Баламут

Глава 1 Человек, что пришёл с севера

Для М.

Позже говорили, что этот человек пришёл с севера, со стороны Софийских ворот. В октябрьских сумерках он распахнул дверь в кабак косого Фрола, что на Страстной улице, под иссохшей вывеской. Невысокий широкоплечий юноша, лет семнадцати, с пронзительными голубыми глазами. Под правым глазом тянется тонкий бледный шрам, светлые волосы выбриты на висках. Он вошёл в помещение, снял шапку с фазаньим пером, и перебросил через руку плащ, намокший от первого осеннего дождя, показав всем заинтригованным посетителям кожаную куртку с нашитыми металлическими пластинами. Сбросил наплечный мешок. Невзначай поправил перевязь меча. Кинул на стол пригоршню серебряных чешуек.

Кабатчик Фрол тут же услужливо подскочил, склонившись в полупоклоне.

— Чего изволит добрый витязь? — спросил он.

— Меня зовут Баламут, — сказал юноша, присаживаясь на колченогий стул и закидывая ногу на ногу. — Наёмник. Я борец с нечистой силой.

Сказал он это нарочито громко, так, что окончательно приковал к себе внимание всех сидящих в трактире, в том числе и получил десятки взглядов любопытных девиц.

— К-хм, очень рад за вас, милостивый государь, — ответил Фрол, немного обескураженный таким ответом ни к месту, и силясь переварить, что ему с этой информацией теперь делать.

Баламут, явно ожидавший более яркой реакции на свои слова, недовольно потёр большим пальцем тонкий шрам.

— Неси всё, что есть съедобного, хозяин, да кувшин пива, если в твоей дыре найдётся что-то приличное.

Трактирщик прикинул, что горстки мятого серебра не хватит на многое, но мудро решил промолчать, чтобы не злить лишний раз человека с мечом. Он сгрёб деньги и поспешил удалиться.

Юноша, назвавшийся Баламутом, тем временем, продолжал дерзко оглядывать зал, откинувшись на спинку стула. Половина посетителей уже потеряла к нему всякий интерес, вернувшись к своим делам — поеданию каш с супами, да распитию пива. Другие же, напротив, оживлённо перешёптывались, разглядывая диковинного гостя.

— Так ты, стало быть, борец с нечистью, сынок? — спросил юношу сидевший за соседним столом старик, окуная вислые усы в кружку.

— Именно так, отец, — громко сказал Баламут, подмигивая симпатичной рыжей девчонке, отчего так покраснела и захихикала. — Брожу по трактам, да лесным чащобам, вырезаю нечисть за горсть звонкого серебра. Очищаю Русь-матушку от скверны, да оберегаю покой простых людей, вроде тебя, не щадя живота своего.

Старик крякнул и мотнул головой.

— И с кем же борешься? — спросил он.

— Да с кем хочешь. Виверны, сирены, мантикоры, лешие, древни. Всех побороть могу, за достойную плату, разумеется, — ответил Баламут полируя ногти о металлическую бляшку на куртке.

— Мантихоры? Ишь, ты. Не видел я что-то в наших краях мантихоров никаких. Да и ни вивернов, ни прочего нечистого зверья, тоже ни разу не видывал, — сказал старик.

— Не стоит благодарности, — Баламут поднял ладонь, словно останавливая грядущий поток комплиментов.

— Я вообще не слышал, чтобы мантихоры водились где-то, кроме бабьих сказок, — продолжал гнуть свою линию старик.

— А великого князя видел когда-нибудь своими глазами? — спросил Баламут. — Нет? Что же теперь, его по-твоему тоже не существует? Стало быть, и подати можно не платить? Смотри, дед, договоришься до плахи. У-у-у, смутьян.

— Брехня это всё, мантихоры твои, — сказал старик и махнул рукой, — бабьи сказки для детей неразумных.

— Ага, — тут же подхватил Баламут. — Никогда такого не было, чтобы на Руси нечисть водилась, да вот опять.

Он встал из-за стола и крикнул на весь кабак:

— Смотрите, люди добрые! Да не говорите потом, что не видели. За лжеца меня держать я никому не позволю!

С этими словами он поднял свой мешок и кинул его на стол. Развязал тесёмки и вывалил на белый свет содержимое — крупный одноглазый череп с тремя рогами, оскалившийся длинными жёлтыми клыками.

Народ вокруг ахнул, придвинулся ближе к столу наёмника, разглядывая диковинку.

— Череп лешего, — равнодушно бросил Баламут. — Убил его третьего дня. Да вот пока ношу с собой, жду, когда мне за него причитающиеся гривны князь выплатит. А пока — смотри, народ честной, смотри, да смекай, что за зверьё Баламут лесах гоняет ради вас, да с какими тварями бьётся, охраняя ваш покой.

Посетители кабака сгрудились ближе, обступили стол Баламута. Мужчины цокая языками обсуждали, какого же размера это чудище было при жизни. Женщины боязливо тыкали пальцами в жёлтые клыки черепа.

Обстановка вокруг наёмника сразу изменилась. Купчишка из мелких тут же заказал ему за свой счёт кувшин пива. Народ наперебой расспрашивал про страшное зверьё. Взгляды местных девиц стали ещё более заинтересованными. Баламут охотно отвечал на все вопросы, да пил пиво, одну кружкой за другой. Когда народ утолил своё любопытство и стал растекаться в разные стороны, наёмник почувствовал на себе взгляд, упёршийся ему между лопаток, как острие копья. Он обернулся и увидел невысокого кряжистого мужчину, заросшего чёрной бородой до самых глаз. Тот сидел в дальнем тёмном углу и прожигал наёмника немигающим взглядом. Баламут пожал плечами и отвернулся.

К столику подсел парень. Невысокий, толстый, он смотрел сердито и серьёзно, как подросток, который изо всех хочет казаться взрослым и уверенным в себе мужчиной. Россыпь прыщей и мягкая кожа, однако, выдавали его возраст лет в пятнадцать на раз-два.

— Ты борец с нечистью? — спросил он, срывающимся от волнения голосом.

Баламут промолчал, пристально разглядывая собеседника. Мальчишка сердито засопел.

— Ты борец с нечистью? — снова спросил он.

— Зависит от того, кто интересуется, — наконец ответил Баламут.

Мальчишка часто заморгал, растерявшись от такой наглости, но быстро взял себя в руки.

— Меня зовут Алексей, сын Владимира, князя Псковского, — сказал он, расправив плечи и подняв подбородок.

— Ну, рад за тебя, — ответил Баламут.

Мальчишка снова заморгал, словно не ожидал, что эти слова не произведут на собеседника должного впечатления. Наёмник уткнул взгляд в тарелку с кашей и шумно отхлёбывал пиво.

Алексей опешил и съёжился. Несколько минут он молчал, пытаясь снова нарисовать у себя в голове разговор, который до того тренировал битый час.

— Как же тебя занесло так далеко от Пскова? Чего-то хотел, княжич? — наконец сжалился Баламут, утирая рот тыльной стороной ладони.

Мальчишка облегчённо выдохнул и опять расправил плечи.

— Хочу нанять тебя, для работы.

— О как, — Баламут громко отхлебнул пиво и сыто отрыгнул. — Ну, излагай, коли не шутишь.

Мальчишка фыркнул, покраснел, пожевал губами, будто жеребёнок. Но всё-таки заговорил.

— Хочу нанять тебя для важного дела. По твоей работе…

— Ага, это я уже слышал, — Баламут опять шумно отпил из кружки и причмокнул от удовольствия.

Княжич насупился, засопел, но упорно продолжал.

— Третьего дня была похищена нечистой силой княжна Василиса. Вернуть её надобно, вот что. Ты, говоришь, мастер в таких делах. Хочу тебя нанять. Вернёшь княжну — озолочу.

Баламут закусил губу, глянул в сторону. В том же тёмном углу продолжал сидеть бородатый мужчина и буравить наёмника взглядом.

— Звучит как интересное дельце, — Баламут повернулся к княжичу. — Надо подумать. Выкладывай, княжий сын, как оно всё было. Что случилось? Кто, куда, зачем да почему? Да обстоятельно расскажи, как всё было, с самого начала.

— Княжна Василиса поехала со свитой своей, с мамками-няньками, да с дружиной по тракту, — затараторил Алексей, будто радуясь, что его слова приняли всерьёз. — Время было уже позднее, Луна показалась. И вот налетел на них из ниоткуда гигантский чёрный змей о трёх головах…

— Змей Горыныч? — Баламут недоверчиво приподнял бровь.

— Он самый, — уверенно подтвердил Алексей, сын Владимира. — Пожог Змей проклятый дружину княжескую так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Пожрал всех мамок да нянек, а княжну саму схватил в когтистые лапы, да уволок куда-то.

Баламут почесал подбородок.

— А ты откуда обо всём этом ведаешь? — спросил он, после некоторого раздумья.

— Своими глазами видел, — сказал Алексей.

— Хм, никак в кустах сидел, да за девицей прекрасной следил, охальник?

Баламут засмеялся, а толстый княжич так густо покраснел, что наёмник сразу понял, что попал в самое яблочко.

— Ладно, ладно, не осуждаю, — сказал он. — Смотрел одним глазком за красавицей, сердечко трепетное будоражил, дело молодое, тут постыдного нет ничего. Рассказывать, конечно, о таком не следует, некрасиво будет выглядеть в глазах людей. Но откровенный порыв юного горячего сердца мне прекрасно понятен.

Алексей насупился, как молодой бычок, и ничего не ответил на это замечание.

— Чего же дружина твоя, княжий сын? Или батюшки девицы похищенной? Где сам князь со славными витязями? Чего не бегают, не суетятся, не заглядывают под каждый куст?

— Не верят они, — буркнул княжич.

— Понимаю, — Баламут покивал. — Тяжко поверить в существование Горыныча, когда его своими собственными очами не видел. Люди, не сведущие в моём ремесле борьбы с нечистью, частенько считают, что брехня это всё и про Змеев и про прочих тварей гнусных. Думает князь, небось, за выкуп похитили юную красавицу твою? Побегали они с воинами окрест, кулаками потрясли, да теперь требований от воров сидят дожидаются?

— Угадал, — ответил Алексей.

— Хм, — наёмник призадумался. — А ты им всё рассказал, как было? Или застеснялся говорить, что за княжной из кустов подглядывал? Струхнул немножечко, поэтому только намекнул, кто её похитить мог? А взрослые на смех подняли твои детские сказки?

Щёки княжича в который раз налились краской, он отвёл взгляд и промолчал. Баламут хмыкнул.

— Да уж, грустная история, — он потянулся, потёр глаза, собираясь с мыслями. — Княжну надо спасать, тут и рассуждать нечего. Только мой интерес в этом — он где?

— Поможешь — озолочу, — ответил Алексей.

— Озолотить-то это, конечно, хорошо, — Баламут откинулся на спинку стула. — Да только водятся ли гривны в твоей мошне, славный княжич? Ты уж, того, не серчай, сам я человек не сведущий в княжьих родах, сам понимаешь. Моё дело так, пару леших, да кикимор болотных порубить. Людей уважаемых не знаю. Что, кто, где, да почему. Ну, как, ты сорок третий сын славного князя, да из всего золота у тебя только фамилия золотая? А старшенькие братья уже вовсю отцовской престол да вотчины поделили промеж себя?

Мальчишка так сильно покраснел и так громко засопел, что Баламут тут же понял, что догадкой своей попал в самое сердце.

— Есть ли, говорю, чем платить-то в звонкой монете? — спросил он. — Уж прости, юный княжич, я словами сыт не буду.

— А что, спасение невинной княжны Василисы и благодарность самого князя уже не достаточная плата для настоящего витязя? — спросил Алексей.

— Для настоящего витязя — может быть что и так, — ответил Баламут. — Но ты былины-то как следует переслушай. Не припоминаю я, чтобы Илья Муромец в рубище ходил, да у собак из пасти последний кусок кости вырывал с голодухи. А мне, сам понимаешь, и себя кормить надобно, и коня моего, Цезаря, тоже не помешало бы кормить вкусно и часто. Опять же, сам понимаешь, небось, спать-то оно всегда приятнее в тепле, да на перине, да чтобы бок мягкий девичий был под рукой.

Мальчишка покраснел, как мак, и отвёл взгляд. Баламут усмехнулся. Княжич краснел так быстро и по любому поводу, что наёмнику доставляло удовольствие подразнить его лишний раз.

— Одним словом, говорю, — продолжил он, потирая шрам под глазом, — нужна мне оплата моей работы тем, что руками пощупать можно. Рубли, гривны, жемчуг, серебро, изумруды, коли найдутся, тоже сгодятся. А словами любовь румяных баб того, не оплатишь.

Алексей шмыгнул носом и снял с пояса кошель. Достал из него и бережно положил на стол медальон, размером с хорошее блюдце. В полумраке кабака блеснуло золото, засверкали десятки драгоценных камней. Баламут присвистнул и зацокал языком.

— Красота-то какая, лепота! Откуда такое сокровище у столь юного воина, вроде тебя, Алёша? У матушки из шкатулочки с драгоценностями свистнул тёмной ноченькой?

Княжич побледнел от злости от ударил кулаком по столу

— Ты как смеешь так разговаривать со мной?

Баламут оскалил жемчужно-белые зубы и поднял ладони.

— Прости, сын Владимира, прости. Не обучен я речам красивым. Я всё, знаешь, больше по полям бегаю, да по лесам, борюсь со всякой мерзостью. Сам вот огрубел, да одичал. Не приветили бы меня по речам моим при дворе, понимаю. Я больше с мечом обращаюсь, чем со знатными людьми речи развожу. Не обучен я манерам, не привычен к общению со столь знатными людьми как вы, светлый сударь мой.

Лицо княжича вернулось к нормальному цвету и Алексею даже стало слегка неловко перед наёмником.

— Прощаю, — буркнул он. — Но впредь со мной следует говорить уважительно, ты понял?

— Как скажете, милостивый князь, — со слезой в голосе ответил Баламут, — только не велите казнить.

— Хорошо, — сказал Алексей. — Так что, берёшься ты за дело? Спасёшь княжну?

Баламут потёр пальцем шрам под глазом, не сводя взора с золотого блеска медальона.

— Добро, — ответил наёмник. — Безделушка твоя кажется более-менее достойной платой за такое опаснейшее приключение. Стало быть, хочешь ты Горыныча приморить и княжну спасти?

— Именно так, — Алексей кивнул. — Справишься?

— Чего же не справиться, когда за дело берётся такой именитый мастер, как я. А Горыныча, этого самого, ты своими собственными глазами видел? Не хазар каких в халатах, не лихих людей с топорами, да дрекольем, а змея трёхглавого?

— Всё как есть.

— Поразительно, — Баламут снова покосился на золотое украшение в россыпи драгоценных камней.

— Дельце непростое, да и награда уж не больно сладка, конечно, — сказал он излишне равнодушным тоном. — Но вот такой я человек, на всё готов ради спасения прекрасной девы в беде. Так и быть, возьмусь за это задание. Сегодня отосплюсь, как следует, а завтра в путь-дорогу тронусь. Сыщу Змея, порублю его на мелкие кусочки и освобожу юную прелестницу. Ты же, Алексей, сын Владимира, давай сюда медальончик и езжай к батюшке в терем родной. Там меня дожидайся, неделю, может две. Я как всё сделаю, сдам тебе с рук на руки спасённую княжну, благодарную тебе до слёз хрустальных.

— Я с тобой поеду, — сказал княжич.

— Зачем это — со мной? — у Баламута дёрнулось веко. — Нет, юный князь, ты уж извини, но мне подмога не нужна. Один я работаю. Сам как-нибудь справлюсь. Давай сюда эту каменюку золотую и поеду я на дело ратное, а ты к батюшке домой, он наверняка уже весь извёлся от скуки по тебе.

— Вдвоём поедем, — упрямо повторил княжич.

— Будешь у меня под ногами путаться только, да мешать святое дело делать — юную деву в беде спасать. Путешествие будет опасное, того и гляди, полыхнёт на тебя огнём гад какой и что делать? Не уста твои алые будет целовать прекрасная девица, а кучку горячего пепла. Кому от этого хорошо, ты мне ответь?

— Вместе поедем, сказано тебе, — княжич набычился. — Как только убьём Горыныча и деву спасём, заберёшь медальон. Не раньше.

Баламут цокнул языком и сокрушённо покачал головой. В сердцах бросил ложку на тарелку.

— Ладно, — сказал он, — раз ты такой упёртый, бог с тобой. Вместе поедем. Завтра на рассвете в путь отправляемся, будь готов с утренней зорькой. Только ты меня потом не кори, с того света, когда тебя гад какой огненным ядом зальёт с макушки до пят. Отговаривал я тебя, как мог, запомни.

Он протянул княжичу руку и тот, поколебавшись, пожал её. Наёмник хмыкнул.

— Уговор, стало быть. Ложись спать, княжич, завтра долгий и опасный день.

Глава 2 Зелёный змий

Утром Баламут, тяжело постанывая, вышел из ворот кабацкого двора. Из дворовой бадьи умыл холодной водой опухшее лицо, громко отфыркиваясь, выпил пару пригоршней, обтёр шею.

— Грехи мои тяжкие, — простонал он. — Не пиво Фрол, кривая скотина, подаёт, а яд ведьмовской, чтоб мне провалиться.

Кабацкий мальчишка вывел под уздцы осёдланного коня наёмника. Баламут дал пареньку пару монет.

— Принеси-ка мне ещё несколько кувшинчиков лекарства от кручины, в дорожку.

Княжич уже сидел в седле и нетерпеливо крутился по двору. Баламут, не обращая на него внимания, потрепал своего коня по холке.

— Как спалось, дружок? — спросил он. — Тебя хорошо покормили? Расчесали гриву твою прекрасную? Копыта твои могучие почистили ли?

Чёрный жеребец фыркнул и замотал головой.

— Ничего, Цезарь, ничего, — сказал наёмник, — скоро будем на мягких перинах спать, да сахар белый кушать.

— Ты опоздал, — бросил княжич злясь, что наёмник словно не видит его.

— Разве? — спросил Баламут позёвывая.

— Да, — ответил Алексей. — Ты говорил на рассвете поедем, а солнце уже к зениту идёт.

— Да не велика беда.

Баламут махнул рукой, принял у мальчишки кувшины с выпивкой. Вытащил у одного пробку, сделал несколько глубоких жадных глотков, с упоением выдохнул, вытер губы и приладил их к седлу.

— Ты опоздал! — крикнул княжич, взбешённый хамством этого бродяги.

— Борцы с нечистью никогда не опаздывают, — ответил Баламут, забрасывая дорожные мешки на круп коня. — И заранее не приходят. Они всегда вовремя на месте, просто этого не понять обычным людям, кто не посвятил свою жизнь борьбе с нечистью.

Алексей часто заморгал, но монолог наёмника нёс в себе так мало смысла, что ему не хватило слов, чтобы как-то ответить. Поэтому он фыркнул, сердито хлопнул себя кулаком по бедру, и дал шпоры коню, вылетая на дорогу.

Баламут только хмыкнул, провожая его взглядом, в очередной раз медленно, со смаком потянулся, залез в седло и тронул жеребца в путь.

Несколько часов они ехали порознь. Алексей держался саженях в ста впереди и даже по его спине было видно, что он всё ещё взбешён таким неуважением к своей персоне. Баламут же только прикладывался потихоньку к кувшину, да посмеивался, глядя на обидчивого князька. Когда же первая половина была выпита, похмелье отступило и мир расцвёл яркими красками, ему стало скучно. Баламут поравнял коней и придирчиво осмотрел княжича. На том уже с утра была надета кольчуга из мелких колец, поручи и шлем с наносником. Завершал это великолепие длинный красный плащ.

— Выглядите очень грозно, ваша княжеская светлость, — сказал Баламут. — Не жарко? Тяжеловато, наверное, спозаранку на себе железки-то таскать? Или вы, как настоящий воин, и спали прямо в них?

Алексей, который уже сто раз успел пожалеть, что нацепил на себя доспехи, поджал губы и промолчал. В броне он казался самому себе куда мужественнее и взрослее, но кольчуга уже отдавила все плечи, а голова в подшлемнике безбожно потела и чесалась. Он раздумывал не снять ли лишнее железо, но после ядовитого замечания наёмника, пусть и высказанного таким елейным тоном, отказался от этой мысли и решил мужественно терпеть маленькие неприятности дальше, как настоящий витязь.

Баламут, видя такую реакцию, сдерживаясь, чтобы не захихикать, зашёл с другой стороны.

— Скажи, Алексей, сын Владимира, может, ну её, княжну эту. Сама как-нибудь спасётся?

Княжич удивлённо посмотрел на наёмника.

— Как это? — сказал он. — Не бывать такому на Руси, чтобы воин бросил девушку в беде. Это долг мой священный, спасти её.

— Согласен с тобой. Вот другой вопрос меня мучает ещё. Слушай, княжич, ты мне скажи, зачем Горынычу Василиса вообще? — спросил Баламут.

Алексей пожал плечами.

— Не знаю.

— Любой может сказать «не знаю». На это много мозгов не надо. Ты подумай.

— Сказал же, не знаю. Зачем змеи похищают прекрасных дев?

— Чтобы сожрать, — удовлетворённо подсказал ему Баламут.

Княжич побледнел.

— Врёшь ты всё, — сказал он, — совсем не за этим, а чтобы их мог спасти отважный витязь.

— Вроде тебя?

— Да, вроде меня.

— Не, — сказал Баламут, — точно тебе говорю, сожрал он её уже, к ведуньям не ходи. И косточки белые разгрыз. С превеликим аппетитом. Возможно, даже чавкал при этом.

— Заткнись, болван, мелешь, сам не зная что.

— … и сыто отрыгнул потом.

— Заткнись!

— … уже даже переварил, наверное.

Алексей выругался и дал шпоры коню, вырываясь вперёд.

— И хрустел костьми, как сухарями! — крикнул ему вдогонку Баламут.

Снова долго ехали порознь. Осеннее солнце нещадно припекало, будто напоминая в последний раз об уходящем лете. От тряски, жары, а может и от выпитого, Баламуту делалось всё дурнее с каждой верстой. Он тяжело застонал и снова поравнялся с княжичем.

— Далеко ехать-то ещё? — спросил Баламут.

— С тракта Змей её похитил, — ответил княжич. — Меньше, чем половина дня пути от города. Отсюда уже недалече, к закату на месте будем. Были бы там раньше, если бы ты не спал до обеда.

Он кинул хмурый взгляд на наёмника, который даже и не подумал стыдиться своего поведения.

— Во-первых, — сказал Баламут, — спал я не до обеда, наговариваете вы на меня, княжич, грех это. Во-вторых, что плохого в том, чтобы поспать как следует? Это вам, молодым шутливым мальчишкам, лишь бы всю ночь бегать, да голубей гонять. Нам, взрослым мужчинам, надо и жрать от пуза и спать, пока спится.

Княжич, которого только что назвали «мальчишкой», побагровел, но Баламут как ни в чём не бывало продолжал.

— В-третьих, что самое важное, ты же не хочешь биться с Горынычем после целого дня долгой дороги? Встанем на привал, отдохнём, подкрепимся, наберёмся сил перед сражением, а по утру уже можно и за мечи хвататься.

С этими словами он бросил быстрый взгляд на кошель княжича. Алексей, не заметив этого, кивнул.

— Разумно глаголишь, — сказал он, — отдохнуть перед битвой будет полезно, признаю.

В сумерках, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, княжич остановил коня на перекрёстке дорог.

— Отсюда Змей её похитил, — сказал он. — Здесь весь народ побил и пожёг. Схватил Василису в лапы и улетел прочь. Куда понёс — того не ведаю.

Баламут задумчиво почесал щёку, ещё раз посмотрел на кошель Алексея, где таился золотой медальон, облизнулся, перевёл взгляд на виднеющийся вдали густой лес.

— Готов поспорить, нам туда, в самую чащобу. Там он прячется-обитается. Туда и поедем.

— В лес? — с сомнением спросил княжич.

— Ага, а ты думал, где Горыныч будет прятаться? В поле в норку забьётся, как мышка серая? Или у мельника, под мешком с мукой?

— Не слышал я что-то в былинах, будто Горыныч в лесу прячется, как филин какой.

— Не стоит доверять всему, что слышал в былинах, княжич. Доверься мне. Я мастер в деле поимки всяких нечистых богопротивных тварей. Едем в лес. Если не боишься, конечно.

— Я ничего не боюсь, — сказал княжич хватаясь за меч, будто драться предстояло прямо сейчас.

— Вот и славно, — Баламут расплылся в улыбке. — Едем в лесочек, стало быть. Там он сыщется, как пить дать.

Они въехали на опушку леса. Могучие деревья нехотя расступались перед путниками, пропуская их всё глубже в чащобу. Окончательно стемнело и стало холодать. На небе, едва видимом за густыми кронами, высыпали звёзды, проснулись ночные птицы.

— Ну и где тут твой крылатый змей обретается? — спросил Баламут, прикладываясь к кувшину. — От седла уже непристойные места болят, сколько можно.

Алексей обернулся к нему.

— Я думал, что ты здесь борец с нечистью. Ты должен выследить Змея сам, не так разве?

— Так-то оно, конечно, так, — ответил Баламут. — Я охотник на нечисть с мировым именем. Да только я больше по боевой части. Сразить голову, отсечь клыки, кулаком быка уложить и всё такое. А бегать по лесу, искать поломанные хворостинки, да навоз обнюхивать на вопрос свежести — это не моё. Нет, я, конечно, могу это. Я вообще всё могу, если подумать. Но что же мне теперь, вообще всё за всех делать? И убивать самому? И выслеживать? Княжну освобождённую, может, мне тоже за тебя целовать прикажешь?

Алексей покраснел и отвернулся.

Когда стемнело так, что кони начали спотыкаться на каждом шагу, Баламут остановил своего Цезаря.

— Всё, довольно, ни зги уже не видно. Горыныча так точно не видно. Останавливаемся тут. Заночуем, а с утречка уже за поиски примемся.

Княжич, ночной холод которому залезал под доспехи и щипал всё тело, не стал спорить, с плохо скрываемой радостью спрыгнул коня и начал готовиться к ночлегу. Юноши быстро собрали хворост в кучу, развели костёр. Княжич завернулся в плащ и молча грыз сухарь, глядя на огонь. Баламут поминутно кряхтя и охая, разминая затёкшее тело, постоянно прикладывался к бутылке.

— Ты правда сможешь Горыныча победить? — неожиданно спросил Алексей.

— Очень своевременный вопрос, учитывая как далеко мы уже заехали, как давно встали на этот путь, и насколько оная тварь должна быть в опасной близости от нас.

Баламут взмахнул руками, выпивка выплеснулась из горлышка, он явно сильно захмелел.

— Смогу. Для меня это так же просто, как тебе сметанки в щи подбросить. Видишь?

Он показал пальцем на свой шрам под глазом.

— Его мне кикимора болотная оставила. А я с ней схватился на голых кулачках. Пьяный. И без одежды. И поборол её, смекаешь? Мне твоего Горыныча одолеть, что яйцо куриное разбить. Глазом моргнуть не успеешь, а все три его башки уже твою каминную полку украшают. Я человек щедрый, все трофеи можешь себе забрать.

Алексей покивал, явно замечтавшись, как такой ценный приз окажется в его руках, и поплотнее завернулся в плащ.

— Хорошо, коли так, — сказал он.

Баламут посмотрел на поясной кошель Алексея и облизнулся.

— Княжич, — сказал он, подбрасывая новую ветку в огонь. — Может, передашь мне медальон прямо сейчас? Кто знает, что случится. Забудется-закрутится всё, не получу я положенной награды. Может, ты мне безделушку эту сейчас доверишь на хранение?

Алексей снял кошель с пояса и засунул его себе за пазуху.

— Получишь, когда зверя убьёшь и княжну спасём, не раньше, — ответил он.

— Да что же такое, — буркнул Баламут себе под нос, но вслух произнёс:

— Уже и спросить нельзя. Я же хотел как лучше, чтобы всем удобно был. А ты опять про меня гадости какие-то думаешь, по лицу румяному твоему видно.

— Может, ты, лучше, пить прекратишь? — спросил княжич. — Ты завтра в состоянии, вообще, будешь с Горынычем биться?

Баламут пренебрежительно махнул рукой.

— Как говорят ромеи, вино только с утра пьянит, а к вечеру прочищает мысли.

— Так ты с утра пьёшь!

— Справедливо, — ответил Баламут и снова приложился к выпивке.

Ветки в костре потрескивали, рассыпаясь миллионами искр.

— Время позднее уже. Отдохнуть надобно, понятное дело. Ты спи, спи, княжич, закрывай ясные очи, — сказал Баламут, продолжая прикладываться уже к новой бутылке и не отрывая взгляда от кольчуги Алексея, за которой теперь спрятался кошель с золотым медальоном.

— А ты чего? — спросил княжич.

— А я подожду, посторожу, чтобы нас лиходеи какие ночью не ограбили. Места здесь опасные, душегубы алчные могут водиться, на добро наше зариться. Не стоит бдительность терять.

— Это ты дело говоришь. Хорошо. Разбудишь меня через несколько часов, я на стражу встану.

— Ага, давай-давай, засыпай, друг мой светлый.

Алексей лёг на землю и укутался плащом, подложив ладонь под щёку. Сердце Баламута забилось быстрее. Он снова жадно отхлебнул из бутылки. Мир в его глазах начал ходить в круговерти и пришлось протереть глаза, отгоняя пьяное наваждение. Спит княжич, или нет ещё? Баламут моргнул. Веки словно наливались свинцом, с каждым мгновением становясь всё тяжелее. Моргнул ещё медленнее. Баламут зевнул, покачиваясь. Прикрыл глаза на секундочку…

Проснулся Баламут от того, что Алексей со всей силы тряс его за плечо.

— Отстань, — сказал наёмник, переворачиваясь на другой бок, не открывая глаз. — Дай поспать ещё пять минуточек.

— Там виверна, — прошептал княжич.

— Да-да, виверна там, ага, а я кесарь ромейский, — пробубнил Баламут.

Он зажмурился сильнее, но княжий сын не отставал, продолжая трясти наёмника.

— Вот пристал, как банный лист, — проворчал тот.

Баламут вылез из-под одеяла, сел, бурча под нос ругательства. Нащупал припасённый бурдюк с медовухой, жадно припал к нему. Захрипел, растёр пальцами виски, которые будто сжали в тисках. Костёр их давно потух, оставив после себя только горстку едва тёплых углей.

— Там виверна, говорю тебе, — снова зашипел княжич.

— Угу. Я когда от кошмаров просыпаюсь, тоже как умалишённый всех убеждаю, будто взаправду всё было. Отстань. Ляг, проспись.

— Да посмотри ты!

Баламут нехотя оглянулся через плечо.

На небольшой поляне саженях в двухстах от них прохаживался зелёный змей, с маленькими перепончатыми крылышками, пяти аршин от хвоста до рогатой головы.

Баламут фонтаном выплюнул медовуху. Схватил княжича за воротник, притянул, показал пальцем.

— Не, ну ты видел? Видел?

— Да я-то вижу!

— Да что же ты молчишь, остолоп. Это же змей! Самый настоящий! Они существуют!

— Конечно, существуют, ты же сам с ними борешься, — Алексей повернулся к Баламуту.

— Ну да, точно, борюсь, — закашлялся тот. — Я такой. Не выспался просто, забыл уже всё на свете. Я бы и голову свою забыл где-нибудь под кустом, не будь она прямо ко мне приделана.

— Хватит лясы точить, сделай уже что-нибудь.

— Ага, уже делаю, дай-ка подумать.

Баламут нервно выдохнул, огляделся.

— Нам повезло, что мы с подветренной стороны, — сказал он, — она нас не учует. Если эта зверюга вообще чуять умеет.

Алексей обернулся.

— Ты чего, не знаешь умеют ли они чуять?

— Всё я знаю, не ори ты.

Баламут трясущимися руками кое-как натянул сапоги, схватил пожитки в охапку и на четвереньках пополз к стреноженному коню.

— Ты куда? — зашипел Алексей.

— Ты сам-то как думаешь? — зашипел в ответ Баламут. — К коню поближе, от этой зверюги подальше.

— Бежать удумал, что ли?

— Какой ты сообразительный иногда бываешь, диву даюсь. Быть тебе советником великого князя, не иначе.

— Ты, никак, струсил? — спросил княжич.

— Я смелый только тогда, когда это нужно, — ответил Баламут. — Ты смелый, потому что бабка-повитуха тебя при родах уронила. Беги и не оглядывайся!

— Какой бежать?! Мы сразимся с ней.

— Конечно сразимся. Ты начинай пока, разомнёшься, а я схожу до ветру, лицо умою, перекушу, по-быстрому. Такой вот мой принцип. Никаких подвигов до завтрака. Это плохо для желудка, меня матушка так приучила. Как все дела переделаю, там уже присоединюсь, завалим эту тварь, как делать нечего. Одна просьба только, я пока версты на две-три не отойду, ты не шевелись главное, ладно?

Алексей будто уже ничего не слышал, погруженный в фантазии грядущей легендарной битвы, встал во весь рост, расправил плечи, поднял копьё. Баламут, всё так же четвереньках, быстро пополз к своему коню, мирно щиплющему травку в десятке саженей от лагеря.

— Боги, новые и старые, не дайте помереть сегодня ни за грош ломаный, — шёпотом взмолился наёмник ломающимся от страха голосом. — Дурной сон это, не бывает таких тварей. С пьяну мерещится. Надо только проснуться. Сейчас проснусь и всё будет хорошо. Сразу, как глазки открою, так пить брошу. Ох, не дайте помереть, боги, молю.

Баламут застыл, как пойманный посреди стола таракан. Ветерок на секунду стих… а затем изменил направление. Виверна подняла голову на длинной шее и принюхалась. Повернулась к двум путникам. Затем ощерила гигантскую розовую пасть, обнажив три ряда больших гнилых клыков и заверещала.

— Ну всё, отбегался, поросёночек, — сказал Баламут то ли княжичу, то ли самому себе.

Глава 3 Чёрное коварство.

Виверна рванула в их сторону с прытью лучшего скакового коня. Взвизгнув, Баламут, как перепуганный кот, на четвереньках побежал прочь, мечтая только о том, чтобы вскочить в седло и унестись куда подальше. Княжич же стоял, как великий витязь на поле боя. Ветерок красиво взметнул полы красного плаща, Алексей поднял копьё вверх. Размахнулся и метнул его в бегущую тварь. Свистнув в воздухе, оно попало прямо в грудь виверны. Та, не замедлив бега ни на мгновение, продолжала нестись на него, сминая кусты и ломая тонкие деревца. Быстрее, чем можно было бы щёлкнуть пальцами, вся храбрость тут же оставила княжича. Закричав, он бросился бежать.

Чудище, проехав по инерции добрую сажень, остановилось посреди поляны, где путник устроились ночью на привал. Замотала головой во все стороны, выбирая за кем же погнаться. Взрывая лапами траву и землю, пустилась вслед за визжащим княжичем.

Неопытный в таких делах Алексей, допустил очевидную ошибку новичка. Остановился, чтобы оглянуться, что у него там за спиной происходит. И это чуть не стоило ему жизни, будь крылатый монстр немного порасторопнее. Зелёная бестия неслась на него, как стрела пущенная из лука. С прытью перепуганного зайца, визжащий на одной ноте княжич, прыгнул в развилку между двух толстых стволов. Виверна мотнула головой вслед за беглецом. Шея её проскочила в развилку между деревьями, а длинное тело продолжало бежать вперёд. Раздался громкий треск, будто великан раздавил гигантскую ветку. Шея виверны хрустнула и сломалась. Перепончатые крылья трепыхнулись в последний раз, туша её обмякла и замерла. Виверна так и осталась висеть, застряв головой между деревьями.

Поляна, разорвавшаяся воплями во время драки с чудовищем, притихла. Хотя так же шумели кроны высоких сосен и так же пели птицы, казалось, что тишина наступила гробовая. Роковая для виверны встреча, не заняла и одной минуты. Княжич и наёмник с двух сторон медленно приблизились к мёртвому существу.

— Охренеть, — сказал Баламут, опасливо тыкая кончиком меча в поверженную виверну.

Он тряхнул головой, как собака вылезшая из воды, словно отгоняя от себя какое-то наваждение.

— Поверить не могу, что получилось. Поверить не могу, что эти твари существуют.

Баламут поймал на себе изумлённый взгляд Алексея и закашлялся.

— Ну, то есть, хочу сказать, поверить не могу, что тебе удалось выжить в этой жаркой битве. Я-то старый опытный охотник, а ты молодая зелёная поросль, мог сгинуть ни за грош. Опыта у тебя в таких делах нет. Я сразу принялся заманивать её на эту позицию для сражения, пока ты попусту своей шеей рисковал. В другой раз следи за мной, и повторяй всё, что я делаю. Хвалю твою храбрость, разумеется, но из-за такого безрассудства стал бы ты её завтраком. Уж поверь мне, я в таких вопросах мастер.

— Мне показалось, ты сбежать хотел, а не заманивать никого никуда, — сказал Алёша.

— Что? Кто? Я? Да как ты смел помыслить такое только? Подумать страшно. За кого ты меня принимаешь? За мошенника какого-то? Упаси господь. Скажешь тоже. Обидно слышать такое. Слёзы на глаза наворачиваются. Сейчас заплачу, подожди минутку.

— Так ты сам сказал, что бежать хочешь, — припомнил ему их разговор Алексей.

— Врёте, ваша княжеская светлость. Не было такого. Наговаривает вы на меня, грех это.

— Не наговариваю, а говорю как есть.

— Нет, ты меня ответь, слышал ты хоть раз, чтобы прославленный Баламут с поля брани бегал?

— Я о тебе вообще не слышал раньше.

— Вот! Не слышал, стало быть, чтобы прославленный Баламут с поля брани бегал, так и скажи. Всё тебе лишь бы наговаривать на честного человека. Грех это, говорю тебе, постыдился бы.

— Что-то уж больно странно повёл ты себя, для опытного охотника на подобных тварей, — Алексей недобро сощурился.

Баламут всплеснул руками.

— Мне кажется, что кое-кто из присутствующих, не будем показывать пальцем, — он многозначительно посмотрел на княжича, — ставит моё мастерство под сомнением. Подобное подозрение больно ранит моё сердце.

— Да, — Алексей выдержал этот обвиняющий взгляд не отведя глаз. — Меня терзают смутные сомнения.

Баламут выпрямил спину и расправил плечи.

— Мой опыт и моё непревзойдённое мастерство у меня на лице написаны. В прямом смысле.

Он показал пальцем на шрам под глазом

— Этот шрам мне оставил леший. Мы бились с ним три и дня ночи. Он был размером с могучий дуб и разил так, что земля дрожала от Чернигова до Владимира. Я победил его, но в память об этой легендарной битве у меня остался этот шрам, как доказательство моего опыта!

Алексей сощурился.

— Подожди, ты же вчера говорил, что тебе этот шрам оставила кикимора.

— Гуль, кикимора, мантикор, какая разница? Чего пристал? Ты кто, мой личный летописец? У меня было столько битв, что все уже и не упомнить. Может, не этот шрам мне оставил леший, а какой-то другой. Я вообще весь покрыт шрамами так, что живого места не сыщешь.

— Да? Покажи-ка хоть один ещё?

— Делать-то мне больше нечего, перед вашей княжеской светлостью в одном исподнем бегать? Не хочешь не верь, правда от этого правдой быть не перестанет!

Алексей махнул на него рукой, уставился на убитую виверну, его пережитый страх и свежие подозрения быстро сменились осознанием победы. Княжича накрыло волной щенячьего восторга от такого подвига. Он затараторил что-то слишком быстро и неразборчиво, продолжая со всех сторон разглядывать поверженную виверну, и, казалось, вот-вот пустится в пляс.

— Мальчишка неразумный, распетушился весь, — проворчал тихонько Баламут.

Кривясь от брезгливости, клинком меча раскрыл пасть мёртвого чудовища, обнажая гигантские жёлтые клыки.

— Гадость какая, — сказал он.

Княжич беспрестанно ходил взад-назад около туши мёртвого монстра, словно никак не мог успокоиться.

— Вот это да! Убили! Убили её! Ты видел?! Победили эту гадину! Видел же, как я её и копьём и мечом?

— Мечом? — переспросил Баламут. — Двух минут не прошло, а ты уже сочинять начал?

Алексей будто не слышал:

— Разил её так, что земля дрожала!

— Хорошо, что земля, — буркнул Баламут себе под нос, — я-то думал это меня так от страха трясёт, как лист на ветру.

Алексей обошёл по кругу убитое чудовище, тыкая в тушу кончиком меча, не замолкая пересказывал скоротечный бой, с каждым разом прибавляя всё новые подробности и расхваливая собственную храбрость.

— Ну, действительно, чего скромничать, — Баламут потёр шрам под глазом. — Хвалю. Ты хотя бы знаешь, с какой стороны за копьё хвататься. В наши неспокойные времена это уже не мало. Батя научил?

— Дядька-наставник. Фёдором звать.

— Ах, ну да, у вас, княжьих детей, всё не как у людей. Отца родного не видите, всё няньки вас в подолах таскают, да дядьки какие-то вам сопли вытирают.

Алексей ожёг его взглядом, но Баламут только хихикнул.

— Извините, извините, ваша княжеская светлость, с языка сорвалось. Был взволнован, больше не повторится.

Алексей посмотрел на убитую виверну и на него опять накатила волна неконтролируемой эйфории.

— Ну и ну! Не верится, да?! — сказал он. — Видел, как я её копьём! Видел?! А она как заорёт, завоет! А мне совсем не страшно было! Мы убили её! Вот этот подвиг, который в былинах пересказывать будут.

— Да-да-да, — сказал Баламут вытирая меч пучком травы и убирая в ножны. — Слышал я это уже сто раз, угомонись. Былины это хорошо. Замечательно просто, даже слов нет. Но вот золото и обещанная награда куда как интереснее. Понимаешь, к чему я веду, или мне картинку на бересте нарисовать?

Алексей остановился, удивлённо посмотрел на Баламута.

— За что — награда-то? Не отдам я тебе медальон, с чего вдруг?

— Ну, здравствуйте, началось в княжестве утро. За виверну. Змея этого зелёного.

Баламут двумя ладонями показал на неподвижную тушу.

— Вот она, прямо перед тобой. Мертвее мёртвого. Не живая. Дохлая. Спящая вечным сном. На ромейском повторить?

Алексей снял шлем и почесал пропотевший затылок.

— Мы же не об этом договаривались, — сказал он.

Баламут задохнулся от возмущения.

— Как это не договаривались? Как это не договаривались, я не понял?! Ты давай, не плутуй, сын княжий. Договаривались змея убить? Договаривались. Змей повержен? Повержен. Отдавай медальон.

Алексей насупился.

— Мы с тобой договаривались, что ты убьёшь трёхглавого змея, — сказал он. — А это не тот змей. У этого голова только одна. И тот был чёрный, как ночь, а этот зелёный, как мох. Змей не тот.

У Баламута отвисла челюсть.

— Тогда на кой-леший мы этого убивали?! — взвизгнул он. — Сами чуть не полегли от этой зверюги? И ради чего? И ради чего, я тебя спрашиваю?

— Как это — ради чего? — Алексей изумлённо посмотрел на спутника. — Ради славы ратной!

Баламут всё так же с открытым ртом, отрешённо смотрел куда-то вдаль с минуту. Затем схватился за виски и яростно растёр их, будто пытаясь расшевелить мысли.

— Нагрешил я, ох нагрешил в чём-то, — наконец сказал он со слезой в голосе. — Значит, ты хочешь сказать, что никакой награды мне за это убийство не полагается?

— Нет, — твёрдо ответил княжич.

— А совесть, совесть-то у тебя есть?

— Есть.

— А награды нет?

— Нет.

— Ладно, ладно. Хорошо, замечательно. Я запомню это. Будешь ты биться с кикиморой какой, а я рядом только стоять буду и спрашивать. Милый княжич, мол, получу я ли положенное мне вознаграждение за помощь? Или ваша светлость сама справится? Во сколько вы оцениваете спасение вашей жизни? Думайте быстрее, кикимора уже вашу ногу доедает. Вот тогда мы найдём время поторговаться?

Княжич, кажется, принял это заявление на удивление серьёзно.

— Будешь просто смотреть, как я погибаю, и не сделаешь ничего?

— Не-а, пальцем о палец не ударю, если не буду знать, что в этот раз меня не обдурят и не оставят без гроша. Даже не так. Гривны вперёд. Ничегошеньки не сделаю, пока оплату вперёд не получу, а то мало какие ещё особенности наших уговоров всплывут после дела. Утром гривны — вечером кикиморы.

— Как же помощь ближнему? Честь? Милосердие?! Ты вообще что ли ничего не чувствуешь? — спросил Алексей.

— Отнюдь, — ответил Баламут. — Чувствую и очень многое. Может, побольше твоего даже. Я и люблю и страдаю. Люблю, например, серебришко и страдаю от его отсутствия.

— Что с вас, наёмников, взять, — Алексей сплюнул. — Ни гордости, ни чести.

— Ой, как мы заговорили, — сказал Баламут. — Сидите вы, князь любезный, на сундуке, что от золота ломится так, что и крышка не захлопывается. А мне, простому голодному охотнику, и зелёного медяка дать ломаетесь.

— Да было бы за что платить тебе, попрошайка!

— За виверну, например!

— Я бы и без тебя с виверной справился!

— Посмотрим правде в глаза, — сказал Баламут, — виверна со своим убийством и без нас обоих бы справилась.

Алексей смутился и замолчал. Наёмник тяжело вздохнул, покачал сокрушённо головой.

— Бессмысленный разговор, не сладить с тобой. Упёртый, как баран. Ладно, пойдём поищем пещеру этой твари. Слышал я в сказках, что виверны до золота охочи и тащат всё в своё логово. Или это были не виверны, а драконы? Впрочем, какая разница, что там змея с крыльями, что тут была. Пойдём, посмотрим, что она для нас припасла. Может, хоть так немного уймётся боль от такого твоего коварства, княжий сын.

Они собрали пожитки, оседлали лошадей и двинулись на поиски. Хоть Баламут и сам этому удивился, но подходящая пещера быстро сыскалась в окрестностях. Из гигантской ямы в травяном холме тянуло холодом и сыростью. Наёмник осторожно заглянул внутрь и принюхался.

— Чем пахнет? — спросил Алексей, выглядывая у него из-за плеча.

— Неприятностями, — ответил Баламут. — Это точно, на такие вещи у меня нюх отменный.

— Может, не её это пещера? — княжич поёжился, пытаясь вглядеться в тьму.

— Чья тогда? Гигантского бурундука? Ты струсил, никак?

— И вовсе я не струсил.

— Зачем тогда вопросы свои задаёшь без передыху?

Княжич поморщился.

— Ну как, — сказал он. — Вдруг это пещера другого чудища лесного? Вдруг оно там живое сидит внутри? Осторожнее надо быть.

— Ладно тебе, зря мы что ли возились с этой тварью? — ответил наёмник. — Её это пещера, к ведунье не ходи. Ну, или её, или гигантского медведя людоеда, который внутри сидит, нас дожидается. Ужин сам с лапы идёт, косолапый может, за всю свою жизнь лесную такого счастья не видывал. Или же там внутри золото, серебро и прочие полезные в хозяйстве мелочи. Одно из двух. Или их трёх, или из скольки там.

Баламут тяжело выдохнул, собираясь с силами. Достал из седельной сумки факел, кремень, быстро разжёг огонь.

— Иди вперёд, — сказал он княжичу.

— Почему я? — возмутился тот.

— А почему я? — парировал наёмник. — Кто из нас двоих будущий былинный богатырь? Великий Алексей Владимирович, князь псковский? Или бродяга Баламут? Ты давай, решай, а то всё летописцам расскажу, как есть, будешь знать.

Алексей, держа факел в слегка трясущейся руке, нерешительно топтался у входа в пещеру.

— Нет, если не хочешь идти, то, конечно, давай никуда не пойдём, — сказал Баламут. — Постояли тут у входа, похихикали, да давай обратно на коней. Пусть дальше в сырой земле гниют великие мечи, да доспехи легендарные, кому они нужны, в самом деле.

Княжич выдохнул, как перед прыжком воду, и шагнул внутрь.

— Вот это храбрый поступок, — шепнул ему в спину Баламут, — ты иди, иди пока, я немного позади держаться буду, на всякий случай.

Алексей остановился.

— Вот уж нет! Со мной иди!

— Думаешь, сын Владимира, там столь много прекрасных сокровищ, что один не унесёшь?

— Нет, думаю, что если пойду один, то и с тобой делиться найденным не стану.

— Вот же гадюка коварная, — буркнул под нос Баламут.

Он несколько секунд раздумывал, но фантазии о несметных богатствах пересилили страх и он вошёл внутрь.

Долго исследовать пещеру им, однако, не пришлось. Недлинный туннель, из стен которого торчали коренья и хвосты червей, быстро закончился небольшим лежбищем из сотен и тысяч костей.

— Человеческие? — охнул княжич.

Даже в неверном свете факела было видно, как сильно он побледнел.

— Возможно, — сказал Баламут рассматривая под ногами мешанину изкостей. — Если, конечно, тут в окрестностях водятся люди с коровьими и оленьими рогами. Тогда — да, человеческие. Если не водятся — тогда, конечно, нет.

— Чего? — переспросил Алексей.

— Коровьи это скелеты и оленьи, в массе своей, говорю, — сказал Баламут. — Виверна, видимо, таскала сюда лакомые кусочки. Чтобы покушать в тишине.

Он пнул подвернувшийся осколок рогатого черепа. Поворошил мечом останки. Сокровищами в пещере и не пахло.

— М-да, — сказал наёмник, — честно сказать, потраченного времени жаль. Тьфу.

Они вернулись на свежий воздух. Баламут ещё раз выругался и упёр руки в бока.

— Ну и что теперь прикажете делать, ваша княжеская светлость? Одну змеюку я приморил…

— Не ты, а мы вместе!

— Как скажете, я не жадный. Одного змея МЫ приговорили, но тебе всё мало. Это не тот, по твоим словам, княжич. Дай тебе волю, ты бы вообще всё в округе поубивал, на что взгляд твой кровожадный упадёт. Так что теперь, где другого змея будем искать, куда пойти, куда податься?

Алексей пожал плечами.

— Не знаю, выследи его.

— Я же сказал уже, что я не следопыт никакой. Меня подведи к добыче, покажи пальцем, я её вмиг нарежу на мелкие ломтики.

— Я тем более не умею добычу по следу искать. Хочешь медальон — сыщешь, стало быть.

Баламут хмыкнул и покивал, снова уставившись на кольчугу, за которой хранилось золотое украшение.

— Значит, — сказал наёмник, — пойдём в лес поглубже. Раз один змей здесь водится, наверняка и другой найдётся. Это как на полянке старый трухлявый пень сковырнуть — а под ним целое гадючье гнездо. Вот мы именно в такое гадючье гнездо и залезли, нюхом чую. Доверься моему опыту, я охотник на нечисть известный по всей Руси. Пойдём, зайдём в лесок поглубже, княжич, не бойся. Седлай коня.

Он оскалился в улыбке.

— Уверен, сейчас мы там найдём приключений. Только они тебе, возможно, не понравятся...

Глава 4 Запах неприятностей

Некоторое время ехали в молчании. Княжич, кажется взгрустнул, что в пещере не нашлось легендарных артефактов, о которых он уже успел нафантазировать себе. Баламут непрестанно ёрзал в седле и вглядывался в каждый куст, стараясь высмотреть, какую новую опасность может таить в себе лес. Каждый треск ветки заставлял его вздрагивать. Каждый резкий крик птицы вызывал у него на лице гримасу боли.

— Знаешь, — сказал наёмник. — Подумал я тут. Дел-то у меня совсем невпроворот. То лешие буянят, то ведьмы молоко кислят. То да сё, столько дел, столько забот. Некогда мне возиться с какими-то там Горынычами. Мелочь это, так, ерунда, на пять минут мечом помахать. Не моего полёта птица этот Змей, смекаешь? А ты, я гляжу витязь удалой, кого хочешь сможешь соплёй перешибить. Сам справишься. Поеду я обратно, пожалуй. А ты конечно иди, иди своей дорогой, спасай княжну.

Алексей насупился.

— Уехать хочешь? Ты что же это, струсил, наёмник?

— Чего? — возмутился Баламут. — Ещё никто и никогда не называл меня трусом. Ну, почти никто и никогда. Если вы хотите сказать что-то одно о Баламуте — скажите, что он красавчик. Потом добавьте, что он не трус.

— Раз не трус, значит будем искать княжну. И точка.

— Ну, не хотел, конечно, этого вслух говорить, но всё-таки, — Баламут снял шапку, придал лицу самое горестное выражение. — Ты сам подумай. Сколько времени-то уже прошло? Может, Горыныч-то твой уже того, съел княжну, а? Откушал твоей Василисушкой и вся недолга. Да косточки белые обсосал потом, причмокивая.

— Неправда это. Я сердцем чую, что жива она.

— Моё же сердце и опыт великий, многолетний, говорят мне, что княжна уже давным-давно стала завтраком. На худой случай — ужином. Так что искать её смысла нет, только время терять. Каждый день новые твари простых людей беспокоят, мне помогать им надо быстрее. Нет у меня возможности годами тут взад-вперёд ходить бесцельно. Ну а ты, Алексей, сын Владимира, конечно, если хочешь, то ищи, пока не надоест. Мне же поторапливаться пора, поеду я обратно на большой тракт.

Княжич пригнул голову, будто молодой бычок.

— Никуда ты не пойдёшь, ты слово дал. И на награду согласился.

— Ну, слово дал, слово взял. Одним больше, одним меньше. Согласен с тем, чтобы меня считали пустобрёхом. Ладно, так и быть, понесу этот крест.

— Никуда ты не пойдёшь, — повторил княжич.

— Да? И что же меня остановит? — спросил Баламут.

Алексей остановил коня, посмотрел наёмнику прямо в глаза.

— Я дядьку своего предупредил, чтобы он уже по всем заставам оповестил насчёт тебя. Покажешься где без медальона — тебя тут же в темницу кинут, а там уж заплечных дел мастер мигом выведает, что ты со мной сделал, да в каких дебрях бросил одного.

— Врёшь, холера бесстыжая.

— Хочешь проверить?

Баламут задумался.

— А ну как, я бы убил тебя, да снял бы медальон с твоего хладного тельца? М-м-м? Что тогда, витязь псковский?

Он придал лицу самый кровожадный вид, какой только мог изобразить.

Алексей хмыкнул и гордо подбоченился.

— Вот на такой случай всё просто. На медальоне я знак тайный нацарапаю кинжалом, какой — только мне ведомо, да дядьке моему. Покажешься где с медальоном без знака — между двух коней тебя привяжут, да пустят их в разные стороны.

Баламут присвистнул, надел шапку и сдвинул на затылок.

— Что же ты за человек-то такой, княжич, — сказал он. — Я-то думал мы друзья. Я-то думал ты хороший, а ты вон какой. Интриган хладнокровный. Начинаю думать, что совсем тебя не знаю. К тебе со вне спиной опасно оборачиваться. Нож всадишь между лопаток и бровкой своей соболиной не поведёшь даже.

Баламут плюнул, отвернулся и пустил коня дальше в дорогу. Алексей, сияя улыбкой победителя, поспешил за ним.

Наёмник призадумался и долго ехал в молчании, что-то переваривая в голове.

— Подожди-ка, подожди-ка, — наконец заговорил он. — Это что же получается. Если ты сейчас чихнёшь, с коня свалишься, да головой об камень приложишься… То всё? Конец мне? Княжича нет, медальон без знака, а я, совсем ни в чём невиновный, из-за тебя на плаху пойду?

Алексей округлил глаза, часто заморгал. Потом нахмурился, задумался, почесал подбородок, покраснел.

— Да, выходит, что так, — сказал он. — Поэтому, советую тебе беречь меня, как зеницу ока. Иначе спета твоя песенка, наёмник.

— Ну, здравствуйте, приехали на именины. Хорошо, сейчас эту новость узнал, а не на дыбе. И сколько это всё ещё будет продолжаться? Сколько мне твоей нянькой быть прикажешь? Ходить за тобой, приглядывать, чтобы в речке не утонул? Вздрагивать от каждого твоего чиха, думая, что сейчас приберёт тебя болезнь, и каюк мне?

— Как только побьём Горыныча, так сразу и ступай своей дорогой, сколько раз говорить, — ответил Алексей.

— Хорошо, хорошо, отлично, — сказал Баламут. — Что же, мне не в тягость. Проведу с тобой ещё один денёк. Кто знает, может и нет никакого Горыныча в помине. Чёрт бы с ней, с виверной, гадюка-переросток. Она, может, тут вообще одна-единственная такая была. А Горыныча-то и нет никакого. Привиделось тебе всё, небось. Сидел там в кустах, бражку пил, перебрал, да задремал. Знакомая история. С бражки-то ещё и не такое привидится, уж поверь мне. Хоть трёхглавая змея, хоть старуха в ступе по небу.

— Горыныч есть, устал я повторять уже, — ответил Алексей. — Может, и ведьмы есть, чего не видел, того говорить не буду. Мне всё едино, всех побью.

Княжич грозно зыркнул и сжал рукоять меча.

— Нет, нет, нет, — Баламут поднял руки вверх и закачал головой. — Давай-ка, княжич ты мой любимый, солнышко ненаглядное, шантажист бесстыжий, прямо сейчас договоримся. Здесь и сейчас. Отныне — каждая тварюка, считая ужей, ежей, жаб и прочих леших, убитая мной по твоему приказу или во имя спасение вашего княжеского зада, будет оплачиваться отдельно. Разок ты меня обдурил. Признаю. Обманул раз — позор тебе. Обманул дважды — позор мне.

— Несправедливо как-то, — ответил Алексей, обдумав это предложение. — Раз мы идём Змея Горыныча бить, то любую тварь, которую на пути встретим, вроде и так положено убивать? В целях обороны нашей?

— Нет, всё как раз-таки очень справедливо, — гнул свою линию наёмник. — Сам подумай. Собираешь ты, значит, бояр со всего княжества с дружинами, с боевыми холопами своими, и говоришь им — пойдём, братушки, печенегов бить, князь повелел. Ну, делать нечего, печенегов, так печенегов, почему бы и нет? А по пути начинаете месяцами кружить во все стороны. То бьёте хазар, то половцев, ромеев, норманнов, франков, готов… Заодно древлян с полянами пару раз отовариваете. А тем временем земли твоих бояр чахнут. Засыхает урожай, крестьяне разбегаются, куда глаза глядят, колодцы зарастают, поля гниют. Потому что без хозяйского пригляда всё разладилось, как водится. Справедливо ли это будет, по отношению к твоим боярам?

— Нет, — честно ответил княжич.

— Вот то-то и оно. Поэтому договор между нами теперь такой — за каждую тварь своя оплата. Это раз. Искать Горыныча будем быстро, а не до конца света. Это два.

— Ладно, — буркнул княжич — договорились. Поищем Змея ещё пару дней, дальше иди куда хочешь. С этого момента. Но за виверну платить не стану ничего.

— Вот же жадное племя, посмотрите на него, люди добрые. Ещё меня за жадность стыдить смеет. Не сладить с тобой, я чую. Ох-хо-хо. Это будет очень долгий день, — с тоской сказал Баламут, глядя на небо. — Медальон, говоришь, при тебе всё ещё, сын Владимира?

Княжич кивнул, достал из-под кольчуги кошель и, проверив содержимое, повесил его на пояс.

— Вот и чудно.

Баламут, казалось, что-то мучительно обдумывает, переводя взгляд то на меч княжича, то на кошель. Наконец, видимо, пришёл к какому-то решению.

— Ладно, — сказал он, — пойдём ещё по лесу до вечера походим. Зайдём поглубже. Заночуем, если понадобится. Помолюсь пока, чтобы лишних виверн не встречать только.

Густая чаща медленно сменялась редким подлеском. Вместо высоких могучих сосен теперь встречались только кривые тусклые берёзки. Почва под ногами становилась мягкой и зыбкой, под ковром изумрудного мха явно таилось старое болото. Кони ступали все медленнее и неувереннее, прощупывая каждый шаг.

— А ты много нечисти всякой порубил? — спросил княжич.

— Хм, дай-ка полудумать, — Баламут закатил глаза, зашевелил губами, что-то подсчитывая. — Очень много.

— Расскажи, а?

— Ну, слушай. Прибыл я, значит, в одну деревню, ко мне народ прибежал, да в ножки кланяться начал. Так и так, великий охотник на нечисть, славный Баламут, повадился в наших окрестностях охотиться оборотень.

— Оборотень? — княжич ахнул и раскрыл рот.

— Он самый, — кивнул наёмник. — С виду, говорят, волк, самый что ни на есть обычный. Только ходит на двух ногах и речь человеческую разумеет.

— Ничего себе.

— Ага. Не перебивай. Бродит этот оборотень проклятый в окрестностях деревни, скот ворует, разговоры странные заводит и всё такое прочее, чем там обычно оборотни занимаются. Утомил местных жителей — спасу нет. Одна надежда, говорят мне крестьяне, на тебя, великий Баламут, слава твоя бежит впереди тебя, знаем мы, какой ты великий воин и искусный охотник. Изведи эту тварь нечистую. Утомила она нас уже. Разберусь, говорю я, за этим я здесь. Такое моё призвание, спасать простых людей от нечистой силы. Побродил я, покрутился окрест — не видать оборотня. Целый месяц в деревне жил, пришлось питаться тем, что мне крестьяне давали. А оборотень этот как сквозь землю провалился. Наслышался, наверное, тоже, что пришёл знаменитый наёмник по его душу. Или у оборотней нет души? Не силён я в таких тонкостях.

— Что дальше-то было? — спросил княжич.

— Ну, чего-чего, — сказал Баламут. — Думаю, крестьянская каша, молоко, да хлеб, это прекрасно. Но на меня уже коситься начали местные жители, вопросы неудобные задавать. Где, говорят, шкура волчья? Мы тебя чего кормим, коли ты оборотня не извёл? Я их перекрываю, говорю, дескать, оборотня нет, больше он вас не тревожит, чего жалуетесь? Нет, их как в сторону своротило, так и не вернёшь — иди, говорят, в лес и оборотня прибей. Или не дадим тебе обещанную гривну серебром. Делать ничего не оставалось. Пришлось выходить на охоту.

Баламут замолчал. Алексей от нетерпения заёрзал в седле.

— Ну же? Дальше-то, дальше-то что было?

— Дальше пошёл я на охоту. Только я так рассудил. Раз оборотень на глаза не попадается, значит про меня наслышан и убоится меня, спрячется в чаще лесной, если увидит, и носа не покажет. Поэтому я пошёл на хитрость. Решил притвориться девицей. Взял корзинку с пирожками и в лес пошёл. А чтобы оборотень моего лица сразу не разглядел — натянул до самого носа капюшон на голову. Но чтобы издали заприметил и заинтересовался — капюшон выбрал красный.

Алексей даже рот раскрыл и смотрел не мигая

— Иду я, значит, по лесной тропе, — продолжал Баламут. — Иду себе, вприпрыжку. Насвистываю песенку, размахивая корзинкой с пирожками. Ох и славные были пирожки, ароматные, м-м-м. Оборотень-то поди их и учуял, монстр окаянный. Выбегает он мне навстречу, весь из себя такой красивый…

— Оборотень?!

— Нет, сам великий князь. Конечно, оборотень.

— А как он выглядел?

— Как волк серый. Здоровый только такой, в добрую сажень ростом и на двух лапах задних ходил. Клыки, что твой кинжал. Глаза жёлтые и огнём светятся.

— Ничего себе…

— Ага. Ты дальше слушать будешь или только перебивать? В общем, загораживает он мне дорогу и спрашивает голосом человеческим…

— Человеческим?!

— Будешь всё по сто раз переспрашивать, я вообще ничего рассказывать не стану.

— Извини, интересно уж больно.

— Ладно. Слушай дальше. Вышел он мне навстречу посреди лесной дороги и молвит голосом человеческим. Здравствуй, говорит, прекрасная путница. Здравствуйте, серый волк, отвечаю я ему тонким писклявым голоском, чтобы за девицу сойти. Что, говорит он мне, делает такая красавица в таком месте, как это? Мне конечно приятно, что даже оборотень меня красивым счёл, но я собрал всё мастерство своё в кулак и не повёлся на его лесть. Говорю ему, так и так, мол, любезный сударь волк, я красна девица, несу пирожки любимой бабуле, что в лесу живёт. И чуть и не сломал всё своё прикрытие. Оборотень сразу напрягся весь, что это, говорит, бабуся твоя посреди леса живёт? Ведьма, небось? Пришлось выкручиваться. Сказал ему, не, так, чудачка старая. На аркане не вытащишь из лесу никуда, знай себе бегает, с деревьями обнимается, да оленей диких в темечко целует. Зверьё любит — спасу нет. Мы её из деревни подкармливаем, помрёт иначе бабуля. Вот пирожки ей и несу.

Баламут взял бурдюк с водой, промочил пересохшее горло и продолжил.

— Оборотень на это клюнул, но что-то всё да сомневался. Пытается рассмотреть меня, а я лицо прячу под капюшоном. Отчего это, говорит он, красный капюшончик, у тебя такие сладкие губки? Я аж весь покраснел, засмущался. Вот, думаю, охальник, умеет же обольстить. Едва себя в руки взял, вспомнил зачем я тут вообще. Говорю, это чтобы матушку перед сном в щёчку чмокать. А что это, говорит мне оборотень, у тебя такие крепкие мужские руки? Чтобы батюшку перед сном крепко обнимать, отвечаю я. Оборотень как в лицу, тьфу, в морде поменялся и спрашивает: а почему у тебя, красный капюшончик, такой длинный и острый меч с собой? Это чтобы зарезать тебя, нечисть окаянная, и не смела ты больше тревожить покой простого народа русского. Выхватил меч, да и разрубил его напополам, от уха до хвоста.

— Правда? — княжич, увлечённый этой историей, кажется даже дышал через раз.

— Конечно, правда, — ответил Баламут. — Я тебя когда-нибудь обманывал, разве? Так всё и было. Рассёк я оборотня напополам, значит, а из его брюха выскочила прекрасная девица. Жива-живёхонька. Оборотень её, значит, сожрал не так давно, а она у него в пузе сидела. Хорошенькая такая. Щёчки пухленькие, бока ухватистые, губки красные. Поцеловала меня за спасение своё чудесное, отблагодарила и убежала по своим делам. А я с оборотня шкуру содрал и вернулся с ней в деревню. Встретили меня, как героя, закатили пир на весь, три месяца кряду, не просыхали… ой, то есть я хотел сказать, без остановки радовались, да ликовали.

— Эх, — вздохнул княжич. — Дивная история.

— Ага, — наёмник хихикнул. — Кому рассказать — не поверят.

— Завидую я тебе, по правде говоря. Столько подвигов у тебя, а у меня и нет ничего за душой.

— Будет тебе, княжич, успеешь ещё заслужить великую славу, как ещё твои годы? Сколько тебе, десять?

— Мне пятнадцать скоро будет!

Баламут изо всех сил кривился, чтобы не засмеяться.

— Не признал так сразу, что вы уже взрослый мужчина, светлый мой князь, по вашему телосложению…

Наёмник изобразил руками в воздухе шар.

— По вашей фигуре сладкого бабушкиного пирожочка.

Алексей покраснел от злости, его затрясло, но он, сделав над собой моральное усилие, промолчал и, стегнув коня, ускакал вперёд.

Баламут скептически покачал головой.

— Мальчишка бешеный. Каждый раз одно и то же.

Он пришпорил своего жеребца, чтобы догнать Алексея.

— Простите, ваша княжеская светлость, и в мыслях не держал вас обидеть. Простите уж, великодушно, дурака неразумного. И давайте вместе держаться, места здесь гиблые начинаются.

Он был прав. Вместо твёрдой почвы под копытами коней уже хлюпала густая болотная жижа.

— Аккуратнее надо быть в таких местах, — сказал Баламут и спрыгнул с седла. — В болоте по ноздри окажешься — моргнуть не успеешь.

Он взглянул на небо, до заката ещё оставалось несколько часов.

— Предлагаю в сторонку куда-то свернуть. Попробуем бочком мимо пройти, не лезть же в эти топи.

Юноши взяли коней под уздцы и медленно, осторожно ступая по нетвёрдой почве, пошли вперёд.

— Как думаешь, найдём мы княжну? — спросил Алексей.

Он уже успел простить Баламута за длинный язык, ведь никого другого чтобы поговорить здесь всё равно не было.

— Конечно, — ответил наёмник. — Может даже не одну. Наверняка их здесь по лесам целый табун бегает.

— Да ну тебя, я серьёзно.

— Ох, найдём, найдём. Никогда такого не бывало в сказках, чтобы славные витязи не могли деву в беде спасти.

Алексей повеселел от этого замечания и зашагал бодрее. Баламут, так же кидающий тревожные взгляды во все стороны, резко остановился, схватил княжича за рукав.

— Ты чего? — спросил тот.

— Не шевелись, — одними губами произнёс наёмник и глазами указал в сторону.

Глава 5 Стрыга и берёзка

Княжич замер, будто каменное изваяние, только гулко стучало сердце. Алексей как мог медленно повернул голову в указанном направлении. Ничего странного или страшного по-первости он не заметил, но наёмник явно не шутки шутил. Наконец, увидел. То, что он сначала принял за стоящий в десяти саженях старый поросший мхом пень, шевельнулось. Княжич теперь рассмотрел и длинный сучковатый нос существа и красные глаза бусины, горящие, как два уголька, длинные когтистые лапы, горб и гнилые зубы в медленно чавкающей пасти.

— Что это? — шепнул Алексей.

— Не могу быть уверенным, но, кажется, стрыга, — ответил смертельно бледный Баламут.

Княжич нервно сглотнул.

— Она нападёт на нас? — спросил он.

— Нет, главное не шевелись и она пройдёт мимо.

Стрыга повела длинным носом, шумно принюхалась. Конь княжича поднял ухо, задумчиво всхрапнул. Болотное чудовище дёрнулось всем телом, выпрямилось, оказавшись ростом в добрую сажень, повернулось к двум путникам лицом, вытянула вперёд тонкие руки-ветки с длинными когтями и заверещало.

— А вот теперь нам конец, — тихим, мертвецким голосом сказал Баламут и тут же срываясь на крик. — Беги!

Кони, перепуганные воплем стрыги, вырвались и разлетелись в разные стороны. Баламут со всех ног опрометью бросился бежать. Княжич, чуть замешкавшись, не успел выпустить поводья коня, упал от рывка и потерял драгоценное время.

Стрыга хищно заверещала и гигантскими скачками бросилась вслед за беглецами. В панике они побежали не в чащу леса, не на твёрдую землю, а дальше в коварную топь болота. Под сапогами зачавкала предательская вязкая жижа.

Наёмник и княжич рассекали ветки с такой скоростью, будто смертельно перепуганные лоси ломятся прочь от охотников. Оба их коня с отчаянным ржанием метались между стволов чахлых берёз, внося своим мельтешением ещё больший хаос в происходящее. Стрыга зачерпнула здоровый ком вязкой глины и ила, бросила его вдогонку беглецам. Грязь, пущенная будто камень из катапульты, попала в спину отстающего княжича с такой силой, что его оторвало от земли и он крутанул в воздухе два оборота.

Баламут услышал отчаянный вопль, оглянулся. Увидел, как в болотной жиже беспомощно барахтается княжич, а стрыга быстрыми скачками бежит к нему. Горло наёмника словно сжало стальным кулаком. Дистанция между ними была уже больше десяти саженей. Пока стрыга будет лакомиться пухлым княжичем — он сумеет оторваться. Баламут застонал.

Стрыга уже нависла над Алёшей так, что тот мог разглядеть каждую прожилку гнилых зубов в зловонной пасти. Казалось, для него всё кончено. Но тут откуда-то из-за края зрения вылетел Баламут. Его меч сверкнул, как молния в ночном небе, и правая лапа стрыги упала в болотную грязь.

— Беги! — проорал Баламут.

Княжич вскочил на ноги и опрометью бросился бежать. Баламут попытался снова взмахнуть мечом, но стрыга, проворная, как взбешённый угорь, взмахнула целой лапой. Её длинные обломанные когти пронеслись едва ли в одном волоске от лица Баламута и он растерял остатки былой храбрости в один миг. Он отпрыгнул назад, оступился. Упал в зловонную болотную воду, крутанулся в сторону, прикрываясь деревом, вскочил и снова побежал прочь, чтобы было сил. Путаясь в собственных ногах, руках и плаще, он летел быстрее молнии.

Алексей пытался не отставать, окончательно утратив весь, и без того небольшой, боевой задор, оставшийся после боя с виверной. Он бежал не разбирая пути, но коварная пола плаща зацепилась за торчащую корягу. Княжича дёрнуло назад, как собаку, что погналась за кошкой, но забыла, что сидит на привязи. Ноги Алёши взлетели выше ушей и он грохнулся в болотную грязь. Попытался встать, но плащ насмерть закрутился вокруг сучка. Постанывая от ужаса, чувствуя, как начинают душить предательские слёзы, княжич оглянулся. Стрыга решила бежать именно к нему. Алексей тихонечко завыл на одной ноте. Зашарил вслепую по поясу. Меча не было. Перевязь слетела, пока он крутился в воздухе, после удачного броска глины.

Однорукая стрыга в два прыжка нагнала его, глаза её светились всей яростью преисподней. Она замахнулась для последнего удара.

В воздухе засвистело. Меч плашмя брошенный Баламутом, будто при игре в городки, тонко свистнул напоследок и отсёк голову стрыги от шеи так же легко, как ножницы портного разрезали бы тончайший шёлк. Тело её застыло на мгновение, покачнулось, рухнуло, как подрубленное дерево, рядом со смертельно бледным княжичем. Всё было кончено в один миг.

Осторожными маленькими шажками Баламут приблизился к убитой твари. Не спуская с неё глаз, подобрал с земли меч. Ткнул обезглавленную стрыгу кончиком острия. Та не шелохнулась. Потыкал сильнее. Ничего. Трясущимися руками, Баламут утёр ледяной пот со лба.

— Поверить не могу, — сказал он, замахнулся мечом и вонзил его в тело убитой стрыги, там где должно было быть сердце. Тяжело выдохнул, сделал шаг назад, запнулся об отсечённую голову. Та прокатилась по его ногам, он взвизгнул и пинком отправил её в полёт в глубь болот.

— Вот дрянь такая, даже после смерти до разрыва сердца доведёт. Ты как? Живой там?

Баламут протянул руку Алексею, помог ему подняться из зловонной ямы. Кривясь от брезгливости, начал стряхивать с себя целые вёдра налипшей грязи. Оглянулся в поисках своего коня.

— Цезарь! Цезарь! Мальчик мой! Ты где? Всё хорошо, дружок, иди сюда! Вернись к папочке! Не убегай! Я тебе дам вкусный пирожок, только вернись! Я всё прощу!

Княжич, которого непрестанно колотило крупной дрожью от страха, перемазанный грязью так, что лица было почти не разглядеть, как зачарованный рассматривал труп обезглавленной стрыги, пока Баламут носился между деревьями, пытаясь поймать своего коня.

Алексей всё стоял и стоял, как вкопанный, над телом убитой бестии, словно никак не мог поверить в то, что разминулся со смертью на долю мгновения.

Баламут вернулся, ведя за поводья брыкающегося коня.

— Победили, — прошептал княжич. — Убили стрыгу. И виверну убили. Да всё за один день. О нас же песни сложат. Такие подвиги! В один день! Слышишь, Баламут! Никому такое и не снилось же никогда!

Перемазанный илом и тиной Баламут посекундно отплёвывался.

— Да уж, мне такое точно никогда не снилось, — сказал он. — Это ты правильно подметил.

— Мы же великие герои! — голос Алексея всё набирал силу и громкость.

— Вот что я в тебе люблю, княжий сын, — сказал Баламут. — Так это твой молодецкий задорный взгляд на вещи. Везде ты ищешь только хорошее. Как же я рад, что тогда не остался сидеть в тёплом уютном кабаке с крынкой пива и копчёной свиной ножкой — словами не передать. Подумать только, чтобы променять такие-то приключения да битвы, на какое-то там тепло и вкусную жратву. Подумать страшно.

— Да какая жратва?! — воскликнул княжич. — Когда мы такие подвиги творим один за одним!

— Подвигами сыт не будешь, — пожал плечами Баламут. — А жрать мне хочется всегда. К тому же, набивание моего желудка мясом и вином, волнует меня куда сильнее, чем желание прославиться посмертно. Только вот едой тут и не пахнет, а помереть, походу, на каждом шагу, что чихнуть.

— Вот заладил! Ты мне жизнь спас! Понимаешь! Ты конца жизни теперь можешь рассказывать, как победил стрыгу и спас самого княжича псковского.

Баламут ещё раз пожал плечами.

— Угу, очень великая честь. Даже сердечко приятно щемит от одной только мысли об этом. Послушай, княжич, я хоть и красив, как ранняя роза, но всё же не цветок, не люблю я по уши в навозе быть. Давай-ка пойдём отсюда уже поскорее.

Он затравленно огляделся по сторонам.

— Веришь-нет, но моё охотничье чутьё подсказывает, что мы тут ещё встретим неприятностей.

Они долго бродили по болоту, проваливаясь по колено в грязь, пока искали меч княжича и ловили его коня, затем выбрались на твёрдую землю. Алексей повалился без сил, глядя, как облака плывут между острыми верхушками деревьев, заложил руки за голову. Не надо было быть ведуном, чтобы прочитать по его лицу все мысли. Оба ратных подвига за этот день будоражили его воображение. Он явно представлял себя, рассказывающим про свои приключения в княжеских хоромах, и как все вокруг охают и ахают. Переспрашивают подробности и наперебой восторгаются его великими деяниями, сетуя на то, что никто из присутствующих даже не вполовину такой смелый и храбрый, как Алёша.

Баламут же наоборот, был мрачнее тучи. Он рассматривал княжича, на перепачканном лице которого бродила глупая счастливая улыбка. Наконец наёмник пришёл к какой-то мысли.

— Утомило меня всё. Сил моих больше, ты уж не серчай.

Алексей поднялся на локте.

— Да чего ты там опять ворчишь?

— Думал я, наиграешься ты в храброго витязя, — сказал Баламут. — Побродим ещё день туда-сюда по болотам твоим, окаянным, да разойдёмся в разные стороны, когда тебя комары зажрут. А тут, смотрю, на каждом проклятом шагу опасность таится. Э, нет, всё, дудки, хватит с меня приключений, настрадался я.

— Ты к чему это ведёшь?

— К тому, что всё, хватит, лично я наигрался в героя, — сказал Баламут и за шкирку поднял Алексея на ноги.

— Ты чего делаешь?! — крикнул княжич.

— Ничего, — ответил наёмник, доставая меч.

Острие упёрлось Алексею в грудь. В непонимании княжич он только застыл, как деревянный столб, и часто моргал.

— Утомили меня эти твои виверны, стрыги, змеи, горынычи и прочая нечисть, — сказал Баламут. — Хватит.

— Ты чего? — тупо повторил Алексей. — Хватит шутки шутить. Не смешно.

— Кончились шутки, дружок. Меч и ножичек бросай на землю, и не дури, побереги себя.

Лицо юного княжеского сына наливалось багрянцем.

— Давай-давай, — поторопил его Баламут. — Это героем, может, умереть не страшно, а быть зарезанным в лесу смерть такая себе, не шибко завидная. Ты эту мысль как следует подумай, только быстренько.

Княжич медленно снял перевязь с мечом, бросил в сторону. Вынул из-за пояса кинжал, кинул туда же.

— Вот и молодец, — сказал Баламут.

— Ты зачем сейчас мне жизнь спасал? — спросил княжич. — Чтобы убить самому?

Баламут пожал плечами.

— Не подумал я, как всё могло бы удобно устроиться. Спас тебя опрометчиво. Минутная слабость. Хотя, без знака тайного для пропуска, я и так не жилец был бы, не так ли? Но уж хотя бы за целую шкуру твою медальон-то я заслужил? Давай его сюда, да побыстрее, устал я уже.

— На убийство пойдёшь? Ради побрякушки золотой?!

Баламут пожал плечами.

— Это только твоя вина. Я тебе по-хорошему говорил, мол, пойду я, а ты сам плутай, коли хочешь. Говорил, было дело?

— Ну, говорил, да что с того?

— А вот и то. Ты мне выбора не оставил. Хотел я уйти тихо-спокойно, но это ты меня к себе привязал своими угрозами, заставил таскаться за собой, будто собачонку на привязи. Мне же теперь всё едино, что с медальоном, что без него показываться — по твоим словам и так и так убьют. Стало быть, я уж лучше рискну с золотишком прорываться через заставы людей твоего отца, чем без единого гроша. Разумно же, согласись?

— Я бы заплатил тебе за стрыгу!

— Ага, заплатил бы, конечно. Так же, как за виверну заплатил? Кинул бы монету мне под ноги, гуляй, мол, рванина, не трать сразу? Нет уж, медальончик золотой куда как больше мне нравится. Давай его сюда.

— И что же теперь, погубишь меня, ради выгоды своей шкурной?

Баламут промолчал, ответить ему было нечего.

Алексей дёрнул кольчугу на груди, будто надеялся разорвать её.

— Давай, коли, сволочь, не томи! Руби меня!

— Не дури, княжич, не заставляй грех на душу брать.

— Тебя на первой заставе поймают и вздёрнут на суку, как убийцу и грабителя! — крикнул княжич, в голосе которого уже слышались слёзы.

Баламут пожал плечами.

— Это риск. Который я готов принять. Разок станцевать в петле на осиновом суку, или медленно загибаться от голода в придорожной яме, велика ли разница, когда конец один? А уже идти с настоящим Горынычем биться — вот уж дудки. Я мечтаю об ужине, а не мечтаю им стать, почувствуй разницу, княжий сын. Хватит с меня. Два раза за два дня чуть не помер в этих лесах окаянных. Как там говорится? Бог троицу любит? На третий раз как пить дать, стану кусочком мяса, застрявшим меж змеиных зубов. Хватит. Достаточно. Набегался. Отдавай медальон, его я возьму за свои услуги за эти два дня, за стрыгу убитую, опять же, и пойдём мы каждый своей дорогой.

Алексей громко сопел. Выглядел он так, словно никак не мог определиться — расплакаться ему или взорваться от гнева и броситься с кулаками на Баламута. Он медленно развязал тесёмку кошелька. Вынул из него медальон. Швырнул его под ноги наёмнику.

— Подавись, — княжич сплюнул. — Волчье отродье, тварь подколодная. Ни чести, ни совести. Чтоб ты в болоте потонул!

— Ты очень смелый для того, кому в грудь мечом тычут. Столь же смелый, сколь и глупый, княжич. Ну как, расстроюсь я от таких слов? Мечом тебя пырну? Не самая славная смерть будет, согласись? Быть прирезанным посреди каких-то гнилых болот? Не, не красиво. Про такое песни не поют. Ладно там ещё змеюка из черепа за пятку укусила. Тоже ничего хорошего, если подумать, не слишком героически. Это хоть при жизни надо было успеть отметиться чем-то полезным для людей, чтобы смеха не вызывало. А ты чего? Походил, побродил, да и сгинул не пойми где? Глупо, глупо. Побереги себя, придержи язык за зубами, отрок. Так что, вот он, мой тебе совет, на дорожку — не гневи того, у кого меч, когда у тебя оного не имеется.

Баламут, не опуская клинка, присел, поднял медальон. Вытер его от грязи о штанину и сунул за пазуху.

— Вон к той берёзке подойди, — острие меча качнулось в сторону.

Не сводя взгляда с наёмника, княжич встал возле дерева. Баламут кинул ему кусок верёвки.

— Привязывайся, да покрепче. Я проверю.

Алексей стоял на месте, всё время сжимая и разжимая кулаки. Баламут поднял меч и упёр острие наконечника в шею княжича, предупреждающе поцокал языком.

— Дам тебе ещё один урок задаром. Люди делятся на два типа, Алёша. У одних есть меч. Другие привязывают себя к дереву. Ты — привязываешься.

Трясясь от гнева и страха одновременно, княжич обхватил берёзу и завязал верёвку вокруг запястий. Баламут подошёл ближе, подёргал узлы, проверяя прочность, кивнул удовлетворённо.

— Сойдёт, хоть что-то ты умеешь, — сказал он.

— Сволочь! — крикнул княжич.

— Ну, что поделать, — с видом оскорбленной невинности, сказал Баламут, — вот такой я человек. При всех моих несомненных достоинствах, есть во мне капелька негодяйства.

Убрал меч в ножны, свистнул коня, быстро проверил седельные сумки, подтянул ремни седла.

— Меня же здесь волки сожрут! — крикнул княжич. — Хочешь взять грех на душу, так не томи, сразу вонзи мне меч в грудь! Прямо в грудь белую рази меня! Убийца!

Баламут остановился, дёрнул подбородком, выругался под нос. Почесал затылок и вернулся. Поднял кинжал Алексея, вынул его из ножен и воткнул рядом с берёзой в землю. Отошёл на пару шагов назад, прищурился, к чему-то примеряясь. Затем вернулся и воткнул кинжал в землю поближе к дереву, где привязался княжич.

— Вот так оно, пожалуй, получше будет, — сказал Баламут. — Ножкой своей светлейшей до ножичка дотянешься, а там уже как-нибудь путы перережешь. Или не перережешь и помрёшь, дело твоё, коли хочешь. Я не настаиваю.

Он демонстративно отряхнул ладони и прыгнул в седло.

— Береги себя, княжич. Надеюсь, развяжешься раньше, чем тебя комары живьём сожрут. Как говорится в народе — надеюсь, больше не свидимся. Помни доброту мою. Мог бы ведь и ножичком по глазам, ты же оценил?

Баламут снял шапку с фазаньим пером, помахал ей на прощание. Когда перестук копыт удалился и растворился за шумом деревьев, княжич наконец расплакался. Он дёрнул руками, чтобы утереть недостойные слёзы, но узел верёвки держал прочно, а где-то вдалеке уже завыли волки.

Глава 6 Новое знакомство

— Ну что ты на меня так осуждающе смотришь? — спросил Баламут у своего коня.

Тот лишь дёрнул ухом, но наёмник увидел в этом целый сонм обвинений.

— Подумаешь, увели у этого доверчивого балбеса побрякушку. Одной больше, одной меньше. У его отца такими штуками, наверняка, столько сундуков набито, что нам с тобой и не сосчитать, может. Не велика потеря, для такого мелкого зазнайки, как он. Для нас же с тобой, друг мой Цезарь, это целое сокровище. На которое ты да я, может, целый год будем кушать вкусно и спать на мягком.

Конь фыркнул.

— Согласен, — сказал Баламут. — Он нам зла не делал. Не спорю. Но и мы ему почти ничего не сделали, не так ли? Ладно, не смотри на меня так. Не «мы», а только «я». Ты тут вообще ни при чём, не дуйся на меня. Подумаешь, привязал его к берёзе. Отвяжется — так ещё лучше станет, чем раньше был. Умнее уж точно. Это ещё не самое плохое, что могло случиться с этим румяным мальчишкой, который решил пойти с незнакомым дяденькой в тёмный лес. Будет ему наука. Вот, да, за этот урок он и заплатил. И цена была вовсе невысока. В самый раз по нему. В конце-концов, виверну я убил?

Цезарь опять фыркнул.

— Ладно, не убивал. — согласился Баламут. — Но стрыгу-то я убил? Тут спорить не будешь? Что ещё ему надо? Утрудился я так, что мозоли с рук до конца жизни не слезут. А он мне что? Ничего! Ни монетки! Знай себе только талдычит про свои подвиги небывалые, да про княжну и Горыныча. Обманщик, чистой воды. Это не я мошенник, а он. Пусть сидит теперь и стыдится.

Конь мотнул головой, отгоняя назойливого комара.

— Не я такой, жизнь такая, — сказал Баламут. — Это всё ради тебя, Цезарь, чтобы ты мог кушать вкусное овсяное печенье, а грызть жухлую траву. Хочешь печеньку?

При этом слове конь повернул голову на всадника. Баламут усмехнулся, достал из кармана раскрошившееся печенье и скормил его коню. Тот с благодарностью захрустел угощением.

Закатное солнце напоследок выпрыгнуло из-за низких облаков и пригревало по-весеннему тепло. Баламут замурлыкал себе под нос песню, будто мартовский нос. Ничто не могло испортить ему настроение. Впереди послышался какой-то шум. Баламут остановил коня и приложил руку к уху. Ему на встречу ехал всадник. Наёмник выругался.

— Не знаю как ты, Цезарь, но лично я не думаю, что в этом проклятом лесу можно завести новые приятные знакомства. Куда как скорее это будет какой-то негодяй. Возможно, он даже привяжет меня к дереву, от местных обитателей любой гадости можно ожидать.

Некоторое время он раздумывал, не лучше ли будет сойти с тропы и спрятаться в чаще, но стук копыт был уже слишком близко.

— Не стоит вызывать ненужных подозрений у нашего будущего знакомца, — сказал Баламут, проверяя легко ли выходит меч из ножен.

Наконец по узенький тропинке ему на встречу выехал другой всадником. Баламут вежливо приподнял шапку с фазаньим пером.

— Бог в помощь, — окликнул он незнакомца.

Тот молчал. Всадник, невысокий и кряжистый, как лесной пень, так густо зарос чёрной спутанной бородой до самых глаз, что казался слегка очеловеченным медведем. Он не произнёс ни слова, только прожигал Баламута ненавидящим взглядом и сопел сердито.

Баламут цокнул языком. Медленно обшарил всадника взглядом. Приметил и могучие пудовые кулаки, и длинное копьё, и притороченные к седельным сумкам ножны с рукоятью меча.

— М-да, бывают же невежливые люди, — сказал Баламут. — Но кто я такой, чтобы судить? Господь бог? Отнюдь. И даже не Перун, если вам, приятный незнакомец, старые боги куда больше по душе. Дело ваше, выбор ваш. Я никого не сужу, как уже сказал. Рад был познакомиться, спасибо за приятную беседу. Приятно оставаться, как говорится. Здоровья вам, вашим близким, родным, всем, кого любите. Возлюбленной вашей или возлюбленному, я не осуждаю, я не такой. Пойду, короче, по своим срочным и очень важным делам. Меня ждут в стольном граде весьма уважаемые люди. Которые, кстати, на всякий случай хочу добавить, очень сильно опечалятся, если меня убьют.

Взгляд незнакомца, горячий как металл в кузнечном горниле, прошёлся по грязной одежде Баламута.

— Ну, до свидания? Приятной вам прогулки? — спросил наёмник.

— Где княжич? — рыкнул всадник.

Голос у него был такой, словно бочка с камнями катилась по склону горы.

— Княжич? — Баламут потёр шрам. — Княжич… Хм, дайте-ка подумать. Какой именно княжич вас интересует? Я, знаете ли, человек дорожный, много где был, много кого видал, много с кем знаком. Очень много, повторюсь с теми, кто очень сильно расстроится, если их старого друга Баламута убьют ни за что ни про что, в лесной глуши.

— Где княжич?! — лицо бородатого всадника побагровело.

— А-а-а, княжич? Княжича ищете? Ну так бы сразу и сказали, чего кричать-то? Княжич, это который? Молоденький такой, невысокий, румяный такой, как пирожочек прямиком из печки? Волосики светлые, глазки лазоревые, характер очень смелый, насколько глупый и наглый? Не, я с таким не знаком. Никогда его не видел.

Бородач сомкнул могучий кулак вокруг рукояти меча с такой силой, что его суставы хрустнули, будто ветки под железным сапогом. Баламут нервно сглотнул.

— Хотя, подождите, — сказал он. — Начинаю припоминать. Видел давеча тут одного похожего. Он тут, недалеко, буквально, за соседней берёзкой. Сидит себе, жив, цел, орёл, будто из баньки парной вышел. Радостный такой. Говорит мне ещё, иди, мол, друг мой Баламут, скорее по своим делам, не задерживайся, да пусть никто не вздумает тебя останавливать. Не то осерчаю, говорит. Так всё и было. Даю вам честное, благородное слово.

Всадник скрипнул зубами, словно двумя мельничными жерновами.

— Хм, — Баламут пригнулся, рассматривая лицо мужчины.

— Я тебя припоминаю, — сказал он. — Ты тот угрюмый мужик, что в кабаке сидел в углу, да меня разглядывал, как девку на выданье. Что, понравился я тебе? Соскучился и решил проведать, как у меня дела?

Быстрее, чем Баламут успел бы моргнуть, пудовый кулак бородача влетел ему в подбородок. Не ожидавший такой подлости наёмник вылетел из седла и грохнулся на землю.

Алексей сидел у костра, хмурый, будто грозовая туча и беспрестанно ломал в руках ветки, подбрасывая в огонь. Битый час он провозился с тем, чтобы дотянуться до кинжала, который постоянно предательски выскальзывал из-под ноги. Как следует наплакавшись, и напредставляв себе то, что развязаться он не сможет и здесь сожрут его местные болотные кикиморы, подгоняемый волчьим воем, он наконец справился с тем, чтобы подтянуть кинжал поближе. Присев, подхватил его кончиками пальцев, перехватил за рукоять. Долго и нудно, глотая злые слёзы обиды, пилил верёвки, пока не лопнули последние нити.

После освобождения первым его порывом было броситься в погоню за наёмником, но потом он почувствовал себя таким уставшим, будто маленький мальчик, заблудившийся в лесу. Немного оправдав себя тем, что его всё равно никто не видит, он снова расплакался. Рыдать в одиночестве быстро надоело, так что он позвал своего коня и поплакал ему в гриву. Затем развёл костёр и задумался, что ему делать дальше. Никаких планов касательно себя в голову не шло. Все мысли крутились только вокруг того, что Баламута найдут, привяжут в конскому хвосту и погонят в чистое поле. Остальные мысли были не менее полезны в текущей ситуации — дыба, повешение и четвертование. Если он сумеет вымолить прощение, то, в знак великой милости, ему сначала голову отрубят.

Согреваясь этими приятными фантазиям, княжич, поминутно шмыгая носом, продолжал бесцельно сидеть у костра и бросать в него всё новые ветки, представляя, что это Баламута кидают в огненный сруб.

Рядом послышался стук копыт. Алексей схватился за меч, поднялся на ноги и вгляделся. Между деревьями медленно ехал всадник. Второго коня он вёл под уздцы, а к седлу была привязана верёвка, конец которой заканчивался на связанных руках Баламута. Несмотря на неспешный ход коня, наёмник едва поспевал, и то и дело сбивался с ноги. Когда эта процессия подошла ближе, княжич рассмотрел, что во рту у Баламута торчит кляп.

Сердце княжича переполнилось сладким чувством предстоящей мести так сильно, что он даже не сразу разглядел всадника, который и тащил за собой наёмника.

— Княжич? Жив?

Бородач спрыгнул с коня, подскочил к княжичу и сердечно обнял.

— Дядька! Фёдор! Жив я, жив.

Алексей с трудом сдерживал неподобающие настоящему витязю слёзы.

Фёдор отстранился, осмотрел Алексея, проверяя, видимо, все ли конечности у того на месте. Ничего не сказав, только кивнул.

— Ты как нашёл меня? — спросил княжич.

Фёдор слегка пожал широкими плечами.

— Искал и нашёл, — коротко ответил он.

Баламут, тем временем, тяжело повалился на землю и кончиками пальцев вытащив кляп, закашлялся.

— А-а-а, вот он где, — наёмник расплылся в улыбке, бегая глазами во все стороны. — А я, главное, скачу и думаю, куда это запропастился мой любимый княжий сын, так давно не видел его, уже и соскучиться успел. Все глазки от тоски выплакал.

— Этот — что? — коротко спросил Фёдор, кивая на Баламута.

Повисла долгая пауза. Наёмник нервно сглотнул.

— Этот-то? — Алексей вздохнул, поправил перевязь меча. — Этот…

В его голове снова замелькали приятные картинки. Баламут на эшафоте. Дыба, четвертование, потрошение, сырые подвалы и раскалённые щипцы. Но теперь добавились и воспоминания, как Баламут вернулся за ним и отсёк стрыге голову в самый последний момент…

— Милостивые государи, не хочу вас отвлекать, но у меня уже руки затекли! И спина чешется! — крикнул наёмник.

Фёдор даже не повернул головы в его сторону. Достал из кошеля золотой медальон и отдал его Алексею. Тот смутился и опустил глаза.

— Этот бродяга ограбил тебя? — рыкнул Фёдор.

Алексей замялся с ответом.

— Друзья мои, — снова подал голос Баламут, — не хочу прерывать вашу трогательную встречу, но у меня созрел вопросик. Раз вы убедились, что все живы, здоровы и полны сил… Теперь, может, развяжите мне руки? Я, конечно, не настаиваю, но куда удобнее будет без этих пут. В них я себя чувствую так, будто вы мне не доверяете.

Фёдор поднял копьё, подошёл к Баламуту и приставил наконечник копья к его лицу.

— Помолись перед смертью, — сказал Фёдор.

— Воу-воу-воу, — затараторил Баламут, глядя на то, как железное остриё упирается ему прямо в нос. — Что же ты не сказал, юный княжич, что у нас какое-то разногласие вышло? Я же просто не понял. Думал, шутки шутим. Медальон этот, дескать, мой дар тебе, друг Баламут, за твоё краснобайство. Я-то ещё думаю, с чего такая щедрость? Ну, кто знает, кто знает, думаю, вот такие, наверное, щедрые и открытые люди в княжестве псковском, ничего им не жалко для хорошего рассказчика, приятного и красивого спутника. А оно вон оно что, оказывается-то. Злые и нечуткие люди. А-то я и не знал. Помыслить не мог. Ну так бы сразу и объяснили нормально, что мне забирать медальон нельзя было, а то сразу заточенными железяками давай тыкаться. Фу такими быть. Фу-фу-фу. Стыдно должно быть.

— Молись, сказано, — наконечник копья опустился ниже и надавил Баламуту на грудь.

— Дядька! Постой!

Алексей подбежал и схватил Фёдора за руку. Он прожигал взглядом Баламута, ладонь его обхватила рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев побелели. Наёмник нервно сглотнул.

— Нет, — наконец сказал княжич. — Всё в порядке. Я его отпустил на разведку. А что медальон с ним, так это потому, что я ему доверяю. Он мне жизнь спас. Могу повернуться к нему спиной, нож он мне промеж лопаток не всадит. Правильно я говорю?

Баламут закивал так отчаянно, что казалось его голова вот-вот отлетит.

— Истину глаголите, мой любимый княжич, — сказал он. — Полюбил я вас, будто вы мой батюшка родной и братец, в одном лице. Разрежьте верёвки скорее, так давно вас не видел, что хочется обнять, к сердцу прижать, да расцеловать в обе щёчки румяные. Скучал — не пересказать как.

Фёдор продолжал придавливать наёмника взглядом. Тот быстро заговорил.

— Извини княжич, что пропал я надолго. Погнался за оленем, да заплутал в незнакомой местности. Подвёл тебя, не нашёл дичи нам поджарить, перекусить на сон грядущий.

Фёдор перевёл тяжёлый взгляд с Баламута княжича. Затем обратно. По его лицу прекрасно читалось, что он не поверил ни единому слову. Тем не менее, он молча опустил копьё, достал нож, подошёл к наёмнику и разрезал узлы на его запястьях. Тот встряхнул руками, будто до конца не веря тому, что нож перерезал верёвку, а не его глотку.

Освободив его от пут, Фёдор приставил лезвие ножа к лицу Баламут.

— Ты мне не нравишься. Если я хоть почую, что ты что-то замыслил снова или косой взгляд твой поймаю. Убью.

Баламут кончиком мизинца отвёл острие чуть в сторону.

— Не понимаю о чём вы говорите, милостивейший воевода. Я самый преданный человек в мире. Человек слова и чести. А уж как за похищенную княжну Василису переживаю — словами не передать. Никто в мире, даже сам Алексей Владимирович наш, которого я, кстати, люблю, как братца родного, не хочет так сильно спасти княжну. Давайте, братушки, по коням, быстрее-быстрее, княжна сама себя не спасёт, пока вы тут копаетесь. Шевелитесь, ребятки, девочка там уже все глазки выплакала, пока нас дожидается.

Фёдор не повёл и бровью. Убрал нож, достал из сумок припасы, стал располагаться на ночлег.

Баламут судорожно выдохнул, взял Алексея под локоть и отвёл в сторонку.

— Позволь поинтересоваться, мой любимый светлейший князь, долгих лет тебе жизни, а кто этот уважаемый муж, который заставил меня бежать десять вёрст за своей кобылой?

— Это мой дядька-наставник, Фёдор.

Баламут задрал голову к небу и помотал головой.

— Была одна навозная куча на всём поле, — сказал он, — и в ту я ухитрился лицом упасть. Неуместный вопрос сейчас будет, я думаю, но любопытство меня снедает. Почему же ты не выдал меня Фёдору, княжич?

Алексей подумал минутку, глядя куда-то вдаль.

— Ты мне жизнь спас, я тебе. Квиты. Не в доброте моей душевной дело, ты не подумай, прохиндей и убийца. Просто, как бы я в глазах дядьки выглядел-то, сам подумай? Сбежал из-под его нагляда и опеки, будто ребёнок от няньки. Сам же, как олух бестолковый, по-глупому доверился какому-то мошеннику с большой дороги, да и был им ожидаемо обманут? Да и сам подумай, ну сказал бы я ему, что ты натворил, проткнул бы он тебя тотчас мечом в пузо и глазом не моргнул бы. А ты ещё мне пригодиться можешь в этом деле. Три меча всяко лучше, чем два.

— Мудрые мысли. Учитывая, что из-за них я всё ещё жив — от того ещё более мудрые. Почему же Фёдор сразу с нами не поехал?

Алексей засмущался.

— Обманул я его, — признался он. — Один хотел всё сделать. Без того, чтобы за мной приглядывали вечно, да носились, как с младенцем в колыбельке. Утром я его услал под надуманным предлогом, сказал, дескать, буду в трактире дожидаться кого-то более подходящего на роль следопыта и борца с нечистью. А сам вот, с тобой вместе в путь-дорогу тронулся поскорее. Выследил он меня, всё-таки, хотя и не могу сказать, если честно, будто я огорчён этому сильно. Так что ты уж постарайся оценить нашу доброту, и не подведи нас.

— Эх-хе-хе, — вздохнул Баламут. — Рискованный ты план провернул, княжич. Всё самоуверенность твоя. Будь на моём месте негодяй какой — прикопал бы тебя уже в болотце, да медальон пропил в ближайшем кабаке.

— Так ты именно сделать и хотел, — Алексей возмущённо вскинулся.

— Да тише ты, — Баламут боязливо обернулся, проверяя не слышал ли Фёдор. — Мало ли чего я хотел? Я, может, хотел летать в небесах, аки птица и с царицей ромейской на сеновале в ладушки играть. Мало ли. Не сделал же? Подумаешь, поугрожал тебе мечом немного, дело житейское, а ты уже разнылся, как девица юная. Что было, то прошло. По-крайней мере, Фёдор теперь с нами. Выглядит, как настоящий воин. Такой кому хочешь башку отрубит — не моргнёт. Что хазарину какому, что Змею Горынычу. У него взгляд такой, ух, мороз по коже. Хорошо, что он на нашей стороне, такой человек в ратном деле всегда пригодится.

— Это точно, — княжич кивнул. — Фёдор один из лучших воинов во всём Псковском княжестве. После моего отца, разумеется…

— Глядите, — сказал Фёдор.

Юноши оглянулись и задрал головы. В ночных сумерках на фоне луны проплыл силуэт трёхглавого крылатого змея.

Глава 7 Горыныч

Трое всадников пробирались дальше по следу Змея. Деревья встречались всё реже, под копытами коней дробно перестукивали камни. Вскоре лес окончательно уступил владения безжизненной скальной гряде. Дорог здесь не было никаких и путь к логову Горыныча им приходилось выискивать среди гигантских валунов.

Фёдор приподнялся на стременах. Оглядел окрестности, шумно принюхался. По одному ему видимым приметам сделал выводы и отдал короткий приказ.

— Пешком дальше. И всем тихо.

— А чего вы сразу на меня посмотрели? — шёпотом возмутился Баламут. — Можно подумать, это я тут главный трепач.

Он кивнул на сосредоточенно высматривающего тропу Алёшу.

— Вон, стоит, красавец-писаный, сам вроде молчок, а только и думает, чего бы сболтнуть. Ишь, как глазки-то бегают. Вы его плохо знаете, ему рот калачом не заткнешь. Вот, помню я, был у нас один случай…

Фёдор обжёг Баламута таким свирепым взглядом, что тот резко закрыл рот, даже зубы щёлкнули.

Путники остановились, замотали коням тряпками морды, чтобы не выдавали себя случайным всхрапом, взяли за поводья и повели их дальше за поводья, тщательно вглядываясь в каждый камень. Алексей жадно рыскал взором, надеясь первым увидеть Змея. Баламут же, напротив, с лицом висельника, будто в поисках, кто сейчас будет ему петлю на шею набрасывать. Трое путников вышли на скальный карниз над обрывом и осмотрели местность.

Перед ними открылась пугающая картина. На большой каменной площадке спал, подвернув под крыло три головы на длинных шеях, гигантский чёрный змей. Тусклое осеннее солнце мутными бликами перекатывалось по его чешуйчатой коже.

Княжич, Баламут и Фёдор, притаившиеся за большим камнем в трёхстах саженях от монстра, почти не дыша разглядывали чудовище. Баламут цокнул языком, покивал и снова спрятался за валун.

— Да, судари мои, определено, это Змей Горыныч, — сказал он. — Заявляю со всей ответственностью, как борец с нечистью с мировым именем. Это он. Твёрдо и чётко. Змей, головы три, крыла два, лапы, хвост. Двух мнений тут быть не может. Кто-то, менее опытный чем я, конечно, мог бы сказать, что это кобра, чья матушка согрешила с родным братом, отсюда вот и появился на свет божий такой урод-уродом. Слыхал я, что в деревне Петровка, что за Чёрной речкой, родился телёнок, о двух головах, так местные крестьяне ему молиться начали и дары подносить. Поклонялись ему, как божку какому, а сами только венки плели друг-дружке, да танцевали на ромашковых лужках. Потом пришла княжеская дружина и всех отлупила по первое число, потому что те не платили подати два года, знай только, своему двухголовому телёнку молились и хороводы водили. Какой вывод мы можем сделать из этой истории? Не доверяйся тому, у кого много голов. Это раз. Опасайся того, кто может тебя отлупить без всякой совести. Это два.

Фёдор прожигал глазами Баламута так, словно был готов вот-вот ударить. Наёмник, будто и не видя этого взгляда, гордо осматривался, весьма довольный своим рассказом.

— Горыныч, дядька, — шепнул Алексей, не в силах оторвать взора от чудовища.

— Вижу, — ответил Фёдор. — Готовьтесь.

Наёмник ещё раз осторожно выглянул, словно надеялся, что и ему и всем остальным только привиделся гигантский летающий змей. К его сожалению, тот всё так же мирно дремал среди камней. Баламут снова отошёл за скалу и отряхнул руки, будто дело было уже сделано.

— План такой, — сказал он. — Вы идёте, нападаете на него, отрубаете три головы. Я стерегу коней. Змей мёртв, мы победили, кони не разбежались. Идеально. Вроде не сложно? План прозрачный, как утренняя роса, не так ли?

— Ты чего это? — повернулся к нему Алексей. — Задумал от боя сбежать?

— Кто — я? Никогда! Как вы смели только помыслить обо мне такое, ваша княжеская светлость, подумать грешно. Я просто решил отдать вам с дядюшкой всё самое сладкое, а себе оставить лишь жалкие объедки. Вся слава будет вашей. И только вашей. Мне она ни к чему. Я человек скромный, довольствуюсь малым. Прямо скажем, готов довольствоваться вообще ничем. Ни надо мне ни громких песен, ни славной тризны. Возьму себе пару-тройку монет презренного жёлтого металла и пойду дальше. Я настолько щедрый человек, что готов взять даже не золотом, а серебром, за свои услуги проводника на этом опасном пути, и всё. Больше-то мне ничего и не надо. Не стоит плакать, умиляясь моей щедрости, прошу, друзья, не стоит.

— Прекращай болтовню, мошенник, — рыкнул Фёдор. — Готовь меч. Будем биться.

— Не знаю, почему вы, добрый витязь, решили оскорблять меня, называя мошенником, но я, в силу природной доброты, пропущу это мимо ушей. Нет времени на обиды. Пора биться. К этому-то я всегда готов, — ответил Баламут. — Я родился уже готовым. Бабка-повитуха и двух слов сказать не успела, как я начал мечом размахивать, будто Финист Ясный Сокол.

Фёдор зарычал, будто взбешённый медведь, перед броском на жертву.

— Толку от тебя, как от козла молока, — говорил он так, словно даже слова давались ему с трудом, едва прорываясь через плохо контролируемый гнев. — Одни беды несёшь.

— Полностью согласен с нашим болтливым другом, — сказал Баламут, падая на колени. — Каюсь. Виновен. Позвольте, люди добрые, мне самому уж тогда выбрать казнь себе. Напихайте мне полные карманы золота да отправьте восвояси. А я пойду себе, неприкаянный, обливаясь горькими слезами, громко возвещая о своей несчастной судьбинушке, что не дозволили мне биться со змеем. Такова уж моя доля сиротская, невезучая.

— Замолкни и готовься к бою.

— А что? — спросил Баламут. — Ты знаешь, как его победить?

— Знаю, — коротко бросил Фёдор.

— Нет, Алёша, ну ты посмотри на него. Знает, а нам не говорит. Нет, ну каков подлец?

— Надо головы ему отсечь, — продолжил Фёдор. — Без голов — подохнет.

Баламут поджал губы и покивал.

— Что же, это звучит разумно. У него три головы, нас трое, значит, каждому надо по одной голове отсечь. Вот так всё просто и как мы раньше до этого не додумались, действительно.

Фёдор больше не удостоил его даже взглядом.

— Добро дядька, — обрадовался Алексей. — Дадим славный бой!

— Так, — Баламут поднялся на ноги, отряхнул колени. — Скажу, как есть. План ваш дерьмо, я в нём участвовать отказываюсь, я брезгую.

— Сядешь на коня, — сказал Фёдор, голос которого звучал как жернова, перемалывающие камни. — Пойдёшь с нами. Будешь биться. Увижу, что с поля брани сбежал. Догоню. И убью.

— Хм, — Баламут почесал подбородок. — Дай-ка подумать… А если ты убьёшь меня вот прямо сейчас, это, получается, я умру не таким усталым, как если сначала буду битый час от Горыныча бегать, с полными от ужаса портками?

Фёдора аж перекосило.

— Садись на коня и берись за оружие, — рыкнул он.

— Ладной, ладно, — Баламут поднял руки. — И ничего так орать. Я тут, может, хочу убить Горыныча побольше вашего, аж трясусь от нетерпения. А вы только стоите и языками чешете, как две старые кумушки.

Фёдор плюнул.

— За дело, с богом.

Перекрестившись, он надел на голову шлем, сел на коня. Поправил перчатки, перехватил копьё покрепче. Алексей радостно запрыгнул в седло, достал меч, распахнул драный и грязный плащ, словно кто-то мог сейчас любоваться им со стороны. Баламут едва переставлял ноги, как приговорённый поднимается на эшафот. С третьего раза попал носком сапога в стремя. Тяжко вздохнул, проверил ножны.

Фёдор дал шпоры коню, полетел вперёд. За ним с весёлым гиканьем рванул Алексей. Баламут же тронул своего Цезаря медленной рысью, будто он тут случайно мимо ехал.

Змей услышал гром копыт и очнулся ото сна. Увидел, как на него во весь опор скачет Фёдор, а за ним, радостно крича что-то неразборчивое, поспевает Алёша. Три головы взвились в небо, ощерились красными пастями. Змей хлопнул перепончатыми крыльями летучей мыши и взвился в воздух. Фёдор пролетел под его брюхом, наконечник копья рассёк воздух, как холодная молния. Горыныч увернулся и дыхнул огнём туда, где ещё секунду назад был всадник. Фёдор развернул коня, на полном скаку привстал на стременах, перехватил древко, размахнулся от плеча и метнул копьё. Наконечник попал прямо в грудь зверя. Истошно завопив, чудище упало на землю, заметались во все стороны три головы, раззявились три пасти, заорали истошно, четыре лапы заскребли по камням.

Фёдор, не останавливая коня, выхватил меч и на всём скаку, в одно смазанное движение срубил Горынычу первую голову. Из шеи брызнула тугая струя чёрной крови. Одна из пастей рванула за Фёдором, но тот ловко увернулся, уводя коня в разгон для новой атаки, и зубы лишь клацнули в воздухе.

— Да что же это такое. — Баламут, мысленно молясь всем богам, старым и новому, всем про кого он знал, и про кого никогда не узнает, зажмурившись и подняв оружие над головой, неспеша потрусил ближе к схватке.

Сзади на Змея налетел княжич, взмахнул мечом и промазал едва ли на половину вершка от второй шеи. Змей махнул крыльями, подняв клубы серой пыли и взлетев перелетел в сторону, где лениво рысил на своём Цезаре Баламут. Земля дрогнула, испугавшись, Баламут резко натянул поводья. Конь встал на дыбы, осел, и наёмник через голову кувыркнулся назад. Вылетел из седла и ударился затылком о камень. Баламут застонал, держась за голову попытался отползти в сторону. Покачнулся, рухнул без сил. Он бросил мутный взгляд в сторону. Туда, где сзади на Горыныча нёсся во весь опор, будто стрела пущенная из тугого лука, Фёдор.

Змей, даже не оглянувшись, неожиданно махнул шипастым хвостом. Удар пришёлся в коня Фёдора, животное с жалобным криком кувыркнулось через голову и бесформенной тушей покатилось по земле. Фёдор выпал из седла, но тотчас поднялся на ноги, не выпустив из руки меча. Он не успел сделать больше ни единого движения, как в него вцепилась одна из пастей. Сомкнула зубы на его теле, мотнула и бросила в сторону. Тело Фёдора ударилось о валун и рухнуло на землю.

— Дядька! — закричал Алексей и ударил коня шпорами. Он пронёсся по площадке словно серая молния. Свистнул его меч и по земле покатилась ещё одна отсечённая голова Горыныча.

Последняя пасть лязгнула зубами, плюнула огнём туда, где миг назад был юный княжич, но тот уже успел увести коня в сторону. Тогда оскаленная морда Горыныча снова повернулась к Баламуту, который всё так же держась за голову, пытался не то уползти, не то хотя бы подняться на ноги. Негнущимися пальцами он попытался схватиться за оружие. Последняя голова Змея рванула к нему… и отлетела в сторону, разбрызгивая капли крови. Княжич остановил коня, опустил меч. Всё было кончено.

На площадке остались лежать неподвижная туша Змея, растекающаяся лужами крови. Три отрубленные головы с открытыми пастями. Мёртвый конь. Недвижимый Фёдор.

Княжич бросил меч в сторону, скинул шлем. Спрыгнул с коня и побежал к дядьке. Баламут с трудом поднялся, держась за окровавленную голову, ощупывая всего себя, словно не веря, что остался жив.

Алексей стоял на коленях возле Фёдора, спрятав лицо в руках. Он тихонько всхлипывал и шмыгал носом.

Баламут неслышно подошёл ближе. Смазал ладонью грязь с лица. Вздохнул. Похлопал Алексея по плечу.

— Хороший был воин, — тихо сказал он. — Жаль, не успел его узнать получше. Погиб, как настоящий богатырь. О нём не забудут. Ну, хватит тебе, хватит. Мы должны похоронить его.

Княжич кивнул и поднялся с колен. Вдвоём они долго копали каменистую землю голыми руками, выкорчёвывая булыжники мечами. Баламут обтёр платком лицо покойного, закрыл ему глаза. Они с Алексеем подняли тело погибшего воина и бережно перенесли его в могилу. Баламут скрестил Фёдору руки на груди. Быстро накидали земли, и выложили сверху маленький курган из камней, стараясь не смотреть друг другу в лицо. Алексей воткнул рядом меч Фёдора, наподобие креста. Долго, с остервенением отряхивал руки.

Они постояли с непокрытым головами, помолчали. Баламут снова вздохнул.

— Жаль Фёдора, — сказал он. — Сильно пригодился бы нам в пути такой человек. Славный был муж. Как батя родной был, земля ему пухом.

Алексей не выдержал и разрыдался.

— Ну, хватит, хватит, — Баламут мягко потрепал княжича по плечу. — Он сейчас в лучшем мире, как ни посмотри. Наши северные друзья-соседи говорят, что если пал воин в бою, с оружием в руках, то будет пировать со своими братьями в чертогах богов до конца света. Фёдор был храбрый воин и погиб, как герой. Он точно заслужил такое славное посмертие.

Княжич хотел что-то сказать, но слова будто застряли у него в горле. Баламут дружески похлопал его по спине.

— Не знаю, правда-нет, не знаю в кого Фёдор веровал, да и знать не хочу. Не важно это, коли подумать. Жил человек на этом свете достойно, пусть живёт теперь счастливо в другом мире, какой ему при жизни по душе был люб.

Они долго стояли молча возле кургана. Алексей молчал и Баламут никак не находил новых слов, чтобы вернуть того в чувства. Не тянуло его больше ни за зубоскальство, ни на прощальные речи.

— Подвёл я его, — наконец заговорил княжич. — Обманул дважды. Втянул в битву и не смог прикрыть, когда понадобился.

— Ты не думай об этом, — сказал Баламут. — И себя не кори. Твоей вины нет ни в чём. Фёдор был воином, и тебя как воина воспитал. Может, не говорил он тебе, но я точно знаю, он наверняка гордился тем, что ты решил биться со Змеем Горынычем и не струсил. И не просто решил — ты вышел, сразился и победил.

— Нечем гордится, нечем, — голос Алексея дрожал. — Что толку, если умер Фёдор?

— Он не умер, а в бою погиб. Разницу слышишь? Он ушёл, но Змея убил. Сколько людей теперь не пожрёт больше Горыныч? Сколько семей не останутся без дочерей или жён, которых он мог бы похитить? А? Сколько детей малых не будут по ночам плакать, потому что не дождались бы своих маму с папой, которых эта трёхголовая тварь убила бы? Понимаешь теперь? Фёдор своей жизнью купил жизни, может, сотням других. В этом судьба настоящего воина. Своей грудью защитить тех, кто в этом нуждается. Не плачь по нему, думаю, не любил он этого. Просто скажи ему спасибо. И помни его всегда.

Они вернулись на поле минувшего боя, свистнули коней, подобрали свои вещи. Закончив с этим делом, княжич, будто потеряв всякую мотивацию, сел и тупо уставился в одну точку перед собой.

Баламут облил водой из бурдюка тряпку, стёр с головы кровь, вытер лицо. Нашёл свою шапку, которая за последние дни странствий сильно потеряла во внешнем виде, а некогда яркое фазанье перо обтрепалось, будто хвост дохлой кошки. Со вздохом он снова надел её себе на голову. Посмотрел на бездыханную тушу Змея, достал из-за пояса кинжал, присел на корточки рядом с одной отрубленных голов Горыныча и с хрустом выломал клык. Потрогал его кончиком пальца. Зуб был острой, как лезвие бритвы. Подумал, выломал второй клык. Один убрал в карман, второй спрятал за голенище сапога.

— Возьму трофей, на память, кому рассказать — не поверят же.

Алексей молчал, глядя перед собой невидящим взором. Потом что-то в его разуме словно прояснилось. Он вскочил и забегал. Озирался и крутился во все стороны. Залезал на камни, что-то высматривая. В недоумении всплеснул руками с выражением самой крайней растерянности.

Баламут с любопытством наблюдал за этой суетой. Ничего так и не сказав и не найдя, княжич, мрачный как грозовая туча, остановился посреди каменной площадки и продолжал оглядываться.

— Чего потерял-то? — спросил Баламут.

— Княжну, — ответил Алексей.

Наёмник хлопнул себя ладонью по лбу.

— Точно, а я-то и думаю, главное, чего это мы забыли? Княжна, ну точно! Кстати, где она?

Глава 8 Уговор есть уговор

Несколько часов они искали по всей округе в поисках пещеры, или подземелья Змея, где могла быть заточена княжна. Ничего. Никакого тайного логова не сыскалось. Они заглянули под каждый куст и камень, искали хоть малейший след, хоть лёгкий намёк на присутствие девушки. Ничего. Кричали во весь голос — но только эхо было им ответом. Княжич сел на камень и обхватил голову руками.

— Хватит, — сказал Баламут, когда они вернулись на площадку, где лежала туша убитого Змея в луже матово-чёрной засохшей крови. — Пора посмотреть на вещи, как они есть. Княжны здесь нет.

— Нету, — мрачно признал Алексей.

— И где же она тогда?

— Не знаю.

— То есть, всё было зря? — спросил Баламут. — Давай-ка итоги подведём, княжич, дружок-пирожок, колобочек ты мой румяный. А они неутешительны, как ты догадываешься. Дядька твой мёртв, Горыныч убит, редкая тварь, может того, последняя зверюга из своего рода. Это дело доброе, спору нет. Великое даже. По гроб жизни люди нам за это в ножки кланяться будут. Но нам-то с тобой сейчас, что толку-то? Что проку? Ничего нет. Не спасли мы княжну. Нет её здесь. Не-ту.

Баламут сплюнул и прошёлся туда-сюда.

— Всё зря. Чуть не подох тут из-за тебя и княжны твоей. Может, и нет её вовсе на белом свете. Придумал ты её себе, или приснилась. Сказки только твои одни слушаю, да шкурой своей рискую, почём зря. Обманул ты меня, чтобы сюда заманить со Змеем биться? Признавайся давай. Самое время!

— Есть она, — упрямо ответил Алексей. — Горыныч её похитил. Я своими глазами видел.

— Что ещё ты видел? Русалку в озере? Рыжего кота верхом на чёрном петухе, что по крышам скачет и портит молоко коровам?

— Видел я, как он похитил её! — выкрикнул княжич.

— Ну так где она? Где?

Баламут всплеснул руками и демонстративно огляделся.

— Не видать, чего-то. Ау, княжна, где ты, родная? Куда задевалась, солнце ты наше красное?

Он нагнулся, приподнял мелкий камешек и заглянул под него.

— Тут тоже нет. Не пойму, куда запропастилась. Может, в уголочек закатилась? В мышку превратилась, да в норку спряталась, а?

— Прекрати паясничать, — Алексей поднялся на ноги. — Своими глазами я видел, как он её похитил, говорю тебе!

— Ну видел и видел, чего заладил? Может, сожрал её Змей давным-давно? Или где-то в лесу выбросил, за ненадобностью?

— Не верю я в это, неправда, — княжич набычился.

— Ну вон, иди, спроси у него, чего он с ней сотворил.

Баламут подошёл к туше убитого Горыныча и пнул её сапогом.

— Эй, зверюга, куда княжну дел, отвечай!

Наёмник приложил ладонь к уху, прислушиваясь.

— Нет. Молчит чего-то, не в настроении, видимо. Завтра спросим. Ты сам спросишь, точнее. Без меня уже. Я всё, умываю руки.

— Значит это был не тот Горыныч! — выкрикнул Алексей. — Если есть один, значит есть и другие! Найдём того, который княжну похитил и с ним тоже сразимся.

Баламут застонал, как будто от этих слов у него заболели все зубы разом.

— Да хватит! — крикнул он. — Это шутки тебе что ли всё? Мало тебе Фёдора мёртвого? Себя убить хочешь? Меня убить хочешь? Что?! Да что ты хочешь-то ещё, ты мне скажи?!

— Княжну спасти хочу, чего же ещё.

— А смерти-то не боишься, нет, княжич? Это Фёдор воином был, тебе-то ещё расти и расти!

Алексей хлопнул его ладонью по плечу.

— Да мне-то с тобой ничего не страшно, Баламут. Ты же и стрыгу убил и с Горынычем бился! Ты же охотник на таких тварей, мне с тобой рядом бояться нечего, правда. Ты поди чудищ и пострашнее видел. Я у тебя буду учиться, как надо сражаться с нечистью поганой.

Баламут застонал, закрыл лицо ладонями.

— О господи, за что ты послал мне на шею этого олуха? За какие грехи такие? Алёша, ты что, дурак? Не понял до сих пор? Фёдор-то меня с первого взгляда раскусил, земля ему пухом, да тебе, видимо, говорить не стал, чтобы сердечко твоё наивное не разбивать. Никакой я не охотник на нечисть. Выдумал я это всё. Я ничего подобного в жизни своей не видел никогда!

Он показал на тело Горыныча.

— Я в жизни своей ни с кем страшнее кабацкого пьянчуги никогда не бился! — закончил наёмник.

Алексей стоял с таким видом, будто на него вылили ушат ледяной воды.

— Да хватит тебе шутки шутить, — сказал он. — Заканчивай, не время сейчас.

— Никаких шуток, дружок. Кончились шутки. Только чистая правда-матка. Я не охотник на нечисть. И никогда им не был.

— Подожди, а как же шрам твой? — спросил Алёша. — Ты же говорил, что его тебе мантикора оставила? Или кикимора, или кто там?

— Когда маленький был, это я с печки упал. Ты что, олух во все мои россказни верить?

— А как же череп, который ты в трактире показывал? Ну, тот самый с тремя рогами и одним глазом?

— Ты что, дурачок или притворяешься, в самом-то деле? О, господи! Это бычий череп, который мне знакомый мастер, резчик по кости, сладил за целковый. Прилепил пару рогов, что-то там накрутил-навертел, вот череп и готов. Ладно, забулдыги кабацкие с пьяных глаз. Ладно, крестьяне доверчивые души. Ты-то, ты-то как поверил?

— Ты не настоящий борец с нечистью?!

— Вот так новость, да? Тебе ещё три раза повторять не понадобится? Чудо господне, слепец прозрел. Не дошло ещё, когда я тебя в лесу к деревцу привязаться заставил, чтобы ограбить немного? Не хотел тебе напоминать о той нашей лёгкой размолвке, что было, то прошло. Но до такого-то ты уже мог бы и сам догадаться, балбес?

Алексей стоял, как громом поражённый.

— И как же это я раньше не понял? — прошептал он.

— Хороший вопрос. У меня есть ответ на него, но тебе не понравится, что я считаю тебя балдой малохольной.

Княжич пропустил оскорбление мимо ушей.

— Так ты чего, получается? С самого начала в Горыныча не верил? Что это он украл княжну? Думал, мне приснилось?

Баламут закивал.

— Разумеется. Думал, сошёл с ума ты, юный князь. Напился медовухи, сидя в кустах, да померещилась жуть всякая, коей на белом свете не бывает. Где это видано, чтобы трёхголовые летающие змеи дев воровали? В бабкиных сказках только, а оттуда, знаешь, редко в настоящий наш мир зверьё перебегает. Походим, думаю, туда-сюда, княжич голову-то проветрит, припомнит, как оно всё на самом деле-то было, и всего делов. Хлопнет пядью себя по лбу и одумается, не юродивый, чай. А медальончик мне на карман упадёт. Нет, кто бы мог подумать, Горыныч-то и вправду был. Рассказать кому — не поверят.

Алексей стоял широко раскрыв глаза, не в силах переварить услышанное.

— Вот почему дядька тебя мошенником назвал. Говорил он мне, в кабаке ещё, не связываться с подобным отребьем, вроде тебя. А я-то, дурак, не верил ему.

Застонав, он схватился за голову.

— Да как ты спишь-то по ночам, вор? Мошенник! Убийца! Как у тебя совести-то хватает народ честной обманывать, ты мне скажи?

Эти слова действительно задели Баламута.

— Чего-чего? Да что ты говоришь? Чья бы корова мычала.

Он подошёл ближе к княжичу и похлопал его ладонью по животу.

— Этот мамон ты наел благодаря тяжкому труду? Щёчки эти накусал себе на чёрном хлебе и несолёной воде? У тебя-то как язык-то повернулся, попрекать меня? Обманываю я честный народ, вы на него посмотрите. Я и в половину, в десятой доле, за жизнь свою тяжкую не сожрал, сколько ты, палец о палец никогда не ударивший. Не ведавший ни горя, ни забот, ни голода. Которому всё на свете досталось даром, только потому, что родился у нужного папаши в светлом тереме, а не в чёрной избе!

Княжич в гневе пнул подвернувшийся под ногу камень.

— Я не выбирал где рождаться и в какой семье! За меня провидение всё решило! Коли родился одноногим, так не вини здорового, что он бегун, лучше твоего! Ты мне что, своей судьбинушкой тяжкой на совесть давишь? Так я, знаешь, хочу стать великим воином, а мне что предложили? Что? В монастырь уйти! Монахом в чёрной рясе стать, и до конца дней своих корпеть над книгами и в молитве склониться! Потому что слишком много у меня старших братьев. Не хватит земли на всех. Но у меня хотя бы хватило смелости, чтобы пойти наперекор семье, рискнуть и искать воинской славы.

Баламут скривился.

— А ты не кривись, не кривись, — продолжал княжич, срываясь на крик. — Пусть мне повезло в жизни больше, чем тебе, и голода я никогда не видывал. Только я, имея страх не получить того, что хочу, не на большую дорогу вышел, и не выманивал у людей своей ложью и запугиванием последний кусок. Я решил стать их защитником и опорой! В отличии от тебя, вор! Делать то, что ты только обещаешь им! Я воин. Буду воином. Это моё призвание и с этого пути я не сверну.

Наёмник застонал. Кинул в сердцах шапку себе под ноги, растрепал волосы, провёл взглядом по верхушкам острых скал, словно ища у них подсказку нужных слов.

Алексей сел на камень, спрятал лицо в ладонях, ничего больше не говоря. Баламут смягчился. Он мягко похлопал его кончиками пальцев по руке.

— Ну, хватит тебе, княжич, нагеройствовал. Столько всего успел за эти дни, мало что ли? Сколько можно жизнью рисковать, почём зря? Поедем, вернёшься домой.

Тот упрямо мотнул головой.

— Нет. Сам видишь, не врал я. Горыныч есть в самом деле. И княжну он похитил. Только куда дел не знаю. Будем дальше искать.

Баламут застонал, взял княжича за рукав

— Да хватит уже! Хватит! Прекрати! Езжай домой, целее будешь.

Алексей вырвался.

— Да что ты пристал ко мне, лжец? Заладил одно и то же твердить.

— Потому что о тебе дураке забочусь! Оторвался от мамкиной юбки, и ну давай странствовать. Подвиги искать? Вон!

Баламут махнул рукой в сторону могилы Фёдора.

— Посмотри, посмотри, где большая часть подвигов заканчивается. В сырой земле. И ни песни, ни славной тризны ему не будет. Меня не жалко, так себя-то, себя побереги. Вернись домой к мамке с папкой, женись на ком они скажут, расплодись и помри старым, в собственной постели. Или в монастырь иди, в самом деле. Всяко лучше в келье за книгой, чем в брюхе у какой-нибудь невиданной зверюги. Успеешь жизни порадоваться хоть, а не в скалах этих станешь перекусом для очередной уродливой твари. Ты не богатырь из былин бродячих гусляров. Пойми это, и чем быстрее поймёшь, тем целее останешься.

Баламут присел рядом и толкнул княжича в плечо.

— Ну, чего ты пригорюнился? Хватит. Ну, нет княжны и нет, чего бубнить-то? Найдешь себе ещё одну, мало ли тех княжон по лесам бегает? А то, глядишь, в монастырь уйдешь, книгочеем станешь, там девчонки и вовсе ненужны. Милое дело, никаких мук разбитого сердца и бездн женского коварства — только чернила и бумаги не уме.

— Перестань чушь молоть, — буркнул княжич. — Знаю я, что жива княжна. А коли жива — буду дальше искать, а не в беде брошу.

— Ой, не ты поднимал, не тебе бросать. Княжна Василина, или как её там, скорее всего, уже стала чьим-то сытным ужином и кости её растащили озорные синицы. А ты, стало быть, собрался скитаться по миру в её поисках, пока седая борода под ногами путаться не станет? Вот в чем проблема таких одержимых, как ты — вы вовремя остановиться не успеваете. Раз сделал шаг в дороге, так что и теперь, топать, пока сердце не откажет?

Баламут всплеснул руками, словно раненый в самое сердце таким положение вещей.

— Сказку про Колобка тебе в детстве рассказывали? Чему она учит умных людей, вроде меня? Главное — это вовремя остановиться. Сходил в лес, погулял с животными, языками почесали, славно время провели, и айда домой, к дедушке с бабушкой, под тёплый бочок. А тех, кто продолжал упираться и краёв не видел — тех сожрали. Народная мудрость, смекаешь?

— Другие мне сказки в детстве читали, — сердито проворчал Алексей.

— Какие?

Княжич задумался, но как на зло, ни один подходящий пример не шёл на ум, не продрался сквозь словесный шум, наведенный наёмником.

— Ну, давай, придумай, — ехидно сказал Баламут. — Живет же кто-то в твоем теремке, последние две-три умные мысли? Выдай на белый свет небывалые в своей гениальности мысли, что без труда не вытянешь и репку из пруда?

— Алёша Попович бы не отступился.

— Ха! Вот когда он придёт тебе на помощь, вот тогда и побеседуем. Пока ты просто Алёша Псковский, рекомендую не выступать раз на раз против орды несметной. Иногда надо осмотрительно сбежать в кусты, мой тебе совет, как от взрослого, умного и, что самое главное, всё ещё живого мужчины.

Княжич фыркнул и отвернулся.

— Хватит, Алексей, хватит, — Баламут положил ему руку на плечо. — Поехали обратно.

— Не поеду я домой, — ответил княжич.

— Хорошо, — Баламут поднял руки. — Хорошо. Я сделал всё, что мог. Не переубедить тебя, да? Пожалуйста, на здоровье. Оставайся. Делай, что хочешь. Только не говори потом, когда тебя какая-нибудь тварь пережёвывать будет, что старина Баламут не пытался тебя предупредить о такой участи.

— Мы справимся, — княжич снова набычился.

— Не понял, кто это — мы? — Баламут приложил руку к уху. — Мы — это кто, позвольте узнать? Ты и твой конь?

— Нет, ты и я, — ответил Алексей.

— О-о-о, ты никак решил, что я с тобой дальше поеду? Других монстров из тёмных сказок искать? Ты чего это, княжич, головой ударился? Нет уж, дудки, без меня обойдутся такие приключения. Хочешь помирать — один помирай.

— В каком это смысле?

— В прямом, в каком же ещё. Не поеду я с тобой больше никуда. Совсем. Вообще. Я в город возвращаюсь. Мне в горячей баньке надо попариться, поесть нормально, брагой бы упиться до смерти, желательно. Вот такая смерть мне нравится. Быть съеденным очередным змеем — отнюдь. Всё, уезжаю я. А ты человек вольный — хочешь, станешь закуской для волков, не хочешь — для другого Горыныча, выбирай, не стесняйся, раз мозгов нету.

— Ты со мной не поедешь?

— ДА! — выкрикнул Баламут. — Именно это я тебе и пытаюсь донести. Не поеду. Наконец понял, не пришлось картинки на бересте рисовать.

— Ты трус и предатель! — крикнул княжич.

— Не путай трусость с благоразумием, мой тебе совет. Если ты сидишь в горящем доме, то считать, будто продолжать упорствовать, пока твои волосы плавятся — это удел сопливых мальчишек. Оценить обстановку и вовремя уйти, вот путь мужчины. А что насчёт предательства…

Баламут пожал плечами.

— Ты меня нанял, я свою задачу выполнил. Всё честно, не находишь? Прибереги громкие слова, нечем тебе меня стыдить.

— Я же тебе жизнь спас, ты мне должен помочь теперь! — крикнул княжич.

— Спас разок, подумаешь, велика заслуга. Моя жизнь гроша ломаного не стоит. Так что и её спасению, стало быть, невелика цена. А я своё дело сделал. Горыныч мёртв? Мёртв. Медальон теперь мой. Да не забудь про знак этот твой тайный. Нацарапай, не стесняйся.

Баламут требовательно протянул ладонь. Княжич прожигал его взглядом и не шевелился.

— Если ты сейчас скажешь, что уговор был не Горыныча убивать, а спасти княжну, а раз княжны, дескать нет, то и награды нет… Не советую. Не доводи до греха того, кому терять уже нечего.

Наёмник пробежался пальцами по рукояти меча. Алексей покраснел, как раскалённое железо в кузнечном горниле. Достал из-за пазухи медальон и кинул его в руку наёмника.

— Знак-то, знак не забыл нацарапать? Чтобы меня на заставах не вздёрнули, будто вора? — спросил Баламут

— Нет никакого знака, — ответил Алексей. — Выдумал я всё, чтобы ты мне ночью камнем голову не размозжил, ради побрякушки этой.

Баламут сплюнул.

— И этот человек меня обманом попрекал, посмотрите на него, люди добрые. Следовало бы догадаться, конечно. От вас, князей, чего угодно ожидать можно. Тут ты меня переиграл, признаю. Что же, ваша княжеская милость, за сим спешу откланяться. Передавайте привет костям княжны, когда найдёте их среди этих скал. Берегите себя. Счастливо оставаться, расходятся на этом наши дороги. Я уезжаю один.

Глава 9 Голос совести

Баламут, сердито фыркая, то и дело понукал коня ехать быстрее. Жеребец только прял ушами, но пошевеливаться и не думал.

— Вот же сопляк, — не переставая бухтел Баламут. — Поучать меня ещё вздумал. Стыдить. Я ради него и виверну убил и стрыгу убил, и Горыныча уже завалил, а он всё недоволен. Никак их светлости не угодить. Нытик, тьфу.

Жеребец, будто соглашаясь с ездоком, фыркнул.

— Вот и я так говорю, — поддакнул ему Баламут. — Он-то сразу родился с серебряной ложкой во рту и павлиньим пером в известном месте, а поди ты, ещё рассказывать мне будет, как жизнь эту жить.

Наёмник запахнул плащ посильнее, прячась от налетевшего порыва северного ветра.

— Сидел себе в княжьем тереме. Жрал только икру баклажанную и прочие деликатесы, какие они там едят. Бегал у мамки под юбкой и вдруг, поди ты, возомнил себя великим витязем. Поедем, говорит, друг Баламут, ужика одного прищучим. Приключение на двадцать минут, одной ногой туда, другой сюда. И всего делов. А я бегаю за ним, как нянька, только сопли ему подтираю. А он без меня куда? Да никуда! Через пять минут оступится, упадёт, и башку о камень пробьёт, дурачок.

Золотой амулет за пазухой внезапно перестал приятно согревать, и словно начал холодить ему грудь.

— Вот холера. Ходит вечно за мной, как котёнок за мамкой, да глазёнками только луп-луп, пока я ему жемчуг из огня голыми руками таскаю.

Жеребец снова согласно фыркнул.

— Нет, ты мне скажи, друг мой Цезарь. Вот кому лучше будет, если не один он сгинет, ни за что ни про что, дурачок пухлощёкий, а нас двоих на дно утянет? Никому лучше не будет, точно тебе говорю. Ладно сам. Выбрал свой путь и топает по нему уверенно, ни страха, ни упрёка, ни капли мозгов. Виверна? Давай биться. Стрыга на пути встала? Иди сюда стрыга, сразимся. Горыныч? Плевать, побьём и Горыныча? А я-то что? За что мне-то вот это вот все? Кто я ему? Нянька? Папка? Брат родной?

Цезарь мотнул гривастой головой.

— Вот и я говорю, — обрадовался Баламут. — Княжич —то, что со мной сгинет, что без меня. Заблудится, упадёт в пропасть и всё, поминай, как звали. Туда ему и дорога, раз жизнь не мила, одни подвиги, да спасения на уме.

Жеребец печально фыркнул. Баламуту сделалось грустно.

— Да, спас он меня, — признался самому себе наёмник. — И от Горыныча спас. И перед Фёдором защитил, который меня убить хотел. И ограбление своё простил. Вот простил бы я его, коли это он меня оставил бы в тёмном лесу, привязанным к дереву?

Цезарь мотнул головой.

— Не простил бы, — тоскливо согласился со своим конём Баламут. — Лежал бы уже в земле сырой, да гнил бы себе тихонько, никому не мешая. Но вот жив пока, топчу землю грешную, дышу воздухом свежим. А он пропадёт теперь без меня.

Жеребец тоскливо вздохнул.

— Ай, да чтоб вас всех, — Баламут сплюнул и подогнал коня.

Алексей, как и день назад, снова снова сидел у огня один-одинёшенек.

— Не нужен он мне!

Княжич со злостью сломал ветку и бросил её в костёр.

— Пускай проваливает на все четыре стороны. Вор. Обманщик проклятый! Убить меня хотел. Без него справлюсь. Сам княжну спасу. Только время из-за него терял. Чуть не убил меня! Мечом угрожал! К дереву привязал, будто пса поганого!

На глаза навернулись непрошеные слезы и Алексей убедил сам себя, что это от дыма. Он шмыгнул носом.

— Висельник проклятый. Поймают тебя, да за все твои делишки и вздёрнут на первом суку. Поделом тебе будет. Приползёт он ко мне на коленях, молить станет. Пощади, мол, светлый князь, помилуй, не губи. А я ему: не знаю тебя, наёмник, мы в расчёте с тобой были, ты медальон забрал, получай теперь, что заслужил. И будет в петле болтаться. Так-то. Так всё и будет.

Алексей снова предался вчерашним приятным мыслям про дыбу и виселицу. Только теперь мольбы Баламута о пощаде стали тысячекратно более слезливыми, а непреклонность княжича — куда более суровой.

По дороге послышался мерный перестук копыт. Алексей достал меч, оглянулся, кто это едет в такой глуши, и до рези в глазах вгляделся во тьму. Покачиваясь в седле, верхом на своём верном Цезаре приближался Баламут.

Княжич, не веря такому счастью, изо всех сил сдерживался, чтобы не побежать навстречу этому наглому наёмнику, и не броситься ему на шею, будто брату родному, после долгой разлуки.

— Ты вернулся?!

Алексей вскочил на ноги и в голосе его, против собственной воли, слышалась неподдельная радость.

— Может, я лжец, трус, бабник, пьянчуга… — сказал Баламут. — Но плохим другом меня никто никогда не называл. Хотя нет, постой-ка, называли. Чтоб меня громом поразило. Нет, вот с сегодняшнего дня, стало быть, меня больше никто плохим другом не назовёт! Вот так!

Баламут слез с седла, подошёл ближе и приятельски хлопнул княжича по плечу.

— Сгинешь ты без меня, вот что я понял. А я человек нервный и впечатлительный. Будешь ты ко мне каждую ночь духом бестелесным являться и сны мои тревожить, оно мне надо? Так что, сначала я помру, от старости, конечно же, и сам тебе в кошмарах буду являться, чтобы тебе было стыдно, что затащил ты бедного Баламута в такие беды.

Наёмник размял затёкшие плечи, начал рассёдлывать коня. Княжич ещё раз с трудом подавил в себе желание броситься и обнять его, но только отвернул лицо, чтобы тот не видел раскрасневшиеся от дыма глаза, и не подумал, будто будущий князь псковский плакал.

Баламут присел к костру.

— Рад я, что ты вернулся, — сказал Алексей. — Конечно, я бы и без тебя справился, тут и думать нечего. Но всегда приятнее, когда кто-то видит мои великие подвиги.

Баламут рассмеялся.

— Ваша княжеская светлость делает успехи на поприще словесного искусства. Чувствую себя ограбленным, это же я тебя научил. Слышу в речи подозрительно знакомые нотки, а от тебя взамен ничего не перенял. Только тумаки, да шишки набил. Несправедливый обмен, так тебе скажу. Но что поделать, вот такой я щедрый человек. Раздаю всем всё налево и направо, а сам без единого гроша по Руси-матушке скитаюсь, гол и голоден.

Алексей хмыкнул, достал из сумки кусок сухаря, отломил, положил сверху отрез вяленого мяса и протянул наёмнику. Тот принял угощение и приложил руку к сердцу.

— Хоть что-то получил. Лучше, чем ничего. Спасибо, князь. Но медальон всё равно мой, не так ли?

— Твой, твой, заслужил, оставь себе.

— Тебе дома уши-то не надерут, когда пропажи хватятся?

Алексей пожал плечами.

— Тут или голова в кустах, — сказал он, — или слава великая. Сыщу княжну — так про медальон никто и слова не молвит. А ежели на пути её поисков сгину — так костям моим белым всё едино будет, когда к ним придут за похищенное стыдить.

— Разумно, разумно, — сказал Баламут с набитым ртом.

— Осталось только найти её, собственно, — вздохнул княжич. — Но раз ты со мной на этом пути, так оно попроще будет. Со всеми напастями справимся. И со змеями и с ведьмами, и любой нечистой силой, что у нас встанет на пути. Побьём всех и княжну сыщем, пусть даже и тысячу лет в пути в этом проведём, да?

Баламут закашлялся.

— Уже потихонечку начинаю жалеть о своём поспешном решении вернуться. Опрометчивое оно какое-то было. Не подумал я, что с полпути возвращаться примета плохая. В народе говорят — к неприятностям. Народ мудрые вещи всегда говорит, на ерунду всякую слов не тратит. Предлагаю, поэтому, просто махнуть рукой на всех этих королев, принцесс и княжён разом. Вернёмся в Псков, будем сидеть там, да не тужить. Ты князем станешь. Я твоим воеводой. Распивать медовуху будем. В шёлк кутаться, да жемчугом кидаться. Или чем вы там, князья, занимаетесь обычно.

Алексей засмеялся.

— Княжье дело — труд тяжкий.

Баламут махнул рукой, не дав ему договорить.

— Зная я эти ваши труды, да проблемы. Всех бед и забот только что и выбирать, чего вечером трапезничать станете — кабанятинку или оленину? Чем запивать? Вино ромейское? Пиво хазарское? Может, водой родниковой? Выбор сложный, лоб покрывается испариной, мышцы сводит от натуги. Да-да, с таким не каждый справится, понимаю.

— Не так всё! На князе лежит труд следить за своим народом, оберегать его от бед и забот! Чтобы лиходеи на дорогах не водились. Чтобы степняки с востока не набегали, да людей в полон не уводили. Мы воины, и жизнь свою кладём, чтобы защищать простой народ! Не каждому это по плечу.

— Не каждый справится с тем, чтобы в шахте серебро добывать или в поле за лошадью с плугом ходить, — сказал Баламут. — Сидеть виноград кушать, а после того пальцем с золотыми перстнями махать, выбирая, куда дружину направить — тут любой сгодится.

— Ты совсем ничего что ли про княжеские заботы знать не знаешь? Ни про войну, ни про хозяйские дела, ни про политику? — спросил Алексей.

— Вся политика это развлечение для детей младшего возраста, — отмахнулся наёмник.

Княжич плюнул со злости.

— Мелешь, сам не зная что.

Баламут ехидно засмеялся.

— Ладно, ладно, ваша княжеская светлость. Не велите казнить, дурака неразумного. Ничего в ваших делах я не понимаю, но очень благодарен, что защищаете меня от всяких бед и невзгод.

— Да не тебя защищаем, — с ядом в голосе ответил княжич — а честной люд, от таких, как ты.

Баламут, казалось, совершенно искренне возмутился.

— Никогда я простой честный люд никакой грабил. Обманывал — возможно. Приукрашивал всякое — что же, тоже бывало. Но чтобы грабить — никогда. А если мы говорим про всяких толстосумов, что жиреют на страданиях простых душ, так тут разговор иной. С них, знаешь, не убудет, коли они мне пару чешуек серебром подарят за то, что я изгнал с их огорода лешего, или птицу-сирин, или ещё непойми какую тварину. Им самим же после этого спокойнее живётся. Сам подумай. Сидит себе, купчишка какой, на сундуках с золотом, да глаз сомкнуть не может. Только дрожит весь, что сейчас в хоромы ворвутся домовые с оборотнями, да всё его добро утараканят в лес. А тут я прихожу, весь из себя такой красивый, и всего-то за парочку жалких монеток даю ему уверенность, покой и крепкий сладкий сон.

— Тем и живёшь? — спросил княжич.

Баламут кивнул.

— В целом да. Где кому уверенности прибавить, что страшных монстров за навозной ямой не прячется. Кого убедить, что на тракте его феникс в небо не утащит. Предварительно убедив в обратном, разумеется. А между делом можно о подвигах своих боевых рассказать в том или другом кабаке, получить за это кружечку пива, или кусочек курочки жареной. Жаловаться не приходится. Только, понятное дело, в одних и тех же местах лучше часто не показываться. У некоторых потом вопросы возникают нехорошие.

Княжич рассмеялся.

— Могу только представить. Ну же, расскажи.

— Не, повесишь ты меня потом на первой осине, знаю я вашу княжью милость.

— Да хватит тебе. С тобой я уже всё понял и всё тебе простил. Считай, все прегрешения в княжестве Псковском отпустил я тебе. За спасение своё от стрыги, за то, что вернулся. Хотя нет, вот княжну спасём, тогда точно прощу, а пока ещё подумаю.

Баламут склонил голову в шутливом поклоне.

— Благодарю покорно за такую щедрость. Из меня слезу почти выбило. Того и гляди разрыдаюсь у вас на плече, княжий сын, соколик мой милостивый.

Дурное настроение Алексея окончательно развеялось.

— Давай, — повторил он, — расскажи чего из своих приключений. Скоротаем вечер, ехать сегодня куда-то уже всё равно не получится. Кони только ноги в темноте поломают.

Баламут хмыкнул и задумчиво потёр шрам.

— Ладно, сказал он наконец. — Случилась как-то раз со мной такая история. Плутал я между деревнями и предместьями в поисках, где едой перебиться и ночлегом тёплым, да всё мимо. Не верили местные в мои рассказы о жутких тварей, что вокруг обитают. Странно, обычно-то долго объясняться не приходилось, а тут такое. Уже желудок к спине прилипать начал, хоть на охоту иди. Ну, что делать. Пошёл я на хитрость. Зашёл я в город один и говорю, так мол и так, горожане добрые, повадился в соседней деревне, Нижние Камушки, монстр злой обитаться, о шести ногах. Ходит по ночам, скот ворует. Того и гляди на людей нападать начнёт, надо прибить его. Я готов взяться, за плату малую. Меня только на смех подняли. Дескать, где это видано, чтобы волки на шести лапах бегали. А других тварей, что скот воруют, на белом свете не водится. Я плечами пожал и ушёл. Но сам бродягу одного сыскал, да за обещание пирога с зайчатиной, разъяснил, что сделать надо. Пришёл он после моего в город и говорит. Якобы он из Нижних Камушков, тревожно всё и неспокойно там. Скот пропадает, а из всех следов что есть, только отпечатки шести когтистых лап на земле. Народ всполошился, по всем углам шептаться начал и двери на ночь заколачивать. А я на следующий день пришёл на базарную площадь и молча из мешка шесть отрубленных лап вывалил. Купил у лесника за две копейки, те, что покрупнее были. Вот это был эффект, что надо, я тебе скажу. Три дня меня потом кормили и поили, нарадоваться на меня не могли, на улицах подбегали, деньги в карманы совали.

Княжич засмеялся.

— Вздёрнуть бы тебя, конечно, надо за такое, — сказал он. — Но уж раз простил за былые прегрешения, так простил.

Баламут изобразил, будто утирает слёзы.

— Благодарю покорно. Но смех-смехом, а решать надо. Как нам княжну искать? С чего начать? Куда пойти, куда податься. Есть идеи?

— Нет.

— И у меня нет.

— Что же будем делать? — спросил Алексей.

— Вот бы узнать, — Баламут пожал плечами.

— Давай думать, — княжич подпёр лоб кулаком.

— Я как-то раз пробовал, мне не понравилось, — ответил Баламут, ковыряя грязь под ногтями кончиком ножа. — Каждому своё, я считаю. Кто-то умеет думать. Кто-то умеет пахать землю или сражаться. Кто-то невероятно красив и обаятелен. Я выбрал последнее и пока не жалею.

— Ты меня только отвлекаешь.

— Не отвлекаю, а подсказываю. Как гласит народная мудрость — если боги не даровали тебе мозгов, поищи того, кому повезло больше.

— Это что ещё значит?

— Говорю, нужно обратиться за советом к кому-нибудь мудрому. Есть подходящие люди на примете?

Алексей присел поудобнее, ожесточённо почесал макушку.

— Живёт неподалёку один мудрец, — наконец сказал он. — Ему лет сто, а может и все двести. Или того больше. Отец говорил, что когда он был мальцом, тот уже был древним стариком. С тех пор, почитай, ещё зим двадцать минуло.

— Ты уверен, что дедуля жив ещё? — спросил Баламут. — Мы не потратим время, чтобы навестить высохший скелет, который расклевали птицы?

— Нет, не уверен, — честно ответил Алексей. — Но мудрец, может, ровесник мироздания. Может, ему тысяча лет, он ещё нас всех переживёт.

— Хм, — сказал Баламут, — возраст ещё не всегда признак великого ума. Ты вот хоть до ста лет доживи, так и останешься балбесом, игривым, как щенок, помяни моё слово.

Алексей вспыхнул, поднялся, схватился за рукоятку меча. Баламут ехидно засмеялся и сделал шаг назад, поднимая руки.

— Шучу, княжич, шучу. Хотел просто обстановку нашу сделать повеселее, а то ты глядишь на мир, как висельник с помоста.

Алексей что-то пробурчал себе под нос, но успокоился и уселся обратно на камень.

— Ты лучше скажи, — спросил Баламут, — что этот твой мудрец намудрил в своей жизни такого, чтобы к нему за советом обращаться?

— Чего не знаю, того не знаю, — честно признался княжич. — Только все о нем говорят, как о великом мудреце, а народ врать не будет.

Баламут покачал головой.

— Зная, сколько моего собственного вранья ты охотно съел за последнее время, у меня есть сомнения, по поводу твоего умения разбираться во лжи.

— Народ говорит, что он мудрец, — упёрся Алексей.

— А ещё народ говорит, что дьявол принимает образ чёрного петуха, бегает по деревням и коз топчет. Меньше верь всему, что слышишь, княжич, целее будешь.

— Ты мне что, не веришь? — возмутился княжич.

— Доверяю тебе, как самому себе. Но сам себе я вообще не доверяю.

— Это древний мудрец, которому, может, целая сотня лет! Тысяча лет, даже! Такие люди, как он, точно разбираются в том, как нам княжну сыскать.

— Подходяще, — сказал Баламут, — древний пень, выживший из ума ещё во времена библейского потопа. То, что надо. Ладно, пускай, далеко он живёт-то, сколько ехать до него.

— не знаю я, где он живёт. Где-то тут, неподалёку, наверняка. Встретим кого-нибудь в пути и дорогу спросим.

Баламут хохотнул.

— Вот это план надёжный, я понимаю. Найдем не знаем кого, незнамо где.

— Если у тебя есть кто-то другой на уме, так не тяни кота за хвост, сразу выкладывай.

— Тут ты меня переиграл, конечно. Крыть нечем. В конце-концов, что мы теряем? Спи, давай, а завтра с утра седлаем коней, поскачем искать этого старикашку.

Глава 10 Милая старушка

Всю дорогу, пока они кружили по лесу в поисках мудрого старца, Баламут только и делал, что ныл и стонал, как у него всё ноет и болит, как затекли руки и спина, клял самого себя на чём свет стоит, что решил продолжать их авантюру.

— Я устал не меньше твоего, — сказал княжич, втайне гордясь собой, — только вот не жалуюсь.

— А я жалуюсь, жаловался, и буду жаловаться, — сказал Баламут. — Это помогает мне примиряться с унылой реальностью. Вот поныл немножечко, пожаловался, поворчал, поплакал, и дальше дела делаешь. И так жить оно гораздо приятнее. Ты вот неправильно поступаешь, всё в себе копишь. Смотри, накопится до краёв, лопнет оно тебя изнутри, как надутый бычий пузырь.

— Сам ты бычий пузырь, — отмахнулся от него Алексей. — Давай гляди в оба, может, увидим примету какую важную.

— Какую же это? — спросил Баламут. — Разве что белка разумная нам поможет, за умеренную плату орехами.

— Умеренная плата орехами, это как раз то, чем я собирался за твою помощь расплатиться. Как говорится, по потугам и награда.

Не успел Баламут как следует возмутиться такой наглости, как деревья перед ними расступились. Юноши оказались у поляны, в центре которой стояла большая крепкая изба. Стены сплошь увиты плющом и яркими цветами, ставенки украшены резными петушками, из трубы вьётся тонкая струйка дыма. Перед крыльцом сидела старушка в платке. Она щёлкала спицами, набирая петли для длинного чулка, и напевала себе что-то под нос. Круглая, с румяными щеками и озорной улыбкой, светившейся в васильково-голубых глазах. Увидев гостей, бабуля отложила вязанье в сторону, поднялась и приветственно помахала им.

Юноши подъехали ближе и спешились.

— Здравствуйте, матушка, — Алёша низко поклонился.

— Здрасьте, — Баламут приподнял шапку с изрядно потрёпанным за последнее время пером.

— И вам не хворать, добры молодцы, — проворковала старушка. — Какими судьбами вы тут, милые-родные, чего ищете, куда путь держите? Чего забыли-потеряли в наших краях, славные витязи?

— Матушка, ищем мы мудреца, что где-то здесь проживает, — сказал княжич. — Нужна нам помощь его, в деле праведном. Не знаете ли вы, где нам искать?

— Отчего же не знать, знаю, — ответила старушка. — Да только кто же сразу разговоры разговаривает, вам с дороги отдохнуть надобно. Вон, вижу по вам, как сильно вас путь-дорога вымотала.

— Отдохнуть было бы славно, — ответил Алексей, разминая ноющие под кольчугой плечи. — Мой товарищ весь наизнанку уже изнылся, как сильно он устал. Не выдержит больше.

— Врёт и не краснеет, — буркнул Баламут.

— Вот и славненько, вот и чудненько. Заходите, отдохните, кваску испейте, да блинчиков свежих откушайте, не побрезгуйте, гости дорогие, — обрадовалась старушка, пряча вязанье в берестяную коробочку.

— С удовольствием, матушка, — Алексей снова поклонился и собирался зайти в избу, но Баламут положил ему руку на плечо.

— Какая вы добрая и гостеприимная, — сказал он. — Аж не верится в такое счастье. Может, вы нам ещё в баньке предложите попариться, да на перинах пуховых ночку отдохнуть?

Старушка демонстративно оглянулась.

— А ты что, где-то здесь баньку увидел, соколик глазастый? Да и перин пуховых у меня не имеется, а чего нету, то и обещать не буду, не такой я человек. Вот на печке моей горячей можете поспать всласть, сил набраться, а перин-то нету, нету.

От таких фантазий глаза княжича заволокло мечтательным туманом, но Баламут был упёрт.

— Что же вы делаете одна в глуши лесной? — спросил он.

— Живу, — философски ответила старушка.

— Чем живете? — продолжал наседать Баламут. — Чем или кем харчуетесь?

Бабуля по-девичьи звонко рассмеялась.

— Забавный ты. Варю я всякие травушки-муравушки, баночки-скляночки, отварки-припарки. Ходят ко мне деревенские, когда у кого прыщ вскочит или зуб заноет-заболит. Помогаю простому народу, чем могу.

— Ты здесь где-нибудь знаешь хоть одну деревню поблизости, княжич? — шепнул Баламут так, что слышно его было не только старушке, но и в Великом Новгороде.

— Вообще про здешнюю местность ничего не знаю, как и ты, — ответил княжич, недовольный таким хамством своего товарища к этой милой бабуле. — С ума не сходи, а то тебе уже и за каждым пнём черти мерещиться начнут.

Старушка только махнула рукой.

— Злой ты, молодец-удалец, недобрый какой-то, — сказала она, обращаясь к Баламуту, — это всё потому, что ты худой, как щепка. Вот в тебе злоба-то и копится, потому что для доброты места нету, не то что в этом красавце.

Бабуля мягко ущипнула княжича за щёку.

— Ишь, сладкий какой, да мягкий. Будто пирожочек румяный. Невестушку себе сыскал уже, добрый молодец? Небось все девчонки за тобой бегают, да штабелями перед тобой падают. Эх, была бы я лет на семьдесят моложе…

Алексей залился краской, смущённо забормотал что-то, только что ножкой не зашаркал, пока Баламут, скривившись, закатывал глаза.

— Да что же я тут с вами всё беседы-разговоры вожу, у меня же там блины в печи стоят!

Бабушка всплеснула руками и заспешила в дом, Алёша уже отряхнул пыль с одежды и тоже собирался пойти в избу. Баламут посмотрел вверх, на кружащую стаю воронья, что оглашали окрестности тревожным карканьем, задумчиво потёр шрам.

— Подожди-ка немного, — Баламут придержал княжича за рукав. — Меня терзают смутные сомнения. Бабуля, одна в лесу, домик у неё какой-то подозрительный.

Он указал на стену, тонущую в зелени плюща и ярких красок цветов.

— Вся народная мудрость говорит только о том, что с такой сомнительной личностью лучше не связываться.

— А по-моему она очень хорошая женщина, — набычился Алексей.

— И блины у неё уже наготове, вот так совпадение, да? Точно тебе говорю, бабка тут в засаде сидела. Только и выжидала таких доверчивых простаков, как ты.

— Ты ещё обыскать её предложи, может у неё нож в рукаве. Уже каждой тени боишься, а бабуля эта — божий одуванчик.

— Ой, вы посмотрите на него, получил первые два комплимента в своей жизни грешной, и всё, и поплыл, голубчик. Глазки заблестели, как у щенка приласканного, спинка выпрямилась, плечики расправились. Купили тебя с потрохами, одумайся, сын княжий, одумайся, я тебе говорю.

— Зайдём, отдохнём с дороги, покушаем блинов, узнаем куда ехать…

— Потом внезапно начнётся что-то плохое, — прервал его Баламут. — Поверь мне, всё плохое начинается всегда внезапно.

— Ты постоянно плохо думаешь о людях, что с тобой не так?

— Княжич, есть два вида людей. Подозрительные…

Баламут разогнул один палец.

— И ставшие чьим-то ужином.

Разогнул второй.

— Если ты хочешь сегодня спать в лесу, питаясь еловыми шишками, — сказал Алексей, — ты так сразу и говори, а не ходи вокруг да около.

— Знаешь, я лучше предпочту ужинать шишками, чем сам стану ужином.

Княжич махнул на него рукой.

— Всё, прекращай, нам надо дорогу узнать, до поесть, зайдём и выйдем, на пять минуточек. Не будем обижать хозяйку отказом.

Алексей привязал поводья коня и прошёл в избу. Сзади, страдальчески застонав, потянулся и Баламут.

Внутри было тепло и уютно. Пахло выпечкой и полевыми цветами, под потолком избы висели пучки трав, вдоль стен ютились шкафы, забитые какими-то склянками, баночками, горшочками и мешочками, из которых тянулись острые пряные ароматы. Центральное место занимала большая русская печка, на которой уютно мурлыкал чёрный кот, тихо потрескивал огонёк.

Старушка суетились по горнице, торопливо накрывая на стол.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, гости милые-дорогие, в ногах правды нет.

Алексей мгновенно разомлел от домашнего уюта. Баламут же присел на лавку, огляделся, побарабанил пальцами по столу.

— Ну, посидели и хватит. Сколько можно гостеприимство ваше испытывать, пора и честь знать. Спасибо этому дому, пойдём к другому.

— Да вы же не покушали даже, милки, ну-ка, налетайте.

Старушка поставила перед ними тарелку с большой горкой пышущих жаром блинов и горшочек со сметаной, затем снова засуетилась по хозяйству.

На стол запрыгнул кот. Прошёлся туда-сюда, выгнул спину, потёрся о подбородок Алексея. Княжич почесал ему спинку и тот довольно заурчал, затем сунул нос в горшочек со сметаной.

— Вот нахал! Кыш! Кыш!

Старушка замахнулась полотенцем, кот зашипел и с обиженным мявком сбежал за печку.

Пока хозяйка причитала про этого хвостатого бесстыдника, княжич тайком зачерпнул сметаны в ложку и опустил её под стол. Пластунским бегом кот подскочил, быстро слизал угощение, благодарно ткнулся лбом по сапогу и снова сбежал за печку, сверкая оттуда жёлтым глазом.

Алексей подмигнул животному и потянулся за первым блином, но Баламут придержал его руку.

— А что, бабуля, часто гостей-то привечаете? — спросил он.

— Давненько ко мне гости-странники не захаживали. Уж и забыла, когда в последний раз привечала людей здесь, потому уж так и рада вам, вся истосковалась.

— Вы же говорили, что к вам местные деревенские заходят за травами.

Старушка резко обернулась к нему.

— Мало ли что я говорила, золотце, ты кушай давай, не отвлекайся на глупости. Кушай, я сказала.

По избе будто потянуло ледяным ветром и княжич осторожно положил блин обратно на тарелку.

— Да ладно вам, бабушка, — сказал он, — не стоит беспокойства, сейчас мы ещё с другом моим быстро съездим в одно место, тут недалеко, и сразу к вам обратно вернёмся.

— Сидите, хлопчики, сидите, вы уже приехали.

Ставни захлопнулись с таким грохотом, что вся избушка содрогнулась до основания. Алексей попытался вскочить и схватиться за меч, но его словно невидимой рукой припечатало обратно на лавку.

— Ты чего удумал, за железку свою хвататься. Сиди, милок, сиди, мой сладкий.

Баламут ёрзал на лавке, пытаясь вывернуться из магической хватки.

— Ладно, бабуля, ты пошутила, мы посмеялись, расстанемся же на этом, как старые добрые друзья, — сказал он. — Будем потом вспоминать эту встречу с легкой ноткой ностальгии и приятного озорного розыгрыша.

Старуха подошла к нему поближе и щелкнула по носу.

— Вспоминать я тебя буду, — сказала она, — только как сытный ужин, да и то, думаю, горький ты на вкус и кости с тебя одни, не то что дружок твой.

— Ха-ха, — сардонически рассмеялся Баламут, поворачиваясь к Алёше, — а кто был прав? А? А? А?

— Помолчи ты, болтун.

Старуха двинула пальцами в воздухе и челюсть Баламута закрылась с таким сильным хлопком, будто доской об пол ударили. Она подошла к ящику и стала вынимать из него, один за другим, всё новые ножи и пилы.

— Вы же Баба-Яга, да? — с тоской в голосе спросил Алексей.

Старушка повернулась к нему, на лице отпечаталось самое сильное в мире оскорбление.

— Меня вообще-то Юлия Борисовна зовут, а вы, молодой человек, хам.

Ведьма прошлась оценивающим взглядом по Алёше.

— Да, — сказала она, — крупноват ты, на лопату не поместишься, в печь так просто не засунешь, тут подумать надо.

— Может, вы ляжете на лопату, покажете, как надо свернуться, чтобы в печку пролезло? — спросил Алексей.

Старуха окатила его презрительным взглядом.

— За дуру меня держишь?

— Простите, — буркнул княжич.

— Напополам тебя что-ли разделать?

Она взяла гигантский нож, покрытый бурыми разводами, и встала напротив княжича. Он почувствовал, как по виску стекает капелька ледяного пота, его взгляд испуганно заметался по избе в поисках хоть какого-то спасения. Он заметил бабкиного кота, который, не отводя взора янтарных глаз от старухи, лапкой подёргивал стоящую в углу метлу.

Когда ведьма подошла уже так близко, что в отражении её глаз княжич мог бы увидеть перепуганного самого себя, кот толкнул ручку. Метла упала на пол и рванула вперед, будто стрела пущенная из тугого лука.

Помело врезалось в ведьму и вместе с ней вылетело в окошко, вырвав с корнем ставни. Давление невидимых рук на плечи в ту же секунду развеялось.

Баламут, который, по всей видимости, до этого мгновения упорно пытался преодолеть сопротивление магии и встать, резко подлетел, как напружиненный, и грохнулся с лавки.

— Алёша, бежим! — крикнул он, ещё на полу выдёргивая меч из ножен.

Толкаясь в дверях, они выскочили из избы. Баламут задрал голову и ойкнул. По небу, верхом на помеле, кружила ведьма. Из милой круглощекой старушки она обратилась кикиморой, с крючковатым носом на иссохшем лице, вытянутыми в человеческий рост руками и длинными когтями.

Увидев парней, она заверещала так, что уши резануло ножом, и помчалась на них.

— Алёша, воздух!

Баламут толкнул княжича, в последний момент сам успел упасть на землю и длинная когтистая лапа ведьмы пронеслась буквально в одном вершке от его головы. Ведьма заложила вираж над верхушкой избы и пошла на новый заход. Юноши кинулись в разные стороны, и старуха промчалась между ними, сшибая с ног потоком ветра за собой.

Алексей зорким глазом успел увидеть, как ведьма плетет пальцами новое колдовство и рыбкой нырнул вбок. Через мгновение там где он только что стоял земля вздыбилась и разлетелась комьями во все стороны.

Баламут поднялся на ноги, отфыркиваясь от грязи и травы, взял меч обеими руками. Когда ведьма заходила на его со скоростью молнии, он сделал движение в сторону, слово собирался снова отпрыгнуть, но затем резко дёрнулся в сторону и вслепую ударил мечом. Лезвие попало по метле и разрубило её напополам, ведьма кубарем скатилась с неё, врезалась в стену избы так, что та содрогнулась и с крыша посыпалась труха. Старуха сразу же, как хищный зверь, вскочила на четвереньки и рванула во всю прыть к княжичу.

Алексей, зажмурившись, махнул мечом ей навстречу. Сталь сверкнула холодной молнией и в тот же миг тело ведьмы рассыпалось миллиардом чёрных искр. Там где они падали, трава тотчас засыхала и осыпалась, а по земле шли трещины, как при засухе.

Княжич опасливо открыл глаза. На полянке перед избой валялась перерубленная напополам метла, и кроме княжича и Баламута больше никого не было.

— Что? — нервно спросил Баламут, озираясь. — Всё? Куда она делась?

— Думаю, больше она нас не потревожит, — ответил княжич, утирая пот со лба.

— Ага… Ты мне это, помоги только пальцы разжать, не могу меч отпустить.

Княжич бережно разжал ему ладонь и убрал меч наёмника в ножны.

— А я ведь тебе говорил, — сказал Баламут, растягивая каждую букву.

— Говорил, — покаялся княжич.

— А я ведь тебя предупреждал.

— Предупреждал.

— А я ведь заранее знал.

— Знал.

— Да ну тебя, — сказал Баламут, — даже спорить с тобой не интересно, сразу в своих грехах признаёшься. Нет, чтобы хоть чуточку поувиливать, поотнекиваться.

— Когда был не прав — тогда признаю. Обещаю с этой поры прислушиваться к твоему чутью на опасность.

— Ладно уж, бог с тобой. Такой вот я широкой души человек, чужих глупостей не помню дольше следующих пяти лет. Пойдём в избу заглянем, я там шапку обронил, не оставлять же.

— Брось, — сказал Алексей, опасливо косясь на дверь. — В Псков вернемся, я тебе десять таких новых куплю.

— Ой, смотрите, кто тут у нас стал таким осторожным. Поздно уже, всё плохое случилось и мы его забороли. Пошли.

Они вернулись в дом, тревожно оглядываясь, будто ведьма могла притаиться в каждом углу. Но всё было тихо, только на столе сидел кот, неторопливо поедающий сметану из горшка.

— Спасибо, котенька, если бы не уронил ты метлу, не встретили бы мы следующий рассвет, — княжич почесал его за ушком.

— Не за что, — ответил кот, вынимая мордочку, перемазанную сметаной, — будет знать, ведьма, как на меня тряпками замахиваться.

Алексей испуганно отдёрнул руку, а Баламут скептически покачал головой.

— Знаешь, я уже в принципе ничему не удивляюсь, за последнее время, — сказал он. — Благодарим вас за спасение, пушистый сударь.

— Да не за что, парни, — ответил кот и принялся вылизывать лапку.

— Вы же не сердитесь на нас, — спросил княжич, — что мы с вашей хозяйкой… кхм, так обошлись?

— Какая она мне хозяйка, — оскорбился кот. — Я сам себе господин, гуляю где мне вздумается и живу там, где хочу.

— У нас с вами много общего, — сказал Баламут. — Не знаете ли вы, уважаемый сударь кот, где тут живёт мудрец? Нам надо узнать у него, куда Горыныч отволок княжну Василису.

— Отволок? — возмутился княжич. — Ты повежливее давай, и слова подбирай, не то за меч схвачусь! Это тебе не мешок с репой, а целая княжна.

— Да прекрати быть таким агрессивным, — сказал Баламут, — только с Бабой-Ягой управились, а ты уже опять в драку лезешь. Хлебом не корми, дай только кулаками помахать?

— Про Горынычей и княжён — того не ведаю, откуда мне, — спокойно ответил кот. — вот ведьма-то наверняка знала, но теперь-то она уже не ответит.

Он нагло хихикнул, как умеют только коты.

— Езжайте вы на восток, ребята. Если повезёт, там встретите того, кто сможет вам подсказать.

Глава 11 Сирин

— Знаешь, — сказал Баламут, покачиваясь в седле, — с Бабой-Ягой я, в целом, неплохо управился. Думаю, могу таких срубать по пять в день. Как минимум, трёх. Но в выходной — сразу семь.

— Часу не прошло, — возмутился Алексей, — а ты уже забыл, что это я вообще-то Ягу мечом полоснул.

— Да что-то и внимания не обратил. Все произошло так быстро, мне было не до деталей.

— Если у нас гусляры будут расспрашивать про подвиги, слова тебе не дам сказать, всё переврёшь.

— Без капельки красивой лжи ни одна хорошая история не обходится, ты просто слишком молод, чтобы понять, княжич.

Деревья впереди расступились и перед собой юноши увидели гигантский дуб. Столь могучий и высокий, что казалось его крона подпирает сами небеса. Баламут задрал голову так, что с него почти свалилась шапка, и восхищённо присвистнул.

— Вот это дерево я понимаю, всем деревьям дерево. Целое село можно с него дровами обеспечить на месяц, а то и два.

— Ну ты и балда, — ответил ему Алексей, не меньше товарища восхищённый величием дуба, — как можно такую красоту неописуемую в дровах мерить?

— А что, — ответил Баламут, — я человек простой, практичный. Это только у вас, княжьих детей, свободного времени столько, чтобы ходить вокруг, да языками цокать. Дескать, ай, как красиво, ай, как славно. Не, нам, людям земли, подавай пользу. Чтобы срубить дубок, построить из него избу, хлев, дров наготовить и заборчик вокруг построить. А вот когда уже решены такие вопросы, тут уж можно и о красоте подумать, и с берёзкой обнявшись поплакать от душевного чувства.

— Нельзя такую красоту губить, пусть дальше стоит, щекочет ветвями облака.

— Нельзя, нельзя, конечно, — согласился Баламут, прикладывая ладонь над глазами. — Что это там?

Далеко наверху, в ветвях дерева, загорелась огненная точка и стала быстро приближаться. Кони испуганно захрапели и юношам пришлось спешиться и удерживать поводья.

Хлопнули могучие крылья, которыми можно было бы накрыть целую телегу, лица опалило жаром, когда перед ними опустилась птица, размером с крепкую лошадь. Длинные когти глубоко вонзились в землю, а к поражённым друзьям обернулась женская голова. Она тряхнула длинными золотыми волосами и со вселенским спокойствием в гигантских глазах цвета сердолика рассматривала юношей.

Наёмник первым стряхнул с себя оцепенение от неожиданной встречи.

— Я Баламут, это мой братишка мелкий, да неразумный, Лёшкой звать.

Княжич ткнул его локтем в бок.

— Я Сирин, птица мудрости и познания, — сказала птица.

Даже в голосе её звучало волшебство, словно чистый горный ручей журчал по драгоценным камням.

— Знаешь ли ты, многоуважаемая Сирин, — склонил голову Алексей, — где нам сыскать мудреца, что в этих краях живет?

— Знаю, — ответила птица.

Повисла неловкая пауза.

— И где же нам его искать? — спросил княжич.

Сирин склонила голову набок.

— Зачем мне вам отвечать? — лениво спросила она.

— Над такой постановкой вопроса я даже не задумывался, — сказал Баламут, почёсывая затылок. — Ради спасения прекрасной княжны Василисы, например. Мы для этого по лесам и ходим, хотя я уже и не уверен, что всё правильно помню, так давно всё это началось.

— Достойная цель, — согласилась птица. — Только не знаете вы ещё, добры молодцы, что цель ваша гораздо серьёзнее, чем помощь юной девице.

— Серьёзнее? — переспросил Баламут.

— Серьёзнее, — повторила Сирин.

— Я так и знал, что жизнь меня готовит к чему-то великому, — Баламут гордо подбоченился. — Правда, я думал, что это будет что-то вроде великокняжьего терема, где я буду восседать в шелках и жемчугах. На этом мои фантазии обычно сразу обрывались.

— Как же так, — сказал княжич, — про что же ты говоришь? Что может быть важнее спасения красавицы?

— Сплошные вопросы, — вздохнула Сирин, — и никаких ответов, как всегда. Скучно с вами, право слово.

— Прости уж ты его неразумного, — поклонился Баламут, — княжич ещё юн и разумом скорбен, как белка лесная. Ты уж хоть намекни посильнее, чтобы даже он понял.

— О спасении всей Руси речь для вас идёт, — сказала Сирин. — Впрочем, об этом вы ещё узнаете. Если, конечно, найдёте мудреца, что откроет вам глаза на всё происходящее. Он всего лишь человек, поэтому может дать вам ответы. Мне же и до ваших вопросов дела нет.

— Так и где же искать мудреца? — спросил княжич, в голосе которого уже слышалось раздражение.

— Опять вопросы, — вздохнула Сирин, — это так скучно. Все ко мне приходят, только чтобы вопросы задавать, устала я от этого, никогда ничего нового.

— Пу-пу-пу, какой сложный разговор, — Баламут снова почесал затылок. — Как бы нам его попроще с тобой вести, милая госпожа. Вот для простых кривозубых крестьян, вроде меня.

— Я говорю, что помогу вам, если вы мне что-то взамен предложите.

— Вот так уже понятнее. Баш за баш, это мы разумеем. И что же ты хочешь за свою помощь?

— Давайте сыграем в загадки, — сказала Сирин. — Если ответите на мой вопрос, а я на ваш ответ найти не сумею, расскажу вам, где сыскать мудреца.

— О, — обрадовался Баламут, — загадки это вещь, давай сыграем.

— Подожди-подожди, — остановил его Алексей. — Что же будет, если мы не сумеем ответить на твои вопросы?

— Я вас съем, — ответила ему Сирин и подмигнула.

Алексей закашлялся.

— В каком смысле? Зачем?

— Чтобы наесться, — спокойно ответила Сирин. — Надоело мне, знаете ли, по полям за зайцами охотиться, хочется и побаловать себя чем-нибудь.

— Может, мы тебе рыбки наловим и на костре зажарим?

— Нет, — ответила Сирин после недолгого раздумья. — Пожалуй, всё-таки вы выглядите повкуснее, чем рыба.

— Да прекрати, прекрасная госпожа с дивными перьями, — заюлил Баламут, — ты просто не знаешь, какие сочные и сладкие рыбы водятся в землях русских.

— Я знаю всё, — ответила Сирин. — Не хотите мою ставку принимать, так ступайте, куда шли, не держу я вас.

— Двух часов не прошло, нас съесть хотели, — Баламут воздел руки к небу. — И вот опять. Да что с обитателями этого леса не так.

— Не хотите — уходите, — повторила Сирин, — я вас не неволю. Но за получение знания надо испытание пройти, иначе вы его ценность и не осознаете.

— Мы согласны, — Алексей сделал шаг вперёд.

— Не-не-не, ты погоди, — Баламут положил ему руку на плечо. — Извини, госпожа, нам надо посовещаться.

Он взял княжича за рукав и отвёл в сторонку.

— Так, буду честен, — сказал Баламут, — ответы мне, само собой, интересны, но не такой же ценой.

— Ты вообще хочешь спасти княжну или нет? — спросил Алексей.

— Хороший вопрос, а главное, очень своевременный. Давай попробуем то, чего мы раньше с тобой никогда не делали. Попробуем рассуждать, как умные взрослые люди. Если мы получим ответы, мы получим только шанс спасти княжну. Смекаешь, только шанс. Это плюс. А вот если мы не ответим на вопросы самого мудрого существа на всей земле, тут мы совершенно точно получим шанс стать птичьим обедом. Это минусы.

Он разогнул палец на одной руке.

— В лучшем случае плюс один.

Баламут согнул два пальца на другой.

— Или, как вариант, нас скушают и это сразу минус два.

Он заглянул княжичу в глаза, очень довольный своими способностями к арифметике.

— Так что, получается, обмен совершенно невыгодный, — продолжал Баламут. — Поэтому предлагаю попрощаться с птичкой, уйти и больше никогда о ней не вспоминать.

— И как мы тогда узнаем где искать мудреца, что знает, где сейчас Василиса?

— Понятия не имею. Может ёжик лесной какой подскажет или белочка добрая. В этом проклятом лесу кто только не водится, я смотрю.

— Будем играть и выиграем, — упёрто ответил Алексей.

Баламут страдальчески застонал, будто его в колено пнули.

— Нет, ты серьёзно планируешь с птицей мудрости играть в загадки? Хочешь Цезаря моего сиротой оставить? Кажется, мы с ней немного в неравных условиях. Прямо скажем, в проигрышных таких условиях.

— У нас, возможно, единственный шанс сейчас найти путь к мудрецу, — сказал княжич. — Так что я им воспользуюсь и не побоюсь.

— Давай так договоримся, если проигрываем, пока она будет тебя кусать и переваривать, я буду бежать отсюда, куда подальше, сверкая пятками.

— По рукам, — хмыкнул княжич.

Они вернулись к Сирин, которая терпеливо дожидалась их решения.

— Мы тут планируем княжну спасти, а не за мешок репы торгуемся, у тебя совесть, совесть-то есть? — Баламут предпринял последнюю попытку разжалобить её.

— Не хотите — как хотите, — сказала Сирин. — Мне до ваших смертных проблем никаких дел нет.

— Ладно, сыграем мы с тобой. Коли не угадаем, можешь съесть его, — наёмник указал на княжича.

— Вас обоих.

— Нас обоих — буркнул Баламут.

— Славно, — расплылась в улыбке Сирин. — Слушайте тогда мою первую загадку.

Она распростёрла гигантские крылья.

— Кто не дышит, но живёт, — нараспев начала Сирин, — хоть не нужно — много пьет, и в жизни, и в смерти тело как лед.

— Рыба! — тут же выпалил княжич.

— Верно, — сказала Сирин. — Ваша очередь.

Баламут нервно выдохнул и вытер холодный пот со лба.

— Хорошее начало, — сказал он. — Я раньше был скептически настроен, отрицать не буду, но, вижу, ты в этом действительно хорош.

— Живет без тела и говорит без языка, — начал Алексей, — как расходится детина, удержу нет, а как уляжется, так не слыхать не видать.

— Ветер, — мгновенно ответила Сирин. — Давайте в другой раз что-нибудь посложнее.

За спиной княжича выругался Баламут, беспокойно бегающий вперед и назад.

— Её не увидать, в руках не подержать, — заговорила Сирин, — не услышать ухом, не почуять нюхом. Царит над небесами, таится в каждой яме. Она была в начале и будет после всех. Любую жизнь кончает и убивает смех.

Тяжело выдохнув, княжич взъерошил волосы.

— Ты же знаешь ответ? — зашептал Баламут.

— Предполагаю. Это или тьма. Или смерть.

— Что значит «или»?! — взвизгнул наёмник. — Ты давай уж, точно решай, не думаю, что это кровожадное пернатое создание позволит нам два варианта предложить.

— Успокойся, ты меня отвлекаешь.

Алексей повернулся к Сирин.

— Наверное…

От этого слова Баламут застонал, как от ножа в спине.

— Я думаю, — твёрдо продолжил княжич, — что это тьма.

— Или всё-таки смерть? — спросила Сирин, заглядывая ему прямо в глаза. — Сам заешь, цена ошибки будет высока. Так уж ты уверен в своём ответе?

Алексей нервно сглотнул.

— Уверен. Это тьма.

— Правильно, — разочарованно ответила птица. — Загадывай.

Баламут радостно выкрикнул и почти пустился в пляс. Княжич плавно выдохнул и пригладил пятерней волосы.

— Не видать ее корней, вершина выше тополей, все вверх и вверх она идет, но не растет.

— Гора, — тут же ответила птица и зевнула. — Право слово, я ожидала что-нибудь поинтереснее сегодня.

— Так может, мы в другой раз придём, — спросил Баламут. — Ты только скажи, где мудреца искать, мы, как раз, у него все самые интересные загадки для тебя узнаем, потом вернёмся и перескажем. Славно время проведем.

— Даже не мечтай, — отрезала птица.

Она надолго замолчала, видимо подыскивая для них самую каверзную загадку из тех, что знала.

— Кто ходит утром на четырех ногах, — наконец заговорила Сирин, — днём на двух, а вечером на трёх? Когда он ходит на четырех ногах, тогда у него меньше всего сил, чем потом. И никто в мире не меняется так, как он?

— Ну… это… кхм, надо подумать, сейчас, сейчас.

Потирая подбородок и бормоча что-то себе под нос, княжич отошёл на пару шагов.

— Ты что, — прошептал Баламут, — ответа не знаешь?

— Дай подумать, не отвлекай.

Алексей перебирая варианты, яростно тёр виски, словно надеясь разогреть мысли в голове.

— Лев? Мантикор? Лягушка какая-то?..

— Что, не знаете? — проворковала Сирин. — Сдавайтесь, и я просто вас съем, будет почти не больно.

Алексей побледнел и начал быстрее шевелить губами, перебирая варианты.

— Думай давай, Алёша, сильнее думай!

— Я пытаюсь, а ты меня отвлекаешь!

— Уже придумал?

— Нет.

— А сейчас?

— Да дай ты мне хоть пару секунд!

— Ну что, доволен? — зашипел ему на ухо Баламут. — Говорил я тебе, не надо ввязываться в такие дела, но нет, ты же у нас самый смелый и умный, ты же у нас умнее, чем птица вселенской мудрости. Всё, теперь сожрут нас, по твоей милости. Всё, спета наша песенка. А я ведь слишком молод и красив, чтобы быть съеденным. А я ведь тебе говорил. А я ведь тебя отговаривал, но ты же меня не слушал, ну что ты за человек такой?

Алексей щелкнул пальцами.

— Точно!

Подошёл к Сирин, светясь от гордости.

— Человек! — выкрикнул он.

— Угадал, — ответила птица. — Ваш черёд. Давайте последнюю загадку. Если я сумею ответить, съем вас, недосуг мне тут до ночи с вами возиться.

— Подожди-подожди, мы так не договаривались, — опешил княжич.

— Я птица мудрости, а не самых честных правил. Коли не нравится, можешь не загадывать, сразу тебя съем.

Она ощерила ряд длинных игольчатых зубов.

— Вот как, да? Ну, хорошо, — вступил Баламут, бледный и потный. — Есть у меня одна загадка. Тебе понравится, только слушай внимательно.

Птица заинтересованно посмотрела на него.

— Три крыла, четыре глаза, — начала Баламут нараспев, — воет волком, глаз медвежий. Птичьим скоком подойдёт, боль, усталость — вмиг пройдёт.

Лицо Сирин впервые замерло, как каменная маска. Брови поползли вверх, взгляд устремился в пустоту.

— Ну, — поторопил Баламут, — это же детская загадка. У нас в деревне её все малыши пятилетние знали. Неужто ты её в первый раз слышишь?

Сирин тряхнула головой, задумчиво закусила губу, нервно подергивая лапками, взрывая траву.

— Подождите, мне надо подумать.

Птица мудрости суетливо прошлась вперёд и назад, сердито похлопывая крыльями и бормоча себе под нос.

— Я… я не знаю, — наконец произнесла она с лицом, выражавшим вселенское удивление.

Баламут злорадно захохотал.

— Сдаёшься?

— Сдаюсь, — Сирин свела брови в одну линию.

— Уговор дороже денег, — сказал Баламут. — Выкладывай, куда отправляться нам, чтобы мудреца этого найти?

— Езжайте дальше на восток. Полсотни вёрст и увидите вы каменную башню, — раздражённо прошипела Сирин. — В каменной башне живёт мудрец. Он ответит на все ваши вопросы, что же приключилось с княжной несчастной. Если захочет, конечно.

Сирин взмахнула правым крылом и перед ней появилось яблоко. Взмахнула левым, и яблоко налилось золотом, стало подпрыгивать на месте, слово верный пёс в ожидании прогулки.

— Следуйте за ним, — сказала Сирин, — оно приведёт вас к месту, что вы ищете.

— Вот так бы сразу, — сказал Баламут, — расстались бы мы с тобой добрыми друзьями, без выкрутасов с предложением осмотреть твой желудок изнутри. Прощай, любезная, надеюсь, больше не повстречаемся.

— Постой, — одёрнула его встревоженная птица. — Так какой же ответ?

Баламут расплылся в наглой улыбке от уха до уха.

— А вот это, любезная моя пташка, уже другой вопрос. А ты и на мой прошлый ответить-то не смогла.

В человеческих глазах исполинской птицы вспыхнул огонь, на мгновение показалось, что взбешённая Сирин бросится на наглеца и растерзает, но она совладала со своим гневом.

Алексей поклонился.

— Спасибо тебе, добрая госпожа, ты уж не серчай на нас. Всего хорошего, до новых встреч.

Юноши залезли в сёдла, но Алексей на секунду остановился и призадумался.

— Ты чего? — спросил Баламут.

— Подожди, меня тут один вопрос обеспокоил.

Он повернулся к Сирин, которая всё ещё пылала от гнева.

— Скажи, о мудрейшая из мудрейших, а ведь мы могли же сразу у тебя спросить, где княжну Василису искать? Ты же знаешь ответ?

— Знаю, — ядовито ответила Сирин, — только вы же не догадались об этом сразу спросить, умные такие.

— Ладно, признаю, тут у нас с тобой ничья получилась.

Алексей покраснел, смущённо кашлянул, пристыженный, и юноши пустили коней вскачь, стараясь не потерять из виду рванувшее вперёд яблоко.

— Баламут, — крикнул княжич, стараясь перекрыть топот копыт.

— Что случилось опять?

— Так какой ответ-то был на твою загадку?

Баламут развёл руками.

— Не имею ни малейшего понятия. Но не хотелось бы мне лично повстречаться с той тварью, что я ей нарисовал.

— Ты что, обманул птицу мудрости?

— Можешь называть это обманом, лично я называю это военной хитростью. Но если тебе такое, как кость поперёк горла, можешь вернуться к Сирин и во всём покаяться, сам станешь костью посреди её горла.

— Ты жулик и врун, ты же знаешь?

Баламут радостно оскалился.

— Именно это ты во мне и ценишь, не так ли? Не отставай, надо узнать, приведет ли нас яблоко к цели...