Баллада Аркадии: первая встреча

Часть I: Долгий путь

1

— Давай пошевеливайся! Из-за одного тебя мы будем прекращать все представление!

Громкий сухой голос разбудил его. Солнце уже вовсю сияло через густые ветви старых деревьев, освещая городскую площадь славного города Брайервуда. Где-то вдалеке слышалось тихое пение птиц и журчание воды в ручье. Он протер лицо и медленно открыл глаза, уставившись в потолок шатра. На секунду ему показалось, что наступила настоящая жизнь, полная приключений. Но нет. Все по-старому. Птицы затихли, вода остановилась, а им на смену ворвались крики толпы с улицы.

— Ты глухой?! Я сказал живо подымайся! — голос снова окрикнул его.

Значит это был всего лишь сон. Пора смирится с этим. Наконец он встал с жёсткой деревянной скамьи и подошёл к ведру с водой. Она была мутной, но в ней все равно отражалось его лицо: усталое, худощавое с белыми растрёпанными волосами и слегка фиалковыми глазами.

Он зачерпнул немного воды в ладони и умыл лицо. Воняло тиной и гнилью.

— Пора! Сейчас твой выход!

И снова голос. Он слышал его каждое утро. Но со временем к такому привыкаешь. Не став долго мешать, он быстро накинул на голову черно-фиолетовый колпак с бубенчиками и подошёл к шторам, чтобы выслушать речь.

— А сейчас перед вами появится самый ловкий артист всех времён! Встречайте! Эдвин!

Крики толпы и хлопков усилились. Это был знак. Он тут же выскочил на сцену, моментально натянув улыбку на свое уставшее лицо. Солнечный свет, вместе с отражениями от листьев нанес ему точный удар прямо глазам, заставив на секунду зажмуриться.

— Лови! — кто-то крикнул слева, и тут же в его сторону бросили здоровенную секиру, — Покажи что умеешь!

Эдвин вытянулся и выставил руку вперёд, подавая знак. Представление началось…

Каждый день, уже несколько месяцев подряд день начинался именно так как сейчас. Крики, тяжёлый подъем и потеха глупой публике. Эдвин был артистом в передвижном цирке, который в этот раз остановился в Брайервуде: юго-восточном городе Королевских земель. Он уже успел побывать во всех крупных деревнях этих мест, но дальше лесов так и не выходил. Все эти представления для него — словно клетка, из которой невозможно вырваться.

Его номер был окончен и он вновь вернулся в шатер, закрыв глаза. Ложная улыбка сползла с его лица на весь оставшийся день. Он был слишком измотан, но спать больше нельзя. Хозяин будет ругаться. Ещё раз выдержать партию ударов кнутом было невозможно. Кстати о хозяине. Он как раз вернулся с таверны. Бородатый, круглый, с большой сумкой на поясе где звенели серебряные монеты. Он посмотрел на Эдвина с презрением.

— Ну что, салага? — спросил тот с усмешкой, закручивая усы, — Надеюсь сегодня все прошло успешно?

— К счастью да, — хрипло ответил артист, не переставая потирать глаза.

— Вот и славно. Можешь не пугаться, у меня сегодня хорошее настроение, — он тяжело перевалился с ноги на ногу и с грохотом уселся на стул, — Как закончится представление, жду тебя. Нужно дать тебе часть гонорара.

Такая щедрость. Эдвин каждый день сталкивался с побоями и унижениями, во время жизни в этом цирке. Хозяин постоянно срывался на нем, когда хоть что-то начинало идти не по плану. Но сегодня был какой-то особенный день.

— Могу ли я намного вздремнуть? — все также тихо спросил Эдвин.

— Можешь, можешь.

Эту возможность нельзя было упускать. Внутри Эдвина появилась капля энергии и надежды. Он слегка поклонился и вернулся к скамье. Впервые за долгое время он наконец-то может как следует отоспаться. До окончания концерта ещё несколько часов, а вокруг все стихло.

Но вдруг резкий и холодный поток воды попал ему на лицо. Эдвин моментально вскочил осматриваясь по сторонам. Вокруг уже были сумерки, в перед ним стоял хозяин. Но его шатало.

— А-а-а! Спишь, бездельник?!

Слова из его рта заплетались, вырывались быстрее чем он думал. Снова выпил.

— Я тебе что сказал сделать? А ты не пришел! Ну и хер с тобой, выродок! Мне больше досталось.

— Значит, я не смогу получить часть гонорара? — спросил Эдвин с лёгкостью, его разум был наконец то чист и спокоен.

— Н-нет! А за то что спал — неделю будешь драить конюшни! Я недавно подписал контракт с графом Брайервуда. Мы останемся тут надолго…

Только не это. Остаться в крупном городе означало смерть для Эдвина. Хозяин без устали будет напиваться, как свинья, ходить по девкам, а своими приказами рано или поздно убьет его.

— А теперь бери деньги и бе-е-гом на рынок. Нам нужно купить провизии.

Он мерзко отрыгнул и швырнул на землю небольшой мешочек. Эдвин не стал долго думать. Поднял его и мигом выбежал на улицу. Ему нужно было несколько минут, чтобы обдумать все произошедшее. Ещё с утра все было иначе, а теперь — все вернулось на круги своя.

Эдвин устало передвигал ноги, волочась в сторону рынка, но вдруг в городе началась какая-то шумиха: у северных ворот, кого-то встречали. Любопытство артиста заставило его ослушаться приказа и пойти посмотреть на происходящее. В город вошли несколько всадников на лютоволках, держа в руках огромные флаги. В этих краях такие всадники были большой редкостью. Эдвин слышал о таком, что после смерти Гарида, бывшего императора всего Запределья, в этих землях решили поселиться другие люди, создавая гильдии, захватывая владения…

Всадники быстро промчались мимо удивленного артиста, а он все никак не мог оторвать от них взгляд. Как только последний из них скрылся из вида, умчавшись к другим воротам, Эдвин сильно задумался. Он машинально двигался в сторону рынка, но его не покидало чувство, что его жизнь идёт совсем не так.

Пришла пора что-то менять. Но как это сделать? Говорить с хозяином бесполезно, он и слушать не станет, так ещё и выпорет. В этот момент он посмотрел на мешок с серебром, который тот ему швырнул. Сердце забилось быстрее и сильнее, он сжал руку в кулак и развернулся обратно в сторону шатра.

Хозяин в полусонном состоянии сидел в своем кресле. В его руках была старая грязная бутылка самогона, а возле ног лежал кинжал. Он услышал как к нему кто-то зашел.

— Кто-о? — вытянул тот медленно, — Эдвин? Где провизия?

Он ничего не ответил. Лишь с презрением посмотрел в его жирное лицо, а затем взял возле скамьи секиру, с которой сегодня выступал.

— Э-э?! Я тебя спрашиваю! Стой! Ты что делаешь?!

В следующую секунду его слова оборвались. Бутылка выпала из руки на землю, а затем и его голова. Он не успел позвать на помощь, крикнуть и даже пискнуть что-либо. Без малейших угрызений совести Эдвин развернулся к выходу из шатра, вытирая темную кровь с лезвия.

2

Тихо, почти бесшумно, Эдвин покинул шатер и устремился к повозке, где вся его группа перевозила припасы, снаряжения. Сейчас там почти ничего не осталось, другие артисты да и сами хозяева цирка уже давно растащили все самое ценное, но здесь осталось парочка неплохих предметов. Эдвин накинул на спину плетёную большую корзину, в которой лежали муляжи драгоценных яиц. Их группа использовала в качестве хранения мелких вещей, а также для фокусов и представлений. Но здесь его больше ничего не удерживало, а друзей в этом цирке — он никогда не имел. Пора уходить. Нужно было покинуть Брайервуд прежде, чем местная стража обнаружит холодный, воняющий труп хозяина. Ворота были ещё открыты, солнечные лучи пробивались через густые листья вековых деревьев. Эдвин быстрым шагом, не смотря никому в глаза, двигался к выходу из города. Теперь он обдумывал что будет дальше. Впервые в жизни он может принять решение самостоятельно, ему никто не будет указывать. Чувство такой свободы опьяняло и одновременно пугало его.

Вскоре Эдвин вышел за пределы города, осмотрелся по сторонам и как можно быстрее начал бежать все дальше и дальше от стен Брайервуда. Рядом с ним мелькали деревья, овраги и бесконечный лес. Он начал вспоминать, что по дороге сюда они проезжали мимо большого озера, оно должно быть западнее. Эдвин размахивал секирой, рубил ветки и мелкие кустарники перед собой, стремясь к новой жизни. Наконец деревья стали редеть, а солнце ушло за горизонт, сменившись сумерками. Он увидел озеро из-за ярких отблесков последних лучей уходящего дня. Силы снова наполнили его тело, он выбежал к берегу, скинул с себя одежду и со всего размаха окунулся в холодную чистую воду. Это незабываемое чувство… Свобода… Как мальчишка, он начал плескаться и нырять, наслаждался каждым мгновением и только когда стало холодать, он выбрался на берег. Сумерки сменились темнотой, на небе зажглись звёзды.

Как только радость в нем поутихла, Эдвин стал решать следующий шаг: вернуться в город можно лишь через пару дней, пока ситуация полностью не исчерпает себя, провизии, да и скакуна у него нету, а путешествовать пешим через все эти леса — дело гиблое. Он почесал свою шею и все-таки решился на заре вернутся в город, а затем как можно скорее бежать в Запределье.

Это было такое место где законы не имели никакого смысла, сплошная анархия. В этих землях сосуществовали одиночки, группы и целые гильдии, представителей которых бежавший артист видел в городе.

— Я буду сам управлять своей судьбой! — твердо заявил он, ударив кулаком по рыхлому песку.

Осталось только прождать до утра.

3

Со вчерашнего вечера Эдвин вымыл в воде свой костюм, убрав с него грязь, пыль и остатки крови. Пурпурный цвет его наряда стал гораздо ярче и светлее, и теперь не вызывал особых подозрений. На его счастье, этой ночью было не столь холодно и спалось нормально, а значит теперь можно снова отправиться в дорогу.

После третьего крика петухов, Эдвин вернулся в Брайервуд, но ступал по городу с осторожностью. Как и следовало ожидать, шатра уже не было. Значит труп уже обнаружили, а вот что было дальше — не известно. Стали ли разбираться в этом деле или быстро спрятали, без выяснения. В любом случае на душе артиста стало легче от понимания, что в ближайшее время его никто не станет преследовать. Он вытащил из корзины мешок монет, которые ему давал хозяин, и слегка позвенев зашёл на рынок. Чего здесь только не было! Множество лавок ремесленников, поваров, чародеев и каждый из них восхвалял свои товары. Первым делом Эдвин заскочил к конюшему: верный скакун — лучший друг в этих местах. Он присмотрел неплохую кобылу, но ценник ему вломили чуть больше половины всех его средств. Он понимал, что по нынешним меркам ему не удастся получить все так просто и даже за самые простые вещи придется поработать. После покупки кобылы нужно было закупить еды. Он помнил старую поговорку: «Армия маршируют на животе», а двигаться в путь без еды гарантировало ему голодную смерть.

Рынок Брайервуда пах гнилой соломой и жженым сахаром. Эдвин шел сквозь толпу. Лица сливались в серую массу. Он сделал первый круг, изучая цены. Второй — присматриваясь к страже у ворот. Торговцы кричали, надрывая глотки. Эдвин игнорировал зазывал. Его интересовала только лавка на углу, где пахло вяленым мясом.

— Четыре полоски оленины. И тугую лепешку, — сказал он.

Продавец кивнул. Монеты сухо звякнули о прилавок. Эдвин убрал сверток в заплечный мешок. Проверил ремни. Кожа была старой, но крепкой.

Он не оглядывался. Городские стены остались позади, превращаясь в зубчатую тень на горизонте. Впереди лежали Королевские земли. Высокая трава колыхалась под порывами холодного ветра. Дорога уходила в холмы, прячась в тумане.

Эдвину не хватало напарника. Одиночество в пути — это свобода, но в бою это приговор. Он всматривался в лица прохожих, надеясь увидеть знакомый блеск стали в глазах или уверенную хватку на эфесе. Ему нужен был кто-то надежный. Кто-то, кто не дрогнет, когда небо сменит цвет. Цель была ясна: Запределье. Место, где реальность истончается, а законы королей теряют силу. Только там можно было найти настоящую Гильдию. Не сборище наемников за медяк, а тех, кто хранит древние секреты и истинную мощь. Эдвин понимал риск. В Запределье не ходят поодиночке. Нужен был человек, готовый делить хлеб и сталь. Кто-то, чья спина станет его щитом.

Он сжал лямку корзины. Лагерный огонь сегодня будет греть только одного, но Королевские земли вели на север. А на севере всегда находились те, кому нечего терять. Эдвин верил: его союзник уже где-то впереди, на этой же пыльной дороге.

Артист поправил секиру на спине. Путь будет долгим. Приключения обычно начинались именно так: с голодного желудка и долгого шага в неизвестность.

4

Эдвин взобрался в седло, и старая кожа отозвалась глухим скрипом, нарушившим вязкую тишину спящего Брайервуда. Конь тронулся нехотя, мерно цокая копытами по остывающим камням тракта, пока городские огни не превратились в едва различимые искры за густой стеной леса. Ночные дороги Королевских земель казались бесконечными, зажатыми между исполинскими соснами, чьи кривые ветви переплетались высоко над головой, закрывая бледный диск луны. Его мысли, прежде сосредоточенные на поиске Гильдии, теперь путались и возвращались к тревожным слухам, шепотом передававшимся в тавернах. Перед глазами то и дело всплывали образы всадников на лютоволках — свирепых тварях из северных пустошей, чьи клыки были длиннее кинжалов, а взгляд горел холодным разумом. Если эти наездники действительно пересекли границу Запределья, то привычный мир Эдвина доживал последние спокойные дни, и потребность в верном соратнике становилась не просто желанием, а вопросом выживания.

Тропа становилась всё уже, петляя меж обнаженных корней и замшелых валунов, пока лес не расступился, обнажая подножие крутого серого утеса. Там, в самом основании скалы, чернел неровный зев пещеры, из глубины которой пробивалось странное, едва уловимое свечение. Это не был жаркий оранжевый свет факела или костра: из недр земли исходило ровное, молочно-белое мерцание, пульсирующее в такт какому-то невидимому сердцу. Эдвин натянул поводья, заставив коня остановиться. Лошадь тревожно тряхнула ушами и шумно выдохнула, чуя нечто, не принадлежащее этому лесу. Тишина здесь стала абсолютной — исчез даже стрекот ночных насекомых. Эдвин медленно сошел на землю, не снимая ладони с рукояти секиры, и направился к источнику света, чувствуя, как внутри него любопытство вступает в схватку с инстинктом самосохранения.

Он продвигался вглубь, стараясь ступать лишь на мягкий мох, покрывавший влажные камни. Коридор сужался, заставляя его пригибать голову, а бледное свечение впереди становилось отчетливее, приобретая болезненный, синеватый оттенок. Из глубины пещеры донеслось глухое бормотание, прерываемое резким хохотом.

— Кого еще занесло в эту дыру? — прошептал Эдвин, прижимаясь плечом к холодной стене. — Для разбойников здесь слишком чисто, для паломников — слишком жутко. Неужели те самые, о ком пели в кабаках Брайервуда?

Он замер, прислушиваясь к ритму собственного сердца. В его памяти всплыли баллады, которые он исполнял, будучи артистом. В тех песнях их называли Отрекшимися — людьми, которые предпочли изгнание клятве верности короне.

— Изменники, — едва слышно произнес он, проверяя, легко ли меч выходит из ножен. — Люди без знамени, чьи сердца питает только месть. Если это они, то доброго слова от них ждать не стоит.

Выглянув из-за выступа, Эдвин увидел просторный грот. Трое мужчин в рваных кожаных доспехах, покрытых слоем вековой грязи, сидели у костра, который горел неестественным пламенем. Их лица, иссеченные шрамами и заросшие нечесаными бородами, выражали угрюмую решимость.

— Хватит ныть, Гулло, — прохрипел один из них, вороша угли коротким обломком меча. — Коренастый еще крепок. Коротышки из подземелий вообще живучие, просто так дух не испустят.

— Я не ною, — огрызнулся второй, поправляя грязную повязку на предплечье. — Я говорю, что этот дворф знает дороги в Запределье лучше, чем мы — свои пять пальцев. Если он не заговорит до рассвета, толку от него будет не больше, чем от дохлого пони. Нужно выбить из него карты, пока за нами не прислали «собак» короля.

Эдвин затаил дыхание. Дворф, знающий путь в Запределье, был именно тем шансом, который он искал. Но вступать в бой с тремя закаленными дезертирами в тесном пространстве было безумием.

— Ну что ж, — прошептал Эдвин самому себе, ощущая, как ладони начинают потеть. — Кажется, мой напарник нашелся. Осталось только вытащить его из этой ямы живым.

Артист замер в тени, прикидывая расстояние до костра. Прямое столкновение с тремя Отрекшимися пахло сырой землей и концом его пути, поэтому в ход пошла хитрость. Он залез в заплечный мешок и выудил оттуда фальшивое золотое яйцо. В полумраке пещеры его блеск казался ослепительным и подлинным.

— Раз, два… — одними губами отсчитал Эдвин и резким движением запустил предмет в дальний угол грота.

Яйцо с громким металлическим звоном ударилось о камни и покатилось, сверкая в свете синего пламени.

— Гляди! Это еще что? — вскрикнул один из изменников, вскакивая с места.

— Золото? Откуда здесь… Гулло, за мной! — рявкнул второй, и оба, поддавшись жадности, бросились в темноту коридора.

Третий Отрекшийся остался у костра, в недоумении глядя вслед товарищам. Это был его последний миг недоумения. Эдвин вырос из теней, словно дух мщения. В его руках тяжелая секира описала стремительную дугу. Лезвие с глухим хрустом вошло в шею изменника, и голова того отлетела в сторону прежде, чем тело коснулось пола.

— Ловушка! — взревел Гулло, оборачиваясь на звук.

Двое оставшихся выхватили парные кинжалы. Их глаза горели яростью, а движения были быстрыми, как у загнанных крыс. Они атаковали синхронно, заходя с флангов, стремясь пробить наряд Эдвина частыми колющими ударами. Сталь звенела о сталь: он едва успевал уходить от лезвий, чувствуя, как один из кинжалов распорол ткань его штанины.

В какой-то момент враги прижали его к стене, готовясь нанести решающий удар. Эдвин понял: пора менять тактику.

— Ну же, идите ко мне! — прорычал он сквозь зубы.

Он крепко перехватил топорище обеими руками и, вложив в движение всю силу своих плеч, начал вращаться. Тяжелая секира превратилась в стальной вихрь. Центробежная сила сделала замах неостановимым. Первый изменник попытался блокировать удар кинжалами, но секира просто переломила его запястья и вошла в грудную клетку. Второй, Гулло, в ужасе попытался отпрянуть, но инерция Эдвина была быстрее — лезвие распороло ему живот, отбрасывая окровавленное тело на камни.

Эдвин остановился, тяжело дыша. Его вела инерция, и в голове слегка шумело от резкого вращения. В гроте воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением странного костра и тяжелым сопением где-то в углу, где, связанный по рукам и ногам, лежал дворф.

— Кажется, — выдохнул Эдвин, вытирая окровавленное лезвие о одежду убитого врага, — моё выступление сегодня сорвало аплодисменты

.

5

Эдвин отставил секиру, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело. Он подошел к пленнику, который до этого момента казался лишь бесформенной грудой тряпья. Теперь, вблизи, дворф выглядел внушительно: приземистый, с невероятно широкими плечами и мускулистыми руками, покрытыми старыми шрамами. Его огненно-рыжая борода, заплетенная в тугие, сложные косы, отливала медью в свете пещерного сияния. Для Эдвина, видевшего иных существ лишь на страницах пожелтевших бестиариев или в театральных постановках, этот живой кусок гранита и ярости казался сошедшим с древней легенды.

— Тише, приятель, я не из них, — негромко произнес Эдвин, стараясь не делать резких движений.

Он наклонился и взяв остаток кинжала изменника аккуратно перерезал путы на лодыжках, а затем принялся за узлы на запястьях. Дворф молчал, лишь его тяжелое, свистящее дыхание выдавало жизнь в этом теле. Как только последняя веревка ослабла и упала на камни, Эдвин собирался предложить ему воды, но реальность оказалась куда стремительнее.

В одно мгновение дворф, словно сжатая пружина, распрямился. С невероятной для его комплекции скоростью он рванулся вперед, нанося мощный удар головой в грудь Эдвина. Воздух с шумом вырвался из легких артиста, и он, не удержав равновесия, рухнул на спину.

Тяжелая, словно наковальня, туша навалилась сверху, прижимая его к твердому полу пещеры. Сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в горло Эдвина, а перед глазами замелькали рыжие косы и полные ярости глаза цвета раскаленного угля.

— Еще один падальщик! — прохрипел дворф, и его голос звучал как треск ломающихся камней. — Думал, я расплачусь за свободу картами? Я выдавлю твои глаза раньше, чем ты успеешь сказать «золото»!

Эдвин захрипел, пытаясь перехватить руки коротышки. Он спас его от смерти, но, кажется, забыл, что загнанный в угол зверь не всегда умеет отличать спасителя от палача. Напарник, о котором он так мечтал, сейчас всерьез намеревался отправить его к праотцам.

Лицо Эдвина налилось багровым цветом, а перед глазами поплыли темные пятна. В тот момент, когда хватка дворфа стала невыносимой, он сумел сгруппироваться и со всей силы всадил сапог в живот рыжего крепыша. Удар пришелся точно в цель: дворф кубарем отлетел назад, издав яростное кряхтение.

Эдвин жадно глотал воздух, чувствуя, как гортань горит огнем. Он не стал ждать продолжения атаки и бросился к своей секире, пальцы сомкнулись на привычном топорище. Теперь они стояли друг против друга — два зверя в тесном загоне.

— Стой, ты, рыжая наковальня! — прохрипел Эдвин, выставив оружие перед собой. — Я только что вырезал троих изменников, пока ты валялся здесь как куль с мукой!

— Сменил одних хозяев на другого? — дворф сплюнул кровь на камни и сжал кулаки, которые по размеру не уступали молотам. — Ублюдки короля всегда поют сладко, пока не приставят нож к горлу!

— Да к черту твоего короля! — Эдвин сорвался на крик, и эхо заметалось по сводам пещеры. — Взгляни на меня! Я — беглый артист из Брайервуда. У меня в мешке яичная скорлупа из позолоты и старые афиши вместо королевских указов! Я бросил всё, потому что этот мир прогнил, и мне нужно попасть в Запределье.

Дворф замер, его глаза-уголья подозрительно сузились. Он перевел взгляд с секиры Эдвина на окровавленные трупы Отрекшихся, а затем на золотое яйцо, валявшееся в пыли.

— Артист, значит? — голос дворфа стал тише, но в нем всё еще слышался рокот лавины. — Фокусы с блестяшками… Хм. Ни один слуга короны не стал бы тратить время на такую клоунаду. Они бы просто сожгли здесь всё вместе со мной.

Эдвин медленно опустил секиру, показывая пустую ладонь.

— Мне нужна Гильдия. И я услышал, что ты знаешь тропы, которые не отмечены на картах. Я ищу путь в Запределье, а не награду за твою голову.

Дворф выпрямился, хрустнув шеей, и принялся неторопливо расправлять свои рыжие косы.

— Запределье — это не сцена в Брайервуде, парень. Там за плохую игру убивают быстрее, чем ты успеешь поклониться. Но если ты и правда прорубил путь через этих выродков ради того, чтобы уйти из этого мира… Что ж…

Он замолчал ненадолго.

— Меня зовут Химель, — проворчал дворф, отряхивая пыль с мощных плеч. — И я проспал в этой горе дольше, чем твои предки топтали землю.

Когда они вышли из пещеры, ночной воздух показался Эдвину необычайно сладким. Артист продолжал заваливать коротышку своими вопросами: кто он такой, чем занимался. Конь тревожно заржал, почуяв дворфа, но тот лишь коротко цыкнул на них, и животное мгновенно притихло. Эдвин запрыгнул в седло, а Химель пошел рядом, вышагивая с удивительной для его роста скоростью.

— Спячка? — переспросил Эдвин, глядя на рыжий затылок спутника. — Ты сказал, что был в ней со времен войны Эльморы. Мои учителя упоминали это имя, но всё звучало как сказка. Что произошло на самом деле?

Химель нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Он шел молча несколько минут, и только хруст веток под его тяжелыми сапогами нарушал тишину.

— Плохое было время, парень, — неохотно начал он. — Эльмора и её Ложа чародеек… Они не просто хотели власти. Они были одержимы. Стали черпать силу из самой бездны, используя запретную темную магию. Всё ради того, чтобы пробудить Древнее Чудище, чье имя лучше не произносить вслух в темноте. Против них встали все: люди, эльфы, мой народ. Даже Титаны пробудились.

Эдвин подался вперед, затаив дыхание. О Титанах он слышал меньше всего.

— Исполины? — удивился он.

— Титаны, — поправил Химель, и в его голосе проскользнуло благоговение. — Ростом с крепостную башню, из чистого камня, закованные в броню, которую не возьмет ни один таран. В груди у каждого горел голубой свет жизни — чистое средоточие мощи. Без них мы бы превратились в пепел еще в первый лунный цикл. И никто теперь не знает куда они ушли после того рокового дня.

Дворф замолчал, явно давая понять, что разговор окончен. Впереди, за темной полосой леса, небо начало едва заметно светлеть. Граница лесов была близка, а за ними начинались тропы, о которых Химель помнил больше, чем любой живой картограф. Эдвин смотрел на его рыжую бороду и понимал: его путь в Запределье только что стал куда более опасным — и куда более значимым.

6

Лес оборвался внезапно. Тень вековых елей сменилась низкой травой и холодным ветром открытого пространства. Эдвин замер, вглядываясь в серые сумерки Королевских земель. Впереди расстилалась пустошь, лишенная прикрытия и тепла.

Химель остановился и сел на землю. Глухой стук о дерн прозвучал слишком громко в наступившей тишине. Небо над головой было черным, с блеклым отблеском таинственных звёзд.

— Хватит, — голос дворфа прозвучал резко и не терпящим возражений. — Дальше пойдем на корм волкам.

Он указал коротким пальцем на центр поляны. Там из земли торчали обломки старого фундамента, обросшие лишайником. Это было единственное место, способное защитить спину от ночного ветра.

— Разбиваем лагерь здесь, — скомандовал Химель. — Огня не будет. Только сталь и одеяла.

Эдвин молча кивнул. Воздух становился колючим, предвещая долгую и холодную ночь. Где-то в глубине оставленного леса заухала сова, отмечая начало охоты. Взгляд Химеля был прикован к горизонту, где тьма окончательно поглощала все вокруг.

Эдвин опустился на холодный камень, прижимая к себе плетеную корзину. Муляжи драгоценных яиц глухо стукнулись друг о друга внутри. Старая секира, торчавшая из-под вороха бутафории, неприятно давила на лопатки. Фиолетовая ткань шутовского наряда казалась почти черной в густых сумерках.

— Расскажи о Запределье, Химель, — тихо произнес юноша, поправляя белые волосы.

Дворф даже не повернул головы. Его рыжая борода, заплетенная в тугие узлы, подрагивала от тяжелого дыхания. Мускулистые руки крепче сжались.

— Заткнись, парень, — отрезал Химель. — Мой язык присох к гортани от усталости, а ты снова завел свою шарманку.

— Нам все равно не спать до рассвета, — Эдвин посмотрел на дворфа, пытаясь поймать его взгляд. — Ты обещал.

Химель издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Он повернулся к Эдвину, и в его глазах блеснула неприкрытая ярость. Коренастая фигура дворфа казалась монолитом на фоне ночного неба.

— Ты хочешь сказок? В Запределье нет ничего, кроме смерти и пепла, — прошипел он. — Там камни плачут, а воздух разъедает легкие. Грызи сухарь и помалкивай.

Эдвин не отвел взгляда, сохраняя на лице привычное, чуть отрешенное выражение. Спустя минуту молчания плечи Химеля опустились. Злость сменилась глухим раздражением.

— Ладно, — выдохнул дворф. — Спрашивай, если это заставит тебя замолчать хоть на час.

— Расскажи об эльфах, — быстро проговорил Эдвин.

Химель сплюнул в серую пыль. Для него, рожденного под толщей гор, лесной народ всегда оставался загадкой, приправленной высокомерием.

— Эльфы не живут настоящим, — начал дворф, глядя в темноту. — Они делятся на две касты, и ни одна не принесет тебе удачи. Есть Хранители Природы. Друиды, что слышат крик каждого сломанного сучка. Они стары, как сами горы, и так же безжалостны к чужакам.

Он сделал паузу, словно прислушиваясь к шорохам пустоши.

— А есть Агнцы, — голос Химеля стал тише. — О них не любят говорить даже сами эльфы. Это хранители тайной истории. Они несут в себе знания, которые лучше было бы сжечь. Если друид защищает лес, то Агнец защищает ложь, на которой стоит этот мир.

Эдвин коснулся края корзины, раздумывая над словами спутника. Вес секиры за спиной вдруг стал ощутимее. Ночь в Королевских землях продолжала сгущаться, скрывая в своих тенях истину. Он долго молчал, перебирая пальцами край фиолетового рукава. Вчера еще выступал на рыночной площади Брайервуда, жонглируя под хохот пьяных горожан. Сегодня же он сидел посреди пустоши, а за его спиной вместо рукоплесканий висела старая секира. Жизнь бродячего артиста сменилась холодным камнем и опасным соседством. Он чувствовал, как груз корзины тянет его вниз, к земле, словно само прошлое Брайервуда не хотело его отпускать.

— Химель, — Эдвин поднял взгляд на дворфа. — Ты сказал, что Агнцы хранят тайны, которые лучше бы сжечь. Но ведь Запределье не всегда было таким? Расскажи, что там произошло на самом деле. Почему эти земли стали проклятыми?

Дворф вздрогнул, словно вопрос Эдвина задел старый шрам под кольчугой. Рыжие волосы Химеля вспыхнули тусклым золотом в слабом свете луны.

— Ты ищешь правду в старом навозе, парень, — глухо отозвался Химель. — Запределье — это просто имя, которое дали пепелищу, чтобы не произносить старое. Раньше это место звали Землями Вечной Империи. И поверь, в те времена солнце там вообще не светило.

Химель замолчал, его взгляд затуманился. Звук его дыхания стал ритмичным, успокаивающим.

— Владыкой тех земель был Гарид по прозвищу Белое Пламя. Людской король, чьи амбиции не умещались в границах карт. Он был велик, это признавали даже мои предки. Но величие порождает безумие. Гарид возомнил себя не просто правителем людей, а властелином всего сущего. Он решил, что законы природы и древние союзы — лишь досадные преграды на его пути.

Эдвин слушал, не шевелясь. История оживала в сухом голосе дворфа.

— Гарид первым нарушил клятвы, скрепленные кровью и временем. Он напал на наши подгорные чертоги и на священные рощи эльфов. Ему не нужны были золото или рабы. Ему нужны были секреты. Он жаждал узнать, как дворфы куют металл, который не знает износа, и как эльфы ткут саму ткань реальности. Он выпытывал тайны у мастеров и мудрецов, заливая их дома кровью. Именно эта жажда запретного привела к катастрофе.

Химель посмотрел на свои ладони, мозолистые и грубые.

— Именно из-за его бесчинств, из страха и ярости, родилась Ложа чародеек Эльморы. Женщины, наделенные силой, объединились, чтобы остановить Белое Пламя, когда мужчины уже не могли держать мечи. Они сплели заклятие, которое должно было спасти мир, но вместо этого оно выжгло сердце империи. Теперь там Запределье. Гарид хотел владеть всем, а оставил после себя лишь дыру в пространстве и память, которую Агнцы охраняют, как ядовитую змею… Ну, по крайней мере это все что я помню из рассказов…

Дворф замолчал. Его лицо осунулось, а в рыжей бороде, казалось, прибавилось седины от этих воспоминаний. Эдвин поправил лямку корзины, чувствуя, как холод Запределья, о котором говорил старик, начинает просачиваться сквозь его пестрый шутовской наряд.

— Посидим ещё немного и пойдем. Скоро начнет светать.

7

Веки Эдвина стали свинцовыми. Слова Химеля о Белом Пламени и падении империи превратились в монотонный гул, убаюкивающий сознание. Фиолетовая ткань шутовского наряда больше не грела, и юноша начал медленно оседать, роняя голову на край плетеной корзины. Муляжи яиц внутри глухо перекатились, укладываясь вместе с хозяином.

Внезапный удар в плечо заставил его вскрикнуть. Химель, чье лицо теперь казалось высеченным из камня, рывком поднял парня на ноги.

— Вставай, шут! — прорычал дворф. Его ноздри раздувались, улавливая в воздухе запах гнили и старой меди. — Слышишь?

Эдвин замер, отгоняя остатки сна. Из темноты, со стороны покинутого леса, донеслось прерывистое, влажное кряхтение. Это не был звук живого существа — так звучит воздух, выходящий из пробитых мехов. Юноша судорожно запустил руку в корзину, отбросил бутафорию и сжал пальцами холодное топорище старой секиры. Тяжелое лезвие привычно легло в ладонь, придавая уверенности.

Химель встал в низкую стойку, сжав огромные кулаки, похожие на два гранитных валуна.

— Смотри в оба, парень, — выдохнул он.

В кромешной тьме, там, где заканчивался свет звезд, вспыхнули первые огни. Бледно-зеленые, едва заметные точки мерцали в такт хриплому дыханию. Их становилось все больше. Огоньки двигались рваными толчками, приближаясь к границе поляны.

Вскоре из теней вышли они. Это были воины, но время и магия Гарида не пощадили их плоть. На некоторых еще висели лохмотья штандартов Вечной империи, другие были лишь голыми костями, едва удерживаемыми вместе трупным окоченением. Ржавые мечи волочились по земле, высекая искры о камни. Один из мертвецов, лишенный нижней челюсти, издал тот самый звук — булькающее кряхтение, и бросился вперед.

— За честь! — взревел Химель, встречая первого врага ударом кулака, от которого череп скелета разлетелся в костяную пыль.

Бойня началась мгновенно. Эдвин едва успел вскинуть секиру, когда на него навалилась смердящая туша в проржавевшей кирасе. Юноша крутанулся, используя инерцию тяжелого оружия. Лезвие секиры с сухим хрустом вошло в ребра мертвеца, отбрасывая его назад.

— Не давай им окружить себя! — крикнул дворф, сбивая с ног сразу двоих нападавших. — Они не чувствуют боли, руби конечности!

Воздух наполнился звоном стали, треском ломающихся костей и шипением магии, горевшей в пустых глазницах. Эдвин махал секирой с отчаянием обреченного. Каждое движение стоило ему огромных усилий, а мертвецы продолжали выходить из темноты, безмолвные и неумолимые, как сама история, которую они защищали. Тяжелое лезвие секиры рассекало воздух с гулом, который перекрывал скрежет костей. Эдвин уже не чувствовал усталости — только дикий, пульсирующий в висках ритм. Он резко выдохнул и, вложив в движение весь вес своего тела, провернулся вокруг оси. Сталь описала широкую дугу, вспарывая истлевшие доспехи и круша позвонки последних нападавших. Ошметки сухой плоти и костяная крошка разлетелись по траве. Последний скелет, лишенный опоры, рухнул к ногам парня, и зеленые огни в его глазницах окончательно погасли.

На поляне воцарилась противоестественная тишина. Эдвин стоял в центре круга из обломков, тяжело опираясь на топорище. Его белые волосы слиплись от пота и пыли, а фиолетовый шелк наряда был покрыт серым налетом тлена.

Химель медленно разжал кулаки. Костяшки его пальцев были сбиты в кровь, но он, казалось, не замечал этого. Дворф перевел взгляд с груды костей на замершего артиста, и в его глазах, обычно полных скепсиса, промелькнуло нечто похожее на уважение. Он подошел ближе, хрустя обломками чужих ребер под тяжелыми сапогами.

— А ты не так прост, парень из Брайервуда, — пробасил Химель, отирая пот со лба широкой ладонью. — Я думал, ты умеешь только яйцами кидаться, а ты крутишь эту старую железку так, будто родился с ней в обнимку. Не каждый ветеран сохранит голову, когда на него прет строй мертвецов Вечной империи.

Эдвин ничего не ответил. Его руки все еще дрожали от перенапряжения, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он посмотрел на свою секиру — старое оружие, которое он таскал в корзине как бесполезный груз, сегодня спасло им обоим жизнь.

В этот момент горизонт на востоке начал менять цвет. Густая синева ночи медленно уступала место холодному, стальному свету. Первые лучи зари коснулись верхушек дальних деревьев и осветили поле битвы. В утренних сумерках мертвецы выглядели еще более жалкими — просто груда мусора, оставшаяся от чьих-то непомерных амбиций.

— Смотри, — Химель указал в сторону рассвета. — Солнце всегда возвращается, даже в этих проклятых землях. Собирай свои побрякушки, Эдвин. Нам нужно уходить, пока запах этой падали не привлек кого-то покрупнее.

Эдвин молча кивнул и начал вкладывать секиру обратно в плетеную корзину, стараясь не смотреть на то, что осталось от воинов Гарида. Он рывком закинул корзину на спину и вскочил в седло своей лошади, которая всё это время испуганно жалась к остаткам фундамента. Жеребец нервно прядал ушами, чуя запах застарелой смерти, исходящий от разбросанных костей. Эдвин крепко сжал поводья и обернулся к дворфу.

— Запрыгивай, Химель! — крикнул он, протягивая руку. — Нам нужно оторваться от этого места, пока рассвет не выгнал из щелей остальных!

Коротышка замер, недоверчиво глядя на круп животного. Его лицо исказилось в гримасе, в которой боролись гордость и здравый смысл. Рыжая борода качнулась, когда он окинул взглядом свои короткие ноги, а затем посмотрел на бескрайнюю пустошь, уходящую к горизонту. Бежать пешком по открытому пространству Королевских земель после такой ночи было безумием.

— Лошадь… — проворчал он, сплевывая в сторону. — Ненавижу этих длинноногих тварей. Никакой опоры под задницей, одно мелькание.

Он помедлил еще секунду, услышав, как в утреннем тумане вновь раздалось далекое, едва уловимое кряхтение. Этого было достаточно. Дворф глухо рыкнул, схватил Эдвина за руку и с неожиданной для своего веса ловкостью вскарабкался на лошадь позади пярня.

— Только попробуй смеяться, парень, и я выкину тебя из седла раньше, чем мы доберемся до тракта, — прошипел Химель, мертвой хваткой вцепившись в пояс шутовского наряда.

Эдвин не стал отвечать. Он ударил коня пятками, и животное, словно только и ждавшее этого приказа, сорвалось с места. Копыта гулко застучали по подсохшей почве, выбивая пыль.

Они неслись галопом прочь от места побоища. Ветер бил в лицо, развевая белые волосы Эдвина и путая рыжие пряди в бороде Химеля. Позади осталась поляна, усеянная обломками империи. Двое беглецов — молодой шут с секирой и угрюмый мастер камня — скрылись в мареве наступающего дня, оставляя тени прошлого далеко позади.

8

Солнце поднялось высоко, но тепла не принесло. Золотистый свет заливал равнину, обнажая её безрадостный облик. Яркая зелень полей окончательно исчезла, сменившись сухими рыжими пустырями и потрескавшейся землей. Трава под копытами коня становилась всё реже, пока не превратилась в жесткие, колючие пучки.

Эдвин почувствовал, как воздух начал кусать открытую кожу. Каждый вдох отдавался легким покалыванием в легких. Он инстинктивно подтянул воротник фиолетового кафтана, но тонкая ткань плохо справлялась с наступающим холодом.

— Чувствуешь, как забирает? — раздался за спиной хриплый голос Химеля. Дворф сидел за ним неподвижно, словно врос в круп лошади. — Земля под нами поднимается. Мы идем к Стоунпику.

Юноша прищурился, вглядываясь в горизонт. Там, за дымкой холодного марева, начали проступать острые, как зубы хищника, пики снежных гор. Они казались незыблемыми и равнодушными к миру внизу.

— Город спрятан высоко, — продолжал Химель, и в его голосе послышались нотки привычного сурового спокойствия. — Там вечный лед и камни, которые помнят еще дедов Гарида. Если не замерзнем по дороге, доберемся до врат.

Спустя час пути среди серых валунов и редких чахлых кустарников показались первые признаки жизни. У подножия пологого склона примостилась маленькая деревушка. Она выглядела заброшенной: приземистые дома из грубого камня, крытые почерневшей соломой, теснились друг к другу, словно ища защиты от ветра. Над парой труб вился тонкий, едва заметный сизый дым.

— Сворачивай туда, — скомандовал дворф, хлопнув Эдвина по плечу. — Лошади нужен отдых, а нам — горячая похлебка. В таких местах люди не любят лишних вопросов, так что держи язык за зубами и не разбрасывай свои фальшивые яйца.

Эдвин направил коня к поселению. Гул копыт по каменистой тропе эхом разносился по пустырю. Тишина деревушки казалась тяжелой, а окна-бойницы домов провожали путников настороженными взглядами невидимых жителей. Они остановились у коновязи возле самого крупного строения, которое отдаленно напоминало трактир. Холод здесь ощущался еще отчетливее.

Внутри трактира пахло старой гарью и кислым пивом. Помещение было низким, утопленным в землю, чтобы сберечь скудное тепло. Несколько местных жителей, облаченных в шкуры, проводили путников тяжелыми взглядами, но Эдвин, не обращая на них внимания, монетой выменял у хозяина две дымящиеся миски.Похлебка была густой и серой, в ней плавали куски неясного мяса и коренья. Химель сразу принялся за еду, работая ложкой с такой же методичностью, с какой недавно крушил черепа мертвецов. Эдвин же едва прикоснулся к своей порции. Холод снаружи сменился здесь липким беспокойством.

— Мы идем в Стоунпик, — тихо начал Эдвин, глядя, как пар поднимается от миски. — Ты говоришь о нем как о цели, но что нас ждет там, за этими снегами? Как этот город поможет нам оказаться в Запределье?

Химель остановил ложку на полпути к густой бороде. Он обвел глазами полутемный зал, проверяя, не греет ли кто уши у их стола, и наклонился ближе к юноше.

— Стоунпик — это не просто крепость в скалах, парень, — вполголоса произнес дворф. — Это узел. Там находится магический портал. Один из последних, что еще дышат в шести городах Королевских земель. В былые времена ими пользовались торговцы и короли, теперь же… теперь они нужны только тем, кому очень хочется сократить путь к смерти.

Эдвин нахмурился, переваривая услышанное. Слово «портал» в его мире артистов обычно означало дешевый фокус с зеркалами, но здесь оно веяло древней и опасной мощью.

— И через него мы попадем прямо туда? В самое сердце земель Гарида? — спросил он.

— Можно и так сказать, — кивнул Химель и вернулся к еде. — Через врата Стоунпика попасть в Запределье не составит труда. Это как шагнуть в открытую пасть. Проблема не в том, чтобы туда войти, Эдвин. Проблема в том, что порталы работают нестабильно с тех пор, как Ложа Эльморы разорвала ткань мира. Мы можем выйти в Запределье, а можем оказаться в месте, где время завязано узлом.

Дворф доел похлебку и вытер бороду тыльной стороной ладони. Его взгляд стал жестким и серьезным.

— Но другого пути нет. Пешком через границы мы будем идти годы, и нас сожрут еще на подступах. В Стоунпике у меня есть пара знакомых, которые держат ключи от врат. Отдохни час, Эдвин. В горах поспать не удастся — там мороз выпивает душу быстрее, чем ты успеешь закрыть глаза.

Парень кивнул и наконец взял ложку. Мысль о магическом переходе пугала его больше, чем скелеты в ночи, но секира в корзине, прислоненной к ножке стола, казалась молчаливым напоминанием о том, что назад дороги нет.

Дверь трактира содрогнулась от мощного удара и с грохотом распахнулась. Внутрь ворвался холодный воздух, смешанный с запахом серы и дорогой кожи. Четверо мужчин перешагнули порог с такой уверенностью, будто это место уже принадлежало им.

— Корчмарь! Водки! И поживее, если не хочешь, чтобы твои кишки украсили этот потолок! — крикнул предводитель, сбрасывая с плеч тяжелый плащ.

Эдвин замер, сжимая ложку. Пришельцы выглядели вызывающе и опасно. На них были кожаные куртки без рукавов, обнажавшие мощные руки, иссеченные шрамами. На ногах красовались красные сапоги с золочеными королевскими застежками — знак принадлежности к касте, не знающей нужды. Но больше всего пугали их капюшоны: ткань странно пульсировала, переливаясь живым огненным цветом, словно была соткана из тлеющих углей. На спинах же висели плащи, отороченные настоящими черепами тех самых мертвецов, с которыми Химель и Эдвин столкнулись ночью. Челюсти скелетов мелко постукивали друг о друга при каждом шаге незнакомцев.

Группа уселась за соседний стол, намеренно задев стул Химеля. Предводитель — человек с обветренным лицом и колючим взглядом — медленно повернулся к ним.

— Гляньте-ка, парни, — процедил он, оглядывая Эдвина. — Шут в фиолетовых тряпках забрел так далеко от ярмарки. Что ты здесь забыл, клоун? Твои яйца из корзины не снесут тебе золота в этих горах.

Его товарищи загоготали. Один из них, с коротким шрамом через всю щеку, ткнул пальцем в сторону Химеля.

— А с ним — рыжий обрубок. Смотри, какой мускулистый. Наверное, хорошо копает канавы. Эй, недомерок, подай-ка нам выпивку, раз уж ты сидишь ближе к стойке. Или ты слишком занят поеданием своей баланды?

Химель медленно положил ложку на стол. Его кулаки сжались, а жилы на шее вздулись. Эдвин почувствовал, как воздух в трактире загустел от нахлынувшей угрозы.

— Эдвин, не шевелись, — тихо, почти не разжимая губ, бросил дворф. — Эти выродки — пришли из Запределья…

Парень вздрогнул.

— …Они наживаются на других. Мразь, которая ценит череп мертвеца выше головы живого человека.

Один из охотников встал и, шатаясь, подошел к их столу. Он бесцеремонно протянул руку к корзине Эдвина, торчащей из-под лавки.

— А ну-ка, покажи, что у тебя там. Может, ты украл что-то? Или просто прячешь там свою трусость?

Он схватил край плетеной корзины и с силой дернул её на себя, обнажая лезвие старой секиры и блеск бутафорских яиц. В трактире мгновенно стихли все разговоры, только огонь в очаге продолжал злобно потрескивать. Хохот Охотников заполнил тесное пространство трактира, перекрывая свист ветра снаружи. Они чувствовали себя хозяевами положения, наслаждаясь страхом в глазах редких посетителей. Тот, что стоял ближе всех, пнул корзину Эдвина, и одно из бутафорских яиц с сухим стуком покатилось по грязному полу.

— Глядите, у него тут игрушки! — взревел охотник. — Может, станцуешь нам, шут? Позвени бубенцами, пока мы не решили пустить твою пеструю шкуру на подкладку.

Химель больше не проронил ни слова. Его лицо превратилось в неподвижную маску из красного дерева. Когда охотник, стоявший рядом, снова занес ногу для очередного издевательского пинка, дворф сработал молниеносно. Он не стал вставать. Короткий, сокрушительный удар кулаком пришелся точно под коленную чашечку нападавшего. Раздался резкий хруст, и мужчина с воплем рухнул на доски пола.

Остальная троица среагировала мгновенно. С их плеч слетели плащи с черепами, и в руках хищно блеснуло оружие. Это были парные топоры, сработанные из тяжелых костей животных и людей, чьи лезвия были усилены темной сталью. По кромке металла пробегало неестественное белое свечение, пульсирующее в такт огненным капюшонам.

— Убейте недомерка! — прорычал предводитель, перехватывая рукояти.

Эдвин попытался вскочить, потянувшись к корзине за секирой, но мир вокруг него внезапно ускорился. Один из охотников, стоявший поодаль, резко пригнулся. Его тело окутало полупрозрачное марево, и он сорвался с места с невероятной, магической скоростью. Парень видел лишь размытую тень, летящую через столы.

Охотник совершил высокий прыжок, широко разведя руки. Белое свечение топоров слилось в две ослепительные дуги. Эдвин успел лишь вскинуть руки, защищая лицо, но удар был направлен ниже.

Тяжелые лезвия с чавкающим звуком вспороли фиолетовую ткань кафтана и вошли в плоть. Удар был такой силы, что Эдвина отбросило назад, на стену. Он не сразу почувствовал боль — сначала пришел ледяной холод, а затем горячая, липкая тяжесть, заливающая живот.

Парень медленно осел на пол, прижимая ладони к глубокой ране. Сквозь пальцы толчками вырывалась кровь, окрашивая шутовской наряд в багровый цвет. Секира выпала из ослабевших рук, звеня металлом о камень.

— Эдвин! — голос Химеля донесся словно из-под толщи воды.

Дворф, охваченный яростью, уже вгрызался в строй врагов, но артист видел лишь потолок трактира и огненный отблеск капюшона своего обидчика, который уже готовил следующий, добивающий удар. Воздух в легких стал тяжелым, а гул в ушах заглушил крики и звон стали.

Следующий удар так и не обрушился.

Охотник замер с занесёнными топорами, будто наткнулся на невидимую стену. Белое свечение на лезвиях дрогнуло и стало тусклее. В трактире повисла странная, натянутая тишина — даже ветер за стенами будто стих, прислушиваясь.

Предводитель медленно повернул голову к двери. Его скрытое под капюшоном лицо невозможно было разглядеть, но Эдвин почувствовал, как изменился сам воздух. Уверенность и звериная жестокость исчезли, уступив место холодной настороженности.

— Вам жутко повезло, — процедил он наконец. — Что вы сейчас не на нашей территории.

Он опустил оружие. Остальные сделали то же самое, хотя явно не понимали причины приказа.

Химель тяжело дышал, стоя между ними и раненым артистом. Его кулаки были залиты чужой кровью, а один глаз стремительно заплывал синевой. Дворф уже приготовился умереть здесь, в этой грязной дыре, и потому слова охотника прозвучали почти нелепо.

— Уходим, — бросил предводитель своим людям. — Немедленно.

— Но…

— Я сказал: уходим.

Огненные капюшоны качнулись. Один за другим охотники отступили к выходу. Последним ушёл предводитель. На пороге он задержался всего на миг. Посмотрел прямо на Эдвина. Даже сквозь мутнеющее сознание артист почувствовал этот взгляд -тяжёлый, цепкий, почти изучающий.

А затем дверь распахнулась, впуская вой ветра, и охотники исчезли.

Мир расплывался. Химель что-то кричал, тряс его за плечи, рвал ткань кафтана, пытаясь остановить кровь. Эдвин видел только обрывки: перекошенное лицо дворфа, дрожащие жёлтые огни свечей, чьи-то сапоги, поспешно убирающиеся подальше. Боль пришла позже. Сначала она была далёкой, будто чужой. Потом раскалённый крюк медленно провернули у него в животе, и Эдвин захрипел, чувствуя, как тьма накрывает его с головой.

Последнее, что он услышал перед забытьём, был испуганный голос Химеля:

— Только не сдохни… слышишь?.. Не смей, парень…

Он пришёл в себя от запаха сырого сена. Сознание возвращалось медленно и тяжело, словно его вытаскивали из глубокого колодца. Над головой темнело ночное небо. Сквозь прорехи старого навеса виднелись редкие звёзды, а где-то неподалёку скрипела вывеска трактира. Эдвин попытался пошевелиться и тут же скривился от тупой боли в животе.

— Лежи, — донёсся знакомый голос.

Рядом, прямо на перевёрнутом ведре, сидел Химель. Дворф выглядел ужасно: окровавленные бинты на руке, разбитая губа, сажа на щеках. Но в глазах горело упрямое облегчение.

— Живой всё-таки, — буркнул он и шумно выдохнул. — А я уж думал, придётся самому тебя закапывать.

Эдвин сглотнул пересохшим горлом.

— Что… произошло?..

— Нам повезло. Очень сильно повезло.

Химель наклонился и ткнул пальцем куда-то в сторону. Только теперь артист заметил лежащую рядом кожаную сумку, перепачканную снегом и грязью. На ремне был выжжен знакомый знак — белый череп с оленьими рогами.

— Один из этих ублюдков обронил её возле трактира, когда они уходили, — сказал дворф. — Я сначала думал, там монеты. А внутри нашёл пузырёк с какой-то дрянью.

Он поморщился.

— Никогда такого не видел. Чёрная жидкость, густая, как кровь, а внутри будто серебряный дым плавает. Ну я и влил тебе в глотку, потому что выбора не было.

Химель замолчал и мрачно усмехнулся.

— Через минуту у тебя кишки перестали вываливаться наружу.

Эдвин невольно опустил взгляд. Под разорванным кафтаном живот был туго перетянут грязными бинтами. Боль оставалась, но рана, которая должна была убить его ещё в трактире, теперь ощущалась странно — словно плоть под кожей стянули раскалённой проволокой.

— Остальное я не разбирал, — продолжил дворф и покосился на сумку. — Не до того было. Но там ещё полно всякого хлама.

Ветер качнул навес.

Химель впервые за всё время отвёл взгляд от Эдвина и тихо добавил:

— Эта сумка… она тёплая. Даже сейчас.

9

Отдых на сеновале не был сном. Эдвин проваливался в темноту, выныривал из неё, снова тонул. Тело помнило каждый дюйм раны, но боль стала тупой, ровной, почти привычной.

Через два часа он сел. Небо заволокло тучами.

— Нужно осмотреть мешок, — сказал Эдвин. Голос прозвучал ровно, без намёка на просьбу.

Химель глянул на него, хмыкнул, но спорить не стал. Дворф поднялся, отряхнул солому с колен и поднял находку. В руке он нёс сумку — грязную, со следами запёкшейся земли, перетянутую сыромятным ремнём. Сели прямо на сено. Небо над головой успело чуть посветлеть с востока. Химель развязал ремень. Кожаный клапан откинулся с сухим шорохом. Внутри не оказалось хлама. Всё было разложено с грубой, охотничьей аккуратностью.

Первыми пошли мешочки. Четыре штуки, каждый величиной с кулак, затянутые бечёвкой. Эдвин развязал один. На ладонь высыпалось серебро — старые монеты, тёмные по краям, с неразборчивой чеканкой. Тяжёлые. Коротышка взял один кругляш, надкусил, сплюнул.

— Настоящее, — сказал он. — Не магия, не подделка. Чистое звенящее серебро.

Второй мешочек — тем же. Третий и четвёртый тоже не обманули. Потом пошли таблички. Три штуки, сложенные стопкой, перевязанные отдельным ремешком. Химель протянул их Эдвину. Плоские камни тёмно-серого сланца, отшлифованные до гладкости. На каждой были вырезаны руны — не глубоко, но отчётливо, будто их выжигали иглой, раскалённой докрасна.

Эдвин провёл пальцем по одной. Камень оказался тёплым. Не от тепла рук — внутри держалось ровное, неживое тепло, как от печи, которую затопили несколько часов назад. Химель взял одну табличку, поднёс к глазам, повертел. Пожал плечами и положил обратно.

Следом пошли осколки. Их было два. Каждый размером с половину ладони, неровные, с острыми краями. На вид — чёрный обсидиан, но не совсем. Слишком глубокий цвет, без блеска, и внутри каждого, в самой середине, горел огонь. Не отблеск. Не свечение. Именно огонь — маленький, язычковый, оранжевый у основания и белый на кончике. Он не двигался. Не трепетал. Но горел, и горел ровно, будто время для него остановилось.Эдвин поднёс осколок к уху. Тишина. Химель сделал то же самое. Пожал плечами.

— Магия, — сказал он коротко. В его устах это слово звучало как приговор.

Последним в сумке лежал молот. Химель вытащил его, и даже в слабом предрассветном свете стало видно, что вещь сделана на совесть. Гномья сталь. Тёмная, с сизым отливом, будто металл ещё не остыл после ковки. Бойок массивный, квадратный, с одной стороны плоский, с другой — с коротким, тупым шипом. Рукоять короткая, обмотанная потёртой кожей в несколько слоёв. На торце рукояти — железное кольцо для темляка. Коротышка взял молот в обе руки, взвесил. Кивнул одобрительно, но ничего не сказал. Положил обратно в сумку. Эдвин осмотрел остатки. Больше в мешке ничего не было — только несколько тряпиц, пропитанных чем-то едким, да на дне тонкий слой пыли, смешанной с крошкой от разбитых ампул.

Он завязал сумку.

— И это всё? — спросил Эдвин.

— Всё, что они не успели забрать, — ответил Химель, почесывая бороду.

Дворф хмыкнул, встал, размял затекшую спину.

— Надо двигаться дальше, парень, — сказал он. — Ты как? Ехать сможешь?

Эдвин кивнул. С трудом поднялся на ноги. Рана напомнила о себе короткой, острой вспышкой, но прошла. Он взял сумку. Химель — ни слова. Только глянул на него сбоку, и в этом взгляде было что-то похожее на уважение. Они уселись на лошадь и двинулись дальше. Эдвин сидел впереди, держась за луку седла. Химель правил сзади, натягивая поводья всякий раз, когда животное норовило свернуть в кювет.

Боль отступила где-то через час пути. Сначала Эдвин подумал, что замерз — ветер дул с гор, пробирал до костей, и холод мог заглушить любую рану. Но через два часа он понял: тело действительно перестало ныть. Только тупая тяжесть в боку напоминала о случившемся. Он дрожащими пальцами принялся разматывать бинты. Химель не мешал, только крякнул, когда повязка упала на колени. Эдвин посмотрел на живот. Кожа была чистой. Ни шрама, ни рубца, даже покраснения не осталось. Только бледная полоска там, где проходило лезвие, — и та уже исчезала на глазах. Химель остановил лошадь, наклонился через плечо Эдвина, уставился на рану. Сказал тихо:

— Не бывает такого.

Эдвин промолчал. Он поднял с колен окровавленные бинты, свернул их и сунул в седельную сумку. Лошадь пошла дальше.

Воздух становился холоднее с каждым часом. День клонился к закату, но солнце почти не грело — белое, низкое, спрятанное за рваными облаками. По сторонам дороги начали появляться чахлые сосны, а потом и вовсе исчезли, уступив место голым камням и редким кустам. Эдвин застегнул кафтан до самого горла — фиолетовая ткань с чёрными заплатами, теперь ещё и с разрезом на животе. Ветер пробирался сквозь дыру, леденил кожу, но это было терпимо. Ночь наступила внезапно. Словно кто-то задул свечу. Ещё минуту назад серые сумерки ползли по камням — и вот уже чернота, в которой только звёзды указывали направление. Ехали почти всю ночь. Лошадь устала, дышала тяжело, но не останавливалась. Химель то и дело хлопал её по крупу, бормотал что-то. Эдвин клевал носом, проваливаясь в короткие, рваные забытья, но каждый раз выныривал — от холода, от толчка, от собственного дыхания, которое превращалось в белый пар.

А потом наступила утренняя заря.

Сначала небо на востоке пожелтело — бледно, неохотно. Потом край горизонта налился оранжевым, и в этом размытом свете стали проступать силуэты. Стены. Высокие, сложенные из грубо тёсаного камня. Башни — угловатые, широкие в основании, с узкими бойницами, глядящими на заснеженные перевалы. Ворота из тёмного металла, покрытые инеем. И над всем этим — шпили, уходящие в рассветное небо, на вершинах которых слабо мерцали сигнальные огни.

Стоунпик. Лошадь остановилась сама. Химель спрыгнул на землю, прошёл вперёд, прищурился.

— Наконец-то, — сказал он устало. — Добрались.

Эдвин слез следом. Ноги затекли, спина отказывалась разгибаться. Он опёрся на лошадиный круп, подождал, пока мир перестанет плыть. Ворота были ещё закрыты. Но над стеной уже курился первый дымок — кто-то топил печь, кто-то готовил завтрак. Город просыпался. Эдвин перевёл дыхание. Холод щипал щёки, забирался под одежду. Но внутри, там, где ещё недавно зияла рана, теперь было пусто и спокойно.

— Пошли, — сказал Химель.

Они взяли лошадь под уздцы и двинулись к воротам. Эдвин поднял голову. Улицы Стоунпика уходили вверх, петляя между домами из серого камня. Крыши были покрыты снегом, но сами стены дышали теплом — из каждой второй трубы валил дым. Где-то наверху, над центральной площадью, висела на цепях огромная кованая люстра с десятком потухших факелов. Город оказался не просто крепостью. Он был сложен с мрачным величием — узкие бойницы, массивные арки, барельефы, выбитые прямо в скале. Даже мостовые здесь клали из тёсаного гранита, так что копыта лошади звенели, как колокольчики. Эдвин не заметил, как остановился. Химель ждал, прислонившись к стене ближайшего дома.

— Нагляделся? — спросил коротышка. — Тогда слушай.

Он указал вниз по улице, где воздух дрожал над низкими трубами.

— Там рынок. Кузнецы, оружейники, кожевники. Всё, что нужно для боя. Твоя секира осталась в трактире, а быть без оружия в этих горах — то же самое, что лечь в сугроб голым и ждать весны.

Эдвин кивнул. Он чувствовал пустоту на спине, где находилась корзина.

— А ты? — спросил он.

Химель поправил лямку сумки на плече.

— У меня свои дела. Один кабак на южной стороне. Там бывают люди, которые знают то, что не говорят при чужих.

Он хлопнул Эдвина по здоровому плечу и ушёл, не оборачиваясь. Сапоги дворфа стучали по камню ровно и быстро, пока звук не растаял в уличном шуме. Эдвин остался один. Рынок нашёлся быстро — пахло углём, горячим металлом и пресной лепёшкой. Под навесами из толстой кожи сидели ремесленники. Одни ковали, другие точили, третьи развешивали на козлах кольчуги, каждое кольцо в которых было склёпано вручную. Эдвин прошёл мимо трёх лавок, прежде чем остановиться. Торговец был зрелым, с черными усами. Перед ним на стойке лежало оружие — топоры, молоты, короткие мечи. Всё добротное, без лишних украшений. Но Эдвин смотрел на один топор.

Большой. Широкое лезвие плавно изгибалось, переходя в массивный обух с коротким шипом. Рукоять — добротная сосна, обмотанная чёрной кожей крест-накрест. И по всей кромке металла — слабое, едва заметное свечение. Зелёное, как гнилушки в болоте. Оно лишь слегка мерцало, поблескивало.

Эдвин протянул руку к рукояти.

— Осматривай осторожно, — сказал торговец без злобы.

Парень взял топор. Тяжелее, чем ожидалось. Идеальный баланс — лезвие не тянуло вниз, рукоять лежала в ладони как влитая.

— Нравится?

— Да. Но что это за странные огоньки на кромке? — спросил он, вглядываясь.

Это напомнило ему странное белое сияние парных топоров тех охотников в трактире. Стало интереснее. Торговец подошёл поближе, вытащил небольшую сумку.

— Видишь ли, наш мир очень интересно устроен, — начал он, — Задолго до того, как я стал мастером, были найдены некие «отголоски магии»…

Он вытащил с сумки каменные таблички с рунами.

— …Именно благодаря ним оружие стало крепче, лучше. Оно словно пробуждает какую-то внутреннюю энергию.

Эдвин помолчал и сухо ответил:

— Сколько?

Торговец убрал таблички и назвал цену. Парень не стал торговаться. Отсыпал ему серебра и взял в руки оружие.

10

Эдвин убрал топор в чехол, купленный тут же у торговца за несколько медяков. Тот проводил его взглядом, но ничего не сказал. Только сплюнул в сторону и принялся пересчитывать серебро. Рынок шумел. Эдвин пошёл дальше, вдоль рядов, пока не нашёл лавку старьевщика. Неказистый навес, пыльные витрины, запах старой кожи и сушёных трав. Старьевщик — тощий человек с водянистыми глазами — без вопросов вытащил из-под прилавка плетёную корзину. Не такую ладную, как та, что осталась в трактире, но добротную. Лямки из сыромятной кожи, дно усилено железными полосами.

Эдвин провёл пальцем по прутьям. Корзина выдержит удар.

— Беру, — сказал он.

Отсчитал монеты. Переложил в корзину молот Химеля, мешочки с серебром, таблички и осколки с огнём. Топор пристроил сбоку, рукоятью наружу.

Старьевщик хотел что-то добавить, но Эдвин уже уходил. Кабаков в Стоунпике оказалось больше, чем кузниц. Эдвин обошёл три заведения, прежде чем нашёл Химеля. Четвёртый кабак прятался в подвале старого дома, и дверь в него была такой низкой, что артисту пришлось нагнуться. Внутри пахло прогорклым маслом, дымом и потом. Химель сидел в дальнем углу за шатким столом. Напротив него — другой дворф. Шире в плечах, с такой же рыжей бородой, заплетённой в три косы с костяными накладками. Говорили они тихо, но когда Эдвин подошёл, оба замолчали.

Коротышка поднял глаза. На лице ни тени удивления.

— А, парень. Живой.

Он кивнул на свободную скамью. Эдвин сел, поставил корзину между ног.

Другой дворф разглядывал его без стеснения. Взгляд цепкий, тяжёлый.

— Свой? — спросил рыжий.

— Свой, — ответил Химель. — Не лезь.

Рыжий хмыкнул, отодвинул пустую кружку и поднялся. Бросил на стол пару монет, кивнул Химелю и ушёл, не сказав больше ни слова.

Эдвин ждал.

— Что узнал? — спросил наконец.

Химель налил из кувшина в свою кружку. Посмотрел на Эдвина поверх грязного края.

— Погоди, парень. Сначала скажи, что за зелень у тебя светится.

Эдвин вытащил топор из-за пояса и положил на стол между кружками. Зелёное свечение на лезвие отразилось в глазах коротышки. Химель не спешил брать оружие в руки — смотрел, склонив голову, как мастер смотрит на чужую, незнакомую работу.

— Торговец сказал, это из-за табличек, — пояснил Эдвин. — Тех, что мы нашли в мешке. Руны способны пробуждать силу в металле.

Дворф наконец взял топор. Взвесил на ладони, провёл пальцем по обуху, постучал по лезвию ногтем. Звук был чистым, но слишком тонким для обычной стали.

— Я ковал тридцать лет, — сказал Химель глухо. — Таких вещей не встречал.

Он вернул топор и отодвинул пустую кружку.

— Отдай мне молот, — попросил он.

Эдвин кивнул. Открыл корзину, достал тяжёлый гномий молот, положил перед Химелем. Тот взял его, не глядя, и повесил на пояс.

— Теперь слушай…

Химель опёрся локтями о стол, подался вперёд. Голос стал тише, но не потерял жёсткости.

— Нужно отдохнуть, прежде чем выходить в Запределье. Раны — не раны, а силы нет ни у тебя, ни у меня. Найди таверну. Постоялый двор. Крышу над головой. Он откинулся на спинку лавки и прикрыл глаза. Разговор был окончен.

Из кабака он вышел один. Химель остался допивать — сказал, что догонит. Улица встретила холодом. Небо над Стоунпиком затянуло свинцовой пеленой, и снег больше не падал, только скрипел под сапогами. Эдвин пошёл вдоль домов. Корзина тянула плечо, но он не чувствовал тяжести. Мысли сами свернули не туда.

Лесной Брайервуд. Летние ярмарки, запах опилок и жареного теста. Он вспомнил шатёр — полосатый, с потрёпанным флагом на шесте. Как ходил по канату, натянутому между двумя вязами, а внизу хлопали ладоши. И хозяина. Низкорослого, с вечно мокрыми от пива губами.

Удар секиры. Один. Короткий. Голова отделилась от плеч и покатилась в траву, а тело ещё стояло, поливая зелёную лужайку тёмной, почти чёрной жижей.

Эдвин остановился. Дышал он ровно. Руки не дрожали. Только горло сжалось, и пришлось сделать усилие, чтобы проглотить. Холод привёл его в чувство. Он посмотрел по сторонам. Улица вывела к небольшой площади. Справа — двухэтажное здание из тёмного камня, широкая дверь, над ней вывеска с кубком и луной. Постоялый двор. Ни вывески, ни имени — просто тёплый свет в щелях ставен и запах варёного мяса из-за стены.

Эдвин зашёл внутрь. Спросил комнаты. Хозяин кивнул и показал две смежные каморки на втором этаже. Цену назвал без торга. Артист вышел. Быстрым шагом вернулся к кабаку, толкнул дверь.

Химель сидел на том же месте. Перед ним стояла новая кружка.

— Нашёл, — сказал Эдвин.

Коротышка поднялся, не спрашивая что. Кивнул в сторону выхода. Они забрали вещи. Дворф сгрёб со стола оставшиеся мелочи и вышел следом. На постоялом дворе Эдвин отсчитал монеты хозяину. Поднялся в свою комнату, бросил корзину в угол, упал на койку, не раздеваясь. Тюфяк пах сеном и чужим потом. Глаза закрылись сами.

Проснулся он от тишины. За окном было темно. Ни луны, ни звёзд — только чёрное стекло и слабый отсвет от холодной пепельной полосы на горизонте. Эдвин сел на койке. В комнате ничего не изменилось. Корзина стояла в углу. Топор на стуле. Где-то за стеной негромко, по-звериному посапывал Химель.

— Уже сегодня… — еле слышно произнес артист.

11

Простыни под ним сбились в комок, а тюфяк за время сна успел продавиться в точности по форме его тела - худого, но жилистого, с непривычно лёгким животом там, где ещё вчера зияла рваная рана. Он стащил с себя рубаху и при тусклом свете масляной лампы, оставленной хозяином на комоде, принялся осматривать собственный бок. То место, где лезвие охотника вошло в плоть почти по самую рукоять, теперь выглядело как старая, давно зажившая царапина - тонкая белесая полоска, которая уже начинала темнеть и сливаться с окружающей кожей. Ни шрамов, ни рубцов, ни даже синевы вокруг. Эдвин провёл по животу ладонью, надавил - под пальцами чувствовались только упругие мышцы и рёбра, никакой боли, никакого намёка на то, что ещё сутки назад он истекал кровью на грязном полу трактира. Он не понимал этого. И не пытался понять. Чудеса в его жизни случались редко, но когда случались - он привык не задавать лишних вопросов. Рубаха полетела обратно через голову, сапоги он натянул молча, без обычного утреннего кряхтенья. Корзину проверил на бегу: топор на месте, мешочки с серебром затянуты, таблички и осколки переложены тряпицей, чтобы не звенели.

Эдвин вышел в коридор, остановился перед соседней дверью и постучал. Сначала тихо, потом громче - костяшками, вбивая в дерево короткую, настойчивую дробь. Внутри повисла пауза. Затем раздался глухой удар - видимо, коротышка спросонья свалился с койки. Эдвин услышал, как Химель выругался на своём гортанном наречии, как зашаркали босые ступни по дощатому полу, и наконец дверь с противным скрипом отворилась. Химель стоял на пороге в одной нижней рубахе, лохматый, со следами соломы в спутанной бороде. Глаза ещё не проснулись, но рука уже сжимала рукоять молота, висевшего на поясе поверх исподнего.

- Чего тебе, парень? - голос у него был хриплый, с низким, рокочущим оттенком, который делал любой вопрос похожим на угрозу.

- Выходим, - сказал Эдвин, не повышая тона. - Нужно обойтись без лишних глаз. Чем раньше доберёмся до портала, тем меньше народу нас запомнит.

Дворф хмыкнул - тот самый звук, который мог означать и согласие, и презрение одновременно. Но спорить не стал. Отступил в комнату, и оттуда послышалось, как он натягивает штаны, застёгивает ремни, перекидывает через плечо свою сумку. Через пару минут Химель вышел полностью одетый - сапоги до колен, на поясе молот. Даже будучи разбуженным среди ночи, коротышка умудрялся выглядеть так, будто готов к осаде крепости. Они спустились по скрипучей лестнице. Хозяин постоялого двора спал в кресле у потухшего очага. Эдвин положил на край стола ещё пару монет за беспокойство и толкнул входную дверь.

Улица встретила их морозной тишиной. Снег скрипел под ногами громко, но в Стоунпике в этот час не было ни души - только тени от башен падали на мостовую длинными чёрными клиньями, да где-то далеко, за городской стеной, выл ветер, разгоняя позёмку по замёрзшим полям.

Город спал, и это было хорошо. Тишина в Стоунпике имела свой цвет - серый, с синим отливом, как лёд на глубокой воде. Эдвин и Химель шли вдоль стен, держась теней, и снег под их сапогами пел тонко и мерзко, но другого звука не было. Ни собак, ни стражников, ни пьяных песен из подвалов. Город просто лежал и ждал рассвета, укрытый тяжёлым небом без единой звезды. Они миновали последний жилой квартал, где дома ещё пытались жаться друг к другу, а потом улица резко вырвалась на открытое пространство. Здесь, на северной окраине, ветер гулял свободно, без помех, и сразу стало ясно, почему никто не строил дальше. Холод сдирал кожу с лица за несколько секунд, а снег под ногами превратился в наледь - гладкую, скользкую, будто кто-то специально полил её водой и заморозил.

Впереди выросло массивное каменное строение. Оно не походило ни на крепость, ни на храм. Скорее - на усыпальницу, но слишком большую, слишком напыщенную даже для мёртвых. Стены сложили из чёрного базальта, тёсаного с той грубой тщательностью, какая бывает только у горных народов. Ни окон, ни украшений, только глубокие вертикальные борозды, оставленные резцом или временем. Вход представлял собой широкую арку без дверей - зияющую пасть, из которой тянуло затхлым, сухим холодом, совсем не похожим на уличный. Химель остановился на мгновение, вглядываясь в тёмный проём.

- Зал завоевателей, - сказал он негромко. Голос утонул в ветре, но Эдвин расслышал. - Здесь помнят тех, кто ушёл в Запределье и не вернулся. И тех, кто вернулся, но уже не был человеком.

Дворф не стал добавлять ничего больше. Он шагнул внутрь, и Эдвин шагнул следом. Тишина внутри оказалась плотнее, чем снаружи. Она давила на уши, заставляла сердце биться громче, чем хотелось бы. Первый зал встретил их статуями. Огромными. Вырубленными из того же чёрного камня, что и стены, но отполированными до маслянистого блеска. Света не было, только смутное серое свечение откуда-то сверху, возможно, от трещин в потолке, забитых инеем, но его хватало, чтобы разглядеть лица.

Лица мёртвых героев смотрели в никуда. Каждый - со своим оружием, в своей позе, со своим выражением застывшей ярости или обречённого спокойствия. Эдвин не узнал ни одного. Он вообще не был силён в истории этого края. Но он почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику не от ветра, а от чего-то другого - от тяжести взглядов, выбитых из камня тысячи лет назад. Они прошли между статуями, не сворачивая. Химель шёл ровно, не оглядываясь, и Эдвин держался за его спиной, как за единственным тёплым местом в этом склепе. Коридор за первым залом оказался длинным и прямым, как стрела. Стены сужались, потолок опускался, и через сотню шагов пришлось идти почти в полный рост, касаясь плечами холодного базальта. Пол под ногами сменился с каменных плит на грубую, необработанную скалу - видимо, дальше строение вгрызалось прямо в горную породу. Свет в конце коридора появился не сразу. Сначала - едва заметное мерцание, которое можно было принять за обман зрения. Потом - серебристое, липкое сияние, отражавшееся от влажных стен. Оно не слепило, но заставляло щуриться, потому что было слишком белым, слишком чистым для этого тёмного места.

Портал. Он висел в воздухе в полном одиночестве, без всякой рамы или алтаря - просто рваная дыра в пространстве, края которой искрились и подрагивали, как поверхность воды под дождём. Ни звука. Ни тепла. Только этот ровный, безжалостный свет, который не освещал, а скорее выбеливал всё вокруг, превращая камни в призраков самих себя. Эдвин не стал ждать. Не стал смотреть на Химеля, не стал искать знамений или подсказок в молчании статуй. Он просто сделал шаг вперёд, и холод портала схватил его за грудь, за лёгкие, за самую душу, выжимая воздух коротким, резким спазмом.

Следом, даже не вздохнув, шагнул Химель. Свет поглотил их обоих без остатка, а когда он схлопнулся, в зале завоевателей снова стало темно и тихо, только статуи продолжали смотреть в пустоту своими каменными глазами, и ветер снаружи выл о чём-то своём, вечном и холодном, как этот мир.

Портал вытолкнул их на холодный ветер, и Эдвин успел заметить только одно: небо здесь было таким же серым, как в Стоунпике. Та же свинцовая пелена, те же рваные облака на горизонте. На мгновение ему показалось, что переход не удался — что они стоят всё на том же северном склоне, и базальтовые стены зала завоевателей просто растворились в утреннем тумане. Но земля под ногами оказалась другой. Не каменная крошка и вечная мерзлота, а жёсткая, вытоптанная глина, перемешанная с пеплом. Химель стоял рядом, молчал и тоже оглядывался. Дворф положил руку на рукоять молота, и это движение было красноречивее любых слов. Они начали двигаться вперёд осторожно, без спешки. Каждый куст, каждый камень на этой равнине вызывал подозрение, хотя вокруг не было ни души. Тишина здесь стояла не естественная, лесная или горная, а какая-то выморочная, будто всё живое давно ушло или было вырезано под корень. Ветер шуршал сухой травой, но даже этот шорох казался приглушённым, неестественно далёким.

Эдвин первым заметил холм. Невысокий, пологий, поросший жёлтой, ломкой травой. Они взобрались на него почти одновременно, и то, что открылось с вершины, заставило обоих замереть.

За холмом простиралась долина. И это было Запределье.

Поля, выжженные дотла, чернели до самого горизонта, перемежаясь проплешинами серой, мёртвой земли. По ним, словно камни на броде, были разбросаны тела. Многие уже превратились в скелеты - кости, обглоданные временем и, возможно, кем-то ещё. Другие ещё держали форму - раздувшиеся, синеватые, в лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Эдвин насчитал с десяток флагов, воткнутых в землю или валяющихся прямо среди трупов. Полотнища истлели, но на некоторых ещё угадывались гербы - череп с молнией, скрещённые секиры, летящий ворон. Гильдии. Отряды. Все они приходили сюда за чем-то и остались навсегда. Химель сплюнул сквозь зубы.

- Гостиница «У весёлого мертвеца», - сказал он без всякого веселья. - Похоже, все номера заняты. Доволен тем, что увидел? Ты ведь так сюда стремился.

Эдвин не ответил. Он смотрел дальше, туда, где на краю долины темнели силуэты сторожевых башен. Две, нет, три. Каменные, коренастые, с зубчатыми верхами, на которых трепыхались какие-то знамёна. Не истлевшие, как те, что внизу, - целые, живые. Это означало, что башни до сих пор держат люди или кто-то, кто умеет менять ткань на ветру.

- Туда, - сказал Эдвин, кивнув в сторону башен.

Дворф глянул на него, потом на долину, потом снова на башни. Ничего не сказал. Просто двинулся вниз по склону, обходя разлагающуюся плоть и белеющие кости, и Эдвин пошёл следом, стараясь не дышать носом, потому что запах здесь стоял такой, что у любого нормального человека вывернуло бы кишки наизнанку.

Башня оказалась ближе, чем казалось с холма. Сама застава напоминала приплюснутую крепость, вгрызенную в землю. Стены сложили из грубого сланца, пропитанного чем-то чёрным и жирным - возможно, смолой, возможно, кровью. Бойницы смотрели во все четыре стороны, но за ними не видно было ни движения, ни блеска глаз. Знамёна на верхних зубцах трепал ветер: чёрные полотнища, на каждом - два белых глаза, нарисованных тяжелой, грубой кистью. Глаза смотрели в разные стороны, но одновременно на того, кто глядел на них снизу. В этом было что-то неправильное, нечеловеческое, заставлявшее желудок сжиматься тугим узлом.

Химель остановился в двадцати шагах от входа, положил ладонь на молот. Спросил негромко:

- Уверен, парень?

Эдвин вновь промолчал. Он обогнул заставу слева, ступая по камням так тихо, как только позволяли сапоги. Коротышка двинулся за ним, держась в трёх шагах позади. Вход нашёлся с северной стороны - низкая, подковообразная арка без двери, за которой чернел короткий коридор. Изнутри пахло холодным очагом и старой кожей. Эдвин остановился у самого проёма, прислушался. Ничего. Ни шагов, ни голосов, ни лязга металла. Только ветер гулял по пустым каменным мешкам, завывая в щелях.

- Эй, - позвал Эдвин негромко. Голос утонул в камне, не долетев и до середины коридора. - Есть кто?

Ответ пришёл не сразу. Сначала ему показалось, что он ослышался - глухой удар металла о камень где-то в глубине. Потом второй. Третий. А затем из темноты вынырнули они.

Двое. В полной броне - пластины, сочленённые тёмной сталью, шлемы с узкими прорезями для глаз. Мечи в руках держали короткие, широкие, больше похожие на мясницкие ножи, чем на оружие для боя. Ни щитов, ни копий - только лезвия, отполированные до зеркального блеска. На плащах, наброшенных поверх доспехов, красовалась та же эмблема — два белых глаза. Рыцари не окликнули, не спросили, кто такие. Просто побежали. Прямо на Эдвина, не разбирая дороги, с мечами наотмашь. Глухие удары их подошв о камень слились в один тяжёлый ритм, и в этом ритме не было ничего, кроме желания убивать.

Эдвин не стал ничего объяснять. Не стал доставать топор - не успел бы. Он просто развернулся и побежал, выкрикнув на бегу единственное, что пришло в голову:

- Химель! Бежим!

Дворф увидел всё сам. Коротышка ругнулся коротко и ёмко, одним словом, и развернулся следом быстрее, чем можно было ожидать от его коренастого тела. Они бежали через выжженное поле, уходя от заставы на юг. Ноги скользили по глине, лёгкие горели от холодного воздуха, а сзади всё ещё слышался топот - неотступный, злой, живучий. Но рыцари были в тяжёлых доспехах, а Эдвин и Химель - в кожах и стёганых кафтанах. Дистанция росла. Медленно, верно, неотвратимо. Через сотню шагов топот начал затихать. Ещё через двести исчез совсем, растворившись в шуме ветра и собственного дыхания.

Впереди вырос лес. Не тёмный ещё, но уже не светлый - чахлые, кривые деревья, стволы которых покрывала серая, шелушащаяся кора. Между ними висели клочья тумана, неподвижные, как паутина. Подлесок отсутствовал - только голая земля, усыпанная прелыми листьями и мелкими сучьями. Лес принял их беззвучно, сомкнув ветви над головами, и сразу стало темнее, хотя солнце стояло ещё высоко.

Химель замедлился первым, перешёл на шаг, тяжело дыша. Эдвин остановился следом, опираясь ладонью о ближайший ствол. Древесная кора была холодной и влажной, как кожа мёртвого.

- Никогда не бегаю от тех, кто меньше меня ростом, - прохрипел дворф, сгибаясь пополам. - А эти были выше. Так что не засчитается.

Эдвин не нашёлся, что ответить. Он оглянулся через плечо - за спиной виднелся только серый сумрак и чёрные силуэты деревьев. Погони не было. По крайней мере, пока. Лес тянулся вглубь, и в этом лесу не было ничего родного. Деревья росли криво, коряво, их ветви сплетались в сплошной полог, сквозь который почти не пробивался серый свет чужого неба. Под ногами хлюпала прелая листва, перемешанная с чем-то липким и чёрным, и каждый шаг приходилось проверять - не уйдёшь ли в трясину по щиколотку.

Эдвин шёл первым, обдирая плечи о шершавые стволы, и молчал ровно до тех пор, пока тишина не стала давить сильнее, чем любой звук. Он заговорил негромко, без запинки, будто читал заученную речь перед пустым залом.

- Здесь не действуют законы Королевских земель. Никто не придёт на помощь, не заступится, не рассудит. Тот трактир был первым уроком. Охотники не спрашивали, кто мы и откуда. Они увидели слабых и рванули на нас. Потому что здесь только одно правило: съешь - или будешь съеден.

Он говорил ровно, без пафоса. Просто констатировал факты, как будто перечислял содержимое корзины. В его голосе не было ни страха, ни отвращения - только холодное, почти механическое принятие.

- Чтобы выжить здесь, мы должны стать такими же. Не жалеть, не раздумывать, не пытаться договориться. Увидел угрозу - убей. Увидел слабого - пройди мимо. Всё, что у нас есть, мы либо отнимем, либо потеряем. Выбора нет.

Химель остановился. Эдвин сделал ещё два шага, прежде чем почувствовал, что дворф больше не двигается за спиной. Обернулся. Коротышка стоял, широко расставив ноги, и смотрел на артиста тяжёлым, колючим взглядом. Рука на рукояти молота побелела в костяшках.

- Все сказал? - спросил Химель тихо. Очень тихо. Это было страшнее крика.

Эдвин молчал.

- Стать такими, как те отбросы, - дворф почти выплюнул слова, они выходили из горла с каким-то звериным рычанием. - Ты хоть слышишь себя, шут? Они ввалились в трактир, пнули твою корзину, порвали тебя как кусок дешёвого мяса. Они даже не знали, есть ли у тебя что-то ценное. Им просто хотелось смотреть, как ты истекаешь кровью на грязном полу. И ты предлагаешь опуститься до этого уровня?

Дворф шагнул вперёд. Эдвин инстинктивно отступил на шаг назад - не от страха, скорее от неожиданности. Химель никогда так не заводился.

- У них нет чести, нет слова, нет даже понятия братства. Они режут ради горсти серебра и смеются, когда кишки наматываются на топоры. И если ты станешь такой мразью - ты просто потеряешь человеческий облик. Навсегда. Не вернёшь обратно, даже если выберешься отсюда.

Эдвин открыл было рот, но дворф рубанул воздух ладонью, как лезвием.

- Не перебивай. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что выживание важнее. Что мёртвый праведник хуже живого подонка. Но посмотри вокруг, парень. Мы уже в Запределье. Здесь мёртвых пруд пруди, и все они когда-то думали так же. «Ударю первым», «возьму своё», «плевать на остальных». И где они теперь?

Химель указал рукой в сторону - туда, где сквозь стволы угадывались очертания поля, усеянного костями.

- Лежат. Гниют. А их черепа служат украшением для таких же ублюдков, которые придут следом. Если ты потеряешь себя здесь - ты не выживешь. Ты просто превратишься в такую же гниющую падаль, с той лишь разницей, что твоё сердце будет биться до последнего удара, когда тебя будут добивать.

Голос дворфа сорвался на хрип. Он замолчал, отвернулся, прошёлся взад-вперёд, сдирая сапогами мокрую листву. Эдвин не отвечал. Он тоже молчал, глядя в спину Химелю, и в его глазах не было ни согласия, ни отрицания - только тяжёлая, серая усталость.

Так они и стояли - в тишине мёртвого леса, между двух мрачных истин, ни одна из которых не сулила ничего хорошего. Спор продолжался долго. Они шли и говорили, останавливались и снова шли. Эдвин приводил доводы, Химель рубил их своей грубой логикой. Никто не уступал, никто не хотел слушать до конца. Воздух вокруг сгущался от их голосов, и деревья, казалось, слушали, склонив свои кривые ветви.

А потом лес кончился. Они вышли на открытое пространство неожиданно, как выходят из подземелья на свет - щурясь и не веря своим глазам. Впереди расстилалось озеро. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, без единой рябинки, как зеркало, покрытое вековой пылью. Берега обрывались вниз глинистыми откосами, поросшими редким, жёстким тростником.

И у самой воды, на обрубке дерева, сидел человек. Он был один. На голове - драная войлочная шляпа, плечи укутаны в плащ из такой старой кожи, что её цвет уже невозможно было определить. В руках он держал удочку - простую палку с леской, уходящей в чёрную гладь. Рыбак не обернулся, не дёрнулся, даже не шевельнулся, когда на берегу замерли две фигуры.

Эдвин и Химель замерли одновременно. Каждый положил руку на своё оружие. Шорохи, которые они слышали за деревьями - то ли шаги, то ли возня, - стихли. Осталась только лёгкая зыбь на воде, расходящаяся кругами от поплавка. Рыбак сидел неподвижно. Слишком неподвижно для живого человека. И в этом было что-то неправильное - не злое, не страшное, а просто… чужое.

Эдвин прошептал это так тихо, что Химель скорее прочитал по губам, чем услышал.

- Убьём его. Нельзя отпускать.

Коротышка не заорал. Он просто схватил артиста за ворот кафтана, рванул на себя, будто тот ничего не весил. Лицо дворфа оказалось в двух дюймах от лица Эдвина - красное, перекошенное, с желтоватыми белками глаз, в которых горело что-то опасное, почти безумное. Пальцы, сжимавшие ткань, дрожали от напряжения.

- Ты… - начал Химель, и голос его звучал как предсмертный хрип.

- Не всегда надо верить первому взгляду, - перебил Эдвин. Голос его не дрогнул, хотя дышать в захвате было трудно. - Сейчас этот человек выглядит просто как рыбак. Простой, безобидный старик с удочкой. Но откуда он здесь взялся? В Запределье, где поля усеяны трупами, а в лесах прячутся рыцари с белыми глазами на плащах? Сидит себе, ловит рыбу в чёрном озере. Не факт, что он не прикидывается.

Он выдержал взгляд Химеля. Спокойно, без вызова, но и без страха.

- Может, он - приманка. Может, на нас сейчас смотрят из кустов. Или он сам - та тварь, которая сожрёт нас, как только мы повернёмся спиной.

Глаза дворфа сузились. Хватка ослабла, но не разжалась. Химель тяжело дышал, переваривая слова артиста. В тишине слышалось только лёгкое поплёскивание воды у берега да редкие удары сердца, слишком громкие для мёртвого леса.

- Урод ты, парень, - сказал наконец Химель, и в голосе его не было злобы - только горькая, тяжёлая усталость. - Убедил.

Он отпустил кафтан. Эдвин опустился на землю, поправил ворот, не отводя взгляда от спины рыбака. Тот по-прежнему не оборачивался. Дворф вытащил молот из-за пояса. Эдвин достал свой топор - широкое лезвие чуть зеленело у кромки, обещая скорую, вероятно, безболезненную смерть. Переглянулись. Кивнули друг другу без слов.

Они пошли вперёд. Медленно, стараясь не шуршать травой, хотя травы почти не было - только глина и редкие пучки жёсткого тростника. Каждый шаг давался с трудом: ноги увязали в прибрежной жиже, сапоги чавкали, но звук тонул в лёгком плеске волн.

Пять шагов. Десять. Пятнадцать. Рыбак не шевелился. Сидел на обрубке, ссутулившись, держал удочку короткими смуглыми пальцами. Вблизи стало видно, что плащ его не просто старый - он был во многих местах пробит и зашит грубой ниткой, а шляпа сползала на глаза, скрывая лицо. В руках - ничего, кроме удочки. Ни ножа, ни меча, ни арбалета в пределах досягаемости.

Эдвин занёс топор. Химель - молот. Мгновение замерло, как натянутая тетива.

- Потерялись, друзья?

Голос у рыбака оказался спокойным, ровным, даже чуть насмешливым. Он не обернулся, не дёрнулся, не попытался вскочить. Просто сидел и смотрел на свой поплавок, качающийся на чёрной воде.

- Я вам могу помочь.

Эдвин замер с топором в занесённой руке. Химель - тоже. Молот так и остался висеть в воздухе, готовый обрушиться на череп, но не обрушился. Тишина стала другой. Не прерванной - а наполненной новым смыслом. Ветер улёгся. Даже озеро перестало плескаться. Рыбак медленно, очень медленно, начал поворачивать голову.

Эдвин опустил топор. Не убрал, но опустил - лезвие теперь смотрело в землю, и зелёное свечение погасло, будто обиделось на хозяина за нерешительность. Химель, поколебавшись ещё секунду, перехватил молот поудобнее, но тоже опустил - просто чтобы не держать на весу.

- Ты кто? - спросил дворф грубо, без приветствий.

Рыбак наконец повернул голову. Лицо у него оказалось обычным - некрасивым, но и не уродливым. Глубокие морщины, обветренная кожа, водянистые глаза навыкате, пряди седых волос, выбивающиеся из-под шляпы. Ничего примечательного. Такого можно встретить в любом кабаке Королевских земель, где подают кислое пиво и солёную рыбу.

- Рыбак, - ответил он просто. - Ловлю рыбу. А вы вот мешаете.

Он кивнул на воду, где всё так же застыл поплавок.

- Клюёт? - спросил Эдвин. Голос звучал ровно, без издёвки.

- Не здесь, - ответил рыбак. - Но в других местах клюёт. Это Запределье, тут всё клюёт, даже те, кто не должен.

Он аккуратно положил удочку на траву и повернулся к ним лицом, чуть склонив голову набок, как любопытная птица.

- Вы не из этих мест, верно? Слишком живые для Запределья. И слишком нервные. Даже по запаху чую - от вас пахнет страхом и горячим железом. Плохая смесь. Привлекает тварей.

Химель переглянулся с Эдвином. Дворф не убрал руку с молота, но и не спешил бить.

- Поможешь? - спросил коротышка. - Чем?

Рыбак улыбнулся. Зубы у него оказались белые, с чернеющими дёснами, но улыбка вышла почти доброй.

- Для начала - не убивать тех, кто не пытается убить вас. Это уже хорошее начало. А потом… - он вытащил из рукава маленький кожаный мешочек, потряс им в воздухе. Внутри что-то сухо застучало, будто кости. - Потом я скажу, куда вам идти.

12

Рыбак поднялся с обрубка легко, без старческой дрожи, и это было первое, что в нём оказалось необычным. Удочку он оставил на берегу — воткнул черенком в глину, так, что та торчала над водой, словно приманка для глупой рыбы. Затем перекинул через плечо тощий мешок, которого раньше Эдвин не замечал, и жестом позвал за собой. Они пошли вдоль озера, держась подальше от кромки воды. Рыбак шагал впереди, не оглядываясь, и его шаги были ровными, слишком мерными для человека, который только что просидел с удочкой неизвестно сколько. Подошвы его сапог не оставляли следов на влажной земле — или это Эдвину просто казалось из-за сгущающихся сумерек. День в Запределье не кончался, а как-то выцветал, превращая серый свет в серую тьму без всякого перехода.

— Долго ещё? — спросил Химель через какое-то время.

— Хватит, — ответил рыбак, не оборачиваясь.

Дворф выругался сквозь зубы, но промолчал. Они шли долго. Лес сменился редколесьем, редколесье — каменистой пустошью, где между валунами торчали кусты с чёрными, блестящими листьями. Тропа, которой вёл рыбак, была почти незаметна, но он не сбивался, уверенно обходя ямы и коряги. Эдвин заметил, что они несколько раз пересекали собственные следы — или чьи-то очень похожие. Химель тоже это видел, но ничего не сказал.

Наконец впереди показалось строение. Оно было небольшим — всего одна башня с приземистым основанием, сложенным из дикого камня на глиняном растворе. На стенах кое-где виднелись свежие следы от стрел, а в одном месте кладка осыпалась, оставив дыру, затянутую мятой рогожей. Но крыша держалась крепко, а дверь — тяжёлая, дубовая, окованная железными полосами — была закрыта изнутри.

Над дверью, на выщербленном каменном зубце, трепыхалось знамя. Чёрное полотнище, почти сливающееся с темнеющим небом, и на нём — белый осьминог-гидра. Несколько щупалец, переплетённых в тугой узел, и одна хищная пасть, раскрытая для укуса. Рисунок был груб, но точен — его делал тот, кто видел такое создание вживую.

— Убежище, — сказал рыбак, останавливаясь перед дверью. — Гильдии в Запределье строят их, чтобы обезопасить свои задницы. Ничего лишнего. Те, кто строят для лишнего, долго не живут.

Он постучал в дверь — три удара, пауза, ещё два.

Изнутри послышался шорох, лязг засова, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулось дуло арбалета. Рыбак что-то сказал — короткое, гортанное слово, — и арбалет исчез. Дверь распахнулась шире. Внутри было темно и пахло копчёным мясом, старой золой и потом. Эдвин шагнул через порог, Химель за ним, и дверь за их спинами закрылась с глухим, окончательным стуком.

Внутри убежище оказалось больше, чем казалось снаружи. Одна комната, вытянутая, с низким сводчатым потолком, который подпирали грубо тёсаные колонны. Вдоль стен — нары в два яруса, застеленные тряпьём и шкурами. В центре — длинный стол из неструганных досок, заставленный кружками, мисками и парой разделанных туш неизвестного зверя. Очаг в дальнем конце гудел ровным, немигающим пламенем, и дым уходил в чёрную дыру прямо в потолке. Насчитали двадцать три человека. Эдвин пересчитал дважды, пока шёл к свободному месту у стены. Двадцать три пары глаз провожали их от двери до скамьи. Ни одного приветливого взгляда. Ни одной улыбки. Только оценивающее, холодное любопытство — как у охотников на торгу, которые режут пальцем воздух, прикидывая, сколько мяса сойдёт с костей.

Все были в доспехах. Кто в полной броне — пластина к пластине, с глухими шлемами, закреплёнными на поясах. Кто в кожаных куртках, усиленных стальными заклёпками. Оружие стояло в пирамидах у каждой второй койки: мечи, топоры, копья с зазубренными наконечниками, пара тяжёлых арбалетов на стене. Эдвин заметил, что многие вооружены парным оружием — как те охотники в трактире. Это был местный почерк. Не хвастовство. Необходимость. Химель сел на скамью, не спрашивая разрешения. Положил молот на колени. Дворф не смотрел на людей — он смотрел на выход. Эдвин запомнил эту привычку: коротышка всегда искал путь к отступлению, даже в месте, куда его пригласили. Рыбак тем временем прошёл в дальний угол, отгороженный рваной холстиной. Повозился там с минуту, и когда вышел — Эдвин его не узнал.

Прочь ушла драная войлочная шляпа и плащ из старой кожи. Теперь на мужчине был чёрный дублет с серебряной вышивкой — искусной, дорогой, явно не местной работы. Поверх — короткая кольчуга с наплечниками, каждое звено которой было сведено с такой плотностью, что ткань под ней почти не просвечивала. Из-за пояса торчали две рукояти: одна прямая, для короткого меча, другая изогнутая, с костяной накладкой на конце. Но главное — плечи. У рыбака оказались плечи тяжелоатлета, широкая грудь и руки толщиной с бревно, покрытые сеткой старых шрамов. Лицо осталось прежним, морщинистым и некрасивым, но теперь эти морщины читались не как следы старости, а как карта боёв, где каждый рубец имел своё имя.

— Прошу прощения за маскарад, — сказал он обычным, спокойным голосом. — В Запределье тот, кто выглядит слабым, живёт дольше.

Он подошёл к столу, отодвинул кружку и опёрся ладонями о доски.

— Моё настоящее имя — Рубик. Я глава гильдии «Адские посланники». Это убежище — наше. И вы в нём по моей воле, потому что я решил, что вы не враги. Пока решил.

Химель хмыкнул, не поднимая головы.

— Щедро, — сказал дворф.

Рубик усмехнулся — той же почти доброй усмешкой, что и на берегу, хотя сейчас она выглядела иначе. Слишком много острых зубов в этой улыбке.

— Вы пришли через портал недавно. Я видел вспышку. Такое не каждый день случается. И вы направились к башне с глазами — это была глупость, но глупость новичков, не предателей. Поэтому я решил вас перехватить. Если бы вы убили меня на берегу, вы бы умерли здесь, в этом зале, через десять минут после того, как вошли.

Он выпрямился и посмотрел на Эдвина.

— Топор хороший. Знаю таких мастеров. Он тебя не спасёт, если не научишься им пользоваться.

Эдвин промолчал. Только крепче сжал рукоять. Рубик не стал дожидаться ответа. Он просто развернулся и пошёл в глубь убежища, к дальней стене, где между двух колонн чернел узкий проход. Эдвин покосился на Химеля. Дворф сидел на скамье, не двигаясь, но взгляд его был прикован к спине Рубика. Коротышка чуть заметно кивнул — иди, мол, но будь начеку. Узкий коридор оказался длиннее, чем можно было предположить. Стены здесь были сложены из тёсаного камня, без щелей и ответвлений — только ровная кладка, на которой кое-где висели масляные лампы. Свет их был жёлтым, чадящим, но достаточным, чтобы видеть пол под ногами. Рубик шёл уверенно, не оглядываясь, и Эдвину оставалось только следовать за широкой спиной в чёрном дублете. Коридор расширился, и они вышли в первое подземное помещение. Эдвин не сдержал короткого вздоха.

Потолок здесь взмывал вверх на высоту добрых трёх этажей, и его подпирали массивные каменные столбы, уходящие корнями в пол. Между столбами теснились дома — не лачуги и не времянки, а настоящие, сложенные из камня и дерева, с крышами, дверьми и даже застеклёнными окнами. Улицы между ними были мощёные, с канавами для стока воды. В одном из домов горел свет, пахло хлебом и жареным мясом. В другом слышался стук молотка — ритмичный, деловитый, без суеты.

Дальше пошли мастерские. Эдвин узнал кузницу по запаху угля и горячего металла, кожевенную лавку — по едкой вони квасцов, оружейную — по лязгу точильных камней. В каждой работали люди. Все в форме гильдии — чёрные куртки с серебряной вышивкой на рукавах. Никто не поднял головы, когда Рубик проходил мимо. Или слишком боялись, или слишком уважали. Скорее первое.

— Вы вырыли это всё? — спросил Эдвин. Голос прозвучал глухо в огромном подземелье.

— Не вырыли, — ответил Рубик, не сбавляя шага. — Нашли. Расширили. Запределье старо, старше всех королевств наверху. Здесь много таких пустот.

Они прошли ещё два зала, похожих на первый, и наконец оказались на арене. Это было пустое пространство, круглое, диаметром шагов тридцать. Пол — утрамбованная земля, смешанная с песком и мелкой крошкой, чтобы не скользить. Стены — голый камень, без факелов, но свет откуда-то сверху всё же падал, ровный и белесый. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, а в дальнем конце — большой сундук, окованный почерневшим железом.

Рубик подошёл к сундуку, откинул крышку. Внутри на бархатных подушечках лежало оружие — несколько парных клинков, кинжалы, метательные топорики. Но Рубик взял только одно. Два меча. Парные. Эдвин никогда не видел такого металла. Лезвия были белыми — не серебряными, не стальными, а именно белыми, с внутренним голубоватым отблеском, будто в них застыл кусочек ледяного неба. Фиолетовое свечение пульсировало вдоль кромок, не агрессивное, как у топора, а глубокое, бархатное, как сумерки перед бурей. Рукояти обматывала чёрная кожа, а навершия украшали драгоценные камни — три сапфира на каждом эфесе. Красивое оружие. Дорогое. Смертельное.

Рубик взмахнул мечами, проверяя баланс. Клинки свистнули в воздухе с двумя разными нотами — низкой и высокой.

— Готовься, — сказал он. Без угрозы. Без насмешки. Просто констатация факта.

Эдвин выдохнул. Достал оружие из-за пояса. Топор отозвался зелёным огнём, будто проснулся. Артист перехватил рукоять обеими руками, встал в стойку — такую, какой его никто не учил, но которая сама сложилась из десятков ярмарочных драк и одного убийства.

— Я не умею… — начал он.

— Потому и тренируешься, — оборвал Рубик. — Убьют — значит, не был нужен Запределью. А теперь молчи. Держи дистанцию.

Глава гильдии не предупредил о первом ударе. Он просто шагнул вперёд — плавно, как текучая вода, — и правый меч описал дугу к левому плечу Эдвина. Топор взлетел навстречу. Металл встретился с металлом, и звон разнёсся по пустой арене, ударив в каменные стены и вернувшись кратким эхом. От удара Эдвин отшатнулся, едва удержав равновесие. Рубик даже не вздрогнул. Он уже заносил второй меч — снизу, в корпус, туда, где ещё недавно зияла рана. Эдвин отбил и этот удар, но рукоять топора дрогнула в потных ладонях.

— Плохо, — сказал Рубик, отступая на шаг. — Держишь оружие как мотыгу. Это не сельхозинвентарь. Лезвие должно быть продолжением руки, а не отдельной палкой.

Он снова пошёл в атаку — быстрее, жестче. Два меча мелькали с разных сторон, заставляя Эдвина вертеться волчком. Топор был тяжелее, неповоротливей, но артист держался, сбивая удары то лезвием, то древком, то случайно попавшим под руку обухом. Рубик не наседал всерьёз. Он бил ровно настолько, чтобы Эдвин успевал реагировать — но не расслаблялся. Один раз остриё меча чиркнуло по кафтану, распоров ткань. Второй раз плоская сторона лезвия хлестнула по рёбрам, выбив дыхание.

— Ты думаешь, — сказал Рубик, нанося очередной удар. — Не надо думать. Тело должно помнить. Руки — знать. Глаза — видеть. А голова… голова нужна, чтобы не лезть под топор.

Эдвин взмок. Лезвие его оружия раз за разом встречалось с фиолетовыми клинками, высекая снопы искр. Он уже не понимал, где право, где лево, где финт, где реальная угроза. Дышал ртом, шумно, как загнанная лошадь. Но не упал.

Через минуту, через пять, через десять — он потерял счёт времени — Рубик вдруг остановился. Убрал мечи, опустил их вдоль тела. Дышал он ровно, даже не запыхавшись.

— Хватит, — сказал глава гильдии. — Руку набить успеешь. А пока — отдыхай. Завтра продолжим.

Эдвин опустил топор. Руки тряслись. Он посмотрел на лезвие -зелёное свечение почти погасло, только тонкая искра бежала по кромке, как усталый светлячок.

— Что скажешь? — спросил Рубик, убирая мечи в сундук.

Эдвин хотел сказать, что это бессмысленно, что он не воин, что шуту не место на арене. Но вместо этого выдохнул, сплюнул песок с губ и произнёс:

— Завтра так завтра.

13

Прошло несколько часов, а может, и вся вторая половина дня — в Запределье время текло иначе, без смены света и тьмы, только по тяжести в костях можно было догадаться, что пора бы и отдохнуть. Эдвин, оставив топор в корзине, побродил по подземным залам, разминая затекшие после тренировки плечи. Арена осталась позади, за тяжёлой дверью, и теперь он шёл наугад, сворачивая в те проходы, где ещё не был. Мастерские гудели своим обычным ритмом — кузнецы не прекращали работы даже в неурочный час, кожевники мяли шкуры, оружейники точили клинки. Эдвин заметил, что никто из согильдийцев не обращал на него внимания: чужак здесь был таким же обычным делом, как копоть на потолке. В какой-то момент он свернул в боковой коридор и наткнулся на Химеля. Дворф стоял посреди небольшой мастерской, заставленной станками для заточки. На стенах висели ряды молотов, зубил, напильников — всё аккуратно, по росту. Химель держал в руках чей-то топор, рассматривал лезвие на свет, и по тому, как его пальцы скользили по металлу, Эдвин понял: коротышка скучает по настоящей работе.

— Нашёл что-то интересное? — спросил Эдвин, прислоняясь к косяку.

Химель не обернулся. Положил топор на место, повернулся — лицо у него было хмурое, тяжёлое, как базальтовая плита.

— Интересное, парень, — ответил он глухо. — Например, то, что эти «посланники» обосновались здесь слишком прочно для людей, которые якобы просто выживают. Слишком много оружия. Слишком много порядка. И этот Рубик… у него взгляд не командира наёмников. Взгляд хозяина.

Эдвин молчал, давая дворфу выговориться.

— Я таким не доверяю, — продолжил Химель. — Ни ему, ни всей этой гильдии. Приведут к алтарю, порежут на куски и скажут спасибо, что не мучились.

Эдвин усмехнулся. Усмешка вышла жёсткая, почти злая.

— Забавно, — сказал он. — Ещё в лесу ты мне доказывал, что нельзя нападать первым. Нельзя опускаться до уровня тех, кто режет ради наживы. А теперь хочешь ударить раньше, чем Рубик успеет предложить нам кружку воды?

Химель резко обернулся. Глаза его сузились, в бороде заходили желваки.

— Всё сказал? — спросил дворф коротко, рубленым тоном.

Эдвин с той же улыбкой кивнул. Химель издал звук — нечто среднее между хмыканьем и рычанием, отвернулся и принялся перекладывать инструменты на стеллаже, делая вид, что это занятие требует всего его внимания. Обида была почти осязаемой — она повисла в воздухе, как дым от сырых дров. Эдвин не стал давить. Он просто остался стоять в дверях, скрестив руки на груди, и ждал, пока коротышка сам нарушит молчание. Но Химель не произнёс больше ни слова. Только хмыкнул ещё раз — на этот громче, с вызовом — и зашагал к выходу из мастерской, задев плечом Эдвина сильнее, чем того требовала узость прохода.

Артист посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на разложенные инструменты. Ничего личного. Просто два человека, два взгляда на одно Запределье. И никто из них пока не был прав.

Казалось, жизнь потихоньку начинала налаживаться. У Эдвина было оружие, была крыша над головой, был даже наставник, который не пытался его убить — только калечил на тренировках. Гильдия «Адские посланники» выглядела крепкой и деловой, без той показной жестокости, что отличала охотников в трактире. Артист ловил себя на мысли, что здесь, под землёй, в этой чужой стране без солнца, он впервые за долгое время почувствовал нечто вроде покоя.

Мысли прервал колокол. Звук был низким, тяжёлым, он шёл откуда-то сверху — не из подземелья, а с поверхности. Удар. Пауза. Второй удар, громче. Третий — уже набат, от которого задрожала каменная крошка на сводах. Эдвин вскочил с места и побежал в сторону главного зала. Корзина с топором дёрнулась за плечом, он перехватил её на бегу. В зале уже собирались люди — кто натягивал доспехи, кто проверял ремни на оружии. Химель вынырнул из бокового прохода с молотом в руке, лицо его было сосредоточенным, без тени обиды.

Рубик стоял у стола, на котором были разложены карта и несколько свёртков. Поверх чёрного дублета он уже нацепил плотную металлическую броню — пластину к пластине, тёмную сталь с медными заклёпками. Шлем он держал под мышкой: череп какого-то зверя, с длинными загнутыми рогами и прорезями для глаз, из которых выглядывало его морщинистое лицо.

— Что это? — спросил Эдвин, подходя к столу.

— Сигнал, — ответил Рубик коротко. — Альянс сообщает об опасности в нашей местности. Нужно выйти и уничтожить врагов.

Он протянул руку к сундуку, стоящему у стены, и вытащил оттуда лук. Оружие было странным — не похожим ни на один из луков, которые Эдвин видел на ярмарках. Дуги были сделаны из костей — толстых, желтоватых, искусно соединённых сухожилиями. Древко обматывали полоски меха и пучки вороньих перьев, почерневших от времени. Лук пах лесом и озоном, как воздух после грозы, а от него самого исходила лёгкая синеватая дымка — влажная, холодная, будто дуга только что вынули из ручья.

— Ну что, артист, — сказал Рубик, вкладывая лук в руки Эдвина. — Тебе надо проявить себя.

Кость легла в ладонь с непривычной тяжестью. Эдвин провёл пальцем по тетиве — жёсткой, скрученной из нескольких жил.

— А это, что такое? — спросил он в том же замешательстве.

— Громовой лук, — ответил Рубик, застёгивая наплечник. — Слушай внимательно. По моему сигналу ты натягиваешь тетиву максимально сильно. Не до половины, не на глазок, а до упора. Потом отпускаешь. Из лука вылетит громовая стрела. Она ударит туда, куда я укажу, и поможет нам. Очень поможет.

Эдвин хотел спросить, что значит «поможет», но глава гильдии уже надевал шлем. Череп животного с рогами сел на место с глухим стуком, и голос Рубика стал глуше, металлическим.

— А есть ли у нас план атаки? — спросил Эдвин.

Рубик взял со стола булаву — массивную, шестигранную, с шипами — и щит, обтянутый толстой кожей с медной окантовкой. Повернулся к артисту, и в прорезях шлема блеснули его водянистые глаза.

— У нас уже есть, — сказал он. — Атакуем.

Химель хмыкнул рядом. Коротышка не сказал ни слова, только перехватил молот поудобнее и глянул на выход. Рубик сложил два пальца в рот и свистнул — резко, пронзительно, так, что у Эдвина заложило уши. Из тени за воротами убежища вывели животных. Лошади были обычными, низкорослыми, с мохнатыми бабками — такие выдерживают любой холод и любой корм. Но рядом с ними шли лютоволки. Эдвин узнал их сразу — таких же он видел в Брайервуде. Только те были тощими, в намордниках, а эти — сытые, с блестящей шкурой серого и чёрного цвета, с красными глазами, в которых не было ни капли приручённости. Холки выше человеческой головы, пасти — в мелких капельках слюны. На спинах — сёдла с упряжью, унизанной стальными шипами. Рубик вскочил на ближайшего лютоволка одним движением, будто всю жизнь только этим и занимался. Девять человек его отряда — те, кто были в главном зале, — оседлали остальных зверей и лошадей. Ни команд, ни суеты. Согильдийцы знали своё место. Химель глянул на Эдвина. Коротышка не любил верховую езду, и лицо его выражало всё, что он думает о животных, которые выше его ростом и явно хотели бы откусить кусок бороды.

— Чего встал, парень? — бросил он и сам запрыгнул на лошадь.

Эдвин последовал его примеру. Лошадь под ним всхрапнула, но с места сорвалась без понукания. Отряд вылетел из убежища — кони и лютоволки слились в единый размытый поток, копыта и лапы месили глину, выбивая комья. Ветер ударил в лицо, небо над Запредельем висело всё такое же серое и низкое. Они скакали недолго — колокол продолжал звонить, становясь всё громче с каждым шагом.

Подъём на пригорок отряд взял с ходу. Эдвин натянул поводья на вершине и увидел долину. Там, внизу, собралось несколько отрядов. Флаги гильдий трепетали над их головами — чёрные, багровые, зелёные, каждый со своим зверем или знаком. Эдвин насчитал пять разных стягов, а может, шесть. Людей было много — сотня, а то и все двести. Все в доспехах. Все с оружием. Арбалеты на изготовку, копья подняты. Рубик поднял руку вверх, сжатую в кулак. Отряд замер как вкопанный. Лютоволки зарычали, втягивая запах добычи. Прошло несколько секунд — Рубик ждал. Потом кулак разжался, и ладонь рубанула воздух вниз.

Сигнал атаки. Они понеслись вниз по склону, и земля задрожала под тяжестью копыт и лап. Рядом с Эдвином скакал Химель, пригнувшись к гриве лошади. С другой стороны — один из согильдийцев, без шлема, с оскаленным ртом. Вопль, разом сорвавшийся с десятков глоток, накрыл долину как волна. Но до столкновения не дошло. Рубик подал второй знак — короткий свист, два удара ладонью по седлу. Отряд спешился за сотню шагов до врага. Люди спрыгивали на землю, не теряя темпа. Эдвин соскочил с лошади, едва не упав. Лук он держал в левой руке, корзина с топором болталась за спиной. Рубик уже бежал. Он разогнался так, что его сапоги заискрились — по подошвам побежали синие разряды, как от статического электричества. Глава гильдии прыгнул. Высоко, выше человеческого роста, выше лютоволка. В воздухе он перевернулся и обрушился в самую гущу внезапно выехавшего навстречу отряда.

Эдвин узнал их по плащам. Черепа. Точно такие же, как у тех охотников в трактире. Другой отряд, другие лица, но та же манера — топоры наголо, броня из костей и чёрной стали. Рубик врезался в них как камень. Булава его опустилась на первого охотника, и тот сложился пополам без крика. Щит принял на себя удар топора, и отдача разошлась кругами по воздуху.

— Эдвин! — голос Рубика прорвался сквозь гам.

Артист замер. Пальцы на тетиве дрогнули. Лук был тяжёлым, чужим. Синеватая дымка обвивала запястья, холодя кожу. В голове пронеслось: «Не умею стрелять. Промахнусь. Убьют своих». Но рядом Химель уже занёс молот, и лицо его ничего не выражало, кроме готовности умереть или убить. Эдвин стиснул зубы. Натянул тетиву. Она поддавалась туго, с болью в пальцах, с хрустом сухожилий. Он тянул до упора, пока лук не заскрипел, а синий туман не сгустился в клубящийся шар на древке.

И отпустил. Стрела сорвалась с тетивы с воем, которого не может издавать живая плоть. Невидимая, быстрая, она ушла в толпу охотников. Попала точно в центр — туда, куда указывал Рубик, где стоял предводитель с парными топорами.

Земля вздрогнула. А потом ударил шторм. Молнии вырвались из точки попадания — белые, фиолетовые, с раскатами, от которых закладывало уши. Ветер, родившийся из ниоткуда, закрутился в воронку, швыряя охотников оземь. Тела подбрасывало вверх и ломало о камни. Крики тонули в грохоте. Эдвин опустил лук. Руки тряслись, и синяя дымка вокруг лука погасла, оставив запах дождя и озона. Он не успел понять, что сделал. Только смотрел на место, где только что стоял десяток вооружённых людей, а теперь дымилась чёрная земля, усеянная обломками оружия и клочьями плащей.

14

В убежище вернулись не все. Трое из отряда Рубика остались на поле - добивать раненых и собирать трофеи. Остальные втягивались в ворота молча, без обычного боевого гула. Копыта и лапы стучали по камню глухо, люди спрыгивали на землю усталыми, разбитыми движениями. Эдвин слез с лошади последним. Ноги не держали. Он прислонился к тёплой лошадиной шее, постоял так с минуту, потом отлепился и побрёл в главный зал. Корзина с топором тянула плечо вниз, лук он отдал одному из согильдийцев по дороге - руки не слушались, и оружие могло выскользнуть в любую секунду. Химель шёл рядом, не отставая, но ничего не говорил. Дворф выглядел так, будто только что вышел из кузницы после смены - усталым, но не сломленным. На его молоте запеклась тёмная влага, и он не спешил её вытирать. В зале горели свечи. Кто-то принёс еду, но Эдвин не чувствовал запаха. Он сел на скамью у стены, поставил корзину между ног и уставился в одну точку на противоположной стене. Тело дрожало мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять ни волевым усилием, ни глубокими вдохами.

Рубик подошёл через несколько минут. Без шлема, без булавы, только в дублете и штанах, перепачканных глиной и чем-то ещё. Он сел напротив, положил руки на стол.

- Нормально? - спросил он. Голос был ровным, почти будничным.

Эдвин поднял глаза. Хотел сказать «да», но горло перехватило. Выдавил шёпотом:

- Всё хорошо.

Рука, лежащая на корзине, заметно тряслась. Он убрал её под стол.

Рубик усмехнулся. Не зло - так усмехаются старые солдаты, глядя на новобранца.

- Первый раз всегда так, - сказал он. - Потом привыкаешь. Потом перестаёшь дрожать. А потом начинаешь получать удовольствие. Третий этап лучше не пропускать - на нём долго не живут.

Он откинулся на спинку скамьи, постучал пальцами по столу.

- Та драка - не набег и не случайность. Это защита нашей местности. Здесь каждый клочок земли кому-то принадлежит. И соседи любят проверять границы на прочность. Придут новые. Может, завтра. Может, через неделю. Но придут.

Эдвин кивнул. Глотать он ещё не научился, но кивать получалось. Рубик встал, жестом позвал за собой. Прошёл через зал, свернул в боковой коридор - туда, где стояли маленькие дома под землёй. Остановился у одного из них, толкнул дверь. Внутри оказалось тесно, но чисто. Стол, две скамьи, очаг с потухшими углями. На стенах - несколько полок с глиняной посудой. Жильё для тех, кого не селят в общую казарму.

- Садись, - сказал Рубик, указывая на скамью.

Эдвин сел. Глава занял место напротив, и в полумраке маленькой комнаты его лицо выглядело старше, чем на арене. Морщины легли глубже, глаза ввалились.

- Ты хорошо выстрелил, - сказал он без похвалы в голосе. Просто факт. - Громовая стрела не терпит сомнений. Если бы ты дрогнул на полсекунды дольше - она бы ударила в нас или ушла в землю. Но ты не дрогнул.

Эдвин посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись.

- Я не хотел никого убивать, - сказал он.

Рубик усмехнулся снова, но на этот раз жёстче.

- А они хотели. В этом разница между живыми и мёртвыми в Запределье, артист. Хотеть не обязательно. Успеть - обязательно.

Рубик замолчал, и в маленькой комнате стало слышно, как потрескивают угли в очаге. Эдвин ждал, не перебивая. Глава гильдии смотрел куда-то сквозь него, в стену, а может, и дальше - сквозь камень и землю, туда, где в сером небе Запределья висели чужие знамёна.

- Знаешь ли что-нибудь об Архитектонах? - спросил он наконец.

Вопрос прозвучал буднично, как если бы речь шла о погоде или цене на зерно. Но в голосе проступила та особая тяжесть, которая бывает только у людей, переживших нечто, о чём не хочется вспоминать.

Эдвин машинально покачал головой.

- Нет. Никогда не слышал.

Рубик кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, а потом заговорил. Голос его стал ниже, размереннее. Не лекция - скорее исповедь, которую он произносил не для одного Эдвина, а для самого себя, для тех стен, которые уже многое слышали.

- Архитектоны - один из самых могучих альянсов Запределья. Старше большинства гильдий, которые ты здесь встретишь. Старше даже некоторых крепостей. Они пришли сюда давно, когда эти земли ещё не были выжжены дотла, и с тех пор только укрепляли свою власть.

Он провёл пальцем по столешнице, собирая невидимую пыль.

- Они держат территории. Много территорий. Убежища, заставы, целые замки и крепости. Некоторые из них вырублены в скалах так глубоко, что дневной свет туда не проникает никогда. Другие - на вершинах холмов, чтобы любой, кто приближается, был виден за милю. У них есть своя кузница, свои рудники, свои маги. И числа им нет предела.

Рубик поднял глаза. В полумраке они блестели влажно, но не от слабости.

- По силе они пугающие, артист. Если ты встретил одного из Архитектонов - считай, что ты встретил десятерых. Потому что они не приходят поодиночке. Они приходят отрядами, хорошо снаряжёнными, хорошо обученными. И они не знают пощады - ни к чужим, ни к своим.

Он замолчал. Тишина затянулась на несколько ударов сердца.

- И они наши враги, - добавил Рубик глухо, почти без эмоций.

Эдвин перевёл дыхание. Где-то за стеной послышались шаги - кто-то прошёл по коридору, негромко переговариваясь. Обычные звуки убежища, которые ещё несколько минут назад казались почти домашними.

- Почему? - спросил артист. Вопрос вышел коротким, без лишнего любопытства - скорее констатация необходимости знать.

Рубик усмехнулся. На этот раз в усмешке читалась горечь.

- Потому что они хотят всё. А мы - одни из тех, кто стоит на их пути. Не первые и не последние. Но именно здесь, на этой земле, наши интересы пересекаются так, что либо мы сотрём их, либо они сотрут нас.

Он встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

- Гильдия «Адские посланники» не всегда воевала с Архитектонами. Раньше мы были союзниками. Помогали друг другу, торговали, даже менялись убежищами. Но потом они решили, что союзы - это слабость, а сила - это когда у тебя всё, а у других ничего. Им не нужны соседи. Им нужны вассалы. Или трупы.

Эдвин молчал. Слова ложились в голову тяжёлыми камнями.

- Поэтому, когда ты спросил про план атаки, а я ответил «атакуем», это не было шуткой, - продолжал Рубик. - В Запределье лучший план - ударить первым. Архитектоны не прощают промедления. Они не прощают слабости. И если сегодня ты выпустил громовую стрелу в отряд охотников, то завтра, возможно, будешь стрелять в Архитектона.

Он остановился напротив Эдвина, и в его взгляде не было ни вызова, ни жалости - только правда.

- Ты хотел знать, куда попал, артист. Теперь знаешь. В самую середину войны, которая длится дольше, чем ты живёшь на свете.

Эдвин посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Совсем.

Рубик вышел, притворив за собой дверь. Сказал только: «Отдохни хорошо». И всё. Эдвин остался один в маленькой комнате. Угли в очаге догорали, потрескивая в последний раз, и вскоре от них остался только тусклый малиновый отсвет, который почти ничего не освещал. Артист сидел за столом, не двигаясь, глядя в стену. В голове ворочались обрывки разговора - Архитектоны, война, враги. Слова тяжёлые, как намокшая шерсть, они давили на плечи, хотя никто их туда не клал. Прошло несколько минут. Или больше - время в подземелье текло неохотно, как патока.

Дверь отворилась без стука. Химель вошёл, пригнувшись в низком проёме, и закрыл за собой. Коротышка выглядел так, будто уже успел вымыть молот и перекинуться парой слов со своими - суровый, собранный, без капли той обиды, что оставалась в мастерской. Он сел напротив Эдвина, положил руки на стол, сцепил пальцы замком. Переглянулись. В глазах двоих читалось одно и то же - то, что не нужно выговаривать вслух. Там, за стенами убежища, лежало поле, усеянное трупами, и это поле могло стать их общей могилой в любой из следующих дней. Решимость была молчаливой, как клятва, произнесённая без свидетелей. Химель заговорил первым. Сурово, без обиняков, рубя слова, как мясник разделывает тушу.

- Ты струсил там, на холме, - сказал дворф, не спрашивая, а утверждая. - Я видел, как ты держал лук. Трясся. Только чудо, что стрела ушла туда, куда нужно.

Эдвин мог бы опустить глаза, мог бы согласиться, мог бы начать оправдываться. Но не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

- Я сделал выстрел, - ответил он ровно, глядя прямо в колючие глаза Химеля. - Ты же просто стоял с молотом и ждал, пока я решу. Кто из нас больше трусил?

Дворф не ожидал отпора. Его брови поползли вверх, но он быстро взял себя в руки.

- Я не трусил, парень. Я прикрывал твою спину. Если бы стрела ушла в сторону, эти твари порвали бы тебя в клочья за две секунды.

- А если бы я не выстрелил, они порвали бы всех нас, - возразил Эдвин, и голос его набрал силу, которой Химель в нём раньше не слышал. - Рубик дал мне лук не для красоты. Я выстрелил. И я не промахнулся. Всё остальное - пустые слова.

Тишина повисла в комнате. Угли в очаге окончательно погасли, и комнату наполнил холодный полумрак, в котором лица друг друга угадывались скорее по памяти, чем по свету. Эдвин понял, что больше не боится. Не этого спора, не следующего боя, не самого Запределья. Внутри что-то щёлкнуло и встало на место - как позвонок, который долго был вывихнут, а теперь вправился сам собой.

Химель смотрел на него долго. Молчал. В полумраке трудно было разобрать выражение его лица, но Эдвин чувствовал, как тяжесть его взгляда постепенно меняется - от колючей оценки к чему-то другому. Потом Химель встал. Подошёл вплотную, почти вплотную - пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. И коротышка, этот суровый, вечно недовольный дворф с руками, способными переломать хребет любому зверю, - он хлопнул Эдвина по спине. Не по-дружески фамильярно, не по-отечески нежно. А грубо, тяжело, так, что Эдвин качнулся вперёд на скамье. И улыбнулся.

Улыбка у Химеля оказалась некрасивой - кривые зубы, асимметричная, больше похожая на оскал. Но в глазах её отражалось что-то тёплое, чего Эдвин не видел никогда. Ни в лесу, ни в трактире, ни за все дни их недолгого пути.

- Эдвин, - сказал дворф.

Просто имя. Без «парень», без «шут», без «ты». Химель назвал его по имени. И этого оказалось достаточно, чтобы холодная комната перестала быть чужой.

15

После хорошего сна Эдвин решил снова пройтись по убежищу. В главном зале было четверо. Рубик медленно поднялся с колена, разминая затекшую спину. Лицо его было красным - не от стыда, а от той тяжёлой, сдерживаемой ярости, которая ищет выхода и обязательно его находит. Блоки, о которые он только что тёр пальцами, лежали на полу россыпью серых обломков. Края крошились даже от лёгкого прикосновения, оставляя на ладонях мелкую каменную пыль.

- Что это такое, вашу мать?! - голос Рубика прокатился по залу, заставив нескольких гильдийцев за дальними столами вздрогнуть и сделать вид, что они очень заняты своими кружками.

Напуганный согильдиец - парень лет двадцати, с жидкой бородёнкой и глазами загнанного кролика - переступил с ноги на ногу. Он мял в руках шапку, и его пальцы тряслись так же, как вчера тряслись руки Эдвина после первого выстрела.

- Командир, это самый лучший строительный материал, какой мне удалось принести, - залепетал он. - Торговец клялся камнями Гримвплла…

- Торговец клялся, - перебил Рубик, и в голосе его зазвенел металл. - Ты меня за слепого держишь или за идиота? Посмотри на это!

Он пнул ближайший блок носком сапога. Камень даже не откатился - он рассыпался, превратившись в груду трухи и пыли.

- Блоки сыплются и трескаются от малейшего чиха. Из такого дерьма даже забор не построишь, не то что стену. А мы тут не коров пасти собрались.

Парень молчал. Губы его дрожали, но он не нашёл ни слова в своё оправдание. Двое других согильдийцев, стоящих по бокам, замерли навытяжку, стараясь не встречаться взглядом с командиром. Рубик заложил руки за спину, прошелся перед ними, цокая каблуками. Гнев его не утихал, а только набирал силу, как огонь, в который подбросили сухих веток.

- Зараза, когда же наконец поймёте. - Он остановился, ткнул пальцем в грудь провинившемуся. - Кодекс гильдии, параграф второй, раздел четвертый, пункт первый: за поставку непригодных материалов - пять ударов кнутом. Выполнять!

- Командир, пощадите… - начал было парень, но Рубик уже отвернулся. Двое здоровых согильдийцев взяли его под локти и повели в сторону внутреннего двора, где стояла дыба.

Вопли о пощаде стихли за тяжёлой дверью. Эдвин подошёл к Рубику, когда тот ещё стоял над грудой каменных обломков, разглядывая их с выражением брезгливости на обветренном лице.

- Вижу, ты перестал быть добрым дядюшкой, - сказал артист, останавливаясь в двух шагах.

Рубик поднял голову. Усмехнулся - той самой недоброй усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего.

- Добрые дядюшки в Запределье сидят в котлах, артист. С морковкой и луком. А живут - те, кто помнит кодекс.

Он вытер руки о тряпицу, висевшую на поясе, и посмотрел на Эдвина уже спокойнее.

- Выспался?

- Лучше не бывает, - ответил Эдвин.

- Тогда пошли, - Рубик кивнул в сторону арены. - Сегодня будем учить тебя бить, а не просто отмахиваться.

Эдвин и Рубик спустились на арену. Свет здесь был ровным, белесым, без теней - он лился откуда-то сверху, из невидимых щелей в каменном потолке, и делал всё вокруг плоским, как рисунок на пергаменте. Песок на полу ещё хранил следы вчерашней тренировки - полосы от сапог, вмятины от упавшего тела, тёмные пятна, природу которых Эдвин предпочитал не рассматривать. Рубик подошёл к сундуку у стены, откинул крышку. Долго рылся внутри, отбрасывая в сторону то одни клинки, то другие, пока не нашёл то, что искал. Он бросил на песок две вещи: кинжалы и сапоги. Кинжалы лежали на чёрной тряпице. Их лезвия были длиной с ладонь, слегка изогнутые, с обоюдоострой заточкой. Металл оказался необычным - чёрным, матовым, без единого блика, словно клинки поглощали свет, а не отражали его. По кромкам пробегало слабое голубое свечение - холодное, неживое, как свет умирающей звезды. Рукояти обматывала чёрная кожа, на навершиях тускло поблёскивали маленькие сапфиры.

Рядом с кинжалами лежали сапоги. Эдвин не сразу понял, что это обувь - они выглядели как два куска спекшейся золы, держащие форму. Сапоги были чёрными, но не той чернотой кожи или ткани, а чернотой углей, которые ещё хранят жар. От них поднимался лёгкий пепел, оседавший на песке мелкими серыми хлопьями, и в нескольких местах, в складках голенищ, тлели крошечные красные искры, не разгораясь и не угасая.

- Это тебе, - сказал Рубик, кивнув на оружие и обувь. - Кинжалы - лёгкие, быстрые. Для танцора самое то. А сапоги… сапоги я снял с мёртвого архитектонского разведчика. Парень был шустрее меня, но недостаточно шустрым. Теперь они твои.

Эдвин посмотрел на сапоги, потом на Рубика. Глава гильдии уже отвернулся, доставая из сундука парные мечи - те самые, белые с фиолетовым светом, украшенные кристаллами. Артист не стал спрашивать разрешения. Он быстро стянул свои старые, разношенные сапоги, натянул новые. Чёрный пепел прилип к портянкам, и Эдвин почувствовал, как по ногам разливается тепло - не обжигающее, а глубокое, будто сапоги грели изнутри, подгоняя мышцы к движению. Рубик повернулся, когда Эдвин уже стоял перед ним, сжимая в каждой руке по чёрному клинку. Осмотрел его с головы до ног, задержал взгляд на сапогах, на том, как они тлели в такт дыханию артиста.

- Слушай сюда, - сказал Рубик. Он вытащил из-за пояса два мутных пузырька с тёмной жидкостью, бросил один Эдвину. - Это эликсир. Выпьешь его - на пару минут перестанешь быть уязвимым для режущих ударов. Крушащие и колющие по-прежнему будут больно. Так что уклоняться всё равно придётся.

Эдвин выдернул пробку зубами. Жидкость оказалась горькой, с привкусом металла и гнилых ягод. Она обожгла горло, опустилась в желудок и разлилась по телу ледяной волной. Кожа стала чужой - будто не его, а толстая перчатка, надетая на всё тело. Он перестал чувствовать, как воротник трёт шею, как рукояти кинжалов давят на ладони. Только сапоги по-прежнему грели, пульсируя в такт сердцу. Рубик выпил свой пузырёк залпом, не поморщившись. Отшвырнул стекло в стену, где оно разбилось с тонким звоном. Взял мечи, взвесил их в руках, проверяя баланс.

- Готов?

Эдвин кивнул. Рубик атаковал первым. Парные мечи мелькнули в воздухе - рубящий справа, колющий слева. Эдвин ушёл в сторону, пропуская лезвия в дюйме от груди. Движения его стали легче, быстрее - эликсир снял тяжесть с мышц, убрал страх перед ударом. Он не чувствовал, как сапоги касаются земли, словно скользил над ней. Рубик наседал. Мечи свистели, высекали искры из стен, но Эдвин уклонялся, не прилагая к тому видимых усилий. Глава гильдии остановился на секунду, прищурился.

- Хорош, - сказал он не то с похвалой, не то с удивлением. - Пластика, как у кошки. Ярмарки не прошли даром.

Эдвин не ответил. Он сделал шаг назад, чиркнул подошвами по утрамбованному песку. Из-под сапог вылетели снопы искр - красных, живых, пахнущих серой. Он сосредоточил взгляд на Рубике, на его широкой груди, на мечах, замерших в ожидании следующей атаки.

Мир дёрнулся. Краски поплыли, звуки стали глухими, и Эдвин почувствовал, как его тело перестаёт существовать для чужих глаз. Он видел свои руки - полупрозрачные, смазанные, как отражение в мутной воде. Сапоги горели под ним невидимым огнём, и каждый шаг отзывался в костях вибрацией. Рубик моргнул. Его взгляд скользнул по тому месту, где только что стоял артист, и не нашёл ничего. Он поднял мечи в защитную стойку, поворачивая голову влево и вправо.

- Умный трюк, - сказал он в пустоту. - Но невидимка всё ещё издаёт звуки. Дышит. Топает. Чавкает.

Эдвин замер. Не дышал. Пот застыл на лбу и покатился по щеке -капля упала на песок, и Рубик услышал это, повернув голову на звук.

Но артист был уже за спиной. Он появился из пустоты, как призрак - сначала очертания плеч, потом рук с занесёнными кинжалами, потом всего тела. Удар пришёлся в поясницу, туда, где броня заканчивалась, а начиналась толстая кожа куртки. Клинки вошли на два пальца и упёрлись во что-то твёрдое - позвонок. Рубик зарычал. Не закричал - зарычал, как зверь, которого укусила муха. Он резко выпрямился, и кинжалы выскользнули из ран, брызнув чёрной, вязкой кровью. Мечи его описали дикую восьмёрку, и Эдвин едва успел отпрыгнуть, пригнувшись.

- Так-то лучше, - сказал Рубик, не оборачиваясь. Голос его был ровным, несмотря на две дыры в спине. - Эликсир кончится через минуту. У тебя есть ещё одна попытка, чтобы меня завалить. Потом я начну бить всерьёз.

Он повернулся, и в его глазах горел не злой, но весёлый огонь. Тренировка только начиналась.

Рубик больше не сдерживался. Мечи в его руках загудели - не от магии, а от скорости, с которой лезвия резали воздух. Каждый удар был нацелен не на то, чтобы задеть или напугать. Он бил, чтобы убить. Эдвин уклонялся в последний момент, и клинки проходили в волоске от его шеи, от рёбер, от коленей. Уход влево. Пропустить рубящий над головой. Пригнуться. Перекат через плечо. Вскочить. Снова уклон. Эдвин не думал - тело двигалось само, память канатоходца и акробата включалась раньше, чем сознание успевало обработать угрозу. Сапоги тлели, выбрасывая искры при каждом резком движении, и горячий пепел оседал на лице, на губах. Рубик наседал. Два меча работали независимо друг от друга - один бил сверху, другой снизу, и даже опытному воину пришлось бы тяжело. Но Эдвин не был воином. Он был шутом. А шуты привыкли уворачиваться от ножей, которые пьяные зрители бросали в них во время представлений.

- Хорош! - крикнул Рубик, и в его голосе не было усмешки. Только азарт. - Но этого мало.

Эдвин сделал шаг назад, резко чиркнул подошвами по песку. Искры взметнулись вверх, и мир вокруг него снова потерял резкость. Он становился невидимым - медленнее, чем в первый раз, сапоги уже не были полны силы, но всё ещё работали. Исчезая, он замер, не дыша, не двигаясь. Только глаза следили за Рубиком, за тем, как глава гильдии поворачивал голову, пытаясь уловить хоть какой-то след.

Тишина. Только песок скрипит под сапогами Рубика, когда он медленно разворачивается. Эдвин ждал. Секунда. Вторая. Он начал обходить наставника с правой стороны, ступая бесшумно, плавно, как кошка по мокрой траве. Кинжалы в руках замерли, готовые к удару. Рубик стоял в центре арены, опустив мечи, прикрыв глаза. Он не видел - он слушал. Слушал песок, воздух, собственное дыхание. Но Эдвин не издавал ни звука. Ни шороха. Ни вздоха. Когда дистанция сократилась до двух шагов, артист двинулся вперёд. Руки с кинжалами пошли вперёд, к незащищённой спине, к месту между лопатками, где броня расходилась, оставляя зазор.

Удар. Но Рубик уже разворачивался. Мечи его взлетели вверх, скрестились, и чёрные кинжалы Эдвина встретились не с плотью, а со сталью. Звон ударил по ушам, и сила отдачи была такой, что у артиста вывернуло запястья. Кинжалы вылетели из рук, брызнув голубыми искрами, и упали на песок в трёх шагах. Следом упал сам Эдвин. Рубик не ударил его - он просто оттолкнул, и артист покатился по земле, потеряв равновесие, не в силах остановиться, пока не врезался спиной в стену.

На песке остались две тёмные полосы от его сапог. Пепел заклубился в воздухе, оседая на разбитые губы. Рубик опустил мечи. Спросил негромко:

- Всё, артист? Или продолжим?

Эдвин сидел, прислонившись к холодному камню, и смотрел на свои пустые руки. Запястья ныли, пальцы дрожали. Кинжалы лежали в стороне, голубое свечение на них едва теплилось, как жизнь в умирающем. Он перевёл дыхание. Поднялся.

- Кинжалы дай, - сказал он. Голос сел.

Рубик усмехнулся, но не тем весёлым огнём, что горел в его глазах минуту назад, а скорее устало-одобрительно. Он подошёл, поднял кинжалы и швырнул их к ногам Эдвина.

- Хорошо. Ещё раз. Но учти - сапоги сдохли. Невидимости не будет.

Эдвин поднял оружие. Встал в стойку. И кивнул.

16

Тренировка закончилась так же внезапно, как и началась. Рубик просто опустил мечи, кивнул и сказал: «Хватит на сегодня. Иди, остынь». Эдвин не стал спорить. Он поднял кинжалы, сунул их за пояс и, прихрамывая, покинул арену. В убежище было тихо. Большая часть согильдийцев либо спала, либо сидела по мастерским, либо ушла в дозор. Эдвин прошёл по главному коридору, завернул в боковой проход и оказался перед дверью, за которой обычно находился Рубик. Дверь была приоткрыта, и артист, не спрашивая разрешения, толкнул её плечом. Внутри оказалось не жильё - скорее кабинет. Стены от пола до потолка занимали книжные шкафы, сколоченные из грубых досок, почерневших от времени. Книги стояли вперемежку со свитками - одни кожаные переплёты, другие в пергаментных обёртках, третьи и вовсе без ничего, просто стопки исписанных листов, скреплённых бечёвкой. В углу тлел очаг, давая ровно столько света, чтобы можно было читать, не напрягая глаз. Пахло старой бумагой, воском и чем-то сладковатым, вроде сушёных трав.

Эдвин сел за стол, стоящий посреди комнаты, и оглядел полки. Вопрос, который мучил его уже несколько дней, не давал покоя: откуда берётся это свечение? Почему у одних клинков оно голубое, у других - фиолетовое, у третьих - зелёное, как у его топора? Рубик не объяснял, Химель пожимал плечами, а спросить у кого-то ещё значило признать свою неосведомлённость, а это в Запределье было опасно. Он снял с полки несколько книг наугад. Первая оказалась перечнем гильдийских уставов - сухие параграфы, даты, имена. Вторая - дневником какого-то умершего наёмника, где половина страниц была залита чем-то тёмным и нечитаемым. Третья - странный трактат на толстой, корявой бумаге, без названия, без автора, но с множеством пометок на полях.

Эдвин углубился в чтение. Слова давались тяжело - сказывалась усталость и тусклый свет, но он упрямо водил пальцем по строкам, складывая буквы в смысл. Через два часа он наконец нашёл то, что искал. В одной из глав говорилось об оружии, которое «пробуждается» под действием внешних источников. Автор трактата - кто-то из магов или оружейников, судя по языку - делил такие источники на три категории. «Души» - нечто, заключённое внутри самого материала, давало голубое свечение. «Реликты» - наследие древних, вплавленное в металл или камень, - светилось фиолетовым. А «живая кровь», то есть магия, вытянутая из убитых существ, давала все оттенки зелёного - вплоть до изумрудного. Эдвин перечитал абзац три раза. Души. Реликты. Живая кровь. Слова были знакомыми, но в этом новом, чуждом контексте они ничего не значили. Что за души? Чьи? Как они попадают в металл? И реликты - это артефакты, осколки, древние вещи? Трактат не давал ответов, только ставил новые вопросы. Он отложил книгу, потёр глаза. Голова гудела от напряжения. На полках оставалось ещё десятки томов, но сил на них уже не было. Где-то в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные - Рубик или кто-то из его приближённых. Эдвин поднялся, положил книгу на стол, но не на место. Он ещё вернётся сюда. Обязательно вернётся.

Артист блуждал по убежищу долго, в раздумьях о прочитанном. Он нашёл Химеля в дальней части убежища, там, где каменные стены сменялись грубой, необработанной породой, а воздух пах раскалённым металлом и угольной пылью. Коротышка стоял у массивной наковальни, в кожаном фартуке поверх рубахи, с молотом в руке. Перед ним на подставке лежала раскалённая полоса металла - будущий клинок или заготовка для чего-то более грубого. Дворф не обернулся на шаги. Он продолжал ритмично бить, и звон молота разносился по подземелью глухим, тяжёлым эхом. Эдвин остановился в нескольких шагах, прислонившись к косяку низкой двери, и некоторое время просто смотрел.

- Я смотрю, ты тут решил открыть кузницу на полставки, - сказал он иронично, не повышая голоса. - Гильдия не платит или просто скучаешь по родине?

Химель опустил молот в последний раз, положил его на наковальню и только тогда повернулся. Лицо его было чумазым, в чёрных потёках, но глаза смотрели ясно и без обычной хмури.

- А ты, Эдвин, всё в поисках приключений? - ответил дворф в той же манере. - Или просто заблудился, пока искал выход в люди?

Эдвин усмехнулся. Химель называл его по имени - это всё ещё звучало непривычно, но приятно. Артист отлепился от косяка, подошёл ближе, рассматривая заготовку на наковальне. Простая сталь, без всяких примесей, без свечения.

- Я книги читал, - сказал он, меняя тон на более деловой. - В кабинете Рубика. Там про оружие с дымкой. Голубое, фиолетовое, зелёное.

Химель взял тряпку, вытер руки, бросил её на край наковальни.

- И что, просветлел? - спросил он без издёвки, скорее с любопытством.

- Частично, - ответил Эдвин. - Голубое - от «душ». Фиолетовое - от «реликтов». А зелёное, как у моего топора - от «живой крови». Слова есть. А что за ними - нет.

Дворф помолчал, глядя на остывающий металл.

- В Запределье слова часто значат больше, чем вещи, - сказал он наконец. - «Души» - это не те души, о которых молятся жрецы. Это сила, которую вбивают в металл вместе с кровью того, кто эту силу отдал. «Реликты» - обломки того, что было до людей. Ими торгуют, за них убивают. А «живая кровь» - это то, что ты уже видел. Таблички с рунами. Они пробуждают оружие. Но платит за это сам клинок.

Он взял молот, повесил его на крюк у стены.

- Не лезь в это слишком глубоко, Эдвин. Ответы там, где их не найти. Лучше учись держать кинжалы ровно.

Артист хотел спросить ещё, но передумал. Он вышел из кузницы, отряхивая с кафтана угольную пыль. Коридор перед ним был пуст и темен - только редкие масляные лампы чадили на стенах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Он сделал несколько шагов и остановился. Рубик стоял, прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось вырубленным из того же камня, что и стены, - неподвижное, выжидающее.

- Не ожидал тебя здесь увидеть, - сказал Эдвин без удивления. Артист уже привык, что глава гильдии появляется там, где его не ждут.

Рубик отлепился от стены, сделал шаг навстречу.

- Я подслушал ваш разговор, - произнёс он буднично, без тени смущения. - Не люблю, когда в моём убежище говорят о важных вещах без меня. А ты, артист, копнул как раз туда, куда надо.

Он прошёлся по коридору, засунув большие пальцы за пояс.

- Зелёное свечение, как у твоего топора, получается при помощи рун. Те самые таблички, что вы нашли в мешке охотников. Их прикладывают к металлу, и руны пробуждают силу, что дремлет в стали. Голубое - от душ. Грубые осколки, похожие на обсидиан, но внутри горит огонь. Мы называем их «искры». Вплавляешь такую искру в клинок - получаешь голубое свечение. Оружие становится легче и острее.

Рубик остановился, постучал носком сапога по камню.

- Фиолетовое - от реликтов. Древние магические талисманы, осколки того, что было до Запределья. Их трудно найти, трудно использовать, но они дают самую сильную защиту. Мои мечи - из таких.

Эдвин слушал, не перебивая. В голове укладывались кусочки мозаики.

- Всё это добро быстро заканчивается, - продолжил Рубик, глядя куда-то в конец коридора. - Искры тускнеют после нескольких боёв. Реликты требуют подзарядки. Руны стираются. Поэтому гильдии постоянно отправляют отряды на поиски ресурсов. Мы тоже. Это одна из главных причин, почему мы здесь, в Запределье.

Он повернулся к Эдвину, окинул его взглядом с головы до ног. Долгим, оценивающим, как при покупке лошади.

- Кинжалы оставишь себе, - сказал Рубик. - Это гильдейский подарок. Чёрный металл с голубым - искры внутри. Добротные. Не теряй.

Эдвин опустил взгляд на кинжалы за поясом. Голубое свечение пульсировало слабо, едва заметно, но оно было там - живое, чужое.

- Спасибо, - сказал он коротко.

Рубик кивнул и пошёл дальше по коридору, не оборачиваясь.

- Отдыхай, артист.

17

Эдвин провёл пару дней за книгами и тренировками. То с Рубиком на арене - тот гонял его до седьмого пота, заставляя уклоняться, бить, падать и вставать снова. То с чучелом, набитым соломой и старой кольчугой, - отрабатывал удары кинжалами, пока запястья не начинали ныть, а голубое свечение на клинках не тускнело от усталости. В один из вечеров он задумался. Кинжалы были хороши, но их голубое свечение слабело слишком быстро. Рубик говорил, что искры выгорают - и тогда оружие становится просто куском металла. Эдвину нужно было что-то более надёжное. Реликт. Фиолетовое свечение, как у мечей Рубика. Древняя магия, которая не тускнеет после десятка ударов. Он решил действовать.

Топор он оставил в убежище, в своей комнате. Кинжалы сунул за пояс. Корзину брать не стал - только небольшой мешок с серебром и флягу с водой. В стойлах одолжил коня - низкорослого, мохнатого, с тяжёлой челюстью. Животное глянуло на него мутным глазом, всхрапнуло, но позволило оседлать. У самого выхода, в узком коридоре перед дверью, он наткнулся на Химеля. Дворф нёс в руках груду слитков металла - серых, тяжёлых, уложенных одна на другую так, что за ними почти не было видно лица. Химель шёл в сторону кузницы, и каждый шаг давался ему с усилием.

Увидев Эдвина, коротышка остановился. Опустил слитки на землю - они упали с глухим стуком, и от них тут же повеяло холодом и сыростью.

- Куда собрался, Эдвин? - спросил Химель, вытирая пот со лба. Голос звучал устало, но без обычной грубости.

Эдвин подтянул подпругу, проверил, как держится мешок.

- На поиски реликтов. Кинжалы тускнеют. Нужно их усилить.

Химель не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, знает ли Эдвин, куда ехать. Не сказал, что это опасно. Не напомнил про Архитектонов. Он просто наклонился, подхватил слитки и зашёл обратно в глубь убежища - видимо, чтобы оставить их у дверей кузницы. Вернулся он быстро. Без слитков, но с молотом на поясе и с сумкой через плечо.

- Поеду с тобой, - сказал коротышка и первым толкнул дверь наружу.

Серый свет Запределья ударил в лица, и лошадь под Эдвином тревожно переступила копытами. Химель взобрался на неё сзади, сел позади артиста, и они двинулись прочь от убежища, оставляя за спиной чёрные знамёна с белым осьминогом-гидрой.

Северная дорога оказалась самой забытой. Эдвин правил лошадью, Химель сидел сзади, положив руку на молот, и молчал. Они ушли от убежища ещё утром, если это время можно было назвать утром - небо над Запредельем висело всё такое же серое, безрадостное, без намёка на солнце или хотя бы на перемену погоды. Ветер дул в спину, холодный, цепкий, забирался под одежду и выстуживал спину даже сквозь стёганый кафтан. Вокруг расстилалась пустошь. Ни деревьев, ни кустов, ни даже камней - только серая, потрескавшаяся земля, усеянная там и сям высохшими кочками жёсткой травы. Такая трава в Королевских землях годилась разве что на корм козам, но и коз здесь не водилось. Только ветер, пыль и тишина. Они ехали долго. Лошадь шла шагом, не резвее - берегла силы, и Эдвин её не понукал. Несколько раз он оглядывался назад, но убежище давно скрылось за пологими холмами. Никаких других построек, никаких дымков на горизонте. Чужая, пустая земля.

- Далеко ещё? - спросил Химель через час, через два, через три. В его голосе не было нетерпения - скорее сухая констатация того, что пора бы уже что-то увидеть.

- Не знаю, - ответил Эдвин. - На севере нет знамён. Рубик говорил, что здесь ничьи земли. Архитектоны сюда не суются, другие гильдии тоже. Значит, что-то здесь есть такое, от чего все держатся подальше.

Дворф хмыкнул. Хмык получился коротким, безрадостным.

- И мы туда же. Умный ход, Эдвин.

- Нам нужно фиолетовое свечение. А оно не лежит на дороге. Придётся забираться туда, куда другие не лезут.

На этом разговор иссяк. Они ехали дальше, и ветер постепенно стихал, будто что-то впереди преграждало ему путь. Земля под копытами изменилась - из серой стала красноватой, с примесью песка и мелкого щебня. По бокам начали попадаться странные углубления, похожие на высохшие русла рек, но без единого намёка на влагу. Холм вырос перед ними внезапно. Он был огромным - не просто возвышенностью, а целым плато, которое громоздилось над равниной, закрывая полнеба. Его склоны казались неестественно крутыми, словно кто-то срезал их гигантским ножом, оставив только отвесные стены из красноватой глины и камня. Лошадь заупрямилась, замотала головой, и Эдвину пришлось спешиться и вести её под уздцы. На вершину они поднимались по пологому распадку, единственному проходу в этой каменной стене. Воздух здесь стал плотнее, тяжелее, и пахло уже не ветром и пылью, а чем-то гнилостным, сладковатым - запахом старой крови и разлагающейся плоти, который держался даже на таком ветру.

Когда они выбрались наверх, Эдвин остановился. Перед ними тянулся лагерь. Но не обычный - не из палаток и шатров, а из грубых бревен, врытых в землю, и костей. Огромных, длинных, белых костей, какие могли принадлежать только очень большим зверям - выше лошади, выше человека, выше самого высокого лютоволка. Они были вкопаны в землю рядом с бревнами, образуя сплошной частокол высотой в три человеческих роста. Между брёвнами и костями чернели просветы - узкие, как бойницы. Вдоль ограды, насаженные на острые колья, торчали черепа. Эдвин не сразу понял, кому они принадлежали - слишком крупные для людей, слишком узкие для медведей. Черепа были повёрнуты в разные стороны, и в пустых глазницах копошился ветер, выдувая серую пыль. На лбах и скулах некоторых черепов были вырезаны узоры - круги, зигзаги, спирали, похожие на те, что Эдвин видел на каменных табличках с рунами.

Ни одного флага. Ни одного знамени. Только чёрные дыры в частоколе, за которыми угадывались тени и редкие, неверные огоньки.

- Гнездо, - сказал Химель тихо. - Я такое видел раз в горах. Там жили не люди.

Эдвин не ответил. Он смотрел на черепа, на узоры, на кости, врытые в землю, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное. То, что когда-то построило этот лагерь, не было гильдией. Не было отрядом. Не было армией. Это было что-то другое.

- Спорим, внутри нас не ждут с хлебом-солью? - спросил Химель, перехватывая молот поудобнее.

Эдвин достал кинжалы. Голубое свечение на них было слабым, но живым, и он вдруг обрадовался, что хоть что-то в этом мире оставалось привычным.

- Ждать не будем. Пойдём посмотрим.

Они оставили лошадь у подножия холма, привязав к торчащему из земли камню. Животное дрожало и косило глазом, но не ржало - будто тоже понимало, что здесь лучше не привлекать внимания. Эдвин пошёл первым, держась ближе к частоколу. Кинжалы он сжимал так, что костяшки побелели. Химель двигался за спиной, широкий, низкий, как каменная глыба, которую толкают вперёд.

В лагере было тихо. Слишком тихо для места, где обитало что-то живое. Но огоньки внутри мерцали, значит, кто-то их поддерживал. Кто-то ждал. Эдвин оглянулся на дворфа, тот кивнул. И они шагнули в проход между бревном и вкопанной костью, переступая через порог из мелких, хрустящих под ногами осколков. Оба скользнули вдоль частокола, держась в тени, которую отбрасывали врытые кости. Внутри лагерь оказался ещё более зловещим, чем снаружи. Кости здесь не просто торчали из земли - они лежали повсюду: груды позвонков, чашек таза, длинных берцовых костей, сваленных в беспорядке у стен. Черепа с узорами на лбах глядели из каждой ямы, с каждого кола. Между ними чернели лужи - не воды, а густой, ещё не засохшей крови, от которой пахло железом и чем-то кислым. Шаги раздались откуда-то из центра лагеря. Тяжёлые, медленные, с интервалом в несколько секунд - будто кто-то очень большой и грузный брёл по утрамбованной земле, не таясь.

Эдвин прижался спиной к стене из брёвен, выглянул за угол. Он увидел их сразу. Четверо. Сначала он подумал, что это люди - слишком похожи силуэтами, слишком похожи движениями. Но когда глаза привыкли к полумраку, различил детали. Они были огромными. Не просто высокими - раздавшимися вширь, с плечами, способными разнести дверной проём. Мужчины - трое - стояли чуть поодаль, сгорбленные, с кривыми позвоночниками, которые выгибали их спины дугой. Грязные, свалявшиеся волосы падали на лица, закрывая глаза. Из-под волос торчали носы-картошки и толстые, растрескавшиеся губы. На плечах у каждого висела накидка из грубой шкуры - медвежьей или волчьей, определить было трудно, потому что мех свалялся и почернел от грязи и крови. В руках они держали кости. Не оружие в привычном смысле - просто огромные, тяжёлые кости, какие-то длинные, с утолщениями на концах. Берцовые кости гигантских животных или, может быть, не животных. Эдвин заметил, что на некоторых из них были грубо вырезаны зарубки и желобки - для того, чтобы рука не скользила.

А перед ними, чуть впереди, стояла женщина. Она была выше мужчин. На голову, а может, и на две. Её фигура не походила на уродливую массивность спутников - она была стройной, мускулистой, с широкими бёдрами и тонкой талией. Кожа смуглая, блестит от пота или жира, а по всему телу - от шеи до щиколоток - разбегались узоры. Не татуировки, не рубцы, а настоящие, светящиеся линии, похожие на трещины в раскалённой глине. Тёмно-красные, с оранжевым отливом. Они пульсировали в такт её дыханию, и когда женщина поворачивала голову, узоры на шее сжимались и расширялись, как живые.

Она была красива. По-звериному, пугающе красива - с высокими скулами, полными губами и глазами, в которых горел жёлтый, хищный огонь. Пышные формы, которые почти не скрывало скудное бельё из меха и кожи, выдавали в ней не просто воительницу, а женщину, привыкшую к власти и поклонению. В каждой руке она держала по огромному метательному топору - такие, даже поднять одной рукой было бы подвигом для обычного человека. Лезвия широкие, с выемками, рукояти обмотаны ремнями с бахромой из костяных пластин.

Эдвин замер. Химель выглядывал из-за его плеча, и артист чувствовал, как напряглись мышцы дворфа, как его дыхание стало мельче.

- Не люди, - прошептал Химель, и в его голосе сквозил металл. – В моей общине как-то говорили о таких. Древние.

Женщина что-то сказала. Голос у неё оказался низким, грудным, слова - гортанными, незнакомыми. Мужчины закивали, заухали, забили костями по земле. Они не смотрели на Эдвина и Химеля - они смотрели в противоположную сторону, куда-то в глубь лагеря.

- Давай, - выдохнул Эдвин.

Они переглянулись. Кивнули.

И, пригибаясь, почти ползком, побежали вдоль стены, огибая лужи крови и груды костей. Каждый шаг приходилось делать аккуратно, беззвучно, хотя сапоги то и дело норовили хрустнуть по мелким осколкам. Химель, несмотря на свою коренастость, двигался на удивление тихо - видно, сказывались годы жизни в горах, где каждый лишний звук мог стоить жизни. Они пробежали мимо. Проскочили открытое пространство, нырнули в проход между двумя грубо сколоченными хижинами из брёвен и костей и замерли, прижавшись спинами к стене. Сердца колотились так громко, что казалось, их стук слышен на весь лагерь.

Сзади раздался новый звук. Глухой, ритмичный удар - будто что-то тяжёлое опустили на землю. Потом ещё. Потом гортанный крик женщины, и трое мужчин загомонили в ответ. Эдвин перевёл дух. Посмотрел на Химеля. Коротышка сидел на корточках, сжимая молот, и лицо его было сосредоточенным, без тени страха.

- Надо дальше, - одними губами сказал Эдвин.

Химель кивнул. Они двинулись вглубь лагеря, туда, где в сером небе поднимались тонкие струйки дыма - там горели костры, и там, возможно, лежало то, зачем они пришли. Артист прищурился, вглядываясь в серый сумрак лагеря. Сквозь щели между грубыми хижинами и вкопанными костями просматривался центр - небольшая площадка, где земля была утрамбована лучше, чем в остальных местах. В центре этой площадки стояло подобие шатра. Не из ткани - из шкур, сшитых грубыми сухожилиями, натянутых на каркас из рёбер. Шкуры были старыми, местами вытертыми до дыр, но всё ещё держали форму. Вход в шатёр завешивала полога из чего-то тёмного, почти чёрного, с нашитыми костяными пластинами. Рядом с шатром находились фигуры. Эдвин насчитал четверых - трое мужчин, похожих на тех горбатых великанов, которых они только что миновали, и одного, стоящего чуть поодаль. Этот четвёртый был другим. Старым. Седые космы падали на плечи, перемешанные с чёрными перьями, пришитыми к воротнику тёмной мантии. Мантия висела на нём мешком, скрывая очертания тела, но из-под подола виднелись босые, грязные ступни с длинными, желтоватыми ногтями. В руках он держал посох - кривую корягу, увенчанную чем-то, похожим на высушенную птичью лапу, сжатую в кулак. На плечах, на мантии, покачивались пучки перьев - вороньих, ястребиных, а может, и чьих-то ещё. Когда старый чуть поворачивал голову, перья шевелились, будто живые. Колдун. Эдвин не сомневался в этом ни секунды. В Запределье маги не носили ярких одежд и не метали молнии с рук - они выглядели именно так: грязными, старыми, обвешанными костями и перьями, с посохами, от которых хотелось держаться подальше. Внутри шатра кто-то был. Эдвин не видел - только угадывал движение за шкурами, слышал глухие, ритмичные удары, похожие на толчённые в ступе кости или на чей-то мерный шаг. Может, ещё один варвар. Может, сам вождь. Может, то, от чего даже эти огромные люди предпочитали держаться на расстоянии. Вокруг, насколько хватало глаз, больше никого не было. Другие варвары - те, что стояли ближе к входу, - ушли в противоположную сторону, растворившись между хижинами. Сейчас открытое пространство перед шатром охраняли только эти четверо. Трое варваров и колдун.

Эдвин отступил назад, за угол, прижался спиной к холодной стене хижины. Шкура, из которой была сделана стена, пахла плесенью и старой кровью. Химель стоял напротив, сжимая молот, и смотрел на артиста выжидающе.

- Их четверо, - сказал Эдвин шёпотом, почти не разжимая губ. - Трое здоровенных и один старик с посохом. Колдун. Внутри шатра ещё кто-то, но пока не видно.

Химель кивнул. Короткий, рубленый кивок.

- Колдуна надо первым, - так же тихо ответил дворф. - Пока он не начал колдовать. Варвары - мясо. Удар молотом, и готово. Но если старик успеет выкинуть что-то, мы оба ляжем здесь.

Эдвин перевёл дыхание. Пальцы на кинжалах сжались сильнее.

- Значит, план такой: ты отвлекаешь варваров. Шум, бой, всё, что нужно. А я обхожу их сзади, через невидимость, и снимаю колдуна. Одним ударом.

Химель помолчал. Наморщил лоб, что-то прикидывая.

- Сапоги заряжены? После тренировки с Рубиком они сели.

- Я проверил перед выходом, - ответил Эдвин. - Слабо, но на одну невидимость хватит. Секунд на десять. Мне больше и не надо. Десяти хватит, чтобы подобраться к нему и всадить кинжалы в шею.

Дворф хмыкнул - тихо, без выражения.

- Хорошо. Но если ты там замешкаешься - я не успею. Варваров трое, а я один. И они не будут стоять и ждать, пока ты разберёшься со стариком.

Эдвин посмотрел на свои кинжалы. Голубое свечение почти не пульсировало - искры внутри металла выдыхались, но на один точный удар их должно было хватить.

- Тогда делаем так: ты выходишь первым. Привлекаешь внимание. Кричишь, бьёшь молотом по земле, по стенам - всё, что угодно. Я в это время обхожу справа, вдоль хижин. Старик, скорее всего, будет за варварами, ближе к шатру. Я подбираюсь, бью - и сразу помогаю тебе. Трое против двоих - уже легче.

Химель перехватил молот, взвесил его в руке.

- А тот, кто в шатре?

- Если выскочит - будем решать на месте. Другого плана у нас нет.

Дворф усмехнулся. Усмешка вышла кривой, недоброй.

- Как скажешь, Эдвин. Ты у нас стратег.

Он выпрямился, размял шею - хрустнули позвонки - и шагнул из-за угла на открытое пространство. Эдвин остался в тени, считая про себя секунды, готовясь к рывку.

Голос дворфа раскатился по лагерю, как грохот камнепада. Слова были гортанными, сочными, непристойными - Эдвин не разобрал и половины, но даже те, что долетели до него, заставили бы покраснеть самого грязного трактирного завсегдатая. Грязь в его словах перемежалось с такими оборотами, которые в Королевских землях редко услышишь даже в пьяной драке.

Трое варваров резко повернулись. Их кривые спины распрямились, насколько это было возможно, и они двинулись к Химелю - медленно, переваливаясь, как медведи, поднятые из берлоги. Кости в руках занесены для удара. Их накидки из шкур взметнулись за спинами. Эдвин сфокусировался на колдуне. Тот стоял у входа в шатёр, не двигаясь, но его седая голова повернулась в сторону дворфа. В глазах - жёлтая, мутная муть. Он медленно, плавно поднял посох. Кривая коряга с птичьей лапой на конце описала дугу, и над головой колдуна начало сгущаться нечто. Сначала просто серый туман, плотнее обычного воздуха. Потом он потемнел, скрутился в несколько небольших туч, висящих на высоте человеческого роста. Изнутри туч ударили молнии - не в Химеля, а просто так, в воздух, будто колдун проверял оружие перед боем.

Эдвин не стал ждать. Он рванул вперёд, выходя из-за угла, и в тот же миг чиркнул сапогами по земле. Красные искры взметнулись, и мир потерял резкость. Артист стал невидимым - на секунду, на две, на три. Этого хватило, чтобы пересечь открытое пространство, не замеченным колдуном, который теперь смотрел в сторону Химеля и бормотал что-то гортанное, раскачиваясь на месте. Эдвин оказался за спиной колдуна, когда тучи над ним уже налились смертельной синью. Кинжалы вошли в спину одновременно - глубоко, под лопатки, там, где не ищут брони. Чёрная, густая кровь брызнула на рукава кафтана. Колдун охнул - не закричал, а именно охнул, как человек, у которого выбило дыхание. Посох выпал из разжатых пальцев, ударился о землю, и птичья лапа на его конце сжалась в последний раз. Тучи над головой колдуна дрогнули, потеряли форму и растаяли без следа, выпустив напоследок слабый, уже безвредный разряд, который ушёл в землю, не задев никого. Колдун упал на колени, потом ничком, и замер. Эдвин выдернул кинжалы, уже не глядя на тело.

Варвары услышали звук падения. Тот, что был ближе всех, развернулся, и его мутные глаза уставились на Эдвина, на кровавые клинки в его руках, на тело колдуна у ног. Он заревел - низко, протяжно, и это был не крик, а вой, который, казалось, сотрясал костяные стены лагеря. Химель не стал ждать, пока варвары решат, на кого нападать первым. Дворф прыгнул вперёд с короткого замаха, и его молот опустился на колено ближайшему великану. Хрустнуло так, что Эдвин услышал даже через рёв. Варвар рухнул, подогнув ногу, но успел занести свою кость для ответного удара. Химель ушёл в сторону, уворачиваясь, и кость врезалась в землю, выбив фонтан грязи и мелких камней. Второй варвар, тот, что стоял справа, бросился на Эдвина. Артист не стал уклоняться - он шагнул навстречу, нырнул под занесённую кость и всадил кинжал в бедро великана, глубоко, до рукояти. Кровь хлынула горячей струёй. Варвар зашатался, и Эдвин, не теряя времени, вторым кинжалом полоснул по сухожилиям другой ноги. Великан осел, как подкошенный, и артист добил его ударом в горло, коротким, точным. Третий варвар, самый крупный, бросился к Химелю. Дворф встретил его молотом - не ударом, а блоком, подставив рукоять под кость. Металл заскрежетал, но выдержал. Химель крутанулся на месте, уходя из-под удара, и всадил шип на обухе молота в варварский бок. Из раны хлынуло что-то тёмное, жидкое. Варвар взревел, заваливаясь, и Химель добил его с одного удара по голове. Стало тихо. Только ветер шуршал по шкурам хижин да где-то далеко, за частоколом, ухал одинокий зверь. Трое варваров лежали в лужах собственной крови. Колдун застыл у входа в шатёр, его мантия медленно пропитывалась чёрным. Эдвин вытер кинжалы об одежду убитых, кивнул Химелю. Он тяжело дышал, опираясь на молот, как на посох.

- Живой? - спросил он, не глядя на Эдвина.

- Живой, - ответил артист, потирая плечо. - А ты?

Дворф сплюнул на землю.

- Грязно, - сказал он. - И обидно. Не успел повеселиться.

Эдвин повернулся к шатру. За пологом из чёрных шкур по-прежнему кто-то был. Тот, кого они не видели. Тот, кто молчал и ждал. Они вошли в шатёр, раздвинув полог кончиками кинжалов. Внутри пахло иначе - не кровью и грязью, а сухими травами, можжевельником и чем-то сладким, похожим на мёд. Свет сюда почти не проникал - только редкие лучи пробивались сквозь щели в шкурах, оставляя на земляном полу узкие, дрожащие полосы серого. Пространство оказалось больше, чем казалось снаружи. Высокий куполообразный потолок из рёбер и позвонков, скреплённых сухожилиями, уходил вверх, теряясь в темноте. По стенам висели пучки трав и связки мелких костей, звеневшие при каждом движении воздуха.

Первое, что они увидели - тело. Громила лежал на полу, раскинув руки в стороны. Он был огромен - даже больше тех, что остались снаружи. Плечи занимали половину шатра, грудь вздымалась бугром мышц, покрытых старой, грубой кожей со множеством шрамов. На спине, притороченные ремнями к широкому поясу, торчали три коротких копья с костяными наконечниками. Волосы его были ухожены - заплетены в толстую косу, смазанную чем-то жирным и пахучим, а на лице красовалась густая, аккуратно подстриженная борода, чего Эдвин не ожидал увидеть у этих дикарей. Одежда - добротные шкуры, сшитые ровными стежками, не те лохмотья, что носили его собратья. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и ни единого движения. Мёртв. Эдвин понял это сразу - по неестественной бледности лица, по синему оттенку губ, по тому, как неестественно вывернута левая рука. Он умер не от ран - на теле не было видно крови, - но от чего-то другого. Болезнь? Яд? То, что не оставляет следов снаружи.

Химель тронул Эдвина за плечо, кивнул в глубь шатра. Там, в самом углу, на возвышении из шкур и мха, стояло ложе. Не нары, не топчан - именно ложе, грубо сколоченное из брёвен и костей, но застеленное мягкими, пушистыми шкурами белого цвета. На них, слегка согнув колени и подложив руку под щёку, спала женщина.

Она была похожа на ту, что они видели у входа, - такая же высокая, мускулистая, с узорами на коже. Но эта была ещё больше. Не вширь - ввысь, будто её тело вытянули, сделав длиннее и тоньше. Плечи уже, бёдра уже, но формы всё так же пышны, и каждое движение во сне отзывалось плавной волной мышц под гладкой, смуглой кожей.

Узоры на её теле горели слабее, чем у той женщины у ворот, -бледно-красные, почти розовые линии, которые пульсировали в ритме медленного, глубокого дыхания. Она спала не по-звериному, не чутко, как спят хищники, готовые вскочить в любой момент, а по-человечески - крепко, расслабленно, с открытым ртом и чуть слышным свистом при выдохе. Словно чувствовала себя в полной безопасности. Словно знала, что никто не посмеет её тронуть. Её одежда удивила Эдвина больше всего. Белый мех - чистый, без единого пятнышка, мягкий и пушистый, закрывал лишь самое необходимое: грудь, бёдра, лоно. Остальное тело оставалось открытым - живот, плечи, длинные ноги с чёткими мускулами. Волосы, длинные и густые, цвета светлого крема, были собраны в толстую косу, перекинутую через плечо. Кончик косы лежал на белом мехе, и казалось, что волосы сливаются с одеждой в единое целое.

Перед ложем, на небольшом камне-алтаре, украшенном резными узорами, лежали топоры. Эдвин узнал их сразу - такие же парные топоры, как у тех охотников в трактире. Та же форма, та же кромка, те же тяжёлые, массивные лезвия. Но эти были больше. Изящнее. Металл не блестел - он переливался, как перламутр, меняя цвет от белого к розовому, от розового к голубому, в зависимости от того, под каким углом падал свет. Рукояти обматывала белая кожа, потемневшая от пота, но не потерявшая эластичности. На навершиях - камни. Не сапфиры, не рубины, а что-то другое: матовые, тусклые, но внутри каждого теплился слабый, ровный свет.

Перламутровое свечение. Эдвин никогда такого не видел. Ни у Рубика, ни у кого-то ещё. Он перевёл взгляд на женщину. Она спала. Медленно поднималась и опускалась грудь под белым мехом, веки не дрожали, пальцы не сжимались. Крепкий, глубокий сон без сновидений.

Химель подошёл ближе, встал рядом с Эдвином. Спросил шёпотом, почти не разжимая губ:

- Это те самые?

- Такие же, но другие, - так же тихо ответил Эдвин. - Лучше. Чище.

- Забираем и уходим?

Эдвин посмотрел на женщину, потом на мёртвого громилу, потом снова на топоры. Ответа у него не было. Эдвин взял топоры с алтаря. Перламутровые лезвия тяжело легли в ладони - холодные, скользкие, будто вынутые из ледяной воды. Он прицепил их к поясу, рядом с кинжалами, и почувствовал, как оружие потянуло вниз, оттягивая кожу. Странное, живое тепло разлилось по бедру - топоры грели, даже не касаясь тела. В другом углу шатра, за грудой шкур и тряпья, стоял сундук. Небольшой, окованный тёмным железом, с резной крышкой, на которой повторялись те же узоры, что и на черепах снаружи. Замка не было - только кожаная петля, затянутая узлом. Эдвин не стал думать. Жадность и любопытство взяли верх над осторожностью, пересилив даже тихий, тревожный голос где-то в глубине сознания. Он опустился на колени, развязал узел и поднял крышку. Внутри оказалось тесно. Мешочки с серебром - старые, потемневшие монеты, каких он не видел даже в Королевских землях, - лежали вперемешку с кусками грубой руды, с обломками клинков, с какими-то странными инструментами из чёрного металла. Пахло железом, старой кровью и сухими травами. Но главное - в глубине сундука, на дне, обёрнутые в тряпицу, лежали три реликта. Эдвин узнал их по фиолетовому свечению. Одним взглядом, без книг и подсказок. Фиолетовый цвет пробивался сквозь грязную ткань, пульсировал, как живой, отбрасывая на стены шатра тени с лиловым отливом. Он вытащил один, развернул - маленький каменный диск с вырезанными рунами, тёплый, почти горячий на ощупь. Внутри него, в глубине камня, двигалось что-то жидкое, светящееся. Реликт. Настоящий реликт, не хуже тех, что были у Рубика. Артист не стал разбирать добро по сортам. Он сорвал с пола большую шкуру - чью-то медвежью, толстую, с густым мехом, - расстелил рядом с сундуком и начал сгребать в неё всё, что казалось ценным. Мешочки с серебром. Реликты. Несколько странных амулетов из кости и перьев. Осколок обсидиана с огнём внутри - голубая искра, почти такая же, как в его кинжалах. Когда шкура наполнилась, он завязал её узлом, получив тяжёлый, неудобный тюк, который можно было только тащить волоком.

- Всё? - прошипел Химель из-за спины. Дворф стоял у входа, приподняв полог, и вглядывался в темноту лагеря. - Уходим, Эдвин.

- Сейчас, - ответил артист, поднимая тюк.

И в этот момент женщина на ложе проснулась. Сначала он услышал вздох - глубокий, долгий, похожий на первый вдох ныряльщика, вынырнувшего из ледяной воды. Потом шорох шкур. Потом лёгкий, звенящий звук, будто где-то рядом ударили в маленький колокол. Эдвин обернулся. Она сидела на ложе, опираясь на вытянутые руки, и смотрела прямо на него. Спросонья её глаза были мутными, полуприкрытыми, но в них уже разгорался жёлтый, хищный огонь. Она потянулась - медленно, грациозно, как большая кошка после долгого сна, выгнула спину, запрокинула голову, и каждое движение её тела отзывалось волной мышц под смуглой кожей. Белый мех съехал, открывая грудь, живот, бёдра - всё, что ещё минуту назад было скрыто. Эдвин застыл, не в силах отвести взгляд. Не от красоты - от того, что было в этой красоте неправильного, звериного, магнетического.

Узоры на её теле вспыхнули. Ярко-ярко, как угли, в которые плеснули маслом. Красные, оранжевые, жёлтые линии побежали по коже, пульсируя в такт сердцу, и в их свете женщина казалась не живым существом, а ожившей статуей, вырезанной из огня.

- Эдвин! - голос Химеля прозвучал резко, как удар хлыста.

Эдвин не реагировал. Он стоял с тюком в руке, с топорами и кинжалами на поясе, и смотрел на женщину, которая медленно поднималась с ложа, расправляя плечи. Она была выше его, выше Химеля, выше любого человека, которого он когда-либо видел. И она улыбалась. Тонкие, бледные губы раздвинулись, открывая ровные, острые зубы. Тогда Химель шагнул вперёд и влепил Эдвину пощёчину. Тяжелую, мозолистую, со всего размаха. Голова артиста дёрнулась в сторону, в глазах вспыхнули звёзды, и чары спали.

- Давай, давай, шустрее! - рявкнул дворф, хватая его за шиворот и таща к выходу. - Бегом, мать твою!

Эдвин не сопротивлялся. Он перехватил тюк, прижал его к груди и вылетел из шатра следом за Химелем. Женщина не закричала, не зарычала. Она мурлыкала. И в этом мурлыканье слышалось нечто такое, от чего хотелось бежать быстрее, не оглядываясь.

- Бежим! - крикнул Эдвин.

- А я что делаю?! - ответил Химель, перемахивая через груду черепов.

Они побежали к выходу из лагеря, туда, где осталась лошадь. За спиной слышались голоса - другие варвары, те, что были в дальней части, уже поднимали тревогу. Гул, рёв, топот тяжёлых ног по утрамбованной земле.

И над всем этим - мурлыканье. Всё громче, всё ближе

18

Они отъехали на милю, потом на две. Лошадь шла шагом, тяжело дыша и спотыкаясь на кочках, но Эдвин не погонял. Зачем? Погони не было. Лагерь с черепами и костями давно скрылся за пологим холмом, растворился в серой дымке пустоши, как страшный сон, который забываешь через час после пробуждения. Но Эдвин не забывал. Женщина стояла перед глазами - её улыбка, её зубы, её узоры, вспыхнувшие в полумраке шатра. Он сжимал поводья и смотрел вперёд, но видел только её. Химель сидел сзади, молчал почти всю дорогу. Почти. Когда пустошь сменилась красноватой глиной, а глина - мелким щебнем, он вдруг качнулся вперёд и встряхнул Эдвина за плечо. Резко, тяжело, так, что артист едва не вылетел из седла.

- У-у-у, в чём дело? - голос дворфа сочился сарказмом, как гной из старой раны. - Шишка, да? Или, может, любовь с первого взгляда? Она тебе так понравилась, что решил остаться? Я могу развернуть лошадь, если хочешь. Познакомлю вас официально. Приданое возьмём - топоры уже твои.

Эдвин дёрнул плечом, стряхивая руку. Грубо, зло.

- Отвали, коротышка. Не лечи. Сам разберусь.

Химель хмыкнул, но ничего не сказал. Откинулся назад, упёрся спиной в тюк, набитый добром, и замолчал. Дальше ехали молча. Только лошадь сопела, только ветер свистел в ушах, только редкие камни постукивали о копыта.

Убежище приняло их тишиной. Часовой у входа - молодой парень с арбалетом - кивнул, пропуская, даже не спросив, кто идёт. Видно, узнал. Эдвин сполз с лошади, отдал поводья конюху, перекинул тюк через плечо и пошёл внутрь. Химель - следом, не отставая, но и не забегая вперёд. В главном зале горели факелы. Пахло похлёбкой и кислым вином. Несколько согильдийцев сидели за дальним столом, играли в кости, не обращая внимания на вошедших. Эдвин прошёл к своей комнате, толкнул дверь плечом, сбросил тюк на пол. Кинжалы и топоры снял с пояса, положил на стул. Сел на койку, уставился в стену.

Химель задержался в дверях.

- Выспись, - сказал он без насмешки. - Завтра Рубику расскажешь, что притащили. Он обрадуется.

И ушёл, притворив дверь. Эдвин остался один. Женщина с узорами всё ещё стояла перед глазами. Он закрыл веки - стало только ярче.

Эдвин лежал на лежанке, уставившись в потолок. Глаза слипались, но стоило сомкнуть веки - перед внутренним взором вспыхивали узоры, белый мех, жёлтые глаза. Он ворочался, сбрасывал шкуру, натягивал обратно, сжимал кулаки, кусал губы. Бешенство поднималось где-то в груди, застревало в горле - бессильное, глупое, злое.

- Да чтоб тебя, - прошептал он в пустоту, но женщина не исчезла.

Усталость взяла верх уже под утро - или когда там наступает утро в Запределье. Эдвин провалился в чёрную, без сновидений, яму, и вынырнул из неё от скрипа двери. Рубик стоял на пороге, сложив руки на груди. Лицо главы гильдии не выражало ничего, кроме строгого, тяжёлого терпения. В прорезях шлема блестели холодные глаза.

- Подъём, артист, - голос Рубика прозвучал как удар плети. - Ты опоздал на сбор.

Эдвин сел на лежанке, моргая. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Он потёр лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна.

- Какой сбор? - спросил хрипло.

- Утренний. Гильдия только что вернулась. Были сведения о редком дереве - идеальный материал для самого мощного оружия. Мы ходили на северо-запад, добыли. А ты дрых, пока другие работали.

Рубик не повышал голоса - он вообще редко кричал. Но в его ровном тоне было что-то похуже крика: разочарование. Эдвин отбросил шкуру, вскочил на ноги, ещё пошатываясь. И тут же вспомнил про мешок. Тюк с добром всё так же лежал в углу, перевязанный, пыльный, ничем не примечательный.

- Я принёс кое-что, - сказал Эдвин, кивнув на мешок. - Пока я… То есть мы…

Рубик скользнул взглядом по тюку. Остановился на секунду, но не сделал ни шага, чтобы развязать.

- Ко мне придёшь. Расскажешь. Покажешь, - перечислил он коротко, как по списку. - Всё, что притащил, всё, что видел. Без утайки.

Глава гильдии развернулся и вышел, притворив дверь с той же сухой, деловитой аккуратностью. Не хлопнул - просто закрыл. Эдвин остался стоять босиком на холодном полу. В голове постепенно прояснялось. Он посмотрел на мешок, на разбросанные по стулу кинжалы, на перламутровые топоры, прислонённые к стене. Опоздал на сбор. Принёс реликты. Увидел женщину, от которой не мог отвести глаз.

- Соберись, - сказал он сам себе. Голос прозвучал глухо, но твёрже, чем он ожидал.

Эдвин натянул штаны, застегнул кафтан, сунул за пояс кинжалы. Один топор оставил - слишком тяжёлые, чтобы таскаться с ними по убежищу. Потом подошёл к мешку, проверил узел, нащупал внутри твёрдые углы реликтов и мягкие мешочки с серебром. Всё на месте. Выдохнул. Открыл дверь и пошёл к Рубику, мысленно перебирая слова. Он расскажет всё. Кроме одного – женщина-вожак останется с ним. Пока.

Он вошёл к Рубику без стука. Глава гильдии сидел за столом в своём кабинете, в чёрном дублете, без брони, без мечей, и читал что-то в толстой книге в кожаном переплёте. Страницы были пожелтевшими, с рваными краями, и Рубик водил по ним пальцем, шевеля губами. На стук двери он даже не поднял головы.

- Садись, - сказал он, не отрываясь от чтения. + Передо мной. И начинай.

Эдвин сел на скамью напротив, развязал тюк. Мешки с серебром полетели на стол - глухо, тяжело. Реликты - три фиолетовых камня в тряпицах - он выложил аккуратно, развернул, чтобы Рубик видел свечение. Амулеты из кости и перьев, осколок обсидиана с огнём, какие-то инструменты из чёрного металла. Всё, что наскрёб в сундуке. Рубик молчал. Глаза его скользили по добыче, но лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. Он не задавал вопросов. Только слушал, пока Эдвин рассказывал - про лагерь, про кости и черепа, про колдуна и варваров, про женщину у входа и мёртвого громилу в шатре. Когда Эдвин закончил, в комнате повисла тишина. Рубик перевёл взгляд с реликтов на артиста. Спросил ровно, без выражения:

- И всё?

Эдвин не ожидал такого. Он выложил почти всё, что притащил, рисковал жизнью, а Рубик смотрит так, будто речь идёт о горсти мусора. Внутри что-то кольнуло, и артист ответил резче, чем планировал:

- И топоры. Парные. Перламутровые.

Он снял с пояса оружие, положил на стол. Лезвие переливалось в свете лампы - белое, розовое, голубое, как раковина на солнце. Рубик посмотрел на топор. Впервые за весь разговор его лицо дрогнуло. Брови полезли вверх, в глазах мелькнуло что-то живое - удивление? Восхищение? Жадность? Он протянул руку, взял топор, взвесил на ладони.

- Первозданный, - сказал тихо, почти благоговейно. - Я такое видел раз. Десять лет назад. У одного из Архитектонов. Он тогда троих моих людей положил одним ударом.

Он положил топор обратно на стол, провёл пальцем по лезвию.

- Хорошая работа, артист. Ты принёс то, что стоит больше, чем всё остальное вместе взятое.

Эдвин выдохнул. Похвала от Рубика - редкий зверь, и он не ожидал, что будет так приятно её слышать.

Но глава гильдии снова посерьезнел. Сложил руки на груди, откинулся на спинку стула. И спросил тем же ровным, давящим тоном:

- И всё же - это всё?

Эдвин снова замешкался. Пальцы сами собой сжались в кулаки на коленях. В голове пронеслось: «Скажи ему. Скажи про женщину. Он поймёт. Он старый воин, он видел такое». Но другой голос - тихий, настырный - шептал: «Не говори. Это твоё. Тебе с этим жить. Ему необязательно знать».

- Всё, - ответил Эдвин, глядя прямо в глаза Рубику. Нижняя челюсть чуть дрогнула, но голос прозвучал твёрдо.

Рубик посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул - то ли поверил, то ли просто решил не давить сегодня.

- Хорошо. Тогда слушай теперь меня.

Он подвинул к себе книгу, раскрыл на закладке.

- Про то дерево. То, за которым мы ходили, пока ты спал. Оно называется «гром-ясень». Растёт только в Запределье, в одном месте, охраняется тварями, каких ты в своей жизни не видел. Мы добыли три ветки. Из них можно сделать древки для копий, рукояти для топоров и молотов - такие, которые не сломаются, даже если в них ударит баллиста.

Он захлопнул книгу.

- Твои перламутровые топоры хороши. Как раз из материала подобно тому, что мы взяли сегодня.

Эдвин молчал, обдумывая. Рубик встал, заходил по комнате.

- Завтра на рассвете идём в кузницу. Я покажу тебе мастера, который работает с реликтами. Он поставит новые рукояти. А пока - иди. Отдыхай. Ты сегодня заслужил ужин в общем зале.

Эдвин поднялся, собрал мешки и реликты в тюк. У двери обернулся.

- Рубик.

- Что?

- Та женщина… - Он запнулся, подбирая слова. - В шатре. Она проснулась. Видела нас. Смеялась.

- Чего? Какая женщина?

- Я не знаю. Возможно она была вожаком в их стак.

Рубик помрачнел.

- Значит, она знает, кто мы и откуда. Плохо. Очень плохо. Придётся готовиться к визиту.

Он махнул рукой, отпуская, и Эдвин вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь. Образ женщины снова встал перед глазами, но теперь к нему примешивалось другое чувство - холодок под ложечкой. Она знает. И она идёт.

Следующие несколько часов Эдвин провел за тренировками. Ему нужно было отвлечься. К моменту ужина он взял свою порцию, сел. Думал лишь о завтрашнем дне. Рядом с ним уселся дворф. Он усмехнулся, вспоминая лицо парня, когда оно уезжали из лагеря. Тот уже открыл рот, чтобы пошутить, но вдруг раздался такой оглушительный грохот, что все затряслось, а в ушах зазвенело.

Грохот повторился. Теперь ближе, громче - так, что с потолка посыпалась каменная крошка, а масляные лампы на стенах затряслись, заметались, отбрасывая дикие, пляшущие тени. В общем зале кто-то закричал, кто-то выругался. Столы и скамьи сдвинулись, посуда попадала на пол, зазвенела, покатилась.

Эдвин и Химель уже были на ногах. Артист выхватил перламутровые топоры из-за пояса - лезвия вспыхнули ровным, холодным светом, не тем живым и пульсирующим, что у предыдущего оружия, а каким-то уверенным, даже надменным. Химель сорвался с места, выбежал в коридор и через несколько секунд вернулся с новым молотом - длинным, с острым, как копьё, навершием и тяжёлым, квадратным бойком с другой стороны. Чекан. Дворф никогда не показывал его раньше, но держал так, будто родился с ним в руке.

Они бросились к Рубику. Глава гильдии стоял у главного входа, окружённый своими людьми. Он был уже в броне - тёмная сталь с медными заклёпками, шлем из черепа с рогами зажат под мышкой. Голос его гремел над головами, перекрывая шум:

- Всем встать у стен! Арбалеты - на верхние ярусы! Пехота - за мной! Не паниковать, твари вас раздери!

Он заметил Эдвина и Химеля, шагнул к ним.

- Архитектоны, - сказал Рубик без предисловий. Голос его сел от крика, но звучал жёстко, как наждак. — Какого-то хрена сигнала не было. Альянс пропустил их на нашу территорию. Либо подкуп, либо зачистка. Либо и то, и другое.

Он надел шлем. Глаза в прорезях сверкнули.

- Топоры при тебе? Хорошо. Будешь в первой линии со мной. Химель - прикрываешь левый фланг. Там узкий проход к мастерским. Не пропусти ни одного.

- Сколько их? - спросил Химель, перехватывая молот поудобнее.

Рубик оскалился - жестко, недобро.

- По докладу разведки - не меньше полусотни. Но пока мы видели только передовой отряд. Около двадцати латников с тараном. Хотят выбить ворота.

Он повернулся к Эдвину.

- Артист. Я видел, как ты работаешь кинжалами. Топорами тоже умеешь?

- Умею, - ответил Эдвин. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

- Тогда докажи. Вон они. - Рубик указал в сторону выхода. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как за частоколом убежища вспыхивают красные огни - факелы, десятки факелов. Слышался металлический лязг, глухие удары, крики - чужие, гортанные, не похожие на речь людей.

Второй удар сотряс ворота. Доски треснули, и сквозь щель просунулось остриё окованного бревна - таран.

- По местам! - заорал Рубик.

Люди разбежались по позициям. Эдвин прижался к стене у входа, сжимая топоры так, что костяшки побелели. Химель стоял слева, в трёх шагах, у прохода в мастерские, и его тень от факелов тянулась по стене длинной, чёрной, хищной.

Эдвин перевёл дыхание. Вспомнил женщину с узорами. Подумал, что это, наверное, хорошо - умереть в бою, а не во сне от её чар.

Ворота рухнули с третьего удара - доски разлетелись в щепки, железные полосы согнулись и вырвали крепления. Сквозь облако пыли и древесной трухи в убежище хлынули Архитектоны. Они были в тёмных латах, с глухими шлемами, из-под которых торчали только хищные оскалы забрал. В руках - широкие мечи, секиры, копья с длинными наконечниками. Первая шеренга, человек десять, вломилась внутрь с рёвом, топча обломки ворот. Рубик встретил их булавой. Его удар обрушился на первого латника - шипастый шар пробил нагрудник, вынес кусок металла и рёбер наружу. Архитектон осел, не успев вскрикнуть. Следующего глава гильдии достал щитом - плашмя, в лицо, с такой силой, что шлем вмялся внутрь, а голова хрустнула, как яйцо.

- За мной! - рявкнул Рубик, и его люди ринулись в пролом.

Эдвин не ждал второго приказа. Он рванулся вперёд раньше, чем понял это сам. Перламутровые топоры в его руках загорелись ярче - холодным, белым светом, который, казалось, был голоден по крови. Артист не думал. Не планировал. Внутри него что-то щёлкнуло, сломалось, выпустило наружу то, что пряталось за шутовскими ужимками и ярмарочной пластикой. Ярость. Глубокая, древняя, как само Запределье. Первый Архитектон выставил копьё, целясь в живот. Эдвин скользнул в сторону, пропуская остриё в дюйме от кафтана, и рубанул левым топором по древку. Гром-ясень не понадобился - перламутровое лезвие перерубило дерево, как гнилую нитку. Правый топор ушёл в шею, открытую между шлемом и нагрудником. Кровь хлынула тёмной, пузырящейся струёй, залила лицо, руки, грудь. Эдвин не вытер - он шагнул вперёд, переступая через тело, и уже заносил топоры для нового удара.

Рубик кричал приказы, но Эдвин их не слышал - только чувствовал. Словно кто-то вёл его за руку, указывал, куда бить, откуда уходить, когда падать на землю и катиться под мечами. Он выполнял всё, что требовал глава гильдии, но делал это с такой свирепой, почти звериной точностью, что даже Рубик бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

- Держать центр! - орал глава гильдии, разбивая череп очередному латнику. - Не разрывать строй!

Эдвин держал. Топоры его пели - перламутровые лезвия шипели, рассекая воздух и плоть. Он врубился в гущу врагов, и они отшатнулись. Шут в залитом кровью кафтане, с безумным блеском в глазах, с топорами, которые переливались радугой, - он был страшнее любого рыцаря в полной броне. Химель слева орудовал чеканом, как мясник - рубящие удары пробивали латы, колющие насквозь пронзали тела. Дворф работал молча, только рычал иногда, когда отдачей выворачивало плечо. Его клинки уже были чёрными по самую рукоять.

Битва кипела. Архитектоны лезли через пролом, но Рубик и его люди встречали их стеной стали и ярости. Трупы громоздились у входа, по полу растекались лужи крови, в которой хлюпали сапоги. Кто-то из согильдийцев упал с пробитым горлом, кто-то откатился к стене с отрубленной рукой. Но строй не ломался.

Эдвин нашёл своего врага. Архитектонский офицер - в лучшей броне, с длинным мечом в обеих руках, с плащом из чёрного бархата, - прорвался к центру, срубив двоих согильдийцев. Артист прыгнул на него с низкого замаха, уходя под удар, и всадил левый топор в бедро. Офицер взвыл, дёрнулся, но Эдвин уже был за спиной. Правый топор обрушился на шлем - перламутровое лезвие раскололо металл, череп, мозг. Офицер рухнул, и с ним рухнул последний оплот Архитектонов.

Оставшиеся латники дрогнули. Кто-то побежал обратно к пролому, кто-то бросил оружие и поднял руки. Но Рубик не брал пленных.

- Добить, - приказал он коротко.

Эдвин добивал. Без жалости, без мысли, просто работая топорами, пока перед ним не перестали двигаться тела. Когда последний Архитектон затих, артист выпрямился и огляделся. Вокруг валялись обломки оружия, клочья плащей, отрубленные конечности. У стен, у столов, в проходах лежали десятки трупов в чёрных латах. Ни один враг не ушёл живым. Химель подошёл к Эдвину, тяжело дыша. Его чекан блестел влажно, с острия капало на пол.

- Живой, шут? - спросил дворф.

Эдвин посмотрел на свои руки. Топоры дымились - не от жара, от крови, которая испарялась с раскалённых перламутровых лезвий. Он перевёл взгляд на Химеля, и в глазах его всё ещё горел тот бешеный огонь, который появляется только у тех, кто переступил черту и не хочет возвращаться назад.

- Живой, - ответил он. Голос был чужим. Хриплым, низким, не похожим на обычный.

Рубик подошёл, стащил шлем, вытер лицо. Посмотрел на Эдвина долгим, тяжёлым взглядом.

- Хорошо бил, артист, - сказал он. - Запомню.

Эдвин кивнул. Не улыбнулся. Ярость ещё не отпустила, пульсировала в висках, требовала выхода. Но он взял себя в руки. Опустил топоры, вытер их о плащ мёртвого офицера и пошёл к выходу из убежища, перешагивая через груды тел. Снаружи, за разбитыми воротами, лежала пустошь. Ни одного живого Архитектона. Ни одного стона. Только ветер шевелил чёрные знамёна на башнях убежища, и где-то далеко, на северо-востоке, в небо поднимались тонкие столбы дыма — горели лагеря тех, кто сегодня напал на «Адских посланников». Битва была окончена.

19

Прошли недели. Прошли месяцы. Эдвин потерял счёт времени — в Запределье оно текло иначе, не делясь на дни и ночи, только на серые, выжженные часы, которые сменяли друг друга без надежды на солнце. Он больше не был новичком, который трясся над первой раной и боялся смотреть в глаза убитым. Теперь он ходил в дозоры, возвращался с трофеями, зашивал чужие раны и свои собственные. Тренировки с Рубиком стали реже, но жёстче. Глава гильдии больше не держался - бил всерьёз, и Эдвин научился принимать удары, не падая. Он изучал Запределье в походах: пустоши, где ветер стирает кости в пыль, леса с чёрными, блестящими листьями, от которых немели пальцы; болота, где вода пахла серой и светилась в темноте. Не раз он ходил с Рубиком за редкими ресурсами - гром-ясенем, искрами, реликтами. Добывали, теряли людей, возвращались с добычей.

В один из дней, когда Эдвин сидел в своей комнате, чистя топоры, в дверь постучали. Коротко, деловито.

- Войдите, - сказал артист, не оборачиваясь.

На пороге стоял один из офицеров гильдии - высокий, сухой мужчина с седой бородой и шрамом через всю щеку. Звали его Олрик. Он командовал арбалетчиками и говорил редко, по делу.

- За мной, - бросил он и развернулся.

Эдвин поднялся, сунул топоры за пояс, вышел следом. Главный зал убежища был полон. У дальней стены, где обычно висели знамёна, стояли длинные столы, сдвинутые в один ряд. На них - карты, свитки, подсвечники. Вдоль столов - Рубик и ещё шестеро офицеров. Эдвин узнал почти всех: толстый, лысый Дорн, командующий пехотой, однорукий Карел, начальник разведки, женщина с короткими, седыми волосами - Эрна, главный кузнец гильдии. И другие. Все смотрели на Эдвина.

Рубик стоял в центре. В его руке был клинок - чёрный, без единого блика, как ночное небо без звёзд. Остриё горело. Не светилось, как у топоров, - именно горело, багрово-красным, будто его только что вытащили из горна. Жар от клинка Эдвин почувствовал через весь зал.

- Подойди, артист, - сказал Рубик.

Эдвин подошёл. Остановился в двух шагах. Рубик протянул клинок рукоятью вперёд.

- «Чёрный бивень». Реликт. Древнее, как само Запределье. Ты заслужил его не родами и не деньгами, а кровью. Своей и чужой. Прими.

Эдвин взял клинок. Металл оказался горячим, но не обжигал - как живой, подстраивался под ладонь. Горящее остриё пульсировало в такт сердцу.

- С сегодняшнего дня ты офицер гильдии «Адские посланники», - продолжал Рубик. - В подчинении - десять человек. Отвечаешь за разведку на северной границе. Вопросы?

Эдвин покачал головой. Горло сдавило, но он сдержался.

- Тогда слушай дальше, - Рубик махнул рукой, и офицеры расселись по местам. - Через три дня состоится собрание альянса. Все крупные гильдии северной части Запределья будут там. «Кровавые скитальцы», «Стальные псы», «Орден пепла» и ещё полтора десятка имён, которые тебе ни о чём не скажут. Архитектоны тоже пришлют своих людей. Это не бой - переговоры. Но опасности там больше, чем на поле боя.

Он обвёл всех взглядом.

- Эдвин, ты едешь со мной. Будешь телохранителем. И свидетелем. Ты видел Запределье снизу - теперь увидишь сверху.

Эдвин стиснул рукоять «Чёрного бивня». Клинок ответил теплом.

- Я буду готов.

Совещание закончилось. Офицеры разошлись, и эхо их шагов растаяло в каменных коридорах. Эдвин вернулся в свою комнату, притворил дверь и некоторое время стоял у порога, не зажигая света. В полумраке тускло поблёскивал прислонённый к стене «Чёрный бивень». Остриё клинка всё ещё слабо тлело, как догорающий уголёк, и багровый отсвет ложился на пол узкой, дрожащей полосой. Эдвин сел на лежанку, положил руки на колени и уставился на меч.

Мысли плыли тяжело, неспешно, как льдины в весенней реке. Он вспомнил себя в трактире - испуганного, беспомощного, с распоротым животом и пустыми руками. Секира, выпавшая из ослабевших пальцев. Кровь, заливающая шутовской кафтан. Химель, который волок его к выходу и матерился сквозь стиснутые зубы. Казалось, с той ночи прошла вечность, хотя на самом деле - всего несколько месяцев Запределья. Потом были лес и спор о том, можно ли опускаться до уровня зверей. Дворф тогда назвал его по имени впервые. Эдвин помнил это - сухое, гортанное «Эдвин», сказанное без улыбки, но с чем-то тёплым, спрятанным глубоко в бороде. С тех пор он перестал быть «парнем» и «шут» остался только в шутках. Рубик, арена, эликсиры, тренировки до седьмого пота. Громовая стрела, первое убийство на глазах у всех. Топоры, кинжалы, сапоги-невидимки. Женщина с узорами, чей смех до сих пор звучал в ушах, когда он закрывал глаза. Тот смех - не злой, не весёлый, а какой-то всезнающий, будто она читала его насквозь и находила забавным.

А теперь - собрание альянса. Политика. Переговоры с Архитектонами, теми самыми, чьи латники лежали грудами у ворот убежища. Эдвин знал Запределье достаточно, чтобы не соваться в одиночку в мёртвые земли. Он научился читать следы, различать тишину - тревожную и спокойную. Он видел, как горят реликты в руках умелого бойца, и знал, сколько стоит одна искра на чёрном рынке. Но понимал и другое: это далеко не предел. За каждым холмом, за каждой пустошью открывалось что-то новое, страшное и манящее. Гильдия позволила ему открыть многое. Дала оружие, имя, место. Теперь он втягивался в эту политику - грязную, как болотная вода, и такую же опасную. Здесь резали не только мечами, но и словами, союзами, обещаниями, которые никто не собирался выполнять. Эдвин чувствовал, как внутри него что-то меняется. Шут, который прятал лицо за маской, медленно умирал. Вместо него рождался кто-то другой - офицер гильдии «Адские посланники», человек, которого боялись враги и уважали свои.

Он провёл пальцем по лезвию «Чёрного бивня». Меч был горячим, живым, и в его глубине, казалось, билось чужое сердце. Эдвин поднял клинок, посмотрел на своё отражение в чёрной стали - постаревшее, жёсткое, с глазами, которые больше не боялись смотреть в лицо смерти.

- Хватит, - сказал он себе. Голос прозвучал ровно, без дрожи.

Эдвин встал, сунул меч за пояс, взял с полки тряпицу и начал протирать топоры.

Химель вошёл без стука, пригнувшись в низком дверном проёме. Он сел на корточки у стены, положил молот-чекан поперёк колен и долго молчал, глядя, как Эдвин ровными, отработанными движениями протирает перламутровые лезвия. Тряпица скользила по металлу, снимая остатки крови и копоти. Эдвин не поднимал головы. Не спрашивал, зачем пришёл. Просто работал.

- Знаешь, - сказал наконец Химель, и голос его звучал непривычно - без обычной грубости, без сарказма. - Я смотрю на тебя и не вижу того парня, которого вытащил из трактира с кишками наружу.

Он помолчал, постучал пальцами по древку молота.

- Шутовской наряд тот же. А глаза другие. Ты теперь смотришь не как жертва, а как охотник. Раньше ты боялся испачкать руки. Теперь они у тебя по локоть в чужой крови.

Эдвин молчал. Только лезвия тёр - методично, без остановки.

- Ты стал воином, Эдвин, - продолжал Химель. - Нет. Не так. Ты стал убийцей. И прячешь это под цветными тряпками, как раньше прятал страх под маской.

Он помолчал ещё. Нахмурился, и впервые за долгое время в его глазах появилось нечто, похожее на печаль.

- Скажи мне. Ты хоть иногда думаешь о том, чтобы повернуть вспять? Вернуться в Королевские земли. Найти какой-нибудь балаган, натянуть канат между деревьями, плясать под дудку и собирать медяки в шапку. Забыть Запределье, забыть руны, забыть, как пахнет горелая плоть.

Эдвин остановился. Положил тряпицу на стол, опустил топоры на колени. Поднял голову и посмотрел Химелю прямо в глаза.

- Нет, - сказал он. Голос был ровным, без тени сомнения. - Не скучаю. Там меня не было. Там был шут в маске, который боялся собственной тени и молился, чтобы никто не увидел, какой он на самом деле пустой. А здесь я нашёл, кто я есть. Здесь мне не нужно притворяться весёлым. Здесь можно просто убивать и знать, что это правильно.

Он взял топор, провёл пальцем по лезвию.

- И я не хочу обратно. Даже если бы мог.

Химель молчал долго. Опустил глаза, потом снова поднял. И вдруг его лицо дрогнуло - не в улыбке, не в усмешке, а в чём-то совсем другом. Грусть. Настоящая, тяжёлая грусть старого воина, который видит, как дорогой ему человек уходит туда, откуда не возвращаются.

- Будь осторожнее, - сказал дворф тихо. - Я не хочу хоронить тебя здесь, в этой проклятой земле.

Он поднялся, вышел, притворив дверь, и Эдвин остался один в полумраке комнаты. Но теперь тишина была другой - не гнетущей, а какой-то пустой, будто из неё вынули нечто важное. Артист продолжал натирать топоры, хотя лезвия уже блестели, и перламутр переливался даже при тусклом свете единственной лампы. Он остановился только когда за дверью стихли тяжёлые шаги дворфа. Положил тряпицу, отставил топоры в сторону, потёр лицо ладонями.

Повернуть вспять? Вернуться в Королевские земли? Там, за порталом, остались леса Брайервуда, запах опилок и жареного теста на ярмарках, хозяин с мокрыми губами - мёртвый, обезглавленный одним ударом. И тишина, которую нечем заполнить. Эдвин вдруг понял, что не скучает. Ни по солнцу, ни по зрителям, которые хлопали в ладоши, когда шут ходил по канату. Здесь, в Запределье, он впервые перестал быть чужим. Пусть это место пахло кровью и пеплом, пусть каждый день мог стать последним - но здесь его называли по имени, здесь с ним считались, здесь он держал в руках оружие, которое пело и дышало. Химель же… Коротышка видел в нём не того испуганного пацана в фиолетовом кафтане, который трясся над корзиной с бутафорскими яйцами. Он видел воина. Убийцу. И это пугало дворфа, потому что старый друг не узнавал того, кого взялся опекать. Эдвин поднялся, подошёл к «Чёрному бивню», прислонённому к стене. Взял его, взвесил в руке. Клинок был горячим, как всегда, и багровое остриё полыхнуло ярче, будто почувствовав настроение хозяина.

- Слишком поздно, Химель, - сказал он в пустоту. - Обратной дороги нет.

Он сунул меч за пояс, проверил топоры, застегнул кафтан, а затем открыл шкаф. Перед ним лежали новые вещи: плотный темный нагрудник, перчатки и наручи. Эдвин застегнул доспех. Чёрная, плотная кожа, усиленная стальными пластинами, легла по фигуре, как влитая - не жала, не давила, не сковывала движений. Наручи и перчатки он натянул следом, проверил, как сгибаются пальцы, как ложится в ладонь рукоять «Чёрного бивня». В зеркале, которое висело на стене, отражался уже не шут. Офицер гильдии. Воин, прошедший сквозь десятки стычек, с глазами, в которых остывала ярость, но не угасала совсем.

Он вышел в главный зал. Там уже ждали. Свой отряд - десять человек, которых Рубик поставил под его начало. Эдвин знал каждого по имени, знал, чем дышит, на что способен. Все в чёрном, все при оружии, все смотрят на командира. Химель стоял в стороне, скрестив руки на груди. Чекан за спиной, молот на поясе. Коротышка не входил в отряд Эдвина - у него были свои обязанности в гильдии, - но сегодня он шагнул вперёд и встал рядом с артистом, не сказав ни слова. Эдвин кивнул. Этого хватило.

- Вы знаете, куда мы идём, - сказал Эдвин, обводя взглядом десяток лиц. Голос его звучал ровно, без крика, но каждый слог падал на уши тяжёлым камнем. - То гнездо, которое мы с Химелем нашли ранее. Сегодня мы положим этому конец. Исправим.

Никто не спросил, что значит «исправим». Никто не усомнился.

Эдвин взял знамя гильдии. Чёрное полотнище с белым осьминогом-гидрой, которое носил перед отрядом старший по званию. Он вложил древко в специальное крепление на седле. Лютоволк ждал у входа. Зверь был огромен - холка выше человеческой головы, шерсть чёрная, местами с проседью, глаза красные, спокойные. Эдвин оседлал его без страха, привычно, положил руку на загривок, чувствуя, как под ладонью перекатываются тугие мышцы.

- За мной! - крикнул он, и отряд вылетел за ворота убежища.

В этот раз они доехали гораздо быстрее. Лютоволки рвали мёрзлую землю когтями, кони не отставали, и знамя гильдии свистело на ветру, как бич. Эдвин вёл отряд кратчайшим путём - тем самым, который запомнил ещё в первый раз, когда они с Химелем тащились пешком, прячась за каждым холмом. Теперь не было нужды прятаться. Теперь он сам был охотником. Лагерь на холме вырос на горизонте через два часа. Всё те же заборы из брёвен и костей, черепа на кольях, чёрные дыры бойниц. Но теперь Эдвин не чувствовал страха. Только холодную, злую решимость, которая кипела где-то в груди и требовала выхода.

Он поднял руку, и отряд замер в сотне шагов от частокола. Спешились. Лютоволки зарычали, почуяв запах крови и старого мяса. Эдвин несколько секунд молча смотрел на лагерь. Вспомнил тот первый раз - как они с Химелем крались по теням, боясь дышать. Как увидели женщину у входа. Как она смеялась, когда он бежал с узлом добычи. Он вытащил «Чёрный бивень» - клинок полыхнул багровым, и пламя на острие заметалось, будто чуяло скорую резню.

- Атакуем! - крикнул он, и отряд сорвался с места.

Они ворвались в лагерь, как стая голодных псов. Эдвин бежал первым, перерубил ворота одним ударом меча - «Чёрный бивень» разрубил брёвна, как трухлявые доски. За ним хлынули остальные. Эдвин не сдерживал свой отряд. Он сам рубил, не щадя. Первый варвар попался ему через десять шагов - здоровенный, с костяной дубиной, в рваных шкурах. Офицер ушёл от удара, скользнул под мышку и вонзил левый топор в бок, а правым перерубил позвоночник. Упал - не поднялся.

Второго насадил на «Чёрный бивень» - багровое острие пробило шкуру, мясо, рёбра, вышло из спины вместе с фонтаном чёрной крови. Варвар заорал, но Эдвин не стал слушать - пнул ногой, выдирая клинок, и побежал дальше. Лагерь превратился в бойню. Согльдийцы не брали пленных, не слушали мольбы. Они уничтожали всех на своём пути - мужчин, женщин, даже тех, кто бросал оружие и падал на колени. Эдвин отдал приказ, и приказ был выполнен. Безжалостно, чисто, профессионально.

К центру они пробились за четверть часа. Шатер стоял на том же месте, чёрный полог колыхался от сквозняка. Внутри горел свет - жёлтый, масляный, тот самый, который Эдвин видел в прошлый раз. Он вытер «Чёрный бивень» о мех убитого варвара, кивнул Химелю, чтобы тот остался снаружи, и шагнул внутрь.

Она сидела на своём ложе. Никуда не ушла. Не спряталась. Ждала, опершись спиной о стену из костей, положив руки на колени. Белый мех блестел в свете ламп, волосы кремового цвета были распущены и струились по плечам водопадом. Узоры на теле горели ярко - пульсировали, переливались, как живое пламя. Она смотрела на него спокойно, почти равнодушно. Ни страха, ни удивления. Только любопытство.

Эдвин остановился в двух шагах, вытянул «Чёрный бивень» перед собой, багровое острие смотрело ей прямо в горло.

- Ты пришёл, - сказала женщина.

Голос её был низким, гортанным, но слова пробивались через акцент с трудом. Язык - ломаный, разбитый, почти не имеющий ничего общего с человеческой речью. Звуки спотыкались, слоги переставлялись, но смысл угадывался.

- Я ждала. Знала. Ты вернёшься за своим.

Эдвин не опустил меч.

- Я пришёл убить тебя, - сказал он коротко. Голос не дрогнул.

Женщина улыбнулась. Острые зубы блеснули в полумраке.

- Убить? - она наклонила голову, рассматривая его, будто диковинную зверюшку. - Ты убивал моих воинов. Ты забрал мои топоры. Теперь хочешь забрать мою жизнь. Много хочешь, маленький шут.

Она медленно поднялась с ложа, и Эдвин увидел, что на поясе у неё нет оружия. Только узоры горели всё ярче, отбрасывая на стены шатра красные, пляшущие тени.

- Ты знаешь, кто я? - спросила она, делая шаг вперёд. Эдвин не отступил.

- Ты - та, кого нужно убить, - ответил он.

Женщина рассмеялась. Смех её был низким, грудным, и в нём не было страха.

- Ты даже имени моего не знаешь, а уже хочешь убить. Хорошо, маленький шут. Весело. Давно не было весело.

Она протянула руку к стене, и из груды шкур и костей к её ладони метнулся топор. Перламутровый, огромный, с лезвием, покрытым рунами. Второй топор остался лежать на месте.

- Будет бой, - сказала женщина. Её узоры вспыхнули ослепительно, и шатер наполнился жаром, будто внутри разожгли печь.

Эдвин сжал рукоять «Чёрного бивня». Топоры на поясе ждали своего часа. Бой оказался коротким. Женщина-вожак не бросилась на него с одним топором, как он ожидал. Вместо этого она вскинула свободную руку, и из пустоты, из раскалённого воздуха, в её ладони материализовался второй топор. За ним - третий. Четвёртый. Они появлялись из ниоткуда, вылетали из сгустков пламени, рождались в трещинах узоров на её теле. И каждый летел в Эдвина с бешеной, нечеловеческой скоростью. Первый топор просвистел над ухом, врезавшись в костяную стену шатра. Второй он пропустил, пригнувшись, и лезвие срезало несколько волос с его затылка. Третий и четвёртый шли веером - Эдвин ушёл в перекат, чувствуя, как жар от клинков обжигает спину. Тренировки с Рубиком, бесконечные часы на арене, когда он учился читать движения противника за доли секунды, - всё это окупилось сейчас. Он двигался быстрее её магии.

Он сократил дистанцию рывком. Выбросил вперёд лезвие «Чёрный бивень», целясь в шею. Она увернулась - плавно, почти небрежно, как танцовщица, пропустила клинок в дюйме от кожи. Узоры на её теле полыхнули, ослепляя. Эдвин не стал тратить время на второй замах. Он мгновенно перехватил инициативу - убрал меч на пояс, выхватил топоры, и, не целясь, метнул оба. Один за другим. Перламутровые лезвия сверкнули в полумраке, как падающие звёзды, и вонзились в живот женщины с глухим, влажным звуком.

Она охнула. Не закричала. Опустилась на колени, потом на пол, обхватив руками торчащие из живота рукояти. Кровь хлынула на белый мех, окрашивая его в багровое. Эдвин вытащил «Чёрный бивень», подошёл вплотную, занося меч для последнего удара. Женщина подняла голову. В её жёлтых глазах не было страха -только торжество и какая-то древняя, звериная гордость.

- Ваша жадность вам дорого обойдётся, люди, - произнесла она на своём ломаном языке. Голос её был слаб, но каждое слово звенело, как натянутая струна. - Древнее зло Солюмиса уже на пути в этот гнилой, заблудший мир.

Эдвин не стал слушать дальше. Меч опустился, и багровое острие пробило череп, вошло в землю, смешав мозг, кровь и осколки костей в единое месиво. Узоры на теле женщины вспыхнули в последний раз и погасли, оставив кожу серой и мёртвой. Он вытер клинок о её мех, сунул в ножны. Поднял свои топоры, выдернул из живота, осмотрел лезвия - ни царапины. Перламутр переливался холодно и равнодушно.

Эдвин вышел из шатра, и чёрное знамя гильдии трепыхалось на ветру, а лагерь горел, и дым поднимался в серое небо Запределья, неся с собой запах смерти и победы.

20

Прошло два дня с момента, как отряд Эдвина зачистил гнездо. Два дня, наполненных дымом, усталостью и подсчётом трофеев. Тела сожгли вместе с шатром и частоколом - чёрный пепел разнёс ветер по пустоши, и теперь о варварах напоминали только новые реликты в сундуках гильдии да перламутровые топоры, висевшие на поясе Эдвина. Он вернулся из очередного похода за материалами - на этот раз на юг, к обожжённым лесам, где добывал гром-ясень для кузницы. Устал, но держался ровно. Часовой у входа кивнул, пропуская.

В главном зале было людно – согильдийцы играли в кости, спорили о добыче, чистили оружие. Эдвин уже хотел свернуть в свою комнату, но из тени вышел Рубик. Глава гильдии был без брони, в простой рубахе и штанах, лицо хмурое, но не злое - задумчивое.

- Ко мне, - бросил он и развернулся.

Эдвин пожал плечами и пошёл следом. В кабинете Рубик сел за стол, кивнул на скамью напротив. Эдвин опустился, положил руки на колени. Глава гильдии полез в ящик стола, вытащил запылённую бутыль с мутным стеклом, откупорил. Пахнуло хлебом, рожью и чем-то сладковатым - самогон, крепкий, почти неразбавленный. Рубик разлил по двум глиняным кружкам, одну пододвинул Эдвину.

- Пей. Заслужил.

Эдвин сделал глоток. Жидкость обожгла горло, опустилась в желудок огненным шаром. Рубик выпил свою кружку залпом, поморщился, поставил на стол.

- Я слежу за тобой, артист, - начал он негромко. - С первого дня, как ты появился на пороге. Ты был дохляком в пёстрых тряпках, с корзиной игрушек. Я думал - сдохнешь через неделю. Но ты не сдох. Ты бил, учился, вставал после каждого пинка. Твои люди - они тебя уважают. Это редкость для новичка.

Эдвин молчал, крутил кружку в руках.

- Ты принёс гильдии больше, чем иные за десять лет. Реликты, топоры, информацию. Архитектоны отступили после того штурма - до сих пор не могут оправиться. И та женщина, что была в гнезде… Ты поступил правильно. Жалости здесь нет места.

Он замолчал, налил себе ещё. Помолчал, глядя в кружку.

- А теперь слушай. Я расскажу тебе, как сам здесь оказался. Чтобы ты знал, кого слушаешь.

Эдвин откинулся на спинку скамьи, приготовился слушать. Рубик смотрел куда-то сквозь него, в прошлое.

- Это было двадцать лет назад. Я был солдатом в королевстве на юге. Обычный наёмник, без роду без племени. Получал серебро за удары мечом, спал в канавах, пил с кем попало. В один день нас послали в горы - подавить мятеж. А там, в пещере, оказался портал. Я не понял, что случилось - просто шагнул не туда, и всё. Запределье встретило меня так же, как тебя - костями, пеплом и холодом.

Он выпил, поставил кружку с глухим стуком.

- Первое убийство я совершил на второй день. Какой-то бродяга набросился на меня с ножом за кусок хлеба. Я заколол его своим мечом и рыдал над телом три часа. Глупость. Теперь я понимаю, что если б не убил, сдох бы сам.

Рубик усмехнулся - жёстко, невесело.

- Потом были годы скитаний. Я шёл туда, где пахло дымом и дракой. Бил тех, кто был слабее, убегал от тех, кто сильнее. Научился не доверять никому, спать с мечом в руке, есть сырое мясо, если нет костра. И в какой-то момент понял, что одному здесь не выжить. Тогда я нашёл первых людей - таких же отбросов, как я сам. Беглых каторжников, солдат-дезертиров, торговцев, провалившихся в портал. Мы сбились в кучу, обменялись именами, поклялись держаться вместе. Так родилась гильдия «Адские посланники».

Он постучал пальцем по столу.

- Первое убежище было в старой шахте. Крысы, холод, вода капала с потолка. Нас было семеро, и двое из них умерли в первую зиму. Но мы выжили. Выбили погань с этой территории, отстроили стены, наладили добычу. Постепенно пришли другие - кто хотел силы, кто денег, кто просто нового имени. Я не отказывал никому, кто был готов работать и драться.

Рубик налил себе третий раз, но не выпил - смотрел сквозь кружку на Эдвина.

- А теперь у нас есть ты. И я вижу в тебе себя - того парня, который рыдал над первым трупом. Только ты рыдать не стал. Ты взял топоры и пошёл вперёд. Это дорогого стоит.

Он поднял кружку.

- За тебя, артист. И за то, чтобы мы оба не сдохли раньше времени.

Эдвин поднял свою, чокнулся. Выпили молча. Горло обожгло, но внутри разливалось не только тепло - какая-то тяжёлая, горькая благодарность.

- Спасибо, - сказал Эдвин. - За доверие.

Рубик кивнул, убрал бутылку обратно в ящик. Некоторое время сидел молча, разглядывая свои мозолистые ладони, разложенные на столешнице. Эдвин уже поднялся, стоял у порога, ждал, когда отпустят. Но глава гильдии не отпускал. Он поднял голову, посмотрел на артиста тяжёлым, испытующим взглядом.

- А теперь ты, - сказал Рубик. - Расскажи. Как ты жил до того, как переступил порог трактира с корзиной игрушек?

Эдвин замер. Рука, лежащая на дверной ручке, дёрнулась, сжалась в кулак. Он забыл, с кем говорит. Забыл, что перед ним не собутыльник в кабаке и не враг на поле боя. Грубо, с надрывом, которого сам от себя не ожидал, он ответил:

- Тебе какое дело? Я не давал повода копаться в моём дерьме. Хватит того, что я приношу гильдии доход и убиваю тех, кого ты скажешь. Остальное не твоё собачье дело.

Рубик не дрогнул. Не побледнел, не сжал кулаки. Только бровь приподнял, и в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову.

- Успокойся, артист. Я не враг и не судья. - Голос его был ровным, как натянутая тетива. - Я спрашиваю потому, что хочу знать, кто сидит напротив меня. Не из любопытства. Из уважения. Я рассказал тебе о своих шрамах - покажи свои. Или не показывай. Но не рычи. Я не из тех, кто боится рыка.

Эдвин выдохнул. Шумно, через нос, как загнанный зверь. Отпустил дверную ручку, медленно вернулся к столу, сел. Долго молчал. Смотрел на столешницу, на потёки воска от свечей, на царапины, оставленные ножами и кинжалами.

- Меня продали, - сказал он наконец. Голос был глухим, безжизненным, как камни в пустоши. - Когда я был ещё ребёнком. Не помню точно сколько лет - шесть, семь, может восемь. Предки привели меня на ярмарку. Сказали, что мы будем смотреть представление, кататься на лошадях. А потом завели в шатёр к хозяину цирка. Он отсчитал монеты - золотые и серебряные, я запомнил блеск. Мать плакала, отец не смотрел на меня. Хозяин взял меня за руку и увёл. А они ушли.

Он замолчал. Рубик не перебивал, даже не шевелился.

- Я не знаю, сколько за меня дали. Может, две золотые монеты. Может, пять. Может, ещё какую мелочь. Я не спрашивал. Долгое время злился, потом перестал. В цирке я был шутом, акробатом, мальчиком для битья. Учился падать так, чтобы не разбиться, улыбаться так, чтобы не заметили, что тебе больно. Хозяин говорил, что у меня талант - делать людей счастливыми. Но люди не становятся счастливыми от вида кривляющегося пацана. Они просто смеются, потому что им смешно. А мне было всё равно.

Эдвин поднял голову, посмотрел на Рубика. Глаза его были сухими, но в них стояла такая тоска, что глава гильдии на миг отвел взгляд.

- А потом я убил хозяина. Одним ударом секиры. Не знаю, что нашло - может, накопилось. Он орал на меня, унижад, и во мне что-то щёлкнуло. Секира была реквизитом, но лезвие оказалось настоящим. Голова отлетела. Я побежал, не оглядываясь. Забрёл в лес, а дальше встретил Химеля. Мы с ним добрались до снежного города Стоунпика и попали сюда. Всё.

Рубик кивнул. Медленно, один раз.

- Тяжёлое начало, - сказал он. - Но хороший конец. Хозяин мёртв, ты жив. А родители… - он запнулся, подбирая слова. - Родители сами выбрали свою дорогу. Не твоя вина.

Эдвин усмехнулся - криво, невесело.

- Я не ищу виноватых. Я просто живу дальше. Здесь, в Запределье, я хотя бы сам решаю, кого убивать. И зачем.

Рубик встал, подошёл к Эдвину, положил руку на плечо. Тяжёлую, мозолистую, но без угрозы.

- Тогда иди. Живи.

Эдвин поднялся, кивнул и вышел, на этот раз не оборачиваясь.

Прошло ещё пара часов после того, как Эдвин вышел из кабинета. Он сидел в своей комнате, чистил топоры, но движения были автоматическими - мысли крутились вокруг одного и того же. Рубик задал вопрос, на который Эдвин не хотел отвечать. Не потому, что стыдился. Просто не любил, когда кто-то лезет в прошлое. Особенно тот, кому он доверял. Глупая, детская обида поднималась в груди, и он никак не мог её задавить.

- Наглец, - пробормотал он, проводя тряпицей по перламутровому лезвию. - Старый наглец. Выспрашивает, как будто имеет право.

Но в глубине души он понимал: Рубик не хотел его обидеть. Скорее наоборот - пытался показать, что они равны. Глава гильдии поделился своей болью, и ждал того же в ответ. Сраный альянс. Сраная политика. Сраное доверие, которого никто не просил.

Размышления прервал стук в дверь. Короткий, резкий, по-военному.

- Войдите, - бросил Эдвин, не оборачиваясь

На пороге стояли двое. Олрик, начальник арбалетчиков, и молодой парень по имени Кирк, один из офицеров разведки. Оба при параде - в чёрных дублетах с серебряной вышивкой, с оружием на поясах.

- Время выезжать, - сказал Олрик сухо. - Рубик ждёт у ворот. Переговоры не отложишь.

Эдвин кивнул, поднялся. Натянул нагрудник, застегнул наручи, проверил, как сидят на поясе топоры и «Чёрный бивень». Коротко глянул на себя в мутное зеркало - чёрная фигура, жёсткое лицо, глаза, в которых не осталось и следа от того испуганного шута. Вышел следом за офицерами. У ворот уже собрался отряд. Рубик сидел на своём лютоволке - здоровенном звере с белым шрамом через всю морду. Глава гильдии был в полной броне, шлем из черепа с рогами висел на луке седла. Увидев Эдвина, коротко кивнул.

- В седло. Время не ждёт.

Эдвин оседлал своего лютоволка, вставил знамя гильдии в крепление. Чёрное полотнище с белой гидрой тяжело колыхнулось на ветру.

- Тронулись, - скомандовал Рубик, и отряд выехал за ворота.

Дорога на запад тянулась через пустоши, мимо обгоревших лесов и каменистых холмов. Воздух становился холоднее, и Эдвин запахнул плащ плотнее. Через час они подъехали к первому убежищу союзников - неприметному входу в скале, над которым развевалось знамя «Кровавых скитальцев». Оттуда выехало два десятка всадников, и колонна увеличилась. Потом было убежище «Стальных псов» - крепость из ржавого металла и камня, вкопанная в землю. Ещё пятьдесят человек. «Орден пепла» - мрачные воины в чёрных плащах, с лицами, скрытыми капюшонами. Их отряд присоединился молча, без единого слова.

К вечеру собралось больше сотни всадников. Эдвин оглянулся на колонну - она тянулась на полмили, знамёна разных гильдий трепетали на ветру, копыта и лапы выбивали дробь по мёрзлой земле. Альянс ехал на переговоры к Архитектонам. Врагам, которых они убивали ещё вчера и, возможно, будут убивать завтра.

Рубик поравнялся с Эдвином, сказал негромко:

- Территория Архитектонов начинается через час. Там не смейте смотреть в сторону, не поднимать оружие, не разговаривать без моего приказа. Они соблюдают перемирие, но нервы у них тонкие. Одно резкое движение - и бойня начнётся раньше, чем мы успеем сказать слово.

Эдвин кивнул. Сжал рукоять топора на поясе, но не вытащил.

Колонна двинулась дальше на запад, в земли врага. Впереди, за серой линией горизонта, уже угадывались очертания чёрных башен - цитадели Архитектонов. Земля здесь была чёрной, выжженной, усеянной осколками костей и ржавого металла. Ветер нёс запах гари и гнилой плоти - даже спустя месяцы после боёв эта вонь не выветривалась. Долина, куда альянс втянулся колонной, была усеяна трупами. Не свежими - старыми, истлевшими, в рваных доспехах, с пробитыми черепами. Архитектоны не хоронили своих павших. Или хоронили так, что могилы становились частью пейзажа. Колонна остановилась. Рубик поднял руку, и сотня всадников замерла. Лютоволки зарычали, кони забили копытами - животные чувствовали напряжение.

Ждать пришлось недолго. На противоположной стороне долины, из-за пологого холма, показалась вторая колонна. Такая же длинная, такая же чёрная, но знамёна на ней были другими - алые драконы на чёрном поле, герб Архитектонов. Они двигались ровно, без суеты, и остановились в сотне шагов от альянса. Две армии, две стены стали и злобы, замерли друг напротив друга. Между ними оставалось пустое пространство - ничья земля, где ещё недавно лежали трупы, а теперь ветер гонял пыль и пепел.

Из рядов Архитектонов выехал всадник. Высокий, в полной броне из тёмной стали, с глухим шлемом, украшенным алыми перьями. За ним - ещё двое, поменьше, с герольдскими жезлами в руках.

Рубик спрыгнул с лютоволка и пошёл вперёд пешком. Эдвин хотел последовать за ним, но глава гильдии бросил коротко: «Жди здесь». Артист стиснул зубы, но остался на месте. Рубик и командир Архитектонов встретились посередине. Обменялись короткими фразами - слов не было слышно, только отрывистые звуки, рождающиеся в шлемах. Потом Рубик кивнул, вернулся к своим, вскочил на лютоволка и жестом позвал офицеров.

- Вперёд. Переговоры начинаются.

Эдвин и ещё с десяток командиров из разных гильдий выехали за ним. В центре долины, на голой, утрамбованной земле, уже ставили походный шатёр - серый, без знамён, одинаково чужой для обеих сторон.

Внутри было тесно. Длинный стол, грубые скамьи, масляные лампы на цепях. По одну сторону - Рубик, Эдвин, командиры «Кровавых скитальцев», «Стальных псов», «Ордена пепла». По другую – Архитектоны. Командир, его помощники, двое магов в чёрных балахонах. Начали без предисловий. Старик-командир развернул карту, ткнул пальцем в северо-западную область, где на пергаменте был отмечен небольшой участок земли, закрашенный зелёным.

- Эта земля, - сказал он голосом, скрипучим, как несмазанная петля, - испокон веков принадлежала Архитектонам. Три года назад вы, гильдии, оттяпали её себе. Особенно «Стальные псы». Мы хотим вернуть своё.

Командир «Стальных псов» - грузный, лысый мужчина с бычьей шеей - вскочил:

- Наша земля! Мы её отвоевали, полили кровью, построили убежища! Никому не отдадим.

Старик усмехнулся - холодно, без зубов.

- Отвоевали? Вы убили горстку наших разведчиков, пока основные силы были на юге. Это не отвоевание, это воровство.

Спор разгорелся. Кричали, стучали кулаками по столу, маги в балахонах молчали и переводили взгляды. Эдвин сидел тихо, сжимая под столом рукоять топора. Он знал эту землю - плодородный клочок Запределья, где трава росла выше человеческого роста, а в ручьях водилась рыба. Ценный кусок, особенно для гильдий, которые устали питаться сушёным мясом и болотной водой. Рубик молчал всё это время. Сидел, сложив руки на груди, и слушал. Когда шум достиг апогея, он поднял ладонь.

- Тишина.

Все замолчали.

- Архитектоны правы, - сказал Рубик ровно. - Земля была их. Мы её отобрали, когда они ослабли. Теперь они хотят вернуть. Я согласен на добровольную сдачу.

Тишина стала звенящей. Эдвин не поверил своим ушам. Он ожидал, что альянс откажется, пошлёт Архитектонов куда подальше, начнёт новую войну. Но Рубик… Рубик сдавался.

- Ты с ума сошёл, - прошипел командир «Стальных псов». - Мы не отдадим ни пяди.

Командир «Стальных псов» вскочил, опрокинув скамью. Лицо его налилось кровью, кулак уже летел к столу, чтобы припечатать для веса слова.

- Нет! Это наша земля, Рубик! Ты не имеешь права говорить за всех!

Рубик не повысил голоса. Он повернулся к нему, и в его глазах не было ни злости, ни презрения - только усталая, тяжелая решимость.

- Сядь, - сказал он тихо. - И послушай.

Командир хотел возразить, но что-то в голосе Рубика заставило его замереть. Он сел, тяжело дыша, сжав челюсти.

- Война на истощение, - продолжил Рубик, обводя взглядом всех за столом, - никому не нужна. Мы потеряем людей. Они потеряют людей. Земля останется, но кто на ней будет жить? Мертвецы? Не время делить шкуру неубитого медведя.

Он наклонился к командиру «Стальных псов» и что-то прошептал ему на ухо. Эдвин не расслышал слов - только глухое, сиплое бормотание. Командир побледнел, потом покраснел, сжал кулак и стукнул по столу так, что подпрыгнули кружки.

- Чтоб тебя, Рубик… Ладно. Согласен.

Больше никто не возражал. Пакт подписали быстро, без лишних церемоний. Архитектоны пожали руки представителям альянса, старик-командир спрятал карту и вышел из шатра первым, не оглядываясь. Через час долина опустела. Две колонны разъехались в разные стороны, и знамя альянса ещё долго маячило на горизонте, пока не скрылось за холмами.

Эдвин ехал всю дорогу молча. Лютоволк под ним чувствовал настроение хозяина, не рычал, не дёргался. Артист смотрел на спину Рубика, на его широкие плечи, на череп с рогами, покачивающийся в такт шагам зверя. Внутри клокотала ненависть и разочарование. Он думал, что Рубик будет драться до конца, что он не уступит врагу ни клочка земли, которую поливали кровью его люди. А он сдался. Шепнул что-то на ухо - и всё. Предатель. Или тактик? Эдвин не знал. И это бесило больше всего.

В убежище вернулись к утру. Люди расходились по казармам, сёдла и оружие складывали на место. Рубик, не слезая с лютоволка, громко крикнул:

- Офицерам - ко мне в кабинет. Через десять минут.

Эдвин спешился, отдал поводья конюху, сунул топоры за пояс. Зашёл в убежище, прошёл в кабинет Рубика, сел на скамью у стены. Ждал, пока соберутся остальные. В кабинете стало тесно. Олрик, Эрна, командир «Стальных псов», ещё четверо. Рубик вошёл последним, закрыл дверь, снял шлем. Лицо его было усталым, но спокойным.

- Садитесь, - сказал он, занимая место во главе стола.

Никто не сел. Стояли, скрестив руки, глядя на него в упор.

Рубик вздохнул. Вытащил из стола карту, развернул.

- Я знаю, что вы думаете. Что я слабак. Что сдал землю. - Он поднял глаза, встретился взглядом с каждым. - Но я не собираюсь терять людей в битве, которую нельзя выиграть. Та земля - не наша. Она никогда не была нашей. Архитектоны владели ею сто лет, пока мы не отжали. Теперь они хотят назад. Пусть берут.

Командир «Стальных псов» шагнул вперёд, к столу Рубика, и упёрся в него кулаками. Он не смотрел на других офицеров, только на главу гильдии «Адских посланников».

- Ты шепнул мне тогда, - сказал он, понизив голос, но так, что слышали все. - Ты шепнул, что набег Архитектонов на твоё убежище - это не просто разведка боем. Что в альянсе возможно есть предатели. Что твои люди устали, а силы гильдии истощены. И что если мы начнём новую войну за клочок земли, мы просто положим всех, а Архитектоны дожмут остатки.

Он выпрямился, оглядел остальных офицеров.

- Вот что он мне сказал. Поэтому я согласился. Не потому, что трус. Потому что он прав.

В комнате повисла тишина. Рубик молча кивнул - один раз, коротко, не отводя взгляда. Он не собирался ничего отрицать или объяснять. Всё было сказано. Эдвин поднялся со скамьи. Лицо его ничего не выражало - только глаза горели тем самым бешенством, которое прорывалось в бою. Он смотрел на Рубика, и в этом взгляде читалось всё: и разочарование, и злость, и нежелание мириться с тем, что глава гильдии сдаёт позиции без боя, ссылаясь на усталость и возможных предателей.

- Предатели? - голос Эдвина прозвучал глухо, с металлической ноткой. - Ты держишь это в себе месяцами? Мы теряли людей, мы отбивали штурмы, мы ходили в рейды на Архитектонов - и всё это время ты подозревал, что кто-то из наших сливает информацию? Почему мы не знали? Почему не искали? Или ты уже нашёл и молчишь?

Рубик поднял голову, посмотрел на Эдвина спокойно, почти равнодушно. В его глазах не было обиды или гнева - только усталость и какая-то тяжёлая, серая решимость.

- Потому, артист, что если бы я сказал об этом вслух, альянс развалился бы за неделю. Люди начали бы подозревать друг друга, доносить, сводить счёты. Враги только ждали этого. А ты бы, с твоей горячей головой, полез искать предателя с топорами наперевес и перерезал бы половину своих же, не разобравшись.

Он встал, обошёл стол, остановился напротив Эдвина. В полуметре друг от друга.

- Я не нашёл предателя. Но следы ведут к тому, что кто-то из наших или из союзников передавал Архитектонам сведения о передвижениях, о слабых местах, о времени смены караулов. Тот штурм - он был слишком хорошо подготовлен для обычной разведки. Таран, точное знание, где пролом в стене, и отряд латников, который ударил именно в тот момент, когда мы перебрасывали людей на другой фланг. Это не случайность.

Он повернулся ко всем, развёл руками.

- Поэтому я решил не рисковать. Отдать землю, которую мы всё равно не удержали бы, если б ударили с двух сторон. Сохранить людей, перегруппироваться и уже потом искать предателя, когда у нас будут силы и время.

Эдвин сжал кулаки, но промолчал. Внутри всё кипело, но слова Рубика находили отклик - не в душе, а в холодном расчёте. Артист не хотел признавать, что глава гильдии прав, но не мог найти изъяна в его логике. Наконец он снова не выдержал:

- Ты серьезно предлагаешь отдать Архитектонам единственный клочок плодородной земли Запределья? Ты в своем уме?

- А что поделать? Мы едва смогли отразить последнюю атаку. Мы не сможем держать все это, приходится идти на компромиссы.

Рубик сложил руки за спиной. Глянул на всех согильдийцев перед собой.

- А сейчас присоединяйся к отряду. Поедем на юг, нам нужны материалы для доспехов. Это приказ.

Офицер опустил руки.

- Я не принимаю от тебя приказов.

- Серьезно? Достаточно одного моего слова, чтобы тебя …

- Поцелуй меня в жопу, Рубик – перебил Эдвин и ушел прочь из зала.

Сапоги его тяжело стучали по каменному полу, и в этом стуке слышалось всё - и злость, и горечь, и усталость от того, что приходится подчиняться человеку, который, как ему казалось, готов отдать кусок земли, политой кровью, лишь бы сохранить хрупкий мир. За его спиной повисла тишина. Офицеры переглядывались, не зная, что сказать. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл глаза. Рубик стоял не двигаясь, сложив руки за спиной. Лицо его ничего не выражало - только в глазах, холодных и тихих, промелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. Он не окликнул Эдвина. Не приказал вернуться. Только дождался, пока шаги стихнут в коридоре, и продолжил совещание, как ни в чём не бывало.

- На юг, значит, - сказал другой офицер, нарушая молчание. - Кто поведёт отряд, если этот клоун ушёл?

- Химель, - ответил Рубик. - У него достаточно опыта.

Дворф, до этого стоявший у стены и молчавший, скрестив руки на груди, поднял голову. Ничего не сказал. Кивнул.

Эдвин тем временем шёл по коридору, сжимая кулаки. Кровь стучала в висках, и он не мог унять дрожь в руках. «Поцелуй меня в жопу». Он сказал это Рубику. Главе гильдии. Человеку, который дал ему имя, оружие, отряд. И теперь даже не знал, что будет дальше - то ли его объявят предателем, то ли вышибут из гильдии, то ли просто накажут за дерзость. Но в тот момент ему было всё равно. Земля, которую они отвоёвывали с боями, которую поливали кровью его люди, - отдать Архитектонам просто так, из-за подозрений и усталости? Нет. Лучше сдохнуть в бою, чем смотреть на это.

Он свернул в свою комнату, хлопнул дверью, вытащил топоры и уставился на перламутровые лезвия. Те блестели холодно и равнодушно. Через несколько минут дверь отворилась без стука. Вошёл Химель. Коротышка выглядел мрачнее обычного - борода взлохмачена, глаза налиты тяжестью. Он сел на лежанку напротив Эдвина, положил молот на колени.

- Дурак ты, Эдвин, - сказал дворф без злобы. - Рубик не враг. Он просто старше и умнее. И знает, когда надо драться, а когда -отступить, чтобы потом вернуться.

Эдвин не ответил. Только крепче сжал рукоять топора.

- Завтра выезжаем на юг, - продолжил Химель. — Ты со мной. Приказ Рубика. Не хочешь выполнять - можешь остаться, но тогда никто не поручится, что тебя не объявят в розыск.

- Пусть объявляет, - огрызнулся Эдвин. - Мне не привыкать.

Химель вздохнул, поднялся, похлопал артиста по плечу.

- Ты хороший боец, Эдвин. Но иногда ты ведёшь себя как сопляк, который только что пришёл из трактира. Подумай об этом.

Он вышел, притворив дверь. Эдвин остался один. Долго сидел, глядя в одну точку, потом положил топоры, снял нагрудник и лёг на лежанку, уставившись в потолок. Злость понемногу остывала, уступая место тяжёлой, липкой пустоте. Он знал, что Химель прав. Но признать это было выше его сил.

Снова стук в дверь - настойчивый, тяжёлый, не терпящий отказа. Эдвин не выдержал, вскочил с лежанки и заорал, срывая голос:

- Да хер ли вам всем от меня надо?!

Дверь открылась. На пороге стоял Рубик. Без шлема, без брони, в одном чёрном дублете, но с таким выражением лица, что любой другой на месте Эдвина предпочёл бы провалиться сквозь землю.

- А мне, - сказал глава гильдии спокойно, перешагивая порог и закрывая за собой дверь, - всегда будет надо.

Он не сел, остался стоять, прислонившись плечом к косяку, и сложил руки на груди. Эдвин опустился обратно на лежанку, убрал топоры в сторону, потёр лицо ладонями. Злость ушла так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя только пустоту и неловкость.

- Ты уже остыл? - спросил Рубик без насмешки.

- Остыл, - буркнул Эдвин, не поднимая головы.

Рубик кивнул, отлепился от косяка, прошёлся по комнате - тесной, заставленной оружием и корзинами, с вечно горящей лампой на столе.

- Я не злюсь на тебя, артист, - сказал он, останавливаясь напротив.

- Ты стал одним из самых перспективных офицеров гильдии. За пару месяцев ты прошёл путь, на который у других уходят годы. Я это вижу. И твою вспышку в кабинете - я её понимаю. Ты горячий, ты привык решать вопросы оружием, а не словами. Но теперь ты не один. За тобой люди. И твои эмоции, твоя несдержанность могут стоить им жизней.

Эдвин поднял голову, хотел что-то сказать, но Рубик поднял ладонь, призывая к молчанию.

- Поэтому впредь я прошу тебя - держи чувства в себе. Злость, страх, разочарование - всё оставляй здесь, в этой комнате. На людях ты офицер. Холодный, расчётливый, надёжный. Такое поведение, как сегодня - неприемлемо. Ты понял меня?

- Понял, - ответил Эдвин. Голос прозвучал глухо, но твёрдо.

Рубик выдержал паузу, глядя ему в глаза, потом кивнул.

- Хорошо. Теперь к делу. Завтра ты берёшь своё знамя, свой отряд и выдвигаешься на юг. Вам нужны материалы для доспехов - в старых шахтах, о которых я тебе говорил, должна быть залежа хорошей руды. Задание простое: забрать, что сможете унести, и вернуться.

Он достал из кармана свернутый лист пергамента, протянул Эдвину.

- Там карта. Метки нанёс Олрик. Не отклоняйтесь от маршрута, к югу от шахт начинаются топи, оттуда никто не возвращался.

Эдвин взял карту, развернул, мельком глянул.

- А дальше?

- Дальше, - Рубик присел напротив него на корточки, чтобы быть на одном уровне, - ты возвращаешься в убежище, сдаёшь материалы в кузницу и вместе с моим отрядом выходишь на север. Я запланировал крупный поход альянса на ничейные земли. За той самой долиной, где мы недавно подписывали пакт. Архитектоны отвели свои силы к северо-западу, и у нас есть окно в пару недель, чтобы зачистить ничейные земли от тварей, которые там расплодились, и, возможно, найти то, что оставили древние.

Он поднялся, одёрнул дублет. Глава гильдии направился к двери, но на пороге обернулся.

- Знамя не потеряй. Оно дороже твоей жизни. Отдыхай.

И вышел, притворив дверь. Эдвин остался сидеть на лежанке, сжимая в руке карту. В комнате пахло маслом от лампы и старым металлом. Он развернул пергамент, всмотрелся в отметки, потом отложил, лёг на спину и уставился в потолок. Мысли крутились вокруг слов Рубика. «Один из лучших». Приятно было слышать, даже после того, как он нагрубил. Но внутри всё равно оставался осадок - от той земли, от подписанного пакта, от того, что приходится уступать врагу. Однако приказ есть приказ. Завтра - юг, шахты, руда. Потом - север, ничейные земли. Он закрыл глаза и постарался уснуть. Получилось не сразу.

Новый день в Запределье не встречал ни рассветом, ни птицами. Просто серый свет стал чуть светлее, и лампы в убежище погасили, сочтя, что и так видно. Эдвин поднялся раньше остальных, проверил топоры, кинжалы, «Чёрный бивень». Натянул нагрудник, застегнул наручи. Вышел в главный зал - его люди уже ждали. Эльза, старая мечница, точила длинный клинок, сидя на скамье. Близнецы Ларс и Торс перекидывались тяжёлыми фразами о погоде - в Запределье она была всегда одинаковая, но привычка осталась. Долгий - сутулый лучник - проверял тетиву. Ещё четверо: двое копейщиков, арбалетчик и молодой парень по прозвищу Коготь, специалист по ловушкам и взлому. Химель вошёл последним, заспанный, с чеканом за спиной и молотом на поясе.

- Все в сборе? - спросил Эдвин.

- Все, командир, - ответил Ларс.

- Тогда выдвигаемся.

Дорога на юг заняла несколько часов. Ехали молча - не до разговоров. Пустошь сменилась редкими кустами жёсткой, колючей травы, потом пошли невысокие скалы, поросшие мхом. Химель придержал лютоволка, поравнялся с Эдвином.

- Слушай, Эдвин, - сказал дворф, не глядя на него. - Ты вчера Рубику нахамил. Я понимаю, почему. Но что дальше? После того как вернёмся с общего похода, какие планы?

Эдвин пожал плечом.

- Соберу людей. Схожу за душами и реликтами. Наши запасы на исходе, а без них оружие - просто грубый металл.

- Опять туда, где гнездо? - Химель хмыкнул.

- Нет. Там всё чисто. Есть другие места. Разведка указывала на старые курганы к востоку.

Дворф не ответил, только кивнул. Шахта нашлась быстро - чёрный провал в скале, подпёртый гнилыми брёвнами. Внутри пахло сыростью, затхлостью и чем-то кислым, напоминающим уксус. Эдвин зажёг факел, раздал ещё три остальным. Эльза и близнецы остались у входа на случай внезапного нападения снаружи. Эдвин, Химель, Долгий и Коготь спустились вниз. Руда оказалась на глубине второго забоя. Коготь быстро вскрыл старую штольню, и в свете факелов заблестели серые прожилки в камне. Химель, несмотря на свои навыки кузнеца, оказался и неплохим рудокопом - молотом дробил породу, а Коготь и Долгий собирали куски в мешки.

- Полный мешок, - сказал Коготь через час. - Второй почти.

Эдвин кивнул, хотел сказать, чтобы собирались обратно, но замер. Где-то в глубине шахты, за поворотом, послышался звук. Визг. Пронзительный, дробный, как стая мышей, только в сотню раз громче. А следом - шаркающие шаги, множественные, торопливые.

- Нежить, - выдохнул Химель, и в его голосе не было страха - только злая готовность. - Та самая, что по дороге к порталу.

Эдвин помнил их. Серые, гнилые тела с пустыми глазницами, с костями, торчащими из рваной кожи, с когтями и зубами, которые хотели одного - сожрать живую плоть. В ту ночь они шли через лес, и Химель с Эдвином едва отбились от дюжины таких тварей. Теперь их отряд был сильнее, опытнее, злее.

- В круг! - скомандовал Эдвин, и бойцы встали спиной к спине.

Первые твари выметнулись из темноты - низкие, припадающие на передние лапы, хотя когда-то были людьми. Визг стоял такой, что закладывало уши. Эдвин встретил ближайшую «Чёрным бивнем» - багровое лезвие рассекло гнилую плоть от плеча до пояса. Тварь упала, задергалась, но нежить не чувствует боли. Поднялась снова, волоча внутренности. Химель работал чеканом. Короткие, рубящие удары пробивали черепа, разбрызгивая чёрную, вонючую жижу. Долгий стрелял из арбалета в упор - болты входили в глазницы, валили тварей, но те поднимались снова, пока не разбивали головы. Коготь орудовал двумя короткими кинжалами, колол быстро, точно, отправляя нежить в последний покой.

Драка была жестокой, вязкой, в тесном пространстве, где трудно размахнуться топором. Эдвин перешёл на кинжалы - ими удобнее в тесноте. Он колол, резал, уклонялся от когтей, которые норовили распороть живот. Один раз тварь почти дотянулась до его горла, но Химель срубил ей руку молотом у самого локтя.

- Пятнадцать! - крикнул Долгий, перезаряжая арбалет. - Я насчитал пятнадцать!

- Больше! - ответил Эдвин, всаживая кинжал в глазницу очередной.

Но твари кончились так же внезапно, как и начались. Визг стих, последняя упала, и в шахте снова стало тихо - только тяжёлое дыхание людей и капель с потолка. Эдвин вытер кинжалы о тряпицу, огляделся. Тела лежали грудами, перекрывая проход.

- Всем целы? - спросил он.

- Целы, - ответил Химель, сплюнув чёрную жижу с губы. - Но тут ещё могут быть. Быстро собираем руду и на выход.

Мешки набивали молча, торопливо, каждый поглядывая в темноту. Через десять минут они уже вылезали из шахты, толкая добро вверх, где Эльза и близнецы принимали поклажу.

- Что там? - спросила Эльза, видя копоть на лицах.

- Нежить, - ответил Эдвин. - Завалили. Но возвращаться сюда без подкрепления я не советую.

Он взобрался на лютоволка, проверил мешки с рудой - тяжёлые, как грехи. Дал знак, и отряд двинулся обратно в убежище. Впереди был поход на север, и Эдвин чувствовал, что это только разминка.

Они вернулись в убежище к вечеру. Сдали руду в кузницу, разгрузили мешки, поставили лютоволков в стойла. Эдвин хотел уже отправиться в свою комнату, но по всему убежищу разнёсся сигнал - низкий, протяжный звук боевого рога.

Главный зал заполнился людьми. Рубик стоял у входа в полной броне, с черепом-шлемом под мышкой, и считал отряды. Эдвин насчитал почти всю гильдию - «Адские посланники» выходили в полном составе. Близнецы, Эльза, Долгий, Коготь, Олрик с арбалетчиками, даже повара и кузнецы вооружились кто чем. Химель молча занял место в строю, повесив чекан на плечо. Эдвин взял своё знамя, воткнул в крепление на седле лютоволка, проверил оружие. Рубик поднял руку, резко опустил - колонна выехала за ворота.

Очередная дорога на север тянулась через пустоши и холмы. Эдвин ехал рядом с Рубиком, и странное чувство не покидало его. Он оглядывался по сторонам, вглядывался в горизонт - но кроме чёрного полотнища с белой гидрой не было видно ни одного другого знамени. Ни «Кровавых скитальцев», ни «Стальных псов», ни «Ордена пепла». Только их гильдия.

Любопытство взяло верх.

- Рубик, - сказал Эдвин, поравнявшись с главой гильдии, - а где остальные? Ты говорил об общем сборе альянса.

Рубик не повернул головы. Смотрел вперёд, на серую ленту дороги.

- Соврал, - ответил он спокойно. - Не было никакого общего сбора. Я сказал это для отвода глаз.

Эдвин нахмурился.

- Зачем?

- Из-за предателей. Если кто-то из альянса сливает информацию Архитектонам, то он мог знать о нашем походе. А так - я повёл только свою гильдию. Без лишних ушей.

Он наконец глянул на Эдвина, и в глазах его промелькнуло что-то похожее на усмешку.

- Вы все - мои люди. Я доверяю вам. А остальным - нет.

В душе Эдвина загорелся огонь гордости. Сухой, горячий, какой бывает только в бою. Рубик назвал их своими. Доверил всю гильдию - и его, Эдвина, среди прочих. Он не нашёл слов, только кивнул и крепче сжал древко знамени.

Через несколько часов они добрались до места. Холм возвышался над равниной, голый, каменистый, усеянный обломками старых укреплений. Когда-то здесь была крепость - стены из чёрного камня, башни, бойницы. Теперь от них остались только фундаменты да груды щебня, поросшие мхом и колючим кустарником. Ветер свистел в развалинах, завывал в провалах окон.

Рубик остановил колонну, спрыгнул с лютоволка, прошёлся по камням.

- Сюда, - сказал он, указывая на провал в земле - спуск в подземелье, перекрытый ржавой решёткой. - Разведка нашла здесь источник магии. Тот самый, где древние пробуждали оружие и создавали реликты с душами. Если мы сможем его активировать - наше снаряжение станет втрое сильнее.

Он обернулся к отряду.

- Но внутри может быть опасно. Твари, ловушки, а может, и то, что древние оставили для охраны. Никого не подпускать.

Эдвин слез с лютоволка, вытащил «Чёрный бивень». Багровое остриё полыхнуло в сумерках. Химель перехватил чекан, кивнул. Рубик сдвинул решётку плечом - та поддалась с противным скрежетом.

- За мной, - сказал глава гильдии.

Но не успел он шагнуть в провал. Свист разорвал серую тишину - резкий, пронзительный, как крик раненой птицы. Глава гильдии замер, развернулся всем корпусом, ругая себя за то, что отвлёкся.

- Что там? - спросил он, глядя на офицера, который указывал вперёд.

- Там, командир! - крикнул тот. - Один всадник! Скачет от развалин!

Рубик выхватил из походной упряжи лютоволка подзорную трубу - бронзовую, потёртую, с трещиной на линзе. Приставил к глазу, поймал фигуру. Несколько секунд всматривался, потом опустил трубу. Лицо его стало серым, будто кровь отхлынула вся разом. Даже сквозь седую щетину проступила бледность.

- Архитектонский маг? - сказал он тихо, с таким выражением, будто увидел привидение. - Но как они здесь оказались?

Эдвин не успел спросить, что это значит. В ту же секунду воздух запел. Туча стрел взмыла из-за спин, из-за холмов, где ещё минуту назад было пусто. Стрелы летели низко, целя в спины, в незащищённые места, в лютоволков и лошадей. Крики смешались в один нечеловеческий хор. Несколько согильдийцев рухнули, не успев даже вскинуть щиты - стрелы вошли в шеи, в спины, в зазоры между пластинами брони. Кто-то упал с животного, покатился по земле, зажимая рану. Лютоволк одного из близнецов взвыл, опрокинулся на бок, придавив седока.

- В круг! - заорал Рубик, выхватывая булаву и щит. - В круг, вашу ж мать! Не паниковать!

Но паника уже началась. Из-за холмов, из облаков пыли и пепла, выкатывалась лавина. Легион Архитектонов - не отряд, не разведка, а целая армия в чёрных латах, с алыми драконами на знамёнах. Всадники на бронированных конях, пехота с длинными копьями, маги в чёрных балахонах, окружённые мерцающими щитами. Они выезжали из-за гребня плотными рядами, и конца им не было видно. Эдвин стиснул «Чёрный бивень», бросил взгляд на Химеля. Дворф уже стоял с чеканом наизготовку, лицо его ничего не выражало - только злая, холодная готовность.

- Рубик! - крикнул Эдвин, перекрывая шум. - Что делаем?

Глава гильдии посмотрел на подземелье, на чёрный провал решётки, потом на надвигающийся легион. Выбора не было - ни уйти, ни спрятаться, ни отступить в развалины, потому что стрелы продолжали лететь, а первые ряды Архитектонов уже разворачивались в боевой порядок.

- Принимаем бой! - заорал Рубик. - Укрепиться у стен! Арбалетчики - на верхние ярусы! Все, кто может держать оружие - в первую линию!

Он схватил Эдвина за плечо, притянул к себе.

- Ты - со мной. Будем прорываться к их командиру. Если мы его убьём, они могут дрогнуть.

Эдвин кивнул. В глазах его горел тот самый огонь, который Рубик видел в нём ещё на тренировках - бешеный, безрассудный, но дисциплинированный. Артист поднял «Чёрный бивень», и багровое остриё полыхнуло так ярко, что осветило окрестные камни.

- За мной! - крикнул Эдвин, и его отряд - Эльза, близнецы, Коготь, Долгий - сплотился вокруг.

Химель встал с левого фланга. Справа - Олрик с арбалетчиками, уже перезарядившими оружие. Лавина Архитектонов надвигалась, земля дрожала от топота копыт и тысяч ног. И в этой дрожи было что-то древнее, неумолимое - как сама судьба Запределья, которая не знает пощады.

Битва длилась уже не час и не два. Эдвин сбился со счёта, потерял из виду Химеля, не знал, живы ли близнецы и Эльза. Вокруг горела земля, свистели стрелы, трещали магические разряды, и воздух вонял озоном, кровью и палёной плотью. Архитектоны наседали с трёх сторон. Их маги работали без устали - кто-то стрелял из громовых луков, оставляя в рядах согильдийцев выжженные просеки. Кто-то поднимал гигантские огненные торнадо, которые с рёвом проходили по полю, превращая людей в пепел. Третьи накладывали морозную хватку, и тогда конечности деревенели, доспехи покрывались инеем, и воин застывал живым памятником, чтобы через мгновение рассыпаться на куски. Гильдия теряла людей. Эдвин видел, как подкосился Олрик с пробитым горлом, как рухнул один из близнецов - кажется, Ларс, - под копыта вражеского коня. Долгий стрелял до последнего, пока арбалетный болт не вошёл ему в глаз. Коготь отбивался кинжалами, но четверо латников окружили его, и он исчез под мечами.

Но и Архитектоны несли потери. Химель пробил брешь в их строю, работая чеканом как одержимый. Эльза танцевала с мечом, срубая головы офицерам. Эдвин сам уложил не меньше дюжины - «Чёрный бивень» пел в его руках. Рубик метался по полю, появляясь там, где было тяжелее всего. Его булава крушила черепа, щит ломал кости. Он не кричал приказов - уже не было нужды. Все понимали: либо они выстоят, либо лягут все.

И тут он увидел момент. Группа архитектонских магов, прикрываемая пехотой, сбилась в кучу за небольшим холмиком -видимо, чтобы скоординировать удар. Глава гильдии отбросил щит, разбежался, оттолкнулся от камня и взмыл в воздух с невероятной силой. Он перелетел через головы своих и вражеских воинов и обрушился прямо в гущу магов. Словно небесная кузница упала на землю - грохот, пыль, крики. Все, кто был в радиусе, рухнули, будто их придавило гигантской плитой.

- Стреляй!

Оставшиеся лучники и арбалетчики гильдии дали залп. Стрелы и болты вошли в скопление вражеских магов, добивая тех, кто ещё шевелился. Рубик вскочил, отряхнулся и расхохотался - дико, радостно, как безумец.

- Эдвин! - крикнул он, пробиваясь к артисту. - Видел? Вот ради таких моментов стоит жить! Клянусь камнями Гримвалла, это лучшее, что я…

Он не договорил.

Болт - толстый, с чёрным оперением, - вылетел откуда-то с правого фланга. Там, где ещё минуту назад согильдийцы держали оборону, теперь была брешь. Болт вошёл в спину Рубика, между пластинами брони, пробил дублет, кожу, мышцы и застрял где-то глубоко, возле позвоночника. Глава гильдии охнул, споткнулся, сделал шаг, второй - и рухнул лицом в грязную, истоптанную землю.

- Рубик! - Эдвин бросился к нему, прикрывая щитом от новых стрел.

Химель оказался рядом через секунду, отбил летящий болт чеканом, загородил собой командира. Вокруг кипела битва, но для Эдвина вдруг стало тихо - слышалось только тяжёлое, хриплое дыхание Рубика и стук собственного сердца.

- Лежи, - прорычал Эдвин, переворачивая главу гильдии на бок. Болт торчал из спины, вокруг расплывалось чёрное пятно. - Лежи, слышишь? Не двигайся.

Рубик поднял голову, мутными глазами посмотрел на него. На губах выступила кровавая пена.

- Командуй… — прохрипел он. - Ты… командуй. Прорвёмся…

И потерял сознание. Эдвин подхватил булаву Рубика, встал над ним. Взглянул на Химеля. Дворф кивнул - коротко, без слов.

- В круг! - заорал Эдвин, перекрывая шум битвы. - В круг, ко мне! Прикрываем командира!

Оставшиеся согильдийцы стягивались к нему, к телу Рубика. Над ними всё ещё реяло чёрное знамя с белой гидрой - знамя «Адских посланников». И Эдвин поклялся себе, что это знамя не упадёт, даже если придётся стоять над ним до последнего вздоха. Битва продолжалась. Офицер не знал, сколько ещё продлится этот ад. Он видел, как Химель отбивается от троих латников, как Эльза прикрывает отступающих арбалетчиков, как земля под ногами становится скользкой от крови. Но в какой-то момент он перестал быть просто воином - он стал продолжением Рубика.

Артист нашёл ещё несколько моментов. Когда маги Архитектонов попытались перегруппироваться для нового удара, он повторил трюк наставника - разбежался, оттолкнулся от обломка стены и обрушился в их кучу. Химель поддержал, пробив брешь с фланга. Лучники гильдии, которых возглавил оставшийся в живых сержант, дали залп, и ещё десяток Архитектонов рухнули, не успев вскрикнуть. Ряды врага редели. Эдвин чувствовал это - их натиск слабел, удары становились беспорядочными, команды - нервными. Когда он в очередной раз поднял «Чёрный бивень» над головой, один из архитектонских офицеров махнул рукой, и оставшиеся всадники развернулись. Побежали. Сначала немногие, потом все. Легион откатывался назад, оставляя за собой груды тел и сломанные знамёна.

Стало тихо. Эдвин опустил меч, огляделся. Вокруг дымилась земля, лежали убитые - и свои, и чужие. Он не стал считать. Подошёл к Химелю, взял его за плечо.

- Помоги уложить Рубика.

Дворф кивнул. Вдвоём они подняли главу гильдии - тяжёлого, бесчувственного, с болтом в спине. Уложили на лютоволка животом вниз, примотали ремнями. Рубик не стонал, не открывал глаз. Только дышал - хрипло, неровно.

- Все, кто может держаться в седле, - скомандовал Эдвин, вскакивая на своего зверя, - за мной. Остальные - прикрывают отход.

Лютоволки рванули с места, не жалея сил. Эдвин вёл колонну кратчайшим путём, тем самым, который выучил наизусть во время вылазок. Копыта и лапы месили грязь, ветер свистел в ушах. Он не оглядывался - только смотрел вперёд, на убежище, которое виднелось на горизонте чёрной точкой. Через час они были у ворот. Часовые выбежали навстречу, помогли снять Рубика, понесли в лазарет. Эдвин спрыгнул с лютоволка, отдал поводья конюху и пошёл следом, чувствуя, как дрожат руки. Внутри, в холодном свете ламп, лекари уже разрезали одежду на спине главы гильдии, промывали рану, вытаскивали болт. Эдвин встал у стены, скрестил руки на груди и ждал. Химель подошёл, встал рядом.

- Вытащат? - спросил дворф негромко.

- Должны, - ответил Эдвин. - Он старый воин. Таких нияегоне возьмёт.

Но в голосе его не было уверенности. Шло время. Эдвин мерил шагами коридор перед лазаретом, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Он не мог сидеть, не мог стоять на месте - только ходить, сжимая кулаки, смотреть на закрытую дверь и ждать. Химель сидел на скамье у стены, не мешал. Дворф понимал, что сейчас любые слова будут лишними. За дверью слышались приглушённые голоса, звон инструментов, команды лекаря. Эдвин насчитал тридцать ударов сердца, потом пятьдесят, потом сбился. Нервы звенели, как натянутая тетива. Он уже хотел ворваться внутрь, но дверь сама открылась. Лекарь - тощий, седой старик с вечно усталыми глазами - вышел, вытирая руки окровавленной тряпицей. Увидел Эдвина, кивнул.

- Жив. Крепкий, как старый корень. Болт прошёл в двух пальцах от позвоночника. Повезло. Зови его счастливчиком.

Эдвин выдохнул. Воздух вошёл в лёгкие с таким трудом, будто он не дышал все эти минуты.

- Мне можно к нему?

- Можно. Только не долго. Он слаб, говорит через силу.

Эдвин шагнул в лазарет. Внутри пахло карболкой, кровью и травами. Рубик лежал на узкой койке, с перевязанной спиной. Повязка была белой, но сквозь неё уже проступало розовое. Голова его лежала на подушке, повёрнута набок. Глаза открыты, мутные, но живые.

Увидев Эдвина, Рубик попытался усмехнуться. Усмешка вышла кривой, слабой, но в ней читалось что-то тёплое, почти отеческое. На душе у Эдвина стало спокойнее.

- Садись, - прохрипел он. Голос его звучал глухо, из-под воды. - Не стой над душой.

Эдвин сел на табурет, положил руки на колени.

- Ты молодец, артист, - сказал Рубик, едва шевеля губами. - Справился. Вернул уцелевших. Я видел, как ты бился. Как повторил мой удар. Горжусь.

Он закашлялся - сухо, надрывно, сотрясаясь всем телом. Повязка на спине пропиталась кровью сильнее. Лекарь бросился к нему, но Рубик отмахнулся.

- Выйди, - приказал он старику. - На минуту.

Лекарь нехотя вышел, оставив их вдвоём.

Рубик перевёл дух, посмотрел на Эдвина усталыми, глубоко запавшими глазами.

- Сегодняшняя битва - это только начало, - сказал он. - Архитектоны узнали, что мы здесь. И они узнали, что я ранен. Они будут преследовать нас. Не только они - альянс тоже. Узнают, что я ослаб, и начнут делить территорию. Гильдию начнут преследовать со всех сторон.

Он замолчал, собираясь с силами.

- Я научил тебя всему, что знал сам. Драться, командовать, думать. Теперь, Эдвин, тебе пора идти. Проложить свой путь.

Эдвин открыл рот, чтобы возразить, но Рубик поднял ладонь, приказывая молчать.

- Не спорь. Я не выгоняю тебя. Я отпускаю. Ты не должен нести бремя старой гильдии и её врагов. Ты молод, у тебя есть друг, есть имя. Уходи дальше на юг или на восток. Строй новую гильдию. Но здесь тебе оставаться нельзя.

Эдвин сидел, стиснув зубы. В груди разрасталась глухая, тяжёлая пустота. Он знал, что Рубик прав. Но принять не мог.

- А ты? - спросил он наконец. - Что будет с тобой?

Рубик усмехнулся - на этот раз почти по-настоящему.

- Я останусь здесь. Буду держаться, сколько смогу. Гильдия не умрёт, пока я жив. Но тебе не нужно смотреть, как мы умираем. Ты должен жить.

Он протянул руку, сжал запястье Эдвина. Пальцы были горячими и сухими.

- Ступай, артист. И запомни: ты не шут. Ты человек. Воин. Может быть, когда-нибудь ты станешь тем, кто изменит это проклятое Запределье. А теперь иди.

Эдвин поднялся. В горле стоял ком, но он не позволил себе распустить сопли. Кивнул, развернулся и вышел из лазарета, не оглядываясь. Химель поднялся со скамьи, вопросительно глянул. Артист не смотрел на него - смотрел в пол, в стены, куда угодно, только не в глаза старому другу.

- Собирай вещи, - сказал он глухо. - Наши. Уходим.

Химель не стал спрашивать почему. Кивнул - коротко, по-своему - и зашагал к своим пожиткам. Тяжёлые шаги дворфа застучали по камню и стихли за поворотом. Эдвин зашёл в свою комнату. Притворил дверь, прислонился к ней спиной. Постоял так минуту, собираясь с мыслями. Потом подошёл к стене, где висело оружие. Перламутровые топоры, «Чёрный бивень», кинжалы, сапоги-невидимки. Всё это он надевал каждый день, и каждый день оно спасало ему жизнь.

Он начал собирать. Снял топоры, проверил лезвия - острые, готовые. Сунул за пояс. Кинжалы - туда же. Меч пристегнул к седельной сумке. Потом руки опустились, и он просто замер, глядя на пустую стену. Слёзы пришли сами. Не сразу - сначала сдавило горло, потом защипало в носу, а потом они потекли. Горячие, противные, солёные. Эдвин не вытирал их, не сдерживал. Он сел на лежанку, упёрся локтями в колени, закрыл лицо ладонями. Плечи его тряслись, дыхание сбивалось. Он рыдал - беззвучно, тяжело, так, как не плакал даже в детстве, когда родители продали его на ярмарке. Тогда была пустота. Сейчас - боль.

Рубик. Старый воин, который дал ему имя, оружие, веру в себя. Который учил не бояться смерти и не жалеть врагов. Который лежал сейчас в лазарете с дырой в спине и отпускал его, как отпускают сыновей, чтобы те нашли свою дорогу. Эдвин не слышал, как открылась дверь. Химель стоял на пороге с мешком за плечами и чеканом в руке, и его лицо - обычно непроницаемое - дрогнуло, когда он увидел офицера в слезах.

- Эдвин, - позвал он негромко.

Артист поднял голову. Глаза красные, щёки мокрые. Он не стеснялся - не было сил.

- Что случилось? - спросил Химель, шагнув внутрь. - Куда мы уходим вдвоём? Ты и я? А остальные? А отряд?

Эдвин вытер лицо рукавом, встал. Голос его сел, но звучал ровно - та самая командирская ровность, которую вбивал в него Рубик.

- Мы уходим. Ты и я. Остальные остаются - охранять убежище и прикрывать Рубика. Он ранен, и его не с кем оставить. А нам нужно уйти. Насовсем.

- Почему? - Химель нахмурился. В его голосе не было обиды, только недоумение.

- Потому что Рубик сказал. Потому что нас будут преследовать. Архитектоны, альянс - все, кому не нужна сильная гильдия на этом клочке земли. Если мы останемся, нас убьют. Или хуже - сделают пешками в чужой игре.

Он замолчал, подбирая слова.

- Мне сложно объяснить причину. Я и сам не до конца понимаю. Но Рубик видит дальше нас. Он сказал - иди, проложи свой путь. Значит, так надо.

Химель долго молчал. Смотрел на Эдвина, на его покрасневшие глаза, на собранное оружие. Потом кивнул - медленно, грустно. Не спорил, не уговаривал остаться. Просто принял.

- Тогда пошли, - сказал дворф. - Чего ждать.

Они вышли из комнаты. Прошли по коридору мимо лазарета - Эдвин задержался на секунду у двери, положил ладонь на холодное дерево, но не вошёл. Не смог. Боялся, что если увидит Рубика ещё раз, то не уйдёт. В стойлах оседлали коней. Эдвин взял своего лютоволка - зверь потерся мордой о плечо, будто чувствовал прощание. Химель забрался на мохнатую, коренастую лошадь - он так и не привык к хищникам.

У ворот никого не было. Часовой - молодой парень, новобранец - кивнул, открыл створки. Эдвин выехал первым, Химель следом. За спиной оставались чёрные стены убежища, башни, знамя с белой гидрой, которое трепыхалось на ветру. Двор ощетинился кольями. Внутри горели огни - там, в лазарете, лежал Рубик, и лекари боролись за его жизнь.

Эдвин не оглядывался. Только смотрел вперёд, на восток, где серое небо сливалось с такой же серой землёй. Химель поравнялся с ним, спросил:

- И далеко мы собрались?

- Посмотрим, - ответил Эдвин. - Туда, где нас не найдут.

Они пришпорили животных и ушли в пустошь. Ворота убежища закрылись за ними с глухим, окончательным стуком. Навсегда.

Часть II: В тени древних дубов

21

Город Мирфорд встретил Химеля привычной вонью - болотной водой, гнилыми досками и дешёвым пивом. Построенный на сваях, вбитых в чёрную, жидкую топь, он вечно кренился и оседал, но держался. Как и всё в Королевских землях, что выживало вопреки. Химель вошёл в кабак «Слипшаяся лошадь». Толкнул низкую дверь плечом, пригнулся в проёме. Внутри было темно, прокурено, пахло жареным луком и кислым вином. За стойкой дремал толстый трактирщик, несколько посетителей копошились в углах. Дворф сел за дальний стол, спиной к стене, привычно оглядел выходы.

- Виски. Двойную. И жареного мяса, - бросил он подошедшей служанке, не глядя.

Ему принесли. Химель пил медленно, ел механически, не чувствуя вкуса. Руки его, покрытые новыми шрамами, лежали на столе спокойно, но внутри всё дрожало. Запределье не отпускало.

За соседним столиком кто-то засмеялся, и смех показался ему чужим, неправильным. Химель сжал челюсти.

- Химель?.. Не может быть.

К столу подошёл дворф. Помоложе, с темно-серой бородой, заплетённой в три косы, в добротной кожаной куртке с металлическими заклёпками. Химель поднял голову, прищурился. Узнал.

- Грор, - сказал он без приветствия.

- Ты живой! А я слышал, ты в Запределье сгинул. Лет десять назад.

- Не сгинул, - ответил Химель и вернулся к еде.

Грор не уходил. Сел напротив, положил локти на стол. Смотрел с любопытством и осторожностью.

- Ну, как дела? Где пропадал? Рассказывай.

Химель молчал. Только хмыкнул недовольно, откусывая хлеб.

- Слышал, ты стал снова мастером-кузнецом? - Грор не унимался. – Ну и как оно, после спячки?

Дворф промолчал, но брови его сошлись на переносице.

- Ты чего такой нелюдимый? - Грор наклонился ближе, понизил голос. - Поделился бы. Где был, что видел. Мы ж старые товарищи.

Химель поднял голову. Глаза его - когда-то карие, тёплые - стали серыми, как зимнее небо. В них не было злобы, только усталость, которую не скрыть.

- Да отстань ты, - сказал он глухо, но потом вздохнул, откинулся на спинку лавки. - Недавно вернулся. Из Запределья. И мне нужно время, чтобы прийти в себя.

Он замолчал, обвёл взглядом кабак. Люди смеялись, пили, ссорились - жили своей простой, тёплой жизнью, не зная, что там, за гранью, до сих пор горят костры из человеческих костей.

Грор тихо присвистнул, но расспрашивать больше не стал. Кивнул, подозвал служанку, заказал себе пива.

- Сильно там, - сказал он не вопросом. - Знаю. Я хоть не был, но слышал. Выпьем за возвращение.

Химель взял свою кружку, чокнулся с Грором, выпил. По губам скользнула тень усмешки - первой за долгие дни.

- За возвращение, - повторил он и отвернулся к стене.

Дворф еще помолчал. Смотрел в кружку, на остатки темной жижи на дне. Грор терпеливо ждал, не мешал. В кабаке кто-то заказал песню, и заунывный голос затянул про любовь и разлуку.

- В первый раз я попал в Запределье случайно, - начал Химель глухо, не поднимая глаз. - Шел за одним дураком. Молодым, пугливым, в шутовском колпаке. Думал, присмотрю, вытащу, если что. А вышло иначе.

Грор подался вперед.

- Это с каким? Слышал только о Брайервудском что-то.

- С ним. Он был слабый. Не умел драться, боялся крови, плакал по ночам. Я думал - месяц, другой, и сгниет. А он выжил. Мало того - научился убивать. И так хорошо, что я сам позавидовал.

Химель выпрямился, потер лицо ладонью.

- Годы прошли. Он превратился в монстра. Настоящего. Холодного, расчетливого, без жалости. Я смотрел на него и не узнавал того парня, который трясся над корзиной с яйцами.

Он сплюнул на пол.

- Теперь я не знаю, что им движет. Месть? Власть? Страх? Может, ничего. Может, он просто забыл, кем был. Эдвин - мой друг. Был. Он захотел присоединиться к новой гильдии. К тем, кто поклялся уничтожить Архитектонов раз и навсегда. Я пошёл за ним. Помогал, как мог. Но я устал. Устал смотреть, как он становится всё более жестоким, как теряет то, что делало его человеком. Я не смог больше.

Грор налил ему еще виски, себе тоже.

- А где он сейчас? Ты знаешь?

Химель поднял голову, посмотрел товарищу в глаза. Взгляд его был тяжелым, как камень.

- Не знаю. Наши пути разошлись пару лет назад. Понимаешь, Грор, устал я. Не телом - душой. Я старый дворф, мне не нужны чужие войны.

Он отпил, поморщился.

- Я нашел обратный портал. Один из немногих, кто смог вернуться. Он перебросил меня сюда, в эту дыру на болотах. А Эдвин остался там. Или нет. Я не знаю.

Грор молчал. Песня кончилась, и в кабаке стало тихо.

- Ты его друг, - сказал наконец Грор. - Вернешься?

Химель усмехнулся - горько, без веселья.

- Не знаю. Друг. Может, был когда-то. Теперь я сам не пойму, кто мы друг другу. Он ушел, я ушел. У каждого своя дорога.

Он допил виски, поставил кружку.

- Мне нужно время, Грор. Прийти в себя. Может, тогда я решу, что делать дальше. А пока - оставь меня.

Грор кивнул, поднялся, хлопнул Химеля по плечу.

- Найдёшь меня в кузнице у восточных ворот. Если что - приходи.

Он ушел. Химель остался один. За окном моросил дождь, и болотная вода поднималась, подмывая сваи. Город жил своей жизнью, равнодушный к чужой боли. Химель сидел, смотрел в пустоту и думал об Эдвине. О том, как они вместе ели пресные лепешки в убежище, как пили самогон с Рубиком, как рубились плечом к плечу в долине смерти. И о том, что теперь эти воспоминания - всё, что у него осталось.

22

Под вечер Химель снова пересёк площадь у восточных ворот. Дождь к тому времени кончился, но воздух остался сырым и липким. Мостовые из гнилых досок хлюпали под сапогами, и дворф то и дело проваливался в щели, матерясь сквозь зубы. Мастерская Грора нашлась быстро - крайняя лачуга у самой городской стены, сложенная из грубого камня и драных шкур. Из трубы валил густой, чёрный дым, внутри звенел металл. Он толкнул дверь. Грор стоял у наковальни, засучив рукава, и правил зубилом. Увидел Химеля, вытер пот со лба - лицо его расплылось в широкой, искренней улыбке.

- А, старый хрыч! - крикнул он, перекрывая звон. - А я уж думал, ты в болото свалил. Заходи, не стесняйся.

Химель оглядел мастерскую. Везде - инструменты, груды металлолома, куски угля, ведро с водой. Пахло гарью, потом и железом, как в любой нормальной кузнице.

- Я подумал, - сказал Химель, не здороваясь, - что если займусь привычным делом, то смогу отвлечься от дурных мыслей. Не гонишь?

Грор хмыкнул, полез в ящик, вытащил засаленный кожаный фартук и протянул Химелю.

- Работы много. Вон, - он кивнул в угол, где грудой лежали ржавые плуги, подковы, какие-то скобы. - Местные тащат что попало. Кое-что можно перековать в нормальные вещи. А кое-что - в топливо. Разберёшься?

Химель натянул фартук, завязал сзади. Взял в руки молот - не боевой чекан, а кузнечный, с длинной рукоятью и квадратным бойком. Взвесил, привычно перехватил. Вещь была лёгкой после того, к чему он привык в Запределье.

- Разберусь, - ответил он и подошёл к горну.

Работа затянула его сразу. Он раздул угли, дождался жара, сунул в огонь первую полосу ржавого железа. Металл засветился вишнёвым, потом жёлтым. Химель выхватил клещами, перенёс на наковальню. Молот опустился ровно, с тем самым особым ритмом, который не забывается даже после десяти лет войны. Звон пошёл по мастерской - глухой, упругий, живой.

Грор работал рядом, не мешал. Только иногда кидал короткие советы: «перегрел», «не туда бьёшь», «водой прысни». Химель не обижался. Он благодарно кивал и продолжал. Через час у него горели плечи, через два - заныли запястья. Но он не останавливался. Каждый удар молота выбивал из головы одну мысль, каждый звон по металлу отгонял очередное воспоминание. Он не думал об Эдвине. Не думал о Рубике. Не слышал криков умирающих и не видел серого неба Запределья.

Только угли, металл, пот и ритм. К ночи они с Грором перековали груду лома в десяток новых подков, три ножа и дверную петлю. Химель выпрямился, размял шею. Суставы хрустнули, и он поморщился - старый, уже старый дворф.

- Хорошо работаешь, - сказал Грор, вытирая руки тряпкой. -Может, останешься? Место есть. Будем вместе ковать, пить, стареть.

Химель посмотрел на свои ладони - мозолистые, в трещинах, в застарелых ожогах. Кивнул.

- Останусь. Пока.

Грор полез в погреб, вытащил запотевшую флягу. Разлил по кружкам - самогон, мутный, пахнущий хлебом и мёдом.

- За нас, - сказал Грор.

- За кузницу, - ответил Химель.

Они выпили молча. За стенами мастерской плескалась болотная вода, скрипели сваи. Где-то в темноте кричала ночная птица. Химель поставил кружку, взял в руки молот - кузнечный, добрый, тяжёлый. И улыбнулся. Впервые за много дней. Не горько и не зло - а просто, по-человечески. Усталость накрыла его тело и он отправился спать. Покой оказался недолгим. Дворф все время ворочался, что-то бормотать и наконец поднялся.

Он сел на топчане, свесив ноги вниз. В кузнице было прохладно - угли в горне давно прогорели, и только редкие серые угольки ещё хранили остатки тепла. Дворф потёр лицо ладонями, ощупал щетину, провёл пальцами по влажному лбу. Сон стоял перед глазами слишком ярко, слишком отчётливо, как будто он и не спал вовсе, а просто на минуту прикрыл веки и увидел то, что происходит наяву.

Эдвин. Кровь, раны, чёрная магия, клубящаяся вокруг, как стая голодных псов. «Чёрный бивень», на который он опирается, - Химель узнал бы этот клинок из тысячи. И знамя. Другое знамя, не чёрное полотнище с белой гидрой, а что-то чужое, неразличимое в тусклом свете сна. Дворф попытался вспомнить детали - цвет, форму, рисунок, - но память ускользала, как вода сквозь пальцы. Осталось только ощущение тяжести, угрозы и какой-то древней, нечеловеческой силы, которая обволакивала фигуру Эдвина. «Приснится же такое», - подумал Химель, но сам не поверил в случайность. Слишком многое связывало его с Запредельем, слишком глубоко въелась в душу та земля, чтобы сны были просто игрой уставшего разума.

Сквозь щели в стене пробивался утренний свет - серый, зыбкий, похожий на тот, что освещал пустоши. Химель вздохнул, поднялся, натянул рубаху. В мастерской уже пахло свежим хлебом и жареным салом - Грор возился у печи, стоящей в углу.

- Проснулся, соня? - Грор обернулся, усмехнулся. - А я уж думал, ты до обеда дрыхнуть будешь. Садись, поешь.

Химель сел за грубо сколоченный стол, на котором дымились две глиняные миски с кашей. Рядом лежали ломти хлеба и кружки с кислым, тёплым пивом. Он взял ложку, зачерпнул, отправил в рот. Вкус был привычным, домашним, не похожим на ту пресную, вечно недосоленную похлёбку, которой кормили в убежище.

- Спал плохо, - сказал Химель, не глядя на Грора. - Приснилось кое-что.

- Сны - это от желудка, - отмахнулся Грор, энергично жуя. - Переел на ночь, вот и лезет всякая чертовщина.

Химель промолчал. Он знал, что это не просто так. Но объяснять Грору, который никогда не ступал в Запределье, было бессмысленно. Дворф доел кашу, вытер тарелку хлебом, запил пивом.

- Сегодня что делать будем? - спросил он, переводя разговор на другое.

Грор почесал затылок, глянул на груду металлолома в углу.

- Прибежит утром староста, просил подковы перековать. У него лошадь захромала. А потом, если хочешь, пойдём на лесоповал - досок привезти для новой лавки.

- Пойдём, - ответил Химель. Работа, обычная, мирная, без выстрелов и криков, - она и была лучшим лекарством.

Но образ Эдвина, поднимающегося с колен в ореоле чёрной магии, не отпускал его. Химель убрал посуду, надел рабочие рукавицы и взялся за подковы. Звон молота снова наполнил мастерскую. Но в перерывах, когда затихал металл, дворф ловил себя на том, что смотрит на восток - в ту сторону, где за горизонтом лежали болота, а дальше, за ними, - портал. И Запределье.

«Живой ли ты, Эдвин?» - подумал Химель и сам не заметил, как задал вопрос вслух.

- Что? - переспросил Грор, не расслышав.

- Ничего. Работаем.

Химель замахнулся для удара по подкове. Молот пошёл вниз привычной дугой - и в ту же секунду наковальня исчезла. Вместо неё перед глазами возникла пробитая голова архитектонского солдата в чёрном шлеме. Череп треснул, как гнилая тыква, брызнула кровь, перемешанная с осколками костей. Химель моргнул - снова наковальня, подкова, угли в горне. Сердце колотилось где-то в горле.

Он перехватил молот, ударил второй раз. Картина сменилась: чекан входит в рёбра, враг хрипит, хватает воздух разорванным ртом. Глаза стекленеют. Химель выдохнул, опустил руки. Пот заливал лицо, смешиваясь с сажей.

- Ты чего, Химель? - Грор отложил свою работу, нахмурился. - Побледнел весь. Может водки?

- Нормально, - хрипло ответил дворф, вытирая лоб рукавом. - Жарко у тебя. Печку перегрел.

Грор не поверил, но спорить не стал. Химель снова взялся за молот, попробовал ударить в третий раз - и снова увидел не подкову, а разрубленное плечо, артериальную кровь, бьющую фонтаном. Клинок выскользнул из чужой руки, звон металла смешался с предсмертным хрипом.

Он бросил молот на наковальню. Звон получился громче, чем нужно.

- Отойду, - сказал Химель и вышел на улицу.

Воздух ударил в лицо сыростью и болотной вонью. Химель опёрся о стену, закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали лица убитых - десятки, сотни лиц, которые он не мог запомнить все, но которые не забывали его. Запределье не отпускало. Даже здесь, в Королевских землях, среди грязи и дохлой рыбы, оно тянуло свои щупальца, напоминало: ты не вернулся, ты просто сменил место.

- Химель! - крикнул Грор из мастерской. - Тут заказчики пришли! Встретишь?

Дворф выпрямился, одёрнул рубаху. Натянул рабочие рукавицы. Шагнул к калитке.

И замер. На пороге стояли трое. В плащах с черепами, с оружием на поясах - парные топоры, знакомые до боли. Те же рожи, те же лысые башки, те же хищные усмешки. Охотники за костями. Те самые, что в трактире, по пути к порталу. Химель узнал их сразу - и они узнали его.

- Смотри-ка, - протянул тот, что стоял ближе всех. Короткий нож в руке он вертел с небрежностью привыкшего к насилию человека. - Не наш ли старый знакомый? Коротышка, который ногу сломал Барану.

Второй охотник хмыкнул, сплюнул сквозь зубы.

- Он самый. А где твой шут? Неужели сдох где? А мы его так и не нашли.

Химель не двинулся с места. Только челюсти сжались, а рука сама собой легла на рукоять молота. Не кузнечного - того, боевого, который висел на поясе под фартуком.

- Вам чего? - спросил он глухо.

- Подковы нам, - ответил третий, самый низкий, с гнилыми зубами и шрамом через всю щеку. - Мы теперь в этих краях осели. А ты, я вижу, в кузнецы подался. Ну-ну.

Он усмехнулся, оглядел Химеля с ног до головы.

- Давно из Стоунпика? Или так, шастаешь туда-сюда?

Химель молчал. В голове шумело. Внутри поднималась та самая ярость, которую он так хотел оставить там, за порталом. Та самая, что помогала рубить врагов, не разбирая лиц. Он с трудом удержал руку на поясе.

- Подковы будут через час, - сказал он ровно, не обещая ничего, кроме работы. - Приходите тогда. А сейчас - проваливайте.

Гнилозубый хотел что-то ответить, но первый положил ему руку на плечо.

- Ладно, - сказал он, не сводя с Химеля глаз. - Через час. И передай шуту, что мы его не забыли.

Охотники ушли, хлюпая сапогами по болотной жиже. Химель смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Потом вернулся в мастерскую, снял фартук, повесил на гвоздь. Взял свой чекан, проверил лезвие - острое, привычное.

- Ты чего? - Грор смотрел на него с тревогой. - Кто это был? Зачем оружие?

- Знакомые, - ответил Химель, не глядя на товарища. - Очень старые знакомые. Грор, мне надо отлучиться. На час. Или на день. Не ищи меня.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Через час? Через час он будет далеко отсюда. Он шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги. Сапоги хлюпали по болотной жиже, грязные брызги летели в стороны. Химель не оглядывался - он вообще старался не смотреть по сторонам, чтобы не видеть ни Мирфорда, ни его обшарпанных домов, ни этой вечной сырости, которая пробиралась под одежду и оседала в костях ноющей, застарелой болью. Мысли роились в голове, как потревоженные осы. Сон об Эдвине. Охотники. Подковы, которые он не доделал. Грор, оставшийся в мастерской с недопитой кружкой пива. И этот мерзкий, липкий страх, который он никак не мог стряхнуть - страх, что Запределье не ушло. Что оно идёт за ним по пятам, и от него не спрятаться ни в кузнице, ни в городе на болотах, ни даже в Королевских землях.

- Эй, коротышка! - раздалось сбоку.

Химель дёрнулся, остановился. Голос был резким, мерзким, с той особой интонацией, от которой хотелось вцепиться в глотку. Он повернул голову. Трое. Те же самые. Стояли в переулке между двумя покосившимися домами, перекрывая проход. Оружие на поясах, плащи с черепами, одинаковые ухмылки на грязных лицах.

- Ты куда это собрался? - спросил тот, что был с ножом. - А заказ? Мы ждём, между прочим. Подковы обещал через час.

- Может, решил сбежать от нас, коротышка? - встрял второй. - Думал, мы не заметим?

Гнилозубый шмыгнул носом, сплюнул.

- А где твой дружок? Шут пёстрый. Скажи, мы ему привет передавали.

Химель молчал. Он смотрел на них, и в груди у него поднималось что-то тёмное, густое, долго копившееся. Не обида. Не гнев даже. Ярость. Та самая, что он спрятал глубоко, но так и не смог выкинуть.

- Вы, - сказал он тихо, - ничего не получите. Ни подков. Ни привета. Ничего, кроме того, что заслужили.

- Что? - переспросил ножевик, притворяясь, что не расслышал.

Химель опустил глаза вниз, на землю. И прошептал, почти выдохнул:

- Зараза.

Он ударил чеканом по земле. Не размахнувшись - коротко, резко, со всей силой, которую копил всё это время. Металл вонзился в болотную грязь, и земля дрогнула. Трещина пошла во все стороны - глубокая, разветвлённая, как удар молнии. Вибрация ударила по ногам охотников, заставила их покачнуться, потерять равновесие. Руки дёрнулись к оружию, но не успели - мозг не успел отдать приказ.

Три секунды ступора. Три секунды, когда они стояли, разинув рты, не понимая, что произошло. Химелю хватило одной. Он прыгнул вперёд, и первый удар пришёлся тому, что был с ножом. Чекан вошёл в живот, пробил кожу, мышцы, заскрежетал о позвоночник. Охотник охнул, сложился пополам, выронил нож. Второй удар - в лицо, наотмашь, с разворота. Сломанные зубы брызнули в стороны, голова дёрнулась, и тело рухнуло в грязь. Второй охотник опомнился первым. Вытащил топоры, попытался рубануть Химеля с двух рук. Дворф ушёл вниз, пропуская лезвия над головой, и всадил чекан в колено. Кость хрустнула, и воин заорал, заваливаясь набок. Химель не добивал - подскочил к третьему, гнилозубому, который уже выхватил длинный нож и занёс для удара. Перехватил руку, крутанул, ломая запястье. Нож упал. Следующим движением чекан вошёл в грудь, пробив плащ и ребра. Третий охотник рухнул на спину, глаза стекленели.

Химель выпрямился. Дышал тяжело, но ровно. На чекане натекла кровь - тёмная, густая, уже остывающая. Он оглядел три тела, раскинутых в лужах болотной воды. Вокруг ни души - переулок был глухой, дома заброшенные.

- Должок, - сказал он мёртвым и повернулся, чтобы уйти.

Но не ушёл. Вместо этого он закрыл глаза, поднял голову к серому небу и выдохнул. Химель взглянул на свои руки. Они не дрожали. Пальцы сжимали чекан ровно, без той судорожной хватки, которая бывает у новичков после первой крови. Он не боялся. Не чувствовал ни отвращения, ни раскаяния. Только глухую, тяжёлую усталость и странное, холодное спокойствие. В этот момент он подумал об Эдвине. О том, как тот менялся на его глазах - из пугливого шута в бесстрастного убийцу, который не колебался перед ударом. Тогда Химель осуждал его. Думал, что друг теряет человеческий облик, превращается в монстра, для которого закон джунглей стал единственным законом. А теперь, глядя на трупы трёх охотников, он понял: возможно, в некоторых случаях Эдвин был прав.

Раз ступив на этот путь, с него уже не сойти. Он вытер чекан о плащ убитого, сунул за пояс. Огляделся - переулок был пуст, дома заброшены, никто не видел этой короткой, жестокой расправы. Химель вышел на улицу, побрёл без цели, сворачивая в переулки, выходя на площади, снова ныряя в узкие проходы между домами. Шёл и думал. Кузница Грора. Подковы, лемехи, дверные петли. Мирная, уютная жизнь, где самое страное происшествие - захромавшая лошадь старосты. Это всё было хорошо. Правильно. Но не для него. Он пробовал - не получилось. Сны о Запределье, воспоминания об Эдвине, эта вечная, ноющая боль в груди, которая не проходила даже после самой тяжёлой работы. А теперь ещё и охотники. Они нашли его и найдут снова. Будут преследовать, высмеивать, напоминать о прошлом, от которого он так хотел отгородиться. Химель остановился у мостков, глядя на чёрную, маслянистую воду канала. В ней отражалось серое небо - такое же, как в Запределье. «Уж лучше я буду ковать оружие и доспехи для своих людей, - подумал он. - Для тех, кто сможет уничтожать эту гниль. Как этих троих. Как Архитектонов. Как всех, кто думает, что слабый должен умирать, а сильный - грабить и насиловать».

Он вспомнил Рубика. Старого воина, который не сдался даже с болтом в спине. Вспомнил его слова: «Ты должен жить». Но разве это жизнь - прятаться по кузницам, бояться собственной тени?Химель собрался с духом. Решение пришло не сразу - он вынашивал его, прокручивал в голове, спорил сам с собой. Но в конце концов понял: другого пути нет. Он вернётся в Запределье. Не за местью - за делом. Он найдёт людей, которым можно верить, и будет ковать для них оружие. Настоящее, боевое, из хорошей стали, с искрами и реликтами, если удастся добыть. Он станет тем, кем должен был стать с самого начала - не беглецом, не подмастерьем, а мастером. Кузнецом, который помогает убивать монстров. Настоящие чудовища бывают не только в Запределье. Они и здесь, в Королевских землях. Они есть везде.

Химель развернулся и зашагал обратно к мастерской. Грор встретил его на пороге - встревоженный, с молотом в руке.

- Ты чего? Я уж думал, ты не вернёшься.

- Вернулся, - ответил Химель. - Но ненадолго. Грор, спасибо за приют и работу. Но я ухожу.

- Куда? - Грор нахмурился.

- Обратно. Туда, откуда пришёл.

Он собрал свои вещи за несколько минут - мешок, чекан, молот, немного еды. Грор не отговаривал, только смотрел тяжело, понимающе. На прощание они обнялись - два старых дворфа, которые видели слишком много, чтобы верить в лёгкую жизнь.

- Держись там, - сказал Грор.

- Постараюсь, - ответил Химель и вышел за порог.

Улицы Мирфорда тонули в вечернем тумане. Химель шёл к восточным воротам, где за болотами лежала дорога к порталу. В голове было пусто и ясно. Он не знал, что ждёт его в Запределье. Не знал, жив ли Эдвин, стоит ли на ногах Рубик, существует ли ещё гильдия «Адских посланников». Знал только одно - он возвращается. Не потому что должен. А потому что хочет.

23

Великий портал Мирфорда стоял на окраине города, в низине, где туман стелился по земле густыми, холодными клочьями. Когда-то его огородили ржавой решёткой, но она давно провалилась, и теперь проход зиял чёрной аркой, за которой мерцала белесая дымка - та самая, что отделяла Королевские земли от Запределья. Химель остановился перед порталом, перекинул мешок через плечо, поправил чекан. Он стоял и смотрел на эту дымку, и она казалась ему знакомой, как старая рана, которая ноет перед дождём. В голове одна за другой всплывали картины - отрывистые, яркие, как отблески огня на клинке.

Он вспомнил, как они впервые шли к порталу Стоунпика. Эдвин тогда ещё был тем самым шутом в пестром кафтане, с корзиной на плече и дрожащими руками. Всё в нём выдавало страх - и то, как он оглядывался, и как сглатывал, и как пытался шутить, но голос срывался. Химель тогда думал: «Сдохнет через неделю».

Вспомнился их первый день. Пустошь, выжженная до черноты, трупы, флаги гильдий, вонь и тишина. Эдвин смотрел на всё это с открытым ртом, и Химель снова подумал: «Сейчас сломается». Но шут не сломался. Он переступил через первый труп и пошёл дальше. А потом был Рубик. Старый воин, который сначала казался им просто рыбаком, а потом - главой «Адских посланников». Химель помнил, как они сидели в убежище, пили самогон и слушали его рассказы. Как он учил Эдвина бить, не думая, и уклоняться, не отступая.

Даорф закрыл глаза, и перед ним встал Эдвин. Не тот, каким он был в Королевских землях, и не тот, каким стал перед их расставанием - холодный, расчётливый, с пустыми глазами. А тот, что смеялся над его шутками в трактире, тот, что впервые взял в руки топор и не уронил, тот, что сказал ему: «Спасибо, что не бросил». Они прошли через многое вместе. Сквозь кровь, огонь, потери, предательства и победы. Химель не хотел признаваться себе в том, что этот парень, этот шут, этот воин - он стал ему дороже, чем он сам себе признавался. Эдвин был не просто другом. Он был тем, кто заставил Химеля посмотреть на мир иначе. Тем, кто доказал, что даже в самой тёмной дыре можно найти свет. Если, конечно, ты готов идти с кем-то плечом к плечу.

Теперь Эдвин там, за порталом. Где-то в этой серой, мёртвой земле. Может, он ещё жив, может, нет. Может, он всё ещё тот бесчувственный убийца, который не узнаёт старого товарища. Но Химель вдруг понял, что ему всё равно. Ему просто нужно увидеть его. Поговорить. Понять, что стало с тем парнем, который когда-то улыбался, несмотря на все ужасы.

Дворф открыл глаза. Перешагнул через ржавую решётку, ступил на мокрый камень.

- Я иду, Эдвин, - сказал он глухо, почти про себя. - Если ты ещё живой, подожди. Я найду тебя.

Портал впустил его в себя, как вода впускает утопающего. Холод, белый свет, тяжесть в груди, которая длится лишь миг. А потом - серое небо и запах пепла. Дом.

Запределье встретило его привычным холодом и сыростью. Химель сделал глубокий вдох, и горький запах пепла ударил в ноздри, будто он никогда и не покидал эти земли. Серое небо стелилось над головой, тяжёлое и бескрайнее, как крышка старого сундука, придавившая мир. Он двинулся в путь. Дни слились в один бесконечный переход. На вторые сутки Химель наткнулся на стаю нежити - четверо костлявых скелетов с ржавыми клинками, они выбрались из-под груды камней при его приближении. Он отбился молотом и чеканом, не сбавляя шага, даже не запыхавшись. На четвёртый день он заметил вдалеке колонну всадников, в чёрных плащах и с алыми драконами на знамёнах. Химель сошёл с дороги, спрятался за холмом и дождался, пока они проедут, не высовывая носа. Он не искал встреч, не хотел тратить силы на тех, с кем не собирался сражаться. К утру пятого дня он добрался до деревни. Она пряталась в низине между двух невысоких скалистых гребней - несколько десятков домов, сложенных из грубого камня, с тростниковыми крышами и редкими огоньками в окнах. Вокруг не было ни частокола, ни сторожевых башен, но в воздухе висела тишина, которая в Запределье редко означала опасность - скорее договорённость. Химель вспомнил рассказы Рубика: в Запределье сохранилось несколько таких мест, где гильдии соблюдали нейтралитет. Земля, где старые враги могли сидеть за одним столом и пить общее пиво, не хватаясь за оружие. Деревня была одним из таких мест.

Он вошёл в селение не таясь. Пара местных - тощие, обветренные люди в серых тряпках - проводили его взглядами, но не окликнули. Химель дошёл до центра, нашёл таверну: низкое, приземистое здание с покосившейся вывеской, на которой почти неразличимо угадывался кубок и пара костей. Толкнул дверь, пригнувшись в проёме - дверной косяк был рассчитан на людей, но не на дворфов. Внутри было темно, прокурено, пахло пивом и жареным мясом. Несколько посетителей сидели в углах, не обращая внимания на вошедшего. Химель подошёл к стойке, бросил на деревянную поверхность пару монет - серебро, которое он успел выменять в Мирфорде.

- Пива. И горячей еды, - сказал он, не здороваясь.

Трактирщик - высокий, лысый мужчина с перебитым носом - кивнул, не задавая вопросов. Дворф взял кружку и тарелку с похлёбкой, отошёл к свободному столу у дальней стены, сел, прислонив чекан к стене на уровне локтя. Ел и пил он молча, наблюдая за залом. Здесь было тихо, почти как в любой таверне в Королевских землях, но с той разницей, что каждый, кто сидел за соседними столами, носил оружие, а у некоторых из-под плащей проглядывали знакомые очертания доспехов с эмблемами разных гильдий. Нейтралитет здесь был не просто традицией, а правилом, за нарушение которого били без предупреждения. Он сделал глоток - пиво оказалось кисловатым, слабым, но согревало. Химель сделал ещё глоток, поставил кружку и только тогда заметил, что кто-то остановился у его стола. Невысокий мужчина, худой, с обветренным лицом и седыми прожилками в волосах. На вид - за сорок, а может, и все пятьдесят, в Запределье возраст определялся не годами, а количеством шрамов. На поясе у незнакомца болтался короткий меч в потёртых ножнах, на плечи была накинута рваная, выцветшая накидка, которую удерживала у самого горла массивная брошь.

- Свободно? - спросил мужчина, указывая на стул напротив Химеля. Голос был хриплым, с надрывом, будто он слишком много кричал в бою или слишком долго молчал.

Химель пожал плечами, не убирая руки с чекана. Незнакомец сел, бросил на стол несколько монет и жестом подозвал трактирщика.

- Ржаной водки. Двойную.

Когда трактирщик принёс мутный стакан, мужчина отпил половину одним глотком, поморщился и только тогда перевёл взгляд на Химеля. Дворф не отводил глаз. Он не спешил начинать разговор, но и не собирался уходить, потому что краем глаза уже успел заметить то, что скрывалось под рваной накидкой. Броня. Старая, потрёпанная, но добротная, с тёмными пятнами, которые могли быть как грязью, так и засохшей кровью. А на груди, там, где брошь удерживала накидку, серебрился знакомый контур.

Осьминог-гидра. Химель замер. Сердце на миг пропустило удар, и он едва сдержал удивление, глядя на эту эмблему, которую он знал лучше собственного лица. «Адские посланники». Его гильдия.

Химель медленно опустил взгляд к своей кружке. Набросил на лицо маску безразличия, но внутри ворохнулось что-то тёплое и тревожное одновременно. Он думал, что гильдия исчезла после того боя, после ранения Рубика. Думал, что она рассыпалась, что её добили Архитектоны или она развалилась изнутри. Но вот перед ним сидел человек, который носил её знак, как нечто живое и настоящее. Незнакомец допил водку, стукнул стаканом о стол и посмотрел на Химеля в упор. Взгляд его был колючим, изучающим - он тоже заметил в этом коротышке нечто большее, чем просто случайного путника. Может, его выдала осанка, может, рука, лежащая на оружии, или стойкая привычка держать спину ровно у стены.

- Давно в Запределье? - спросил он первым, нарушая тишину.

- Неделя, - ответил Химель сухо. - А что?

- Ничего. - Мужчина криво улыбнулся, но улыбка его была холодной и усталой. - Просто у тебя взгляд нездешний. И руки не кузнеца, а бойца. Я таких знаю.

Химель не ответил. Он смотрел на брошь. Она была старой, потёртой, с тёмным, почти чёрным серебром, но осьминог-гидра был виден чётко. Голова, щупальца, переплетённые в тугой узел. И какая-то трещина по краю, будто брошь не раз падала на камни.

- Ты знаешь, что это за знак? - спросил Химель, не удержавшись.

Незнакомец проследил за его взглядом, перевёл глаза на Химеля. И в его взгляде мелькнуло узнавание. Он прищурился, изучая дворфа, его бороду, его шрамы, его манеру сидеть. И медленно, с затаённой осторожностью, спросил в ответ:

- Ты у нас кто?

Химель помолчал. Потом ответил низко, почти не разжимая губ:

- Я был там. В этой гильдии. До того, как ранили Рубика. До того, как всё развалилось.

Незнакомец долго смотрел на него. Потом взял стакан, который трактирщик уже наполнил заново, и поднял его в молчаливом тосте. Химель поднял свою кружку. Они чокнулись тихо, почти неслышно, но в этом движении было больше смысла, чем в любых словах. Мужчина задержался на мгновение, прежде чем окончательно двинуться к выходу. Он поставил стакан на стол, провел пальцем по его краю, будто собираясь с мыслями. Химель смотрел на него, ожидая, что незнакомец уйдет, не сказав больше ни слова. Но тот стоял и молчал.

- Ты не понял, коротышка, - сказал он наконец, голосом, в котором звучала глубокая, застарелая усталость. - Адских посланников больше нет. Гильдия, которую ты знал - её не существует. Совсем.

Он коснулся броши на груди, провел пальцем по контуру осьминога-гидры, словно прощаясь с ней.

- Я ношу это лишь в память о том, что было. О тех людях. О той жизни. Но сейчас всё иначе. То, что осталось - горстка стариков, которые не знают, куда идти. Они цепляются за любую работу, любой контракт, любой кусок хлеба. Они не живут - они выживают. Время не пощадило нас. Время не пощадило никого.

Он замолчал, и в тишине таверны это прозвучало как приговор.

Химель медленно опустил голову. Он сидел, глядя в свою кружку, и пальцы его сжимали глиняные стенки так крепко, что побелели костяшки. Всё внутри него сжалось - холодная, липкая пустота заполнила грудь. Он знал, что ничего не вечно, но услышать это, вот так, от незнакомца, сидящего напротив, было тяжело, как удар в спину.

- А Рубик? - спросил он глухо, почти шёпотом. - Он жив?

Мужчина пожал плечами, но движение вышло нервным, словно ему не хотелось отвечать.

- Не знаю. Он выжил. Но что стало с ним потом - мне неизвестно. Люди говорят разное. Кто-то говорит, что ушёл в никуда. Кто-то - что осел в одном из убежищ на юге. Кто-то - что умер.

Он выдержал паузу, затем добавил:

- Гильдия развалилась. Одни ушли, других убили. Главы не осталось.

Химель молчал. Он чувствовал, как внутри закипает горечь, как смешивается с печалью и отчаянием, сдавливает грудь. Но голос его, когда он заговорил, был ровным и сухим, почти безразличным - словно он задавал вопрос, на который уже знал ответ.

- А ты слышал про Эдвина? Бывшего офицера «Адских посланников». Шута, который стал воином. Молодой, высокий, с чёрным мечом. Он здесь? Он жив?

Мужчина остановился у самой двери, обернулся через плечо. В глазах его мелькнула тень узнавания, но он быстро погасил её.

- Эдвина? - переспросил он, будто пробуя имя на вкус. - Нет. Не знаю такого.

И тут же, словно спохватившись, добавил, отрывисто и коротко:

- Знаю только, что он ведёт сейчас «знамя белого орла». Если это тот, кого ты ищешь - ищи на востоке, за перевалом Хмурого Камня. Я там не был, но слышал, что у него свой отряд.

Мужчина кивнул, не прощаясь, и вышел. Дверь за ним с глухим стуком закрылась. Химель остался один. На столе перед ним стояла недопитая кружка пива, сбоку - пустой стакан незнакомца. Внутри таверны было тихо, только где-то потрескивал очаг да за дальним столом кто-то негромко переговаривался.

«Знамя белого орла». И это пугало его больше, чем слова о гибели гильдии. Эдвин сменил знак. Перестал быть «Адским посланником». Взял чужое знамя и пошёл своей дорогой. Значит, и он отрёкся от прошлого. От них всех. От Рубика. От Химеля.

А может, просто нашёл свой путь. Тот самый, который он искал всё это время. Химель допил пиво. Поднялся, взял мешок и чекан, положил на стол монеты и, не оглядываясь, вышел из таверны. За порогом его встретил холодный ветер и серое небо Запределья. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё ещё болит и ноет, но сквозь боль пробивается что-то новое - холодная, жёсткая решимость.

«Знамя белого орла». Он найдёт Эдвина. Даже если ему придётся пройти через всё Запределье. Даже если тот не захочет его видеть. Он должен увидеть его своими глазами, услышать его голос, понять, кто теперь стоит перед ним. И тогда он решит - останется ли с ним навсегда или навсегда уйдёт в сторону. Но пока он не знал. И это «не знаю» жгло его сильнее, чем все раны, полученные за эти годы. Он купил клячу в местной конюшне - захудалое, костлявое животное с вытертой шерстью и грустными глазами, которое больше походило на ходячий скелет, чем на лошадь. Но другой не было, а идти пешком через восточные земли значило потерять слишком много времени. Химель заплатил, не торгуясь, вскочил в седло и двинулся на восток. Дорога тянулась бесконечно. Дни сменялись серыми сумерками, сумерки - такими же серыми рассветами. Запределье не менялось, только земля под копытами становилась всё более каменистой, а воздух - суше и холоднее. Химель ехал, не останавливаясь, лишь изредка давая кляче передохнуть. Иногда он натыкался на одиноких путников, нищих и бродяг, которые плелись по обочинам, закутанные в лохмотья, с пустыми глазами и сбитыми ногами. Он не разговаривал с ними. Он проезжал мимо, оставляя их в пыли и пепле. Перебивался он случайными встречами. Но и тогда, когда кто-то из этих несчастных пытался приблизиться к нему слишком близко, когда в их взглядах мелькала звериная голодная надежда на лёгкую добычу, Химель не давал пощады. Удар чекана или молота - и ещё один труп оставался лежать на обочине, не успев даже вскрикнуть. Он делал это без гнева, без жалости. Просто потому, что здесь, в Запределье, слабость стоила жизни. И он давно перестал её жалеть - ни чужую, ни свою.

Кляча пала на пятый день. Она просто рухнула на бок среди каменистой пустоши, тяжело вздохнула, закатила глаза и затихла. Химель постоял над ней минуту, потом отстегнул мешок, перекинул через плечо, взял чекан и пошёл дальше пешком. Он шёл ещё дня два, а может, три - счёт времени потерялся. Кости ныли, плечи горели, но он не останавливался. Только когда силы почти иссякли, впереди показалась долина. Широкая, пустая, с редкими кустами жёсткой травы и серой, потрескавшейся землёй. Никаких следов жилья, ни дымков, ни огней. Восточные земли встретили его пустотой.

Химель остановился на краю долины, окинул взглядом горизонт. Пустырь. Одинокий ветер гнал пыль, и она оседала на его плечи, на бороду, на уставшие глаза. Где-то там, за этой пустотой, должно было быть знамя белого орла. Где-то здесь - отряд Эдвина. Но ничего не было. Только серая земля, серая даль и тишина.

Дворф вздохнул грустно, по-стариковски, и начал спускаться вниз. Нашёл место у небольшого валуна, защищённое от ветра, собрал сухой кустарник и развёл костёр. Огонь затрещал, затанцевал, выхватывая из темноты усталое лицо Химеля. Он сел на камень, протянул руки к пламени, прикрыл глаза. Старые кости ныли. Возраст давал о себе знать, но не в этих краях. Это было то, что он принёс с собой из Мирфорда - усталость, которая не проходила даже после горячей еды и крепкого сна. Он сидел, грелся, смотрел в огонь и думал о том, что, может быть, он зря пришёл сюда. Может, Эдвина уже нет. Может, знамя белого орла - это лишь слух, который раздули пьяные путники в тавернах.

Он уже собирался встать, чтобы собрать ещё дров, когда со стороны пустыря донеслись звуки. Крики. Ржание лошадей. Металлический лязг - удары мечей о мечи, о доспехи, о щиты. Громкие, злые, ожесточённые. Где-то там, за гребнем, кипел бой.

Химель замер. Прислушался. Крики не стихали, а становились всё громче, и в них слышалась не просто битва - в них слышалась ярость. Он поднялся, сунул чекан за пояс, взял молот. Пламя костра метнулось в сторону, когда он шагнул в темноту, и Химель двинулся на звук. Быстро, ровно, без колебаний.

Схватка кипела в ложбине между двумя невысокими скалистыми грядами. Два отряда, две гильдии - они рубились насмерть, не щадя ни себя, ни врага. С одной стороны развевалось знамя зелёного цвета с белым львом, который стоял на задних лапах, разинув пасть в беззвучном рыке. Бойцов под ним было человек двадцать - крепких, хорошо вооружённых, с дисциплиной в каждом движении.

С другой стороны - второе знамя. Чёрно-оранжевое, с яркой, почти светящейся белой орлиной головой. И под этим знаменем Химель увидел его. Чёрно-фиолетовый кафтан, изорванный, покрытый заплатами, но всё тот же, что и много лет назад. Знакомый силуэт, который он видел в своих снах, в воспоминаниях, в долгих ночах в Мирфорде.

Эдвин. Он стоял в центре своего отряда, вздымая над головой «Чёрный бивень», и клинок его пылал багровым, кровавым светом, освещая лицо, которое почти не изменилось - только стало жёстче, старше, холоднее. Он отдавал приказы, рубил, уклонялся, но в каждом его движении чувствовалась та самая звериная ловкость.

Дворф не раздумывал ни секунды. Дикий, злобный, гортанный смех вырвался из его груди - смех, который он не слышал от себя уже много лет. В этом смехе было всё: и радость, и ярость, и та самая безумная решимость, которая когда-то толкала их на самые опасные вылазки. Химель рванул вперёд, перехватывая чекан поудобнее, и его низкий, коренастый силуэт ворвался в гущу битвы, как камень, пущенный из пращи. Первый удар пришёлся на бойца в зелёном плаще - тот даже не успел обернуться. Чекан снёс ему голову с плеч, брызнула кровь, тело рухнуло на землю. Второй удар - по касательной, наотмашь, распорол живот следующему врагу. Химель крутанулся на месте, пропуская над головой вражеский меч, и всадил молот в колено третьего. Визг, хруст, крик - и в этой какофонии звуков голос Химеля звучал особенно дико.

- Стоять, твари! - заорал он, перекрывая шум битвы. - Я здесь! Я вернулся!

Он пробивался к центру, к Эдвину, и каждый его шаг оставлял за собой труп. Он не считал, не смотрел - он просто рубил, крушил, ломал, как в тот день, когда они впервые вышли в Запределье вместе. И наконец, сквозь мелькание клинков, сквозь кровь и пот, он увидел, как Эдвин повернул голову. Взгляд шута - холодный, стальной, безжалостный - натолкнулся на него. На мгновение в нём мелькнуло удивление. Потом - узнавание. А потом, словно что-то переключилось в памяти, что-то старое, давно забытое, в уголках губ Эдвина мелькнула тень той самой улыбки, которую Химель помнил по прошлым годам.

- Химель, - сказал Эдвин, коротко выдохнув, и поднял «Чёрный бивень» над головой, разрубив очередного врага от плеча до пояса.

- Эдвин! - заорал дворф в ответ, пробиваясь к нему, и в его голосе было всё: злость, радость, усталость и гордость.

Они снова сошлись, два старых воина, два товарища, которые прошли сквозь ад и вернулись, чтобы снова стоять плечом к плечу. Химель встал у левого бока Эдвина, прикрывая его фланг, и в этом движении было что-то знакомое, почти родное, как будто они никогда и не расставались.

- Долго же ты, старый пёс, - сказал Эдвин, не оборачиваясь, но в его голосе слышалось что-то тёплое, почти человеческое.

- Добирался, - ответил Химель, отбивая удар. - И не смей называть меня псом.

Они переглянулись, и даже в этом безумном бою, среди крови и стали, в их глазах сверкнуло что-то, что нельзя было описать словами. Встреча, которую они не планировали, но которая случилась вопреки всему.

24

Битва стихла так же внезапно, как и началась. Последний воин в зелёном плаще рухнул на колени, выронил меч и замер, глядя перед собой пустыми глазами. Вокруг лежали тела, дымилась земля, и редкие стоны раненых тонули в шуме ветра. Отряд Эдвина принялся добивать врагов и собирать трофеи, но сам он лишь опустил «Чёрный бивень», вытер лезвие о плащ убитого и повернулся к Химелю.

- Тяжеловато, - признался Эдвин, кивнув на поле боя. - Но зато весело. Ты как, не устал?

Химель, тяжело дыша, привалился к валуну, снял чекан и воткнул его в землю. Потом скинул мешок с плеч, вытащил флягу и сделал долгий глоток. Спросил, переводя дыхание и глядя на старого друга:

- Рассказывай. Как ты здесь поживаешь? Что случилось за эти годы?

Эдвин прислонился к скале, сложил руки на груди. Его взгляд стал рассеянным, ушёл куда-то вдаль.

- После того как мы разошлись, я долго путешествовал по Запределью. Заходил в разные гильдии, и даже к Архитектонам на разведку. Учился у всех, кого мог. Везде брал понемногу: тактику, магию, обращение с разным оружием. Это было нелегко. Многие гильдии не хотели принимать чужака.

Он замолчал, оглянулся на свой отряд.

- Но я выжил. И набрался достаточно, чтобы начать своё дело.

- И создал свою гильдию? - перебил его Химель, приподнимая бровь. - Я слышал, ты ведёшь знамя белого орла. А теперь вижу, что у тебя ещё и отряд есть.

Эдвин усмехнулся - сухо, без прежней тёплоты.

- Моя гильдия? Нет, Химель. Это не мои люди. Это наёмники, которых я привёл через великий портал Сэндспайера. Пустынный город на юге Королевских земель. Там полно тех, кому нужны деньги и приключения. Им не важно, где воевать - лишь бы платили.

Он махнул рукой в сторону своих бойцов, которые уже собирали трофеи и перевязывали раненых.

- Так мы и путешествуем. Из Королевских земель в Запределье, из Запределья обратно в Королевские. Берём контракты, выполняем, получаем плату. Я давно перестал быть частью одной гильдии. Я стал тем, кто сам выбирает, с кем и против кого идти.

Химель смотрел на него. Слушал. И чем больше он слушал, тем яснее ему становилось, что перед ним стоит не тот Эдвин, который когда-то смотрел на него со страхом и надеждой. Сейчас он говорил, как командир - холодно, ровно, расчётливо, без лишних эмоций.

- А Рубик? - тихо спросил Химель. - Ты знаешь, что с ним?

Эдвин помолчал. В его глазах мелькнула тень старой боли, но он быстро её погасил.

- Я слышал, что он жив. Где-то на юге. Но я его не искал, Химель. И не собираюсь.

Он повернулся к своему отряду и громко, властно крикнул:

- Заканчиваем! Через час выступаем!

Химель поднялся, вытер пыль с одежды. Подошёл ближе, встал так, чтобы смотреть Эдвину в глаза.

- Я с тобой, - сказал он коротко. - На сколько хватит сил. Если не прогонишь.

Эдвин взглянул на него, и на миг его лицо смягчилось.

- Не прогоню, старый друг. Ты нужен мне здесь.

Они вышли из портала под вечер. Серое небо Запределья сменилось тёплым, закатным светом Королевских земель, и Химель на мгновение прикрыл глаза, ощущая непривычное тепло на лице. Воздух здесь был другим - пахло хвоей, сухой травой и дальними кострами. Наёмники, толпой вывалившись следом, сразу же разбрелись кто куда: одни направились к рыночной площади, где звенели монеты и торговцы зазывали покупателей, другие потянулись к ближайшим кабакам, предвкушая горячую еду и дешёвое вино. Эдвин и Химель остались стоять у портала, глядя на оживлённый город.

- Пойдём, - сказал Эдвин, кивая в сторону одной из узких улочек, ведущей в центр Стоунпика. - Знаю одно место. Там кормят по-человечески.

Химель не стал спорить. Он вообще молчал всю дорогу, лишь изредка поглядывая на Эдвина, словно пытаясь уловить в нём те черты, которые помнил по прошлым годам. Но Эдвин был другим. Спокойным, уверенным, с лёгкой усмешкой на губах, которая появлялась всякий раз, когда он ловил на себе взгляд старого друга.

Таверна оказалась небольшой, но уютной - тёмное дерево, мягкий свет масляных ламп, запах жареного мяса и свежего хлеба. Эдвин заказал отдельный кабинет на втором этаже с видом на площадь. Химель опустился на широкую скамью, положив чекан у ног, и осмотрелся. Всё здесь было по-другому - не как в Запределье, где даже стены пахли страхом и сталью. Здесь чувствовалась жизнь. Эдвин сделал заказ без меню - видимо, знал хозяина или просто привык полагаться на свой вкус. Через несколько минут перед ними появились тарелки с жареным мясом, овощами, свежим хлебом и кувшин с тёмным, густым пивом.

- Ешь, - сказал Эдвин, пододвигая к Химелю тарелку. - Не стесняйся. Я теперь могу себе это позволить.

Химель хмыкнул, взял хлеб и кусок мяса. Есть он начал молча - с той основательной неторопливостью, которая свойственна его народу. Эдвин тоже ел, но то и дело поглядывал на друга, словно собираясь с силами для разговора. Когда большая часть еды была съедена, он откинулся на спинку стула, взял кружку и посмотрел на Химеля.

- Теперь ты, - сказал он. - Расскажи, что ты делал, когда мы разошлись. Где был? Чем занимался? Я знаю, что ты нашёл обратный портал и ушёл, но что дальше?

Химель оторвался от еды, вытер губы тыльной стороной ладони. Помолчал. Вопрос застал его врасплох - не потому что он не хотел отвечать, а потому что многое из того, что произошло, всё ещё было сырым, незажившим.

- Сначала я пришёл в себя, - сказал он, отводя взгляд. - Долго искал покоя. Скитался по этим землям. Остановился в Мирфорде, в городе на болотах. Работал в кузнице у старого товарища, Грора. Ковал подковы, лемехи, дверные петли. Пытался забыть Запределье.

Он замолчал, сделал глоток пива.

- Не вышло. Сны, воспоминания… Это не отпускает, Эдвин. Ты знаешь. Я пытался, но с каждым днём понимал, что не могу жить обычной жизнью. Я убил троих которые напали на меня. И понял, что назад дороги нет. Что я уже не тот, кто может просто сидеть в кузнице.

Эдвин молчал, слушая. В его глазах не было осуждения, только понимание.

- Тогда я решил вернуться, - продолжил Химель. - Найти тебя. Потому что ты, Эдвин, был единственным, кто понимал, что я пережил. Я скитался по Запределью, искал тебя, спрашивал о тебе. Слышал про твой отряд и про знамя белого орла. Но не знал, жив ли ты.

Он откинулся на спинку скамьи, устало вздохнул.

- А вчера я увидел тебя в бою. И понял, что не ошибся. Ты всё тот же, хотя и изменился.

Эдвин поднял кружку, глядя на Химеля поверх ободка.

- Ты ведь вернулся ко мне, да? - спросил он, и в его голосе не было вопроса - скорее утверждение.

- Да, - просто сказал Химель.

Старая дружба, проверенная годами и боями, снова дала о себе знать. Они ещё немного посидели молча, наслаждаясь тишиной и сытостью. Химель допил пиво, отодвинул пустую кружку и, вытерев рот, наконец задал вопрос, который крутился у него в голове с того самого момента, как он увидел в бою чёрно-оранжевое знамя.

- Слушай, Эдвин, - начал он, глядя на старого друга в упор. - Ты говорил, что сам выбрал свой путь. Что теперь у тебя есть наёмники и контракты. Но я так и не понял: почему именно это знамя? Почему белый орёл? И есть ли у всего этого хоть какое-то название?

Эдвин задумался, откинулся на спинку скамьи, и взгляд его ушёл куда-то далеко, за пределы таверны. Он молчал так долго, что Химель уже начал думать, не перегнул ли с вопросами, но наконец Эдвин заговорил.

- Когда я был ещё шутом, я знал одну пьесу, - сказал он, чуть криво усмехнувшись собственным воспоминаниям. — Древняя, времён девятьсот десятых – двадцатых годов. Я играл в ней пару раз. Обычно ставили на ярмарках, когда хотели показать что-то возвышенное, а не просто клоунаду.

Он помолчал, глядя в кружку.

- Пьеса называлась «Восхождение в Аркадию». Там говорилось о месте, где каждый человек мог обрести себя, найти свой истинный путь. Где даже самый потерянный обретал смысл. Врата Аркадии открывались не каждому, только тем, кто был готов пройти через испытания и не сломаться. Когда я играл ту роль, я не понимал до конца, о чём она. Слишком молод был, слишком глуп. Но когда я оказался здесь, в Запределье, когда прошёл через всё это - огонь, кровь, потерю и победу, - я понял, что это место и есть Аркадия.

Химель смотрел на него с лёгким недоумением, но молчал, не перебивая.

- Моя гильдия - не просто отряд наёмников, — продолжил Эдвин. - Это место для тех, кто ищет своё восхождение. Для тех, кто готов смотреть страху в глаза. Те, кто со мной, - не просто солдаты. Они - мои паломники. И я даю им шанс. Поэтому я назвал гильдию «Небеса Аркадии».

Он замолчал, опустил взгляд на стол, затем снова поднял глаза на Химеля.

- Знамя белого орла - это символ чистоты и ясности. Орёл видит всё сверху, он не боится высоты. Он не прячется. Так и моя гильдия: мы смотрим вперёд, не оглядываясь назад, и идём туда, куда другие боятся ступить.

Химель переваривал услышанное. Он ожидал услышать что-то прагматичное - о деньгах, контрактах, выгодных союзах. Но вместо этого перед ним сидел его старый друг и говорил о чём-то почти поэтичном, возвышенном, таком, что никак не вязалось с тем, как они встретились на поле боя.

- «Небеса Аркадии», - медленно повторил Химель, пробуя слова на вкус. - Красиво. Имя, под которым можно идти в бой. Но я хочу понять. Если у тебя есть гильдия, есть имя, есть знамя - почему у тебя нет своих людей? Почему ты водишь каких-то наёмников, которые приходят и уходят, как только звенит монета?

Эдвин усмехнулся. Усмешка вышла сухой, с ноткой горечи, которую он не пытался скрыть.

- Потому что никто не хочет идти за идеалами, Химель. Все хотят денег, славы, безопасности. Им не нужна Аркадия - им нужен тёплый угол и полная кружка. Когда я говорю людям: «Иди за мной, я дам тебе смысл», они смотрят на меня как на безумца. А когда я говорю: «Вот мешок золота» - они готовы идти хоть в самое пекло.

Он развёл руками, словно показывая всю бесполезность попыток.

- Рекрутинг - это не просто взять кого-то с улицы. Это время. Это доверие. Это люди, в которых ты уверен. А я сейчас попросту не могу этим заниматься - слишком много контрактов, слишком мало времени. И слишком мало тех, кто готов поверить в «Небеса Аркадии». Поэтому я беру наёмников. Быстро, надёжно, дёшево. Они делают работу и уходят.

Химель нахмурился. Брови его сдвинулись, и он сидел так, будто пережёвывал неподъёмный кусок. Эдвин уже хотел спросить, что с ним, но дворф вдруг поднялся, тяжело опёрся руками о стол и посмотрел на друга в упор.

- С сегодняшнего дня, - сказал он, и голос его был глух и твёрд, как сталь, - я становлюсь первым человеком, который вступит в ряды «Небес Аркадии».

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

- Я буду твоим первым человеком, Эдвин. Твоим. Не наёмником за монеты, не временным попутчиком. Я вступаю в твою гильдию. Потому что я верю в это. Верю в тебя. Даже если ты сам уже перестал верить.

Эдвин замер. В глазах его мелькнуло что-то - удивление, смешанное с теплотой. Он смотрел на Химеля несколько секунд, потом медленно поднялся, обошёл стол и протянул руку.

- Тогда добро пожаловать в «Небеса Аркадии», Химель. Первый член гильдии. Человек, который никогда не просил платы, но всегда отдавал всё.

Химель сжал его ладонь крепко, как старый воин жмёт руку старому другу. В этом рукопожатии было больше, чем в любом контракте. Больше, чем в любых словах.

- Мы построим это, - сказал Химель. - Вместе.

Химель отпил ещё пива, поставил кружку и задумчиво погладил бороду. В голове его уже зрела мысль - простая, дерзкая, но оттого не менее правильная. Если они хотят построить гильдию, которая будет чем-то большим, чем просто отряд наёмников, нужно начинать с самого начала. Не с наёмников из Королевских земель, которые приходят за монетой и уходят при первой опасности. Нужны те, кто готов идти до конца. Те, у кого нет другого выбора. Те, кто потерял всё, но готов обрести смысл.

- Слушай, Эдвин, - сказал он, наклоняясь вперёд. - Давай так сделаем: завтра с утра наберём провизии, возьмём всё необходимое и двинемся обратно в Запределье. Останемся там надолго. Не на неделю, не на месяц. На столько, сколько понадобится.

Эдвин поднял бровь, но не перебивал.

- Я предлагаю искать там новых людей, - продолжил Химель. - Прямо в Запределье. Среди тех, кто уже там живёт. Среди отчаянных, отвергнутых, тех, кого выкинули из гильдий, или тех, кто сам ушёл. Там полно таких. Те, кто уже привык к холоду и смерти. Им не нужно объяснять, что такое риск. Они уже прошли через огонь. Им нужна только цель. Мы можем дать им эту цель.

Эдвин молчал, обдумывая слова друга. Химель видел, как в его глазах мелькает сомнение, потом интерес, потом что-то тёплое, почти благодарное.

- Ты серьёзно? - спросил Эдвин. - Мы будем искать людей в Запределье? Среди тех, кто живёт там годами? Ты представляешь, сколько среди них предателей, безумцев, отбросов?

- Представляю, - спокойно ответил Химель. - Но я также знаю, что среди них есть и такие, кому просто некуда идти. Они ждут, кто даст им шанс. Мы можем стать этим шансом.

Эдвин усмехнулся, но взгляд его смягчился. Он смотрел на Химеля с чем-то, похожим на уважение, смешанное с давней, почти забытой теплотой.

- Ты всегда умел находить в людях то, чего я не видел, - сказал он тихо. - Ладно. Будь по-твоему. Завтра на рассвете - Запределье. Наберём провизии, возьмём всё, что может пригодиться, и уйдём надолго. Будем искать. Начнём с малого, но будем строить.

Он поднял кружку.

- За «Небеса Аркадии». И за первый шаг.

Химель поднял свою, чокнулся.

- За первый шаг. И за то, чтобы их было много.

Они выпили, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых длинных речах. Эдвин откинулся на спинку стула, посмотрел в окно, где уже опускались вечерние сумерки, и добавил:

- Отдохни сегодня как следует. Завтра будет трудный день. Мы уходим на рассвете и возвращаемся, когда будем готовы. Или когда найдём тех, кто готов идти с нами.

Химель кивнул, поднялся, взял свой чекан и мешок. Некоторое время стоял, глядя на Эдвина, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. Просто кивнул напоследок и направился к выходу из кабинета, оставляя старого друга наедине с его мыслями. За дверью он остановился и тихо сказал:

- И мы найдём, Эдвин. Мы обязательно найдём.

Он вышел, и шаги его стихли в коридоре. Эдвин остался один, глядя на догорающую свечу на столе. В голове крутились слова Химеля: «отчаянные, отвергнутые, те, кому некуда идти». Может быть, он прав. Может быть, именно там, в самом сердце Запределья, среди пепла и холода, и кроется то, что нужно «Небесам Аркадии». Те, кто готов идти не за деньгами, а за смыслом. Впервые за долгое время Эдвин почувствовал что-то похожее на надежду.

25

К утру они завершили все приготовления. Эдвин расплатился с хозяином таверны, оставил щедрые чаевые и вышел на улицу, где Химель уже ждал его с двумя оседланными лошадьми. В седельных сумках лежали припасы на несколько недель: сушёное мясо, хлеб, сыр, фляги с водой и пивом, пара запасных клинков и свёрток карт. Они выехали из Стоунпика, когда первые лучи солнца позолотили шпили башен. Город медленно просыпался, но портал уже гудел, готовый принять новых путников. Эдвин и Химель миновали ворота, проехали через пустынную утреннюю площадь и вскоре оказались перед знакомой аркой, за которой мерцала белесая дымка Запределья.

Лошади неохотно ступили в портал. Холод, свет, тяжесть в груди - и вот они уже стоят на серой, выжженной земле. Ветер ударил в лицо, привычный запах пепла и гнили снова заполнил лёгкие. Химель втянул воздух, поморщился, но ничего не сказал.

Они ехали молча, держа курс на северо-восток, где, по словам Эдвина, можно было найти первые поселения, не принадлежащие ни одной из крупных гильдий. Дорога была пустой, только редкие кости и обломки оружия напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь и смерть.

Эдвин ехал впереди, погружённый в свои мысли. Когда впереди показался небольшой холм, он придержал лошадь и повернулся к Химелю.

- Скажи, Химель, - спросил он, глядя на друга в упор. - Я много лет путешествую по Запределью и по Королевским землям, но почти не встречаю твоих сородичей. Где дворфы? Почему их так мало?

Химель нахмурился. Вопрос задел его за живое, и он несколько мгновений молчал, глядя на горизонт. Потом голос его зазвучал глухо, с той особенной горечью, которую Эдвин слышал у него только в самые тяжёлые моменты.

- Дворфов почти не осталось, Эдвин, - сказал он медленно, будто вытаскивая слова из глубины старой раны. - Многие погибли в войне. Помнишь? Я тебе рассказывал о Гариде, Вечной Империи, Эльморе. Те, кто выжил, разбрелись по миру, прячутся по маленьким поселениях. Или живут в горах, подальше от людей.

Химель сжал челюсти.

- Мы сражались. Долго и отчаянно. Но у империи было больше людей, больше ресурсов. Эльфы ушли в свои леса и больше не показывались, а дворфы остались одни. И в какой-то момент мы поняли, что не можем победить. Мы разбежались. Часть ушла в горы, часть в подземелья, где прячутся до сих пор. А те, кто остался, были либо убиты, либо взяты в рабство.

Он замолчал и долго смотрел вперёд.

- Я никогда не знал своих родителей, Эдвин. Я вырос у чужих людей, в шахтах, где нас держали как скот. А потом я сбежал. И с тех пор живу один. Только иногда встречаю своих сородичей - их всё меньше и меньше.

Эдвин слушал молча, и его лицо, обычно непроницаемое, стало серьёзным. Когда Химель закончил, он заговорил негромко:

- Я не знал. Я знал, что народы разделены, но не думал, что это так… систематично.

- Теперь знаешь, - ответил Химель. - Поэтому я и хочу создать что-то новое. «Небеса Аркадии» могут стать тем местом, где расы снова смогут быть вместе. Не ради выгоды, а ради общей цели.

Эдвин кивнул. В его взгляде промелькнула тень уважения, смешанная с тихой решимостью.

- Тогда мы сделаем это.

Они тронули лошадей и двинулись дальше. Ветер гнал пепел по пустоши, и в этом пейзаже, сером и безжизненном, всё больше проступали очертания того, что могло бы стать началом нового пути. Химель ехал молча, чувствуя, как внутри него медленно разворачивается что-то тяжёлое и давно забытое. Не боль. Не горечь. А что-то похожее на надежду.

Несколько дней они ехали по пустошам, и удача не спешила улыбаться им. Путь был долгим и однообразным: серая земля сменялась такой же серой, лишь изредка попадались обугленные остовы деревьев или груды камней, служившие когда-то стенами убежищ. Иногда они натыкались на нежить - те же костлявые, шаркающие твари с пустыми глазницами. Химель и Эдвин рубили их молча, без лишних слов, оставляя за спиной горстки истлевших костей, которые ветер разносил по степи.

Дважды им приходилось сталкиваться с Древними - созданиями, которые напоминали людей, но были выше, как те, которых они убили в гнезде, когда ещё были в рядах «Адских посланников». Оба раза Эдвин и Химель прорывались быстро, оставляя позади глухие, гулкие звуки рухнувших тел.

Были и встречи с отрядами других гильдий. На пятый день - или на шестой, счёт времени снова потерялся - они заметили колонну всадников с жёлто-чёрными знамёнами. Это были «Стальные псы», старые знакомцы. Рубик когда-то заключил с ними союз, но сейчас те шли по своим делам, и встреча не сулила ничего хорошего. Эдвин и Химель свернули с дороги, залегли в неглубокой ложбине, дождались, пока колонна проедет, и продолжили путь. По лицам Химеля и Эдвина пробегала тень разочарования - здесь, в этом мире, даже бывшие союзники могли стать врагами.

Но на исходе седьмого дня дорога изменилась. Пустошь сменилась редкой, но уже живой зеленью: чахлые кусты, серая трава, а затем и настоящие деревья - корявые, невысокие, но с листьями, которые не были пепельно-серыми. Воздух стал влажнее, а запах гари уступил место запаху мокрой земли и прелой листвы. Когда они пересекли последний гребень, перед ними раскинулся лес. Он был обширным, тёмным, но живым. Высокие сосны и дубы, густой подлесок, мох на камнях, а где-то в глубине слышалось журчание воды. Химель придержал лошадь, огляделся. Лес казался нетронутым, будто война гильдий и твари Запределья никогда не касались его. Здесь было тихо, но не той гнетущей тишиной пустошей, а спокойной, почти мирной - как в Королевских землях, где природа ещё не умерла.

- Смотри-ка, - сказал он негромко. - А здесь, похоже, не ступала нога человека. Или ступала, но давно.

Эдвин тоже остановился. Он смотрел на лес долго, с каким-то странным, почти ностальгическим выражением лица. Потом кивнул.

- Предлагаю остановиться здесь. Передохнуть. У нас есть припасы, есть вода. Заодно разведку можно провести - не факт, что лес настолько безопасен, как кажется.

Химель спрыгнул с лошади, стянул уздечку и позволил животному пастись на редкой, но свежей траве. Сам сел у дерева, прислонившись спиной к коре, и вытянул ноги. Снял чекан, положил рядом, чтобы всегда был под рукой. Несмотря на усталость, его глаза продолжали осматривать опушку, выхватывая тени и шорохи.

Эдвин сделал то же самое - привязал лошадь, достал флягу, напился. Присел рядом с Химелем на корточки, глядя в глубь леса.

- Ты знаешь, - сказал он, - я почти забыл, как выглядят живые деревья. В Запределье они все или сухие, или чёрные. А здесь… Странное место.

Химель кивнул. Он не смотрел на Эдвина, но в голосе его чувствовалась усталая, но тёплая ирония.

- Может, это знак? Что даже в Запределье остались уголки, где ещё можно дышать по-человечески.

Эдвин хмыкнул, но ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на лес, слушая шум ветра в кронах. Впервые за долгое время внутри него появилось чувство, похожее на покой.

Спокойствие леса было обманчивым. Оно окутывало, как тёплое одеяло, и Химель, не заметив того, начал клевать носом. Он сначала просто прикрыл глаза, а затем его дыхание стало ровным и глубоким - старый дворф провалился в сон. Эдвин видел, как его плечи опустились, а рука, лежащая на чекане, ослабла. Он усмехнулся - усталость взяла своё даже такого крепкого воина, каким был Химель. Но сам он не мог позволить себе заснуть. Что-то в этом лесу было неправильным, и артист чувствовал это.

Он поднялся, бесшумно ступая по мшистой земле, и отошёл в сторону от лагеря. Шум ветра в кронах и шелест листьев успокаивали, но не до конца, не снимали внутреннего напряжения. Эдвин сделал несколько шагов по мягкой лесной подстилке, вдыхая запах влажной земли и разлагающейся листвы. Это место было почти живым - в отличие от всего, что он видел в Запределье. Здесь не было пепла. Не было запаха гари. Только чистая, сырая природа. Это казалось неправильным. Нереальным. Он прошёл ещё немного, когда в шуме ветра вдруг начал проступать чужой звук. Сначала он принял его за пение птицы или журчание ручья, но звук не укладывался в привычные рамки. Тихий, спокойный, он плыл сквозь стволы, скользил по коре и листьям, словно бы проникая в сам разум. Голос не принадлежал человеку - в нём не было слов, только мелодия, тягучая и древняя, как старый камень.

Эдвин замер, прислушиваясь. Внутри что-то дрогнуло - не страх, но настороженность. Он не мог понять, откуда доносится этот звук, но он вёл его сквозь чащу, манил и отталкивал одновременно. Глава гильдии поспешил вернуться к лагерю, бесшумно, но быстро ступая по мху, и, добравшись до места стоянки, опустился на колено рядом с Химелем, тряхнул его за плечо.

- Просыпайся! - сказал он шёпотом, но настойчиво. - Химель, поднимайся. Здесь кто-то есть. Я слышал голос.

Дворф дёрнулся, открыл глаза. Взгляд его сразу стал осмысленным - он как будто и не спал, а просто ждал, когда его позовут.

- Голос? - переспросил он, поднимаясь и хватая чекан. - Человеческий?

- Нет. Не похож. Там, глубже в лесу. Я не могу понять, что это, но это не ветер и не зверь.

Химель нахмурился, но встал, отряхнул одежду и взял оружие.

- Веди.

Эдвин повернулся и бесшумно двинулся в лес, стараясь не шуметь, хотя голос, казалось, был повсюду. Он вёл их сквозь чащу, через коряги и мшистые валуны, пока наконец между деревьями не показался странный свет. Мягкий, зеленоватый, он не походил ни на солнце, ни на магию, которую Эдвин видел раньше. Он струился из-за старого дуба, ствол которого был вдвое толще, чем мог обхватить человек.

- Там, - сказал Эдвин, замедляя шаг. - Свет идёт оттуда. И голос тоже.

Оба, не сговариваясь, взяли оружие наизготовку. Медленно, осторожно, они двинулись к дубу, готовые ко всему - и к бою, и к встрече с тем, чего не могли понять. Они обошли дуб, ступая по мшистым камням, и остановились на краю небольшой поляны, в центре которой мерцал источник. Вода в нём была кристально чистой, почти светящейся, и в её глубине угадывались переливы зелёного и голубого. Вода струилась тихо, почти неслышно, и пар поднимался над поверхностью - источник был тёплым, как будто питаемый из недр самой земли.

В воде кто-то был. Сначала Эдвин увидел лишь длинные, белые как лунный свет волосы, которые струились по поверхности, расходясь веером. Потом - плечи, стройные, с плавными линиями, мокрую кожу, которая блестела в зелёном свете. Девушка стояла к ним полубоком, и её движения были медленными, текучими, как вода, в которой она находилась. Она выпрямилась, и Эдвин увидел длинные заострённые уши, увенчанные тонкими веточками, переплетёнными в подобие венка.

Она не заметила их сразу. Или сделала вид, что не заметила. Просто подняла руки, провела по волосам, и с них сорвались капли, падая в воду с лёгким звоном.

Эдвин на мгновение отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Ему стало неловко, почти стыдно - не потому, что она была обнажена, а потому, что этот момент казался слишком личным, чужим. Но любопытство и настороженность взяли верх. Он снова посмотрел на неё, и в этот раз она повернулась к нему боком -достаточно, чтобы он увидел её лицо.

У неё были яркие жёлтые зрачки, которые даже в сумеречном свете леса казались светящимися, словно два маленьких солнца. Линия скул была резкой, почти хищной, но в то же время невероятно изящной. Её кожа была бледной, как снег, с лёгким серебристым отливом, а на руках и плечах угадывались тонкие рисунки - не татуировки, а скорее узоры, рождённые самой кожей, похожие на ветви деревьев или корни, переплетённые в замысловатый узор.

Химель тоже пригляделся, и, выдохнув, коротко кивнул. Сомнений не осталось.

- Эльф, - прошептал он так тихо, что услышал бы только стоящий рядом Эдвин. - Не видел их уже лет… много лет.

Эдвин чувствовал, как внутри нарастает смесь удивления и настороженности. Это была не просто неожиданная встреча. Это была встреча с тем, что, казалось, исчезло из мира. Эльфы. Некогда великая раса, которая ушла в тень после войны. И вот теперь она стояла перед ним - живая, реальная, в этом странном, тёплом лесу, словно пришедшая из древних легенд, которые он когда-то слышал в детстве. Эльфийка вышла из воды медленно, с той плавной грацией, которой невозможно научиться - она была врождённой, как дыхание или биение сердца. Вода стекала по её бледной коже, оставляя на ней серебристые дорожки, и в свете источника её фигура казалась вырезанной из лунного света. Длинные белые волосы падали почти до пояса, закрывая плечи, и на мгновение всё вокруг замерло - ветер, листья, даже журчание воды, будто природа сама затаила дыхание.

Химель, опомнившись, дёрнул Эдвина за кафтан, пытаясь закрыть ему глаза свободной ладонью.

- Ты чего, а! Отвернись! - прошипел он, но в голосе его не было злости, только растерянность и что-то похожее на старомодную, почти комичную строгость.

Эдвин вырвался из его хватки легко, почти небрежно, и тихо усмехнулся. В этой усмешке звучало что-то новое, почти дерзкое, что Химель не слышал в нём уже много лет. Глава не отвёл взгляда, но в глазах его не было ни похоти, ни смущения - только спокойное, холодное любопытство, которое он научился носить с собой вместе с мечом.

Эльфийка, не обращая внимания на их присутствие - или делая вид, что не замечает, - изящно взмахнула кистью руки. В её пальцах вспыхнуло лёгкое золотистое свечение, и оно, как живое, скользнуло по её телу, обвило плечи, грудь, бёдра. В мгновение ока на ней оказался наряд: воздушное платье из листвы и лозы, которое колыхалось, словно живое, и переливалось оттенками зелёного и золотого. Она чуть наклонила голову, поправляя венок из веточек на своих длинных ушах, и платье замерцало в ответ. Затем она грациозно опустилась на траву у дерева, обхватила колени руками и, глядя куда-то вглубь леса, продолжила тихо напевать. Мелодия была древней, тягучей, в ней слышались отголоски времён, когда магия ещё была частью природы, а не оружием. Химель и Эдвин переглянулись. Дворф смотрел вопросительно, но в его взгляде читалось: «Ну, и что дальше?». Эдвин на мгновение задержался, собираясь с мыслями, а затем решительно шагнул вперёд, выходя на поляну.

Он не прятал оружия - «Чёрный бивень» висел на поясе, топоры лежали на бёдрах, - но и не вытаскивал его. Он просто шёл, ступая по мягкому мху, пока не остановился в нескольких шагах от неё. Эльфийка не подняла головы, но её пение стихло. Она замерла, ожидая. Эдвин остановился в трёх шагах от неё, медленно опуская руки. Жест был открытым, без угрозы - он показывал, что не собирается хвататься за оружие, хотя пальцы так и чесались коснуться рукояти «Чёрного бивня». Эльфийка смотрела на него внимательно, чуть склонив голову набок, её жёлтые глаза изучали его лицо, руки, движения. В них не было страха - только спокойное любопытство, какое бывает у тех, кто знает, что в случае опасности сможет исчезнуть быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

- Я не опасен, - сказал Эдвин негромко. - Мы просто путники.

Она молчала, но в её взгляде промелькнула искра интереса. Эдвин решил продолжить:

- Как тебя зовут?

Эльфийка задумалась на мгновение, словно вспоминая, как звучат слова на языке людей. Она склонила голову ещё ниже, коснулась пальцами венка из листвы на своих волосах и наконец заговорила. Её голос был мягким, как шёпот ветра в листве, и в нём слышалась древняя мелодия, которая, казалось, вибрировала в самом воздухе.

- Галатиэль, - произнесла она, чуть растягивая слоги, будто пробуя их на вкус. - Меня зовут Галатиэль.

Эдвин кивнул, запоминая имя. Он уже хотел спросить что-то ещё, как из-за дерева показался Химель. Дворф ступал тяжело, с той особенной основательностью, которая была свойственна его народу, и в его руке всё ещё был зажат чекан, хотя лезвие было опущено вниз в знак того, что он не собирается нападать. Эльфийка перевела на него взгляд, и в её глазах мелькнуло удивление - живое, почти человеческое. Она замерла, рассматривая его, и её губы чуть приоткрылись. Когда она заговорила, голос её слегка дрогнул, как у человека, который увидел знакомое лицо среди незнакомцев.

- Химель Огненная Борода? - произнесла она, слегка запинаясь, как будто проверяя, правильно ли звучат слова. - Не думала, что ты ещё жив.

Дворф застыл. Он смотрел на неё долго, напряжённо, и в его глазах мелькнуло нечто, чего Эдвин не видел уже много лет – растерянность.

- С какого перепугу ты меня знаешь? - спросил Химель, и голос его прозвучал глухо, почти грубо, но в нём слышалось любопытство.

Галатиэль задержала взгляд на Химеле, и в её жёлтых глазах промелькнула тень воспоминаний, которые не принадлежали ей - или принадлежали, но через кровь и древнюю связь. Она сложила руки перед собой, и на её губах заиграла лёгкая, почти загадочная улыбка.

- Я помню тебя, Огненная Борода, - повторила она, и её голос стал глубже, словно в нём звучали эпохи. - Не сама помню, но память моих предков хранит твой образ. Ты был в нашей обители. Сидел у костра с моим дедом, когда снег заваливал вход в пещеры. Ты сражался в битве у Кровавого Ущелья - там, где дворфы и эльфы стояли плечом к плечу против орды Гарида. Ты носил тогда бороду, заплетённую в три косы с медными кольцами. Ты был моложе, но в твоих глазах уже горел тот же огонь, что и сейчас.

Она замолчала, словно давая ему время осознать сказанное. Химель стоял, тяжело дыша, и его рука, лежащая на чекане, чуть заметно дрогнула. Он качнул головой, будто отмахиваясь от воспоминаний, которые ему не хотелось ворошить.

- Сраные истории, - сказал он глухо, почти раздражённо. - Не стоит вспоминать.

Но его голос дрогнул, и даже Эдвин заметил, как что-то тёплое и болезненное промелькнуло в глазах дворфа. Эдвин шагнул вперёд, встал рядом с Химелем, положил ладонь на его плечо - коротко, почти незаметно, но так, чтобы тот почувствовал. Сделал шаг вперёд, к Галатиэль, и, остановившись в паре шагов от неё, склонил голову. Жест был уважительным, но в нём читалась уверенность человека, который знает, что он не просто просит, но и может дать.

- Меня зовут Эдвин, - сказал он, и его голос был ровным, без того холодного металла, который обычно звучал в нём в бою. - Я бывший офицер гильдии «Адские посланники». Теперь я иду своим путём. Я создал гильдию «Небеса Аркадии».

Он выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе, и продолжил:

- Мы ищем людей. Тех, кто готов идти не за деньгами, а за смыслом. Мы хотим построить убежище, где каждый сможет начать заново. Где не будет места ни жажде наживы, ни алчности. Мы ищем тех, кто потерял дом, но готов найти его снова. Тех, кто отвергнут или устал от войн. И я не буду скрывать - я ищу именно таких.

Он взглянул на неё прямо, без страха, но без вызова.

- Ты знаешь, что такое Аркадия? - спросил он тихо.

Галатиэль встретила его взгляд. Её жёлтые глаза на мгновение вспыхнули теплом, и она медленно кивнула.

- Я знаю, кто такие путники, что ищут восхождение, - сказала она. - Я знаю, что ты не ищешь лёгких путей. Иначе ты не пришёл бы в этот лес.

Эдвин улыбнулся - той редкой улыбкой, которую Химель видел лишь пару раз за все годы их знакомства.

- Тогда может быть, ты знаешь, где нам искать таких людей? - спросил он.

Галатиэль поднялась с травы, стряхнула сухие листья с своего платья, подошла к Эдвину почти вплотную. Он не отступил - их разделяло лишь несколько дюймов. Она подняла голову и заглянула ему в глаза, словно читая что-то, сокрытое глубоко внутри.

- Зачем тебе искать кого-то, если такие люди сами готовы пойти за тобой? - спросила она, и в её голосе послышалось лёгкое, почти насмешливое удивление. - Ты не ищешь их, Эдвин. Они ищут тебя. Или найдут, когда придёт время. Нужно лишь жить, ждать и быть тем, за кем захотят идти.

Она замолчала, опустила взгляд на свои руки, сплетённые в замок, и в её голосе появилась тень горечи.

- Я тоже когда-то была частью… подобного, - сказала она тихо. - Не гильдии в вашем понимании, а скорее союза. Мы пытались сохранять равновесие, помогать тем, кто потерял путь. Но никто не относился ко мне всерьёз. Надо мной смеялись. Говорили, что я слишком мягка, слишком слаба. Я не хотела брать оружие, чтобы идти убивать врагов - и они вышвырнули меня. Глава пригрозил убить меня при следующей встрече.

Она подняла глаза, и в них мелькнула искра старой, ещё не остывшей боли.

- После этого я долго скиталась. Боялась людей. Думала, что человечность в них умерла, что осталась только жажда власти и наживы. Я пряталась в лесах, вдали от всех. И я почти перестала надеяться.

Эдвин слушал, не перебивая. В его глазах не было жалости -только понимание. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем медленно протянул руку ладонью вверх. Жест был открытым, приглашающим, без тени принуждения.

- Тогда присоединяйся к «Небесам Аркадии», - сказал он. - Я не обещаю, что будет легко. Здесь никто не будет искать недостатки друг друга, высмеивать. Но я обещаю, что не причиню тебе зла. И никто не будет заставлять тебя быть тем, кем ты не хочешь быть.

Галатиэль замерла. Она смотрела на его ладонь, и в этом взгляде было всё: недоверие, надежда, сомнение и что-то древнее, что когда-то позволяло верить в людей.

- Ты не боишься, что я принесу тебе беду? - спросила она тихо.

- Я уже давно перестал бояться, - ответил Эдвин. - Я просто иду вперёд.

Она медленно подняла руку, коснулась пальцами его ладони. Лёгкое золотистое свечение пробежало по её коже, и лес вокруг них вздохнул, словно одобряя этот жест.

- Тогда я с тобой, - сказала она. - Я пойду за тобой в Аркадию.

26

Они двигались на юг уже четвёртый день. Запределье медленно менялось - пустоши уступали место холмистым равнинам, а те, в свою очередь, редким рощицам, в которых чувствовалось дыхание жизни. Эдвин ехал первым, придерживая лошадь, и то и дело поглядывал на Галатиэль, которая шла рядом с лёгкостью, не свойственной пешему путнику, - её ноги ступали по земле так, будто она читала её, слышала её дыхание. Он несколько раз сталкивался с разными расами, но эльфы всегда оставались для него загадкой - слишком далёкими, слишком древними, чтобы их можно было понять за один разговор.

- Ты говорила о тех временах, когда твои предки помнили Химеля, - начал он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как естественное продолжение их предыдущего разговора. - Ваша память… как она работает? И что вообще значит быть эльфом в мире, который почти забыл вас?

Галатиэль шла молча ещё несколько шагов, а затем слегка улыбнулась, словно заранее знала, что этот вопрос рано или поздно будет задан. Она посмотрела на небо, где за серой пеленой угадывались редкие просветы, и заговорила, и голос её звучал ровно, словно она читала древний свиток по памяти.

- Ты когда-нибудь думал о том, откуда взялись расы этого мира, Эдвин? - спросила она, не глядя на него. - Мы не возникли из пустоты. Все мы - фрагменты. Осколки того, что было до нас.

Она остановилась на мгновение, подняла руку, и на её ладони замерцал слабый золотистый свет - тот же, что окутывал её у источника.

- Давным-давно, когда земля ещё только начинала дышать, в этом мире жили Аурелионы. Не боги, не существа из плоти и крови, а нечто большее - первозданная суть, из которой потом родилось всё сущее. Они были мыслью, чувством, памятью, волей, стабильностью. Но они не были вечны. Когда они ушли - не умерли, просто ушли, - их суть распалась на тысячи осколков.

Она опустила руку, и свет погас.

- Из этих осколков родились расы. Люди стали воплощением воли - той части Аурелионов, что стремилась вперёд, меняла мир, строила, разрушала и снова строила. Вы всегда были движением, никогда - покоем. Эльфы - это воплощение памяти. Мы храним то, что было, и мы не можем забыть. Даже если хотим. Это наше бремя и наша суть.

Она перевела взгляд на Химеля, который ехал чуть позади и хмуро слушал, не перебивая.

- А дворфы - стабильность. Они - скалы, которые держат всё на своих местах. Они не дают миру рассыпаться, даже когда вокруг хаос. Вы строите, вы куёте, вы помните, что такое твёрдость. И вы не сдаётесь.

Химель хмыкнул, но в его голосе не было насмешки - скорее признание.

- Мы - камни, а вы - память, - сказал он задумчиво. - А люди - ветер. Что ж, это многое объясняет.

Эдвин ехал молча, переваривая услышанное. Он смотрел на свои руки, сжимающие поводья, и думал о том, как мало он знал о мире, в котором жил. О том, как слепо он шёл вперёд, не задаваясь вопросами, которые теперь казались очевидными.

- Значит, мы - осколки, - сказал он наконец. - Все мы. И каждый из нас пытается собрать себя заново.

- Именно, - тихо ответила Галатиэль. - И твоя Аркадия - это, возможно, попытка собрать не только себя, но и тех, кто тоже потерял свои осколки. Это и есть восхождение, Эдвин. Найти целое в разбитом.

Побродив ещё немного они остановились на привал у небольшого холмика. Эдвин сидел на траве, опершись спиной о седло, и задумчиво смотрел на горизонт. Запределье дышало холодом, ветер гнал по земле редкие сухие листья, и даже здесь, у подножия холма, ощущалась та особая тяжесть, которая лежала на всём этом мире. Артист устало потёр лицо ладонями.

- Нам нужно осесть, - сказал он негромко, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к кому-то. - Нам нужен штаб. Место, где мы сможем собираться, хранить припасы, принимать новых людей. Но здесь, в Запределье, построить убежище - это почти безумие. Нужны люди, материалы, время, а вокруг только пустошь и гильдии, готовые перерезать глотку за кусок земли.

Химель, сидевший чуть поодаль, молча слушал. Затем он полез в свою сумку, порылся в ней и вытащил короткую деревянную трубку, которую, видимо, прикупил ещё в Стоунпике. С деловитой неторопливостью он набил её табаком, щёлкнул кресалом и затянулся, выпустив облако густого, пряного дыма.

- А зачем нам здесь? - спросил он, прищурившись сквозь дым. -Запределье - это место для войны и для бегства. Но не для жизни. Мы же не собираемся здесь оставаться навсегда?

Эдвин повернул голову, удивлённый не столько вопросом, сколько тем, что Химель о чём-то таком вообще задумался.

- Ты о чём?

Дворф ещё раз затянулся, подержал дым в лёгких и выпустил тонкой струёй.

- Я предлагаю купить остров в Королевских землях, - сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. - Где-нибудь у побережья, подальше от больших городов. Там можно организовать нашу первую точку. Пристань, склады, дома. Будет место, куда можно будет возвращаться, чтобы перевести дух.

Эдвин молчал, обдумывая. Потом перевёл взгляд на Галатиэль, которая стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к дереву, и слушала с лёгким, едва заметным интересом.

- А ты как думаешь? - спросил он у неё.

Галатиэль подняла глаза, и в них мелькнул отсвет старой мудрости.

- Остров - это место, где можно построить нечто своё, - сказала она. - Оно не принадлежит никому, пока ты сам не объявишь его своим. Там не будет гильдий, не будет войны. Будет только ваш выбор. И те, кто придёт к вам.

Эдвин провёл рукой по лицу, встал и посмотрел на небо, серое и бесконечное. Потом перевёл взгляд на Химеля, на его трубку, на дым, поднимающийся в холодный воздух.

- А ведь ты прав, - сказал он наконец. - Мы ищем людей, но у нас нет места, куда мы можем их привести. Остров - это хорошее начало. Мы сможем сделать там наш штаб, а потом уже идти в Запределье за новыми людьми.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти забытое.

- Хорошая идея, старый друг.

Эдвин вздохнул, встал на ноги и повернулся лицом к югу, будто пытаясь разглядеть за горизонтом очертания того самого острова, который они только что обсуждали. Ветер шевелил его волосы, и он на мгновение прикрыл глаза, прикидывая в уме стоимость земли, стройки и людей. Сумма выходила немалая, даже если не считать того, что оплатить придётся не только стройматериалы, но и защиту от пиратов, и налоги местным лордам, и припасы на первое время.

- Остров - это хорошо, - сказал он, не оборачиваясь. - Но чтобы его купить, обустроить и содержать, нужны деньги. Много денег. Мы не можем просто так явиться к какому-нибудь торговцу и попросить его подарить нам кусок суши.

Он повернулся, глядя на Химеля и Галатиэль.

- Значит, нам нужно как следует заработать.

Химель затянулся трубкой ещё раз, выпустил облако дыма и, лениво покрутив её в пальцах, кивнул в сторону горизонта.

- По окрестностям полно работы. Всегда есть нежить, которую можно перебить. Или древние, которых ещё никто не потревожил. У них могут быть старые убежища, в которых валяется немало ценного. Мы могли бы начать с них - и заодно проверить, как новые мечи держат удар.

Он похлопал по чекану.

- Несколько вылазок, и мы наскребём на хороший стартовый капитал.

Галатиэль, до этого стоявшая чуть поодаль и словно прислушивающаяся к чему-то, что было доступно только ей, вдруг подняла голову, и в её глазах мелькнул странный отблеск, как будто она вспомнила нечто забытое.

- Ты говоришь о древних и нежити, - сказала она, глядя на Химеля, - но ты забываешь о тех, кто не ушёл из Запределья по своей воле. Последователи ложи Эльморы.

Химель приподнял бровь, но промолчал, давая ей продолжить.

- Это древний орден, - пояснила Галатиэль, переводя взгляд на Эдвина. - Они были хранителями магии и знаний после того, как империя Гарида сожгла полмира. Теперь их почти не осталось, но те, кто выжил, живут здесь, в глубине Запределья. Они хранят тайны, артефакты и, возможно, сокровища, которые не снились ни одному гильдийскому главе.

Она помолчала, давая словам осесть.

- Если мы найдём их, мы сможем многое. Не только деньги, но и знания. Возможно, даже то, что поможет нам построить Аркадию быстрее, чем мы думаем.

Эдвин посмотрел на неё, потом на Химеля. В его голове уже рождался план, и в этом плане была не только жажда денег, но и что-то большее - то самое восхождение, о котором он говорил.

- Ложа Эльморы, - повторил он медленно. - Тогда мы отправляемся на поиски. Если у них есть знания - они нам пригодятся. Если у них есть сокровища - они помогут нам построить наш остров.

Они добрались до крепости к исходу следующего дня. Она возвышалась над пустошью, как огромный почерневший скелет, вросший в землю. Стены из грубого тёмного камня, кое-где обрушившиеся, кое-где ещё державшиеся, были покрыты трещинами и копотью. На уцелевших зубцах всё ещё висели остатки стягов - выцветшие, истлевшие полотнища, на которых угадывались гербы империи Гарида: белое солнце на чёрном поле. Когда-то они внушали страх, теперь они были лишь напоминанием о том, что даже империи умирают. Крепость была не просто старой - она была мёртвой. Но в её чёрных провалах окон, в зияющем проёме ворот, в тишине, которая стояла вокруг, чувствовалось нечто, что не давало расслабиться. Древняя магия, которая ещё не ушла, или просто память о том, что здесь когда-то было. Эдвин и Химель спешились у небольшого валуна, привязали лошадей и подошли к крепостному рву, почти полностью засыпанному землёй и камнями. Они долго смотрели на стены, на обрушенные башни, на чёрный зев ворот. Внутри было тихо, но тишина эта была тяжёлой, живой, словно крепость ждала.

Эдвин развернул карту, которую купил ещё в Стоунпике, и принялся водить пальцем по линиям, что-то прикидывая. Химель стоял рядом, хмуро глядя на стены и постукивая пальцем по рукояти чекана. Галатиэль осталась позади, присев на корточки на траве и поджав колени к груди. Она не участвовала в обсуждении. Просто сидела и смотрела на крепость с выражением, в котором смешивались печаль, тревога и непонимание.

- Мы можем зайти через главные ворота, - сказал Химель, указывая пальцем на карту. - Но они, скорее всего, завалены изнутри. Можно обойти с запада - там есть пролом в стене, я заметил ещё с дороги.

- Пролом - это хорошо, - ответил Эдвин, не отрывая взгляда от карты. – Но он может охраняться чем-то, что не любит гостей. Нужно подойти тихо, проверить, а уже потом решать.

Они продолжали переговариваться, но голоса их звучали как фон, который Галатиэль почти не слышала. Она смотрела на стены, на чёрный камень, на то, как ветер гоняет пыль по пустым бойницам, и внутри неё росло что-то тяжёлое, липкое. Ей казалось, что она чувствует дыхание этого места - холодное, мёртвое, чужое. Оно не было злым, но оно было пустым, и эта пустота пугала её больше, чем любой враг.

Эдвин перевёл взгляд на неё, заметив её молчание и замкнутость. Он опустил карту, отошёл от Химеля и присел перед эльфийкой на корточки, стараясь встретиться с ней глазами.

- Галатиэль, - сказал он тихо. - Что с тобой? Ты выглядишь так, будто видишь здесь что-то, чего мы не замечаем.

Она подняла на него глаза. В её жёлтых зрачках стояла тень той древней боли, которую не смыть водой и не забыть за долгие годы.

- Я боюсь, - сказала она просто, без лишних слов. - Я боюсь этого места. Боюсь того, что внутри. Боюсь того, что мне придётся взять в руки оружие.

Она отвела взгляд, посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.

- Я никогда не любила битвы, Эдвин. Даже когда мы сражались с теми, кто уже мёртв. Для меня нет разницы между живым врагом и мёртвым. Оба забирают жизнь. Оба оставляют пустоту. Я не хочу добавлять ещё одну пустоту в этот мир.

Она замолчала, и в голосе её появилась неуверенность, почти детская, несмотря на её древние годы.

- Я не возьму оружие, Эдвин. Я не могу. Даже если это значит, что я буду бесполезна для тебя.

Эдвин смотрел на неё несколько секунд. Затем медленно кивнул, и в его глазах не было ни разочарования, ни гнева - только понимание.

- Я не заставляю тебя брать оружие, - сказал он.

Химель сплюнул в сторону, с пренебрежением покосившись на Галатиэль, и проворчал себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали:

- Эльфы, я смотрю, все такие… мягкотелые, как я и думал. Без оружия, без боя — как же вы выжили в этом мире?

Эдвин резко обернулся, и его голос хлестнул, как удар плети:

- Заткни хлебало, Химель.

Дворф дёрнулся, но промолчал, только сжал челюсти и отвернулся, явно недовольный, но не желая продолжать спор. Эдвин снова повернулся к Галатиэль, и его голос, обращённый к ней, стал тише и мягче, хотя всё ещё сохранял твёрдость.

- Прости его, он старый и слишком прямой, - сказал он, мельком глянув в сторону Химеля. - Мне нужен твой ответ: что ты умеешь?

Он помедлил, глядя ей в глаза.

- Тот лес, в котором мы тебя нашли, не был обычным. Ты создала его, верно? Он появился благодаря тебе. Я чувствовал это - там было что-то живое, что не могло просто так возникнуть в Запределье.

Галатиэль подняла голову, и в её взгляде мелькнула странная смесь удивления и признательности. Она словно не ожидала, что он это заметит и тем более скажет вслух.

- Ты прав, - тихо ответила она. - Тот лес… я его вырастила. Не из семян, а из памяти. Из той жизни, что ещё осталась в этом мире. Я могу чувствовать и направлять энергию жизни - не ту, что разрушает, а ту, что исцеляет. Это дар моего рода. Мы - друиды.

Эдвин прищурился, обдумывая услышанное. Он слышал о друидах лишь обрывками, в старых историях.

- И ты можешь лечить? - спросил он прямо.

Галатиэль кивнула, и в её руке вспыхнул мягкий зелёный свет, который тут же погас, будто она сжала его в ладони и убрала обратно.

- Я могу исцелять раны. Даже на поле боя, если успею. Это не мгновенно, и это требует сил, но я могу помочь тем, кто ещё дышит.

Эдвин повернулся к Химелю, который уже развернулся и слушал, приподняв бровь. Дворф недоверчиво посмотрел на Галатиэль, потом перевёл взгляд на Эдвина.

- Ты хочешь сказать, что она может латать нас в бою? - спросил он, и в его голосе послышалось что-то новое, похожее на уважение.

- Она может спасать нам жизнь, - сказал Эдвин. - Это ценнее, чем десять мечей. Ценнее, чем все золото в этой проклятой крепости.

Он подошёл к Галатиэль, остановился напротив неё и заглянул в глаза.

- Если ты готова, мы будем драться так, чтобы ты могла нас исцелять. А если кто-то попытается тебя тронуть - он умрёт раньше, чем успеет коснуться. Я обещаю тебе это.

Галатиэль посмотрела на него, и в её взгляде на мгновение промелькнуло что-то, похожее на надежду. Она медленно кивнула.

- Я буду с вами, - сказала она тихо. - И я буду лечить. Если вы позволите мне быть полезной.

Химель хмыкнул, но на этот раз без насмешки.

- Похоже, у нас появился целитель, - сказал он, обращаясь к Эдвину. - Неплохо. Особенно для тех, кто вечно лезет в самое пекло.

Эдвин усмехнулся и, кивнув на крепость, сказал:

- Тогда идём. У нас есть цель, есть время, и есть те, кто поможет нам её достичь.

Они перешагнули порог крепости, и воздух вокруг них стал тяжёлым, как вода. Внутри было темно, но глаза привыкали быстро - серый свет проникал сквозь трещины в стенах и сводах, высвечивая пыль, висящую в воздухе, и первые очертания врагов. Эдвин услышал, как за спиной тихо выдохнула Галатиэль, но не обернулся. Зал был огромным - когда-то здесь принимали послов и проводили пиры. Теперь его пол был усеян костями, а у стен, словно изваяния, застыли десятки фигур. Одни стояли, другие сидели на корточках, третьи свисали с балок - все они были мертвы, но не совсем. Глаза некоторых горели тусклым синим светом, другие шевелились, как сухие листья на ветру. В центре зала, прямо у входа в цитадель, громоздилась самая плотная группа: рыцари в ржавых, но всё ещё узнаваемых доспехах с символом белого солнца, скелеты-лучники с натянутыми тетивами и несколько массивных фигур, покрытых броней, из-под которой торчали костяные наросты.

Эдвин медленно вытащил «Чёрный бивень». Клинок загудел, засветился багровым, и его свет выхватил из темноты лица врагов - обтянутые кожей черепа, пустые глазницы, оскаленные челюсти. Химель пристроился с левого бока, сжимая в руках оружие.

- Они охраняют вход в цитадель, - сказал Эдвин, не повышая голоса. - Значит, там что-то важное.

- Или что-то, что не хочет, чтобы его беспокоили, - буркнул Химель.

Галатиэль осталась у входа, прижавшись спиной к холодному камню. Её глаза слегка светились золотом, но она не делала резких движений. Она была готова.

- Я здесь, - сказала она тихо. - Если будет нужно - я помогу.

Первыми двинулись скелеты-лучники. Зазвенели тетивы, и стрелы понеслись к ним - быстрые, чёрные, с костяными наконечниками. Химель взметнул молот, сбивая одну, другую, третью, а Эдвин ушёл в перекат, пропуская смертоносный град над головой. Он поднялся уже в десятке шагов от первого ряда упырей, и его клинок описал широкую дугу, срезая сразу две гнилых головы.

- Вперёд! - крикнул он, и Химель, рявкнув, ринулся за ним, круша всё, что попадалось под руку.

Упыри - низкие, сгорбленные, с длинными когтями - лезли изо всех углов, пытаясь окружить, но Химель держал фланг, а Эдвин пробивал центр. Каждый его удар был точен и жесток. Он работал, как тот самый монстр, которого боялись враги, - без страха, без жалости.

Но врагов было слишком много. Один из рыцарей-ревенантов шагнул вперёд, и его тяжёлый меч опустился прямо на плечо Эдвина. Глава успел подставить лезвие - металл зазвенел, искры брызнули в стороны, и его отбросило на колено. Правая рука онемела, кровь сочилась из рассечённого предплечья.

В тот же миг Галатиэль, стоявшая на пороге, вскинула руки. Золотисто-зелёный свет окутал её, а затем вырвался вперёд, коснувшись Эдвина. Он почувствовал тепло, которое разлилось по телу, и рана затянулась прямо на глазах.

- Жив! - крикнула она.

Эдвин вскочил, выдохнул - и снова врезался в строй врагов. Химель, видя это, ухмыльнулся и с новыми силами обрушил молот на череп ревенанта. Они продвигались к цитадели, шаг за шагом, оставляя за собой груды костей. И когда последний скелет-лучник рухнул под ударом чекана, перед ними открылась массивная дверь из тёмного металла, покрытая письменами.

- Мы вошли, - сказал Эдвин, тяжело дыша.

Они перешагнули порог цитадели, и пространство вокруг них мгновенно изменилось. Вместо одного большого зала перед ними развернулась сеть тёмных коридоров, уходящих в разные стороны, и низких сводчатых комнат, в которых воздух был плотным, тягучим, как старая кровь. Свет масляных ламп давно погас, но стены сами по себе источали слабое, голубоватое свечение - магия, вплетённая в камень ещё во времена империи, не хотела умирать до конца. Но главным было не свечение. Главными были тени, которые двигались в глубине этих коридоров.

Нежить шла на них волнами. Сначала - редкие скелеты с ржавыми мечами, которых Химель сносил с одного удара, не сбавляя шага. Потом - упыри, низкие и быстрые, они выскакивали из боковых дверей, норовили вцепиться в ноги, повалить на пол. Эдвин работал «Чёрным бивнем» коротко и жестоко, рубя каждого, кто подходил ближе чем на два шага. Галатиэль держалась за его спиной, и свет её ладоней пульсировал в такт её дыханию. Она пока не исцеляла - только наблюдала, но её присутствие уже ощущалось, как тихая, но уверенная опора.

А потом они вошли в зал, где воздух стал ледяным.

Там, у дальней стены, стояли трое. Скелеты в чёрных балахонах - старые, с посеревшими костями, с капюшонами, надвинутыми на пустые глазницы. Их руки были подняты в странных, неестественных жестах, и вокруг них кружился морозный пар, оседающий инеем на стенах и полу. Когда Эдвин переступил порог, один из них повернул голову в его сторону - медленно, с противным скрипом позвонков, - и из пустоты его рта вырвался холодный ветер.

Химель успел прикрыться молотом. Ледяной поток ударил в металл, покрыв его инеем, и дворф взревел, отступая на шаг.

- Проклятые маги! - заорал он, стряхивая лёд с рукояти.

Эдвин не стал ждать второго заклинания. Он рванулся вперёд, уходя с линии атаки, и обрушил клинок на первого скелета. Багровое лезвие раскололо череп, но двое оставшихся уже перестраивались, и их магия хлестала одна за другой, замораживая воздух вокруг. Химель развернулся, принял удар на чекан, выдержал, шагнул вперёд и сокрушил второго колдуна ударом в грудь. С третьим было сложнее. Он был старше, выше, и его голубые глаза горели ярче, чем у других. Он поднял обе руки, и по залу ударила волна холода - такая, что Галатиэль вскрикнула, прикрываясь руками, и на её коже начал выступать иней.

Эдвин рванул к нему, но ноги стали ватными - холод забирал силы. Колдун уже готовил следующий удар, когда Химель, с рыком, оттолкнул Эдвина в сторону и сам прыгнул вперёд. Он вонзил чекан в череп колдуна, и тот рухнул, рассыпавшись на кости, а его магия развеялась с последним хриплым вздохом.

- Живы? - спросил Химель, озираясь.

- Живы, - ответила Галатиэль, вытирая иней с лица. Она уже тянула руки к Эдвину, посылая целительный свет.

Они двинулись дальше. Осталось ещё несколько залов - с густыми скоплениями нежити, с падающими с потолка сталактитами, с зыбкими тенями, что пытались обмануть их на перекрёстках. Но они прорвались. И наконец оказались перед дверью, за которой чувствовалось что-то иное - не просто пустота, а сила. Тяжёлая, древняя, ждущая.

Эдвин толкнул дверь плечом, и она открылась. Зал был круглым. В центре, на каменном возвышении, стоял большой сундук - тёмный, окованный медью, с вырезанными на крышке рунами. Сундук был заперт, и в воздухе вокруг него дрожало марево, как от старого заклинания. Но не сундук был главным.

Рядом с ним стоял огромный скелет. Он был выше любого человека, шире в плечах, и его кости, в отличие от остальных, не были серыми или жёлтыми - они были почти белыми, с холодным, перламутровым отливом. На черепе тускло поблёскивала корона - потёртое золото с вкраплениями тёмных камней. В правой руке он сжимал саблю - изогнутую, длинную, с лезвием, которое, несмотря на века, всё ещё хранило остроту. Свет от клинка был тусклым, но смертоносным, и он переливался по лезвию, как вода. Химель подошёл к Эдвину, вгляделся.

- Смотри, - сказал он тихо, кивая в сторону скелета. - Вон корона. Это один из губернаторов империи Гарида. Их было шестеро - по числу провинций, которые когда-то подчинялись Белому Солнцу. Они были жестокими, умными и преданными своему императору до самой смерти. А теперь он просто сторожит своё богатство. Не знаю, что за магия держит его здесь, но она сильна.

Эдвин перевёл взгляд с губернатора на сундук. Тяжёлый, массивный, покрытый рунами. Внутри чувствовалось нечто - не просто золото, а что-то живое, древнее, что не давало покоя даже через металл и камень.

- Нам нужно то, что внутри, - сказал он коротко. - Если не будем его тревожить, может, обойдётся? Подойдём тихо, откроем, заберём - и уйдём.

Химель с сомнением покосился на скелета.

- Мне это не нравится. Но других вариантов нет.

Они двинулись вперёд медленно, почти бесшумно. Галатиэль замерла у входа, готовая в любой момент поддержать их светом. Эдвин и Химель крались вдоль стен, стараясь держаться в тени. Каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком. Но скелет не шевелился. Он стоял неподвижно, как изваяние, вцепившись костяными пальцами в рукоять сабли. Они добрались до сундука. Эдвин осторожно опустился на колено, провёл пальцами по крышке. Резьба была горячей, почти живой. Он поддел крышку - и та поддалась с тихим, протяжным скрипом.

В ту же секунду губернатор ожил. Он сорвался с места быстрее, чем можно было представить. Сабля со свистом рассекла воздух, и Химель едва успел подставить чекан - удар пришёлся с такой силой, что дворфа отбросило на несколько шагов, и он с грохотом врезался в колонну. Губернатор развернулся, и его пустые глазницы уставились прямо на Эдвина.

- Открыли, значит, - прошипел он. Голос его был похож на скрежет камня, и, казалось, исходил не из черепа, а из самой тьмы вокруг. - Вы заплатите за это.

Он взмахнул рукой, и с неё сорвалась волна морозного воздуха, ударившая в стену слева. Лёд мгновенно сковал камни, а в воздухе повисла ледяная пыль. Эдвин бросился вперёд, уходя от удара сабли, и рубанул «Чёрным бивнем» по рёбрам скелета. Клинок зазвенел, лишь оставив царапину на белой кости.

Губернатор засмеялся - сухо, безжизненно, как треск костра.

- И это ваш выбор? Смешно.

Он поднял руку, и из пустоты в его ладони загорелся зеленоватый огонь - проклятый, тягучий, как болотная топь. Пламя сорвалось с пальцев и ударило в грудь Эдвина. Глава не успел уклониться - его отбросило на пол, и он вскрикнул, когда зелёный огонь начал прожигать кафтан, оставляя на коже тёмные, пульсирующие ожоги.

- Держись! - крикнул Химель, поднимаясь.

Он обрушил чекан на спину губернатора, и скелет пошатнулся, развернулся - сабля его встретила молот Химеля с лязгом, от которого заложило уши. Они закружили в смертельном танце: дворф бил тяжело, с размаху, а скелет двигался с пугающей лёгкостью, уклоняясь, контратакуя, и холодные лучи магии раз за разом срывались с его костяных пальцев. Эдвин поднялся. В груди горело, ноги дрожали, но он сжал зубы, перехватил «Чёрный бивень» и снова ринулся в бой. Он рубанул по руке губернатора, заставив его развернуться, и на миг тот потерял равновесие. Химель воспользовался этим - удар чекана пришёлся в колено скелета, и белая кость треснула, но не сломалась.

Губернатор взревел. Он вскинул обе руки, и по залу ударила волна ледяного холода, смешанного с зеленоватым пламенем. Эдвин попытался закрыться, но удар был слишком силён - он отлетел к стене, ударился головой о камень и потерял сознание на мгновение. Очнулся он от того, что Галатиэль стояла над ним, и её руки светились тёплым золотом.

- Лежи, - сказала она, но он не слушал.

Она успела наложить исцеление на его грудь, и боль чуть отступила, но ожоги всё ещё саднили. Эдвин поднялся, увидел, как губернатор снова заносит саблю над Химелем, и метнулся вперёд, вкладывая в удар всю свою ярость.

- Сдохни! - заорал он.

Клинок вошёл в шею скелета, и на этот раз древняя кость не выдержала. Череп с короной отделился от тела, покатился по каменному полу и замер. Сабля выпала из ослабевших пальцев, и огромный скелет рухнул, рассыпаясь на сотни белых осколков.

В зале стало тихо. Химель стоял, тяжело дыша, опираясь на чекан. Он перевёл дух и подошёл к сундуку. Эдвин, придерживая раненую грудь, тоже подошёл ближе. Галатиэль уже протягивала к нему руки, исцеляя ожоги, и зелёная плоть медленно затягивалась, хотя шрамы останутся навсегда.

- Ты как? - спросила она тихо.

-Все в порядке, - ответил Эдвин, не сводя глаз с сундука. - Открывай, Химель.

Дворф поддел крышку. Сундук открылся, и внутри засиял тёплый, янтарный свет. Содержимое сундука оказалось богаче, чем они могли предположить. Под крышкой лежали десятки кожаных мешков, туго набитых серебряными монетами - старыми, с потёртыми краями, но всё ещё звонкими. Рядом с ними, аккуратно уложенные в ячейки, покоились реликты: несколько камней с фиолетовым свечением, пара осколков обсидиана с огнём внутри и один крупный кристалл, переливающийся всеми оттенками синего. Искры - те самые, что использовались для пробуждения оружия, - были упакованы отдельно, в тряпицу, перевязанную медной проволокой. А в самом углу, прикрытые свертком выцветшей парчи, лежали древние артефакты империи. Три амулета в виде белого солнца, два кинжала с рукоятями из обсидиана и странная металлическая пластина, испещрённая рунами, которые Галатиэль узнала, но не решилась читать вслух. Химель опустился на колено, взял один из амулетов и повертел его в руке. Свет лампы отразился от полированного металла, и на мгновение показалось, что внутри камня мелькнула искра.

- Из этого можно будет сделать что-то стоящее, - сказал он, пряча амулет в мешок. - Кинжалы тоже возьмём. Сталь хорошая, старая. Перековать, вставить искры - получится оружие, которое стоит дороже золота.

Эдвин кивнул, но не стал задерживаться на деталях. Он уже чувствовал, как воздух в зале начинает сгущаться - словно после гибели губернатора магия, державшая крепость, медленно умирала, и это могло привлечь нежелательное внимание.

- Собираем всё. Быстро, - сказал он, и они принялись за работу.

Мешки с серебром распределили по сумкам, реликты завернули в тряпицу, искры упаковали в отдельный мешочек. Галатиэль помогла с артефактами, её тонкие пальцы бережно касались древних предметов, словно она чувствовала их историю. Через десять минут сундук был пуст, а их поклажа - тяжела.

- Уходим, - сказал Эдвин, и они двинулись назад, через залы с мёртвой нежитью, через коридоры, где ещё недавно кипел бой. Теперь там было тихо и пусто - только пыль да редкие кости напоминали о том, что здесь была битва.

В крепости их никто не остановил. И они вышли наружу, на серый холодный воздух Запределья.

- Надо отойти подальше, - сказал Химель, оглядываясь на стены. - Если у империи остались последователи, они могут почувствовать, что сундук вскрыли.

Эдвин согласился. Ноги его ещё ныли, а рана на груди саднила под кафтаном, несмотря на исцеление Галатиэль. Но он не жаловался - просто взял поводья своей лошади и повёл отряд вниз по склону, прочь от цитадели, прочь от мёртвой крепости, в сторону пустоши.