Балерина Скульптора

Глава 1

ЧАСТЬ 1. Любовь: Конец начала

Осень. Всё рассыпается, превращаясь в золотую грязь. Всё ценное утратило смысл — как красота природы или уборка в этом пыльном магазине.

Здесь я и живу. Отец оставил мне это место после своей смерти. Он посвятил жизнь глине, создавая декоративные изделия, игрушки. Из любой грязи мог сделать что угодно, лишь бы она держала форму.

Я был ему благодарен. Он открыл мне дверь в мир творчества. Но с годами я возненавидел это дело. Я достоин большего, чем лепить товары ради чужой потехи. Я выбрал скульптуру. Бросил школу, поступил в колледж искусств и начал работать с камнем.

Семейный бизнес разрастался. Магазин в центре города требовал всё больше сил и денег. Приходилось помогать, чтобы не потерять его и оплатить учёбу.

Всё было бы хорошо, если бы не частые ссоры родителей, приведшие к распаду семьи. Думаю, это и стало отправной точкой череды неудач, из-за которых я оказался в нынешнем положении…

Или провал на первой крупной выставке. Мою работу разнесли в пух и прах под градом критики. Я пытался донести всю мерзость людей, скрытую за притворными масками.

Но людям нужно «высокое» искусство — пустые картины и концептуальные объекты, которые радуют глаз, но не говорят о реальности. Им нужны красивые вещи, которые не заставляют задуматься. Как будто уродство — не часть каждого из нас.

Как может быть искренней красота без тени? В этом столько смысла, сколько в глиняных игрушках на полках магазина. Они забавляют, но не меняют ничего. Так и с искусством: если оно просто красиво, его примут, похвалят, поставят на полку. А если заставляет заглянуть внутрь себя — отвергнут.

После того случая моё имя разлетелось по локальным новостным каналам, как «юного бунтаря с вульгарным стилем, недостойного находиться на выставке профессионалов».

Думаю, они боялись конкуренции. Боялись, что я пробьюсь быстрее них. Если ты авторитет, тебе не составит труда манипулировать мнением, особенно в арт-индустрии.

Уже не помню, когда в последний раз притрагивался к зубилу и молотку. Я утратил способность творить, смысл говорить через искусство. Все силы на борьбу иссякли. Все, к чему так упорно шёл, превратилось в пустой кусок камня и потерянное время.

Когда надоело смотреть на прохожих через стеклянные витрины, я посмотрел на свои руки. Они на автопилоте лепили очередную кошку. Теперь для меня это привычка, как чистка зубов, сон и поглощение еды, что не даёт слечь замертво.

Пальцы сами делали своё дело, как десятки тысяч раз до этого. Всё же лучше, чем любая другая подработка. Уже есть известное имя отца, за которое люди готовы платить. Только радости в этом, как на толчке.

Мои размышления прервал дверной колокольчик. Посетителями оказались маленькая девочка и её отец. Видно, что они не планировали заходить сюда, но девочка настояла на этом, потянув его за руку. С искренним интересом она перебегала от одной к другой полке, рассматривая игрушки.

Стеклянные витрины освещались светодиодными лентами, которые тянулись вдоль полок, освещая и так ясное лицо девочки. Это контрастировало с моим не освещенным рабочим столом. Будто мир игрушек был отдельно от моего темного уголка, где я мог укрыться от всех в уединении.

Несмотря на то, что мы находились в одном магазине, я не чувствовал себя частью этого места. Мне нет до них дела, так что переключился на рутину и раскатал глину для следующей игрушки. Вдруг она вскрикнула «Вот эта!».

Я поднял голову. Девочка указывала на дюймовочку, одну из самых сложных и дорогих работ. Сложность была в ее миниатюрном размере и обилии деталей, особенно ее платье и тонкие крылья с узорами.

Глядя на искреннюю радость дочурки и попытки достать до полки, отец достал игрушку и передал ей, чтобы смогла рассмотреть поближе. Ее лицо засияло ещё сильнее, а блики заиграли в черных глазах.

Отец посмотрел на ценник невозмутимым взглядом. Видимо, редко проводил с ней время и хочет сделать ей приятное. Какое огорчение ждет девочку, когда эта игрушка перестанет что-либо значить, ведь отца не будет рядом. Даже так, это отличная замена его присутствия, хоть и иллюзорная.

С серьезным лицом, он подошел ко мне и положил на прилавок необходимую сумму, после расплылся в улыбке, как только увидел счастливую дочурку. Удерживая игрушку маленькими пальчиками, она обняла отца…

Я приступил к формированию туловища и рук следующей игрушки. Взгляд начал блуждать по рабочему столу, покрытому пылью, засохшей глиной и разбросанной скомканной бумагой старых набросков.

Глухой слабый удар пронзил тишину. В эту секунду ощутил холод по рукам и вязкость сырой глины на пальцах, к которой уже привык.

Я поднял взгляд и увидел удивленное лицо девочки, будто произошло что-то ужасное и сейчас ее ждет наказание. Тем временем отец встал на ноги, в руках держал Дюймовочку с отколотым краем крыла. Брови его придавливали глаза вниз, а лоб сжался от напряжения. Он бросил взгляд в мою сторону, как в пустоту, затем посмотрел на дочку и растаял в улыбке.

Погладив ее по плечу, он сказал: «Все хорошо. Я куплю тебе другую». Он поставил разбитую игрушку на прилавок, затем подошел к той же полке и достал схожую фею.

Это напомнило схожую ситуацию с моим отцом, когда помогал раскладывать игрушки. Он не ругал меня за оплошность, так как делать новые приходилось мне.

Может показаться нечестным, но после первого такого раза, я не совершал подобных ошибок. Не помню, чтобы он когда-либо злился на меня, но иногда рядом с ним я ощущал то же напряжение.

Для девочки это не станет проблемой, а вот отцу придется оплатить разбитую игрушку, хотя этот ущерб можно исправить клеем и маскировкой трещин.

Я бы мог простить и дать новую бесплатно, но пусть поступает, как хочет. Ему более важно показать свое великодушие, чем решить проблему. Именно из-за этого не признаю смысл этих подарков. Ведь кроме как заткнуть недовольство другого, они ничего не стоят.

Мужчина доложил ещё денег, затем наклонился и вручил игрушку девочке. Она же, заметив подмигивание отца, обняла его шею и посмотрела на меня глазами, полными счастья. Я же попытался изобразить искреннюю улыбку, не выдавая фальши.

Девочка последовала за отцом к выходу, пританцовывая с феей в руках. Если бы не ее взгляд, подумал бы, что меня здесь не существует и я призрак, обреченный делать тупые игрушки, чтобы выжить.

Протерев руки, запачканные глиной, я начал считать деньги — их оказалось больше, чем нужно. В последнее время посетителей стало меньше — деньги лишними не бывают. Не думаю, что это связано с качеством игрушек, уже привык делать их с любым настроением.

Возможно статьи критиков и нашумевшие новости повлияли на репутацию, но искать подтверждения этому не было сил. Смысл, если никак не смогу повлиять на это. Хочется исчезнуть или оказаться подальше от всего этого.

Но если остановлюсь, то точно уничтожу себя изнутри. Не хочу испытывать то же самое после расставания с девушкой или ухода мамы. Работа — единственный повод просыпаться, иначе останусь без денег и потеряю всё, что есть.

Все не так уж плохо. Мне девятнадцать, всё ещё впереди. Многие после тридцати–сорока лет начинали новую деятельность и становились успешными. Я всю жизнь занимаюсь глиной и три года — камнем, можно сказать, у меня преимущество.

Так ведь?

Как бы ни пытался, не могу поверить в свои слова. Легче не становится. Будто застрял в болоте и лишь лицо выглядывает наверх, поглощая последние глотки воздуха. Остаётся наблюдать за ленивыми пасмурными тучами, в ожидании, что кто-то вытащит меня, или надеясь на самостоятельное освобождение, хотя это невозможно.

Я выдохнул — и вместе с этим все оставшиеся силы. Не закончив игрушку, я упёрся лбом в стол, почувствовав как сонливость поглощает все тело. Уже не первый день, когда середина дня заканчивается дневным сном. Если раньше я долго сопротивлялся усталости, теперь же радовался возможности отключиться.

Раздался звонок колокольчика. В этот раз он был тише, как будто кто-то решил войти не привлекая внимание. Поскольку я лежал, меня не было видно, потому что стол был куда ниже прилавка перед ним. Это работало в обратную сторону — я не знал кто посетитель.

Слабо слышен цокот каблуков, которые медленно приближались ко мне. Сквозь сырой запах глины, я услышал нежный аромат хвойного леса, будто переместился в летнее время, что расслабило мое тело, а уткнувшись в теплый рукав свитера, представил, как лежу на густой траве.

Кто может так вкусно пахнуть?

Я поднял голову. Протерев заспанные глаза, увидел девушку с чёрными волнистыми волосами, прикрытыми бордовым беретом. На расслабленном, лишённом эмоций светлом лице её глаза с интересом пробегали по игрушкам. Положение подбородка выше обычного, что добавляло ей аристократичности.

Снимая бордовые перчатки, она обходила стеллажи, не замечая моего присутствия. Интересно, для кого она выбирает подарок? Или, может, зашла из любопытства? Я прокашлялся. Горло першит от молчания.

— Там, кажется, интереснее. — указал на другой конец зала.

Девушка обратила на меня внимание, одарив еле заметной улыбкой, после чего медленно пошла к другому стеллажу. Ее движения легкие, плавные, при этом уверенные и точные. Запах леса усилился, едва она прошла мимо меня.

Она одета в чёрное пальто, подчеркивающее её талию и плечи, а темные зауженные штаны и сапоги вытягивали общий силуэт. Ее спина прямая, будто невидимая нить тянет макушку вверх.

Девушка внимательно осматривала статуэтки людей в славянской одежде, после перешла на отдел с восточной, и с дальнего угла она подходила ко мне всё ближе. Она стояла боком, отчего мог разглядеть её лицо, на котором не было никакой реакции.

— Это вы сделали? — спросила она не глядя на меня. Несмотря на то, что я делал их своими руками, многие из них были сделаны по наработкам отца. На ее лице прослеживалось разочарование, поэтому ответил:

— Не совсем. Частично по эскизам отца.

— Понятно. — В голосе не было эмоций, но глаза чуть прищурились. Она продолжила разглядывать полки, дойдя до прилавка, где я сижу.

— Выглядит всё… хорошо. Сколько учились?

— С детства.

— Повезло.— она подняла брови. Её глаза забегали по сторонам, в поисках чего-то нового и остановилась глядя мне за спину. — Можно посмотреть?

Среди плохо освещенных шкафов, она указала на тумбу, где лежал глиняный лебедь. Я передал её девушке. Края были угловатыми, как и перья, и шея. Он приподнимал свои крылья и уводил голову за ними, прячась от всего мира.

Не помню когда сделал его, тогда посчитал браком, так как мало кто захочет купить небрежную, грубую работу на фоне красивых игрушек. Но девушке он понравился.

Лебедь красовался у неё на ладони, словно кружился по озеру среди хвойного парка. Она наблюдала за ним, как ребёнок, и если у нее был бы хлеб, она обязательно его покормила.

Глядя на неё, сердце защёлкало, как огниво, разжигая огонь, согревающий все тело. Это из-за красоты девушки, самого момента или потому, что она смогла увидеть что-то прекрасное в этом лебеде?

— Сколько она стоит? — ее голубые глаза встретились с моими, что сбило меня с толку, от чего сказал первое, что пришло в голову.

— Она бесценна.

— У всего есть цена, — недоумённо сказала она. Затем смягчила голос и спросила. — Сколько хотите?

От её слов повеяло летним ветром. Как может такая холодная девушка вмиг стать живой? Глядя в ее глаза наблюдал как из них раскрывается густой лес, в котором хочется потеряться. Я был готов отдать ей лебедя, лишь бы она оставалась такой искренней.

—Дарю. Но она ещё не закончена, — я посмотрел на часы, которые показывали два часа дня — Завтра будет готово.

Она увела взгляд в сторону выдержав паузу. Пальцами рук она держала лебедя так, будто ей неудобно принимать его даром. Подняв брови, она взяла лебедя правой рукой, а левой искала что-то в сумке и небольшой билет.

— Вот. В знак благодарности, — она протянула его.

Я рассмотрел надпись: «Балетное выступление: „Чёрный лебедь“».

Неужели она хочет пойти со мной?

— Лишний билет?

— Я там танцую, — девушка расцвела в улыбке, будто делилась чем-то сокровенным.

Я не хочу ей отказывать. Но и идти куда-то тоже. Особенно в людные места. Не хочу видеть людей. Я устал. А балет. Старомодное развлечение. Но её улыбка, её взгляд на моего лебедя...

— Я приду, — выдавил я весь энтузиазм, что у меня остался. Она расслабилась, будто мой ответ сбросил груз. Но почему она так отреагировала на эту работу? — Почему именно лебедь? Из всех фигурок?

Девушка заботливо положила его на прилавок и не задумываясь ответила:

— Он… неидеальный. В этом его красота, — она погладила лебедя по шее и на секунду почувствовал ее холодное прикосновение на коже. — Буду ждать.

— Я доделаю к завтрашнему. Куда потом писать?

— Не нужно. Я зайду, — девушка повернулась спиной и направилась к выходу. Перед тем как закрыть дверь, она помахала рукой. С опозданием я помахал в ответ, когда дверь уже захлопнулась.

Я облокотился о спинку стула и глубоко вздохнул. Взяв лебедя, рассматриваю со всех сторон. Наверное, спросит, как мне её выступление. Придётся пойти на балет. Я отложил лебедя, затем упал на стол.

Вот только немного посплю. Запах леса остался в воздухе. Я нырнул в пышную, свежую траву, забыв о существовании тела. Вспоминая лицо той девушки, вся усталость и опустошенность сменились на теплое спокойствие.

И что же она разглядела в этом лебеде? Никогда не видел, чтобы кто-то, кроме детей, так менялся в настроении.

Уверенный, что получу ответ при встрече, я погрузился в глубокий сон.

Глава 2

Я никогда не бывал на балете.

Если покопаться в прошлом, однажды мы с семьей посетили детское театральное представление. Не помню, о чём он был. Лишь новогодние образы медведей, зайцев и лисиц вместе с Дедом Морозом и Снегурочкой.

Те времена были самыми беззаботными и яркими. Будто живёшь в сказочном мире и веришь, что радость продлиться вечно.

Дешевые конфеты. На вкус невероятно сладкие. Хватало одной, чтобы забыть о проблемах и наслаждаться мелочами. Жаль, я не задумывался, что всё это может исчезнуть.

Сейчас я один среди людей, надушенных разными ароматами. Все, кроме меня, одеты в костюмы и платья, будто пришли на научную презентацию. Вся эта напыщенная серьёзность меня угнетала, особенно душный воздух, перемешанный с запахами алкоголя, приторных духов и чего-то слащавого.

Они пытаются скрыть свою вонь. А за серьезными лицами прячут свою глупость и непонимание ценности искусства. Надеюсь, это приключение по джунглям раскрашенных обезьян стоит того.

Для меня стало большим удивлением узнать, что моё место — на втором этаже. Через бинокль, отсюда отлично видно сцену и людей, что толпились в поисках своего места. Оказаться среди них будет хуже любой пытки. От этого осознания я присел на своё место и утонул в мягкости кресла.

Вот бы это поскорее закончилось. Закрыв глаза, я представил лицо той девушки, которая рассматривала лебедя. Как же хочется увидеть вновь ее детское восхищение. Она не была красавицей, но ее выразительные глаза и губы оживали — в своих сдержанных движениях они демонстрировали волшебный танец, с каждым разом раскрываясь новыми оттенками.

Свет в зале приглушили. Я открыл глаза. Занавес раскрылся.

Скрипка заиграла, прорезая тишину зала тонкой, хрупкой нитью. На сцену выскользнули девушки в белых костюмах. Их движения легкие, почти воздушные, и, честно, мне захотелось закрыть глаза и не смотреть на этот идеальный хоровод.

Всё слишком правильно: идеально выверенные движения, вылизанные улыбки. Словно кто-то поставил на сцену музыкальную шкатулку, и передо мной плясали её кукольные фигурки.

Но музыка набирает силу. Скрипка слилась с флейтой, а девушки закружились, словно лепестки белых цветов, унесённые ветром. И всё равно это было слишком... стерильно. Чистота, от которой хочется отвернуться. Стоит им чуть-чуть ускориться, и вся эта симметрия рухнет.

Свет погас. Тишина ударила сильнее любой музыки, погружая в ожидание чего-то интересного. В этой темноте я не знал, куда направить бинокль. Вдруг появился яркий луч прожектора, выхватывая фигуру девушки в чёрном. Её балетный костюм был рваным, пряжка асимметричной, а на лице не было эмоций.

Она не принадлежит этому миру белоснежных фарфоровых кукол. Её движения неловкие, резкие, будто сама не понимает, что здесь делает. Заиграл кларнет — его весёлые, почти издевательские нотки подчеркивают эту странную, нескладную картину. Но даже так, я не мог оторвать от неё глаз.

Её неидеальность выбивалась из общего строя. Она не пытается быть прекрасной, а показывает настоящую себя — резкость, дерзость, чужеродность. Но в этом есть что-то притягательное.

Пока белые фигуры окружают ее, я впервые почувствовал, что этот танец ожил. Скрипка взвизгнула, флейта задрожала. Музыка нагнетает тревогу, а девушка в чёрном с каждым движением ломает этот идеально выстроенный мир.

Она борется. С ними, с ритмом, с самой собой. Я увидел в этом отражение собственных мыслей. Фарфоровые девицы сужают круг, не давая бунтарке пространства. С каждой секундой её движения становились всё более размашистыми, но это не помогало ей отвоевать свое пространство.

Белоснежные девушки продолжали ускоряться, сохраняя размеренность идеальных движений. Они подавляют ее. Возвышаются на ее фоне. Девушка не знала как быть и в надежде на спасение, ее взгляд устремился на меня.

Мимолетно, наши взгляды встретились. На ее лице увидел легкую улыбку. Она знала, где я буду сидеть? Как будто эти движения и момент посвящались только мне.

Когда музыка достигла пика, девушка сделала последний порыв, но безуспешно. Ее фигура замерла в напряжении. Выбившись из сил, она подняла руки вверх, не найдя свободного места, и рухнула на пол.

Белые фигурки замерли, довольные своей победой, и растворились в тени. Зал погрузился в тишину. Занавес опустился, и все взорвались аплодисментами. Я смотрел на пустую сцену, не до конца понимая что только что увидел.

Вдруг что-то щелкнуло. В пустой голове вихрем проносились образы того, что я только что пережил. Как ее грубые и сбитые движения могут быть настолько прекрасными? Не знаю. Но груди загорелось знакомое пламя. А вихрь переживаний очистил сознание, унес его подальше отсюда. Этого чувства я не испытывал даже тогда, когда создавал работы для арт-выставки, или когда лепил первые в жизни глиняные игрушки.

Впервые за долгое время я почувствовал искреннее желание творить.

* * *

Концерт продлился ещё час, но для меня в одно мгновение. Представить не мог, что наблюдение за танцем запустит состояние, в котором всё что угодно может стать шедевром.

Не заметил как оказался в своей мастерской, где бездумно водил карандашом по бумаге. Получались размашистые силуэты балерины, плавно раскрывающие ее суть движений. Будто воспроизвожу танец по памяти, вылавливая подходящую позу для скульптуры.

Всем своим видом балерина говорит: «Покажите свою истинную сущность» и у неё это получилось. Белоснежные балерины, несмотря на красоту своих движений, разбили, подавили ее. Но она не сдалась.

Я открыл выдвижной ящик достал пластилин. Разогрел его трением ладоней и начал лепить миниатюру балерины. Цепкий пластилин податливо менял форму. Кончиками пальцев я оформлял изгибы, ощущая каждое движение маленького тела.

На первый взгляд, плавные изгибы и округленные формы, превращались в угловатый силуэт. Методом проб и ошибок, нашёл то самое положение балерины на пике борьбы. Она кажется такой хрупкой, но размашистость и твердость движений показывает ее силу защитить свою индивидуальность.

Но чего-то не хватает. Я не испытываю тех эмоций, что вызывала балерина. Дело в деталях? В пропорции тела? Или в ее образе?

Зазвонил телефон. С затуманенным сознанием, я достал его из кармана. Стоило увидеть на экране «Милая <3», как пролетели приятные воспоминания из колледжа. Совместные вечера за курсовыми работами, обсуждение работ сюрреалистов, дадаистов и экспрессионистов, которые отображали ужасы мира и его мерзость; и непонимание родителей — все это объединяло нас.

Миниатюрная, светлая девушка, что сияла всем своим видом, таила внутреннюю боль и тоску. Целыми днями мы проводили время вместе и забывали о проблемах. Мечтали о будущем. Вместе мы мечтали стать известной парой — скульптором и художницей — и повлиять на мир через искусство. От одной этой мысли внутри возникала невероятная уверенность и желание оттачивать мастерство скульптора.

И девушка, которая понимала меня. Ту, которую искренне любил и желал прожить с ней всю жизнь — бросила меня.

Не было намёков, что мы расстанемся. Словно выстрел в сердце — такой же неожиданный и болезненный. И сейчас, спустя год она звонит мне. Мне? Как только я смог забыть ее и двигаться дальше, она снова возвращается в мою жизнь, когда ей это удобно.

Звонок прекратился.

Через пару секунд пришло сообщение: «Прости, что не отвечала так долго. Удобно говорить?».

Удобно ли мне было жить в непонимании причин ее поступка? Когда снова начинаешь перемывать мысли — одну за другой, вспоминая возможные ошибки, доводить себя до ненависти к самому себе. Когда изо дня в день просыпаешься с мыслью о своей ничтожности. Когда бытовые вещи кажуться непосильным трудом и приходиться ломаться и собираться вновь чтобы просто жить… жить!

Когда твое существование стоит под вопросом. Все планы, мечты, амбиции, принципы — все что мы строили вместе превратилось в песок. Из него уже ничего не слепишь, с каждым усилием ускользает сквозь пальцы.

Вновь. Я вставал с мыслью, что нужно жить дальше. Но зачем? Ради чего? Кому это нужно? Мне? Единственное, что я мог позволить себе — забиться в углу и сдаться от бессилия что-либо изменить. Я просто существовал, как робот без понятной цели.

Радость? Не было радости без нее. Грусть? Все слезы покинули меня. Интерес? О чем речь, если она была единственной, кто интересовал меня больше всего, наряду со скульптурой, которая стала всего лишь куском камня. И что же остаётся? Кто остался со мной, когда все покинули меня…

Пустота.

Она ужасает своей бездонностью и безысходностью. Если задержишься в ней, никогда не станешь прежним. То что постоянно избегал — стало спасением. Когда не было за кем прятаться, я смотрел в пустоту. Дыра в груди, что разрасталась с каждым днем поглотила меня целиком.

Я стал пустым. Один в космосе. Без звёзд и планет. Вся вселенная стала моей. И я был автором этого холста. Всё, что сдерживало меня до этого, — исчезло. Я стал свободен в этой бездне. От еды и воды. От сна, что длился всю мою жизнь.

В этом бездонном мире, я начал творить. Ненависть, что была направлена на себя обратилась на мир. Злость, отвращение, грязь, мерзость, гниль — полное падение человечества и его грехи излились самыми темными красками на холст мрака, где нельзя отличить что-либо.

Это помогло мне жить дальше. То проведение, что смог увидеть, и участником которого стал, открыло дверь в новый мир, где я вышел иным человеком.

И когда я вижу это сообщение, должен ли я ответить как ни в чем не бывало? Должен ли я забыть, что именно она — причина моих страданий и перерождения?

Раньше я прощал, старался быть справедливым. Сейчас же… Даже так… Лучше воспользуюсь её же оружием — игнорирование.

Я сжал телефон, вдавливая пальцы в его металлический корпус. Отложив его, я взял в руки то, с чем прожив всю сознательную жизнь — глину. Ее вязкость, податливость… все под контролем. Взгляд поплыл. Меня нет, лишь процесс и буря эмоций, что прокатилась каруселью по всей мастерской.

В голове проскочило тихое озарение. Вот недостающий пазл балерины, что всё время был со мной. Я как воробей, что залетел в дом и пытается выбраться через стекло витрины. Я бился в него, хотя выход был рядом. Уже привычный, знакомый путь. Путь через который мне пришлось пройти, чтобы выжить. Путь, через который прошла балерина — борьба за своё существование, за право нести истину в массы.

Моё сознание нашло выход. Эту бессонную ночь я провел с глиной, с которой по настоящему не общался долгое время. И разговор этот был на языке ненависти и боли.

Глава 3

Колющая боль в затылке привела меня в рассудок. Кости спины и плеч поочерёдно ныли. Перекатываясь, я искал положение, чтобы забыть дискомфорт. Но твёрдый, холодный пол не планировал дать мне эту роскошь. С трудом мне удалось опереться локтями, чтобы подняться.

Сколько я проспал? Я осмотрел мастерскую — полный бардак. Разбросанные молоток, зубило, ножи и другие вещи выстраивались в маршрут, что вел меня к месту преступления. Но мне сейчас было не до этого.

Я расправил спину, затем оперся о полку шкафа, на которой лежали недоделанные игрушки, а рядом были и те, что ждали пока я отправлю их заказчикам. Еле перебирая ноги, я направился к магазинной зоне.

Свет был выключен, а через витрины виднелась пасмурная погода. Лишь прохожие выглядели бодрыми. Все это вызывало привычное ощущение изоляции.

Я посмотрел на настольные часа: три часа дня. «Уже день, а я до сих пор не открыл магазин», — подумал я, без капли стыда. Подойдя к двери, я повернул ключ в замочной скважине. Перевернул табличку «Открыто» и открыл дверь.

В футболке, штанах и тапочках, я почувствовал как сырая свежесть улицы прошлась по всему моему телу.

Отлично, я проснулся. Вот это я называю гибкий график. Даже если ко мне приходили, это бы ничего не изменило, так как основной доход получал от заказов с сайта. А магазин скорее, как память о прошедшем времени.

Проезжающие машины просигналили очередному недотепе. Несмотря на то, что живу с двух лет, до сих пор не могу смириться с оживленностью в центре города. Хочу уехать подальше от суеты. Но куда? Ведь где бы я ни оказался, ничего не изменится.

Колючий холод пронзил меня до дрожи. Не успев закрыть дверь, заметил торчащий уголок письма из почтового ящика. Я взялся за дверной проём и потянулся к письму, спасая его от падения, но сам столкнул вглубь ящика.

Я достал ключ и открыл крышку. Свободной рукой покопался в ящике, нашёл то самое письмо и визитную карточку группы «Нарцисс» с одноимённым цветком. Странно, что именно мне её и передали. Осенний ветер чуть было не сдул все с рук. Я быстро закрыл ящик и зашел в дом.

От кого же оно? Я присел за стол. Разглядывая визитку, нашёл надпись на обратной стороне: «Не смогла к тебе попасть. Зайду позже» с нарисованным лебедем. Как я мог забыть про балерину, даже лебедя не доделал. Сегодня же сделаю.

Но от кого это письмо? Разорвав край, я достал сложенную вдвое бумагу. На ней изображён красивый молодой парень, нарисованный чёрной ручкой. Его лицо светилось сдержанным, но искренним счастьем, несмотря на мрачные штрихи. Волосы были небрежно заштрихованы, превращаясь в хаотичную тень, глаза утопали в темных линиях, а подбородок в тени на шее. Ощущение, что радость на лице прорывалась сквозь густой сумрак.

Это точно в стиле Милы. Помню прогулянные пары физкультуры, когда делали зарисовки прохожих в парке, утрируя их несуразные черты.

Внизу написано: «Мне жаль, что все так вышло. Я была не права. Хочу снова увидеть тебя. Пожалуйста, перезвони». Также в конверте лежала маленькая фотокарточка еще со времен колледжа, где мы стоим на набережной. На фоне воды, она целует мою щеку, а я корчу гримасу, что недоволен. Такие наивные и веселье. Наши отношения были сказкой о принце и принцессе: приходилось спасать друг друга от неприятностей и эмоциональных трудностей, вместо драконов и орков. Не поверил бы, что качели смогут раскачаются до расставания…

Но её уже нет в моем мире. Теперь это фрагменты воспоминаний, таких же не прочных и мимолетных как этот лист бумаги.

Я скомкал письмо, затем выбросил его в урну.

Вспомнив о прошедшей ночи, я направился в мастерскую. Не могу вспомнить что делал и как оказался на полу. Интересно, что получилось. Хоть я не помнил сам процесс, состояние с которым это делал было невероятным, будто сама муза спустилась с небес и направляла мои руки.

Пританцовывая, я последовал за разбросанными вещами и пришел в самый темный угол комнаты.

Миниатюрная балерина стоит на полу, размером по колено. В позиции ласточки, с раскрытыми руками, она гордо, но робко смотрит вверх. Словно птица вот-вот оторвётся от земли и улетит прочь от людей — в лучший мир. Глядя на нее испытываю невероятную легкость и неверие, что смог сделать что-то достойное.

Я присел на корточки, чтобы лучше ее рассмотреть. Положение рук и ног хоть и легкое, оказалось кривым, будто она впервые встала на одну ногу, пытаясь не упасть. Аккуратный костюм сделан из вырезанных перьев, между которыми виднелись черви и странные потёки жидкости. Эти же черви выбивались из рта и глаз девушки, а крылья за спиной были без перьев, как если бы остался один скелет. Из её волнистой юбки торчали тараканы с размеров ее руки.

В груди всё сжалось, а спина обвисла под грузом вины. Тот образ балерины, который видел на сцене, стал опорочен моими руками. Я не испытывал вдохновения и восхищения, лишь отвращение. Если бы это была чужая работа, то разбил бы её у автора на глазах. Я взял эту статую и несмотря на легкость глины, с трудом донес на полку шкафа к бракованным работам.

Вся радость от вчерашнего вечера превратилась в удобрение, из которого проросли ростки разочарования. Все к чему прикасаются мои руки, оборачивается в уродство. Та кто восхитилась моей работой и подарила вдохновение — превратилась в монстра. Даже если захочу, не смогу сотворить что-то прекрасное. Мое презрение к красоте стало причиной моей беспомощности. Мой предел — уродство, которое спрятано в этом шкафу.

Я накрыл подобие балерины белой тканью, чтобы больше не видеть ее. Судьба, муза распорядились мной и они правы — я годен лишь для бездумного воспроизведения декораций, которые радуют людей.

Неужели ты, отец, страстно желал всего этого? Неужели это что-то больше чем бизнес? Или ты желал совсем другого, как я, но понял, что не суждено стать творцом?

Я пошёл к входной двери магазина, закрыл на ключ и распластался на грязном холодном полу. Есть вещи смысл которых я никогда не пойму.

Закрыв глаза, я погрузился в темень. Ничего больше не существовало, кроме этой темноты и холода, что согревал мое притупленное сознание. «К черту работу», — подумал я, затем мое тело расслабилось, а разум улетел далеко от этого места. Там, где никто меня не сможет найти.

* * *

Не помню сколько дней прошло с того случая. Единственное, что заставляло вставать и выходить на работу — ожидание балерины.

Она до сих пор не пришла. Может ли быть то, что она вовсе забыла про меня или у неё свои дела? Я снова попробовал сделать статуэтку балерины, но когда представляю ее танец и волшебную атмосферу, всплывает все самое мерзкое, что можно придумать. Мне нужно встретиться с ней. Я должен узнать ее лучше и уничтожить все уродство, что на нее наложил.

На удивление, бывшая исчезла с радаров. Видимо поняла, что ничего уже не вернуть. С ней частенько бывали перепады настроения. Сначала я испугался, но позже показалось это чем-то интересным, честным. Как бы трудно нам ни было, я знал, что все наладится, а отношения станут крепче. Но что могло быть настолько сильным, чтобы разрушить нашу жизнь? Похоже я никогда об этом не узнаю.

Мой взгляд упал на полки, где не хватало игрушек. Только так я запоминал количество посетителей. Я открыл ящик под ногами и перебирал игрушки. Примерно человек шесть за эти дни. Мало.

Кто были эти люди? Мозг попытался вспомнить, но вместо этого выдумывал образы. И самый главный среди них — балерина. Устав от тупого перебирания игрушек, я взял ящик и поднес к полкам. Выставлю первые попавшиеся, все равно похожи.

Неожиданно со спины зазвонил колокольчик. Впервые кто-то застает меня сзади, отчего испытал уязвимость. Желание обернуться не было, так что продолжил свое дело, чтобы убрать напряжение. В ответ прозвучал необычайно приветливый женский голос.

Возможно это... Медленно, как если бы пытался ловить голубя, я повернулся назад.

— Лебедь уже готов? — балерина посмотрела на меня, как на необычное животное в зоопарке. То ли от моего удивления или от странного поворота.

— Сейчас, — я размеренно направился к столу где лежал лебедь. Почему самые важные встречи проходят так несуразно. Несмотря на дискомфорт, у меня поднялось настроение.

Я передал ей лебедя окрашенного в белый цвет, а хвост, нос и кончики перьев в черный. Она посмотрела на него, как впервые: губы трубочкой, а брови устремились вверх, будто загадывает желание перед тем как задуть свечи.

— Ты смотрел моё выступление? — радостно спросила она и посмотрела на меня. Тёмные от тени, голубые глаза затягивали своей глубиной, но у меня получилось вырваться и посмотреть на лебедя.

— А ты уверена, что я был? — спросил я. Если не верну самообладание, то утону в ее очаровании.

— Ну... надеялась, что мой подарок не пропал зря., — подыграла она, сомкнув брови и надув щеки.

— Было бы обидно, — огорченно проговорил я и развел руками. Она же застыла в этой эмоции, ожидая продолжения. Я же с воодушевлением сказал: — Мне понравилось.

На её лице расцвела ухмылка, а глаза стали мягче, будто знала, что я был на выступлении и хотела услышать это от меня.

— Я рада.

В магазине нависла тишина. Девушка посмотрела на лебедя, не зная, чем себя занять. Но я не ощущал давления, скорее комфорт. Неужели из-за нее? В груди вновь разгорелось тепло, что отличалось от ощущений во время ее танца. Если бы я мог продлить это состояние и отобразить на скульптуру.

— Ну… — протянула она. — Спасибо. Он прекрасен.

Девушка посмотрела на меня с улыбкой и уже собиралась уходить. Неужели всё закончится именно так? Если ничего не сделаю, то так и останусь на месте. Но что ей сказать? Наблюдая за её спиной, в голове абсолютная пустота. Я сжал кулаки и сказал первое, что пришло в голову.

— Погуляем сегодня?

Девушка развернулась. На секунду на её лице промелькнула легкая улыбка, а пальцы забегали по крыльям лебедя. Она уже собиралась ответить, но я продолжил. — Обсудим твоё выступление, мои статуэтки.

Балерина улыбнулась, но в её взгляде читалась задумчивость.

— Завтра уезжаю с труппой, гастроли, — равнодушно сказала она. На её лице пропала былая легкость.

— Тогда сегодня вечером.

— Прости. Напиши мне. На визитке всё есть, — в ее словах звучало сожаление. Это бы остановило меня, но сейчас мне не нужны надежды и ожидания. Я достаточно ждал, чтобы получить возможность с ней пообщаться. Нужно сделать все, чтобы убедить её.

— Есть одно место. Тебе точно понравится., — поддерживая позитивный тон предложил я, но она не менялась в лице. Ну же, что может её заинтересовать?

— Я сейчас работаю над статуэткой балерины. Вдохновлён тобой.

Она удивилась, затем радостно проговорила:

— Серьёзно? Никто раньше такого не делал, — она посмотрела на лебедя, накрывая ладонями.

— Могу показать. Позже.

— Почему не сейчас? — ее взгляд пронзил

— Так будет честнее.

Девушка увела взгляд, будто вспоминает что-то важное, а за лебедя взялась еще крепче.

— Тогда после восьми, у твоего магазина., — девушка поспешила к выходу. Напоследок она подняла руку с лебедем, махая им.

— Он чудесен, правда. Спасибо

Дверь закрылась под звон колокольчика. Девушка растворилась в толпе прохожих.

Впервые за долгое время я говорил не думая, словно в процессе создания скульптуры. Наконец-то чувствую себя живым, готовым к любым трудностям. Если ухвачусь за нить сути, найду ответ… Этот вечер станет началом новой эры моего искусства.

И только сейчас понял, что совершенно не знаю ее имени.

Глава 4

Улица продолжает жить своей жизнью. Машины сигналили в надежде сдвинуть пробку с места, хотя все знали — бесполезно. А вот прохожие спокойно текли по узкому тротуару, зная, куда идут.

Я стою у магазинчика. Сжал всё тело, чтобы людская суета не поглотила меня. Подул назойливый ветер, отчего я спрятал руки в карманы и повернулся к витрине, будто разглядывая игрушки, но на самом деле скрывался от мира.

В отражении слабо видел себя — прослеживалось грустное лицо и глаза, полные безразличия. Этим мало кого впечатлишь. Я улыбнулся, но от своего вида впал в ещё большую печаль — этому человеку уже ничем не помочь.

В отражении, через дорогу заметил дерево, обвешанное золотыми гирляндами — единственное, что создавало домашнее настроение. Казалось, кто-то набросил на меня плед — тепло, но неуютно, зато укрывает от холодного ветра. Я продолжил смотреть на дерево в ожидании приятных воспоминаний, но их не было, лишь люди, грязь и вата…

— Думаешь, я тебя не узнаю? — весело сказала она. Я обернулся к ней и изобразил максимум радости, скрывая неловкость. — Прости, что задержалась.

Вместо бордового берета на ней наушники того же цвета, отчего волнистые черные волосы показались куда красивее. Она одета в ту же одежду, что и при первой встрече, но почему-то выглядит намного красивее. Лицо ее такое же светлое, но в этот раз сияло куда ярче.

— Ничего. Это… проверял магазин снаружи, — сказав это, я пошел по дороге.

— Или как смотришься в отражении, — сказала она, последовав за мной. — И что это за прекрасное место о котором ты говорил?

— Скоро сама все увидишь.

— Любишь держать интригу, да? — ее взгляд устремился на меня. Не стал поворачиваться, сохраняя спокойное лицо. Она подошла поближе. — А статуэтка? Я хорошо вышла?

— Как сказать, — сказал я посмотрев на красный светофор. Мы остановились. — Сама все оценишь.

Никому бы не посоветовал видеть «это». Она же не знакома с моим творчеством и думает, что изображу её так же, как игрушки на витринах или как того же лебедя.

Я повернулся к ней, чтобы посмотреть на реакцию. Балерина смотрела на меня глазами, полными интереса, будто кошка в ожидании лакомства. Молчание продолжалось, пока она не посмотрела прямо.

— Идем, — сказала она, сбрасывая возникшее напряжение и пошла перед. Я последовал за ней. Мимо нас прошла компания девушек, которые прикалывались и смеялись друг над другом.

Только сейчас заметил, как поплыл от взгляда балерины. В груди расползлось тепло, но это скорее мешало думать, чем наоборот.

— Мне так и не ясно, тебе вообще понравилось мое выступление?

— Возможно, — холодно проговорил я, не глядя на нее. Я ущипнул руки, чтобы почувствовать тело.

— Тогда знай, возможно, и мне понравился твой лебедь.

— Но это же не правда. На лице все написано.

— А у тебя, между прочим, на лбу написано «дурак», — сказала балерина с наигранно обиженным лицом, пытаясь попасть в поле моего зрения.

— Сдаюсь. Понравилось, — я повернулся к ней, достал ладони из карманов, показывая, что сдался. — Настолько, что решил сделать скульптуру в твою честь.

Она обрадовалась так же, как если бы смотрела на лебедя, но сразу успокоилась и сказала:

— Так бы сразу. А что именно тебе понравилось во мне?

В ней? Ее вопрос показался мне странным, поэтому ушел от прямого ответа:

— Всё что ты увидела в лебеде.

— То есть я неуклюжая, пугливая и у меня клювик?

— У тебя плохо с разгадками, — ухмыльнулся я от ее ответа, затем сказал как есть. — Мне нравится, как в тебе сочетается красота и что-то... несовершенное. Это делает тебя живой.

— А у тебя плохо с комплиментами.

Мы оба посмеялись.

— Мне понравилось, как ты стояла против них. Белых, идеальных, а внутри… не таких уж идеальных.

— Знаешь, ты первый, кто это заметил — она задумалась над моими словами — то ли наигранно или всерьез.

— Как ты вообще так двигаешься? — поинтересовался я.

— Не знаю. Просто… люблю свободу.

— Разве в мире не наступит беспорядок?

— Ну и пусть. Мне нравится. — она посмотрела на небо, затем по сторонам. — Мы точно не заблудимся?

— Ты не местная?

— Бывала здесь. Все города перемешались.

Дома сменились на высокие, темные деревья, лишь тропинки освещаются желтыми, старыми фонарями. Из одной тропы вышла молодая парочка, что молча держались за руки.

— Нам туда, — сказал я и свернул в ту сторону.

— Помню этот парк. Хочешь на аттракционы?

— Еще лучше.

Она не стала допрашивать меня. Мы молча разглядывали маленькие фонари, что стояли плотно друг к другу, очерчивая тропинку.

На горизонте виднелись большие сгустки света. С каждым пройденным шагом, они превращались в разных декоративных животных: синего медведя, зеленого оленя, голубого фазана, красного зайца и множество других животных стояли вдоль дорожек.

— Вау… я тут ночью никогда не была. Это волшебно, — воскликнула она.

Я не стал отвечать, чтобы не убить восторг на её лице, радужный свет. Рассматривая лесную жизнь, не заметили как подошли к маленькому, декоративному мосту. Соединяя берега, разделённые ручьём, он был освещен изнутри, отчего не сильно бросался в глаза.

Мы перешли через него и оказались, в отделенном от остального леса месте. Вода была подсвечена приглушенным, белым светом, а в ней, отдельно располагались лебеди.

— А здесь ты была? — спросил я.

— Они прекрасны.

Лебеди чистили свои сияющие перья, отражая белый свет. Среди них оказался черный лебедь. Обычно он незаметный в позднее время. Но сейчас он был в центре озера, демонстрируя блеск своих темных перьев. На фоне светлой воды, белые лебеди терялись, когда как черный лебедь казался главным.

Глядя на него, погрузился в детство, когда мы с мамой и отцом устраивали пикник, а вечер проводили за наблюдением лебедей. Мама всегда оставляла хлеб, чтобы я мог их покормить. Помню маленького лебеденка, что сторонился от всех. Когда люди подзывали, чтобы покормить, тот спрятал голову за спину, прикрываясь крылом.

Так же и я, после расставания хотел спрятаться от всех. Сам того не заметил, образ лебедя лёг в основу игрушки.

Балерина хотела что-то сказать, но я опередил ее.

— Вспомнил. Эти лебеди вдохновили сделать фигурку. Я глядел на одинокого чёрного и...

Я посмотрел на балерину, но её взгляд переместился на лебедей.

— Лебеди благородные, красивые… и одинокие. Прямо как я, — сказала балерина, указывая на чёрного лебедя. Не дожидаясь моего ответа, она продолжила. — За этой лёгкостью бесконечный труд.

— Ты про балет? — спросил я, посмотрев на ее задумчивые, отражающие свет, глаза. Она кивнула не оборачиваясь. — Думаю ты рождена талантливой.

— Ну конечно — с пучком на голове и с фуэте в коляске, — улыбнулась она, но ее глаза покрылись блеском, словно за ними скрывается тоска. — А ты?

— А я просто родился в семье скульптора и художницы, — усмехнулся я. — Можно сказать. — Ничего не знаю кроме искусства.

— Везёт тебе. Мне приходилось доказывать, что это моё, — она скрестила руки.

Подул ветер, который развеял её тёмные волосы. Она посмотрела на небо. Мы находились в месте, где отсутствовали поблизости деревья, огибая это укромное место. Густые тучи закрывали обзор на небо, оставляя звёздные пятна.

— Смотри, созвездие Лебедя, — радостно сказала она, указывая на открытый кусок неба. — Видишь, как крест с длинной шеей?

— Это он? Я думал, это что-то религиозное.

Звезды сияли так ярко, что лебедь будто машет крыльями. Всё это создавало волшебную атмосферу, как в детстве, когда не нужно было думать о будущем и прошлом. Я наполнил грудь свежим, прохладным воздухом. С выдохом ушли все проблемные мысли и напряжение в теле. Большего мне не нужно.

Ветер усилился, наклоняя деревья. Даже лебеди спрятались по домам, а густые тучи поглотили звездного лебедя. Ветер не собирался останавливаться, назойливо просачиваясь под куртку и штаны, пробирая до дрожи. Вместе с шелестом листьев посыпался дождь, который превратился в град выстрелов, нагнетая настроение темного леса. Я взял балерину за рукав пальто, затем направился к выходу из ранее укромного места. Удары дождя сопровождались чавканьем обуви по сырой земле. Ветер закрывал обзор порывами воздуха. Несмотря на это, мы выбежали с тропинки.

Дождь не собирался расслабляться, продолжая бить по голове и плечам. Людей на тротуарах стало меньше — только те, у кого есть зонты. Остальные теснились на автобусных остановках и под козырьками домов. Среди них заметил супружескую пару с ребенком, который прятался за ними.

Но мы не останавливались. Ощущая свободу, мы продолжали ускоряться, смеясь в унисон. Все было для нас: просторный тротуар, красные светофоры переключались на зеленый, а отраженный от луж свет выстраивался в дорожку, по которой охотно ступали по ней промокшей обувью.

За мгновение, мы добрались до магазина. Ловко открыв дверь, мы забежали внутрь.

— Быстрее, чем ожидала. Думала, мы не прорвемся под этим градом, — сквозь сбившееся дыхание сказала балерина.

— В следующий раз надо брать зонт. Или бронежилет.

В магазине ничего не было видно, поэтому я включил тусклые лампы, свет которых расстелился по всему залу. С промокших волос и пальто вода лилась маленькими ручьями, оставляя лужицы на полу. Она сняла наушники, уложила волосы назад, повернулась спиной и начала расстёгивать пальто, затем вытянула руки ко мне.

— Поможешь снять?

Я взялся за воротник и потянул пальто на себя. На секунду соприкоснулся с ее холодными руками, которые красиво сложились в балетной позиции, похожей на птичью. Передав ей пальто, я закрыл дверь на ключ и направился ко входу в жилую зону. Мы оказались в просторном зале.

Около шкафов с книгами располагалось два дивана, а между ними небольшая столешница. Дальняя стена закрыта кухонной зоной с газовой плитой и столом перед ним, где можно поесть. А по правую руку выстроились двери в мастерскую, ванную и спальную комнату. Сняв куртку, я повесил ее на вешалку справа.

— Присаживайся. Я пойду за грелкой.

Пока она вешает свое пальто, я зашел в правую ближайшую дверь — в мастерскую. Я часто мерз, поэтому оставляю ее у рабочего стола. Она была компактной и легкой, но грела не хуже батарей. Я снял её с розетки, затем вернулся в зал. Балерина рассматривала книги на полке и патефон, который стоял на тумбе.

— Есть пластинки? — спросила она. Подключив грелку к удлинителю, я поставил ее между диванами на максимальный режим.

— Хочешь что-то спокойное или что-то бодрое? — спросил я, подойдя к ней за спину и открыл выдвижной ящик тумбы, где лежали все пластинки. Мы стояли слишком близко друг к другу, но ее это никак не смущало. Она прошла мимо меня, присела на диван у грелки и потерла ладонями.

— Дай что-то медленное… чтобы раствориться., — протягивая слова, ответила она, подтягивая к себе ноги в промокших штанах.

Я поставил сборник фортепианных композиций восьмидесятых. Мягкие ноты клавиш растворялись в воздухе, как снежинки. Тем временем балерина, не обращая на меня внимания, пыталась согреться. Я взял плед из соседнего шкафа, затем передал один ей. Наши руки снова соприкоснулись, но на этот раз они были теплыми.

— Спасибо, — сказала она, приятным, тихим голосом, что согревает сильнее любой грелки. Я присел напротив, согревая руки и промокшие штаны.

—Любишь антиквариат?

— Не особо. Это отца.

— Так это его дом?

— Был… Сейчас он мой.

— Повезло. Я вечно на чемоданах. Иногда хочется просто… куда-то вернуться, — сказала она, рассматривая полки шкафов и голые стены с вбитыми гвоздями, на которых раньше висели мамины картины.

Её ответ, хоть и был простым, вызывал во мне неприятные чувства. Какой смысл в пустующем месте, где каждая вещь напоминает о прошлом, которое уже не вернуть. Будто живёшь с призраками воспоминаний, которые до сих пор бродят по дому. Семейные завтраки, создание игрушек с отцом, наблюдение за тем, как мама рисует картины — согревающее чувство стабильности и безопасности. Находясь в этом доме, сам становлюсь призраком без сознания и ощущения тела. Еще немного и потеряю связь с этим миром.

— В доме нет смысла, если тебя никто не ждёт, — ответил я выводом своих размышлений. Балерина свободно облокотилась на диван, продолжая смотреть в сторону полок с папиными энциклопедиями по искусству, картинами и скульптурами и истории развития искусства.

— Таких еще нужно найти, — сказала она на выдохе. — Хорошие книги. Помогают тебе творить?

— Здесь её нет. Она посмотрела на меня в ожидании продолжения. — «История уродства».

— В твоих работах оно как-то… не читается, — улыбнулась она. — Или ты считаешь милых зверушек — уродами?

— Смотря под каким углом смотреть, — ответил я, не углубляясь в эту тему.

Девушка запрокинула набок промокшие волосы, затем оперлась на одну руку.

— Так тебя вдохновляет уродство?

Её хищный, одновременно тёплый взгляд устремился на меня. Волосы хаотично извивались на голове, что делало ее неряшливой и живой. Я не мог сконцентрироваться на ее вопросе, поэтому ответил что-то нейтральное.

— Меня вдохновляет все, что выбивает из равновесия. Заставляет задуматься.

— И что попадает в этот список? — она наклонилась вперед, продолжая смотреть на меня, ее улыбка создавала легкость в общении, которой давно не было, когда не нужно думать о сказанных словах — они сами лились из меня.

— Всё, что цепляет взгляд.

Тишина. Я вообще не знаю, о чём с ней поговорить. Точнее не хочу говорить, лишь смотреть на её светлое лицо, на котором сияют рубиновые глаза и черные тонкие брови, что огибали их. Я погрузился в транс, будто плыл по течению этого момента. Тихая музыка задавала плавный ритм под который танцует моё сердце. Теперь я точно растворился, перестав ощущать свое тело.

Вдруг она отвела взгляд.

— А где ты обычно работаешь?

Ее взгляд пробежался по всем дверям, но остановился на той, откуда приносил грелку. Она вновь посмотрела на меня, подняла брови, будто что-то поняла.

— Лучше не заходи.

— Почему?

— Может разочаровать.

— Получается ты меня обманул? — наигранно сказала она.

— Ладно, заглянешь одним глазом. Только обещай не пугаться.

Она обрадовалась, сложив вместе ладони, затем вздрогнула, потирая мокрые штаны.

— Есть запасная одежда? — тихо спросила она. — Пока штаны не высохнут.

— Сейчас найду.

Не до конца ощущая своё тело, я вскочил с места.

— И футболку, кофту и носки, — умоляющим взглядом посмотрела на меня. — Выбери потеплее. Замерзаю.

Я направился в комнату — дальняя дверь с той же стороны, что и мастерская. Включив свет, залез в шкаф набитый скомканной одежды. Среди этого хаоса было трудно выбрать то, что ей подойдет. Взгляд размыт, будто я только что проснулся.

Я бросил всю одежду на кровать, чтобы найти полный комплект, но руки не хотели слушаться, словно всё тело окунули в тёплую воду, после которой расслабилась каждая мышца. Взгляд бегал, не мог ухватиться за что-то одно. Если не возьму первое попавшееся, надолго здесь застряну. Пусть сама выберет. Схватив все в кучу, я направился в зал, где ждала балерина.

Но ее здесь не оказалось. Все комнаты оказались пусты, а на вешалке не было её пальто. Лишь дверь в студию была приоткрыта, а на полу виднелись мокрые следы.

Я оставил одежду на диване и направился в мастерскую… Со статуй была сброшена ткань, а в центре стояло уродливое подобие балерины. Она видела? Я же просил не заходить. Ей явно не понравилось, раз уж ушла.

Я ударил холодную стену, ощутив тепло руки. Зачем сказал, что работаю над статуей? Я выбежал к выходу магазина. Осмотрел улицу — её нет.

Вся жизнь внутри меня превратилась в выжженную землю — вместо лесов и полей осталась лишь пыль. Запах гари всё ещё витал в воздухе, а внутри не было ничего, кроме ожогов, которые ныли от холодного ветра.

Шум дождевой стены. Сияние необъятных луж. Грязь. Всё это — сплошная ошибка. Вымысел. Этого никогда не было. Оно лишь осталось в дальних уголках памяти.

Зачем она так поступила?

Я закрыл дверь на ключ, затем упал на пол. Что пошло не так? Неужели не найдется человека, который сможет принять меня и мое искусство. Неудивительно. Скоро магазин согнется под давлением критики. Остаётся только продать его и пуститься в кочевничество — на поиски прибежища для таких же изгоев, как я.

Пол был таким же холодным и грязным, как всегда, что создавало уют и ощущение, что я на своём месте. Я устал пытаться менять что-либо. Даже злость на себя и балерину не помогает сделать хоть что-то, что дало бы мне временное облегчение.

Хочу укрыться от всего. В своих снах.

Стуки дождя играли музыку грусти, пока я пытался перестать мысленно чувствовать свое тело. Отрывистые стуки стали громче, затем пропали. Дождь? Лежа на холодном, сыпучем песке, с каждой секундой проваливаюсь вниз, укрываясь от дождя, капли которого прожигали моё тело. Но дождь усилился и не прекращался.

Приглушенно услышал женский голос. Он был чем-то знаком и вызывал приятные чувства. Не в силах терпеть, я приподнял голову. Сквозь яркий свет фонарей я увидел девушку с промокшими белоснежными волосами. Они свисали, как ветки молодой ивы, укрывая лицо от опасности.

Мила?

Пошатываясь, поднялся на ноги и приблизился к двери, чтобы разглядеть лицо через капли воды. Она протерла стекло и улыбнулась, сдерживая боль в глазах, повторила мое имя.

На ее утонченном, с детскими чертами, лице красовались глубокие карие глаза, еле заметные светлые брови смыкались друг к другу, а воздушные губы дрожали от холода.

В ее голосе читалась радость и сожаление. Это точно Мила.

Все обиды покинули меня. Перед глазами пролетали отрывочные образы теплого прошлого. Тело дернулось, как после кислого лимона, а живот закипел, поднимая жар по груди до самой головы.

С надеждой она продолжала смотреть на меня, указывая на ручку двери. Я резко повернул ключ, и за секунду оказался в холодных объятиях. Её сумка упала.

Одежда впитала всю ее влагу, а мокрые волосы уперлись мне в нос. Её запах не изменился — такой же сладкий, вишнёвый. Сделав вдох, словно оказался во времена, когда мы были вместе. Ее дрожащие руки крепко вцепились в мою спину.

— Прости… Прости меня, — она тонула… тонула в эмоциях и слезах.

Наши губы слились в теплый поцелуй. На языке остался вишневый вкус, сочный, он раскрывается в движении. Руки исследуют давно забытые места: изгибы талии, что плавно переходят в грудь, а спина извилисто вливается в маленькую шею с мокрыми волосами. Дыхание участилось. Проглатывая свежий воздух, еще сильнее разгоняю внутренний огонь. Ее ногти впиваются в шею, грудью прижимается ко мне, ощущаю сердцебиение.

Не хочу открывать глаза — сон может закончиться. Такой первобытный — смесь забытых животных образов и инстинктов, как будто мы вспоминали себя заново. Забыли обо всех проблемах, о мире, о себе.

Только это мгновение было реальным — тонкое, телесное… хрупкое.

Глава 5

ЧАСТЬ 2. Поиск: Почему жизнь не мила?

Теплый песок окутал все тело, укрывая от прохладного бриза. Шум прилива колыбельно успокаивает меня, а лучи ясного солнца дразнили глаза. Веселые крики детей раздавались эхом над пляжем.

— Смотри, — нежно позвала Мила.

Я поднял голову — единственное, что поддавалось движению. В моей мокрой футболке она словно в белом платье, а из белой панамы вываливались светлые пряди собранных волос. Она указывала на растаявшего песочного снеговика, который кривил грустную улыбку. Разбитый замок, черепаха с панцирем в виде злого лица: среди грузных скульптур, Мила сияла своей детской радостью. Она помахала мне в ответ на мою улыбку и ушла вдаль океана.

Шум волн усилился, сменился на шкворчание закипающей воды. Но она не кипела. В воде виднелась только белая панама и миниатюрные плечи Милы. Она активно махала руками, подпрыгивая от счастья. Волна накрыла ее. Вынырнув, она тянулась вверх.

Ее отрывистые движения хаотично хватались за воздух. Теплый песок сдавливает тело, затягивая вглубь сырой, липкой глины. Ее пронзительный крик. Сердце пульсирует, вырывается через голову, прижимая виски. Под давлением песка, я застыл в напряжении. Только не снова. Мила!

— Доброе утро, соня.

Яркий свет. В воздухе витает знакомый вишневый запах. Снова ощутил приятное тепло, а зрение пришло в норму — Мила лежит на мне. От ее медленных прикосновений к шее я восстановил сбитое дыхание, расслабился. Свет из окна отражается в ее белоснежных волосах, а карие глаза сияют мягким золотом. Лицо безмятежное, будто сменила вчерашнюю маску печали.

— Кошмар? — поинтересовалась она.

— Нет. Там была ты.

Мила потянулась поближе и нежно прикоснулась губами к носу.

— Обними, — она протянула руки. Я обнял ее маленькую спину, затем защекотал.

— Прекрати, — через ее сжатые губы пробивался смех. Мила сощурила глаза и защекотала в ответ, но вмиг перешла в оборону. — Все-все. Ты победил. Проголодался?

Сквозь сладкий запах вишни пробивался слабый аромат жареного.

— Очень.

Уже не помню когда в последний раз могли так завтракать. Во времена колледжа, она постоянно готовила сэндвичи со шпинатом и сыром. Я не любил шпинат и не понимал, зачем добавлять его в сливочный сыр и томат, но со временем понравилось сочетание свежей, легкой терпкости, травянистости с обволакивающим, мягким сыром. Сейчас это одно из самых любимых блюд.

Эта традиция закончилась, когда ссоры стали происходить слишком часто. Тогда у неё начались проблемы с родителями, и она всё чаще нуждалась в моей поддержке. На фоне стресса она грубила, говорила, что я её не люблю. Дни перемешались в единую грязь страданий, ненависти, страха и… теплого уюта. Не хочу возвращаться в этот нелогичный мир эмоций.

Теперь мы снова сидим за столом, как ни в чем не бывало. И почему я не чувствую злость? Почему не могу вывалить на неё всё, что накопилось? Скорее обманывал себя, что ненавижу ее. Хотел, чтобы она вернулась и спасла меня от одиночества.

— Как тебе?

— Сэндвич супер, — ответил я. За хрустящей корочкой тоста прячется сочная сырная начинка, а мягкий, соленый омлет тает во рту в этом обволакивающем сочетании. — Не думал, что в холодильнике хоть что-то съедобное найдётся.

— Пришлось сбегать в магазин. Скажи, как ты вообще выжил на соусах и скисшем молоке?

— Ловил крыс.

Мы оба рассмеялись. Неловкая тишина. Мила посмотрела в сторону, обхватив ладони, нервно перебирая пальцами.

—Прости. Я правда… — прошептала она, затем посмотрела на меня. — Я всё испортила. Не знаю, как теперь быть.

Несмотря на приятную атмосферу и тепло в груди, дыра не собирается исчезать, но рядом с Милой, дыра перестала поедать меня. Что ей ответить? Я слишком много потерял и действительно счастлив, что она со мной.

— Пожалуйста, скажи хоть что-то… — она наклонила голову, держа ладони вместе. Но почему дыра осталась. Полая, в ней нет ничего кроме боли. Уже привычная, она напоминала о себе каждый раз когда вставал в одиночестве. Возможно нужно время, чтобы она затянулась.

Не выдержав молчание, Мила встала и облокотилась на мою спину, обнимая меня.

— Я всё уберу, буду готовить. Хочешь, помогу с работой. Просто… позволь остаться.

Я отложил вилку и нож в сторону. Ее собранные в обруч, короткие волосы щекотали мое лицо. До сих пор не верю, что это взаправду. Я точно сплю. Мила крепко обхватила меня, пытаясь привести меня в чувства. Упершись лицом в шею, она начала нежиться, затем расстроенно проговорила:

— Ты всё ещё сердишься?

— Нет милая, — неосознанно ответил я. Мне хочется быть с ней. Не смотря прошлое, мы сможем быть вместе.

— То есть… ты меня простил?

Я повернулся к ней. С улыбкой кивнул в ответ.

— Спасибо… правда, спасибо, — сказала она, поцеловав моё лицо. — Я сразу уберусь. Да, как будто тут год никто не прибирался.

Я скрестил руки, облокотившись на стул. Заметив это, с неловкой улыбкой она добавила:

— Или пара месяцев. Уборка не ждёт.

— Подожди, — я встал со стула и взял её за руку. — Объясни, почему всё это время ты молчала? Где ты была?

Мила застыла статуей, задержав дыхание и взгляд.

— После колледжа всё покатилось. Я… не хотела тебя тянуть за собой. Мы и так тогда...

«Мы и так тогда…» что?

— С твоей стороны, — я повысил голос, почувствовав тяжесть того времени на плечах, затем выпрямился, глубоко вздохнул. — Тебе вечно всё не так, и мне приходилось…

— Я не умела объяснить, что со мной. Я и сейчас не до конца понимаю, — дрожащим голосом ответила Мила, обняв свою руку.

— Но я же был рядом. Почему ты не поговорила со мной? — сказал я. Ее глаза раскрылись.

— Ай, больно.

Она отдернула руку, что неосознанно крепко сдавил. Я отпустил ее, оставляя красные следы от пальцев.

— Прости.

— Если бы можно было вернуть всё назад… я бы всё исправила., — тихо проговорила она, затем потянулась в объятья. — Я хочу быть с тобой. Сейчас.

Она правда сожалеет? Хочу верить в это. Почувствовал учащенное дыхание и тепло хрупкого тела, я не мог не простить. Я обнял ее и неизвестно сколько мы так простояли. Мила подняла голову.

— Я видела статью о твоих работах. Они такие… смелые и выразительные. Мне понравилось.

— Скажи это критикам.

— Гениев всегда не понимали. Тебе нужно лишь время.

— Я завязал.

— Не ври. Я видела, что ты делал. Это было дерзко, живо. В этом есть стиль, — ее лицо посветлело. Она права, но это не решит проблему с деньгами.

— Не сейчас. Мне пора работать.

— Хорошо. Но если вдруг… я рядом., — Мила улыбнулась и отправилась в ванную. — Посуду не трогай. Я сама.

Я выдохнул и в спешке доел остаток еды, затем направился в мастерскую. И почему это вызывает смешанные чувства?

* * *

Этот день яснее обычного. Солнце продолжало светить аж до вечера. Упаковав необходимые игрушки, я положил их в портфель и отправился на почту.

— Мне с тобой пойти? — спросила Мила, видимо услыхав звон колокольчика.

— Нет, оставайся. Я быстро.

— Тогда подменю тебя за прилавком.

Не сказав ничего в ответ, я пошел по улице. В этот раз люди казались приветливыми, а машины не суетились. Солнце хоть и уходило за горизонт, не вызывало грусть, лишь осознание, что каждому нужен отдых. Видимо и мне нужно было забыть о проблемах.

Приходящие в магазин люди уже не раздражали, скорее придавали уверенность, что мой труд еще кому-то нужен. Я бы назвал это поражением, когда из последних сил держишься за обрыв, а другие протягивают руку помощи. Даже так, мне всё равно.

Впервые за долгое время мне спокойно и все благодаря Миле. В течение дня она подносила чай и салат с курицей. Для человека, который не следил за питанием, это пища богов.

Светофор загорелся зеленым. Не сбавляя темпа, я пошел дальше. Видно, как она старается вернуть всё, как раньше. Даже больше, ведь когда мы встречались, не было возможности жить вместе. Все же есть люди, которые признают свои ошибки. Я бы хотел жить в таком мире. Жаль, что это невозможно. Вывеска почты привлекла внимание и я пошел к ней навстречу. Наконец-то отправлю заказы и расслаблюсь с Милой. Интересно, что она приготовила на ужин. Не успев открыть дверь, я заметил, как мимо промелькнул знакомый образ.

Балерина? Черные волосы и пальто. Я резко обернулся. Со спины трудно определить: средний рост, аккуратная походка. Может не она. Если продолжу гадать, никогда не узнаю.

Я побежал за ней, но удары замотанных игрушек в сумке вынудили замедлиться.

— Постойте, — окликнул я. Разве она не уехала на гастроли? Обманула?

Она продолжала идти, не замечая меня. С каждым шагом лицо прояснялось и когда обогнал, она испугалась и с недоумением посмотрела на меня.

Лицо вытянутое брови густые, глаза и губы не так выделялись, как у балерины — это не она.

— Простите.

Такими темпами легко показаться сумасшедшим. Пора забыть балерину. Моя жизнь наконец-то наладилась и в ней есть место только для Милы.

* * *

Город погрузился в темень, заигрывая яркими цветами фонарей и вывесок. Лишь из витрин магазина не исходил свет. Я открыл дверь. Единственный источник света — фонари с улиц. Защелкнув дверь на ключ, я направился в жилую зону. Из зала исходил слабый теплый свет — две свечи на столе.

Но где Мила? Вдруг ощутил тяжесть на спине. Мила повисла на мне, обхватив руками и ногами.

— Почему ты так долго? — спросила она, будто маленькая девочка.

— Прости. Очередь.

— Ммм. Ну ладно. Хочешь покажу, что я приготовила?

Она отпустила меня и я присел. Два бокала и начатая бутылка красного вина. Один бокал хоть и был пуст, имел красные следы.

— Ты же знаешь, я не пью.

— «Настоящее искусство создается на трезвую голову» — да-да, я помню.

— И где купила?

— Нашла в кладовке.

— Это, скорее, заначка отца.

— Прости… — сказала она. — Я просто хотела отпраздновать, что мы снова вместе.

— Всё нормально. Лучше скажи, что на ужин?

Она поднесла две тарелки пасты с сыром и фрикадельками. Положив вилку с ложкой на салфетку, Мила разлила вино по бокалам и присела за стол.

— Серьезно? — сказал я. Но после ее грустного личика продолжил. — Ладно. Совсем немного. Ради тебя.

— Выпьем за нас? — сказала Мила.

— За нас.

Наши бокалы встретились еле слышным звоном.

Пригубив вино, почувствовал яркий горько сладкий вкус, что прицепился к языку. Мила же глотками поглощала вино и когда наши взгляды встретились, она остановилась на половине. Я знал, что она любит выпить, но судя по настроению, она осушила бокал до моего прихода, если не больше.

— Что-то не так? — спросил я посмотрев на бутылку.

— Просто... давно не пробовала настолько вкусное вино. А тебе как паста?

Вращательными движениями, собрал спагетти на вилку, разрывая сырную паутину.

— Очень вкусно, — сказал я не дожевав до конца. Все таяло во рту, а сливочное масло добавило нежности, при этом сыр пробивался ярким вкусом, говоря, что он здесь главный.

— Спасибо, — обрадовалась она, затем принялась за свою тарелку.

Тишина окутала зал, но мы не замечали этого, наслаждаясь едой. Разобравшись с ней, смог разглядеть одежду: закрытая, в темных тонах, что отличалось от ее прежних разноцветных ярких образов. Холодная, но яркая девушка стала теплой, но внешне закрытой. Что же повлияло на ее изменения?

— Сегодня у тебя красивое платье, — отметил я. Мила посмотрела на меня, расплываясь в улыбке. — Отлично смотриться.

— Спасибо, — радостно сказала она. Затем вальяжно положила открытую ладонь себе на грудь, указав на декольте. — Подбирала с мыслью о тебе.

— Смена стиля?

— Выросла, — ответила она, уперевшись локтями об стол, а руками об щеки. Она задумалась. — Ну и... перестала жить в радужном мире. Наивная.

— Все ошибаются. А как ты этот год провела?

Мила допила остаток вина.

— Ох… не знаю даже с чего начать, — ответила она, взявшись за мою руку. — Главное мы теперь вместе.

— Но почему ты вдруг решила вернуться?, — я отодвинул руку, но она взялась второй по крепче.

— Милый, я наломала дров, — голос чуть дрогнул, а в глазах Милы проскочил блеск. — И не хочу больше терять тебя.

— Ты ведь меня не теряла, — я накрыл ее руки своей свободной. — Я просто хочу понять, кем ты стала без меня.

Мила достала руку из моей, взяла салфетку и осторожно промокнула глаза.

— Ладно. Еще успеем поговорить, — сказал я, затем освободил ее руку.

Мила наполнила бокал и сделала пару глотков. Достала снизу сложенный лист и спросила:

— Милый, это что? — с невинным выражением, она протянула мне лист. Я развернул его — написанное от руки письмо. Почерк каллиграфический, но по неровностям можно сказать, что автор торопился.

«Спасибо, за вечер. Продолжай творить. Твоя Сона».

— Кто такая Сона? — встревоженно спросила она.

— Где ты это взяла?

— У тебя на столе.

Балерину зовут Сона? Значит ей понравилось. Но из-за спешки ушла раньше? Или же наоборот, а письмом не хотела меня обидеть. Так правды не узнать, если только не спросить у нее.

— У тебя появилась другая? — сказала она, после допила вино. — Я не стану мешать. Только скажи… и я уйду.

— Это... просто письмо. От покупательницы — поклонницы. Она зашла, посмотрела мои работы. Попросила чаю. А потом ушла.

— Честно... Ты говоришь правду? — голос Милы дрогнул. Я заметил, как она напряглась, и встал, чтобы обнять. Мила всегда такая эмоциональная. Удивлен, что она не устроила сцену. Видимо, научилась контролировать себя. Она растаяла в моих объятьях.

— Ты единственная, — прошептал я.

На её размазанном тушью лице появилась улыбка, а в темных глазах заиграли теплые огни. Я прикоснулся губами к её горячему лобику. Её дыхание выровнялось.

— Скажи это ещё раз.

— Только ты. Мила.

Мила поцеловала губы, встала и прижалась ко мне, и я ощутил ее дрожь. Тёплый воздух между нами становился всё гуще. Вкус вина, ранее легкий и непринужденный, на ее языке обжигал мои рецепторы, затмевал всё вокруг. Я поддался этому ощущению, не в силах сопротивляться.

Мы упали на диван. Она снимает мою футболку, торопливо, жадно. Внутри пробудилось странное чувство обладания, а здравый смысл уступил место скрытым желаниям. Тепло, что пробивалось из груди, заполнило голову. Взгляд поплыл — лишь сквозь волосы видел ее сверкающие глаза. Руки потерялись в её горячих упругих ногах, под тонким платьем. Язык привык к вину — ощущал лишь сладкий вкус.

Почему я снова это делаю? Не могу остановиться. Её тайны так привлекают. Зная, что за ними боль, всё равно хочу добраться до самой сути. До неё настоящей. Раствориться, даже если она меня уничтожит.

Глава 6

— Ты меня вообще слушаешь? — прозвучал женский голос.

Яркие лучи солнца слепят глаза, согревая лицо. Дуновение ветра встретило прохладной лаской, что не давало коже сгореть. Разговоры людей перемешались в единую массу, пропуская смех чаек. Давно не ощущал себя так спокойно. Время застыло в этом моменте — никаких забот.

— Ты издеваешься?

Снова она. Я обернулся. В попытках разглядеть через пелену света, заметил светлую девушку.

— Мила?

— А кто же еще. Ну как как тебе картина?

Я протираю глаза, но пелена никак не сходит. Вижу лишь зелень под собой и голубой горизонт. Будто находимся на возвышенности и если спуститься, попадешь на пляж.

— Тут так светло, ничего не видно...

— Не увиливай. Что видишь?

Я закрыл глаза, чтобы лучше представить картину.

— Мне кажется, это... о болезненной любви. Грязные цвета, буря. В ней есть что-то чистое.

— Ох, опять пошли твои метафоры, — он посмеялась. Я почувствовал похлопывания по плечу. — Мы уже давно с ним рассталась.

— А твои картины, похоже, не в курсе.

— Ты просто никогда по-настоящему не любил. Любовь к маме не считается.

Я крепко ее обнял.

— Хочешь, докажу обратное?

— Ахах, только не щекоткой, изверг!

Вблизи все стало четким, пелена спала. Светлые волосы оказались черными.

— Ты не сможешь понять настоящую любовь.

Ее голос стал другим. Я сфокусировал взгляд и увидел балерину, одетую в белоснежное платье, а черные волосы собраны в белую заколку в виде лебедя, а на лице расплылась нежная улыбка.

— Почему это? — возмущенно спросил я. Она встала, затем начала кружиться вокруг своей оси. Меняя положение рук и ног, она оторвалась от земли.

— Её нельзя объяснить. Её надо прожить.

— Подожди! Не улетай!

Она растворилась в небе. Лишь светлый потолок комнаты и запах вишни вперемешку с потом встретил меня.

На правом плече лежала Мила. Она спала, как ребенок, который бодрствовал всю ночь. Не знаю сколько мы проспали, все равно чувствую приятную усталость. Я поцеловал ее лоб, затем аккуратно встал с кровати. Несмотря на мою неряшливость, смог не разбудить ее. Видимо ей хорошо досталось от вина.

Не знаю почему, меня переполняет сильное, но тихое тепло. Из-за Милы? Сна? Хотя он странным. Впервые мне приснилась балерина. И что означают ее слова про любовь?

Не знаю, но поза балерины — волшебная. Глядя на нее, вновь ощутил те чувства на выступлении. Нужно срочно их отобразить пока не забыл.

Я вновь посмотрел на крепко спящую Милу и заметил черное пятно на лопатке. Я подошел поближе. Татуировка в виде сердца, в середине все замазано черным, как если бы там было слово или имя. Странно, что не заметил раньше. Возможно из-за этого начала носить закрытую одежду.

Но есть вещи по важнее. Я направился в мастерскую, тихо закрыв за собой дверь.

***

Сколько бы я не посмотрел записей выступлений, интервью Соны, не могу понять что хотела сказать во сне. Даже в старых видео ей удается быть такой яркой, естественной при этом поддерживать высокий результат. Что же делает ее такой?

Я посмотрел на новые наброски по мотивам сна. В них было больше свободных движений и позиций, чем в старой версии. Но если сделаю скульптуру сейчас, не передам всю полноту ее красоты.

Уродство и красота. Как они могут быть связаны между собой и гармонично сосуществовать в одном человеке? Потому что она может быть собой? Предыдущая скульптура балерины — результат того, что я был собой. Плохая идея. Тогда что же?

В дверь постучались.

— Доброе утро. Завтрак ждет.

Из двери выглянула Мила. Ее волосы собранные обручем — единственное светлое, что выделялось среди черных коротких шорт и большой футболки, отчего казалась куда меньше. Через улыбку видна ее усталость, как в глазах.

— Спасибо.Сейчас подойду.

Я продолжил всматриваться в раскадровки, в надежде увидеть что-то новое. Мила подошла ко мне, положив руку на плече.

— У тебя тут красиво получилось, — выдержав паузу, она продолжила. — Совсем не похоже на тебя. Я так на тебя влияю?

— Без тебя бы я, наверное, сидел в тишине и ел лапшу.

— Ах, значит, я источник вдохновения и еды?

Она улыбнулась, обхватила свои руки, как если бы держала тяжелую сумку, и поцеловала щеку. Сигареты? Странно, ведь она никогда не курила. Возможно что-то подгорело во время готовки.

— Еда остывает, — Мила направилась к двери, но остановилась. — Сегодня вечером, может, порисуем вместе? Как раньше?

— Конечно. Как закончу работу.

Она обрадовалась и перед тем как уйти сказала:

— Я бы добавила ей чуть грязи, углов… и асимметрию. Идеальность утомляет.

Совет в ее духе, но сейчас он приведет к тем же проблемам. Сжав угол стола, я почувствовал слабость в ногах и груди. Тупик.

Я встал со стула и стал охаживать глиняный макет первой версии балерины. Ничего, лишь отвращения. Я должен найти ответ. Единственное, что остается — пробовать снова и снова, иначе застряну в этом болоте.

Перед глазами пролетел образ Милы. Вспомнились бессмысленные ругани, угрозы самоубийства. Даже когда помогал ей, взамен получал отстраненность, будто ничего уже не исправить. Я надеялся, что жизнь наладиться, что разберусь с проблемами. Но все привело к разрыву.

Нет. Сейчас все иначе. Да, есть вещи, которые меня смущают, но я не должен возвращаться в прошлое. Странно, что она не говорит о своем. Запах сигарет, тату, много пьет и при этом пытается быть правильной.

Все же, в ее положительных моментах и в недостатках прослеживается фальшь из-за чрезмерного старания, в отличии от балерины. Будет трудно держать догадки при себе. Нужно поговорить с ней.

Звук уведомления привлек внимание. «Посылки успешно приняты». Отлично, этого хватит на пару месяцев безделья, если буду экономить, но с приходом Милы все усложняется. Я посмотрел на полку с игрушками и весь мой энтузиазм исчез.

Что с новыми заказами? Открыв свой сайт, я обнаружил сотни гневных комментариев. И когда же они отстанут от меня? Как бы не хотелось бросить работу, нужно на что-то жить. Я открыл чат, чтобы проверить заказы.

Репутация дала о себе знать: если обычно мне приходят по десять мелких и пару крупных заказов за месяц, то за этот месяц, не считая старых, пришло около пятидесяти. Все они отличались от обычных пожеланий: «Рога в виде рук, что держат горсть помета; глиняные фаллосы…» и множество мерзких вещей о которых я и представить не мог.

Моральные уроды.

Они точно засорили личку, не собираясь покупать что-либо. Среди них был единственный, в котором указана предлагаемая оплата «три тысячи долларов». Заказчик предлагает лично встретиться, обговорить детали, адрес и номер прилагается. А он самый смышленый, раз решил так подшутить надо мной. Да пошли они. Больше никогда не возьмусь за это.

Я встал со стула и посмотрел на старую версию балерины, покрытую червями, пытаясь закрыться от всех.

Достало.

Сделав выдох, я постарался сбросить весь негатив и почему-то перед глазами возникает балерина. Стало легче от мысли, что в мире еще осталась надежда. Я закрыл дверь на замок и окно шторами и сел за стол. Возможно я упустил что-то важное. Нужно пересмотреть все сначала.

* * *

Запах масляных красок заполнил всю мастерскую. Даже открытое окно не помогало, лишь заставляло мерзнуть. Мила одета в розовый фартук, что ближе к ее прежнему милому образу. Я же в старом темно синем фартуке отца, так как свой сжег как символ отказа от работы с глиной.

Это напоминало субботние вечера, когда приходилось делать домашнее задание по художественному искусству. Мила поступила на художника, а я, чтобы изучать скульптурное дело. На первом курсе предметы общие, так мы и познакомились. Если не ошибаюсь, тогда проходили анатомию — самая нелюбимая для нас тема. Нам было проще самим исследовать ее наедине, чем слушать нудные лекции. Тогда ее компактное тело и светлая кожа отражали белый свет ламп и я подумал, что встретил ангела. С тех пор мы начали встречаться.

В этот раз мы рисовали образами то как чувствуем друг друга. Милу представлю в виде сферы из разных цветов. Контур отдавал белым свечением, задавая направление и форму. Выглядит красиво, но это всего лишь мечты. Это огорчало, поэтому перемешиваю все цвета между собой у края сферы, от чего линия приобрела грязные цвета.

— Как успехи? — спросил я, чтобы разбавить тишину.

— В работе? Маловато заказов, — она задумалась. — В основном только выставки спасают..

— Ты слишком честно рисуешь. Люди такое не всегда хотят видеть.

— Но те, кто приходят, находят в этом что-то важное. Говорят, как сеанс терапии.

— Лечишь души, значит?

— Именно. Только за деньги.

Мы оба посмеялись. Но как бы не пытался сдерживать воспоминания, они волнами пробуждались с каждым мазком.

Крыша здания. Разодранные руки и шея. Крики за которыми не понимаешь человека, будто разговариваешь на разных языках. Как бы не пытался помочь ей, боль в груди пожирала меня, словно пираньи пытались выбраться из меня. Они прогрызали выход и уже был готов помочь, но дрожь в руках и всепоглощающий страх останавливал меня, прокручивая в голове: «Ты должен жить».

Дыра ныла, ныла о помощи, когда Мила превратилась в неконтролируемую бурю эмоций — ее невозможно было остановить. А когда наставал штиль, не мог привести ее в чувства.

«Ты меня любишь?» звучало чаще моих ответных чувств. Она высасывала все, не оставляя капли тепла. Остатки любви и самообладания испарились вместе с ней. Она перестала отвечать. Исчезла.

Но боль осталась.

Взяв толстую кисть, я резко перемешал краски, переходя за края холста. Всю боль, что я ощутил, легло на окружение вокруг сферы. Выглядит так, как будто она светлая и невинная, борется с ужасами мира, но на самом деле она и есть источник зла. Взяв кисть поменьше, от центра сферы провел спираль, что начала выходить за пределы сферы.

— Я закончила. А у тебя что получилось?

Черт. Под влиянием воспоминаний нарисовал то, что ее обидит. Несмотря на свое творчество, она ранимый человек. Нужно перерисовать.

— Как же я соскучилась по этому, — она подошла ко мне с картиной.

— Подожди, я ещё не готов.

— Ничего. Я просто посмотрю, как ты рисуешь. Молча.

— Лучше не надо, — я повернул мольберт от нее.

— Почему?

— Тебе может не понравится.

— Мы же договорились быть честными., — Мила посмотрела на меня смыкая брови вверх. — Я первая покажу, хорошо?

Я делаю вид, что поправляю картину, но кроме как замазать все белым вариантов нет, что очень подозрительно.

— Я случайно всё испортил. Слишком ушел в мысли… про клиентов, их темную сторону, — сказал я и посмотрел на нее милое лицо, что ждало подвоха.

— Ничего. На счёт три, ладно?

— Раз, два, три.

Мы оба развернули холсты. Мне было не важно что она нарисует, главное чтобы не начался скандал, поэтому смотрел только на нее. Она не знала как реагировать, пристально смотрела на картину, пытаясь понять смысл. Не в силах ждать я максимально нежно спросил:

— Как тебе, милая?

Осознав, что она все еще здесь, на ее лице появилась жизнь; брови и губы меняли свое положение, с задумчивости на удивление, затем на принятие, так мне кажется.

— Хочется обнять эти цвета. Как будто их кто-то должен защищать, — спокойно проговорила она. В ее словах не было слышно ее обычную. Наши взгляды встретились, затем она снова посмотрела на картину, в поисках слов. Она улыбнулась и приобняла меня.

— Это хорошо или плохо?

— Это… трогает. Похоже на тебя. Мне нравится.

В ее слова не было искренности, но этого достаточно. Несмотря на возникшее напряжение в груди от надвигающейся бури, я сбросил всю тяжесть с плеч.

— По сравнению с твоей работой моя выглядит странно, — сказала она и отошла, чтобы смог лучше рассмотреть картину. Черный фон темно-зелеными пятнами. Резкие белые линии пересекались между собой, будто сильный электрический заряд. В центре белых линий становилось больше, закрывая алый, оранжевый и темно синие цвета. Если посмотреть на картину в целом, она напоминала форму грязной подушки, полностью обколотую иглами. Глядя на нее, невольно подумал: «Где здесь я?».

— Тебе не нравится? — спросила она, сжав пальмами край картины.

— Н-нет. Хочу почувствовать глубину картины, — весело сказал я.

Плохая идея рисовать такие портреты. Если подумать, ее стиль никак не изменился. Но почему мне перестало это нравиться? Почему единственное, что мне в ней привлекает — голод по прошлым страстям?

— Белые линии это твоя сила. А в центре — всё, за что я тебя люблю., — не дождавшись ответа сказала Мила.

— Рад, что мы видишь все одинаково.

Она не спешила радоваться моим словам. Положив холст на мольберт, она подошла ко мне.

— Что-то не так? Ты как будто… напряжён.

— Всё нормально. Просто немного устал.

Она посмотрела на рабочий стол полный нарисованных набросков.

— Над чем работал? — она положила маленькую, холодную руку на плечо, от чего пробежались мурашки.

— Личный проект.

— Могу помочь? — спросила она, поглаживая плечо, но это больше настораживало, чем успокаивало.

— Нет стоит. Не в проекте дело.

— Во мне?

Ее вопрос пробудил тысячи мурашек, что поднялись с ног до головы, бросая в дрожь. Чтобы переключится, я отложил свою картину, но она продолжала держаться за плечо.

— Скажи уже что-нибудь!

Не могу подобрать слов. Будто меня выставили на улицу без одежды среди толпы. Я беззащитен.

— Ну же, — она повысила голос, а глаза наполнились влагой.

— Я вижу, что ты стараешься. Но есть вещи, которые я не понимаю.

— Я ведь объясняла. Было тяжело, я не хотела тебя втягивать.

— Речь не об этом.

— Тогда о чём? Говори, — она сильнее сжала мое плечо.

— Давай притормозим.

— Мы даже не начали. Почему ты такой холодный? — она сжала губы и брови, сдерживаясь от чего-то.

— Разве я не всегда был таким? Скажи честно, зачем ты решила вернуться? — спокойно проговариваю я, сжал кулаки не позволяя эмоциям взять вверх.

— Потому что… мне стало одиноко. Я вспомнила всех, кто был рядом. Только ты по-настоящему поддерживал меня, — ее глаза и щеки покраснели. Она выдохнула и уперлась мне в грудь. — Я поступила как… Мне правда жаль.

Я приобнял ее плечи. Она повторяет одно и тоже, не давая ответов. Раз она хочет разобраться с этим, я выскажусь.

— Ты изменилась. У тебя тату, носишь черное. Стала много пить. Что произошло?

— Родители сошли с ума. Я съехала от них.

— Почему не позвонила мне? Ты же знала, что могла пожить у меня, — с раздражением спросил я, размахивая руками в такт слов и схватился за голову.

— У тебя был траур. Я не хотела…

— Мы могли бы пройти это вместе! Почему ты просто исчезла? — взяв ее за плечи, я посмотрел ей глаза, которые она всячески прячет от меня. — Не понимаю. Где ты была всё это время?

— У подруги детства, — сказала она, впервые уверенно посмотрела мне в глаза. — Она поняла меня.

— А я бы тебя не понял? — сказал я и отпустил ее. Мой взгляд устремился на балерину. —И курить она тебя научила?

— Ты вообще во всем хочешь меня обвинить?! — прокричала она. Ее нежный голос превратился в рычание волчицы в невинном маленьком теле.

— Я просто почувствовал запах…

— И даже в том, что я курю! Да, с алкоголем трудно. Я стараюсь.

— Почему не сказала сразу?

— Боялась, что ты бросишь.

— Но из-за этого ты только отдалилась. Теперь я хоть что-то начинаю понимать.

Мила вновь обняла меня, затем потянулась ко мне. Видимо хочет, чтобы я поцеловал ее красный от переживаний лоб. Хочу сбежать от ее тепла, спрятаться от такого утешения, но почувствовав ее дрожь, все напряжение в теле спало, словно тяжелые доспехи.

— Пообещай, больше не скрывай от меня таких вещей, — сказал я. Она промычала мне в ответ — дрожь исчезла. Я расслабился, накрыв ее сверху, но из головы никак не выходит ее татуировка.

— Что означает твоя татуировка?

На секунду она дрогнула. Протерев глаза, она спокойно ответила:

— Хотела сделать тебе сюрприз. В центре должно быть твоё имя.

— Там же что-то уже было?

— Нет. Хотела написать белым — ты же мой свет… — промурлыкала она, обняв мои ягодицы.

— Опасная зона.

— А мне кажется, мягко.

— Опять уходишь от темы.

Мила поцеловала подбородок.

— Ты голоден?

— Съел бы тебя, если бы можно было., — наигранно сказал я, после нырнул ей под шею.

— Жуткий ты, — рассмеялась она. — Я схожу в магазин.

— Не надо. Я закажу.

— Ты лучший, — от радости, она подскочила вверх и повисла на мне, обхватив ногами.

— Осторожно, не останется сил, чтобы нажать на кнопку, — сказал я, затем из последних сил потянулся к телефону, как к единственному, что спасет меня от слабости. Мила слезла с меня. Я взяв телефон, начал выбирать пиццу.

— Пиццу с ананасами?

— Мои вкусы не измениись, — услышал ее ответ со спины вместе с тихим шорохом.

— Приедет через пол часа.

— Отлично. Успеешь сделать портрет меня голодной.

Отложив телефон, я обернулся к ней. Мила сидела на стуле без одежды.

— Сможет ли скульптор показать всю красоту мира? — восторженно пропела она.

Впервые смог разглядеть ее полностью. Она не изменилась, даже стала красивее. Несмотря на синяки на ногах и пластыри на руках, она сохраняет свою невинную красоту. Запрокинув ногу на ногу, а руками прикрывая свою грудь, она смотрела в сторону в надежде на лучшее. Несмотря на слабое, исхудалое тело, она излучала необъяснимую силу.

— А ты умеешь подбирать позу, — проговорил я. В поисках пустого холста, я не отрывал от нее взгляда.

— Училась у лучших, — не поворачивая голову, она кинула взгляд, указывая на учителя. — Поторопись, а то я умру не только от голода, но и от холода.

— Как поешь, обязательно согрею тебя.

— Только если я не сделаю это первой.

Глава 7

Запах масляной краски не покинул мастерскую: служил напоминание вчерашнего вечера.

Иногда задумываюсь, что нахожусь в хорошем сне, который не должен заканчиваться. Несмотря на приятную романтику, в ней играют аккорды драмы, что стремительно проникает в сон с хорошим концом.

Я полон сил, но озадачен. Даже возвращение Милы не вдохновляет, ведь мысль, что придется делать что-то для других — убивает, оскверняет мое творческое нутро.

Картину Милы я не закончил, хоть это и был предлог, чтобы завершить день приятным воссоединением. Даже так, она получилась отличной — единственное, чем я доволен за последнее время.

Но всё равно чего-то не хватает — чего-то, что сделало бы мою жизнь лучше. Я пуст. И эта пустота говорит сама за себя.

Открыв вкладку с фотографиями балерины, мою грудь согрел единственный луч света. Похоже я влюблен. Не знаю, я как и многие ее фанаты, стал жертвой чар разгадку которой не могу найти.

Чем дольше смотрю в ее хрустальные глаза, тем больше понимаю, что мало смыслю в искусстве. Это не отчаяние, скорее интерес добраться до истины. С Милой же заглушаю боль, которую она сотворила. Мы оба сделали это, поэтому вместе.

Все чаще всплывает вопрос: «А хочу ли я быть с нет?», что погружает в бездонную тьму, где нет ничего кроме режущей боли. Мечта стала явью, но реальность… Не хочу отвечать — снова разочаруюсь.

Я открыл страницу балерины, чтобы написать. Но что? Выглядит странно. Если ей все равно, то не оставляла бы записку. Значит балерине понравилась статуя и можно предложить встретиться: узнать причину и поделиться наработками. Все равно странно. Да чего вдруг? Это нормально. Она не поймет. Да все пойдем. Напишу и точка. Набрав первое, что пришло в голову, я отправил сообщение и закрыл вкладку. Я выдохнул, облокотился на спинку стула и завис на белой стене. Тишина.

С каждым вдохом запах краски въедается в нос, заполняет горло и легкие кислотой, что давит на голову. Крики матери пролетели по мастерской и так же исчезли. Меня тут не было, но я слышал их. Трески разбитых игрушек эхом раздавались в голове. Краска…

Я похлопал по лицу, встряхнув головную боль. Нужны деньги. Зная себя, я забываю обо всем, пока нищета не прижмет к стенке. Вот заработаю на пару месяцев вперед, тогда отдохну и решу, что делать дальше.

Три тысячи долларов.

Может это не шутка? Я проверил указанный адрес — загородный элитных районов. Мне ничего не стоит позвонить и узнать условия. Три тысячи…

Я набрал номер. После нудных гудков, захрипел мужской голос:

— Я вас слушаю.

— Добрый день. Получил от вас заказ на скульптуру.

— Так это вы? Я поклонник ваших работ, — восторженно проговорил он. Ранее серьезный голос приобрел теплые краски.

— Рад слышать.

— Давайте обсудим всё за обедом. Сегодня удобно?

Так быстро назначает встречу. Это серьезный при деньгах человек или бездельник с хорошим юмором. Не думаю, что чудак отправит меня в элитный район, только чтобы сделать пару снимков и выложить в сеть.

Стоит рискнуть.

— Как раз освободился, — ответил я.

— Подъедите через час?

— Конечно.

— Отлично. Приезжайте, вас встретят.

Звонок прервался. Встретят? Для фаната звучал искренне. Даже если сделка не состоится, смогу бесплатно поесть. Учитывая район в котором живет, еда будет что надо. Выйду пораньше, чтобы не опоздать, так как никогда там не был.

Подобрав куртку, я направился к выходу.

— Милая, у меня встреча с клиентом. Не знаю, когда вернусь.

Мила стояла у плиты.

— А как же лазанья?

— Попробую вечером. Обещаю.

Не дожидаясь ее ответа, я уже вышел на улицу. Посмотрим что из этого выйдет.

* * *

Погруженный в поиск правильной дороги, я не заметил как оказался перед домом заказчика. Каменный забор настолько высокий, что видно лишь прямую крышу дома. Металлические коричневые ворота и домофон — единственное, что встретило меня.

Я нажал на кнопку и за пару секунд ворота открылись. Извилистая каменная тропинка указывала на дом в стиле хайтек, окруженный газоном с миниатюрными деревьями. Некоторые выстрижены в форме людей, что пристально наблюдали за мной. В этом нет изыска, лишь жалкая попытка показаться интеллигентом. Человеческие фигуры выбивались из общего ландшафта, чем дополняли его.

Такому продашь любую бессмыслицу за большие деньги, не переживая о качестве. Зная, что он поклонник моих работ и человеческих кустов, сделать это куда проще.

Из дома вышла девушка, одетая в фартук, она вежливо поклонилась, замет обратилась:

— Вы рано.

— Не было пробок.

— Вас ждут в гостиной.

Зайдя в прихожую, я заметил миниатюрные квадратные картины природы в натуральных, приглушенных цветах. Так же и в коридоре, но из-за приглушенного света не смог рассмотреть. Лишь из дальней двери исходит свет.

— Черт. Почти, — прозвучал голос из телефонного разговора, в жизни хрипит послабее.

Я постучался и вошел в просторный зал: панорамные окна окружают все пространство, а в центре темно синие диваны выстроились в квадрат. Напротив стены стоит мужик в сером халате. Он наклонился вниз. Подняв голову, он посмотрел на меня и приветственно поднял руку с дротиком.

— Какие люди. В жизни вы лучше, чем о вас пишут.

— Благодарю. Для меня честь услышать это от ценителя.

Я прошел дальше. На стене висел дартс, а вокруг множество мелких дырок. Заказчик бросил дротик в край круга.

— А у тебя зоркий глаз. Понятно почему у тебя выходят эмоциональные скульптуры, — сказав это, он подошел к диванам и разложился, будто готов слушать любую историю. — Присаживайся.

Я провалился в мягкий диван напротив. Пара метров, а от него несет спиртом и мужским одеколоном, что борется с запахом пота.

— Будешь? — он указал на столешницу где стоит несколько пустых и наполовину пустая бутылка виски.

— Нет, я не пью.

— И как у тебя получаются такие шедевры на трезвую? — он схватил бутылку и выпил с горла.

Если издалека казался моложе, то вблизи заметны седые волосы, морщины и синяки под глазами. Видно, что пьет не первую неделю. Такие слабаки с влиянием и деньгами совершают ужасные поступки.

Осушив бутылку, он указал ею на меня.

— Что скажешь о доме?

Решил подразнить меня? Я прочесал пальцами бархатный диван, сжал кулаки, но вспомнив зачем сюда пришел, расслабился.

Я осмотрелся: оленьи рога, небрежные абстрактные картины, ружья и пистолеты — все это попытка закрыть внутреннюю дыру, будто слизал все с фильмов про богачей. Не знаю на чем подняться, предполагаю, что сам он ничего не создал.

— Эстетика интересная… но не хватает скульптуры, чтобы всё завершить.

— А ты умеешь вести дела, — заказчик потер небритую щетину, — А картины… Как тебе? Сам рисовал.

Теперь понятно почему в ним плохой баланс цветов.

— Шутите? У вас особый стиль. Особенно понравилась вот эта, — радостно проговорил я указывая на единственную нормальную.

— Это не моя, — он прохрипел низким голосом, опустив брови вниз.

— Всё равно у вас хороший вкус, — проговорил я и, чтобы убрать неловкость, продолжил. — Что на счёт скульптуры?

Заказчик уставился в одну точку. Его брови сложились домиком, а в глазах появились блики.

— Моя жена…— сказал он, не сводя взгляд, — ушла.

— Сожалею. Это, должно быть, тяжелая утрата.

Он пронзил немым взглядом и с грохотом поставил бутылку на столешницу.

— Не умерла. Бросила. Просто взяла и ушла. Стерва.

Теперь понятно почему он напился. Я был таким же разбитым после ухода Милы, но с женой, видимо, намного болезненней. Мой отец стойкий, не жаловался, даже после ухода мамы. Он не рассказывал о прошлом, видимо не хотел делиться поражениями. Поэтому я никогда не смогу его понять.

Я посмотрел на озлобленного заказчика, вспомнив о нити разговора, спросил:

— И как я могу вам помочь?

Он запрокинул ноги на столешницу, повалив бутылки на шерстянойа ковер, а руки разложил на спинке дивана. Посмотрев на камин, серьезным выражением лица он ответил:

— Когда эта сука ушла. Начал рисовать. Но выходит полный отстой. Боль — есть, формы — нет, — сказав это, он посмотрел на меня, будто на своего товарища. — Но когда я увидел одну твою работу… понял — вот что мне нужно. Ты смелый. Не боишься правды.

Я продолжил кивать, поддерживая разговор. Он посмотрел вверх, раскрыв руки.

— А потом смотрю, у тебя на сайте ещё и игрушки. Не поверил, что это делает один и тот же человек, — посмеялся он. — И знаешь что подумал? У этого парня точно талант.

— Спасибо, — ответил я, не понимая к чему он.

Выдержав паузу, он достал из халата помятую фотографию и передал мне.

— Я хочу, чтобы ты сделал скульптуру моей жены. В своём стиле.

— Вы серьезно? Не думаете что… — я остановился увидев его серьезное лицо. — это отличная идея. Тогда расскажите о ней. Всё, что важно. Я постараюсь передать это в скульптуре.

* * *

Заказчика зовут Роман. Разговор продлился несколько часов за игрой в дартс.

Я понял сколько схожи наши переживания и это помогло нам расслабиться. Несмотря на опьянение, он попадал в цель так же как я. Сразу видно — мастер от безделья.

Он оказался не чиновником или прокурором, а перспективным бизнесменом. Начинал менеджером по продажам мебельной компании, а как встретил будущую жену, уволился, взял кредит и основал свою. Можно считать это воровством, но его компания стала в сотни раз лучше.

Впечатления смешанные. Он напоминает отца своим трудолюбием и предпринимательским подходом, а жену музой. В этом мы тоже похожи, вот только я потерпел неудачу, которая стала поводом знакомства с человеком при деньгах.

Роман верил, что будут вместе с женой до конца жизни. Прекрасные слова, созданные для разочарования. Ничто не вечно. И этот урок я усвоил.

Я показал ему фотографию макета балерины, пришлось восстанавливать из корзины удаленных фото. Ему понравилось, но не сошлись в размере и материале: хочет в полный рост из камня.

На проект уйдет от трех до шести месяцев, а стоимость материала около пятисот, тысячи долларов. Чаще заказчики назначают цену с затратами на материал и труд, но Роман настоял, что покроет все сам.

Этого хватит, чтобы спокойно заниматься одним проектом, не разрываясь на других. Как же легко меняется мнение о человеке, когда поддерживают твое искусство. Особенно, когда выплачивают предоплату.

Глава 8

С любимым вином Милы, я тихо зашел магазин, чтобы сделать сюрприз. В товарной зоне горит свет, но Милы нет. Она сидит в зале на диване, просматривая что-то в телефоне. Сняв куртку, я ощутил прохладу. От неожиданности, Мила подскочила, отложив телефон в сторону.

— Почему не сказал, когда придешь? Я бы подготовила еду, — сказала она. С ее глаз не исчезает легкий страх, даже когда улыбается, плечи напряженно устремляются вверх.

— Хотел сделать тебе сюрприз.

Мила рассмотрела бутылку, затем сказала:

— Сюрприз с вином? Ты же знаешь, я пытаюсь завязать. Да и дорого это.

— Прости, просто подумал, тебе будет приятно.

Это напомнило время, когда мы проносили дешевое вино в колледж и вечерами выполняли экзаменационную работу в местной мастерской. Когда Мила перебарщивала с выпивкой, повторяла одну и ту же фразу, которую проговорил вслух: — От еще одного бокала хуже не станет, когда пьешь качественное вино.

Она рассмеялась, поднялась на носочки и поцеловала меня.

— Эй, не цитируй мои отмазки. Они ужасные, — сказала она, затем спросила. — А что будем праздновать?

— Поймал крупный заказ. Не поверишь, в каком стиле.

— Неужели авторский?!

— Ага, первый такой.

— Это точно надо отметить., — Мила направилась к духовке и достала лазанью.

— Пахнет вкусно, — я поставил вино на стол и пошел к окну. — А почему окно открыто?

— Душно стало, решила проветрить.

Не знаю почему, но такие моменты вызывают подозрение. Отец любил курить, от чего в мастерской всегда было открыто окно. К запаху настолько привыкаешь, что когда его нет, чувствуешь острее. Напоминает бессонные ночи, когда приходилось клепать игрушки, лишь бы успеть к сроку. Я предлагал нанять помощников, но он всегда волновался о качестве. Приходилось мириться, ведь зарабатывал на учебу и время с Милой.

Я закрыл окно и сел за стол с квадратом лазаньи в тарелке. Сняв обертку с пробки, я закрутил штопор и открыл бутылку под звонкий хлопок. Мила поставила бокалы и присела за стол.

— А как твой день? — поинтересовался я.

— Дорабатывала вчерашнюю картину.

— Зачем? — спросил я. — Это же мой подарок.

— Просто захотелось добавить кое-что, — она замолчала. — Прости, не подумала.

Глаза защипало, будто подул горячий ветер — я моргнул, и пошли слёзы. Закрыл их, и стало легче, но внутри — словно кто-то с силой надавил в грудной пустоте, сминая воздух, как бумагу.

Почему такая красивая, заботливая девушка может раздражать своей детской недальновидностью?

Сердце молчало, но в груди что-то горело — не огнём, а жаром печи. Я глубоко вдохнул — и с выдохом пламя чуть сбавило жар, словно его накрыли крышкой. Всё под контролем.

— Ничего страшного, — успокоил ее, разлил вино по бокалам и поднял свой. — Выпьем за новую жизнь.

— За нашу жизнь, — Мила встретила мой бокал звоном своего.

Ее искренняя радость смывает напряжение в воздухе, а сверкающие от свеч глаза успокаивают, как у костра. После двух больших глотков, Мила прокрутила бокал, пристально наблюдая за движениями бордового вина.

— У тебя есть кто-то есть?

Вопрос иглами пронзил руку: бокал упал, если бы не подхватил второй. Зачем снова спрашивать об этом?

— Мы же уже говорили…

— Я нашла билет, когда искала кисточки.

Я смотрю на нее молча, в ожидании слов, взгляд размылся. Мила заерзала и посмотрела в сторону.

— И фото на компе, и макет...

— Это ничего не значит. Просто вдохновился концертом.

— А письмо? Зачем ты ей писал? Я не знаю, чему верить.

Лазит в вещах, дорисовывает картину. Хочет ссоры? Обойдется. Но зачем, зачем…

— Что ты вообще делала в мастерской?!

— Хотела понять, что между нами все серьезно, — Мила прорезала меня жертвенными глазами, сложив руки вместе.

— А спросить? Я же в твоих вещах не роюсь. Спрашиваю у тебея. Это ведь так просто.

Жар наполнил все тело, но не обжигает, а вгруди что-то щелкает, заводит вспотевшие руки и ноги, забирая контроль. Если расслаблюсь, не знаю что сделаю с ней. Я должен держаться, но если не выпущу это — задохнусь.

— Я просто…

— Просто исчезла на год? А теперь врываешься в мою жизнь, суёшься в работу, в хобби…

— Я же объясняла. , — Мила наклонилась вперед, сжимая руки. Острые глаза смылись слезами, сжались брови и губы. — Разве тебе плохо со мной?

Поднялся жар в затылке, будто тянут за волосы, отрывая кожу. Я резко встал со стула, чтобы остыть. Наматывая круги не успокаивался, заводился сильнее.

— Проблема не в объяснениях. Всё как раньше. Ты притворяешься другой, но внутри осталась той же.

— То есть, я вообще не изменилась? Серьёзно? — дрожащим голосом сказала Мила и посмотрела на вверх, с глаз хлынули показные слезы.

— Я не просил тебя возвращаться. Не просил делать вид, будто всё снова как раньше. Мне не нужны эти качели.

— Тогда скажи, чего ты хочешь?! — раздраженно спросила она, прорезая меня покрасневшими глазами.

— Хочу тишины. Без истерик, без сцен. Хочу разобраться с магазином. Разобраться с собой. Думаешь все схвачено? Мне не до этой эмоциональных горок. Я, я…

Подняв голову вверх, я ощутил как все мое тело сжалось и трясется. Милу не было слышно. Не знает что сказать или я оглох от собственной ярости?

Я взял бутылку и направился в единственное укромное место — в мастерскую. Отвратительный запах масла до сих пор висел в воздухе, доводя меня до тошноты. Я выставил мольберт с картинами за дверь.

— Мне нужно работать, — я закрыл дверь на ключ.

По холоду в горле заметил как стремительными глотками я наполняю желудок вином. Остановился, когда почувствовал холодок в голове и покалывание по всему телу. Машинально сев за стол, я зарисовываю наброски по рассказам Романа.

Его жена была порядочной, но в какой-то момент испортили деньги. Невообразимая красота, гнилая внутри, змея — ключевые слова. Не знаю что кого испортило, уверен, она всегда была такой, а деньги это показали. Банально, но многие не верят в простые истины, находят оправдания в невезении. Роман тоже не сахар, раз страдает такой ерундой.

Значит я тоже? Возможно. Я слаб, разбит, весь мир пошел против меня.

Я сфокусировал взгляд на бумаге с готовыми мини зарисовками. Женщина со змеиной головой держиться за деньги, тело превращается в грязь. Вариант где она смотрит в зеркало и видит змею, что выходит из ее рта. Змеиные волосы, все конечности из змей. Полая внутри, вылезают змеи.

Все идеи хороши, но чего-то не хватает. Если не смогу передать ненависть, то получится карикатурная мифологическая работа. Я достал ящик с пластилином, раскатал в ладонях и сформировал основу тела чела, добавляя детали ножом.

Проживая эмоции Романа, перед глазами всплывает Мила. Исчезни. В груди, словно трескающиеся пуговицы, раскрывают пустоту внутри меня. Холодная, пугающая, в ней нет ничего: ни эмоций, ни ощущений, ни осознания себя — существование. Сейчас Мила мое топливо. Я стиснул зубы и вся ненависть заполнила пустоту — холодное, одновременно обжигающее чувство. Я контролирую его, направляю. Я подскочил со стола, чтобы приступить к созданию миниатюр.

Раздались стуки в дверь, но я проигнорировал их.

— Прости... правда... Я не хотела... Пожалуйста, открой, — ее голос плыл.

— Не мешай! — крикнул я, затем грубыми движениями размял глину и слепил основной каркас.

Бесит. Жизнь, люди, Мила. Почему нельзя делать все нормально? Почему нужно выплескивать этот яд на себя, других? Зачем придумали оскорбления и унижения? Зачем придумали насилие и манипуляции? Почему нельзя жить иначе?

Ненавижу мир. Ненавижу себя. Я зол, слаб, разрушителен, не способен жить без страданий и боли. Боль помогает жить и я искал ее, чтобы чувствовать себя живым.

И каждая моя мысль, действие каплей наполняет аквариум который сам себе выстроил. В нем тесно , не хватает кислорода. Легкие сжались, не могу дышать.

Стуки в дверь стали громче, а за ней звучал истерический крик : «Все сделаю… больно… открой… молю». Сделаешь все что захочу? Поздно. Ничего не измениться.

Поверх слепленного глиняного тела всплыли подавление желания. Как мои руки сдавливают ее маленькую шею, а ее руки бьются об меня, в попытках выбраться. Горящие царапины по всему телу и удары ее ног по спине. Жизнь в ее глазах тает, сопротивления нет, она не дышит.

Нет! Я встряхнул головой и направил все на глиняную миниатюру. Взяв маленький нож, со всей силы бью ее, задевая стол. Почему боль не стихает? Не хочу больше страдать. Исчезни!

Я сжал ручку ножа, но вместо ненависти, по теплым щекам ощутил холодные слезы. Сквозь пелену увидел испорченный стол с размазанной глиной. Что я натворил? Я вдохнул сквозь сопли воздух и с дрожью выдохнул напряжение тела. Я отпустил нож, но рука продолжает дрожать. Наконец-то все закончилось, но что-то продолжает сдавливать грудь.

Крики Милы, что фоном летали в мастерской, пронзили мой слух.

— Хватит убегать. Открой.

— Успокойся.

— Ты не любишь меня?

— Перестань.

— Я стараюсь... А ты просто ушёл. Ходишь с кем-то еще, делаешь вид, что тебе всё равно!

— Я делал всё, чтобы у нас получилось. А ты всё разрушила.

— У меня кровь! Открой, пожалуйста… мне плохо… — она вскрикнула, после паузы голос разрывается. — Я поранила руку.

— Я больше не поведусь на это.

— Ты бездушный ублюдок! Никогда меня не ценил! — крикнула она, затем умоляющим нытьем продолжила.

— Хватит… Хватит.

С каждым криком воспоминания поедают меня, как тогда, на крыше. Нет. Не хочу снова. Я посмотрел на глиняного человечка весь в дырках от ножа — результат наших отношений. Мой результат. Так больше нельзя.

— Если не откроешь я…

Я открыл дверь, схватил ее за руку и повел в спальню. Ее руки целы.

— Что ты творишь?!

— Выселяю тебя.

— Куда же я пойду? Мне некуда…

— У тебя есть подружка — поплачься ей.

Я подтолкнул ее к шкафу, взял сумку и начал закидывать ее вещи.

— Ты не можешь так со мной...

— У тебя минута.

— Подожди!

Мила подскочила ко мне, но не успела остановить. Между футболками и шортами лежит пачка сигарет — последнее доказательство ее вранья. Я посмотреть на ее реакцию — в ней нет раскаяния, лишь обида.

— Время вышло, — я закинул сумку на плече и схватил Милу, что вцепилась в кучу своей одежды. — Остальное через подругу. Пусть позвонит.

— Отпусти, — Мила исцарапала мою руку. Одежда выпадает из ее рук. Осознав что это бесполезно, она зацепилась за дверной проем, но на долго она не задерживалась.

— Ты сам себе всё угробил. Тебя больше никто не полюбит, кроме меня.

— Удачи, — я выставил ее за дверь, закрылся на ключ и пошел обратно в мастерскую, но кников уже нет.

Увидев уродскую скульптуру балерины, я бросил ее и ощутил облегчение от глухого удара об пол. Конечности отлетели от туловища, а голова покатилась в дальний угол.

Я упал на пол. Тело потряхивает, будто запихнули в морозильную камеру, но холода нет. Сделав глубокий вдох, я задержал воздух и на выходе дрожь ослабла, будто оказался в тихом, прохладной океане, что ласкает обволакивающей гладью.

Я снова один. Пустоты больше нет, только спокойное принятие. Я бросил ее, выгнал — и мне стало легче. Неужели все это время желал именно этого?

Я открыл глаза и надо мной раскрылось звездное небо. Они мерцают, переливаются холодными оттенками зеленого, синего и фиолетового цвета. В голове все прояснилось — я свободен: от мира, себя, мыслей и эмоций. В этом огромном, прекрасном мире нет никого, кроме меня.

Тело погружается под воду. Не сопротивляясь, я наблюдаю за звездами, через искажение воды, они превратились в животных, что играют между собой.

Передо мной пролетела туча маленькой рыбёшки, а за ними торпедами неслись более крупные. Неожиданно что-то прикоснулось к моей спине: холодное, напоминает руки, обхватило меня. Я обернулся. В темном дне океана ничего не увидел, пока не уловил большой рыбий хвост и черные, вперемешку с золотистым, волосы.

Сона? Уши украшали большие золотые серьги, шею ожерелье из перламутра, а ее голубые глаза сверкают, как жемчужины, захватывая все внимание. Она потянулась ко мне, закрыв обзор волосами и прошептала.

— Теперь ты с нами.

Я открыл рот, но вместо слов вышли пузырьки воздуха. Она взяла мою руку и приложила к ожерелью. В голове прозвучал ее голос:

— Слова лишние. Используй чувства.

Мы погрузились настолько глубоко, что единственным источником света стало сияние ожерелья сквозь пальцы руки. Обволакивающее чувство наполнило грудь, растеклось по всему телу и вовсе вышло за его пределы, а вены засветились тусклым перламутровый свет.

Знакомое чувство. Когда-то я был окружен ним, ощущая безопасность, как сейчас на дне океана. Но когда? В голове пролетают размытые темно красные образы, тело сжимается, будто отвергают, а яркий свет накрывает нежным теплом. Что же это?

Не когда получаешь или отдаешь — просто испытываешь, без условностей. Она постоянная, легкая и я переполнен ею, как вдохновением, но в разы сильнее. Сона кивнула, подтвердив мои мысли.

Но я не знаю куда себя деть, оно усиливается, разрывает изнутри. Хочу поделиться. Но как? С каждой секундой тело расширяется, выталкивая содержимое, но сталкивается с сопротивлением — невозможно дышать.

Я вдохнул, вместо воздуха, соленую воду, что разъедает горло и желудок. Руками хватаюсь за неуловимую воду. Сона осталась на месте.

Чем глубже погружаюсь, тем лучше разглядел ее темно синий хвост, что напоминает небо, а чешуя мерцают от света, напоминая звезды.

Свет растаял во тьме. Я один. На самом дне.

Глава 9

ЧАСТЬ 3. Свобода: На дне желаний

Холод пронзил мое тело. Ухватившись за ноги, согреваюсь в собственном тепле, но этого мало. Яркий свет дразнит глаза из открытого окна. Сколько я проспал? Встав на ноги, я подошел к окну, разглядывая забитый листьями внутренний двор и одинокое солнце в чистом небе.

Снова балерина. Это чувство такое же, даже сильнее чем от выступления, будто увидел изнутри, смог прожить. Не знаю как объяснить, зато знаю что должна излучать скульптура.

В голове пролетают мысли, словно листы с картинками: звезд, белого ангела, бушующего океана полного мусора и балерину, что тянется за спасением, но грязные руки из океана удерживают ее ногу — все сложилось в единую картину.

Я сбросил наброски со стола, и зарисовал увиденное. Хочу поскорее сделать ее. Только из какого материала? Камень — символ вечности этой борьбы. Глина, как возможность измениться тем, кто на дне.

Точно. Она и есть ангел с одним крылом, а перья отлиты золотом. Никогда не комбинировал материалы и от этой трудности еще интереснее. И чтобы приравнять ее к людям, сделаю в полный рост.

Я отложил наброски и залез на сайт знакомого, что торгует материалами. Выйдет около тысячи двести долларов. Дорого, но я покажу ее всему миру.

Самая крупная и ближайшая арт-выставка через три месяца, но проведут те, кто закопал мою репутацию. Участвуют именитые скульпторы и если выделюсь — докажу их неправоту. Я обязан участвовать и показать настоящее искусство. Но где форма для подачи заявки? Закрытая выставка?

Я щелкнул пальцами и вспомнил про отчима. Именно так я попал на первую выставку. Мама ушла к известному коллекционеру. Бросив отца, она продолжила заботиться обо мне, видимо, чтобы доказать, что он ошибается в ее меркантильности. Но ее визиты с каждым месяцем сократились до минутных звонков.

Она художница и хотела признания, но отец не дал ей этого. Он пошел по пути ремесленника и сделал себе имя. И я опорочил его одной выставкой. Поэтому мама отговорит меня от второго выхода.

Остается убедить его — с кем ни разу не общался. Все ради расплаты. Я набрал номер. Гудки, как гонг, бодрят тело, настраивают на победу.

— Алло.

— Доброе утро, Павел. Удобно говорить?

— Раз взял трубку, значит удобно, — усмехнулся он.

— Мы с вами почти не общались, но... Я рад, что мама счастлива с вами.

— Спасибо. Так что случилось?

— Есть проект. Хочу попасть с ним на выставку. И подумал, вы могли бы помочь.

Повисла тишина.

— Звучит интересно. Хотя ты же знаешь, у тебя сейчас… мягко говоря, не лучшая репутация. Удивлен, что ты не сдался.

— Наоборот. Мне это даже помогло. Получаю заказы в своём стиле. Но сейчас речь о совсем другой работе. Это… другой уровень. Скульптура почти два метра. Суть — красота и уродство в одном лице.

Павел прочистил горло.

— Звучит громко. Хочу увидеть все сам.

— Она пока не готова.

— Не страшно. Я увижу, если в ней что-то есть., — сказал он полной уверенностью и азартом. Это правда, за исключением маминых картин — простые, декоративные. Интереснее наблюдать за процессом: настолько эмоционального перформанса мало где встречал.

— Я вам верю, просто не могу показать прямо сейчас.

— Слушай, после той истории пострадал не только ты. Я всегда открыт помочь, но эта выставка — не твой уровень. Там либо молодые звёзды, либо проверенные авторы. Если с первым не вышло, придется работать на второе, как твой отец. Такие дела.

— Дайте шанс. Скандалы только подогреют интерес.

— Пока не увижу, о чём речь — никакого участия. Извини. Жду, когда будет готово.

Повесил трубку.

Нет таланта? А успею ли выполнить две скульптуры за три месяца? Совсем забыл про Романа. Я посмотрел на пластилиновые миниатюры. Раз взялся, отрабатывай деньги, тогда смогу купить материалы для своей скульптуры.

Не хочу. Уже нет интереса, как момент сделки, лишь отвращение к подобной форме ненависти. Смогут ли деньги окупить это? Проще исцелить его сердце, чем уродовать жену.

Глядя на отношения с Милой, нас объединяло лишь утешение, что заглушало боль. Здесь нет счастья, ведь нужны только в трудное время, а не из-за любви.

Мила не изменилась, всегда была такой, но я закрывал глаза, чтобы не оставаться в одиночестве. Я терпел ради любви, но цена оказалась огромной. Влюбленность пропала, остались ссоры.

Я облокотился, запрокинул руки за голову. Может ли образ балерины оказаться идеальней реальности? Почему несмотря на недостатки, она привлекает меня?

Наброски напомнили о проблеме важнее: стоит ли участвовать на этой выставке? Почему я снова решаю, не обдумав последствия? Магазин в упадке, нужны деньги, чтобы протянуть еще какое-то время. Не в силах держаться заныла спина. Я встал и направился на кухню. Нужно взбодриться чаем.

Внимание привлек запах масла — моя картина. В тот вечер успел наметил общий силуэт и тени, а она добавила деталей: аккуратные изгибы талии, рук и ног, цвета натуральные, будто смотришь на фотографию, а лицо наполнено вселенской грустью по утраченному человеку, блики, распущенные волосы — она прекрасна. Ей проще нарисовать себя в виде мифических существ в грязном стиле. В этот раз… Почему?

Словно глыбу, я перетащил взгляд на кухоный стол, где лежала нетронутая лазанья. Я наполнил чайник, поджег плиту и поставил кипятиться. Раковина не завалена посудой, нет ковров пыли, а воздух избавился от затхлого запаха.

Сердце забилось острыми ударами, пробиваясь наружу. Что я натворил? Спина прогнулась под необъясним давлением; я оперся о столешницу и завис в пустоте. Во всем вижу Милу, ее заплаканное, искаженное от боли, лицо, искалеченное дрожащее тело… Сердце пронзает боль, сдавливает в тиски, ускоряя биение.

Почему я испытываю вину? Я сделал все правильно. Да, забудь ее. Перестань страдать по ней. В голове прозвучали слова Милы: «Гениев никогда не понимали. Тебе нужно время», «В будущем мы станем популярной странной парочкой: скульптор и художница. Весь мир узнает о нас» и исправленная картина…

Меня накрыла волна песка, трудно стоять, а в голову сыпется вопрос: «Как ее вернуть?». Она верила в меня, хотела помочь, разделяла мои интересы. Единственная, кто вытащил меня из эмоционального дна. Если бы не она, остался бы унылым, закрытым одиночкой.

Но она бросила меня. Обманула. Как я могу доверять ей? Что мне делать? На щеках ощутил тепло слез, что стекают на руки. Я лег на столешницу, хватаюсь за волосы, чтобы чувствовать себя, а не утонуть в эмоциях. Каждый вдох дается с трудом. Задыхаюсь.

Свист чайника рассек пространство, ударив по сердцу. Визг проник в голову, раскалывая изнутри. Я отключил плиту и судорожно взялся за ручку, наполняя чашку, пролил часть воды, что стекает на пол.

Рукой ощутил чье-то прикосновение, согревая теплом, что дошло до груди, смывая всю боль. Тиски ослабли, сердце замедлилось, а следующий вдох наполнил грудь кислородом.

Балерина? Сона стала ориентиром. Даже когда не рядом, я чувствую ее присутствие. Если оглянусь назад, остановлюсь… Я хочу сделать ее скульптуру.

«Подождать год? Эта выставка не по зубам?» — для меня вчерашнего может и так. Больше не стану сожалеть о прошлом. Я высыпал лазанью в мусорный бак. Нет смысла в искусстве, не созданного из-за страха и сомнений. Я справлюсь, ведь со мной Сона. И я покажу чего стоит ее суть естества.

* * *

Зазвонил телефон. Уже подумал, что отчим, но это оказалась доставка. Я вышел к двери, где стояли два курьера в серой униформе, в белых кепках. Я открыл ее и один из них улыбнулся.

— Куда выгружать?

Я указал в сторону мастерской. Они вытащили из фургона прямоугольную коробку на специальной каталке и последовали за мной. Несмотря на тяжесть, их движения аккуратные, будто перевозили дорогой хрусталь. Видимо давно работают здесь. Белый камень, несмотря на громоздкость, хрупкий материал и если образуется микротрещина, скульптура отколится в самый неподходящий момент.

Спустя десять минут, курьеры установили камень в центр мастерской, протянули чек и я расплатился деньгами Романа. У меня нет опыта работы над скульптурой в полный рост, но ради денег стоит пойти на риск. Проще найти одного человека, готового заплатить сколько полсотни людей с небольшими заказами. Глядя на двухметровый брус, по телу пробежались мурашки, трубя о предстоящей битве.

Скульптура Романа не самая сложная работа и если не справлюсь, можно забыть о балерине. Я сфотографировал камень, наброски, миниатюры и отправил Роману, чтобы тот определяется с идеями.

Взгляд пал на монитор с сайтом выставки. Не уверен, что успею показать скульптуру Павлу до окончания свободных мест. Тогда остается пробится на прямую. Если не договорюсь с организаторами…

Переписав номер, я застыл перед кнопкой “позвонить”. А если откажут? Использую все, что у меня есть: плохая репутация, мое имя на слух — я знаменитость. Раздались гудки: неосознанно я нажал на кнопку вспотевшей от напряжения рукой.

— Вы позвонили в организацию «Арт-Риго», — прозвучал мягкий мужской голос. Я присел на стул для устойчивости.

— Добрый день. Подскажите, ещё можно подать заявку на выставку?

— Уже поздно. Хотя… для громких имён у нас всегда найдётся уголок.

— Отлично. Я участвовал у вас в прошлый раз.

— Назовитесь?

— «Юный бунтарь с вульгарным стилем».

— Это вы? Простите, но мы больше не принимаем выскочек. Вам бы по студенческим выставкам побегать.

— Вы, конечно, вправе так думать. Но отказывая мне, вы упускаете инфоповод. Я теперь как кость в горле у критиков — публика точно обратит внимание. А рядом с моей «вульгарщиной» остальные работы будут выглядеть как шедевры. Продажи взлетят.

— Неинтересно.

Он просил трубку.

Я ударил по столу, затем вскочил со стула. Значит поливать помоями молодых авторов можно, а свою безвкусицу продвигать… Я так это не оставлю. Если не внимание, то что им нужно, на что согласятся? Кроме как потешить свое эго и набить кошельки — ничего. Хорошо, они получат свое.

Я позвонил. Ответили быстро.

— Что еще? — его мягкий голос походил на тяжёлое мычание быка.

— Сколько стоит аренда?

— Вы хотите меня подкупить?

— Разве так не делают? Или вы только с продаж процент берёте?

— Зачем вам это?

— Хочу, чтобы вы увидели, как я позорно проваливаюсь. Чтобы вы стояли рядом, смаковали моё поражение, говорили себе: «Вот и всё. Конец». Только вот вы ошибаетесь.

— Ты что, бросаешь вызов?

— Пари. Если работу признают — вы официально заявите, что были неправы. Если нет — ухожу из скульптуры. Стану легендой как самый бездарный автор, — сказал я с придыханием и жадно втянул воздух в легкие.

Назад дороги нет. Ну же, ответь или язык проглотил от такого заявления.

— Что выставляете? — спокойно проговорил он.

— Одну скульптуру. Два метра.

— Это все?

— Да.

Наступила тишина его раздумий.

— Два квадрата. Взнос — пятьсот долларов. Без процентов.

— Благодарю., — сдерживая вырывающийся смех, ответил я.

— Не оплатишь до конца недели — место уйдёт. Счёт пришлю сегодня, — сказав это, организатор издал странный шорох. — Удачи.

Бросил трубку.

Я подпрыгнул, зависнув в воздухе, и ударил по невидимому противнику. Победа! Остается закупить материал, сделать две работы за три месяца и выжить на остаток денег — полнейшее безумие, и я готов к нему. По всему телу прошлась легкая дрожь от переполняющей энергии, как от десяток энергетиков. И я принимаю этот вызов — истинные художники пойдут на все ради искусства.

Глава 10

Последнюю неделю дорабатывал финальный макет заказа Романа. Решили совместить все идеи, чтобы сделать скульптуру выразительной. Но с каждым днем хотелось все бросить и проблема не в размере, а в тематике.

Я перестал наслаждаться уродством, будто излишняя демонстрация красоты или уродства — две ничем не отличающиеся крайности, но балерина их объединила. Иногда задумываюсь использовать этот брус для ее создания.

Я уже принял заказ и должен его закончить, но с каждым вырезанным куском камня, мое настроение становилось таким же, как если бы лепил глиняные игрушки.

Я посмотрел на полный шкаф с игрушками и завис в тишине. Потирая пальцами об резиновую ручку зубила, я ожидаю ответ, но подобная надежда всегда приводила к потерянности. Я продолжил медитировать под скрежет высеченного камня у места будущей головы.

Я высказал все ранними работали, опустошил все злобу и не уверен, что делал бы эту скульптуру еще три месяца.

Я должен. Ведь на какие деньги я собираюсь жить? Сжав зубила посильнее, интенсивнее высекаю лишнее крупными кусками и остановился, чтобы не создать трещину.

Я сев на корточки. Взгляд пробегается по кускам камня, напоминая ракушки в чистом пляже. Волны тихо омывают берег пузырями пены. Не помню, чтобы когда-то был на море, но почему это так успокаивает. Я встал. Вдалеке на воде танцует балерина, а ее прозрачное платье развевается лучами света.

Я открыл глаза и посмотрел на макет балерины: в положении ласточки, она тянется рукой вверх, но уродливые руки удерживают ее опорную ногу в болоте. Балерина не идеальна и не скрывает это, но все равно стремится к лучшему.

Сложность в том, чтобы передать падение через наклон ее тела и укрепить конструкцию, при этом избежать падения в реальности. Разглядывая ее опорную ногу и свободную проломленную руку…

«Хочу поскорее ее сделать», — эта мысль будто сковала меня мягкими цепями, которые наделяют невероятной энергией, и которые не хочется снимать.

Получиться ли сделаю ее из этого камня? Если подопру арматурой, то сможет стоять под углом, а высеченные места никак не испортят скульптуру.

Может отказаться от заказа…

Верну деньги, зато посвящу все время балерине. Покрытые пылью игрушки смотрят в надежде на свободу: львы, птицы, девочки с корзинкой, самолеты — они оживают, хотят что-то сказать.

Взаперти, они оберегали мое спокойствие, когда впаду в безделье. Их время пришло. Если магазин не работает, а его репутация под вопросом, то почему бы не распродать игрушки под другим именем. Они упадут в цене, зато их количества достаточно, чтобы прожить какое-то время. Спустив коробку с картонной горы, я вскрыл ее. А вот и мои первые работы со времен колледжа и другие неудачные игрушки.

По подсчетам, с нынешней стоимостью, получается около тысячи долларов, и если продам дешево оптом на двадцать процентов. получаю восемь сотен.

Если верну деньги за материал и предоплату Роману и продам все что есть, хватит на три месяца скромной жизни. Рискованно. И справлюсь ли я?

Сердце сжалось. Я наклонился от напряжения в спине. Руками хватаюсь за воздух. Какой смысл в жизни, если просыпаешься с мыслью об отвратительной работе. Ради стабильности, чтобы чувствовать себя унылым роботом без чувств?

Да пошло оно!

Я взял телефон и открыл приложение банка. Вместо цифр вижу месяцы тупого существования в страдании, борьбе с собой. «Сначала заработай, а потом думай что хочешь». Если не сейчас, то когда заживу как захочу?

Скопировав счет организатора, я ввел пятьсот долларов. Если приму участие — не сверну назад. Это то что мне нужно. Я хочу этого. И я сделаю это.

Нажав кнопку «Подтвердить», с меня спало все напряжение, сменившись на тихий зуд в груди, будто кто-то наблюдает за мной. Но никого нет. Никто не осудит и не примет за меня решение.

Я зашел в историю переводов и нашел номер карты Романа. Я верну деньги и откажусь от заказа. Ничего сложного. Он должен сам справиться с трагедией и я не виноват в этом. Я ввел сумму, но палец остановился у кнопки.

Если откажусь от денег, выберусь из болота, перестану множить уродство своими руками. Его и так достаточно в этом мире. Важнее чистый ориентир стремлений и я сделаю это ради балерины, ради себя. Пальцем уперся в экран, затем резко отдернул от кнопки.

«Перевод прошел успешно».

Пустые нули. Ничего не чувствую. Впервые я остался без денег, лишь с мелочью на пару дней. Теперь продать игрушки не казалось сложной задачей. Осталось позвонить ему, нет, лучше написать.

Телефон стал легким, ноги словно парят над землей, а в груди исчез груз. Больше ничего не держит. Все небо открыто для меня, без преград. Никогда не испытывал подобное, хотя нет, когда распрощался с Милой.

Значит вот она истинная свобода творца.

* * *

Луна сменяет солнце, освещая улицу прохладой. но свет фонаря греет лист со схемой опоры для балерины.

Если закреплю камень под углом, когда-нибудь придется высекать место опоры. Начну сверху, а когда дойду до ног, наклоню под углом, чтобы выровнять основание.

В теории просто, но есть риск, что ног не выдержит вес и поломается. Тогда руки из болота не просто удержат, но и поддержат.

Заиграл знакомый рингтон с полок шкафа — именно там оставил телефон, когда искал магазины для продажи. «Позже отвечу», — подумал я, но телефон зазвонил снова. Не в силах терпеть, я подошел к телефону.

Роман? Я же написал ему. Если не отвечу, он точно приедет ко мне, ведь адрес есть на сайте.

— Эй! Что произошло? — плавающим голосом спросил Роман.

— Я же написал — не могу взяться за заказ.

— Ты вообще в курсе, кто я? — На фоне играет музыка и судя по голосу предположу, что у него плохое состояние. — Как ты, блин, смеешь мне отказывать?

Сердце забило тревогу. Мне совершенно не нравились его угрозы, но я должен отстоять свое.

— Роман, серьёзно, — вежливо ответил я. — У меня завал, я не справлюсь.

— Ты издеваешься? Мы ж с тобой, типа, братаны, — промямлил Роман. Он точно выпил и очень много. — Я тебе доверился, а ты меня слил!

— Никто никого не сливал. Я подумал, так будет честнее.

— Я всё решу! — воскликнул он. — Это из-за денег? Я подниму цену.

— Дело не в деньгах.

— В полтора раза. Нет — в два!

Вот так алкоголь разоряет и убивает людей. В таком состоянии говорить с ним не о чем.

— Я вам перезвоню…

— Да хоть пятнадцать тысяч! Мне плевать! Только сделай, слышишь?! — заорал он, затем начал рыдать в трубку, всхлипывая от слез.

Пятнадцать тысяч? Он не шутит? Одним этим заказом обеспечу спокойную жизнь. За такие деньги покупают работы именитых скульпторов. А если ему понравиться, похвастается своим богатым друзьям, а они то захотят так же.

Внутри все сжалось от осознания, что я теряю. Но что с балериной? Я же смогу выполнить его заказ позже. А вдруг он протрезвеет и захочет вернуть деньги? Нет. Это все равно ему не поможет. Он продолжит страдать, глядя на статую.

Роман продолжил рыдать.

— Роман… Вы слышите меня?

— Ммм… да…

Сквозь всхлипывания и шумную музыку, я услышал его мычание.

— Спасибо за щедрое предложение. Но… даже если я сделаю скульптуру, вам легче не станет. Видно же — вы её очень любите.

— Ага… моя розочка… Хоть бесит — люблю.

— Я не стану уродовать её образ. Но могу показать, какой вы её помните. Сейчас у меня важный проект. И я не советчик, но… может, пора двигаться дальше?

— Чёрт… Спасибо. Ты нормальный мужик. Только стыдно теперь. Все будут ржать.

— Думаю, поймут.

— Неа. У нас сразу в голос.

— Лучше уж поржут, чем ты сам себя сожрёшь.

Мы оба рассмеялись.

— Ха. Ну да… Ладно… Спасибо, брат. Держись.

— Крепитесь.

Я сбросил трубку. Услыхав звонок, я направился к двери. Несмотря на тревожность во время общения, все получилось намного лучше. Даже рад, что смог поговорить с ним. Надеюсь у него все наладиться и он не откажется от заказа в будущем.

Я вышел в магазинную зону, где стоит низкий темноволосый парень в черной жилетке с разорванными рукавами — опасный тип. Не долго разглядывая стенды, он посмотрел на меня и обратился глубоким голосом:

— Это ты хозяин?

— Пока что да. Что-то интересует? — весело ответил я, чтобы не выдать волнение. Медленно проходя вдоль стендов он проводит рукой по полкам, рассматривая каждую. Он подошел и посмотрел на меня безразличным взглядом.

— Ага. Интересуешь ты., — он резко ударил в живой. Боль поднялась до груди, выбив весь воздух. Что ему от меня нужно?

— Есть разговор.

Он схватил за плечи и повел в зал. Руками схватился за живот, в надежде уменьшить боль. Кислая слюна заполнила рот, а недостаток кислорода не позволяет ответить. Он поднял мою голову за волосы, пристально наблюдая спокойными глазами.

— Ты поступил с ней как гнида.

— С… кем? — выдавил я.

— С Милой.

Дыхание восстановилось, но боль в животе не стихла.

— А, значит ты ее подружка, — с усмешкой сказал я.

Парень ударил нос и с хрустом, мое тело вздрогнуло, а нос загорелся от остроты. Хлынула кровь и лучшее что смог сделать, прикрыться рукой.

— Не знаю кто ты. Но Мила не лучший кандидат для отношений, — бросив эти слова, я осмотрелся в поисках оружия. Кухонный нож? Нужно отвлечь его. — За шмотками пришёл? Она хоть сказала забрать картину?

Свободной рукой, я указал ему за спину, после рванул к кухонному столу, но не успев открыть шкафчик, получил удар по спине. Потеряв равновесие, голова встретила удар об столешницу, после перестал чувствовать тело. Голова заныла, а перед глазами все поплыло.

Как полегчает, изобью этого придурка, но боль в голове накрыло второй волной жара. Раздались слабые гудки, затем парень заговорил:

— Кошечка, можешь входить.

От отвратительной боли по телу, мысли смешивались в единое месиво — “хочу чтобы это поскорее закончилось”. Ничего не могу сделать, как и год назад, из-за одного и того же человека.

— Спасибо, котик.

Голос Милы тает с каждой буквой. Все размыто, не могу ее разглядеть.

— За что? — мой голос дрогнул, горго гудело, как и голова. Она подошла.

— За всё хорошое.

Цокот ее каблуков отдаляется, как и мое сознание. В глазах потемнело, погрузился во тьму, не зная, что станет со мной и моим магазином.

Я доверял ей. Любил ее. И даже так, мир несправедлив. Как и я сам.

Глава 11

Вкус кислой рвоты раздирает горло. Тело ватное, будто стал плюшевой игрушкой, но тяжелое, особенно голова. С трудом перевернуться на бок и увидеть тусклый свет вдалеке.

Как я здесь оказался? Копаясь в воспоминаниях, загудело в голове. Мила. Она приходила сюда. И этот черноволосый урод, ее парень. Это месть? Если да, то счет не в ее пользу.

Я потянулся и схватил ножку стула, опираясь, поднялся на колени, затем на ноги. Первый шаг провалился сквозь пол, но стул спас от падения. Шторм в глазах сбивает от тусклого света, но стул направляет меня.

Что с камнем? Что с игрушками? Это единственное, что у меня осталось. Пожалуйста. Можете сломать руку, но только не балерину. Я готов принять все что угодно. У меня не осталось денег, друзей, даже отца. Мила. Сона. Что со мной не так? Почему я постоянно лажаю? Почему не могу жить как обычные люди?

С каждым скрипом стула, мысли разрывают и так опухшую голову. Дыхание утяжеляется, а зрение волнами возвращаться из пелены. Я не прав, поступил как урод, только дайте убедиться, что все на месте. Почему я рожден в семье творцов? Ужаснее места не придумаешь.

Вот бы полюбить обычные вещи, как прогулки с друзьями, обычную работу или спорт. Плыть по течению жизни и не страдать от своих же действий. Не нужно волноваться, просто плыть… плыть… Все что угодно, но не эту жизнь.

Волнами не чувствую тело, а ко вкусу рвоты присоединилась кровь.

Умираю?

В мастерской меня встретил ослепительный свет лампы. Камень. Ящики. Полки с игрушками. Ничего не изменилось. Пришла только за вещами? Я выдохнул, но жар и пот на лице не исчез.

Только сейчас заметил Милину картину: по диагонали, розовой краской написано: «Удачи и прости». Эй правда жаль? Никогда ее не пойму.

Если продолжу стоять — точно упаду. Придерживаясь за стул, я медленно опустился и присел. Не чувствую тело, лишь спинку стула. Веки тяжелеют. Не стану сопротивляться.

Возможно это последнее что я увижу и чтобы не портить впечатление представил балерину.

На носочках, она кружиться по воде, оставляя за собой кольца. Ее отражение игралось на воде, а собой закрывает солнце, что прячется за океаном.

Похоже я самый безумный и счастливый человек. Я отдался моменту своего воображения, не зная что дальше, позволил сознанию растаять среди мокрого песка и тихого ветра.

* * *

С того дня прошло два с половиной месяца. Я часто вспоминаю, когда оказался на грани жизни и смерти. В такие моменты больше ценить то, что по настоящему важно.

У меня оказалось легкое сотрясение. Никогда не чувствовал себя так ужасно.

Больше с Милой мы не виделись. Когда проснулся, увидел, что мое лицо было вытерто от крови. Скорее она не хотела, чтобы парень сломал мне нос, поэтому пропало желание ему навалять. Это уже не важно.

Я сейчас я счастлив как никогда раньше. Приятно просыпаться, зная что сегодня, как и вчера займешься любимым делом. Никакая еда и любовь других людей не сравниться с этим.

Сидя за столом мастерской, я выпил обеденный кофе, третий по счету, и заел булкой с корицей. Пора возвращаться к работе. Глядя на пустые полки, мне уже не терпиться сделать игрушки с новыми идеями.

А по центру стоит та, кто пробуждает без будильника, кто вдохновляет работать целыми днями. Балерина передо мной, будто наяву. Ее грустное лицо вселяет веру в лучшее, руки сильны и одновременно хрупки, а бальным платьем, покрытым перьями вот взлетит.

Я отказался от идеи с металлическими перьями — деньги лишними не бывают, а работа да.

Балерину удерживают три металлические опоры: за талию, грудь и колено. Время их снять. Я долго рассчитывал баланс, должно получится. Со всей осторожностью, освободил колено и талию. Осталась самая крайняя.

Трение подушек об камень сопровождал этот трепетный процесс и… Она свободна. Окно — рамка картины, а свет выделяет очертания ее форм, добавляя выразительность.

Хочу чтобы Сона увидела ее. Она ответила в соцсетях, но не уверена. что сможет прийти на выставку. Я не стал расспрашивать о причине ее ухода, ведь это не важно. Даже этой надежды достаточно, чтобы продолжать работу.

Я зашел так далеко из-за простой встречи с девушкой, о которой знаю больше из ее интервью и своих размышлений. И сделаю все, чтобы скульптура отразила всю ее суть.

Тело на исходе, но душа трепещет от чести работать над этим искусством. Осталось не так много времени, сил и еды, но это не помешает создать то, чем смогу по настоящему гордиться.

* * *

Я не чувствую голод, но живот жалуется тихим мычанием. С каждым днем я стал быстрее уставать. Если в первые месяцы пару чашек кофе хватало на целый день, то до шести вечера выпиваю по восемь.

Возможно недостаток опыта с камнем забирает слишком много усилий и мыслей. Порой руки не переставали дрожать даже после работы, не из-за страха ошибиться, а от усталости, хотя держу полукилограммовый штихель.

Если на глине не приходиться напрягаться для вырезки деталей, то с камнем все иначе: он грубый и требует точные движения. Пульсирующее нытье плеч, стало обыденностью, я перестал чувствовать руки.

Стремянка — единственное, что держит помимо, онемевших от круглосуточного простоя, ног. Переступая с ноги на ногу, я потерял равновесие, но зацепился руками за холодные металлические ступеньки. Сейчас добавляю текстуру волос, детали лица, шеи и лучше не рисковать, чтобы не испортить то, на что люди смотрят чаще всего. Лучше приступлю к доработке основания: жилы рук и потресканные ногти, мусор, грязь на которой все держится.

Я медленно перебираю ноги по ступенькам, спустившись, присел на колени, как на мягкий матрас — облегчение.

Балерина нависла надо мной, будто оберегала и поддерживала. Но держать штихель стало труднее, будто в сотый раз пытаешься попасть в игольное ушко, поэтому взялся второй рукой.

Это не самая трудная часть, как то же платье или лицо, поэтому оставляю под конец дня. Грязная рука, поддерживающая ногу балерины, слишком толстая, поэтому срезаю лишнее, сохраняя пропорции.

Будет здорово сделать выступающие кости. Приятно в процессе находить новые идеи. Дополнительное изучение ненавистной анатомии пошло на пользу — детали тела балерины стали реалистичнее. Как и практика знаний на мелких болванках, чтобы не приходилось по сто раз перепроверять правильность. И все же, я рад, что выбрал этот путь.

Глаза медленно закрываются. Я встряхнул себя и напряг тело, но стертые в мозолях пальцы не позволяют держать штихель крепко.

Нужно продолжать работу. Лучше закончу раньше, чем доделаю в спешке. Глаза закрылись. Я по инерции напряг все тело и не успев открыть глаза, услышал треск, сравнимый с разрывом ткани.

Что? Мой взгляд упал на трещину в кисти грязевой руки, не значительная, она становился виднее с каждой секундой. Поверхности руки зашелушилась в месте удара. Черт. Где смога?

Я вскочил к шкафам с глиной и другими материалами. Только бы она не выросла. Найдя банку смолы и тонкий шпатель, поторопился к статуе, но в спешке зацепился об ногу.

Падаю. Только не на статую. Я резко оттолкнулся обессиленной ногой в другую сторону, выронив все из рук. Тупым приземлением на плече и лопатку, избежал столкновения. Боль, жжением пульсирует в спине, отдавая выстрелами в немую поясницу.

Прокатившись на другой бок, я оперся на здоровую руку и поднялся на колени. Банка смолы и шпатель лежат у основания. Я мигом открыл банку и зачерпнул шпателем смолу и закрыл трещину размеров в палец, а кистью проталкиваю смолу глубже.

Где грелка? Взглядом осмотрел всю комнату: между окном и рабочим столом. Я схватил ее, включая на ходу. Краем глаза показалось как движется балерина.

Это сон?

Медленно, ее рука опускается вниз, а за ней все тело. Она падает! Отбросив грелку, рванул прямо к ней. Взрыв. Я застыл и смотрел на раздробленную по частям балерину.

Ее же еще можно склеить, скрепить металлическими прутьями?

Взгляд зацепился за более мелкие куски.

Но ведь и их можно закрепить?

Колено балерины разбито на множество осколков, а брюшки платья отделились от тела.

Нужно осмотреть ее, но ноги не слушаются, ведь знают, что ничего уже не исправишь.

Я дурак. Дурак. Был увлечен внешним видом балерины с трещиной, вместо того чтобы подпереть ее.

Все ради чего рисковал разбилось от одной неточности. Маленькой ошибки. Выставка. Сона. Моя карьера. Все это лежит на полу мастерской моего отца.

Я заглянул внутрь себя — пустота. Не могу разозлиться. Единственное, что было в моей власти, не слушалось меня — тело.

«Камень — вещь долговечная, но хрупкая. Будь осторожен с углом и силой движений», — почему-то вспомнились слова преподавателя, которые повторялись изо дня в день, пока работал над скульптурой. Уже поздно. Мое стремление к высшему искусству провалилось из-за моей неопытности, самоуверенности.

Все оказались правы. Во мне нет ничего, чтобы могло засиять. Я не балерина. Я никто. Упав на колени, я обнял ноги. Не в силах сдерживать слезы, уперся лбом об колени.

Отец, почему ты ушел так рано? Я будто проживаю твою жизнь. Голодный, уставший, разбитый — я вернулся к самому себе. Все это время пытался стать лучше, казался профессионалом, но сейчас понимаю, что все это бесполезно.

Я так близок и одновременно далек от своих желаний. Неудачи постоянно подстерегают меня. Или я сам источник всех неудач? Тогда через искусство показывал лишь свое уродство, слабость. Без денег, еды и поддержи. Хочу замерзнуть на полу.

Я во тьме из которой нет выхода. Это не привычный космос со светилами надежды. Здесь нет полутонов и проблесков света. Нет ничего живого.

Мое тело исчезло. Нет ни тепла, ни холода. Нет гравитации. Тишина. И тьма. Я ищу границы этой тьмы, но как бы долго не блуждаю, ничего не вижу, не чувствую. Нет сил что-либо сделать, создать, изменить в этом пространстве.

Бесконечные возможности тьмы — тюрьма в которой ничего не можешь. Тупое существование. Без стремлений, амбиций, будто этого и хотел все время, когда оказывался в тупике, но сейчас хочу выбраться.

А зачем возвращаться? Зачем стараться? Зачем пробовать снова? Хочу забыться. Бросить все. Потеряться и исчезнуть.

Вдруг издалека слышу слабый мужской голос. Эхо нарастает, выстраиваясь в понятные слова.

— Эй, не мечтай, подай ещё глины.

Кто здесь?

— Где ты там прячешься? Сколько можно отлынивать? Работа тебя всё равно найдет.

Я почувствовал щекотку под ребрами, от чего непроизвольно засмеялся.

— Нашел тебя, — спокойно, но наигранно сказал некто. Он поднял меня наверх и прокрутил на руках. Вижу только размытые образы, в движении. — Кого хочешь сделать на этот раз?

С легким головокружением, я рассматриваю его, ощущая прохладный пол под ногами.

— Папа?

Зачесанные назад русые волосы, густые брови и усы, что часто щекотали мой лоб и щеки. Он посмотрел на меня удивленными, широкими, мягкими глазами. Он подсел ко мне на одно колено, поглаживая усы спросил: — Видел когда-нибудь летающую свинью? Давай её и сделаем.

Слезы хлынули ручьем, в груди все сжалось. Я крепко обнял его, вцепившись в фартук пропахший сигаретами.

— Ладно-ладно, придумай что-нибудь сам.

— Почему ты ушел? — сквозь слезы и сопли крикнул я

Он погладил меня по голове, затем поднял на руки.

— Тсс, малыш. Я никуда не делся. Я здесь. Всегда рядом.

Дверь заскрипела и из нее выглянула мама, одетая в испачканный краской фартук, с черными, собранными в хвост волосами.

— Ты опять заставляешь его лепить? — раздражительно спросила она, но ее глаза сияли от солнца. — Котёнок, если хочешь, давай лучше порисуем?

Мама подошла ко мне, поцеловав нос и вытерла слезы салфеткой.

— Всё хорошо. Просто малыш испугался, подумал, что я ушёл, — радостно сказал отец, затем раскачал меня по сторонам, напевая веселую музыку.

Смех вырывается из живота, трудно сдерживаться. Я расплылся в моменте. Не хочу покидать это место. Потянувшись руками, я подозвал маму. Она сразу все поняла, поэтому шлепнула папу, чтобы тот остановился и обняла нас двоих.

— Мы всегда рядом. Всегда. А если станет одиноко — просто закрой глаза и обними нас.

Запах красок, морских духов мамы и сигарет расслабил меня и я утонул в их теплых объятиях. Они настолько близко, что свет перестал попадать на их радостные лица.

— Спасибо. Мама, папа.

Глава 12

Все потемнело и в поисках света я открыл глаза. Это был сон? Такой реальный, будто переместился во времени. Я встал и посмотрел на часы, что показывают семь вечера. Холод от пола остался на спине, но внутри ощущал спокойствие.

Балерина, выставка, сроки — потеряли важность. Глядя на одинокую настольную лампу, почувствовал тепло, но лампа не одинока, ведь у нее есть я. Абсурд, но это так, как и то, что я один.

Я достал телефон и позвонил единственному близкому человеку, который остался в моей жизни — мама. Несмотря на ссоры и недопонимания, хочу вновь услышать ее.

— Вот так сюрприз, — удивленно сказала она.

— Прости, что давно не звонил.

— Опять что-то случилось?

— Не совсем… Хотя, наверное, да.

Нависла пауза, так что задал дежурный вопрос:

— Как ты там?

— Напомни, сколько мы не виделись? Полгода?

— Наверное, — ответил я.

— Работаешь еще? Держишься?

— Пока справляюсь, — бодро ответил я.

— Ну и хорошо. Я тут как раз заканчиваю картину — будет выставка в Польше. А угадай, где мы сейчас?

— Трудно представить. За полгода многое изменилось, — наигранно сказал я.

Она так говорил, будто ничего не произошло. Настала тишина, затем она возмущенно ответила:

— Всё, хватит.

— Разве ты не жалеешь? — воскликнул я.

— Не начинай. Брошу трубку, — она повысила голос. — Исправь, если что-то не устраивает.

— Назад ведь не вернуться…

— Ты не ребёнок, чтобы такое говорить.

— Но мне всё равно жаль. Сложно принять.

И так всегда, когда говорю с ней. Не могу принять ее уход.

— У тебя сейчас трудный момент. Не каждый с таким справится.

— Мне не нужна жалость.

— Я уже и забыла, что ты самостоятельный. Тогда зачем позвонил? Я редко получаю от тебя новостей.

И правда. Зачем? Что измениться от того что я ей позвонил?

— Сам не знаю. Просто… хотел тебя услышать. Но, кажется, зря.

— Думаешь? Ну тогда — доброго вечера.

— Подожди!

— Говори. Что случилось? — она смягчила голос. — Это из-за выставки? Из-за Павла?

— Нет.

— Денег не хватает? Или критики достали?

— Господи, нет. Не знаю. Зачем я вообще живу?!

— Не говори так. Все в порядке?

— Нет. Я ошибся. Закрыл магазин, остался без копейки, разбил свою единственную скульптуру. Я на устал… не знаю как быть.

— Но ты говорил, что...

— Я всегда говорил, что держусь. На показ. А вы... вам было не до меня. Всегда друг другом заняты.

— Нам было тяжело. Кредиты, мастерская, семья...

Тишина. Нечего добавить?

— Ты ушла. Бросила семью.

— Это он тебе так сказал?

— Это я так чувствую.

— Я любила его. Но не смогла так жить. Он не мог дать мне…

— Тогда не обещай. Не строй. Не играй. Зачем играть в семью и зачем нужно все это делать? Ломать то, что можно не строить.

— Потому что любила. Тебя тоже.

Я не верю в это, но почему-то чувствую тепло и горечь. «Люблю» — банальное слово, которое говорят чуть ли не каждый день, в последнее время перестал слышать, перестал замечать. Оно стало пустым. Но в этот раз оно обрело глубину. Образ балерины, то состояние, что испытал, воспоминания из детства — вся боль стихла, но все равно не могу принять.

— Он жил работой. И в этом была его сила. Мне это в нём и нравилось., — продолжила она. Несмотря на то что она его бросила, всегда превращалась в маленькую девочку, которая любит своего кота, когда говорила о нем. — Твой отец сильный, добрый и смелый человек. Он строгий и принципиальный, но это больше помогало ему, чем вредило.

— Трудно поверить.

— А ты на него похож. И сильный, и упрямый. Даже если обижен на меня, знай, я рядом. И ты можешь обратиться ко мне. Или к нему.

— Тогда почему тебя не было на похоронах?

— Не могла. Даже после разрыва мне было спокойно думать, что он где-то рядом. Лепит, дышит. Что могу набрать его номер. Пусть даже никогда не наберу. А признать, что его нет…

Несмотря на пустоту, я ощущаю ее присутствие, от чего стало лучше.

— Если бы мы могли чаще говорить…

— Я бы так хотела попасть на выставку. Павел говорил, что ты был вдохновлен. Работа уже готова?

— Она разбита. Осталось меньше двух недель, и у меня ничего нет.

— Успеешь. Сделай что-то другое.

— Из камня? За две недели? Только если пепельницу.

— Так глина. Она родная, податливая.

— Смотриться дешево.

— Да пусть хоть из теста. Главное — твоя.

— Я хочу чего-то стоящего.

— Мои картины — не шедевры, но кому-то они дороги. И мне — хорошо.

— Не понимаю, кто их покупает.

— Я тоже.

Мы оба посмеялись. Затем мама быстро сказала:

— Ты меня заболтал. Я ведь почти забыла, что у меня ещё холст

— Извини. И… спасибо.

— Звони, когда хочешь. Только предупреждай, если будешь грустить.

— Хорошо.

— Удачи. Мы с Павлом посмотрим трансляцию.

— Спасибо.

— Люблю тебя.

Отключилась.

И почему раньше не мог с ней поговорить. Весь груз, что нес годами, сбросил в черную дыру прошлого.

Пришло уведомление о переводе денег и сообщение от мамы: «И не смей отказываться. Удачи!».

Вот как голод меняет людей. Моя гордость поменялась с ворчливым желудком. Я зашел в зал и упал на диван. Единственное, что хочется больше всего — вкусная еда и глубокий сон. Так я сделал первый за два месяца заказ еды. В ожидании, я расслабился, а сознание улетело в фантазии этого подавленного, прекрасного процесса.

* * *

Отдохнувший, я начал день с листового чая. Вкус крепкий — отлично бодрит, отдавая легкую сладость чайной розы и кислинку лимона. Среди белоснежного городского пейзажа, солнце — единственное от чего исходит тепло. Лучи слепят глаза, передавая мне привет. Вчерашние события ощущались сном, но разбитая балерина указала на реальность.

Набрав воду в миску, я направился к мастерской. Уже нет груза ответственности или вины. Поломки и трещины случаются даже у профессионалов. Перешагнул через каменную руку, включил свет и достал запасы глины из шкафчика с инструментами.

Закинув мешок на стол, я прорезал отверстие, смочил руки в воде и опустил в глину. Пальцами ощутил прохладу и то как глина медленно принимает их движение, не сопротивляясь.

Сравнимо с прикосновением к чему-то живому — глина не просто подчиняется, она взаимодействует с руками, позволяет себя изменять, но требует чувствительности и понимания.

Если камень спорит, глина слушается, обретая гладкую, динамичную форму. Перед глазами появился образ глины, что вырос в девушку, как дерево, и начала расправлять ноги и руки в позицию балерины.

Появилось забытое чувство, как в детстве, когда каждый день придумываю новые игрушки с отцом. Пробудился искренний азарт и желание сделать эту игрушку. Размеры не пугали, а подначивали сделать это здесь и сейчас.

Все мысли улетели далеко за горизонт. Действия у власти чувств. В потоке воспоминаний и образов я делаю первый шаг на пути к чему-то важному.

* * *

Разбитая балерина стала примером для размера основания статуи. Заготовленный гипсовый каркас ускорил процесс лепки, остается накладывать слой за слоем.

Иногда возникает вопросы: «Почему я не сделал этого раньше? Почему избегал этой легкости?», но ответа нет. Лишь в процессе понимаю, что теряю все это избегая часть себя.

Я дельфин в огромном, но знакомом океане, знаю где поесть мелкую рыбу, креветок и кальмаров. Неужели это истинная свобода творчества. Я не пытаюсь прыгнуть выше головы, лишь делаю то, что могу.

Поглаживая формы и линии статуи, подгоняю под образ балерины. Она наделяет возвышенным состоянием, что выходит за пределы тела, будто обмениваюсь с ней энергией, раскручивая бесконечный двигатель.

Последние дни работал, не ощущая необходимость во сне, бывало работал во сне. Или мне это снилось. Реальность перемешалась с вымыслом, в голове мысли только о балерине и, чтобы успеть до выставки. Разве что отвлекаюсь на еду, как на еще одно удовольствие, после работы. Если бы не она, то давно бы слег от голода.

И вот, последний день. С общими формами покончено, а я так и не доделал мелкие детали, не покрасил и не покрыл лаком. Или лучше воском? Сейчас это последнее о хочется думать, но защитить глину от влаги нужно. Стоит ли сохранить ее естественный вид текстуры или добавить цвет? Я выкинул эти мысли, чтобы сконцентрироваться на деталях. Завтра выставка, я должен сделать все самое главное.

Тело становится легким, а образ скульптуры балерины приобретает краски. Она моргнула ресницами, затем повернула голову, встав на две ноги.

Сон? Но почему все такое реальное. Я ущипнул за руку — ничего. Балерина шагнула вперед, достав вторую ногу из болота с гнилыми руками.

Протянув руку, она искренне улыбнулась, будто я сделал что-то приятное. Я взял ее руку и почувствовал то же состояние, когда погрузился в океан, но без тяжести, лишь легкость, будто переполнен газом.

Над нами пролился яркий золотистый свет и балерина медленно взлетела к нему, подтягивая меня за собой. Я прикрыл глаза, не в силах выдерживать яркость. Свет ослаб и я открыл их.

Чистое, голубое небо без изъяна, от чего все внимание притягивают статуи богинь из разных материалов: дуба, вишни, мрамора, белого камня, стекла, стали…

Все разные и прекрасные, стоят гордо и величественно, излучая глубочайшую мудрость и уважение. В них нет осуждения, а позы открытые, принимающие.

Все смотрят на нас. В руках держат характерные предметы: книга, шар, посох, арфа и многие другие указывали в центр на пустой постамент.

Балерина указала на него взглядом, затем на меня. Ее глаза сверкают голубым сиянием, а брови сжимаются друг к другу. Она отпустила меня и полетела к постаменту.

Приземлившись, балерина встала в позу, что отличается от ее изначальной. Теперь она не борется не ищет спасения. Скрестив ноги, она подняла руки формирующие овал и огибая в сторону свое тело, ее взгляд устремился в сторону наклона. Она приняла новое место из-за чего показала всю свою гибкость и изящество.

Ее краски слезли, обнажив истинность ее материала — глину. Не знаю, от увиденного или из-за атмосферы, воздух здесь чистый, легкий. Хочется дышать чаще, в полную грудь, наслаждаться естественной красотой балерины среди остальных скульптур и летать по этому пространству.

Вдруг забили колокол, но их нигде не видно, лишь вибрации, что усиливается с каждым новым ударом. Звук бьет по ушам и всему телу, от чего прикрыл уши. Но лучше не стало и меня будто вытесняют из этого места.

Сильный удар по спине пробудил меня, оказался в мастерской. Балерина так же стоит на месте. Из окна падал нежный луч света в чистом небе, а со стороны входа в магазин играет звонок.

Уже утро? Я выбежал ко входу где стоят двое курьеров и открыл дверь.

— Простите. Долго ждали?

— Ничего. Где скульптура?

* * *

Они начали с ткани — аккуратно обернули, будто укрывали что-то хрупкое. Затем плёнка, слой за слоем, пока скульптура не скрылась под прозрачной оболочкой. Один держал, второй уже натягивал пузырчатую плёнку, обматывая плотнее. Ящик ждал рядом, выстланный пенопластом. «Осторожнее», — бросил я, когда они наклонили статую. Закрыли крышку, закрутили ремни. Я проверил — не двигается. Но всё равно тревожно. Один неудачный толчок и всё. Затем они установили ящик в телегу и вывезли из магазина к фургону. Я начал собирать все инструменты, чтобы поправить скульптуру по прибытию на выставку. Накинув куртку на плечи, я взял сумку и направился к выходу.

В магазине все полки пустуют. Когда закрывал дверь, посмотрел на почтовый ящик, после на витрину. Сквозь стекло, смутно виднеется маленький я, что подает папе игрушки, которые ставит на верхние полки. А мама подносит нам чай. Отец посмотрел на меня и подмигнул мне в ответ. Рычание заведенного фургона привело меня в чувства, затем один из курьеров окликнул меня.

— Пора.

— Подождите. Я поеду с грузом.

— Всё закреплено. Безопасно.

— Спасибо, но хочу сам убедиться. Спокойнее будет.

Я посмотрел на чистое голубое небо.

И даже когда ты так далеко, все равно приходишь сюда, чтобы поддерживать магазин в порядке. Вот увидишь, скоро эти полки заполнятся новыми работами.

Глава 13

ФИНАЛ

Толчок по плечу разбил меня.

— Приехали.

Заснул? Из-за срочной загрузки балерины, не заметил свою усталость. Проспал всю ночь, но чувствую множество иголок в ватной голове. Тряска фургона дала о себе знать — тело болит, будто его били палками.

Прихватив сумку, я спустился вниз, чтобы не мешать выгрузке балерины. Похоже мы заехали подземную парковку, придется подниматься на лифте. Чувство будто не хожу по асфальту, а по мягкой земле, если ослабить бдительность — упаду. И еще приходится следить за тем, чтобы курьеры доставили балерину в целости. Если с ней что-то случиться… Все в мире не имеет смысла, кроме меня и балерины.

Мы в лифте. Наблюдая за красным циферблатом, взгляд поплыл. Место мало. Душно. Тело волнами теряет силы. Между ящиком и стеной лифта, я упираюсь головой и плечами, чтобы меня не сдавили с двух сторон. В эту же секунду открылась дверь и я вышел первый.

Прохладнее не стало. Батареи жарили, как будто в здании прошелся ледниковый период. Раздался грохот. Я обернулся к лифту. Верхушка ящика ударилась об верх проема.

— Осторожнее, блин! — крикнул я. Внутри разгорелся огонь, что импульсом запустил тело. С готовностью убить, если скульптура повредиться, я стремительно подбираюсь к ним.

— Это просто выступ. Всё в порядке, — спокойно сказал один. На лице нет страха. Он просто выполнял свою работу, но его безразличие злит все сильнее.

— Если на ней будет хоть царапина — я напишу жалобу, и тебя уволят.

Они вывезли коробку из лифта и остановились. Тот курьер подошел ко мне. Он ниже меня, но широта его плеч и грозные черты лица устрашают. Встал он так близко, что слышен неприятный запах изо рта.

— Десятиминутный простой, работа в две смены и ты еще орешь? — спокойно сказал он. Похлопав меня по плечу и с насмешкой добавил: — Расслабься, парень. Мы в этом разбираемся.

Он развернулся.

— Не зови меня "парень". Если что-то случится — я подам в суд. Лучше бы следил за своей работой.

— Я не ищу проблем. — боком, не поворачиваясь, настойчиво ответил курьер. Он расправил плечи. — Лучше отдохни. Или мне понести тебя?

— Следи за языком, — вмешался второй. — Нам скандал не нужен.

— Вот и катите ящик, пока я спокоен. — настойчиво проговорил я.

Мужик развернулся и крепко взял мои плечи. Я переполнен неописуемой энергией и готов к любому удару. Он долго смотрит на меня. Глубокое, частое дыхание выдает его недовольство, перебирая пальцами, колеблется как поступить.

Он не прав и я докажу это. Если тронет, не избежит проблем. Просто прими это и делай свою работу. Страх подступает с ног, но стихал от понимания превосходства. Я обязан заступиться за балерину и мой труд.

— Значит, хочешь, чтобы я тебя донёс? — сказал он, затем отпустил плечи и сжал кулаки, сверлит взглядом, готовится сделать задуманное.

— Что здесь происходит? — со спины раздался женский голос.

— Клиент разбушевался. Ему нужно отоспаться, — ответил низкий курьер.

— Они испортили скульптуру и все отрицают! — указывая пальцем, воскликнул я.

— Какой у вас номер? — спросила она.

— Сто восемьдесят седьмой.

— Так. Вы везите скульптуру. Указатели наверху. А вам нужно пойти в зону отдыха.

— Я должен следить за скульптурой!

— Не переживайте, я всё проконтролирую, — она одела на меня бейджик и плано погладила плечи, как если бы там были вмятины. — Целая выставка впереди Пройдите прямо и справа увидите табличку «VIP Lounge». Там кофе, угощения и место где сможете отдохнуть.

Она развернулась и быстрым шагом направилась по своим делал, удерживая планшет в руке. Не знаю почему, я успокоился: былая энергия изменилась на утреннюю усталость, как шарик, что быстро надулся и так же сдулся от точного укола иглы.

Даже если скульптура повредиться, компания обязана возместить ущерб. Нет сил думать о том, что с ней произойдет что-то ужасное. Они тщательно упаковали, обмотали ее.

Не успел одуматься, как стою у входа.

Комната просторная: по центру большой стол полный фруктов, бутербродов и других закусок, вдоль стен матовые бежевые диваны, а люди ведут бодрые обсуждения Все это не так интересно, как кофейный автомат, поэтому прошел мимо них. Я нажал на кнопку «двойной эспрессо» и проглотил все залпом, запив водой. Бодрящая горечь раздирает горло, но вода снимает это раздражение. Заурчал живот. На контрасте с кофе насладился сладким вкусом бутербродов с сыром и икрой, что тают с невероятной скоростью.

Я посмотрел настенные часы — выставка через пару часов. Я упал вдоль дивана и расслабился, будто моего тела не существует. Подожду действие кофе, после поправлю скульптуру.

Шум разговоров стих. В голове ни единой мысли. Я сделал все, что смог. И я счастлив, что закончил ее. Мысль о ее неидеальности проплывает мимо по течению моего разума, как и то, что сделал из дешевого, не благородного материала, и что подумают критики, организаторы. Наблюдая, со всем спокойствием провожаю все в даль.

Совсем забыл про то пари. Я внутренне улыбнулся, как с чего-то абсурдного и неважного, затем продолжил наблюдать за течением. На лодке проплывает Сона, увлеченная наблюдением густых деревьев, выпирающих корней и пением птиц. Надеюсь она придет, хотя и это перестало волновать.

А что будет после выставки? Неважно. Как быть с деньгами? Неважно. Наслаждаясь журчанием воды и шелестом листьев, я посмотрел в отражение воды: с детской улыбкой и светлым лицом сижу на мягкой траве, принимаю ласку свежего ветра.

Да. Я заслужил этот отдых.

* * *

— Проснитесь.

Голос вывел меня из дремы. Перед лицом светлая девушку в очках, на шее висит бейджик, что прикасается к моей щеке. Я поднялся на спинку дивана.

— Выставка уже началась?

— Почти заканчивается, — с улыбкой ответила она. — Уже пять вечера.

Протерев глаза, я увидел пустой стол, с остатками еды.

— Почему не разбудили раньше?

— Пытались, но вы не проснулись, — ответила она, затем вздохнула. — Похоже, последние дни были тяжёлыми.

Я медленно встал на ноги. Рассмотрев бейджик, понял, что это та самая провожатая у лифта.

— Что теперь делать?

— С вами хотят поговорить, — она подошла к двери и кивнула мне.

Она вывела нас из коридора в огромное пространство с высокими потолками. Подвесные прожекторы освещают помещение, полное людей. Одни стоят у работ скульпторов, другие собираются кучками, обсуждая увиденное, а третьи проходят мимо, в поисках места остановки.

Беглым шагом, сопровождающая прорезает путь сквозь толпу. Чем дальше заходили, тем меньше людей перед нами.

— Вашу скульптуру хотят купить, — не поворачиваясь ко мне, сквозь гул сказала она.

— Она не продается.

— Покупатель настоял. Он хочет узнать стоимость балерины.

Стоп! Кому-то понравилась балерина?

— Кто он?

— Роман. Он сказал, что вы знакомы, — ответила она, посмотрел в планшет.

— Но зачем ему балерина? Он же хотел другой заказ, — я произнес мысли вслух.

— Сами спросите. Он просил не продавать балерину и сразу связаться с ним.

Мы пришли в крайний угол. Балерина стоит в неприглядном месте. Это бы разозлило, но глядя на ее красоту и позицию…

— Подождите немного, я позову журналиста

Она скрылась в толпе.

Неужели балерина настолько хороша, что ей заинтересовались СМИ. На фоне благородного камня и металла, она и правда выделяется, и очень даже удачно.

Открытые части тела балерины аккуратные и нежные, в отличие от платья, волос и болотного основания. Грубость грязевых рук отлично подчеркивает их мерзость и возможность измениться, ведь все это сделано из глины. Одинокое, маленькое крыло подчеркивает ее неполноценность, а отсутствие дополнительного покрытия отлично это дополняет. Она прекрасна, цела и невредима, будто живая, она стоит на одном уровне со мной, показывая, что я тоже достоин находиться на этой выставке.

— Это вы автор балерины? — сказала девушка с бирюзовыми волосами и петличкой в руке. Одежда в кислотных цветах, что съедает мое зрение, поэтому перевел взгляд на лицо без макияжа.

— Да, — ответил я.

— Не против, если я запишу разговор?

— Конечно, — спокойно ответил я, будто это не единственное интервью в моей жизни. Хоть это не так, я не чувствую волнение, видимо из-за уверенности в ценности балерины.

— Скажите, правда ли, что вас вдохновила известная балерина из группы "Нарцисс"?

— Да, это так.

— Вы с ней знакомы лично? — спросила она, открыв широко заспанные глаза. Я кивнул.

— И кем вы для неё являетесь? — спросив это, она пододвинула микрофон поближе.

— Мы творческие партнёры, хотя, честно говоря, я едва знаком с ней.

— Если вы не её фанат, то как тогда познакомились?

— Почему всё вопросы про Сону? Зачем вам это?

Она подняла еле заметные брови и улыбнулась, поправляя волосы.

— Значит, Сона? Значит, вы близки, раз знаете её имя.

О, черт, проболтался?

— Я не знаю её настоящего имени. И, кстати, вы так и не ответили на мой вопрос.

— Простите, просто вы уже шестой человек, который посвятил ей работу. Её личная жизнь всегда была скрыта, поэтому она вызывает такой интерес.

Она показала телефон со статьей с фото моей скульптуры и заголовком:

«Молодой скульптор: шестая жертва, попавшая в чары загадочной балерины»

Ниже перечень художников, фотографов и других деятелей искусства.

— Так что давайте продолжим интервью?

— Не стоит. Спасибо, — сказал я и направился по направлению к главному выходу.

— Рад, что вы посетили нашу выставку, — обратился тучный мужчина с кривой улыбкой и закрытыми глазами в классическом фиолетовом костюме. — Простите, если тогда перегнул палку. Ваша работа нас удивила. В хорошем смысле.

— Спасибо, — я пожал протянутую руку продолжая идти в своем направлении. У меня нет желания возвышаться или доказывать свою правоту. Хочется поскорее покинуть это место и все обдумать.

За порогом здания, смог наполнить грудь свежим, зимним воздухом. Руками и лицом уловил холодный ветер и я пошел к нему на встречу.

Значит шестой? А интерес к моей работе только из-за персоны балерины? Взгляд бегал по тротуарным фонарям и большим рекламным экранам на высотках. Ветер. Шум машин.

Это не важно, ведь мы оба добились своего: я создал востребованную скульптуру, а она засияла через мое творчество.

Люди все так же суетливо ходят по улице, погрузившись в свои мысли, музыку или телефон. И даже в этом движении есть красота. Во всем.

Как яркие цвета отражаются на витринах магазинов и машин. Как маленькие деревья выстраиваются в ряд, оставаясь на своем месте, а их ветки извиваются в хаотичные узоры. Или велосипеды закрепленные на замках у забора.

Я поднял голову и увидел то, на что остальные не обращают внимание: луна все так же светит белизной, а звезды подмигивают мерцанием.

Только сейчас заметил как шаг ускорился, а на лице появилась улыбка. Руками поддерживаю темп ходьбы, будто пританцовывая, а плечи поочередно поднимая, то опуская.

Подобное чувствовал на прогулке с Соной, когда ни о чем не думаешь и проживаешь момент. Это она хотела мне сказать? Все стало понятным, но как это объяснить.

К черту!

Я побежал вперед. Мимо унылых проходил, стоявших в пробке машин, постоянно меняющихся магазинов и отражающегося свет снега. Не знаю куда, я просто бегу. Не знаю. Все вокруг стало приятным и разнообразным. Не знаю. Я много чего не знаю и не понимаю.

Главное, что я свободен и продолжаю бежать и наблюдать красоту этого мира, каким бы странным он ни был.