Багряная погибель

Пролог

В сумерках ветхого здания, что стоял на окраине городка у подножья полуразрушенной стены, зажигались дрожащие огоньки факелов. То был приют для сирот и детей, которых родители продали из-за нищеты. Здание представляло собой старинное трёхэтажный дом, когда-то принадлежавшее богатому сеньору. Верхние этажи давно обветшали, там осыпалась штукатурка, а потолочные балки были подгнившими и казались готовыми в любой момент обрушиться. Жилище отапливалось лишь в одной-двух комнатах, а зимой дети часто спали в одежде и обнимали друг друга, чтобы не замерзнуть от холода. Кровати – узкие деревянные настилы, собранные кое-как из досок разных размеров. В спальнях, где ночевало по пятнадцать-двадцать детей, сквозняки гуляли беспрестанно, и простуды с кашлем были здесь постоянными спутниками.

Среди этих стен, пропитанных сыростью и отчаянием, обитали двое юных полуэльфов: Нариэль и её брат Амар. Они оказались тут несколько месяцев назад. Причина была типичной для многих сирот – война. На их деревню напали, родителей убили, а они сами чудом спаслись. Долгие недели скитаний, привели их в стены приюта, надеясь найти тут защиту и кров, но даже здесь полуэльфам ничуть было не легче, чем снаружи.

Часто дети приюта находили повод, чтобы поиздеваться над Нариэль. Шепоты, чьи-то колкие фразы, брошенные ей вслед:

– Эй, остроухая, ты опять свои чары колдуешь?

– Мерзкая полукровка…

Но обычно это ограничивалось лишь словами, ведь они боялись ее. Юная полуэльфийка умела за себя постоять и давала отпор, если кто-то решался ударить ее. Монахи же в большинстве своём на полуэльфов смотрели косо, с отчуждением и странным страхом — будто опасались «тёмной крови». Единственной, кто более-менее пыталась общаться с Нари, была старая настоятельница по имени Агнеза. Однако её возраст и слабость не позволяли часто защитить детей от нападок других воспитанников.

– Милая, держись… – шепотом говорила Агнеза перед сном, когда заглядывала в спальни, – Ты сильнее, чем думаешь. И не позволяй им злобой достать своё сердце.

Нари, глядя на нее своими серебристо-лунными глазами, кивала, не решаясь сказать, что порой ей хотелось просто бежать, куда глаза глядят, бросая все.

С Амаром же обстояла иная ситуация. Он постоянно хвостом ходил за сестрой. Мальчик казался ещё более уязвимым, чем она: мягкие черты лица, такие же необычные глаза, но с более голубоватым отливом. Когда сестру отправляли с каким-то поручение, то юный полуэльф старался слиться со стенами, держаться тихо, но все равно местные задираки находили способ отобрать у него кусок хлеба или выбить книгу из рук.

– Что-то не нравиться, уродец? – грозно спрашивали они, – Надо делиться!

И Амар, пряча глаза, пытался убежать, но часто он не успевал и его просто били. Когда же Нари возвращалась и видела своего брата в слезах или избитым, то давала хорошую взбучку обидчикам. По вечерам, когда всех детей отправляли спать, то Нари чтобы помочь Амару уснуть, обнимала его на узкой койке, которую они делили, и рассказывала ему о тех немногих моментах, которые помнила из раннего детства: о родных лесах, мягком свете луны сквозь кроны, об эльфийском пении матери перед сном… Пусть она никогда не чувствовала настоящего принятия ни от эльфов, ни от людей, но все же грезы о вольных лесах давали им обоим надежду.

Еще у приюта было строжайшее правило – не входить в подвал. Настоятели пугали детей, что там хранятся «реликвии, к которым нельзя прикасаться», и что нарушителей могут наказать по всей строгости устава. Но среди детей ходили слухи, что несколько воспитанников видели, как по ночам туда уходят несколько священников.

– Если хочешь жить – не суй нос, куда не просят, – говорили старшие воспитанники. – Видели мы, как они носили туда странную чашу и вид у священников был пугающий, прямо как у мертвецов…

Нари в эти сказки не верила. Она полагала, что люди, в свойственной им манере просто выдумывают страшилки, пока сама не убедилась в обратном. Как-то раз, перед отбоем, священник предупредил, что ночью детям строжайше запрещено покидать спальни: сегодня, мол, «особый темный час», когда демоны имеют наивысшую силу, и любой, кто нарушит правило, будет подвергнут жестокому наказанию. Впрочем, дети понимали, что подобных запретов для ночи всегда достаточно. Но Нари столкнулась с затруднением – она не успела сходить в уборную до захода солнца.

Едва ночная тишина окутала приют, ей стало невозможно терпеть. Зная, что монах, обычно дежуривший по ночам, большую часть времени проводит в своей каморке дремлющим, Нари решила попытаться прокрасться наружу незамеченной. Она тихо скользнула вдоль темного коридора, стараясь не шуметь, и, проскользнув за дверной проём, выбралась во внутренний двор. Ветер трепал её тёмные волосы, а свет луны, скользящий между облаками, обнажал полуразрушенные строения вокруг.

Справив нужду в простеньком дощатом туалете, стоящем у стены приюта, Нари почувствовала огромное облегчение. Теперь предстояло благополучно добраться обратно. Она снова пошла вдоль стены, затаивая дыхание при каждом шорохе, и, наконец, добралась до коридора, ведущего к спальне. Когда до двери оставалось всего несколько метров, она услышала тихое эхо чьих-то шагов.

Быстро спрятавшись за одной из колонн, полуэльфийка рискнула высунуться уголком глаза из тени. По коридору шли несколько священников, лица их были неестественно бледны, а шеи украшали какие-то странные красные кулоны. Но что поразило Нари сильнее всего – во главе этой странной процессии шла Агнеза, та самая добрая настоятельница, которую она считала чуть ли не единственной заступницей.

Только вот теперь не было на ее лице прежней теплой улыбки. Морщины легли иначе, делая черты более жёсткими и отталкивающими.

«Как у мертвеца…, – мелькнуло в голове Нари. – Что происходит?..». Она не успела додумать, как священники скрылись за дверью, что вела к дальним комнатам, оставив после себя мертвенную тишину. Нари прижалась к колонне, чувствуя, как сердце колотится в горле, а потом скомандовала себе «Бежать». Не обращая внимания на возможный шум, она сорвалась с места и помчалась к двери спальни, запоздало проклиная свою неосторожность.

Внутри комнаты она, запыхавшись, юркнула на узкую койку, стараясь дышать тише. Рядом крепко спал Амар, уютно уткнувшись в подушку, и Нари, ощущая колотящееся сердце, машинально обняла его. «Только бы никто не видел…, – мелькнуло у нее в голове». Но в эту же секунду дверь вдруг скрипнула, и на пороге показалась фигура. Это была Агнеза.

«Она узнала, что кто-то бродил…, – сердце Нари оборвалось». Полуэльфийка будто окаменела, лежа боком, стараясь прикинуться спящей, но все равно приоткрыв один глаз, она наблюдала что будет делать настоятельница. Агнеза неспешно прошлась вдоль коек, разглядывая детей при свете тусклого факела, от которого плясали жуткие тени на стенах. На миг свет от факела озарил лицо старухи, и она показалась совсем другим человеком: глаза колючие, рот сжат в тонкую линию.

Когда настоятельница приблизилась к полуэльфам, Нари ощутила, как дыхание Агнезы коснулось ее уха, словно обнюхивая, пытаясь найти виновного. Нари слышала свой собственный стук сердца и уже готовилась к самому страшному – что ее схватят и накажут. Но старуха лишь постояла, потом двинулась дальше, осмотрела остальных и вышла, закрыв за собой дверь.

Ночь окончилась без инцидентов, кроме того, что Нари почти не сомкнула глаз. Весь следующий день она чувствовала себя выжатой, пугливой и странно одинокой. Отныне Агнезу она боялась, да и любым другим священникам больше не доверяла. Каждый раз, когда её куда-то посылали, девочка боялась оставлять Амара одного и старалась брать его с собой.

Так тянулись месяцы, наполненные серой рутиной и постоянной тревогой. Полуэльфийка всё сильнее убеждалась, что они с Амаром – чужаки, никому не нужные. Иногда она мечтала сбежать в леса, о которых помнила смутными обрывками, но понимала, что им некуда идти и нечего есть. Ей всего двенадцать, а Амару – семь. Они не переживут зиму в одиночку. «Надо дождаться следующей весны, – думала маленькая Нари, – и уйти отсюда в поисках более безопасного места».

Но одной холодной ночью Нари проснулась от странного, резкого ощущения: ее правая рука была пуста. Обычно Амар спал, прижимаясь к ней, как маленький пушистый зверек, ищущий тепла и защиты. Но сейчас она обхватила лишь холодную и влажную от сырости простыню. Амара не было.

Сердце Нари защемило от тревоги. Девочка медленно приподняла голову, пытаясь разглядеть очертания соседних коек в полумраке. Другие дети спали: кто-то посапывал, кто-то кашлял во сне. «Куда мог подеваться брат? – мелькнуло у неё. – Он же никогда не уходит без меня…».

Нари выскользнула из комнаты и увидела дежурящего монаха, медленно покачивающегося по двору, словно старый куст, качаемый ветром. Он шагал неуверенно, и каждое его движение напоминало сонную балладу. Подойдя к нему и с дрожащим голосом от тревоги, выдавила:

– Мой брат пропал!

Монах лениво поднял глаза, зевая, как будто проснулся от долгого сна, и спросил равнодушно:

– Что ты такое говоришь?

Нари, не скрывая отчаяния, продолжила:

– Он никогда не уходит без меня, а сейчас его нет!

Монах лишь пожал плечами, улыбнувшись полу злобно:

– Да не кричи так, дитя. Может, он решил спрятаться от такой шумной сестры, как ты. А тебе лучше вернуться в свою комнату и поспать.

С этими словами он, снова пошатываясь направился дальше, оставляя Нари стоять в холодном полумраке. Она понимала, что Амар не мог сам уйти, без нее ему слишком страшно. Память тут же подсунула изображение двери ведущей в подвал. Сердце будто стиснули, только от мысли, что с ним могли сделать.

Нари, стараясь никого не разбудить, рылась в небольшой тумбочке возле койки, ища небольшой фонарь – однажды она нашла его среди старых вещей на чердаке. Найдя его, она выскользнула из спальни и пошла по длинному коридору. У одного из слабо горящих факелов она зажгла свой фонарь и пошла ко входу в подвал. Нари увидела идущую в темноту лестницу, находившуюся за крепкой дверью, обычно запертой на засов, но сегодня она была приоткрыта. Девочка, затаив дыхание, начала спускаться вниз, ведя перед собой дрожащий лучик маленького фонаря.

В подвале было холодно и сыро, так что у маленькой полуэльфийки зубы стучали не только от страха, но и от озноба. По каменным ступеням стекала вода, и каждый её шаг отзывался гулким эхом. Чем дальше она спускалась, тем сильнее становился странный запах – металлический, напоминающий кровь.

Наконец, впереди показалась дверь в просторную залу, освещаемую такими же слабо горящими факелами жутковатую картину: каменные стены были исписаны непонятными символами, а в центре располагался грубо высеченный алтарь. На нём лежал Амар, а возле него стояло трое священников. Один из них склонился над полуэльфом, а лицо его сейчас выглядело совершенно безумным. Он что-то шептал, прижимая к груди кроваво-красный амулет, а другую руку держал на лицом мальчика. Двое других держали большую чашу.

– Амар! – вырвалось у Нари, и она рванулась к брату, забывая о страхе и холоде.

Но тут же кто-то повалил и прижал ее к полу. Она почувствовала, как ее руки вывернули за спину, а грубо схватив за волосы, ее лицо направили на алтарь, заставляя смотреть на брата, который мирно спал.

– Архг! Что вы делаете?!

– А ты не видишь, полукровка? Преподносим в качестве сосуда твоего младшего братца нашей все почитаемой богине, госпоже Эритии. – Прохрипел, придавивший её, священник. – Ты, наверное, думала, что мы просто так вас всех кормим, поим и дает крышу над головой?! Как бы не так! Вы, беспризорники, годитесь лишь для одного, стать вместилищем для нашей богини!

– Нет, пожалуйста, отпустите нас, прошу вас! – умоляла маленькая Нари.

Но священник уже не слушал ее, а только бормотал себе поднос, что они должны справиться быстрее остальных.

– Прошу вас!

– Умолкни дитя и наблюдай за приходом госпожи Эритии!

В этот момент, священник сжимавший амулет, закончил свое шептание. Он приказал двум другим вылить содержимое на мальчика. Он подняли большую чашу и начали врастяжку выливать ее содержимое. Все происходило так быстро, что у Нари защемило в груди. Она дёрнулась, но удерживавший её мужчина сильнее навалился. Но вдруг лица трех священников исказились, и они завопили от боли, словно сама магия отвернулась от служителей. Вокруг алтаря вспыхнуло кровавое сияние, послышался нарастающий гул, а затем взрыв. Воздух завибрировал, срикошетив о стены подвала, и раздался грохот обвала. Нари почувствовала, как ее швырнуло в сторону, ударив о камень. Ребра пронзила боль. Темнота поглотила её сознание на короткий миг.

Когда пыль улеглась и лязг обвалившихся плит смолк, она едва дышала, но вскоре опомнилась и, дрожа всем телом, поползла к алтарю. Те, кто проводил ритуал, лежали под обломками, изуродованные взрывом. Запах гари и крови стоял удушающий.

Под одной из тяжелых каменных глыб виднелась маленькая рука. Отчаянно всхлипнув, Нари начала разгребать камни, хватая их пальцами до судорог, надеясь обнаружить брата живым. И хотя каждый вдох отзывался резкой болью в ребрах, она продолжала двигать обломки, пока не высвободила крохотную ладошку. Прикоснулась к ней, ощутив ледяную неподвижность – и вдруг осознала, что держит мертвенное, окаменевшее пальчики Амара.

– Нет… нет… – сорвалось с ее губ, когда настоящая, пронзительная боль пронзила её сердце. Она до последнего надеялась, что он хоть как-то дышит, что ей удастся спасти его. Но Амар больше не отзовётся на ее зов.

Нари не хотела уходить, цеплялась за холодную детскую ладонь, будто веря, что еще возможно вернуть его к жизни, но… внезапно сверху посыпалась новая порция обломков. Нахлынувшее чувство самосохранения подсказало ей, что, оставшись здесь, она погибнет бесполезно, не отомстив.

– Прости…Амар… – прошептала она, выпуская безжизненную руку брата из своей дрожащей ладони.

Прихрамывая, морщась от отдававшейся в ребрах боли, она кое-как выбралась наружу, вскарабкавшись по обломкам через дыру в потолке. Стиснув зубы, преодолевая каждый шаг, Нари вышла в ночь, пропахшую гарью. Ее окутал пронизывающий холод — с неба неспешно падал первый зимний снег. Слезы текли по щекам, сливаясь с тающими на коже снежинками. Они ложились на обожжённую руку, на сбитые до крови колени, и исчезали, словно сама зима отводила глаза от её боли.

Оглядевшись, она увидела жуткую картину: приют горел, пламя жадно поглощало трухлявые перекрытия. В панике дети бегали, а монахи беспомощно метались. Огонь все пуще разгорался, освещая ночь зловещими рыжими всполохами.

Нари, еле держась на ногах, отыскала самое темное место, по одаль от полуразрушенного приюта и прислонилась спиной к стволу дерева. Холод пробирал до костей. В груди всё горело от утраты и пустоты.

– Они… забрали тебя, Амар, – прошептала она надрывным голосом, и слезы срывались так, что тяжело было различить, где заканчивается дождь и начинается её собственное горе. — Но… я клянусь, я найду всех, кто служит этой дьявольской богине Эритии, и уничтожу каждого! Слышишь, мерзкая богиня?.. Я… и до тебя доберусь…

Голос ее сорвался на громкий рев, смешанный с хрипом и плачем. Она подняла лицо к ночному небу, словно бросая вызов самой богине. В ответ руины приюта обвалились окончательно, выбросив в грозовое небо языки пламени и глухой стон рушащихся стен.

Глава 1

Узкие улицы столицы вздрогнули от глухого гула, когда воинские колонны второго принца Юстиана Вальтариса вошли в столицу королевства Калдрион – Каэларис. По обеим сторонам мощеной дороги собрались горожане: одни выныривали из дверных проемов и окон таверн, другие теснились у ветхих заборов, а самые любопытные протягивали шеи, пытаясь хоть краем глаза уловить героев, вернувшихся из дальнего похода.

Армия выглядела потрепанной, но тем более внушительной. В первых рядах шла кавалерия: скакуны дышали паром, а их наездники в тяжелых латах хранили на себе отметины недавних сражений – вмятины, выщербленные шлемы и искореженные забрала. Следом шла пехота: мечники с изрубленными щитами, лучники с обломанными луками и несколько мрачных магов в темных одеяниях, устало опирающихся на посохи, усыпанные магическими камнями. Их лица застилал слой пыли и копоти, под которым угадывались глубокие тени изнеможения.

На переднем плане звучали могучие боевые барабаны, задавая ритм каждому шагу. Флаги развевались над колонной: золотистый стяг королевства Калдрион и штандарт Вальтарисов – черная голова льва с оскаленной пастью на алом фоне. Следом за войском тянулись телеги. В одних ехали раненые, лица которых были бледны и измучены, а руки и ноги забинтованы наскоро; другие телеги были полны павших солдат, покрытых темными плащами. Это были те, кто уже никогда не увидит родного дома, но заслужившие вернуться с честью. Толпа, завидев это зрелище, затихала, и ликование сменялось скорбным молчанием.

Впереди всех ехал сам Юстиан на рослом черном жеребце. Его броня была идеальной, будто ни разу не касалась боя – сверкающая, темно-стальная, украшенная золотыми узорами и гербом Вальтарисов на груди. На голове Юстиана покоился боевой шлем с гладким забралом, слегка заостренным у подбородка. По центру проходил гребень с рельефной насечкой — больше для символа, чем для защиты.

Когда колонны достигли центральных улиц, ликующие голоса притихли, и люди расступались. Некоторые даже отворачивались или кланялись, словно перед ними проехал не воин, а сама смерть, вернувшаяся с победой. Юстиана не называли демоном, но его боялись и уважали, шепча в толпе, что к ним вернулся сам «Бог войны».

Добравшись до внутренних ворот, Юстиан развернулся к полководцам:

– Слушай команду! – его голос прорезал гул барабанов. – Солдат – по домам. Пускай напьются, повидаются с семьями, выспятся. Раненых – к целителям. Немедленно. Пленных, включая щенка герцога Аваларэ, – под усиленную охрану.

– Слушаемся, Ваше высочество! – ответили сразу несколько голосов.

Юстиан коротко кивнул и легким движением развернул коня ко дворцу. Мощный жеребец фыркнул, повинуясь, понес всадника. Тут же под командованием полководцев, старшие воеводы начали распускать отряды, а усталые воины предвкушали долгожданный отдых.

Вскоре принц приблизился к главным воротам дворца, где стражники, стоящие на стенах, завидев принца, приказали поднять ворота. Уже возле входа во дворец, Юстиан быстро спешился, передал повод ошеломленному конюху и зашагал внутрь. Холодные коридоры, слабо освещенные факелами, встретили его тихим эхом собственных шагов.

Навстречу вышел один из пажей – совсем молодой, с бледным лицом:

– Ваше высочество, король ожидает вас в тронном зале.

Юстиан ничего не ответил, лишь коротко кивнул и двинулся к королю. Вскоре он дошел до дверей в тронный зал. Они были массивными, из темного дерева с металлическими накладками, резьбой в виде львиных голов и геральдических символов. Принц, толкнув их, вошел внутрь. Вдоль зала, поднимаясь к своду, шли высокие колонны, исписанные фресками сражений, откуда вниз смотрели позолоченные барельефы – герои древних войн и боги давно забытых пантеонов. Между колоннами свисали шелковые знамена – кроваво-красные, темно-синие, с золотыми гербами. Пол, выложенный из серого и черного мрамора, образовывал круги, расходящиеся от трона, как рябь на глади воды. В конце зала, на небольшом возвышении из трех широких ступеней, стоял трон – изумительной работы из темного дерева, густо инкрустированный золотыми ветвями, оплетающими фигуру льва на спинке. В подлокотниках были вставлены крупные рубины, искрящиеся при каждом движении света. На этом троне восседал король Андраэль Вальтарис, держа спину прямо, будто копье. Несмотря на шесть десятков лет, он оставался крепким. В его облике читалась непреклонная сила: лицо изрезано морщинами, как старая карта сражений, взгляд серых глаз – тяжелый и испытывающий. Для него войны не кончались – просто менялось оружие. Клинок уступал место слову.

Юстиан вошел в зал медленно, с достоинством. Звон доспехов сопровождал каждый его шаг. Никого больше не было – только он и король, один на один.

Подойдя к трону, Юстиан развеял заклинание, и шлем исчез, словно рассыпался в воздухе. Волосы цвета потускневшего золота упали на лоб, слипшиеся от пота. Черты лица – резкие, как у воина. Под глазами – усталость, но его взгляд, желто-янтарных глаз, словно раскаленная сталь, смотрели спокойно. Он встретился глазами с отцом.

– Здравствуй, отец. Поздравляю с...

– Оставь эти любезности, – отрезал король. Голос резкий, леденящий. – Что на границе?

«Как всегда..., – с усталой ясностью подумал Юстиан». Но виду не подал. Сделал вдох и начал:

– Мы отбили Тальварес. Врага прогнали вплоть до их собственных стен. Взяли Галарэ – теперь он под нашим знаменем. Основные силы размещены там. Пленен сын герцога Аваларэ.

На губах Андраэля появилась волчья ухмылка.

– Хорошо. Герцог теперь не сунется. Молодец. Детали расскажешь завтра на совете. Райлин его созвал. А сейчас – отдыхай. Но не забудь: сегодня мой юбилей. Я жду тебя.

Юстиан было хотел спросить, что за совет, но после передумал. Его не сильно интересовало, какую новую политическую игру затеяли отец с Райлином, а сказал лишь:

– С вашего позволения, отец.

Он развернулся и ушел. Шаги снова зазвучали под сводами, и пустой зал поглотил их, будто никого и не было.

Спустя несколько минут Юстиан оказался у дверей королевских купален. Двери были высоки и тяжелы, обиты латунными листами, потемневшими от времени, но все еще хранящими в себе блеск богатства. На них – чеканные сцены: морские драконы, извивающиеся в волнах; женщины с рыбьими хвостами, протягивающие руки к свету; вездесущие спирали – символ прилива магии. Когда он толкнул створки, латунь скрипнула, будто зевнула от старости, и в лицо ударило мягкое, чуть влажное тепло, насыщенное ароматами лаванды, корицы и какого-то редкого восточного масла, что будоражило память, но имя свое упрямо скрывало.

В предбаннике царила тишина и роскошь. Пол из шлифованного мрамора с вкраплениями алого граната отражал свет – словно рубины растеклись под ногами. Узкие светильники в виде кувшинок тлели ровным пламенем, и их тени плясали по стенам, словно танцовщицы. В углах стояли ажурные ширмы с резными сундуками, с обивкой из темно-синего бархата.

В центре стояли девушки: худощавые, как лани, с медными волосами, заплетенными в узоры, и в тонких туниках с золотыми шевронами – знак дворцовой службы. Но на служанок они мало походили. Поза слишком уверенная, взгляды слишком откровенные. Одна чуть склонилась, держа в руках тонкую ленту, будто предложением.

– Прошу, Ваше высочество, – прошептала одна из девушек, голос ее был, как прикосновение – легкий, но с намерением.

Юстиан бросил взгляд. Без желания, без удивления – скорее с усталой насмешкой. Приподнял бровь.

«Не ради полотенец их сюда прислали, – промелькнуло у него в голове».

– Вперед, – отозвался он коротко. И прошел мимо.

Он вошел в главное помещение.

Перед ним раскинулся зал, словно вырезанный из дыхания древних богов. Колонны – высокие, из розового мрамора, холодного на взгляд и теплого на ощупь, обвиты изображениями змей и лилий. Из пастей каменных драконов струилась горячая вода, падала с гулом в чашу бассейна. Пар поднимался вверх, клубился под потолком, теряясь в росписях, где морские титаны сражались с бурями.

Фрески на стенах пестрили: женщины с глазами, как у угрей; старцы с бородами из водорослей; магические руны, сверкающие будто влажные камни в пещере. Под ногами – расписной камень, гладкий и теплый. По нишам журчали фонтаны – ровно, спокойно, будто кто-то играл музыку пальцами по воде.

Юстиан развеял остальные части магического доспеха, оставив на коже легкое покалывание. Он вошел в воду. Горячее объятие воды проникло в кости, в самые суставы. Как будто вся боль и усталость – растворились.

Девушки вошли следом, не торопясь, и стали омывать его. Движения их были выверенные, но каждая старалась задержать ладонь дольше, чем нужно, и водила ею не по плечам, а ближе к шее, к затылку.

Юстиан не смотрел на них. Не потому, что был слеп к красоте. А потому, что усталость оказалась сильнее желания. Он откинулся назад, положил голову на мраморный край, прикрыл глаза.

Все исчезло – остался только жар воды, аромат жасмина, шелест паров и эхо далеких воспоминаний.

Мысли унесли Юстиана в день, когда он, будучи еще мальчишкой учился своему первому и последнему магическому заклинанию. Тогда ему только-только исполнилось тринадцать лет.

Это было в тренировочной зале Вальтарисов – зале, куда ступала только кровь рода, зале, что хранил в себе отголоски древней силы. Круглое помещение с высоким купольным потолком, выточенным из серого камня, отдавало эхом каждый шаг. Купол, по задумке предков, был подобием неба, но без звезд – вместо них в полутьме мерцали волшебные лампы, что отражались в сводах, будто играли в прятки с тенями.

По стенам, как солдаты на посту, стояли стеллажи – одни уставлены простыми мечами и булавами, другие – украшенными алебардами, тонкими, как песня, с лезвиями, похожими на крылья. В нишах – доспехи, покрытые рунами.

Юстиан стоял в центре зала. Юный, запыхавшийся, в простой тренировочной одежде – мешковатая рубаха, штаны из плотной ткани, подбитые на коленях. Волосы – золотые пряди, растрепанные и влажные от пота, липли ко лбу. В руках – странный клинок. Не из стали. Он пульсировал. Его контур дрожал, как воздух над раскаленным песком. Цвет – переливчатый, как бирюза в лунном свете. Это было оружие, созданное из чистой маны.

Глаза Юстиана горели. Усталость в теле – но ярость в душе. Он смотрел вперед, на того, кто встал перед ним.

Авалон Вальтарис. Маг, король, легенда. Его седая борода напоминала речной поток, мерцающий под лунным светом. Мантия – небесно-голубая, как ледяное озеро, расшитая золотыми узорами, которые шевелились, будто сами были живыми. Он стоял, как гора, которую нельзя сдвинуть – спокойный, тяжелый, мудрый.

– Юстиан, – проговорил он, мягко, почти с улыбкой. – Я рад, что несмотря на отсутствие дара Райлина, ты решил взяться за магию. Но скажи мне – почему ты выбрал созидание? Бесполезнейшее из заклинаний. Его можно развеять щелчком пальцев. Ты хочешь сражаться оружием и защищаться доспехом, созданным из маны? Я уже развеял их десятки… Что тебе это дало? Разве ты не видишь – все это пустая трата времени?

Юстиан опустил взгляд, нахмурился. Он не любил спорить с дедом – но не мог не спорить.

– Дедушка… я прежде всего воин. А воину нужно оружие и доспех. Наставник Вертис каждый раз выбивает у меня оружие, и я остаюсь беззащитен. А с этим, – Юстиан приподнял руку с клинком, – хоть призрачным – я могу продолжить бой, даже если остался с пустыми руками!

Авалон тяжело выдохнул и прошелся вдоль зала. Его шаги были медленными. Он поднял руку и указал на ближний доспех:

– Магия – это не просто воля. Это плоть духа. Мана – это не пыль с небес, не свет в ладони. Это ты сам, Юстиан. Она течет в тебе, как кровь. Когда ты что-то создаешь, ты придаешь ей форму. Но мана, которую ты преобразуешь во что-то не является этим предметом, понимаешь? Ты лишь предал ей форму, но я также могу вернуть эту форму обратно в ничто – ману. – Он, словно подтверждая свои слова, щелкнул пальцами, и клинок в руке Юстиана растаял золотистым дымом. – Так какой толк от подобного в бою? – подытожил Авалон.

Мальчик стоял молча. Потом вдруг развернулся и пошел к стеллажу. Он взял простой кинжал. Обычный. Металлический. Без чар.

Вернулся. Молча.

И – порезал себе ладонь.

Кровь выступила мгновенно, алая, горячая. Капля упала на пол, и тот момент отозвался гулом по залу.

– Дедушка, давай ещё раз, – голос Юстиана звенел от воли, как натянутая струна.

Он выбросил кинжал – металл со звоном ударился о пол, разлетевшись эхом по залу.

Маленький принц сосредоточился. Его пальцы дрожали. Остатки маны копошились в теле, как угасающий костер. Он сотворил новое оружие – крохотный кинжал, едва ли больше ножа для фруктов.

Авалон вздохнул и щелкнул пальцами. Заклинание развеивания – простейшее, мгновенное, безотказное.

Ничего.

Кинжал остался в ладони внука. Мана не отозвалась. Не подчинилась.

Авалон замер.

Юстиан лишь выдохнул – коротко, хрипло. Он не кричал от радости, не прыгал. Слишком устал. Но глаза – горели. Он смотрел на клинок, как солдат на знамя после долгой, выстраданной битвы. И прежде, чем сумел вымолвить хоть слово, ноги подкосились, и он тяжело осел на каменные плиты.

Он моргнул, раз, два. Руки почти не слушались. Голова была тяжела, как будто кто-то прижал к ней камень. Но он все же успел прижать клинок к груди – и едва заметно улыбнуться.

Авалон тут же оказался рядом. Старик присел на корточки, рука его легла на плечо внука – теплая, сильная. Он смотрел в бледное, изможденное лицо Юстиана, в эти все еще живые, сияющие глаза.

– Ты что, совсем… – пробормотал он, тревожно нахмурившись.

– Ты ведь сам сказал… – выдохнул Юстиан. – …что мана течет, как кровь. Вот я и решил… подмешать…

– Кровь и мана, – повторил Авалон почти шепотом.

Он выпрямился, оперся на колено и закрыл глаза на секунду, словно взвешивая услышанное.

– Ха-ха-ха… – старик рассмеялся. Тихо, но с душой. – Юстиан… ты упрямец. Но ты ведь понимаешь, что только что совершил?

– Что-то… невероятное?

– Так и есть. – Авалон посмотрел в сторону, потом снова на внука. – Но это останется только твоим секретом.

– Почему?.. – тихо, почти с обидой. – Ведь это...

– Потому что мир… – Авалон сел рядом. Его голос стал глухим, словно шел из глубин прошлого. – …не прощает тех, кто меняет правила. Он любит легенды, но ненавидит тех, кто их пишет. Он полон зависти, страха… и тех, кто улыбнется тебе, а сам уже точит кинжал.

Юстиан опустил взгляд.

– Не грусти, – мягко, почти отечески проговорил Авалон. – Когда правда приходит слишком поздно, она только ранит. Лучше принять ее раньше. Тогда и жизнь легче.

Он задумался на миг, а после добавил:

– А еще нам с тобой надо будет поработать на тем, как тебе вкладывать кровь в оружие и доспехи без увечий для себя.

Потом хлопнул в ладони и заговорил уже с той самой, фирменной, дедовской лукавинкой:

– Ладно, довольно философии. Ты вымотан, как старый бык после весенней пахоты. Дам тебе своей настойки – из дрока, мяты и пары капель лисьего гриба, – она тебя поднимет. А после… – его голос стал заговорщицки-тихим, как у мальчишки, задумавшего шалость, – …мы накинем заклинание невидимости, прокрадемся в северное крыло, вытащим у архимага Зорбелия пару сапог левитации и устроим в них гонки по библиотеке! Победитель выбирает, что мы тайно утащим с кухни!

– Ты не шутишь? – Юстиан удивленно приподнял брови.

– Ни капли, – Авалон весело подмигнул. – Я слишком стар, чтобы не шалить. И слишком умен, чтобы не попасться.

Он резко выпрямился, хлопнул в ладони и, как мальчишка, выкрикнул:

– А теперь на перегонки! Кто последний – летит в женской паре! Ха-ха-ха!

И, не дожидаясь ответа, сорвался с места, с развевающейся мантией, весело топая по каменному полу.

– Деда! Так не честно! – воскликнул Юстиан и бросился следом без капли былой усталости.

Теплое воспоминание, как туман, начало рассеиваться. Голоса прошлого угасали, словно музыка, затихающая на краю слуха. Юстиан медленно открыл глаза – перед ним вновь был свод купальни, украшенный мягким паром и отблесками света. Горячая вода продолжала ласково обвивать его тело, смывая остатки былой усталости. На губах сама собой появилась легкая, почти мальчишеская улыбка – редкое выражение спокойствия.

Девушки, до сих пор омывавшие его с полунамеками и тихим ожиданием, заметили, что он вновь открыл глаза. Они переглянулись – короткий, молчаливый обмен взглядами, в котором читалось непонимание. Ведь по сценарию, который им нарисовали, принц должен был проявить больше пыла.

Внезапно Юстиан рывком поднялся, и одна из девушек, не ожидав резкости, вскрикнула и соскользнула на колени, грохнувшись о влажный мрамор. Вторая замерла, заметив выражение лица принца.

Он обернулся к ним. Взгляд – холодный, пронзительный, будто оценивающий. Девушки застыли, а потом, почти одновременно, натянули лукавые улыбки, словно надеясь, что игра еще продолжается и не все потеряно, начали снимать с себя туники.

Полчаса спустя Юстиан вышел из бассейна, вытерся полотенцем и одним движением создал магическую одежду – торжественный камзол, черный как воронье крыло, украшенный гербом Вальтарисов: черная голова льва с оскаленной пастью.

Вместо того чтобы отправиться прямиком в пиршественный зал, где шел пир по случаю шестидесятилетия короля, Юстиан свернул в боковой коридор, ведущий к его личным покоям. Он подошел к дубовой двери с вырезанными вензелями семьи и толкнул ее.

Комната встретила его тишиной и теплым светом. Просторная, но не кичливая, обставленная с вкусом, свойственным роду, где знали цену и богатству, и умеренности. Огромная кровать под балдахином, портьеры из плотной ткани, шкафы, резные, темные, пахнущие мореным деревом. На стенах весело старинное оружие: шпага с зазубренным краем, копье с обугленным наконечником. Реликвии, чьи истории знали только члены семьи. Символы Вальтарисов повторялись повсюду, словно обереги.

Ковры, привезенные из далеких стран, возможно, из тех, что теперь охвачены войной, покрывали холодный каменный пол, а в глубине комнаты потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на стены и потолок.

Юстиан подошел к комоду и стал перебирать ящики – неспешно, сосредоточенно. Свитки, драгоценности, старинные перстни, казавшееся лишним, не тем. И наконец он нашел то, что искал.

Маленький медальон из темного металла. На первый взгляд – простая вещица. Без украшений, без надписей. Но для Юстиана он был бесценен: именно этот медальон когда-то принадлежал Авалону Вальтарису – великому магу, королю, и его деду.

Он с минуту держал реликвию на ладони, словно взвешивал. Потом мягко произнес:

– Сгодится.

И аккуратно спрятал медальон во внутренний карман своего камзола.

Закончив, он повернулся к двери. Его лицо вновь стало спокойным, будто отточенная маска. Он покинул покои и зашагал в сторону пиршественного зала.

Глава 2

Юстиан шел по дворцу в сторону пиршественного зала, минуя своды и арки, под которыми когда-то звучали шаги великих предков. Стены украшали старинные гобелены и геральдические щиты, а из глубины коридора тянулся шум – голоса, смех, музыка. Чем ближе он подходил, тем больше было слуг: одни спешили с подносами, другие – с лентами, вином, пергаментами. Все, кого он проходил, почти синхронно склонялись в быстрых поклонах:

— Ваше высочество…

— Ваше высочество…

Юстиан шел мимо, не останавливаясь, не замедляя шага. Он уже чувствовал запахи зала: жареное мясо, фрукты, густые специи и терпкое вино. Все перемешивалось в плотный, теплый аромат праздника.

Зал встретил его как живой организм – шумный, пульсирующий, залитый светом. Под высоким куполом свисали массивные канделябры, а между ними плавали магические огни – без цепей, без креплений, просто дрожащие сферы теплого света. Слева от входа по периметру проходил каменный балкон, откуда наблюдали приближенные и придворные, кто не желал быть в гуще, но хотел видеть все.

Толпа была пестрой: здесь были и молодые леди с осиной талией и сверкающими глазами, и солидные матроны в платьях, едва вмещающих свое богатство – как в тканях, так и в формах. Где-то в углу уже громко хохотали трое пухленьких баронов, у которых живота хватило бы на три геральдических щита. Они наливали друг другу вино с такой увлеченностью, словно от этого зависела судьба короны. Служанка с полным подносом с трудом лавировала между гостьями, чьи наряды были скорее вызовом здравому смыслу, чем моде, – корсеты натянуты до предела, локоны увиты бусинами, щеки пунцовые от жара и вина. Все были разными – и в этом, пожалуй, и была прелесть праздника.

В центре зала – эффектная композиция: несколько длинных столов, парящих и выстроенных в круг с широкими проходами между ними, и в самом центре – большой, круглый стол, украшенный гербом королевства и усыпанный яствами. Вокруг все было в движении: гости ходили, смеялись, сбивались в группы, кто-то танцевал под ненавязчивую музыку, кто-то обменивался колкостями и взглядами. Здесь никто не сидел – пространство жило, как течет река, лишь изредка замедляясь.

Юстиан сразу заметил мать. Королева Эвелиса стояла у балкона, беседуя с женой наследника престола Райлина Вальтариса – леди Астеной, утонченной и спокойной, будто отражение самой Эвелисы и с Лидреей, младшей сестрой короля. У Лидреи каждая деталь – от прямой осанки до холодной складки меж бровей – говорила о женщине, привыкшей держать зал на поводке. Она глядела на гостей как на временное неудобство. А вот Эвелиса – воплощение сдержанного достоинства. Ее платье мерцало серебристым дымом, голос был мягким, но в глазах – сосредоточенность. Она четко отслеживала, кто заходит в зал, кто с кем общается, кто подходит к королю.

Король Андраэль находился чуть поодаль от центрального стола, в разговоре с тремя вельможами. Но в нем не было ледяного высокомерия – напротив, он выглядел оживленным, время от времени усмехался, и даже хлопнул кого-то по плечу. В его движениях была та осторожная легкость, что приходит только с возрастом и властью: он знал, где находится, знал, кто его слушает – и знал, как все это использовать.

Также в зале присутствовали торенсийцы – родня Юстиана по линии матери. Их было немного.

Принц Гилберт Тарентис, наследник трона Торенсии, стоял у одного из внешних столов, беседуя с группой молодых вельмож. Он был высок, строен, с прямой осанкой и открытым лицом. Мундир сидел на нем безупречно, но щеки его уже налились легким румянцем, голос стал чуть громче, чем стоило бы. Его молодая супруга, светловолосая и тонкая, с мягкими чертами, стояла рядом – и, улучив момент, аккуратно забрала кубок у него из руки, изобразив ласковую улыбку. Видно было: это не в первый раз, и Гилберт даже не стал спорить – только отмахнулся, словно от мошки.

Принцесса Мариэль вела беседу чуть дальше, с парой молодых кавалеров, улыбаясь с той самой дозированной хитринкой, которой славились Тарентисы. Принцесса Эльвина, как всегда, была ярче всех: платье сверкало, волосы идеально уложены, а голос и жесты собирали взгляды, словно огонь мотыльков.

Юстиан не спешил. Он перехватил кубок у проходящего слуги, сделал глоток. Вино было насыщенным, с теплым послевкусием – как и сам вечер.

Он провел взглядом по залу. Знакомые и чужие, друзья и возможные противники, улыбки и фальшь – все перемешалось в этот праздник, словно в котле. Но настроение было легким.

«Найти бы кого-нибудь красивую. Просто… чтоб отвлечься, – подумал он».

Его взгляд зацепился за одну из фигур ближе к центру. Молодая женщина в насыщенно-синем платье стояла у одного из проходов, ведущих к центральному круглому столу. Вокруг нее, точно мотыльки у огня, крутились молодые кавалеры: кто-то пытался рассмешить, кто-то льстил, кто-то просто старался попасть в поле ее внимания. Она слушала вполуха, с полуулыбкой.

Юстиан усмехнулся и уже собирался направиться к матери, а после двинуться разогнать стайку ухажеров и забрать огонек себе, как вдруг чья-то ладонь мягко коснулась его плеча.

– Юстиан, ты вновь что-то задумал? – прозвучал знакомый голос.

Он обернулся и увидел старшую сестру.

Селирия Вальтарис, принцесса и супруга герцога Каэрана Маровеля. Ее светлые волосы были уложены в изящную прическу, из которой несколько тонких прядей играли у висков, смягчая строгую линию скул. На ней было нежно-лиловое платье с тонким кружевом, которое подчеркивало стройность фигуры и благородство осанки. На шее поблескивал изящный аметист на тонкой цепочке. Селирия держалась с легкой улыбкой, но за этой мягкостью пряталась проницательность женщины, умеющей слышать больше, чем говорят вслух.

– Ах, Селирия, какая неожиданность! – наигранно торжественно сказал Юстиан и, взяв ее руку, изобразил поклон. – Почему же «что-то задумал»? Я просто мечтал о благородных беседах и утонченных вечерах. Ночи напролет.

Селирия хихикнула:

– Сейчас, подожди, – она поднесла пальцы к уху. – Я только сниму лапшу, которая там повисла.

Они оба рассмеялись. От их взаимных колкостей всегда веяло теплой искренностью.

– Пойдем, отойдем на балкон, – предложила Селирия. – Тут слишком шумно.

По пути они подошли к матери, Астене и Лидрее. Юстиан поклонился им.

– Сын мой, – с улыбкой произнесла Эвелиса, – Я так рада, что ты вернулся.

– А я, как всегда, рад видеть вас, матушка, – с легкой улыбкой ответил он. – Вы сегодня прекрасны, как и всегда.

– И все же, – ее взгляд стал чуть серьезнее, – завтра мы с тобой поговорим. Серьезно.

– Конечно, – кивнул он.

Она отпустила его с легким кивком, словно благословляя на шумные разговоры с сестрой.

Балкон был полутенистым, прохладным. Отсюда открывался прекрасный вид на ночной Каэларис: свет факелов на башнях, ленты дорог, усыпанных фонарями, и далекий плеск фонтанов. Ветер был мягким и свежим.

Селирия остановилась у перил.

– Юсти, – сказала она, тише, используя его детское прозвище, – как хорошо, что ты вернулся.

В ее глазах было неподдельное тепло. И Юстиан неожиданно мягко ответил:

– Я тоже рад тебя видеть, Селирия. Война выматывает, но именно такие моменты напоминают, ради чего все это.

Сестра осмотрелась, убедившись, что никто не слышит, и прошептала:

– Отец уже начал намекать, что тебе пора жениться. Говорит, есть выгодная партия. И, мне кажется, матушка тоже хочет обсудить с тобой этот вопрос.

Юстиан скользнул взглядом на короля, все еще беседующего с вельможами:

– Ох, уже их «выгодные партии» – закатил глаза Юстиан.

– Ты знаешь, он заботится о династии, – мягко сказала Селирия. Но, заметив выражение его лица, осеклась и улыбнулась покаянно, словно говоря: «Ну да, знаю, что ты думаешь про это все».

Юстиан издали поднял кубок в сторону отца. Андраэль уловил жест, нахмурился, но не ответил, только коротко кивнул.

– Ух, как я люблю это молчаливое взаимопонимание, – заметил Юстиан. – Все же приятно вернуться домой.

Селирия усмехнулась:

– Скажи хоть что-то хорошее. Как дела на границе?

– Отбил крепость, захватил другую и пару пленных. Все как обычно. А как Калисса?

Селирия просияла:

– Чудесно. Ждала тебя, но уснула. Уже учится писать буквы, хотя больше любит бегать. Услышит «дядя Юсти» – и мчится, как стрела.

– Жаль, что не увижу ее сегодня, – вздохнул Юстиан. – Я припас для нее подарок – небольшую музыкальную шкатулку с танцующим лисенком. Помнишь, она таких обожает.

– Ты ее балуешь. - улыбчиво проговорила Селирия.

– Ну, она же моя любимая племянница, – с усмешкой сказал Юстиан. – Как тут не баловать?

Он сделал глоток и спросил:

– Кстати... А где Райлин? Я что-то не заметил его. Он ведь, как и отец, обожает плести заговоры, заключать союзы и раздавать обещания, а я потом бегай по полям и размахивай мечом.

Селирия фыркнула и чуть покачала головой:

– В своём репертуаре... Ведет переговоры. С Башней магов.

Юстиан удивленно вскинул брови:

– Вот это да. Как отец уговорил Башню?

– Секретики между отцом и Райлином, – пожала плечами Селирия. – Но Башня прислала представителя. И не кого-нибудь. Она – самый молодой член Совета Старейшин. Представь себе: достигла наивысшей ступени магии уже в двадцать пять лет. Это выше, чем некоторые магистры за всю жизнь. Пока она была в зале, я немного с ней поговорила. Знаешь… она впечатляет. Молодая, умная, красивая – и в то же время спокойная. Без высокомерия. Мне было интересно ее слушать. Даже немного завидно.

В глазах Юстиана что-то блеснуло, и Селирия слегка стукнула его по плечу:

– Только скажи, что не будешь вмешиваться. Отец планирует заключить с Башней важный союз. Не порть все своими выходками.

– Да за кого ты меня держишь? – он подмигнул.

– Зная тебя, братец, – прищурилась Селирия, – ты умеешь испортить что угодно. Прошу, будь благоразумен. Это действительно важно.

– Не беспокойся, – усмехнулся Юстиан, – я только взгляну. Одним глазком.

– Юстиан! – воскликнула Селирия, но он уже вышел с балкона.

Она проводила его взглядом, покачав головой. Внутри боролись тревога и озорное предвкушение. Потому что, как бы она ни злилась, ей всегда было интересно – что вытворит младший брат на этот раз.

Вздохнув и расправив складки платья, Селирия шагнула обратно в зал. Она вновь влилась в водоворот света, музыки и голосов, скользя среди гостей, а уже через несколько минут перешептывалась с подругами.

А сам Юстиан тем временем лавировал между группами гостей, как хищник среди ленивого стада. С каждым шагом росло нетерпение узнать поближе эту волшебницу. Молодая звезда Совета. Возможно, именно она и станет его главным развлечением на этом празднике. Ведь ничто так не оживляет скучную игру, как неожиданный ход.

В одном из уединенных крыльев королевского замка раскинулась просторная гостевая комната, куда обычно селили самых значимых гостей. Под высоким расписным потолком витал сладковатый запах горячего вина и старинного пергамента: по стенам стояли стеллажи с магическими фолиантами, а у широкого окна теснились резные шкафы со статуэтками, будто собранными со всего света.

В центре располагался увесистый стол из черного дерева, окруженный диванами, обитыми дорогим бархатом глубокого сапфирового цвета. В бронзовых светильниках горели магические камни, отбрасывая голубоватые отсветы на теплый деревянный пол.

На одном из диванов сидела Миранда Эстелар, держащая изящную чашку с травяным настоем. Она сидела с прямой осанкой, чуть склонив голову, внимательно вслушивалась в слова принца. Светлые, пепельные волосы спадали волнами на плечи, обрамляя лицо с тонкими чертами и янтарно-зелеными глазами, в которых читался ум. Платье на ней было скромным, но элегантным – оттенка темного вина, с тонкой серебряной вышивкой у горловины и по рукавам.

На другом – Райлин Вальтарис, наследный принц королевства. Его темный бархатный камзол с гербом семьи был расшит серебристым шитьем, а ухоженные черные волосы, зачесанные назад, подчеркивали интеллигентные черты лица. Этот человек привык вести долгие переговоры и плести тончайшие политические нити.

– Если Башня согласится предоставить поддержку, – говорил Райлин, – мы можем гарантировать не только стратегические преимущества, но и новые источники для исследования: несколько старых хранилищ на южной границе. Они еще не вскрыты.

Миранда сделала легкий жест рукой, как будто отгоняя невидимую пылинку:

– Башня не спешит раздавать свои силы, принц. Нам не нужны земли, нам нужны гарантии. И доступ – к знаниям, не к руинам.

– Вы получите их. Вместе с...

Райлин хотел было договорить, но в этот момент дверь в комнату распахнулась – резко, с легким скрипом.

– Простите, что без стука… – раздался знакомый голос с оттенком самодовольства. – Но я слышал, здесь можно поговорить по душам?

Юстиан вошел, как ураган, с вечно озорной улыбкой. Он подошел к третьему дивану и, не дожидаясь приглашения, сел напротив Миранды, заложив локоть на подлокотник так, будто это был его личный трон.

Райлин обернулся с не скрываемым раздражением:

– Юстиан…

– Райли! – радостно проговорил младший брат, будто не слышал недружелюбного тона в голосе брата. – Как давно мы не виделись? Три месяца? Четыре? А, не важно… Но кто же столь прекрасная дама?

Миранда чуть приподняла бровь. Она не изменила позы, лишь плавно повернулась к новоприбывшему, и пряди светлых волос скользнули по плечу.

– Миранда Эстелар, – произнесла она ровно, с легкой тенью улыбки. – Представитель Башни, если угодно. А вы, полагаю, принц Юстиан?

– Как видите, жив и здоров, – усмехнулся Юстиан. – Позвольте выразить восхищение: Башня присылает кого-то настолько… живого. Я, признаться, ожидал какого-нибудь бородатого старца с посохом и нравом тухлого сыра.

Миранда чуть наклонила голову:

– Разочарованы?

– Напротив. Очарован, – произнес Юстиан с театральной серьезностью. – Даже слегка напуган: Башня явно знает, как делать ходы.

Райлин тяжело откинулся на спинку дивана, смотря на брата так, будто в любой миг был готов швырнуть ближайшую книгу.

– Юстиан, – сказал он, отчеканивая слова, – мы обсуждаем союз. Политический. Дипломатический. Государственный.

– Вот именно, – пожал плечами Юстиан. – А что может быть более государственно важным, чем впечатление, которое производит ваш союзник?

Миранда еле заметно хмыкнула в чашку, потом сделала глоток и перевела взгляд на него:

– Неужели вы всегда такой?

– Только когда чувствую себя… вдохновленным, – с наигранной невинностью ответил он, прищурив глаза.

– Печально, что вдохновение у тебя возникает в самый неподходящий момент, – бросил Райлин, но Миранда не обратила на его слова внимания.

Она поставила чашку на блюдце и обвела их обоих спокойным, почти рассеянным взглядом:

– Мы почти все обсудили, принц Райлин. Остальное – на завтрашнем совете.

Райлин вздохнул, пытаясь не выдать досады, и молча кивнул.

Юстиан потянулся лениво:

– Надеюсь, ваше присутствие на этом совете будет столь же… чарующим, как сейчас.

Миранда плавно поднялась. Ткань ее платья, глубокого цвета ночи, зашуршала, точно легкая волна по шелку.

– А ваше – столь же своевременным. Или хотя бы… менее театральным, – с тонким прищуром добавила она и развернулась к двери.

Юстиан проводил ее взглядом, затем криво улыбнулся, взглянув на Райлина:

– Не говори, что ты не заметил, как она смотрела.

Райлин, уставившись на свой почти пустой бокал, ответил негромко:

– Она смотрела на тебя как на проблему, которую еще не решила. И, скорее всего, не собирается.

Юстиан ухмыльнулся:

– Лучше быть головной болью, чем всего лишь еще одним именем на пергаменте.

Тишина повисла, и было слышно, как где-то на лестнице стихали шаги Миранды.

Райлин встал с дивана так резко, что бокал едва не выскользнул из его руки. Он налил себе еще вина – рубиновая жидкость поблескивала при свете камина, точно запекшаяся кровь. Но вместо глотка он лишь сжал ножку бокала, и можно было подумать, что он готов ее переломить.

– Тебе все бы в шутку, да в улыбку, – произнес он сдавленным голосом. – Все ради того, чтобы сорвать овации, как малое дитя.

Юстиан смотрел на него без прежней кривоватой усмешки:

– О, прости мое веселье, будущий король. Но что мне остается, кроме как скрашивать серые будни королевского палача? Вам с отцом кто не мил – сразу в гроб. А я? Я – орудие, что режет по вашей указке.

Райлин отставил бокал и уставился прямо в глаза брату:

– Ты сам выбрал этот путь.

Юстиан скривился, словно от удара:

– Выбрал?... – хрипло выдохнул он, и голос дрогнул, но не от слабости, а от боли, слишком долго сдерживаемой. – Когда, по-твоему, я сделал этот выбор? В пятнадцать лет? Когда отец начал швырять меня с одной бойни на другую, как цепного пса? А все ведь началось с Мертвенных земель. Помнишь их? Гнилая земля, пропитанная смертью, где тени вылезают из-под земли, как будто сами боги отвернулись.

Он поднялся с дивана и подошел к Райлину, и в его взгляде уже не было ни усмешки, ни бравады – только пепел.

– Там не было ни славы, ни битвы. Там была только бойня. Нас было тысяча, а вернулась лишь горстка, перебитая, переломанная… и я среди них. Едва живой.

Юстиан говорил на одном дыхании, глухо, будто вытаскивал из себя занозу за занозой. И каждый звук, казалось, жег горло. В глазах у него горел огонь боли. Глубокой. Закипевшей.

Райлин молчал, но в нем что-то напряглось. Плечи чуть дернулись, будто хотел возразить – но не знал, чем. Он поднял взгляд:

– А не ты ли вечно рвался на передовую? – тихо, но с нажимом произнес он. – Не ты ли бросал в лицо отцу, что устал от книг и ученичества, и желаешь доказать свою кровь? Или ты забыл, как просил его дать тебе шанс?

Юстиан чуть отшатнулся, будто его окатили холодной водой. Лицо стало неподвижным, словно маска. Он моргнул, раз, другой – и усмехнулся.

– Шанс? – прошептал он. – Не будь наивен, Райлин. Это лишь была проверка на то, сгожулись ли я быть орудием нашего идеального и неповторимого наследного принца, будущего короля, которым отец очень гордиться.

Он сжал кулаки. По пальцам прошел едва заметный ток золотого свечения.

– А тогда я думал, что если вернусь с победой, то отец заметит меня и перестанет сравнивать с тобой. Но не перестал. Он просто отправил меня снова. Ведь орудие необходимо заточить, прежде чем отдать его в ручки наследничка.

Он замолчал. Комната будто сузилась, воздух потяжелел.

Райлин сделал шаг – их взгляды сцепились, как клинки. Магия в воздухе начала дрожать, невидимая, но осязаемая.

В этот момент ауры братьев столкнулись. Воздух сжал грудь. Чашка, оставленная Мирандой, подскочила и с глухим треском разлетелась осколками. Из камина вырвался язычок пламени – как вздох дракона.

Юстиан шагнул назад. Выдохнул.

Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Магия отступала, но воздух еще трещал, как после удара молнии.

Райлин остался стоять посреди комнаты, один, в тишине, от которой звенело в ушах, ощущая грызущую обиду, направленная не только на брата, но и, кажется, на самого себя.

Юстиан шел по тихому коридору дворца, и каждый его шаг гулко отзывался в сводчатом пространстве. Холодные факелы на стенах отбрасывали дрожащее сияние, и в этом полутеплом сумраке запах камня и влаги смешивался с чем-то приторно-сладким — напоминающим переспелые фрукты, манго или персик, но с едва уловимой кислинкой. «Слишком знакомо», — мелькнула мысль, однако точное воспоминание не вспыхнуло в голове.

За поворотом он заметил тонкую женскую фигурку в простом платье, скрывающем линии тела. Волосы служанки были аккуратно подняты, закреплены деревянной шпилькой. В руках она держала плетеную корзину, прикрытую полотном. Девушка шла быстро, словно торопилась ускользнуть. На миг их взгляды встретились – и в этом взгляде Юстиану почудились тревога и напряжение, совсем не свойственные обычной дворцовой прислуге. Он хотел окликнуть ее, но не успел: служанка исчезла за следующим поворотом. Только шлейф того самого странного запаха остался в коридоре.

– Где-то я уже чувствовал его… – пробормотал он негромко, нахмурившись, но пожал плечами и двинулся дальше. Разобраться в странностях можно и позже – сейчас хотелось отвлечься от мыслей о Райлине и выплеснуть накопившееся раздражение.

Шум и веселье пиршественного зала захватили Юстиана, едва он ступил через широкую арку: музыка лилась отовсюду, бокалы позвякивали, люди кружились в танцах и перебрасывались громкими шутками. Воздух был пропитан восхитительными запахами жареных блюд и терпкого вина, а высокий свод сверкал от света множества люстр и свечей.

Принц скользнул взглядом по толпе в поисках быстрого способа развеять остатки ярости, вызванной стычкой с Райлином и омраченными воспоминаниями. Он заметил, как Селирия что-то оживленно рассказывала Миранде в дальнем уголке зала. Их смех, пусть и негромкий, выделялся среди суетливого говора. Юстиан уже двинулся к ним, прикидывая, чем занять умную волшебницу, когда услышал громкий зов:

– Юстиан!

Голос звучал излишне громко и резко. Принц обернулся и увидел Гилберта Тарентиса, уже шедшего к нему, шаги твердые, осанка выверенная, как на параде.

Толпа, как по команде, начала расступаться. Шум и смех стихли, словно кто-то резким движением сорвал покрывало веселья. Только музыка еще пыталась удержать атмосферу, но и она скоро сбилась на неуверенные ноты. Кто-то замер с кубком у губ, кто-то медленно поставил блюдо обратно на стол. Люди чувствовали: сейчас начнется.

Во взгляде Юстиана не было удивления, только раздражение, усталость и злость, сдержанная, но неукротимая.

– Зачем ты меня зовешь? – коротко бросил он. Голос хрипнул на последних словах, как рвущаяся струна. Слишком много было накоплено за день, чтобы говорить мягко.

В глазах же Гилберта сверкало то самое – не злоба даже, а уязвленное достоинство, обидчивое, пылкое, взращенное на рыцарских клятвах и вине.

– Хотел поздравить, – сказал он, не сводя взгляда с Юстиана. – Победитель. Герой. Только вот думаю – все ли в твоих подвигах правда, или это просто красивые песни у костра?

– Подойди ближе – я расскажу, – буркнул Юстиан, в голосе дрожало что-то опасное.

Вокруг уже образовался круг. Люди сгрудились, но старались держаться на расстоянии, будто ожидали, что искры вот-вот превратятся в пламя. И оно почти зажглось.

– А может, хватит разговоров? – продолжал Гилберт. – Давай решим, кто из нас чего стоит. Здесь. Сейчас.

Где-то на другом конце зала кто-то взволнованно окликнул короля, но Андраэль не шелохнулся, лишь наблюдал.

Селирия, завидев это, нахмурилась, а Миранда, что стояла рядом, чуть склонила голову, словно ощущая, как между ними сгустился воздух от напряжения.

– Ты пьян, Гилберт, – тихо сказал Юстиан. – И все равно хочешь биться?

– А ты трясешься, как зеленый мальчишка, – усмехнулся тот, обращаясь уже к толпе. – Где же твоя слава? Где твой гнев, о котором все шепчутся?

Юстиан чуть склонил голову. Руки по-прежнему были расслаблены, но плечи будто налились тяжестью.

– Будь, по-твоему, Гил, – сказал он. – Биться будем на тренировочном оружие?

– Боишься за свою шкурку, «Бог войны»? – хмыкнул Гилберт. – Нет, брат мой, не для тренировок мы тут собрались. Я хочу увидеть настоящего тебя. Без маски. Без притворства.

Толпа загудела. Кто-то уже бежал звать глашатаев. Кто-то выстраивался поближе, с выражением голодных глаз.

Юстиан взглянул на отца, в лице которого не было ни волнения, ни беспокойства – только холодная оценка, как будто он присматривался к двум жеребцам перед боем. Он чуть наклонил голову. Не одобрение. Разрешение.

И тогда Юстиан улыбнулся. Но это была не усмешка. Это был оскал – напряженный, львиный. Улыбка человека, у которого больше нет причин сдерживаться.

– Ну что ж, – сказал он, – давай поиграем, Гилберт.

Он развернулся и пошел к выходу. Не торопясь, но не останавливаясь. Толпа расступалась, как вода перед лезвием. От Юстиана будто шел жар, едва различимый, но осязаемый. Аура принца стала гуще, плотнее, как будто воздух тянулся к нему, поддаваясь притяжению его силы.

И каждый, кто видел его в этот момент, понимал – будет бой, и ничто его не остановит.

Глава 3

Королевская ложа возвышалась над ареной, словно трон над подданными. Тяжелые бархатные занавеси были откинуты, золотые поручни отполированы до зеркального блеска, отражая свет фонарей. Здесь царила тишина – не гробовая, но выверенная, благородная. Тишина, в которой каждое слово весило больше обычного, а каждый взгляд значил больше любой реплики. Воздух был наполнен легким ароматом благовоний, смешанным с предчувствием события.

Миранда сидела рядом с принцессой Селирией, слегка откинувшись вбок – между ними ощущалась не только физическая близость, но и тихое, теплое понимание. Вместе с ними ложу занимали королева Эвелиса, статная и собранная; Астена, сдержанная и безмятежная жена Райлина; а также юные принцессы Мариэль и Эльвина – одна с живыми глазами, другая – с легкой тенью на лице. Мужчины – король Андраэль, его младший брат, принц Райлин и герцог Каладор – сидели немного поодаль, в отдельном секторе ложи, в полутени, откуда они могли наблюдать арену, не отвлекаясь на придворную вежливость.

Селирия, не отрывая взгляда от арены, тихо спросила:

– Миранда, а что ты думаешь о Юстиане?

Миранда чуть повернула голову.

– В каком смысле?

– В любом, – с легкой, почти детской улыбкой сказала Селирия, как будто это был не вопрос, а игра.

Миранда на мгновение задумалась.

– Высокомерен. Упрям. Горд до невозможности. Иногда кажется, что он вовсе не человек, а скала с глазами.

– Но? – уточнила Селирия, словно заранее знала, что будет «но».

– Но… в нем что-то есть. Что-то… – она замолчала, подбирая слово. – Притягательное. Словно ты чувствуешь – он что-то скрывает, глубоко внутри себя.

Селирия слегка кивнула, лицо ее стало мягче.

– Да… Но так было не всегда. Знаешь, в детстве он был милым Юсти, – она улыбнулась, будто приятные воспоминания вновь возникли в голове. – Он был добрым младшим братом, не понимающим жестокости. Но все изменилось…, – голос ее стал грустнее и лицо немного печальнее. – Ты ведь слышала о бедствие Мертвенные земли?

Крики. Огонь. Родители. Младший брат. И вновь вернулась в разговор.

– Да. – ответила Миранда и в миг у нее в голове пронесли обрывки воспоминаний.

– Наш отец… – Селирия замолчала, будто проверяя, выдержит ли голос. — Он отправил Юстиана туда. В Мертвенные земли.

Пауза.

– Мы все были поражены. Мать умоляла. Но отец… он был непоколебим. Я подслушала их разговор тогда… Юстиану было пятнадцать. Всего лишь мальчик, но отец сказал: «Вальтарисы не воспитывают слабаков».

Селирия выдохнула и отвернулась.

– А потом... просто отдал ему командование и послал в самый ад.

Миранда почувствовала, как сердце сжалось.

Принцесса перешла на шепот:

– Юсти вернулся... с победой, как отец и хотел. Но это была победа ценой многих жизней. Никто из этого кровавого кошмара не вышел целым.

Она прикусила губу, глаза затуманились.

– В столицу вошли не воины – призраки. Горстка. Изможденные, опаленные, будто выжженные изнутри. И среди них он… – она едва не сорвалась на шепот, – один из немногих, кто еще мог держаться на ногах… но он уже не был тем, кто ушел.

Миранда не сразу ответила. Взгляд ее скользнул по арене, но мысли были далеко.

– В Башне я изучала Мертвенные земли, – сказала она негромко. – Это бедствие… оставило много вопросов и так мало ответов.

Селирия чуть наклонилась вперед:

– Ты… тоже потеряли кого-то?

Миранда не моргнула.

– Всех, – просто сказала она.

Тишина, что опустилась между ними, была тяжелой – но родной. Как если бы две тени на миг узнали друг в друге свое отражение.

– Это горе коснулось каждого, – вдруг произнесла Эвелиса. Голос ее был тихим, почти материнским. – Тех, кого мы больше не увидим… и тех, кто до сих пор рядом. И кого мы любим.

Селирия сжала губы, а Эвелиса нежно обняла ее за плечи.

– Он живет… будто за всех тех, кто не смог, кто остался там, – тихо произнесла Миранда. – Словно запретил себе забывать. Как будто, если отпустит хоть одного – предаст всех.

Она смотрела вперед, не мигая.

– И каждый новый день – это не жизнь, а долг. Долг перед теми, кто уже никогда не откроет глаза.

Селирия опустила взгляд.

– Он сам себя запер в этом… – прошептала она. – И никого не пускает внутрь.

Далее внизу зашевелилась толпа. По арене прошел гул. Из одного из проходов вышел Гилберт, облаченный в доспех, украшенный рунами. Его лицо — открытое, уверенное – ловило взгляды. Он шел, как герой.

А с другой стороны, ленивым шагом, словно вышел на вечернюю прогулку, появился Юстиан. Глаза прищурены. Движения расслабленные, но в этой расслабленности чувствовалась пружина.

Райлин вздохнул, качнув головой.

Все началось.

Юстиан стоял спокойно, даже расслаблено. Ни доспеха. Ни меча.

Гилберт встал в боевую стойку, проверяя хват меча. Тонкая усмешка тронула его губы:

– Впечатляющая уверенность… Но ты ведь еще не выиграл, Юстиан.

Он лишь фыркнул и ничего не ответил. Только чуть опустил подбородок и посмотрел на него из-под бровей. И в этот миг в его руке, без вспышек и звона, возник меч – темный, с позолоченной жилкой по лезвию, как будто вырезанный из ночи.

Король бросил взгляд на глашатая, и тот выкрикнул начало. Гул стих. Сердца зрителей замерли.

Юстиан рванулся вперед, и его шаги, тяжелые и точные, зазвучали по каменному полу, как отзвуки ударов в кузне. Первый замах – горизонтальный, с хлестким свистом, словно воздух рассек кнут. Клинок со звоном врезался в щит – искры брызнули, словно разлетелись угли. Металл жалобно стонал под ударом, щит дрогнул, и Гилберта качнуло на месте, каблук скользнул по земле, оставляя след в пыли.

Второй принц не дал ни секунды на восстановление. Он шагнул ближе, ноги с сухим шорохом скользнули по песку, взбитому на арене. Один резкий вздох – и клинок уже высоко, как взмах топора палача. Он обрушился вниз – с глухим гулом, удар ударил в щит, и по руке Гилберта прошла вибрация. Щит пошел вниз.

И тогда Юстиан нырнул в сторону – едва ощутимое движение корпусом, будто змей, выскользнувший из-под удара. Он вколол меч вперед, коротко, без красоты. Металл чиркнул по пластине, оставив на ней узор из искр, и задел плоть – не глубоко, но достаточно, чтобы дать понять – он прорвался.

Гилберт, встряхнувшись, пошел в ответ – два быстрых удара, тяжелый шаг вперед. Клинок срезал воздух по дуге, которая могла бы свалить коня. Сухой треск – удар в пустоту. Но Юстиан, будто прочитав его намерение, ушел из траектории – корпус резко провернулся, правая нога скользнула вбок, оставив на земле длинный след. Пятка скользнула по пыли, и он почти развернулся боком, уходя из-под удара, как хищник, ныряющий в сторону от копья охотника.

Щебень под его ногами с хрустом заскользил. Воздух между ними затрепетал, как туго натянутая струна. Гилберт пошел за ним, но не успел – Юстиан уже отвечал.

Он шагнул вперед, перехватывая меч одной рукой. Лезвие рассекло воздух по нисходящей дуге – мощно, точно, с хрустом врезаясь в щит. Сталь звякнула, от удара вырвался рой искр, а металл щита жалобно скрипнул, как дверь старой кузницы в бурю. Гилберта качнуло – он сжал зубы и напряг руки, удерживая равновесие. Стальные сапоги с глухим звуком впились в покрытие арены, оставив под собой борозды.

Следующий удар – широкий горизонтальный взмах. Клинок прочертил воздух так низко и широко, что краем задел край лат, оставив на наплечнике свежую, кривую зарубку. Юстиан сдвинулся вбок, отводя свой вес – движение было не ярким, а точным. Он сбил щит с оси, и в этот момент защита Гилберта дрогнула. Бреши были почти незаметны, но он чувствовал их – на рефлексах, в мышечной памяти.

Принц сделал еще один шаг вперед, свободной рукой вцепился в рукоять – и меч вырвался вверх, как змея, а затем тут же рухнул дугой – стремительно, остро, с точностью гильотины. Удар в щит. Вспышка искр озарила лицо Гила. Металл взвизгнул, и того повело назад – плечи откинулись, корпус дернулся, как у солдата, получившего удар по щиту не в строю, а в одиночку. Стойка осыпалась, как пыль с рухнувшей колонны.

Юстиан не дал ему встать. Диагональный взмах сверху. Обе руки. Меч, будто разгоняемый самим воздухом, разрезал не латную пластину, а пространство между доспехами – с хрустом прошелся по наплечнику, пробил ниже, вскрывая защиту на груди. Броня звенела, а в местах стыков пробегал тонкий дымок, будто от ожога.

Следом – короткий резкий горизонтальный удар, пониже. Удар в корпус. Глухой стук. Металл вздрогнул. Брызнула пыль и едва заметная струйка крови.

И, не теряя темпа, Юстиан шагнул в сторону, меч описал дугу, вывернулся из-за спины и ударил снизу вверх, по другой траектории – мимо щита. Удар с хлестким звуком врезался в грудной доспех, и от этого рывка Гилберта снова отнесло назад.

Их подошвы оставляли в песке борозды. Воздух между ними уже не дрожал – он был наэлектризован, тяжел, как перед грозой. Пыль ложилась на губы и виски, скрипела на зубах. На трибунах кто-то шумно выдохнул. Кто-то зажал рот ладонью.

Но никто не мешал.

Гил отступил, тяжело дыша. Его плечи ходили ходуном, а руны на доспехе начинали мерцать не ритмично, а судорожно, как разбитое сердце.

Наследник Тарентисов еле поспевал за скоростью Юстиана. Каждый удар отзывался эхом в груди, гулом в черепе. Мышцы горели, легкие были на пределе, доспех все чаще скрипел, а щит в руке – словно гиря, что тянула в землю. Но он стоял.

И вот – щелчок.

Застежки расстегнуты. Щит с грохотом упал на камень – и это был не звук поражения, а выбор. Последний.

Толпа ахнула – волна шепотов прошлась по трибунам.

– Он что, безумец? – прошептала Мариэль, хватаясь за подлокотник.

– Нет, – тихо ответила Селирия, не сводя глаз с поля. – Он делает ставку. Ставит все… на один удар.

Гилберт сжал рукоять меча обеими руками и, взревев, бросился вперед. Его шаги отдавались глухо, подошвы скользили по пыльной земле. В его крике звучала вся накопленная ярость, упрямство – и отчаяние.

Удар – хлесткий, злой. Клинок прочертил по плечу Юстиана, оставив багровую линию. Камзол засветился мягким золотом – защита сработала, ткань затянулась, словно кожа. Но боль была. Боль была настоящей.

Гилберт не останавливался. Его удары были, словно хриплый ритм воина, который понял, что иначе не выжить. Один, другой, третий… Лезвие то лязгало о защиту, то резало воздух, и каждый замах сопровождался вспышками искр и сотрясанием земли.

Юстиан ушел в глухую защиту – и не потому, что уступал. Он впитывал. Его шаги стали осторожными, но не слабыми – экономия движения, точность. Он отклонялся ровно настолько, чтобы удар прошел мимо. Один блок – звон металла, от которого задрожали запястья. Один шаг в сторону – и удар срывается в пустоту.

Он больше не атаковал. Он ждал. Лицо его было хмуро и молчаливо, но не гневное – хищное. Он изучал, просчитывал.

С трибун неслось напряженное молчание. В ложе Эвелиса слегка сдвинулась вперед, как будто собиралась встать. Принцесса Эльвина сжала край своей накидки. Даже Миранда замерла – дыхание сбилось, и сердце стучало слишком громко.

И только когда натиск Гилберта начал терять напор – дыхание сбилось, шаги стали короче, меч опускался чуть медленнее – Юстиан шагнул вперед.

Клинок в его руках пел свою смертельную песню. Не боевой гимн – нет. Это был надрыв, звериная нота ярости, проступившая сквозь холодную технику.

Первый удар – по нисходящей дуге с правого плеча. Клинок со свистом рассек воздух и врезался в доспех, как топор в дерево. Вспышка искр, глухой звон – металл по металлу. Гилберт вздрогнул, почувствовав, как сталь чиркнула почти по коже. Он вскинул меч – но уже опоздал.

Второй удар – резкий, почти машинальный, горизонтальный, точно в слабину между наплечником и латами. Глухой лязг, как удар по зазубренному колоколу. Гилберт отшатнулся – не от боли, от шока. На мгновение потерял опору, едва не оступился.

Юстиан не дал ему ни вздоха, ни тени паузы. Третий удар – хлесткий, точно плетью, снова по горизонтали, но чуть ниже – на уровне груди. Звук – будто рвется цепь. Острие задело доспех – пошла трещина, будто от мощного удара кувалды. Металл треснул, как старый зуб.

И тут же – удар телом. Живой таран. Юстиан врезался плечом. Земля под сапогами хрустнула – пыль пошла в стороны. Гилберт отшатнулся, будто его сдвинули с пьедестала. Баланс – потерян. Взгляд – короткий, исподлобья.

Юстиан не дал шанса ни на контрудар, ни на шаг назад. Разворот – острый, как клык. Его тело будто сжалось, а затем выстрелило вперед. Меч взвился снизу – восходящей дугой, с воем. Лезвие рассекло воздух и врезалось в броню – от паха до ключицы, с проблеском золота на краю стали.

Гилберт отлетел назад, металлические башмаки оставили борозды на пыльной арене. Он тяжело втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его руки дрожали, но он стоял. Еще стоял.

Юстиан – тоже. Грудь вздымалась в такт дыханию, будто меха в кузне. Лицо натянуто, мышцы под кожей словно каменные. Плечи тяжелые. Но взгляд был ясным.

Доспех Гилберта больше не был броней. Он трещал по швам, как перетянутый барабан. В месте, где прошел клинок, ткань под металлом пропиталась кровью. Темной, густой. Руны, вплетенные в доспех, вспыхивали коротко и гасли – как угасающие искры в золе. Ни одна не горела долго. Все шло к концу. И оба это знали.

Лицо Гилберта пылало – не только от напряжения, но и от ярости. Скулы сжаты, губы исказила гримаса почти звериной решимости. И в этот момент он рванулся.

В лоб. Без выверта, без плана – как зверь, загнанный в угол, он сорвался с места с ревом, перекрывшим даже гул трибун. Металл заскрежетал под его шагами. Удар за ударом – он бросил все в бой, как будто одно это могло изменить исход.

И тогда Юстиан шагнул.

Не просто шаг – движение, в которое он вложил весь накопившийся гнев, всю боль, все внутреннее напряжение. Меч взвился вверх по крутой восходящей – сталь завыла, словно прорезая плоть самого воздуха. Лезвие ударило в плечо, прорвало по диагонали грудь – броня вздрогнула, треснула, и Гилберта оторвало от земли, словно ветром подбросило. Его отбросило на шаг, на два, как мешок, лишенный воли.

Юстиан уже был рядом. Ни секунды паузы – в левой руке вспыхнуло копье. Оно вырвалось из воздуха, как молния, и пронеслось по той же траектории, что и меч – точно, злобно, хлестко. Удар пришелся в плечо – раздался металлический визг, и один из наплечников Гилберта отлетел, сбитый, как лишняя броня с куклы.

– Юсти... не надо… – прозвучал голос Селирии с трибун, дрогнувший, сорвавшийся – почти молитва, почти запрет.

Юстиан закрутился – его корпус двигался плавно, как в смерче. Он вложил всю инерцию в круг. Копье описало дугу, и как только центр этой дуги совпал с грудью противника – он вонзил наконечник точно в цель.

Раздался глухой треск – доспех лопнул, будто скорлупа. Атака была не просто точной. Она была финальной. Гилберт, сраженный наповал, взлетел в воздух – и рухнул, подломившись, как стена, выбитая изнутри. Звон упавшего тела прокатился эхом по полю, срезав последнее напряжение с трибун, как лезвием.

Пыль медленно осела на поле, Юстиан выпрямился. Его дыхание было тяжелым, плечи – напряжены. Он вскинул взгляд на трибуны. В глазах не было ни торжества, ни ликования.

Только усталость.

– Ну что, дорогие дамы и господа… – его голос прокатился по арене глухо, как гром после грозы. – Довольны увиденным? Вы-таки убедились, что этот выскочка Юстиан Вальтарис по прозвищу «Бог войны» достоин своей славы?

Последнее слово он выплюнул с таким презрением, будто оно было ядом.

Селирия не выдержала – ее губы дрогнули, и голос прозвучал почти шепотом:

– Мне так больно, когда Юстиан вот так страдает… когда он сам себя разрушает.

Рядом королева Эвелиса опустила ладонь на плечо дочери. Она не смотрела на поле. Она смотрела только на Юстиана.

Миранда сидела молча. Перед глазами – копье, что вспыхнуло и исчезло. В ушах – крик трибун, глухой треск брони, дыхание, будто срывающееся с края. А внутри все сжималось от странного, глухого чувства. Она не могла назвать его жалостью. Не могла назвать его страхом. Это было что-то другое. Слишком личное.

Оглядывая в последний раз трибуны, Юстиан повернулся и пошел прочь.

Так завершилось празднество в честь шестидесятилетия короля Андраэля Вальтариса.

Глава 4

Ночь легла на дворе. В окна смотрели звезды – безмолвные, далекие. Коридоры были пусты. Юстиан шел медленно. Он открыл дверь в свои покои: привычные, одинокие. Всегда пустые. Но в этот раз было иначе.

Тишина не встретила его равнодушием. Пламя в камине мягко плясало по стенам, бросая блики, и прямо перед ним, на ворсистом ковре, в легкой ночной сорочке, сидела Калисса. Босиком, с растрепанными светлыми волосами, как у матери, и светлыми глазами, в которых жила искренность, способная раздавить любое сожаление.

Она сидела, поджав ноги, с книгой на коленях, но, завидев его, сразу вскочила. Ее голос – легкий, искренний – наполнил пространство живым теплом:

– Дядя Юсти! Я тебя ждала! Мне не спится…

Он выдохнул – не уставши, не тяжело, а живо. Его губы дрогнули. Он опустился на одно колено, обнял ее, укутывая в ладони.

– Я тоже скучал, – хрипло произнес он. – Больше всего.

Калисса прижалась к нему щекой и прошептала:

– Дядя Юсти, а почему ты меня сам не проведал?

– Не хотел тебя будить, – слабо усмехнулся он

Она хихикнула.

– Пойдем в сад? Я никому не скажу, честно-честно, – прошептала Калисса, словно заговорщица из сказки. – Там сегодня так пахнет сиренью.

Он хмыкнул.

– Твоя мама меня точно прибьет за это. Может, даже с особым рвением.

– Не бойся! Я прикрою! Я скажу, что это я тебя вытащила, и вообще… ты был у меня под стражей! – Калисса подняла палец вверх с такой серьезностью, что Юстиан рассмеялся.

– Ладно. Уговорила. Только недолго. И ты меня прикроешь. Обязательно.

– Обязательно! – она торжественно протянула руку, и он пожал ее, как серьезный договор между равными.

После он поднял ее, посадил на плечи, и она обвила его голову руками, как венком.

Они вышли в ночной дворец. Сквозь колонны, под тенью мраморных арок, по коридорам, в которых затихали шаги.

Сад встретил их мягким светом фонарей и шелестом зелени. Воздух пах цветами и землей, как после долгого ливня.

Калисса соскользнула на землю и пошла рядом. Время будто растекалось, замедлялось, превращаясь в теплое молчание. Она говорила – о сирени, о своих каракулях на пергаменте, о том, что ей снилась огромная бабочка. Юстиан слушал, кивал, отвечал коротко, но искренне.

И в этот миг, пускай и ненадолго, он будто отпустил тех, кого нес в себе. Будто позволил себе забыться – не предав, но дыша не из долга, а просто, потому что рядом был живой свет.

Племянница остановилась – в несколько шагов от него, среди серебристого света фонарей, там, где каменная дорожка превращалась в мягкую траву. Она обернулась, медленно, будто в замедленном сне, и ее глаза поднялись к нему.

– Дядя Юсти… можно я скажу тебе секрет? Только никому не рассказывай, – ее голос был тихим, как дыхание после сна, и Юстиан, чуть улыбнувшись, склонился ближе, позволяя этому моменту позволяя этому моменту просто быть – настоящим, теплым.

– Никому, – шепнул он.

Калисса поднялась на носочки, коснулась губами его уха и прошептала:

– Ты такой хороший… и добрый…

Но в этих словах, между мягкими звуками, что-то треснуло. Голос стал другим – не ее, не детским, не живым. Он зазвучал, словно кто-то вытянул из него человечность, заменив шелестом сухих, переламывающихся пальцев.

В одно мгновение – точно из-под кожи, вырвалась когтистая, чужая, нереальная и черная, как смоль, конечность, которая с хищной точностью вонзилась в его горло, разрезая плоть, разрывая дыхание, как лезвие ткань.

Он не сразу осознал, что произошло. Мир будто на мгновение стал вязким. Все звуки погасли. Только тепло – горячее, липкое – хлынуло из шеи, залив грудь. Он сделал полушаг назад, но ноги его не слушались. Все происходило слишком быстро и слишком медленно одновременно. Он ухватился за рану, инстинктивно, пальцы тут же стали скользкими от крови. И только опав на колено он осознал, что умирает.

А перед ним стояло нечто.

Форма – еще ее. Лицо – как будто то же. Но глаза были черные как ночь, а в центре, будто луна, красовались белые зрачки. Улыбка из искренней превратилась в мертвую. Как маска на чучеле. Как изломанная кукла, что все еще умеет моргать.

– Она звала тебя, – прошипело существо. Голос будто шел из глиняных сосудов, наполненных гнилью, и в каждом – свой хрип. – «Дядя Юсти… дядя Юсти…», а ты… праздновал. Сидел там, наверху. Купался в своей славе. И не пришел. Ты не услышал. Не спас.

Юстиан зашелся хрипом. Он чувствовал, как дрожат пальцы, как с каждой секундой тело слабеет, а голос рвется наружу, но не может – воздух уходит, а звука нет.

– Такая слабость, – продолжало существо, приподнимая голову, будто с презрением. – Слабость… любить. Слабость… надеяться. А ты – ты не Бог войны. Ты просто человек. И твоя слабость – девочка, которая верила в тебя. Это же прекрасно, правда?

Существо продолжило – спокойно, как читая чью-то судьбу:

– Ты помнишь Мертвенные земли? – голос стал низким, раскатистым. – То было не проклятие и не бедствие, а ритуал. Прекрасный. Долгий. Величественный. Мы строили его долгих тринадцать лет. Но! Вот явился ты, Юстиан. Ты все разрушил. Уничтожил все накопленные знания! – вскричало существо. – Но… не будет о прошлом. Это твое наказание принц за вмешательство в дела божественные.

А после продолжило так мерзко:

– Хочешь знать, что будет с твоей ненаглядной племянницей, а, Юстиан? – существо засмеялось, но больше походило на хрип. – Ее тело станет сосудом для нашей богини, а ее душа исчезнет навсегда!

Юстиан почти не слышал. Слова терялись в хрипах, в гуле крови, стучащей в висках. И вот уже на грани смерти у него возник образ Калиссы. Ее искренняя детская улыбка, глаза, сияющие счастьем. Ее смех – целый мир, в котором он все еще может быть нужным. Теплым. Живым. Лицо обрамили слезы.

И этот образ бил больнее, чем коготь. Он – снова не спас.

– Прощай, герой, – прошипело существо.

И все замерло.

Воздух сгустился, как перед бурей.

А внутри – рвануло.

Существо уже повернулось к тени, готовясь исчезнуть, когда в воздухе раздался хрип. Не слова – выдох. Надрыв. Но в нем было что-то, что заставило остановиться.

Щелчок.

Из воздуха вырвались цепи – гладкие, будто выкованные из ночи, и при этом отливавшие теплым золотом. Они опутали существо еще до того, как оно успело обернуться, словно змея, что знала, куда кусать. Захлестнули грудь, плечи, вырвали из шага и повалили на землю. Сжались. Захрустели. Оно зашипело и попыталось вырваться – но было поздно.

Юстиан все еще стоял на колене. Правая рука сжимала цепи. Грудь поднималась и опускалась рывками, каждый вдох давался с боем, как если бы воздух приходилось вырывать из чужого горла. И все же он поднялся. Воздух вокруг него задрожал, словно ощущая вскипающую ярость.

В ту же секунду он рванул цепь и существо взвизгнуло, как разрываемое изнутри, полетело к нему. Юстиан встретил чудовище ударом колена. Контакт был сокрушительным: череп хрустнул – деревья вздрогнули, воздух затрясся. Пыль взлетела волной.

Существо захрипело, но не успело сделать вдох – Юстиан разжал цепь и в следующую секунду удар левой рукой, как молот, отправил тело в воздух.

Оно отлетело. Врезалось в дерево, растрескав ствол, и упало в траву, как выброшенная кукла. В этот же момент, Юстиан взревел, как зверь собирающийся совершить свою последнюю атаку. Изнутри вырвались золотые потоки маны, как солнечные жилы, проступая сквозь кожу. Его кровь, еще мгновение назад заливавшая шею и грудь, испарялась с шипением. Воздух запульсировал – как перед грозой. Земля под его ногами слегка дрогнула, будто не выдерживала давления его воли.

И тогда – небо треснуло. Из воздуха родился ослепительный меч исполинских размеров.

Следом меч вонзился в землю, словно удар грома, расколов ее. Место, где секунду назад извивалось существо, взорвалось вспышкой света и пыли. Камни взлетели, кусты вырвало с корнями, листья понеслись вихрем, словно мир сделал вдох и выдох за один миг.

Юстиан стоял. Один. Его плечи подрагивали, словно земля под ним все еще дрожала. Он сделал шаг. Второй. И с третьим – рухнул.

И сад, в котором все это произошло вновь обрел тишину. Лишь меч, погруженный в землю, сиял в полумраке.

Глава 5

Праздник постепенно шел на спад. Дуэль завершилась, оставив за собой шлейф шепота, обсуждений и тех, кто еще не успокоился от зрелища. Кто-то расходился, уводя за собой гостей в дальние галереи, кто-то, напротив, направлялся в пиршественные залы – допить, доесть, догорланить.

Селирия легко взяла Миранду под руку, жест почти дружеский, почти сестринский – как будто они так делали всегда.

– Слишком много шума, – сказала Селирия, наклоняясь ближе, ее голос стал чуть тише, почти интимным. – Мне бы на минутку заглянуть к дочери – просто убедиться, что все в порядке. Ты не против?

Она бросила взгляд в сторону бокового коридора, а потом снова повернулась к Миранде, и уголки губ едва заметно дрогнули в знакомом жесте женского сговора.

– А после… предлагаю немного вина. И ты наконец расскажешь мне про те интриги, что вы так усердно прячете за своими фолиантами.

Миранда чуть приподняла бровь.

– Мы не прячем, – спокойно ответила она, – мы систематизируем.

Селирия усмехнулась. Не громко — взглядом, тоном, дыханием.

– Конечно. Я же говорю – интриги.

Так они вдвоем свернули в одно из более тихих крыльев дворца.

Тихий шелест шел по мозаичному полу, когда девушки неспешно шагали по коридору. В воздухе висел аромат ладана и далеких роз, а где-то в глубине замка еще перекликались голоса праздника. Но здесь все казалось отрезанным. Немым.

– Калисса любит засыпать под звуки флейты, – негромко сказала Селирия, с чуть усталой улыбкой. – Наверняка сейчас свернулась клубочком на подушках, как всегда… Когда я поздно прихожу, она делает вид, что спит. Но все равно тянется ко мне.

Миранда молча смотрела перед собой, не комментируя – и не потому, что ей было неинтересно. Просто в воздухе уже чувствовалось что-то странное. Легкое, почти неуловимое напряжение.

Они подошли к покоям Калиссы. Дверь была не заперта.

Когда они вошли в покои, то их встретила тишина. Все было не на месте. Подушки разбросаны, покрывало смято. Один из книжных томов лежал на полу, как будто девочка выронила его в спешке. Распахнутое окно хлопало створками – ветер гнал внутрь прохладу, взметая легкую занавесь.

– Калисса? – позвала Селирия, голос ее дрогнул.

Никто не ответил.

Селирия метнулась к кровати, как будто проверяя: вдруг, она просто спряталась. Но сердце уже подсказывало иное.

– Ее здесь нет, – твердо сказала Миранда. – Смотри на складки – она ушла в спешке. Или... ее забрали.

Селирия хотела что-то сказать – в это мгновение стены задрожали.

В окне вспыхнул свет. И не просто свет – пульсация. Слепящий клинок разверз небо, и в воздухе будто ударило по невидимому колоколу. Исполинский меч взметнулся над садом – и на миг показалось, что само время остановилось.

– Что это… – Селирия замерла, – боги…

Но Миранда уже чувствовала эту магию. Она будто впивалась в кожу, проходила вдоль позвоночника, отзываясь знакомым напряжением.

– Юстиан… – прошептала она, едва слышно. – Это он.

И тогда меч, висевший в небесах, обрушился.

Он вонзился в землю с оглушительным звуком – не удар, а приговор. Все дрогнуло. Замок будто осел на мгновение, потом вздрогнул. Пол под ногами пошел волной, стены скрипнули, словно живое существо закусило крик. Где-то внизу – в банкетных залах и в галереях – грохнули витражи, посыпались стеклянные чаши, закричали люди. Люстры качнулись, свет в них замерцал и на миг потух.

Праздник оборвался. Будто кто-то задушил музыку, оборвал голос смеха, замкнул двери мира.

– Что это было?.. – выдохнула Селирия. Голос ее дрогнул, губы побледнели. – Это...

Но Миранда не ответила. Она смотрела туда, где за окном теперь поднимался столб пыли и жара, и знала – больше, чем могла объяснить.

– Оставайся здесь, – сказала она твердо.

И шагнула в портал.

Он раскрылся перед ней плавно, но с легким треском – как раскрывшаяся рана на ткани реальности. Синий свет на миг окрасил стены, колыхнул воздух. И в следующее мгновение она исчезла, оставив за собой только след магии и недосказанный крик Селирии.

Сад встретил ее оглушающей тишиной и запахом. В воздухе стоял удушливый аромат пепла, раскаленного камня и свежей крови – тяжелый, будто выдох битвы, еще не успевший рассеяться.

Место, еще утром утопающее в зелени, с журчанием фонтанов и ленивым щебетом птиц, теперь походило на поле древнего сражения. Каменные дорожки были вспучены и треснуты, как будто их разрубали по живому. Куски плит валялись среди клумб, вывернутых с корнями. Цветы – смяты, разметаны, опалены. Все напоминало обрушившийся шторм, вырвавший из мира тишину и гармонию.

Одни фонари потухли, другие мерцали вслепую, перекошенные, держась на изломанных опорах. У разрушенной аллеи лежала статуя, расколотая пополам: лицо женщины в венке смотрело в землю, укрывшись пеплом, словно в последний раз склонилось перед тем, что пришло.

И посреди этого – торчал меч.

Исполинский. Пронзивший землю, как кара с небес, как приговор, ниспосланный самим богом войны.

Клинок – черный, словно сама ночь, с тонкой позолотой, струящейся по лезвию, как будто по нему текла окаменевшая молния. Он высился на десятки метров, уносясь в небо, будто вырванный из сна гиганта. Его поверхность переливалась, неравномерно – магия внутри еще дышала. Перекрестие – как раскинутые крылья хищника – зияло над руинами и отбрасывало длинную, неестественно прямую тень, будто сама тьма боялась уйти из-под него.

От меча исходил жар – глубокий, как дыхание кузни. Воздух дрожал. Земля у основания была пробита до глубины, образовав воронку, оплавленную и треснувшую. Камень расплавился в стекло, трава превратилась в серый пепел. Вокруг – тишина, но такая, в которой звенит остаток удара. Мир все еще не пришел в себя.

Миранда стояла на краю разрушений, не шелохнувшись. Ее волосы и плащ трепал запоздалый ветер. Пыль все еще висела в воздухе – тяжелая, плотная, словно сама сцена отказывалась открыться полностью. Сквозь нее едва проступал силуэт меча, затем – разломанная земля, и только спустя несколько долгих, звенящих мгновений, когда пепел начал, наконец, оседать, она заметила его.

Лежащего. Без движения.

Юстиан.

Он лежал лицом вниз на расколотой плите. Горло – разорвано. Ткань под шеей промокла до черноты, липкая от густой крови. Она стекала медленно, вползая в трещины камня, и впитывалась в пепел, оставляя алые нити на бледном каменном фоне.

Миранда быстро подбежала. Опустилась на колени рядом. Ловко, не теряя ни секунды, она осторожно сдвинула с его лица пряди спутанных волос, слипшихся от пыли и крови. Его дыхание почти не ощущалось. Слабое. Почти иллюзорное.

– Юстиан… – тихо произнесла волшебница.

Она склонилась ниже, коснулась шеи. Она коснулась его шеи. Кожа – горячая, липкая от крови. Мана в ее теле отозвалась сразу – привычным, уверенным током – и она направила ее в знакомое, простое заклинание лечения. Оно не могло вылечить полностью, но давало отсрочку смерти.

Но поток едва вышел – и будто захлебнулся.

Миранда сжала зубы. Ее ладони подрагивали. Она чувствовала, как поток не то, чтобы гас – он проваливался. Уходил вглубь, не возвращаясь. Как вода, которой поят разбитую землю.

Он сжег свою ману. И повредил каналы.

Ее собственная мана сопротивлялась, пытаясь проникнуть туда, где все было исполосовано, сожжено изнутри.

– Вот же ж… – тихо выдохнула она. – Даже умирая, умудряешься все усложнить.

Но волшебница не остановилась.

Пальцы дрожали. Заклинание все еще тлело между ладоней – хрупкое, тусклое, но живое. Капля за каплей. Она не могла спасти, но могла протянуть нитку, за которую он еще держался.

Пульс. Почти неразличимый. Тонкий, как шелк.

– Слышишь меня? – голос ее оставался спокойным. – Дыши. Я не дам тебе умереть.

Над ними висела тишина. Меч все еще дрожал от остаточной магии, в воздухе плавал пепел, струясь с обгоревших листьев, с осыпавшихся лепестков.

Она сидела, опершись коленями в землю, держа ладони на его шее – будто запечатывала ту самую трещину между этим мигом и смертью. Мана уходила ровно, без всплесков, без колебаний. Она не позволяла себе дрогнуть. Ни на миг.

И вот наконец пульс стал чуть ровнее и ощутимее.

Юстиан брел вперед, волоча ногу. С каждым шагом его магический доспех осыпался золотой пылью – крошился, как старая броня, давно не знавшая ковки. Пустые поля тонули в дыму, завывания ветра и стоны умирающих затихали один за другим. Мертвые тела были повсюду – солдаты, нежить. В воздухе висела смерть. Она больше не пахла ужасом. Она просто была. Как воздух.

На груди Юстиана зиял глубокий порез. Кровь вытекала медленно, но упрямо, словно даже рана не хотела отпускать его. Он тяжело задышал, стиснул зубы, и все же продолжал идти. Упрямо. Молчаливо. Как он шел всю эту кампанию – шаг за шагом, сквозь грязь, трупы и магию, рвущую разум.

Он споткнулся и чуть не упал – перед ним лежал воин. Не просто кто-то. Его наставник.

Вертис Ландаль.

Лицо в крови и пыли. Седина спуталась с багрянцем. Глаза приоткрыты, как будто ждали.

Юстиан рухнул рядом. Руки дрожали. Голос был хриплым:

– Наставник… Мы… победили.

Вертис усмехнулся. Звук этот был похож скорее на глухой хрип – и все же в нем было что-то человеческое. Теплое. Последнее.

– Победили… ха… – выдохнул он. – Можете… гордиться, принц. Благодаря вам… все это… наконец… закончилось. Безумие остановлено…

Он закашлялся, сгусток крови вырвался изо рта. Речь далась тяжело, каждое слово словно тащило за собой его дыхание.

– Но… вы живы… принц… п… все выжили… благодаря вам…

Юстиан дрожащей рукой достал флакон с зеленым зельем. Протянул его, будто это все, что у него осталось.

– Пейте. Оно… поможет.

Вертис покачал головой, еле слышно:

– Нет, принц… Вам он нужнее. Я свое… уже отжил… – он вновь закашлял, но усмехнулся сквозь кровь. – Я отправлюсь… за королем Авалоном… чтобы вновь служить под его великим началом… и разить врагов его...

Юстиан почувствовал, как что-то сжимается в груди. Сердце билось чаще, и в груди поднялась тяжесть, будто весь мир давил на плечи.

– Не говорите так. Не сейчас. Не вы. Не вы…

Старик положил ладонь на его запятнанную броню. Рука дрожала, но в ней все еще оставалась сила – не тела, а духа.

– Хаа… – прохрипел он. – Не печальтесь… принц. Авалон Вальтарис… наблюдает за вами. Я уверен… он гордится. Как и я… – он задышал глубже, как будто хотел что-то добавить… но не успел.

Он закашлялся вновь. Тело дернулось. Последний вдох звучал, как затихающий рев рога перед тишиной. Затем... ничего.

Юстиан провел рукой по векам. Закрыл глаза, в которых уже не было света. Его губы шевельнулись:

– Спасибо…

Слеза, одна – горячая, тяжелая – скатилась по щеке, оставив грязный след. Он не знал, сколько сидел рядом. Мир будто перестал двигаться. Только ветер шевелил волосы. Только сердце билось – пока еще билось.

Юстиан резко вдохнул и распахнул глаза, словно человек, вынырнувший из-под воды после слишком долгого молчания. Лоб покрылся потом, а в горле стояла сухая, обжигающая пустота, будто что-то внутри выгорело до основания.

Он увидел потолок – знакомый, с каменными сводами, тусклым светом лампады, мягкой полутенью, ползущей по стене. Его покои.

Резким движением он потянулся к горлу – к тому самому месту, где все оборвалось. Пальцы скользнули по коже: ни крови, ни боли. Чисто.

Он попытался приподняться, но сразу замер. Чуть в стороне, на краю постели, кто-то сидел, склонившись вперед, почти уткнувшись лбом в его покрывало. Волосы, сбившиеся в прядь, касались ткани.

Миранда.

Она спала, и дыхание ее было ровным, почти бесшумным, но в плечах все еще держалось напряжение, будто даже во сне она оставалась начеку, не позволяя себе уйти до конца. Руки были сложены перед ней, подбородок – чуть наклонен, будто в детской позе настороженного покоя.

Юстиан медленно откинулся обратно на подушку и позволил себе короткую, едва заметную улыбку, слишком усталую, чтобы быть настоящей, но искреннюю, как теплая мысль в холодной голове.

– Неужели ты просидела тут всю ночь… – прошептал он, почти не открывая рта, будто боялся разрушить эту тишину. – Волшебница… с упрямством солдата.

Он прикрыл глаза и просто лежал, слушая, как дышит его тело, как откуда-то издалека возвращается чувство присутствия, устойчивости, бытия. Все внутри по-прежнему шаталось, мир едва держался на месте, но он знал одно: кто-то остался. Кто-то не ушел.

И этого сейчас было достаточно.