быть мужчина и впрямь совсем не боялся смерти.

— Не накручивай себя, — сказал я негромко. — Никто тебя в том, что случилось, и с Михасем и с волками, не винит. Да никому бы и в голову такое не пришло!

— А зря, — усмехнулся он. — Сколько разговоров то было. Урманов эвенк, Урманов тайгу знает. Дознался.

— Да чёрт его знает, — я пожал плечами. — Без тебя могло быть и хуже.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом покачал головой, но ничего не ответил.

Мы сменили Петра на лавочке через полчаса. Ещё через полчаса, место Кравчука занял Птицын. У меня уже начинали затекать ноги. Время шло, волки нас словно убаюкивали своим спокойным наблюдением. Когда пришла очередь отдохнуть Жоры, я уже чётко видел, как расшатаны нервы у каждого.

Птицын без конца барабанил, сперва по лавке, потом и по своей штанине пальцами. Ружье дважды почти выскальзывало из вспотевших ладоней Кравчука. Пётр потянулся за новой папиросой, но я злобно на него поглядел и только сказал:

— Сосуды пожалей, сердечник. Мы тебе и первую зря разрешили выкурить.

Урманов кивнул, слава Богу обошлось без споров.

Время тянулось словно патока, но в какой-то момент небо начало светлеть. Волки не шевелились. Потом и первые лучи солнца стали пробиваться через кедрач.

— Атас, — выдохнул вдруг Жора.

Волки поднимались на лапы, вожак вышел чуть вперёд. Прихрамывая, но вполне целенаправленно.

— Николай Львович, не спешите. Цельтесь в голову.

Кравчук поднял ружьё. И в этот момент, с той стороны, где начиналась разбитая, заметённая дорога к Ургалу, донёсся звук. Низкий, натужный рёв мотора. Кто-то ехал. По такой-то дороге. В такой-то час.

Волки замерли. Вожак поднял морду, принюхиваясь.

— Оля с Гульнарой, — выдохнул Кравчук. — Они вернулись, спешили к нам! Ещё до рассвета поехали, дурные.

— Они не знают про волков, — сказал Пётр, и голос его сорвался.

Я смотрел, как вожак медленно поворачивает голову в сторону дороги. Как остальные волки начинают переступать с лапы на лапу, будто решая, остаться им здесь или идти на новый звук. Из-за деревьев пробился слабый свет фар.

— Они нападут на машину, — сказал Птицын. — Как только девчонки вылезут, они их разорвут.

Гульнара вела машину, рискуя застрять в сугробах, но не останавливалась. Она спешила к нам.

— Гульнара не вылезет, — возразил Кравчук. — Она умная.

— Если в кузове Михась, то волки туда запрыгнут, и ему конец, — покачал головой Жора.

Повисла тишина. Я посмотрел на Петра.

— Давай, таёжный человек. Как выбить стаю? Не отпугнуть, а выбить. Чтобы они ушли надолго и не вернулись.

Урманов помолчал, глядя на волков. Пока впереди шли двое, остальные скорее пятились, не сводя с нас жёлтых глаз.

— Вожака прикончим, и стая выберет нового. А новый захочет доказать, что он сильнее, и может напасть сразу.

— А если не вожака?

— Если убрать второго… того, кто идёт сразу за вожаком, командует, когда старый отходит… — Пётр показал рукой. — Вон, видите? Вожак хромой, первый пошёл на шум. А рядом с ним, справа, крупный, с рыжиной на загривке. Он всех подгоняет, остальные на него оглядываются. Это… как сказать то, второй у них.

— Бета? — сообразил я.

— Ну пускай будет «бета». Если его выбить, стая может и испугаться. Вожак ранен, он не успеет порядок навести.

Я обернулся к Кравчуку.

— Николай Львович, готовы снова шмальнуть? — улыбнулся я.

— Допустим.

— Отлично. Надо, чтобы мы все по команде начали. С факелами, с криком, с шумом, пойдём на стаю. Ваня, лопату возьми, лупи по всему, что гремит. Жора, топор наготове, прикрываешь Кравчука. Пётр, ты с нами?

— Куда я денусь, — он вытащил из костра длинную головешку.

— А ты, Андрюх? — спросил Жора. — Ты что, геройствовать вздумал?

— Да нет, ты что, генацвале, — я подмигнул грузину. — Так, побалуюсь.

И тут, из-за поворота, вынырнули фары. Гульнара всё-таки включила свет, когда поняла, что близко. ЗИЛ ревел, переваливаясь на ухабах. Именно то, что нужно.

— Ну что, товарищи, вперёд! — крикнул Кравчук.

Мы двинулись вперёд, создавая вокруг себя невообразимую какофонию из стуков и криков. Те волки, что оставались за нами присматривать, неуверенно попятились к вожаку. Пётр размахнулся и бросил головёшкой в ту сторону. Пламя всего на мгновение осветило спины двух больших волков, но этого было достаточно.

Кравчук выстрелил. Вожак дёрнулся, пуля вошла ему в голову чуть выше левого глаза. Он рухнул в снег, даже не взвизгнув. Я побежал вперёд, мимо озлобленных серых морд.

Стая на мгновение замерла. Мужики орали как сумасшедшие, в какой-то момент каждый перешёл на свой родной язык, отчего нестройный рёв голосов стал совсем уж безумным и хаотичным. Волки, став невольными свидетелями вавилонского столпотворения, рычали и пятились, скаля зубы и ожидая действий от беты. Но я уже был рядом.

Зверь рванул точно на меня, предсказание Петра оказалось правдивым. Бете нужно было закрепить статус. Я рубанул топором наотмашь, вкладывая в удар вес всего тела. Лезвие вошло в череп между ушами и волк упал. Я попытался вырвать топор, но он застрял прочно.

Стая взвыла. Это был тоскливый, растерянный вой, от которого у меня сердце сжалось. Волки метнулись к убитым, двое или трое чуть было не проскочили в полуметре от меня. Обнюхали тела, снова завыли и отпрянули. А потом побежали.

Я стоял, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя.

Спустя несколько минут, меня осветил свет фар. Зялёна затормозила не сразу, только поровнявшись с тушей поверженного волка.

— Что у вас тут происходит, кто стрелял?! — закричала Гульнара из машины.

— Уже никто, — улыбнулся я и махнул рукой. — Но вы лучше ближе к лагерю подъезжайте, на всякий случай.

Гульнара завела Зялёну в лагерь, аккуратно объехав костёр. Агафья и Аня вышли из своего вагончика. Девушка держала в руках керосиновую лампу, бабуля шла следом. Мужики столпились вокруг ЗИЛа, переводя дыхание и приходя в себя после встречи с волками.

— Михась с вами? — первым делом спросил Кравчук, когда Ольга и Гульнара вылезли из машины.

— Да ты что, дурной? — рассмеялась повариха. — У него же голова, кто его отпустит! Еще неделю точно будет в больничке лежать.

— Зря, получается, геройствовали, — хмыкнул Жора.

— Да что случилось то? — не выдержала Ольга. — И чего мы у костра встали, пойдёмте в тепло скорее, холодно.

— Мы так в дороге натерпелись! — добавила Гульнара, кутаясь в платок. — У Зялёны окошки сломались, представляете, не закрывались никак. Всю дорогу с открытыми окнами проехали.

— Получается, не зря, — подмигнул я Жоре.

Гогуадзе кивнул, видимо, тоже представив, как волк вытаскивает упирающуюся девушку через окно.

— Ладно, давайте в лазарет, там хорошо нагрето, — скомандовал Кравчук и первым пошёл к вагончику. Девушки кивнули и последовали за ним. Жора уже хотел было подхватить Петра под руку, но я остановил его.

— Вань, помоги Пете дойти, а мы с Жорой на склад пока. Девчонки то голодные с дороги.

Птицын поправил очки, кивнул и позволил Петру о себя опереться. Казалось, силы наконец-то покинули Урманова и он вспомнил о том, в каком дрянном состоянии находится.

— Попроси Олю сразу ему пульс проверить, — сказал я и мы с Жорой направились в сторону склада.

— Не боишься, что волки вернутся? — спросил Гогуадзе.

— Не-а, Пётр прав. Вожак пригнал их на смерть, они уйдут туда, где попроще.

— Так, а что мы хотим взять? — мы как раз подошли к складу.

— Не знаю, ты ж на кухне хозяйничаешь без Гульнары, — я пожал плечами. — Не расстроен, что она вернулась?

— Скажешь тоже, — Гогуадзе повернулся ко мне, расплылся в улыбке и поднёс сложенные три пальца ко рту. — Такая женщина, вах, а как готовит! Персик!

Он снова вернул себе картинный грузинский акцент и подмигнул мне.

— Я думал тебе нравится готовить, — беззаботно бросил я. — Ну хотя, сейчас на делянке мужики всё равно будут нужнее.

— Вот-вот. Я на кухне хозяйничаю только, когда Гульнары нет. Может тушенки набрать? Мясо всегда полезно, три банки возьмём. Две пусть съедят сейчас, третью на ужин.

— Разумно, — я прошёл вглубь склада. — После БАМа надо будет к тебе в гости приехать, люблю твою стряпню всё-таки.

— Ой, не умасливай, — рассмеялся Жора. — Четвёртую банку тебе не дам, всё под учёт.

Я замолчал. Дальнейшие расспросы могли только вызвать ненужные подозрения. Я прошёлся по складу, остановился возле одного из ящиков, присел, достал «жучок» из кармана.

— Да не там ищешь, я этот склад как свои пять пальцев уже знаю.

Жора подошёл к другому ящику, быстро вытащил оттуда три банки тушёнки.

— Крупу лучше найди, можно гречки сготовить.

— Овощей нет?

— Ну если Гульнара не привезла, то вряд ли они буран пережили, — с грустью произнёс Жора.

— Как думаешь, ей сколько будет нужно времени, чтобы в себя прийти с дороги? — спросил я. — Если на завтра Петра отрядить готовить, может и ему поможет скорее на ноги встать?

Жора промолчал. Я посмотрел на него, он качнул головой.

— Тут уж как Ольга скажет.

— Думаешь, не справится?

— Шут его знает, Андрюх. Вроде хорошо готовил раньше, — нехотя признался Жора. Я кивнул. — Ладно, гречку я сам нашёл. Пойдём уже, а то нас скоро хватятся.

— Да, ты прав.

Мы пошли в сторону лазарета. К сожалению, я уже понял, кто огрел меня по голове и всё, что мне оставалось, это задать один последний вопрос, чтобы вывести моего убийцу на чистую воду.