Багровый закат (назад в XIX век -3)

Глава 1. Pro и contra: война?

Фельдъегерь мне в придачу, как важная посылка… или вот – дан приказ ему на Запад. Нет-нет, о Востоке для моей любимой ничего не было сказано. вообще посыльный – высоченный гвардейский унтер-офицер был молчалив и, если так можно сказать, скромен. Хотя можно ли так говорить о человеке с руками, которыми можно было, наверняка, металлические прутья вязать, не знаю.

Во всяком случае, отдав мне августейшее послание, поблагодарив и отказавшись от моего предложения пообедать и отдохнуть, фельдъегерь отбыл. А я вскрыл пакет с печатями личной императорской канцелярии. Писал, конечно, не сам Николай, но опять же, его личный писарь. И сами фразеология и термины просто подчеркивали – император не просто сказал писарю – напиши послание такому-то и на такую-то тему, нет, он сам еще и сам диктовал, что открыто наполняло мою душу гордыней. Даже удивился, как я – попаданец и современник демократического XXI века – быстро наполнился чувствами императорского XIX столетия.

Что еще… Николай предлагал мне возвращаться в столицу. Этого не было написано в тексте, но само послание было буквально наполно глаголами «быстро», «срочно», «немедленно». Все это было понятно, ведь на носу война, а предполагаемый главнокомандующий главной Дунайской армии шлеятся где-то в российских позициях. Картофель, разумеется, тоже важно, но не сию минуту, так что, будь добр, появись в официозном Санкт-Петербурге!

Так что все понятно, кроме одного – зачем такое послание настолько рано? Я знал по вузовским учебникам, что война с Турцией начнется в 1828 году в апреле. А сейчас-то, извините, только первая половина зимы! Или он хочет, чтобы я был на всякий случай под боком, готовил потихоньку вверенную мне Дунайскую армию?

Ерунда какая. Во-первых, у этой армии есть Главнокомандующий П.Х. Витгенштейн – один из немногих боевых генералов Отечественной войны 1812 года, не только доживших до нашего времени, но и способный командовать войсками. И император Николай ему благоволит, относительно недавно, в 1826 году, он присвоил ему высшее звание в Российской армии – генерал-фельдмаршала и он теперь был единственный в России военный с таким чинном.

Правда, даже до меня в моем прекрасно-картофельном далеко, доходили сведения, можно сказать, просто сплетни, что после его назначения в Дунайскую армию между фельдмаршалом и императором возникли нехорошие сложности. Может быть, у Витгенштейна не было никакого стимула дальше служить? Чин – высший, материальное состояние – один из богатейших людей в России, возраст – 58 лет.

В XIX веке в такие годы люди уже находятся на покое с завещанием в руках. Да тут еще молодой император все лезет в его дела (для стареющего Витгенштейн вся люди до сорока лет считались молодыми, а Николай еще всюду лез по привычке, вызывая у генерал-фельдмаршала неописуемое раздражение).

Непонятно, знал ли он обо мне, как об очень вероятностном преемнике. Но и без того старому военачальнику было не в моготу не в свое время. В прошлой реальности он сам попросился в отставку в начале войны. Император, разумеется, его отпустил и даже оставил некоторое благорасположение, раз в 1836 года разрешил пользоваться в России титулом светлейшего князя (Витгенштейн к тому времени имел титул прусского князя).

Но все это уже в прошлом, хотя мне еще в будущем. Так что пусть П.Х. Витгенштейн отдыхает пока в усадьбе, потом, увы, в могиле, а мне надо в любом случае поторопиться. Император Николай I очень не любил, когда его приказы или, может, просьбы, что означало, как вы понимаете, всего лишь приказы вдвойне, выполнялись медленно. Так что, если вы хотите его обозлить, или вы советский историк, то, пожалуйста, сидите. В противном же случае аллюр три креста!

Зимой в России ездить всегда тяжело, даже в XXI веке, а уж в XIX веке тем более. Хотя и там уже был кое-как чищенный подневольными крестьянами тракт Санкт-Петербург – Москва. Но проехал я медленно и появился в Зимнем дворце, даже проехав мимо своего дома с любимой женой.

И, как оказалось, не зря. Хозяин дворца, как впрочем, и Российской империи, император Николай встретил меня хмуро. Сказал мне пасмурно и невыразительно:

- Я ждал вас, граф, еще позавчера, на крайний случай, вчера. А вы совсем не торопитесь. Лошадей бережете?

И взгляд такой, не только пронзительный, но и довольной злой, м-да. Коня Голубка я, естественно, берег, да и то относительно, он бежал у меня на длинной веревке позади саней. А вот почтовые лошадки бежали, что было сил, едва не загнал.

- Обильные снега, ваше императорское величество, - сказал я покаянно, - даже по Санкт-Петербургскому тракту снега много, а уж остальные дороги просто замело. Думал уж, засыплет меня там до лета.

Эти смиренные слова, а также утомленный, голодный вид смягчили монарха.

- Мы собираемся обедать, граф, пойдемте с нами, а то вид у вас откровенно голодный, - предложил он, глядя на меня испытующе. Видимо, хотел знать, соглашусь ли или, как обычно, взбрыкну ненароком. Чудак человек, чтобы меня проверить, надо поговорить на тему дворянства или, хотя бы, будущей Турецкой войны. А личное что, это в разговоре с женой Катей можно, да и там меня будут полоскать, а не я брыкаться.

- Премного благодарен, государь, - искренне поблагодарил я, - горячее ел только вчера, да и то немного, все больше различными холодными закусками прибавлялся в трудной дороге.

И ведь не врал, я действительно крепко оголодал в дороге. И что высокие чины и имеющиеся деньги. Мороз, всемогущий снег, не успевающие лошади и ты от того почти не евший. Хотя, казалось бы, что такое пообедать на полчаса вкусным горячим обедом? Ан нет, потому как торопишься, хотя и едешь скоростью улитки. Вот и приехал в Санкт-Петербург изнуренный, как после нацистского лагеря, и все равно опоздавший.

Поэтому, как всегда, простенький, хоть и плотненький обед у императора смел эффект, как изысканные ресторанные явствв. Николай I, похоже, хотевший поговорить со мной во время обеда и даже вякавший сначала, затем смолк. Мне было некогда слушать, я кушал.

Зато после обеда император буквально вцепился в меня, потащил в личный рабочий кабинет, где нам почти никто не помешает. Разговор пошел, как я и думал, о войне с Турцией. А вот о чем конкретно, уже просто не знал.

Что поделать, историю XIX века я уже сдал в буквальном смысле слова, то есть в голове ничего не осталось. Саму же войну наш доцент – женщина вообще не спрашивала. Требовала лишь даты и общий итог. Вот я и проехал, когда Николай стал спрашивать, что я знаю вообще о текущей ситуации.

А знал я, оказывается, очень немного, буквально между двоечкой и троечкой, в зависимости от настроения преподавателя. Плохое, значит, двоечка, получше, может и тройка будет.

Впрочем, монарх все-таки не преподаватель провинциального вуза, только немного поспрашивал, сам стал говорить. И собственно, война с Турцией ознаменовала, хотя бы для России, последнее ядро с войны 1812 года. Причем, как с Турции, так и от наших европейских союзников.

- Пойми, граф, Россия хорошо вляпалась в это европейское , - говорил Николай мне, - вот и сейчас, казалось бы главная причина – это разрыв Махмудом II Аккерманской конвенции. Но на самом деле основа здесь – наше противоборство с Англией и Францией. Сейчас удобный момент – они не готовы вступить в войну. Ха, казалось бы, с Турцией за Грецию и в меньше степени другие балканские владения Турции,на самом деле с нами за Турцию.

Вот мы сейчас и атакуем Махмуда. Тот уже подзабыл, что такое война с Россией, надеется немного на помощь Европы. Пусть надеется, удобный момент пощипать султану бороду. Немного отберем территорию, совсем не турецкую, пополним казну. Ну и конечно охолоним самого Махмуда II. Еще раз покажем Турции, что она не нам совсем не соперник.

Я только мысленно покачал голову. Казалось бы, все правильно, но как раз эта позиция привела к той самой Крымской войне. Очень уж нахрапом полез Николай, а в итоге получил в морду. И Россия заодно умылась кровью.

Ладно, пока не до этого. Посмотрел на императора Николая:

- Дозволено ли мне узнать начало война, еще лучше, когда мне надо уехать…я так понимаю, в Бессарабию, в Ставку Дунайской армии?

- Да, - твердо подтвердил Николай, - я уже говорил с тобой по этому поводу. Не скрою, раньше ты был одним из кандидатов, причем не главным. Конкретно я хотел видеть себя во главе Отдельного Кавказского корпуса или же запасным Главнокомандующим за П.Х. Витгенщтейном.

Вот не фига себе, а я-то буквально бежал сюда в столицу, бросил сделанную наполовину картофельную реформу на ненадежных подчиненных. А всего-то лишь запасной игрок. И чего он тогда так мягко дорожку слал?

На лице у меня, похоже, появились все эти черные мысли, поскольку Николай лишь хмыкнул и как бы примирительно произнес:

- Так я думал уже давно, по крайней мере, в 1826 голу, тогда и сделал его генерал-фельдмаршалом. Но, увы, Петр Христианович буквально разваливается на части, все-таки ему кончается шестой десяток лет. Физически он все более дряхл, морально – пассивен. Еще недавно он был энергичен и боек, а сегодня, - Николай махнул рукой, - он либо болен, либо ничего в штабе не делает.

Все мои попытки хоть немного попытаться подвигнуть оканчиваются одинокого - он начинает проситься в отставку. Нет, совсем я его туда, конечно, не отпущу, но и стоять во главе самой сильной армии во время войны ему нельзя. Так что, граф Григорий Алексеевич, кроме вас некому – Витгенштейн, как оказалось, стар и дряхл, Дибич и Паскевич слишком молоды. Эх, хотя бы лет пять – шесть, но я столько ждать не могу. И даже не вздумайте отказываться, не злите меня понапрасну. Все равно назначу!

Я старательно вздохнул, показывая, чего мне стоит это решение. Потом, как бы решив, спросил:

- Тогда, государь, все-таки настоятельно спрошу – когда и куда мне ехать?

- Вот это хорошо, - сразу оживился Николай, - служи праведно и сильно, а за мной твои услуги не потеряются. Министерство внутренних дел останется за тобой, если захочешь, а вот когда поведешь войну очень эффектно, то получишь следующий воинский чин генерал-фельдмаршала. Минимум – приобретешь новый высокий орден и мое благорасположение.

Что же на твои вопросы, то отвечу четко, как только возможно. В русском обществе ходят стойкие слухи, что это Махмуд II настоятельно хочет войны. Правильно, что здесь говорить, турецкий султан фанатичен и кровожаден, он лишь попал не в то время, будь это тремя – четырьмя ранее, был бы победоносен и велик. А сегодня он лишь смешно и жалок.

Он очень агрессивен, он не хочет проводить уже принятые договора, он обрушивается на иностранцев, в частности, на моих поданных, и так далее.

Но ведь это только одна часть правды. Я-то ведь тоже хочу войны, хоть и с победоносным итогом. Поэтому открою тебе тайну – война начнется независимо от действий Махмуда II весной этого года. А вот тебе пока торопиться не надо. Главнокомандующий слишком виден и турецкие шпионы, которых в Бессарабии, как блох на собаке, хорошо видят слабости Витгенштейна. Это еще одна причина агрессивности Махмуда.

- Так может и остановить войну? - предложил я, сам не веря. Турки, да не хотят войны и крови, ха!

- Нет, - разумно отказался Николай, - даже если сейчас Махмуд не станет воевать, тогда он начнет через лва, три, четыре года. И это при том, сегодня нам выгодно, чтобы война началась, через же несколько лет еже нет. Ну и кому это выгодно?

Я, кстати говоря, думал также. Поэтому чрезмерно вежливо и подобострастно извинился.

Император подозрительно посмотрел на меня. Излишне добрым и угодливым я никогда не был даже к императорам. Что произошло? Я думаю, Николай решил, нечто вроде – что сдохло в нашем лесу, если даже граф Мелехин стал несколько заискивающим? Не так, конечно, дословно, но как-то подобающе.

Я понял, что нечего развивать подозрительные рефлексы И.В. Сталина. Ничего, что историческая эпоха другая, человеческие-то эмоции-то те же и развиваются по тем же законам. Старательно извинился:

- Виноват государь, сначала сказал, потом подумал, как будут турки себя вести. Ваша правда, все равно нападут. Это как лютые волки.

Любой человек, не только самодержавный монарх, любит, когда его возвышают. Именно поэтому Николай не рассердился, лишь милостиво напомнил мне, что сегодня крупный праздник (религиозный) – Крещение. В связи с этим у него будет большой прием, приходите, граф, с семьей.

Ну, мимо этого никогда не проходят, особенно, если приглашает сам монарх. Рассыпался в благодарностях, потом вспомнил, как Катя испугалась негативной реакции императора, так сказать, похвастался, что сына Бориса приведем в цветах ордена св. Анны.

- Ха! - удивился Николай, - а это как так?

Пришлось объяснить, ведь его императорское величество именно его сделал кавалером ордена св. Анны, а именно второй степени. И как анненский кавалер он должен ходить на торжественных мероприятиях в подобающем одеянии. Но поскольку еще очень мал, еще кормится молоком матери своей, то родители его одел в кавалерствующие пеленки.

Николай хохотнул, одобряюще сказал:

- Говорят, моего отца Павла Петровича его мать – моя бабка – Екатерина Великая также носила в цветах ордена, котором он был награжден, только там были цвета Андрея Первозванного. А вообще хорошая традиция.

На этом и разошлись. Я – снова в дом. Ах, родимые стены со знакомыми запахами и приятными ощущениями. Даже милая жена со своими старыми, столь знакомыми капризами доставала не столь сильно. Впрочем, это было не только в эмоциях, Катя действительно понимала, что я в столице ненадолго, проездам и пока просто приятно ощущала в доме приятного мужчину, на которого так приятно свалить груз господских тягот. Тоже были такие. Наконец, муж в доме – это всегда приятный и не тяготный семейный секс. А его так хочется не только половозрелых мужчин, но и, между прочим, женщинам, чтобы они там не говорили.

У парадного подъезда на миг тормознулся. Недавний зимний ветер порывами сумел почти снести табличку с надписью – владение графа Мелехина. Снести не смог, а вот заметно скривил. Стало весьма неряшливо, аж перед потенциальными гостями неудобно! Куда смотрит управляющий городского дома Гаврила Луйкин?

Ждать пришлось недолго, прибежал полукрестьянин/полудворянин. Знал, оказывается, и уже дал задание плотнику Аврелию за все – это такой мужичок, который в городе отвечает за все – от вывесок на парадном и черном входе, до сломанной мебели. Но тот почему-то не делает…

Теперь дал уже разнос и за это. Я, что ли, смотреть буду за порядком среди слуг? Не господское это дело. То есть и я могу, но только в крайнем случае и когда надо будет строго наказать. А пока управляющего хватит. Да, управляющий?

Луйкин потупился и на сем пока хватит. Вот если опять управляющий промедлит, тогда уже его будет ждать затрещина – не от господнего каприза, а от нежелания работать. В доме должен быть порядок, это одна из главных забот управляющего.

Хотя сразу же обнаружилась причина неработы Аврелия. Барыня Екатерина Геннадьевна пожелала получить новый господский стул. Проблема состояла в том, что она и сама не понимала, чего хочет, а уж объяснить полуграмотному мужику был тот еще квест.

К счастью, рядом находился уже муж барыни и хозяин дома, я, то есть, я. Сначала поговорил с женой. Она мне путано объяснила. В ответ я кратко прочитал ей лекцию ликбеза о мебели XIX века. Пришли к консенсусу, когда женские хотелки становились на рациональную базу и не приходилось делать вот так вот или не косо и не прямо, а где-то посередине.

А уже потом поговорил с плотником. Два ведь мужчины, хоть и разных социальных слоев всегда договорятся при помощи междометий и живительного русского мата.

Проблема разрешилась. Поговорил еще о вечернем императорском приеме, и не просто так, а о большом праздничном, посвященным Крещению. И тихонечко ушел в свою небольшую комнату, которая создавалась именно для этой ситуации.

Женщина творила благое дело, Великий Женский Наряд, который всех изумить до икоты. И не только мужчин, но и женщин. Не дай Бог в этот момент попадешься на пути творительнице, разорвет на клочья, еще и сам виноват будешь. И это муж! Про слуг и говорить нечего, сам зароется в могилу. А ведь ей еще надо побеспокоиться о ребенке, его тоже впервые несут в Зимний дворец, не только на глаза императору Николая Павловичу, но и его жене императрице Александре Федоровне. Ой, как страшно и тягостно.

И мужа надо осмотреть или хотя бы обругать для вежества, а то сам не понимает почти ничего. Ведь давно уже не обычный крестьянский парень, сиятельный граф, а все носом приходится тыкать и одежду. Ох!

И пока она будет хлопотать и ругаться, не дай Бог как-то возразить, или вот даже слегка улыбнуться. Сразу же станешь главным православным врагом в Ойкумене. Даже если ты муж и, по совместительству, попаданец, как и она сама!

Глава 2. Столичные проблемы

Такое тяжелое положение в семейном доме было весь день вплоть до отъезда в Зимний дворец. Впрочем, мы уже жили с Катей не один день и даже не месяц, а теперь и не один года (два!). Я относился ко всем этим женским капризам и сумасшедшиям спокойно, в ответ Катенька не переходила зримую черту, когда суматоха и нервы постепенно переходят в тяжелейшие семейные ссоры.

И не только из благодарности за такое спокойное поведения супруга. Отнюдь, просто она уже на практике знала, что будет, когда мужа достать. Тогда он (то есть я), не обращая на его крики и попытки физически воспрепятствовать, например, подвесит тебя за шиворот на гвоздь на стене.

И тогда все, не помогут ни крики и мольбы ни к мужу и к слугам, даже служанкам. Прислуга ведь понимают, что при семейной ссоре третий лишний действительно лишний. Особенно, если их сиятельство граф Мелехин уже злой. Он и дворян-то пачками может бить, а уж простолюдинов так вообще не считанною. Тем более крепостных, их и за людей-то благородные не считают.

Вот та и готовились к августейшей аудиенции. Хлопотала Катя по многим заботам, по которые мне так на две трети излишними. Но и фиг с ним, пока ее сиятельство готовит свой женский наряд с его вычурными кружевами и вообще непонятливыми финтифлюшками, то пусть. Малыша молочного возраста тоже нехай. Но ко мне не приставать, я одеваю только свой привычный гвардейский мундир с чином генерала от инфантерии, прикрепляю ордена, их два, но зато высшие – Владимира первой степени и Александра Невского. Ах да, надо еще почесать мужское телесное. И ничего, что тут можно кудахтать вест день. Ежели что подшить, подгладить, так на это слуги есть.

А, вот опять с Борисом сюсюкается. Пусть, но после пяти отберу. Здесь вам не тут, это XIXвек, голубые то же находятся, раз Европа есть, но их еще везде не любят. И вообще, сын графа Мелехина – гей. Позор на мою, хм, седую голову.

В Зимний дворец мы старались подходить к означенному времени. Раз положил император Николай назначить аудиенцию по поводу большого визита к семи часам пополудни, нечего подходить к пяти! Обычно так приходят, так сказать, «профессиональные» придворные, которым нечего делать, кроме как торчать при дворе. Вдруг император заметит или другие важные персоны. Конечно, не столь значимые, но многим «товарищам» даже и эти подходят.

Также и были их женщины (тети, жены, дочери и проч.). Возрастом уже, как правило, за сорок, дома им делать уже нечего вот и болтают невесть что, сцепившись языками. За ни тянутся и помоложе. Моя Катя тоже дневала и ночевала в Зимнем дворце, когда меня не было в столице. Я не возражал, лишь бы Бориска был ухожен, и репутация у ней не шла падшей женщины.

Но теперь-то я в Санкт-Петербурге и поэтому ни-ни. Даже к хорошей знакомой императрице Александре Федоровне подходила на пару минут, поздороваться и обменяться парой свежих сплетен. А потом все со мной. Неужели еще любит? Я-то да, но я же мужик, они обычно однолюбы. Ну, или однолюб, а не шалая проститутка, хм.

Но все-таки и нас разлучили. И ведь не обидишься!

К нам подошел сам император Николай Павлович. Поздоровался, обозначил несколько комплиментов, полюбовался Борисом Григорьевичем с форменной пеленкой, как аннинский кавалер. Катя до этого накрыла сверху обычной тканью. А тут по просьбе императора показала пеленку во всей красе. И орден св. Анны II степени, что был прикреплен к материи у изголовья.

Придворные и иже с ними сначала дружно посмотрели на нас, потому что здесь был император, потом монарха немного отодвинули в сторону. Не сильно, конечно, все-таки Самодержавец. Но все же в первую очередь смотрели на пеленку, благо и сам Николай. Интересно же, даже мне захотелось посмотреть повнимательнее.

Вот же, одеяние аненнского кавалера появилось уже довольно давно и оденься тут кто-то в эти одежки, смотрели бы равнодушно. А вот пеленка вдруг привлекла общее внимание. И императрица Александра Федоровна, которая обычно стояла на одном месте около детей, тоже подошла к нам. Или вернее, Кате. Или, еше вернее, к нашему сыну Борису в анненской пеленке.

- Очень хорошо, - сказала она почти по-русски, но с приличным немецким акцентом, - как вы прекрасно придумали, у меня бы даже голова не подумала!

Я и Николай I стояли неподалеку, почти рядом, но при этом женщины говорили почти в одиночестве. Как это они так умеют, не понял, ни я, ни, видимо, сам император.

Но такое умение пошло на пользу не только нашим женам. Николай медленно отошел в сторону и, вопреки обычаю, на него никто не обратил внимание. Воспользовавшись этим, августейший монарх буквально удрал из своей же аудиенции.

Понятно, что повелитель, особенно самодержавный, сам решает, что ему делать. но все же и он не захотел уйти просто так на глазах им же приглшеннных поданных Российской короны. А поговорить ему хотелось именно со мной и, по возможности, без свидетелей. Турки напали или что-то еще какой враг? Мне тоже стало любопытно, и тоже поспешил украдкой. Хотя мне можно было пройти и почти в открытую, я хоть и сановник, а не… скажем, царь. Вот!

Пришел за Николаем в рабочий парадный кабинет, он был ближе. То есть небольших кабинетчиков было много, но все они под что-то оказались занятыми. Императора, естественно, не выпнут, но очень быстро разойдется сплетня, что мы секретничаем. И Николай проклянет то момент и я сам. Это ведь я какого-нибудь надоедливого мужчину могу вызвать на дуэль. Очень запросто. А женщину, да еще свою жену? Она ведь будет в первых рядах любопытных. Настырно станет просить и даже требовать, а при отказе – обижаться. А еще начнет шантажировать, – мол, не скажешь, никакого тебе супружеского долга.

Так что мы уж пройдем подальше и в парадный кабинет, ни разу не положенный на негромкие откровенные разговоры на двух человек.

- Садись! - махнул Николай рукой на недлинный ряд стульев около стены с окнами. См он сел рядом с окном, но не по-хозяйски, изнутри, а как робкий посетитель, с внешней стороны. Впрочем, император на это никак не обращал внимания. Было проблем побольше, чем внутренняя субординация, - мы уже говорили о скорой войне и я указал тебе примерные сроки отъезда. Но вот что пишет Херсонский губернатор в сегодняшней депеше.

Николай взял один листок из распечатанных пакетов:

- Вот смотри, - он пробежался глазами по строкам листка, наконец, остановился: - ага, вот. Турецкий султан Махмуд II проводит все более агрессивную политику. Так, на днях он буквально ограбил и выгнал за пределы империи всех поданных Российской короны. Некоторые попали в Херсонскую губернию.

Люди рассказывают, что в Турции быстро растет мусульманский фанатизм. Кругом дервиши с их бешеным магометанским экстремизмом. Самые умные, однако, говорят, что дело не в них, кампанию начал сам султан, чтобы под этой религией атаковать южные рубежи Российской империи.

- Дальше, - Николай взял другой пакет, этот по виду совершенно официальный, и я, как министр, сразу угадал – из МИД. Император подтвердил мои догадки: вот, по дипломатическим каналам есть материалы, что Турция увеличивает свою армию вообще, по всей стране, так и особенно на Балканском полуострове.

Очень уж ретиво начал проводить подготовку к войне мой genosse Махмуд II. Сначала я почти радовался, что Турция себя подставляет, а войну начнем, я конечном итоге, мы. Но теперь вижу – мы, неожиданно, сильно отстаем. И первый шаг – это смена Главнокомандующего – Витгенштейна на тебя. Старик, к сожалению, совсем сносился и в такомсостоянии уже не готов командовать. Николай взял со стола третий пакет, теперь запечатанный, передал мне со словами:

- Возьми. Это мое официальное согласие на просьбы фельдмаршала об отставке. Из было несколько, понимает, что уже не тянет, силы не те. Ты уж, когда будешь проводить его из армии, будь повежливее.

А император-то волнуется. Или, с учетом его положения, он не в себе. То на ТЫ ко мне переходит, то на ВЫ. Интересно, от чего – это из-за скорого начала войны или неудачи с назначением Витгенштейна?

Любая война для любой страны – это испытание, материальные потери, людская кровь, а уж потом выясняется – тяжелое это испытание или полегче. Как война пойдет. Но людские и материальные потери будут всегда, как бы ни старались монарх и его полководцы.

А Витгенштейна император любил и высоко ценил не только из текущих способностей. Некогда, в войну 1812 года, полководец командовал отдельным корпусом, прикрывавшим Санкт-Петербург. Судьба нашествия Наполеона на Россию решалась не здесь, а на Московском направлении, зато именно от Витгенштейна, от его успеха или не успеха в ратном деле могла решиться судьба, а может и сама жизнь Романовых и маленького Коленьки.

Детские беды и радости переломились у взрослого императора в благодарность старому теперь полководцу. А мне что, мне не в лом, вообще-то это не моя историческая эпоха и не я должен ломать судьбы, по крайней мере, своих соотечественников.

Спокойно взял небольшой пакет, наверняка в один или два листка. Скорее всего короткий текст с решением монарха и автограф. Поинтересовался:

- Мне ехать в Бессарабию уже сегодня или время еще терпит?

- Время еще терпит, - согласился Николай моими же словами, но тут же дополнил в противоположном направлении: - но ехать лучше побыстрее.

Пояснил свои последние слова:

- Ехать придется от Санкт-Петербурга, то есть с севера на юг по плохим весной дорогам, а то и по сплошному бездорожью. И ладно бы еще ты один, но у тебя будет охрана.

Я попытался возразить. В должности министра я ездил с адъютантом, а то и просто один и ничего. И тут нормально будет. Не успел.

- Граф, ты теперь в армии, в крупном чине и должности. Армейцы в Дунайской армии просто не поймут такого генерала от инфантерии. И потом, там всякие гадости войны в виде летучих отрядов врага, шалые дезертиры-грабители, что наши, что турецкие. А опасности по дороги, не утоняешь, так завязнешь в грязи.

Короче, я решил, что с тобой отправлю группу охотников из гвардии, от эскадрона до кавалерийского полка. В Бессарабию они поедут с тобой, а там сам решишь, люди в армии никогда лишними не бывают, особенно в ходе трудной войны.

Реалистично думает император, очень трезво и объективно, что тут возразишь. А Николай, немного помедлив и не увидев никакой негативной реакции, решительно добавил:

-Я сегодня же скажу брату своему Михаилу, чтобы он объявил по гвардии, главным образом, по кавалерийским частям, чтобы он объявил от моего имени о сборе охотников на грядущую войну с басурманами. Времени лам им на сбор три дня. Значит и тебе надо уложиться в это время. Есть ли у тебя какие-то личные просьбы или пожелания?

- Нет, государь, - твердо сказал я, - личных просьб не имею, - если только, - задумался ненадолго, и все-таки сказал: - хотелось бы только напомнить, что, как Главнокомандующий, я буду действовать оригинально, с высоты Санкт-Петербурга дурно. Но смею заметить, очень реалистично. И попрошу не мешать мне строгими приказами о недопущении такой деятельности.

Николай посмотрел на меня резко-проницательно, так, как он смотрел, когда хотел понять, честен я или нахально обманываю своего повелителя, можно сказать нагло вру.

И вторая задача, которую обычно ставил Николай, глядя таким взглядом, – смутить поданного, а еще лучше довести до обморока.

Увы, но у меня уже стояли более масштабные задачи, которые монарх, кстати, и поставил. Поэтому я лишь холодно посмотрел в ответ.

Император все понял, или, хотя бы сдался, лишь сказал, констатируя:

- Я верю вам, граф, и если надо, то сам приеду в Бессарабию на фронт боевых действий. Важно провести действия очень быстро, чтобы мои, так сказать, европейские союзники не сумели привести условия, как воевать и что требовать у Турции во время договора.

Честно говоря, я ему не поверил и не захотел. Только предок Николая I великий Петр I зримо воевал, как полководец, и как солдат. А вот другой монарх недавнего времени Александр I стал пример, как не надо воевать, ведь благодаря ему Россия получила черное позорное пятно на своем знамени под названием Аустерлиц. После этого он, хотя бы понял, что не полководец и даже во время нашествия Наполеона Буонопарте предпочитал действовать руками полководцев, тот же М.И. Кутузов.

Николай I хочет повторить дорогою брата Александра? Конечно, по возрасту тот был больше отцом, но люди-то помнили, хотя в лицо и не станут говорить. Но может не надо?

Хотя в лицо я Самодержаввцу ничего не сказал, тоже стал льстивым придворным. И император величаво показал на дверь. Разговор с августейшим монархом закончился.

Мы еще долго оставались в Зимнем дворце. Пусть Катя покажет себя влюбленной женой, у которой красивой и, что немаловажно, богатый и могущественный муж.

Император Николай, кстати, тоже так думал и неоднократно подчеркивал это. Он много со мной говорил, правда по мелочи, но на глазах всего двора, несколько раз с моего разрешения (!) танцевал с Катей, а однажды даже разрешал Александре Федоровне танцевать со мной. А в конце вдруг наградил меня ордена св. Георгия III степени.

Только мы с Николаем поняли тайный смысл награды. В официальном же рескрипте император туманно говорилась о значимости врагов внутренних – декабристов. И за будущих заслуг врагов зарубежных. А за что можно говорить полного генерала, который никогда не был на войне?!

И лишь мы понимали, что Николай авансом наградил меня за грядущею войну с Турцией. Немного стыдно, но ведь императору не станешь указывать. И так мог бы влепить августейший выговор с той же формулировкой = за проведенные бои в прошлом с внутренним врагом и за грядущие сражения с внешним. Как ведь оценивать мое сиятельство!

А так мы шутили, смеялись, даже выпили по бокалу шампанскому с императорской четой. Николай, между прочим, больше не пил, все отговаривался, что уже выпил с графом и графиней Мелехиными.

Катя же сначала удивилась таким поведением, причем, как моим, так и императором, потом стала подозревать, а в конце плюнула и просто радовалась жизни.

Но в пролетке после императорской аудиенции, она, приказав закрыть плотной занавеской, долго и тщательно выспрашивала, прямо-таки замордовала.

Конечно, я твердо себе обещал, что ничего не скажу, просто скажу, что еду опять по заботам министра внутренних дел. А большего Кате и не надо знать. Как говорится, больше знаешь – меньше зовешь.

А в разговоре ч с милой женой сразу сдал все – секретные пароли, нужные квартиры, всех сотрудников, которых хорошо знал или только подозревал.

Единственно, что смог сделать – это предупредил жену, что информация у меня наисекретнейшая. И что если она разболтает, то сначала ей будет очень больно от императора Николая, а уж потом дам и я, любимый муж.

Испугалась? Как бы не так! Судя по загадочной и очень наглой улыбке, Екатерина Геннадьевна в грош не ставила ни императора Николая I, ни, самое главное, своего мужа Григория Алексеевича.

Впрочем, ладно. Я ее предупредил. А как проболтается, сам выпорю!

Хотя ведь все это мелочи. Через несколько дней большая часть секретов была будет открыта, а еще через месяц от вас станут противится, как авторов старых анекдотов.

Так что, пока есть три указанных императоров дня, надо хоть что-то успеть, хоть для меня, хоть для охотников от гвардии. Кстати, оные для XIX века никак не относятся к кровавой утехе на диких зверей и птиц. Это, всего лишь, добровольцы.

Николай, разумеется, мог бы запросто приказать и все беспрекословно пришли, потому как надо, они военные. Но монарх решил, что для более высокого морального уровня, гвардейцы сами должны идти в бой. М-да, вот только выбрал он глашатая не самого лучшего. Михаил, несколько запутанный и запуганный, так заговорил про будущую кампанию, то толи н Балканы, толи на Кавказ, толи на Персию, толи на Турцию и зачем идти совсем непонятно.

Дав все-таки отговорить великому князю, я сам вылез перед гвардейцами. Тут все коротко: воевать будем с Турцией, на Балканах, под моим командованиям.

И что вы хотите? Если до этого не было ни одной руки, то сразу лес рук! Гвардейцы ведь желали повоевать, но не умирать, то есть командиром им был нужен боевой генерал, а не суетливая бемтужевка. Три полка сформировали, читай облегченная кавалерийская дивизия.

Успел еще приодеться сам, помочь выбраться походную одежду и оружие гвардейцам. А там император уже приказал: «По коням!»

Глава 3. Эх, дороги!

Я и сам хорошо понимал, что в конце зимы – в разгар весны в условиях отсутствия дорого с твердым покрытием путешествие трех кавалерийских полков станет очень трудным. И император знал это и представил времени больше, чем обычно. И из-за этого пушек не взяли совсем, а грузы, главным образом, продовольствие, положили не в санях, с их сменой телег, а повезли сразу же на верховых лошадях. Хоть бы дошли до конечной цели, а там уже разберемся!

С начала пути, уже трудного и сложного, еще в ближних, а потом дальних окрестностях Санкт-Петербурга, мешали порою трескучие морозы, но особенно частые снега. Хотя середина зимы для средней России - это классика зимы, но в Прибалтике не так холодно. Но вот снега всех не то, что замучили, на какой-то момент уже показалось, что вот тут и станем в изнеможении до жаркого лета и до лукавого черта все!

Но тут дошли торговой зимней дороги на Псков, на которой ездило много саней купеческих обозов. Так что она была хорошей и без сугробов, несмотря на обильные февральские осадки. Даже изрядный минус всего этого – постоянные встречные препятствия не очень-то надоедали.

Да, разумеется, зимник был не очень широкий, наоборот, даже, скорее, узким. Расширить его пока не было никакой возможности, поскольку чуть ли не каждый день, а зачастую и без какого-либо чуть, шли густые снега. А помогала только широкая деревянная лопата. Но для меня, попаданца XXIвека, это не было слишком больно. Вы бы видели автомобильное столпотворение в центре практически любого крупного города будущего? А тут что горевать.

Ведь зимник не двухпутный, зато нашлись частые вычищенные от стйникиплощадки, т.н. отстойники. Термин был хоть и из XXI века, но сами площадки уже существовали для конного транспорта, конечно. Всего-то надо было поставить верстах трех от основной колонны двух дозорных, которые передавали строгий приказ его сиятельства генерала от инфантерии Мелехина уступить путь колонне гвардейской кавалерии.

И ведь попробуй не уступ! Даже дозорные – рядовые от гвардии – были титулованные. Князья, графы, бароны, на крайний случай, просто дворяне, но столбовые. Фамилия их рода была известна уже хотя бы в XVI – XVII веках. Сама колонна была вся из благородных, как минимум, из ваших благородий. Надменные, величавые, даже не смотрящие на обозы.

А купцы ведь, пусть и богатые, иные даже миллионщики, то есть имеющие в своей мошне по миллиону, не меньше, но все равно чернь – чернью. Интересное было время – правление Николая I (вторая четверть XIX века). Простонародная верхушка зримо превосходила по богатству дворян, но в социальном отношении, как были низами, так ими же оставались, и вынуждены вот так раболепно уступать дорогу.

Это было недолго, уже при следующем императоре – Александре II Освободителе – эта верхушка черни, в основном торгово-промышленного направления, стала стремительно сливаться с обедневшим дворянством. Ну, а пока мне, графу и генералу от инфантерии, легко удавалось прорываться через торговый тракт, густой купеческими обозами.

До Пскова мне с тремя полками гвардейской конницы удалось пройти за сутки, правда, заметно отклонились от основного направления. Зато и после Пскова оставались торговые накатанные тракты, пусть и на такие основательно приглаженные. Когда-то столица гордой торговой республики в это время во многом восстановила роль центра международной торговли.

И даже Санкт-петербургский порт Пскову не мешал, ехать от него, разумеется, было дольше, зато формальной бюрократии и, в связи с этим, расходов, оказывалось куда меньше. Вот и ехали купцы в Псков куда охотнее, а, значит, и дороги были раскатаны.во всяком случае, кавалеристы налегке шли довольно легко.

По будущей Белоруссии, тогда лесное Полесье, прошли быстро. Зима уступала весне, притом не в хронологическом аспекте, а в географическом. Во всяком случае, уже в южной Белоруссии снега сначала сменились сырыми снегами с дождем, потом как-то быстро обычными дождями. Ведь был уже март!

Вот разница. В XXI веке на легковом автомобиле можно легко пройти по асфальтовым шоссе несколько сот километров. В XIXже столетии на коняге и пятьдесят километров во многом благо. А уж если ты ведешь целое войско в тысячу лошадиных голов, то и подавно.

Так и получается. Вроде бы и идет быстро и времени прошло немного, а уже весна с бездорожьем. А я с гвардейскими полками лишь по Украине телепаюсь. С трудом себя успокоил. Разнежило тебя техническое будущее с асфальтовыми дорогами. А ведь в стародавние времена весной совсем не ехали! М-да, либо зимой по зимнику, либо летом по рекам. А ты, если и идешь, пусть не стремительно, уже радуйся.

Зато пища была хорошей, право слово, не советский ширпотреб ХХ века и не коммерческая болтушка XXIвека. Для облегчения пути полки на Украине разделились. Так что придорожные корчмы, хоть и с трудом, но справлялись с кормлением. И столичная гвардия могла пусть и не лакомится, но питались достаточно хорошо.

С учетом же дозорных, специально предупреждающих содержателей местных трактиров, гвардейцам даже шампанского хватило. я им, кстати, не мешал, но предупредил господ офицеров, что мы в боевом походе. Гвардеец будет считаться пьяным и с отдачей под суд, если он не сможет отправиться в путь. То есть, пусть сами рассчитывают.

Казенных средств на питие, разумеется, не выделалось. И на пищу очень скудно. Как говорится, суп да каша = пища наша. Имеется в виду, наша армейская еда. Формально офицерская, отличная от солдатской. Но на деле… Гвардия это не ела даже при выходе в летние лагеря. Питалась гораздо лучше с соответствующими расходами, но тут уж ничего не сделаешь.

Я с наиболее знатными, а, значит, и уважаемыми гвардейцами попытался договориться выдать полкам на питание своих личных средств. Они лишь вежливо поулыбались мудрому, но одновременно глупому начальству. Многие ведь были побогаче меня. А те, кто победнее, то относительно.

Настоящие бедняки из гвардии вымывались быстро. Гвардейцам и без того в дорогой столице необходимо было обедать только роскошных ресторанах, пить самое дорогостоящее шампанское, изрядно доплачивать на многочисленные праздники. Поневоле уйдешь, если в кармане дырка.

Вот так и договорились. И, кстати, он свое слово сдержали, как и я, естественно. Один раз только трое гвардейцев допились так, что сожгли еврейскую корчму и изнасиловали дочку содержателя. Казалось бы все, гвардейский суд или, скорее всего, им бы брезгливо предложили немедленно уйти из гвардии самим.

Только вот какое-то недоговоренное это показалось мне дело. Само-то оно пришло из уездной канцелярии, где и сами ничего не знали, а просто продублировали бумаги исправника. Мне что верить полицейскому чину, от которого самого несет как от винной бочки. И гвардейцы сжато говорят, видимо самим стыдно, что делали спьяну. Хм, я по XXIвеку знаю, что такая пьяная любовная связь, особенно, когда обоюдная. Толи изнасилование, толи по обоюдному согласию.

А я уже узнал у исправника – если пострадавшие не подтвердят на следствии и он (исправник) это зафиксирует письменно, то все закончится пшиком. Они – дворяне и гвардейцы, а эти вообще евреи, тьфу. Если еще господа столичные его отблагодарят Катенькой (сторублевая купюра с изображением Екатерины II), то он сам проследит за всем.

- Ага, - кивнул я, выгнал всех (вежливо попросил) из комнаты, приказал привести пострадавших. Типичные евреи, как по внешнему виду, так и по повадкам. Он смотритель Щмуль, дочь его служанка Лея, официантка и, скорее всего, господам и проститутка. И не надо кривится, это XIX век, нравы тогда были грубее, а кушать хотелось всегда.

- Милейшие, - сказал я нейтрально, внимательно следя за ними, - от лица своих подчиненных даю вам сто рублей ассигнациями. И вы забудете обо всех недоразумениях для себя и для исправника.

- Еще пятьдесят рублей ассигнациями, - попросил/потребовал Шмуль деловито.

Поймите меня правильно, дворяне мои не последнее отдадут. Но зачем их будут доить какие-то евреи?

Я ничего не ответил на эту наглость, лишь надменно посмотрел на них. Смотрите, - говорили мои глаза, - будете торговаться, проспорите все деньги. Ходите потом по пепелищу в одном рваном исподнем.

Лея не выдержала первая, ослепительно улыбнулась мне, мол, она смотрит по-другому и не собирается торговаться по напрасному.

- Папа, - театрально зашептала она, - господа и так мне дали по десять рублей ассигнациями с каждого.

Ну, ничего себе озаботились-то ребята! Даже в Санкт-Петербурге девочку за красненькую будет за глаза и только для гвардейцев. У них ведь, как известно, куры денег не клюют.

Говорила Лея по-русски и явно для меня. Иначе беседовали бы на еврейском языке. Шмуль тоже понял позиции собеседников и что он остался один. Сразу уступил. Ну как отступил, по-еврейски. Сказал, как плюнул:

- Господин, моя корчма стоит сто рублей, я согласен. Нот я должен заплатить еще пятьдесят рублей господам чиновникам.

Ха, так и знал, подставили! Я-то бы вспылил, треснул о стол так, что ни стола, ни их хозяева не останется. Гвардейцев жалко, если местные чиновники осмелятся написать к губернатору, а тот в столицу. Не императору, разумеется, в министерство, хотя бы мое. При случае дело могут дать ход, а новый Главнокомандующий великий князь Михаил слишком правильный, может и дрогнуть.

В итоге я шлепнул на стол стопочку ассигнаций.

- Вот вам сто пятьдесят рублей или я отправляю гвардейцев в гвардейский суд в Санкт-Петербурге!

Обещание было очень похоже на угрозу, евреи все поняли, согласились. А я лишь жестко пропесочил провинившихся гвардейцев. И мы поскакали дальше. Война скоро, некогда возится с бабами с низким социальным уровнем! Даже денги с них не взял, пусть мучаются.

А ведь это были еще не все трудности. Люди что, от них я был прикрыт графским титулом и эполетами генерала от инфантерией. Главным противником стала погода.

Мы двигались уже две недели с небольшим, продвигаясь в частности быстро, но вообще медленно. То есть началась вторая декада марта. А еще постоянно шли на юг, где по положению становилось все жарче и жарче. И в один прекрасный момент мы сели. Дорог даже с гравийным покрытием, да что там это, просто дорог, как показатель направления, не стало. Кругом черноземная грязь, через которую не могли пройти зачастую даже лошади с всадниками верхом.

До обеда еще мучились,. Потом я скомандовал отдых и обед, который на этот раз готовили сами. А сам собрал двоих генералов (больше не было) и нескольких штаб-офицеров. со мною они не собирались спорить, хотя грязные и уставшие, они как бы говорили, что надо отдохнуть.

И я так скомандовал. В конце концов, на фига козе баян? Если я приеду в Бессарабию загнанным и проведу таких же гвардейцев, то никому из наших этому не станет. А император Николай как раз отправил нас заранее на предмет вот такого-то чрезвычайного отдыха.

Больше поэтому решали не по вопросу – отдыхать или не отдыхать, а чем питаться. С собой у нас был небольшой НЗ = крупа, макароны, сухари, немного сухого мяса. В совокупности на четверо суток. На коней питания осталось еще меньше – овса даже не на сутки, а меньше, на один перекус. Придется кормить сухой прошлогодней травой, а там свежая зеленая трава появится, хотя бы на взгорьях.

Такое тревожное положение сложилось не из-за нашей беспечности. Продовольствие было достаточно только на севере Украины. Но тогда пришлось бы посылать разведку, ждать ее, а время идет. Пошли, рискнули на порядком разоренные земли, а тут как раз бездорожье.

Плохо ведь, здесь продовольствие нет, кругом, если доберемся, тоже не ахти. И в Дунайской армии явно будет не изобилие. Отсюда, какие варианты:

Первое, геройски прорываться обратно, то есть просто удирать в столицу, даже не увидеть хоть издалека поле боя – сразу отринули все дружно.

Второе, отдохнуть в этом месте или где-то чуть подальше и порыбачить – поохотится. Жителей здесь нет уже какой год, со времен Екатерины Великой. Может и повезет?

Главное, не забыть проставить дозорных. Люди-то ведь уходят и не только в в прошлом веке, а чуть ли не вчера. Вон, хутор Румянцево на картах еше значится как действующий, а пришли – людей нет, дома разорены толи самими жителями, толи неведомыми налетчиками. Хотя, неведомыми, это, неверное, красивая гипербола. Турки, твою ж мать!

Вот у этого Румянцева (назван так не в честь знаменитого полководца, а по хозяину хутора) и стали вместе. Кучковаться, конечно, не очень хорошо, как для людей, так и лошадей. Зато безопасно. Да и немного это, неполная кавалерийская дивизия, как в людях, так и в лошадях. Хотя, конечно, последние по весенней поре, м-да.

Громко озвучил для всех обосноваться походным лагерем на неделю, не больше, пока самая сильная весенняя грязь не высохнет. Комендантом лагеря назначил полковника Никифорова – старого кавалериста, видевшего многое и в гвардии и до гвардии. Половину своей жизни, не менее, он провел в военных лагерей и знал про них практически все и даже более.

Первый же приказ его поставил меня в ступор. Никифоров поставил шестерых на строительство из имеющихся материалов стратегических объектов… туалетов. Потом подумал – а ведь верно! Пока примерно тысяча человек не забросала всю округу своим дерьмом, надо взять свои руки ситуацию. Хочешь не хочешь, а проза жизни. Туалеты строили сугубые штрафники – а таковые у хороших командиров всегда найдутся. Построили и кухни, тоже дело нужное. И первые, и вторые из расчета на каждый полк.

Уже в дежурном порядке разбирались на охотничью и рыболоводческую команду, дневальных. Надо ведь искать и носить воду, дрова, охранять лагерь, в конце концов, осмотреть заброшенный. Вот и работайте негры, то есть дневальные, солнце еще высоко!

Остальные тоже не сидели сложа руки. Когда специальная команда принесла из ближайшего леска нужный материал, дружно взялись за строительство шалашей. Особая группа дневальных погнала лошадей на выпас. С травой еще не очень, но это лучше, чем слышать голодное ржание.

Вскоре пришли гвардейцы с хутора. Все-таки здесь было что-то непонятное. Вроде бы сами ушли, не угнали в туретчину. Но почему-то орудия труда почти все оставили. Денег много были или жизни все-таки спасали? Или решили, что вернутся обратно?

Впрочем, ладно, зато нам стало чуть лучше. Ведь с другой стороны, два-три десятка единиц на всю дивизию это еще мягко сказано, мало. Это практически ничего. С другой стороны, лучше немного, чем совсем ничего. Разобрали топоры и лопаты, с четырьмя косами еще одна команда отправилась искать и косить прошлогоднюю траву, хоть что-то будут кушать бедные лошадки.

Рыбакам отправили кое-какие найденные снасти. Особо обрадовали сети и бредни. Теперь-то точно поймают рыбу, лишь бы ее вообще было в невеликой речушке, явно притоке какой-нибудь крупной водной артерии.

Нашли и охотничьи снасти, но этих уже было мало. Видимо, все же эти забрали. Впрочем, они же солдаты, а любое воинское оружие при умелом использовании еще и охотничье. Как, собственно, и наоборот.

К вечеру, когда уже стемнело, на небе высыпали по южному крупные звезды, а в лагере вспыхнули костры, я мог подвести некоторые итоги.

Внезапное «сидение на землю» прошло нормально. И во многом благодаря Никифорову. Тот смело гонял титулованную знать, каковой в гвардии было много. Он и источники мог найти с чистой водой, что по весне было не просто и дрова набрать, что опять же в степи с редкими лесами было непросто.

К тому же мой прогноз был правильным. Дичи, птицы в степи и рыбы в реке и, как оказалось, в недалеком озере, было много и даже крупные экземпляры. Первыми пришли рыбаки, едва принесшие пудов где-то десять рыбы. Там были такие сомы! Ладно, с хутора притащили корзины из ивы и деревянные ведра, а то бы до утра на руках перетаскивали. Решили из всей этой рыбы варить уху и жарить поджарку.

Потом пришли охотники. У них тоже было достаточно обильная добыча, просто за ней надо было много бегать. Несколько десятков голов антилоп и прочей дичи, из крупного поголовья попались дикие быки и тарпаны. Хорошо!

Как раз к этому времени сварилась уха, а на поджарку поджарилась сомятина. Потом коптили дичь, а то ведь протухнет мясо. И спать!

Глава 4. Его сиятельство, генерал-фельдмаршал Петр Витгенштейн

Утром после завтрака, пусть не привычного, но питательного, мы поговорили с генералами и штаб-офицерами, и я решил (почти, как в анекдоте, но у нас единоначалие, а я старший по чину и должности), что надо порыскать по округе. Не остров же безлюдный, кругом есть народ, а у него находится продовольствие.

Конечно весна, у большинства остались крохи продуктов, тут уж не до продажи, самим бы выжить. Но ведь всюду находится меньшинство, у которого в избытке мука, горох, мяса. А у меня, между прочим, много денег, как казенных, так и личных. Да и у гвардейцев наличествует, хотя это дело десятое.

Бумажные ассигнации местный народец, может быть, и не примет, все-таки граница, но ведь есть и серебряные рубли, и золотые червонцы. Неужели не возьмут, хе!

Отправили шесть отрядиков по четыре-пять человек. Пусть, не спеша, на конях или пешком прочешут окрестности хотя бы на десять-пятнадцать верст, а там посмотрим. Это ведь кавалерийской дивизии на большое расстояние двигаться тяжело, а этим-то подразделениям и возможно.

В конце дал старшим отрядом по сто рублей золотом и серебром. Деньги для меня – графа и генерала от инфантерии, – в общем-то, небольшие, но продовольствия можно купить каждому много, не унесешь. Лишь бы населенные пункты отыскались. Приказал: если сами никого не найдут, пусть снимаются со своего направления и переходят на соседнее. Главное, не кто первый, а чтобы продовольствия побольше привезли.

Сам же с некоторой охраной побродил по округе. Летом здесь райское место, не для работы, разумеется, для отдыха, а пока слишком много грязи и сырости.

А после обеда пришли посланные за продовольствием отряды. Населенных пунктов вблизи оказалось только два – небольшое село и зажиточный хутор. Но и богатых поселян, готовых продавать продукты по хорошей цене, нашлось много.

Цены я, после хорошего размышления, установил против столичных в половину, разрешив, учитывая наше бедственное положение, поднять до величины Санкт-Петербурга.

Однако оказалось, что не у нас одних крыша горит, образно говоря. Здесь тоже ходили слухи, один чернее другого, о нашествии турок. В итоге продавцы с радостью продали свое продовольствие по предложенной цене. Кстати говоря, ничуть не ниже местных, предлагаемыхздешними торговцами. Более того, крестьяне предложили везти это продовольствие и до нашего лагеря, и до Дунайской армии на своих телегах своими лошадьми. Бесплатно, но с условием, что я, генерал от инфантерии граф Мелехин, разрешил взять с собою их семья, а потом и укрыться под защитой Дунайской армии.

Я только хмыкнул. все понимают, что богатство – это хорошо, но жизнь все-таки дороже. Сказал капитану гвардии Комлину, который и пришел с этим известием, что я даю согласи. Но питаться крестьяне будут из своих запасов, поскольку армейские склады пока пусты.

Тем и закончилась эта эпопея с продовольствием. А в лагере у хутора Румянцева мы стояли не неделю, а аж больше десяти дней. Продовольствия для людей и фуража для коней было теперь достаточно, место прелестное, погода прекрасная. А ведь, если вы еще не забыли, мне был назначен конкретный срок, от которого я не должен был не приехать по возможности позже, но и не опережать его.

Наконец, грязь изрядно подсохла, молодые гвардейцы так устали ждать, что замучал меня дергать. Наконец я обозлился и построив троих очередных просителей, спросил у Никифорова (они были из его полка):

- А что, Михаил Николаевич, может быть, действительно застоялась наша молодежь?

И уже глядя в полные надежды глаза этих благородных бездельников, хладнокровно велел:

- Устройте-ка им обязательные скачки. А то вишь, сами мучаются дурью и меня почему-то мучают.

Гвардейцы ушли, получив по ведру холодно воды, а я неспешно ушел. Страдают они, видишь ли, говорил же рано, значит, рано. а не понимаете словами, поймете другими методами!

Вышли мы из этих мест через три дня, просидев здесь в совокупности одиннадцать дней. Зато потом пошли легко. Чуть было не сказал быстро, но нет, крестьянский обоз тормозил. А поскольку это все наше продовольствие, то я не решился оставлять его. Слишком уж хороший подарок был для турок, а для нас идти только с верховым запасом продовольствия становилось безрассудно. Как я понял, запас продуктов на лошадях был хорош для небольших подразделений. Но уже для кавалерийских дивизий надо брать обоз. Или мучаться большим количеством лошадей с грузом.

Но все равно, прибыл я в Бессарабию, точнее даже в ставку Дунайской армии где-то, же после середины апреля 1928 года. Разумеется, старого стиля, я ведь православный христианин.

В прежней реальности Николай I объявил войну Турцию 28 апреля, что означало 14 апреля по новому стилю. Не думаю, что сам император что-то переиграл, и я чуточку рискнул, не стал ждать в одном из селений Бессарабии, а прямо направился в ставку. Ведь уже 27 апреля!

Тем более, для Витгенштейна это был практически секрет полишинеля. Николай I обещал отправить ему императорское послание, где не в прямую, но довольно четко, хоть и коротко сообщал о своем решении.

- Я все ему написал в этом письме, - сказал мне император еще в столице, - не зачем писать обо дном же. В письме я лишь напишу, что ты едешь и все расскажешь в разговоре. А в послании своем, а сущности даже в рескрипте, я высоко оцениваю деятельность Петра Христиановича на службе Отечеству и сообщаю, что разрешаю уехать из армии в отставку с сохранением жалованья и мундира фельдмаршала.

Вообще, у меня создалось впечатление, что это премудрая игра была предпринята уже не столько из-за Витгенштейна, сколько из-за меня. Может, я и преувеличиваю свою роль, но император понимал, что Витгенштейн, как бы он его не уважал, уже прошлое, а войну буду проводить все-таки я. И если я с самого начала обижусь, то и воевать стану плохо.

Какая, право, ерунда. Знал бы он, какую психологическую нагрузку испытывает студент на экзамене, меньше бы дергался. Ну а так, придется играть свою роль перед престарелым полководцем.

В ставку я приехал около полудня жарким солнечным днем. Сразу обратил внимание, что войск было маловато. Прямо-таки не лагерь многолюдной армии, а захудалая дивизия на отдыхе.

Впрочем, встретился с Вингенштейном. Вообще-то, дореволюционные фельдмаршал с полным генералом сильно отличались от советских маршала и генерала армии. А также от российских военачальников XXI века. Оба дворяне и помещики, воспитание другое, дворянское. И пусть я был в детстве крестьянским сыном, но дворянином и графом я стал законном, по воле императоров Александра I и Николая I. Обнялись бы добрососедски, тем более, одно из поместийПетра Христиановича, кажется, располагалось рядом с моей арендой. К тому же, оба пока еще графа. А дальше, что будет со мной не знаю, а вот хозяин станет в 1830-е голы станет сначала его светлостью в Пруссии, затем Николай I разрешит именоваться и в России светлейшим князем.

Но, увы, Витгенштейн снова занемог, толи старые раны сказались, толи тяжелый для него климат оказался. Фельдмаршалу было тяжело говорить, он лишь неловко мне протянул руку.

Хочет поздороваться или желает, что бы я поцеловал ему руку? - мелькнула в голове мысль, - ну, последнее это уж совсем.

Хотя я знал, что некоторые помещики практиковали такое положение – целовать слугами руку господину. И куда последним было деваться? Вот и целовали бородатые крестьяне в возрасте руку сумасброду даже по оценке того времени. А некоторые богатые дворяне даже обедневшим благородным из числа слуг практиковали это.

Ха, надеюсь он не глуп, не заставит генерала от инфантерии целовать руку. А то ведь старики они в конце жизни нередко уходят в детство. Звучит занимательно, выглядит ужасно. Одно слово сумасшествие.

Я твердо, но одновременно мягко пожал протянутую руку. В ответ хозяин зашевелился, сумел напрячься и открыть глаза. Уф, глаза чистые, смотрят трезво, реалистично. В совокупности с мимикой лица не сердит. Только отпущенными на висках волосами легонько шевелит, похоже, кожею лица дрожит.

Больной хозяин опять шевельнул рукой, судя по направлению, теперь к суетившемуся пожилому слуге. Тот его понял, помог сесть с упором на большую подушку, подал стакан воды, надеюсь, кипяченой?

Витгенштейн стакан взял сам, опаньки, да он не так и слаб! Отпил волы, дал стакан обратно. Заговорил со мной голосом неожиданно бодрым, хотя и старческим:

- Извините, граф, что так вас встречаю. Государь писал в своем письме, что вы приедете в конце месяца, на это я и ориентировался.

- Что вы, граф Петр Христианович, право слово, не волнуйтесь. Такому прославленному полководцу, израненному боях, не зачем тревожится. И я не изнеженная гризетка, чтобы кудахтать понапрасну.

Так, политес, кажется, соблюли. Смотрю, и собеседник мой смотрит на меня вопросительно и с нетерпением. Правильно, зачем то я же приехал за тысячи верст из Санкт-Петербурга? И говорить должен я, не хозяину же выпытывать в любопытной неге.

Начал издалека, как бы продолжая измышления фельдмаршала:

- Ехать пришлось тяжело по весенней поре, сплошная грязь и половодье. Но пришлось торопиться, очень уж страшная молва ходит о грядущей войне. Да и государь при отъезде из Санкт-Петербурга меня предупреждал, что война будет объявлена со дня на день, хоть со стороны Махмуда II, хоть с нашей стороны.

- М-да, - досадливо произнес Витгенштейн, - в Бессарабии война, по сути. уже началась. Третьего дня пришлось почти все армию отправить из-за тревожных слухов. А Главнокомандующий все болеет!

С надеждой спросил меня:

- Государь в своем послании писал мне, что граф Григорий Алексеевич устно может передать нечто важное для меня. Давайте, граф, я в нетерпении.

Что же, один должен принять Главнокомандование Дунайской армией, другой по виду очень даже не против. Да и болезнь его, м-да. Так что не будем тянуть кота за подробности!

- Граф Петр Христианович, - торжественно сказал я, - государь Николай Павлович, помня о ваших больших заслугах в прошлые войны, надеясь на немалые способности, обязал меня дать этот пакет только при виде вашей тяжелой болезни.

И я вижу, что болезнь есть. С одной стороны, она не совсем тяжелая, но с другой стороны, только при ее лечении. А так себя мучить, это издевательство. Извольте, граф, вот личный рескрипт императора Николая I.

Я вытащил из своей фельдъегерской сумки, которую специально взял с собой в путь, чтобы не понять августейшее письмо. Этот пакет

Витгенштейн без колебаний надорвал внешний конверт, печати на котором свидетельствовали о секретности послания, вытащил рескрипт, быстро прочитал.

Я, как вы знаете, знал его содержание. Николай очень высоко оценивал службу фельдмаршала, а в конце сообщал, что идя навстречу его неоднократным просьбам, отпускает Петра Христиановича в бессрочный отпуск на лечение с мундиром и жалованием фельдмаршала.

Гадал о разных реакциях Витгенштейна – от негативно-прохладной до позитивной. Но такой все же не ожидал – старик буквально расцвел, словно его не в отставку отправляли, а на новую должность, почетную и весьма прибыльную. Впрочем, о чем это я? Петр Христианович за долгую и беспорочную службу и сам неплохо заработал, и наследство ему досталось хорошее. Теперь же будет жить-поживать жизнью богатого помещика в кругу семьи, в почете и баснословной роскоши.

- Вы прочитали рескрипт его императорского величества, граф? - живо спросил хозяин, - если нет, извольте, я вам дам.

Похоже, данная императором отставка и снятие большого и не очень-то приятного груза в виде Дунайской армии благотворно повлияли на него. Витгенштейн буквально залетал по комнате. Впрочем, судя по всему, болезнь от него не отошла, просто временно отступила. Нет, надо лечится, благо, медицина XIX века еще и не медицина вообще.

- Благодарю, граф, - поблагодарил я, и мягко отказался: - с моей стороны это будет совсем уж чрезмерно нагло. Император Николай Павлович отправил рескрипт вам, а общее содержание, как я вам уже говорил, государь мне уже изложил. Так что увольте!

Витгенштейн, видимо, совершенно не обиделся на отказ. Как говорится, наше дело предложить, ваше дело отказаться. Поинтересовался между делом:

- Как я понимаю, государь-император назначил вас, граф, моим преемником по Дунайской армии?

- Да, граф, его императорское величество Николай Павлович, учитывая всю сложность обстановки, решил дать мне полномочия, но опять с вашего разрешения. Так что я попрошу вас посмотреть императорский указ и решить, пускать его в дело или убрать под стол.

С этими словами я вытащил из фельдъегерской сумки еще один пакет и положил его на фельдмаршальскую постель.

Витгенштейн не попаданец, как человек своей исторической эпохи, пришел в откровенный ужас. Он даже руками замахал от такой картины – он, генерал-фельдмаршал и граф всего-то лишь(!) – указывает, что делать самому российскому императору!

Он был откровенно смешон мне, попаданцу, сидящий в ночной мужской сорочке (были и такие в XIX веке), в ночном колпаке на голове, с растрепанными со сна волосами, хотя был уже где-то полдень.

Фельдмаршал стар и, между прочим, болен, - устыдил я себя, - и вообще обычный вид мужчины благородного слоя этого века. Нишкни!

После этого я на него просто надавил, пояснив, что это повеление своего императора Николая I. Эти слова изменили положение с ног на голову, ну, или наоборот, с головы на ноги. Ведь если раньше он, даже читая сей указ, выступал против августейшего монарха, то теперь он противоречит ему, как раз не читая!

Спрашивать, честен я или лжив, он не решился, лишь перекрестил. Мол, Бог с тобой, золотая рыбка, если ты врешь, то сам будешь отвечать и перед его императорским величеством Николаем Павловичем, и перед Господом нашим Иисусом Христом.

А потом взял указ и стал читать. Этот документ я уже читал и не раз, поэтому хорошо знал. В нем за подписью Николая I (императорский указ все же) опять же пелись дифирамбы Витгенштейну (уже покороче), но потом объявлялось, что в связи с его бессрочным отпуском по здоровью он увольняется с поста Главнокомандующего Дунайской армии. А на оный назначается генерал от инфантерии граф Мелехин.

Просто, проще некуда. Даже я бы мог обидется, но только не фельдмаршал. А что в отставку, так, извините, возраст и здоровье!

Витгенштейну, видимо, было все же не по себе, но он, человек честный, понимал, что нет людей вечных, ыто отпускают его очень почетно, да и не может он уже служить.

И фельдмаршал твердо отложил лист с императорским указом со словами:

- Я согласен, что еще надобно для окончательного расчета?

Вот это мужик, уважаю. Большинство офицеров из славян, да и не только, в веке так XX – XXI, прежде чем сказать ДА, ушли бы в недельный загул. А этот лишь бровью дернул. И спокойно так спросил, правда с интонацией великомученика.

Увы, милый, тут уже не я решаю, а воинский устав и армейская традиция все ХIХ века. Прямо сказал:

- Извините, граф, но надобно представить генералам и штаб-офицерам, хотя бы тем, которые служат в представленной здесь дивизии.

М-да. Часть эта, будучи растрепанная своими же, имела менее пятидесяти процентов от полного штата. Сам Витгенштейн, имея в виду, что дивизия это новая, свежесформованная, а, значит, наверняка, слабая, решил, что по прибытию она будет использована для доукомплектования более сильных, но также не имеющих полного штата дивизий.

Дивизия была новой, не имеющий ни традиций, ни опытных кадров. Полки также, укомплектованные в то же время, что и дивизия. Защищать ее было некому, И Николай I, после некоторого размышления, написал на докладной записке Главнокомандующего Дунайской армии «Быть по сему».

Кто знает. может быть так оно и нужно было, ведь всеобщей мобилизации еще не было. Существовала архаичная рекрутская система, которую, как не модернизируй, а больше людей в армии она не создавала.

Вот верхушка этой-то дивизии – один генерал-майор, семь штаб-офицеров, девять обер-офицеров на выбор, так сказать, представители народа – стала коллективным свидетелем передачи власти, когда меняются Главнокомандующие армии.

Жаль, только процедура была достаточно короткой. Едва доложились господа Главнокомандующие, кто такие и зачем здесь собрались, как на улице панически заорали:

- Мать его, турки идут!

Глава 5. Или мы на щите, или, хм, щит на нас!

Ну, скажем так, не панически, тут я все же перегнул. Но крик был с матом точно. Громко кто-то заорал, аж офицерики желторотые и не очень на нашем заседании вскочили. И ведь, что интересно, чем больше было звание, тем они больше беспокойнее оказались. Генерал-майор, незнакомый пока, вообще чуть сидя не заплясал.

И самое гадкое, все это произошло во время моего доклада! На полуслове заткнули, как после этого турок будешь любить: да их, скорее, возненавидишь! Ведь Витгенштейн говорил свою пространную речь довольно долго, всех замучил перечислением своих доблестей. Ему-то все равно, что к Дунайской армии они никакого отношения не имеют, а я бы лучше имеющиесявойска осмотрел.

И так хотел ограничиться перечислением имени, фамилии, прозвища. Тьфу, блин, титула. Не дали, сволочи блохастые, черномазые!

Не удержавшись, обвел всех бешеным взглядом. От этого присутствующие явно смутились, старались смотреть куда угодно, но не меня, чтобы не встречаться со мной взглядом. Это немного успокоило меня, но тут вдалеке послышалось «Инна лилляхи» и так далее.

Турки уже приближались, кровожадные и свирепые. А мы все сидели и что-то рожали такое бесполезно-бюрократическое, радующее только чиновников, хоть штатских, хоть военных, и, по большому счету, не нужное никому. Лучше уж я на поле боя буду и этих бездельников туда утащу.

Оборвал себя, раз уж все равно говорить не дают. Коротко сказал:

- Ваше сиятельство, - это Витгенштейну.

Господа! - офицерам и генералу недобитой своими же начальниками дивизии.

Враг подходит к нашему военному лагерю, надо его отбить по возможности с большим уроном. Не смею больше задерживать, постройте имеющихся солдат у входа в батальонных каре и ждите.

Это я уже командовал, как Главнокомандующий. Офицеры и генерал ушли. Теперь надо было что-то сделать с Витгенщтейном. Он ведь ничего не делать не согласится. И получится, Главнокомандующий я, а творить невесть что станет прошлый. Ха, а все станут думать, что это я так руководил.

И ведь просто так не выгонишь. Дескать, уже я Главнокомандующий, а ты иди прочь вглубь России, где твои поместья. Конечно, Витгенштейн обидится, а потом и император Николай обозлится.

Но ведь два начальника не бывает, они такое натворят, самим станет тошно. М-да. А если сунуть его на роль свадебного генерала, когда и делать ничего не надо, а занят? Опять же почет и слава! А еще с комплиментами от хитрого попаданца, как это делают в циничном XXI веке. Ведь не выдержит, растает.

Жаль, только времени совсем нет, но на пару минут я расщедрюсь.

- Ваше сиятельство, граф Петр Христианович, - почтительно обратился я к Витгенштейну, - позвольте обратиться к вашему богатому воинскому опыту, пока имею честь лицезреть здесь рядом с собой. Я сейчас буду воевать с турками, а вы на это будете смотреть и потом учитывать. Очень хочется услышать!

Все, больше нет времени, эх! Честно говоря, любой мой современник из будущего, даже я, просто бы на это засмеялся и отопнулся. Фак ю мен и прочие факи, как говорят наши смертельные враги американцы. А он поплыл, наивный наш потомок! Нет, не мой, мои в те века вряд ли из крестьян вылазили, ладно, если казенные, а не помещичьи.

В общем, договорились, что фельдмаршал будет смотреть на все, как инспектор. А чтобы он не попал нечаянно к туркам, то с ним будет десяток гвардейцев во главе с поручиком бароном Везелем. Не понятно, родственники они или нет, но немцы оба точно. Пусть пошпрехают по-каковски, вспомнят детство.

А я побежал на грядущее поле боя, то есть на наш военный лагерь. Нет. Какие же эти мерзавцы наглецы. Николай, император всероссийский, хотел мирно объявить войну, повоевать на чужой территории. А они уже, не согласовав и не объявив войну, стучаться в наши стены.

Ну как стены, хлипкий частокол, наскоро соструганный. Тоже хотели немного отсидеться, а потом марш-марш и вперед! Атанде-с, на войне всегда две стороны, не успеешь тебя, успеют тебя спокойная, как голодная волчица, философия жизни, етить!

Голубок, которого мне подвел ездовой, легко поднялся, можно сказать, взлетел на невысокий бугорок напротив парадного въезда. Учитывая слабенький частокол, вломится в лагерь можно было, в сущности, везде. Но как-то мне показалось, что турки обязательно войдут в наше вместилище парадным маршрутом

Почему так решил. Да как-то все хорошо у турок получается в эту войну. Неверные, то есть мы, пассивны и бестолковы. Инициатива их, что хотят, то и делают. Опять же операция идет прекрасно, основные силы Дунайской армии отвлечены, ушли на довольно далекий участок Дуная, куда якобы высаживаются турки. Зато в самом лагере осталось войск мало, вот туда и можно ударить.

Реально это давало немного, но зато морально давало очень много обеим сторонам, только с противоположенными знаками. Туркам – положительный, их армия в самом начале боя, как в стародавнее время воюют на русской территории. Русским же, наоборот, значение было отрицательное, мы сразу же проигрываем!

Еще немного и вмешаются политики – словоблуды и Турция выиграет войну. Ох, зная по истерическим трудам характер Нессельроде, в этом не стоило и сомневаться. Помесь немца и еврея, какое ему дело до варварской и грязной России?

Вот только все планировалось турками на зыбучем песке, который мог не только рассыпаться под фундаментом турецкого здания, гл и совсем поглотить его.

Повторю, что на войне, как и вообще в жизни, существует две стороны. Только теперь это должны уяснить турки. Пока они готовились и проводили операцию, Главнокомандующего русской Дунайской армии медлительного по старости лет Витгенштейна сменил Мелехин (я, если не понятно). Теперь сыграем новую партию карточной игры, и, черт возьми, если кто-то будет недоволен! Сам заколю своею шпагою и своими пусть не очень красивыми, но сильными руками.

Подумавши так, посмотрел на уже приближающуюся толпу турок (иначе и не скажешь). Да, хоть турецкий главнокомандующий и направил на так сказать сыр, то есть игрушку на заманушку, но и меньшая армия, а, может просто отряд составляла немалые силы. их у них тут примерно тысяч девять.

Это я не визуально подсчитал, не умею еще. В прошлом (для остальных - будущем) прочитал в одной сугубо научной, но все равно интересной исторической книжке, что в войне с Турцией 1828 год, оные неприятели в начале военных действий отправили в Бессарабию летучий отряд в девять тысяч. Тоже примерно, это специфика XIX век. Статистика уже есть, но какая-то очень приблизительная. Впрочем, это было и в XXI веке, любая конкретика здесь носит приставку псевдо.

Так, хорошо, примерно девять тысяч – это все равно не двадцать тысяч. По крайней мере, статистика так нагло не соврет. У нас же, в пехотной семнадцатой дивизии – три тысячи с хвостиком (где-то две сотни плюс). И сводная гвардейская кавалерийская дивизия (очень сводная) всего тысяча сто, уже без хвостика. Итого четыре триста, то есть два к одному не в нашу пользу.

Но есть и большой плюс – в Турции XIX века, как и в России XVII, понятие регулярная очень относительно. Это как у нас, скажем, была военная кавалерийская часть в армии. А как было дворянское ополчение с относительной дисциплиной и военным умением, так им и осталось. В бою с настоящей регулярной частью нет никаких шансов. Ведь часть славится не только умением драться одиночками, но и всеобщей дисциплиной.

В этом отношении гвардейская кавалерийская дивизия, пусть неполная, пусть, хм, гвардейская, но легко победитнеприятеля в три – четыре раза больше. И пусть турецких всадников еще больше, но нас еще есть пехота (тоже неполная дивизия), а еще, чуть не забыл, здесь есть полевая армейская артиллерия!

Правда, большую часть орудий армия забрала с собой в этот бесполезный поход. По большому счету, эти части надо срочно вернуть. Но пока Витгенштейн в ставке, никак нельзя. Субординация, блин! Военные меня поймут. Есть в армии такое понятие – аттестация, когда вышестоящий командир дает, как правило, письменную характеристику подчиненному.

Вот, например, расскажет Витгенштейн Николаю I, что я плохой бездарный полководец и что, скорее всего, Дунайская армия под моим командованием будет разбита, или просто развалится от дурного управления. И что будет делать августейший император в создавшейся ситуации?

Я – генерал от инфантерии, Петр Христианович – генерал-фельдмаршал. Разница в этом отношении небольшая. Но старик неслабым полководцем служил почти всю взрослую жизнь, а я только нижним чином несколько лет. Конечно, Николай, как пить дать, поверит ему. Наказать не накажет, не за что. Но, на всякий случай, наверняка, уберет. Оно мне надо?

Так, отставить ненужные мысли. У меня четыре с половиной человек округленно пехоты и конницы. В основном не воевавших, но обученных и дисциплинированных. У турок под командованием неизвестного пока полководца девять тысяч иррегулярной конницы, будем уж говорить честно. Дисциплиной там вообще не пахнет.

По артиллерии. У турок при их летучести пушек не должно быть совсем. Ведь они будут тормозить конницу, а такой конных батарей, как у нас, у них просто не будет. Даже в худшем случае, окажется несколько малокалиберных орудий, типа однофунтовые. Тоже полезные и почти эффективные, но ведь маленькие!

У нас же есть батарея трехфунтовых (8 орудий), и неполная девятифунтовая (3 орудия). Вот эта артиллерия, если ее правильно использовать, может внести перелом в бою. Опытные артиллеристы правильно расставили их. Во всяком случае, у меня возражений не было.

Батарея трехфунтовых пушек была поставлена в центре, напротив входа в лагерь. Я ведь тоже полагал, что именно сюда будет нацелен главный удар. Трехфунтовые орудия, поставленные почти на линию батальонных каре, они замечательно цементировали защиту и наверняка нанесут большой урон залпами картечи.

Девяти же фунтовые пушки первоначально были поставлены слева и тоже в передовую линию, чтобы бить картечью. Я с этим не согласился, эти орудия были оттянуты назад на правом фланге. Их задача теперь заключалась в обстреле ядрами через наши войска неприятельской конницы. Ведь атакуя, она сама какое-то время будет беззащитна. Ятаганы и сабли смертельны в рукопашной схватке и совершенно бесполезны на расстоянии. И ядра в этом состоянии будут, ай, как хорош. Ведь оные не снаряды ХХ века, но попадая в конную лаву, они будут сшибать каждое по всаднику, а может и по два или даже три. Изумительная эффективность для начала XIX века! И как-то даже не хочется смеяьтся. Да, по сравнению с будущем мизер, но ведь и не миллионная пока армия, всем хватит умереть!

Голубок шумно фыркнул в такт моим мыслям. И, поскольку в чтении мыслей он еще мною не был замечен, то я пригляделся к жеребцу. Ага, он прицелился к недалекому зеленому пятнышку травы, вкусному даже для меня, только на взгляд, конечно. А уж Голубок недвусмысленно намекал, что надо дать команду сделать какие-то два шага!

Разумеется, приказал, пусть хрумкает, ему много надо. Он большой, а трава малопитательная, когда еще наешься. Между делом поговорили с генерал-майором, как оказалось, Иваном Подщиваловым. Сам представился, увидев мои трудности. Хорошо быть все-таки начальником!

Обсудили тревожащую меня медлительность турок. Подшивалов, человек в этих краях опытный, только махнул рукой. Конница неприятеля в этом отношении почти всегда запаздывает. Эти ополченцы то вздумают молится, то добыча какая-то встречаются, а то и невесть что. Прибегут, куда они денутся.

Можно было еще болтать невесть сколько – я хотел поговорить со знающим турок генералом. Он – услышать последние столичные сплетни. Подшивалов, оказывается, вообще не видел и не знал императора Николая I, хотя тот был на троне уже несколько лет. Как я понял, тот был таким генералом – скромным, работящим, никуда не лезущим.

О, я бы ему столько наговорил, но тут конница врага, наконец, как-то быстро подскочила. То все маячила вдалеке, и вдруг, паз сразу рядом. Куда уж там покалякать двум генералам.

Однако стремительный неожиданный рывок толпой, как это бывает у штатских, которые вдруг получили оружие и от этого решили, что они военные. Ага, а леденца пососать не хотите?

Залп восьми трехфунтовых орудий шрапнель и практически в упор показал туркам, тем, кто остался в живых, естественно, что не все так просто, как могло показаться. Центр толпы-лавы практически был выбит. А это около тысячи человек с лошадьми плюс- минус. Не фига себе рубленая баранина с чесноком и морковью.

Фланги же хоть и остались в живых, но оказались разобщенными и оробелыми. В самый раз контратаковать! Неужели эти ополченцы выдержат? Они практически как дикари века XVI –XVII, опасен лишь первый натиск, когда у них еще сильны ярость и боееваая злость. А потом делай с ними, что хочешь.

По моему сигналу наши войска перешли в атаку. Пехота на правом фланге в лоб. Пехота на конницу, батальонными каре против конной лавы. Им, правда еще помогала артиллерия – немного уже трехфунтовые орудия и очень хорошо девятифунтовые. Что делать, после нескольких удачных залпов картечи – их удачная фишка – пришлось убирать их немного в тыл. Конечно, тыл батальонного каре – это очень ненадежный тыл, сюда всегда могут прорваться враги, если захотят. Зато и трехфунтовые пушки могут время от времени бить своими пушками.

И все-таки по-настоящему хорошо и эффективно в таком положении через наши войска могут бить только девятифунтовые пушка. Лучше бы еще, разумеется, более тяжелые, но это уже не полевая артиллерия – слишком тяжелые и неповоротливые.

Но пора. Гвардейская кавалерия сбивается в боевой клин под руководством двух своих генералов и трех командиров полков. Мне туда – на острие удара. Естественно, не на совсем на острие – там будут идти постоянно сменяющиеся гвардейцы. Да, свалку на свалку, лава на лаву – это уже не XVII век и не ХХ век эпохи Гражданской войны. В XIX век кавалерийский бой профессионалов – это искусство, доступное немногим. Вот и иррегулярной коннице, вижу, он оказался не под силу. А мои гвардейцы смогли. Хотя, это же гвардейцы!

Удар хоть и немногочисленной, но стойкой и профессиональной конницы оказался туркам неожиданным. Так и хотелось вякнуть на месте турецкого главнокомандующего, что это не по по правилам. Откуда гяуры взяли еще конницу, ведь их шпионы докладывали только о немногочисленной пехоте. И чуть-чуть артиллерии. Остальные все ушли, обманулись на хитрость сынов Османа.

Оказалось, что не совсем обманулись. Эти дети шакала смогли оставить немного конницы и теперь подло ударили в спину атакующим, дьявол побери, иблисовы дети!

Я же неоднократно говорил о низом уровне турецкой конницы, которая, как бы не называли, но, в сущности, оставались всего лишь сонмищем ополченцев. Теперь же надо, к сожалению, сказать и немного хорошего.

Гвардейцы ударили славно, стойко, турки под их ударами прогибались и потихоньку отходили. В итоге наша кавалерия пробила турецкий строй насквозь. И еще раз, пока хватило силы и удали. Но слишком уж были неравные силы, турецкие всадники, хоть и не очень стойкие, но все же достаточно крепки.

Их главнокомандующий за счет потери остальной части своего войска сумел все же мобилизовать наиболее стойкую силу. Я, да и не только я, с беспокойством смотрел на накапливающийся строй их конницы.

Это ведь неспешно лежа на диване, лениво читаешь и удивляешься – что ж вы, голубчики, так прозевали-то, не ударили, не сбили неприятеля, пока он был слаб.

В реальности же кавалерийский бой всегда очень быстр и динамичен. Вот атаковали турки, вот после неожиданного и очень же жесткого удара нашей артиллерии, ударила сначала пехота, а затем конница во всем своем блеске и удали.

Но ведь и турки в это время не спали. Эх, было бы у нас конницы больше! Ведь есть кавалерия у Дунайской армии и довольно много, где она?

Вот и протянули с ударом, пока били по наиболее опасной на тот момент подразделению. Да и командующий их был удачлив и умел. Тут мне крикнули невнятно, кто это, и мне этого хватило. Ибрагим-бек, действительно талантливый полководец.

Кажется, пора и мне вступать в бой, а не скакать за спинами товарищей. Вот он решающий момент, после которого или мы окончательно побьем супротивника, или он сумеет додавить нас!

Глава 6. Первая кровь на войне, хорошо, что не моя

Эпическая битва двух полководцев, когда все в бою притихли и даже муха не жужжит, а сложила крылышки и благоговейно смотрит на бой двух гигантов современности, а, пока еще XIXвека. Ну как так будет в романистическом литературном произведении, смеси розовых соплей и крови, а то бой ведь все-таки.

В реальности, правда, все немного по-другому, прямо-таки полностью наоборот. Поединок, конечно, был, но местами. То есть вначале в начале мы строили подчиненных, каждый своих, как это можно в бою, ведь кругом шум, крики, кто-то наступает, кто-то, напротив, отходит. Наконец, многие просто умирает, или, если, «повезло». Ранят.

А мы не двигаемся целенаправленно друг на друга. Нет, мы командуем, мы приказывает в зависимости от ситуации. И если до этого русские в целом наступали, а турки – отходили (одиночки по-своему и разными темпами), то теперь шла ожесточенная рубка. Дрались все и всем – саблями и палашами, ятаганами и шпагами, кавалерийскими ружьями и пистолями стреляли и даже кидались, тут уж как получалось.

И мы сражались, а куда деваться. Когда кругом много людей с оружием и, как минимум, половина старается познакомить с них твое тело, вонзив его в оное поглубже, как-то быстро исчезает гуманистический настрой. Естественно, у нас были телохранители, у меня трое, у Ибрагим-бека вроде бы двое. И никто от этого не смотрит криво, все понимают, что смерть командующего – это первый и очень большой шаг к проигрышу всех.

А еще у нас у всех лошади, ведь бой кавалерийский. А лошадь – это не танк или автомобиль, у нее есть чувства, у нее есть характер. Особенно у жеребцов. О, этот самец лошадиного окраса, такой он сильный и злобный такой. Зачастую их кастрируют, мерины бывают куда спокойнее и мягче.

Но только не в этом случае. Я специально оставил Голубка жеребцом. Многие думали в столице, что это я на них, пусть, мол кусается и бьет ногами. Наивные, просто я допускал такую ситуацию, что окажусь в кавалерийском бою. А там жеребец - это половина победы. Ну, или, возможность оставаться в живых. Не правда ли здорово?

Вот это кавалерийский бой в страшной динамике, когда никто возмущенно, что двое против одного. Если, конечно, не против себя. Когда море крови, что людской, что лошадиной. И ты один здесь командуешь своими людьми, как и Ибрагим-бек своими.

Разумеется, не только я заметил его, но и он меня. Но вступать в поединок мы не могли, физически не имели возможности. Так, время от времени устраивали «коллеге» подлянки. То он отправлял против меня отряд убийц, то я отправлял, хм, против него гвардейцев с категорическим приказом убить. Джентльменом в не был, как и подавляющее большинство современников из циничного XXI века. Хотя, а Ибрагим-бек?

И вот медленно, но верно мы сближались. Как две большие звезды, с притянутыми сателлитами – планетами в виде своих подчиненных. Все подчинялись нам и, поэтому неудивительно, что и самый жаркий бой был вокруг нас. Я не возражал, Ибрагим-бек тоже. Более того, мы и его и разжигали, сменяя уставшх людей на свежих, просто бросая в бой дополнительные силы.

И в этом было, кстати, наше слабое место. Пусть гвардейцы были качественно сильнее, но их оставалось гораздо меньше. Пусть не так, как было до боя, но как-то один к пяти, даже к шести точно.

И, в конце концов, я уже целенаправленно двинулся к Ибрагим-беку. Нам двоим было в бою тесно. И, хочешь – не хочешь, но одному из нас надо было умереть. Ну или быть раненым, плененным, хотя, что для главнокомандующего лучше, это еще вопрос на большую денежку.

Вскоре я заметил, что и мой визави стал ставить своих людей так, чтобы их оказывалось между нами меньше. Я чуть не заорал от восторга. Он тоже хочет драться. Ну или понял своей чугунной башкой, что надо убить меня, хе-хе. А то ведь мы так будем драться до последнего человека. Силы были примерно равны, а пехота оказалась не на столько сильна, чтобы Подщивалов рискнул снова бросить ее против конницы.

Он даже начал смещаться ко мне, чтобы по-мужски решить вопрос, какая конница сильнее на поле боя. Я, к сожаления, не мог ответить также по субъективным причинам. Сначала пришлось драться с двумя здоровыми турками. Причем не оттого, что мои телохранители сбежали. Нет, они сражались рядом, И поэтому мне пришлось драться лишь с двумя, пока трое рубились с пятерыми.

С этими разобрались и, кстати,ранил одного, остальные все удрали. Хотя раненый, учитывая уровень медицины XIX вообще и турецкой в частности, был практически убитым.

Потом на нас на всех, не разделяя на чины, набросились какие-то босяки, настоящие турки. И только после этого я сумел обратить внимание на Ибрагим-бека. Тот, между прочим, тоже не сидел в седле, руководил атакой против нашего правого фланга. Она была относительно опасной и, рубясь с турками, я одновременно смотрел на этот участок.

Но, наконец все! Голубок, словно все понимал. А сожжет он действительно все ощущал, не головой, так чувствами, буквально прыгнул к именитому турку. А тот тоже сидит на жеребце!

Только если мой был по сравнению как-то к кошачьим, то его турецкий собрат больше тянулся к собачьим. Смотришь на него в его собачьей злости и, действительно, веришь – сейчас загавкает или зарычит. Так что я уж думаю, не поединок это был у нас с Ибрагим-беком, а парная схватка: с одной стороны людская схватка, с другой одновременно звериная. При этом я даже не знаю чья: то ли двух жеребцов, толи кота с псом. Или нет, молодого тигра с матерым волком. По силам где-то так.

Да и с людьми было не так просто, когда Голубок прыгнул. Ибрагим-бек даже заворчал по-собачьи. Заворчал. Отвернешься, б9000удто старый, но еще сильный пес радуется грядущей драке. Нет, Ибрагим-бек не так уж и стар, это собака такая.

Едва Голубок опустился на землю около жеребца Ибрагим-бека, тот, не строя из себя джентльмена, ударил мне по голове острейшим ятаганом. Но я ведь уже говорил, тоже оным не являюсь. Поэтому уже в офигеном полете я сумел вытащить свою шпагу. А то недавно положил в ножны. И совсем не лажанул, так научился сидеть в седле!

А когда мы приземлились около турка, я по какому-то размышлению поднял этот клинок над головой. Нет, не голова поехала, и я сумел понять движения соперника. Просто наиболее надежный удар рубящий и скорее всего по голове. Вот и гадал.

Российская шпага XIX века для кавалериста была массивная с длинным и мощным лезвием. Поэтому, приняв клинок врага, да еще около эфеса, я парировал ятаган. Тем более, нанося быстрый удар, он упустил силу.

Отразив атаку, я без паузы сделал клинком укол. Ха-ха, Ибрагим-бек не ожидал такой реакции и немного упустил мой выпад. Его ятаган ударил по шпаге с опозданием и кончик лезвия коснулся роскошной одежки типа что-то кафтана, или что там у турок бывает?

Жаль только царапнул. Я, вообще-то хотел только испробовать реакции неприятеля, а заодно, если получится, шугануть его. Шуганул называется. Двинул бы руку со шпагой подальше, насадил бы на лезвие турка, как кусок мяса на шампур. От досады я чуть приоткрылся и сам едва не был разрублен.

М-да, Ибрагим-бек, хотя и лоханулся в начале, бойцом был опытным и обученным, с быстрой реакцией и умением работать с ятаганом. Но ведь и я не был молодым лохом, гадающим, где у шпаги острие, а где эфес. Так, лично я пришел к мнению, что мы примерно равны и победитель будет определен случайным образом.

Мы начали кружить друг протии друга, пытаясь ударить врага своим клинком и одновременно попасться под его выпад. Такие вот бойкие танцульки того времени, когда каждое движение может быть последним.

И все-таки судьба поединка была решена не нами. Сойдясь в кровавом клинче, мы как-то позабыли о своих конях. А тех было свое единоборство, не менее кровавое и жесткое.

Сначала турецкий жеребец попытался укусить Голубка в шею. С учетом крепких больших зубов и силы лошадиного укуса эта попытка очень даже была бы смертельной. А потом пришел бы и мой черед на место в очередь Господу нашему Богу. Пеший со шпагой вряд ли долго простоит против конного с ятаганом. И их своих никого не было свободными, у всех существовали свои поединки.

Но Голубок сумел каким-то образом увернуться, и затем в отместку ударил в грудь соперника передней ногой. Передняя – не задняя, но и она была сильная, да еще с кастетом в виде металлической подковы. И тот не сумел увернуться, от толчка и от страшной боли сел извините, почти на задницу. Это совсем не лошадиная поза, жеребец, не переставая ржать, лег на бок, затем вскочил на ноги, снова готовый к бою, несмотря на огромный кровоподтек. Вот это боец, несмотря не на что.

И Ибрагим-бек был отнюдь не лох. Он сумел соскочить с коня, пока тот буквально доли секунды «сидел» на земле. Еще немного и он вновь сядет в седло, бой начнется снова. Только не было у турка этого времени. Я ведь совсем не был рыцарем ни разу, не стал дожидаться, пока мой противник будет готов к бою.

Вот он, мой случайный победный момент! И я, ничуть не сомневаясь, резким уколом вонзил острие шпаги в левую глазницу. Глубоко вонзил, чтобы уж точно попал в мозг. Мне случайности никак не нужны, хотя голова – это такая часть тела, тут, главное, попасть в нее. Но все равно, какие-то шансы остаются, хоть маленькие. А оно мне надо?

Только не надо думать, что, как в театральной постановке, все воины двух враждебных сторон – второстепенные актеры театра – послушно замерли. Нет, они действительно не мешали своим Главнокомандующим в их личном поединке, в душе страстно желая, чтобы победил именно их. А сами и в это время яростно рубясь. Как раз в эти минуты полковник Никифоров проводил локальную контратаку против атакующего противника. Контратака, конечно, захлебнулась, на то она и локальная, но своей цели добилась и на всем поле боя возникло дрожащее равенство. Оно постоянно колебалось то в одну, то другую сторону в зависимости от того, на чьей стороне была воинская удача.

На этот раз она решительно встала на нашу, ведь я убил Ибрагим-бека – самого главного командира на турецкой стороне и, говорят, чуть ли не какого-то там родственника самого султана. И пускай турки, поднатужившись, оттеснили меня и моих телохранителей от места боя. Я только едва сумел подобрать ятаган Ибрагим-бека – хороший клинок из закаленной дамасской стали и эфесом из слоновьего бивня, украшенного драгоценными камнями. А потом все, мертвый турецкий полководец навсегда исчез из моих глаз.

Да и зачем он мне? Все ведь видели, что мы дрались в честном парном поединке – человек и жеребец против человека и жеребца – я победил, а их главнокомандующий оказался убит. Большего и не надо, турки увидели, что Аллах сегодня не на их стороне, а русские поняли, что христианский Бог сильнее против поганского идолища. А, значит, и надо соответственно – первым отходить с поле боя, пока их всех не перебили, а вторых в победоносном рвении наступать, если уж их Бог сильней, а их новый Главнокомандующий Дунайской армии победоносней.

Дали залп ядрами семь трехфунтовых пушек. Командир батареи на каком-то уровне интуиции понял, что именно сейчас надо заговорить артиллерии. Он даже не стал ждать всех своих пушек и дал из семерых. Но и то. Пусть семь ядер в военном отношении не являлись большой силой. Что это – семь убитых и раненых из несколько тысяч всадников. Ну даже два десятка, это не важно.

А вот в психологическом отношении это означало очень многое. Русские, несмотря на достаточно долгий и ожесточенный бой, смогли сохранить свою артиллерию, хотя и смело бросали в бой, в самую кровавую схватку. А вот ы них самих, как я понял это теперь окончательно, пушек не было совершенно.

Итог – русские выстояли, турецкий главнокомандующий убит, гяурская артиллерия по-прежнему бьет, убивая и калеча правоверных. А их кавалерия и вроде бы пехота снова готовится к наступлению. Может, хватит уже испытывать удачу?

Я только усмехнулся, увидев, как, наконец, сначала отдельные всадники, самые трусливые и робкие, потом уже расчетливые и понимающие, что им здесь больше делать нечего. И наконец пошла основная часть конницы, памятуя о том, что это только сражение. Ведь они живы, а, следовательно, есть еще шанс на следующий бой, не менее кровопролитный, но, может быть, для них более удачливый.

Я же, готовый к преследованию, все же для начала решил собрать быстротечный совет по вопросу – надо ли преследовать панически берущих турок. Собрать его было не трудно – все генералы и штаб-офицеры были в бою, на пятачке кавалерийской схватке. Опросил, как положено по русской традиции – сначала младших по чину, затем старших.

И, к сожалению, никто меня не поддержал. Ладно еще генералы, их грузит тяжелый груз прожитых лет. Но молодые же обер-офицеры, кровь с молоком, эти-то что так закручинились? Раненые есть и убитые, так ведь бой был кровопролитный и ворогов побито более!

Некогда с ними было спорить, цепляться языками до посинения. Объявил строго и безуказательно:

- Господам гвардейцам. Честно и храбро сажавшим с турками и победим их, объявить от моего лица благодарность. Особо отличившимся пнаши и раненые предоставить к орденам и следующим чинам.

Посмотрел строго на собравшихся. Вроде бы не было возражающих. Еще бы, сами были там и дрались. И вроде бы должны сами претендовать. Но об этом гораздо позже. Продолжил также возвышенно и твердо:

- Проигравшие нам поганцы сейчас в беспорядке бегут. Приказываю вам немедля объявить, что преследовать мы их будем, дабы не волновались. Убитые наши и раненые будут отомщены, «золотого моста» не будет, пусть даже не надеются, не заслужили!

Что же касается наших многих потерь, то можете не кручинится, - я в открытую ухмыльнулся, пказывая, что доводы притсутвующих для меня не основательны, - в бой пойдут только охотники во главе со мной. Не желающих и просто трусов дергать не изволю.

Этими словами я заткнул всем колеблющим рот. Кто не желал отделяться от храбреца, ведшего бой правильно и отважно, кто не хотел ронять свой авторитет в глазах Главнокомандующего. Ибо война – война войной, но генерал от инфантерии, находящийся в хорошем фаворе у правящего императора, это тот человек, от которого еще долго будет зависеть их карьера.

В общем, в охотники (добровольцы) захотели идти все присутствующие. Мне даже пришлось свою волей отказывать. Все-таки генерал-майор гвардии Зеленин, которому был уже шестой десяток лет и который непонятно зачем поехал (а Николай I непонятно зачем отпустил) на эту очередную Русско-Турецкую войну. И ведь он был сегодня в бою. Я за ним иногда посматривал – в драку он не лез, но и от страха не пятился. Неправильно будет, если он еще полезет в очередную схватку. Ведь и трусы иногда убивают.

Или вот штаб-офицеры. Ранены, пусть и сравнительно легко, но зачем так-то мучится. Или один упал неудачно с раненого коня, вывихнул руку. Нашелся костропав, вправил обратно кость в состав. Только ведь и в это время есть люди понимающие, что руку пострадавшую надо беречь, дать ей хоть немного полечиться, главным образом милосердным временем. А не так – из огня да в полымя.

Короче говоря, взял с собой одного генерал-майора Леонидова, относительно молодого, и шестерых штаб-офицеров. Они-то и, главным образом, набрали мне охотников на погоню за турками. Удивительно, но рядовые гвардейцы и обер-офицеры в свое основе шли в охотники охотно. Даже удивительно, как выбранные младшие офиеры оказались наивны и робки (ленивы?). Где-то без нескольки человек набрали. И это после ожесточенного и кровопролитного боя, когда были многие ранены физически, хотя бы легко и подавлены морально. Тоже, между прочем, тяжело и трудно.

Вы только не подумайте, что лично я в это время отдыхал. Поговорил, как с ранеными, так и здоровыми, Подбодрил уставших и оробевших, поздравил наградами героев. Относительно, конечно, награждает в это время только августейший император Николай Павлович. Но и то уже, что тебя предлагает не свой офицер, а сам командующий Дунайской армии, генерал от инфантерии граф Мелехин, тоже много значило.

Во-первых, самому награжденному очень приятно, во-вторых, резко увеличивает само награждение. А ведь орден с мечами, пусть и низшей степени, всегда сильно будет выделять данного офицера, хоть среди официозных чиновников (не важно даже – штатских или военных), хоть среди прекрасных дам.

Поговорил с Голубком – главным победителем парногоенг поединка. Я сейчас был строго убежден, что если бы не пинок моего жеребца турецкого и не падение последнего со своим хозяином, то еще вопрос, как бы все сложилось. Сильный был противник и искусный воин.

И все, даже шпагу не подточил, не говоря уже о вкусном обеде. Как говорится, труба зовет, пора в перед! Погнали наши городских (это сленг XXI века, если что). И, господа, ура!

Глава 7. Погоня за турками: от скучного до веселого

Собственно, погоня за турками вылилась в одну бешенную скачку. Это и хорошо, и плохо, что я оставил Голубка в нашей ставке. Хорошо, потому как не надо сильно сожалеть о коне, вернее лошади – я сменил жеребца на кобылу. Плохо, так как вдруг оказалось, что на лошадях я ездить не умею, кроме Голубка. Ну а все же хорошо – чужую сменную кобылу получил н один рейс. Нет, я не гнал его почем зря. Хоть животина, но все же живая. Но и дергаться по каждому пустяку не приходилось.

А вот турки вдруг исчезли, словно куда-то телепортировались, хоть в их мусульманский рай, к гуриям. Ну хорошо, скажем, у них были неплохие лошади. Невероятно, но факт, ведь я видел их животинок в бою. И жеребец Ибрагим-бека это как раз не характерный пример. Скорее, очень большое исключение. Если вычесть еще и коней остальных турецких феодалов, то средняя лошадь мусульманских ратников – крестьянская Узюзю, реквизированная у крестьян здесь же, в Бессарабии. В отличии от скакунов у наших гвардейцев. Те как раз тратили массу денег и времени, чтобы добыть здоровенных племенных, хе-хе, лошадок.

И где даже не они, а их следы. Оные были, но как-то маловвастенько, словно они слиплись в одного- двух всадников. Ну, хорошо в десять – двадцать, один черт, это не объясняет куда делось несколько тысяч лошадей с всадниками. Так как?м далать

Я уже сам подходил к решению задачки, но тут мой давний знакомый, не близкий, но все же, еще, когда был прапорщиком, поручик князь Бровницин, задумчиво произнес.

- Разбрелись, сволочи! Что будем делать, ваше сиятельство?

Вот он некий подхалимаж. Ведь мог бы и сказать: «Граф!». Между нами, дворянами, это допускается. Хотя некоторые товарищи, которые нам совсем не товарищи, а прямо-таки господа и в таких случаях требуют через сиятельство.

А вот мы попроще и через князя. Надеюсь Бровницин не обидится, а если обидится, то на последних воду возят. Ходите, и не обляпайтесь!

- Князь, что же, вы правильно сказали, они разбежались, - сказал я тоже рассудительно, - но ведь все попытаются пройти через великий Дунай. Здесь-то мы их и поймаем, как пить дать, а?

Бровницин не обиделся, все-таки разница между поручиком и генерала от инфантерии настолько велика, что просто обращение полного генерал к обычному обер-офицеру, пусть и гвардейского, уже для офицера буря восторга. Князь не стал исключением, благо в столице часто слышал обо мне, от меня и даже парочку рз видел, но никогда не говорил обо мне.

Я продолжил говорить с поручиком, надо же сделать его счастливым:

- Поэтому мы сейчас пойдем таким путем – выйдем к Дунаю и пойдем по берегу вверх по течению, - голос у меня стал жестко-командным. Уже говорили не два титулованных дворянин а генерал и младшийофицер, - как я думаете, поручик, почему?

Если он сейчас скажет, как угодно вашему высокопревосходительству, то и разговор можно прекращать. Такие попки-попугаи мне надоели еще в Санкт-Петербурге. А здесь, между прочем, война, сударь!

Впрочем, князь Бровницин не стал гнать пургу, как говорили мне еще в деревенской школе в ХХ веке. Нет, он высказал вполне реалистичную мысль. Вполне можно будет послать его в Императорскую военную академию, когда его откроют:

- Ваше сиятельство, по мне так, вверх по течению есть два проселочные дороги, неприятель здесь появится скорее всего и в большем количестве.

- Молодец, поручик, а почему мы не перекрываем берег сразу в двух направлениях – вверх и вниз по течению? Больше бы перехватили турок! - задал я второй обязательный вопрос обер-офицеру.

Бровницин дал прекрасный ответ, как ответственный сотрудник генштаба, или, хотя бы, гвардеец. Не медля, не мямля, он спокойно сказал, как будто продумал эту ситуацию:

- Ваше сиятельство, у нас отряд и без того маленький, а если и без того он будет разделен, то возможно уничтожение обоих частей.

Правильно думает, конечно, очень оптимистично, но с другой стороны это война, зазеваешься и хлопнут тебя без особых размышлений, особенно эти мусульмане – турки, для которых православные христиане это и не люди совсем, так между обезьянами и парнокопытными. Только как-то, хг=хе, эти унтерменши все бьют истинных магометан.

Я посмотрел вокруг – отряд, растянувшийся по пути в бешеной скачки, уже подтянулся. Что же, вперед, господа, турки сами не сдаются. Придется, хотя бы показаться на глазах этих истинных детей Аллаха. А то ведь иначе и не сдадутся!

Молча показал направление движения, опять поскакали. Дунай встретил нас на этот раз весьма неприветливо – порывистым ветром, высокими волнами. И все это на протяжении нескольких верст водной глади. Не каждый захочет самолично полезть в этот водный чертог смерти.

Турки не захотели. Ведь когда я говорил, про то как «Дунай встретил», то имел не просто гвардейцев, а вообще людей. Сначала турок, а потом и их врагов. И вот наши клятые враги не решались переправляться через разгневанную реку, да что реку, это уже мини-море.

А тут мы, веселые и радостные. Я, выехав на открытое место, чтобы всем было видно, осклабился и медленно вытащил шпагу, ту самую, которую некоторое время назад убили их предводителя достопочтимого Ибрагим-бека.

Я был пока один, опять оторвавших от отряда гвардейцев. Их же, даже по беглому взгляду, более тысячи. Бери и вяжи, хоть меня, хоть всех гвардейцев. Ужас какой, Пресвятая Матерь Богородица!

Только я и собирался пугаться и дрожать от страха. Они уже свое отвоевали, лишившись сил как физических, так и моральных. По сути, это был лагерь вооруженных военнопленных. Впереди гневный Дунай, позади набегающие злые мы, а здесь, на берегу, растерянные турецкие аскеры, фактически насильно взятые на войну бестолковые ополченцы.

Еще вчера они, накачанные религией и, в какой-то мере, идеологией, были готовы драться или, хотя бы, показать свой воинский вид. А сегодня это стадо дрожащих даже не зайцев, те хоть так легко не дадутся в человеческие руки. Какие-то кролики, право слово. Буду я еще об них руки марать!

Подождал своих подчиненных, приказал собрать у них оружие. Тут же появилась проблема. Разоружить и перевести в статус военнопленных. А потом что? Вести в ставку мелкими отрядами, так я вообще без гвардейцев останусь. Даже если это будет один русский на двух солдат.

Задним числом я мысленно уже пожалел,. Что не взял с собой семнадцатую пехотную сибирскую дивизию. Дралась она в целом неплохо, хочется верить, ее солдаты окажутся неплохими охранниками.

Но с другой стороны, ставку ведь не оставишь совсем без войск, вся Бессарабия стала у этому времени стала сплошным полем боя. Вот что означает держаться пассивной тактики войны Витгенштейна. Даже император Николай I, уж как я бы я его не слабо оценивал, как полководца, он все-таки был паркетным гвардейским генералом. Так вот и тот понимал, что, перейдя к обороне, мы уже наполовину войну проиграем, чо и получалось пока очень реально.

Нет, пехоту брать было нельзя. Да и откуда я мог знать, что проигранные турки не решаться перейти через водную артерию и можно спокойно их догнать на двух своих?

Так, а теперь что можно? Оставить здесь же под охраной сотни, передав приказ – в случае нападения свежих сил турок бросать пленных и срочно идти на встречу основного отряда. Он же, в свою очередь, будет просеивать берег и пополнять данный лагерь. Дай Бог, все окончится нормально, а если нет, то я сам встану в передние ряды атакующих!

Поговорили с еще одним генералом – генерал-майором Леонидовым. Пришли к общему мнению, что охранная сотня, хоть и это не очень приятно для гвардии, надо оставить. Иначе ведь разбегутся, хоть и без оружия. И лучше, если ею будет командовать генерал, то есть генерал-майор Леонидов. Ведь другой военоначальник – генерал от инфантерии граф Мелехин – будет занят пленением еще свободных турок.

Выделили две части из гвардейского отряда, точнее, если говорить прямо, набрали охранную сотню. А потом разбежались. Темп, господа, быстро и скоро, и все будет хорошо, медлительность – сестра поражения.

Действительно, прошли остальной берег быстро, причем без единого выстрела, без единой стычки. Турки, пройдя через поражения, не смогли найти сил для вторичного боя, просто сдались. Видимо, не так был страшен русский плен, как его старались описать в Турции.

Прошли до каменного полуразрушенного сарая. Поскольку последние несколько верст турок уже не встречали, а в плену набралось человек четыре тысячи, то я решил дальше сарая не идти. Кто же мг знать, что именно здесь будет прелюбопытный казус.

В сарай я пришел один, потому что, извините, хотел пописать. Вот говорят, на войне люди грубеют. Не знаю, толи я какой-то другой, толи еще мало повоевал, но как-то не решился на виду у всего отряда справлять естественную потребность.

Пришел, уж очень хотелось, сразу стал писать. И только после этого вдруг увидел в густых сумерках или легкой темноте несколько турок. Еще бы! Здание сарая по тогдашней традиции имели пару небольших окон. Они и открытая дверь не очень освещали внутрь помещения.

А у меня была такая вдруг сильная нужда. Так что, пока был напор, старался. А турки, вопреки их агрессивной характеристики, молча и спокойно продолжали сидеть, будто такой русский генерал стался повседневностью.

Эта неподвижность врагов (не друзья – сто процентная уверенность) и какая-то щекотка спины, словно кто-то осторожно целится в меня, заставили активизироваться. Закончил процсс и громко и медленно спросил, что они здесь делают?

Турецкий я знал плохо. Более того, я вообще выучил несколько фраз, типа «руки верх», «кто ващ командир», и, наконец, «что вы здесь делаете». Ответа их я, разумеется, ни за что бы не понял. Но это и не важно, я только хотел увидеть их реакцию.

И ведь увидел, даже сам удивился. Турки на мой вопрос не торопились отвечать. Вместо этого они принялись заглядывать мне за правое плечо. Что там или кто там, если они не боятся вооруженного гяура, другой русский с оружием, причем очень обозленный, серый волк, грозный медведь, наконец, сказочный дьявол?

Короче говоря, мне все равно. Бежать я не собирался, иначе гвардейцы отряда очень быстро распространят новый анекдот о графе Мелехине. Нет, известности я, естественно, желал, но не такую ж. да и вообще!

Резко прыгнул в направлении вправо, и, как мне показалось, очень неожиданно, одновременно сделал свой форменный жест рукой и сделал известный для себя жест. Попытался, наконец, разглядеть, что же, кто же там такое страшное и что мне надо поразить своим известным клинком?

Зря я это произвел, в итоге чуть не заколол свою нечаянную жертву. Это действительно оказалось баба – молодая женщина, а, может, даже девушка. То есть, кого в простонародье именуют бабой. А то, что это не дворянка, видно было даже в неярком свете сарая.

И вот пока я разглядывал, кого чуть не убил – а шпага кончиком чуть царапнула, но, хм баба, или, все-таки женщина (?) осталась жива, вдруг заорала по своему, живому, турецкому. И попыталась выстрелить из небольшого, изящного для этого времени пистоля.

Странно, что я не увидел его сразу. Хотя, это как раз не было удивительно. Мои глаза, женатый называется, все время пялились в адрес аппетитной женской груди. Интересно другое, женщина, будем уж использовать привычные термины, европейского типа, была в русской простонародной женской одежде. А по итогам получается все же турчанка.

Ха, как-то не стыкуется. И если первый признак еще можно понять – в средневековое жестокое время было увезено насильно в Турцию столько миллионов россиянок, украинок и прочих славянок, что европейские гены стали доминантны. То второй признак вообще не коррелируется. Слишком уж русская одежда естественно на ней сидит. И сам наряд явно не нов, похоже, постоянно на ней нахолодится. В Турции? Или я опять чего-то не понимаю или это не та самая страна? Или же, на счет женщины…, нет, тут уже бабы, что-то непонятное.

Однако выстрелить у нее не вышло. Пистоли такого времени, как и все огнестрельное оружие, был механизмом довольно сложным и вообще капризным. Так сказать не женское это дело. Если уж хочешь гарантированно убить, с такого расстояния надо бить кинжалом. Но опять же, надо уметь.

Но пистолем она выстрелить не сумела, иначе фига с два я выжил. Ох уж эти бабы, одни проблемы от них. И она глазки выпучила, дескать, ничего не знаю, вот мое оружие, ты должен умереть! Вот смешная, если бы, да кабы, то на Марсе розы бы цвели.

Стукнул ее эфесом шпаги по лбу. Не сильно, скорее умело, а то ведь really убьешь. Череп в женской конституция, как вся голова, часть не самая мощная и крепкая. Ударил вроде бы не очень, а она уж глазки закатила и на земляной пол рухнула.

Только что и осталось, как поднять уроненной бабой пистоль с пола, да заткнуть его за пояс. Потом поднять саму бабу с того же пола и положил уже через плечо. А ведь, похоже, не баба, в смысле девка. Пока поднимал, с ближайшего расстояния разглядел, частично общупал. Нет, вы не подумайте ничего, специально не лез. Но оставлять так пока в обмороке нехорошо, а нести лучше всего через плечо. Ибо на руках, прижимая к груди, носят только невесту.

Посмотрел на турок – пленные тут или прибежавшие сюда за женщиной? Плевать, мужчины, да вроде бы с холодным оружием, значит, в любом случае в русском плену. Махнул рукой, мол, шагайте впереди. Так и пошли группой на удивление гвардейцев.

Ушел их генерал в некую строну близ. Эка невидаль, человек ведь, и ничего человеческое ему не чуждо. Если что станет, так ведь закричит, прибегут на помощь. А он без крика и приволок кучу пленных, да еще бабу. Она-то откуда, ведь турки не водят с собой на войну женский пол?

Я немного покрасовался под вопросительными взглядами, потом объяснил, пожив рядком под деревьями:

- Пошел вот на природу покрасоваться, а то приспичило сильно. Зашел в каменное здание, явно заброшенное, а там вдруг турки оказалась. И баба вот, толи их пленила, толи просто отбивалась от мужиков пистолем. Вот, взял с собой.

Показал оружие. Красивое и небольшое для XIX века. Гвардейцы, как люди, у которых оружие было обычное дело, стали обглядывать.

- Только оно не стреляет, - пришлось пояснить, - так что губу не распускайте.

Пока гвардейцы его рассматривали, оглядел округу. Видимо, пока я ходил, так сказать, в туалет, отряд с пленными решили остановиться. Ну это можно, пусть кони отдохнут. Но не на долго, ато ни у самих гвардейцев, ни у пленных нет припасов. Надо соединяться с охранной сотней, да с первыми пленными, и возвращаться, куда ж деваться. Земля круглая, куда не вернешься, все одно надо ворочаться.

Но с начала надо хоть немного разобраться, а то, как на грех, погнались лихо за турками, а, оказалось, турецкий язык никто не знает. Вот и пришлось задать сакраментальный вопрос:

- Поспрашивали ли, други-товарищи, кто-нибудь язык тутошний, турецкий знает?

Гвардейцы мои беспомощно переглянулись. Большинство про это просто забыли, а те немногие, внимательные, не нашли.

- Да-а, - пришлось протянуть мне решительно, - надо поискать. Столько людей, хоть один может быть переводчиком. Очень уж нужны сведения.

- Не надо искать, - прозвучал вдркг мягкий певучий голос, - я переводчица с турецкого языка.

Известие это было столь замечательно, что все повернулись в принесенную мною женщину. Если только что она леала на траве под деревом, то теперь сидела и с интересом смотрела на гвардейцев. Вот ничего… себе!

Уважаемые читатели, бесплатная часть третьего романа серия закончилась!