Багровые волны Чёрного моря

Часть 1

Да, нужно выдавливать из себя по каплям раба, обязательно нужно. Но перед этим надо выгнать обезьян. Обезьяны сидят внутри нас. Когда глаголет мудрость — они затыкают нам уши. Когда озаряет истина — закрывают глаза. Когда надо высказать правду — зажимают рот. Обезьяны управляют нами, подменяя логику, знания, добродетели бездумной активностью и тупым фанатизмом. Собравшись в стаи, люди-обезьяны крушат всё вокруг. Они убивают подобных себе. Они скачут на могилах предков. Они не знают жалости. После них лишь вытоптанная земля. После них только прах.

От автора

История, описанная в романе, не является вымышленной. Канва сюжета опирается на летописи и легенды, дожившие до нашего времени. Если кто-то скажет, что такого не могло быть — это его право. Но оглянитесь по сторонам. Мы сами являемся свидетелями событий, которых по сути не может быть. Историю творят люди. Они разные. Каждый со своими способностями, желаниями, намерениями. И не всегда правильными. Таков наш век. Жестокий век. Такой же жестокий, как и все предыдущие. Других в истории цивилизованного человечества пока не было.

Крым второй половины 15 века — это лакомый кусок для жаждущих его проглотить держав-великанов. Им хотели владеть ордынцы, генуэзцы, венецианцы, турки, литвины. Благодаря своему положению полуостров являлся одним из самых богатых регионов мира. Здесь пересекались наиболее важные торговые пути, связывающие Запад, Восток, Север и Юг. Недаром, после завоевания в 1475 году полуострова турками европейцы бросились искать новые маршруты в Индию и Китай. Прямой путь на восток отныне был закрыт Османской империей. В результате потери крымских факторий процветающая Италия быстро превратилась в бедного пасынка Европы. Торговые преимущества получили страны, имеющие выход в Атлантический океан: Испания, Португалия, Голландия, Англия, Франция. Но в 1474 году, с которого начинается наше повествование, главным бенефициаром торговли с восточными странами являлась Генуя — богатейшее на тот момент европейское государство.

Крым был многонациональной территорией. На полуострове жили греки, армяне, славяне, татары, иудеи, готы и итальянцы. Последних русские называли фрязями, а местное население латинянами или франками.

Осознавали крымчане нависшую над ними опасность быть покорёнными могущественным турецким султаном? Думаю, да. Османы взяли приступом Константинополь всего лишь за двадцать лет до описываемых в романе событий. Они покорили Болгарию, Морею, Трапезундскую империю, Сербию и крепко встали на берегах Дуная, угрожая всем задунайским странам. Но Крым, сияющий своими несметными богатствами, стоял во главе списка приоритетов Великого султана. Мехмед Завоеватель лишь выжидал удобный момент, чтобы наложить лапу на золотой полуостров.

Тем не менее, несмотря на нависшую угрозу, жизнь в Крыму шла своим чередом. Элиты занимались привычным делом: торговлей, войнами, интригами и грабежом. Простые же люди жили так, как живут простые люди во все времена. Они рождались, влюблялись, женились и умирали. Правда, влюблялись иногда не в того, в кого надо. Но любовь — это чувство, которое не поддаётся математическому анализу. И психологическому тоже. Любовь способна к сумасшествию, которое рациональный человек воспринять не способен. Любовь — это любовь. И этим всё сказано.

Но хватит толочь воду в ступе. Пора переходить к повествованию. К изложению истории любви, о которой в Крыму ещё долго слагали легенды.

Глава 1

22 июня 1474 года, понедельник

О том, что можно увидеть в Каффе на рассвете

Светает…

Море пока спит. Город тоже. Его не видно отсюда. Только проглядывают флаги самых высоких башен, да белые лопасти мельниц, взобравшихся в поисках ветра поближе к небу. Тишина…

Наконец краешек солнца окрасил свинцовую гладь в багровый цвет. Всё сразу ожило. Вскипели волны. Порыв утреннего бриза напоил морским ароматом прибрежную твердь. По всей округе заголосили петухи. С берега ответили чайки и альбатросы. Светило взошло. Взошло, чтобы вновь окунуть земной мир в нестерпимый зной.

Астерион в последнее время часто приходил на эту каменную гряду. Приходил на рассвете. Именно на рассвете. В эту пору здесь хорошо мечталось. Никто не мешал. Ничто не мешало. Не мешало его ещё детским фантазиям.

Вот он сражается с Гектором у стен Трои…

А теперь отсекает голову Медузе Горгоне…

Убивает ужасного Минотавра…

Дед Влас знал много мифов. Очень много. Жаль не успел рассказать все…

Астер сидел, свернув ноги калачиком, закрыв глаза и подставив лицо новорождённым лучам. Блаженство…

Ещё немного благостной тишины и он вскочит, размахивая мечом, ведя за собой македонские фаланги… Но не в этот раз…

В этот раз всё пошло не так, как всегда.

Неожиданно до Астера долетели обрывки человеческой речи. Парнишка насторожился, лёг и подполз к краю обрыва. Там, внизу, вдоль прибоя продвигался небольшой пеший караван. Он остановился прямо под скалой. Мужчины ловко возвели шёлковый шатёр и тут же удалились на почтительное расстояние. Один из стражников приказал рабам отвернуться.

Так-так-так, интересно. Что дальше?

Происходящее заинтриговало. Вскоре из шатра вышли женщины и развернули широкое белое полотно, закрывшее берег моря от любопытных глаз.

Ух-ты! Красиво.

В следующий момент женщины убрали «парус». Волна странного, ни разу до того неиспытанного томления накрыла парня с головой. Мурашки пупырышками разбежались по конечностям. Сердце словно взбесилось, кровь хлынула в лицо, голова отчалила в нереальный мир.

Господи, чудо!

Дыхание замерло.

Этого не может быть. Это сказка, сон, небыль!

Обнажённое девичье тело светилось в воде первозданной красотой, плавно удаляясь от края прибоя.

Наваждение! Это явное наваждение.

Лучи восходящего солнца окрашивали море в волшебный алый цвет. Огромное светило кривлялось на горизонте в муаровых переливах. Нагая дева не могла быть человеком.

Кто в такое время ходит купаться? Из людей никто. Это мираж. Мне это видится. Это причуды моего воображения. Или я сплю?

Астер ущипнул себя.

Больно… Значит, не сплю.

Мираж не исчез. Он продолжал куражиться. А парень продолжал поедать это чудо глазами, забыв, что надо хоть изредка моргать. Он продолжал наслаждаться этой манной небесной. Манной ниспосланной для него одного.

Божественно… Дьявольски божественно. Дьявольски… Это соблазн того же рода, что и яблоко из райского сада. Страшно, опасно, но оторваться невозможно.

Отплыв на глубину, девушка стала резвиться, крутясь на месте, переворачиваясь со спины на живот и обратно. Она явно испытывала блаженство.

Астер зажмурился. Ему не стало стыдно. Он испугался ослепнуть. Когда парень вновь открыл глаза, купальщица уже подплывала к берегу. Женщины вновь натянули полотно. Но на этот раз с высокой скалы наблюдателю было видно всё. Дива аккуратно встала на прибрежный валун и принялась выжимать воду из своих густых волос абсолютно белого цвета.

Что за картина? Господи! Что за чудо? Афродита, вышедшая из пены морской. Миф, воплотившийся в реальность.

Увиденное пронзило Астера до глубины души. До самого сердца. Оказывается, явь чудесней самых сказочных мифов.

Герои его детских фантазий тут же собрали свои манатки, построились в колонну и дружно отмаршировали в теневую часть мозга.

Голова слегка кружилась, опьянённая невероятным видением.

Нет, нет! Не торопись. Замри волшебное мгновение!

Но наслаждение оборвалось так же неожиданно, как и началось. Его прервали в самый неподходящий момент. Прервал тот, кто лизнул Астера в ухо и ткнулся мокрым носом в щёку. Наблюдатель вздрогнул, но увидев верного пса, сделал попытку досмотреть чудесное видение до конца.

— Лежать, Султан! Лежать! — скомандовал он, похлопав ладошкой по земле.

Но Султан был безумно рад, что нашёл хозяина и требовал похвалы. В возбуждении пёс завертелся и принялся облаивать, заставляя встать на ноги.

— Султан! — в досаде прошипел Астерион.

Но было уже поздно. Девушка испугалась, прикрыв руками свои прелести. Служанки нервно потянули полотно как можно выше, безнадёжно запутавшись в нём. А вооружённые слуги, вскинув головы, тыкали в вершину скалы пальцами. Ничего хорошего это «тыканье» не предвещало.

Пришлось ретироваться. Астер засверкал пятками, выбивая пыль из выжженного зноем склона. Султан весело лаял, прыгал и путался под ногами, считая, что хозяин затеял очередную весёлую игру.

Внизу беглеца поджидал братишка.

— Молодец, Султанчик, сразу нашёл! — Коста похвалил собаку, потеребив за загривок, после чего обратился к Астеру: — Меня папка послал.

Когда они вернулись домой, отец, словно кит, фырча и брызгаясь, умывался во дворе. В конце процедуры он попросту погрузил в кадку всю голову. Разогнувшись, резко крутанул мокрой шевелюрой и рыкнул от удовольствия:

— Бр-р-р! Хорошо.

Дверь хлопнула и из дома с корзиной грязного белья вышла мать. Она была предельно сосредоточена. Увидев Астериона, устало проворчала:

— А тебя, где черти носят? С этого что ли пример берёшь? — уничижающий взгляд скользнул в сторону мужа. — Завтрак давно остыл.

Сказала, гордо осанилась и ушла.

Отец крикнул вслед:

— Биата, хватит всем настроение портить!

Женщина не отреагировала.

— Ничего, отойдёт, — отец тут же переключился на «блудного» сына, облобызав его счастливой улыбкой: — Всё будет хорошо. Теперь мы заживём по-новому. Массарии заказали 100 больших кувшинов по 5 аспров[1] каждый. Э-э-эх! — отцовская рука активно взъерошила кудри Астериона. — Шуруй завтракать! Братья уже пошли глину месить.

Пять аспров — хорошая цена за кувшин. А пятьсот за сто кувшинов — мечта любого гончара.

Глава 2

23 июня 1474 года, вторник

О нобилях, консуле и сером кардинале

Накануне главного летнего торжества Каффа преобразилась. Всё было выскоблено, отмыто, прибрано. Мощёные улицы засияли первозданным блеском ловко подогнанных друг к другу каменных плит. На крепостных башнях затрепыхались праздничные знамёна. Вычищенные фонтаны заискрились переливами родниковой воды. Часы на башне Криско, неизменно вызывающие гордость у каффинцев, украсились полотнищами в цветах генуэзского флага. Всё было готово к празднованию Рождества Иоанна Предтечи.

На широкой террасе четвёртого этажа помпезного консульского дворца обедали: сам консул — Антониотто да Кабелла, его правая рука Оберто Скварчиафико и Андреотто ди Гуаско, крупнейший землевладелец Газарии[2]. Да Кабелла к этому времени провёл на посту консула всего лишь два месяца. Но, в принципе, такой малый срок ничего не значил. Несведущих в делах черноморских колоний на эту должность не назначали. По установившейся традиции консулами становились хорошо зарекомендовавшие себя управленцы из обоймы местных нобилей[3]. Ни у кого из них не было никакого вводного периода. И срок консульского правления в один год не казался урезанным. Все они впитывали колониальный порядок вещей с молоком матери. Впрочем, Антониотто да Кабелла представлял собой явное исключение из этих традиций. Он был первым консулом неместного разлива. Каким образом обычный генуэзский купец, торгующий в метрополии тканями, получил должность консула, навсегда осталось тайной за семью печатями. Но дело не в этом. Антониотто кроме всего прочего оказался безынициативным и недалёким человеком. Человеком, достойным разве что сочувствия. Пришлому консулу для завоевания доверия местной элиты следовало сразу проявить себя в качестве умного и волевого руководителя. Но новый консул за два месяца даже не удосужился разобраться в хитросплетениях сложных взаимоотношений: Крымского ханства и генуэзских колоний; генуэзцев, греков и армян; княжества Феодоро и Газарии. Он не мог понять, какая власть у татар принадлежит хану, а какая карачи-беку[4]. Всё это для него являлось жутко непонятной китайской грамотой. Все попытки разобраться вызывали у Антониотто острую мигрень, раздражение и ничего более. Поэтому авторитет нового консула в Каффе был не выше уровня Чёрного моря. И это при том, что его кабинет находился на четвёртом этаже консульского дворца, построенного на самом высоком городском холме.

Тем не менее, да Кабелла продолжал успешно исполнять свою миссию. Так считали протекторы[5] Банка Святого Георгия в Генуи — хозяева крымских колоний. Но местные жители знали точно — фактически Газарией правил другой человек. Звали его Оберто Скварчиафико. Он происходил из местной благородной фамилии, предки которой перебрались в Крым на заре генуэзской колонизации. Оберто слыл серым кардиналом. В его руках была сосредоточена вся реальная власть. Скварчиафико официально занимал должность одного из двух массариев, распределяющих финансовые потоки Каффы. Правда, вспомнить навскидку фамилию второго массария мало кто мог. Все его знали только исключительно по подписи на документах. Многие даже считали, что второго массария и вовсе не существует, а обе подписи ставит Скварчиафико. Кроме этого, Оберто возглавлял совет провизоров и старейшин колонии, в функции которых входил контроль за торговлей и строительством. Вы понимаете, что это такое… Но и это ещё не всё. Он являлся генеральным синдиком городского суда. Другими словами, в руках серого кардинала находилась как судебная, так и исполнительная власть. Поговаривали, что и главная печать Газарии хранилась на постоянной основе не в сейфе консула, а в кармане камзола серого кардинала. Поэтому к предыдущему перечню можно добавить и представительную власть.

Антониотто да Кабелла считал, что ему очень повезло — рядом с ним оказался такой умный и деятельный помощник.

Оберто действительно был именно таким. Сам он уже побывал в кресле консула в 1471 году. А теперь его имя возглавляло официальный список соискателей на эту должность в следующем 1475. Все и в самой Каффе, и в далёкой Генуе знали, что человека, лучше разбирающегося в делах колоний, попросту нет. Его боялись и уважали. Преклонялись и презирали. Но для решения серьёзных вопросов обращались только к нему.

Гостем консульского дворца сегодня был старший из братьев Гуаско. Эта семейка прославилась своей алчностью и жестокостью по всему полуострову. При помощи личной армии эти каффинские феодалы нагло отжимали земли у свободных крестьян, превращая их в рабов. При этом Гуаско не волновало, кому подчиняются захваченные селения: генуэзским городам или соседнему княжеству Феодоро. Плевать всесильным нобилям было и на этническую принадлежность тех, кто попал в кабалу. Их рабами становились греки, готы, армяне, славяне. С недовольными и несогласными расправлялись скоро и жестоко. Повсюду были возведены виселицы, позорные столбы и тюрьмы. Всё это вызывало негативную реакцию даже в среде генуэзской элиты.

Насытившись едой и пригубив бокал с густым крымским вином, консул обозначил на лице дежурную улыбку.

— Дорогой маркиз, как вам мой повар? — обратился он к Гуаско.

— Просто восхитителен! — Андреотто откинулся, заняв удобную позу в драпированном парчой кресле. — Винодел тоже отменный, — он отхлебнул изрядную порцию из золотого бокала и перед тем, как сглотнуть, демонстративно прополоскал рот. — У-у-у…

— Я перекупил этих волшебников в Генуе у одного разорившегося герцога, не стану называть имя, чтобы не позорить его. Герцог держался за них до последнего. Теперь вам понятно, из-за чего. Согласитесь, в этом есть смысл.

Андреотто всем видом показал свою солидарность. Консул продолжил:

— Надеюсь, увесистый кошелёк с моим золотом поправит его дела, — да Кабелла самодовольно улыбнулся.

Оберто, неоднократно слышавший историю про повара и винодела, решил прервать пустую болтовню:

— Мы тебя, друг мой, пригласили не только для того, чтобы насладиться высокой генуэзской кухней.

Гость качнул головой:

— Да, уважаемые, я весь во внимании.

Консул неожиданно хлопнул себя по лбу:

— О, господи, я совсем забыл! Супруга просила помочь выбрать платье на сегодняшний праздник.

Скварчиафико отреагировал спокойно, а Гуаско проводил консула уничижающей ухмылкой.

Оберто тут же изложил суть:

— Дело в том, дорогой Андреа, что наш наипротивнейший «друг» из Солдайи[6] прислал письмо, — при этих словах ни один мускул не дрогнул на его лице.

Всё говорило о том, что разговор предстоит серьёзный. Но Гуаско трудно было напугать. Он язвительно парировал:

— Ему, видимо, заняться нечем. Четвёртый год правит Солдайей — скучно. И явно мнит себя в этом кресле, — Андреа кивнул на кресло консула.

Скварчиафико, уловив жест гостя, встал и привычно пересел в кресло хозяина кабинета. После этого позвонил в колокольчик.

Тут же на зов, блестя золотой вышивкой бархатного камзола, явился седовласый консульский щитоносец. Держа в руках серебряный поднос, он с неподражаемым достоинством проследовал к столу. Серый кардинал небрежным взмахом руки перевёл стрелки на гостя. Слуга развернулся к маркизу и предложил взять письмо.

В письме консула Солдайи Христофоро Ди Негро говорилось о незаконном захвате братьями Гуаско деревень Скути и Тасили. Ди Негро пенял, что братья продолжили скорбную традицию своего недавно почившего отца, отжавшего в свою пользу 18 деревень, значительная часть которых территориально подчинялась администрации Солдайи. Ди Негро жаловался: «Мало того, что после такого наглого захвата жители всех этих сельских угодий перестали исполнять повинности в пользу Солдайи, так ещё семья Гуаско беспардонно взяла на себя функции колониальной администрации, обложив население незаконными налогами, верша при этом собственное правосудие, которое больше напоминает самоуправство и варварскую тиранию». Ди Негро просил консула всей Газарии разобраться в этом вопросе и приструнить зарвавшихся феодалов. В противном случае он оставлял за собой право самому употребить власть: снести построенные тюрьмы, виселицы и позорные столбы, освободить жителей захваченных деревень. Также Ди Негро пригрозил обратиться к протекторам банка Сан-Джорджио[7] — собственникам причерноморских колоний.

Ознакомившись с письмом, Андреотто усмехнулся:

— А немного ли этот выскочка на себя берёт?

Ожидая поддержки, он уставился на Оберто. Но тот лишь пожал плечами:

— Не знаю. Нам-то к чему все эти проблемы?

Гуаско впал в подобие ступора:

— Как? — он не мог подобрать нужные аргументы. Наконец нашёлся: — Неужели наш консул, поставленный сюда служить делу процветания не только Банка Святого Георгия, но и всех достойных граждан Генуэзской республики, позволит шантажировать себя какому-то зарвавшемуся ничтожеству? Кто он такой? Кем он себя возомнил?

Скварчиафико резонно поправил феодала:

— Ди Негро — консул второго по величине города Газарии. Заметь, он назначен Генуей, а не нами. И, хотя Ди Негро подотчётен нашему уважаемому консулу, он имеет право докладывать протекторам Банка напрямую. И к его мнению там прислушиваются. Именно поэтому он сидит в своём кресле уже без малого пять лет. Хм, мы с тобой ничем подобным похвастаться не можем.

Андреа на некоторое время заткнулся, пытаясь собраться с мыслями. Наконец оживился, резко сменив манеру общения:

— Многоуважаемый, достопочтенный господин… э-э-э массарий, — обратился он с высокопарной учтивостью к заместителю консула, — я совсем забыл о поручении, которое мне дали ваши благодарные подданные. Сегодня, в канун великого праздника, делегация именитых граждан специально прогулялась по нарядным улицам. И… их восторгам не было предела. Никогда ещё наш город не выглядел столь… процветающим, столь… грандиозным и столь сияющим. Своей красотой он затмил не только Геную, но и оба Рима. Все горожане испытывают истинное наслаждение жить под сенью вашей справедливой мудрости. Они настолько были впечатлены преображением города, что тут-же собрали кое-какие средства на дальнейшее развитие города.

Он вскочил с кресла, достал из кармана плотно набитый монетами кошель и с глубоким поклоном протянул его массарию:

— От всей души!

Скварчиафико не смог сдержать улыбку, оценив изощрённый сарказм собеседника:

— Разве что, на развитие… Ну что с вами делать? Ладно, положи на стол, — проследив за действиями гостя, серый кардинал неожиданно сухо добавил: — Только я думаю, что этой суммы не хватит для истинного процветания. Надо её умножить…, — он визуально смерил размер кошелька, — скажем так, раза в четыре.

Андреа недовольно качнул головой:

— А не слишком ли сильно будет процветать наш город? Может, двух кошелей хватит?

Оберто сделал долгую паузу, наслаждаясь содержимым бокала. Наконец выдал:

— Возможно, хватило бы и двух. Но я слышал, что твои оргузии[8], дорогой маркиз, сожгли донжон синьора Лусты, а вместе с ним мельницу и маслобойню соседней деревни.

Гуаско нервно вскочил и, не сдержавшись, выпалил:

— Какой «донжон»? Какие «маслобойни»? Пара овчарен, да сарай. А шуму-то, шуму! И вообще, Дербиберди, — Гуаско с трудом выговорил имя синьора Лусты, сплюнув при этом, — тьфу ты, только дьявол мог придумать такое имя… Этот Дербибиберди не наш человек. Он человек князя Готфии Сайкуса[9]! Ди Негро не может вменять мне это в вину! Это не его территория.

Скварчиафико отреагировал спокойно, жестом пригласив гостя вернуться на место:

— «Может». Ещё как может. Даже я могу. И протекторы банка могут. Сайкус теперь наш союзник. Война с ним никому не нужна. Да и стоит любая война гора-а-аздо больше двух кошелей, — он сделал ударение на «гораздо». — Кто за войну платить будет?

Андреотто нервно дёрнулся и рыкнул. Но промолчал. Серый кардинал продолжил:

— Если протекторы узнают об этом инциденте — они будут в бешенстве. А если об этом узнает Мехмед[10] — то подумает: «А не воспользоваться ли распрями в стане крымских союзников? И не прикарманить ли мне жемчужину Понта?»

Гость только сверкнул глазами.

Скварчиафико подытожил:

— Вот и подсчитай, сколько стоит «полное процветание нашего города».

Гуаско глубоко вздохнул и понуро кивнул:

— Я думаю, народ скинется, — он расслабленно плюхнулся в кресло, хлебнул вина и спросил: — А как нам быть с Ди Негро?

Серый кардинал поинтересовался:

— Бумажки есть? Хоть что-то?

— Естественно! Вот такущая пачка, — для наглядности Андреа продемонстрировал предельное расстояние между большим и указательным пальцем. — В основном коллективные прошения крестьян взять их под нашу опеку. Теперь они счастливы, — маркиз в притворно-патетическом порыве дёрнул головой: — Так счастливы! И это понятно. Исчезли все проблемы, от которых селяне страдали. Так страдали! Мы заботимся о них, кормим, поим, одеваем. Крестьяне пребывали в полном невежестве и даже толком не понимали, сколько им сеять и куда девать излишки. Мы их пожалели не из-за выгоды, а исключительно ради христианского человеколюбия. Благодарный народ это ценит. Так ценит! Въезжаем в деревню — сапоги вылизывают. Так им подфартило. Так подфартило! А что до тюрем… Так законов без наказания не существует…

Скварчиафико перебил его многословие:

— Хорошо, мне кажется, что мы решим ваши проблемы. Всё же верховный консул сидит в Каффе, а не в Солдайе, которой руководит Ди Негро. С этим пока всё, — он в раздумье поджал губу: — Хм, у меня к тебе есть маленькая просьба.

— Весь во внимании, — чуть склонил голову Андреа.

— Наш новый консул хочет наладить торговлю с Московией. Но путь туда не безопасен. Можешь помочь казаками? Все знают, что у тебя на службе целая армия.

Гуаско аккуратно постучал друг о друга растопыренными пальчиками ладоней:

— Да…, путь туда не близкий. Дикое поле. Там и казаки, и татары всех мастей, и ещё бог весть кто. Лихих людишек пруд пруди. Они никому не подчиняются. Рискованное мероприятие. Если не секрет, чем торговать собрались?

Оберто без особого желания поделился планами:

— Скажем так, меха в Европе поднялись в цене. Зимы в последнее время уж больно холодные.

— Меха — это хорошо. В Московии этого добра валом. И цены бросовые… А не боишься, что московский князь заерепенится?

— Там сейчас Иван правит. Недавно он отправлял послов в Рим и согласился на унию наших христианских церквей. Папа в ответ устроил его свадьбу с Софьей Палеолог.

— Слышал. И что с того?

— Он после этого прозвал себя цезарем. Молодой Иван резво укрепляет государство. Земли собирает. Орде противостоит. Привечает наших строителей и оружейников. Богатой становится Московия. Богатой и сильной. А в сильном государстве торговля обязана процветать. Я думаю, он это понимает.

— Понимать-то понимает. Но я бы не связывался со склавинами[11].

Серый кардинал ухмыльнулся:

— Склавинов презираю. Но золотые дукаты[12] не имеют национальности. Истинный купец способен торговать даже с дьяволом.

Глава 3

23 июня 1474 года, вечер

О празднике, братьях Гуаско, Эсмине и её подругах

Народ любит праздники. А что ещё ему остаётся? Отрицательные эмоции требуют выхлопа. Это прекрасно понимали правители всех времён и народов. Можно даже выявить закономерность: чем более деспотичен тиран, тем грандиозней праздники он устраивает. Впрочем, из любого правила есть исключения. Генуя не выделялась какой-либо особой жестокостью избираемых ею дожей. Но своими грандиозными праздниками славилась повсюду. Такое противоречие можно объяснить просто: традиции безудержного веселья достались итальянцам в наследство от Римской империи.

По старой каффинской традиции Празднование Рождества Иоанна Крестителя стартовало накануне вечером. В этот день отменялся запрет выходить на улицу после девяти вечера. Гулять и веселиться можно было до самого утра. Торжества начинались на площади Коммуны, где располагалась городская ратуша. Сюда же спускалась парадная лестница консульского дворца.

Вот и на этот раз главная площадь Каффы была забита так, что негде было упасть даже вишенке, не то, что яблоку. Публика с нетерпением ждала построения военного гарнизона. Все без исключения горожане облачились в свои лучшие наряды. Мужчины надели шёлковые белые панталоны и рубахи. Их праздничные бархатные куртки кичились витиеватыми рисунками серебряных и золотых нитей. Мадонны хвастались дорогими платьями, называемыми «гамурра», в которых преобладали тяжёлая парча и не менее тяжёлый бархат. Трудно представить себе массу всего, что было надето на дородные тела женщин. Пожалуй, только доспехи средневековых рыцарей могли составить конкуренцию этому безумию. Отдельной гордостью каждой из мадонн являлась уникальная причёска — изысканная комбинация из кос и локонов, украшенная золотыми заколками с драгоценными камнями, лентами и вуалями. Девицы спорили с дамами стоимостью нарядов, но всё же в их платьях преобладал лёгкий шёлк.

Когда начало темнеть, тысячи факелов осветили улицы и площади нарядного города. Народ заволновался, предвкушая зрелища. Наконец сигнал трубы анонсировал прибытие консула. Начальник гарнизона дал команду и вверенные ему солдаты, стражники и оргузии построились в каре.

Первыми спустились музыканты: трубачи, флейтисты, гусляры, тамбуристы. Барабанщик выдал изрядную дробь. Трубачи сыграли сбор, а затем помпезное приветствие консула.

Антониотто да Кабелла, ряженный краше мадонн, торжественно и величаво в свете сотен факелов и восторгов публики спустился по парадной лестнице к своему народу. За ним следовала свита столь же ярко одетых приближённых. Кавалер подвёл к консулу холёного гнедого коня и помог оседлать его. После долгого перечисления всех достоинств правителя и взаимных приветствий да Кабелла объехал строй и с неумолимым достоинством произнёс заранее зазубренную речь. Выглядел консул так, как и подобает чиновнику самого высокого ранга: гордая поза, много серебра, золота и претензий на исключительность. Волна ликования, пронесшаяся по толпе, стала ответом на его поздравление. Далее да Кабелла возглавил движение парадных колонн на главную набережную Каффы. Сотни торговых кораблей, одетых в новенькие паруса и флаги, расчистили акваторию порта, отплыв в море или перебравшись в соседние гавани. Освободившееся водное пространство заняли военные галеры, которые выстроились в парадную линию.

Довольный консул дал отмашку, и десятки установленных на берегу орудий произвели дружный залп. Им, столь же дружно, ответили пушки флотилии. Концовку торжественной части ознаменовал праздничный салют.

Да Кабелла и отцы города отбыли к накрытому в консульском дворце столу, а народ стал веселиться прямо здесь, на набережной. Совершенно бесплатно тут и там рекой лилось вино, раздавались закуски, фрукты, сладости. Всюду были видны музыканты, комедианты и циркачи, массово съехавшиеся в богатую Каффу на этот помпезный праздник.

Чуть позже молодёжь перебралась на площадь перед ратушей, где их поджидали музыканты, готовые наяривать тарантеллу до самого утра. Площадь тут же заполнилась весело подпрыгивающими в неистовом танце парами.

Через какое-то время сюда спустились младшие братья Гуаско. Они изрядно приняли на грудь на банкете у консула и им стало скучно со стариками. Заняв наблюдательную позицию в начале лестничного марша, братья с привычной долей цинизма стали оценивать мелькающие перед глазами женские прелести. Деметрио, среднему из братьев, недавно исполнилось двадцать восемь. Теодоро был на три года младше. Тем не менее, он уже успел трижды побывать в браке. Братья имели в Каффе репутацию дебоширов, распутных бездельников и волокит. Добропорядочные матроны наказывали дочерям, чтобы те остерегались попадаться им на глаза.

— Господи, скукота-то какая! — Теодоро скривился в язвительной ухмылке. — Взгляд не на ком остановить. Или хромая, или кривая…

— Или, уже попользованная тобой, — со смехом дополнил брат. — Хотя, постой, я вижу новых цыпочек.

— Где, где? — оживился Тео.

Он был крепок, высок, строен, не уступая статью античным героям. Мужественный профиль подчёркивал шрам, прорезавший всю левую щеку. Его уверенный жёсткий взгляд — взгляд человека, знающего себе цену — с трудом выдерживали даже бойцы не робкого десятка. А женщин этот взгляд валил наповал. И чаще всего сразу в постель. Одет он был богато, но не броско. За исключением тонкой белой рубахи с отливом атласа, вся остальная одежда имела приглушённый цвет красного вина. Короткий бархатный колет со стоячим воротником был расшит золотыми узорами. Пожалуй, самым дорогим аксессуаром наряда Теодоро являлся увесистый рубин, вкраплённый в кокарду его стильного берета. Рубин явно указывал на высокий статус богатого влиятельного дворянина.

Деметрио насильно повернул голову брата в нужную сторону:

— Вон, видишь три девицы! Одну из них уж точно невозможно не заметить. Даже не знаю, как ты сумел её прошляпить.

Любвеобильный брат наконец увидел то, что требовалось увидеть. Он даже цокнул от восхищения:

— И правда яркий цветок среди сухой травы. Я сегодня не в ударе и явно оплошал.

Тут же, словно хищник, увидевший добычу, Тео ринулся к намеченной цели по прямой, искусно лавируя среди танцующих пар.

А цель представляла собой трёх юных особ, уединившихся чуть в сторонке и весело щебетавших о чём-то девичьем.

Вынырнувший из толпы молодой повеса тут же не вполне учтиво обратился к той, которую «невозможно не заметить»:

— Кто ты, дитя моё?

Девушка продолжала улыбаться, показывая этим, что она не вышла из разговора с подругами. Даже не взглянув на Теодоро, блондинка всё же бросила язвительную фразу, которую, впрочем, произнесла вполне спокойно:

— Я точно не дитя. И уж точно не твоё, — девушка сразу вернулась к милой беседе, прощебетав: — Ну что ты, Лола, замолчала? Рассказывай!

Но подруги стушевались. Уставившись на непрошенного гостя, они даже немного отпрянули от «цветка среди сухой травы». Улыбки, как по команде, слетели с их губ. Воспользовавшись паузой, слегка возбуждённый перспективами нового амурного знакомства щёголь продолжил прокладывать путь к поставленной цели. При этом его голос стал более вкрадчивым и учтивым:

— Я знаю в Каффе всех особей немужеского пола. Да, много среди них дам русых. Нередки шатенки с золотыми волосами. Но в основном брюнетки, такие, как твои подруги. Откуда к нам блондинка прилетела? С какой звезды? В каком саду взращён столь ослепительный цветок?

Удивившись испугу своих подруг, блондинка всё же не растеряла присутствия духа. Она не заперлась в раковине, но и не разозлилась. Ответила спокойно, но при этом едко:

— Я знаю в Каффе многих особей. Даже тех, кого по непонятным мне причинам относят к мужескому полу. Но даже среди последних я не видела тебя. Откуда ты вдруг к нам свалился? Со звезды? Да боже, нет, конечно! Скорее тебя пьяного столкнули с башни Криско. На какой помойке, скажи на милость, вырос столь прилипчивый репей?

Теодоро трудно было вывести из привычного циничного состояния. Но до этих пор его никто так нагло и беспардонно не отшивал. С одной стороны, неуступчивость девицы даже возбуждала, но с другой: у него не было заготовленного варианта, как действовать в подобных обстоятельствах. Впрочем, от цели своей Тео отказаться был не в состоянии, считая, что может стать предметом насмешек и пересудов. Мол, главного каффинского ловеласа смогла отшить сопливая девчонка. Поэтому он тут же включил дружелюбную манеру общения. Такую, на какую был способен:

— Я всего лишь хотел пригласить вас на танец.

Девушка обвела кавалера ехидным взглядом: смелым, можно даже сказать, дерзким:

— На танец? Но как можно танцевать с предметом, который не имеет имени? Танцевать можно даже с чучелом. Но при этом надо знать, что это чучело. Или со шваброй. Но с господином «никто», или даже, может быть, «ничто», приличной девушке танцевать не пристало.

Кавалер галантно отвесил реверанс, представившись:

— Я Теодоро из прославленной фамилии Гуаско.

— Гуаско…, Гуаско…, — дерзкая блондинка в притворной задумчивости поднесла нежный пальчик к губам. — Хм, не слышала… А чем же она так прославилась? Может, развязностью и неучтивостью? Или наглым отношением к тем, кого особи мужеского полу обязаны не просто не обижать, но и защищать. Защищать дам дело чести каждого достойного мужчины. Я здесь таких не вижу.

Она резко повернулась к Теодоро задом, подхватила подруг и с достоинством двинулась прочь. Гуаско оторопел. Оторопел и пришёл в бешенство. В глаза бросилась кровь. Он громко крикнул вслед:

— Пусть слышат все! Ты станешь моей! И очень скоро! Не будь я Теодоро Гуаско. Я тот, кто слов на ветер не бросает. Пав на колени, ты снимешь сапоги, с предельной радостью омоешь мои ноги, и сама застелешь мне постель.

Блондинка никак не отреагировала на его наглый выпад.

Вернувшись к лестнице, Теодоро обнаружил там Андреотто, которому тоже наскучило консульское застолье. Чуть в стороне на почтительном расстоянии учтиво улыбался старый Леарди, служивший у Гуаско с незапамятных времён. По выражению лица неудачника старший брат сразу всё понял:

— Что, Тео, отказали? — притворно заплакав, Андреа обратился к среднему брату? — Деми, утешь нашего братика. А то я не в состоянии.

Деметрио тут же включился в игру, обнял Теодоро и стал его выспренно утешать:

— Не плач, бебе, мы тебе другую купим…

Неудачливый донжуан сначала психанул, резко скинув с плеча руку брата. Но затем быстро взял себя в руки, поняв, что обида и псих в данный момент не лучшая линия защиты. Затравят подколками. Он улыбнулся и восторженно прорычал:

— Какая тигрица! Меня ещё никто так не отшивал. До сих пор трясёт. Но это возбуждает ещё больше! — неожиданно он стал очень серьёзным, негромко, но твёрдо, произнёс: — Я на ней женюсь.

Старшие братья переглянулись:

— Как, опять?

— Зачем? Ты решил жениться на каждой, с кем намерен переспать?

Андреа, чуть наклонившись, посоветовал:

— Хватай, тащи в донжон[13] и делай с ней, что хочешь. Если нужна помощь — только позови.

Младший уверенно повертел головой:

— Нет, так я не хочу. Кобылок этакой породы надо объезжать со смаком, с наслажденьем, без обычной суеты.

— Она же не итальянка…

Тео скривил гримасу:

— Разве у «не итальянок» другая конструкция?

Андреа не унимался:

— Конструкция, возможно, такая же. Тебе лучше знать, ты в этом дока. Но у неё другая вера. А это хуже, чем если бы она была кривая и косая.

— Мне плевать! Станет католичкой. Никуда не денется, — при этих словах Теодоро поманил пальцем старого Леарди:

¬— Гульельмо, ты начинал служить отцу, когда тот был ещё мальчишкой. Не сомневаюсь, что ты знаешь всё про всех. Кто эта дама?

Леарди начал увиливать:

— Которая?

— Не прикидывайся глупым, слепым или глухим. Ты прекрасно понял мой вопрос, — в голосе Тео обнаружилась сталь.

— Хм, — прочистил глотку старик, — это Эсмина, дочь Тер-Ованеса.

Теодоро хмыкнул:

— Оказывается, этот старый хрыч прячет от нас жемчужину. Брат, — обратился он к Андреотто, как к старшему в семействе. — Сосватай её за меня.

— Ты с ума сошёл? Это же армяне. Епископ не согласится.

Тео упрямо настоял:

— Согласится, куда он денется.

— Но у них другая вера, — вновь напомнил Деми.

— И что? Я не собираюсь в спальне говорить о боге. Я буду изгонять из неё дьявола молча.

Братья громко расхохотались.

В конце концов Андреотто примирительно произнёс:

— Годы идут, но ничего не меняется. Если наш Теодоро втемяшил в голову какой-нибудь вздор, его оттуда и Папа Римский не выгонит. Что ж, свадьба, так свадьба. Это твоя жизнь. Тебе и решать.

Глава 4

26 июня 1474 года, пятница

О ритуалах, заведённых Эсминой, о её названой сестре и об опухшей физиономии Астера

Издалека донёсся бой часов на башне Криско и следом наперебой зазвенели колокола многочисленных католических, православных и армянских церквей. Шесть утра. Раннее время для девушки, необременённой заботой по хозяйству. Но этим летом Эсмина завела такой порядок — просыпаться до рассвета. Ей очень нравилось это будоражащее тело и душу таинство. Сначала юная особа просто ходила в сад встречать восход, слушать певчих птиц, наблюдать, как распускаются цветы. Но в какой-то момент она решила, что этого мало. Для полного счастья ей не хватало моря. О, это было правильное решение! Головокружительное удовольствие. Ах, эти сборы в потёмках, проход по берегу в свете факелов в окружении служанок и стражей и таинственный, практически языческий, обряд омовения. Эти омовения…, хм, так она назвала свои купания в море, нравились только ей. Ни служанки, ни стражи, сопровождавшие её, а тем более отец — от этого «обряда омовения» были явно не в восторге. Для первых и вторых — такая рань, поспать бы. Для отца — капризы дочери слишком опасны, мало ли что может произойти в полутьме на пустынном берегу.

Жаль, счастье было столь коротким. Всего три раза она испытала это космическое соитие удовольствий для тела и души. Но подглядывающий за ней похотливый тип поставил ощущение счастья на паузу.

В праздничные дни она не пошла к морю. Пропустила и понедельник. Сегодня Эсмина вновь отменила обряд, решив спать хоть до полудня. Но привыкший к новому режиму организм пробудил к первой заутренней.

Жаль, жаль, что всё так быстро закончилось… И всё из-за какого-то извращенца. Бр-р-р!

Эсмина представила его гаденькое слюнявое лицо. Отец пообещал наказать наглеца. По его приказу стражники каждое утро устраивали засаду.

Что ж, надеюсь ему воздастся по заслугам. Он, поди, всем в красках расписал мои прелести. Фу, какая гадость!

Усадьба Тер-Ованеса располагалась в армянском квартале Айоц-Берд. По сути, этот квартал являлся отдельной крепостью, разместившейся в пространстве между внешними стенами Каффы, цитаделью и укреплённым берегом моря. В усадьбе Пангиягера рос большой сад. Эсмина его просто обожала. Вот и сейчас, проснувшись, она тут же в ночной рубахе вышла из дома. Стесняться было некого. Никто не увидит. Высокие каменные стены и густые заросли надёжно скрывали от чужих глаз.

Девушка потянулась, высоко вздев руки и прогнувшись гибким станом. Благодать… Утренняя прохлада, тишина с едва слышным жужжанием пчёлок, слетавшихся на раскрывающиеся бутоны. Чуть пристав на цыпочках, она двинулась по любимому маршруту: мимо клумб и розария, мимо беседки, лужайки и качелей, свисающих с мощных боковых ветвей векового ореха.

По пути юная девица прикасалась к цветам, листьям и стволам деревьев, желая им здоровья и счастья: «Милые мои. Как я соскучилась! Что? Мы виделись вчера? Но вчера вы были вчерашними, — всё это она говорила вслух. — С сегодняшними я ещё не общалась. Сегодня — это не вчера. Сегодня другое небо, другое солнце, другой воздух. Всё другое. Всё меняется. Смотрите, как вы успели подрасти, — обратилась Эсмина к розам. — Вот этого побега вчера не было. Я не буду тебя гладить — не проси. Ты меня уколешь. Эх, всё меняется, — она горестно вздохнула. — Только жизнь моя всё та же, без перемен. А ведь мне уже шестнадцать. Что качаете головами? — обратилась жалобщица к макам. — Шестнадцать — это очень много. Я уже старушка. Почти старушка, — Эсмина притворно скуксилась и тоненько заныла: — Да, старушка. И в меня до сих пор никто не влюбился. Но самое страшное, что и я никого не люблю. Что вы смеётесь? Отец не в счёт. Это совсем другое. Я говорю о принце. На худой конец о рыцаре прекрасного образа — красивом, статном и благородном. Эх, нет счастья. Оно где-то рядом, но я его не ощущаю. Где ты, счастье моё? Откликнись!»

Она горестно вздохнула и двинулась дальше. Дойдя до одинокой берёзки, невесть как выросшей в саду, дотронулась до её ствола: «Только ты меня понимаешь. Ты такая же одинокая. Белая ворона среди чёрной-пречёрной стаи...»

Эсмина замерла. Монолог прервал шорох листьев, явно говорящий о том, что кто-то за ней наблюдает.

Неужели и здесь мне покоя нет?!

— Кто тут?

Из-за кустов вышла невысокая смуглая девушка с выразительными карими глазами.

— Это я.

— Фу…, господи, Лейла, как ты меня напугала! Я думала, что извращенец уже сюда пробрался.

Лейла только улыбнулась в ответ:

— Я услышала, что кто-то болтает. А это оказывается ты. С кем ты говорила?

Эсмина слегка пожала плечами:

— Сама с собой. Вернее, вот с этой берёзкой. Жалуюсь ей на свою судьбу.

— На «судьбу»? — удивилась Лейла.

Она жила в доме Тер-Ованеса на правах приёмного ребёнка. В младенчестве Лейлу пожалела и купила на невольничьем рынке пожилая армянка. Она была одинокой, у неё не было никаких родственников. Вообще никаких. Поэтому всю свою любовь женщина отдала девочке, которую воспитывала как собственную дочь. Два года назад приёмная мать скоропостижно скончалась. Тогда и встал вопрос, что делать с Лейлой: или отдать в монастырь, или кто-то должен был взять её под свою опеку. Тер-Ованес являлся прилежным прихожанином. Он приютил сироту. Лейла и Эсмина — ровесницы, поэтому отец надеялся, что девушки подружатся и дочке будет не так скучно. Других детей у купца не было. Но девочки даже по прошествии двух лет продолжали держать дистанцию. С чем это было связано? Словами не растолкуешь. Подспудные симпатии и антипатии не имеют логического обоснования. Все знают, что человек тебе либо нравится, либо нет. Объяснения этому факту ты подыскиваешь уже потом. Вот и Лейла с Эсминой никогда не ссорились, не цеплялись друг к другу, но и не дружили. Разговаривать могли — это факт. Но не более.

— Да, на судьбу, — Эсмина вздохнула. — Чего тут удивительного?

— Ну не знаю, — Лейла покрутила головой, скорчив соответствующую гримасу. — Если тебе приходится жаловаться на судьбу, то, что нам, простым грешным, делать?

Эсмина промолчала. Очевидно, ей не хотелось продолжать разговор на откровенные темы. Но Лейла слегка завелась:

— Живёшь, как у Христа за пазухой. Ни в чём отказа не знаешь. Захотела новое платье — пожалуйста. Захотела дорогое ожерелье — считай, оно уже на шее. Да и красотой бог не обидел. А женихи найдутся. Одинокой уж точно не останешься.

Эсмина поняла, что Лейла слышала её монолог. Ей стало неприятно. И она в досаде сделала шаг в сторону крыльца. Но сирота не унималась:

— Посмотри на себя в зеркало. Кожа белёхонькая, глаза голубые. Волосы, словно шёлк.

Обладательница перечисленных достоинств огрызнулась:

— А что толку? Кто это видит? Кто это оценит? Отец с тётей? Для них это не главное. Они любили бы меня, даже если бы я была страшнее крокодила.

Лейла неожиданно всхлипнула и отвернулась, пытаясь утайкой смахнуть набежавшую слезу:

— А у меня и этого нет. Ни отца, ни тёти. Ни денег, ни украшений.

Блондинке стало жаль сироту. Она сделала непроизвольный шаг, пытаясь как-то успокоить её. Но не смогла пересилить внутреннюю антипатию, всё же сказав:

— Тебе самой грех жаловаться. Боженька тебе всё дал: и фигуру, и лицо. А глаза — бездонный омут.

Лейла сразу успокоилась и даже засмеялась. Ей было приятно это слышать. Она хотела развить тему, но Эсмина уже восстановила внешний барьер, сказав сухо:

— Пора умываться, молиться и завтракать.

Девушка развернулась и двинулась к себе.

Лейла крикнула ей вслед:

— А ты разве на море не пойдёшь?

— Нет. Пока отец не построит закрытую от мерзких взглядов купальню, я на море ни ногой.

Она вернулась в спальню и стала кормить канарейку, рассуждая вслух: «Сегодня мы пойдём на рынок. Я куплю новые румяна и миртовое масло. А затем к ювелиру. Отец сказал, что хочет подарить мне ожерелье и серьги, которые я выберу сама».

В комнату вошла кормилица. Она была глухонемой, поэтому не услышала слов Эсмины. А вот две служанки, пришедшие следом, слышали всё. Но они давно привыкли к привычке Эсмины разговаривать с одушевленными и неодушевлёнными предметами. Женщины стали сноровисто прибирать постель и одевать дочь хозяина.

***

Астер сидел в отцовской лавке, прячась в тени от любопытных глаз. Причиной такого поведения являлось невероятно распухшее лицо, представлявшее собой один большой синяк.

Утром мать погладила его по голове и с усмешкой произнесла:

— Да, уж! Вылитый монгол с китайской вазы. С этими щёлочками вместо глаз ты такого в мастерской наваяешь! — она сделала ударение на «такого». Тут же крикнула мужу: — Отец! Астера я с собой беру. Поможет покупки с рынка нести.

Для парня это было плохой новостью. С такой физиономией нужно прятаться ото всех. А тут приходится идти в самую гущу народа. Одна надежда, что морда распухла до неузнаваемости. До полной неузнаваемости…

Купив необходимое, они зашли в лавку, в которой отец торговал своими изделиями. Лавка находилась здесь же, на рынке, в гончарном ряду. Христо очень обрадовался их появлению, он спешил на встречу с заказчиком. Поэтому в лавке пришлось остаться сыну. Биата взяла с собой всё, что могла унести, предупредив:

— Дождись отца и сразу домой. Не задерживайся. Воду надо натаскать.

Астер готов был перетаскать всю воду не только из колодца, но даже из Чёрного моря, лишь бы не оставаться в лавке. С таким лицом только детей пугать. А тут торговать надо. Свою соломенную шляпу он натянул практически на нос.

Помогало плохо. Знакомые всё равно узнавали его и едко подначивали. Незнакомые испуганно ретировались.

В ожидании отца Астер просидел в лавке долго, размышляя между делом о превратностях судьбы.

Да, дорого далось мне любопытство.

После подсмотренного купания нагой дивы Астер два дня не ходил на берег моря. Нет, ему не было страшно. Чего бояться? Ему было стыдно. Подглядывать — порок. Но он ничего не мог с собой поделать. Увиденное в то божественное утро не выходило из головы ни днём, ни ночью. Единственным сном, сто раз повторяющимся за ночь, был выход купальщицы из воды. Она появлялась в пене утренней волны и манила пальцем. Мол, где ты? Я жду тебя. Астер каждый раз вскакивал с постели и злился на себя, стараясь прогнать навязчивые грёзы.

Афродита, Артемида, богиня…

На третий день он не выдержал и с волнительным томлением в груди на ватных ногах двинулся к своему излюбленному мысу. Здесь его ждали. Крепкие казачки набросились, повалили и принялись пинать. Если бы не Султан — забили бы до смерти. Всё как в том мифе, рассказанном дедом.

Во время охоты Актеон случайно подсмотрел за Артемидой, которая купалась в речке. Но был обнаружен. Разгневанная богиня превратила не в меру любопытного охотника в оленя. Особенно страшен конец этой истории — псы не узнали в олене своего хозяина и разорвали на куски.

М-да, слава богу, что Султанчик меня признал. Спас. Если бы не он — было бы совсем худо. А так, казачки от неожиданности впали в ступор.

Этим ступором Астер и воспользовался, бросившись наутёк. Правильно мать говорила: дают — бери, бьют — беги.

Домой добрался еле живым и сразу угодил в заботливые объятия матери.

— О, здорово тебя разукрасили! Из-за девушки? Кто такая? Я её знаю? Ладно, иди к кадке я тебе полью.

Затем она облепила многочисленные ссадины наслюнявленными листьями подорожника и внимательно ощупала тело. После чего вынесла многословный вердикт:

— Ничего, до свадьбы заживёт. Знаешь, как твоего отца мои братья колотили! Ой-ё-ёй! Страшное было зрелище. Семья категорически не желала выдавать меня замуж за горшечника. Но, как видишь, он всё-таки стал моим мужем. Ох, и дура была! Ох, и дура! Никого не хотела слушать. А ты мотай на ус. Никогда не давай себя в обиду. Но если видишь, что силы совсем не равны — лучше удрать, чем стать убогим.

М-да, не очень приятные воспоминания…

…Наконец отец вернулся. Астер, ухватившись за неподъёмные покупки, оставленные матерью, двинулся домой. В руках были корзины с петухом и с рыбой. На одном плече лежали скрученные в рулон соломенные циновки. Они лёгкие, но нести их больно неудобно. На другом плече громоздился мешок с чечевицей. Слишком тяжёлый — этим всё сказано. Сгибая от напряжения ноги, Астер выбрался из шумной толчеи и остолбенел. Прямо перед ним, весело болтая, с рынка возвращались три девушки: две брюнетки и одна обладательница причёски из волос очень светлого соломенного цвета. Сомнений быть не могло. Это она. Астер не осмелился рассматривать объект своего обожания в подробностях. Но даже мимолётного взгляда было достаточно, чтобы оценить её красоту. Богиня! Чуть вздёрнутый нос с маленькой горбинкой, пухлые губы, нежный подбородок, щёчки, бровки, лоб, локоны, ушки, шею — всё это создатель совместил в одно целое с удивительным мастерством и изяществом.

А эти голубые глаза?! Да, что там говорить: богиня — она и есть богиня! Афродита! А кто я? Никто. По сравнению с ней — мелкая невзрачная букашка. Достоин ли я её? Нет, не достоин. Надо развернуться и уйти. Уйти и постараться забыть… Ну уж нет. Нет-нет! Ни за что. Мне не жить без неё. Я не отступлю. Будь, что будет.

Астер поправил мешок с чечевицей, постоянно сползающий с плеча.

И что теперь? Что делать? Сбегать домой, отнести покупки и вернуться? Нет, где я потом буду её искать? Заговорить прямо сейчас? Ага, будет она общаться с таким «монголом». Бросить поклажу посреди улицы и проследить, куда она пойдёт? У-у-у! Это вообще не вариант. Разборки с матерью пострашнее встречи с теми казачками на берегу.

Перебрав в уме все варианты, парень остановился на наиболее рациональном, хотя и не самом приятном. Поправив поклажу, он двинулся вслед за девицами. Мешок с чечевицей казался непомерно тяжёлым. Отбитые рёбра нудно ныли, реагируя на любые движения. Астеру приходилось время от времени останавливаться. Так он и двигался. Вскинув мешок на плечо, быстро семенил за богиней из снов. Догнав, вставал, чтобы передохнуть. Затем всё повторялось вновь.

Естественно, в конце концов он привлёк внимание девушек.

Лола:

— Девчонки, вам не кажется, что этот носильщик преследует нас?

Кера:

— Точно! Он идёт за нами от самого рынка.

— И что? — удивилась Эсмина. — Наверное, чей-то слуга доставляет покупки.

Лола:

— Давайте проверим.

Девушки засмеялись и резко развернулись в обратную сторону. Астер от неожиданности остановился и пропустил смеющихся красавиц мимо себя. Кера даже немного зацепила парня подолом платья и ловко заглянула в лицо, опущенное от смущения вниз.

— Ужас! — с неподдельным испугом воскликнула она. — Вурдалачище!

Её крик придал ускорение. Девчонки со смехом рванули по улице, свернув в первый попавшийся переулок.

«Ничего, найду, — решил Астерион. — Они болтали по-армянски. По всему ясно, что моя Афродита живёт в армянском квартале и яснее ясного, что она богата. Найду. Обязательно найду».

Глава 5

28 июня 1474 года, воскресение

О сватовстве Теодоро

Тер-Ованес Пангиягер был высоким грузным мужчиной с большой «армянской» лысиной, заменившей некогда буйную шевелюру. Четырнадцать лет назад он перебрался в Каффу из Алеппо. За эти годы сирийский эмигрант сумел стать символом процветания и богатства новой родины. Теперь он являлся одним из самых состоятельных купцов и наиболее влиятельных политиков генуэзской колонии. Пангиягер был терпелив, настойчив и очень расчётлив. Про таких говорят: «Этот своего не упустит». Окружающие отмечали его искреннюю любовь к богу, ум, образованность, честность, тактичность и… прижимистость. Но, иногда купец становился щедрым и покладистым. Правда такая христианская добродетель чаще всего проявлялась по отношению к дочери, в которой он души не чаял.

В то же время при всех своих многочисленных достоинствах Тер-Ованес обладал одним маленьким недостатком — он слишком ценил своё собственное мнение.

— Нет, многоуважаемый Саркис, турки не нападут на нас. Мехмед не дурак. Он понимает, что поход против Каффы не принесёт ему славы.

Щуплый на вид, но невероятно бойкий и активный Саркис был выборным сотником армянского квартала. Он отвечал за общественный порядок и за подготовку резервистов на случай войны. Сотником он назывался условно. Число резервистов под его началом перевалило далеко за тысячу.

Тер-Ованес продолжал развивать свою мысль:

— Да и как они нападут? Скажи, как? Да, ты прав, у них мощный флот. Но не полезут же они напролом прямо в бухту? Артиллерия их враз потопит. А высадке десанта рядом с Каффой помешают наши верные союзнички. Татарская кавалерия легко сметёт с голого берега турецкую пехоту. К тому же морем невозможно доставить большую армию. Где взять столько кораблей? А для долгой осады нужно слишком много судов. Боеприпасы и провиант подвозить кто будет? Они тут все с голоду передохнут. А ведь кроме татар у нас есть ещё один союзник — князь Готфии Исаак. Его племянница — жена молдавского господаря Стефана. Стефан же — это кость в турецкой глотке. Он крепко сидит по левому берегу Дуная и имеет серьёзных союзников в лице венгерского короля и нас. Вот и выходит, чтобы завоевать Каффу Мехмед должен прийти сюда по суше. Прийти с огромной армией. Но для этого он сначала должен победить Стефана. А это сделать непросто. Ой, как непросто.

Довольный своей убедительной логикой хозяин дома взял в руки бокал из венецианского стекла и предложил тост:

— Выпьем, дорогой Саркис, за Стефана.

Поставив на стол опустошённый бокал, добавил:

— Кстати, если ты не знаешь, я и князь Готфии Исаак дальние родственники. В наших жилах течёт кровь императорской династии Комниных, а также великих Гаврасов, с мнением которых считались самые могущественные правители мира. Так что в случае отсутствия прямого наследника у Исаака я вполне могу претендовать на трон Готфии, — Тер-Ованес засмеялся, давая понять собеседнику, что он шутит. — Но мне, мой уважаемый Саркис, пока и здесь хорошо.

Хозяин сделал незаметный знак слуге, и прозрачные бокалы мигом наполнились густым ароматным вином.

После этого Пангиягер улыбнулся гостю и стал говорить о том, для чего, собственно, он его и пригласил:

— Видимо, за грехи наши бог рассеял армян по всем бескрайним землям. Где только не живут наши братья и сёстры: и среди католиков, и среди неверных, и среди проклятых язычников, поклоняющихся огню и солнцу. И нет нигде для армян счастья. Но бог подсказал для страждущих выход — единение, взаимопомощь и братскую любовь. А это может дать только вера. Наша вера в Христа. Пока верим — мы, армяне, остаёмся армянами. Есть много народов, которые потеряли свою веру и теперь известны только по древним манускриптам. А многие вообще канули в пучину безызвестности, будто их и не было.

Далее Тер-Ованес пустился в долгие рассуждения о проблемах многочисленной армянской общины Крыма. И весь смысл этих рассуждений сводился к тому, что армянской пастве нужен хороший поводырь:

— Скоро выборы нового епископа Всех Северных Сторон. На посту главы епископата должен стоять человек, который поднимет нашу веру на новый уровень. Такой лидер, что Господь, увидев его деяния, вынужден будет вновь сделать всех армян счастливыми. Необходимо строить новые церкви, новые монастыри, чтобы ни один человек не остался в стороне от слова божьего. Чтобы каждый мог получить истинные наставления и напутствия на своём жизненном пути. Этот избранник паствы всей Газарии должен быть человеком искренним, честным, непорочным, глубоко верующим и всеми уважаемым. Нам в это трудное и опасное время нужен тот, кто с факелом в руке поведёт за собой остальных.

После напряжённой и эмоциональной речи хозяин усадьбы сделал паузу, которой тут же воспользовался сотник:

— И кого всеми уважаемый Тер-Ованес видит на этом посту? Чем плох Тер-Карапет?

Услышав это имя, Пангиягер вспылил:

— А чем он хорош? Он много болтает, но разве за срок своего пребывания в сане епископа он что-то сделал для общины? Армянская община проживает не только в Газарии, но и в Молдавии, в урумейских княжествах Дуная и ещё много где. Наш епископат имеет огромное число прихожан, денно и нощно несущих пожертвования и исполняющих подати. В его ведении сотни церквей и монастырей. Земельные угодья Армянской апостольской церкви в Газарии превышают размеры княжества Феодора. На монастырских землях работают десятки тысяч монахов, мирян и ещё большее число рабов. Я уже не говорю о монастырских винокурнях, мастерских и мельницах. Все они каждый божий день неустанно чеканят монету. Да-да, сотни, тысячи аспров каждый день пополняют казну епископата. Я спрашиваю, куда деваются все эти сундуки с золотом? Где они? Куда их тратил нынешний епископ? Что он построил? Хоть одну захудалую церквушку он заложил? Нет. Не заложил. Зато его дом… Нет, не дом — дворец! Его дворец своим великолепием затмил консульский замок. Разве это справедливо? Разве это можно терпеть? Разве истинно верующий человек может спокойно взирать на всё это отвратительное мздоимство? Нет, не может! Я всегда помогаю нашей церкви. На мои деньги содержится монастырь, которым управляет Ахут-хатун, моя сестра. На мои деньги построен храм в Солдайе и множество часовен по всей Газарии. Я никогда в жизни никого не обманывал, а только помогал. Помогал, помогал и помогал. Когда деньгами, когда словом божьим, а когда и простым советом. А что Тер-Карапет сделал? Все его ложные достоинства сводятся к болтливому языку и к тому факту, что он является потомком армян, поселившихся в Каффе задолго до меня. И что с того? Понимая, что он бледно выглядит на фоне моих добродетелей, Тер-Карапет придумал мне кличку «пришлый». Да, я пришлый. Я купец. А купцы могут жить сразу во многих местах. Жить там, где есть их торговые интересы. Но это никоим образом не затрагивает их веры и их праведных поступков, которые способен оценить лишь Господь Бог.

Тер-Ованес по выражению лица собеседника понял, что до того наконец дошло, куда он клонит. Поэтому предложил неожиданно спокойным и учтивым голосом:

— Уже полдень. Не желает ли мой дорогой друг отобедать? А после этого мы могли бы уединиться в саду и обсудить мои слова более тщательным образом.

Но не успел Саркис и рта открыть, как перед собеседниками нарисовался слуга, который явно хотел сообщить новость. Тер-Ованес недовольно поморщился:

— Чего тебе?

— Хозяин, братья Гуаско ждут вас в гостиной для разговора.

— «Братья Гуаско»? Будь они неладны. Что им надобно?

— Не могу знать, господин.

«Господин» закатил глаза и развёл в стороны руки, извиняясь перед Саркисом:

— Извини, дорогой, как снег на голову эти «братья». Просто так они не приходят. Видимо, это надолго.

— Я всё понимаю. Честно сказать, меня тоже ждут неотложные дела.

— Да, да. Но помни, что двери моего дома всегда открыты для тебя. М-да, — Тер-Ованес доверительно приблизился к гостю и негромко прошептал, — я бы хотел, чтобы тема сегодняшнего разговора оставалась до поры до времени нашей общей приватной тайной.

Проводив сотника, купец явился в гостиную. По парадному виду гостей он сразу понял, что братья заявились к нему не из праздного любопытства. Но услышав суть, не сдержал удивления.

Надо же! Братья хотят породниться со мной. Ба! Это новость. Вот только насколько она хороша? Что мне даёт сватовство Теодоро? С одной стороны, заносчивые латиняне никогда не женятся на армянках, считая их ниже своего достоинства. С другой, в моих жилах течёт императорская кровь. С одной стороны, братья очень влиятельны и состоятельны. Родство с ними явно поможет в торговых делах. С другой, они имеют дурную славу. Такую дурную, что даже многие их соплеменники не хотят иметь с этой семейкой никаких дел.

Тер-Ованес попросил у Гуаско две недели на ответ, мол, вопрос серьёзный и его следует хорошенько обдумать.

После их ухода он долго размышлял о пользе и вреде родства с генуэзцами. И только под вечер вспомнил, что не поделился этим известием с сестрой и дочкой.

Поужинав, Пангиягер попросил:

— Манана и ты ахавни[14] останьтесь. Мне надо с вами кое-что обсудить.

Когда слуги удалились, Тер-Ованес встал, заломил руки за спину и, собираясь с мыслями, стал медленно расхаживать взад и вперёд. Наконец он принял позу многоуважаемого отца семейства и произнёс:

— Сестра моя и ты, любимая дочь, — он сделал театральную паузу. — Господи, как быстро бежит время! Ещё буквально вчера моя ахавни была младенцем — милым наивным существом, гоняющим в саду бабочек. Но вот настало время, когда она стала невестой. Есть о чём задуматься любому отцу, тем более такому любящему, как я.

Сестра и дочь напряжённо внимали смысл его речи. Отец семейства подошёл к дочери, приобнял её, погладил по голове и продолжил:

— Ты так расцвела в последнее время, что тебя уже не спрячешь. Да и не следует прятать. Я же желаю счастья моей ахавни. Да и внука хочется поцеловать в розовую попочку. Очень хочется, — растроганный сказанным Пангиягер непроизвольно хихикнул, но тут же настроился на серьёзный лад: — Но твою красоту могут оценить не только отец и тётя. Все её видят и ценят. Появились первые женихи, — он опять расплылся в улыбке и вновь сосредоточился: — В общем так. Сегодня твоей руки, девочка моя, просил очень и очень уважаемый жених.

Эсмина отпрянула от отца и открыла рот для вопроса, но её опередила тётя:

— Кто просил?

— Гуаско.

— «Гуаско»? — Манана-хатун вытаращила глаза. — Который?

Вопрос был машинальным. Она, как и все в Каффе, прекрасно знала родословную этой семейки. Для неё и без дополнительных вопросов было предельно ясно, что известие это — самое, что ни на есть ужасное.

Брат уточнил:

— Младший.

Манана пришла в ярость:

—Да в уме ли ты, братец? Нашу голубку хочешь отдать на растерзание этому выродку, этому душегубу? Всем известно, что Теодоро отъявленный негодяй и насильник. Это сам дьявол! Он уже трижды был женат и все три его супруги были похоронены в закрытых гробах. Для чего? Всем понятно «для чего». Бедные, бедные женщины! Только бог ведает, что им пришлось вытерпеть.

Тер-Ованес прекрасно знал вздорный характер своей старшей сестры. Она могла себе позволить даже публичные нападки на брата. Впрочем, все последние годы он не давал для этого особого повода. Сейчас её обвинения просто взбесили. С присущим ему темпераментом он бросился в контратаку:

— Все они умерли своей смертью. Такое бывает. Но он молод, здоров, богат, знатен. Где ещё в Газарии найдётся такой жених?

Сестра тут же перебила:

— Да лучше отдать её за не самого богатого, но любящего армянина, чем за этого кровососа. Ты хочешь погубить нашу девочку. Хуже партии не сыскать. Выйди на улицу и спроси любого. И каждый скажет, лучше связаться с дьяволом, чем с кем-нибудь из этой семейки! Пропади она пропадом!

— У этих небылиц один источник — зависть! А всё почему? А потому, что Гуаско богаты и независимы. Вот это я знаю точно.

Они долго препирались. Манана перечислила все прегрешения Гуаско. Она даже вспомнила покойного Антонио, отца братьев. Тот ещё был негодяй! В ответ Тер-Ованес расписывал достоинства жениха: красавец, рыцарь, могущественный дворянин, что немаловажно для торговли и положения самого Тер-Ованеса в Каффе. При этом он не жалел радужных красок, расписывая будущую жизнь дочери, дойдя при этом до откровенного прожектёрства:

— Наша девочка в конце концов получит возможность уехать в Геную, где займёт важное место в местном обществе. Она сможет посещать балы и праздники. Увидит большой итальянский карнавал. Генуя — это богатая безопасная страна. Там высокий уровень культуры и справедливые законы. Мои внуки вырастут счастливыми, образованными и богатыми.

Эсмина долго переводила взгляд с одного спорщика на другого, понимая, что при таком количестве выбрасываемого в атмосферу адреналина вставить хотя бы слово не получится. Но в какой-то момент не выдержала, затопала ногами и затрясла сжатыми кулачками, завизжав словно сирена:

— А-а-а-а!!! — увидев, что родственники заткнулись, отчеканила:

— Я никогда! Слышишь? Никогда не выйду за Гуаско! Ничего у тебя не получится! Я выйду замуж только по любви.

Она развернулась и спокойно двинулась к выходу. Обескураженный отец всё же крикнул вслед:

— В любом случае выбор за тобой. Я не тиран. И не собираюсь выдавать единственную дочь насильно. У тебя есть две недели для раздумий, — когда дочь вышла, проворчал: — Нет, ты слышала? Она выйдет только по любви.

Манана-хатун грациозно вскинула руку:

— Вай-вай-вай! Наша порода. И этим всё сказано.

Глава 6

29 июня 1474 года, понедельник

О Князе Тьмы и сатанистах

Лола и Кера, подруги Эсмины, были дочками богатых армянских купцов. Ну, может, не таких богатых, как Пангиягер, но всё же. Весть о сватовстве Теодоро быстро разнеслась по всему городу. Для скучной и однообразной жизни в Каффе это было значимое событие. Девушки тут же нагрянули в гости.

— Да, Эсми, теперь только о тебе и говорят, — пухлощёкая Лола игриво закатила свои красивые глаза, что на языке её жестов означало «событие высочайшего уровня». Она тараторила без умолку: — Нет, конечно, младший Гуаско мужчина видный. Но кому нужна его красивая оболочка, когда внутри поселился сатана? Я на празднике, когда увидела, что он к нам идёт, просто онемела. И ноги отнялись. Думаю, сейчас схватит и утащит в свой страшный замок. И будет делать там со мной всё, что захочет.

Лола была чрезвычайно эмоциональным человеком. Если она рассказывала что-то весёлое, то сама смеялась громче всех. А если грустное — то начинала плакать первой. По эталонам армянской диаспоры Лола могла считаться первой красавицей. Пухленькое, как у ребёнка, личико, огромные карие глаза и чёрные, как смоль, густые волосы. Фигура была пышной. Но при этом над тучными бёдрами выделялась тонкая талия. Правда грудь немного подвела. Но кого волнует размер груди в пятнадцать лет? Грудь — дело наживное. Кера обладала совершенно другими стандартами. Яркая брюнетка, стройная с правильными чертами лица, но уж больно худенькая. Бывает такой тип красоты — бледный и прозрачный, почти болезненный. Это как раз про Керу. В ней не было такого фонтана эмоций и словоохотливости, как у её подруги. И говорила она всегда тихо и ровно. Этот её прозрачный монотонный голос хорошо попадал в канву страшных рассказов, которых девушка знала в избытке. Иногда казалось, что больше всего в жизни Керу интересует смерть. Откуда она брала все эти истории про вурдалаков, ведьмаков и оживших мертвецов? Неизвестно. Но девушка всегда была в курсе самых страшных подробностей загробного мира.

Вот и сейчас она произнесла тихо, но уверенно:

— Братья Гуаско продали душу дьяволу.

Лола легкомысленно махнула рукой:

— Ой, не повторяй бабкины сплетни. Они ходят в церковь и носят крестики. Если бы братья служили сатане, их бы на крыльце храма поразила молния.

Кера отреагировала на замечание подруги тем же загробным голосом:

— Я точно знаю.

Потенциальная невеста «продавшего душу дьяволу» непроизвольно поёжилась:

— Кера, не пугай меня зря.

Бледнолицая подруга пожала плечами:

— Я и не пугаю. Как хотите. Могу и помолчать.

Лола махнула рукой:

— Начала — так говори.

Кера обвела подруг заговорщицким взглядом и, распахнув до предела свои таинственные с поволокой глаза, зашептала:

— Я подслушала разговор. У отца был гость из Валахии. Он хорошо знает Басараба[15]. Поставлял к его столу индийские пряности.

— Какого «Басараба»? — не поняла Лола.

— Дракулу.

Это слово моментально вызвало звенящую тишину. Про Дракулу знал всякий. Слухи ходили один страшней другого.

Кера молчала, спокойно рассматривая свои ноготки.

— Рассказывай, рассказывай! — призвала подругу Эсмина.

— Чего рассказывать? Лучше тебе этого не знать.

— Как это? — пухлощёкая Лола в негодовании сделала грозное лицо и всплеснула руками в сторону Керы: — А вдруг Эсми выйдет за него? А ты утаиваешь такую важную информацию.

— Ладно, раз хотите… Только потом не обижайтесь и не жалуйтесь, что плохо спите.

Сказано это было спокойным ледяным голосом. Таким, от которого дрожь бежит по телу.

Эсмина вздохнув, махнула рукой, мол, не томи — излагай уже.

— Хорошо, раз сами хотите, слушайте, — Кера, найдя глазами образ Христа, перекрестилась: — Однажды Влад Басараб пригласил этого валахского купца на какой-то праздник. Они пьянствовали до глубокой ночи. И купец, перебрав, заснул прямо за столом. Слуги, заметив это, отнесли хозяина в опочивальню. Но под утро ему стало плохо от перепитого. Пришлось выйти на свежий воздух, чтобы очистить желудок. Видимо купец был слишком пьян. Возвращаясь назад, он перепутал двери и вместо опочивальни оказался в большой часовне. Только в ней не было ни икон, ни крестов, — Кера сделала эмоциональную паузу и обвела подруг своим ледяным взглядом. Продолжила вкрадчиво: — Там на всех стенах висели факела, рога и черепа неведомых животных. А на центральной стене вместо иконостаса — огромный портрет сатаны со светящимися в темноте глазами. Лицо сатаны, как две капли воды походило на лицо Дракулы. Сам же князь Тьмы восседал на троне.

Лола и Эсмина переглянулись.

— И что?

— Наш купец сразу протрезвел и спрятался в углублении стены, где его никто не видел. В это время привели тринадцать девственниц в белых, как у невест, нарядах. Мужчины построились и рухнули на колени перед ликом дьявола. Затем заиграла дикая музыка. Мужчины затеяли вокруг девушек жуткие пляски, постепенно срывая с них последние одежды…

— Мама моя…, — Лола взобралась с ногами на стул.

Нежная кожа Эсмины густо покрылась пупырышками, но девушка при этом не проронила ни слова. Кера продолжила:

— Музыка неожиданно оборвалась. Обнажённых девушек подвели к трону Дракулы. Он поднял вверх палец, украшенный перстнем с огромным лиловым рубином, символизирующим власть сатаны. Барабаны выбили невероятную дробь и заткнулись. После этого все бросились ниц. Дракула встал и указал перстом на избранницу. Обнажённый старик с козлиными рогами поднёс девушке ковш, наполненный кровью. Она сделала несколько глотков, а остальное старый дикарь вылил на её обнажённое тело. Вылил, захохотал во всю глотку и принялся скакать. Все гости стали прыгать вместе с ним. Волынки и лютни издавали адскую какофонию. В это время из-под купола часовни на цепях спустилась огромная кровать. Девушку бросили на неё, привязав руки и ноги к спинкам. Вновь застучали барабаны, постепенно учащая ритм. Дракула взобрался на ложе и стал совокупляться с девственницей под бесовские пляски гостей. Когда он сделал своё поганое дело, все замерли. И тут совершенно неожиданно для спрятавшегося в нише купца из шеи невесты сатаны вырвался алый фонтан. Басараб затрясся в дьявольском хохоте, после чего набросился на несчастную и стал пить её кровь. Далее ещё страшней. Обезумевшие гости накинулись на девственниц, словно стая голодных волков. Кровь, кровь, море крови. Озверевшие от её вкуса вампиры заглушили своим рычанием предсмертные крики девиц. Купец не выдержал этого и сбежал. Ему очень повезло, что увлечённые своим делом кровопийцы не заметили его. Папкин гость приказал слугам запрячь карету и скакал до тех пор, пока не загнал последнюю лошадь. Домой он добрался только на следующее утро. Обезумевший, весь оборванный и седой. Как шёл — ничего не помнит. И тут же впал в горячку. С трудом пришёл в себя только на седьмые сутки.

Кера сделала многозначительную паузу и подвела итог:

— Всё, что он рассказал — правда. Я видела его — белый, как лунь. Что голова, что борода. Хотя и не стар вовсе.

Кера прошлась пристальным взглядом по подругам:

— Вы спросите, к чему я всё это рассказала? А к тому, что среди этой своры вампиров был Антонио Гуаско и все его сыновья, включая ещё юного в ту пору Теодоро.

Эсмина непроизвольно поёжилась. Лола пробормотала:

— Какой ужас… Бр-р-р-р…

Рассказы Керы возымели действие. Эсмина легла спать, запершись на все запоры и придвинув к входной двери тяжёлый сундук. И всё равно уснуть удалось только перед самым рассветом.

Глава 7

4 июля 1474 года, суббота

О молодой авантюристке, принцессе Персии и босоногом женихе

Сестра Пангиягера была женщиной волевой, строгой, требовательной, но в то же время справедливой. Именно она отвечала за все хозяйственные дела в доме Тер-Ованеса.

— Как всё чисто выглядит, когда у тебя старческое зрение! Этим вы и пользуетесь, — Манана-хатун, придирчиво проверяла результаты уборки гостиной. — Думаете, старая хозяйка слепа и ничего не видит? Не-е-ет, дорогуши, у меня есть надёжное средство проверки.

Три рабыни, одетые в одинаковые платья, слушали хозяйку, уперев взгляды в пол. Чуть поодаль стояла Лейла. Она принимала участие в уборке, но весь её вид, поза и равнодушный взгляд говорили о том, что её к рабыням или служанкам относить никак уж нельзя.

Тётя Эсмины достала белый платочек и для наглядности потрясла им в воздухе. После этого провела тканью по укромному месту посудного шкафа и поднесла платок к старческим глазам. Довольно хмыкнула:

— Вот и результат. Думаете, раз Манана стара, то и так сойдёт? Не сойдёт! — грозно резюмировала она. — Прямо сейчас начинайте тереть всё заново. И не дай бог, если мой платок опять будет грязным.

На этих словах Лейла глубоко вздохнула, развернулась и направилась к выходу из комнаты.

Манана-хатун грозно окликнула:

— Лейла, а ты куда? Тебя это тоже касается.

Девушка остановилась в дверях и бросила через плечо:

— Если вам надо, чтобы всё вокруг блестело, то позовите свою племянницу. Она девушка трудолюбивая.

Это было ехидное замечание. Эсмина никогда ничего по дому не делала.

Лейла исчезла в проёме, а Манана-хатун после натянутой паузы проворчала:

— Дерзкая девчонка, — она грозно перевела взгляд на служанок: — Чего встали? За работу!

«Дерзкая девчонка» выскочила в сад. Её раздирало вечное недовольство своим подвешенным состоянием в доме Тер-Ованеса: «Сели на шею. Нашли бесплатную рабыню. Пора с этим кончать. Два года тружусь на них, как вол на пашне. А эта белокурая красотка только ест, спит, да наряды примеряет».

Она нервно дёрнулась и, чтобы хозяйка не нашла её и в саду, вышла за ворота.

Улица была тихой и спокойной. Из-за каменных заборов богатых усадеб свисали ветви садовых деревьев. Подобные деревья росли и на улице. Они щедро засыпали своими плодами раскалённую на солнце землю. Каффа богатый город. Здесь нет голодающих. Под старой шелковицей всё было красным-красно от спелых ягод. Несколько кур во главе с заботливым петушком активно разгребали падалицу в поисках червячков. Присмотревшись, девушка заметила, что с большой горизонтальной ветви тутового дерева свисают чьи-то босые ноги. От нечего делать она двинулась к этим ногам в поисках нетривиальных приключений. Что ж, каждый борется со скукой по-своему.

Ноги принадлежали парню с шикарной шевелюрой мелко вьющихся кудрей. Лейла его уже видела несколько дней назад и тоже рядом с домом. Правда тогда он ей не понравился. Морда была какой-то невообразимо уродливой. И сейчас радужные круги под глазами издалека делали его монстром. Но при ближайшем рассмотрении парень оказался вполне симпатичным. Ничего так, можно и поболтать:

— Эй, ты чего это ошиваешься возле нашего дома?

Обладатель кудрей отреагировал спокойно:

— Это улица. Здесь нет запретов.

Астер подтянул ноги и практически улёгся на широкой ветви. Он давно узнал адрес своей возлюбленной и теперь в любое свободное время прибегал сюда с надеждой узреть её снова. За частые отсутствия ему постоянно доставалось от отца. Но парень терпел. Притяжение к этому месту было сильнее его.

Лейла продолжала поедать босоного древолаза глазами.

Хм, а он не плох. И фигура, и мордашка — всё при нём. Где-то я его раньше видела. Где? А, вспомнила! На рынке! На рынке в лавке гончара. Точно, это горшечник. И чего он тут забыл?

— Конечно, нет запретов. Но если я пожалуюсь охране, то тебе сразу наглядно разъяснят, что запрещено, а что разрешено. Может, ты шпион. Или извращенец, подглядывающий за девушками.

Удар пришёлся ниже пояса. Астер ловко спрыгнул на землю и проворчал:

— Вот прицепилась. Ухожу уже.

Но Лейла его остановила, схватив за рукав:

— Не обижайся. Это я так, чтобы разговор завязать.

— Тебе скучно что ли?

— Ага, в точку, — она нацелилась было присесть на лежащее тут же бревно, но поняла, что под шелковицей этого делать не следует. Поэтому девушка просто опёрлась о ствол дерева, свернув руки калачиком и уставившись на парня задорным взглядом:

— А ты никак влюбился?

Эта тема тоже не понравилась Астеру:

— С чего ты взяла?

— У тебя на лице всё написано.

Он смутился и, почувствовав, что краснеет, смутился ещё больше:

— Болтаешь ерунду.

— И вовсе не «ерунду». Покраснел — и это тебя выдало с потрохами. А кроме того — глаза горят, как у влюблённого.

— Откуда знаешь? — машинально пробубнил смущённый парень.

— Мне ли не знать? Разве в меня нельзя влюбиться? — поймав его взгляд, Лейла осанилась, поведя плечами и выставив вперёд небольшую, но ладную грудь: — Или будешь спорить?

— Нет, не буду.

— Так красивая я или нет?

— Красивая.

— Почему же тогда вы, мужики, на других смотрите? А меня будто и не существует. Словно я пустое место, — она аккуратно дотронулась рукой до его плеча. — Посмотри на меня. Посмотри внимательно, — в её глазах загорелись зазывные огоньки. — Разве не хороша?

— Хороша, хороша…

Тон ответа совсем не удовлетворил девушку. Она тут же остыла, но вновь переменилась в настроении:

— Ладно, не буду мучать. Вижу, не из-за меня ты сюда зачастил.

— И вовсе не зачастил.

— Признайся, кто королева твоего сердца?

— Никто.

— Врёшь.

Смуглянка придирчиво оценила внешний вид собеседника и стала перечислять имена служанок. Но спрашивая, не дожидалась ответа — по реакции парня было видно, что всё мимо цели.

— А! — девушка игриво прикрыла ладошкой рот. — Я поняла. Дама твоего сердца — Манана-хатун.

Прыснув, она залилась звонким колокольчиком. Астер предпринял новую попытку отвязаться от надоедливой и слишком словоохотливой девушки:

— Всё, мне пора…

Но в его спину, как раз в область сердца, попал контрольный вопрос:

— Ты втюрился в Эсмину, в нашу роковую блондинку?

Парень замер: он уже знал имя той, о ком грезил по ночам.

Лейла настойчиво развернула его лицом к себе. Он стоял немного обескураженный, уставившись куда-то сквозь свою собеседницу. Она легонько провела нежной ладошкой по его волосам:

— Бедненький, как мне тебя жалко.

Он уклонился от повторной попытки погладить и переспросил:

— «Жалко»?

— Да, жалко, — она участливо заглянула ему в глаза. — Это же прямо на небе крупными буквами написано: «Кто влюбится в нашу блондинку, тот навеки станет несчастным».

— Это почему? — Астер не уходил. Он хотел знать про Эсмину всё. По крайней мере, чем больше — тем лучше.

Лейла обрадовалась: наживку заглотил — попался на крючок. По телу пробежало трепетное волнение. Она знала это чувство. Приятная дрожь удовольствия. Его она стала испытывать с тех пор, как внутри её красивого тела впервые проявился незнакомый доселе вкус авантюризма, помазанный сверху интригами, и положенный на большущий кусок лжи. Она пока не знала для чего явилась на этот свет. Но ей уже очень хотелось хитрить, выдумывать и управлять людьми. Тем более всё это давалось столь легко и непринуждённо.

Угу, чтобы ещё такое сочинить?

Она мысленно потёрла ладошками и продолжила:

— Это всем известно. Странно, что ты не знаешь. Во-первых, она чокнутая.

— Как это?

— Обыкновенно. Она с деревьями разговаривает, с солнышком, с ветром.

— И что? Я тоже, — Астер не увидел в доводах Лейлы ничего необычного.

Девушка кивнула. Мол, ладненько, тебя это не пугает. Сейчас ты не обрадуешься. И она выдала новую порцию компромата:

— Она богата, заносчива и капризна. Она о принце мечтает. А ты на эту роль уж никак не годишься. Ты же сын горшечника. Можешь не отпираться, я видела тебя на рынке. Ты на себя в зеркало, когда последний раз смотрел? Думаешь, она взглянет на оборванца, одетого, как босяк? Не веришь? Давай проверим.

Зачем она так поступала? Лейла сама до конца не понимала. Но ей вдруг неудержимо захотелось во что бы то ни стало отвадить этого парня от своей названой сестры.

Почему он влюбился в неё? Ну, почему?! Почему не в меня? Это несправедливо. Надо понять, насколько я привлекательна для других. Понять и ощутить в реальности. Если удастся переключить парня на себя — значит, я реально оцениваю свои способности, свой потенциал привлекательности. Меня уже бесит этот вакуум, окутавший меня с ног до головы глухой тишиной. Сейчас мы на этом дурачке проверим свои чары. Я заставлю его влюбиться не в неё, а в меня.

— Мне самой интересно, как у вас дальше дело пойдёт. Ничего, ничего…, не волнуйся. Я просто позову её, а дальше ты сам. Что, страшно?

Астеру было страшно. Это гораздо страшнее, чем вновь встретиться с теми казачками. Это гораздо страшней, чем испытать гнев матери. Он взглянул на свою одежду обновлённым взглядом. И правда оборванец. Лейла продолжала подначивать:

— Вот и сдулся. Все вы так: люблю, люблю, а сами в кусты.

— И вовсе не сдулся. Зови! — решился Астер.

А дальше будь, что будет. Обратного пути нет. А одёжка у меня вся такая. Чего уж?

— Вот это по-нашему. Молодец! Ты ничего не теряешь. Ты же искал с ней встречи? Я тебе устрою. Стой тут. И не подходи, пока не позову. Сейчас я приведу твою красавицу. Прямо сюда, к калитке.

Лейла нашла Эсмину в её комнате и с порога выпалила:

— Иди, помоги мне!

Дочь Пангиягера недоуменно уставилась на притворно взволнованную девушку:

— Что случилось?

— Котёнок под калиткой застрял. Никак вытащить не могу.

Эсмина тут же ринулась спасать малыша.

Но никакого котёнка под калиткой не оказалось.

— Вылез всё-таки. Где же ты? Кыс-кыс-кыс…

Лейла вышла на улицу и стала искать киску в зарослях подзаборной полыни. К ней присоединилась Эсмина.

— Наверное, убежал, — вздохнула «сводница» и тут же нагло расплылась в улыбке: — Я тебе наврала. Это твой поклонник подбил заманить тебя таким образом.

— Какой поклонник? — Эсмина побледнела, подумав о Гуаско.

Она тут же непроизвольно сделала пару шагов к калитке.

— Вот он, — указала Лейла на Астера.

Но взволнованная невеста Теодоро не обратила на парня никакого внимания, уверенно двинувшись назад.

— Да погоди ты! — схватила её за руку авантюристка. — Посмотри, какой красавец!

Блондинка постаралась вырваться из её хватки, отказываясь глядеть куда-либо, кроме как в сторону дома.

— Он влюблён до безумия! Скромный кавалер ходит к нашему дому каждый день в надежде увидеть тебя хоть издали. Эсмина! Куда ты помчалась?

Опасения западни, устроенной Гуаско, не покидали взволнованную девушку. Поэтому она отвечала машинально:

— Лейла, отстань! Не нужны мне никакие кавалеры.

— Да ты посмотри, какой красавчик! Влюбился с первого взгляда, увидев тебя на рынке. Он там горшками торгует.

Эсмина на миг замерла, наморщив лоб:

— «Горшками»? В меня влюбился горшечник? Вот это новость! Докатилась.

— Да ты посмотри! — Лейла воспользовалась паузой и, забежав вперёд, развернула названую сестру в сторону Астера. — Смотри, какой кавалер!

Парень напрягся и сделал шаг навстречу.

Эсмина обвела взглядом его простую рубаху, холщовые штаны и босые ноги. На лице парня она не заострила никакого внимания. Её можно было понять: издали после побоев он вряд ли был привлекательным. Отрезала достаточно громко:

— Тоже мне — кавалер! Он даже в слуги кавалера не годится!

И тут же исчезла в проёме калитки.

Лейла подошла к Астеру:

— Сделала всё, что смогла. Но ты сам всё слышал.

Астер насупился и медленно побрёл прочь. Прохиндейка двинулась следом, добивая парня на ходу:

— А я предупреждала. Не в тот огород ты взгляд навострил. Мало того, что она умалишённая, так ещё и заносчива, словно принцесса Персии. Увидела тебя и засмеялась. Мне, говорит, и в страшном сне не привидится заговорить с таким оборванцем. Это ниже моего достоинства. Как этот босяк посмел даже подумать обо мне? Такое тряпьё, говорит, отец не позволил бы даже на пугало нацепить. Стыдно.

Выпалив тираду, она предельно нагло рассмеялась.

Глава 8

9 июля 1474 года, четверг

О любви и социальном неравенстве

Несколько дней Астер не находил себе места. Он больше не навещал шелковицу рядом с домом возлюбленной. Было противно. Противно и стыдно после услышанного от Лейлы. Но образ девицы с белыми, как облако, волосами никак не хотел покидать голову. Мало того, она снилась. Снилась каждую ночь. В сновидениях девушка не чуралась затрапезной одежды парня. И запросто общалась с ним. Говорила ласково и приветливо. Однажды красавица даже взяла в свои руки его ладонь. Всё было, как наяву. Даже озноб прошиб. Астер тут же вскочил и больше уже не уснул. Вышел из дома и ходил по берегу моря до самого рассвета.

Странно, но к своим семнадцати годам юноша не мог похвастаться победами на амурном фронте. Друзья за это над ним постоянно подтрунивали. Некоторые гордо предлагали стать учителями. Фу! Астерион ненавидел парней за их скабрезный цинизм. Возможно, что это неприятие их пошлых рассказов о победах над известными ему девушками как раз и сыграло свою роль. Он стал избегать амурных тем и не рассматривал соседских девчонок в качестве объекта лирических воздыханий. А тех, в свою очередь, сам Астер притягивал. И даже очень. Красивый парень, ладный. Чего уж там…

Поэтому для него самого обрушившиеся на него чувства стали полной неожиданностью. Как снег, посреди жаркого лета. Как омут на мелководье. Как пропасть для разогнавшегося всадника.

Астер летел в пропасть. Летел безвозвратно, в полную тьму, где не было видно даже намёка на что-то светлое. Из такого полёта не вернуться назад. Назад к тому состоянию, когда ты ещё не увидел впервые её. Богиню, Афродиту, Эсмину… Уже невозможно. Никак. Совсем никак.

Ещё тогда, когда синяки после побоев не сошли, бледный вид парня не остался без внимания матери:

— Что-то ты в последнее время выглядишь не так, как всегда. Где-то пропадаешь. Отец тебя ругает. Уж не влюбился ли?

Астер промолчал. Мать потрепала за вихры, но не стала докучать вопросами.

Прошла неделя. Она вновь:

— Что-то ты в последнее время совсем исхудал. Лицо бледное. Глаза красные. Никуда не ходишь. Отец тебя хвалит — много работаешь. Уж не влюбился ли?

В третий раз мать, бросив стирку, вытерла руки о подол и ухватила ускользавшего сына за рукав:

— Ну-ка, посмотри на меня! — Биата внимательно изучила лицо Астера и улыбнулась: — О, что я говорила?! Всё прошло. Даже следов не осталось. Ух, какой ты у меня красавец! — она сжала щёки сына, сомкнув его губы смешной трубочкой — Вылитый Исус Христос в молодости.

— Мам, Христа молодым и распяли.

— Пусть так. Но не в таком возрасте, как у тебя. Шестнадцать лет. Всё ещё впереди.

— Дед Влас, говорил, что я ему Аполлона напоминаю.

— Твой дед тот ещё сказочник. Нашёл, кого слушать. Забудь. И не упоминай больше при мне всех этих дурацких языческих божков.

Сын даже обиделся. Зачем она так о покойнике?

— Ладно, не отворачивайся, — она примирительно похлопала Астера по плечу. — Дед твой был хорошим человеком. Умным, добрым, но с прибабахом. Всегда боялась, что все эти его мифы до добра не доведут. И ты помалкивай. Никому их не рассказывай. У нас один бог — Исус.

— Мам, Исус сын божий.

— Всё, я сказала! Слушай мать, а не учи. Знаю, что говорю. Я сорок пять лет книгу жизни читаю. А ты только первые страницы осилил.

Она вздохнула, стряхнула с себя строгость и неожиданно ласково спросила:

— Кто она?

Сын понял, о чём его спрашивают. Он хотел увильнуть, но не смог соврать матери. С трудом вымолвил:

— Девушка…

— Я понимаю, что не дедушка.

— Эсмина. Так её зовут.

— О господи! Что за имя?

— Она дочь Пангиягера.

Мать опустила руки:

— Этого ещё не хватало. Забудь.

Она с неподдельным восторгом прошлась взглядом по его лицу. Красавец, всё при нём! Правильный нос, большие глаза, по-детски припухшие губы. Волевой подбородок. Да и статью вышел. Ой, девки ещё поплачут. Ой, поплачут…

— Да не рассказывай никому о ней. А то отец узнает, всыпет, мало не покажется.

— Ну и пусть, — потупил упрямый взгляд Астер.

— Пусть… Давно видно не пороли, — разозлилась Биата. Но тут же сменила гнев на милость: — Ну на что она тебе сдалась? Разве вокруг мало красавиц? Вон, Катюся соседская, как расцвела. Созрела девка. Красавица из красавиц. Ничего не скажешь. Сохнет по тебе. Каждый день спрашивает: где ты, чего ты.

Астер словно не слышал. Отчеканил:

— Я люблю её!

Тут же на его лице застыл испытывающий взгляд:

— Так уж и любишь?

— Да. И ничего поделать не могу. Хотел забыть… Не получается... И не получится.

— Эх, ты, женишок мой ненаглядный, — женщина положила голову сына себе на плечо. — Вырос уже. Матери на цыпочки приходится вставать, — она пустила слезу: — Ничего-ничего, всё проходит. Время лечит.

— Я люблю её больше жизни, — упрямо прошептал Астер на ухо матери.

Та отпрянула, слегка разозлившись:

— Детство всё это! Молодая кровь бродит. Любовь… Какая любовь? Тебе ещё и семнадцати нет. Любовь — это не только воздыхания при луне и красивые слова. Любовь — это ответственность. И не только перед своей половинкой, но и перед своей семьёй, и перед будущим своих детей. Ты об этом подумал? — голос матери эмоционально взвился вверх. — Кто ты такой? Что из себя представляешь? Чем жену кормить будешь? Или думаешь, что всё на тебя станет сыпаться само собой, словно манна небесная?

Сын попытался возразить:

— Мам…

Но Биата отрезала, подытожив сказанное:

— Ты ещё молод для брака. У тебя нет своего дела, нет дома, нет денег. Сначала встань на ноги. А пока забудь про свою Эсмину раз и навсегда. Будь ты даже самым лучшим гончаром на свете — этой свадьбе не бывать. Ты сын горшечника. Она дочь богатого купца. Говорят, в его жилах течёт царская кровь. Вот и подумай, что тебя ждёт. Забудь. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Но её слова только подогрели упрямство сына:

— Как ты можешь так говорить? Есть женщина, и есть мужчина. Если они любят друг друга — значит, нет никаких преград.

Мать не смогла сдержать улыбки:

— Глупый ты ещё. Глупый и наивный, как телок, — голос её вновь стал ласковым. — Эх, Астер, Астер… В этом мире много несправедливости. Я желаю тебе только счастья. Забудь её. Иначе ты сломаешь жизнь не только себе, но и ей. Ты такой красавец! От девушек уж точно отбоя не будет. Вон сколько за воротами шляется. Только свистни.

— Это звучит жутко. Жутко обыденно. Нет, мама, ты не понимаешь. Мне никто не нужен. Только Эсмина. Я добьюсь. Она станет моей.

Астер развернулся и ушёл. Биата покачала головой: «Упрямый! Весь в своего отца. Только тот влюбился в простую девушку. А этот — наоборот».

Биата села на лавку, подпёрла щёку натруженным кулаком и пустила скупую материнскую слезу. Горькую ли, сладкую ли — об этом знала только она.

Глава 9

10 июля 1474 года, пятница

О невольничьих рынках

Братьям Гуаско не терпелось закрепить захваченные земли в качестве своих родовых. Для этого в деревне Тасили[16] они решили построить замок.

Работа кипела вовсю. На вершине нависающей над морем скалы перестраивался донжон. Чуть ниже, со стороны небольшой долины быстро росла крепостная стена. Сотни профессиональных строителей, жителей захваченных деревень и просто рабов с утра и до позднего вечера трудились не покладая рук.

У деревянного причала Тасили качались на волнах два турецких судна. Здесь же, прямо на берегу, кипела бойкая торговля. Торговали невольниками, толпа которых растянулась вдоль всего прибоя. Покупатели в сопровождении десятка слуг медленно продвигались вдоль «витрины», скрупулёзно оценивая выбираемый товар. Купцы дотошно рассматривали каждого из предлагаемых рабов: щупали мускулы, заглядывали в рот, заставляли оголять торс. Купленных полонян тут же уводили по деревянному пирсу в трюмы кораблей. Взамен проданному товару из бараков выводили новый. Когда распродали всех мужчин, принялись за женщин.

Продавцами были братья Гуаско. Нелегальная торговля рабами приносила им баснословную прибыль. Именно в этом крылась первопричина наглых захватов деревень Тасили и Скути. Оба этих селения были связаны горными дорогами с Карасубазаром, главным невольничьим рынком степного Крыма. Нелегальная торговля рабами позволяла Гуаско иметь тугие кошели, часть которых они раздавали направо и налево в качестве взяток.

Чаще всего прямым поставщиком невольников был бек Эминек. В поисках живого товара его нукеры словно волчья стая непрерывно рыскали в степях между Доном и Днепром.

Наконец из деревянного ангара вывели последнюю партию полонянок. Самую дорогую. Совсем юные девочки-славянки пользовались повышенным спросом.

Андреотто при их появлении цокнул от восхищения:

— Смотри, братишка, сколько блондинок. И зачем тебе сдалась эта капризная армянка?

Теодоро неохотно парировал:

— Ты путаешь законный брак на благородной даме с плотскими утехами с никому неизвестными девками.

— Так уж «на благородной», — усмехнулся старший брат.

У жениха заиграли желваки на щеках, он вскипел, но удержался от резкого ответа. За него вступился Деметрио:

— Тео прав. Я сам видел фамильное древо Пангиягера. Там присутствуют императоры.

— За хорошие деньги тебе и не такое нарисуют. Отец, когда прибыл в Газарию, был просто Гуаско. А теперь мы с тобой стали продолжателями древнейшего и знатнейшего рода ди Гуаско. И никто нам не может вменить в вину, что мы так быстро стали маркизами.

Младший, резко выдохнув, с усилием выпустил «пар»:

— Не хочу даже обсуждать это. Решение принято. Мне нужен наследник. Красивый, благородный наследник.

Андреа примирительно пробормотал:

— Как хочешь, я же не против…

В это время один из купцов поинтересовался стоимостью последних девиц. Старший брат назвал цену:

— Отдам по семьсот аспров.

Турок, естественно, начал торговаться:

— Ай, почему так дорого? За такую цену я в Каффе двух куплю.

— В Каффе нет такого товара. Всё лучшее идёт прямиком сюда. И не купить там девственниц меньше, чем за тысячу. А таких красоток тем более. Этих можно продать в гарем султана за десять тысяч.

— Нет, это очень дорого. Готов платить по пятьсот, — упрямился торгаш.

Андреотто всплеснул руками и двинулся вдоль строя девственниц.

— Берлад, прикажи им раздеться, — указал он дородному казаку.

Тот что-то сказал на языке склавинов, но ни одна девушка не пошевелилась. Тогда Берлад силой сорвал одежду с ближайшей полонянки. От платья остались одни лоскуты. Прочие девушки, поняв, что в ближайшей перспективе могут остаться и вовсе в одном дранье, засуетились.

Андреотто аккуратно приподнял пальчиком подбородок одной из невольниц:

— Смотри, какие красавицы! Где ты ещё таких найдёшь? А грудь? Разве это не грудь девственницы? — при этом он пошлёпал ладошкой по упругим грудям её соседки.

Несговорчивый турок деловито прощупал каждую и сделал заключение:

— Худые они… и груди маленькие.

Андреотто деланно засмеялся:

— Тебе толстушек подавай? Как-будто ты не видишь, что они совсем юные. У них только-только пах начал зарастать. А грудь вырастит. Куда она денется?

— Они точно девственницы? — турок с сомнением взглянул на братьев.

— Да точно, точно. Не станем же мы из похоти портить товар. Ты не первый, и не последний. Пока ещё никто не обвинил нас в подлоге.

Купец хмыкнул и продолжал строить недовольную мину. Теодоро раздражённо мотнул головой:

— Хочешь, сам проверь любую.

— Только сначала заплати, — уточнил Деметрио.

Видя нерешительность турка, старший брат подначил:

— Выбирай любую. Или ты не любитель женских прелестей, как многие у вас?

Всё это было сказано в качестве привычного базарного трёпа. Но купец видимо уже возгорелся желанием. Слишком соблазнительный товар предстал перед ним. Он ткнул пальцем в понравившуюся ему девушку:

— Эту хочу.

— Плати.

— Пятьсот.

— Семьсот. Я не буду торговаться. Дешевле не отдам, — отрезал Андреотто.

Купец вздохнул, но отсчитал нужную сумму. Пересчитав деньги, старший из братьев кивнул Берладу. Казак тут же ухватил выбранную девушку за косы и потащил в установленный неподалеку шатёр. Девушка визжала и упиралась. Тогда Берлад легко закинул её на плечо и, показав братьям Гуаско её пухлые ягодицы, быстро засеменил к шатру.

Казаки, служившие долгие годы ханам Золотой Орды, после её развала остались не у дел. Вся их жизнь была заточена на воинскую службу. На платную службу сильным мира сего. Они не были природными землепашцами, они не пасли бесчисленные стада быков и лошадей. Казаки по сути своей рождены быть воинами. Земледелие и скотоводство — всего лишь подспорье в жизни, измеряемой воинскими походами. Теперь, когда Орда превратилась в лоскутное одеяло, они готовы были служить тем, кто больше предложит. Предложений было много. Казаки нанимались на службу к молдавскому господарю, к литовским и московским князьям, к ханам Казани и Астрахани. К кому угодно, лишь бы платили звонкой монетой. Генуэзцы платили. Платили хорошо, называя казаков ещё и оргузиями[17].

Купец, вернувшись из шатра в отменном настроении, купил всех невольниц по цене названной Гуаско. Деметрио с усмешкой напутствовал его:

— При такой тяге к женским прелестям тебе стоит торговать солью или рыбой. Смотри не перепорти по пути в Константинополь всех купленных девиц.

Когда последних рабынь погрузили на корабль, Андреотто подвёл итог, хлопнув в ладоши:

— Наконец-то закончили с делами. Теперь можно и на свадебке гульнуть.

— Задержались. Вчера надо было выезжать. Или сегодня с утра, — проворчал Теодоро.

— Ничего братик, — приобнял его Андреотто, — никуда от тебя твоя цыпа не денется. Или совсем невтерпёж?

— О! Смотри, несётся! — указал пальцем Деметрио на купца, торопливо двигающегося в их сторону.

Запыхавшийся турок вымолвил:

— У меня ещё десять свободных мест.

Андреа заржал в голос:

— А я было подумал, что тебе у нас так понравилось, что ты решил остаться. — Он тут же примирительно положил свою крепкую ладонь на плечо торговца: — Решим твою проблему. Не суетись. Сейчас идём в деревню, — он развернул турка лицом к Тасили. — Там сам выберешь того, кто тебе понравится.

Глава 10

11 июля 1474 года, суббота

О псевдовенецианце и пользе поэзии

Утром за столом собрались все. Глава семейства привычно пробубнил молитву. Но затем вместо того, чтобы приступить к трапезе, неожиданно обвёл сыновей строгим взглядом. После чего обратился к супруге:

— Биата, плесни-ка всем вина.

Она удивилась:

— В честь чего это?

— А ты плесни, я потом скажу.

— Работать сегодня не будете?

Христо с хитрой улыбкой на челе уверенно покачал головой:

— Не-а.

— И в лавку не пойдёшь?

Супруг повторил отрицание.

— Сегодня же торговый день.

— Один раз можно и пропустить.

Биата пожала плечами и удалилась в подвал.

Когда кружки наполнились, отец, явно предвкушая реакцию, произнёс:

— Вчера массарии рассчитались за свой заказ сполна.

— Вчера? — удивилась супруга. — А деньги где?

Христо ловко вытянул из-под стола заранее припрятанный мешочек с серебром и плюхнул его на свободное от тарелок место. Аспры при этом приятно брякнули. Посуда недовольно подпрыгнула.

— Мы почти три недели денно и нощно трудились над заказом. Молодцы! У массариев не было ни одного замечания. Они пообещали, что на следующий год опять обратятся ко мне. Сегодня отдыхаем. Завтра работать грех — воскресение. А вот в понедельник — подъём до петухов. Надо восполнить пустые полки в лавке.

Шумно и радостно все приступили к трапезе. Насытившись, Христо подставил кружку под вторую порцию вина. С хитрой улыбкой на лице он подначил домочадцев:

— Ну что, семья, куда тратить будем?

Сыновья готовы были озвучить свои пожелания, но промолчали, точно зная, что в таких случаях их голос мало что значит. Отец всегда всё решал сам. С учётом мнения Биаты, конечно.

Не дождавшись предложений, Христо продолжил:

— Мать предлагает купить всем обновы.

Сыновья восприняли новость позитивно и шумно. Но отец огорошил:

— А я думаю, что это подождёт.

В воздухе повисла тишина. Анастас, самый старший из братьев, непроизвольно выдул воздух сквозь мокрые губы. Получилось довольно громко, но по смыслу — в самую точку. Настроение сдулось.

Стасу уже исполнилось двадцать пять. Здоровый, крепкий парень, на пол головы выше отца. Он с трудом помещался на табурете. Поймав на себе взгляд родителя, детина, словно провинившийся мальчик, опустил глаза в пол.

Отец вновь обвёл взглядом семейство:

— Повезло мне в жизни. Хорошие парни выросли. Я и мать не нарадуемся. А какие помощники! Что бы я без вас делал?

Он засмеялся, и все поддержали его весёлое настроение. Улыбки осветили горницу. Между тем Христодул продолжил речь в серьёзном ключе:

— Ещё вчера мать вас нянчила, а вы сиську просили. М-да, время пролетело незаметно… Теперь мы одна большая семья, работающая на общий кошелёк. И это здорово! — он сделал паузу, после чего резко повернул разговор в другую сторону: — Здорово то, здорово, но бог создал этот мир так, что каждый из птенцов, достигнув зрелости, должен покинуть гнездо, — грустная улыбка коснулась уголков губ. — И с этим ничего не поделаешь.

С кружкой в руках Христо встал за спиной супруги, положив ладонь на её плечо. Биата закрепила это прикосновение своей рукой и нежно взглянула на мужа. Он перешёл к заключительной части своей речи:

— Мы поженились, когда мне было двадцать пять, а моей невесте едва исполнилось семнадцать. Было трудно начинать всё с нуля. Но мы встали на ноги и вас при этом не забывали рожать, кормить, одевать, любить, — отцу надо было родиться актёром, а не горшечником. У него был талант красиво излагать свои мысли. Он говорил уверенно, хорошо поставленным голосом, неторопливо, с уместными многозначительными паузами: — Теперь и в нашей семье есть тот, кто уже готов хоть завтра привести в дом невесту.

Астер непроизвольно покраснел и опустил глаза. Взглянул исподтишка: не заметили? Никто не обратил на него никакого внимания. За исключением матери. Она мельком задержала на нём свою улыбку и успокаивающе махнула рукой. В следующий момент Астер понял, что разговор не о нём.

— Анастас! — торжественным голосом обратился Христо к старшему сыну. — Мы с мамой знаем, что ты давно влюблён в Марию. И она к тебе неравнодушна. Поэтому мы предварительно поговорили с её родителями. Они дали согласие. Осенью сыграем свадьбу. Сначала поживёте у нас, а на следующий год получим новый заказ от массариев и начнём строить вам новый дом.

Прослезившийся от счастья увалень не удержался и бросился обниматься:

— Спасибо, папа. Мама! Не ожидал, — он неожиданно замер: — Можно я побегу?

— Конечно, дурачок, она тебя ждёт, — мать шмыгнула носом от переполнявших чувств.

Стас тут же испарился.

Биата вздохнула, приобняв мужа:

— Вот и новое время пришло. Скоро все выпорхнут из нашего гнезда, — она прильнула к его груди.

— Ничего страшного, они будут жить рядом. Ты станешь кормить внуков своим абрикосовым вареньем. Вкуснее не едал. Это точно. Только представь, сколько голопупиков будет увиваться у твоей юбки.

— Спасибо, успокоил, — шутливо кивнула супруга. Ей вдруг стало грустно: — Что ж, так устроил создатель. Мы рождаемся, женимся, стареем и умираем.

— Биата, Биата! — Христо сжал супругу в крепких объятьях. — Не узнаю свою стальную половинку. Сегодня счастливый день, памятный. Разве ты не рада за сына?

— Рада, рада. Ну всё, — она отпрянула и тут же стала привычно собранной: — Так! Коста моет посуду. Тодор кормит кур и свиней. Отец…, отец отдыхает. А ты, Астер, иди за мной.

Мать уверенным шагом двинулась к выходу. Астерион засеменил следом.

Она привела его в пристройку, оборудованную под швейную мастерскую.

Биата была хорошо известной в городе белошвейкой. В греческих семьях каждая женщина умела шить, но не каждая умела это делать так, как мать Астера. Кроила она практически без отходов, а её стежки могли служить эталоном аккуратности. Всё началось тогда, когда у молодой семьи возникли проблемы с доходами. Христо ещё не стал востребованным мастером, его изделия раскупались плохо. Семье нужны были средства, чтобы выжить. Вот Биата и занялась пошивом постельного белья. Сначала знакомым — практически даром. Затем их завидУщим подругам — уже подороже. А завидовать было чему. Бельё Биаты славилось ещё и затейливой вышивкой, которой она украшала все свои изделия. Так постепенно слава мастерицы выползла за пределы гончарного квартала. Со временем у белошвейки появились постоянные клиенты из богатых семей, как греческих, так и армянских. Даже две генуэзские дамы являлись постоянными заказчицами Биаты. Теперь она шила не только постельное бельё, но и сорочки, сарафаны, платья. Именно благодаря талантам матери семья Астера считалась самой зажиточной в гончарном квартале. Только доставалась ей эта зажиточность не просто так. Она была единственной женщиной в семье. Готовка, стирка, уборка — это лишь часть тяжёлой женской работы.

Мать остановила сына перед стеной, на которой вывешивалось готовое шитьё. Загадочно улыбаясь, отдёрнула занавеску, защищавшую одежду от пыли. Это было вполне театральное действо. Действо с эффектом неожиданности, вызывающим непроизвольный восторг публики.

Восторг последовал незамедлительно. Пред взором Астера предстал щегольской костюм молодого венецианского дворянина. Причём в полном комплекте: камичи (нижняя рубаха), кальцони (облегающие ноги брюки), белая сорочка, соттовесте (приталенная куртка) и джорне (парадный плащ). Всё выглядело торжественно, празднично и богато. В костюме преобладали очень дорогие ткани: бархат, шёлк, парча. Куртку и плащ украшали вышитые серебряной нитью витиеватые узоры. На пряжку кожаного ремня золота явно не пожалели. Пуговицы с золотой филигранью имели вкрапления драгоценных камней.

Костюм был настолько нереально шикарным, что парень не смог вымолвить ни слова. В его семье никто и никогда даже не мечтал носить что-либо подобное. Мысли разбежались по углам круглого черепа: «Мать стала шить на заказ мужские костюмы? Нет, не может быть. Я никогда не видел рядом с её мастерской мужчин. Тем более сказочно богатых дворян. Но не могли же родители на старости лет заняться грабежом на большой дороге. Не могли. Это факт. Откуда тогда такая роскошь? А, понял!»

— Вы купили свадебный костюм Анастасу?

Мать засмеялась:

— Да разве он в него влезет?

— Тодору?

Биата весело зацокала, дразня недогадливого сына:

— Нет, этот здоровяк тоже не сможет его натянуть. Косту можешь не упоминать — он в нём утонет. И кто остаётся?

— Отец?

— Тьфу ты, дурень!

— Я? — не поверил Астер. Мать с хитрой гримасой на лице медленно покивала головой. Сын выразил предел удивления: — Но зачем? Это же таких деньжищ стоит!

— Ничего не стоит. Нашей семье он достался бесплатно.

— Ты сама его сшила из обрезков?

— Да, сама, но не из каких-то там обрезков. Сам смотри! Где ты видишь обрезки? А золото, а каменья?

— Ничего не понял. Откуда он тогда?

— Я его сшила ещё до твоего рождения. Кому? Ну так скажем, одному хорошему человеку. Он собирался в нём на собственную свадьбу. Обещал забрать вовремя, но так и не вернулся.

— Откуда не вернулся? Это же такая дорогая вещь. А родственники?

Мать неожиданно разозлилась:

— Какая тебе разница? Не вернулся и точка. С тех пор так и пылится здесь. Теперь он твой!

— Мой? — противоречивые чувства разрывали Астера.

— А то, чей же? Кто жаловался, что на тебя девушка не смотрит?

— Мам, ты зачем это делаешь? — заупрямился сын.

— Затем, — мать специальным крючком на длинной палке сняла с вешалки костюм и положила на раскройный стол. — Надевай. И без разговоров.

Астер зашёл за ширму, но не смог сам справиться с незнакомым устройством богатого наряда. Надо было иметь навыки и смекалку, чтобы разобраться в хитросплетениях многочисленных крючков, подвязок и ремешков, которыми крепились кальцони, рукава куртки и плащ.

— Чего ты там пыхтишь?

— Запутался.

Биата зашла за ширму и стала помогать:

— Да не дёргайся, не оторву я тебе ничего. Или ты стесняешься?

— Ничего не стесняюсь. Ты же меня родила и видела всяким. Просто не привычно всё это.

— Лиха беда начало. Привыкнешь к дорогой одежде, потом свою дрань ни за что не напялишь.

— Напялю.

— Посмотрим.

— Мам, он что, умер?

Мать промолчала, продолжая закреплять элементы одежды так, как должно быть. Наконец вздохнула:

— Ну всё. Выходи на свет, — повертев сына перед собой, приобняла и пустила слезу: — Какой ты у меня красавец. Смотри!

Развернув Астера к зеркалу, спросила:

— Ну как?

— Хорошо.

— «Хорошо», — передразнила она. — Очень хорошо! Как по тебе сшито. Ну да, он таким же худосочным был.

— Кто «он»?

— Господи, замучил, — возмутилась мать, но взглянув на сына, всё же сменила гнев на милость: — Саввой его звали. Купца этого. Он из Мальвазии[18]. Знаешь, где это?

— Знаю, дед рассказывал.

Она присела на лавочку и похлопала по свободному месту, призывая сына последовать её примеру.

— Всё-то тебе дед рассказывал. А про Савву, что говорил?

— Ничего.

— У-у-у, понятно. Молодец. Ну, так слушай. Приплыл он к нам совсем юным. Ему лет двадцать было. Даже меньше. Хотел вином торговать с Московией. Уехал и не вернулся. Так заказ невостребованным и остался.

— Зачем он его вообще заказывал? В Мальвазии портных нет?

— «Зачем»? — Биата вздохнула. — В Греции есть всё. Только не было той, которая ему по сердцу пришлась. Здесь наш Савва её встретил. Сошёл с трапа корабля и сразу: «Ой! Это она!» И девушке он приглянулся. Да, как было не влюбиться в такого красавца?! Он ещё и человеком был: добрым, нежным, доверчивым. Видимо эта самая «доверчивость» его и сгубила.

— Убили?

— Почём я знаю? Никто не знает.

— Он в Москве сгинул?

— Может, в Москве, а может, по дороге. Там в диком поле много люда всякого. Вполне могли ограбить. Ограбить и убить.

— А родители?

— Он сирота. Отца похоронил и решил его делом заняться. Отец перед смертью как раз в Москву собирался. Там в то время их родственника митрополитом поставили, — Биата наморщила лоб. — Фотием его что ли звали? Или Фомой? Нет, вроде Фотием. Давно это было, не вспомню уже. Мы писали затем и в Москву, и в Мальвазию. Но как оказалось, Фотий[19] к тому времени уже скончался. Зазря Савва к нему собирался. Того уж и кости давно тленом изошли. Из Мальвазии же ни ответа, ни привета. Прервалось очевидно на Савве колено. Знаменитый в своё время род был, многочисленный. Вот как бывает.

Они помолчали, как бы отдавая дань этой мрачной истории.

— Погоди, а девушка?

— Что «девушка»? Девушка ждала, ждала, да не дождалась. Извела себя совсем. В общем, от горя сгорела.

— Да, уж, страшно подумать, — Астер помотал головой: — Не, мам, я не буду его носить.

Он встал и попытался самостоятельно снять костюм.

Биата разозлилась:

— Будешь! Ну-ка прекращай! Разнюнился, словно дитя неразумное! Раз даю — носи! Другого раза не будет.

— Зачем он мне? Испорчу и всё.

— Только к девушке твоей я позволяю его надевать. А так в старом будешь ходить.

— К «девушке»? К какой девушке?

— Здрасте, приехали. У тебя их много? — Астер отрицательно покачал головой. — Вот тот-то же.

— Но ты же была категорически против.

— Я и сейчас против. Ничего хорошего из этого не получится. Всё равно останешься с носом. Только если я теперь тебе шанса не дам — ты нас с отцом винить начнёшь. Мол, сломали жизнь.

— Не начну.

— Начнёшь. Всё это старо, как мир. Видели мы такое с отцом твоим не раз. А так, набьёшь шишку и поймёшь почём фунт лиха. Сам поймёшь. А когда сам поймёшь, то хоть чуточку поумнеешь. И начнёшь думать головой, а не этим своим инструментом.

— Мам…

— Что ты «мамкаешь»? Уже обед скоро. Чего расселся? Рынок до ночи работать будет? Или, где ты там со своей принцессой встречаешься?

Астер вскочил и двинулся к двери. Но мать его остановила:

— Постой! Босой пойдёшь?

Она удалилась в кладовую и вернулась с парой тупоносых туфель. Их украшали золотые пряжки точно такой же формы, что и на ремне костюма.

— Это не я сшила, — усмехнулась Биата. — Это он сам купил. Оставил здесь до свадьбы, чтобы комплект сразу был.

Она вытащила из обуви солому и помогла сыну обуться:

— Надо же, и обувь впору! Не жмут?

— Жмут.

— Это они иссохли маленько. Ничего — разносишь.

Астер разогнулся и потопал ногами. Мать оценила:

— Чисто принц. Вот только шпаги не хватает. Ну нет её. Что поделаешь. И кошеля нет. Хотя зачем он нужен, раз денег у тебя пока не водится. Учти, костюм этот — просто шанс для тебя. Ничего больше. Ты хотел с ней на равных познакомиться — вот мы и решили тебе подсобить. Хотя не мы, а я. Отец категорически против. Так вот, особо не завирайся, — мать машинально стряхнула с костюма остатки пыли и с силой одёрнула полы куртки. Чуть отпрянув, с удовольствием оценила результат: — Чисто кавалер. Да нет — принц. Так вот, принц, — она замолчала, вмиг став предельно серьёзной, — знаю я вашу породу мужскую. Как почувствуете, что рядом с вами девка, так сразу обо всём забываете. Не ври про себя. Я не разрешаю. Повторю: этот костюм только шанс для тебя. Ты ей потом скажи, что ты сын гончара. Обещаешь? Вот и молодец. Беги уже, а то я расплачусь.

— Последний вопрос, — любопытству Астера не было предела, — он что, этот Савва, венецианцем был?

— Ты про костюм? Нет, он грек, как и мы. Но в то время Мальвазия под руку Венеции пошла. Добровольно пошла. Ей турки угрожали. Поэтому Савва заказал венецианский костюм, а не какой-то другой.

***

Когда Астер вышел во двор, Тодор и Коста замерли, напряжённо уставившись на него. И только верный Султан сразу подбежал лизнуть руку. Увидев это, Коста выдохнул:

— Фу-у-у, а я думаю, кто здесь ходит? Никого не было, Султан не лаял и вдруг человек из ниоткуда.

Тодор почесал свою мощную шею:

— Вот так всегда: одни пашут, как рабы на галерах, а другим костюмчики прикупают. Да не просто костюмчики, а…, дьявол, не знаю даже как это назвать, — так и не найдя подходящих слов, он переключился на привычное подтрунивание над Астером: — И как теперь к тебе обращаться? Сир, синьор, ваша светлость?

Астер пока не выбрал для себя поведенческую модель. В новом костюме ему было неудобно и немного стыдно — чужое обличие. Чтобы избежать насмешек братьев он вышел на улицу. Но тут та же катавасия. Соседи не узнавали его, обходя стороной, останавливаясь и провожая пристальным взглядом.

Придётся идти на рынок. На рынке ряженых генуэзцев, венецианцев и прочих богатеньких нобилей, хоть пруд пруди. Там никто не станет на меня пялиться. Привыкну для начала.

Так решил Астерион и двинулся в сторону базара. Но двигаться в таком наряде по гончарному кварталу было крайне непривычно. Пунцовому от стыда парню стало совсем жарко в перекрестии сторонних взглядов. Липкий пот приклеивал к телу чужую одежду. Всё везде чесалось и раздражало.

Фу-у-у, противно-то как! Душно, тесно! Снять что ли всё это барахло? Да, надо вернуться и снять. Всё равно ведь не осмелишься подойти к ней. Да и противно выдавать себя за другого. Всё, возвращаюсь!

Он остановился, как вкопанный, привлекая ещё больше внимания.

Но, чёрт подери, кому какое дело? Я решил познакомиться с Эсминой, и я это сделаю! Так или другим способом, но сделаю. Хотя даже интересно было бы понаблюдать за её реакцией, когда она меня увидит. С другой стороны, она меня уже видела в старой одежде. Это как-то… Видела — ну и что? Родные братья не узнали. Где уж ей, видевшей мельком? Да и не на лицо она смотрела, а на мои штаны и босые ноги. Да к чёрту всё! Иду! И будь, что будет.

И Астер решительным шагом направился к рынку. Для успокоения он твердил себе: «Да и не придёт она сегодня. Ну и ладно. Зато я пересилил себя — попытался встретиться с ней, хотя это далось нелегко».

Но судьба-злодейка видно решила в этот день покуражиться вдоволь. Едва зайдя на базар, Астер сразу же наткнулся на Эсмину. Сердце трепетно забилось, но мужество тут же испарилось. Дав слабину, парень быстренько ретировался за угол ближайшего фондука[20].

Здесь, прислонившись к стене склада, он успокоился. Успокоился и, осмелев, вновь почувствовал непреодолимое желание познакомиться с девушкой. Эсмина была совсем рядом. В окружении подруг она медленно шла по рядам со всевозможными сладостями.

Сейчас она купит и уйдёт. Когда ещё представится новый случай? Чёрт!

Астер стал судорожно подбирать предлог для знакомства. Ничего путного в голову не приходило. Неожиданно судьба сама преподнесла ему повод, который так просто не придумаешь.

Парень заметил, как в хвост девичьей стайки пристроился вертлявый типчик. Он был примерно одного с ним возраста. Типчик этот тоже останавливался у прилавков, пробовал сладости и о чём-то спрашивал продавцов. Обычный покупатель? Не-е-ет, к чему тогда все эти краткие взгляды на девушек? Понравились? Возможно, но он смотрел не на лица и не на фигуры, а на руки. Вот полненькая подруга Эсмины достала из складки платья кошелёк и расплатилась за товар, сунув кошель обратно в потайное место. Парень тут же ловко протиснулся между подругами и, чуть прибавив шаг, двинулся к выходу.

Всё ясно, воришка.

Астер ненавидел эту категорию людишек. Вовсе не потому, что сам часто торговал в лавке отца и ему приходилось постоянно следить, чтобы никто ничего не украл. Он ненавидел их с раннего детства. Даже раньше, с тех пор как впервые открыл глаза.

Астер в негодовании забыл во что одет и зачем пришёл на базар.

Вот почему так? Откуда берутся эти негодяи? Вот мне же и в голову никогда не приходило что-нибудь умыкнуть. Если кто-то терял на моих глазах монету, я всегда возвращал её. Почему тогда эти твари присваивают то, что люди зарабатывали тяжким трудом? Нет, это точно: всё передаётся с кровью. И склонность к воровству тоже. Яблоко от яблони… Надо вернуть кошелёк!

Даже не задумываясь о том, что это прекрасный повод для знакомства, Астер решительно двинулся за воришкой. Им руководило желание немедленно восстановить справедливость.

Карманник сразу прочитал его намерения и припустил со всех ног. Новоявленный «венецианский дворянин» рванул наперерез. Негодяя он догнал уже за пределами рынка. Тот как раз добрался до фонтана у входа в базар. Бежать в обновках было непривычно трудно, но в гончарном квартале никто не бегал быстрее Астера. Настигая похитителя, парень прыгнул ему на спину, и они оба плюхнулись в фонтан. Завязалась борьба. Нешуточная борьба. Поняв, что Астер сильнее и вот-вот выкрутит ему руки, воришка выхватил нож. Пришлось хорошенько приложиться в челюсть, сунуть голову в воду и ждать, когда он совсем обессилит. Вор практически успокоился и уже не пытался освободить руку с ножом от крепкой хватки соперника. Но к счастью для него к фонтану подбежали стражники. Командир ткнул кончиком палаша в спину Астера и приказал:

— Ну-ка, отпусти его. Отпусти, говорю.

Мнимый «венецианец» разжал руки, и воришка тут же ожил: ловко вскочил на ноги и дал стрекоча. Видимо, попадаться в руки стражников он боялся больше всего. Два оргузия бросились в погоню. Командир, поняв, что помог злоумышленнику, по-дружески дал руку и помог Астеру выбраться из фонтана.

— Что здесь произошло?

Запыхавшийся и раздосадованный парень с трудом вымолвил:

— Он украл кошелёк.

— Этот? — указал стражник на красивый женский кошель, покоившийся на дне фонтана.

Блюститель порядка всё тем же кончиком сабли достал предмет из воды и стал рассматривать:

— Он ваш?

Астер отрицательно помотал головой:

— Этот его у девушки украл.

— Вашей?

— Нет. Я случайно увидел.

— Похвально. Вам известно её имя? — получив отрицательный ответ, предложил: — Что ж тогда пойдёмте искать.

Искать долго не пришлось. Девушки сами появились на выходе с рынка. Они беззаботно щебетали, поедая купленные сладости и не замечая стражника и мокрого до нитки венецианца. Астер тут же остановился. Сообразительный стражник понял причину остановки:

— Которая?

Парень указал на полненькую. Командир оргузиев обратился к ней:

— Синьорина, соблаговолите проверить ваши деньги.

Лола сразу не поняла, чего от неё хотят. Когда осознала, похлопала себя по платью и побледнела.

— Не волнуйтесь, — блюститель порядка продемонстрировал кошель. — Вы его ищите?

Девушка обрадовалась и протянула руку. Но оргузий сразу не отдал:

— Сколько в нём было денег?

— Ой! Не помню.

— Постарайтесь вспомнить. Это важно.

— Сейчас, — девушка поджала губу и стала соображать: — Пятьдесят пять…, нет, пятьдесят три аспра.

Стражник вывалил монеты в широкую ладонь и пересчитал:

— Правильно, — он отдал кошелёк хозяйке и напутствовал: — Впредь внимательно следите за своими деньгами. Всего доброго.

— Спасибо вам большое.

— Благодарите вот этого синьора. Именно он догнал воришку. Как видите, — блюститель порядка указал на мокрый вид Астера, — это ему далось не просто.

Стражник удалился, а девушки наперебой стали благодарить бескорыстного героя. Астеру вновь стало неловко. Он пробормотал:

— Ерунда всё это.

— Нет не ерунда, — с серьёзным видом высказалась Кера. — Не каждый на такое способен.

Парень не особо задумывался о смысле сказанного, ожидая услышать главное — голос Эсмины. Не услышав, решил во чтобы то ни стало продолжить беседу:

— На базаре всякий люд. Надо либо ухо держать востро, либо не брать с собой дорогие кошельки.

Эсмина такую явную назидательность восприняла еле заметной ухмылкой.

Ну что ж, пусть хоть так, но она отреагировала на моё появление. Теперь я ни за что не отстану до тех пор, пока ты не заговоришь со мной.

Так они и познакомились. Жаркое солнце быстро высушило одежду и девушки наконец перестали беспокоиться о его здоровье. Астер вскоре почувствовал, что никто не желает с ним быстро прощаться. По крайней мере это хорошо было видно по поведению Лолы и Керы. В их глазах он являлся героем. Настоящим героем.

Они шли вчетвером неторопливым шагом и непринуждённо болтали. У Керы не было жениха. А новый знакомый ей очень понравился: красивый, высокий, стройный и явно благородный. У Лолы суженный был: родители обручили их с раннего детства. Но он ей никогда особо не нравился. А этот! Она не могла оторвать глаз от нового знакомого. К тому же именно ей он вернул украденный кошель. Девушка посчитала это знаком свыше, поэтому в разговоре постоянно брала инициативу на себя:

— Астерион…

— Можно просто, Астер, — поправил парень.

— Астер, вы купец?

— И да, и нет, — обладатель шикарного костюма не был готов к расспросам.

Мнимый венецианец не знал, что ему отвечать. Рассказать, что он сын местного горшечника, как советовала мать, парень, естественно, не мог, понимая, что на этом знакомство и закончится. А врать не хотелось.

— Как это «и да, и нет»? — удивилась Лола.

— Я купец, но в Каффу прибыл совсем по другому делу.

Врать не хотелось. Не хотелось, но пришлось. Получилось это само собой. Пытаясь уйти от расспросов, он погружался в ложь всё больше и больше, выдумывая налету новую легенду жизни. В ход пошли рассказы матери о Савве. Астер поведал историю, связавшую истину с придуманными подробностями:

— Мой отец, как и я, родом из Мальвазии.

— Мальвазии? Что-то знакомое. Где это? — Лола была самой активной и любопытной из подруг.

— Это на самом юге Мореи[21]. Возможно, Мальвазия знакома вам по вину.

— «По вину»?

— Ну, да. Мальвазийское вино славится на весь свет.

— Ты что, не знаешь? — оживилась Кера. — Его в церкви дают для причащения. Это Кровь Господня! — патетически закончила она экскурс в свои познания.

Астерион, судорожно вспоминая подробности рассказа матери, боялся ляпнуть какую-нибудь глупость, способную вывести его на чистую воду. Поэтому говорил медленно, взвешивая каждое слово. Девушки же воспринимали его рассказ, как удивительную историю необычного, загадочного и такого симпатичного иностранца. Кера залипла на его окутанный ореолом таинственности образ сразу и бесповоротно. Тайны и загадки — это её суть, её ипостась. Лоле Астер тоже был явно симпатичен. Только Эсмина не проявила видимого интереса к его особе. Да, симпатичный. Но он не тянул на образ принца из её фантазий. Почему? Никто не знает. Не тянул и всё.

Ряженный в заморского купца врунишка закончил сочинённую историю практически пафосно:

— Отец пропал, но я ведь жив. Мне уже двадцать, — без тени сомнений — врать, так врать — прибавил себе три года Астер. — Я ещё в детстве поклялся, что найду либо самого отца, либо свидетелей смерти. А если найду того, кто погубил его — убью! Для этого я сюда и прибыл.

Астер гармонично вжился в роль, изобразив на лице безмерную скорбь и решимость.

— Какой вы смелый! — восхищённый взгляд Керы был наполнен симпатией.

В уголках красивых глаз Лолы пробилась влага.

К тому времени они добрались до богатых усадеб армянского квартала. Жертва карманника неожиданно предложила:

— Астерион, а что, если вы зайдёте к нам в гости? Мой отец один из самых известных каффинских купцов. Он всё про всех знает. Возможно, и про вашего отца расскажет.

Кера бросила на подругу ревнивый взгляд:

— Твой отец торгует с сарацинами и хурзами[22], а мой как раз с московитами и литвинами. Поэтому ясно, что надо идти к нему.

Предложения девушек не обрадовали Астера: снова будут расспросы, снова надо будет изворачиваться и лгать. Вот если бы такое предложение поступило от Эсмины, он бы сразу согласился. Но она молчала. Поэтому парень наморщил лоб:

— Нет, это неучтиво. Только познакомились и без приглашения хозяина явиться в дом. Нет, не сегодня.

Кера расстроилась, но всё же не стала настаивать:

— Хорошо, я сама расспрошу отца, — она в раздумье закусила губу, но улыбка тут же озарила её миловидное личико: — А где я смогу поведать вам о его рассказе? Где мы встретимся?

Это была вполне естественная лазейка для продолжения отношений. Астер призадумался — а правда, где? Встречаться с Керой не входило в его планы. Но вдруг и Эсмина придёт? И он предложил:

— А что, если завтра в два часа на пристани возле Доковой башни?

— Я обязательно приду.

— И я, — твёрдо кивнула соперница Керы.

— А вы? — обратился псевдокупец к Эсмине.

— Посмотрим, — неопределённо дёрнула плечиками гордая красавица.

Дом Эсмины был чуть дальше, чем дома её подруг. Проводив Керу и Лолу, Астер вызвался довести до дома и ту, ради которой он затеял всю эту авантюру с переодеванием. Но она отрезала:

— Я прекрасно знаю дорогу. Здесь безопасно. Прощайте.

Девушка развернулась и, не оставив никакой надежды на новую встречу, стала удаляться. От безысходности у юноши застучало в висках.

Ты так мечтал остаться с ней наедине! И вот она уходит, а ты не знаешь, как её остановить. Ты пылаешь страстью. А она так холодна. Так холодна, что не хочет видеть тебя. Так холодна, что не хочет слышать тебя. Ты так мечтал быть рядом! Но мечта тает, словно утренний туман. Тает прямо на глазах. И ты ничего не можешь сделать.

Сжавшимся в комок сердцем Астер ощутил, что это самый главный момент в его жизни. Главный шанс, который может больше и не представиться. При подругах невозможно навести мосты к её мыслям, к её мечтам, к её душе… к её сердцу.

Она сейчас уйдёт и все твои грёзы разобьются, как упавший на тротуар кувшин.

Отчаявшись, он послал вдогонку слова, незнамо как вспорхнувшие с тяжёлого как гиря языка:

О, если бы так сладостно и ново

Воспеть любовь, чтоб, дивных чувств полна,

Вздыхала и печалилась она

В раскаянии сердца ледяного.

Чтоб влажный взор она не так сурово

Ко мне склоняла, горестно бледна,

Поняв, какая тяжкая вина

Быть равнодушной к жалобам другого.

Подействовало — Эсмина замерла. Это был выстрел прямо в сердце. Впрочем, почему сразу в сердце? В мозжечок. В его центр, отвечающий за увлечения, интересы, привязанности. Стихи были произнесены чувственно, без тени фальши. И это ей понравилось. Ловко развернувшись на каблуках, она взглянула с явным интересом на того, кто минуту назад казался сирым и убогим. Вздёрнув голову и приподняв веки, спросила осторожно, словно желая проверить, что не ослышалась:

— Вы знаете Петрарку?

Астер сразу успокоился. Он понял, что сделал в своей жизни самый меткий выстрел. Точно в яблочко!

Вместо ответа венецианец сделал шаг навстречу и улыбнулся, больше сердцем, чем губами:

Настолько безрассуден мой порыв,

Порыв безумца, следовать упорно

За той, что впереди летит проворно,

В любовный плен, как я, не угодив, —

Что чем настойчивее мой призыв:

«Оставь ее!» — тем более тлетворна

Слепая страсть, поводьям не покорна,

Тем более желаний конь строптив.

Они подошли друг к другу достаточно близко, чтобы можно было прочитать все мысли на лице. Эсмина улыбнулась, констатировав с большой долей удивления:

— Вижу, знаете. У вас есть любимые стихи? Какой сонет запал вам в душу?

Не отрывая глаз от предмета своего воздыхания, юноша прочитал любимые стихи, усилив подачу вкрадчивыми оттенками голоса:

В прекрасные убийственные руки

Амур толкнул меня, и навсегда

Мне лучше бы умолкнуть — ведь когда

Я жалуюсь, он умножает муки.

Она могла бы — просто так, от скуки —

Поджечь глазами Рейн под толщей льда,

Столь, кажется, красой своей горда,

Что горьки ей чужого счастья звуки.

Что я ни делай, сколько ни хитри,

Алмаз — не сердце у нее внутри,

И мне едва ли что-нибудь поможет.

Но и она, сколь грозно ни гляди,

Надежды не убьет в моей груди,

Предела нежным вздохам не положит.

Эсмине понравился выбор Астера. В ответ она продекламировала свой любимый сонет:

Прекрасные черты, предел моих желаний,

Глядеть бы и глядеть на этот дивный лик,

Не отрывая глаз, но в некий краткий миг

Был образ заслонен движеньем нежной длани.

Стихи и тишина. Угомонились птицы. На улице пустынно. Закат сулил прохладу…

***

Часов не наблюдая, они бродили по улицам родного города. Бродили, активно обмениваясь книжным багажом. Багажом внушительным для этих юных лет. Эсмина получила замечательное домашнее образование. Отец не жалел средств на лучших преподавателей. Что говорить об этом, если все учителя дочери были приглашены им из Генуи и Константинополя. К тому же в доме Тер-Ованеса была богатая коллекция книг, которой могли позавидовать многие владыки мира. Эсмина обожала эту библиотеку. Да, здесь было много религиозной литературы и научных трактатов, но изящная словесность всё же преобладала.

Астериона научил читать дед. Вкупе с древнегреческими мифами, рассказываемыми Власием, чтение вызвало у внука неутолимую жажду знаний. Вот только читать в доме Христодула и Биаты особо было нечего. Только полуистлевшее Евангелие, традиционно передававшееся от отца к сыну. И всё. Астер осилил его ещё в семилетнем возрасте, проявив при этом необыкновенно цепкую память. Мальчик наизусть мог продекламировать большие куски религиозных текстов, совершенно при этом не сбиваясь. Это сразу же превратилось в традиционный домашний «аттракцион», когда гостям демонстрировались восхитительные способности малолетнего вундеркинда.

Далее его тягу к чтению поддержал Анчилотто. Анчилотто служил помощником массария и отвечал за качественное и своевременное исполнение заказов курии. Из-за этого он часто бывал в мастерской Христодула. Анчилотто отличался невероятной худобой и тщедушными габаритами тела. Про таких говорят «не в коня корм». К тому же он был ленив, безынициативен и крайне неопрятен. Другие при таких «достоинствах» обычно проявляют тягу к вину и падшим женщинам. Но ни тем, ни другим Анчилотто особо не отличался. Зато у него был другой грех — он был книгоедом. Стоило ему на глаза попасться новой книге, и он уже не мог ничем другим заниматься, пока не проглотит её. Но так как в рабочее время на глазах руководства этого делать было нельзя, субтильный хитрец придумал простой выход. В конторе он говорил, что идёт по делам, а сам шёл в дом Христо, где ему никто не мешал. Здесь с книгой в руках он либо валялся на широкой лавке, либо сидел на кухне, уплетая пирожки, которые запивал парным молоком, либо густым взваром. Биата, глядя на худышку-гостя, всегда жалела его и подкармливала. Бывало, она говорила: «Хватит питаться одними книгами! Лучше съешь мою булочку». Возможно, в благодарность за это Анчилотто научил Астера читать на языке латинян. Затем он стал приносить ему книги. Правда, за чтение брал с Астера по десять аспров в месяц. Парню приходилось по ночам делать дополнительные кувшины и втихаря продавать их соседу-горшечнику. Отец об этом не знал, иначе бы очень ругался. Сын, хотя и лепил горшки не хуже его, но не имел права их продавать. Чтобы иметь такое право цех горшечников должен был принять Астера в мастера. Отец не ведал о маленькой тайне сына, а менее мастеровитый сосед помалкивал, скупая по бросовой цене добротные кувшины.

В общем, в багаже Эсмины и Астериона были десятки, если не сотни прочитанных книг.

Бессистемно бродя по мостовым Каффы, они с упоением делились яркими сюжетами и живописным описанием главных героев. Особый восторг юных книгочеев вызывал факт прочтения одних и тех же книг. По поводу этого были и споры, и полное согласие в оценке того или иного персонажа.

Когда часы на башне Криско пробили половина восьмого, Эсмина попрощалась и, весело махнув напоследок рукой, скрылась за воротами усадьбы.

Астер был абсолютно счастлив. Он навёл мосты.

Вот так! Так!!! А старшие братья насмехались надо мной, называя книжным червем. Нет, знание — это всепобеждающая сила!

Парень почувствовал небывалый прилив энергии, тело казалось невесомым. Ноги легко несли незнамо куда, непроизвольно делая при этом невообразимые па. Сердце колотилось, душа ликовала. Астер с нетерпением ждал наступления следующего дня.

[1] Мелкая серебряная монета, выпускаемая турками и крымскими татарами. Татары и турки называли её «акче». Аспр — это греческая калька названия тюркской монеты (акче — белая). Каффа (Феодосия) имела собственный монетный двор, печатающий аспры

[2] Генуэзское название Крыма и других территорий Северного Причерноморья со времён Хазарии.

[3] Представитель знати в Генуэзской республике и в Древнем Риме.

[4] Титул «карачи» принадлежал наиболее влиятельным татарским бекам, имеющим собственные улусы. Соответствовал титулу «визирь» в других восточных странах. Карачи-бек, глава знатного рода Ширин. По значимости второй после хана человек в иерархии крымско-татарской знати.

[5] Лат. «protector» — покровитель, защитник, попечитель интересов.

[6] Генуэзское название Судака. Русские называли этот город Сурожем.

[7] То же, что «Святого Георгия»

[8] Конная охрана.

[9] Так генуэзцы называли князя Феодоро Исаака.

[10] Магомет Завоеватель (Мехмед Фатих), султан Османской империи. Правил с перерывами с 1444 по 1481 год.

[11] Одно из обобщённых названий славян в Средневековой Европе.

[12] Венецианские дукаты, как и флорентийские флорины, являлись крупной денежной единицей Средневековья. За один дукат давали примерно 60 аспров.

[13] Башня, цитадель, родовой замок.

[14] Голубка, в переводе с армянского.

[15] Влад Дракула, господарь Валахии до 1476 года.

[16] Ныне развалины замка с венчающей его башней известны, как башня Чобан-Куле на мысе Башенный (в 5 км от села Морское).

[17] В Средние века в Европе аргузиями (аргузинами) звали корабельных надсмотрщиков, следящих за порядком на рабских галерах.

[18] Монемвасия, древний город на самом юге Пелопонеса. Славится всемирно известным сортом вина «Мальвазия».

[19] Митрополит всея Руси в 1408-1431 гг. По происхождению грек из Мальвазии.

[20] Капитальное торговое место, караван-сарай, торговое здание со складом.

[21] Общепринятое средневековое название Пелопоннеса (с 10 по 19 век), скорее всего славянского происхождения.

[22] Грузинами. Возможно, этот этноним является отражением того факта, что грузинами долгое время правили курдские династии.

Часть 2

Глава 11

12 июля 1474 года, воскресение

О том, сколько верёвочке не виться…

Когда Лола и Кера пришли, Астер уже давно топтался у Доковой башни. Девушки сразу поведали ему о разговоре со своими отцами. Ни один, ни другой никогда не слышали о Савве, но обещали навести справки.

Астер не двигался с места, всё ждал Эсмину. Это заметила Лола:

— Ты Эсми ждёшь? Она не придёт.

— Почему?

— У неё сегодня помолвка.

— «Помолвка»?

— Никакая не помолвка, — поправила подругу Кера. — Помолвка — это когда все согласны, и дата свадьбы намечена. А это сватовство. К ней сватается один богатенький генуэзец.

— «Генуэзец»?

В голове парня сразу замельтешили панические мысли. Генуэзцы традиционно считались самыми завидными женихами. А этот ещё и богат… М-да…

Разволновавшись, Астер рьяно затряс головой, но, заметив пристальные взгляды девушек, быстро взял себя в руки. Хотя безоблачное настроение уже куда-то безвозвратно испарилось.

Кера сразу всё поняла. Понять было совсем не трудно. На лице парня всё написано доступным языком. Написано крупным шрифтом. Вообразившая к тому времени по отношению к Астеру невесть что, она притихла, погрузившись в свои переживания. И только Лола без умолку продолжала наивные расспросы. Её интересовало всё: сколько жителей в Мальвазии, кем Астеру приходится Фотий, почему у него венецианский костюм, а не какой-то другой и т.д. Парень отвечал машинально, легко заполняя пробелы в информации о Савве откровенной фантазией. Никогда он не думал, что способен врать столь безудержно и изощрённо.

Эсмина не пришла, пришлось прогуливаться в компании её подруг. Надежда ещё не угасла, поэтому Астер не спешил расставаться с девушками. Он категорически не хотел, чтобы ожидания были напрасными. Воспоминания о вчерашней «поэтической» прогулке помогали взбодриться.

Нет, что-то здесь не так. Она бы сказала. По крайней мере намекнула бы. С другой стороны, кто ты такой, чтобы с тобой делиться сокровенным? Никто. Так, случайный попутчик, вспомнивший парочку сонетов великого Петрарки.

Когда девушки и парень вышли на набережную, к ним прицепился лоточник, продающий финики и щербет. Прицепился капитально, привычно оценив ситуацию. По причине природной учтивости врунишка был вынужден потратить последнюю мелочь и угостить девушек восточными сладостями. Лола, продолжая щебетать, восприняла это, как само собой разумеющееся. А вот внимательный взгляд Керы отметил худобу и непритязательность кошелька богатого венецианского купца. Вероятно поэтому, взглянув на оживлённую гавань Каффы, она задала ему вопрос:

— Астер, а какой корабль ваш?

Порт и окружающая его акватория была забиты сотнями посудин любых типов и размеров. Парень легко мог соврать, указав на любую из них. Но он постарался минимизировать вероятные последствия собственной лжи:

— Здесь нет моего корабля. Я приплыл на попутном. Торговыми делами в нашей семье заведуют старшие братья. Я пока не допущен к этому.

Следующий вопрос Керы стал более мучительным для Астера, чем предыдущий:

— А где вы остановились?

Он не нашёл достойного ответа, махнув неопределённо:

— Да…, есть тут одно место…

Лола, не вникнув в суть вопросов подруги, тут же предложила:

— Давайте я поговорю с папой. У нас сейчас пустует просторный гостевой дом.

Кера не удержалась и фыркнула, крепко схватив подругу за руку.

— Извините, — довольно небрежно обратилась она к Астеру, — мне срочно надо что-то рассказать Лоле. Это тайна.

Она оттащила ничего не понимающую толстушечку в сторону и зашипела:

— Ты дура, что ли? Куда ты его приглашаешь?

Подружка выпучила удивлённые глаза:

— Домой, а что? — неожиданная мысль переменила выражение её лица: — Ах, всё понятненько! Ты хочешь избавиться от меня, чтобы остаться с ним наедине. Я ещё вчера заметила, что ты в него втюрилась.

Кера, любительница всего таинственного и мистического, состроила максимально туманное выражение лица, покосилась на Астера и отодвинула подругу ещё дальше от него.

— Вчера, может, и втюрилась, — зашипела она. — А сегодня сообразила, что к чему.

— Что ты несёшь? — Лола приняла боевую осанку, готовясь отразить козни соперницы.

— А то! Отец всегда говорил: «На рынке и в порту не доверяй никому». Я думала, что это пустая присказка. Пустая и никчёмная. А сейчас вижу — он прав.

— Ой-ой-ой! Как страшно! — весь вид Лолы выражал полное недоверие к словам Керы. — Вечно ты со своими страшилками.

— Слушай меня! Я знаю подобные истории. Кто-то специально ворует кошелёк у богатенькой глупенькой девушки. А затем его напарник-ловкач под видом благородного спасителя втирается к ней в доверие. Он под благовидным предлогом оказывается в доме девушки. Затем в одно прекрасное утро она просыпается, а его уже нет. Но вместе с ним нет уже ничего: ни денег, ни драгоценностей, ни девичьей чести. Только голые стены. Всё стибрили безжалостные жулики. Были случаи, когда они воровали даже забор, ворота и плоды с деревьев.

Последние слова подруги рассмешили Лолу, и она пренебрежительно прыснула:

— Вот тебя несёт!

— Смейся, смейся! — наставительно закивала Кера. — Но лучше ответь мне, зачем он отпустил воришку?

— Он не отпускал. Воришка удрал.

— Угу, угу. А теперь подскажи, сколько денег в кошельке этого красавчика?

— Откуда я знаю? — пожала плечами Лола.

— Зато я знаю! Нисколько! Таких затрапезных кошельков я не видела ни у одного хоть сколько-нибудь уважающего себя человека. Такие кошельки носят нищие. Да-да, нищие. Он не тот, за кого себя выдаёт. Корабля нет, живёт неизвестно где. А вот я точно знаю где! В притоне для воров и бандитов.

Лола нахмурила нежный лобик, пытаясь осмыслить услышанное, неуверенно протянула:

— Ужас какой. Ты точно пытаешься нас спасти, а не отодвинуть меня на второй план?

— Точно! Поэтому предлагаю попрощаться с этим субчиком и быстрым шагом двигаться домой.

Они вернулись к Астеру и невнятно уведомили его о том, что их срочно ждут дома. Астер воспринял это известие равнодушно. Девушки его нисколько не интересовали. Эсмину сватает какой-то вонючий генуэзец. Вот это новость! Крайне неприятная новость. А всё остальное — пыль.

Девушки нервной походкой двинулись с набережной в город. Кера то и дело оглядывалась, а её подружка спрашивала:

— Он идёт за нами? Он идёт?

— Нет, не идёт.

Когда они дошли до ворот, Кера тормознула подругу:

— Стоп! А ведь он уже знает, где мы живём. Он нас вчера проводил.

— И что?

— Этой ночью он приведёт всю банду.

Лола не могла понять, что меняет в их положении эта информация:

— И что ты предлагаешь?

— Надо сказать стражникам — пусть они его схватят, — Кера кивнула в сторону оргузиев, расположившихся рядом с крепостной башней.

Лола покосилась на Астера, который словно истукан продолжал стоять на месте. Она строго кивнула подруге в знак согласия, и та обратилась к одному из стражников:

— Извините, вы можете нам помочь?

Караульный нехотя поднялся с каменной скамьи:

— Чем?

— Видите того молодого венецианского купца? Мне кажется, он вор и жулик.

— «Кажется»? Когда кажется креститься надо. Он что-то украл у вас?

Здесь некстати вмешалась Лола:

— Нет, даже наоборот, он вернул мне украденный кошелёк.

Стражник почесал репу:

— Понятно: сначала украл, а затем вернул.

— Нет, украл не он. Украл другой.

— Понятно, — стражник недовольно вздохнул. — Сначала украл, затем вернул, а затем украл другой. И где он?

— Кто?

— Другой.

— Он сбежал.

— Понятно: украл, вернул, украл, сбежал, — констатировав эту сложную формулу событий, караульный раздражённо хмыкнул: — Тогда кого я должен арестовать?

— Его, — девушки в унисон указали на Астера.

— Понятно, — стражник активно потряс головой, он никак не мог осилить хитросплетения женской логики. — Значит, тот украл, а арестовывать надо того, кто вернул. Понятно… Он был пуст?

— Кто?

— Кошелёк, кто же ещё? — оргузий начинал терять последние капли терпения.

— Какой кошелёк?

— Тот, что он вам вернул.

— Нет, полон, — продолжала купаться в своей простоте Лола.

— Понятно… А! Понял… Выходит, когда он его слямзил — денег в кошеле не было?

— Были! — Лола не понимала к чему все эти вопросы. Всё же и так предельно ясно.

— Понятно… Тогда за что я его должен арестовать? Он вас обидел? Приставал? Угрожал?

— Нет, он вполне любезен и обходителен.

Стражник вздохнул:

— Понятно... Он вернул ваш кошель с деньгами, был любезен и обходителен, и вы за всё это гнусное преступление предлагаете бросить его в темницу. Такое бывает.

Караульный успокоился, вновь занял своё место на скамье и отвернулся. Отвернулся с таким видом, словно рядом никого и не было.

— Эй, эй! — заподозрила неладное Кера. — Вы чего?

Она легонько похлопала стражника по плечу. Но тот вяло отмахнулся:

— Идите и не выносите мне мозг. Мне ещё до восьми часов тут торчать.

Он развернул узелок с едой, явно намереваясь подкрепиться.

Кера зло взглянула на подругу, подхватила её под руку и потащила через ворота:

— Я бы его уговорила. Зачем вмешалась?

— Что ж не уговорила? Сама не может ничего толком сказать, а я виновата!

Кера обиделась, отпустила руку подруги, встала, топнула и крикнула громко:

— Да, провалитесь вы все!

После этого подруги-соседки двинулись домой раздельными путями.

А Астер продолжал стоять на том же месте. Он так и не вник в причину странного поведения девушек. Или не способен был вникать. Все его мысли были посвящены лишь одной.

Почему она не пришла? Кто к ней сватается? Неужели она согласилась? Неужели это конец? Вчера было так хорошо! И вдруг это сватовство. Почему она ничего не сказала? Видимо я для неё никто. Потому и не сказала. Чудо, неожиданно приобретшее вчера осязаемые очертания, вновь превратилось в странный, ватный, бесперспективный туман. Чёрт!

Он стоял, не в силах сдвинуться с места. Стоял долго. Так долго, что подкрепившийся хлебом, салом и чесноком оргузий уже стал скрести затылок: а не задержать ли мне этого человека? Уж больно подозрительно он себя ведёт. Невозможно так долго без дела стоять на одном месте. Он ведь не стражник. Оргузий подозвал к себе напарника и собирался двинуться вместе с ним к Астеру, как вдруг из ворот башни выпорхнула ещё одна девица. Она подошла к странному венецианцу и тот вдруг оживился.

Подоспевший напарник спросил:

— Чавось кликал?

— Ничаво, просто стосковалси, — оргузий вновь уселся на лавку, после чего восхищённо повёл головой и громко выдохнул: — Хе! Вот, ведь девки, идрёный корень! Втроём одинёшного поделить не можут! Счастливчик.

Глава 12

13 июля 1474 года, понедельник

О любовнике Эсмины, шастающем в усадьбу Пангиягера по ночам

Тер-Ованес никак не мог успокоиться, вспоминая вчерашний день:

— Какая наглость! Он мне угрожал! Мне, Пангиягеру, в жилах которого течёт кровь Комниных и Гаврасов. Наглая беспардонная семейка бандитов. Нет, они не дворяне. Не может благородный человек так себя вести.

— Успокойся, братец. Ты так разволновался, что я боюсь, тебя хватит удар.

— Я спокоен! — брызгая слюной, рявкнул в ответ Тер-Ованес.

Сестра похлопала по подлокотнику шикарного венецианского кресла:

— Сядь и успокойся. Благодари бога, что мы не отдали нашу голубку в лапы этого садиста.

— Да, — буркнул брат, показав намерения следовать советам сестры. — Ты абсолютно права, — хозяин дома уже стал присаживаться, как на пороге залы показался садовник: — Чего тебе, Погос?

Старый слуга поклонился и, сжав кулаки на груди, обратился к хозяину:

— Господин, мне надо с вами поговорить по одному важному делу.

— Говори!

— Хм, дело серьёзное, — старик явно намекал на то, что разговор лучше провести тет-а-тет.

Тер-Ованес, думая, что дело касается каких-нибудь покупок инвентаря, в досаде махнул рукой:

— Да говори уже!

— Как скажете, господин. В наш дом по ночам шастает мужчина.

Манана-хатун окаменела и выронила рукоделье. Клубок ниток покатился по полу. Её брат, так и не присев, подпрыгнул, словно ужаленный. Он моментально телепортировался впритык к садовнику и уставился на него:

— Ты чего несёшь?

— Правду говорю, хозяин. Я ещё в пятницу заметил, что на кусте жасмина три ветки сломаны. Но не придал этому значения. Мало ли кто из наших ходит по саду. На следующий день наткнулся на вытоптанный кусочек клумбы. В воскресение ещё одна ветка оказалась сломанной. А сегодня я нашёл следы мужской обуви. Он перелез через забор в дальнем углу, где накануне я всё прополол и полил. На мокрой земле всё видно. Хотите посмотреть?

Тер-Ованес крякнул, прочистив горло:

— У нас ничего не пропало?

— Нет, господин. Я опросил всех слуг. Всё на месте. Следы ведут к спальне Эсмины. Может, у неё что-то пропало?

Это известие заставило хозяина дома задёргаться. Господи, пусть украдут всё! Только не честь ахавни. Он побагровел, напряжённо повёл головой и словно разъярённый носорог решительно ринулся в сад. Старый слуга засеменил следом.

Перед дверью, ведущей из спальни Эсмины в сад, Погос забежал вперёд и указал на вытоптанную землю у окна:

— Вот здесь он долго отирался.

Ованес нервно тряхнул головой и громко стукнул кулаком в дверь дочери:

— Эсмина, выйди.

На крыльце тут же появилась непривыкшая к такому беспардонному стуку испуганная девушка. Увидев взволнованного отца, она подумала, что ему стало плохо.

— Папа? Что случилась? — ахавни всматривалась в лицо родителя, пытаясь выяснить причину его волнений.

— Это я тебя хотел спросить, — не сдержавшись, прорычал он в ответ. — Кто к тебе шастает по ночам?

Она попятилась назад, упёршись в косяк. Затрясла головой:

— Никто.

— «Никто»?! — глаза отца налились бешенством. — Вчера после этого дурацкого сватовства я запретил тебе выходить из дома! Запретил!!! Запретил не потому, что я бездушный тиран. Не из-за прихоти запретил! Запретил, потому что Гуаско способны на всё. Но ты непослушная дочь. Мои слова для тебя ничто. Куда ты вчера бегала? К кому?

Да, накануне отец запретил ей выходить из дома. Но Эсмина тут же нарушила запрет. Это было выше её сил. Уж больно хотелось встретиться с Астером. Девушку к нему неудержимо тянуло. Тянуло помимо её воли. Это было совершенно новое непознанное доселе чувство. Она пока не могла дать ему чёткое определение, но уже понимала, что оно прочно проникло куда-то в грудь, откуда непрерывно сигналит каким-то странным сладко-горьким томлением. Никогда в жизни до этих пор Эсмина не разговаривала с парнем, с которым ей было интересно разговаривать. Так с ней не мог разговаривать никто: ни отец, ни подруги. Астер был близок по духу, по кругозору, по взглядам на жизнь. Душевно близок. Она не просто видела и слушала его. Она чувствовала его. Чувствовала, как себя. Чувствовала его мысли, его жизненные флюиды, его дыхание, биение его сердца. Чувствовала его душу. Понятную, близкую, трепетную.

Да, запрет был нарушен. В оправдание она придумала для себя причину. Вескую причину. В субботу вечером Эсмина рассказала про Астера отцу, и тот предложил пригласить венецианца в гости. Пангиягер не слышал про пропавшего Савву из Мальвазии, так как сам перебрался в Каффу чуть позже. Но он подсказал к кому обязательно нужно обратиться за помощью. Есть такой купец Кириака. Он стар и знает про всех, кто торговал с московитами в прошлые времена. Эсмина боялась, что если она не придёт в условленное место, то уже никогда не поможет парню в поисках пропавшего родителя. И никогда больше не увидит самого Астера. Никогда. Никогда, никогда, никогда. С этим «никогда» она не могла смириться. Поэтому и сбежала. Сбежала, не смотря на строжайший запрет. Всё запуталось. Да, надо было сказать отцу, что она идёт к купцу из Мальвазии. Почему не сказала? Не сказала и не сказала! Да и отец хорош! Как бы я пригласила Астериона в гости, если мне запрещено выходить из дома? Какая-то глупость! А теперь он кричит на меня. Кричит во весь голос!

Отец продолжал обвинять:

— А теперь оказывается, что у тебя есть любовник. Это к нему ты бегала?

За спиной хозяина собралась толпа домочадцев. Все взирали на хозяйскую дочь. Кто с презрением, кто с осуждением, а кто-то просто воспринимал происходящее, как интересную историю, из которой можно извлечь тысячи минут увлекательных пересудов. Ведь так скучно жить!

Эсмине было очень обидно. Обидно, как всякому человеку, несправедливо обвинённому в несовершённых проступках. Было так обидно, что она не смогла произнести ни слова в своё оправдание. Если бы она попыталась что-то возразить, то тут же залилась бы слезами. А ей этого уж точно не хотелось. Не хотелось на глазах толпы показывать свою слабость. Тогда бы точно все восприняли её слёзы как признание греха. И она крепилась. Крепилась до последнего.

Отец перешёл к следственным действиям. Он был хозяином этого мира — маленького мирка, окружённого крепким каменным забором. Поэтому не выбирал выражений.

— Роксана! — позвал он кормилицу, которая нянчила дочь с малолетства.

Роксана была тихой пожилой женщиной, которую бог не наградил слухом. Но интуиция и чтение по губам у неё были развиты отменно. Служанка тут же возникла перед Пангиягером.

— Я зде-есь, мой господин, — промычала она грубо и неразборчиво, как мычат все люди, которые не слышат с детства.

— Ты куда смотрела?

Роксана, внимательно вглядываясь в артикуляцию хозяина, ответила сразу:

— Это навэты, мой господин. Эсми-ина не винова-ата.

— «Не виновата». Ты уже не только глуха, но и слепа! Простыни сегодня стирала?

Кормилица активно кивнула.

— Были на них пятна греха?

Глухонемая завертела головой:

— Нэ-ет, мой господин, нэ-э было. Простыня дэвствэнно чи-и-иста. Эсми-ина не винова-а-ата.

— А-а-ай! — Тер-Ованес махнул в досаде рукой. — Покрываешь! Кто знает хоть что-то по этому делу?

Хозяин развернулся к домочадцам. Под его взглядом все упёрли глаза в пол. Пангиягер рыкнул:

— Всё равно всё выясню! И тем, кто покрывает её, не поздоровится.

После этих слов повисла пауза. Напряжённая, ватная пауза. Её прервал уверенный девичий голос:

— Я знаю. Могу всё рассказать.

Голос принадлежал Лейле, которая стояла чуть в стороне, облокотившись плечом о стену дома и сложив на груди руки. Она была спокойна, как удав.

Тер-Ованес переспросил:

— Ты?

Все вслед за хозяином уставились на Лейлу. Та лишь слегка пожала плечами:

— Да, я. Я знаю, кто перелезал через забор.

— Ну, говори!

Лейла хмыкнула:

— Он пробрался не к Эсмине, — она сделала театральную паузу, скривила улыбку и, понизив голос, призналась: — Он приходил ко мне.

— К тебе? — не поверил хозяин усадьбы. Он завертел головой и, найдя взглядом садовника, уставился на него: — Что скажешь?

Пагос развёл руками:

— Она правду говорит. Я не успел рассказать до конца. Этот, что перелез через забор, постоял у окна Эсмины, а затем пошёл к окну Лейлы. Там ещё больше натоптано.

Тер-Ованес зло выдавил воздух из груди:

— У-у-ы! С ума сведёте. Не слуги, а сборище недоумков. А ты чего с самого начала молчала? — обратился он к опекаемой.

— А меня никто не спрашивал, — ухмыльнулась Лейла.

— Вот бесстыжая! — наконец включилась в разбирательства Манана. — Я тебе говорила! — упрекнула она брата. — Совсем от рук отбилась.

Приёмная дочь лишь воздела глазки к небу и потрясла головой:

— Это моё дело. Кто мне запретит? — циничная улыбка слетела с губ, и она, резко переменившись, по полной наехала на слуг. — Чего уставились? Чего вы здесь собрались? Комедианты приехали?

Тер-Ованес успокоился и поддержал приёмную дочь:

— Живо по местам. Или вы уже все дела переделали?

Служанки, словно трудолюбивые муравьи тут же ринулись по разным направлениям.

Эсмина всё же не выдержала, слёзы брызнули из глаз, и она побежала к себе, проронив на ходу:

— Я тебе этого никогда не прощу.

Отец понял, что в настоящий момент он обязан извиниться перед дочерью. Перед тем, как сдвинуться с места, наставительно прошипел Лейле:

— Иди в мой кабинет и жди меня там.

Разговор с дочерью был долгим. Они помирились. Но всё же отец настоял: с этих пор Эсмине нельзя выходить из дома без сопровождения охраны.

Когда после беседы с ахавни Пангиягер вошёл в кабинет, то обнаружил там Лейлу, беспардонно взобравшуюся с ногами на хозяйское кресло. Спокойный взгляд девушки говорил о том, что Тер-Ованесу предстоит ещё один трудный разговор. Он жестом указал Лейле «брысь с моего места». Она нехотя переместилась в гостевое кресло. И снова поджала под себя ноги. Тер-Ованес уселся поудобнее и смерил девушку осудительным взглядом:

— И что мы с тобой будем делать?

Та в ответ демонстративно зевнула:

— Делайте, что хотите.

— Ну, ты совсем уже. Манана на тебя жалуется.

— И что? Пусть привыкает.

— К чему?

— Я здесь кто? — вопросом на вопрос вызывающе ответила Лейла.

Тер-Ованес не смог выдержать её дерзкого взгляда и решил поменять тактику, спокойно произнеся:

— Ты моя приёмная дочь. А я твой отец-опекун. И ты меня должна слушаться.

— «Слушаться»?! — взвилась девица. Она вскочила и, уперев руки в боки, раздражённо предъявила: — До каких пор я должна слушаться? До самой старости?

— Нет, ну… —Тер-Ованес не смог подобрать слов.

Но Лейла не собиралась ждать ответа. Она бросилась в атаку:

— Если я ваша дочь, почему вы не выдаёте меня замуж? Эсмине только-только шестнадцать стукнуло, а ей уже мужа подыскивают. Ну хорошо, пусть вы отказали Гуаско. Любимую дочку жалко. Но почему меня не предложили взамен?

— Он негодяй!

— «Негодяй»! Он для вашей дочери негодяй. А для меня лучше партии и не сыскать. Вы меня спросили?

— Хорошо, в следующий раз спрошу. Но только не по поводу Гуаско. С этой семейкой покончено.

Лейла наглядно развела руками — что и требовалось доказать.

— Я нужна вам лишь потому, что вам не хочется меня отпускать. Ведь вместе со мной от вас утекут мамкины денежки и дом, который вы за хороший куш сдаёте приезжим купцам.

— Но-но! Ты не очень-то! Не много ли на себя берёшь? — Тер-Ованес испытал неудержимое желание вскочить со своего удобного кресла.

Но Лейла уже обошла сзади и нежными ручками сдержала его порыв, пропев лилейно:

— А вот мы теперь посмотрим, так это или нет. Сидите, сидите, — прервала она очередную попытку хозяина встать. — Сейчас мы узнаем, кто тут наговаривает, а кто виляет хвостом.Тихо-тихо, дайте сказать. Раз не хотите связываться с Гуаско, — Лейла наклонилась к самому уху Тер-Ованеса, и он ощутил её горячее дыхание, — тогда выдайте меня за Эминека.

— «За Эминека»? — удивился опекун. — Он-то с кого здесь бока-припёка?

Лейла вздохнула:

— С такого. Запал на меня, — и пояснила: — Это его слуга перелазил через забор. Вчера татарский бек встречался с консулом. Когда он со свитой двигался ко дворцу, то увидел меня. Увидел и остановил кортеж. Зевак было много, но я сразу поняла причину остановки. Вам этого не понять, но девушки чувствуют взгляд самца даже спиной. Я тут же развернулась и пошла домой. Но краем глаза заметила, как он шепнул приближённому и тот потащился вслед. Вечером я не стала закрывать окно на ставни и вскоре заметила, как тот самый слуга подглядывает за мной.

— Почему не забила тревогу?

Лейла снова приблизила губы к уху приёмного отца и прошептала:

— Зачем? Зачем мне поднимать тревогу? Наоборот, я зажгла свечи и медленно разделась перед ним догола. Хм, — она озорно усмехнулась, — пусть Эминек видит, насколько я хороша. Пусть даже глазами слуги.

Голос её был наглым и томным, вводящим слушателя в состояние прострации. Но всё же Пангиягер был далеко не мальчиком. Он стряхнул руки со своих плеч:

— Далеко пойдёшь…

— Ха, а то ж!

Приёмная дочь уселась напротив Пангиягера и нагло уставилась на него, игриво прикусив пальчик своими ровными зубками.

— Так ты выдашь меня за Эминека?

Тер-Ованес всё же смутился под пристальным взглядом красотки. Он встал и ушёл к буфету. Там налил себе вина, немного пришёл в себя и собрался с мыслями. Вернувшись, произнёс заботливым отеческим тоном:

— Даже если всё так, как ты говоришь, я не выдам тебя за татарина. Кем ты будешь у этого язычника? Десятой женой? Не такую судьбу я обещал твоей матери.

Он не успел занять своё место — смазливая девица помешала: словно утренний туман обволокла руками, прижалась упругой грудью.

— А какую судьбу ты обещал? — игривым голосом маленькой шалуньи пропела Лейла. — Оставить меня старой девой, а затем сплавить в монастырь?

— Не говори глупости. И отойди от меня.

Лейла отпрянула, дождалась, когда он займёт своё место и ловко вспорхнула к нему на колени. Руки вновь сплелись на его шее в один нежный узелок.

— Тот жених тебе не по вкусу, этот не по нраву. Слушай, а женись на мне сам! — задорно глядя в его глаза, она промолвила: — У тебя и жены нет, и вера подходящая.

После этих слов она сладко поцеловала приёмного отца в губы. Поцелуй был явно не дежурным. Для Пангиягера он стал полной неожиданностью. Старый купец даже немного поплыл. Он давно не ощущал женской близости и испытал при этом давно забытое волнение. Это не осталось незамеченным.

— О, да ты на взводе! — заёрзала девица на его коленях. — Вот видишь, я вполне тебе подхожу, — она медленно провела пальчиком по его губам. — Кому ты оставишь наследство? Мужу Эсмины? Так? Но это не родная кровь. А я тебе наследника рожу. Сына.

И она страстно вцепилась в губы попечителя. Руки девушки принялись гладить и ласкать его тело…

***

Астер вновь ждал Эсмину возле башни Криско. Простояв два часа, понял, что она не придёт. Проходя мимо вчерашнего стражника, услышал вслед:

— Что, не пришла? Ха-ха, девки они такие, привыкай.

Накануне парень пережил ещё один божественный день, который затем снился всю ночь. Они болтали без умолку, рассказывая каждый о своей жизни, взглядах на взаимоотношения, на чувства, давая оценку тем или иным людям и событиям, связанным с ними.

А ещё они ходили по адресу, подсказанному Пангиягером. Там жил Димаш Кирияко. Купец непонятной национальности. То ли славянин, то ли грек, то ли армянин. Во всей Каффе он больше всех торговал с Москвой. Именно поэтому отец Эсмины направил к нему. Не мог Савва, собиравшийся в путь к склавинам, пройти мимо внимания этого человека.

Кирияко оказался глубоким старцем, полностью убелённым сединами. Бывает, в таком возрасте люди не помнят, как их самих зовут. Но Димаш, как оказалось, всё ещё обладал острым умом и отменной памятью.

— Погоди-погоди… Савва, да так его и звали. Помню-помню. Так ты его сыночек? Впрочем, мог бы и не спрашивать. Одно лицо.

Далее он поведал, что Савва обратился к нему с просьбой помочь добраться с товаром до московитов. Но к тому времени все караваны уже ушли. Следующий собирался только через полгода.

— Я предложил ждать. Но ему было невтерпёж. Он решил пробраться на север в одиночку. Я стал отговаривать. Говорю, мол, мы всем приплачиваем, чтобы нас по пути не трогали. Вскладчину получается не так дорого. Но в степях встречаются и дикие ватаги. С ними невозможно договориться заранее. Сегодня всем заправляют они, а завтра их место уже занимают новые. Поэтому мы нанимаем крепкую охрану из казаков. Одному такие траты нести тягостно. Подожди до весны. Но Савва не хотел ждать. Он готов был идти на любые траты, лишь бы скорее добраться до Москвы. Оказывается, он только-только женился, поэтому спешил закончить все дела и поскорей вернуться к молодой супруге. Венчался по-скромному, а широкую свадьбу хотел закатить по возвращению. Думал, что в Москве озолотится. Озолотился… Глупец. Говорю, мол, в таком случае ничем не могу помочь. Он ушёл. Уже затем я узнал, что в поисках конвоя он обращался к нашим оргузиям. Но каффинские казаки ленивы — им и здесь хорошо платят. Очевидно, они ему отказали, так как после этого Савву видели в компании Антонио. Это отец братьев Гуаско. Этот упырь сдох наконец-то. А тогда он был очень активен. Да-а… Антонио гораздо хуже тех лихих степных людишек. Гораздо хуже. Не суйся, говорю, к Гуаско. Пропадёшь. Но он молодой, бесшабашный. Не послушался. После этого Савва наш, как сквозь землю провалился. Словно его и не было. И корабль с товарами исчез.

Старый купец замолчал, а Эсмина и Астер переглянулись. Девушка на всякий случай спросила:

— И где нам теперь искать следы его отца? — она указала рукой на парня.

Старик вздохнул:

— Нигде не искать. Не найдёте. Только проблем огребёте. Да не суйтесь к Гуаско, а то и сами сгинете.

На прощание он ещё раз восхитился сходством Астера и Саввы:

— Одно лицо, одно лицо …

После посещения Димаша ребята ещё долго обсуждали стоит ли им искать дальше. Выводы были неутешительными.

Домой шли молча, каждый размышлял о своём. Астер никак не мог понять, почему он так похож на Савву. Его до глубины души смутили слова Кирияко. А Эсмина думала, что теперь Астер вернётся домой и она потеряет друга, с которым ей так легко и беззаботно.

— Ты теперь уедешь? — с нескрываемой досадой поинтересовалась девушка.

Грусть в её голосе очень обрадовала парня, и он даже повеселел, позабыв обо всём. Лжевенецианец тут же сочинил:

— Нет, я останусь в Каффе до зимы. Братья должны сюда явиться к Рождеству.

Они неспеша добрели до усадьбы Тер-Ованеса и ещё долго стояли у задней калитки. Это было вчера …

… Сегодня, прождав пару часов у башни Криско, Астер вновь двинулся к этой самой калитке. Как только он до неё дошёл, сразу услышал знакомый голос:

— Я знала, что ты придёшь.

Калитка распахнулась, и улыбающаяся Эсмина впустила друга:

— Заходи скорей, пока никто не увидел. Меня не выпускают из дома.

— Из-за меня?

— Нет.

— А из-за чего?

— Долго рассказывать. Вот сюда сворачивай. Стоп, лучше иди за мной. Да смотри не наступи на клумбу, а то садовник вновь следствие заведёт, — девушка, словно нить Ариадны, указывала путь, ведя Астера по закоулкам сада. — Та-а-ак, сюда, сюда. Всё! Теперь пришли.

Они остановились у входа в основательно заросшую виноградом беседку.

— Это моё любимое место. Заходи.

Внутри было уютно. Аккуратные лавочки тянулись по периметру стен. А посередине, возле маленького столика стояло кресло-качалка. Астер увидел на столе открытую книгу с закладкой из узорчатой парчи.

— Это ты читаешь?

— Спросил, — рассмеялась Эсмина. — А то, кто?

Парень смотрел на неё не отрываясь. Ей был приятен этот взгляд, но всё же она смущённо выставила перед собой ладошку:

— Чего ты?

— Ты когда улыбаешься — светлая, словно солнышко.

— Смотри не ослепни, — засмеялась девушка. — Ну, всё, всё! Хватит. Если ты будешь так себя вести, я больше не буду тебя приглашать. Хватит, я сказала! — притворно грозно прикрикнула она.

Астер взял со столика книгу, и взглянул на обложку.

— «Повесть об Эсминии и Эсмине»[1]? — удивился он. — Никогда не слышал даже. Я думал, у тебя редкое имя.

— Как видишь, не такое уж и редкое.

— Прочитала?

— Только половину.

— Интересная?

— Дочитаю, дам тебе.

— И всё же?

— Начало не понравилось.

— Чем?

— Не знаю. Слишком всё нереально. Только представь. Эсмина влюбляется в Эсминия до умопомрачения с первого же взгляда. На пиршестве она касается ногой его ноги. Затем, разливая вино гостям, только ему не даёт наполненный кубок. А после праздника по их жутким традициям она моет ноги Эсмина и украдкой их целует. Ужас какой-то. Разве так можно? Я не верю в любовь с первого взгляда.

— А я верю.

— Не знаю… Как можно влюбиться в совершенно незнакомого человека? Ты видишь только оболочку, но не знаешь, что у него внутри. Может, он глупый, или бездушный. Или ещё хуже — отъявленный негодяй.

— Ты не права. Да, человек видит только оболочки других людей. Но почему одна оболочка его совершенно не волнует, к другой он испытывает симпатию, а третья вызывает у него трепет и волнение. Почему? Потому что судьба каждого из нас написана на небесах. А по оболочке человек узнаёт того, кто уже давно прописан судьбой у него на сердце. Поэтому от любви с первого взгляда в первую очередь трепыхается сердце. Подсказывает — это она, единственная. Та самая, которую ты ждал, которая тебе уготована. Самая прекрасная, самая нежная, самая близкая. Смотри не упусти! Человек же эту подсказку воспринимает, как любовь с первого взгляда. Но на самом деле он давно в неё влюблён, в мечтах ли, в сновидениях ли. Образ любимой уже давно сложился из мелочей: из грёз, из случайных жизненных подсказок. А теперь этот образ явился в реальном облике.

— Интересные рассуждения. Выходит, что мне тоже суждено влюбиться сразу и без поворота? Это со всеми так?

— Не думаю. У каждого своя судьба.

— Хм, выходит, что любовь с первого взгляда всегда счастливая? Прям до гробовой доски?

— Нет, не всегда. Для этого есть разные причины. Часто люди, слыша о такой любви, торопятся, суетятся, выдумывая и домысливая за своё сердце, за свою душу. Потом понимают, что ошибались, но уже поздно. А всем рассказывают, что влюбились сразу. А то, что счастья нет, так это, по их словам, якобы потому, что любовь с первого взгляда — это всего лишь миг счастья. А затем такая любовь приносит только невзгоды. Так делятся своим опытом эти пустопорожние глупцы. Ещё и выводы делают. Мол, этот миг счастья не стоит тех страданий, что выпадают дальше. Впрочем, есть и другие причины неудавшейся любви. Не стоит забывать о кознях дьявола, который посылает нам для испытаний различные соблазны, маскируя их под любовь. Дьявол может опутать человека колдовским миражом, внушив ему, что дурнушка красива, что глупая умна, а злюка добрее родной матери. Сатана толкает сбитого с толку человека в объятия созданного миражом «идеала», а сам смеётся в сторонке, стуча от удовольствия копытами: «Ха-ха-ха! Это и есть любовь с первого взгляда. Наслаждайся!» От себя добавлю: мы часто прислушиваемся к суждениям людей поверхностных, не награждённых свыше способностью глубоко мыслить. Они кричат громче всех: «Любви не существует!» Почему они так кричат? Потому что сами её не познали. Они судят по себе. На самом деле это самые несчастные люди из всех живущих на Земле. Судьба их обделила счастьем. Ещё бывает порода людей, которые ищут не любовь в себе, а себя в любви. Главное для них услада и показное счастье. По сути, они эгоисты, которые не в состоянии познать истинного чувства. Они ежеминутно будут доказывать всем, мол, то, что с ними происходит — это и есть настоящая любовь. Они будут на виду у всех устраивать показуху, демонстрируя свои безмерные чувства. Будут уверять всех, что испытывают неслыханное блаженство. Но это обман. Либо сладкий, успокаивающий самообман. Страшно только то, что такие люди всю оставшуюся жизнь жестоко мстят тем, кого выбрали и кого склонили к браку, соврав им про свои возвышенные чувства.

— Ого! — Эсмина, от удивления затрясла своей чудесной головой. — Да ты оказывается дока в этом деле! Ты уже влюблялся?

Вопрос застал врасплох. Признаться? Нет, не сейчас. Слишком рано. Нет ничего хуже навязчивой любви. Навязчивой к тем, кто пока не готов к ответным чувствам. Суп даже не вскипел, так нечего пенять, что он невкусный.

И он соврал. Это была самая невинная ложь из всей тирады лжи, что Астер сочинил, надев чужой костюм.

— Нет пока. Но надеюсь, что скоро испытаю, — он опустил глаза, пытаясь не выдать себя с головой. — Очень надеюсь, что это чувство будет взаимным. Без этого нет счастья. Безответная любовь лишь убивает.

Девушка улыбнулась. Она была не глупа и не слепа.

Астер, посчитав, что тема скользкая, решил сменить её:

— А что ты читала до этой книги?

— Клижес[2].

— Никогда не слышал. У нас с тобой разные библиотеки.

— Ну, да. Ты же на юге Греции живёшь, а я в Газарии.

Парня словно ледяной водой окатило: «Точно, я живу на юге Греции! Спасибо, что напомнила! В Мальвазии, в Мальвазии, в Мальвазии… Не проколись, не проколись, не проколись».

Он тут же поинтересовался:

— Понравилась?

— Да, очень.

— Расскажи.

— Зачем? Ты не собираешься этот роман читать? Скучна история, финал которой знаешь.

— Ну, расскажи. Книг на свете много. Возможно, эта никогда не попадётся на глаза.

— Хорошо, как знаешь. Сюжет её связан с императорским дворцом в Константинополе. Клижес, сын императора, полюбил Фенису. И она полюбила его. Фениса красива и умна. Так было уготовано судьбой, что она стала женой Алиса, брата императора. Казалось бы, будущее влюблённых туманно. Но Фениса гениально распутывает клубок пут, повязавших их по рукам и ногам. Чтобы Алис не лишил её девственности, она опаивает его чудодейственным напитком. Супруг гордится своими фантастическими подвигами на брачном ложе. Но на самом деле это ему снится. Но обман с супружеским ложем — не выход. Это всего лишь полумера. Фениса благородная дама. По соображениям чести она не может просто так взять и отдаться возлюбленному. При этом она больше беспокоится не за свою честь, а за честь опаиваемого ею мужа. Чтобы не скомпрометировать Алиса, узурпировавшего к тому времени власть в империи, Фениса решает симулировать собственную смерть. Она, словно колдунья, прекрасно знает силу трав. С помощью сваренного зелья Фениса притворилась мёртвой. Это было так похоже, что все восприняли её смерть, как факт. Фенису похоронили в склепе. Ночью она очнулась и бросилась в объятия Клижеса, утонув в безумном омуте любви. Но любой обман не долог. Он всегда выходит на свет, — при этих её словах Астерион поёжился. Девушка, не обратив внимания, продолжала рассказ: — В конце концов любовников застукали на задворках сада, примерно в таком же уединённом месте, как это, — смеясь, Эсмина обвела рукой уютную беседку. — Им пришлось бежать. Они сели на корабль и прибыли ко двору короля Артура. Мать Клижеса являлась дочерью Гавейна, одного из рыцарей Круглого Стола. Благородный король Артур, чтобы помочь влюбленным, решил свергнуть тирана, убившего своего брата и захватившего власть в империи. Пока он собирал армию, пришло известие, что Алис умер, отравившись ядом собственной злобы. Фениса и Клижес сели на корабль и отправились домой, где их с нетерпением ждали счастливые подданные. Всё. Как тебе?

— Интересно. Знаешь — это какая-то закономерность… В жизни я никогда не слышал, чтобы живого человека приняли за мертвеца. А в книгах это встречается то и дело. Я совсем недавно читал нечто подобное. Один кавалер из Болоньи влюбился в Каталину. Но она отвергла его любовь, так как была в браке. Горестный рыцарь решил покинуть родной дом и нанялся на службу. В это время Каталина заболела редкостным недугом, который и определить-то невозможно. Все посчитали, что наступила смерть, поэтому несчастную похоронили с подобающими благородной даме почестями. Об этом стало известно Джентиле, так звали рыцаря. Он немедля вернулся в Болонью и тут же со всех ног бросился к склепу возлюбленной. Сдвинув крышку, он обнаружил Каталину нетленной. Она была такой же, как всегда, только необычайно бледной. Воспользовавшись тем, что он был один, ночью, при свечах, Джентиле лёг в гроб, решив: пусть так, но я исполню свою мечту быть с нею рядом. Он хотел побыть наедине с возлюбленной лишь какое-то время, но неожиданно ему захотелось дотронуться до неё, ведь при её жизни ему не было дозволено испытать это. И он положил руку на её грудь.

— Фу! — Эсмина брезгливо затрясла головой. — Как это мерзко лапать покойницу. Всё, не рассказывай дальше, — но через мгновение всё же спросила: — Как называется книга?

Астер улыбнулся. Эсмина, посчитав, что он хихикает над тем, что она хочет сама прочитать эту историю, насупилась, отчеканив:

— Я просто хочу знать, чего не следует читать.

— Вот-вот. Такая же реакция была у Анчилотто, когда он застукал меня за чтением этой книги. Он вырвал её из моих рук и треснул по башке: «Тебе ещё рано, не бери без спроса».

— Кто такой Анчилотто? — поинтересовалась девушка.

«Всё-таки наболтал лишнего!» — смутился врунишка. Но тут же нашёлся:

— Э-э-э, Анчилотто? Это мой дядюшка. А книжка называется «Декамерон». В ней множество историй. И многие из них весьма фривольные. Но в той, что я начал рассказывать, ничего такого нет. Единственный момент про эту его руку.

Глава 13

17 июля 1474 года, пятница

О вопросах Астера и чем они закончились

С этих пор, встречи в саду стали постоянными. Астер приходил за час до захода солнца, а уходил уже за полночь. В Каффе с девяти вечера и до пяти утра жителям было запрещено выходить на улицу. Чтобы не нарваться на патруль влюблённому юноше приходилось возвращаться домой украдкой. Но это обстоятельство его особо не беспокоило.

Эсмина! Она рядом! Рядом со мной! Живая, готовая общаться, спорить и шутить.

Что может быть прекрасней, чем пора влюблённости? Он этим жил. Жил ожиданьем встречи. Поэтому готов был пробираться в сад Эсмины даже под угрозой смерти.

Лишь одна мысль, запавшая занозой, омрачала его счастливое существование.

Ну, почему? Почему Димаш Кирияко уверяет, что я как две капли воды похож на пропавшего купца? С одной стороны — это хорошо. Это даёт Эсмине дополнительные основания не подозревать меня в обмане. Что будет дальше, я не знаю. Даже страшно подумать. Но сейчас — это хорошо. Но всё же почему я так похож на придуманного мной отца? А на родного вовсе не похож. Почему? И почему я так сильно отличаюсь от старших братьев? Они здоровые, как кузнецы. А у меня кость худая. У меня, у единственного в семье.

Мать заметила его терзания:

— Что, не получается? А я предупреждала. Плохой конец будет у твоей затеи. Ох, плохой. Как ни рядись.

Сын отмахнулся:

— Мама, не начинай. Я не отступлю.

— Но я же вижу, что у тебя всё плохо. Ох и вытянет она из тебя последние жилы.

— Ничего не вытянет. Она хорошая.

— «Хорошая», — передразнила мать, — чего ж ты тогда смурной, как туча?

И Астер решился.

— Мам, я уже взрослый и всё пойму, — начал он издалека.

— Ну? — Биата отложила шитьё и уставилась на сына.

— Мам… скажи, ты изменяла отцу?

Она даже сразу не поняла, протянув в недоумении:

— Чего-о?

— Я сын своего отца? В смысле: мой отец — это мой отец?

Биату не надо было долго раскачивать. Она всегда была легка на подъём. Выхватив пару прутьев из веника, женщина принялась стегать сына по спине и ниже:

— Ишь, что придумал! Мать позорить! И отца! Я выбью из тебя всю дурь! Ты забудешь эти мысли! Твой язык отсохнет, когда ты в следующий раз…

Астер не стал дожидаться продолжения. Он выскочил из мастерской и пустился наутёк. Мать погналась за ним. Да куда там! Заяц и черепаха…

Глава 14

18 июля 1474 года, суббота

О двойной жизни Астера

Отношения развивались бурно. Вскоре Эсмина уже не могла представить, что в её жизни когда-то не было её милого друга. Ей было интересно с ним. И не только из-за книг. Он был всесторонне развит. Имел свои суждения на всё: на человеческие отношения, на вопросы морали, истории и религии. Кроме того, он оказался великолепным рассказчиком. С его подачи девушка окунулась в таинственный мир неизвестных ей богов и героев.

После скандала, связанного со следами под окном спальни, риск получить ещё больший скандал только усилился. Но девушка откровенно им пренебрегла. Желание видеть Астера затмевало любые опасения.

Сам герой, что естественно, готов был находиться рядом со своей возлюбленной 26 часов в сутки: приходить на час раньше, уходить на час позже. При этом он не проявлял настойчивости в продвижении более интимных отношений, не предпринимал ни одной попытки поцеловать Эсмину. Считал, что всему своё время, сердце подскажет.

А вот несколько тактильных ощущений влюблённый юноша всё же испытал. Однажды в глаз девушки попала ресница, и она попросила извлечь её при помощи тонкого шёлкового платка. Эсмина была так близко. Он ощущал её дыхание. Всё это очень волновало.

Вот и сейчас, в очередной раз подменяя отца на рынке, Астер, закрыл веки и вновь переживал тот незабываемый момент.

Отдавшись чувствам, он не заметил, что за ним наблюдают.

Лейла всегда, посещая базар, проходила по гончарному ряду. Нет, она не нуждалась в горшках. Ей непременно хотелось повидаться с Астером. Иногда она подходила к нему, заводя непринуждённый разговор. Иногда, зная, что он по сложившейся традиции не поддержит его, просто проплывала мимо, демонстрируя улыбку и воздушные поцелуйчики. Сегодня, заметив его сидящим за прилавком с закрытыми глазами, девушка остановилась у соседнего прилавка, решив полюбоваться парнем со стороны. Нет, она не строила никаких планов. Связывать свою жизнь с горшечником продуманная девица не собиралась. Не для того она родилась, ни для того бог создал её такой умной и красивой. Она жаждала подняться на самый верх властной пирамиды. Места пониже её не устраивали в принципе. Так и только так. Забраться на самую вершину, чего бы это не стоило. Лейла прекрасно осознавала, что в этой лестнице, ведущей на самый верх, Астер не может быть ни перилами, ни ступенькой. Но её тянуло к нему. Тянуло вопреки здравому рассудку, вопреки тонким расчётам, на которые она хотела бы всегда полагаться.

Пришёл отец Астера, и парень шустро юркнул в заднее помещение. Она уже собралась уходить, как вдруг из той же двери вышел венецианский купец. Он был наряден, изящен и статен. И при этом очень красив. Лейла не сразу узнала в нём предмет своего внимания.

Ого! Неожиданно. Астер богат? С чего бы это? Почему он так одет?

Парень быстрым шагом двинулся к выходу с рынка. Лейла решила следовать за ним. Дорога привела к знакомой садовой калитке. Здесь его уже ждали. Дверь приоткрылась, и спрятавшаяся за кустами терновника девица заметила в образовавшейся щели знакомые белые локоны. Астер тут же прошмыгнул в сад.

«Шустрый малый, — повела головой Лейла. — Он нашёл подход к нашей белой мышке. Хм, а он мне нравится всё больше и больше».

***

Вечером, как и было договорено заранее, Астер присутствовал на ужине в доме Пангиягера.

Парень очень волновался. Ему не хотелось встречаться с отцом Эсмины. Снова врать, снова изворачиваться. Но другого выхода не было. Девушка не хотела слышать никаких отговорок.

Непонятно, на что надеялся сын горшечника. Разве он не предвидел финал своей авантюры? Естественно, предвидел. Для этого не надо иметь семи пядей во лбу. Каждый раз, проснувшись, он размышлял над этой проблемой. Но выход так и не находился. Только головная боль являлась плодом этих размышлений.

Не ходить к Эсмине? Не ходить! Не пойду.

Но каждый день он надевал костюм венецианца и двигался к дому возлюбленной. Каждый раз чувства побеждали здравомыслие. Он сам себя не желал слушать и все мысли о будущем гнал прочь. Инфантильность — болезнь молодых. Гораздо легче мечтать, что всё само как-нибудь рассосётся, чем предпринимать пусть трудные, но реальные шаги.

Тер-Ованес встретил гостя радушно. Первое впечатление было весьма положительным: молод, красив и, судя по всему, богат и благороден.

Стол ломился от изысканных блюд. Хозяин дома слыл гурманом. Каждого, кто знакомил его с доселе неизвестным блюдом, он готов был обожать, как родного человека. Пангиягер смолоду собирал рецепты оригинальных блюд всех народов мира и очень гордился коллекцией специй, разнообразию которой вполне мог позавидовать любой владыка мира. В доме Тер-Ованеса во время трапезы традиционно подавали много мясных блюд, но сам он предпочитал рыбные. Поэтому белуга и осетровая икра присутствовали на столе в изобилии. Пангиягер иногда шутил, что главной причиной его переезда из сухопутного Алеппо в приморскую Каффу являлась местная рыба, вкусней которой нет нигде.

К удивлению хозяина, гость ел мало. Из-за этого Пангиягер неустанно нахваливал блюда, подаваемые к столу. Но это мало что меняло. «Зажравшийся какой-то. Чем они там в этой Мальвазии питаются?» — недоумевал Тер-Ованес. Ему было невдомёк, что Астер излишне стеснялся своих мозолистых рук и отсутствия навыков столового этикета.

Отец Эсмины считал себя мудрецом. Он любил выдавать афоризмы, которыми впоследствии очень гордился. «Чем больше ум, тем богаче стол» — один из таких примеров. Стол Пангиягера был слишком богат. Не в меру богат. Вполне соответствовал афоризму и ум хозяина. Поговорив с гостем и выслушав его историю, он почувствовал, что Астер чего-то недоговаривает.

«Надо навести справки», — решил купец, по-хозяйски радушно провожая гостя до калитки.

Глава 15

19 июля 1474 года, воскресенье

О неприятностях Пангиягера и его богатом друге

В этот день Пангиягер решил навестить своего старого друга. Банкир Каиярес Котул-бей слыл самым богатым человеком не только Каффы, но и всей Газарии. Он являлся главным спонсором Тер-Ованеса в его борьбе за место епископа армянских приходов всего Северного Причерноморья. Не безвозмездно, конечно. Планы Пангиягера по строительству церквей и монастырей были амбициозными. Но такие масштабные проекты неосуществимы без финансовых займов. Приходится констатировать, что и в Средние века самое большое казнокрадство всегда приходилось на долю строительства. Фундаменты становились золотыми. В переносном смысле, естественно. Вероятно потому, что выделенные средства быстро растекались по карманам, многие церкви строились веками. Размеры казны армянского епископства вызывали обильное слюневыделение у многих. Сладкая приманка для жирных мух. Именно поэтому борьба между Тер-Ованесом и Тер-Карапетом за пост епископа больше напоминала битву. Уже практически каждое собрание армянской паствы заканчивалось банальным мордобоем.

Накал противостояния непрерывно нарастал. Накануне, на городском рынке произошло очень знаковое событие. Сторонники Тер-Карапета разгромили лавки тех, кто поддерживал Пангиягера. Но стражники арестовали только пострадавших. Зачинщиков же отпустили с миром.

С обсуждения этой ситуации Тер-Ованес и начал разговор:

— Это дело рук ди Гуаско. Я уверен.

— Неожиданное заключение, — по лицу Котул-бея пробежало несвойственное ему удивление. — Ты же сам говоришь, что драку затеяли люди Карапета.

— Да, они. Но я подозреваю, что Гуаско вошли с ними в сговор. Погоди, не перебивай. Всё это звучит довольно странно, но это так, — купец сегодня был непривычно эмоционален. — Для таких утверждений у меня есть целый ряд оснований. Во-первых, все Гуаско, и это общеизвестно, очень мстительные мерзавцы. Они не могли не отомстить! Чтобы отыграться за обиду, ничтожные негодяи готовы заключить союз даже с чёртом, не то, что с Карапетом. Во-вторых, генуэзские друзья сразу предупредили, что злобные братья затевают против меня интриги. Видите ли, они считают, что своим отказом я их опозорил! В-третьих, сам Карапет никогда бы не осмелился опуститься до такого. Громить лавки — это самое паскудное дело. Оно не может остаться безнаказанным. Но в данном случае им всё сошло с рук. Мало того, судья возложил на меня немалый штраф, как на организатора этой безобразной драки. Глупость какая! Выходит, я такой дурной, что организовал погром лавок своих сторонников. Неслыханный навет! Гуаско! И только Гуаско могли всё это так вывернуть. Это они открывают дверь в кабинет консула пинком грязного сапога. Это их золотом подкуплен высокий суд и вся курия. А кто не куплен, тот запуган. Капитан стражи, которого я хорошо знаю, он не раз обедал у меня, при разговоре по поводу вчерашнего конфликта стыдливо прятал глаза. А судья вынес вердикт в моё отсутствие. Когда я прибыл в суд, он скрылся через чёрный вход. Представляешь? И всё это только из-за того, что я отказал Теодоро. Господи, куда катится мир?!

Банкир нахмурил брови:

— Возможно, что это случайное совпадение.

— Да, какое «случайное совпадение»? — раздражённо махнул рукой Пангиягер. — Здесь всё предельно ясно. Проклятые Гуаско пытаются мне отомстить. Молчи! Сейчас я закончу мысль, и ты всё поймёшь. Целых три, — для достоверности Тер-Ованес показал количество на пальцах, — моих корабля держат незаконно в порту, не разрешая разгрузку. И это ещё не всё. Мою любимую наву[3] «Ахавни» шмонают вторые сутки. Очевидно, таможенники заточены придираться к каждому пустяку: там перевес, там занижена цена, там ещё какая-нибудь ерунда. В результате мне выкатили такие штрафы, такие штрафы! Эти штрафы больше всех суммарных штрафов, оплаченных мной за всю предыдущую жизнь.

— Таможенники тоже действуют по указке братьев? — с недоверием переспросил Котул-бей.

— А то, как же?! Ты разве не знаешь, что нашей таможней фактически управляет Де Пино. У него там всё схвачено. Везде свои люди.

— Он-то тут при чём?

— Здрасте, приехали. Де Пино — тесть папаши этих выродков. Уже и сам Антонио давно сдох, а этот старый хрыч всё пакостит. Всё ему мало.

— Это точная информация?

— Точнее не бывает. Мне шепнули на ушко. Слава богу, есть кому.

Банкир задумался:

— Возможно, ты прав.

— Ничего, ничего, — проворчал купец, обращаясь куда-то в пустоту. — Когда-нибудь вы приползёте ко мне за помощью. Будете в ногах ползать, башмаки целовать. Вот тогда я вам всё припомню. Всё!!! — он активно погрозил пальцем.

Каиярес Котул-бей кивнул:

— М-да. Не стоит так расстраиваться, дорогой друг. Не стоит. Мы вложили в наш проект кучу золота. Очень большую кучу. Обратного пути нет. Нам брошена перчатка. И мы ответим на этот вызов так, что наши враги взвоют. Правда для этого придётся ещё немного раскошелиться. Но, думаю, после твоего избрания мы всё отобьём со значительным наваром. Так?

— Конечно, конечно, — приложил руку к груди благодарный купец.

Самый богатый банкир Каффы подвёл итог:

— Только наивные считают, что этим городом правит Генуя и её консул. Этим городом правят деньги, — придав своему лицу соответствующее выражение, он добавил с апломбом: — Жребий брошен. Мосты сожжены. Наши деньги победят. Мы купим всех. С потрохами купим. И в итоге: наши враги заплачут.

После обеда, разомлевшие от сытости друзья, перешли к другим темам. Пангиягер не забыл расспросить банкира о новом знакомом дочери. Котул-бей ничего не слышал ни про Астериона, ни про Савву.

— Нет, такой купец ко мне не обращался. Я бы запомнил. А вот с Фотием бог дал возможность свидеться. Я ещё подростком был, когда вместе с отцом ходил в Москву. Там нас Фотий и принимал. Да, я хорошо помню, как он рассказывал про свою жизнь в Мальвазии. Хорошо помню. Та поездка была удивительной и врезалась в память на всю жизнь. Эх, а сейчас я уже плохо помню, что было вчера.

— Стареем, брат.

— Вот и я говорю. Нам давно пора внуков нянчить! — друзья рассмеялись. Каиярес доверительно похлопал Тер-Ованеса по коленке: — Вот ты всё о дочке печёшься, женихов ей подыскиваешь.

— Я не подыскиваю. С чего ты взял?

— А Теодоро? А этот мальвазийский юнец?

— Ты не так понял …

— Так я понял, так. У тебя дочь на выданье. Но смотришь ты всё время не в ту сторону, — Котул-бей улыбнулся. — Ворошишь навоз по всему коровнику, а под самым носом золота не видишь.

Пангиягер сразу сообразил, куда клонит банкир. Но он хорошо знал, что сыночка Котул-бея Эсмина на дух не переносит. Мало того, что лицом Абгар был гораздо уродливей, чем его явно «не красавец» отец, так в довесок и при раздаче мозгов он где-то заблудился. Поэтому Тер-Ованес ответил уклончиво:

— И всё-таки ты не так понял. Каждый заботливый отец обязан интересоваться с кем общается его дочь. Именно поэтому я навожу справки про этого юношу. А Гуаско не услышал от меня моментального отказа только из соображения приличия. Моего приличия. Так меня родители воспитали. Но ты сам подумай — не изверг же я отдавать мою голубку в лапы этих хищников?! Да к тому же в нашем роду заведено выдавать дочерей тогда, когда им исполнится семнадцать. А до этого ещё целый год. Вот подойдёт время и мы, дорогой мой друг, поговорим на эту тему. Обязательно поговорим.

Глава 16

21 июля 1474 года, вторник

О бесстыжей Лейле, павшем отце и финале авантюры с переодеванием

Эсмине не спалось. Она ворочалась до утра. Почему? Сама не знала «почему». В голове только он: красивый, умный, благородный. Чем не принц?

Неужели это он? Неужели…

Они распрощались уже ночью. Глубокой ночью. Весь вечер, как всегда, много болтали. Без умолку.

Как же мне приятно слышать его голос. Это самый красивый голос во вселенной. Как же здорово видеть его. Он не только красив, но и интересен. Каждый раз я узнаю что-то новое. Каждый раз я познаю новые грани его души. Он такой необычный, неодносложный, непохожий на других. У него на всё свои суждения, свой взгляд. Теперь я смотрю на мир не только своими глазами, но и через призму его глаз. За примерами далеко ходить не надо. Вчера я спросила:

— Какое место в нашем городе тебе нравится больше всего?

Простой вопрос и вполне ожидаемый ответ. Любой на его месте ответил бы: «Башня Криско». И это понятно. Каффинцы очень гордятся своей башней с часами. Они уникальны. Таких нет нигде. Вообще, во всей Генуэзской республике городские часы есть только в двух местах: в самой Генуе и у нас. Но по признанию всех, кто наблюдал и те и другие — наши лучше. Гораздо лучше! Этими курантами жители Каффы гордятся гораздо больше, чем водопроводом, канализацией, мощёнными мостовыми, сотнями церквей, театром, воздушным дворцом консула или мощными стенами и башнями крепости.

Но он ответил совсем неожиданно:

— Знаешь, мне больше всего нравится сам город. Я его видел со стороны моря. Видел в ту пору, когда солнце ещё только собиралось окрасить все окрестности цветом густой позолоты. В это время Каффа предстаёт совсем по-другому. Только представь: море, чуть зыблет рассвет, слегка подкрашивая бухту, от водной поверхности которой словно в волшебном зеркале отражаются дома, золотые купола церквей и остроконечные башни крепости. А над всей этой грудой драгоценностей парят многочисленные белые мельницы. Они словно порхающие ангелы с лопастями вместо крыльев.

Эсмине сразу же захотелось отплыть на заре в море. Так красиво и поэтично Астер описал увиденное.

Нет, он точно необыкновенный. Подобных нет. Он один такой на всём белом свете. Посланец божий… Ко мне посланец?

Эсмине не спалось. Ночь близилась к финалу.

Ах, хватит валяться, забивая голову девичьими мечтами и переживаниями! Лучше почитаю роман о счастливой любви.

И она пошла в кабинет отца, туда, где шкафы ломятся от книг.

При свете свечи, тихо, словно мышка, она попыталась найти что-нибудь интересное.

Это не то, это какие-то псалмы, это я уже на три раза перечитала. Ага, а это что?

Только она стала рассматривать новую рукопись, как вдруг дверь в спальню отца резко распахнулась, задув при этом свечу Эсмины. Девушка погрузилась в темноту. Свет канделябра, падающий из спальни на порог, высветил очертания вовсе не фигуры отца. В проёме на мгновение замерло стройное тело обнажённой девицы. Своё платье она держала в руке. Тут же раздался голос отца:

— Лейла! Куда ты?

Девушка гордо бросила в ответ:

— Отныне либо я буду в твоей постели законной супругой, либо ты не будешь мной обладать никогда.

И она, шелестя по полу босыми ступнями, растворилась в темноте.

А её место в проёме тут же заняла грузная фигура, одетая в расписанный узорами шёлковый халат.

— Лейла! Ты где? Господи, темень какая, — почувствовав присутствие человека, отец переспросил: — Ты здесь?

Не дождавшись ответа, скрылся в спальне и сразу же вернулся со свечой в руке. Увидев дочь, слегка оторопел:

— Ахавни? Ты как здесь оказалась?

Эсмина не удосужилась объяснить. Её разрывало волнение от непонятной обиды и чувство полного разочарования. Скорее даже предательства. Предательства по отношению к её воззрениям на жизнь. На жизнь достойных людей, к каковым до сего момента она, несомненно, причисляла отца.

В воздухе повисла натужная пауза. Девушка всё же высказала своё отношение к увиденному:

— Как ты мог, как?

Сказано было эмоционально: с предельным юношеским максимализмом, с нажимом, с претензиями.

Тер-Ованес явно не ожидал такого и даже немного растерялся. Но жизненный опыт всё же позволил взять себя в руки:

— Видишь ли, милая… Я не молод… Но я всё же мужчина…

— Не то, не то! Не то ты говоришь! Как ты мог затащить в постель свою дочь?! Это мерзко. Это… не нормально! Ты не боишься божьей кары? Совсем не боишься?

— Ахавни, ты не права. Как женщина, Лейла мне не дочь. Мы не связаны кровными узами. А все остальные обязательства, в том числе перед богом, я выполняю.

Он уже успокоился и перешёл к своей привычной уверенной манере общения. Но Эсмине от слов отца стало ещё противней на душе:

— Это всё слова, слова, слова. Так можно что угодно оправдать. Но это грех. Если я для тебя хоть что-то значу, имей в виду — в моих глазах ты очень низко пал. За подобное можно только презирать.

Девушка решила уйти, не собираясь выслушивать дальнейшие оправдания. Да и к чему они?

Отец предпринял попытку её удержать:

— Эсмина, дочка, всё не так просто, как кажется…

Она перебила:

— Если бы! Всё просто. Всё очень просто! Ты пустил слюни на её прелести. Так и скажи. Теперь я уже никогда, как прежде, не смогу доверить тебе свои мысли и чувства. Это всегда будет преградой. Ты всё испортил.

И она, глубоко вздохнув, понуро удалилась к себе.

***

В своё время Ованес перебрался в Каффу с маленькой Эсминой на руках и двумя сёстрами. Они были старыми девами. Младшая, Ахут, смолоду посвятила себя богу и в конце концов стала настоятельницей монастыря. Судьбу же Мананы можно было приводить в качестве примера в рассказах о самых трагических судьбах. Она слыла красавицей и самой завидной невестой Алеппо. Её руки просили многие. Но злой рок встал на пути к её счастью непреступной стеной. Все женихи Мананы погибли. Причём погибли не в военных походах, а по глупости. Первый претендент, с которым девушка была обручена с раннего детства, загорелся участвовать в петушиных боях. Для этого он решил самостоятельно воспитать чемпиона. Видимо, парень был хорошим тренером. Выбранный им задира вскоре стал настолько искусным бойцом, что умудрился клюнуть своего учителя прямо в темя. Трагический исход. Родители Мананы стали подыскивать нового ухажёра. Второй жених пробыл в такой роли всего лишь день. Приехав знакомиться, он, слезая с лошади, запутался в стременах. И всё бы ничего. Но молодой конь испугался и рванул со двора. При этом наездник не успел увернуться от массивных ворот и сломал себе шею. Третьего претендента на руку и сердце Мананы искали долго. Нашли его за тридевять земель, где об участи предыдущих соискателей никто ничего не знал. Для сватовства жениху пришлось проделать немалый путь. В дороге его застала буря, вылившая в горах море воды. Хилые ручейки моментально превратились в мощные потоки. Один из них унёс последнего жениха Мананы в неизвестном направлении. С тех пор в мире больше не нашлось смельчака, рискнувшего просить руку и сердце «чёрной невесты», так прозвали несчастную злые языки.

Но Манана, несмотря на это не озлобилась на весь мир. Её сердце по-прежнему оставалось добрым и чутким. Проследовав вслед за братом в Каффу, она отдала всю свою нерастраченную любовь племяннице, заменив ей мать.

Вот и сейчас она сразу же примчалась в комнату Эсмины, стоило только той не выйти к завтраку.

— Девочка моя, что случилось?

«Девочка» молчала, нахмурив брови, спрятавшись в панцире неприступности. Увидев упорство племянницы, Манана поняла, что такое поведение неспроста. Она обняла её и переспросила:

— Уж не влюбилась ли ты в неведомого принца, зря потревожившего твоё сердце?

Эсмина вздохнула:

— Нет. Дело вовсе не в этом.

— А в чём? Я же вижу — на тебе лица нет.

— Вот скажи, разве может человек так себя вести?

— Кто? Что за «человек»?

— Любой. Разве можно спать с дочкой?

— О господи, — Манана-хатун не удержалась на ногах и плюхнулась на стоявшую рядом лавку. — Ты о чём, маленькая моя?

Эсмина помялась, но всё же выложила то, что её мучало:

— Как-будто ты не знаешь! Я про отца и Лейлу, — увидев полное недоумение на лице тётки, задала решающий вопрос: — Ты правда не знаешь, что они спят?

— О, господи, — Манана перекрестилась. — Что ты болтаешь такое? Кто тебе сказал?

— Я сама видела.

Тётка не поверила:

— Напраслину наговариваешь. Быть такого не может.

— Может. Я видела, — Эсмина вошла в раж и даже для достоверности всплеснула ладонями перед лицом Мананы-хатун.

— Что ты видела?

— Всё! Даже язык не поворачивается рассказать, что я видела. Если хочешь подробности, спроси у своего братца.

— О, господи, — вновь вздохнула женщина, — этого ещё нам не хватало. Вот ведь шлюшка!

Она тут же решительным шагом покинула спальню.

На обед Эсмина тоже не пошла. Манана так и не вернулась. Но девушку это особо не волновало. Ей было противно вспоминать о ночном эпизоде. Эсмина старалась любым способом разогнать мучительное состояние, комом поселившееся в сердце. Для этого она прогулялась в саду, где уединилась в любимой беседке. Там её и нашла Лейла.

Любовница отца была самодовольно язвительна:

— Сидишь? А тебя все ищут, — не дождавшись реакции, она продолжила словесную экзекуцию, которую, судя по тону, излагала с нескрываемым удовольствием: — Твой папаша в ярости. Не хочешь узнать причину? Молчишь? Ну, молчи, молчи. Скоро отольются тебе мышкины слёзки. Тебя запрут на замок.

— Чего тебе от меня надо? — наконец вздохнула Эсмина.

— Мне? Мне надо, чтобы ты побольше плакала и поменьше болтала.

— Хорошо. Считай, что ты своего добилась.

Эсмина отвечала спокойно, с холодным безразличием в голосе. Это явно не нравилось Лейле. Злоба и ярость отразились на её лице:

— Поздно! Раньше надо было думать, что и кому говорить. Ты и твоя тётка считаете, что сделали мне больно. Так получи в ответ! Я всё про тебя рассказала твоему папаше. Всё!

— Что «всё»? — дочь Пангиягера по-прежнему пряталась в своей коробочке, стараясь пропускать слова сестры мимо ушей.

— Про то, что ты спишь с горшечником.

— С каким «горшечником»? — Эсмина отложила книгу.

Этого любовница отца и добивалась. Она торжествующе выложила:

— С тем самым, которого я тебе показывала в щёлку. Ты правда не узнала его, когда он напялил чужой костюм?

— Что?

— То самое!

И Лейла с иезуитским удовольствием выложила всё, что знала про Астериона.

Вскоре в беседку пришли Тер-Ованес, садовник и Манана-хатун, но здесь они обнаружили только Лейлу, которая развалилась в обложенном подушками кресле с книгой в руке. Её она явно не читала, так как держала вверх тормашками. Но Лейле всегда нравилось позёрство. С нескрываемым удовольствием плутовка обвела рукой пространство беседки:

— Вот здесь они и устроили себе любовное гнёздышко.

— Ты почему молчал? — набросился хозяин дома на садовника. — Не знал?

Тот в ответ вытаращил глаза:

— Знал, конечно, знал. Хозяин, я садовник, а не охранник. Они встречались открыто. К тому же он выглядел, как благородный господин. Я думал, что вы благословили эти встречи.

— Ты в своём уме? Или ты в сговоре?

— Нет, Ованес-джан, я не в сговоре. Я бы доложил, если бы он приходил ночью и топтал клумбы…

— К чёрту, твои клумбы! Где она? — обратился хозяин к Лейле.

— Известно, «где». Поскакала к любовничку…

***

Когда у ворот залился лаем Султан, Астер находился в мастерской в одиночестве — отец торговал на рынке, мать ушла к заказчице, а братья заготавливали глину вдали от города. В этот момент он занимался непривычным трудом. Влюблённый юноша творил изваяние. Он давно пробовал воплотить облик возлюбленной в глине. Но каждый раз неистово возвращал задуманное в исходный ком. Всё не то, не то! На этот раз он был доволен работой. Наконец-то хоть что-то получилось. Обнажённая фигура идеально соответствовала образцу. Вот только лицо не имело полного сходства. «Нет, в утиль и эту, — решил парень. — Хотя…»

Окончательно решить учесть фигурки он не успел, так как услышал стенание собаки. «Мать вернулась? — с досадой, что его отвлекают, предположил юный скульптор. — Нет, не мать. Султанчик так лает на чужих».

Астер осторожно приоткрыл дверь. Посреди двора стояла Эсмина.

Господи! Как она меня нашла? Что сейчас бу-удет… У-ух!

Сразу же захотелось спрятаться и затаиться. Но девушка уже среагировала на скрип двери и решительным шагом направилась к мастерской. Султан в недоумении, что на него не обращают никакого внимания, двинулся следом, ворча на ходу для проформы.

— Так значит всё это правда?! — оттолкнув Астера, Эсмина словно фурия, ворвалась в мастерскую. — Ты мне врал! Врал нагло и цинично! Что молчишь? Где твоё красноречие?

Парень неожиданно осмелел и поднял взгляд на извергающийся вулкан.

— Я тебя люблю, — произнёс он предельно внятно.

— Врёшь! Ты всё врешь!

— Люблю…

— «Любишь»? Но ты же врал с самого начала. Врал во всём!

— Иначе ты не заговорила бы со мной.

— И правильно бы сделала. Ведь ты врун, проклятый горшечник. А ведь я тебя почти полюбила. А может даже не «почти».

— Ты полюбила не меня. Ты полюбила мой костюм. Хочешь, я тебе его подарю.

Зря, он это сказал. Эсмина разозлилась до такой степени, что не удержалась и влепила «проклятому горшечнику» звонкую пощёчину.

Астер машинально прижал руку к пылающей щеке:

— Значит, я был прав, раз рискнул. Другого варианта не было.

— «Рискнул»? Это ты для забавы? Я для тебя очередной горшок, который ты лепишь для удовлетворения собственного самолюбия?

Её взгляд прошёлся по стеллажам готовой продукции, зло скользнул по «купцу из Мальвазии» и резко остановился на скульптуре.

— Что? Это я? — Астер машинально попытался прикрыть изваяние своим телом, но девушка уже сделала шаг вперёд и уставилась на фигурку: — Это я. Так ты ещё и извращенец.

— Нет, ты не права…

— Я не права? В чём не права? — её голос зазвенел презрением, ненавистью и обидой. — Не права в том, что ты мне врал? Врал во всём? Не права в том, что ты знакомишься с девушкой для того, чтобы опозорить? — она указала рукой на статуэтку. — Хотел выставить меня на всеобщее обозрение. Господи, как точно отображена моя фигура! Ты видел меня голой. Где? Молчишь. Смотри мне в глаза! Это ты подглядывал за мной, когда я купалась?

Астер не сумев выдержать напора девушки, опустил взгляд. Он не умел врать и изворачиваться. Вернее, врать уже научился, а изворачиваться пока нет.

А она взорвалась ещё больше:

— Будь ты проклят, вонючий горшечник!

В исступлении Эсмина схватила статуэтку и со всей силы запустила в угол. Всё ещё мягкая глина изваяния шлёпнулась о выпуклый бок самого большого горшка-хумане. Статуэтка не смогла при этом сохранить свою форму и обняла сосуд большой неказистой лепёхой. На этом обманутая девушка не успокоилась. Скорее наоборот — вошла в раж. Словно безумная фурия она хватала кувшины и швыряла их куда попало. Грохот разбиваемых сосудов только подзадоривал её. Неразбитых горшков, во множестве расставленных на полках становилось всё меньше и меньше. Откуда только силы брались? За несколько минут она разгромила всю мастерскую. Когда кидать стало нечего, разъярённая тигрица подняла руку на стоящего в оцепенении парня, собираясь влепить ещё одну затрещину. Но в последний момент застыла с поднятой рукой, постояла в такой позе мгновение, скользнула пальцами ладони по своему лицу и пробормотав: «Эх, ты…», обессиленно покинула место погрома.

В дверях она столкнулась с отцом. Фурия, ничего не видя перед собой, двигалась столь стремительно, что Пангиягер был вынужден посторониться.

Астер продолжал стоять посреди мастерской, словно вкопанный. Его взгляд уперся в точку, где среди многочисленных черепков виднелась кучка глины, некогда похожая на Эсмину. Рассыпавшиеся надежды. Разбитая любовь, осколки которой уже не склеить никогда.

Тер-Ованес с явным удовольствием осмотрел результаты погрома, устроенного дочерью:

— Молодец, ахавни! Наша порода.

Астер наконец стал приходить в себя и медленно перевёл взгляд на гостя. Купец ухмыльнулся:

— Ну что, благородный венецианский купец, мало аспров дают за горшки? Решил ко мне в дом втереться. Ловко вы придумали эту авантюрку с переодеванием. Любое враньё наказуемо. Если ты думаешь, что самое страшное уже произошло, то ты ошибаешься.

Он развернулся и двинулся к выходу. В дверях остановился и потряс пальчиком:

— Глубоко ошибаешься.

Глава 17

22 июля 1474 года, среда

О планах и неудачах Теодоро

Теодоро внимательно рассматривал саблю. Для этого он вышел на солнечную террасу. Не найдя на поверхности никаких видимых изменений, скосил взгляд на своего оружейника:

— Что-то плохо наточил.

Тот, будучи не в силах побороть робость, тупо помотал головой. Маркиз осторожно провёл пальчиком по краю лезвия. Зря он это сделал. На подушечке тут же проявилась кровь.

— А, чёрт! — Гуаско сунул палец в рот и зло уставился на слугу: — Уж постарался, так постарался! Чего уставился? Беги к Гульельмо, скажи, хозяин поранился.

Слуга тут же исчез. Теодоро перевёл взгляд на стоявшего на почтительном расстоянии оргузия.

— И где моя невеста? Почему я её не вижу?

Казак понуро пробормотал:

— Не получилось.

— «Не получилось», — передразнил его генуэзец. — Теряешь хватку, Берлад. Много нареканий в последнее время. Рассказывай!

— Она никуда не выходила. А тут как рванула! Как пацан! Мы даже среагировать не успели. Побежали, а её уже и след простыл. Ничего, думаю, обратно же ты вернёшься. Тогда я и послал к вам гонца.

Теодоро проворчал:

— Там не получилось, тут не успел. Я ведь сразу тебе подмогу прислал.

— Да, но только невеста ваша уже с папашей и его охраной назад возвращалась. Мы и не решились.

— Ну вот, что я говорю? — Теодоро подошёл к своему подчинённому вплотную и, помахивая клинком, уставился на него сухим, безжалостным взглядом: — Не та у тебя уже хватка, Берлад. Не та. Всего и делов-то: схватить и доставить сюда. Даже такой ерунды не можете.

Казак открыл рот, чтобы оправдаться, но хозяин ехидно оборвал:

— Молчи уже, слизывай дерьмо со своей репутации. Что с этим венецианцем? Узнали, кто такой?

— Пока, нет.

— Та-а-ак… И этого не могут. Вот что мне с вами делать? Разогнать к чертям!

Берлад вздохнул. Теодоро резко развернулся на каблуках, обронив при этом наточенную саблю. Казак ловко подхватил её, не дав долететь до пола, и протянул хозяину. Тот, не оборачиваясь, поинтересовался:

— В порту спрашивали?

— Никто не ведает.

— В гостиницах, в трактирах, в непотребных домах?

— Нет его там. И не было. Надо в курии справки навести.

Гуаско повернулся к собеседнику и обнаружил в его руках саблю:

— Чего ты её суёшь. Не видишь, я поранился, — он тут же сменил раздражение на привычную иронию: — Кто в курии будет справки наводить? Ты что ли? Болтаешь ерунду, — после чего машинально пробормотал: — А мне нельзя. Все сразу поймут, почему я спрашиваю. Так-с… — он задумался. — Нет, мы о нём больше не будем никого спрашивать, — переведя резко взгляд на казака, скомандовал: — Убей его!

— В смысле? — не понял оргузий.

— Без всякого смысла. Увидишь — замочи. Вот так! — Гуаско забрал клинок, и сделал резкий выпад в пустое пространство: — Н-на! — после чего сразу понизил голос: — Только не перед её домом. Устрой засаду поодаль.

Берлад помялся:

— Зачем грех на душу брать? Он всё равно не успеет жениться…

Хозяин зло перебил:

— Мне сто раз повторять?! И не дай бог ты тут опять будешь что-то невнятное мычать.

Казак кивнул и удалился. Гуаско чуть закатив глаза, проворчал:

— «Не успеет жениться…» Угу. Зато может успеть испортить. Дело нехитрое. А зачем мне испорченная?

Из дома на террасу торопливо выпорхнули две служанки. Они несли белые полотенца, ванночку с водой и склянки с лекарствами. За ними неповторимой поступью гордой птицы выплыл старый мажордом.

Глава 18

24 июля 1474 года, пятница

О тётке Манане, страданиях Эсмины и суде над Астерионом

Эсмина третий день сидела в своей комнате взаперти. Она не знала, что, проводив её до дома, отец вернулся в разгромленную мастерскую в сопровождении городской стражи. На глазах у матери стражники сбили Астера с ног и немного для профилактики попинали. Побои и унижения парень воспринял равнодушно, словно это не его били, а отрицательного героя давно прочитанного романа. Находясь в прострации, он выслушал обвинения и позволил связать руки. После этого неудачливого донжуана увезли в тюремные казематы, расположенные в подвалах консульского дворца. Ничего этого Эсмина не знала. Да и не хотела знать. Вовсе не желала.

В тот день, после выяснения отношений с Астером, она пережила ещё один унизительный удар. Разъярённый отец устроил ей прилюдный допрос с пристрастием. Опять? Да, опять! Прям, дежавю какое-то…

— С каких пор к тебе ходит любовник? Отвечай! Ты принимала его ночью?

Эсмина вздрогнула. Нет, она не испугалась. Просто вопрос был предельно циничным и жёстким. Девушка завертела головой. Ясно же, что Астер никакой не любовник и по ночам он к ней не ходил:

— Он не любовник.

— Не любовник? Тогда кто?

— Друг.

— Хорош друг, нечего сказать. Кто он?

Отец прекрасно знал, «кто он». Но в стремлении навсегда покончить с желанием дочери заводить «друга», он непременно хотел, чтобы она сама во всём созналась и покаялась. Публичное унижение было задумано, как средство воспитания.

Эсмина промолчала, уперев отрешённый взгляд в пол.

— Кто он? — возвысил голос отец. — Кто? Говори!

Он запрокинул руки за спину и двинулся в сторону дочери. Обойдя её по кругу, остановился совсем близко и обратился уже вкрадчиво:

— Как ты могла Эсмина? Как? Мать, наверное, в гробу перевернулась.

— Отец…

— «Отец»? Вспомнила! А когда позорила отца — что тебе на ум приходило? Удовольствие?

— Отец…

— Молчи!

— Отец, я не позорила…

Но Тер-Ованес уже не слушал. Его трясло. Он топал ногами и орал:

— Замолчи, потаскуха!

Манана бросилась успокаивать брата, боясь необратимых последствий его гнева. Оба, что отец, что дочь, с характерами. Если упрутся, то могут возненавидеть навсегда. Поэтому ему не стоило перегибать палку. Но было уже поздно. Рассвирепевший отец не контролировал себя. Тяжёлой мужской рукой он влепил дочери пощёчину. Болезненную пощёчину.

— Вон! — указал он на дверь. — Ты будешь заперта в своей комнате…

Ухватившись за пылающую щеку, Эсмина бросилась к себе.

— Лика! Лика! Где тебя черти носят?!

— Я здесь, хозяин.

— Закроешь комнату Эсмины на замок. Ключ отдашь мне. И всех строжайше предупреди не разговаривать с ней. Слышишь меня?

— Да, хозяин. Будет исполнено.

— Всех, кто нарушит мой запрет, ждёт страшное наказание…

…С тех пор Эсмина сидела взаперти. Домочадцы боялись гнева хозяина и даже еду передавали исключительно под неусыпным взором Тер-Ованеса.

Но за всё время заключения несчастная девушка не притронулась ни к чему. Это беспокоило Манану-хатун.

Она тихо подошла к сидящему в кресле брату и положила руки на его плечи.

— Куку-джан, я навещу нашу девочку, — промолвила она ласково.

Тер-Ованесу никогда не нравилось, когда его называли детским прозвищем, но вовсе не поэтому он ответил старшей сестре излишне резко:

— Не вздумай!

— Вот чего ты добиваешься? Ты хочешь её смерти? Или ты не знаешь женщин? Она сгорит, как мотылёк в костре. Спохватишься, да будет поздно.

— Я сказал «нет»!

— «Нет», он сказал. Ты что, думаешь, я помогу ей сбежать? Мне уже не шестнадцать лет, чтобы заниматься глупостями. Но в отличие от тебя я понимаю женскую сущность и смогу её успокоить.

— Нет!

— Вот заладил! — вспылила сестра. — Я старше тебя и мудрее. Ты за свою жизнь, сколько раз пожалел, что не слушал меня? А? Опять?!

Видя его баранье упорство, Манана сменила тактику:

— И в конце концов я узнаю подробности.

— Подробности чего? — не понял отец арестантки.

— Вот видишь, какой ты дурачок, куку-джан. А ещё туда же! — старшая сестра обошла брата и уселась напротив него: — Мы же должны знать: наша ахавни девица, или проклятый горшечник всё же воспользовался случаем.

Тер-Ованес в раздумье повёл носом, но согласие дал.

Эсмина из двух своих тёток больше всего любила Манану. Ахут-хатун она видела только раз в год, приезжая в монастырь на недельку. Обычно это происходило в августе. Ахут обращалась с племянницей вполне ласково. Но с монашками она была властной. К их мнению игуменья относилась, как к морской пыли — этого нет и быть не может. Чужие аргументы для настоятельницы — не больше, чем пшик на постном масле. Эсмине всегда было жалко простых монахинь, которыми тётка, на её взгляд, неимоверно понукала. С Мананой всё было не так. Девушка виделась с ней каждый день и прекрасно знала, что её строгость к слугам поверхностна, а внутри тёти Мананы душа доброго человека. Естественно, Эсмине не в чем было упрекнуть старшую сестру отца, так как её забота и ласка заменили рано умершую мать. Поэтому для тётки дверь в комнату Эсмины всегда была открытой.

Женщина обнаружила племянницу лежащей на кровати. Она присела на краешек и уставилась на страдалицу. Та никак не отреагировала на её появление, продолжая лежать в застывшей позе эмбриона.

Качнув неопределённо головой, Манана-хатун вздохнула и ласково похлопала девушку по бедру:

— Страдания страданиями, но нельзя же себя так распускать. Ты и ночью в одежде спишь?

В ответ молчание.

— Не слышишь? Я с тобой разговариваю. Или ты меня тоже в чём-то винишь?

Тишина.

— К еде даже не притронулась, — тётка демонстративно взяла с подноса большой спелый персик и смачно откусила от него: — Ой, как вкусно. Хм… объедение.

Эсмина непроизвольно качнула головой, показывая этим, что такие «детские» методы на неё уже не действуют. Тётка отложила персик и, не выдержав, повысила голос:

— Хватит уже страдать! Сколько можно? Загубить себя решила? Назло кому? Отцу? Давай поднимайся! — она решительно качнула девушку и потянула за руку: — Я что, на колени перед тобой должна встать? Нянчусь, как с маленькой, уговариваю. Ну-ка села немедленно, когда с тобой тётка разговаривает.

Манана-хатун, как и её сестра, была, по сути, мужиком в юбке. В командном смысле, естественно. Её грозный уверенный голос мог погнать в атаку целую армию. Эсмина тоже привыкла её слушаться. Тем не менее, она даже не шелохнулась.

Такое поведение слегка озадачило пожилую женщину:

— О, как обиделась. А за что? Отца можно понять, он за тебя беспокоится. Ещё неизвестно, как бы ты повела себя на его месте. Ну, хватит, хватит, у меня сейчас сердце разорвётся, — Манана погладила девушку по волосам и, не выдержав, вновь прикрикнула: — Прекрати немедленно надо мной издеваться!

Эсмина резко села и бросилась к тётке на грудь:

— Вот почему он со мной так? Разве я этого заслужила?

— Он, конечно, перегнул, но его нужно простить. Он же любит тебя.

Эсмина догадалась, что речь идёт об отце:

— Я не про него.

— А про кого тогда? Про обманщика? Нашла о ком горевать, — Манана-хатун прижала хрупкое тело племянницы к своим внушительным габаритам и поцеловала куда-то в макушку: — Ха, какие твои годы?! Посмотри в зеркало. Разве пройдёт счастье мимо такой? Не пройдёт — засмотрится. И женихи достойные толпой прибегут. Один краше другого.

Эсмина всхлипнула:

— Хм, не прибегут.

— Прибегут, куда они денутся. Станешь их выбирать, как принцесса из сказки. Загадки задавать. Или турниры устраивать.

Слёзки побежали по щекам девушки вдогонку одна за другой.

— Я невезучая. Вот скажи мне, почему я такая невезучая? То садист сватает, то обманщик в доверие втирается.

— Ой, выбрось из головы. Люди разные бывают. Но хороших всё же больше. Будем мы ещё на твоей свадьбе плясать. На лучшей в мире свадьбе, — она мечтательно вздохнула и вновь поцеловала племянницу: — И, дай бог, ещё внуков успею понянчить. Красивых таких бутузиков: крепких, орущих, с розовой попочкой.

— Не будет у меня никого…

Тётка заволновалась:

— В смысле не будет? — она выдержала паузу и всё же уточнила: — У тебя с ним было?

На Эсмину словно кадку ледяной воды плеснули. Она отпрянула:

— И ты туда же!

Манана тихонько выдохнула воздух и вновь приобняла племянницу:

— Ну, не было, так не было. И слава богу. Значит и печалиться не о чем. Ишь, какой обманщик! Так в сердце залез, что лица нет. Довёл девушку до полного отчаяния. Который день не ест.

— И ничего не довёл. Ненавижу его!

Мудрая женщина только качнула головой:

— И правильно, и поделом…

Глаза Эсмины вновь промокли. Она заканючила:

— Вот почему со мной так поступают? Перед кем я провинилась? Разве там, — она указала пальцем в небо, — не видят, что я ни какая-нибудь вертихвостка — подобие Лейлы. У всех всё хорошо. Одна я на грабли наступаю. Это из-за того, что я белая?

— Господи, что за глупости.

— И никакие не глупости. Все кругом нормальные, одна я такая. Это, как метка для несчастной судьбы.

Тётка крепко обняла стройное тело Эсмины и притворно строго приказала:

— Выбрось эту муть из головы. У всех бывают чёрные дни. Даже у блондинок. Даже у рыжих бывают! Пройдёт время, и ты будешь вспоминать о сегодняшнем дне со смехом. А горшечника забудь. Не достоин он тебя.

— Я знаю…

Эсмина шмыгнула носом и вновь залилась слезами.

Тётка надула щёки и закатила глаза:

— О, как он тебя присушил. Прям потоп.

Племянница только всхлипнула в ответ. Манана же, не смотря на весь свой жизненный опыт, неожиданно сделала промашку, о которой потом пожалела. В намерении помочь племяннице навсегда забыть обманщика, она сказала лишнее:

— Сегодня суд. Сошлют его теперь на галеры. И никогда на твоём горизонте он больше не появится.

Эсмина вскочила на ноги, сосредоточенно наморщив лоб:

— Как «на галеры»? «Суд»? Какой суд? За что?

Взглянув на племянницу, Манана поняла, что та влюбилась до потери пульса. И скальпель правды в данном случае очень опасный инструмент. Не стоило им так легкомысленно размахивать. Но слово не воробей. Пришлось ей ещё раз резануть правду-матку:

— А ты думала за то, что он всех обманывал, ему кошель с деньгами положен? Украл где-то костюм, выдавал себя за дворянина. Это серьёзное преступление. Нельзя без документов утверждать, что ты благородных кровей. За такое на галеры или в каменоломню.

Эсмина машинально метнулась к двери, но вспомнив, что она сама в «заключении», медленно вернулась на кровать и заканючила:

— Вс-с, и поделом ему…

Глава 19

25 июля 1474 года, суббота

О том, что если вы до сих пор на свободе, то это не ваша заслуга — это недоработка компетентных органов

Манана-хатун и мысли не допускала, что её предсказание не сбудется. Вообще, мало кто накануне суда мог предположить, что его решение станет столь неожиданным.

Судья выслушал Пангиягера и офицера городской стражи. На основании их свидетельств он уже был готов вынести суровый вердикт. Но неожиданно для всех слово попросил старенький греческий священнослужитель. Он ничего не сказал в защиту Астериона. Поп просто зачитал записи метрических книг. Первая свидетельствовала о том, что 21 сентября 1456 года в церкви Святого Георгия венчались раба божья Мария, дочь каффинского купца Иллиаса Бекасиса и раб божий Савва, сын мальвазийского купца Константиноса Дукаса. Вторая запись гласила, что 22 мая 1457 года в семье молодожёнов родился мальчик, которого назвали Астерионом. Дальнейшее разбирательство выяснило, что Биата и Христодул не являются настоящими родителями подсудимого. Его родила сестра Биаты Мария, скончавшаяся через год после родов. А кровным отцом Астера был пропавший купец из Мальвазии. И не просто купец, а благородный юноша из знатной греческой фамилии Дукас, ветви которой правили и самой империей, и некоторыми её осколками. Приняв во внимание эти обстоятельства, суд вынес решение снять с Астера все обвинения.

Пангиягер был озадачен вердиктом. С одной стороны, все его старания превратились в прах, с другой — парень-то вполне благороден. С ним можно иметь дело. Но поразмыслив, опытный купец всё же решил приложить все усилия, чтобы Эсмина забыла высокородного горшечника.

Да, знатен, но ведь не богат. Да и знатность эта двойственна. Никто никогда не вспомнит, что он отпрыск рода Дукасов, зато все всегда будут тыкать в него пальцем, как в сына гончара. Астер Дукас вырос в семье горшечника и сам стал таковым. По сути вещей стал, не по происхождению. На кого я оставлю своё состояние? Он умеет только горшки лепить. И отродясь больших денег не видел. Всё нажитое непосильным трудом улетучится, как тополиный пух в бурю.

Последняя мысль очень расстроила Пангиягера. По его глубокому убеждению, бракосочетание должно умножать капитал, а не истончать его.

Нет, эта партия нам категорически не подходит. Заманчиво породниться с Дукасами, но только не с этим представителем их тупиковой ветви.

В зале суда находился ещё один человек, которого разочаровал итог заседания. Лейле было досадно, что её интриги рассыпались, словно карточный домик. Ей очень хотелось навредить своей богатенькой белокурой сестричке, которая слишком много болтает, которая слишком заносчива, которая переманивает парней, которые нравятся самой Лейле. Под «парнями» она, естественно, подразумевала Астера. Ему она хотела отомстить как раз за то, что он влюбился не в неё, а в эту зазнавшуюся блондинку. Впрочем, не это главное. Не это так расстроило Лейлу. Не по годам ловкая интриганка строила далеко идущие планы завладеть состоянием Тер-Ованеса: женить его на себе и родить ему наследника. Далее вполне можно было найти массу способов свести мужа в могилу и избавиться от ненавистной семейки, не оставив ей ни гроша. Параллельно надо было подстраховаться и не допустить, чтобы Эсмина вышла замуж раньше, чем Лейла родит наследника. А то не дай бог, Тер-Ованес на радостях отвалит своей любимой доченьке полцарства в приданное.

Узнав о благородном происхождении Астериона, кареглазая девица испугалась возможной перемены отношения к нему Пангиягера.

«Надо его настроить против горшечника, — решила она. — И настроить как можно скорей, пока предыдущее отношение к Астеру не сошло на нет».

Лейла была хитра и активна. У неё тут же родился сценарий новой интриги. В предвкушении результата она мысленно потёрла свои практически детские ладошки. Девушка порой сама удивлялась, как она умеет так быстро строить свои бесовские планы и вовлекать в них других людей. Как? Откуда такие таланты? Нет, они даны не зря. Поэтому ими надо пользоваться. Пользоваться сполна.

Не откладывая задуманную пакость в долгий ящик, интриганка тут же принялась претворять намеченное в жизнь.

Вернувшись домой, она первым делом подговорила глупенькую Лику участвовать в своей авантюре. Подкупать не пришлось, достаточно было наплести про благородные намерения. Намерения, цель которых вполне богоугодна: помочь влюблённым. Всё это так романтично, так таинственно! Будет о чём рассказать открывшим рты подругам.

Участь служанки в большом доме скучна и однообразна: поднеси, вытри, постирай. А тут такое предложение. У Лики загорелись глаза, и она сразу согласилась.

Пангиягер уже не контролировал своим присутствием каждое открывание двери в комнату ахавни. Так уж устроен человек. Любое строгое нововведение со временем нивелируется в сторону ослабления. Если у купца грабанули склад, то будьте уверены, что первые три ночи он сам проведёт с открытыми глазами, первую неделю стража будет утроена, первую половину месяца даже мышь не прошмыгнёт мимо голодных псов. Но потом всё вернётся на круги своя, как и было до того…

Эсмина свернулась калачиком на кровати. Она вяло отреагировала на приход служанки. Только недовольно отвела рукой поднос с едой, который ей сунули чуть ли не в лицо. Лика поставила ужин на столик, ещё раз с жалостью взглянула на вымученное лицо узницы и радостно шепнула:

— Астера твоего отпустили…

Страдалица только поморщилась в ответ.

Служанка не унималась:

— Оказалось, что он вовсе не горшечник…

Так же шёпотом Эсмина язвительно переспросила:

— А кто? Император?

Лика, не обращая внимания на реакцию молодой хозяйки, тут же выдала всю заученную информацию:

— Нет, не император. Но в его жилах течёт кровь императоров из династии Дукас. Отец его был богатым купцом из Мальвазии, а мать умерла после родов. Папка тоже пропал, когда отправился к своему двоюродному прадедушке митрополиту Московскому.

— Господи, бред какой-то. Ты где этого наслушалась?

— На рынке. Там об этом всяк судачит. Вот, истинным богом клянусь, — она заученно перекрестилась.

— И что с того?

— Ничего, я думала вам интересно.

Эсмина равнодушно отвернулась. А Лика, подождав немного, забрала нетронутую пищу и покинула «комнату плача».

В замочной скважине грустно повернулся ключ. А Эсмина неожиданно для себя повеселела.

Он не врал. Не врал, не врал! Что ты так радуешься? А за что на него злиться? Он никакой не обманщик. К тому же, любит меня. Это кто тебе сказал? Он, сказал. Сказал, когда я закатила скандал в мастерской. Ничего не пойму. Если он благородный рыцарь, почему тогда торгует горшками? Хм, странно. Значит, всё же врал. Он говорил мне, что приплыл из Мальвазии искать отца. А Лейла сказала, что он родился и жил здесь, в Каффе. И что именно он приходил в своих холщовых штанах к моей калитке, чтобы познакомиться. Странно, но, если Астер бедняк, где он взял столь дорогой костюм? И где получил такое прекрасное образование? Загадка. Я всегда считала горшечников глупыми необразованными людьми с натруженными ладонями и забившейся под ногти глиной. Но он не такой. Точно не такой. Он образован, умён, галантен. Он имеет манеры, которые выдают настоящего рыцаря. В конце концов, Теодоро тоже благороден, печать некуда ставить. Но он точно не рыцарь. Он горшечник. Даже хуже. Хотя хуже уже некуда. Что-то я запуталась. И что получается? А получается, что я ни за что ни про что обидела человека, ниспосланного мне судьбой. Ого, куда тебя занесло! Уж не влюбилась ли ты, родная? Нет! Нет! Нет! Это не любовь! Просто мне жалко его. За что жалко? Да, пусть он не врал, что является сыном Саввы, но он всё равно меня сильно обидел. Как? Чем обидел? А кто подсматривал, когда я купалась? Фу, противно вспоминать. И как он посмел изобразить меня обнажённой? Хотел выставить меня на всеобщее обозрение. Даже можно сказать, на всеобщее оборжание. Хотел, чтобы я стояла абсолютно голой перед толпой пускающих слюни мужиков! Бр-р-р, мерзость какая. Этого я ему никогда не прощу! Но надо признать, его статуэтка изящна и грациозна. Такая же, как я, точь-в-точь. Да, талантливый человек — талантлив во всём…

Она долго рассуждала над возникшей коллизией, выискивая всё новые и новые обоснования своей обиды. Но чем больше она размышляла, тем больше все эти претензии начинали казаться ничтожными.

К полуночи она уже утвердилась во мнении, что Астерион чист, как слеза росы. С этими мыслями она постаралась уснуть, но так и не смогла. Мысли продолжали крутиться вокруг Астера. Как результат, к утру Эсмина твёрдо считала, что во всём виновата одна она.

Идиотка, нашла кого слушать! Лейла — прирождённая интриганка. А я наслушалась её и кинулась выяснять отношения. Наговорила, накричала, разгромила мастерскую. Нет, не мастерскую — жизнь. Свою жизнь. Он твердил, что любит меня. А я не слушала. Слушала только своё чёрствое сердце и взбалмошные мозги. Дура! Что делать? Я не могу без него. Он стоял такой несчастный, смотрел прямо в глаза и твердил, что любит меня. Его слова резонируют в голове. Его взгляд выжигает меня изнутри. Его образ разрывает мне сердце. Что ты натворила, несчастная… Несчастная, глупенькая девочка с белыми, словно облака над морем, волосами. Все вокруг в унисон твердят, что это божья рука меня так пометила. Господь хотел сделать меня счастливой. Но что-то не верится. Это метка судьбы… Плохая метка… Не видать мне счастья.

За ставнями уже намечался рассвет. Но Эсмина так и не успокоилась, вымучивая себя по полной.

Как я теперь буду жить? Как? Я сама всё разрушила. Разрушила своими собственными руками. Он сидит и проклинает меня. Интересно, он думает обо мне? Вряд ли. Зачем ему нужна такая. Такая глупая, скандальная, самовлюблённая эгоистка. А если он тоже страдает? Он говорил, что любит меня. Он все мои обвинения вынес стоически. Я его наказала, как та богиня из мифа, который он рассказал. К чему он это рассказал? Вероятно, мучило чувство вины. Он увидел, как я купаюсь. И что? А то, что теперь он вынужден страдать, как страдал тот охотник, которого разорвали его собственные собаки. Может, даже больше… Эх… Мы сами убиваем своих близких. Убиваем пустыми словами, равнодушием и эгоизмом. Ради чего? Ради тщеславия? А ведь Астер прав — с горшечником я бы никогда не заговорила, а с благородным венецианцем — пожалуйста. Мы убиваем друг друга. Этому нет объяснения. Мы убиваем свою любовь всуе, походя, просто так. Без всякой причины. Ты сказала «любовь»? Любовь, любовь, любовь… Да, любовь. Это она и есть. Я никогда в жизни не страдала так, как сейчас. Неужели я влюбилась? Господи, а ведь это так. Я горю этим. Сгораю, словно свечка. Я уже забыла обиды отца. О них за эти три дня даже ни разу не вспомнила. Мне нет дела, что я сижу взаперти. Это меня совершенно не мучает. Я думаю только о нём. В голове только он. Сердце болит только о нём, об Астере. Нет, я мучаюсь от того, что меня заперли. Если бы не запоры, я бы отбросила свою надуманную гордость и помчалась быстрее ветра. Возможно, он простит меня. Астер, Астер, Астер…

Девушка плюхнулась на колени перед образом богоматери и стала горячо шептать: «О, Пресвятая Дева, мать Христа нашего, Царица небесная, всех нас, рабов твоих верных, заступница. Ты всегда помогала мне. Всегда милостью своей одаривала. К тебе прибегаю и с упованием крепким молюсь. Вознеси обо мне, грешной, молитвы к Господу Богу. Испроси благости Его: веру, надежду, любовь! Помогите, молю, с моим любимым, рабом Божьим Астерионом, вместе быть. Аминь».

Когда мы страдаем, все наши чувства гипертрофированы. Вот и Эсмина незаметно для себя выбелила образ Астера до идеального. Себе же она непрерывно посыпала голову пеплом, обвиняя во всех грехах. Каясь, взывая к небу о помощи.

Я страдаю. Я так страдаю! А каково ему? Ни за что, ни про что обиженному. Он любит меня и теперь считает, что я его отвергла. Отвергла напрочь. О, господи! Он, наверняка готов руки на себя наложить. Мамочка, мамочка, только не это. Что же делать? Отец обещал держать меня взаперти целый месяц. Я не выдержу! Он не выдержит. Стоп, надо ему написать. Написать, написать, написать.

Идея была столь блестящей, что Эсмина ринулась искать чистый лист пергамента и писчие приборы. Найдя, тут же бросилась воплощать намерения.

Астер… Нет, слишком просто и холодно. Дорогой Астер… Слишком холодно и официально. Милый Астер… Фу, как-то выспренно и довольно пошло… Господи, писать-то совсем не умею! А всегда считала, что могу. Мысли мои, куда вы разбежались? Родной… Нет… Любимый… Слишком откровенно. Откровенно и непривычно. Не могу пока произнести вслух или написать это слово. Любимый, любимый… А почему бы нет? Это же правда. Хотя, как-то стыдно и неловко. Так легко и просто признаюсь в своих чувствах. Что он подумает? Подумает, легкомысленная. Или врушка. Но он же нашёл в себе смелости сказать, что любит меня. Почему меня это корёжит? Будь честна перед ним. И в первую очередь будь честна перед собой. Признайся себе, что ты его любишь.

И она вывела первую строчку: «Астер, любимый…». Долго смотрела на неё, читая и перечитывая, наконец, вздохнула, улыбнулась и продолжила: «… прости меня за всё. Я только сейчас поняла и прочувствовала, что натворила». Господи, какое откровение!

Разве кто-то мог пару дней назад подумать, что гордая Эсмина способна на такое? Не мог. И «гордая Эсмина» не могла. Что же дальше?

Дальше она ничего написать не успела. В закрытые ставни окна тихо постучали. Сердце ответило громким резонансным эхом, заволновалось, прилило кровь к лицу. Голова закружилась от ожидания невероятного.

Или послышалось? Нет. Стук повторился. Эсмина на цыпочках подкралась к окну и прислушалась. Стук повторился более явственно. Сомнений не было — снаружи в её окно стучал человек. Голос пропал, но девушка всё же выдавила из себя: «Кто там?»

Пауза показалась бесконечной. Наконец она услышала сдавленный шёпот: «Это я, Астер». В нём было трудно узнать голос любимого. Но Эсмина и не вникала в такие мелочи.

По щеке непроизвольно скатилась слеза. Столько раз, как за последние три дня, она не плакала за всю свою предыдущую жизнь. Девушка сползла вниз, усевшись прямо на пол, но тут же вскочила и горячо зашептала:

— Астер! Ты пришёл! Меня здесь заперли.

***

Астерион и сам не ожидал такой развязки судебного заседания. Он долго не мог поверить, что так легко и просто оказался на свободе. Вроде бы живи, да радуйся. Ты не просто вышел из тюрьмы. Ты вышел из неё отпрыском знатного рода.

Мы воспринимаем себя так, как воспринимают нас все окружающие. С самого детства. День за днём. Год за годом. Ты — есть ты. И в этом нет никаких сомнений. Но в один прекрасный момент всё переворачивается. Ты оказываешься совсем не тем, кем считал себя до сих пор. Ты другой. По крайней мере в своём происхождении, в истории своей жизни. За тобой тянется шлейф историй жизни других людей. Близких людей. Очень близких… Но ты никогда о них даже не слышал. И вполне мог не услышать. Никогда не услышать… Здесь есть от чего растеряться. Как жить дальше? И отец вроде бы теперь тебе не отец. Но он же отец! А мать? Она мать или не мать? Этого не может быть! Что, что делать? Как теперь себя вести? Как??? Как, как? Как обычно. Как теперь я должен относиться к матери? К матери, которой она являлась всегда. С самого неразумного детства. Как? Конечно, как к матери. Я семнадцать лет не задумывался на эту тему. И в этом её заслуга. Абсолютная заслуга. Она воспитывала меня, любила, вложив в меня всю душу, оберегала, ночей не спала, работала, как вол. Кем я её должен ощущать? Она моя мать. А я её сын. Я люблю её. А теперь и уважаю безмерно, поняв, что она для меня сделала. Не только я, но и мои братья никогда не сомневались, что она моя кровная мать. А это значит, что она меня любит точно так же, как и их.

А может, они всё это выдумали, чтобы я получил свободу? Этакая ложь во благо. Даже если это так, я благодарю бога, что у меня такие родители. Всё на этом! Всё! К чему все эти рассуждения и переживания! Спасибо им. Спасибо, что вырастили, спасибо, что я могу жить и наслаждаться жизнью. Спасибо, что могу радоваться свободе.

Но особой радости Астер почему-то не испытывал. Настроение упрямо стремилось к нулю. И причина здесь вовсе не в том, что он с трудом воспринимал настоящую историю своего рождения. Голова была занята совершенно другими переживаниями.

Эсмина. Простишь ты меня когда-нибудь?

Родители весь день не отходили от него, ожидая вопросов. Но он молчал. Мать кормила вкусняшками. Но он особо их не ел. Так, чуть-чуть, чтобы не обидеть. Старшие братья стали подтрунивать ещё больше, обращаясь к нему: сир, синьор, ваша светлость, ваше сиятельство, наш господин. Но Астер этого, казалось, не замечал. Только Коста не приставал, чувствуя, что брату не до него. Это же чувствовал и Султан. Пёс весь день молча лежал подле молодого хозяина, не докучая ничем. Он лишь неуверенно вилял хвостом, когда Астер вставал с кровати и ходил по комнате. За полчаса до ночного времени, когда наступал запрет ходить по улицам Каффы, в комнату заглянула мать. Для начала она упрекнула собаку:

— Ах, вот ты где. А дом кто охранять будет? Ну-ка пошёл! — выпустив пса, ласково обратилась к сыну: — Там к тебе девушка. — Астер встрепенулся. Мать продолжала: — Ходит вокруг дома, как неприкаянная. А охранничек наш, как оказалось, своего дружка успокаивает.

— Где она? — нетерпеливо перебил сын.

— За воротами ждёт.

За воротами стояла не Эсмина. Это была Лика.

Когда Лейла узнала от неё, что хозяйская дочь отреагировала не так, как ожидалось, выдумщица тут же внесла коррективы в план провокации. И Лика в этом плане играла решающую роль. Именно для воплощения задуманных лейлиных интриг служанка оказалась возле дома новоявленного потомка императорской династии.

Лика недоверчиво осмотрела с ног до головы взволнованного Астера, изучая поношенные складки его простой одежды. В темноте трудно было что-либо рассмотреть, но она узнала в нём того самого красивого венецианца, посещавшего её хозяйку.

После этого служанка скороговоркой выпалила заученный текст:

— Меня Эсмина прислала. Вот кулон, который она мне дала, чтобы вы поверили, что я ею послана, — девушка протянула украшение, которое Астер ранее видел на шее Эсмины. — Она просила сказать, что прощает вас за всё и сама просит прощение. Отец запер её. Поэтому Эсмина будет ждать вас на рассвете в своей комнате.

Лика пошевелила губами, мысленно проверяя, всё ли сказала, кивнула головой, что означало «да, всё» и побежала домой. Но тут же вернулась:

— Да, и не забудьте кулон с собой взять.

После этого она растворилась во тьме.

Мать поджидала на пороге дома.

— Это Эсмина приходила?

— Нет.

— Я так и думала. А кто?

— Её служанка.

— Что-то случилось?

— Нет, мама, ничего. Иди спать.

— Без советчиков обойдусь, — незлобно проворчала женщина, оканчивающая домашние работы далеко за полночь. — Вы помирились?

— Вроде, да.

— Что значит «вроде»?

— Не знаю. Завтра всё выясню.

Биата вытерла руки рушником, перекинутым через плечо, после чего нежно потрепала шевелюру сына:

— Счастливчик. Я думала, что она тебя бросит. Но, видимо, влюбилась в такого красавчика.

— С чего ты взяла, что влюбилась?

Астера эта тема очень волновала — он не был уверен в ответных чувствах девушки. Не был уверен даже вопреки словам, переданным Ликой. Его уже немного потряхивало в предвкушении встречи с любимой. Как это будет? Что она скажет?

— Дурачок. Выспись хоть, а то смотреть страшно — одни глазищи торчат.

— И всё-таки, мам?

— Глупый ты ещё. Если б не любила, разве устроила бы такой погром? И сегодня сразу, как тебя выпустили, встречу назначила. Эх, молодость, молодость…

Астер задумался, не зная, задать матери вопрос или не задавать. Всё же задал:

— Мам, может она меня не любит. Если бы я оставался простым горшечником, она не послала бы служанку.

Биата вздохнула и обняла сына:

— Не знаю сынок, всякое бывает. Но если любит по-настоящему, то не важно кем ты был и кем ты стал. Женщина любит сердцем. Не каждая, конечно. Но я других не знаю. Сужу по себе.

— А я правда отпрыск знатного рода? Что это за род такой? Ты расскажешь?

— Нет, не расскажу. Я и сама не много знаю. Но скажу так: не важно, кто ты есть, важно, кто ты есть на самом деле. Я понятно выражаюсь?

Сын неопределённо покрутил головой:

— Нет, не очень. И кто я на самом деле? — он ожидал, что сейчас перед ним раскроются новые тайны, и он узнает, что всё услышанное в суде — не более, чем обыкновенная выдумка.

— Глупышка. На самом деле ты самый лучший в мире человек. Ты мой принц. Ты мой сын. Оставайся всегда таким. Оставайся человеком…

С вечера Астер никак не мог заснуть. А потом то и дело просыпался и вскакивал. Он не боялся проспать — привык вставать рано. Он никак не мог дождаться рассвета…

Встав в темноте, долго не мог решить, что ему надеть: наряд венецианца или одежду гончара?

Она меня видела в дорогом костюме, значит и сейчас надо идти в нём. С другой стороны, мне стыдно идти в кафтане, в котором я её обманывал. Да, оказалось, что это мой законный наряд, но я же в то время этого не знал. Не знал — значит, врал. Хм, приду в рубище, подумает, что издеваюсь, напоминая ей про скандал и про всё остальное… Чёрт! И так не так, и этак не этак. Пора бежать! Скоро рассвет. Брошу монету.

Монетка решила, что к Эсмине нужно идти в обычной рубахе. Натянув холщовые штаны, зажав в руках сандалии, Астер засверкал пятками.

В переулке, в пяти минутах от дома Эсмины, его уже поджидали. В утренних сумерках дорогу перегородили две внушительные фигуры. Парень остановился в нерешительности, приняв их за грабителей. Оглянулся. Сзади показалась ещё одна тень.

Что у меня грабить? Идиоты. Надо же было вам именно здесь устроить засаду. Ё-моё, у меня же дорогой кулон! Ну всё, так я и знал. Если они заберут его, между мной и Эсминой вновь вырастет стена. Стена недоверия. Чёрт, не отдам. Лучше сдохну.

Чтобы случайно не выронить, он надел дорогую вещь на шею.

Спрятать не получится. Они заметят. Надо что-то предпринять. Шансов мало, но стоит попробовать прорваться. Сейчас подойду поближе и рвану напролом.

Астер стал приближаться к парочке стоявших на пути головорезов. Когда он готов был сам себе скомандовать на старт, один из бандитов промолвил:

— Это не он. Это какой-то голодранец.

Они расступились, но Астер всё равно рванул сломя голову, пулей проскочив между ними. Вслед грохнул издевательский смех:

— Напугали пацана.

— Побежал штаны менять.

Добравшись до дома Пангиягера, обладатель холщовых штанов взобрался на дерево и с него перелез через каменную ограду. Вскоре он был под окном возлюбленной.

***

Эсмина напряжённо вслушивалась, прильнув к окну:

— Астер, ты где?

Никто не ответил. Из-за окна долетели звуки какой-то возни. Сначала она подумала, что это Астерион пытается открыть запертые на замок ставни. Но вскоре поняла, что ошибалась. Возня стала слишком явственной. Её могли устроить только несколько человек. Тут же долетели обрывки фраз: «Вяжи ему руки! Вяжи, пока держу. Упирается, гад!» Девушка поняла, что случилось худшее.

Лейла была довольна итогом своей хитроумной комбинации. Она стояла за кустами разросшейся сирени и с удовольствием наблюдала, как стражники вяжут неудавшегося любовника ненавистной блондинки. Лике она наплела про необходимую помощь влюблённым. Мол, сейчас их надо свести вместе, и тогда они обязательно помирятся. И будут всю жизнь благодарны за это благое дело. По первоначальному плану Лика должна была выудить у блондинки письмо к Астеру. Но так как Эсмина не повелась на это, плутовка обошлась лишь доверительным кулоном. Сработал и этот упрощённый вариант. После того, как служанка убежала к Астеру, Лейла тут же явилась к своему любовнику, которому рассказала о намерениях горшечника похитить хозяйскую дочь. И даже научила Пангиягера, каким образом навсегда избавиться от нежелательного жениха.

Теперь пакостница с удовольствием наблюдала развязку своей многоходовой интриги. Когда парня со связанными руками проводили мимо, она вышла из-за куста и, нагло улыбаясь, помахала ему нежными пальчиками.

«А теперь самое интересное — кульминация», — интриганка засеменила за Тер-Ованесом к двери в комнату белокурой сестрички.

Когда дверь спальни распахнулась, Эсмина уже не плакала. Она даже не взглянула на вошедшего отца. Девушка взобралась с ногами в кресло и крепко зажмурила глаза, моля Мадонну о чуде.

Но чудо не свершилось. Отец отчеканил приговор. Приговор Астеру. Приговор дочери. Приговор их так неожиданно вспыхнувшей любви.

Он обвинил дочь в непослушании. Обвинил в том, что помимо его воли она решила сбежать с любовником. При этом Тер-Ованес долго и упорно добивался признания в прелюбодеянии. И это в присутствии Лики и Лейлы, которая самодовольно лыбилась, выглядывая из-за плеча своего престарелого любовника. Эсмина упорно молчала, закрыв глаза ладошками и только время от времени нервно крутила головой, отрицая реальность происходящего.

Наконец, отец произнёс заключительную речь:

— Ты нарушила мой запрет. Ты ведешь себя, как портовая девка, тайно встречаясь с каким-то отребьем. Этим ты надругалась над памятью матери, которая была святой женщиной. Кстати, ты брала её кулон? Что молчишь? Где он?

— Положила на место, в шкатулку, — тихо прошептала затворница.

— «Положила на место». Ну-ну! Теперь всё становится предельно ясно, — отец яростно выдохнул. Желваки гуляли на его лице грозной поступью. Он продолжал давить дочь словами, которые гвоздями вонзались в сердце: — Знай, отныне ты уже никогда не увидишь проклятого горшечника. Первый раз ему удалось обмануть правосудие, но бог шельму метит. Он тут же попался повторно. И не просто попался. Его поймали с поличным. Он вор! Он водил тебя за нос. Ты нужна была ему только в качестве наивной наводчицы.

Эсмина не выдержала, она раскрыла мокрые от слёз ладошки и нервно с рыданиями закричала:

— Ты врёшь!

Отец этого и ждал. Он сразу успокоился:

— Вот видишь, как ты с отцом. Я вру. Но это не я обнаружил у него кулон твоей матери. Его изъял капитан, который со своими оргузиями проводил задержание.

Тер-Ованес величественно поднёс руку к лицу дочери. Его пальцы держали кулон с дорогим изумрудом.

Эсмина хорошо знала этот кулон. На его обратной стороне была гравировка: «Злата». Так звали маму. Он хранился в шкатулке в кабинете Пангиягера.

Отец отчеканил:

— Он покусился на самое святое. На память о твоей матери, — его голос треснул. — Я подарил ей этот изумруд, когда она забеременела тобой, — глаза отца окутала мокрая пелена. Он задрал нос и шмыгнул. Прошептал: — Негодяй заслуживает смерти. В лучшем случае — вечной каторги.

Глава 20

26 июля 1474 года, воскресение

О предложении Лейле стать любовницей Эминека и о самом Эминеке

По улице, поднимая босыми ногами выжженную солнцем пыль, бежал юродивый. Перед собой он катил ржавый обруч от старой бочки. Никто не знал, откуда взялся этот мальчуган и где он жил в городе. Но каждый старался либо угостить его луковицей с куском хлеба, либо дать мелкую монетку. Его почитали как святого. Юродивому было на вид лет десять, и все звали парнишку Пстыгой. Имя для Каффы было странным и непонятным, поэтому его обычно упрощали до «Патыга». Мальчишка был почитаем за то, что первым узнавал новости. Откуда? Как? Невообразимо. Непонятно. Но известия, которые он оглашал, всегда исполнялись. Вот и сейчас его звонкий голос вещал:

— Татары большой полон гонят. Бек едет весь в золоте, на новом скакуне.

Известие мгновенно разнеслась по окрестностям. Лейла, услышав про «…едет весь в золоте», на всякий случай приоделась и прихорошилась. В таком виде она просидела до вечернего звона. Но всё зря. Свататься так никто и не явился. Подвело предчувствие. Странно…

Странно, разве я ему не понравилась? Зачем тогда соглядатая подсылал?

Ждать, да догонять — нет ничего хуже. Чтобы развеяться она решила прогуляться перед сном. Стоило ей выйти за ворота, как тут же нарисовалась знакомая фигура того самого нукера, которого засылал к ней Эминек. Татарин вежливо пригласил Лейлу в городскую усадьбу бека.

Странные повадки у этих крымчаков! Вот так сразу — поехали! Сватов не засылают, к родителям не обращаются, а невесту поджидают на улице. Впрочем, я слышала, что они будущих жён просто воруют. Но здесь не бескрайние степи, здесь цивилизованный город. Что может со мной случиться? Ладно, познакомимся с беком поближе. От меня не убудет.

Девушка согласилась. Нукер с непроницаемой маской на лице помог ей сесть в двуколку и молча отвёз в резиденцию Эминека. К разочарованию Лейлы сам хозяин дома к ней не вышел. Вместо него появился старый бей с шаркающей походкой и бегающими в узких щёлочках глазками. Он почтительно предложил гостье присесть на обтянутый бархатом и усеянный большими и маленькими парчовыми подушками диванчик. Рабыни в шёлковых шароварах тут же поднесли низкий столик с изогнутыми ножками и заставили его золотыми подносами с фруктами и восточными сладостями. Лейла от еды отказалась — не есть же она сюда пришла — и выжидательно уставилась на старика. Мол, что скажешь? К её удивлению, бей без обиняков сделал недвусмысленное предложение стать любовницей Эминека. Якобы, карачи-бек хотел бы жениться на Лейле, но традиция позволяет ему брать в жёны только представительниц влиятельных семей. И лучше, чтобы они были мусульманками. На такое предложение девушка ответила категорическим отказом. Становиться какой-то там по счёту наложницей при живых трёх жёнах Эминека она не собиралась. Это никаким образом не отвечало её представлению о собственном счастье. Она считала, что рождена для большего.

Что ж, такое самомнение не отличается оригинальностью. Подобное представление о своём исключительно великом предназначении имел и Эминек. Ему хотелось большего, чем он приобрёл за последнее время. Прошёл всего год, как он уселся на бекский трон, а ему уже не хватало славы и почестей. Его торжественные вхождения в Каффу в сопровождении огромной свиты, когда он в сияющих доспехах на арабском скакуне величественно шествовал по улицам генуэзской колонии, стали обыденными и давно приелись. Зевак с каждым разом становилось всё меньше. И этот факт раздражал Эминека. Очень раздражал. Номинально хозяевами Каффы являлись карачи-беки из рода Ширин. По старинному договору большую часть дани за земли, предоставленные генуэзцам под колонии, получали беки, а не ханы. Получали по наследственному праву владения этой землёй. Но глядя на равнодушные взгляды толпы, наблюдаемой за шествием, Эминек вскипал.

Презренные гяуры осмелели. О чём они думают? Они хотя бы знают, кто здесь истинный хозяин? Жалкие рабы должны падать ниц в придорожную пыль. А они нагло пялятся с откровенной скукой на челе. Либо скалят зубы, обсуждая меня.

Эминек требовал от генуэзцев почитания. Но это вызывало лишь раздражение. Только консул скрепя сердцем был вынужден устраивать пышные приёмы по поводу очередного вхождения карачи-бека в Каффу. Этого требовало от него правление банка Святого Георгия, выкупившего в 1453 году черноморские колонии у Генуэзской республики. Протекторы банка категорически не хотели ссориться с Крымским ханством, прекрасно понимая, к чему это приведёт.

Эминек готов был поставить на кон всё, лишь бы взобраться по золотой лестнице как можно выше, и продержаться там как можно дольше. Для этого он не гнушался ничем: ни подкупами, ни пустыми обещаниями, ни запугиванием, ни убийствами. Таким же образом он, вопреки многовековой традиции, занял трон карачи-бека. Трон, который по устоявшемуся с давних времён праву старшинства должен был перейти к Кара-Мирзе. Перейти от усопшего бека Мамака, прилюдно завещавшего его перед смертью именно Кара-Мирзе, а не кому-нибудь другому. Но даже эти два весомых обстоятельства не остановили Эминека.

Игра стоила свеч, и он готов был на всё, лишь бы завладеть бекским титулом.

Титул карачи-бека был вторым в иерархии Крымского ханства после самого хана. Роду Ширин, которым правили карачи-беки, принадлежали обширные земли южной части полуострова. Все генуэзские колонии располагались именно на этих территориях. Практически все земледельческие районы также принадлежали Ширинам. Эти угодья генуэзцы называли Кампанией. Каффа и все другие колонии Крыма в снабжении продовольствием полностью зависели от Кампании. Кроме того, слово ширин-бека по своей важности значило даже больше, чем слово визиря в классическом мусульманском султанате. Род Ширин был самым влиятельным и самым богатым во всём ханстве. В связи с этим в избрании «правильного» бека были заинтересованы, как хан, так и генуэзцы. Первый по традиции утверждал избранного бека, вторые согласовывали избрание. По древнему обычаю крымчаков Эминек мог стать беком только после смерти своего старшего брата Кара-Мирзы. Но его неуёмному честолюбию было наплевать на традиции. Поэтому он пошёл обходными путями. Для начала Эминек постарался заполучить поддержку наиболее влиятельных ширинских беев, пообещав им восстановление добрых старых традиций. Традиций, когда крымская конница словно стая хищных птиц безнаказанно грабила молдавские, литовские, польские и русские земли. Жаждущие наживы беи готовы были его поддержать, но только в случае согласия хана и генуэзцев. Эминек тут же бросился в Каффу. Здесь у него уже были влиятельные друзья. Одним он поставлял дешёвых рабов, другим выделял воинов для охраны торговых караванов. Среди его клиентов был престарелый отец братьев Гуаско, который, опираясь на помощь воинов Эминека, захватил в Кампании множество деревень. Но первым делом будущий бек посетил Баттисту Джустиниани, восседавшего в ту пору в консульском дворце, и Оберто Скварчиафико, который имел неизменный вес при любом консуле. Наобещав им золотые горы невероятной величины, Эминек легко заручился поддержкой. Оставалось самое трудное — ярлык от хана. Эминек знал, что Менгли Герай[4] его недолюбливал, считая недостойным и ненадёжным. Возможно, он не желал, чтобы кто-нибудь в Крымском ханстве повторил его путь. Ведь сам Менгли занял трон, также нарушив все законы престолонаследия. Причём он был шестым сыном, а не третьим, как Эминек. Поэтому бек, зная о ханской антипатии к нему, пошёл на крайность и попросил генуэзцев припугнуть Менгли Герая, что в случае отказа фрязи выпустят из темницы Солдайи Нур-Девлета и его сторонников.

Нур-Девлет был старшим братом Менгли Герая. После смерти отца именно он по праву занял ханский трон. Но Менгли-Герай устроил переворот. В долгой кровопролитной борьбе Нур-Девлет всё же проиграл младшему брату. Завлечённый в ловушку вместе со своими беями и другими братьями, он оказался в заточении. Генуэзцы всячески поддерживали Менгли, так как Нур-Девлет имел протурецкую ориентацию. По просьбе победителя консул Каффы приказал запереть Нур-Девлета, всех его братьев и сторонников в крепостной башне. Самому Менгли Гераю негде было содержать узников. Все его зинданы были ненадёжными по одной простой причине. Они находились в татарской местности, где у сторонников свергнутого хана вполне могли возникнуть поползновения к его освобождению. За помощь в овладении престолом и за содержание под арестом Нур-Девлета расчётливые латиняне выбили у хана множество преференций, включая значительное снижение дани. Всё это вредило авторитету Менгли Герая среди татарской знати. Тяготясь зависимостью от генуэзцев, хан даже решился на заговор с целью физического устранения Нур-Девлета. Он подкупил начальника стражи и подготовил тщательно продуманный план, по которому выходило, что свергнутый им брат и все сидящие в башне сородичи погибли бы при попытке их освобождения. Об этом узнали генуэзцы и, прекрасно понимая, что таким способом хан хочет соскочить с крючка, ловко вмешались в авантюру. По их приказу был убит подкупленный начальник стражи. Убит, якобы, при той самой попытке освобождения. Якобы, при неудачной попытке. После этого сам опальный хан Нур-Девлет для надёжности был переведён из Каффы в Солдайю. А Менгли так и остался на генуэзском крючке.

Хорошо разбираясь в этой сложной многоходовой интриге, генуэзцы категорически отвергли просьбу Эминека попугать хана освобождением его брата.

Эминек очень переживал, что Менгли не утвердит его в качестве карачи-бека. Но эти переживания были напрасными. Во времена вступления на ханский трон Менгли Герая в окружении Крымского ханства сохранялся хрупкий мир, основанный на сложной системе взаимных угроз, сдержек и противовесов. С одной стороны, в Сарае сидел хан Ахмат[5], который спал и видел восстановление своей державы до размеров Золотой Орды. Одной из главных его целей в этом направлении было полное подчинение Крымского ханства, приобрётшего независимость в 1441 году. Поэтому он поддерживал любых претендентов на крымский престол, готовых ради трона поскупиться независимостью ханства. И таких претендентов было в избытке. Именно поэтому Менгли Герай ратовал за крепкий союз с генуэзцами и князьями Готфии. Не чурался он и поиска внешних союзников. Турецкие султаны для этого не подходили. Они сами хотели завоевать Крым. И даже уже предпринимали такие попытки. Сразу после покорения Константинополя в 1454 году турецкий флот с десантом появился на рейде Каффы. И только слаженная оборона генуэзцев и татар привела турок к унизительному поражению. Оставались ещё Литва и Московия, которые вели между собой ожесточённую борьбу по собиранию русских земель. Русский князь Иван, хоть номинально и оставался зависимым от Ахмата, но фактически давно и демонстративно не платил дань и отказывался выполнять указы ордынцев. Стараясь подчинить русских, но не имея на это достаточно сил, Ахмат-хан заключил договор с литовцами. Усиление Ахмата в случае его победы над Московией предвещало непростые времена для Менгли. Поэтому Герай, узнав о союзе Большой Орды с Литвой, тут же обменялся клятвенно заверенными договорами о взаимопомощи с Иваном. Правда, в страстном желании сохранить мир, он отказался прямо указывать в договоре имена противников (Ахмата и Казимира[6]), но всем и так было понятно, против кого завязали дружбу Московская Русь и Крым.

Поэтому повязанный по рукам и ногам как во внутренней, так и во внешней политике, боясь неправильным решением выбить хотя бы одну опору под своим троном, Менгли Герай поддался на уговоры генуэзцев и согласился утвердить карачи-беком Эминека.

Так Эминек стал ширинским беком. И сразу в корне изменился. Менгли Герай и генуэзцы не раз пожалели о своем необдуманном решении. Для начала новоиспечённый бек завалил и хана, и консула просьбами и требованиями о помощи и послаблениях, как по отношению к себе, так и для своих верных беев. Узнав о заключении договора с московским князем, а это произошло в мае, когда к хану прибыл русский посол боярин Никита Беклемишев[7], Эминек сразу перевернул это событие в свою пользу. Он тут же подбил своих беев организовать поход против Казимира, пообещав оставить им самый жирный кусок от награбленного. При этом сам Эминек в поход не пошёл, оставшись в тени наблюдателей Ахмата и польско-литовского короля. Возглавить поход он предложил Айдеру[8], ханскому брату. Недалёкий, но верный Менгли Айдер тут же согласился. Официалы Каффы, узнав о подготовке похода, пытались отговорить Менгли Герая от этого. Но хан вновь испытал сильнейшее давление ширинских беев, которые рвались в бой, якобы для того, чтобы заверить московского князя в искренности заключённых договорённостей. А на самом деле они уже предвкушали удовольствия от будущих кровавых подвигов. Хан был вынужден согласиться. И тут же в июне ханская кавалерия под началом Айдера отправилась грабить Подолию, а заодно и Верхнюю Валахию, находящуюся в подданстве молдавского господаря Стефана. Этот набег, естественно, навсегда испортил отношения Менгли Герая со Стефаном и Казимиром. Но Эминеку на это было наплевать. Он остался в закулисье данных событий.

Зато сейчас, когда крымчаки вернулись с толпами полонян и набитыми награбленным добром телегами, он тут же напомнил о себе, как об организаторе рейда.

Эминек был чрезвычайно рад удачному набегу, словно это он сам выиграл грандиозную битву.

По этому поводу бек закатил грандиозный пир. Сегодня на нём гуляли татарские беи. А завтра должны были прийти генуэзские нобили.

Ни о какой женитьбе на Лейле у счастливого «полководца» и в мыслях не было. Просто ему хотелось, чтобы этот счастливый день закончился не менее счастливой ночью.

Всю эту довольно сложную подноготную подковёрных игр, дрязг и интриг татарского ханства Лейла досконально изучила, расспрашивая об Эминеке и Менгли своего любовника. Пангиягер хорошо разбирался в политике. Он всё по полочкам разложил в голове своей не в меру любопытной приёмной дочери.

Выслушав предложение стать наложницей, девушка почувствовала себя униженной. Из глубины дома доносилась музыка, смех и подпитые голоса. Лейла была уверена, что при желании она могла легко туда пройти и стать значимой фигурой не только на этом празднике, но и в судьбе Эминека. «Дурак, это больше надо было тебе, а не мне. Я бы сделала тебя ханом», — резануло в её голове раздражённое самолюбие. Но она быстро взяла себя в руки и решила, что всему своё время. Никуда бек от неё не денется. Она помнит тот взгляд, которым он выделил её в толпе. Это был взгляд сластолюбца, взгляд игрока, готового поставить на карту сразу всё.

Ничего, ты ещё попляшешь под мою дудку. Но надо и себя уважать. Нельзя доставаться даром. Пусть помучается. А я подожду.

И Лейла, гордо задрав подбородок, покинула усадьбу Эминека.

[1] Византийский роман XII века, впервые переведён на русский язык в 1769 году.

[2] Куртуазный рыцарский роман в стихах, написанный около 1176 года Кретьеном де Труа.

[3] Крупное торговое парусное судно. Навы изготавливали Венеция и Генуя.

[4] Крымский хан с 1467 по 1515 год (с перерывами).

[5] Хан Большой Орды, наследницы Золотой Орды. Это тот самый хан, которого мы знаем по противостоянию на Угре. Ахмат-хан был последним ханом из чингизидов, пытавшихся вернуть в своё подчинение Русь.

[6] Казимир IV Ягеллончик, король Польши, великий князь Литвы (до 1492 года).

[7] Приближённый дворянин Ивана Великого, посольский дьяк.

[8] Единственный из братьев Менгли Герая, который занял его сторону в борьбе с Нур-Девлетом за престол.

Часть 3

Глава 21

27 июля 1474 года, понедельник

Об условиях сделки с отцом

Шёл пятый день заключения. Эсмина заметно похудела и осунулась. Нет лучшего средства быстро сбросить лишний вес, чем страдания. У девушки не было лишнего веса, поэтому страдания отразились на её челе заостренным носиком, сухими губами, болезненным пергаментом кожи и чёрными кругами вокруг глаз. Но её это совсем не волновало — она не знала, как выглядит в настоящий момент, ни разу не взглянув на себя в зеркало. Да и не хотела знать. Подглядывающая в замочную скважину Лика видела узницу только в двух позах: на коленях перед иконой, или калачиком на кровати. Раз в два часа она докладывала хозяину: «К еде не притронулась, молчит, не плачет, только молится». Манана-хатун, услышав это, обычно глубоко вздыхала и, бросив очередной энергичный взгляд на брата, демонстративно покидала комнату. По поводу Эсмины они уже успели много раз накричать друг на друга, обвинив во всех смертных грехах и напомнив массу взаимных обид.

В конце концов сестра и брат пришли к общему знаменателю, и сегодня утром хозяин дома отправился к дочери, чтобы изложить ей выработанный семейный план.

Он придвинул кресло и сел подле неё, уставившись на скрюченное в эмбрион худенькое тельце. Выдержав паузу, начал:

— Ты не обижайся на меня, ахавни. Я ведь счастья тебе желаю… Я в ответе перед твоей матерью, которой обещал вырастить дочь самой счастливой на свете. В ответе перед богом. Он с меня спросит за всё, если я не прав.

Эсмина не шелохнулась. Внимание отца привлёк писчий лист, по-прежнему лежащий на маленьком прикроватном столике рядом с давно открытой книгой.

— «Астер, любимый…», — отец непроизвольно качнул головой. — Ты его любишь? — голос отца взял высокую ноту. — Любишь этого негодяя? Молчишь. Хорошо, — казалось он успокоился. — Если любишь, то тем более обязана выслушать то, что мы с Мананой тебе предлагаем, — дочка, как и прежде не реагировала. Пангиягер старался не взорваться, хотя его распирало: — Лежишь? Ну лежи, лежи… А завтра состоится суд, на котором твоему «любимому» влепят пожизненную каторгу на каменоломне. Это в лучшем случае… Ты этого хочешь?

Он попытался дотронуться до её плеча, но дочь на это ласковое прикосновение отреагировала неприязненно, почти брезгливо. Покачав головой, Тер-Ованес тяжело вздохнул:

— Вижу, не хочешь. У тебя есть шанс его спасти, — по всему чувствовалось, что девушка напряглась при этих словах. Отец слегка повеселел, утвердительно кивнул и продолжил: — Но это тебе решать — быть ему каторжанином или свободным человеком.

Эсмина резко села, оказавшись прямо напротив отца. Мрачно спросила:

— Что я должна сделать?

Сделка с отцом предполагала, что Эсмина навсегда откажется от своего возлюбленного, не станет искать с ним встреч, писать письма, не станет отвечать на его знаки внимания. В ближайшие дни ахавни должна отправиться в монастырь, в котором проживёт до весны следующего года, замаливая перед богом свои грехи. А весной, когда ей исполнится семнадцать, она выйдет замуж за жениха, которого подыщет отец. Взамен Пангиягер обещал забрать заявление о краже и уладить дело.

— Ты согласна?

— Согласна, — выхолощенным голосом прошептала дочь.

— Тогда поклянись на Библии, что и думать про него забудешь и спокойно примешь свою судьбу, выполнив всё то, что я тебе говорил.

Эсмина поклялась.

Глава 22

2 августа 1474 года, воскресение

О даме в чёрном и Теодоро

В фигуре женщины в чёрном наряде с вуалью все же можно было угадать совсем молоденькую девушку. Слишком легко она вспорхнула по ступенькам ведущим к храму Иоанна Крестителя. Церковь располагалась в армянской слободе Айоц-Берд. В храме богомолица была недолго. Гораздо больше времени она провела на погосте церкви, покинув его вместе с толпой прихожан. Большинство из них разбрелись по округе, а девушка двинулась по направлению к генуэзской цитадели. По пути она спокойно утолила жажду родниковой водой из питьевого фонтанчика, перешла по каменному мосту через овраг, поднялась по живописной мощеной улочке на холм и, взойдя на откидной мост подле ворот башни Климента, остановилась на нём поглазеть на замечательный пейзаж, открывающийся с этого места. Картина и на самом деле была замечательной: мощные крепостные стены и башни, каменные дома с черепичными крышами, живописные сады и голубое море, усеянное белыми парусами. Как тут не застыть на месте? Всё говорило о том, что девушка никуда не торопится, наслаждаясь воскресной прогулкой. И только внимательный наблюдатель мог заметить, что она всё это делает для того, чтобы обнаружить, идёт за ней кто-нибудь или нет.

Женщина в чёрном спокойным шагом проследовала через ворота у мощной башни, названной в честь Римского Папы Климента, призвавшего в своё время к крестовому походу в защиту Каффы от хана Золотой Орды Джанибека[1]. Далее она прошла мимо грандиозного консульского дворца и, преодолев дворцовую площадь, вскоре остановилась возле шикарной виллы, белеющей в глубине засаженного кипарисами сада. У кованных ворот её остановил стражник. Она что-то ему долго объясняла, в конце концов тот вызвал мажордома. Старый Гульельмо Леарди не стал долго расспрашивать, проводив гостью во дворец. Андреотто и Деметрио отсутствовали, уехав в родовой замок Тасили. Стоит сказать, что Гуаско — единственные во всех генуэзских колониях нобили, получившие право на постройку собственной крепости. Устав это строго запрещал. Но любой устав можно обойти, если имеешь много денег и не меньше наглости. Только беспредельной наглостью и жадностью можно объяснить тот факт, что свою собственную крепость они возводили на деньги каффинской курии. Причём делали это на вполне законных основаниях. Протекторам банка Святого Георгия необходимость финансирования было аргументирована надвигающейся опасностью со стороны турецкого султана. На самом же деле семейка Гуаско желала навсегда закрепить за собой крупные землевладения с 18 захваченными селениями. Для этого им был необходим мощный феодальный замок. Занимаясь ползучей экспансией, они строили далеко идущие планы. Отец в своё время давал детишкам напутствие: «Хватайте всё, пока есть, что хватать. Мы должны стать настолько сильными, чтобы засунуть в карман всю Газарию».

Теодоро редко бывал в родовом донжоне. Его больше волновала разгульная жизнь. Он торопился жить. Жить бурно и весело, проводя время в попойках и оргиях.

Вот и сейчас он только что проснулся и сидел за накрытым столом с бокалом лёгкого вина, время от времени потирая пульсирующие виски. Слишком перебрал накануне, побывав на очередном празднике, устроенном Эминеком. Координация ещё не восстановилась. Поворачиваясь к гостье, маркиз неуклюже зацепился локтем, расплескав при этом вино.

— Какого чёрта, Гульельмо! Дай мне спокойно позавтракать, — Теодоро с раздражением стряхнул красные капли с белоснежной сорочки.

Бесполезно — пятна быстро расползлись по груди.

— Очуметь, — Гуаско с досады развёл руками. — Чего встал? — прикрикнул он на мажордома. — Тащи свежую сорочку.

Невозмутимый дворецкий гордой походкой павлина двинулся исполнять приказание.

— Что за день такой? Всё жутко противно, — Теодоро в досаде громко выпустил воздух, перевёл взгляд на бокал и выплеснул остатки вина в свою глотку.

Ещё раз выдохнув, откинулся в кресле и переключился на гостью:

— Чего вам надобно, дамочка? Я не банк, денег взаймы не даю. Даже в связи со смертью близких.

Видимо его смутил траурный наряд Лейлы. Она ответила кратко, без подводки:

— Есть конфиденциальная информация по Эсмине. Если вам, конечно, интересно.

Теодоро сразу напрягся:

— Говори.

— Послезавтра её увезут в монастырь Сурб Урбат[2]. Это по дороге на Солхат[3].

— Я знаю, где это. Во сколько её повезут и сколько охранников?

— Четыре оргузия и возничий. Выезжать будут рано утром, естественно.

Короткая информация была изложена полностью. Теодоро поразмыслил, глядя куда-то в сторону и, неопределённо кивнув головой, вновь уставился на гостью. Долго на неё смотрел, словно не понимая, зачем она ещё здесь стоит. Наконец снял с пояса красивый кошель с вензелем и вытащил из него золотой дукат. Поигрался с ним, подкинул, ловко поймал и пришлёпнул к столу. Взглянул на результат гадания и вновь убрал монету в кошелёк. В это время вернулся Леарди с белой, как снег сорочкой. Не стесняясь гостьи, хозяин переоделся, продемонстрировав свой атлетический торс. После чего скомандовал мажордому:

— Ну-ка, дай мне десять аспров.

Тот ловко отсчитал нужное количество мелочи и передал хозяину. Теодоро небрежно бросил деньги на стол:

— Держи, заслужила.

Серебряные монетки разбежались в разные стороны.

Лейла, пряча свою реакцию под вуалью, ответила вполне спокойно:

— Благодарю, синьор. Но я надеялась, что мои старания будут оценены по заслугам.

— А это по заслугам. Здесь больше семи серебряников. Иуда не побрезговал. А ты чем лучше?

— Вы меня не поняли и незаслуженно оскорбляете, — Лейла со спокойным видом уселась в свободное кресло, откинула с лица вуаль и улыбнулась. — Я не бедная попрошайка, не обиженная служанка и не дурочка, мечтающая таким способом разбогатеть.

Она сделала паузу. Специально сделала, привлекая к себе внимание. Теодоро вальяжно откинулся в кресле, тщательно рассмотрев гостью. Глазки заблестели — хороша чертовка! Очень даже хороша.

— Тогда кто же ты?

— Я дочь Пангиягера.

На челе Гуаско отразилась крайняя степень удивления:

— Какие у старого купчишки дочки, однако. Та блондинка, эта брюнетка. И обе писаные красавицы. Вы не похожи. Совсем не похожи. Почему я тебя раньше не видел?

Лейла притягательно улыбнулась:

— Мне отвечать на этот вопрос? Или он риторический?

— Ответь, раз ты здесь.

— Судьбу свою тоже никто не видит до тех пор, пока она не сбудется.

— К чему ты это?

— Не видел — значит не судьба. Не нужно было ей, чтобы наша встреча случилась раньше срока.

— Ой, что-то такое запутанное и туманное.

— Я бы хотела, чтобы и сейчас вы сделали вид, будто не видели меня ни до, ни после сегодняшнего дня.

— А, — с привычной развязностью отреагировал Теодоро, — понимаю! — он слегка склонился вперёд и прошептал: — У тебя есть тайна. Что ж, у каждой молодой девушки должна быть своя тайна. В этом нет ничего предосудительного. Напускная таинственность всегда окружает слишком красивые и слишком молодые натуры.

— Дело не в натуре. Во-первых, я бы не хотела, чтобы отец узнал, кто его предал.

— Понятно, а во-вторых?

— Во-вторых, вам ещё рано знать все остальные причины. Всему своё время.

— Понимаю, понимаю, — с показной учтивостью, ехидно ответил ловелас. — Одно до конца не понимаю: чего ты хочешь получить?

Лейла улыбнулась. В этой улыбке одновременно отразилась какая-то странная уверенность, явно проницательный ум и, несомненно, сладострастие.

— Я хочу власти, денег…, не мелочи, что вы мне бросили, а именно денег и, конечно, любви, — она приоткрыла губки и соблазнительно провела тонкими пальчиками по лицу, чуть зацепившись за нижнюю губу.

— О! Да ты, я вижу, отъявленная чертовка, — оживился Теодоро. — Молода, стройна, красива. И не такая, как все. Умна, не по годам. Ты просто омут. И что мы будем делать? А? — он засмеялся в предвкушении сладкого.

— Это долгий разговор. Сейчас он не ко времени. У вас, судя по всему, ещё раннее утро, — намекнула девушка на похмельный синдром своего визави.

— Понял, я пришлю экипаж. Он будет ждать тебя с семи часов возле твоего дома.

— Нет, только не сегодня.

— А когда?

— Я сама решу «когда».

— Плутовка, она хочет, чтобы я помучился.

Галантно проводив девушку до дверей, Теодоро всё же поинтересовался:

— И зачем ты предала отца и сестру?

— Я их ненавижу.

Теодоро сквасил губы, небрежно фыркнув:

— Фр-р-р. Что ж, вполне уважительная причина.

Глава 23

4 августа 1474 года, вторник

О непростом пути из Каффы в монастырь

Издали карета с двумя парами гнедых лошадей казалась небесной колесницей. Но по ощущениям пассажиров романтика и волшебство здесь и близко не присутствовали. Да, мерный цокот копыт можно было воспринять за чудесную музыку. Но скрип и грохот не имеющего рессор рыдвана заглушали абсолютно всё. Этот грохот расползался по округе, отражаясь эхом в отрогах Крымских гор. В общем, дорога в Сурб Урбат казалась путешественникам бесконечной каторгой. Хуже всех приходилось Эсмине, организм которой насиловался последнюю неделю голоданием и бесконечными переживаниями. Ей было так плохо, что приходилось то и дело останавливаться. Откуда в этом хрупком теле обнаружилось столько жидкости, обильно поливающей сухую придорожную траву — одному богу известно. Возница ворчал: «Такими темпами мы и за три дня не доберёмся». К Эсмине иногда присоединялась Лика, плохо переносившая укачивание. А вот пожилые Манана-хатун и Роксана воспринимали дорожные невзгоды стойко. Лишь иногда тётка Эсмины стенала, вспоминая удобную открытую коляску, в которой «не так жарко и пыль не глотаешь». Но брат настоял на рыдване: в нём не видно, кто едет. Его крепкие стенки защищают от стрел. К тому же не каждый злоумышленник рискнёт нападать на карету, двери которой украшены родовым гербом Пангиягеров.

Жара, грохот и пыль проникали в дом на колёсах одновременно и постоянно. Хоть волком вой! Эсмина всю дорогу лежала на коленях тётки. Мелкие испарины на её бледном челе быстро покрывались толстым слоем пыли. Манана время от времени протирала лицо племянницы мокрыми носовыми платками, запасы которых быстро истощались.

Отец хотел сопроводить дочку сам, но послал вместо себя свою сестру. Почему? Прямо перед отъездом его неожиданно вызвали к консулу.

— Ничего, Манана, эта дорога самая спокойная во всей Газарии. Езжайте. Я не стану задерживаться и вскоре догоню вас.

Он не знал, что вызов к Антониотто да Кабелла организовал Теодоро. Младший из Гуаско понимал, что сопротивление при нападении могут оказать только мужчины. Гибель сопровождавшего рыдван конвоя не имела, по его мнению, никакого значения. А вот смерть самого богатого армянского купца в период, когда он вот-вот должен стать новым епископом, могла наделать много шума: от разбирательств протекторов банка и вплоть до бунта многочисленной армянской диаспоры. Именно поэтому Теодоро обратился с просьбой к консулу вызвать Пангиягера во дворец. Да Кабелла и его помощник Оберто Скварчиафико выслушали просьбу Теодоро с явным недовольством. Но в конце концов под натиском аргументов вынуждены были согласиться. В качестве аргументов выступили золотые дукаты. Гуаско кроме консула и его помощника привлёк к планируемому нападению и своего татарского друга Эминека. Теодоро уговорил бека выделить с десяток татарских воинов. Личная охрана Гуаско состояла из таких же казаков, как и у Пангиягера. Поэтому невозможно было предположить заранее, как они поведут себя при личной встрече. К тому же сам Теодоро очень не хотел светиться. Хоть он и был бесшабашным разгильдяем, но всё же понимал — если что-то пойдёт не так, от него отступятся все. Даже родные братья. А для генуэзцев все татары на одно лицо. Пойди разберись кто напал на карету: степняки Эминека, Менгли или приблудные ордынцы. После распада Золотой Орды диких татарских ватаг шлялось по степям в избытке.

Нападение свершилось, когда дом на колёсах спустился с холмов в лесной массив, густо обложивший берега сбегающей с гор речушки. Сначала пассажирки услышали дребезжащий звон тяжёлых стрел, вонзающихся в древесину стен рыдвана. Затем послышались дикий вой и улюлюканье. Кучер разогнал повозку, как мог, но топот погони вскоре послышался совсем рядом. Раздался звон сабель, возбуждённые крики и чьи-то предсмертные стоны. Карета остановилась. Женщины замерли в ожидании самого страшного. Дверь резко распахнулась и все увидели дикий оскал степняка. Лика и Роксана в ужасе вжались в сиденья. Эсмина оторвала голову от мягких тёткиных коленей. Татарин быстро сообразил, кто ему нужен, схватил блондинку и наглым образом потащил из рыдвана. Но на это тут же среагировала Манана. Словно тигрица она вцепилась зубами в руку, ухватившуюся за косу, и следом впилась ногтями в лицо, пытаясь выцарапать глаза. Татарин завизжал. Отпрянул. Но тут же зарычал и, исхитрившись, полоснул шею женщины саблей. Кровь хлынула рекой, гарантируя быструю смерть. В ту же секунду сам разбойник неожиданно обмяк и уткнулся лицом в мягкий диван. Из его спины торчала стрела. Девушка при виде этого кровавого ужаса потеряла сознание. А вместо мёртвого татарина в проёме двери уже сияла довольная физиономия молодого казачка. Только он хотел что-то сказать, как Роксана и Лика, отойдя от оцепенения, дружно завизжали.

— Тьфу-ты! — сплюнул казак. — Напужали. Гля, Гаркуша, — крикнул он через плечо, — здеся тольки бабёнки! Чо будем робить?

К физиономии «пужливого» вскоре присоединилась ещё одна. Гаркуша был молод и статен. С его выбритой макушки на глаза свисал длинный ветвистый оселедец. Он бросил на испуганных и беспамятных женщин быстрый взгляд:

— Мобыть, дли начала пособим им выбраться?

Выведенные на свежий воздух женщины в конце концов поняли, что им ничего не угрожает. Они тут же бросились помогать истекающей кровью Манане. В ход пошли оставшиеся нетронутыми платки и ленты белой материи, распущенные из исподней рубахи Роксаны. Но ничего не помогало. Гаркуша взглянул на рану:

— Не жилец. Зря стараетесь. Жизненный сосуд перерезал, гад.

Эсмина исступлённо молилась. Тётка порывалась ей что-то сказать, но кровь захлёстывала горло. Можно было разобрать только два слова: «кулон» и «парень». Наконец судороги охватили всё её крупное тело, и она отошла.

Смерть всегда приходит внезапно.

Отряд казаков насчитывал душ двадцать. Они деловито и организовано собрали разбросанное оружие и стаскали в кучи трупы.

Бывалый хорунжий с шикарными усами долго возился с допросом раненого татарина, но тот упорно молчал. Психанув, казак рубанул от плеча, и голова пленного покатилась искать новое туловище.

Хорунжий спокойно вытер саблю о шаровары обезглавленного трупа и ловко вложил её в ножны. Поймав на себе взгляд молодого казачка, хмуро скомандовал:

— Дикань, ну-кась, глянь, был у него язык, или нема языка? Я что-то в толк не возьму, чего он молчал.

Наивный новобранец двинулся исполнять приказ, но услышав за спиной дружный хохот, замер. На него тут же обрушился проливной дождь насмешек служивых товарищей:

— Ежели есть — допрос учини.

— А лучче башку на место приладь. Вдруг оживёт?

— Да пальцы в хайло не хавай — откусит!

— Ты ему шмат сала покажи, он враз по-нашему загутарит.

Они бы продолжали и дальше подкалывать молодого, но хорунжий неожиданно серьёзно оборвал:

— Нукось, хватит ржать, як жеребцы над мерином! Надо баб до миста сопроводить. Гаркуша, ты же кумекаешь по-фряжски. Спроси куды они направлялись?

— Ужо. Оне кажуть: в монастырь у Солхата.

— В монастырь? Богамолицы, чи шо?

Гаркуша пожал плечами:

— Кака разница? По-любому проводить надыть.

Тело Мананы аккуратно завернули в чистую попону и положили на переднее сиденье рыдвана. Женщины разместились напротив.

Гаркуша вспорхнул на место кучера и ловко поддал лошадям:

— Давай, залётные!

Кони, к удивлению, не понеслись, а двинулись в своём заученном темпе. Казак встал одной ногой на передок, выпрямился и оглянулся назад. Его буланый конь продолжал мирно щипать придорожную травку. Парень сунул два пальца в рот и залихватски свистнул. Скакун встрепенулся, тут же нагнал карету и засеменил рядом с хозяином. Тот лишь улыбнулся: «Вот це добре».

Но не прошло и пятнадцати минут как из рыдвана донеслись громкие стуки. Эсмине вновь стало плохо.

После третьей остановки хорунжий возмутился:

— Ни, братцы, так дило не пойдёть. Помогте ей взобраться на козлы. А то в энтом гробу мы её аккурат до погоста доставим.

Измученной девушке помогли и караван вновь тронулся в путь.

Рядом с кучером и на самом деле было приятней: обдувал ветерок, меньше укачивало и главное: не докучала придорожная пыль. Гаркуша то и дело поглядывал в сторону попутчицы. Со стороны казалось, что он исподтишка любуется ей. Дикань, заметив это, тут же поравнялся с козлами. Расплывшись в ехидной улыбке, подначил:

— Хороша бабёночка, што ш ты наробила? Милаго Гаркушу враз приваражила!

Но кучер не обратил на его слова никакого внимания. Он продолжал управлять упряжкой, часто посматривая в сторону девушки. Зато она отреагировала:

— Смотри, влетит колесо в камень, окосеешь.

Гаркуша дружелюбно спросил:

— Красавица, как тебя зовут?

Она промолчала, даже не взглянув в его сторону.

— Оглохла, что ли? Тебя спрашиваю.

От такого наглого тона Эсмина всё же повернула голову в его сторону, но лишь для того, чтобы отвесить уничижительный взгляд.

— Трудно ответить? Язык проглотила? — не унимался казак.

Девушка проворчала:

— Чего тебе от меня надо? Держишь в руках вожжи, так и держи.

Парень мотнул головой:

— Вот и спасай таких.

— Каких «таких»?

— Неблагодарных.

— Я тебя не просила.

— А если бы убили, или того хуже…

— Ну и пусть. Тебе-то что? — стояла на своём девушка.

Весь её вид говорил о том, что она не желает болтать.

Гаркуша некоторое время молчал, всё время поглядывая на пассажирку, и вновь завёл разговор:

— Чего они на вас напали?

— У них спроси.

— Странно, здесь до Каффы рукой подать. Не припомню, чтобы кто-то хоть когда-то осмеливался на такое. Ограбить хотели?

— Господи, как ты меня достал! Ненавижу липучек. Ты можешь молча ехать?

Парень усмехнулся, но совсем не обиделся:

— Я-то могу, мне не трудно. За тебя беспокоюсь.

— Что? — девушка наконец удостоила его внимательным взглядом.

— Голова у тебя болтается. Тело плывёт. Слаба совсем. Свалишься под копыта — и всё. Разговор в таком деле подмога.

— Заботливый какой, — тон её голоса всё же стал более миролюбивым. — Со всеми так?

— Только со слабыми.

До монастыря добрались без приключений. Перед тем как казаки вскочили в сёдла и галопом взбили дорожную пыль, Гаркуша обратился к попутчице:

— Можно я тебя навещу?

Девушка спокойно ответила:

— Нельзя.

— Почему?

— У меня жених есть.

— Врёшь.

— Зачем мне врать?

— Чтобы отвязаться от меня.

— Вот видишь, ты всё понимаешь.

Гаркуша всё же предложил:

— Хорошо, но, чтобы мне крепко забыть тебя, назови его имя.

Девушка сначала отмахнулась, мол, отвяжись, надоел, но, поколебавшись, назвала:

— Астерион.

Глава 24

4 августа 1474 года, вторник, в тот же день

О неприятностях Пангиягера

Потеряв кучу времени у консула, и толком не поняв, зачем его так срочно вызвали, Тер-Ованес вернулся домой в очень взвинченном состоянии. Для плохого настроения было несколько причин, и дурацкий визит во дворец стоял в этом списке на последнем месте.

С утра, перед отправкой в путь, его нервы изрядно потрепала Манана:

— Знаешь, куку-джан, я всю ночь не спала. Правильно ли мы поступаем с нашей девочкой? Не место ей в монастыре.

— Ты хочешь, чтобы она мне в подоле внука принесла? Связалась с вором.

— Он не вор. Сам это знаешь, по глазам вижу. Ты кулон подсунул или с офицером договорился?

— Ничего я не подсовывал. Вот тебе крест, — Пангиягер решительно перекрестился. — Изумруд висел на шее этого негодяя.

— Странно всё это. Парень пробирается в твой кабинет, ворует кулон, вешает его на шею, а затем идёт к окну нашей девочки. Это же глупо! Она могла увидеть. И почему он не взял всю шкатулку?

— Что ты пристала? Почём я знаю?

— Мой жизненный опыт подсказывает, что мальчишка не виноват. Он стал жертвой какого-то жуткого заговора. Да и зачем ему воровать, если он, как выяснилось, родом из знатной семьи?

— Это ещё надо перепроверить. А ворует — потому что привык. Был я в трущобах, где он живёт — воры, пьяницы, нищеброды.

— Что болтаешь? Я у Христо уже лет десять горшки покупаю. Хорошие горшки. И не дорого. А Биата, жена его, бельё для нас шьёт. Какие же они воры? Ни разу за всё время ни на грош не обманули.

— Против фактов не попрёшь. Его поймали с поличным.

Манана-джан покачала головой:

— Бедная ахавни… Страдает, тает словно свечка… — женщина тяжело вздохнула, но встрепенувшись снова взялась высказывать свои сомнения: — Всё-таки, что-то здесь нечисто. Ты же знал, что он придёт. Вот это факт, так факт. Ты заранее позвал стражу, которая мальчишку повязала. Откуда ты узнал?

Куку-джан заёрзал, не зная, как выкрутиться:

— Ниоткуда. Это капитан сам узнал как-то. У него свои методы, свои информаторы. Отстань от меня!

Но сестра не отстала, она вновь принялась стенать:

— Ахавни чистая и непорочная девочка. Сломаем мы ей жизнь. Ой, сломаем!

Брату порядком надоел этот неприятный разговор. Он постарался подвести черту:

— Я от своего решения не отступлю. Когда повзрослеет, она меня ещё благодарить станет.

— И сколько она будет там чахнуть?

— Зиму. За это время я подберу ей достойного жениха. В начале лета сыграем свадьбу. Как раз ей семнадцать станется.

— Целый год в заточении. О, господи! Целый год!

— Мы её посещать будем, — стоял на своём Пангиягер.

— Могилку её ты будешь посещать… — голос сестры упал до самого пола и разбился.

— Чего болтаешь?

— Опомнись! Опомнись, пока не поздно!

— Нет! Это моя дочь. И мне решать. Только мне.

Когда сестра ушла, купец с шумом фыркнул, пробубнив под нос:

— Женщины, женщины… Курицы безмозглые. Не видят дальше своего носа.

Больше всего Пангиягер боялся, что Манана поделится с Эсминой своими сомнениями по поводу воровства горшечника. Дочь отличалась сноровистым характером. Результат мог быть непредсказуемым.

Теперь, вернувшись от консула, он вновь бормотал что-то несуразное про «куриц безмозглых». Причиной этого ворчания была уже не сестра. В приёмной консула он столкнулся с Кокосом. Этот греческий купец всегда знал, что говорил. И обычно говорил правду. Тер-Ованес сразу понял, что и сейчас он не врёт. Эта тварь перешла уже все границы. Вот ведь стерва!

Под «стервой» он подразумевал Лейлу. Взяв в руки колокольчик, Пангиягер вызвал служанку:

— Гоар, приведи Лейлу. Немедленно.

Приёмная дочь появилась через полчаса, когда терпение Тер-Ованеса уже лопалось.

— Звал, папочка? — проворковала девушка. Она нагло продефилировала мимо хозяина дома, демонстративно вихляя бёдрами. — Вспомнил всё-таки изнасилованную тобой дочь?

Она беспардонно взобралась на кресло, поджав под себя ноги.

Купец оторопел:

— Чего ты несёшь? Кто тебя насиловал?

— Ты! Об этом знают все твои слуги. А вскоре может узнать и весь город. Накроются тогда твои выборы медным тазом, — она подленько, но вполне искренне хихикнула.

Кровь хлынула в лицо Пангиягера. Он прорычал:

— А, так значит для этого ты шлялась к этому шакалу, Тер-Карапету?!

Именно об этом ему сообщил Кокос.

— Страшно? Так тебе и надо. Нельзя обижать беззащитных сирот.

— Да я тебя за это! — купец поднял руку для удара.

— Ну, давай! Ударь меня! Ударь! Вся община узнает, что ты не только насиловал, но и издевался надо мной. Только бей в лицо для наглядности.

Она чуть выставила вперёд своё обворожительное личико, украшенное нахальной улыбкой.

Купец бывал и не в таких жизненных передрягах. Он быстро сообразил, что прямыми угрозами мерзавку не угомонишь. Поэтому быстро сменил гнев на милость:

— Хорошо, чего ты добиваешься?

— Женись на мне.

— После того, как ты встречалась с моим врагом, об этом не может быть и речи.

— Не бойся, я ничего ему не сказала. Пока. Хотя он обещал мне золотые горы.

— Всё равно я на тебе не женюсь. Это будет выглядеть неестественно. Я твой приёмный отец.

— Ну-ну… неестественно. А насиловать свою дочь естественно?

— Прекрати уже! — взвился Пангиягер. — Ты меня шантажируешь?

— Называй это, как хочешь. Но только ты у меня теперь вот здесь.

Девица протянула раскрытую ладонь в сторону приёмного отца и демонстративно сжала её в кулак.

— Я на тебе не женюсь. Я всё сказал.

— Хорошо, тогда верни мне дом моей матери и её деньги.

Купец слегка обмяк, развернул кресло к девушке и уселся в него:

— Лейла, неужели ты думаешь, что твой приёмный отец вор? Конечно, я всё верну. Даже не сомневайся. Но я же не сам взял над тобой попечительство. Так решила община. Я не самодур, я подчиняюсь воле общины. Через три месяца будет собрание. Если община скажет, что ты уже готова к самостоятельной жизни, я всё тебе сполна возвращу.

— Ха, хитренький! На этом собрании будут выборы епископа. Ты думаешь, я дура? Хочешь выбить мои козыри?

— Как совет общины решит, так и будет. Поступай, как хочешь. Тебе никто не поверит. Слуги со свечкой в моей спальне не стояли. Да и не пойдут они против моей воли.

— Пойдут, ещё как пойдут!

Купец всё же не сдержался и заорал:

— Вон, потаскуха! Вон!

— Ты меня выгоняешь?

— Да!!!

— Из дома?

— Из какого дома? Нет, я тебя выгоняю из комнаты. Иди к себе, стерва…

— Хорошо, — спокойно приняла его решение Лейла. — Я пошла. Пошла?

Но купец в ответ только яростно прорычал:

— Хы-ы-ы…

Когда она удалилась, он вызвал начальника охраны:

— Скибан, посади Лейлу под замок. Да не в её комнате, а в том самом чулане, где нет окон и крепкая дверь. И смотри, чтобы она не сбежала.

Оргузий вернулся быстро:

— Её нигде нет. Люди видели, как она выходила с узлами через заднюю калитку.

— Чёрт, сбежала, мерзавка! Давно надо было замуровать этот вход.

— И ещё, хозяин, в её комнате мы нашли это, — он протянул записку.

В ней было всего несколько строк: «Будь ты проклят. Все узнают, что я сбежала от садиста и насильника. Сиди и трепещи. А эту белую курицу ты правильно отправил в монастырь. Там ей и место. Хотя, время сейчас тревожное, дороги опасные. Туда надо ещё и доехать. Когда получишь новости, вспомни обо мне».

Глава 25

5 августа 1474 года, среда

О начале монастырской жизни Эсмины

Ахут-хатун временно поселила Эсмину в своей келье — хотела, чтобы племянница в это горестное время всегда была на глазах. Тем не менее, первую ночь девушка провела в одиночестве. Ахут всю ночь молилась над телом сестры. Пришла она под утро, скинула чёрные одежды, оставшись в белой рубахе, и ушла за занавеску. Оттуда долго доносились её всхлипы, плач и причитания: «За что? За что? Она была добрым человеком. Её тебе даже упрекнуть не в чем. За что?»

После окончания плача Эсмина увидела не страдающую женщину, а строгую игуменью. За занавеской тётя поменяла не только одежду, но и образ. Взгляд её стал строгим, выражение лица непроницаемым. Она уже была не столько сестрой покойницы, сколько пастырем монашеской братии, если, конечно, «братией» можно назвать христовых невест.

Это были первые монастырские впечатления девушки, отчётливо врезавшиеся в память. После этого дни потекли, мало отличаясь один от другого. Но это было потом…

Отец, получив трагическое известие, появился к вечеру следующего дня.

Отслужив молебен, он провел с дочкой наставительную беседу:

— Ахавни, крепись, бог посылает новые испытания. Чтобы преодолеть их, нам надо держаться друг за друга. Ведь мы одна семья.

— Ты хочешь забрать меня отсюда?

— Нет, доча, пока ты останешься здесь.

— Сколько?

— Столько, сколько надо. Ты же помнишь наш уговор.

— Это из-за тебя всё…

Тер-Ованес вздохнул:

— Я понимаю твоё состояние. Всё очень сложно. Но мне приходится так поступать для твоей же пользы. Здесь ты в безопасности. Никто не посмеет напасть на монастырь. Рядом Солхат и Топли. По пути назад я заеду в Солхат к уважаемому Баграм-джану, он руководит местной армянской общиной, и попрошу об усилении охраны монастыря.

Эсмина молчала, без каких-либо эмоций кивая головой. Наконец спросила:

— Я здесь. А Астер?

Отец ждал этого вопроса:

— Там всё хорошо. Вчера я разговаривал с ним. Он всё понял и дал клятву на Библии, что больше никогда не вспомнит о тебе. Суд вынесет штраф. Я уже приготовил деньги. Видишь, твой отец исполняет свои обещания. Исполняет даже сверх того, что обещал.

***

Следующим утром Манану-хатун похоронили на монастырском кладбище.

Глава 26

6 августа 1474 года, четверг

О решении Гаркуши вернуться

Вот-вот из-за холма должна была показаться столица генуэзских колоний. Хорунжий бросил взгляд на казачков, которые тащились за ним по пыльной извилистой дороге. Один из всадников немного отстал. Пришлось развернуть коня и рысью двинуться в хвост колонны. Пристроившись к темпу отставшего, громко, чтобы все слышали, старшой поинтересовался:

— Ты чего такой смурый?

Гаркуша лишь пожал плечами, грустно взглянув на Хисия. Хорунжего все казаки звали либо Батькой, либо Хисием. Ему едва перевалило за тридцать, но он уже был опытным воякой. Можно сказать, ветераном. Нелегка казачья служба. И недолга. Мало кто доживал до пятидесяти. Хисия все уважали и ценили за то, что он был справедлив, товарищей в бою не бросал, а молодым да зелёным всегда помогал. За это его Батькой и величали.

— Бодрей смотри! Будешь жить, как мышь в сырной бочке. Всем девкам на загляденье. А какие в Каффе кабаки! Фряжское вино — энто тебе не бражка, что шинкарки куриным помётом крепят. Гуаско платят звонкой монетой. Ху! Хату построишь. Жинку заведёшь. Чо ещё казаку надобно?

Батька задорно шлёпнул Гаркушу по спине. Тот не особо встрепенулся. Ответил спокойно:

— Знаешь, Хисий, я не вчерась молоко с сиськи слизывал. Острота моей сабли известна и на Дону, и на Волге. От ворога отродясь не драпал. И в Каффе два годочка служил бок о бок с Ноздрёй и Ревуном. Эх, дюже знатные казачки були. Легли ни за что, за чужую измену.

— То ведомо мне, паря. Не ведомо тольки, чавось ты понурый такой?

Гаркуша пошлёпал губами, пытаясь сглотнуть сухую слюну, но не успел ответить. Передние казаки, соскучившись по общению, уже изрядно придержали коней. Один из них крикнул весело:

— Пропал наш Гаркуша. Лихой рубака был, да баба на шею аркан накинула.

Другой тут же поддержал веселье:

— Легче с чёртом лысым совладать, чем с бабой. Был казак, и нет казака, коли он по бабе сохнет.

Гаркуша неожиданно приободрился, чуть пришпорив коня. Тот крутанулся на месте, затанцевал. Крикнул, обращаясь к хорунжему:

— Извиняй, Хисий, что подвёл тебя. Но видно мне с вами отныне не по пути.

— Куда это ты собрался? — удивился резкой перемене казака хорунжий.

— Решилси я устроиться на службу в топлевскую сотню.

— К Чепыге, чо ли? Вот глупой!

Дикань подъехал к хорунжему вплотную и вкрадчиво пояснил:

— Сохнет он по той бабочке, что мы давеча спасли. Очень уж она ему показалась.

Батька удивлённо повертел головой, снял шлем и через тафью почесал голову:

— Гля, Гаркуша, пропадёшь не за грош, — не дождавшись ответа, подытожил: — Однакось, клятву ты исчо ни давал, грошей ни брал, поэнтому волин, як сокил.

Гаркуша повеселел:

— Спаси Бог, Батька. Век твоей милости не забуду.

Хорунжий вновь качнул головой:

— Тибе решать. Тольки, паря, здря ты энто затеял. Краля эта не твово поля ягодка. Опосля жалковать станешь.

Но «паря» уже не особо вникал в сказанное. Он резко пришпорил коня, направив его в обратный путь. Проскакав метров двадцать, поднял на дыбы и лихо гикнул напоследок:

— Не поминайте лихом, братцы!

Казаки ещё постояли какое-то время, глядя ему вслед. Наконец повернули лошадей в путь. Только Хисий горестно вздохнул:

— Эх, Гаркуша, Гаркуша, дурья твоя башка. Пропадёшь, как пить дать, пропадёшь.

Он повернул коня и крикнул единственному оставшемуся на месте казаку:

— У, чума лупоглазая! Чаво замер, як истукан?

— Батька, прости дурня, но я с Гаркушей. Пропадать, так гуртом.

И Дикань пришпорил коня, бросившись в погоню за другом.

Хорунжий беззвучной артикуляцией показал своё отношение к случившемуся, процедив что-то явно матерное, помотал головой, сплюнул и повернул своего гнедого в сторону Каффы.

Казаки с присвистом жахнули подорожную: «Ай, да ва садочку кукушечка кукуить. Ой да ва зилёном рябушечка гуркуить. Катится звезда с неба галубова. Ждёт миня болезочка, казака маладова».

Глава 27

7 августа 1474 года, пятница

О великом султане, об интригах при его дворе, о великих визирях: прошлом и будущем

Султан Мехмед[4] по прозвищу Фатих[5], не зря был так назван. При нём османы подчинили своей власти практически весь Рум (Малую Азию), Румелию (Балканы), Морею (Грецию), Подунавье (Влахию, Сербию). Но главным его завоеванием несомненно стал Константинополь. Падение Царьграда, ознаменовало конец более чем тысячелетней истории Второго Рима[6]. С этих пор османы крепко встали на обе стороны Босфора, преградив его для свободной торговли других государств.

Константинополь, переименованный в Стамбул, быстро исламизировался. Церкви переделывали в мечети, из других краёв султаната в город насильно завозили десятки тысяч мусульман. А местное население либо изгонялось, либо подвергалось насильственной ассимиляции.

Мехмед Фатих делал всё, чтобы Стамбул навечно стал священной столицей его новоявленной империи. Он самолично выбрал место для строительства своего главного дворца. Султан вникал в каждую мелочь, лично утверждал толщину стен, площадь помещений, устройство бань и бассейнов. Но пока новая резиденция строилась, Фатих правил из Эдренебола. Так по-турецки назывался древний город Андрианополь, хорошо известный по различным страницам всемирной истории. В Эдренеболе, или по-простому в Эдирне, был самый грандиозный в Европе дворцовый комплекс. Но его великолепие не устраивало султана по одной простой причине. Фатих хотел царствовать именно в Константинополе. Там, где тысячу лет римские императоры, а басилевсы Византии считали себя таковыми, правили миром. Константинополь был Вторым Римом. Стамбул должен стать Третьим. Стать на века. Отсюда Мехмед Завоеватель собирался повелевать миром. Повелевать грозно, жестоко, единолично. Он строил грандиозные планы. Европа, Азия и Африка должны трепетать только при одном взмахе руки турецкого султана.

В резиденции Фатиха в Эдирне всё было на высшем уровне: сады, фонтаны, бассейны, бани. К слову, один из бассейнов располагался на верхнем этаже семиэтажного дворца Джиханнюма. Тысячи слуг, рабов и воинов обеспечивали любые запросы семьи и гостей султана.

Сегодня Мехмед принимал в своей резиденции гостя, которому уделил особый знак внимания. Он не закатил в честь него пир горой, не пошёл с ним в хаммам, не затеял соколиную охоту. Султан просто попил с гостем чай, а затем прогулялся по тенистым аллеям векового сада. Такое уединение было знаком особого расположения Повелителя Вселенной.

Этим особым гостем был не кто иной, как Ахмед-Паша, прозванный Гедиком, что означало «строитель крепостей». Царедворец заслужил личную аудиенцию султана неспроста. К этому времени Гедик проявил недюжинный талант полководца. Его янычары неоднократно вносили решающий вклад в победу над противником. Особенно Ахмед-паша отличился в войнах с Караманидами, государство которых занимало огромные территории на юго-востоке современной Турции.

Султан с гостем долго шли молча. Неторопливую поступь Мехмед часто прерывал остановкой. При этом он о чём-то напряжённо думал. Трудно было догадаться о чём. Впрочем, Гедик и не пытался этого сделать, уважительно следуя подле своего господина.

Дойдя до конца аллеи, Фатих наконец заговорил. Заговорил вкрадчиво и размеренно. Для Гедика тема разговора стала неожиданностью.

— Да, жаль, что нашего Великого визиря больше нет с нами. Мне его очень не хватает. Я всегда буду помнить его преданность, его мудрые советы, его ярость по отношению к врагам.

Гедик никак не ожидал, что Фатих вспомнит о последнем Великом визире. Тем более не ожидал, что он его вспомнит с сожалением в голосе.

Султан продолжал говорить отстранённо, словно обращаясь к пустоте:

— Он был самым мудрым из всех, кого я знал. Даже не верится, что уже прошёл месяц после его смерти.

Султан повернул свой лик к Ахмед-паше и впился колючим взглядом в лицо полководца. Гедик с достоинством выдержал этот продолжительный оценочный взгляд, лишь слегка потупив свой взор. Наконец Фатих подобрел, подобие улыбки промелькнуло на уголках губ:

— Но он слишком оторвался от земли, посчитав себя выше закона, установленного аллахом, выше султана, ставленника аллаха на Земле, выше самого аллаха. Он наделал много глупостей, за которые поплатился. Теперь мне нужен новый визирь. Такой визирь, который своей мудростью хотя бы частично заменит Махмуда.

Махмуд-паша Ангелович был потомком сербской правящей династии Ангеловичей. Он попал в плен к туркам в младенчестве, и был воспитан ими, как правоверный мусульманин. Махмуд на протяжении всей своей карьеры всеми своими поступками неустанно доказывал свою безграничную веру в Аллаха и ненависть к носителям других религий. В первую очередь благодаря этим своим фанатичным качествам, а также имея светлую голову мудрого политика и несомненную смелость военачальника, Махмуд-паша взобрался на самый верх пирамиды власти Османской империи, став ближайшим сподвижником Мехмеда Завоевателя.

В нём сочетались разные стихии: мудрость, образованность, жестокость. Ангелович писал замечательные стихи на разных языках, был покровителем учёных и поэтов, оставил после себя множество великолепных мечетей и дворцов, заботился о простых жителях империи, за что после смерти в народе возник культ поклонения Великому Махмуду. Но в это же время великий визирь был беспощаден к врагам. О его кровожадности ходили легенды. Ещё в молодости он прославился жестокостью во время покорения Сербии. Города и сёла уничтожались под чистую. По его приказу казнили всех, будь то старики или дети.

Фатих очень ценил и уважал своего визиря. Но тем не менее жизнь Махмуд-паши прервалась по прямому приказу султана. Визиря удавили тетивой от лука. В империи османов такой вид смертной казни считался самым почётным. Удавки удостаивались лишь самые достойные.

Махмуд-паша мог быть задушен гораздо раньше. Недоброжелатели непрерывно жужжали в уши султана, докладывая о его прегрешениях. Как следствие, он не раз впадал в немилость. Прегрешений у Великого визиря и на самом деле было множество. Враги и завистники шептали на каждом углу: «За время службы султану он стал богаче султана. За время службы султану, он стал популярнее у народа, чем сам султан. Он помогал врагам султана спастись от гнева султана». Другого на его месте за такой «послужной список» уже сто раз бы казнили. Но Махмуд-паша был настолько незаменим, что после каждой опалы возвращался в ещё большем сиянии славы.

Но последний «проступок» всё же стал причиной его смерти. Хитроумные интриганы смогли привлечь внимание шахзаде Мустафы к красивой жене Великого визиря. Принц Мустафа был любимым сыном султана. Молодой, красивый, бесшабашный. Он имел собственных жён и бесчисленное количество наложниц. Но, видимо, всё это ему приелось. Его азартной натуре хотелось самых острых ощущений. Тут ему и указали на жену Махмуд-паши. Смотри, мол, какой цветок благоухает в гареме Великого визиря. Старый волк имеет самое вкусное, а остальным достаются только объедки. И Мустафа загорелся. В конце концов он заманил красавицу в дом своей матери и там насладился её красотой в полной мере.

Когда Махмуд-паша вернулся из похода в Анатолию, благожелатели тут же привели ему факты измены: молодая жена провела ночь в доме матери Мустафы, где в это же время находился и принц. Мудрый визирь сделал вид, что не услышал шёпота наушников. Он умел ждать, умел мстить. Поэтому и занимал пост Великого визиря столь долго и уверенно. Прошло почти полгода, прежде чем случилось ожидаемое хитрыми интриганами несчастье. В январе 1474 года любимый сын султана неожиданно скончался. Фатиха постигло удручающее горе. С этого же момента вся камарилья завистников хором запела о том, что Мустафу отравили по приказу Махмуда Ангеловича. Приводили эпизоды, когда он проявлял своё явно враждебное отношение к принцу. Так как прямых доказательств не было, наушники напомнили султану все предыдущие прегрешения визиря. Мехмед Фатих и после этого не тронул своего старого соратника. Тогда враги подослали шпионов. И те вскоре донесли о новом страшном преступлении Махмуд-паши: во время всеобщего траура из-за кончины принца Ангелович спокойно играл в шахматы в белом одеянии. Султан носил траур, все царедворцы даже спали в чёрном, армия — словно стая воронов. И только ненавистный завистникам визирь — в белом. Это ли не преступление? Это гораздо хуже — Ангелович зарвался, поставив себя над всеми. Фатих не выдержал и вызвал сподвижника к себе. После разговора Махмуд-пашу заточили в крепости Едикуле, где он просидел до июля 1474 года. Фатих так и не решился казнить Ангеловича. Всё это время придворные и родственники ежедневно выливали на опального визиря новые вёдра помоев. Ситуация, как это бывает, разрешилась одномоментно. Махмуд-паша вместо того, чтобы вести себя ниже травы и тише воды, сам попросил у султана аудиенцию. Во время неё он прямо заявил: «Если я виноват — казни. Если нет — отпусти». Султан психанул и отдал смертоносный приказ.

Судя по всему, по прошествии времени Фатих пожалел о содеянном. Это он сейчас выказал собеседнику напрямую.

Помолчав в размышлении, султан провёл рукой по окладистой чёрной бороде, местами сливающейся с траурным одеянием:

— М-да, но его уже не вернёшь.

Заложив руки за спину, он двинулся по новой аллее.

Дойдя до изящного фонтана, остановился и продолжил делиться мыслями:

— Войну выигрывает не тот, кто имеет больше воинов и лучше вооружён. Мудрый полководец начинает сражение задолго до того, как выведет свою армию в чистое поле. Можно победить, не пролив ни одной капли крови. Для этого противника можно запугать, запутать или внести в его стан раздор. В Газарии против нас выступают сразу три соперника. Как любил говорить Махмуд-паша: «Свора собак опасна, стая волков смертельно опасна. Даже шакалы, когда их много, могут натворить немало бед. Но если собрать вместе пса, волка и шакала, то они не так страшны, как, казалось бы».

Султан вновь пристально взглянул на Гедика:

— Тебя вовсю ругают. И мне это нравится. Потому что тебя ругают мои враги. Ты проявил себя смелым, решительным полководцем, способным подарить нам победу. Но этого недостаточно, чтобы стать Великим визирем. Таким же великим, как наш покойный друг. Пусть в раю аллах осыплет его всеми милостями, — Фатих поднял взор к небу. — Махмуд-паша планировал завоевать всё побережье Понта. Понт должен стать нашим внутренним озером. Для этого он задумал одну интересную игру. Игру, в которой участвуют и генуэзцы, и крымчаки, и готы, и подданные князя Молдовы. Игру, в которой участвуют многие, но победителем станет другой. Победителем станет тот, кто подсказывает игрокам что делать и как делать, а сам вступает в игру только для того, чтобы забрать весь куш, — после долгого монолога султан сделал паузу и немного смягчил тон: — Так вот, мой дорогой Ахмед-паша, нам кажется, что ты способен достойно носить упавший тюрбан Великого визиря. Но для этого в кратчайший срок надо разобраться во всем наследстве нашего покойного друга. И в первую очередь займись северным направлением. Если я пойму, что ты выбрал правильную стратегию — тюрбан Махмуда станет твоим.

Глава 28

8 августа 1474 года, суббота

О монашеском быте Эсмины

После похорон время потянулось чередой серых однообразных будней. Их темп выстраивал распорядок монастыря: молитвы, трапеза, молитвы, работа, молитвы, трапеза, молитвы, сон.

Эсмина не участвовала в этом монотонном процессе жизни только первые сутки после похорон.

На следующее утро состоялся разговор с Ахут-хатун.

— Выглядишь совсем плохо: не ешь, не спишь и всё время молчишь. Это неправильно. Манана тебя за это не похвалила бы, — она сделала паузу, ожидая реакцию. Не дождавшись, продолжила: — Есть пустая келья. Её вымыли, вычистили, проветрили. Перебирайся-ка ты туда. Да выходи на работу. Начнёшь работать и сразу пойдёшь на поправку. Да, кстати, Роксану и Лику я отправила домой. Здесь слуг нет. Здесь только сёстры.

После полунощницы[7] и завтрака игуменья самолично отвела племянницу к большому цветущему розарию:

— Здесь мы выращиваем розы.

— Красиво, — вяло восхитилась Эсмина.

Ахут-хатун холодно уточнила:

— Мы выращиваем цветы не для того, чтобы любоваться ими. Розовое масло стоит дорого. За него монастырь выручает хорошие деньги. Всё это во имя господа нашего, — она набожно перекрестилась и тут же подозвала монахиню: — Катаринда, это Эсмина. Она будет помогать тебе. Поняла?

— Да, матушка.

Когда настоятельница удалилась, монахиня скрупулёзно оглядела девушку, мотнула головой и цыкнула:

— Будешь поливать кусты. Там бочка… — она указала рукой на каменный сарай, рядом с которым виднелась тачка с кадкой. — Наберёшь воду в озере и вези её сюда.

Эсмина резко мотнула головой:

— Я не буду этого делать.

Катаринда не ожидала такого резкого возражения. На неё напал паралич, который монахиня с трудом преодолела:

— Почему, интересно знать, ты не будешь этого делать? У нас бездельников нет. Мы сами выполняем всю работу.

— Я сказала «не буду», значит, не буду, — упёрлась Эсмина.

Монахиня была худой, но крепкой женщиной. Она всем видом показала, что готова применить силу:

— Будешь — куда ты денешься? — она протянула руку, пытаясь ухватить девушку за локоть. — Ну-ка, быстро, я сказала!

Эсмина выставила перед собой ладони, машинально пытаясь защититься. Ба! Разве это помогло бы? Её соперницей была женщина, привыкшая работать лопатой. Но на этот раз такая слабая «оборона» неожиданно сработала. Катаринда неожиданно обмякла и в восхищении качнула головой:

— Неужели такое бывает? Ах! Какие мраморные пальчики, — она благоговейно всматривалась в выставленные ладошки: — Я думала, такие пальчики бывают только у ангелочков.

Девушка даже не поняла сразу, что стало причиной такой волшебной перемены в поведении женщины. Монашка перевела взгляд на лицо Эсмины:

— Да и личико ангельское… Можно я потрогаю твои пальчики?

Дочь Пангиягера наконец улыбнулась:

— Хм, конечно, — она расслабила напряжённую ладонь перед лицом трудолюбивой монашки.

Та аккуратно взяла её в свои натруженные руки и слегка погладила по изящным беленьким пальчикам, которые никогда знать не знали, что такое труд:

— Господи, красота какая! Творение божье, — она дотронулась сухими губами до кончиков девичьих пальчиков и даже умудрилась понюхать их: — У-у-у! Как пахнут приятно! Ангельское создание.

Насладившись прикосновением к неземной и столь непривычной для монашеского быта красоте, она наконец сообразила, что ей надо принимать какое-то решение:

— Нет, такое чудо нельзя портить работой. Ты позволишь и впредь прикасаться к твоим рукам?

Эсмина в недоумении пожала плечами — мол, что тут такого?

Монашка улыбнулась, показав своё доброе расположение к девушке. При этом хлопнула в ладоши:

— Вот, что мы сделаем! Прикасаться к колючим кустам тебе тоже нельзя. Но разделять бутоны на лепестки ты же можешь?

Да кто же не может? Эсмина, естественно, утвердительно кивнула.

Катаринда продолжила:

— Тогда я покажу тебе, что и как…

Глава 29

13 августа 1474 года, четверг

Об источнике злого умысла, козней, каверз и подвохов

После бурных ласк два обнажённых тела, покрытых испариной соития, отдыхали, растянувшись во весь рост. Наконец женщина прильнула к любовнику и горячо зашептала:

— Ты величайший искуситель. Тебе нет равных. Ты способен любую вознести на седьмое небо, — она потянулась и поцеловала его в губы, затем неожиданно сменила восторги на обыденную речь: — Но в остальном ты обычный мужчина. Смелый, слишком гордый, но не особо умный.

От неожиданности Теодоро отпрянул:

— Женщина, ты о чём?

Лейла вновь прижалась к любовнику и беспечно улыбнулась:

— Прошла уже уйма времени, а моя сестра всё ещё не принадлежит тебе.

Генуэзец уставился на возлюбленную, пытаясь оценить — это глупая болтовня присущая слабому полу, или что-то другое. Решил, что второе. Лейла, как он уже усвоил, была вполне рассудительной, хитрой и изворотливой плутовкой. По крайней мере глупости с её страстных губ никогда не слетали. Он ухмыльнулся, попытавшись перевести разговор в несерьёзную форму:

— Ты так хочешь, чтобы я занимался любовью с вами обоими одновременно?

— Почему бы нет?

Теодоро напрягся, не поверив ушам. Тут же представил блондинку и брюнетку по обе стороны от себя и сразу поплыл:

— Что ж, это было бы интересно.

Лейла сразу почувствовала, что мужчина на взводе. Её руки и губы начали новую прелюдию страсти. Когда тела уже готовы были слиться, она неожиданно отпрянула и, глядя глаза в глаза, строго спросила:

— Так в чём же дело?

Продолжая глубоко дышать, Гуаско машинально ответил:

— Дело в «пустяке». Она прячется за высокими стенами монастыря.

Лейла легко вспорхнула с постели, просеменила на цыпочках до массивного дубового стола, заставленного остатками вина и снеди, схватила бокал и, резко развернувшись, упёрлась упругими ягодицами в край столешницы. Сделав несколько глотков, продолжила ехидно поедать любовника глазами. Наконец, спросила с явной подковыркой:

— Как же ты её туда впустил?

— Несчастный случай.

— «Несчастный случай»? — Лейла демонстративно напряглась. — Разве она погибла?

— Нет. Погибли те, кто был послан за ней.

— Хм. И что ты намерен предпринять?

— Пока не знаю. Не придумал ещё.

— Хочешь взять приступом?

— Нет. Это слишком даже для Гуаско. Нельзя так просто без последствий взять приступом христианскую обитель.

— Попроси Эминека.

— Уже просил. Он отказался наотрез.

— Тогда поручи это дело мне.

— Тебе? — Теодоро резко сел, уставившись на подругу.

— Да, а что тут удивительного? — проворковала Лейла. Она поставила бокал и вернулась к партнёру. Её гуттаперчевые плети-руки легли на его плечи. Девушка мило улыбнулась, чуть скосив голову набок: — Эту белокурую дрянь я принесу тебе на блюдечке без единого выстрела.

Глава 30

15 августа 1474 года, суббота

О клятве Астера, верности Эсмины и неожиданной авантюре названой сестры

Эсмина привычно сидела на низком табурете. Перед ней стояли три корзины: две большие на земле и одна маленькая на коленях. Маленькая предназначалась для лепестков, а большие — для срезанных бутонов и отходов. Монотонность несложной работы не могла не привести к мысленному процессу. О чём могла думать девушка? Естественно, она в сотый раз переживала последние события, которые никак не могли покинуть её бедную голову.

Эх, Астер, Астер… Почему всё так глупо и нелогично? Почему так горько? Почему мне так невыносимо тоскливо? Как мне тебя не хватает… Я осталась одна, одна во всём этом холодном бездушном мире. В мире, где так много людей, а сокровенным поделиться не с кем. Подруги? Да, с ними можно болтать. Болтать о нарядах, украшениях и праздниках. А вот о том, что у меня на душе... Не знаю, возможно, сама виновата — слишком замкнутая. Или просто не успела. Конечно, не успела. Ещё вчера ничего «сокровенного» у меня и в помине не было. Всё это обрушилось лавиной. Раз, и накрыло! Неужели я влюбилась? Однозначно, влюбилась. Все мои мысли связаны исключительно с ним. Эх, Астер, Астер… Как стыдно! Мне бы рыдать по тёте. Она была мне родной матерью. Всегда заботилась обо мне. А думаю я только о тебе. Только о тебе… Нет, с Мананой я тоже никогда не делилась сокровенным. Или не успела? Ещё вчера я была маленькой девочкой, и никакие переживания по поводу мальчиков меня не удручали. Каким сокровенным мне было делиться? Манана, Манана, Манана… Из родных у меня остался только отец. Отец? Отец и Астер. Астер и отец. Кто мне теперь ближе? Эх, Астер, Астер! Почему ты не рассказал мне сразу, кто ты? Неужели ты думал, что я… Впрочем, он так и думал. Разве ты не помнишь, что он сказал? Он так и сказал: «Иначе ты даже не заговорила бы со мной». Возможно, он прав… Да, прав. Как мне была противна его ложь! Наврал с три короба. Насочинял, что приплыл из Мореи. Это меня так разозлило! Вот тоже, чего ты так разозлилась? Устроила скандал из-за пустяков. Сейчас я бы ему всё простила. Ведь он врал, чтобы познакомиться со мной. Да, врал! Но врал безобидно. Он ведь и на самом деле сын того купца. Как-то всё запутанно и глупо! Эх! Ничего не понимаю! Что делать? Должен же быть какой-то выход. Должен, но его нет. Я поклялась на библии, что забуду тебя. Забуду навсегда. Но как, как мне тебя забыть? Как? Это невыносимо. Сердце разрывается. Астер, я люблю тебя. Где ты? Ничего, главное, что ты на свободе. Это главное. То, что я страдаю — ерунда. С тобой всё хорошо — вот в чём суть. А мои страдания — лишь маленькая плата. За всё в этой жизни приходится платить. Пусть я умру, пусть моё сердце разорвётся на тысячи кровоточащих кусочков. Главное, что с ним всё будет хорошо. Он привыкнет, что меня рядом нет, встретит другую, женится, родит… Нет! Ни за что! Меня бесит от одной мысли, что я больше его не увижу, а он встретит другую! Это пытка! Я хочу его видеть. Клятва? Ах, да, клятва. Но почему я должна платить такую несоизмеримую плату? Я не желаю жить в мире, где рядом нет его, единственного. Мне не нужен другой. Без любви счастья нет и не будет. Лучше сразу умереть… Здесь большое озеро. Говорят, одна монашка в нём утопилась. Значит я там буду не одна. Это лучше, чем жизнь без него. Эх, Астер, Астер. Где ты? Тебя обвинили в воровстве. Но это же глупость. Это наглая ложь! Ты не мог так поступить. Это чьи-то интриги. Отец? Отец поступил со мной очень жестоко. Но он не мог придумать такую гнусность. Не мог. Такое могла придумать только Лейла. Только она. Змея подколодная. Сатана в юбке. Такая на всё способна. Наверняка она подсунула кулон. Астер не мог знать, где он хранится. Да и не был он никогда в доме. Я всегда была с ним. Стерва!

Только позови сатану — а он уже рядом. Эсмина, увлечённая собственными переживаниями даже не заметила, что подле неё давно стоит женщина в монашеском одеянии. Она долго наблюдала за работой девушки. Наконец прервала молчание злорадством:

— Всё же нашу белоручку начали приучать к труду. Прям услада для глаз.

Эсмина вздрогнула:

— Лейла?

— Ты рада меня видеть, сестрёнка?

— Не называй меня «сестрёнкой».

— А кем мне тебя называть, если у нас один отец? Впрочем, я понимаю, о чём ты. Я бы могла называть тебя доченькой, но этого уже не будет. Я покинула дом твоего папаши. Так что не переживай, его целомудрие вернулось в исходную точку.

Эсмина пришла в себя и уже выстроила непреступные редуты:

— Я не переживаю и разговаривать с тобой не собираюсь.

— Ох, какие мы раздражённые! Глаза мечут молнии, губку закусила. Вот-вот вцепится своими нежными пальчиками в мою худенькую шею. Страшно, аж жуть, — она явно изгалялась, совершенно не стесняясь своего издевательского тона.

Эсмина постаралась взять себя в руки и не отвечать на провокации. Она уткнулась в корзину и продолжила отрывать лепестки.

— Да, ладно, я шучу, — Лейла сменила тон и попыталась примирительно дотронуться до «сестрёнки». Но та брезгливым движением плеча отбила эту попытку. Интриганка усмехнулась: — Дёргаешься, злишься на меня. А зря. Я к тебе с хорошими новостями.

Эсмина упорно продолжала работать.

— Сестрёнка! Ау! Я ведь уйду, и ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Никакой ответной реакции она так и не дождалась, поэтому продолжила плетение своих хитроумных сетей бесконтактно:

— Хорошо, хватит ходить вокруг, да около. Астер ждёт тебя у ворот.

Эсмина резко взглянула на Лейлу, но не переспросила. Сбивчивые мысли устроили в её белокурой голове страшный переполох: «Астер! Он здесь! Нет, я не пойду, я поклялась! Он здесь! Беги! Забудь обо всём! Постой, этого не может быть. Она врёт! Астер никогда бы не обратился за помощью к этой плутовке».

— Ты всё врёшь! Он не мог нарушить клятву.

— Клятву? — Лейла сразу не поняла, о чём говорит её названая сестра, поэтому лихорадочно стала соображать. Наконец нашла выход: — Ах, клятву! Да он говорил о какой-то клятве. Но ты пойми, он тебя безумно любит. Он готов нарушить любой уговор. Это выше его сил.

Подействовало, Эсмина вскочила. Корзина свалилась с колен, расстелив по земле ковёр из алых лепестков. Но сонм сомнений всё же заставил замереть.

Я же клялась не искать с ним встречи. Но он готов нарушить своё слово. Если, конечно, он его давал. Естественно, давал. А иначе как он оказался на свободе? Значит, давал. Это выше его сил? И моих тоже. Но клятва, есть клятва. Я её давала перед богом. Давала ради того, чтобы он получил свободу. И вот он свободен, он ищет встречи со мной. И он обращается за помощью к … С чего бы это? Почему к Лейле? Ах, эта хитрая и подлая бестия! Она специально помогает, чтобы всё нашептать отцу. Всё переврать под определённым соусом. Эх, клятва! Она вяжет по рукам и ногам.

Увидев ступор «сестрёнки», «хитрая бестия» решила подбросить дровишек:

— Чего ты встала? Он тебя любит. Сбежал из тюрьмы и сразу к тебе.

Эсмина перевела полный удивления взгляд на Лейлу:

— «Сбежал»?

— Господи, как будто ты не знаешь, что ему присудили двадцать лет каторги.

— «Двадцать лет»?

— Двадцать лет, двадцать лет, — передразнила интриганка. — Чего ты глаза таращишь?

Ничего не понимаю. Выходит, отец обманул? Или это она врёт. Врёт и не краснеет. Надо спросить у Астера. А клятва? А что клятва — я только спрошу. И если Лейла обманывает, тут же скажу ему, что мы не должны встречаться. И сразу вернусь в монастырь. Только спрошу. Только спрошу. Как же мне хочется видеть его!

— Где он?

— Ждёт у ворот.

Эсмина решительным шагом двинулась к выходу из монастыря. Лейла засеменила следом, мысленно потирая нежные ладошки.

Но стоило им выйти за ворота, как тут же два всадника преградили путь.

Один из них, тот, что помоложе, засмеялся:

— На ловца и зверь бежит. Везёт тобе, Гаркуша.

Второй не успел ответить — Лейла резко отреагировала на неожиданное препятствие:

— Чего встали, как бараны? Освободите дорогу.

Гаркуша промолчал, поедая глазами Эсмину. Та, не выдержав этого, потупила взор. Дикань же за словом в карман не лез:

— Красава, ежели тобе треба идти — иди. А твоя подружка останется тута. Хоча и ты останься, я не супротив, — казачок свесился с седла в сторону Лейлы: — Ух, ты, глазищи! Прямо блискавки сверкают.

Интриганка не разобрала, что говорил казак, но поняла, что парни так просто не отвяжутся, поэтому решила освободить путь не словом, а делом. Сделав шаг вперёд, она замахнулась, чтобы шлёпнуть по крупу лошадь Гаркуши. Но хлопец перехватил руку:

— Не здумай. Это боевой конь. Враз вдарит копытом и усё.

Эсмина, выглядывая из-за преградивших путь всадников, искала Астера. Вот он! Прилив необузданного волнения вылился в крик:

— Астер!

Чуть в сторонке, на вершине пригорка, расположился открытый экипаж. Рядом с ним спиной к девушкам стоял тот, с кем она давала клятву не встречаться. Одет он был привычно для Эсмины — в камзол венецианского купца.

Господи, не слышит! Она закричала ещё громче:

— Астер! Я здесь!

Но парень так и не повернулся. Гаркуша встал в стременах, пытаясь рассмотреть того, кого звала Эсмина.

Лейла уже психанула:

— Идиоты! Откуда вы взялись на мою голову?

Воспользовавшись тем, что внимание Гаркуши и его дружка приковано к Астеру, плутовка ловко проскочила под крупом коня. Скакун дрыгнул копытами, но промахнулся. Лейла тут же шлёпнула его по крупу:

— Пошёл!

Конь встал на дыбы, освободив дорогу. Лейла активно замахала руками:

— Давай, Эсми! Быстрей, быстрей!

Конь активно топтался на месте. Его нервозность передалась лошади Диканя. Эсмина предприняла пару попыток проскочить, но копыта коней постоянно представляли угрозу. Наконец, практически закрыв глаза, она ринулась навстречу своей любви.

Но Гаркуша, ловко спрыгнув с лошади, заключил её в объятья:

— Куда ты дурёха? Он сгубит тебя!

— Пусти! Пусти, я сказала! — девушка изо всех сил старалась вырваться из замка его рук.

Поняв бесполезность усилий, больно укусила парня за плечо. Но тот стоически перенёс боль, продолжая увещевать, смешивая казацкий говор с языком латинян:

— Тот, кто свяжется с Гуаско, зараз сгинет. Неужто не разумиешь?

— «Гуаско»? — девушка чуть поутихла, но тут же вновь предприняла попытку вырваться: — Астер! Астер! Астер!!!

Но Астер так и не повернулся. Глухой, что ли? Зато Лейла всё хорошо слышала и понимала. Она бросилась на помощь к сестре. Но конь Диканя вновь преградил дорогу.

— Утю-тю-тю-тю! Куды ты, красавка? Погодь маненько, — казачок был доволен управляемости своего парнокопытного друга, который ловко блокировал все попытки «красавки».

Гаркуша сжал Эсмину с такой силой, что она не могла и пикнуть. Потеряв способность нормально дышать, она притихла. Казак тут же горячо зашептал ей на ухо:

— Не ходи к Гуаско. Пропадёшь не за грош. И за грош пропадёшь. Это не Астер — это Теодоро.

— Ты врёшь! — едва выдохнула Эсмина.

Она вновь предприняла попытку окликнуть любимого, но из-за отсутствия в груди воздуха натужно закашлялась. Испугавшись за её здоровье, казак разжал объятия. Он повернулся к коляске и громко крикнул:

— Теодоро!

Человек в костюме венецианского купца не ожидал этого и машинально повернулся.

— Глянь! Глянь! — Гаркуша схватил ладонями голову Эсмины и направил её взгляд в нужном направлении.

Теодоро понял, что разоблачён. Он запрыгнул в карету и дал команду. Кучер тронул лошадей.

Лейла восприняла фиаско с бешенством:

— Твари! Гореть вам в аду! Вы сдохнете не своей смертью, — она ловко вскочила в проезжавшую мимо неё коляску и бросила дополнительные угрозы, ткнув по очереди своим красивым пальчиком в Диканя и в Гаркушу: — Я запомнила ваши рожы! Не попадайтесь на моём пути! И молите бога, чтобы вам спастись!

Гуаско силой усадил стоявшую на подножке Лейлу, обнял её и, подарил Эсмине издевательский воздушный поцелуй. Лёгкая коляска шустро двинулась прочь. Вслед ей из соседней чащи выпорхнула группка всадников и пристроились сзади.

Эсмина вмиг потухла. На ватных ногах она направилась к калитке монастыря.

— Погоди! — крикнул вслед Гаркуша. — Поговори со мной.

Девушка, не останавливаясь, отрицательно покачала головой.

— Не уходи! Мне надо тебе что-то сказать.

Она вновь качнула головой и скрылась за воротами монастыря.

Казак постоял немного, проводил её грустным взглядом и, лихо вскочив в седло, пришпорил коня. К нему тут же присоединился Дикань:

— Углядал?

Дружбан промолчал.

— Углядал всадников? Серёд них Басалыга с Паном.

Гаркуша мрачно вздохнул:

— Энто одна из причин, по которой я не хочу ехать в Каффу. Нема желаний служить лиходеям.

[1] Хан Золотой Орды в 1342-1357 гг. При нём Золотая Орда достигла наивысшего территориального расширения.

[2] Развалины монастыря расположены рядом с селом Тополёвка (Белогорский район).

[3] Второй по количеству жителей город Крыма после Каффы. В то время являлся стольным городом для карачи-беков. Ныне город Старый Крым.

[4] Мехмед II, султан османской империи с 1451 по 1481 год.

[5] Титул «Фатих» означает «Завоеватель».

[6] За время существования империи она никогда не именовалась «Византийской». Это чисто историографический термин, выдуманный в наше время чтобы устранить путаницу. А путаница состояла в том, что сами византийцы всегда называли себя римлянами. Отсюда ещё один околонаучный термин «Второй Рим».

[7] В православных и в других христианских странах ночная молитва, с которой обычно начинается день. В настоящее время воспринимается, как утренняя молитва.

Часть 4

Глава 31

17 августа 1474 года, понедельник

О том, как нелегко быть каторжником

Камни, камни, камни. Кругом сплошные камни. Бесконечные коридоры, пыль, грохот молотков, звон кайло, вонзающихся в стены каменоломни. Теперь, Астер, это твой удел на ближайшие двадцать лет. Слышишь надсадный кашель доходяг, работающих здесь не первый год? Худые, словно скелеты, они еле тащат ноги, двигая тележки, загруженные отвоёванными у стен плитками осадочных пород. Видишь? Этот уже харкает кровью. Смотри, Астер, это твоё будущее. Двадцать лет не пролетит, как один день. Двадцать лет может вообще не пролететь. Здесь год бы прожить. Вернее, выжить. Работа на износ! Передохнуть не дадут.

Крепкая плеть прошлась по спине парня — двигай! Кровавые полосы на теле — наглядные отличия работающих здесь от тех, кто живёт на свободе. И полосатых рубах не надо. Никто в них и не ходит. Берегут на холодную ночь. Голый торс, располосованный плетьми — вот и вся одежда. Пот, пыль и кровь. Пот, пыль и кровь. Пот, пыль и кровь.

Как ты до этого докатился? Справедливый суд. Сверхсправедливый. Вот он оказывается какой. Меня никто не слушал. И не хотел слушать. Дали высказаться капитану и двум стражникам. А также Тер-Ованесу, который сразу признал брошь: «Ой, это же моё!». И всё. Жизнь перевернулась. Куда я попал? В ад?

Плеть надсмотрщика вновь напомнила точный адрес.

Нет, парень, ты не в аду. Ты в тренировочном лагере для тех, кто туда попадёт.

Бежать. Бе-жа-ть! Немедленно, немедленно бежать. Эсмина… Эсмина… Как я хочу увидеть твою неповторимую улыбку. Твои бездонные глаза. Твои манящие губы. Услышать твой нежный голос. Он и сейчас звучит во мне. Он зовет меня. Зовёт днём и ночью. Бежать. Бе-жа-ть!

Из каменоломни не сбежишь. Она под землёй. Тоннели. Бесконечные тоннели. Тоннели, прорытые рабами задолго до дня нынешнего. Но вереницы каторжников двигаются только по двум из них: туда и обратно. Остальные штольни перекрыты крепкими решётками. Бежать некуда. Ночевать приводят в крепость. Она каменная. Из того же известняка, что добывают здесь. Добывают кровью и потом. Часть камня идёт в Каффу, часть в Кырк-Ер, столицу ханства. Перепадает и другим городам. Крепость нависает над Меотидой. Стены крепкие. Стражники свирепые. Убивают без предупреждения. Дорога из рудника в крепость пролегает по каменистой равнине. Спрятаться беглецу негде.

Но Астерион всё же сбежал. Сбежал уже на третий день. Ему повезло. Вечером, когда каторжан собрали для конвоирования в крепость, разразилась гроза. Да не просто гроза — буря! Вертикальные молнии с частотою града то и дело втыкались в землю, вызывая первобытный трепет, как у охранников, так и у каторжан. Кандалы на ноги ещё не нацепили, а выход из каменоломни был совсем рядом. Парень нагло толкнул одного охранника на другого и ловко проскользнул мимо третьего. В погоню никто не бросился, окромя пары стрел, просвистевших над головой.

Брёл под ливнем всю ночь. Куда? Он и сам не знал. Подальше от этого места. Ноги вязли в расквашенной дождём земле. Сколько прошёл — и сам не ведал. К утру свалился мёртвым сном. Снилась Эсмина. Она звала его и манила своими гибкими, словно морская волна, руками. Под конец сна девушка превратилась в богиню, стоявшую на берегу волшебного озера. Светило солнце, шумел водопад, срывающийся с отвесных, увитых диким виноградом скал. Богиня скинула одежды и зашла в воду. О боже, как она прекрасна! Встряхнув белыми, словно снег, волосами, дива бросила взгляд назад. Увидев Астера, в испуге присела, прикрыв руками всё, что можно прикрыть. И тут же раздался лай. Лай свирепых псов, страстно желающих разорвать наглеца на ошмётки. Один из псов вцепился в ногу. Больно. Астер проснулся.

Всё это было наяву. Псы, злые и беспощадные. Готовые по команде сожрать беглеца с потрохами. Вот только такой команды не было. Три всадника топтались рядом, нагло скаля зубы.

Били долго. Затем пинали. Потом хлестали батогами. В конце концов, безжизненное тело сбросили в яму, накрытую крепкой решёткой. Раз в день кидали корку хлеба и лили воду. Захочешь пить — слижешь со стен.

Глава 32

28 августа 1474 года, пятница

О белорождённой мечте

Гарнизон Топли хоть и назывался гордо сотней, но в численном отношении даже близко не тянул на это. В подчинении Чепыги не было и трёх десятков воинов. Дикань стал только двадцать девятым. Впрочем, место это было спокойным. Спокойным и сытным. Здесь на границе степей и гор находилась главная житница Крыма. Со всех сторон, куда не глянь, с Топли соседствовали другие городки, деревни, монастыри. Именно эти территории Генуэзцы называли Кампаньей. Практически в каждом договоре между крымским ханом и колониями оговаривались особые условия, связанные с Кампаньей. Почему? Просто Каффа и все остальные крымские города полностью зависели от поставок местного продовольствия. В общем, территория эта считалась благословенной, и перспективы топлинской сотни, нанявшейся служить крымскому хану, казались совершенно безоблачными. Доходы от Кампаньи были невероятными. Они даже превышали всю совокупную дань, собираемую Менгли Гераем с генуэзских колоний, с княжества Феодоро, с венецианской Таны и других вассальных территорий. Был доволен Кампаньей и Эминек. Ему перепадал самый жирный кусок. Род Ширинов, к которому он относился, издревле владел этими землями в качестве наследственной вотчины. Столицей Эминека был город Кырым, который генуэзцы называли Солхатом.

В Кампанье проживала многочисленная армянская община. В самом Солхате армяне имели сильное ополчение, всегда готовое встать на защиту любого из своих многочисленных монастырей. Но всё же расстояние от столицы Эминека до Сурб-Урбата соответствовало дневному переходу на лошадях. В то время как из любого окна Топли башни обители были видны воочию. Именно поэтому армянская диаспора доплачивала казачкам Чепыги за охрану монастыря. Именно поэтому казаки выставляли у обители круглосуточный дозор.

Гаркуша всегда первым вызывался идти в этот дозор хоть днём, хоть ночью. Причина была вполне объяснимой. Он всеми правдами и неправдами искал встречи с Эсминой. Несмотря на все уговоры и посулы ни одна из монахинь так и не помогла казаку увидеться с предметом его воздыханий. Оставалось надеяться на случай. Один раз такой случай ему уже представился.

«Чёрт! Она даже не заговорила со мной, — парень вновь и вновь вспоминал ту ситуацию, когда спас её от Гуаско. — Холодная, спесивая — но красивая. Очень красивая. Как белая кобылка. Белорождённая. Именно, белорождённая. Как тот арабский скакун».

Гаркуша был ещё парубком, когда впервые оказался в Тане[1]. Его взял с собой отец. Местный рынок по праву считался одним из самых лучших на необозримых просторах степей. Сюда съезжались купцы со всего света. На торгу можно было купить всё, что душе угодно и даже больше: индусские изумруды, китайский шёлк, дамасские сабли, персидские ковры, венецианское стекло, голландские ткани. Но Гаркуша запомнил только коня. Его продавал купец из Джурджана[2]. Дорого продавал. Продавал за такие деньги, которые и представить трудно. Но никто не удивлялся высокой цене. Все с восторгом смотрели на статного скакуна с пышной гривой и сильными длинными ногами. Но главной точкой притяжения была его ослепительно белая масть. Такая масть называется белорождённой. Ничего подобного Гаркуша не видел ни до, ни после. Покупатели нашлись сразу. Они долго галдели и ругались на радость продавцу. Цена скакуна взлетела ещё выше. В конце концов белогривого приобрёл хурзинский[3] князь, вероятно отдавший за коня половину своего царства.

Всю ночь казачок не сомкнул глаз, мечтая стать хозяином белорождённого скакуна. Он воображал, как въезжает на нём в родную станицу. Въезжает под восторженные взгляды дружков и дивчин. Представлял, как несётся в атаку в блестящих доспехах, легко опережая всё остальное войско. Как садит рядом с собой избранницу, и конь мчит влюблённых по цветущему полю. Да… за такое стоит умереть. И он решил выкрасть скакуна. Два дня готовил операцию, выслеживая место, где обосновался князь, какова охрана, когда меняется караул. В третью ночь, одевшись во всё чёрное, парень выдвинулся к месту «предстоящей операции». Но опоздал. Шатёр уже горел, вокруг него валялись трупы. А князь, с окровавленной головой, стоял на коленях и, воздев руки к небу, вопил что-то несусветное.

Да, тогда он потерпел неудачу. Но теперь он уже не тот сопливый парубок.

Дева необычайной красоты станет моей. Непременно станет! На этот раз я не выпущу птицу-счастья из рук.

Так решил Гаркуша. Твёрдо решил.

Он опять плохо спал. Опять мечтал. Мечты были похожи на мечты о коне белорождённой масти. Родная станица. Всеобщее восхищение. И он с Эсминой на Орлике…

«М-да… Не упущу. Ни за что не упущу», — твердил казак сам себе заклинание, в тысячный раз объезжая стены обители.

Он уже давно скрупулёзно исследовал все достоинства и недостатки укрепления. Перебраться незамеченным можно. Но что дальше? Что дальше он не знал. Оставалась надежда, что Эсмина выйдет из монастыря на топлевский рынок. Здесь монахини продавали продукты, выращенные своими руками, и производили закупку всего необходимого. Казак проводил на рынке всё свободное время. Но Эсмина не появлялась.

Глава 33

13 сентября 1474 года, воскресение

О переходе Лейлы в высшую лигу интриганов

Ночь была бурной. Позы менялись одна за другой, поражая воображение своей фривольной причудливостью. Страсть порождает фантазии. Фантазии пробуждают страсть. Редкий отдых с бокалом вина и всё повторялось вновь.

Эминек проснулся от нежного прикосновения к губам. Это была гроздь белого винограда. Густая гроздь. Красивая, как та, что её держала. Чуть приоткрыв свой притягательный рот, искря бесовскими глазищами, Лейла затеяла игру. Она касалась губ своего любовника гроздью и тут же отдёргивала её. Действо явно забавляло. Эминеку так и не удалось отхватить хотя бы ягодку. В конце концов девушка поднесла гроздь к своим губам и эротично изогнувшись откусила спелую ягоду. Через мгновение она показала, что держит её ровными зубками. После этого свершился чувственный обряд по транзиту виноградинки из уст в уста.

Страсть возбудилась с новой силой.

Когда всё закончилось, он спустил ноги с постели и вытер пот полотенцем. Она провела кончиками пальцев по его ещё липкой спине. Бек напрягся от удовольствия, бросил через плечо:

— Ты неугомонная. Армянки все такие?

— Не знаю, — беззаботно промолвила девушка. — Вряд ли.

— Вот и я так думаю. В тебя вселился шайтан. Сто шайтанов!

— Ты хочешь их изгнать?

Эминек рассмеялся:

— Оставь хоть что-то для моих жён. Если они узнают, кто высосал все мои соки — тебе несдобровать.

— О! Не думаю, что ты на исходе сил, — явно польстила Лейла. — Ты великолепный любовник. Вполне можешь взять в гарем ещё сотню молодух.

Мужчины любят лесть. Особенно ту, что восхваляет их мужское достоинство. Лейла это прекрасно знала. Откуда? От матери природы. Или от самого сатаны.

Если бы кто-то имел возможность наблюдать за жизнью девушки со стороны, то этот «кто-то» мог бы решить, что она пошла по рукам. Но Лейла не была обычной распутной девкой. Её привлекательность и эротичность были всего лишь инструментом в далеко идущих планах.

Честолюбивому ширин-беку понравилась лесть. Но он был не глуп и воспринимал лесть, как лесть, и не более того. Повернувшись к любовнице, Эминек улыбнулся:

— Ты просто чудо: и красна собой, и умна, и говорлива. И в постели, словно райская гурия. Пойдёшь в гарем?

Лейла откинулась на подушки, легкомысленно мотнув головой:

— Не-а.

— Почему? — прилёг подле неё Эминек.

— Не для того я родилась.

— Интересно. А для чего?

— Мне предначертан другой путь.

Бек засмеялся, восприняв сказанное за женское легкомыслие.

— Зря смеёшься. Думаешь, я случайно оказалась в твоей постели? — она подпёрла голову кулаком, устремив на Эминека пронзительный взгляд. Взгляд человека, который ясно видит свои цели.

От этого взгляда по спине пробежал холодок. Эминек встал, налил вина, постоял в размышлении и развернулся к Лейле:

— Тебя Гуаско подослал?

Словно колокольчик на свадебной лошади, Лейла залилась беззаботным смехом:

— Гуаско? Вот насмешил, — она резко прекратила смеяться и с серьёзным выражением лица созналась: — Да, это он… По крайней мере, он так думает. И застолье он организовал, и вина не пожалел, и музыкантов пригласил. Всё для того, чтобы я втёрлась к тебе в доверие и выполнила его просьбу. Всё вроде бы идёт по его плану. На самом деле, всё совсем не так.

Карачи-бек помрачнел и накинул халат. Лицо его сразу стало злобным. Он слишком ценил себя. Он и в мыслях не мог допустить, что какой-то наглец захочет его использовать в своих целях. Эминек поставил ногу на край ложа и упёр колючий взгляд в девушку.

— Зачем это ему понадобилось? И чего хочешь ты?

— Ты не очень галантен, будущий хан. Теодоро — полное ничтожество. Но он никогда не забудет предложить женщине вина. Тем более той, которая ублажила его в постели.

Эминек не смутился. Он уже понял, что с этой «гурией» можно и нужно разговаривать на равных. Поэтому, сменив гнев на милость, наполнил бокал. Передав его любовнице, стал ждать ответа.

Она неторопливо утолила жажду. Улыбнулась:

— Он хочет, чтобы ты захватил монастырь.

— Опять? Я уже сказал, что не буду этого делать.

— Да, он говорил. Но я уверила Теодоро, что смогу переубедить тебя.

Бек, усмехнувшись, качнул головой, мол, звучит слишком самонадеянно.

— Ну, давай, переубеждай.

— Я думаю, что тебе стоит взять приступом монастырь, — она замолчала, выжидательно уставившись на собеседника.

— Это всё? — Эминек показательно рассмеялся. — Зачем мне это делать? Хитрый генуэзец привык загребать жар чужими руками. У него сильно чешется в одном месте, да побитое этой белокурой девчонкой самолюбие спать не даёт. Вот пусть сам и расхлёбывает.

— Это надо не ему и не тебе. Это надо нам с тобой.

— Нам? — Эминек вновь рассмеялся. — Умеешь рассмешить.

Но Лейла вновь повторила на полном серьёзе:

— Да, нам. Ты же хочешь занять ханский трон?

Возникла пауза. Бек её осторожно прервал:

— Хм, с чего ты взяла?

— С того, что это правда.

— Даже если бы я хотел... Одних моих желаний недостаточно. Я не принадлежу к чингизидам из рода Гераев. Поэтому не могу претендовать на ханский титул.

— Сможешь, если будешь слушать меня.

— Хм, не слишком ли ты мнишь о себе? Провела со мной ночь и думаешь, что уже способна влиять? Я не безусый мальчонка, впервые дорвавшийся до женских прелестей…

Лейла всё так же серьёзно перебила его:

— У меня есть определённые гарантии.

— Ты о чём, женщина? Какие гарантии?

— Султан нас осыплет милостью.

— У-у-у, султан. Султан далеко, а ты в моей постели. Неужели думаешь, что я на это куплюсь? Ещё скажи, что султан лично поручил тебе поговорить со мной.

— Нет, не сам Фатих. Ахмед-паша об этом просил.

— Кто это?

— Будущий визирь.

— Хм, «будущий» … Всё писано вилами на воде. Он лично просил тебя? — ирония, сквозившая в словах бека, прямо указывала на то, что он не воспринимает разговор всерьёз.

— Да, лично.

— Это всё слова. Хотелось бы большего.

— Он прислал мне ярлык, — Лейла наклонилась на другую сторону кровати и ловко выдернула из-под неё увесистый кошель. Развязав тесёмку, высыпала на постель горку больших золотых монет. — Читай его внимательно и не пропусти печать Великого визиря.

— Это венецианские дукаты. На них можно найти только печать неверных.

— Гедик умный человек. Он заботится о своих верных слугах. Или ты золотым дукатам предпочитаешь серебряные акче османов? К сожалению, султан ещё не может выпускать таких красавиц, — она взяла в руки дукаты и медленно высыпала монеты на постель. — Слышишь, как звенят? Этому кошельку с золотыми дукатами эквивалентны две бочки серебряных монет, — она вновь залилась беспечным смехом. — Только представь, как я качу эти бочки сюда. К тому же, что о тебе подумают, когда увидят кучу турецких акче? Вот то-то же. Ахмед-паша умный человек.

Эминек всё ещё в замешательстве взял горсть золотых монет и поднёс их к лицу:

— Нет, я не сплю. Но что-то не особо верится, что «будущий визирь» доверился женщине.

— Господи, соображай скорей. Я выгляжу настолько глупой, чтобы открыться тебе и предложить целое состояние? Знаешь, чем я рискую? Да и откуда у меня такие деньги? Если бы я была обычной, но очень богатой глупышкой, разве принесла бы тебе золотые монеты в придачу к своей невинности, которой ты попользовался за просто так. Повторю, кошель, набитый дукатами — это не подкуп. Для подкупа сумма недостаточная. Кошель — моя верительная грамота, выданная султаном. Это прямо говорит о том, что я доверенное лицо и обращаюсь к тебе с серьёзным предложением. Повторюсь: это не подкуп. Это дверь, через которую ты войдёшь в новый мир. Мир полный славы, величия и достатка. Ты впишешь своё имя в историю.

Эминек наконец собрался с мыслями, хлебнул из бокала и переспросил:

— Погоди-погоди. На счёт двери в новый мир и места в истории я всё понял. Не надо выражаться столь льстиво и выспренно. Давай по порядку. Для начала объясни, в чём моя выгода. И почему турки готовы отваливать набитый золотом кошель за женский монастырь? Им-то какая от этого польза?

Лейла расслабилась, откинувшись в постели:

— А ты ещё подозревал меня в скудоумии. Эх, мужчины, мужчины… Это моя идея. Лично моя. И Гедик сразу её утвердил. И средств не пожалел. Прежде, чем я посвящу тебя в наши планы, ответь: ты готов служить турецкому султану? Ещё раз подчеркну, при утвердительном ответе турки вознесут тебя на место Менгли.

— Ну, да…, готов.

— Не мямли! Ответь твёрдо.

— Да, готов!

Лейла вновь протянула руку и достала из-под кровати заготовленный Коран.

— Поклянись на священной книге.

Выполнив все условия, Эминек спросил:

— Теперь растолкуй, в чём моя выгода.

Лейла, нисколько не смутившись, начала спокойно объяснять:

— Во-первых, золотые дукаты. На них можно купить целую армию своих сторонников. Спокойно, — она вытянула вперёд ладошку, не позволяя себя перебить. — Во-вторых, этот монастырь просто жиреет от своих доходов. Армянская диаспора сыпет в монастырские сусеки несметные пожертвования. Насколько я знаю, даже мой приёмный папочка ввалил туда кучу денег. К тому же, у них есть сады и огороды, маслобойня, отличные ткачихи и ещё масса всяких ремёсел. По моим сведениям, сундуки монастыря просто ломятся от богатств. Всё это ты можешь смело положить в свой карман. Главное, блондинку отдай Теодоро. Обязательно отдай. Смотри, чтобы никто её не тронул.

— Это ещё почему?

— А в этом и заключается твоя третья выгода. Цель в том, чтобы поссорить армян с генуэзцами.

— Зачем?

— Затем, что тебе вот эти золотые дукаты были переданы именно для этого. Армян в колониях гораздо больше, чем латинян или греков. Если удастся их поссорить с нобилями, то это очень поможет интересам султана.

— А в чём его интерес?

— Об этом позже. Давай поговорим о том, как поссорить. Надо сделать так, чтобы все подумали, что монастырь разгромил Гуаско. Для этого твои бравые воины должны спрятать свои легко узнаваемые рожи под масками. Одежду можно не менять. Пусть все считают, что оргузии маскировались под татар. Вот тебе маски, — она вновь нагнулась и вытащила из «бездонной бочки» свёрток косынок с прорезанными под глаза и рот дырками. Оттуда же девица извлекла дорогой бархатный берет. — Это головной убор Теодоро. Он его давно не носит, но на берете есть родовой вензель Гуаско. Подбросите где-нибудь так, чтобы его обязательно нашли. И не плохо бы оставить пару трупов оргузиев маркиза. Есть такая возможность заранее побеспокоиться и привезти их на место готовенькими?

— Не знаю, нужно подумать.

— Подумай, подумай. Только надо это сделать тихо. Если не получится тихо, то лучше обойтись без этих трупов. И без того все в Каффе знают, что Теодоро одержим этой девкой. Берета с вензелем будет достаточно. А ты найди повод встретиться во время налёта с консулом. И так невзначай проболтайся, мол Теодоро приставал с просьбами о нападении на монастырь, но ты наотрез отказался. Когда армяне узнают, что их монастырь разгромил Гуаско — это будет фурор!

— Как они узнают? Скварчиафико постарается замять это дело. И меня попросит не болтать.

— Пусть просит — ты и не болтай. А узнают по факту. Блондинку нашу мы кому отдадим? Все знают, что он к ней сватался. Делай вывод. И все сделают точно такой же вывод. А я устрою так, чтобы этот вывод вся армянская диаспора сделала как можно скорей. Не веришь?

Такая всё может. Смысла возражать не было. И Эминек промолчал. Лейла самодовольно ухмыльнулась и продолжила излагать свой план:

— С монашками творите всё, что заблагорассудится. Можете не убивать их, но настоятельницу на воротах повесьте непременно.

— Зачем?

— Это моя личная просьба. Ну вроде всё, — Лейла вздохнула, уселась на подушку, скрестив ноги по-турецки, нисколько при этом, не заботясь о прикрытии интимных мест своего нагого тела. — Надеюсь, я доходчиво обрисовала. Вопросы есть? — она взяла в руки бокал с вином.

— О настоятельнице. Зачем тебе это?

— Это моя тётка — сестра Тер-Ованеса. Очень хочется понаблюдать, как эта семейка страдает.

Бек, много повидавший в своей жизни, мысленно содрогнулся. Бог ты мой, что там внутри такого невинного на вид существа? Там шайтаны просто кишат.

В тоже время он был поражён её изворотливым умом и смелостью суждений.

— Откуда ты такая? Сколько тебе лет?

— Уже семнадцать.

— Всего семнадцать? И ты не боишься?

— Чего? Я убила свою мать, поэтому и оказалась у Пангиягера. Чего мне бояться? Если султан пожелает, я и папочку отравлю. Отравлю самолично и с большим удовольствием.

Она сдвинула потайную задвижку на перстне и показала содержимое беку, у которого враз пропало желание задавать дополнительные вопросы. Внутри перстня виднелся какой-то белый порошок. Назначение его было вполне понятным.

— А теперь о ханском троне. Не буду вдаваться в подробности своего плана. Просто слушайся меня и всё станет явью.

Эминек недоверчиво усмехнулся.

— Слушайся, — ласково пропела Лейла. — Слушайся.

Она нежно поцеловала любовника и продолжила:

— Для начала надо, чтобы о тебе услышали. Нет, не здесь. За морем. В Константинополе. Для этого устрой грандиозный скандал. Потребуй от Менгли своё. Он с тобой делится данью, которую выплачивают генуэзцы?

— Слёзы. Ты сегодня дала в десять раз больше, — на всякий случай прибеднился бек.

— Вот видишь. Скажи всем своим беям, что генуэзцы платят огромные деньги. Сам придумай цифру. А Менгли, жадный ублюдок, не хочет делиться. А за что платят генуэзцы? За голодную степь, которую топчут копыта ханских коней? Нет, они платят за Кампанью. За плодородные земли, которые по праву принадлежат роду Ширин.

— Мы и так каждый раз с ним по этому поводу грызёмся.

— Нет-нет. Это должна быть не грызня. Это должен быть грандиозный скандал. Потребуй с него несусветную сумму недоплаченной тебе дани. Обвини в жадности, жульничестве и в воровстве. Вспомни и все другие его прегрешения. Унижения перед неверными, к примеру. Беям скажи, что сам лично видел, как Менгли ручку консулу целовал и на колени перед ним вставал. Вспомни обиды и многократно преумножь их. Не бойся нереальных цифр. Цифры забудутся — обиды останутся. И с консулом веди себя вызывающе. Генуэзцы шикуют на твоих землях. Не на землях Гераев — на землях Ширинов! Потребуй с них отдельную дань за Кампанью. Вся Газария с твоих рук кормится. Пригрози запретом на поставку продовольствия в Каффу и в Сугдею.

— Это уж слишком, — Эминек качнул головой. — Слишком даже для меня.

— Ты хочешь стать здесь главным? Хочешь, или нет? Султан отблагодарит сполна всех своих союзников.

Глава 34

14 сентября 1474 года, понедельник

О второй попытке Астериона

И снова камни, камни, камни. Кругом сплошные камни. Бесконечные коридоры, пыль, грохот молотков, звон кайло, вонзающихся в стены каменоломни.

Астера наконец выпустили из зиндана. И он вновь окунулся в заунывную жизнь каторжника…

Нет, не так. Никуда он не окунулся. Он сразу стал прорабатывать новый план побега.

Для начала надо было избавиться от кандалов. Но как? Они кованные, кузнец их клепал прямо на теле каторжан. Нет, обручи без специального инструмента и навыков не снять. Остаётся цепь. Но и от цепи так просто не избавишься. Только попробуй ударить по ней камнем, надсмотрщики плетьми напрочь отобьют все поползновения.

Бежать, бежать, бежать… Как, как, как? Только эти мысли крутились в голове. Здесь слишком всё продуманно. Просто так не сбежишь. Это он знал на своём опыте. На своей шкуре. Из каменоломни не сбежишь — она под землёй. И во время конвоирования не сбежишь — рабы в кандалах, а охранники в седле. И из крепости не сбежишь — она каменная и хорошо охраняется. Но должен быть какой-нибудь выход. Должен! Должна быть лазейка, счастливый случай.

Господи, помоги! Помоги мне увидеться с ней. Не может быть, чтобы нас разлучили навсегда. Не может быть! Господи, ведь не просто так ты мне на неё указал.

То ли господь услышал несчастного влюблённого, то ли «кто ищет, тот всегда найдёт». Счастливый случай не заставил себя долго ждать. Лазейка сама открылась удивлённому взору Астера.

На одном из участков тоннеля произошёл обвал, преградивший путь. Астериона вместе с другими каторжниками тут же бросили на его разбор. Большие камни откатывали в сторону, мелкие грузили в тачки. Неожиданно среди кучи огромных валунов, вывалившихся из стены, пытливый взгляд паренька заметил странное чёрное пятно. Валуны никто не собирался трогать, они не перекрывали проход. Астер решил проверить, что там, между ними. Разбирая мелкие камни, он постепенно приблизился к интересующему его месту. При ближайшем рассмотрении «чёрного пятна» у него гулко забилось сердце. Точно! Это дыра! В отверстие могли проникнуть мышка, кошка или небольшая собачка. Человек? Вряд ли. Астер всегда был стройным. Молодым и стройным. А сейчас после продолжительной отсидки на воде и хлебе он совсем исхудал. Каждый пацан знает: если голова пройдёт, то окорока не застрянут. Астер взобрался ещё выше, поближе к дыре. Пролезет моя голова? Может и пролезть. Может. В этот момент он увидел, как к нему приближается надсмотрщик. Парень тут же заткнул щель подвернувшимся под руку камнем. Другой камень скинул вниз. Тот, ударившись о землю, отскочил под ноги надзирателя. Тюремщик сиганул в сторону и замахнулся плетью. Но неожиданно сменил гнев на милость:

— Вот, тупое отродье. Чего туда залез? Не надо оттуда скидывать.

С этого момента «тупое отродье» стал готовиться к побегу. Впрочем, «готовиться» — слишком сильно сказано. План был прост: запастись сухарями, а там как пойдёт. Но главное, выждать момент, когда никого не будет рядом.

Ему было невтерпёж. Поэтому влюблённый каторжанин решил устроить побег уже на следующий день с одним маленьким сухариком в кармане.

Для этого он постоянно дольше всех нагружал свою тележку известняком. Да, получил несколько болезненных батогов, зато в конце концов оказался в хвосте цепочки каторжан, толкавших перед собой тачки.

В тоннеле рабов никто не сопровождал. Не было смысла. Охрана встречала их на выходе. Поэтому Астер потихоньку отстал и остановился перед спасительной дырой уже в полнейшем одиночестве. Сообразив, что по тачке его легко найдут, он бросился догонять караван. Догнав, оставил тележку, а сам быстро вернулся назад.

Голова пролезла только с пятой попытки. Раны и царапины саднились на ушах, плечах и бёдрах. Но Астер был счастлив — у него получилось! Слава богу, за дырой оказалось пространство. Большое пространство. Насколько большое — определить невозможно. Темно, как в преисподней. Да и не собирался он определять. Надо было просто отсидеться до тех пор, пока все уйдут. Заткнув дыру изнутри подходящим камнем, беглец стал ждать.

Вечером началась суета. Надзиратели шныряли туда-сюда, ругаясь и угрожая пропавшему заключённому. Топот и крики хорошо было слышно. Даже очень хорошо. Астера охватило ощущение, что на его голове шапка-невидимка — так близко ходили стражники.

Наконец всё затихло. Глубокой ночью он выбрался из тайника. Привычных факелов не было — их забрали. Пришлось искать выход в кромешной темноте. Такой кромешной, что и глазам невозможно привыкнуть. Всё же беглец добрался до выхода. Но здесь его ждало полное разочарование. Оказалось, что на ночь вход в каменоломню закрывают на замок. После целого ряда попыток взломать дверь несчастный каторжник наконец осознал тщетность своих усилий. Вслед за осознанием пришло полное отчаяние.

Что теперь делать? Сдаться? Нет, ни за что. Лучше сдохнуть. Другого случая может уже и не представиться. Да и дадут ли дожить до другого случая? За повторный побег могут и казнить. Нет, сдаваться не буду.

И Астер вернулся в убежище. Измученный организм тут же блокировал все жизненные запросы и заставил хоть немного поспать. Очнулся беглый каторжник от стука и грохота. Рабочий тоннель вновь наполнился звуками заготовки камней. Ничего умного в голову не приходило, и парень решил изучить окружающее пространство. Оно оказалось не маленьким. В надежде найти выход он направился, куда глаза глядят. Вернее, не глаза, а руки, контактирующие с каменной стеной.

Двигаясь таким образом, парень вскоре увидел проблески света.

Спасибо, господи! Это выход!

Он ускорил шаг. Но тут же встал, как вкопанный. Чей-то голос скомандовал:

— Ломайте решётку, он, наверняка здесь прячется.

— Точно! Помнишь армяшку, которого мы ловили в позапрошлом году?

«Ах, вот оно что! — дошло до беглеца. — Я в заброшенной штольне». Её замурованный металлической решёткой вход находился рядом с входом в рабочий тоннель.

— Ломайте, а я пока за собаками схожу.

Ломайте?! За собаками?!

Астер рванул прочь, спотыкаясь, падая и натыкаясь на стены. Было страшно. Очень страшно. Казалось, что это последние минуты его жизни.

Бежал он долго, вплоть до изнеможения. До тех пор, пока не упал. Прислушался. Собак не слышно. Очевидно, крепкая решётка предоставила беглецу хорошую фору.

Очень хотелось пить. Страшно хотелось. Он был готов стены лизать. Но стены наощупь оказались предательски сухими. Усталость и истощение выворачивали наизнанку. Хотелось лежать и лежать. И он лежал бы до последнего вздоха. Но издали донёсся многоголосый лай. В штольню выпустили свору.

Астер вновь подорвался и пустился наутёк. Если так можно было назвать процесс непрерывных спотыканий, падений и болезненных столкновений с острыми краями стен. Но беглец не сдавался. Он неустанно двигался. Двигался к свободе, к своей мечте. Голодный, обезвоженный, изнемождённый, сплошь покрытый синяками и ссадинами.

Жаль, что человеческие силы не бесконечны. В кой-то момент они предательски покинули его бренное тело, и обессиленный узник рухнул на пол.

Хаос мыслей, как в бреду: «Вот и всё... Напрасная надежда… Не убежать... Спасенья нет… Прости… Мне очень жаль… Надеюсь, встретимся... Там, на небесах…»

Мерцающие в глазах огоньки рассыпались на искорки и радугой разбежались по периферии глаз. Среди этих фейерверков неожиданно высветился образ. Её образ.

Астер мысленно улыбнулся: слава богу, она со мной до конца. Глаза закрылись сами собой. Организм отключился, пытаясь сохранить тлеющий огонёк жизни в выработавшем все ресурсы теле. Почти отключился. Слух и голова ещё работали: «Собаки уже близко. Их лай прослушивается вполне явственно. Сейчас они доберутся сюда и разорвут меня на куски. Ничего не меняется. Меня разорвут, как бедолагу Актеона. Вот и скажи, что мифы — это сказки наших глупых предков. Мстительная Артемида не прощает. Меня настигло древнее проклятье».

Стало невыносимо больно из-за такого несправедливого итога жизни. Без-ыс-хода! Сплошной безысходный тупик. На глаза навернулась невесть откуда взявшаяся слеза. Астер машинально смахнул её пальцем. Смахнул и его озарило. Я вижу! Я вижу палец! Свет?! Свет — это путь к свободе.

Лай приближался. Свобода или смерть? Откуда силы взялись? Незнамо весть откуда. Беглец вскочил и побежал. И не зря. Впереди замаячил свет. Он становился всё явственней. Вскоре Астерион оказался у провала. Груда камней, а над грудой солнце! Нет, не солнце — небо. Небо, затянутое грозовыми тучами. Да какая разница? Свобода. Она совсем рядом. Она манила и звала.

Пусть меня лучше поймают там, на воле, а не в этих мрачных казематах. Пусть.

Неожиданно легко он вскочил на верхний камень террикона и подпрыгнул, насколько сил хватало. Уцепившись за край провала, долго не мог взобраться. Наконец вылез, вовремя подтянув ноги. Очень вовремя. Внизу виднелись слюнявые пасти злобных псов. Обладатели страшных оскалов мечтали ухватиться за живое. Ухватиться и рвать, рвать, рвать. Им было это позволено. Их на это натаскивали. Их науськивали рвать человека на куски.

Парень поднялся на ноги, но даже не успел оглядеться по сторонам. В глазах потемнело, и он рухнул, потеряв сознание. Голодные дни, проведённые в зиндане, не прошли бесследно. Измождённый организм штормило.

Беглец не слышал, как внизу, звеня эхом, зазвучала человеческая речь. Это вслед за собаками подтянулись преследователи. Астерион не видел, как один из них попытался проделать его путь и вылезть из тоннеля на поверхность. Но хрупкие известковые кромки провала не выдержали его веса и обрушились. Тюремщик грузно шлёпнулся на камни, сломав при этом ногу.

Вскоре его унесли. Тоннель опустел. Лай собак затих вдалеке. Но это не означало, что про беглеца забыли, отпустив на все четыре стороны. Преследователи решили вернуться к месту провала по земле.

Очнулся Астер от потоков воды, низвергающихся с небес.

Опять побег. Опять гроза. Как всё односложно! Замкнутый круг. Откуда вышел, туда же вошёл. Только с каждым разом ещё страшней, ещё больней! Неужели всё предрешено? Девять кругов ада. Осталось семь. Нет, я ещё не закончил второй.

Провал находился на дне глубокого оврага. Ливень хлынул в него ручьями, исчезающими в дыре тоннеля. Парень открыл рот, пытаясь проглотить как можно больше капель. Для измученного обезвоживанием беглеца дождь казался божьим даром. Но насладиться жаждой ему не дал резко усилившийся ливень. Овраг мог моментально заполниться, если бы не пролом. Вся влага исчезала там. Потоки воды легко превратились в ручьи, а ручьи вскоре стали напоминать горные реки. Казалось, что кто-то вылил из небесной ёмкости целый океан. Вскоре в бурном потоке появились камушки, камни и даже каменюги. Несчастный каторжник попытался спастись и выбраться из оврага. Но сделать это было ой как не легко. Ноги проскальзывали, не находя уступа. Почва моментально вымывалась из-под рук, словно пшено из сита для бобов. В конце концов, поток подхватил худое тело с растопыренными руками и, скользя по илистым ложбинам, Астер вернулся в каменоломню. Он больно ударился при падении с высоты и долго не мог встать. А когда встал, поблагодарил бога, что руки и ноги целы. Особенно ноги. Он всё ещё не терял надежды, что они приведут его к любимой.

Ливневые стоки заливали всё вокруг. Но было видно, что потоки, попав в тоннель, устремляются в одну и ту же сторону. Другая сторона оставалась сухой. Выбравшись из лужи, измученный беглец попался в радужные сети, что по ночам плетёт Морфей. Попался и забылся в тревожном сне.

Этот сон не отличался от других. Вновь Эсмина. Вновь в наряде неземной богини. Она умоляла спасти её. Астер в ответ кричал, что скоро явится за ней. Он преодолевал высокие горы, снега и пустыни, переплывал моря, сражался с демонами и вопреки преградам достигал намеченной цели. Они бежали навстречу друг к другу по маковым полям. А затем обнимались, упиваясь счастьем и густым запахом полевых цветов…

Астер проспал до следующего утра. Проснулся бодрым и счастливым. Сон долго не покидал его голову. Наконец он вернулся к реальности. Из провала в каменоломню проникал яркий свет. На лазурном небе не было ни туч, ни облаков. Уже вовсю светило солнце. Он было собрался выбираться, но снаружи донеслось ржание лошадей и всё тот же ужасающий лай волкодавов. Вскоре стала слышна и человеческая речь.

— Ни одного следа. Может, он вновь в штольню спустился?

Собеседник ответил не сразу:

— Он что, болван? Наверное, как только выбрался, вчистил во всю прыть. А следы ливень смыл. Я такой грозы с детства не помню.

— Всё же надо проверить.

— Как?

— Сейчас увидишь.

Астер напрягся и сжал в руке увесистый булыжник.

Преследователи продолжали разговор:

— Ты сдурел? Куда попёрся? Поскользнёшься — шею сломаешь.

— Погоди… Барс, ко мне! На! Возьми!

В следующий момент через провал в пещеру что-то упало. И тут же с края отверстия свесилась собачья морда. Почуяв чужака, она зарычала. Вот только на опасном спуске никогда не стоит отвлекаться. Кромка осыпалась, и псина полетела вниз, стараясь при этом выставить перед собою лапы. Кувыркаясь по отвалу, выросшему после ливня, Барс долетел до его основания. Здесь его уже поджидал Астер. Не давая опомниться, он огрел волкодава каменюгой. Никакой жалости. Либо ты — либо тебя. После трёх ударов камнем, псина затихла. Затихла навсегда.

Сверху долетело:

— Барс! Барс!

— Кажись, твой Барс сломался. Так что не суйся туда.

— И всё-таки штольню надо проверить.

— Нет, сегодня мы пошукаем в степи. Если не найдём, то завтра с утра…

— Как скажешь. Может, ты и прав.

— Куда он денется? Отсюда ещё никто не сбегал.

Цокот копыт вскоре затих. Беглец перевёл взгляд с трупа собаки на предмет, влетевший в штольню до неё. Это был кусок вяленного мяса. Весьма кстати. Парень набросился на него с таким удовольствием, словно в жизни не ел ничего вкусней. В ход пошёл и размякший от воды сухарик. Но разве таким рационом угомонишь многодневный голод? Нет. Взгляд Астера вновь упёрся в пса. Из его головы продолжала струиться кровь.

Кровь — это же тоже еда. Да и мясо свежее, парное. Если отбросить предрассудки…

В следующий момент его согнуло пополам. Рвотный спазм подкатил к горлу.

Нет, я не опущусь до этого. Съесть собаку — почти то же самое, что съесть человека.

Мысль о каннибализме тут же убила аппетит.

Выждав с час, Астер выбрался наружу. Солнце пылало, выпаривая залитую ливнем степь. Слышны были жужжания пчёл, стрёкот цикад и чириканье птах. Но Астеру было не до созерцания и упоения свободой. Взглянув на устремившуюся на юг бескрайнюю равнину, за которой пряталась Каффа, он повернул на север. Опыт. Это был не первый его побег. В степи не скроешься. Следопыты найдут отпечатки твоих ног. Собаки обязательно догонят.

Оказалось, что до моря рукой подать. Минут через пятнадцать он уже спустился с крутого склона к песчаному берегу Арабатского залива. Немного поразмыслив, повернул на восток. На запад путь был закрыт. Там на морском берегу возвышалась цитадель Арабат. Та самая, где парень провёл в заточении долгие дни и ночи.

Дорога была трудной, но главное — безлюдной.

Ничего, дойду. Лучше тяжёлый путь на свободе, чем лёгкая похлёбка в тюрьме.

Глава 35

15 сентября 1474 года, вторник

О важном винтике в сложном механизме

Лейла откровенно врала Эминеку, когда говорила, что её план одобрил сам Ахмед-паша. Нет, она с ним не встречалась. До поры до времени и сам великий визирь не подозревал о её существовании. А когда узнал, оценил по достоинству. Но это было позже…

Служить султану Лейла начала вовсе не по инициативе Гедика. Когда султан поручил Ахмед-паше разработать планы по покорению Северного Причерноморья, будущий великий визирь взялся за это дело с особым рвением. Вникнув в суть, он сразу понял, что есть всего два варианта захвата Крыма. Первый — более сложный с военной точки зрения. Второй — невероятно трудный в тонком деле плетения хитроумных интриг. В первом варианте необходимо было победить молдавского господаря на поле брани. Во втором — поссорить генуэзцев, феодоритов и татар. Первый вариант был более простым и предсказуемо реализуемым. Таково было мнение Ахмед-паши. Мнение полководца, участвовавшего во множестве битв. Для второго варианта надо было долго и кропотливо подбирать талантливых исполнителей. Но где их взять? Для реализации второго плана требовалось вникнуть в тонкую суть взаимоотношений многочисленных игроков, выстраивающих политику Газарии. Для этого нужны были не только большие средства и талантливые исполнители. Этого было недостаточно! Для этого необходимо было, чтобы звёзды на небе сошлись в правильном сочетании. Поэтому, Ахмед-паша сделал основную ставку на военный поход за Дунай, где туркам противостоял молдавский господарь Стефан. Но от второго варианта опытный царедворец тоже не отказался. Это был запасной план. План, который вряд ли понадобится воплощать, так как в успехе задунайского похода Гедик не сомневался. Тем не менее, он изложил султану оба плана. Удивительно, но Мехмеду больше понравился второй. Удивительно потому, что султана ещё при жизни официально называли Аль-Фатихом, что означало «Великий Завоеватель». Аль-Фатих одобрил оба плана, выделив на их осуществление немалые средства. Именно поэтому, Гедик, начав активную подготовку к походу против молдавского господаря, столь же серьёзно отнёсся и к реализации второго варианта.

Как же Лейла попала в поле зрения турецких рыцарей плаща и кинжала? Тайные миссии всех времён и народов всегда использовали один и тот же «джентельменский» набор средств влияния: деньги, постель, карты, шантаж, угрозы, убийства.

Гедик изначально не знал на что конкретно потратить выделенные для реализации запасного плана немалые средства. В качестве пробного шара он послал в Крым своего лучшего информатора, которого использовал на протяжении многих лет для выполнения многочисленных тайных миссий.

Вардан Азарян в своё время был не самым богатым армянским купцом из Алеппо. Но в какой-то момент он вдруг сказочно разбогател. Только посвящённые знали источник невероятного обогащения Вардана. Источник этот находился в Стамбуле, где купец тайно принял ислам и стал секретным агентом Порты. Не простым агентом. Ценным агентом. Он успешно выполнял наиболее сложные и деликатные поручения. Прибыв по приказу Гедика в Каффу, Азарян тщательно изучил поле будущих интриг. Ему не составило труда разобраться в системе взаимоотношений многочисленных игроков. Да, она была сложной и запутанной, но опытный интриган сумел успешно осилить этот талмуд. Хуже дело обстояло с исполнителями. Вардан долго решал на кого делать ставку. Но активных игроков в Газарии было слишком много и Азарян даже немного подрастерялся. Решить дилемму ему помог случай. Однажды на балу, устроенном Гуаско, он заметил Лейлу. Сначала агент Гедика посчитал, что это одна из падших дев, которые всегда присутствуют возле таких распутных субчиков, как Теодоро. Но, познакомившись с ней поближе, сразу понял, что Аллах послал ему истинный подарок. Подарок, благодаря которому он сможет достойно выполнить сложное задание Гедика. Всё что надо сделают голова, руки и тело этой прирождённой авантюристки. При ближайшем рассмотрении Вардан обнаружил, что Лейла тонко разбирается во всех хитросплетениях крымской политики. Настолько тонко, что сам Азарян, к своему удивлению, сделал немало открытий до встречи с ней совершенно ему неизвестных. Опытному шпиону стало ясно, что без этой девицы никак не обойтись. Надо сказать, что и молодая интриганка мёртвой хваткой вцепилась за предоставленный шанс и откликнулась на предложение агента Порты без малейшей тени сомнений. Ещё бы, это то, о чём она мечтала! Она взялась за дело рьяно и изобретательно. Вскоре Вардан, выслушав её встречные планы по внесению разлада между союзниками, понял, что в его руках алмаз, каких больше не сыщешь на всём белом свете.

Достаточно было оценить её дебютную акцию по ссоре армянской диаспоры с генуэзским нобилитетом. Гениальная задумка. Как такое могло прийти в эту ладно скроенную голову, украшенную смазливым личиком?

Впоследствии результаты этого дебюта высоко оценил и куратор Вардана. Именно тогда, после доклада Азаряна, Ахмед-паша впервые услышал имя Лейлы.

Та в свою очередь, осознав, что теперь путь к исполнению её желаний открыт, просто купалась в ощущении счастья. Реально манипулировать людьми, подчинять их своей воле, решать собственные задачи, выдавая их за чужие, вершить судьбы не только отдельных людей, но и целых народов. Это ли не счастье?

Но до этого дня Гедик даже не подозревал о существовании Лейлы. Сегодня она пришла на встречу с его агентом для первого отчёта.

Встреча была на рынке, где Вардан исполнял роль торговца. Роль была привычной. Торговать он привык с детства.

Выслушав отчёт, Азарян щёлкнул языком от восхищения:

— Молодец! Не сомневался, что ты сможешь укротить такую дикую лошадку, как бек Эминек. Вернее, сомневался, но совсем чуть-чуть, — торгашеская привычка улыбаться неотлучно присутствовала при общении Вардана с любым человеком. Лесть также была неотъемлемым инструментом влияния. — Бек назначил дату акции?

— Пока нет. Но он взял деньги и поклялся на Коране. Значит, никуда не денется. Эминек заглотил наживку — он очень заинтригован идеей восхождения на трон Крымского ханства. Я думаю, теперь он наш. Наш с потрохами.

Лейла упивалась своими достижениями. Нет, не глупо упивалась. Упивалась осознанно. Моральное удовлетворение от воплощения своих тайных желаний для неё было выше материального вознаграждения. Впрочем, о вознаграждении она никогда не забывала:

— Мне нужны деньги.

— Деньги? — купец выказал чрезмерное удивление. — Я отдал тебе кошель с дукатами. Это всё, что у меня было.

— Не скупись. Ты отдал их для дела. Они теперь у Эминека. А мне?

— Тебе? Разве ты не сунула руку в кошель? — Вардан состроил хитрую рожицу прохиндея, означавшую, «мы все не без греха, чего уж там».

— Представь, нет. Дело есть дело. Но девушке в моей ситуации надо всегда заботиться о своей внешности. Кто на меня клюнет, если я буду выглядеть бедной падчерицей?

Купец неожиданно вытащил ожерелье и громкой скороговоркой стал нахваливать его:

— Да, уважаемая, вы абсолютно правы — это стекло. Но это не простое стекло, — он манерно повёл рукой. — Это цветное венецианское стекло. Во всех знатных домах Европы оно ценится выше драгоценных камней. Говорят, сама королева франков приобрела дюжину подобных ожерелий. Берите, не прогадаете. Все девушки Каффы будут вам завидовать лютой завистью. Здесь я единственный торгую таким товаром. Да чего там торгую? Это не цена — даром отдаю! Ожерелье сделано в единственном экземпляре. Лучшие итальянские мастера вложили в него свой талант. Оно неповторимо. Вы ничего подобного не увидите на шеях своих соперниц.

Лейла не удивилась неожиданной трансформации в поведении купца. Да и чему удивляться, когда ты чувствуешь за своей спиной чужое дыхание. Это генуэзская мадонна легла мощной грудью на хрупкие плечи девушки. Купец рассчитывал, что случайный покупатель ничего не заподозрит и пройдёт мимо. Но женщина уцепилась за безделицу из венецианского стекла и купила её по стоимости драгоценного колье.

Когда довольная покупкой дородная синьора удалилась, Лейла протянула руку:

— Давай, — она потеребила в воздухе пальчиками.

— Чего давать? — притворился глупеньким Вардан.

— Деньги за стекляшки давай. Давай, говорю. Мне надо приобрести новый наряд. Хожу, как замарашка.

Изъяв сверхприбыль купца, она на этом не остановилась:

— Всё это мелочь. Мне нужен дом. Причём вчера.

— «Дом»? — в этот раз удивление купца было не притворным. — Ты с ума сошла? Ты столько не заработала.

— Я знаю. Но мне нужен мой дом, — уставившись на непонимающего её купца, она пояснила: — Это дом моей матери. После того, как Пангиягер взял надо мной попечение, он посчитал, что мамкин дом отныне принадлежит ему. С тех пор папашка успешно сдаёт его иностранным купцам. Я хочу, чтобы ты помог вернуть его.

— Г-м, как же я помогу?

— Очень просто. Повлияй на Тер-Карапета, чтобы он на собрании общины поднял этот вопрос. Надо лишить Тер-Ованеса права попечения. Я уже взрослая и вполне самостоятельная.

Азарян задумался и вскоре вкрадчивым голосом огласил результат своей задумчивости:

— Да, дорогая, ты права: тебе нужны и деньги, и дом.

Лейла перебила:

— Я что вечно должна скитаться по кроватям Теодоро и Эминека? Как можно от них что-то требовать, если я полностью завишу от того, выкинут они меня на улицу или нет.

Купец услужливо выслушал ремарку девушки и продолжил оправдываться:

— Я всё понимаю, но мне нельзя светиться. К тому же, Карапет не знаком со мной. Он может воспринять моё появление, как провокацию, устроенную соперником.

Девушка мысленно ухмыльнулась: «Он думает, что я не в состоянии самостоятельно решить этот вопрос. Наивный. Моя задача была вызвать у него чувство вины. Он не может мне помочь. А это психологическая зависимость. Вот теперь с него можно хоть что-то стрясти».

— Сейчас мне нужно ещё двести-триста аспров.

— Сколько?

— Ты слышал.

— Зачем, так много?

— На жильё, на одежду, на украшения. Да и кушать мне надо. Или ты думаешь, я святым духом питаюсь?

Поняв, что она не отстанет, Вардан полез под прилавок за деньгами.

«Вот так-то лучше, — улыбнулась сама себе девушка. — Каждый желает пользоваться мной, но не каждый готов платить».

Теперь можно идти к Карапету и плакаться ему в жилетку о том, что его соперник, взяв попечение над несчастной сиротой, изнасиловал её цинично и многократно. Удивлюсь, если через неделю сам Пангиягер не будет умолять меня забрать мамкину избушку.

Из этого эпизода можно было предположить, что могущественная Османская империя в своей тайной деятельности в Крыму сделала ставку исключительно на одну хрупкую, пусть и энергичную, девушку. Нет. Конечно, нет. Газария была наводнена шпионами. Порта знала о каждом шаге Генуи, Крымского ханства и княжества Феодора. Кошели с золотом отправлялись через Чёрное море непрерывным потоком. Лейла была всего лишь винтиком в механизме, созданном для разрушения Газарии. Но этот винтик оказался самым ценным, самым важным. Без него могло ничего и не получиться. Без этого винтика механизм заклинило бы в самый неподходящий момент.

Глава 36

16 сентября 1474 года, среда

О скелетах, которые лезут из всех шкафов

Эсмина не переставала мысленно возвращаться к последнему эпизоду.

Лейла сказала, что Астер сбежал из тюрьмы. Но такой ситуации не может быть в принципе. Она врёт. Такая соврёт — недорого возьмёт. Если он сбежал с каторги, значит его туда заточили. Что за глупость?! А если это правда? Нет, не может быть. Отец клятвенно обещал мне, что Астера не осудят. Обещал. Да, обещал. Но будущее не всегда соответствует нашим ожиданиям. Всякое могло произойти. Отец — не судья. Он не выносит вердиктов. Вдруг его и правда осудили? Астер! Бедный Астер. Постой, но, если его осудили, обязана ли я выполнять свои обещания? С чего это? Я давала клятву на определённых условиях. Если они не выполнены, то и клятву можно считать недействительной. А это значит… Что значит? Не знаю. Но хорошо бы выяснить истину. Свободен Астерион, или сидит в тюрьме?

Последний вопрос плотно застрял в голове и не давал покоя ни днём, ни ночью.

Что-то надо предпринять. Написать письмо отцу? Можно. Но толку от этого не будет. Скорее всего не будет. Лучше обратиться к незаинтересованному лицу. Я давала клятву отцу. Он заинтересован в том, чтобы я сидела здесь и ждала, когда мне подыщут «достойного» мужа. Ух… Не хочу. Не хочу! Астер. Ты лучший. Ты самый достойный! А если написать письмо его родителям? Вот это правильно. Правильно-то, правильно, но кто его передаст? Из монастыря так просто записку не отправишь. Всё проходит через руки Ахут-хатун. А она сестра моего отца. Значит, тоже заинтересована. Что же делать? Постой! А этот парень, этот казачок. Суд и тюрьмы тоже казаки охраняют. Значит, он может узнать… Так-то оно так. Может. Вот только захочет ли? Разве ты не видишь, что он к тебе неравнодушен? Астер для него соперник. Нет, не захочет… Хм, но другого варианта нет. Попытка — не пытка. Стоит попробовать. Судя по всему, он участвует в охране монастыря, поэтому и вертится тут. Только этим можно объяснить его появление у ворот обители, когда Лейла пыталась меня обмануть. Всё, решено — мне надо с ним встретиться. Днём и вечером нельзя — кругом глаза и уши. А вот на зорьке в самый раз.

Рано утром Эсмина отправилась на монастырскую стену, которая выходила к озеру. Здесь она была пониже. Значит разговаривать легче — орать не надо. Во-вторых, на этих задворках редко кто бывает.

С озера тянулся туман. Было тихо и умиротворённо. Слава богу, тепло пока. Почти, как летом. Девушка прислушалась. Ни скрипа, ни стука. Совсем тихо. Что ж, подождём. Она уселась, беззаботно свесив ноги с внешнего края стены. С внутренней стороны монастыря её не было видно из-за крепостных зубцов, а со стороны озера девушку скрывал высокий дуб, протянувший свои ветви в сторону обители. Никто его не трогал, хотя при штурме он мог играть на руку нападавшим. В период мирной жизни человеку свойственно расслабляться. Размеренность монашеского уклада уже давно не нарушал звон сабель и грохот штурмовых орудий. Очень давно. Пожалуй, с тех самых пор, как в эти места вторгся хан Джанибек. А было это более ста лет назад. Уже и дуб стал вековым. Вон сколько желудей рассыпал по округе.

Тихо, очень тихо. Светало. Туман стал рассеиваться. Красота. Спокойная утренняя идиллия. Но вскоре её нарушили сторонние звуки. Нет, не топот копыт. Скрип двери на заднем дворе. От монастыря к озеру прошли две монашки. В руках кадки, полные белья. Они деловито переложили бельё на подмостки и принялись полоскать его в озере. В одной из монастырских сестёр Эсмина сразу признала Катаринду. Как водится, женщины, занятые привычным трудом, разговорились. В утренней тишине их голоса без помех долетали до ушей девушки. Товарка Катаринды поинтересовалась:

— И что, как себя ведёт племянница нашей Ахутши. Такая же мегера?

— Зачем наговариваешь? Она хорошая девушка: тихая, ласковая. Вот только несчастная.

— Чего это она «несчастная»?

— Не знаю. Молчит всё время.

— Угу, в тихом омуте черти водятся. Несчастная, скажешь тоже. Мне бы такое несчастье — родиться в богатой семье. Я бы к монастырю и близко не подошла.

— Она-то чем виновата? Чего ты на неё ополчилась?

— Да не ополчилась я. Только яблоко от яблони далеко не катится. Она ещё покажет свои зубки. Ещё не одну печень проклюёт.

— А я не считаю, что Ахут-хатун чью-то печень ест. Добрых настоятельниц не бывает. Служба такая. И отец Эсмины много чего для нашего монастыря сделал. Он человек набожный и очень порядочный.

— Это он-то набожный? Как же! Просто грехи замаливает.

— Какие ещё грехи? Чего ты несёшь?

— Раз говорю — знаю. Думаешь, чего он со своими сестрами в наши края перебрался?

— Господи, понесло… И чего?

— Да ничего.

— Говори, говори, раз заикнулась!

— Ладно, всё равно все знают… Жену он свою убил. Вот и убёг. Мести её родственников боялся. Три сына у него было, взрослых почти. Они прокляли отца и отказались ехать. А Эсмина грудничком тогда была. Её никто не спрашивал. Схватил в охапку и сел на корабль. Уже потом к нему сёстры переехали. Их там затравили совсем. Женоубивец он, папаша твоей тихони.

Монашки ещё долго перемывали косточки и отцу, и тётке. Но слава богу, запасы постиранного белья не бесконечны. Прополоскав его, они удалились.

Эсмина не стала ждать Гаркушу. Уверенным шагом она направилась к тётке.

— Это правда?

— Ты чего, не в себе? Кричишь на меня. Хочешь, чтобы я епитимью наложила?

— Это правда, что отец мою мать убил?!

У Ахут-хатун ноги подкосились. Она ухватилась за кресло и тихонько в него опустилась. Но не нашлась что ответить.

— Молчишь? Значит, правда.

Настоятельница вздохнула, машинально несколько раз расправила платье на коленях и кивнула:

— Ладно, ты уже взрослая. Раз люди тебе наболтали, услышь настоящую правду. Какой бы горькой она не являлась.

Вздохнув, тётка перешла к изложению темы, которая ей явно была не по душе. Начала с главного:

— Ты должна простить отца. Он не убивал твою мать.

Девушка при этих словах нервно вздохнула, но даже не взглянула на Ахут-хатун. Она уже заранее не верила ей.

Настоятельница продолжила:

— Выслушай меня, а потом уже свой норов показывай.

Эсмина замотала головой и демонстративно зажала уши.

— Вай-вай-вай… Ты молода, поэтому импульсивна. Но правда не любит однобокого восприятия. Ты услышала чужие слова и сразу в них поверила. Но есть и другая сторона медали.

Девушка горестно всхлипнула. Ахут-хатун слегка улыбнулась:

— Узнаю в тебе Злату. Точно такая же была. Резкая, вспыльчивая и непримиримая. Но справедливая. За это твой отец её и полюбил. Да-да-да. Ты мало что о ней знаешь. Никто из нас не желает вспоминать те события. Особенно твой отец. И я его прекрасно понимаю, — тётка вздохнула и стала излагать суть событий: —Давно это было. Мы тогда в Алеппо жили. Ованес слыл там самым завидным женихом. Наши родители были очень богатыми и уважаемыми. Ованес, как и было ему уготовано, женился на дочери самого знатного купца. У неё было редкое имя — Исмиральда. Я звала её Мира. Брак был выгоден обеим семьям. Но в душе Ованеса так и не зародилось какого-то большого чувства. Нет, он не обижал супругу и не шлялся по девкам. Мой брат любил своих сыновей. Исмиральда родила ему трёх статных красавцев. Так продолжалось очень долго. Они прожили двадцать лет, когда Исмиральда купила на рынке Злату. Ей нужна была помощница. Но она глупым своим умом не подумала, что Злата молода и красива. Голубые глаза и светлые волосы — это у тебя от неё.

Эсмина наконец отреагировала:

— Моя мать рабыня?

Ахут-хатун грустно улыбнулась:

— Да. Но от этого в наше время никто не застрахован. Рассказывать дальше?

Девушка кивнула и совсем убрала ладошки от ушей. Тётка продолжила:

— Так вот, Исмиральда была хорошей матерью и женой. Она любила мужа. Страстно любила. До умопомрачения. Злата же была гордой, необъезженной кобылкой. Она готова была умереть — лишь бы не терпеть унижения. Однажды Мира разозлилась на неё и стала бить. На шум явился твой отец. Он заступился за рабыню. С этого началась их любовь. Подробности я опускаю. Они ни к чему. Исмиральда вскоре заподозрила своего мужа в измене. Она пришла к нему и потребовала объяснений. Ованес не стал врать и кривить душой. Он честно признался, что впервые в жизни полюбил по-настоящему. Мой брат наотрез отказался порвать отношения с рабыней. Что только Мира не делала, чтобы вернуть мужа в семью. Она обратилась к священникам и те пугали Ованеса отлучением от церкви. Не помогло. Она подключила свою семью и меня с Мананой. Конечно, мы были на её стороне. Но ни уговоры, ни угрозы на него не действовали. К этому времени родилась ты. Куку-джан был счастлив и всё своё свободное время проводил с тобой и твоей матерью. Тогда Исмиральда решилась на крайнюю меру. Доведённая до сумасшествия женщина отравила Злату. Слава богу, что к этому времени твоя мать уже перевязала грудь. Иначе бог забрал бы у нас и тебя. Злата умерла на руках моего брата. Глупая Исмиральда присутствовала при этом. Она торжествовала и всячески унижала умершую. В порыве ярости Ованес двинул ей прямо в ядовитое жало. Мира оступилась, упала, ударилась головой и тут же испустила дух, — Ахут-хатун вздохнула и горестно покачала головой. Воспоминания были крайне неприятными. Сделав паузу, она продолжила: — После этого отец схватил тебя и cбежал из города. Через год к нему присоединились я и Манана. С тех пор мы живём здесь.

На глазах племянницы блестели слёзы. Она всхлипнула и пробурчала:

— Даже если это так. Он меня обманул.

— В чём?

— Он обещал отпустить Астериона, но не исполнил обещания. Астера сослали на каторгу.

Настоятельница обняла девушку, прижав её мокрое личико к своей груди:

— Глупышка ты ещё. Маленькая, неразумная глупышка. Не всё так просто в этом мире. Отец души в тебе не чает. Никогда бы не подумала, что мужчина может так сильно любить свою дочь. Не бывает такого! Ан нет, бывает! Я это знаю, глядя на своего брата. А по поводу каторги… Он обещал. Конечно, обещал. Но ты же не думаешь, что твой отец повелитель вселенной? Нет?

Эсмина всхлипнула и тряхнула головой:

— Нет.

— Он кажется тебе всемогущим. Но это, к сожалению, не так. Есть ещё консул и консульский суд.

— Астера приговорили? — Эсмина отпрянула, вытирая кулачками слёзки.

— Я не знаю. Знаю только, что отец желает тебе счастья.

Девушка вмиг вскипела:

— «Счастья»? Разве для счастья надо врать? Астер не воровал кулон.

Опытная женщина не впала в замешательство. Она сразу нашлась:

— Может, и не воровал. Возможно даже, что кулон ему подсунули. Но это сделал не твой отец.

Эсмина встала в позу, означающую крайнюю степень недоверия:

— Ага…, тогда кто?

Тётка ответила по-простому:

— Я-то откуда знаю?

Глава 37

17 сентября 1474 года, понедельник

О пауках в банке

Не помогало ни вино, ни карты, ни общение с братьями. В душе поселился дьявол, который ежесекундно доводил Теодоро до исступления.

Шлюха, тварь, паскуда! Что она о себе возомнила? Дрянь! Уже четвёртый день не появляется. Я что, худой землепашец, который ежечасно молится на небо, вымаливая дождь? Меня не в сточной канаве нашли. Я благородных кровей. А это требует почтения. Появится — убью! В ногах будет ползать, моля о пощаде. Четвёртые сутки пошли, а её до сих пор черти где-то носят.

Наконец, Лейла появилась. Заявилась, как ни в чём не бывало. С загадочной улыбочкой на лице.

— Соскучился?

Эта улыбочка добила кавалера. Он сорвался:

— Надолго же ты зацепилась за крючок татарина.

Лейла попыталась пройти мимо, но Теодоро ухватил за рукав:

— Руку убери, — она застыла, скосив взгляд на его руку. Всё так же спокойно повторила: — Убери руку. Сам подложил меня, а теперь психуешь.

— Я?

— А то, кто же? Можно подумать, ты ожидал, что я с ним святые книги читать буду и звёздами любоваться.

— Тварь! Ещё и огрызается.

Лейла впилась ногтями в его хватку, парировав в ответ:

— А ты ничего не перепутал? Я тебе жена? Или портовая девка?

— Шлюха!

— Урод!

Теодоро перекосило от злобы. Глаза налились кровью.

— Рассказывай, давай!

— Перебьёшься.

Гуаско не сдержался и мощно врезал внешней стороной ладони по лицу. Хрупкая девушка отлетела метра на два. Медленно поднялась, держась за щеку.

— Спасибо тебе. Хорошо платишь за мою работу.

Слегка пошатываясь, Лейла направилась в спальню, где стала складывать свой нехитрый скарб в кожаную котомку.

Увидев это, любовник взбесился ещё больше, подскочил к ней и стал душить, шипя сквозь зубы:

— Кто тебе разрешил? Никуда ты не уйдёшь!

Лейле не хватало воздуха, она задыхалась. Чтобы спастись, она вцепилась ногтями в его лицо, а когда он ослабил хватку, впилась острыми зубками в руку. Теодоро вновь попытался её ударить, но тут же получил коленкой между ног.

Скрючившись от боли, генуэзец наблюдал, как девица, схватив сумку, кинулась к выходу. И убежала бы, если бы не мажордом. Старый Леарди совсем некстати появился на её пути с подносом в руках.

— Держи! — крикнул Теодоро.

Но куда там. Старый кот не мог противостоять энергичной пантере. Поднос и золотой бокал загремели по полу. Глиняная бутылка разлетелась мелкими брызгами.

Пришедший в себя Гуаско бросился в погоню и опять потерпел фиаско. Нога проскользнула в луже вина и Тео полетел на пол. Но, падая, успел ухватиться за подол платья. Оно не выдержало, разорвавшись по шву, соединяющему лиф и подол.

В подобном виде на улице появляться нельзя. Всё равно, что голой выйти. Лейла, обескураженная таким приёмом в доме любовника, бес сил плюхнулась на ступеньку и обхватила руками голову.

Гуаско поднялся, отряхнулся и присел рядом. Запал злости выплеснулся, а новый ещё не набрал критической массы.

— Ладно, прости. Я тебе новое куплю.

То ли он правда почувствовал себя виноватым, то ли вспомнил, что она ещё не рассказала о результате своих контактов с Эминеком.

Лейла продолжала сидеть неподвижно, склонив голову к коленям:

— Злой ты.

— Татарин добрый?

— Вы с ним одинаковые. Словно близнецы братья. Ночью не различишь.

— Не начинай, прошу, — Теодоро начал заводиться, но тут же взял себя в руки: — Лучше расскажи, как сходила.

— Извинись.

— Что?

— Извинись для начала.

— Вот ты… Ну, прости.

Лейла хотела более развёрнутого извинения, но взглянув на Теодоро, передумала. Бесполезно. Пауза затянулась.

— Я извинился. Рассказывай, — Гуаско ухмыльнулся создавшейся ситуации. До сей поры не было такого, чтобы он извинялся перед какой-то девкой. Но куда денешься, когда тебе это нужно больше, чем ей: — Он согласился?

— Ты сомневался?

Да, правильно, что помирился, а не убил. Эта девочка далеко пойдёт. Так далеко, что знакомство с ней наверняка пригодится.

— Не сомневался. Дату назначили?

— Пятое октября.

— Почему так поздно?

— Надо основательно подготовиться.

— Ну, да, ну, да, а то будет, как в прошлый раз.

— А что в прошлый раз? В прошлый раз я всё сделала. Вывела эту дрянь к тебе — бери, не хочу. Кто допустил этих уродов, которые мне путь…

Теодоро чуть снова не психанул:

— Не начинай, мы уже ругались по этому поводу, — неожиданно для Лейлы он улыбнулся и предложил вполне миролюбиво: — Пойдём, позавтракаешь и всё расскажешь.

Он помог девушке подняться и подхватил её под локоток. Завидев Леарди, скомандовал:

— Гульельмо, позови швею. Пусть заштопает, — маркиз взглянул на подружку, улыбнулся и миролюбиво добавил: — И выясни, кто у нас может быстро сшить красивое женское платье. Самое красивое, — Проходя мимо мажордома привычно сухо добавил: — Да пусть подают уже. Мы будем завтракать.

Глава 38

1 октября 1474 года, четверг

О том, кто изнасиловал бедную девушку

Плохие новости не приходят поодиночке. Они ломятся в твою дверь гурьбой. И плодятся, как тараканы. Стоило Пангиягеру получить известие о побеге Астера, как в тот же день на его голову свалилась новость похуже. Неприятная, убийственная новость.

Вот стерва! Вырастил на свою голову. Кормил, поил, одевал, лелеял. Пылинки сдувал. Каждый каприз ублажал. Вел себя так, словно я не приёмный отец, а кровный. Лейла! Без меня ты бы сдохла под забором. Или как чернавка вкалывала бы с раннего утра и до позднего вечера. А теперь, видите ли, она готова прилюдно подтвердить обвинение в изнасиловании. Неблагодарная тварь! Конечно, в руках Тер-Карапета — это козырь. Убийственный для меня козырь. Надо что-то предпринять. Только что?

И он отправился за советом к другу.

Но перед уходом вызвал Скибана:

— Горшечник сбежал. Очевидно, он станет искать контакты с моей дочерью. Парень не знает про монастырь, поэтому припрётся сюда. Устрой засаду. Всем слугам строго настрого накажи при встрече с горшечником говорить одну и ту же фразу. Мол, хозяин тебя простил, а Эсмина ждёт не дождётся в своей комнате. И пусть Бутурлак возьмёт с собой пару оргузиев и устроит ещё одну засаду в гончарном квартале. Да, и главное. Валите его без раздумий. Не надо осторожничать. И скрытничать нет смысла. Он беглый каторжник. За его убийство только похвалят. А от меня пообещай 200 аспров тому, кто его шлёпнет.

Банкир принял друга приветливо. Но в этой приветливости чувствовалась какая-то «недосказанность». Тер-Ованес понял, что Котул-бей уже всё знает.

— Я вижу слухи дошли. И про Лейлу, будь она не ладна, ты всё знаешь. Что будем делать?

— Что делать, что делать… Мочить её надо.

Основной свой капитал Котул-бей нажил ростовщичеством. А этот род занятий во все времена напрямую смыкался с разбоем. Долги с заёмщиков надо было выбивать. И выбивать вовсе не уговорами.

— Нет, нет. Нет! — запротестовал Пангиягер. — Это не выход. Карапет от этого только выиграет. Он прямо укажет на меня. Получится, что я дважды злодей — сначала изнасиловал, а затем убил бедную сиротку.

— М-да, странно, что идея её замочить все ещё не пришла в голову нашего соперника. Я на его месте так бы и поступил. М-да… Но предпринять что-то надо. Отмолчаться не получится. Проклятый Тер-Карапет и его сторонники станут на каждом углу вопить, требуя суда над тобой. Постой! А если ты прямо сейчас пойдёшь к судье и подашь иск на Карапета?

Тер-Ованес оторопел от неожиданной идеи друга:

— На Карапета?

— Да, дорогой мой. У нас кто первый иск подал, тот и прав. Обвинишь его в том, что он из-за своих маниакальных наклонностей выкрал бедную девочку, взятую тобой на попечение, изнасиловал её и угрозами заставил оклеветать приёмного отца, известного всем своей святостью и богоугодными делами. И пусть вся твоя челядь подпишет петицию, в которой засвидетельствует, что Лейла в твоей семье в молоке купалась. Кстати, когда она обещала сделать официальное заявление?

— Не знаю. Лейла хитрая бестия. Скорее, она будет тянуть и ждать, кто ей больше заплатит.

— Даже так? Но это упрощает дело. Тебе непременно прямо сейчас надо ехать к ней.

***

Пангиягер знал, где искать приёмную дочь. Вообще, он был в курсе всех событий, происходящих в Каффе. Сбор информации претендент на сан архиепископа давно поставил на поток, и денег на это не жалел. А чего их жалеть? Всё потраченное всегда возвращалось сторицей. Тер-Ованес послал одинаковые письма по двум адресам, где была замечена Лейла. Вскоре она ответила. Приезжать в усадьбу попечителя девушка отказалась наотрез. Встречу назначила на центральной площади.

Естественно, опоздала. Досаждать людям по мелочам — маленькое удовольствие, в котором прохиндейка не могла себе отказать. Приёмный отец прождал целый час. Психанув, он уже собирался уезжать, когда увидел шикарную карету Гуаско. Из неё вышли два мордоворота, обычно маячившие возле щегольской фигуры Теодоро. Мордовороты помогли даме в дорогом платье и изящной шляпке покинуть экипаж. Её трудно было узнать. Улыбаясь, сверкая дорогими украшениями и слегка вихляя бёдрами, Лейла подошла к попечителю:

— Ну, и зачем ты меня пригласил?

У Пангиягера вскипело желание убить мерзавку прямо здесь и сейчас. Он добела сжал кулаки, но совладал с собой. Обычным размеренным тоном, каким всегда разговаривал с ровней, купец предложил:

— Я хочу тебе помочь. Всё же ты для меня не чужая. Много лет ты называла меня папой…

— Папуля, — развязанная улыбка расползлась по лицу Лейлы. Она вытянула губки и чмокнула ими, изображая сладкий поцелуй.

Эта её демонстративная игра не смогла вывести из себя опытного переговорщика. Тер-Ованес знал, что ожидать от чертовки. Как ни в чём не бывало, он продолжил:

— Да, называла не только папой, но и «папулей». Я не просто исполнял обязанности попечителя, которые постоянно требовали значительных материальных затрат, я подарил тебе кусочек своего сердца…

— Скорее, не сердца, а тела. Даже не кусочек, а крючочек. Ма-а-аленький такой крючочек, — она пальчиками продемонстрировала размер «крючочка».

Даже наглый намёк на недостаток мужского достоинства не сбил Пангиягера с намеченного плана. Он сделал вид, что пропустил её едкое замечание мимо ушей:

— Поэтому продолжая заботиться о тебе и сейчас, постоянно думая о твоём будущем…

Улыбка мгновенно слетела с губ девицы. Она грубо перебила:

— Хватит болтать! Меня сейчас стошнит от сладкой блевотины, что льётся из твоей пасти. Значит, так: дом ты возвращаешь немедленно и двадцать тысяч аспров отдаёшь мне сегодня же.

На этот раз ухмыльнулся купец:

— Совсем оборзела. Ладно, дом. А деньги за что? Это я тратился на тебя…

Она вновь резко оборвала его словоблудие:

— Это компенсация за лишение меня невинности. Двадцать тысяч. Нет, двадцать пять. На меньшее я уже не согласна.

— Дорого ты продаёшь свою мокрую щелочку…

— Тридцать.

— Я ума сошла?!

— Тридцать пять.

— Хорошо, хорошо. Я заплачу тебе двадцать тысяч.

— Тридцать пять.

— Это огромные деньжищи. Ты думаешь, они на меня с неба сыплются?

— Пятьдесят.

— Это уже слишком, — Пангиягер повернулся и направился к своей коляске.

Вслед донеслось:

— Пятьдесят и я всем объявлю, что это Карапет выкрал меня из дома моего благодетеля, изнасиловал и заставил оклеветать.

Тер-Ованес замер. Убрав ногу со ступеньки коляски, произнёс:

— Тридцать пять и по рукам. Но при условии, что ты всё это подтвердишь письменно.

Интриганка согласилась. Тер-Карапет готов был дать только десять тысяч. У него не было таких богатых спонсоров, как банкир Котул-бей. Лейла мысленно усмехнулась: «Ничего личного, всем нужны деньги. Всем, всем, всем… Деньги, деньги, деньги… А кто поможет несчастной сироте? Есть такие? Нет таких. Никто не поможет. За просто так — никто. Только сама. Всё сама. Своими руками. Так что, господа сопернички: богатый пусть платит, а бедный пусть плачет».

Глава 39

2 октября 1474 года, пятница

О том, что брат познаётся в беде

Долго добирался Астерион до Каффы. Двигался по ночам, пробираясь по оврагам и лесочкам. Но дойти до стен города, как оказалось, было не так трудно, как попасть внутрь. Три дня он бродил по округе, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Нет, бесполезно. В такую крепость незамеченным не проберёшься. А заметить парня легко: на руках кольца и остатки цепей, на теле изодранная рубаха каторжанина. Сам худой, измождённый, немытый, нестриженный. За версту всякий определит, кто ты.

После долгих блужданий по окрестностям Каффы до беглеца наконец дошло — выход есть. Выход простой. Как такое сразу в голову не пришло?

Он пробрался к карьеру, в котором гончары заготавливали глину, и стал ждать братьев.

На следующее утро они появились. Коста и Тодор сразу бросились обнимать Астериона. Только Анастаса появление брата не обрадовало. Мало того, он стал предъявлять претензии:

— Ты опозорил семью. В нас все пальцем тычут — семейка бандитов и воров.

— Чего ты, Стас? Сбрендил? — Тодор в недоумении развёл руками. — Это же наш братишка! Мы одна семья.

— У меня из-за этого братишки свадьбы не будет. Родители Марии не хотят родниться с семьёй каторжника.

— Стас! — младший из братьев решил поддержать Астера.

Но Анастас резко обрубил его:

—Ты-то куда свой сопливый нос суёшь? Короче так: если ты прямо сейчас не пойдёшь сдаваться, я сам тебя отволоку.

— Кончай юродствовать! Это твой брат, — вновь попытался образумить Стаса Тодор.

— Никакой он нам не брат. Ты это прекрасно знаешь. Нацепил дорогой костюмчик и вообразил себя принцем. Пусть теперь расплачивается. Так ты идёшь? — обратился он к беглецу.

Астер медленно покачал головой.

— Нет? Ну тогда пеняй на себя.

Анастас резко ринулся и моментально скрутил брата. У сбежавшего с каторги не было сил сопротивляться. Да и в нормальном состоянии он не смог бы одолеть одарённого природой здоровяка. Но на помощь к несчастному беглецу тут же пришёл Тодор, который не уступал старшему брату в силе. Он сбил сидящего на Астерионе Анастаса и, удерживая его в мощной хватке, заорал:

— Беги, Астер, беги!

Каторжника не надо было уговаривать. Он вскочил и понёсся к ближайшему перелеску. Бежал, пока во рту не появился свинцовый вкус крови. Тяжело дыша, беглец опустил голову вниз, уперев руки в колени. Тут же раздался хруст сухих веток. Это был Коста:

— Раньше я бы тебя не догнал, — младший брат отдышался и предложил: — Чем тебе помочь?

Астер кивнул и обнял братишку:

— Во-первых, узнай, где Эсмина. Скажи ей, что я не виноват.

— А во-вторых?

— Принеси инструмент. Мне надо избавиться от кандалов.

— Хорошо, — Коста уже готов был со всех ног броситься выполнять задания брата.

Но Астер его остановил:

— Как там мама?

— Плачет всё время.

— У-у-у… А отец?

— Пьёт беспробудно.

***

В тот же день Коста отправился к вилле Пангиягера. Он долго наблюдал за усадьбой со стороны, пока не увидел, возвращающуюся с рынка служанку. Это была Лика. Пацан сразу пристроился рядом.

— Тебе чего, парень? — удивилась его появлению девушка.

— Мне надо Эсмине пару слов сказать.

— Эсми-и-ине? — Лика остановилась и поставила поклажу на землю. — А ты, собственно, кто?

— Я Коста — брат Астера.

— Понятно. Значит так: хозяин простил твоего брата, а Эсмина ждёт его в своей комнате. Пусть приходит без опаски.

— Он не может в город попасть. Его на воротах арестуют.

Девушка пожала плечами и вновь ухватилась за корзины:

— Ну, не знаю. Мне что велено было сказать, то я и сказала. А остальное не моего ума дело.

Ура! Он прощён, а Эсмина ждёт его. Обрадованный Коста бросился к брату. Но добежав до соседней улицы, резко остановился. Что-то не сходилось в словах девушки. Уж больно всё гладко. Купец простил, Эсмина ждёт. Единственный вывод из её слов — в доме Пангиягера знают о том, что Астер сбежал. Если же его простили и ждут, то почему служанка не отвела Косту к своей хозяйке? Если она ждёт, то ей было бы интересно узнать новости про Астера. Сомнения настойчиво застучали в висках.

И Коста решил самостоятельно проверить правдивость услышанного. Он вернулся, залез на старую шелковицу, растущую рядом со стеной, и по её ветвям перелез в сад усадьбы. Аккуратно ступая, парнишка добрался до двери, ведущей в покои Эсмины. Прислушался. Тишина. Тогда он постучал. Дверь открыла не хозяйская дочь, а здоровый детина, небрежно жующий на ходу.

Проглотив пищу, здоровяк ухватил парнишку за шиворот и затащил в комнату. Здесь Коста увидел ещё пару оргузиев, занятых поглощением нехитрой трапезы в виде луковиц, сала и хлеба.

— Рассказывай, кто ты? — строго приказал первый.

— Я Коста, брат Астера.

— И где твой брат?

Коста, недолго думая, соврал:

— Он у задней калитки. Боится войти. Вдруг Эсмина его прогонит.

Оргузии встрепенулись и схватились за оружие. Старший распорядился:

— Вы обойдите через ворота, а я у калитки постерегу.

Они резво выскочили наружу исполнять намеченное.

Коста огляделся.

Не похоже, чтобы в этом помещении находилась девушка. Совсем не похоже. Наверняка, она здесь давно не была. Полный бардак и всё пропахло мужским потом.

Надо было бежать — его обман вскоре откроется. Но пацан всё же решил открыть дверь, ведущую из комнаты в глубину дома. И тут же наткнулся на кормилицу Эсмины. Глухонемая женщина вздрогнула от неожиданности и уставилась на мальчишку. Он затараторил:

— Я Коста, брат Астера. Мне надо передать Эсмине пару слов. Где она?

Роксана неожиданно улыбнулась и промычала:

— Она в мыныстыре. В том, что рядом с Топли.

Глава 40

3 октября 1474 года, суббота

О султанских крысах и способах их тренировки

Крысы для человека всегда являлись головной болью. При этом они часто становились настоящим бедствием, поедая скудный урожай и распространяя чёрный мор. Люди боролись с ними, как могли. Во многих странах даже профессия такая существовала — крысолов. Способов борьбы с этими неистребимыми грызунами было много. Но наиболее радикальный изобрели ещё в глубокой древности. В металлический ящик или в обшитую железом бочку помещали с десяток крыс. Их ничем не кормили. Через какое-то время в бочке оставалась только одна крыса: самая сильная, самая злобная. Став на путь каннибализма, она с этих пор могла питаться только мясом своих сородичей.

Примерно этот же метод использовали при завоевании обширных территорий турки. Изначально турки-сельджуки были не столь многочисленным племенем, нанимающимся на службу к саманидским правителям Бухары. После гибели государства Саманидов, сельджуки потеряли доходы наёмной службы. В их среде начался разброд. Часть племени осталась в междуречье Сырдарьи и Амударьи, часть откочевала в Туркмению к отрогам Балхана. Третьи удалились на северо-запад Ирана в область Гурган, где нанимались на службу к местным феодалам. Но всё резко изменилось в середине 11 века, когда сельджуки неожиданно для многих превратились в грозную силу, завоевавшую Хорасан, Персию, Курдистан. В дальнейшем, как мы знаем, они покорили Армению, Сирию, Византийскую империю, многие европейские государства и север Африки. На протяжении веков сарацины, как ещё называли сельджуков, стали настоящим бедствием для соседей, часть которых пала под их саблями, а другая была вынуждена платить дань.

В чём же заключался такой удивительный эффект, когда маленький воинственный народ сумел проглотить и поглотить народы, кратно его численно превышающие? Всё очень просто. Турки переняли и творчески развили идею крысоловов. Они вывели своих крысоедов. Целую армию крысоедов. Армию, печально известную, как янычары. Янычары не являлись этническими турками. В основном они комплектовались славянами. Благодаря янычарам сарацины за несколько веков смогли полностью перекроить этническую карту Ближнего Востока, Малой Азии, Армении, Балкан, Греции и многих других территорий. Янычары реализовывали политику геноцида покорённых народов, убивая, насилуя и сжигая целые города. В это же время, этнические турки спокойно плодились и размножались в тепличных условиях титульной нации. В результате славяне полностью исчезли из Малой Азии, Греции и Сирии, куда они массово переселялись во времена Юстиниана и других византийских императоров. Вслед за славянами практически был уничтожен и другой не менее многочисленный народ Византии — армяне. До нашего времени из древних народов Малой Азии дожили только курды, обитающие в горных и безлюдных местностях. От других остались лишь слабые воспоминания. Во времена Эсмины и Астера процессы этнического передела шли полным ходом. Единства не было даже среди турецких племён. Султан Мехмед Завоеватель совершил множество походов, присоединяя территории неподвластных ему тюрков, расселившихся в Малой Азии во времена сельджукских завоеваний. Именно в этих войнах отличился и возвысился Ахмед-паша, командовавший войском янычар.

Ахмед-паша, прозванный Гедиком, что по-турецки означало «строитель крепостей», был по происхождению сербом. Султаны опасались дворцовых интриг и переворотов, поэтому в среде особо приближённых не было их родственников и практически отсутствовали этнические турки. Правители Порты окружали себя фанатично преданными янычарами. Одни янычары были воинами, другие — капикуллари, или по-простому слугами-чиновниками. Из капикуллари формировалась вся администрация государства от последнего писца и вплоть до великого визиря. Где же, и главное, как набиралась целая армия фанатично преданных султану воинов и чиновников? Всё очень просто — на завоёванных турками территориях сразу вводился особый налог — девширме. По этому налогу все семьи завоёванных территорий обязаны были отдавать в янычары маленьких мальчиков. Будущим янычарам с раннего детства прививали особую ненависть и презрение к славянам и другим покорённым народам. Их нацеливали на особую одобренную аллахом миссию по уничтожению «неполноценных» племён, которых и людьми считать не пристало. Гедик, будучи сербом, не отличался от других янычар. Выступая во главе войска, он не знал жалости к «презренным» славянам, выжигая до пепла завоёванные города и сёла. Казалось бы, странно, что янычары так люто ненавидели породившую их кровь. Объяснять не стану. А примеры в современной истории вы и сами найдёте.

Но вернёмся к повествованию.

В этот день Ахмед-паша вновь посетил султана. Он сопровождал Мехмеда к месту строительства нового грандиозного дворца Топкапы.

Строительство шло полным ходом. Здесь неустанно трудились тысячи рабов, мастеров и инженеров. Султан должен был быть доволен ходом работ. Но Мехмед выглядел мрачнее тучи. Не проронив ни слова одобрения, он поднялся на недостроенную башню, откуда долго взирал на лежащий внизу Босфор.

Гедик, стоявший подле, не выдержал:

— Ты выглядишь озабоченным, мой повелитель. Что так печалит твою душу?

— А ты задумывался, почему мой гарем находится в Эдирне, далёко от моря? Почему я всё время провожу там?

— О да, мой господин. В Эдирне у тебя прекрасный дворец Баязид. Тебе завидуют все. Ни у кого во всей вселенной нет такого роскошного дворца.

— Ответ неправильный.

— Мой господин ждёт окончания строительства этого замечательного дворца, — указал на стройку великий визирь.

Султан вздохнул и, не отрывая взгляд от пролива, промолвил:

— Ты моя правая рука. И ты обязан догадываться о причинах моих поступков. Я живу в Баязиде и не буду жить в новом дворце до тех пор, пока по моему проливу ходят корабли неверных, — он слегка кивнул в сторону проплывавших по Босфору генуэзских галер.

— Но генуэзцы платят нам дань, а их купцы — пошлину.

— Этого мало. Я хочу видеть только наши корабли. Корабли, нагруженные золотом, шёлком и пряностями. А сейчас золото оседает в сундуках наших врагов. Их города процветают. Значит, они отдают нам малое.

— О, великий султан! Достаточно мановения твоего божественного пальчика и сотни боевых судов отправятся к берегам Крыма.

Гедика переполнял верноподданнический трепет. Он был готов тут же исполнить любой приказ владыки.

— Нет. Мы это уже проходили.

Ахмед-паша понял, что его откровенная лесть сейчас не к месту. Поэтому перешёл к здравым рассуждениям:

— Я согласен, мой господин, с твоей мудростью. Мы не сможем взять приступом высокие стены Каффы, пока крепок союз татар, генуэзцев и феодоритов.

Султан бровью не повёл, хмуро взирая на Босфор. Гедик продолжил:

— Но этот союз отнюдь не вечен. Лиса, заяц и змея не могут сидеть в одной норе вечно. Когда-нибудь алчность, недальновидность и заносчивость приведут к распаду этого хлипкого союза. Вот тогда мы придём и сорвём золотое яблочко в райском саду, каким является для всех Крым.

— Это всё слова. Есть ли реальность в твоих речах?

— Есть, мой господин. Я с головой занят подготовкой похода за Дунай. Но я плотно занимаюсь и Крымом.

— Есть новости?

— Есть, о великий султан. Есть первая ласточка. Эминек устроил грандиозный скандал, объявив во всеуслышание, что хан Менгли нагло обворовывает его.

Султан слушал, как всегда, без каких-либо видимых эмоций. Со стороны могло показаться, что он вообще не слушает. Пауза затянулась, поэтому Фатих тихо промолвил:

— Продолжай.

Это означало, что тема ему интересна.

— Вся Газария кормится с плодородных земель, которые принадлежат роду Ширин. Всё зерно и овощи выращиваются исключительно там. Бек заявил, что Менгли и генуэзцы нагло обворовывают род Ширин.

— «Обворовывают»?

— О, да, мой повелитель. Хан Менгли на крючке у генуэзцев. Они держат в заточении его братьев. Стоит хану дёрнуться, так сразу ему и аукнется. Ответ будет жёстким. Освобождённые из неволи братцы сразу включатся в борьбу за трон. Пользуясь этим обстоятельством, хитрые генуэзцы добились от Менгли значительного снижения ежегодной дани. Поэтому Эминеку и всему роду Ширин достаются крохи.

— Значит, эта праведная борьба. Неверные пытаются нажиться на правоверных.

— О, да, мой господин, это «праведная борьба». Ещё скажу. Эминек для Менгли и латинян — достаточно независимая фигура. У них нет весомых рычагов для воздействия на него. В свою очередь, по сведениям моих тайных агентов Эминек спит и видит себя в кресле Менгли. Можем ли мы обещать ему в этом поддержку?

Ответ был незамедлителен:

— Нет. Насколько я знаю, он не принадлежит к роду чингизидов. Мы традиционно поддерживаем чингизидов. Поддерживаем повсюду, не только в Газарии. Узнав, что мы помогли их сопернику, они нас неправильно поймут. Когда-то великий Чингисхан покорил вселенную. Нам предстоит повторить его достижения. Мы завоюем весь мир под зелёным знаменем Мухаммеда. И чингизиды нам в этом помогут, — он помолчал, дав понять, что сказал непривычно много. Потом закончил мысль: — Надо поддерживать Эминека во всём. Это в наших интересах. Но ханский трон обещать мы не станем. Впрочем, отказывать тоже. На этот счёт оставим его в неведение.

[1] Древний торговый город в устье Дона.

[2] Ныне Горган. Древний персидский город на южном берегу Каспия. О его значении говорит одно из названий Каспийского моря — Джурджанское.

[3] Грузинский.

Часть 5

Глава 41

4 октября 1474 года, воскресение

О родственниках и друзьях Эсмины

Даже по прошествии нескольких дней Эсмина не смогла до конца осознать и поверить в то, что рассказала ей тётка.

Господи, всё как в куртуазном романе: за каждым из главных героев тянется шлейф тайны его происхождения. Каждый оказывается не тем, кем выглядит для окружающих. Не тем, кем он сам себя воспринимает. Горшечник по сути является чуть ли не принцем на белом коне. А принцесса — дочерью рабыни. Так вот почему я совсем не похожа на других армянских девушек. Вот почему у меня такая белая кожа и очень светлые волосы. Моя мать славянка. Жуть, какая. Славянка. Ты что-то имеешь против славян? Не знаю, просто непривычно. В Каффе много славян. Но все они рабы. Правда оргузии, как объяснял мне отец, тоже говорят на языке славян, но таковыми себя не считают. Задумывалась ли я когда-нибудь, что толпы рабов, которых гонят на невольничий рынок — мои кровные братья. В твоих жилах течёт такая же кровь, как у них. Вполне вероятно, кто-нибудь из этих невольников — твой родственник. Бр-р-р! Конечно, нет. Рабы, они рабы и есть. Этим всё сказано. Они родились для того, чтобы прислуживать и работать с утра до ночи. За них заплатили хорошие деньги. Они обязаны их отрабатывать. Господи, что ты такое несёшь? Твою мать тоже когда-то пригнали на невольничий рынок. Возможно, даже на рынок Каффы. На тот самый рынок, на который ты многократно ходила с отцом. Там он покупал новых рабов. Отлично помню, что это именно я года три назад указала ему на Лику. Но ведь они не родились рабами. Они родились свободными. У них были свои родители, которые кормили, растили и заботились о них. Заботились с надеждой, что у их чад будет счастливое будущее. Лика, кстати, христианка. А моя мать? Надо спросить у тёти. Лика верит в нашего бога, она читает те же молитвы и умоляет Святую Деву о счастье. Всё, как я. Только она рабыня, а я хозяйка. Я могу ударить её, и мне за это ничего не будет. Я могу унижать и издеваться над ней — и меня никто не упрекнёт. Если я это же самое проделаю с Керой или какой-нибудь генуэзской девочкой — меня осудят и посадят в тюрьму. Как это всё странно. Какой всё-таки несправедливый мир. С другой стороны, не я всё это придумала. Раз бог позволяет такое мироустройство — значит всё правильно. Слава богу, что я не рабыня. Надо уметь наслаждаться тем, что тебе дано от рождения. Отец, хм… Надо же, никогда бы не подумала, что он может так поступить. Нет, я не про убийство жены. Ахут-хатун правильно сказала — это несчастный случай. Он её ударил, она оступилась, упала и ударилась головой о мраморный угол камина. С каждым может произойти. Он не виноват. Но я не про это. Я никогда не думала, что мой отец способен любить страстно и беззаветно. Он влюбился в рабыню и пошёл с этим чувством до конца. Весь в меня. Вернее, я в него. Вот откуда берёт истоки эта прилипчивая страсть. Страсть, которая не покидает моё сердце. Никак не покидает. Я тоже готова убить любого, кто встанет на моём пути. Господи, прости меня. Язык мой — враг мой. Болтаю невесть что. Не дай боже, чтобы в моей жизни возникла такая ситуация. Нет, отец не виноват. Его жена отравила мою мать. Злату. Никогда не понимала смысла её имени. Надо спросить, что оно означает. Так вот, как бы ты поступила в такой ситуации? Отец, узнав, что Злату отравила его жена, вспылил и в припадке бешенства ударил её. С другой стороны, чтобы ты делала, если бы узнала, что твой муж изменяет тебе с рабыней? Изменяет давно и страстно, позабыв все приличия, обязательства и родив ребёнка на стороне. Ребёнка, которого он в открытую собирался узаконить, как свою настоящую дочь. Ну, не знаю. Вряд ли бы я решилась отравить соперницу. Это грех. Большой грех. Впрочем, трудно загадывать, когда ты не была в такой ситуации. Не знаю, отравила бы, нет, но не простила бы точно. Получается, что я считала эту несчастную женщину своей матерью. Или не считала? Просто никогда не интересовалась подробностями. Мать и мать. Она умерла. Ничего кроме скорби она у меня не вызывала. А кто она была, кем была — я никогда не вникала. Мне и в голову не могло прийти, что у отца их две. Две жены. Вернее, жена и любовница. Можно называть свою мать любовницей отца? Нет, пожалуй, нельзя. Жена и возлюбленная. Вот так правильно. Надо же: имел двух. Двух любящих его женщин. Любящих по-разному, но всё же любящих. И вдруг в один день лишился обоих… Бух, и сразу ни одной. Причём, законная жена родила моему отцу троих сыновей. Получается, что у меня есть братья. Но я о них никогда даже не слышала. Всегда удивлялась, что я единственный ребёнок в семье. Всегда уважительно считала, что отец однолюб. Всегда наслаждалась тем фактом, что я единственная дочь. Оказывается, нет. Возможно, у меня уже куча племянниц и племянников. Наверняка. Тётя говорила, что мои братья были уже взрослыми. Что они самостоятельно отреклись от отца и прокляли его. Поэтому отец и сбежал. Родственники Миры пообещали убить его. Да, история, достойная пера романиста. Красивая, но в то же время, страшная. Страшная, как всё вокруг. Может тебе это досталось от отца? Твоя история не менее страшная. Ты тоже любишь. Ты тоже не знаешь счастья. Эта любовь страстная, почти святая, но она связана с непрерывными страданиями. Очень несчастная любовь. Любовь, из-за которой ты уже пролила так много горьких слёз. Разве подобная любовь недостойна пера Петрарки? Ещё как достойна. Моего любимого сослали на каторгу, если, конечно, Лейла не врёт. А меня заперли в монастыре. Нет, я выдержу. Я всё вытерплю. Монастырь можно пережить. А вот если Астера на самом деле сослали на галеры — то это по-настоящему страшно. Страшно и прискорбно. А я всё ждала, что мой принц прискачет сюда на белом коне и освободит меня. А он всё не скачет и не скачет. Я уже поверила, что он твёрдо выполняет обещание не встречаться со мной. И что ещё хуже: он меня забыл и подыскивает себе другую невесту. А мой принц, скорее всего, сейчас в кандалах и его тело непрерывно истязают надсмотрщики. Бедный, несчастный, богом забытый, батогами забитый… Поэтому он и не появляется…

По щеке Эсмины скатилась слеза. Теперь она всегда появлялась, стоило девушке подумать об Астере. А думала она о нём постоянно. Только о нём и думала.

На следующий день после разговора с тётей Эсмина встретила Гаркушу. Он не слишком обрадовался её просьбе. Но всё-таки пообещал девушке навести справки об Астере.

Теперь она каждое утро выходила на стену монастыря в ожидании новостей. Казак всегда тут же представал пред ней, вне зависимости был он в карауле или нет.

Постепенно они начали общаться. А вскоре и вовсе стали непринуждённо болтать.

Эсмина уверилась, что Гаркуша надёжный друг, смелый воин и просто хороший человек. Очень порядочный. Можно даже сказать, благородный. Это он спас её от татар, когда погибла тётя. Это он не позволил Теодоро и Лейле заманить её в западню! И теперь, сразу согласился помочь. Без всяких условий!

Единственно, чего девушка так и не узнала о казаке — этот «просто хороший человек» и пальцем не пошевелил, чтобы навести справки о своём сопернике. Он схитрил. Схитрил для того, чтобы иметь предлог и возможность встречаться с ней.

Но эти встречи, к его сожалению, продлились всего несколько дней. Ахут-хатун, что естественно, прознала о беседах племянницы и оргузия. Она вызвала её и ледяным голосом, не терпящим возражений, отчитала:

— У нас не портовый притон, а богоугодное заведение. Здесь молятся о спасении души, а не занимаются её продажей дьяволу. Прав был твой отец, когда отправил тебя сюда. Ты грешница. И гореть тебе в аду, если не остановишься, не осмыслишь своего поведения и не встанешь на путь истинный. А чтобы тебя ничего не отвлекало от беседы с богом, отныне будешь жить под замком в специальной келье. Катаринда станет закрывать тебя на ночь и открывать по утрам. Сёстры, отведите её!

Глава 42

5 октября 1474 года, понедельник

О захвате монастыря татарами

Астерион добрался до монастыря глубокой ночью. Днём ещё было тепло, но с заходом солнца осень настырно стремилась вступить в свои права. Впрочем, беглец на это слабо реагировал. Теперь у него была тёплая одежда и не было кандалов. К тому же, походная сумка, набитая луковицами, салом и хлебом — хорошее подспорье в противостоянии с любыми невзгодами. Мать даже сушёных фруктов не забыла положить. Слегка подсолённые вяленые абрикосы напоминали о прежней беззаботной жизни. Когда-то втихаря он набивал ими карманы и бежал на улицу. И такой цикл маленького счастья повторялся до бесконечности.

Давно это было. В прошлой жизни. А сейчас…

Сейчас, я словно бирюк прячусь по лесам и оврагам. Почему, «словно»? Бирюк и есть. Даже хуже. Я беглый каторжник. От этого не избавиться. Как жить дальше? Понятия не имею. Фу! Прочь мрачные мысли. Думай о сегодняшнем дне. Думай! Ты пришёл сюда, чтобы увидеться с ней. Захочет ли она? Не уверен… Хм, мысли о дне сегодняшнем не менее мрачные. Мать сказала, что если я переживу эту чёрную полосу, то выйду победителем, и дальше всё будет хорошо. Дальше в таком случае меня ожидает безоблачное счастливое будущее. Не очень в это верю. Но останавливаться нельзя. Надо бороться за своё счастье. Лягушка свалилась в молоко. Она упорно работала лапками, стараясь не утонуть. Взбила сметану и спаслась. Я тоже не хочу идти на дно. Надо, надо шевелить лапками.

Близился рассвет. Астер долго провозился с костром. Сон куда-то запропастился. Чтобы заснуть, парень стал вспоминать о тех временах, когда он общался с любимой. Это всегда помогало уснуть. Розовые сны о прошлом гораздо лучше, чем кошмары действительности.

В тот момент, когда глаза его крепко сомкнулись, и на губах обозначилась благостная улыбка, в сознание ворвался треск сучьев.

Беглец вскочил.

Медведь? Нет, не медведь. Медведи толпой не ходят.

Треск раздавался с нескольких направлений.

Скорее, коровье стадо ломанулось в лес. Но откуда оно здесь ночью? А-а-а! Это кто-то меня выследил и теперь устроил облаву. Каторжник спешно потушил костёр и собрал свои манатки. Бежать! Но в какую сторону?

Он прислушался. Треск прекратился. Ждут команду? Простояв в напряжении некоторое время, Астер двинулся прочь из ловушки. Пробирался предельно тихо и осторожно. Но видимо в какой-то момент потерял ориентацию и оказался вовсе не там, где хотел. Это он понял из-за того, что совсем рядом раздался храп лошади. За ним ещё и ещё...

Ничего себе, да тут целый эскадрон! Что они здесь делают? Ночью. Странно. Очень странно…

До ушей донеслись обрывки слов на татарском языке. Затем ещё и ещё…

Татары. Ночью. У христианской обители. Это неспроста. Явно неспроста… Там же Эсмина!

Тревога пудовой гирей повисла на сердце. Парень в нетерпении засеменил на месте.

Надо срочно спасать! Надо! Надо! Но куда бежать? В лесу трудно сориентироваться. Густая чаща, темнота, туман. Где этот чёртов монастырь? Постой! Он, конечно, не сзади тебя. Татары пред тобой — значит, монастырь за ними.

Чуть продвинувшись вперёд, Астер увидел крупы лошадей. Их хвосты монотонно разгоняли тучи комаров и мошек.

Значит всё правильно — монастырь впереди. Он там, куда направлены головы коней.

Беглец двинулся в сторону, пытаясь обогнуть татарский отряд по дуге. Шёл осторожно, стараясь раньше времени не обнаружить себя. Но в совсем неподходящий момент споткнулся и шлёпнулся на усеянную валежником землю. Треск был такой, что его наверняка слышали не только в монастыре, но и в Топли. Парень, ошарашенно озираясь, вскочил и, уже ничего не боясь, рванул со всех ног в сторону обители. Погони не было. Очевидно, татары не восприняли шум в качестве чего-либо опасного для себя. Когда в лесу множество всадников, кто-нибудь обязательно нет-нет, да нарушит условленную тишину.

Выскочив на опушку, беглец убедился, что бежит в правильном направлении. На его глазах туман медленно сползал с куполов и башен. Утренняя леность живописного пейзажа, казалось, не предвещала ничего страшного. В слабом свете зарождавшейся зари проглядывали монастырские ворота. К ним Астер и поспешил. Тут же из тумана выплыла парочка всадников. Увидев беглеца, они пришпорили коней. Пришлось приложить все силы. Беглый каторжник старался первым добраться до ворот. Но куда там! У лошади четыре ноги, а не две. Не успел. Когда до цели оставалось рукой подать, один из преследователей догнал его нагайкой. Резкая боль заставила приостановиться, и беглец тут же был сбит с ног крупом второго коня. Воины ловко спрыгнули и дружно навалились на распластанного Астериона.

— Тю, дато пацан! Сударга тибе поломай!

«Пацана» перевернули на спину, и он увидел ухмыляющиеся рожи.

Фу-у, главное, что это рожи оргузиев, а не татар.

— Тады чей конь ржал?

— Там, в лесу, — Астер указал пальцем, — полно татар.

— Сколько? — поинтересовался старший.

— Не знаю, но много. Больше десяти — точно.

Казак протянул руку и помог беглецу подняться. Скомандовал напарнику:

— Нукось, дуй за падмогай. А мы покедыва богадельню разбудим.

Ворота были совсем рядом. Дикань, это был он, вскочил в седло и лихо пустил коня во весь опор. Тут же из тумана вслед ему просвистели стрелы. А за стрелами с гиканьем и улюлюканьем выпорхнула погоня.

— А, супостаты клятые! — Гаркуша, схватив под уздцы коня, подбежал к воротам: — Тревога! Открывай!

В тот же миг град стрел стал долбить по деревянным щитам воротных створок не хуже казачьего кулака. Если бы, не конь, прикрывший Гаркушу и Астера своим крупом, быть бы им убитыми. Раненный скакун сначала рухнул на колени, а затем стал заваливаться на бок. Но к тому времени калитка приоткрылась, и парни проскочили в щель.

За воротами обнаружилась испуганная тётка.

— Чего уставилась? Беги, бей в набат!

Растерянная монашка не сдвинулась с места. Тогда казак подтолкнул Астера:

— Давай, паря!

«Паря» оглянулся и, увидев колокольню, кинулся к ней. Подниматься на верхотуру не было нужды. Длинная вожжа спускалась от языка колокола до земли. Вскоре тревожный звон набата заполнил сонную долину, растекаясь далеко за Топли. Значит подмога скоро будет. Обязательно будет. Тут и там из своих келий выскакивали полуодетые монашки. Они хаотично метались по двору, пытаясь вспомнить: куда бежать, за что хвататься. Затянувшееся мирное время всегда расхолаживает. Тем не менее, несколько монахинь с баграми в руках вскоре появились на стенах обители. Но было уже поздно. Практически одновременно с ними туда взобрались и татары. События развивались стремительно. Астер прекратил бить в набат и стал искать глазами хоть какое-то оружие. В это время посеченные татарскими саблями защитницы уже вовсю валились со стен. Вслед за ними во двор спустились воины. Их лица скрывали чёрные платки. Часть непрошенных гостей бросилась к воротам. Здесь им пытался противостоять Гаркуша. Он ранил первого татарина в бедро, а второго убил, рубанув от плеча. Но три новых степняка стали наседать и теснить его от ворот.

Некогда молчаливый двор монастыря наполнился хаотичным топотом ног, паническим визгом женщин, звоном сабель и стонами умирающих. Астер на время растерялся. Его накрыло стойкое ощущение, что он наблюдает картину крушения мира. Да, он очутился в самой гуще событий. Но ощущения были совсем нереальными. По этим ощущениям ему казалось, что он находится в зазеркалье в качестве стороннего наблюдателя. А всё, что видит, происходит не с ним. Кровь была всюду. Она лилась рекой, разлеталась брызгами водопада, взрывалась струями фонтана. Люди в масках творили зло совсем рядом, но парня, казалось, не замечали. Возможно потому, что он стоял, как вкопанный, а все остальные стремительно проносились мимо. Возможно. Сёстры обители с ужасом в глазах искали убежище. Татары их неизменно настигали. Старых монашек убивали на месте. С молоденьких срывали одежду. Предстоящая вакханалия отражалась ужасом в оцепеневших глазах девушек. Предстоящая вакханалия будоражила татарскую кровь. Надо было что-то делать. Надо было реагировать, спасать, противостоять, действовать. Но как? Чем? Астер, словно онемел. Гаркуша, отступая, вскоре оказался рядом. На него наседали сразу четыре воина. Пятый прыгнул за спину казака в надежде воткнуть в него короткую пику. Этот прыжок татарина вывел Астера из ступора. Далее он действовал на автомате. Рядом стоял колодец. Новенькое древко журавля сразу бросилось в глаза. Старое валялось тут же. За него парень и ухватился. Первый удар пришёлся по голове воина с пикой. Шлем с его головы громыхая скаканул далеко в сторону. Рухнувший на землю татарин неожиданно стал помехой для Гаркуши. Не заметив препятствия, казак споткнулся и полетел на спину. Воины в масках уже готовы были покончить с ним. Но, взмах оглоблей — и они дружно отпрянули. Следующий удар пришёлся в плечо крайнего нападавшего. Он выронил саблю и присел, взвыв от боли. Раззадорившись, Астер не переставал напирать, размахивая жердиной и заставляя татар отступать. Они беспомощно махали саблями, лишь отсекая от оглобли куски древесины. Наконец один из них сообразил, что противостоять человеку с такой длинной дубиной можно только пикой или стрелами. Он ловко вытащил из-за плеча украшенный серебром лук. Но большего не успел. Вскочивший на ноги Гаркуша схватил валявшееся под ногами копьё и запустил его в лучника. Пика прошила основание гортани. Изливаясь алым фонтаном, воин тут же забился в предсмертных судорогах. Оставшаяся парочка быстро сдулась. Следующий взмах оглоблей — и соперники трусливо побежали.

Гаркуша шлёпнул соратника по плечу:

— Красава! Там дивчина моя, — он указал рукой направление. — Поможешь?

Казак увлёк парня к стоявшему чуть поодаль монастырскому зданию. Ноги не успели отсчитать и тридцати шагов, как из-за угла навстречу им вывалились два супостата, подгоняющие уколами пик молодую монашку. В следующий момент с её головы слетел платок, открывший взору белокурые локоны. Без сомнений, это была Эсмина. Гаркуша с Астером стремглав бросились на выручку. Для татар их появление стало полной неожиданностью. Они на миг растерялись, что и привело к плачевному результату. Первого воина в маске протаранил оглоблей Астер. И тот отлетел далеко назад, надолго выпав из боя. Второго, ловко управляясь саблей, оприходовал Гаркуша, съязвив напоследок:

— И чего тебе дома не сиделось?

Гримаса ужаса ещё не сошла с лица девушки, а радость от неожиданного спасения уже будоражила сердце. Казак подхватил татарскую саблю кончиком своей и преподнёс соратнику:

— Держи! А теперь к озеру!

Гаркуша, схватив Эсмину за руку, увлёк её за собой к задам обители.

Астер повертел саблей. Он впервые держал в руках настоящий клинок. Но, оторвав от оружия взгляд, тут же обнаружил основательную погоню. Человек десять с криками «ала-ла» накатывали волной. Пришлось уйти в отрыв, выбив при этом ногами изрядную порцию пыли. Результат был показателен: татары без коней не так быстры, как длинноногий греческий пацан. Оглоблю Астер всё же прихватил. Она ему показалась более эффективным оружием, чем сабля. Выбежав вслед за Эсминой и казаком за стены монастыря, парень резко тормознул. Тормознул и быстренько реализовал идею, тут же пришедшую в голову. Он закрыл обшитую железом калитку и подпёр её оглоблей. Преследователи попробовали выбить дверь сходу, но у них ничего не вышло. Получив фору, беглецы запрыгнули в лодку. Эсмина заняла место на носу. За ней на вёсла сел Астер. Гаркуша, оттолкнув лодку от берега, вскочил на корму. Казак наконец получил время, чтобы оценить ситуацию. Он сидел за спиной гребца, налегающего на вёсла. Лицо же Эсмины было направлено в сторону парней. Гаркуша ожидал поймать благодарный взгляд, адресованный ему. Это было вполне ожидаемо, так как наибольший вклад в их успешное спасение внёс именно он. Но его ждало разочарование. Да, лицо девушки сияло от счастья. Она не отрывала взгляд. Но не от него, а от этого кудрявого долговязого пацана. И тут до Гаркуши дошло: «Чёрт! Это же и есть тот самый Астер, про которого она говорила». Его имя читалось в её влюблённых глазах.

М-да, обидно. Рушится уже вторая белорождённая мечта.

Из-за коня-то всю жизнь себя в порошок стираю. А из-за блондинки и подавно все зубы сотру…

Неожиданно Гаркушу обуял невероятный приступ ревности. Он даже схватился за саблю.

Почему я должен всем уступать? Я не хуже его. Ничем не хуже. Я лучше его. Я воин! А он кто? Неумёха с оглоблей. Крестьянин, пастух или ремесленник. На благородного явно не тянет. Да, она смотрит на него, сияя от счастья. Ясно, что сердце девушки занято. Но если его не станет? Если не на кого будет глядеть?

Казак испытал нестерпимое желание прямо здесь и сейчас устранить соперника. Он решительно вытащил саблю из ножен. Но в следующий момент столь же решительно задвинул на место.

Нет, на её глазах этого делать нельзя. Она не простит. После такого белорождённая девушка станет моей только при помощи силы. Нет, этакий вариант мне не нравится.

Гаркуша за свою жизнь неоднократно брал женщин силой. После победы в бою это казалось вполне нормальным и закономерным. Но тех женщин он не знал. И их отношение к нему было для него безразличным. Здесь же совсем другое. Эсмина с какой-то невероятно притягательной силой тянула к себе. Тянула и не отпускала. Она имела над ним власть. Нереально фантастическую власть. Казак готов был совершить для неё всё, что угодно. Вот только сделать ей больно он был не в состоянии. Разве что в порыве демонических сил. Но ревность — это страсть далеко не божественного происхождения. Её изобрёл сам сатана. Ревность застилает глаза, ревность туманит разум. Ревность наваливается неожиданно и хватает за горло. Она сильна, она безрассудна. По моще воздействия ревность не уступает любви. В настоящий момент она завладела Гаркушей.

Получается, я спас её, ради этого кудряшки? Убью его! Как есть, убью! А там будь, что будет!

Гаркуша вновь выхватил клинок. Выхватил, но даже не успел замахнуться. Стрела, выпущенная из тяжёлого ордынского лука, пробила плечо. Сабля выпала из рук. Эсмина среагировала на её падение вскриком, прикрыв от ужаса ладошкой рот. Из пробитого плеча торчал окровавленный наконечник.

Это выбежавшие на берег татары устроили обстрел. Ещё несколько стрел булькнули совсем рядом. Ухватившись за рану, оргузий прорычал:

— Давай, налегай! Налегай!

Налегать парень умел. Дед всегда брал внука на рыбалку. Несмотря на юношескую худобу, Астер был невероятно жилистым. Он всегда сидел на вёслах, когда дед выбирал из воды полный рыбы невод.

Из раненного плеча сочилась кровь. Эсмина неуверенно предложила:

— Может, выдернуть?

— Нет, — всосал воздух Гаркуша. — Кровью истеку. Надо сначала всё приготовить: тряпки, огонь.

— Огонь зачем?

— Рану прижечь.

Казак напряг здоровую руку и отломал от стрелы оперение.

— Пока пусть так, — Гаркуша постарался улыбнуться. Получилось не очень: то ли улыбка, то ли отражение боли. — Тебя как зовут? — окликнул он гребца.

— Астерион.

Казак понуро закивал, что видимо означало: «Всё-таки это он. Призрачные надежды окончательно рухнули». Взгляд скользнул по лицу девушки.

Эсмина всё поняла и стушевалась при этом. Постаралась отвлечь казака от собственной персоны:

— Они напали на монастырь. Это что, война?

— Нет. То за тобой приходили.

— За мной?

— Не сумлевайся, красавица. Так.

Противоположный берег для беглецов уже был близок, когда в оставшуюся у мостков лодку залезло сразу пятеро степных воинов. Гребцы из татар получились так себе. Много брызг, сильное вихляние посудины и мало движения вперёд. Пытаясь хоть чем-то досадить беглецам, один из природных наездников встал и попытался послать стрелу. Но не рассчитал. Лодка накренилась и черпанула воду. А когда пассажиры в панике вскочили — вообще перевернулась. Мостки находились совсем рядом, но до них смогли добраться лишь двое.

Беглецы, высадившись на берег, бежали от озера до тех пор, пока Гаркуша не остановился. По всему было видно, что его силы на исходе.

Он согнулся пополам и помотал головой:

— Фу-у-у… Далее вы сами. Я для вас теперь мешок с камнями — возни много, а выгоды никакой.

— Нет, — резко возразила Эсмина, — мы тебя не бросим.

— Паря, хватай её и тащи как можно дальше. Они на этом не успокоятся.

— Без тебя мы не уйдём, — упрямо настаивала на своём девушка.

— Она права, — поддакнул влюблённой Астер.

— Идите к чёрту! — психанул казачок. И тут же попытался втолковать простую истину: — Да, поймите вы! Ещё чуток и я буду никакой. И меня потеряете и сами пропадёте. Понятно?!

— Гаркуша…

— Я сказал, валите. Ничего со мной не станется. Зароюсь в чащу. Пережду погоню. Соберу травки. Сделаю отвар …, — он говорил всё тише и тише.

В конце концов, совсем ослабев, казачок плюхнулся под дерево.

Эсмина упёрла взгляд в Астера:

— Мы же не оставим его умирать?

Парень кивнул и протянул руку, чтобы помочь товарищу. Но тот открыл глаза и крепко вцепился в запястье горшечника своей здоровой рукой:

— Я уже был в подобных передрягах. Знаю, что говорю. Бегите. Бегите, пока не поздно. Я смогу сам себе помочь. Не маленький.

Эсмина стояла, как вкопанная:

— Так и будешь здесь лежать у всех на виду?

— Ты права. Помогите встать.

Поднявшись, он двинулся к ближайшему кустарнику. Его качало от слабости. Сделав несколько шагов, Гаркуша остановился.

— Эсмина, подойди ко мне.

Когда она подошла, прошептал:

— Поцелуй меня на прощание.

Она кивнула, потянулась и чмокнула в щёку.

— Не так, — он крепко схватил за талию и притянул девушку к себе. Поцеловал в губы и прошептал: — Я не мог просто так попрощаться, — Девушка попыталась вырваться и упёрлась руками в грудь казака. Он вскрикнул от боли: — Вс-с-с! Не надо так делать, — Эсмина отпрянула, поняв, что надавила на больное место. Поманив, он предложил ей приблизиться к его лицу. Шепнул на прощание: — Вспоминай обо мне. И прости меня…

— За что?

— За всё. Лучше тебе не знать, — он перевёл свой взгляд на парня: — Теперь ты за неё в ответе. С тебя спрос.

Махнув на прощание рукой, Гаркуша ломанулся в дебри.

Издалека донеслись голоса. Видимо преследователи двигались по берегу озера. Астер, взглянув на встревоженную подругу, увлёк её к ближайшей горе.

***

Вскоре на том самом месте, где разошлись пути-дорожки влюблённой пары и Гаркуши, появились всадники. Они вели коней под уздцы и выглядели страшно усталыми. По всему было видно, что передвигаться по густым зарослям и топкому берегу — для татар дело непривычное.

Всадников было с десяток. Один из них сразу отправился к сломанной ветке куста. Остальные стали обследовать ближайшие окрестности.

Старший отряда вытер пот и снял с коня бурдюк с водой. Утолив жажду, с достоинством на лице выслушал доклад следопыта. Тот отрапортовал:

— Двое двинулись к горам. Раненный ушёл туда, — он указал направление.

Старший кивнул головой и подал знак. Троица с саблями на перевес тут же бросилась по направлению, указанному следопытом. Вскоре двое из них приволокли Гаркушу. Третий татарин вернулся чуть позже, держась за окровавленную руку.

— Шайтан! — пожаловался он предводителю и бросил к его ногам трофейную саблю. После этого раненный татарин наступил сапогом на голову распластавшегося на земле казака и замахнулся ятаганом: — Башку с плеч?

Начальник, ковыряясь языком в зубе, процедил:

— Он может знать, куда она сбежала. Выпытай у него.

Степняки стали мучить пленника, проворачивая в ране торчавший из плеча обломок стрелы. Не дождавшись нужного результата, разозлились и перешли к примитивному избиению. Когда казак и вовсе потерял всякое мироощущение, предводитель жестом показал «хватит»:

— Ша! Зря время тратим. Тамир, вези его в Тасили. Пусть им Гуаско занимаются. А мы за девицей.

***

Бежали долго. Сначала по лесу, лежащему в долине, затем вверх по ручью. В средней части подъёма возле безлюдной часовенки наткнулись на родник. Здесь сделали передышку.

Как ни странно, до этого момента они шли молча. Да, Астер вёл себя предельно галантно, подставлял руку при спуске, помогал с подъёмом, предупреждал об опасности. Но при этом не проронил ни слова.

Эсмина не выдержала:

— Так и будешь молчать?

Парень пожал плечами и отвёл взгляд в сторону. Девушка не унималась:

— Чего ты ждёшь? Ждешь, когда я извинюсь?

Астер отрицательно покачал головой. Она это одобрила:

— Правильно, не дождёшься. Мне не в чем себя винить. Я ни в чём не виновата. А вот ты…, — он перевёл свой взгляд в режим «глаза в глаза». Но девушку его уверенный, чуть с претензией, взгляд нисколечко не смутил: — А вот ты, если перестанешь врать и изворачиваться… — она замолчала, пожалев на миг о сказанном — всё же жалко его — тут же собрала свою волю в кулак и закончила: — Если не будешь врать, то тебе тоже не в чем будет себя упрекнуть. Слышишь? — она повысила голос. — Я ненавижу врунов! Если ещё хоть раз соврёшь — можешь забыть меня навсегда. Чего смотришь?

Эсмина подошла к нему вплотную и, глядя снизу вверх, прошептала:

— Клянись, что никогда меня не обманешь. Считаю до трёх.

— Клянусь, — так же шёпотом ответил Астер.

— А заодно поклянись, что ты никогда в жизни не станешь обижать меня.

— Клянусь.

— Что ты всегда будешь советоваться со мной.

— Клянусь.

— Только при таких условиях я буду твоим верным другом. Ясно?

Он кивнул и улыбнулся.

— А теперь я тебя слушаю. Ты что-то хотел сказать?

— Я люблю тебя…

Его слова заставили девушку улыбнуться. Она в смущении отвернулась. А может это была такая игра.

— А ты меня? — продвинулся в своих желаниях парень.

— Я? — она резко развернулась, положила горячую ладошку на его грудь, но всё же не смогла сказать то, о чём сама себя каждый день спрашивала. — Я ещё не готова произнести это слово вслух. Вот видишь, — Эсмина оживилась, — я тебе не вру. Это серьёзный вопрос, — взглянув на его бледный осунувшийся вид, она тут же снизила планку: — Возможно, люблю. Просто пока до конца не уверена. Вот скажи, что такое любовь? Как бы ты её определил по своим ощущениям?

Парень за словом в карман не полез. Ответил уверенно:

— Любовь — это побег с каторги.

Девушка сразу замкнулась. Значит, так оно и есть. Отец обманул.

— Прости, не хотела тебе делать больно. Глупый был вопрос. Детский, — она всё же не удержалась и задала главный для неё вопрос: — Ты из-за меня сбежал? Правда?

Он кивнул. Кивнул по-простому. Эсмина встала на цыпочки и заглянула в его лицо:

— Не знаю, что с нами будет дальше, но я клянусь, что никогда не буду тебя обманывать, не стану обижать тебя и буду всегда рядом.

Астер улыбнулся и заключил девушку в объятья. Она тут же отпрянула:

— Только не задавайся. А то, говорят, парни быстро зажигаются и также быстро тухнут. А вот девушки любят только раз и навсегда, — она засмеялась. — Я опять что-то детское несу. Впрочем, нет, не детское. Скажу по-взрослому, — она сделалась предельно серьёзной. — Убери руки. Я пока не разрешала нежности.

Астер не обиделся. Он был счастлив.

Отдохнув у родника, беглецы стали подниматься ещё выше. Астер понимал, что татары пешком в погоню не отправятся. Они природные наездники. Даже по нужде на лошади отъезжают. Именно поэтому он выбирал путь через скалы и дебри.

Путь был трудным. Особенно для изнеженной особы с белокурыми волосами. Но девушка держалась стоически. Впрочем, в трудностях она находила какой-то сермяжный смысл, уговаривая себя: «Астер страдал на каторге. Ему было неизмеримо трудней, чем мне сейчас».

К тому же, как и любой девушке, ей было чрезвычайно приятно ощущать с какой заботой и деликатностью парень помогает преодолевать все препятствия.

Когда лес закончился и стала видна вершина горы, Астер посчитал, что они оторвались от погони. Солнце неумолимо клонилось к закату. Надо было думать о ночёвке. Взобравшись на небольшую гряду, влюблённые осмотрелись по сторонам. Отсюда просматривались окрестности длиною в день пути. Равнина, с которой они поднялись, уже погрузилась во мрак, а горы всё ещё освещались убегающим на запад солнцем. Всё это выглядело необычайно красиво. Смотреть бы, да смотреть на бескрайние холмы, вершины и скалы, укутанные золотым одеялом заката. Смотреть и при этом подставлять прохладному ветерку уставшие от долгого подъёма тела. И главное: чувствовать в своей руке доверчивую руку любимого человека.

Именно в этом был главный смысл долгого любования природой.

Хорошо… Но пока светло надо успеть устроиться на ночлег. Беглецам приглянулась небольшая лощина, примкнувшая к кромке леса. К ней они и направились.

Спрыгнув с большого валуна, Астер протянул Эсмине руку. Девушка спрыгнула и как бы случайно оказалась в объятьях Астера. Ей всё время хотелось его обнять. Подспудно хотелось. Очень хотелось, но она это желание прогоняла прочь. Сейчас это получилось само собой. Парень, ощутив её горячее дыхание, непроизвольно заволновался. Она смотрела на него доверчивым взглядом, а его от этого взгляда неслабо потряхивало. Он впервые ощутил близость женщины. Любимой женщины. Желанной женщины. Грудь наполнилась чем-то сладостным и волнительным. В молодом теле проснулось мужское начало. И он её поцеловал. Она ответила. Страсть наполнила сердца. Его рука легла ей на талию. Затем поднялась на грудь. Другая скользнула по бедру и попыталась нарушить запреты, подтягивая вверх подол платья. Оба глубоко дышали, не в силах сдержать неизведанное до сей поры томительное желание близости. Рука коснулась голого бедра. Другая стала искать пути освобождения девушки от строгого монашеского наряда. Её руки ласкали его торс, обвивали шею, прижимали голову.

Но в следующий момент, девушка резко отпрянула:

— Нет! Стой! Так нельзя, — но Астер был не в состоянии остановиться. Тогда она с силой оттолкнула его и прикрикнула: — Успокойся! Успокойся, говорю!

Всё ещё тяжело дыша, парень послушался. Девушка стала активно жестикулировать:

— Нет, нет и нет! Скажи, ты способен терпеть? — он отрицательно покачал головой. Она переспросила: — Да?

Он утвердительно кивнул. Эсмина нервно сжала кулачки и активно замотала головой:

— Так можешь или нет? Тебя не поймёшь… Хорошо! Ты меня любишь? — он кивнул. Она приказала жёстким тоном: — Скажи вслух!

— Люблю.

— Сильно?

— Да.

— Насколько сильно?

— Сильнее жизни.

— Это хорошо. Тогда во имя нашей любви ты должен терпеть. До свадьбы больше никаких поцелуев.

Помолчав, он спросил:

— А свадьба будет?

— Будет! По крайней мере, я сделаю всё, что в моих силах.

— А если не сможешь?

— Тогда мы станем жить во грехе. Это тебя устраивает?

— Вполне, — он послал ей улыбку и тут же сосредоточился: — Теперь я хочу услышать — любишь ли ты меня?

С неё сразу слетела напускная строгость:

— Дурачок. Ты ещё не понял?

Она сделала шаг и протянула к нему руки. Но тут же отдёрнула их, нервно вернувшись на прежнюю позицию.

— Скажи, — умоляющий взгляд Астера требовал ясного ответа: — Для меня это важно.

Эсмина улыбнулась:

— Я же говорила — не знаю.

— А говоришь, что мы поженимся. Ты меня обманываешь?

— Нет, не обманываю. Просто трудно сказать это вслух. Хорошо, я постараюсь настроиться, — она нежно вздохнула, закрыла глаза и произнесла: — Люблю. Я люблю тебя.

— Почему бы это признание не скрепить поцелуем? — Астер тут же воспользовался случаем.

Когда она с трудом оторвалась от сладостного поцелуя, то с серьёзным видом добавила:

— Клянусь, никто и никогда кроме тебя не станет моим мужем. Только ты. До последнего дыхания, — сделав паузу, ласково спросила: — Ты успокоился? — усевшись на валун, похлопала по его широкой поверхности: — Садись, — после того, как он сел, стала размышлять вслух: — Сегодня страшный день. Очень страшный. Я видела много крови. Не знаю, что они сделали с тётей. Но, странно, у меня хорошее настроение. Я чувствую себя счастливой, — сделала паузу и спросила: — Я ненормальная? Или это козни дьявола?

— Ты нормальная. Это не козни дьявола. Просто ты рядом со мной, — он приобнял её и прижал голову к своему плечу. — Я тоже чувствую себя самым счастливым из всех счастливцев. Самым счастливым на всём белом свете.

Глава 43

6 октября 1474 года, вторник

О плохих известиях для Пангиягера

Весть о нападении на монастырь моментально разнеслась по округе, вскоре достигнув пределов Каффы. Пангиягер собрал всех своих охранников и спешно двинулся в Суб-Урбат. Здесь его поджидали чёрные вести: пропала дочь и тяжело ранена сестра. Ахут-хатун не повесили на воротах. Это сделать не позволили подоспевшие на выручку казачки. Отступавшие разбойники просто рубанули её саблей. Благо, что в спешке удар получился скользящим, а не рубящим.

Тер-Ованес склонился над ложем находящейся в беспамятстве сестры. Она потеряла много крови и теперь все напряженно ждали, когда настоятельница отойдёт в мир иной. Одни с опаской, другие с надеждой. Люди бывают разными. Монахини — не исключение.

Произнеся все молитвы, какие, по его мнению, соответствовали случаю, Пангиягер поцеловал сестру в губы и прошептал на ухо:

— Ты будешь отомщена. Того, кто поднял на тебя руку, я брошу в море на съеденье рыбам. Да простит меня господь, — он перекрестился. — Спаси, Христос, душу и тело рабы твоей Ахут-хатун. Да не будет ей не на земле, не на небе ни болезней, ни несчастий, ни печалей, ни волнений, ни горестей. Аминь.

Троекратно осенив себя крёстным знамением, он вышел на свежий воздух. Здесь его уже поджидал начальник охраны.

— Что скажешь, Скибан?

— Они под татар косили. Одёжа, кони, броня — всё как у степняков. Но морды масками зачем прикрывали? Вот, то-то и оно.

— Это точно дело рук проклятых Гуаско. Татары не осмелились бы.

— Может и так, — Скибан протянул хозяину берет с вензелем Теодоро.

Пангиягер потеребил его в руках, бурча при этом проклятия. После чего вновь обратился к оргузию:

— Что с Эсминой?

Скибан, помявшись, выдал:

— Здесь какая-то нескладуха. Одни говорят, что её татары полонили. Другие болтают, что дивчину казак спас. По всему, это Гаркуша. Я его знаю. Лихой рубака.

— Мне без разницы, кто он. Откуда взялся? И куда подевался с моей дочерью?

— Известно откуда — из топлевской сотни. Как раз в дозоре был. А куда сховался, — Скибан пожал плечами, — бес его знает.

В это время оргузии подвели Катаринду и подтолкнули её к хозяину.

Пангиягер строго предложил:

— Говори.

Монашка затараторила:

— Я, как в набат ударили, хотела во двор выбежать. А затем смотрю, они уже рубят всех, без оглядки. Я испугалась. Ведь это же нелюди! А Эсмина кричит, умоляет выпустить. Ну, думаю, нельзя её взаперти оставлять — найдут и изнасилуют. Только я ключ в замок вставила, а они уже тут, как тут. Меня оттолкнули, дочку вашу схватили и уволокли. На меня даже не взглянули.

Последнюю фразу она произнесла так, словно её обидели.

— Дальше что? — разозлился на обилие никчёмных подробностей Пангиягер. — Что ещё видела?

Катаринда кивнула:

— Да, господин, видела. Я сразу же взобралась на чердак и лестницу за собой затянула. Там оконце. Смотрю, разбойники уже мёртвые, а дочь ваша бежит. И казак с ней.

— Куда? Куда бежит?

— Туда, к озеру. А за ними парень с оглоблей погнался.

— Какой парень? Разбойник?

— Нет, не разбойник. На грека похож. Совсем мальчонка.

— Ничего не понял. Ладно, чем дело закончилось?

— Парень этот калитку подпёр, чтобы нехристи за ним к озеру не выбрались. Тогда они на стену полезли и стали по лодке стрелять. А в ней дочка ваша, казак этот и парень. Правда уже не с оглоблей, а с вёслами.

— Матерь божья! — вскипел купец от нетерпения. — Это всё?

— Нет, не всё. Они доплыли до другого берега и в лес убежали. А разбойники по берегу за ними — в погоню, значит. Теперь всё.

Когда женщину отвели, Скибан предположил:

— Если оторвались от погони, то сегодня-завтра вернутся.

— Спасибо за разъяснение, — Тер-Ованес, зло брызгая слюной, съехидничал: — А если не оторвались, то уже вряд ли, — он оглянулся по сторонам и скомандовал. — Давай, дуй на тот берег. Их уже не догнать, но вдруг найдёшь какую-нибудь подсказку.

Позже, вернувшийся Скибан доложил:

— Там юшкой густо полито. Но нехристи только одного увезли. И это точно не дивчина.

— Откуда знаешь?

— Там всё читаемо.

Поразмыслив, Пангиягер достал кошель и распорядился:

— Найми в Топли казачков и отправляйся на поиски. Делай, что хочешь, ищи сколько хочешь, но не возвращайся, пока не найдёшь. И докладывай мне почаще. Найдёте — награжу по-царски.

Глава 44

8 октября 1474 года, четверг

О берете Теодоро

Теодоро оправдывался перед консулом и его всемогущим заместителем:

— Какие наглые наветы! Чтобы я своими руками, — он для наглядности продемонстрировал ладони, — разорил христианскую обитель? Пусть даже не нашу. Любую! Даже невежественных армяшек. Не бывать такому! Я не сарацин. Готов на Библии присягнуть.

— А кто тогда? — Скварчиафико был суров.

— Откуда я знаю? Татары, наверное.

— Эминек в тот день был у меня на приёме, — вставил своё слово консул.

— Я тоже в городе находился. Меня многие видели. И что? — не выдержав строгого взгляда, Тео психанул с присущим ему южным темпераментом: — Клянусь, вот пусть прямо на этом месте меня настигнет кара небесная. Ни меня, ни моих братьев, ни наших людей там и близко не было.

— Кто? — серый кардинал был настойчив.

— Да кто угодно! Но, наверняка, татары. Если не Эминек, так Менгли.

Скварчиафико с силой хлопнул по столу:

— Ты говори, да не заговаривайся. Ещё на Эминека я мог бы подумать, но хан… Хан на это не пойдёт.

— Почему? — сделал притворно-удивлённую гримасу Теодоро.

— Потому, — главный массарий улыбнулся. — У нас есть для его усмирения особое средство.

— Ну, не знаю. Мало ли на свете татарских орд. Может, пришлые.

— Опять юлишь. Откуда им взяться? Перекоп на замке — мышь не проскочит.

— Почему я всё время должен оправдываться? С чего вы в меня-то пальцем тычете?

— А ты берет не терял?

Теодоро напрягся:

— «Берет»? Какой берет?

Консул выложил перед ним улику:

— Вот этот? Скажешь, не твой?

Гуаско взял в руки берет и ухмыльнулся:

— Мой. Но я его уже года два как не ношу.

— Точно не носишь? — строго переспросил консул и тут же покосился на Скварчиафико, мол: правильно, нет?

Теодоро равнодушно вернул головной убор:

— Точно! Точнее не бывает. Слуг моих допросите. Гульельмо подтвердит. Он дворянин, врать не станет.

— Каким же тогда чудодейственным образом твой берет перелетел через стены монастыря? — продолжал допытываться Скварчиафико.

— Так его там нашли?! — наконец дошло до Теодоро. — А я думаю, причём здесь мой берет? Наветы всё это. Подстава. Выкрали и подбросили.

— Скоро узнаем. Я поручил провести следствие.

— Следствие? Против меня? — Гуаско уставился на серого кардинала.

— А ты как думал? Что, по-твоему, протекторы банка скажут, когда узнают о разорении монастыря. Думаешь, похвалят меня за бездействие? Ну, нет. Они по всей строгости спросят. Они с меня и с консула три шкуры сдерут. И если это ты там нагадил — тебе несдобровать.

— Да! — веско поддакнул консул, состроив негодующую гримасу.

На лице Гуаско перемешались обида, возмущение и гнев.

— Не я! Чем хотите клянусь. Ещё раз говорю: зачем мне это?

Скварчиафико взял со стола берет и заученным движением закрыл его в комод на замок:

— Вот как раз у тебя к монастырю самый яркий интерес был.

— Какой?

— Девка эта. Дочь Пангиягера. Что, разве не так?

Теодоро свесил голову и нервно замотал ей:

— Да, да, да! Хотелось мне её поиметь. Но если бы я из-за каждой шлюшки монастыри разорял — в Газарии давно бы одни мечети, да синагоги остались.

Антониотто да Кабелла хихикнул невпопад, а Скварчиафико бесстрастно вынес вердикт:

— Не богохульствуй. А пока я запрещаю тебе покидать Каффу.

Выйдя от консула, взбешенный Теодоро бросился искать Лейлу.

Из каффской цитадели ему пришлось выходить через задние ворота. Парадные уже перекрыли толпы полных негодования армян. Оргузии с трудом сдерживали их агрессию.

Глава 45

9 октября 1474 года, пятница

О пещере для влюблённых

Эсмина и Астер изначально решили просто уйти как можно дальше. Но в результате ушли совсем далеко. Сперва они опасались погони. Затем выбирали место, где можно выждать дня три-четыре. Но ничего подходящего не попадалось. Дорога была трудной. Естественно, что больше всего от неё страдала Эсмина. Сбитые в кровь мозоли на ногах — это всего лишь один пример перенесённых невзгод. Но она крепилась и старалась не унывать. Шли в основном по склонам гор, заросших растительностью. Но иногда приходилось выходить и на открытую местность. Такие места беглецы обычно пересекали рано утром под прикрытием тумана.

Наконец нашлось подходящее место, которое понравилось обоим. Они остановились на живописном берегу ручья, вытекающего из расщелины. В его поворот вписалась небольшая поляна, опоясанная скалистыми отрогами и густо заросшей чащей. Место показалось вполне уютным.

Было не по-осеннему тепло.

«Слава, богу, что стоит сухая погода, — подумал парень. — Сырую она бы не выдержала. Спать под открытым небом в середине осени — к этому надо иметь привычку».

Девушка села на ворох сухой травы, заботливо надёрганной Астером и, закрыв глаза, отдалась уже не столь жаркому, но всё ещё ласковому солнцу. Сын Саввы Дукаса мгновение полюбовался умиротворением девушки и, вздохнув, развязал котомку с остатками пищи.

Что ж, на пару дней хватит. Да точно хватит. Есть ещё несколько луковиц и хлеб. Хлеба много. Правда он засох, но это даже к лучшему — не заплесневеет. Но главное, от шмата сала почти не убыло. В первый же день девушка наотрез отказалась его есть, сказав, что от вида и запаха сала её просто воротит. Хорошо, что Биата положила туесок с сушёными абрикосами. Ими Эсмина и питалась до тех пор, пока не увидела дно туеска. Сегодня она уже ничего не ела. Только погрызла сухарик.

Астер везде таскался с татарской саблей, не зная куда её деть. Ножен не было. В карман не засунешь. Приходилось всегда держать её в руках. Но кроме сабли был ещё небольшой охотничий нож, который всегда висел на поясе. Отец передал его вместе с провизией, заботливо собранной Биатой. Этим подарком отца Астер порезал сало и лук.

— Будешь? — предложил он подруге.

Та только скривилась в ответ.

— Не хочешь, как хочешь, — парень хотел засунуть кусочек сала в рот, но взглянув на девушку, передумал: — Ладно, ты сиди здесь, а я обойду вокруг. Посмотрю куда бежать, если что. Да может, кого-нибудь поймаю.

Девушка кивнула в знак согласия и тут же спросила:

— Это что за ягоды? Их можно есть?

Она указала на кусты, торчавшие из-под скалы. Астер сделал два шага по направлению её руки и утвердительно кивнул:

— Да, это барбарис. Он съедобный.

В знак подтверждения, парень сорвал несколько ягодок и засунул в рот:

— Угу, поспел уже. Только смотри, он кусается.

— Как это?

— Колючий очень.

Набрав горсть барбариса, обладатель татарской сабли двинулся на разведку.

За ручьём лес быстро закончился, а далее распахнули свои объятья альпийские луга.

М-да, здесь не спрячешься. Даже в траве не спрячешься — легла уже трава.

Он взглянул на землю, усеянную следами овец.

Нет, это старые следы, глубокие. Кто-то пас здесь отару в дождь. А его давно не было. В сухую пору так землю не продавишь. Ладно, пойду в ущелье.

Узкая расщелина за поворотом резко разошлась. Астер задрал голову вверх, глядя на вершины скал. Высоко. Расщелина так и не превратилась в полноценное ущелье. За следующим поворотом она упёрлась в скалу. С её отвесов в чашу, сформированную водопадом, слетали редкие капли воды.

Весной, наверняка, здесь настоящий водопад и целое озеро. А сейчас в оставшуюся от него лужу капают слёзы, которыми и не умоешься.

Следопыт подставил рот, пытаясь поймать водопадинки. Куда там! На лицо пару капель словил и всё. Впрочем, в луже вода была проточной: чистая и прозрачная. Из неё вытекал маленький ручеёк. Видимо он питался не только «слёзами», срывающимися с верхотуры.

«Что ж, питьевая вода есть. — Астер резко сиганул в траву и впервые употребил саблю по назначению. — Еда тоже нашлась».

Он поднял за хвост обезглавленное туловище гадюки и оценил её размер: «Поужинать хватит».

Парень уже собирался возвращаться, но свойственное молодым любопытство заставило заглянуть за огромный валун, нависавший над лужей. К его удивлению, за глыбой обнаружился лаз в пещеру. Исследователь, согнувшись в три погибели, заглянул в дыру. Полная темень. Ничего не видно. Пришлось крикнуть. Громкое эхо дало ответ с задержкой. Значит, пространство большое, даже очень большое.

Когда добытчик вернулся, Эсмина сидела на камне и беззаботно уплетала сало. Она аккуратно откусывала совсем маленькие кусочки солёного лакомства, следом отгрызала сухарик и всё это заедала барбарисом.

Астер улыбнулся:

— Никогда не думал, что сало можно есть с ягодами.

— Знаешь, как вкусно!

— Хорошо, что ты перекусила. Значит, ужин будем готовить чуть позже.

— Готовить?

— Я пожарю на костре мясо.

— Звучит заманчиво. Где ты его взял?

— Добыл.

— Кролика?

— Нет.

— А кого?

— Потом увидишь. А сейчас готовимся к переезду. Я иду заготавливать дрова, а ты собери сухой травы.

Вскоре они уже переселились в пещеру, где Астер развёл костёр. Единственно, чего опасался добытчик, что в пещере окажутся летучие мыши. Нет, слава богу, пронесло. Мышей не было. Всё остальное Эсмине понравилось. Особенно то, что дым от костра улетучивался куда-то вверх. Очевидно, пещера имела и другие выходы.

Языки пламени освещали пещерный свод, который по высоте и объёму можно было сравнить с храмовым. Блики плясали на каменных стенах невероятный танец кривляющихся дикарей. Было тепло, сухо и очень уютно. Астер подтащил к костру два камня и предложил возлюбленной присесть. Но она отказалась:

— Уже не могу сидеть на камнях. Хочется чего-нибудь помягче. Садись, а я к тебе на колени. Только чтобы ни-ни. Ты обещал!

Усевшись, одной рукой приобняла, а второй демонстративно провела по кругу:

— Как здесь красиво. Что-то дикое, возбуждающее, невероятное. Никогда ещё не жила в пещере. Даже не заходила ни в одну из них. Здорово. Предлагаю остаться здесь дня на три.

— Я тоже хотел тебе это предложить. Надо, чтобы твои ноги зажили, — оценивающе взглянув на маленькую кучку соломы, принесённой Эсминой, добавил: — Пойду заготовлю сена для лежака.

— Нет, сиди, — демонстративно закапризничала девушка, — так хорошо с тобой.

Она положила голову на его плечо и пощекотала носом мочку уха:

— Любимый, хороший, добрый. Добытчик. Кстати, где мясо? Ладно, потом. Посидим немного, — она прислушалась, оторвав голову от его плеча: — Ой, что это так шумит?

Оба подбежали к выходу из пещеры и попытались выглянуть наружу. Но не стали этого делать. На улице пел свою любимую песню проливной дождь.

— Вот, чёрт! Постель не заготовил. Хорошо хоть хворосту натаскал.

— Да, на мягоньком спать было бы приятней. Но ничего, в обнимку и на камнях хорошо. Давай, готовь своё мясо!

Астер выскочил из пещеры и вскоре вернулся абсолютно мокрым:

— Ох, там и ливень! Спасибо боженька, что вовремя подогнал нам эту пещерку.

Улыбаясь, он вытащил из-за спины обезглавленную змею.

Эсмина отпрянула:

— Фу, это же змея!

— Какая змея? Это ужик.

— Ты собрался есть змею?

— Обязательно. Я и раньше ел. В детстве с пацанами.

— Ужас. Выкинь! — она держалась на почтительном расстоянии, брезгливо уставившись на змеюку.

— Он здесь у ручья лягушками питался.

— Бя! Ещё и лягушками. Астер!

— Хорошо, хорошо — я приготовлю и сам съем.

— Фу-у-у…

— А ты не смотри.

— Выбрось.

— Клянусь, завтра зайца поймаю. Если догоню. Но чтобы его догнать, надо хорошо питаться.

Он подзадоривал подругу, считая, что это весело. Но её и на самом деле воротило от одного вида безногого пресмыкающегося.

— Это мне будет сниться. Выкинь сейчас же!

— Хорошо, как скажешь.

Астер направился к выходу, но Эсмина всё же сменила гнев на милость:

— Ладно, готовь. Только быстро.

Она отошла ещё дальше, рассматривая стены и свод пещеры. Астер не стал терять время даром. Он распотрошил гадюку, промыл под дождём, чуть присолил и натёр салом. Затем разрезал на маленькие кусочки и надел на заострённую палочку. Придвинул к краям очага два камня и положил на них получившийся шашлык. Угли были свежие — костёр только-только прогорел, поэтому вскоре пространство пещеры стало заполняться ароматом жаренного на костре мяса. Он настойчиво дразнил аппетит.

Когда всё было готово, повар предложил:

— Не передумала?

Эсмина не поворачиваясь, ответила:

— Ешь скорей.

Астера не надо было уговаривать. Но употребляя кусочек за кусочком он не переставал постанывать от удовольствия:

— У-у-у… А-а-а… Давно не ел ничего подобного.

— Скажи ещё, что это вкусно, — Эсмина сглотнула слюну.

— Божественно вкусно.

Она призадумалась:

— А какой у неё вкус? На что похоже?

— На жареную курицу и чуть-чуть рыбой отдаёт.

— Странное сочетание. Нет, не впечатляет.

— А мне нравится. Жалко, что ужики такие маленькие.

— Садист, — стоя спиной к Астеру, она протянула руку. — Хорошо, ма-а-аленький кусочек. Только чтобы вкус узнать.

Повар не стал жадничать и вложил в её ладонь целый кусок.

— Я же просила маленький. Ну, ладно.

Она долго не решалась откусить, но через пару минут вновь протянула руку:

— Эй!

— Добавки?

— Угу.

— Так садись уже.

— Нет. Я не хочу видеть, что это змея. Фу! Мне так проще.

— Уже давно нет никакой змеи. Только куски мяса. Такие, как я тебе давал.

— Не врёшь?

— Нет.

Она повернулась, присела и внимательно посмотрела на остатки «шашлыка». Чмокнула губами:

— Ладно, давай.

Астер разломил «шампур» пополам и протянул возлюбленной её долю. Она взяла, повертела в руках и вздохнула:

— Совсем как дикарка. Видели бы меня мои подруги. Так! Не смотри на меня.

— Я не смотрю.

Только они управились со змеёй, как пещера наполнилась грозным рычанием. Эсмина взвизгнула, а Астер схватился за саблю.

Узкий лаз в пещеру заткнула крупная собачья морда. Абсолютно белая и очень лохматая. Но от этого она не казалась менее злобной. Клыки выглядели по-настоящему грозно. Астер направился к выходу, намереваясь употребить клинок, если псина полезет внутрь. Но едва он дошёл до точки, с которой мог достать собаку саблей, как раздался чей-то грозный окрик:

— Варака, ко мне! — собака недовольно ретировалась. Тот же голос крикнул: — Эй, кто там?

— А ты кто? — вопросом на вопрос парировал Астер.

— Я пастух. Ясно?

— Ясно. А мы заблудились.

— Кто вы?

Парень решил назвать выдуманные имена:

— Я Васил. Со мной Катерина.

В окне лаза появилась голова промокшего насквозь человека.

Вскоре они все вместе сидели у костра. Пастух оказался седобородым дедом, весьма поджарым и абсолютно лысым. Он снял овечью шапку и погладил себя по лоснящейся голове:

— Есть ещё волосёнки, но я их сбриваю. Чтобы живность не разводить.

Далее он объяснил причину своего появления:

— Отару с гор гоню. Пора. Волки уже воют, зиму зазывают.

— Здесь есть волки? — с напряжением в голосе поинтересовалась Эсмина.

— Полно. Особенно в горах. Но они и в долину спускаются. Прошлой весной пса задрали. Хитрые бестии. Самочку подослали. Она и заманила. Хороший был пёс. Волков за три года задрал штук... Даже не упомню. Но природа так устроена. Учуял течку и всё забыл. Да, мы порой перед бабами совсем как щенки: слюни пускаем, да хвостом виляем. Ничего не соображаем. Поманит пальчиком — мы и рады скакать, чего бы нам это не стоило. М-да. А куда деваться? Мать-природа. Её зов непреодолим. Вот и его заманила самочка, а там уже стая поджидала. Навалились шкодлой. Но Бес, так его звали, троих с собой всё же забрал.

— Откуда знаете? — удивилась девушка. — Или вы видели?

— Видел. В степи все события можно прочитать, как в книге. Пошёл по следам — там всё и написано. Где на него напали. Где его кровь, а где чужая. Со мной Варака была. Она самка. Изодранные Бесом волчары, завидев Вараку, удрали. Нет, не испугались. Им смысла не было драться. Они не дураки. Далеко не дураки. Понимали, что я их еду с собой не заберу. Наверняка, выждали, когда уйду, и вернулись. Бес уже мёртвый был, но глотку волчью так и не отпустил. Ещё парочка задранных тут же валялись. Вот так вот. А вы говорите… Глупые поступки всегда наказуемы.

— Интересная порода, на овцу похожа, — кивнул на лежащую подле очага овчарку Астер.

— Похожа, похожа, — старик любя погладил верного пса. Ухмыльнулся: — Волчары тоже путают. Подкрадутся к стаду, а она за морду цап! Но старики говорили, что вараки, так таких овчарок называют, от человека произошли, — увидев любопытство на молодых лицах, пастух пояснил: — Давно это было. Верили тогда в других богов. И легенды были другими. А эта так звучала. Мол, пролетал как-то бог Солнца на небесной колеснице и увидел пастуха. Звали его Варак. Услышал боженька, что проклинает его этот глупый человек. Мол, солнечный бог всё высушил, траву пожёг, нечем теперь овец кормить. Он тогда, бог этот, и спрашивает, давно ли Варак обряд жертвоприношения проводил? Пастух отвечает: давно. Нет говорит у меня лишних овец: одни от голодухи издохли, других волки утащили. Поэтому я не давал овцу на заклание и не буду давать. Ах так, говорит Хорос, так бога звали, тогда сам оберегай оставшееся стадо. И превратил пастуха в овчарку. Только глаза у Варака человеческими остались. Видите? — рассказчик обратил внимание на морду верного пса. — Человеческие глаза, не иначе. Чтобы не видеть этих страдающих глаз, Хорос сделал волкодава лохматым. Смотри, какая косматая морда — издали глаз вообще не видать. С тех пор того, кто выполнял все обряды в честь Хороса, стали звать хоросыми — «хорошими», по-нашему. А кто уподобился пастуху этому — вараками, или варнаками.

Эсмина и Астер переглянулись — странная притча. Непонятная. Парень поинтересовался:

— А вы кто по происхождению? Какого роду, племени?

Старик перестал ласкать псину и небрежно пожал плечами:

— Кто его знает? Могу сказать только за деда. Его предки вроде как по-гречески говорили. И я с рождения так. Но дед как-то сказывал, что дед его деда, говорил по-иному. Вроде как его язык на язык наших казаков похож. Но как теперь проверишь: так это или не так?

— Вы говорите, что здесь волки водятся, — продолжила интересоваться волчьей темой Эсмина. — Так они и сейчас могут овец задрать.

— Нет, куда им. Там Чуня и Бодай. Те ещё волкодавы. Любого мигом порвут. А что Бес опростоволосился, так на любую старуху бывает проруха. Волки тогда сильно голодными были — начало весны. Вот они и рискнули, выдумали такую западню… — пастух поднялся и выглянул из пещеры. Убедившись, что ливень не прекратился, продолжил разговор: — Сами-то откуда?

— Издалека.

Далее Астер выдумал историю, слушая которую Эсмина непроизвольно качала головой. Прирождённый врун!

По рассказу парня выходило, что они брат и сестра, которые отправились из Мореи в Солдайю. Но на подходе к Крыму их корабль попал в бурю и разбился о скалы. Им повезло и теперь они ищут отца, который тоже был на корабле.

— Сочинять ты, парень, горазд, — улыбнулся старик. — Местные вы. Ты грек, судя по выговору, а она армянка, хоть и не похожа. И не сестра она тебе, а невеста. Взгляды вас выдают. Сабля у тебя татарская. Таких в Морее нет. И вид у вас не купеческий: монашка и простолюдин. Хотя подруга твоя совсем не монашка… — он помолчал и добавил без всякого нажима: — Но мне до этого нет дела. Врёшь, знать есть причина. Главное, что вы не варнаки и плохого не задумали.

Астер потупил взгляд — возразить было нечего. Пастух взял посох и подошёл к стене.

— Вижу, вы скрываетесь. Знать нелегко вам пришлось. Худых людишек нынче много, — старик перевернул в руках посох и задрал его крюком вверх. — Здесь никто не ходит. Можете задержаться, сколько вам надо, — он сдёрнул с каменного выступа шкуры. Они свалились на пол пещеры. Старик при этом не переставал говорить: — Вот вам подстилка, — кивнул он на шкуры, — не на земле же спать. Застудитесь. Как детей рожать после этого? И ещё, — он долго шурудил посохом в выступе, пока не зацепил и не спустил вниз потрёпанный жизнью медный котел, — чем питаться собираетесь?

Пастух обвёл взглядом гостей и, оценив их состояние, вздохнул:

— Вижу, что не готовились к побегу. Ладно.

Он выскочил на улицу. Только теперь ребята услышали цокот копыт и фырканье лошади. Вернувшись, старик констатировал:

— Дождь заканчивается. Я сейчас уйду, а вы приготовьте какую-нибудь похлёбку. Сможете? — он бросил перед гостями крупного гуся. — На зорьке ещё подстрелил. Вернусь поздно. Можете меня не ждать.

И он, накинув плащ из овечьей шкуры, удалился.

— Что будем делать? — поинтересовался Астер.

— Я не умею готовить.

— Я не про гуся. Я про нас.

— А ты что думаешь?

— Думаю, что старик нас не выдаст. А нам отдых нужен. И желательно основательный. Задержимся на неделю?

Глава 46

10 октября 1474 года, суббота

О возрастающих запросах Лейлы

Лейла вернулась домой довольной. Во-первых, накануне в присутствии свидетелей она выгодно обменяла подпись под заявлением в суд об изнасиловании её Тер-Карапетом на огромную сумму денег.

«Наказала всех, — потирала руки интриганка. — Тер-Карапета за сквалыжность, Тер-Ованеса за всё остальное. Первый теперь лишится всего: чести, перспектив, доверия и, вероятно, свободы. Второй только денег. Нет, не так. Второй уже лишился денег. Причём, очень больших денег. Ну надо же как легко можно разбогатеть. И правильно! Кругом одни идиоты. Почему я должна быть бедной?»

Во-вторых, вчера она встречалась с агентом Гедика. Вардан очень её хвалил. Он сказал, что в письме к Ахмед-паше подробно поведал о её подвигах.

«Если, конечно, не врёт, — размышляла Лейла о перспективах работы на султана. — Нет, не врёт — без меня он, как без рук. Да, это так. Но всё же: пока Гедик не знает о моём существовании, Азарян вполне может тянуть одеяло на себя, получая все лавры. И при этом врать мне, как сивый мерин. Надо как-то подстраховаться. Необходимо напрямую выйти на визиря. Вардан Азарян — это пятое колесо. Совершенно ненужное. Ладно, что-нибудь придумаем. Придумаем… Да! Когда я сделаю этого никчёмного ширинского бека главным претендентом на ханский трон, я сама напишу письмо Гедику. Или даже самому султану. Письмо подпишет Эминек, а я наполню его содержанием. Там уж про себя не забуду. Решено! Так и будет».

В-третьих, она вступила во владение материнским наследством.

«И здесь он спасовал, этот папашка. Ух ты, мой толстенький, глупенький старичок! Потрясла я твои кошели? А ты ещё сомневался в моих способностях. Дурачок! Я тебя на испуг взяла. А ты и сдался. Главное, скрупулёзно проанализировать ситуацию и вовремя продвинуть свои интересы. Поди, считает, что это он победил соперника. Нет, это я всех победила. Теперь у меня не просто есть свой дом. Теперь у меня имеется постоянный доход, который гарантирует безбедное существование. Пангиягер сдавал дом купцу из Трапезунда. Этот купец должен был съехать из-за смены владельца. Но я вовремя подсуетилась. Он остался и теперь платит за аренду уже мне. А я поселилась не в материнской халупе, а в шикарном особняке прямо под стенами цитадели. И этот особняк мне ничего не стоит. За всё платит Вардан. Вернее, турецкая казна. Не зря я пожаловалась Азаряну, что стала совершенно бездомной. Мол, с папочкой мы разбежались по личным причинам. К Теодоро путь теперь заказан — он меня может убить из-за своего поганого берета. А с Эминеком жить нельзя, чтобы не компрометировать его связями с Портой. Вардан выслушал, вошёл в моё бедственное положение и предоставил мне эти хоромы, которые, явно, готовил для себя. Они были куплены на подставное имя одного генуэзского нобиля, перебравшегося из Каффы в Стамбул».

Лейла вернулась домой довольной. Вернулась с рынка. Её особо не расстроило, что базар не работал, хотя на календаре значилась суббота. Она не испугалась, что улицы переполнены возбуждёнными людьми, энергия которых то и дело перерастает в драки и погромы. Нет, хаос на улице её только обрадовал: «Как классно осознавать себя кукловодом. А ведь всю эту жуть устроила я. Я устроила! Сама придумала, сама воплотила».

Закрытый из-за беспорядков рынок всё же вызвал небольшую досаду, но не смог испортить общего приподнятого настроения. Лейла собиралась сделать большие покупки, а также нанять портних и краснодеревщиков, чтобы украсить новое жильё. Ей очень хотелось переделать по-мужски аскетичную спальню нового жилища в шикарный будуар. Деньги, слава богу, теперь водились немалые.

Надо наслаждаться жизнью! Наслаждаться, пока есть такая возможность.

Молодую домовладелицу в походе на рынок сопровождал телохранитель. Его звали Амбалом. Он был молчалив, предан и очень силён. Телохранителя предоставил Азарян. Сам предоставил, Лейла не просила.

Видимо, переживает за жизнь и здоровье своего несомненно лучшего агента.

Амбал был рабом Вардана. Немым рабом. Полость его рта была лишена языка. Насильно лишена. Выглядел Амбал внушительно. Над толпами, заполнившими улицы Каффы, возвышалась не только его голова, но и плечи. До встречи с Азаряном Лейла уже успела позаботиться о своей безопасности. Два нанятых оргузия ждали её дома.

Когда она беззаботно вошла в гостиную, то сразу обратила внимание именно на них. Трудно было не обратить внимание на слуг, лежащих на полу посреди зала. Руки связаны, во рту кляп. Тут же из-за портьеры с привычной усмешкой на губах эффектно выплыл Теодоро.

Девушка не испугалась. Лейлу трудно было напугать. Эффект неожиданности не вызвал предполагаемого эффекта — только оценочные мысли: «А он не плох. Совсем не плох. Достойный соперник. Быстро вычислил моё местонахождение».

За спиной Гуаско возникли двое. Одеты похуже, чем хозяин, но на губах скопированная с него усмешка. Ещё два «ухмылка» нарисовались за спиной Лейлы. Самодовольные от вседозволенности, смелые из-за явного преимущества. Но они не подозревали, что есть ещё Амбал. Просто он ещё не зашёл. А когда зашёл, самодовольство и смелость куда-то сразу испарились. Когда глыба по имени Амбал протиснулась в помещение, пара за спиной Лейлы тут же заминусовалась. Гуаско немного напрягся и сделал пару шагов назад. Два его оставшихся в деле телохранителя вышли «на авансцену» и выхватили клинки. В руке Амбала возник ятаган. Другой ручищей он задвинул девушку за спину. Диспозиция предвещала кровопролитие. Но вовремя вмешалась Лейла.

— Стойте! — она выставила ладонь и смело сделала шаг вперёд: — Глупо проливать кровь, не выяснив причину. Давай поговорим.

— Хорошо, — согласился Гуаско.

Нет, он не испугался. Он удивился. Теодоро часто бывал в подобных ситуациях. И во всех случаях дело заканчивалось унижением соперников. Они рыдали и ползали на четвереньках.

Он мысленно восхитился её выдержкой: «Надо же! Даже не смутилась. Даже бровью не повела. Словно это не я, а она ко мне заявилась с квартетом мордоворотов. Смотрит так, словно я ей не соперник».

Что-то было в этой чертовке. Что-то властное, необычное, интригующее. Она, как книга с захватывающим сюжетом. Сжечь это ведьмино чтиво или дочитать? Гуаско, глядя на Лейлу в упор, захотел дочитать:

— Что ты скажешь в своё оправдание?

— Для начала обезопасим переговоры от трагической случайности. Пусть твои нукеры отойдут подальше. Амбал, развяжи оргузиев и встаньте возле двери. И не трогай пока никого, — она указала на зашевелившихся на полу охранников Теодоро.

Когда армии разошлись по сторонам, командующие сошлись в середине зала.

— Мне не за что оправдываться. Я там даже не была. Как моей белокурой сестрёнке удаётся раз за разом выскальзывать из наших рук — диву даёшься!

— Я не о том.

— «Не о том»?

— Не прикидывайся наивной дурочкой.

— Давай без оскорблений, маркиз.

— А ты не виляй! Вижу, готовилась к нашей встрече, — кивнул он в сторону охраны.

— Ты делаешь неправильные выводы. Просто одинокой красивой девушке всегда требуется защита. Ты же не хочешь меня защищать. Ты привык нападать.

— Так вот в чём причина твоей мести.

— В чём?

— Ты мстишь за тот случай. За тот случай, когда я тебя ударил.

— Но ты же извинился. К тому же я не пойму сути твоих претензий. О какой мести ты говоришь? Да, татары тоже не смогли притащить тебе девчонку. Я что ли в этом виновата? Она как заколдованная. Сам дьявол на её стороне.

— Хватит уже про это! Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Я в растерянности, маркиз. Даже ничего в голову не приходит.

— Берет.

— «Берет»?

Гуаско вскипел:

— Да, чёрт тебя задери — берет!

— Какой берет? Ты говоришь загадками.

Теодоро очень хотелось влепить ей пощечину, а затем сбить с ног и пинать, пинать, пинать… Но ситуация была щекотливой: «Этот бугай может раскидать моих бойцов, как медведь шавок. И мне тогда отсюда не выбраться». И он, прорычав, наставительно пояснил:

— У-у-у. В монастыре нашли мой берет. Как он туда попал? Только ты имела доступ к моему гардеробу.

— Ах, вот в чём причина твоей агрессивности. Понятно. Видимо, меня тоже подставили.

Гуаско скривил рот в наглой улыбке:

— Интересно кто? У тебя есть идеи?

Лейла была спокойна, как удав, поймавший зайца. Она мысленно наслаждалась ситуацией. Игра в стравливание и перевод стрелок доставляли ей явное удовольствие. Интриганка изобразила гримасу сосредоточенности:

— Кто, кто… Да хотя бы сам Эминек.

— Так и знал, что ты на него всё свалишь. Но Эминек мой торговый партнёр и друг. У нас нет с ним разногласий. Зачем ему это?

— А ты вспомни, может, всё же были обиды?

— И вспоминать нечего. К тому же я был у него, и он указал на тебя, — откровенно соврал маркиз.

Лейла, естественно, не поверила, посчитав сказанное блефом. Бек по уговору с ней должен был всё отрицать. Полное отрицание — и всё. Но дело даже не в этом. Не в интересах Эминека впутывать сюда Лейлу — единственную ниточку, связывающую его с могущественной Османской империей. Теперь, когда благодаря Лейле на его жизненном горизонте засветилась надежда взойти на ханский престол, карачи-бек не станет ей вредить. Ни за что не станет. Поэтому она тут же вывернула утверждения маркиза наизнанку:

— Ну да, Эминек на меня указал. Ха-ха! Это что же получается? Раз он указал на меня — значит заранее знал о подброшенном берете. Так? Знал и молчал? — она изобразила сверхудивление. — Даже тебе, «торговому партнеру и другу», ничего не сказал? Выходит, он тебе желает зла. Правильный вывод? — задала вопрос, и сама на него ответила: — Получается, так.

Теодоро понял, что соврал впустую, но всё же попытался выкрутиться.

— Ну я не знаю, — пожал он плечами. — Возможно, что он об этом узнал уже впоследствии.

Лейла демонстративно улыбнулась. Ей можно было улыбаться. Все его вопросы и все свои ответы она проработала заранее до мелочей.

— Опять тупик. Предположим, что твоё утверждение верно. Пусть он не знал заранее, что это я взяла берет, чтобы затем подбросить его. Но как я могла это сделать? Меня там не было! Слышишь — не было! В тот день твой кучер чуть не переехал меня. И далее он вёл себя по-хамски. Мы поругались, и я пообещала ему, что нажалуюсь тебе. Я не пожаловалась. Но ты об этом инциденте прекрасно знаешь. Ведь, знаешь?!

Лейла усмехнулась. Она вспомнила, как ждала карету, чтобы выскочить из-за угла практически под её колёса. Да уж, чего только в новой профессии не приходится делать! Мимоходом поправив локон, она озвучила вывод:

— А раз меня там не было, то получается, что я этот злосчастный берет передала Эминеку и он сам его подбросил. Круг замкнулся. По-другому, никак.

Она совершенно запутала своими рассуждениями Гуаско. Он даже потёр лоб: «В одном девчонка права — я вру, что Эминек указал на неё. Когда я потребовал объяснений, он ушёл в глухую оборону. Не знаю, мол, как там оказался берет. Не знаю и всё».

— Хорошо. Но кто-то же его подбросил! Заранее говорю: в чудеса я не верю.

Лейла не собиралась всё валить на Эминека — на него она имела большие виды в дальнейших политических интригах. Поэтому плутовка плавно перевела стрелки:

— Прежде чем кого-то обвинять, причём незаслуженно, надо проанализировать ситуацию. В первую очередь необходимо определить кому это выгодно. А уже потом строить предположения и искать виновных. Я права?

— Допустим. Продолжай.

— У тебя есть враги?

— Глупый вопрос.

— И правда глупый. Тем не менее, надо вычислить, кто на тебя имеет такую сильную обиду, что готов устроить грандиозную провокацию, требующую изощрённого ума, больших материальных затрат и знания деталей намеченных событий.

Маркиз поморщился:

— Таких точно нет.

— Есть, наверняка есть. Я понимаю, что ты меня обвиняешь лишь потому, что я знала о предстоящих событиях и имела доступ к твоему гардеробу. Но у меня не было причины для столь изощрённой мести. И это главное. Скажи, зачем мне наживать смертельного врага? Да не просто врага, а Теодоро Гуаско! Мало кто может назвать тебя врагом в открытую. Да и в «закрытую» тоже. Такие долго не живут. Ты меня ударил? Да, ударил. Но не убил же! Вот если бы я отомстила, подбросив берет, — то убил бы наверняка. Не соизмеримы: твоя пощёчина и последствия подобной мести. Не соизмеримы. Поэтому предполагать, что я, обидевшись на пощёчину, пошла на такие риски — глупо и смешно. Я слишком умна, и слишком молода, чтобы подвергать себя такому риску из-за глупой пощёчины. Подобную месть мог изобрести и претворить лишь человек, которому ты очень насолил. Так насолил, что он готов лезть на рожон. На смертельно опасный рожон. Он тебя так ненавидит, что даже не задумывается о последствиях. Ты не знаешь таких врагов? Нет? А я знаю.

Она многозначительно замолчала, а маркиз с присущей ему язвительностью усмехнулся в усы:

— Хм, и кто этот бесстрашный умник?

— Пангиягер!

Теодоро недоверчиво повёл подбородком:

— Думаешь?

— Уверена. Я сама слышала, как он тебя проклинал. Он сыпал угрозами. Топал ногами и брызгал слюной, обещая стереть в порошок и закопать в землю. Он кипел так яростно, что его пришлось отпаивать успокоительным. Я при этом присутствовала. Что ты ему такое сделал?

Маркиз уклончиво покачал головой:

— Ну, в общем-то, да…

— Вот! Вот видишь! Он есть не мог. Он спать не мог. Так ты ему насолил.

Гуаско выпустил сквозь губы воздух и почесал загривок:

— Пу-пу-пу…, м-да. Пангиягер в принципе мог. Согласен. Он имеет на меня зуб. И есть за что, — на его губах опять замаячила циничная улыбка. — Но как он это сделал? Как выкрал берет? От кого узнал о нападении на монастырь? Нет, не верю.

— Верю — не верю. Папулька мой тот ещё выдумщик. Он любому из нас даст фору. У него денег — куры не клюют. Думаешь, откуда у меня этот дом? Я из него вытрясла. Расстался бы бедный человек с такими деньжищами? Да никогда! Он убежал из Алеппо с одним кошельком в кармане. А сейчас у него огромные сундуки, набитые золотом. Разве глупый человек может так быстро разбогатеть? Ему порой выгодно изображать из себя простачка. Но это наносное.

— Прям, сундуки с золотом? — недоверчиво поскрёб ноготком щеку маркиз.

— Мне ли не знать? Три года в его доме прожила. И я в курсе его способностей придумывать разные хитрые пакости для своих врагов.

— И каким образом он это мог сделать?

— Хм, помнишь тех казачков, которые помешали мне вывести из монастыря Эсмину?

— Допустим.

— А почему они преградили путь? Просто так? От нечего делать? Это не их работа пускать или не пускать монашек. Они никакого отношения к монастырю не имеют. Монастырь их нанял для охраны, а не для того, чтобы мешать монашкам ходить по своим делам. Так почему они встряли?

— И почему?

— Папашка предполагал, что ты способен каким-либо способом умыкнуть из монастыря блондинку. Поэтому и нанял этих казачков. Заплатил хорошие деньги. Вот они и расстарались.

— Думаешь?

— Убеждена. Я не знаю, как там всё произошло 5 октября. Но абсолютно уверена: вскоре выяснится, что это именно те самые казаки помешали татарам Эминека.

— Уже выяснилось. Ты права.

— Вот! Видишь! А чтобы насолить тебе по полной, Пангиягер дал им берет со словами: «В случае нападения, подбросьте его где-нибудь». Он не знал даты, но предвидел, что ты пойдёшь на штурм.

— Вполне, вполне… Но как он заполучил мой берет?

— Не знаю. Вот чего не знаю, того не знаю.

— Это не ты ему его принесла?

— Я?

— А он тебе за него вот этот особнячок подогнал.

— Неплохой мог размен получиться. Берет на дом. Три берета — три дома. С моими способностями я быстро бы завладела всем городом, — она засмеялась, но тут же стала абсолютно серьёзной: — Эх, маркиз, маркиз… Если бы ты только знал, как я ненавижу папашку и всю его семейку. Если бы ты это знал — то никогда не стал бы делать таких предположений.

— А домик?

— Если хочешь знать, домик этот я из него буквально вытрясла. Пангиягер меня изнасиловал, и я пригрозила сделать по поводу этого публичное заявление. Он вполне мог что-то придумать против меня. Убить, например. Но сейчас папашка сделать это не в состоянии. Сейчас он борется за жирное место епископа. Мои угрозы поставили его в очень затруднительное положение. Поэтому ему пришлось вернуть дом моей матери и в довесок отвалить кучу деньжат. Как видишь, мне не за что его любить. Мало того, я ему отомщу. Обязательно отомщу. Он ещё пожалеет, что по-свински поступал со мной.

— Даже так?

— Так! Мне пять лет пришлось жить в страшном аду. А ты меня обвиняешь во мщении за тот случай. Разве можно сравнить какую-то пощечину с пятью годами каторги?

— Пять лет? Раньше ты говорила о трёх.

— Какая разница! Мне эти годы кажутся вечностью. Он издевался надо мной днём и ночью. Насиловал, бил и опять насиловал. Я ненавижу его! И семейку его ненавижу. Задай вопрос Эминеку: просила я повесить сестру Тер-Ованеса на воротах или нет? Спроси, спроси! Тогда ты поймёшь, что я ни за что не стала бы помогать своему ненавистному папашке.

— Тер-Ованес, конечно, тот ещё экземпляр. Ты права, он затаил на меня обиду. Но не складывается что-то. Слишком уж всё хитро выдумано. Как он берет выкрал?

— О-о-о, да ты наивен, маркиз. Думаешь, среди твоей челяди не найдётся тот, кто тебя ненавидит? Тот, кто готов бесплатно принести твоему врагу всё, что угодно. А если за это заплатят звонкой монетой… У-у-у…

— Ладно. Я проверю.

— Погоди, есть ещё один человек, который вполне мог провернуть аферу с беретом.

— Ещё?

— Да, только что вспомнила. Его зовут Астерион.

— Кто такой? Почему не знаю?

— Он из рода Дукасов.

— Тем более, очень странно, что не слышал.

Лейла многозначительно улыбнулась:

— О, мой маркиз, ты много чего не слышал. Это любовник твоей белокурой невесты.

Теодоро не поверил своим ушам и замотал головой:

— Какой к чёрту… — он заткнулся, переваривая полученную информацию.

— Да-да, Эсмина имела любовника. В тихом омуте черти водятся. Папашка застукал их и поэтому отослал дочку в монастырь. А ты думал из-за тебя? Хм-м. В его глазах, женишок этот достаточно знатен, но недостаточно богат. К тому же Пангиягер уже решил выдать Эсмину за сына Котул-бея.

— У этого ростовщика есть сын? Даже не слышал.

— Мало кто слышал. Ещё меньше тех, кто его видел. Страшный, глупый и совершенно недалёкий. Но Пангиягер спит и видит, как бы породниться с Каияресом Котул-беем. Вернее, с его деньгами. Банкир тоже был бы счастлив. Так выгодно пристроить своего непутёвого балбеса, обручив его с приданным Тер-Ованеса. А приданное немалое. Это не просто свадебный подарок. После смерти Пангиягера всё его состояние отойдёт блондинке, и далее внукам Котул-бея.

— Хватит уже про сыночка этого ростовщика. Или он тоже был способен придумать эту аферу?

— Нет, конечно. Этот недотёпа не способен самостоятельно решить какой головной убор ему сегодня надеть. А вот Астерион мог.

— Что же это за субъект? Откуда взялся?

— Долго рассказывать. Скажу только, что он умён, красив, и без памяти влюблён в нашу красотку. Такой на всё способен.

— Тебя послушать, так целый отряд наберётся тех, кто мог подкинуть берет.

— Зря скалишься. Астерион очень настырный. Он спит и видит, чтобы стать мужем блондинки. И про тебя, естественно, знает. Вообще, он всегда там, где Эсмина. Вероятно, и при штурме монастыря Дукас был где-то рядом.

— Ладно, у меня уже голова раскалывается. Я что-то припоминаю. Да, мне рассказывали про венецианского дворянина, который ошивался возле усадьбы Тер-Ованеса.

— Вот-вот — это он и есть.

— Теперь понятно. Но только с беретом его трудно связать. Как и когда он его заполучил? Ты же говоришь, он не отходил от дочери Пангиягера, — съехидничал Теодоро.

— Зря щеришься. Астерион ищет своего пропавшего отца. Он по многим домам ходил и расспрашивал. Возможно, наведывался и в твою усадьбу. Поинтересуйся у Гульельмо — вдруг у тебя глаза откроются?

— Хм-м, — Теодоро не нашёлся, что ответить.

А что тут можно ответить, когда ты выглядишь глуповатым простачком на фоне такой продуманной особы.

— Вот видишь, а ты хотел просто прийти ко мне и решить все проблемы за пару минут. Я бы рыдала, незаслуженно обиженная, а кто-то потирал потные ручки. Мол, как я всех оставил в дураках! Здесь, дорогой маркиз, надо действовать не беспощадной рукой, а холодной головой. Главное узнать, кому это выгодно. А как они это сделали — это уже второй вопрос. Ты заподозрил меня. Да, я легко могла спереть твой берет. Но зачем? Зачем мне беспричинно наживать смертельных врагов? Если бы я захотела отомстить, — она ласково провела своей тонкой рукой по его щеке, — то выдумала бы такую комбинацию, что ты на меня никогда не подумал бы. А так получается, что я наивная дурочка. Дурочка без царя в голове и без чувства самосохранения. Ты же меня такой не считаешь?

Она прижалась к Теодоро и её горячее дыхание стало пробуждать в нём мужские инстинкты. Но Гуаско не настроен был резко менять цель своего прихода. Он сухо отстранился от соблазнительницы и громко скомандовал:

— Уходим! — затем повернулся к Лейле, и многозначительно добавил: — Пока «уходим».

Но её это нисколько не смутило. На прощание плутовка весело помахала пальчиками.

Выйдя из усадьбы своей теперь уже бывшей любовницы, Теодоро попытался собраться с мыслями. Но сделать это было невероятно трудно. В данный момент он себя чувствовал дровосеком из известной байки. Да-да, из той самой, когда дровосек никак не мог разбогатеть. Топором много не нарубишь, и он решил купить пилу. Для этого пришёл к еврею, мол так и так, дай денежку взаймы. Еврей согласился, но, говорит, я рискую, вдруг ты не отдашь. И забрал в качестве залога топор. После этого дал денежку и объявил условия: «Отдашь две. Но две денежки тебе будет трудно накопить. Поэтому одну я заберу прямо сейчас, а вторую принесёшь через неделю». Вышел дровосек и чешет затылок: «Вроде всё правильно, но теперь у меня нет ни топора, ни денег, да ещё должен остался».

Именно такие чувства испытывал Гуаско: «Вроде всё правильно говорила Лейла. Но результата нет, а головных болей от похода к ней только прибавилось. Теперь надо плотно заниматься Пангиягером и Дукасом.

Когда гость ушёл, Лейла долго анализировала итоги встречи. Всё вроде нормально, всё как задумывала, только одно замечание: «Слишком много информации разбалтываю. Не надо было рассказывать про изнасилование и дом. Да, он не имеет контактов с армянами Тер-Карапета — поэтому особого вреда от моей болтовни не должно быть. Но впредь надо более тщательно продумывать что говорить и как говорить».

С анализа перешла к планам: «Надо встретиться с Эминеком. Пора уже его продвигать к ханскому трону. Вчера эту тему я согласовала с Азаряном. Он одобрил все мои задумки».

Как только в Каффе начались беспорядки, устроенные армянской диаспорой, карачи-бек покинул город, перебравшись в свою ставку.

Лейла громко объявила слугам:

— Готовьте двуколку. На заре выезжаем.

— Куда? — спросил один из оргузиев.

Лейла отрезала так, словно всю жизнь была барыней:

— Никогда не задавай ненужных вопросов. Ясно? Когда надо — сама скажу.

***

Теодоро тоже не задержался в Каффе. Нет, он не боялся армянских погромщиков, захвативших город. Ворота цитадели, в которой проживали все генуэзцы, заперли. Их усиленно охраняли. На стенах постоянно дежурили лучники. Впрочем, Гуаско и сопровождавшую его конную свиту бунтовщики не осмелились задержать. Пока не осмелились. На этих порах армянская диаспора ограничилась скандированием лозунгов, мелкими стычками с городскими стражниками и погромами татарских, еврейских и иноземных купцов. По отношению к генуэзцам они всё ещё оставались лояльными.

Наплевал маркиз и на указ Скварчиафико не покидать город. Почему? Дело в том, что, вернувшись домой, Теодоро получил от братьев короткое письмо: «Важно! Срочно приезжай в Тасили».

Вскоре он уже подгонял гребцов своей личной галеры. Путь по морю был не столь тягостным и длительным. Поздно вечером маркиз въехал в родовой замок.

Поужинав, Теодоро спустился в подвал донжона. Здесь при свете факелов пред ним предстало подвешенное за цепи обнажённое тело. Измученное, в кровоподтёках и с рваной раной в плече. Это был Гаркуша.

С ним Теодоро промучился до утра. К утру два штатных палача то и дело вытирали пот и уже еле-еле стояли на ногах. Казак не проронил ни слова. Не помогла ни дыба, ни «испанский сапог», ни отрывание ногтей клещами.

— Посмотри, — устало приказал Гуаско одному из палачей, — чего он так давно не шевелится.

Тот подошёл, пошлёпал Гаркушу по щекам, заглянул под веко. Второй палач плеснул на тело ведро солёной воды. Обычно соль, попадая на раны, быстро приводила жертву в чувство. На этот раз вода спокойно стекла по ранам бездыханного тела. Даже ни одна мышца инстинктивно не дёрнулась.

— Он что, умер? — возмутился Теодоро.

Палачи только развели руками.

— Мерзавец! Столько времени у меня отнял. Сбросьте его в море.

Гуаско устало встал, размял затёкшие косточки и отправился спать.

Палачи принесли мешковину, положили на неё тело и стали для балласта обкладывать камнями. Присутствующий при этом синьор Бардиак нагнулся и поднёс к носу усопшего зеркальце. Оно слегка запотело.

Бардиак являлся странным субъектом. Он был слегка косоглаз, очень худ и невероятно сутул. Вдобавок имел крючковатый нос и редкие зубы. Никто точно не мог определить его национальность и возраст. Он всегда был учтив с хозяевами и предельно груб с подчинёнными. Впрочем, это не такая уж редкость, чтобы ставить ему в заслугу. Но при всём при этом Бардиак слыл докой в области алхимии. Суть его алхимии заключалась в том, чтобы делать золото из воздуха. Из всего того, на что маркизы уже махнули рукой.

Он завертел перед носом палачей пальцем:

— Нет, нет! Этот казачок выживет и ещё потрудится если не на синьоров Гуаско, то на тех, кто даст за него хорошую цену. Замечательный экземпляр: статен, силён, молод. Бьюсь об заклад, что выручу за него пятьсот аспров! Вам отвалю по пятьдесят. Согласны?

Глава 47

12 октября 1474 года, понедельник

Об интригах вокруг ханского двора

Богатые ширины превратили свою столицу в удобный современный город: с дворцами, усадьбами, фонтанами и мостовыми. И только многочисленные шатры, кибитки и повсеместно пасущиеся лошади указывали на то, что хозяева города прирождённые кочевники. Шатры были раскинуты не только на просторных пастбищах за окраиной, но и в любом удобном месте в центре Солхата. Кипчаки с трудом расставались с многовековыми привычками своего народа. Многие из них демонстративно отказывались жить в домах.

Эминек не имел на этот счёт никаких предрассудков. Он жил так, как ему удобно. Зачем отказываться от комфорта и ночевать в степи, если ты второй человек в государстве, с которым вынуждены считаться все соседи.

Да, карачи-бек был вторым после Менгли Герая лицом в Крымском ханстве. Вторым! А так хотелось быть первым. У него вскипала кровь, когда он думал об этом. Думал о жуткой несправедливости. Род Ширинов самый древний, самый могущественный, самый богатый. По традиции хана провозглашали на съезде всех беев. Голоса ширинских феодалов из-за их многочисленности всегда были решающими. Любые важные вопросы ханства также утверждались большинством голосов на курултае. Твёрдо усвоив это, Эминек стал донимать Менгли Герая нескончаемыми просьбами о дополнительных льготах и привилегиях ширинских беев. Хан, осознавая непредсказуемость последствий своего отказа, был вынужден каждый раз соглашаться. Бек же спал и видел, чтобы ещё такого придумать и какие требования выдвинуть. Он это делал вполне осознанно по нескольким причинам. Но основных было две. Во-первых, забота о своих беях обеспечивала ему их твёрдую поддержку. Во-вторых, пойманный на крючок генуэзцами и поставленный в зависимость от рода ширин Менгли Герай выглядел в глазах всей татарской знати слабым правителем. К тому же, дополнительные привилегии Ширинов вызывали раздражение у представителей менее знатных родов.

Такое положение вещей дамокловым мечом нависало над властью Менгли. Но меч завис в воздухе и никак не мог исполнить угрозу. Причина заключалась в традиции, доставшейся Крымскому ханству от Золотой Орды. По ней правителей выбирали исключительно из чингизидов. Именно поэтому Менгли Герай на тот момент был безальтернативен. Традиции ломаются с трудом. Всегда с трудом. В этом тоже есть своя традиция. Но без труда не выловишь и рыбку из пруда.

Эминек заканчивал завтрак, когда на пороге трапезной появился начальник охраны. Он завис в неудобном положении тела с явным желанием доложить. Бек кивнул, мол, давай, излагай.

— Господин, какая-то женщина просится.

Эминек удивился. До сих пор ни одна женщина не осмеливалась нарушать его покой по своей инициативе. Он на всякий случай поинтересовался:

— Наша?

— Не уверен. Одета в чёрное, как монашка или вдова неверного.

— Гони её в шею.

— Слушаюсь, мой господин, — слуга сделал пару шагов к выходу, но тут же вернулся: — Чуть не забыл. Она передала вот это.

Он положил на стол перед хозяином золотой динар. Взглянув на монету, Эминек сразу осклабился и махнул рукой:

— Пропусти.

Лейлу трудно было узнать даже тем слугам, которые видели её у бека не один раз. Она вновь нарядилась вдовой, прикрыв лицо чёрной вуалью.

Когда девица заняла предложенное ей место за столом, Эминек пошутил:

— У тебя траур по невинности?

— Боюсь твоих жён, — парировала Лейла. И тут же пояснила:

— Никто не должен знать, что я тебя посещаю.

— Будешь завтракать?

— Спасибо, я не голодна. Мне с тобой надо посекретничать.

— С утра пораньше, — буркнул бек. — Впрочем, я только сейчас свободен от навалившихся дел.

Как и любой крупный руководитель, Эминек подспудно желал, чтобы все считали, что он круглые сутки занят серьёзными государственными делами вселенского масштаба.

Они проследовали во внутренний двор, где стояла увитая виноградом беседка. Столик тут же сервировали фруктами и восточными сладостями. В пиалах подали любимый беком катык[1]. Бокалы наполнили разбавленным родниковой водой бекмезом[2].

Эминек дал знак, и прислуга тут же испарилась.

— Сними это. Не люблю женщин в чёрном.

— Предпочитаешь без одежды? — улыбнулась девушка. — На мне всё чёрное.

Всё же она сняла вуаль и плащ. После чего сразу перешла к делу:

— Султан тобой очень доволен. Он ждёт продолжения. Если ты будешь и далее действовать столь же решительно и разумно, он готов поддержать тебя во всём, — она сделала ударение на последнее слово, намекая на ханский трон.

Честолюбивого Эминека не могли не радовать слова Лейлы. Но он и виду не подал. Выдержав паузу, спросил:

— И какого продолжения ждёт от меня Фатих?

Не по годам талантливая интриганка читала всё с листа. Вернее, с лица. Она всё видела, всегда была готова корректировать свои заготовки и даже на ходу импровизировать. Но в данный момент Лейла была как никогда спокойна, не сомневаясь в результате. Всё шло по плану. Она тоже выдержала многозначительную паузу и озвучила наиболее востребованную беком информацию:

— Он видит тебя на месте Менгли.

Лейла соврала. Разговора с Варданом, а тем более обещаний поддержки со стороны султана и в помине не было. Мехмед Завоеватель обещаниями не разбрасывался. Его поддержкой мечтали заручиться многие. Но часто эти мечты оставались пустыми ожиданиями. Слово Фатиха — это оружие, помощнее пушки. Смертельное оружие. Султан им пользовался редко. Но Лейла шла ва-банк. Ей непременно надо было зацепить Эминека самым мощным и самым надёжным крючком. Крючком, который не сравним ни с женскими прелестями, ни с деньгами. Власть — главный соблазн в этом мире. Власть пьянит, наслаждает, обогащает. Но не только. Повелевать судьбами конкретных людей и конкретных народов — что может быть приятней? Только от этого по-настоящему вскипает кровь. Только это ведёт к славе, к всеобщему страху и почитанию. Кто имеет власть — тот построил свой собственный рай на земле. Но размеры рая напрямую зависят от силы власти.

Эминек кивнул и задал самый важный вопрос:

— А зачем ему это нужно?

Вопрос понятен. Ответ заготовлен.

— Турки и татары разговаривают друг с другом на одном языке. Мехмед Фатих желает, чтобы по всем берегам Понта его понимали без переводчиков. Ясно?

Бек слегка махнул ладонью:

— Это понятно. Когда-нибудь османский флот высадится на нашем берегу. Вопрос только когда. Я не про это. Менгли тоже говорит на понятном языке и исповедует правильную религию.

Лейла кивнула и слегка улыбнулась:

— Хан низко пал в глазах падишаха. Менгли исповедует правильную религию, но служит неверным. Он кукла в руках генуэзцев. Султан не желает иметь с ним никаких дел. Ему нужен надёжный союзник, готовый помочь одолеть презренных гяуров. Союзник, которому можно доверить бразды правления всей Газарией.

— Это точная информация?

— Точнее не бывает.

Бек сосредоточился:

— Хорошо. Что от меня требуется?

Лейла слегка откинулась на подушку дивана и мысленно возрадовалась. Всё идёт по плану.

— Никто не требует от тебя прямо сейчас поднять бунт, захватить власть и двинуться на штурм Каффы. Таких радикальных планов нет. Султан надеется одолеть врагов малой кровью. Но для этого нужна долгая, кропотливая, возможно даже изнурительная работа, направленная на разрушение системы власти, выстроенной здесь генуэзцами. Готов ли ты включиться в игру?

Эминек, не представляя, что за правила у этой игры, лишь слегка пожал плечами.

— Так готов или нет?

— Готов. Я уже дал согласие и даже, если помнишь, на Коране поклялся.

— Тогда слушай.

Лейла на миг закрыла глаза, предвкушая реакцию собеседника. Эту интригу она придумала сама. И долго по поводу неё спорила с Азаряном. Тот считал задуманное Лейлой пустой затеей. Но в конце концов плутовка убедила Вардана в эффективности задуманного. Теперь ей предстояло убедить в этом и Эминека.

Распахнув свои бездонные очи, она перешла к изложению плана:

— Говорят, Менгли сегодня приезжает в Солхат. Это правда?

— Да. Он будет гостить у меня три дня.

Каждую осень Менгли Герай, как и все его предки, совершал путешествие по одному и тому же маршруту, останавливаясь у каждого из своих феодалов. В процессе этого он собирал налоги, вершил суд, выслушивал просьбы, советовался и намечал планы. Чем-то это напоминало «полюдье» у славян.

— Очень хорошо. — Лейла стала предельно серьёзной и тут же огорошила: — Тогда настоятельно попроси у Менгли руки его матери.

Эминек сразу не понял смысла её слов. А когда до него дошло, вскочил с дивана. Даже брызги полетели с губ:

— Ты в своём уме?

— Абсолютно. Если ты сядешь и спокойно выслушаешь, то поймёшь, что это предложение вполне здравое. Мало того — оно принесёт тебе сплошные выгоды.

— Не хочу слушать этот бред, — Эминек непроизвольно взвизгнул.

Лейла тоже вскочила:

— Прекрати истерику!

— Женщина, не повышай на меня голос!

— Сейчас я не женщина, а язык и голова султана.

— Да хоть кого! Это же небывалая чушь! Чтобы я женился на старой кляче? Ни за что!

Лейла отрезала:

— Я тебя спать с ней заставляю? Кроме того, никто и не ждёт, что ты женишься. Это политика, игра! Если ты называешь чушью, то, что согласовано с Гедиком, то нам с тобой не по пути. Я умываю руки.

Она встала и двинулась к выходу. Эминек тут же остыл:

— Зачем так сразу реагировать? Вернись.

Юная интриганка умела манипулировать людьми, как никто другой. Красочная ложь в её устах всегда воспринималась, как истина. Почти детское личико казалось вполне убедительным лицам взрослым и умудрённым жизненным опытом. Уверенная манера говорить гипнотически действовала на оппонентов. Логика её мыслей завораживала. Кроме того, она тонко чувствовала конъюнктуру и всегда готова была к коррективам.

Лейла вернулась и стала излагать план:

— Проси его согласия выдать за тебя свою мать прилюдно, в присутствии беев. Все прекрасно знают, что по древней традиции вашего народа вдова не должна оставаться одинокой. Так было всегда. Можешь сослаться на Фатиха, который ни в одном гареме своих почивших соратников и родственников не оставил ни одной несчастной вдовы. Сына султана отравили зимой, а уже к лету все его жёны были выданы замуж за лучших сынов Османской империи. Упирай на традиции, не чурайся! Мудрость предков на твоей стороне. Сначала спроси Менгли при всех: согласен ли он с тем, что его мать по вашим древним законам не должна оставаться одинокой? Хан не подозревает, куда ты повернёшь. Он обязательно согласится. После этого расскажи о том, что к тебе явился дух Хаджи Герая, который попенял, что его жена осталась несчастной. Заяви, что дух уговаривал тебя взять её в жёны. После этого смело проси у Менгли согласие на этот брак. Даже не проси — требуй!

— Он не согласится.

— И слава богу. Ты же этого тоже не хочешь.

— Естественно, не хочу. Но что это даст?

Лейла встала и обошла Эминека со спины. Она протянула руку и взяла с блюда, стоявшего подле бека, ломтик щербета. При этом коснулась грудью его плеча и оставила своё дыхание вблизи его уха. Вернувшись на место, обворожительно откусила маленький кусочек лакомства и стала раскладывать всё по полочкам:

— Сначала предположим самое невероятное: Менгли согласился. Тогда ты сразу объявишь его мать своей любимой женой. Внешне обложишь её заботой и любовью. Парочка молодых и искусных в любви евнухов в этом деле точно не помешает. Это я к тому, что тебе не обязательно звать её в свою опочивальню. Можешь даже найти предлог, чтобы не видеть её. Например, уехать из Солхата по неотложным делам. А сам потихоньку объясни своим беям, что ты отныне имеешь абсолютно такие же права на ханский престол, как и любой из Чингизидов.

На лице бека возникло изумление, перешедшее в ступор. Он никак не мог усвоить то, что сказала Лейла. А когда до него дошло, он развеселился:

— Откуда ты такая взялась? Ни одному моему советнику подобная мысль даже в волосы не приходила — не то, что в голову. Это точно? Я буду иметь законное право на трон?

— Абсолютно. Женившись на вдове Хаджи Герая, ты станешь членом семьи. А значит, будешь иметь право на то, чтобы курултай вручит тебе ханский бунчук. Так в своё время поступил безродный Мамай, женившись на дочери хана Бердибека[3]. Есть и другие примеры. В любом случае ты получишь законный шанс стать ханом. Шанс, основанный на праве.

— Хм, так-то оно так. Но Менгли не дурак. Он на это никогда не пойдёт.

— Правильно, не пойдёт. Но он в любом случае проиграет, а ты выиграешь. Своим отказом он подтвердит, что вдова Хаджи Герая вопреки законам предков осталась несчастной и одинокой. Одинокой по вине сына, который не желает ей счастья. Это грубое нарушение традиции. Ты и твои беи будут кричать об этом на каждом углу. Вернее, по всей степи. Кроме того, хан пойдёт против воли своего отца, дух которого, как мы помним, явился к тебе. Почему именно к тебе? Очевидно, дух не доволен сыночком и именно в тебе он видит будущего хана, способного возродить величие Орды. Всё это надо внушить твоим беям. А уж беи эту мысль сами донесут до всех остальных.

Эминек обдумал сказанное и многозначительно качнул головой:

— Всё так. Но, на мой взгляд, это не даст больших плюсов.

— Даст. В любом случае даст. Курочка клюёт по зёрнышку, а несёт уже целое яйцо. За последнее время Менгли многое потерял, а ты приобрёл. Напоминай всем о его нерешительности, о зависимости от генуэзцев, о том, что сам он незаконно захватил трон, посадив старших братьев под замок. Тыкай его носом, не стесняйся.

— Это перейдёт к прямому противостоянию.

— А тебя устраивает нынешнее положение дел? Дурацкий миролюбивый паритет. Ты до конца жизни собрался ждать, когда Менгли сдохнет своей смертью? Годы уходят. Надо действовать. Тем более Фатих уже озвучил приближённым свои планы. Эти планы начнут исполняться в ближайшее время. Не бойся прямого противостояния с ханом. Он слаб. Он слишком много прислушивается к чужому мнению и не способен к самостоятельным решениям. Он обязательно натворит глупостей. Даже если тебе придётся на какое-то время бежать — ты обязательно вернёшься триумфатором.

— «Бежать»? Ох, и перспективы ты мне рисуешь.

— Обо всём надо думать заранее. Думая о мире, готовься к войне. Так вот, даже если тебе придётся бежать, ты уже внесёшь залог в победу. Она обязательно придёт, можешь не сомневаться. В глазах всех ты явишься мудрым, смелым вождём, способным принимать трудные, но правильные решения. Именно такой вождь нужен народу. Народу нужен не тот хан, который привык робко ходить с протянутой рукой к консулу неверных, а тот, кто поведёт в поход тысячи засидевшихся дома лучших в мире воинов. Кто сделает каждого крымчака богатым и счастливым. Кто подарит не только радость боя, но и тугие кошели с золотом. Кошели, полученные при дележе богатств проклятых кяфиров[4]. Наш тебе совет, не бойся прямого противостояния с Менгли. Только таким способом можно выбить из-под его вялой задницы ханский трон.

Эминек недоверчиво покачал головой:

— Это всё слова. Я не вижу реальной выгоды. Ну сбегу я, а дальше что?

— Дальше? Давай обрисуем ситуацию. Если тебе придётся удариться в бега, кого Менгли поставит на твоё место? Ну, кого?

— Кара-Мирзу.

— Да, твой старший брат вполне может получить от хана ярлык на бекский титул. Но поддержит ли это решение курултай? Для твоих беев он чужак, который всегда ошивался вокруг ханского двора и заглядывал в рот Айдеру, брату Менгли. Собственно, и для самого Менгли Кара-Мирза опасен. Ты не находишь?

Эминек испытал волну уважения к этой девчонке:

— Ты всё знаешь. Во всём так тонко разбираешься. Откуда ты?

— Оттуда, — улыбнулась Лейла, указав на небо. — Здесь даже не надо всё знать. Достаточно здраво рассуждать. Поддержит ли Менгли Кара-Мирзу? Все знают, что твой старший брат и Айдер женаты на сёстрах. Кара-Мирза всегда и во всём поддерживает свояка. Они не просто родственники — они друзья. Род Ширин не просто самый богатый и влиятельный род ханства. Он ещё и самый воинственный. Ширины выставляют в походы самое большое число воинов. А кто такой Айдер? Он единственный из братьев Менгли, который сейчас находится на свободе. Почему? Во-первых, он не любит Нур-Девлета. Во-вторых, он вместе с Менгли провёл детство в Феодоро, а затем в Каффе, куда их послал отец, в качестве залога вечной дружбы с генуэзцами. Будучи почётными аманатами, братья прекрасно говорят на языке латинян и являются, в отличие от Нур-Девлета, сторонниками союза с генуэзцами. Да, Айдер доказал, что он храбрый воин, способный вести за собой татарскую конницу. Но как политик — он ничтожество. Он не способен принимать самостоятельные решения и легко поддаётся влиянию. Менгли мудрый и уравновешенный. Ему приходится нелегко. Он вынужден учитывать мнения и интересы всех. И он прекрасно понимает: если утвердить карачи-беком Кара-Мирзу у кого-нибудь обязательно появится желание вручить ханский бунчук Айдеру. При поддержке рода Ширин это сделать легко. Поэтому Менгли Гераю не выгодно делать ставку на Кара-Мирзу. Как ты считаешь?

— Не знаю, что у Менгли в голове, но такое предположить можно.

— Вот именно. Предположу, что Менгли-Герай подумал об этом уже тогда, когда в прошлом году вместо Кара-Мирзы неожиданно для всех поддержал твою кандидатуру.

— Скорее всего, ты права.

— Если тебе придётся бежать, то генуэзцы обрадуются.

— Почему?

— Из-за жадности.

— ???

— Естественно, из-за жадности. Вспомни сколько ты привилегий и денег из них вытянул. Они непременно обрадуются, когда ты сбежишь. И постараются поставить на твоё место глупого и безвольного, хотя и мало предсказуемого Кара-Мирзу. Для чего?

— Чтобы отменить всё, чего добился я.

— Правильно мыслишь. Да, они своего добьются. И хорошо! Пусть они вернут всё, что потеряли. Это тебе на руку. Твои беи будут вспоминать тебя, как лучшего правителя в истории рода Ширин. Это всегда так: что имеем — не храним, потерявши — плачем. Хорошее видится на расстоянии. Они станут посыпать голову пеплом и ждать твоего триумфального возвращения. За тебя горой встанет весь род Ширин, и не только. А это сила. Непреодолимая сила.

— Есть ещё Шейдак.

Шейдак был сыном Мамака, правившего родом Ширин до Эминека. Он не имел никаких оснований для провозглашения его беком, так как по древней традиции власть в роде Ширин передавалась от старшего брата к младшему. Кара-Мирза и Эминек являлись братьями умершего Мамака. Только при отсутствии братьев власть могла перейти к сыну скончавшегося бека. Но вдова Мамака решила, что ей по силам нарушить традиции и протащить своего сыночка на бекский престол. Менгли-Герай и Джустиниани, занимавший в то время пост консула, наотрез отказались ей помогать. Но всесильный Оберто Скварчиафико вызвался поспособствовать. Старый плут, естественно, ничего не сделал, да и не собирался делать. Он просто вытянул из вдовы несколько тысяч золотых дукатов. Баснословные деньги. Обманутый Шейдак вместо того, чтобы стыдливо умолчать о попытке подкупа, стал вопить во всё горло, обвиняя генуэзцев в мздоимстве и обмане. Естественно, что этим он оттолкнул от себя и генуэзцев, и единокровцев. В конце концов ему из-за собственных глупых воплей пришлось бежать на Дон. Лейла эту историю изучила по рассказам Тер-Ованеса, Теодоро и Азаряна. Поэтому она рассмеялась:

— Против Шейдака есть одно проверенное временем средство — смех. Старайся чаще рассказывать своим беям байки про унижение Шейдака и его матери. Напоминай, не стесняйся, — Лейла на ходу выдумала вариант такого рассказа: — Говорят, что генуэзцы животы надрывали, когда Скварчиафико им хвастался, как он водил за нос вдову и её недоразвитого сыночка. Латинянин придумывал всякие дурацкие отговорки, лишь бы ничего не делать и не возвращать золото. К примеру, этот пройдоха сказал мамаше Шейдака, что сам Папа Римский выступает против её сына, и чтобы его задобрить требуется ещё пять тысяч дукатов. В другой раз он им наплёл про аптекаря из Генуи, который варит в специальном растворе серебряные монеты, и они становятся золотыми. Шейдак тут же принёс три кошеля, набитых серебром. Но это была лишь завязка аферы. Оберто, хитрый лис, раздал эти деньги своим друзьям и организовал «очередь» желающих сдать серебро для обмена на золото. Глупый Шейдак, увидев столько желающих, сбегал ещё за пятью кошельками.

— Это правда? Кто тебе рассказал?

— Прости, но я не вправе раскрывать имена своих информаторов. Но всё это истина. Хотя ты можешь наплести что-нибудь и поинтересней, — она не сдержалась и прыснула.

Поняв, что девушка сочиняет на ходу, Эминек тоже улыбнулся и в очередной раз оценил её достоинства. На этот раз вслух:

— Смысла нет сочинять. Тебя не переплюнешь.

— Смех смехом, но ты обязательно рассказывай байки про Шейдака. Пусть все помнят о его жадности, глупости, унижении и позоре. Это же чистая правда.

Эминек не переставал восхищаться умом и прозорливостью Лейлы. Ему захотелось ощутить горячее тело этого таланта. Он позвал:

— Иди ко мне.

Но Лейла была непреклонна:

— Не сейчас. Надо закончить обсуждение. К тому же сегодня у тебя важный разговор с Менгли. Не стоит расслабляться, — она расправила платье на коленях и прогнула спину, показывая этим, что не готова ко всяким глупостям. Продолжила: — И так, к чему мы пришли? А мы пришли к тому, что при любых раскладах ты в выигрыше. Тебе в любом случае предстоит противостояние с ханом. Чем раньше ты его начнёшь, тем лучше. И не бойся давить на генуэзцев. Если Менгли не согласится на твой брак с его матерью, езжай к ним и настаивай поддержать тебя в этом вопросе. Потребуй припугнуть хана освобождением его братьев.

— Они на это не пойдут. Я уже просил.

— Я знаю. Но это было давно. Потребуй вновь. Не согласятся — оставь их без хлеба. Кто у нас владелец Кампаньи — ты или они?

— Это приведёт к противостоянию.

— А я о чём?! Ты их боишься, что ли? Пусть знают, что если они плюют на твои интересы, то ты вправе наплевать на них самих. Запретишь поставлять им продовольствие — сразу станут, как шёлковые. Кстати, ты ещё можешь хорошо заработать на этом.

— Как?

— Будешь потихоньку обходными путями снабжать их. Но только за тройную цену.

Эминек вновь в восхищении повёл головой. Но Лейла выставила перед собой ладошку:

— Но это планы на будущее. А сегодня ты будешь просить руки матери Менгли. Так или нет?

Бек вздохнул и кивнул в знак согласия.

— Тогда обговорим твоё поведение на встрече с ханом…

***

Вечером в присутствии ханской свиты и своих беев Эминек попросил у Менгли согласия на брак с вдовой Хаджи Герая.

Впервые за многие годы уравновешенный хан не сдержался. Он вскипел гневом и наговорил много лишнего, что явно не красит любую венценосную особу. Но общий лейтмотив был такой: «Я скорей сдохну, чем допущу в свою семью такого прощелыгу, как ты. Достаточно и того, что я утвердил столь недостойного негодяя карачи-беком. Стать моим названым отцом у тебя не выйдет. Такого позора я не допущу!»

Эминек выслушал нападки хана вполне спокойно — просто стоял и слушал. Так его научила Лейла. Когда красноречие Менгли иссякло, карачи-бек предельно спокойно произнёс: «Я всего лишь хотел исполнить волю твоего отца, дух которого явился ко мне ночью. Но раз ты против, тогда я умываю руки. Я сделал всё, что от меня требовал дух Хаджи Герая».

И он с достоинством покинул вмиг затихшую толпу крымской знати.

Ночью в перерывах между ласками Эминек не переставал твердить:

— Ах… Ты слишком умная для тех, кто ходит в платье. Слишком умная. Такая умная! Но пока ты носишь женскую одежду и не превратилась в мужчину, я снова хочу овладеть тобой…

Глава 48

13 октября 1474 года, вторник

О скифах, сарматах и готах

Сильный ветер устроил в пещере невыносимый сквозняк. Порывы были не столько холодными, сколько пронизывающими.

А что будет зимой? Нет, до зимы мы здесь уж точно не останемся. Нет, не останемся. А где мы будем? Что с нами будет?

Эсмина взяла две корявые ветки и поставила их по сторонам от входа в пещеру. Натянув поверх одну из волчьих шкур, вернулась к костру. В котле вскипала вода.

Что с ними будет не то, что зимой, а даже завтра — она не знала. Ещё по пути сюда Астер рассказал всё, что с ним произошло. И про кулон, и про суд, и про побег с каторги.

Здесь оставаться нельзя, но и идти некуда. Вернуться домой? К отцу? Нет, ни за что. Во-первых, я его ненавижу! Во-вторых, он меня не оставит в покое. Ни меня, ни Астера. Он нас разлучит всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Он способен на всё. Теперь это очевидно. Теперь я не питаю никаких иллюзий. И зачем мне тогда возвращаться? Нет, лучше уж замёрзнуть в этой пещере в объятьях любимого, чем быть несчастной до конца жизни. Каждый день быть несчастной, каждый миг. Страшный удел. Что же делать? Есть ли выход? В пещере тоже нельзя жить вечно. Мы же люди, мы же не звери. Убежать бы за тридевять земель, подальше от этого кошмара. Но как? На какие шиши? Есть у меня, правда, небольшое ожерелье с тремя подвесками. Но изумруды в нём мелкие. Браслеты тоже не очень дорогие. Всё, за что можно получить хорошую цену, я оставила дома. И правильно. Не тащить же дорогие украшения в монастырь. М-да, чтобы бежать за тридевять земель нужны средства, серьёзные средства. Иначе попадёшь в лапы какого-нибудь Гуаско.

Шкура свалилась — в пещеру пролез пастух и затащил за собой что-то тяжёлое, замотанное в дерюгу. За ним показался Астер. Их лица светились улыбками. Явно, по дороге обсуждали что-то приятное.

Старик на следующее утро после того, как они поселились в пещере, ушёл. Погнал стадо на свежее пастбище. Сейчас зачем-то вернулся.

И что у него в мешковине?

Пастух уловил направление взгляда Эсмины.

— Вот, хозяюшка, косулю по утру мои псы загнали. Не пропадать же добру. Принимай, — он развернул дерюжку.

«Принимай» — легко сказать. Я сырого мяса никогда не то, что в руках не держала — в глаза не видела.

Эсмина побоялась подойти к убитому животному.

— У, да я вижу, ты совсем не приспособлена. Всё слуги делали. Понятно, — старик вздохнул и покрутил головой: — Как вы, ребятки, жить собираетесь? Один охотиться не умеет, другая готовить.

Астер, пристроив саблю и какие-то заточенные палочки в уголок, небрежно махнул рукой:

— Да я разделаю, не впервой, — он тут же обратился к Эсмине: — Представляешь, дед научил меня силки ставить. Парочку уже соорудили. Сегодня верёвок из мешковины наплету, — он кивнул в сторону убитой косули, — и ещё поставлю. Дед говорит, зайцев здесь полно.

— Что ты всё дед, да дед, — шутя упрекнул его пастух. — Я ведь ещё не старый.

В глазах Эсмины он выглядел старцем:

— А сколько вам?

— Да кто ж его знает?

— Вас в церковную книгу не заносили?

— Меня крестили уже подранком. А сколько мне на тот момент лет было — понятия не имею. И когда это случилось тоже не знаю. Да и не узнаю теперь. Церковь ту старый Гуаско дотла сжёг.

Эсмина при упоминании Гуаско непроизвольно вздрогнула. Это не осталось без внимания старика:

— Вижу и тебя эти лиходеи каким-то образом обидели.

Девушка промолчала, лишь слегка в знак согласия качнув головой. Астер поинтересовался:

— Что, и родители никогда не говорили про дату рождения?

Пастух вытащил старый точенный-переточенный нож и стал ловко разделывать тушу, отвечая при этом на вопрос:

— Я и не знал своих родителей. Дед пастухом был. Он меня в степи подобрал.

— Как «подобрал»? — не поняла Эсмина.

— Обыкновенно. Стадо гнал, собаки залаяли. Подошёл, а там я, сопливый, подыхаю. Откуда взялся? Как с неба свалился. Может, полонянка какая-то меня отпустила на волю. Может, ещё что. Только гадать приходится. Он меня подобрал, выходил и вырастил. Когда дед помер, я вместо него стада стал гонять. Летом в горы, зимой вниз.

— Это ваше стадо? — девушке было всё вновь, всё интересно.

— Какое там! Проклятых Гуаско.

— Вижу вы их недолюбливаете.

— А за что их любить? Раньше здесь много деревень было. Люди землю пахали, животину держали. Вот я на выгон и брал. Каждый пятый приплод мой. Падёж вычитал. А сейчас Гуаско с меня за падёж три шкуры дерёт. Если за год два-три барашка нагуляю для себя — уже хорошо.

— Почему же вы работаете на него?

— А куда мне деваться? Родни нет, бежать некуда, дома своего тоже нет.

— Вы, как и мы — бездомный?

Дед рассмеялся:

— Небо — моя крыша, костёр — очаг, трава — стены, бурка — постель.

— Вы никогда не жили в своём доме?

— Да почему же? Жил. Крепкий дом был у Матвея. Старый Гуаско сжёг. Эх, сколько он селений изничтожил! Зажиточных, многолюдных. А ярмарки какие там проводились? Купцы отовсюду съезжались. Всё проклятый генуэзец спалил. Не хотели люди в рабство к нему. Вольные они были. Татарам десятину отдавали и жили себе вдоволь. В основном казаки здесь обитали. Но были и армянские деревни, греческие, славянские.

— Славянские?

— Генуэзцы славян сербами звали.

— Сервами, наверное. На их языке так рабов называют.

— Я и говорю — сербами.

— Он их всех пожёг?

— Не всех. Тех, кто не хотел под него ложиться — разорил, остальных приневолил. Немного народу осталось. Часть сбежала. Оставшихся он в три деревни свёл. Теперь день и ночь на него горбатятся, свету белого не видят. Ну и меня заставил на него работать.

— А как вас зовут.

— По-всякому. Большинство, как твой парень, дедом или просто пастухом. Но крестили меня, как Юрия[5]. Дед же меня Савмаком звал.

— Что за имя такое? Откуда он его выдумал?

— Не знаю. Но у него всё на свой манер было. Казаков он сарматами звал. Генуэзцев ромеями. Славян — хурусами. Армян — хурдами. Солдайю — Сурожом. Куманов — готами.

Влюблённые переглянулись и слегка пожали плечами.

Позже, когда они уже набили пузо шурпой из косули, разговор стал литься совсем легко и непринуждённо. Разговаривали обо всём: о серьёзном и пустяках; о жизни и приметах; о море и горах; о детстве и детских радостях. Астер по какому-то поводу привёл пример из своих любимых мифов. Следом поинтересовался, знает ли старик сказки и притчи.

Савмак задумался:

— Подзабывать стал, но в детстве Матвей мне много чего рассказывал. Бывало, в ночную сядем у костра, он и начинал вспоминать сказки разные. Нет детей у меня — поэтому самому не было повода вспоминать.

— А почему детей нет? — удивилась Эсмина.

Старик задумался. Наконец мотнул головой:

— Как-нибудь расскажу. Не сейчас. Грустная история.

— Про сказки… — подсказал Астер, желающий вернуться к любимой теме.

— Про сказки, так про сказки. Врезалась мне в память одна история. Странная она была — потому и запомнилась. Ну, так слушайте, — он обвёл прищуренным взглядом слушателей и начал: — Давным-давно в Крыму жили скифы, которые сами себя называли соколотами. Называли соколотами, так как верили в сокола, который, по их убеждению, был оружием бога Солнца. И правда, сокол всегда атакует свою жертву со стороны солнца. Падает с неба камнем. Вот они и верили, что таким образом бог, которому они поклонялись, наказывает жертву. Мол, молния — это карающий огненный сокол. Так вот, соколоты обитали не только здесь, но и по всем Великим степям к северу от Понтийского моря. Было их множество, и, казалось, никто не мог противостоять им. Но однажды с востока пришли воинственные сарматы. Они захватили Великие степи. Часть скифов изгнали. Других подчинили своей воле. И только здесь, на полуострове, власть по-прежнему принадлежала соколотам. Долго сарматы пытались захватить Крым, но так и не смогли побороть силу скифскую. Сила сарматов стала постепенно подтачиваться. Этим воспользовались готы, сбежавшие из раскалённого зноем Большого Турана[6]. Они вторглись в земли сарматов, достигнув берегов Таны[7]. Двадцать лет сарматы и готы воевали друг с другом. Воевали на радость соколотам, мечтавшим вернуть отчие земли. Но мечты скифов так и не сбылись. Пришедший к власти над сарматами Алан знал, чего ждут соколоты. И решил сам воспользоваться их идеей. Он заключил с туранцами мир и обменялся заложниками. При этом вождь сарматов разрешил готам поселиться между Таной и Итилем[8]. Эти земли с тех пор называются Саксин[9] по имени самого многочисленного племени готов. Вдобавок он пообещал туранцам весь Крым. Алан прекрасно знал, что туранцы, называемые ещё масгутами, были злейшими врагами скифов. В древности, ещё задолго до похода Искандера Двурогого на восток, готы подчинили скифов, проживавших в те времена за Кавказским хребтом по реке Аракс[10]. Поэтому вождь сарматов решил использовать эту древнюю вражду и дождаться, когда туранцы и скифы друг друга измотают. Готы, которых было гораздо больше, чем крымских скифов, с удовольствием откликнулись на предложение Алана и тут же двинулись в поход. Но у многочисленных степняков ничего не вышло из этой затеи. Стоило им сунуться за Перекоп, а соколоты уже тут как тут. Налетают смело. Рубятся умело. Устоять невозможно. Могущество готов быстро таяло. Поэтому они задумались: «Почему нас в десять раз больше, но мы не можем победить народ, который наши предки за жалких рабов держали?» И тогда они заслали к скифам шпионов, чтобы те узнали секрет их силы. Шпионы вернулись и поведали то, что узнали. Есть, говорят, у соколотов кузнец. Боги наделили его волшебным даром. Он делает мечи, лучше которых нет нигде в мире: длинные, двуручные, обоюдоострые. Они такие крепкие, что никогда не тупятся и легко пробивают готскую броню. Махнёт скифский воин таким мечом и сразу три вражьих головы катятся в разные стороны. Звали этого кузнеца Добр. Был он молод, красив, справедлив и щедр душой. Весь скифский народ готов был его на руках носить. Однажды даже хотели князем выбрать. Но Добр отказался. Если, говорит, поставите меня князем, кто мечи станет ковать? Была у кузнеца молодая жена. Только-только они осенью свадьбу сыграли. Звали её Ластицей. Любили молодожёны друг дружку больше жизни. Жили ладно и счастливо. Мечтали, что вот-вот закончится война, наступит мир и заживут они лучше прежнего. Но у ворогов были свои планы. Правили в те времена готами по их древней традиции двенадцать верховных жрецов, которых величали диями. Собрались они на своём главном капище и стали думку думать, что им делать — как силу скифскую побороть. А дии эти были колдунами. Вот и решили они извести Добра. Сварили адское зелье, наполнили его злыми помыслами и заклинаниями, а затем подослали к соколотам самую красивую девушку. Она разорвала на себе платье, исцарапала лицо, увидела скифский дозор и притворилась умирающей. Когда воины дали ей воды и привели в чувство, Фрейя[11], так её звали, слабым шёпотом попросила о помощи. Дозорные сжалились над несчастной путницей и привезли её в столицу скифов. Здесь Фрейя поведала, что злые дии собирались принести её в жертву своим дьявольским богам, но ей удалось сбежать. Добр и Ластица пожалели девушку и взяли к себе в дом. Через какое-то время она «выздоровела», все привыкли к ней и даже стали привлекать к работе на кухне. Это Фрейе и надо было. Улучила она момент и сварила яблочный взвар, высыпав в него припрятанное зелье. А затем вечером принесла молодым: «Испробуйте моего целебного напитка!» Ничего не подозревающие супруги выпили зелье и легли спать. Утром пришли люди на кузню и не нашли ни Добра, ни Ластицы. Только дельфин вертелся на полу спальни и звонко свистел. А рядом с ним прыгала птичка и тоже громко посвистывала. Что такое? А где наш чудо-кузнец и его молодая жена? Сбежался сюда весь скифский народ. Ничего понять не могут. И тогда Фрейя вышла вперёд и пояснила: «Это злой колдун Ньёрд под покровом ночи прискакал на скелете лошади и забрал их с собой. А вместо кузнеца и его жены оставил их точные копии. Копии эти он сделал из дельфина и ласточки. Но Ньёрд слишком спешил и колдовство его получилось непрочным. К утру фальшивые копии вновь стали исходными тварями». Естественно, что она не сказала ни слова про то, что Ньёрд был её отцом, а сама она была лучшей колдуньей среди всех готских заклинателей. «Что же нам делать?» — воскликнули скифы. «А вот что! — ответила Фрейя. — Скиньте дельфина в море. А ласточку просто убейте. После этого колдовство Ньёрда разрушится, и кузнец с женой тут же вернутся».

Обрадовался глупый народ и бросился исполнять сказанное Фрейей. Схватили они дельфина и бросили со скалы в море. А вот ласточку убить не сумели. Улетела птица. Народ столпился вокруг кузницы и стал ждать. Но ничего не произошло. Добр с Ластицей так и не вернулись. Схватились скифы, а Фрейи уже и след простыл. Загоревали люди. Но вскоре не до стенаний им стало. Ворвались через перешеек в крымские степи злые готы и затопили всю округу кровью и слезами побеждённых. Никого не жалели: ни стара, ни млада. Только немногие спаслись. Одни спрятались высоко в горах. Другие сели на корабли и уплыли к устью Дуная. Их потомков, в честь Добра, стали звать доброжанцами. А территорию, где они поселились, до сих пор именуют не иначе, как Добруча[12]. Так в одно мгновение исчез весь великий род крымских скифов, которые правили здесь тысячи лет. А те из них, кто спасся, до сей поры с любовью относятся и к ласточкам, и к дельфинам. Потомки скифов славяне и сейчас дельфинов называют не иначе, как «добр»[13]. Ласточка, если присмотреться, очень похожа на дельфина. Тот же чёрно-белый окрас, такая же гладкая с отливом кожа. Даже кричат ласточки и дельфины похоже, — старик с большой точностью спародировал крик ласточки и дельфина. — Да и людям они всегда помогают. Бывает, нападут на человека злые слепни — а ласточки тут, как тут. И люди вздохнут с облегчением — спасительницы прилетели. А то, что дельфины людей спасают в море, всякий знает.

Глава 49

15 октября 1474 года, четверг

О поисках блондинки маркизом

Не добившись ничего от Гаркуши, Теодоро направился в Солхат в надежде узнать подробности у исполнителей штурма монастыря. По пути он послал два отряда опытных следопытов для поисков сбежавшей девчонки. Маркиз никак не мог понять, куда она подевалась. На всех дорогах Кампаньи дежурили заставы, которые ежедневно докладывали Гуаско одно и то же: нет, не появлялась, никто не видел, никто не слышал.

Как сквозь землю провалилась. В доме Пангиягера её тоже нет.

Куда же ты, цыпа, направилась? Отсиживаешься где-то. Вот только где?

Сопровождавший Теодоро отряд был достаточно большим. Настолько большим, что мог окружить любое из попавшихся по пути селений и обыскать его сверху донизу. Что маркиз и проделал несколько раз.

Но толку от этих облав не было. Везде одно и то же: не видели, не слышали, не знаем.

Куда ты спряталась? Говорят, в горах есть целые пещерные города. Они необитаемы. Может, там поискать? Вряд ли. Она не приспособлена выживать вне тепличных условий. Да и не попадёт она туда без провожатых. Казак, который ей помог сбежать, уже кормит рыб на дне морском. Как она одна смогла так спрятаться? Нет, не верю. В одиночку изнеженная девица не могла убежать от монастыря дальше, чем на один дневной переход. Даже меньше. Её дневной переход не сравнить с моим. Другими словами, белокурую дрянь надо искать между Топли и Солхатом. В остальных направлениях по этому же принципу. Надо перевернуть вверх дном и Топли и столицу нашего друга Эминека. Не верю, что она ночует в лесу. Наверняка кто-то её приголубил и спрятал. Чёрт! Задала задачку.

В Солхате маркиз уже не застал Эминека. А вот его бея Мансура, руководившего штурмом монастыря, встретил. Из разговора с ним нобиль выяснил кое-что интересное. Оказывается, спаситель был не один. Их было двое. И описание второго помощника девицы подозрительно совпадало с описанием венецианца.

Так вот оно что. Оказывается, здесь замешан этот самый Астерион Дукас. В таком случае их могли поджидать кони, либо карета. Чёрт, чёрт, чёрт! Прошло уже десять дней. За это время можно добраться до Солдайи или до одного из портов, принадлежащих князю феодоритов. Неужели я проиграл? Права была Лейла, этот Дукас серьёзный противник. Всё продумал и опередил меня. Такой мог и аферу с беретом провернуть. А если их не поджидали кони? По словам Мансура беглецы двинулись в горы. Татары их преследовали, но на лошадях по обрывистым склонам, скалам и лесным дебрям далеко не уедешь. Из-за этого они прекратили погоню.

«Ну, да! О том, что можно ходить пешком, татары даже не догадываются», — мысленно сыронизировал маркиз. Всё же в его голове мысль о горах застряла: «А что, если они и сейчас где-то там? Чем чёрт не шутит?»

Он подозвал Бардиака:

— Где можно спрятаться в горах?

Домоправитель пожал плечами:

— Да где угодно. Пещер здесь полным-полно.

— А можно в них зиму провести?

— Если человек привыкший, то можно. Надо только запасы иметь и оружие. А так — вряд ли. Высоко в горах или на яйлах[14] деревьев нет. Без запаса дров не выживешь, замёрзнешь.

— А если спуститься в предгорья?

— Там проще. Но для неприспособленного человека всё равно тяжело.

— Хорошо. Ты слышал, что мне рассказывал Мансур? — Бардиак кивнул в знак согласия. Гуаско задал следующий вопрос: — Ты здесь каждый кустик знаешь. Что бы ты делал на месте беглецов?

Верный слуга задумался, ответив не сразу:

— Если бы меня в Газарии ничего не держало, я бы двигался к портам.

Теодоро его грубо оборвал:

— Это мы уже обсуждали. Другой вариант есть?

Бардиак снова пожал плечами:

— А зачем другой вариант?

— Затем, что дорога больно сложная. Кто-нибудь из них мог ногу сломать, расшибиться, заболеть. Что тогда?

— Тогда, надо искать место, где можно пересидеть. Я же говорю, в предгорьях полно пещер. Много таких, что никто и не знает. Но без помощи тяжело.

— Кто им может помочь? Думай, думай! Соображай.

— Не знаю.

— Кто там бродит в это время?

— Никто не бродит.

— Охотники.

— Охотники есть. Недели три назад поймали двоих. На этом — всё. Все знают, что за охоту в землях Гуаско можно оказаться на виселице. Что и доказали эти два неудачника.

— Дровосеки.

— То же самое. Селяне в лесах только хворост собирают. Но они далеко не ходят — в ближайший лес.

— Не знаю, кто там у нас ещё? Травники.

— В эту пору они не заготавливают.

— Я уже вон сколько назвал. Думай, голова тебе на что?

— Пу-пу-пу-пу-пу… Задачка. Понял! Пастухи в это времени спускают скот в долину.

— Молодец! Много их?

— Так, так… Двенадцать.

— Давай, действуй. Да возьми побольше людей, пусть все предгорья прочешут.

Глава 50

16 октября, воскресение

О волнениях в Каффе

Заканчивалась уже вторая неделя беспорядков в Каффе, а их накал всё возрастал и возрастал. Ничто не помогало: ни уговоры, ни посулы, ни угрозы. Перед протестующими выступали и провизоры, и старейшины, и синдики[15], и командующий военным гарнизоном, и сам консул. Бесполезно. Армяне требовали наказать виновных в разграблении монастыря. Генуэзцы заперлись в цитадели и дрожали от страха. Город с внешней стороны генуэзской твердыни бурлил, кричал, дрался, скандалил по каждому поводу и громил всё, что под руку попадётся. Стража исчезла. Совсем исчезла. Вслед за ней из города испарились татары. Совсем испарились. На всякий случай попрятались евреи. По ночам на улицы словно тараканы из всех щелей выползали подзабытые горожанами грабители. Величественные церкви, театр, муниципальная больница, продвинутые часы на башне Криско, фонтаны, канализация, водопровод, мощёные улицы — всё, чем гордились каффинцы, в такой обстановке выглядело убого и провинциально. Мусор никто не убирал, фонтаны не чистил, городские ворота на ночь не запирал. Любой враг мог взять город за час. Возможно даже, за полчаса. Консул Солдайи ди Негро прислал подмогу — полсотни оргузиев. Но те, увидев полный раздрай и агрессию, дистанцировались в районе портовых кабаков. Через пару дней о них уже никто не вспоминал. Поговаривали даже, что именно они стали основой той самой банды ночных грабителей. На девятый день беспорядков масла в огонь подлил слух о том, что консул для успокоения бунтующих решил снизить налоги с армян. А дефицит казны он собрался покрыть взиманием дополнительных налогов с греческого населения. Разъярённые греки высыпали на улицы и стали зачем-то бить всех подвернувшихся под руку армян. В воздухе запахло приближающимся крахом.

Только сведущие люди знали, что слух о налогах запустил Вардан Азарян, а придумала его некая молодая девица.

Большой каминный зал консульского дворца был набит под завязку толпой генуэзских нобилей. Гул стоял такой, словно сюда слетелись сто роев разгневанных пчёл. В залах и коридорах витал один и тот же вопрос: что делать? В кабинете да Кабелла с раннего утра и до позднего вечера заседала кризисная группа. Она состояла из самого консула, бывших консулов и тех, кто готовился стать консулом. Были здесь и Гоффредо Леркари, и Баттиста Джустиниани, и, естественно, Оберто Скварчиафико.

Скварчиафико принадлежал к династии нобилей, заправлявших делами Газарии с самого начала колонизации. Старый лис был опытным политиком, способным найти выход из любой сложной ситуации. К его мнению прислушивались. Но сейчас заседание больше напоминало сковородку с перекалённым маслом, на которую глупая хозяйка плеснула воду. Каждый из присутствующих активно высказывал своё мнение, совершенно не слушая других. В основном эти мнения очень смахивали на отчаянные проклятия:

— Чернь! Плодятся, словно крысы.

— Всех схватить и казнить каждого второго. Чтобы неповадно было!

— Проклятые дикари!

— Почему «проклятые»? Просто дикари. Варвары.

— Всех на ножи!

— Это всё Гуаско! Чёртова семейка!

Услышав фамилию нобилей, презираемых многими из присутствующих, Скварчиафико зло стукнул по столу:

— Молчать! — Оберто встал с кресла и обвёл тяжёлым взглядом вмиг заткнувшихся аристократов. — Чтобы я больше не слышал, что кто-то связывает эти события с кем-нибудь из генуэзцев, — он быстро успокоился и уже миролюбиво добавил: — Если в городе узнают, что мы обвиняем своих, то нас порвут на куски. Намотайте себе на ус: никто из генуэзцев не имеет к нападению никакого отношения. Не было берета. Ничего не было! Всё это выдумки наших врагов.

Всегда предельно собранный и спокойный Джустиниани небрежно поднял ладонь, давая этим понять, что ему есть что сказать:

— Я долго слушал различные мнения. И пришёл к выводу, что моё предложение самое рациональное.

Он не успел высказаться до конца. В дверях показался оруженосец консула. Да Кабелла, завидев его, кивнул. Оруженосец спешно пересёк помещение и что-то прошептал на ухо начальнику.

Консул вновь встал из-за стола, тряся при этом головой:

— Ну вот, дождались. Наблюдатели докладывают, что со стороны Солхата приближаются татары во главе с Эминеком.

В тишине был слышен чей-то панический шёпот:

— Это всё…

— Что «всё»? — завопил консул. — Что всё?

— Без паники, друзья, — вновь взял слово Оберто Скварчиафико. — Без паники. Но надо уже на что-то решиться. Иначе и правда дождёмся.

Но его вновь заглушили возбуждённые голоса:

— От Ширинов можно ожидать любой пакости.

— Ворота крепости нараспашку. Заходи, кто хочет, и бери сколько сможешь. Не сомневаюсь, что бек воспользуется нашей беспомощностью.

— Надо было Кара-Мирзу ставить во главе рода Ширин.

— Чего уж теперь по этому поводу лясы точить?

— За Менгли надо посылать. Он образумит своего вассала.

— Как посылать? Как? Объясни! Кто поедет? Ты что ли?

Оберто в это время подошёл к да Кабелла. К ним присоединился Джустиниани. Они склонили головы поближе друг к дружке и что-то оживлённо обсуждали. Джустиниани выпрямился и поднял руку:

— Тихо! Есть дельное предложение. Давайте выслушаем нашего уважаемого синьора Оберто Скварчиафико.

Бывший консул начал излагать свой план.

Он уже заканчивал, когда шум в передней заглушил последние его слова. Холл перед кабинетом явно штурмовали. Слышались угрозы, крики и стоны. Кто-то крушил мебель и всё, что связано с ней. Оттуда доносился шум борьбы и гулкие звуки падающих на пол тел.

В кабинете консула наступила кладбищенская тишина. Систо Чентурионе и ещё парочка не столь смелых генуэзцев, попытались спрятаться за портьерой, под столом и в шкафу.

Наибольшее самообладание сохранил Скварчиафико. Звук его клинка, выхваченного из ножен, многих привёл в чувство. К бывшему консулу присоединилась группа самых отчаянных. Они решительно распахнули входные двери и ворвались в приёмную.

Там вовсю шла борьба между штурмующими и личной охраной консула, возглавляемой капитаном. Пришлых было шестеро. Обороняющихся восемь.

Но когда генуэзцы узнали в штурмующих конкретных граждан Каффы, всё встало на свои места. Оказалось, что пришлые вовсе не атаковали охрану, а охрана вовсе не оборонялась от них. Офицер, стражники, оруженосец консула и его слуги пытались растащить сцепившихся армянских лидеров и сопровождающих их лиц. Схваченный за талию крепкими руками капитана, Тер-Ованес орал, брызгая слюной:

— Ты забудешь, что такое Каффа и Каффа забудет тебя навек! Остаток жизни ты проведёшь в каменоломне! Ты мерзкий, вонючий ублюдок, которого и близко нельзя подпускать к нашей святой церкви!

Тер-Карапет, зажатый с двух сторон стражниками, отвечал не менее остро:

— Сын ехидны и сатаны! Изображаешь святого! А по тебе плаха плачет. Убил жену, бросил детей, сбежал сюда и думаешь, никто не узнает?

Этот пассаж вызвал у Пангиягера бурную реакцию. Он не сдержался и огласил то, что готовил для более благоприятного момента:

— А ты, мерзкий врун, пойдёшь на эшафот здесь, в Каффе. Моя приёмная дочь призналась, что ты соблазнил её и цинично изнасиловал. А затем угрозами заставлял писать донос, что над ней надругался я.

Карапет ушам не поверил:

— Как только твой вонючий язык не покроется язвами и не разорвётся в твоей омерзительной пасти? Ты ещё ответишь за свою клевету!

— «Клевету»? Да? Клевету? А это видел? — Пангиягер сунул руку за пазуху и вытащил пергаментный лист.

— Что это? Бумажка, которой ты подтираешь свой отвислый зад? — оппонент демонстративно громко расхохотался.

— Нет! — торжествующе помахал документом Пангиягер. — Это твой приговор! Лейла при свидетелях дала показания! При свидетелях, — неожиданно на глазах Тер-Ованеса выступили слёзы. — Бедная моя девочка… Сколько тебе пришлось вытерпеть.

Претендент на должность епископа неожиданно вырвался из цепких объятий стражников, подскочил к сопернику, выхватил из его рук бумагу и сунул себе в рот. Зря, он это сделал. Во-первых, этим он только усилил подозрения. Во-вторых, пергамент жевался с большим трудом. Стражники бросились исправлять оплошность и вскоре вернули документ Тер-Ованесу сильно помятым, слегка пожёванным, но относительно целым. Пангиягер, убедившись, что свидетельство сохранило свою юридическую силу, тут же убрал бумагу на прежнее место. Его чуть удар не хватил, когда неприятель пытался уничтожить пергамент, за который было отдано столько золота.

В конце концов враждующих армян растащили по разным комнатам.

Тер-Ованеса попросили подождать. Ждал он долго. Наконец слуга пригласил его в кабинет консула. Нобилей уже не было — только сам да Кабелла и Скварчиафико. Пангиягера усадили в кресло и предложили вина, от которого он отказался.

Говорить начал Оберто:

— Уважаемый синьор Пангиягер, мы друг друга давно знаем. И знаем только с хорошей стороны. Никогда у нас не было склок, недомолвок и нехороших поступков, направленных друг против друга. Так?

Купец кивнул в знак согласия. Скварчиафико продолжил:

— Надеюсь, что и в этой весьма запутанной и щекотливой ситуации мы найдём общий язык. Сейчас наш уважаемый господин консул сделает весьма важное заявление.

Консул крякнул, прочистив горло, и предельно уважительно обратился к Пангиягеру:

— Мы знаем, что при нападении на монастырь пострадала ваша сестра, настоятельница обители. Поэтому вы лицо заинтересованное, неравнодушно ожидающее результатов расследования. Уполномочен вам заявить, что мы нашли преступников.

Тер-Ованес перевёл взгляд на массария и тот ответил уверенным кивком головы. Консул продолжал:

— Преступники пойманы и сейчас находятся в Арабатской крепости. Но вот в чём незадача. Для завершения расследования нам необходимо доставить их сюда. А, как вы сами понимаете, сделать это в нынешнем состоянии правопорядка Каффы мы не в состоянии. Извините за каламбур. Сначала надо успокоить толпу и распустить её по домам. Необходимо до всех донести, что следствие идёт полным ходом, преступники пойманы и вскоре предстанут перед судом. Сможете нам помочь?

Пангиягер кивнул:

— Всё, что смогу, — и тут же переспросил: — Кто они?

Генуэзцы переглянулись. Оберто, стоявший чуть в стороне, подошёл к купцу и положил руку на его плечо:

— Это дикие казаки с Таны.

Тер-Ованес не поверил, замотав головой:

— Нет, не может быть. Это татары, нанятые Теодоро.

— Почему вы так думаете? — задал вопрос Оберто.

— Свидетели говорят, что они кричали по-татарски.

Скварчиафико усмехнулся:

— Друг мой, вы знаете, как кричат дикие казаки с Таны?

— У казаков другой язык. Это язык склавинов.

— А я заявляю, что у них может быть любой язык. Я часто бывал в Тане и повидал всякого. Там до того все перемешались, что они уже сами не знают, какого они происхождения. Кроме того, казаки отлично знают язык татар. Они вполне могли маскироваться под них и кричать на их языке. Вы не находите?

Пангиягер пожал плечами:

— Зачем им это? Зачем под кого-то маскироваться?

— Не знаю, друг мой, не знаю. Пока мы не доставим этих негодяев сюда, я не могу дать точный ответ. Но зачем-то они маскировались и это факт. Недаром разбойники были в масках. Хотя, с другой стороны, если это татары, зачем им одевать маски? Можете ответить на этот вопрос?

На этот вопрос купец ответить не мог. Но он задал следующий:

— А как быть с беретом Гуаско?

В разговор вмешался консул:

— Он сейчас у вас?

— Нет, я же его вам отдал, — по спине купца пробежал холодок. Его растерянный взгляд вещал: «неужто потеряли?», «и кому теперь верить?»

Скварчиафико пришлось искать выход из двусмысленного положения. Бросив уничижающий взгляд на своего недалёкого и откровенно глупого патрона, он постарался исправить ситуацию:

— Нет, нет, дорогой друг, он у нас в целости и сохранности, — серый кардинал достал берет из шкафа и продемонстрировал его Тер-Ованесу. Вы просто не поняли многоуважаемого консула. Он хотел сказать, что берет нам нужен для предъявления бандитам. Это вещественное доказательство. Но о нём с этих пор вы должны молчать.

Пангиягер хотел возразить, но Оберто тут же надавил:

— Вы должны молчать в интересах следствия: честного и беспристрастного. Нарушение молчания будет квалифицироваться, как противодействие выяснению истины. Я понятно выразился? Уж не собираетесь ли вы, дорогой мой, мешать следствию?

Пангиягер был вынужден согласиться.

Провожая Пангиягера до двери, да Кабелла ещё раз наставительно высказал пожелание:

— Надеюсь, вы найдёте правильные слова, чтобы успокоить толпу. И объясните им, что никаких изменений налогов в ближайшие годы не предвидится. Эти слухи разносят наши враги. Разносят те, кто мечтает навредить спокойной жизни города. Мы должны им помешать. Ведь должны?

Когда армянин ушёл, Скварчиафико осклабился:

— Вот видите, а вы боялись. Полдела сделано. Как только народ разойдётся, я сам отправлюсь в Арабат и всё улажу.

Консул кивнул, вертя в руках берет Теодоро:

— А с этим что делать?

Оберто закатил глаза:

— С этим? — он взял в руки берет, выдрал из него родовой герб Гуаско, а затем, пройдя к камину, кинул головной убор в огонь: — Вот и всё. Теперь никто ничего не докажет. А ты готовься выступить перед народом. Пора уже положить этому конец. Худой мир, лучше хорошей войны.

[1] Густой кисломолочный продукт.

[2] Концентрированный при помощи уварки фруктовый или ягодный сок.

[3] Хан Золотой Орды с 1357 по 1359 год.

[4] Презрительное обозначение неверных в мусульманской среде.

[5] В турецких податных книгах Крыма, имя Юрий встречается наиболее часто и именно в такой форме.

[6] Туркестана.

[7] Дона.

[8] Волгой.

[9] В Средние Века Саксином называли степи в нижнем течении Волги. Арабские авторы упоминают также расположенный в нижнем Поволжье город Саксин.

[10] Об этом рассказывает отец истории Геродот и некоторые другие источники.

[11] По другим источникам Ванадис (Ванда) дочь алана Ньёрда, ставшего приёмным сыном Одина. Богиня любви, колдунья, предводительница валькирий. Самая красивая женщина в Асгарде.

[12] Добруджа, историческая провинция в нижнем течении Дуная. Другое название — Малая Скифия.

[13] Южные славяне называют афалину (черноморского дельфина) «добри дупин».

[14] Крымские плоскогорные луга.

[15] Судьи.

Часть 6

Глава 51

19 октября 1474 года, четверг

О восстановлении порядка в Каффе и пустых угрозах Эминека

Жизнь в Каффе стала налаживаться. После того, как Тер-Карапет и Тер-Ованес уговорили своих сторонников покинуть улицы, перед оставшимися выступил консул. Он говорил, стоя на башне цитадели. Его голос транслировал в подобие рупора глашатай, а текст суфлировал Скварчиафико. Да Кабелла говорил хорошо, красочно. Много обещал, пенял на бардак, устроенный в городе, каялся в ошибках, проклинал врагов, будоражащих общественное сознание выдумками и сплетнями. Консул пообещал, что через две недели состоится прилюдная казнь негодяев, разоривших монастырь. Он также объявил о выделении крупной суммы на восстановление пострадавшей обители. Это был сильный ход. До этого момента никто, ни один консул, ни один генуэзец не дал на нужды некатолических религиозных общин ни одного аспра.

Горожанам и самим уже надоело барагозить и они, шумно обсуждая услышанное, наконец разошлись по домам.

И город зажил, как и прежде. Чистые улицы наполнялись звоном колоколов многочисленных церквей, рынки шумели весёлыми прибаутками продавцов, фонтаны журчали родниковой водой, ворота охраняли сосредоточенные на важности своих обязанностей стражники.

На третий день после возвращения к привычной жизни все жители Каффы вновь заполнили улицы. Через Кайодорские ворота[1] в город вползал караван. На телегах сидели связанные «бандиты». На их головы были надеты мешки. Оргузии важной поступью сопровождали преступников, окружив их плотным кольцом. Процессию возглавлял синьор Скварчиафико, грациозно гарцующий на своём белом в яблоках скакуне.

Наиболее рьяные жители Каффы пытались ударить разорителей христианской обители рукой или палкой. Вездесущие малолетки кидали в них камни.

Толпа не подозревала, что всемогущему бывшему консулу не составило труда «задержать» опасных преступников. Их к нему привёл начальник тюрьмы арабатской крепости. Он отобрал «душегубов» из каторжан, которые вскоре и сами готовы были отдать богу душу. Оберто только оставалось выбрать тех, кто больше соответствовал стандартам восточной расы. Это он делал из-за убеждения толпы, что штурм обители производился силами татар.

Отправив каторжников в подземелье консульского замка, приспособленное под городскую тюрьму, сам Скварчиафико поднялся на четвёртый этаж.

Рассказав консулу о проделанной работе, подвёл черту:

— Так что, дорогой Антониотто, нам остаётся подготовиться к суду и можно уже устанавливать виселицы. Как только наши «друзья» начнут болтаться на ветру, так сразу на этой теме можно будет поставить жирный крест, — он активно потёр ладошки. — Бандиты найдены, пойманы и повешены. Какие после этого могут быть претензии к властям?

— А что делать с братьями Гуаско?

Скварчиафико состроил удивлённую гримасу:

— Ничего. Если не считать премию, которую они должны выплатить нам за нашу работу.

Упоминание премии отразилось на лице консула оттенком благодушия. Но он тут же вновь стал предельно серьёзным:

— Без вас, уважаемый Оберто, произошло одно неприятное событие.

— Опять?

— Да, опять. Вконец обнаглевший Эминек устроил здесь такое…

И он в подробностях рассказал о посещении Каффы ширинским беком.

По этому рассказу выходило, что Эминек явился к Антониотто да Кабелла и нагло потребовал помочь жениться на матери хана. Для этого, по мнению ширинского бека, консул должен шантажировать Менгли Герая намерениями выпустить из-под стражи его братьев-соперников. В этом месте рассказчик сделал паузу, свёл брови, чуть приподнял подбородок и заявил:

— Я, как вы учили, в крайне категоричной форме отверг предложение.

Столь эмоциональное утверждение отразилось на лице слушателя едва заметной усмешкой. Он поинтересовался:

— И чем закончилось?

— Эминек, выслушал отказ с каменным выражением лица, развернулся и бросил на прощание:

— Это вам будет дорого стоить.

Рассказав в лицах о встрече с Эминеком, консул с тревогой на челе поинтересовался:

— Чем, по-вашему, он может угрожать?

— Хм, ничего не приходит в голову. Я думаю, это он от бессильной злобы бросается пустыми угрозами. Всё же Эминек не татарский хан, а всего лишь его вассал.

Но ширинский бек не бросался пустыми угрозами. У него был предельно чёткий план, писанный рукой искусной выдумщицы. Получив от консула отрицательный ответ, Эминек расставил на дорогах, ведущих в Каффу, свои заставы. После чего воины бека стали разворачивать все обозы с продовольствием. В город перестали пропускать даже фураж для лошадей.

Глава 52

31 октября 1474 года, суббота

Ещё раз о любви

Вернуться домой? В этот мир, полный интриг, отцовского диктата и моих слёз? Нет, ни за что. Уж лучше я буду жить в пещере. Мы будем жить в пещере. Только я и он. Он лежит рядом. Любимый. Я так люблю его лицо… Отдельно глаза, губы, нос… Даже уши. Смешно? Нисколечко. Я люблю его. Его шею, плечи, руки… Эти нежные руки… Нежнее их нет ничего на свете. Когда он гладит меня или сжимает в объятьях, я уплываю в бездну… В бездну… В безумную бездну... Люблю его! Пусть это продолжается вечно. Но сейчас надо встать, чтобы смыть пот и всё остальное. В любви нельзя быть грязной. Наша любовь чиста.

Она оторвалась от обнажённого тела Астера и шутливо строго предупредила:

— Не смотри на меня, я быстро.

В глубине пещеры стоял небольшой котелок с подогретой водой. Его подарил влюблённой паре Савмак.

Заботливый старик, спасибо ему.

Вернувшись, Эсмина вытерлась исподней рубахой, приспособленной под полотенце.

Зачем мне здесь рубаха? Пещера прогрелась от нашей любви, и я могу ходить абсолютно голой.

Она встала на цыпочки и проплыла перед ложем, привлекая внимание возлюбленного. Блики почти прогоревшего костра красиво отражались на её гладкой и немного влажной коже. Астер улыбнулся и поманил её пальчиками, мол, иди ко мне.

Девушка весело завертела головой, мол, нет, ни за что. Парень решил, что это игра и ловко вскочил с постели. Он уже готов был ринуться в погоню, но Эсмина не побежала. Она подняла вверх указательный палец и назидательно потрясла им:

— Сначала покажи, что ты там прятал, когда вернулся домой.

Астер немного смутился:

— Это дудочка.

— Дудочка?

— Да. Но она получилась не очень.

— Покажи.

— Зачем?

— Я так хочу.

— А, ну тогда это не обсуждается.

Сверкая обнажёнными булками, он сбегал ко входу в пещеру и вернулся с дудочкой. Она и на самом деле была примитивной. Кто в детстве не вырезал свирель из сухого камыша или ветки? Вот и эта была такой же.

— И что, эта деревяшка способна извлекать звуки?

Парень пожал плечами и, приложил дудку к губам. Пещера наполнилась красивыми звуками. Они показались Эсмине волшебными.

— Как здорово! Где ты так научился?

— Это всё дед. Мой дед. Мы с ним часто вырезали дудки. Он очень хорошо играл, не то, что я.

— На похвалу напрашиваешься.

— Вовсе нет.

— Сыграй что-нибудь.

Астер сыграл ещё две мелодии, вызвав восторг у слушательницы.

— Ещё! Ещё! — призывала она.

— Нет. Я сыграю, если ты споёшь.

— Я? — эмоционально удивилась девушка.

— Ты, ты! Я слышал, как ты пела у ручья.

— Подслушивал, — она покачала головой. — Вот значит ты какой.

— Да, подслушивал. Ты хорошо поёшь.

— Врёшь.

— На похвалу напрашиваешься?

— Вовсе нет. Ладно, давай. Что тебе спеть? Может псалмы? — пошутила Эсмина.

— Спой ту песню, что напевала у ручья.

— Нет, она слишком жалостливая.

— Ну и пусть. Мне очень хочется её послушать. А я подыграю.

— Да это мы с девчонками в детстве пели. Она такая, — девушка досадливо махнула рукой.

— Ты долго будешь ломаться? — нарочито сердито упрекнул суженный.

— Хорошо, только не смейся.

— Когда мне смеяться, если я буду тебе на дудочке подыгрывать?

Ещё чуть-чуть поломавшись, Эсмина запела незатейливую балладу о несчастной любви:

Виола рыдала у старой сосны,

Что ветви склонила с обрыва скалы.

Капали слёзы в Чёрное море.

Капало в волны девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, рыдай — не рыдай!

Попалась она на глаза королю

И вдовый король сказал ей: «Люблю.

Пойдёшь ты Виола со мной под венец».

Жениться надумал сей дряхлый вдовец.

И капали слёзы в Чёрное море.

В волнах расплескалось девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Ответ однозначен. Король ей не мил.

Ей руку и сердце другой предложил.

Не знал при дворе абсолютно никто,

Что любит Виола маркиза Брандо.

И капали слёзы в Чёрное море.

В волнах растворялось девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, рыдай — не рыдай!

Однажды влюблённых узрел царский шут.

И королю подсказал хитрый плут:

«Маркиза отправь на войну поскорей.

И станет Виола навеки твоей».

И капали слёзы в Чёрное море.

В волнах отражалось девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Брандо был направлен в далёкий поход.

Грядёт расставанье длиной в целый год.

Виола прощаться к нему прибежала.

И верной остаться ему обещала.

И капали слёзы в Чёрное море.

Волною плескалось девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Но вскоре узнала она от шута,

Что друга настигла вражья рука.

В руке той был меч, из стали отменной.

Пронзённое сердце затихло мгновенно.

И капали слёзы в Чёрное море.

В волнах утонуло девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, рыдай — не рыдай!

Злой шут не уймётся. Монарх им доволен.

Отец же Виолы царю подневолен.

Согласья добился король наконец.

Виолу он завтра ведёт под венец.

И капали слёзы в Чёрное море.

А волны смывали девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Обрыв совсем рядом и берег крутой.

Нет счастья Виоле без друга одной.

Шаг сделала в пропасть. О камни разбилась.

И кровью Виолы вода окропилась.

Багровые волны Чёрного моря

Навек поглотили девичье горе.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, рыдай — не рыдай!

У Чёрного моря вздымалась скала.

На ней без Виолы зачахла сосна.

Вернувшись с похода, Брандо здесь стоял.

По милой невесте он слёзы ронял.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Отмстить он поклялся вечерней порой.

И умерли вскоре злой шут и король.

Солёные волны Чёрного моря

Это вкус слёз девичьего горя.

Ах, ла-ли-лу, ох, ла-ли-лай!

Сердце разбито, страдай — не страдай!

Растроганный Астер отложил дудочку и заключил любимую в своих объятьях…

Пошутил:

— Всё, всё, всё! Теперь мы не пропадём, — Эсмина отпрянула и уставилась на него. Астер тут же пояснил: — Оденемся в шкуры и будем ходить по всей Газарии. Ты петь, я на дудочке играть.

— Дурачок, — засмеялась Эсмина и слегка стукнула по его груди кулачком.

Астер продолжал фантазировать:

— А потом нарожаем детей. Оденем их в шкуры и поедем на гастроли по всему миру. Станем богатыми и знаменитыми.

Глава 53

2 ноября 1474 года, понедельник

О письме турецкому султану

Изобильна и многолюдна столица Эминека. По численности населения Солхат отдавал пальму первенства только Каффе. Он был больше, чем Солдайя или ханская ставка Кырк-Ер. И рынки Солхата мало чем уступали рынкам Каффы. Сейчас, когда Эминек запретил снабжать генуэзскую столицу продовольствием, земледельцы были вынуждены продавать урожай здесь, в Солхате. Жители столицы рода Ширин были рады наплыву торговцев зерном, мясом и овощами. Они воспевали хвалу богу за то, что тот ниспослал им такого мудрого правителя, как Эминек. Цены на продукты в Солхате устремились вниз. Ширинский бек каждый день принимал делегации всё новых и новых купцов-скупщиков, земледельцев и животноводов. Все они плакались о том, что продукты вот-вот пропадут. Их негде хранить. Эминек успокаивал плакальщиков и предлагал им свою цену. Цена была смешной, в других условиях все бы просто посмеялись. Но сейчас, чтобы совсем не разориться, продавцы были рады и тому, что дают. Деваться некуда. Эминек перекрыл не только дорогу в Каффу, но и все остальные дороги, ведущие из Кампаньи. Тем не менее, каждый божий день из Солхата в Солдайю отправлялись обозы с продовольствием. Это были обозы Эминека. Купцы из Солдайи скупали всё, что предлагал бек. Абсолютно всё. Скупали на корню. Да, Эминек загибал цены. Но в Каффе всё купленное у Эминека можно было продать с двойным наваром. Цены там стали просто заоблачными. Теперь на рынки генуэзской столицы все продукты попадали только через порт.

Хорошо наваривались на блокаде Каффы и братья Гуаско. Через их личный порт в Тасили зерно шло широким потоком.

Менгли Герай вскоре приехал в Солхат и по просьбе генуэзцев попытался воздействовать на своего феодала. Не получилось, пришлось ретироваться. Все татары из рода Ширин горой встали на защиту бека. Эминек не скупился и делился сверхдоходами со всем своим родом.

Вслед за Менгли Солхат навестил Скварчиафико. Он тоже пытался обуздать зарвавшегося бека:

— Как же так, уважаемый Эминек? Ты разве забыл, что это именно мы помогли тебе стать во главе рода Ширин? Всего год прошёл, а ты уже кусаешь тех, кто тебе помогал.

Эминек в ответ кивал головой и разводил руками:

— Извини, дорогой Оберто, но я не виноват. Я помню добро и всегда буду благодарен за вашу помощь. Но у меня есть хан. Я не могу его ослушаться. Всё, на этом умолкаю.

Бывший консул напрягся, переспросил:

— Так это Менгли тебя заставляет?

Эминек притворно засуетился, выставив перед собой ладони:

— Я ничего не говорил — ты ничего не слышал, — он тут же переключился на безобидную тему: — Вай, мне сегодня привезли густую, как костный мозг бузу[2]. Хочешь попробовать?

Примерно таким же образом вёл себя бек и с другими гостями, приезжавшими его увещевать.

Только Лейлу он встречал совсем по-другому. Встречал, как лепшего друга, как царицу, как самого почётного гостя.

Вот и сегодня он сразу объявил ей:

— Теперь мы пойдём в зал, где нас ждёт роскошный ужин.

Но Лейла уже обвила бека своими гибкими, словно ветви ивы, руками и прижалась к нему трепетным телом. Прошептала:

— Хотелось бы для начала нагулять аппетит.

Лаская и целуя, она увлекла бека в спальню…

…Чуть позже, устав от любовных утех, Эминек возлежал на подушках, закинув руки за голову, и слушал Лейлу.

Бесцеремонно оседлав любовника, девица спокойно и уверенно излагала своё видение ситуации и перспективы на будущее. Начала с повторений, ибо: «Повторение — мать учений».

— Что мы имеем! Вернее, что ты имеешь, чтобы претендовать на ханский бунчук. Род Ширинов, не менее знатный, чем род Гераев. Но Менгли— хан, а ты всего лишь бек. Почему? Чем он лучше? Отвечу уверенно: ничем. Всё дело в традиции. Гераи — чингизиды, которые правили миром сотни лет. Люди привыкли им подчиняться. Это у них уже в крови. Они рождались при чингизидах и при чингизидах умирали. И так из поколения в поколение. Но разве они всегда падали ниц, только при упоминании имени Чингисхана? Нет, Чингис сам заставил их это делать. Заставил жестокостью, победами, интригами, угрозами, подкупом, обманом. Генуэзцы всё это называют одним словом — «политика». Гераев выбирают ханами не за заслуги, а по традиции. Но сам Чингисхан был крушителем традиций. Кто теперь вспомнит о великих владыках, правивших до него? Никто. Их забыли. Он затмил своей славой предшественников. Потомков же Чингисхана чтят все. И будут чтить до тех пор, пока они сильны. Их сила подпитывает традицию. Но, на мой взгляд, пришло время эту традицию сломать. У нас в Газарии всё уже не так, как было во времена Золотой Орды. Расклад сил поменялся. Надо твёрдо знать — только воля и ум способны изменить традиции. Это удел сильных и мужественных. Есть это у тебя? Есть! У тебя есть всё, чтобы стать ханом вместо Менгли. Даже сравнивать смешно. Ты воин, способный повести тысячи нукеров в дальние походы. Менгли — трус, прячущийся за спины генуэзцев. Ты мудр — сам пробиваешь свою стезю. А Менгли глуп, так как не способен принимать самостоятельные решения. Он делает только то, что ему скажут. Вспомни, Менгли не смог противостоять уговорам генуэзцев, когда выбирали тебя. Герай — кукла в руках латинян. У него только одно достоинство — он сын хана Хаджи Герая. И на этом всё. Пришло время менять традиции. Гераи не всегда правили Крымом. Когда-то им правили Ширины. Пора возродить старую, забытую традицию. Наступил переломный момент. Всё в твоих руках. У тебя инициатива, у тебя сила. Все беи мечтают о возрождении славных времён, когда копыта татарских лошадок топтали земли неверных вплоть до пределов вселенной. Поэтому в их глазах именно ты настоящий хан. Ты, а не жалкий Менгли. Осталось всего несколько шажочков к пьедесталу и можно начинать действовать.

Эминек слушал, не перебивая. Да и кто бы не слушал? Кто бы не слушал, если речь идёт о твоём будущем. О твоём великом будущем. Бек уже воспринимал всё, что скажет Лейла в качестве инструкции к действию. Без тени сомнений. Поэтому все вопросы были чисто уточняющими:

— Каких шажочков?

— Надо не забывать о вере. Этому вопросу мы пока уделили слишком мало внимания. Но это важно. Чрезвычайно важно. Важно с точки зрения поддержки тебя всеми единоверцами Газарии. Но также необходимо выглядеть истинно верующим мусульманином в глазах Фатиха.

Карачи-бек легко ссадил хрупкую девушку со своего живота и сел рядом с ней:

— Я внимаю.

— Благодаря хлебной блокаде Каффы у тебя завелись лишние деньги. Так?

Тема «лишних денег» была достаточно болезненной, поэтому бек уклончиво повёл головой. Лейла ухмыльнулась:

— Не жадничай. Деньги должны делать деньги. Это тебе любой купец скажет. От того, что они лежат без дела, никому лучше не станет. Отдай их! И вскоре они вернутся к тебе двойным наваром.

— Как отдать? — не понял Эминек.

— Отдай, но по-умному. Объяви по всему ханству, что ты оплатишь хадж в Мекку всем желающим.

Бек покачал головой:

— Ты меня разоришь.

— Я тебя озолочу. До хаджа ещё надо прожить зиму, весну и лето. Всё может поменяться. Ты же знаешь: обещать — не значит жениться. А пообещать обязательно надо. Этим ты заручишься поддержкой всех правоверных. Этим ты поднимешь свой престиж в глазах султана. Поэтому не бойся, а смело обещай оплатить хадж. Только громко и публично. А пока, чтобы никто не воспринимал это за пустые слова, срочно разверни строительство какого-нибудь замечательного медресе или мечети. Кстати, демонстрируя преданность истинной вере, не забывай напоминать всем, что Менгли вырос среди неверных. Что он пьёт вино, ест свинину и не соблюдает заветов Мухаммеда. Только не сам это делай. Подключи умных и тонких исполнителей.

Карачи-бек кивнул и позволил себе пошутить:

— Я пока не хан. Но я сплю в одной постели с женщиной, какой нет и не было ни в одном султанском гареме.

Лейла легла на живот, подставив под взгляд любовника свои аппетитные ягодицы.

— Если будешь меня слушать — всё изменится. Изменится быстро. Глазом не успеешь моргнуть, — она сделала паузу, повалив и вновь оседлав бека. Нависла над его лицом, завесив ливнем тёмно-каштановых волос. Несоразмерно большие для худенького личика глаза сверкали зазывными искорками. Она продолжила, целуя при этом губы, щёки и шею Эминека: — Беи поддержат тебя. Они готовы к этому. Почти готовы. Но им нужен маленький толчок, — она замолчала, ожидая реакцию.

— Какой «толчок»?

Лейла уселась рядом, скрестила ноги калачиком и грациозно забросила копну своих густых волос за спину. Она знала, что выглядит при этом неотразимо. Ещё чуть-чуть прогнуть стройный стан — вот теперь совсем наповал. Поймав восхищённо-возбуждённый взгляд самца, любовница широко улыбнулась:

— Поддержка великого султана сделает тебя в глазах всех воинов аллаха единственным достойным претендентом на ханский трон. Ты должен написать ему.

Эминек резко сел рядом с девушкой. Он стал предельно серьёзным и сосредоточенным:

— Хм, вести тайные переговоры? Многие воспримут это, как предательство.

Загадочная улыбка не сползала с губ Лейлы. Она покачала головой:

— «Предательство»? Но разве сам Менгли так не поступал? Вспомни, кто заперт в башне Солдайи? Там заперт Нур-Девлет и ещё три старших брата Менгли Герая. Менгли был самым младшим из сыновей хана. Разве он должен сидеть на ханском троне? Нет, нет и нет. Но благодаря интригам и помощи продажных генуэзцев несчастного Давлета свергли, поставив вместо него Менгли. Поэтому не страдай. Менгли сам показал пример, как надо действовать, если очень хочется стать победителем. Нарушивший канон не может требовать его соблюдения другими. Эминек — ты великий воин. У тебя есть всё, чтобы сидеть в раю за одним столом с Чингисханом, Тамерланом и Искандером Двурогим. Право быть карачи-беком при Менгли — это не твой уровень. Не останавливайся на достигнутом. Никогда настоящих великих правителей не сдерживали догмы нравственности и традиций. Историю и каноны пишут победители. Дерзай! Султан ждёт от тебя письмо.

— Султан? Он, наверное, и не подозревает о моём существовании.

Лейла нежно погладила его по волосам:

— Глупенький. Он прекрасно знает, кто ты и что из себя представляешь. Великий Мехмед Фатих ждёт от тебя письмо.

— Какое письмо я должен написать?

— Письмо, в котором ты изложишь всё, о чём мы только что говорили. И в этом письме ты пообещаешь полную поддержку великой турецкой армии, которую султан сюда пришлёт.

— Письмо… — Эминек задумчиво покрутил головой. — За такое письмо можно поплатиться головой.

— Риск — удел смелых и гордых. Зато ты станешь ханом и по праву займёшь трон. Узнав о поддержке турецкого султана, все беи встанут за тебя горой. Только безумный рискнёт принять сторону Менгли Герая.

— Письмо ещё надо написать. Правильно изложить всё. Это не просто. Вдруг султан не так поймёт меня?

Лейла поцеловала любовника, резко откинулась навзничь и ловко вытащила из складок брошенной на пол одежды пергамент:

— Оно уже готово. Тебе осталось с ним ознакомиться, подписать и поставить свою печать.

Бек взял в руки документ и стал читать. Общий смысл письма можно было изложить двумя строками: «Аллах на небе, Фатих на земле. А мы, рабы его, ждём не дождёмся той минуты, когда станем жить под сенью его справедливой руки».

Глава 54

5 ноября 1474 года, четверг

О воскресшей сестре

— Как ты себя чувствуешь, сестра?

— Божьими молитвами. Есть новости? — она устремила на брата вопрошающий взгляд. Поняв, что её чаяния напрасны, рубанула с плеча: — Ты зачем приехал, куку-джан?

— Не называй меня этим дурацким детским прозвищем, — возмутился Тер-Ованес.

— Есть новости? — наставительно повторила свой вопрос Ахут-хатун.

После того, как неожиданно для всех, кто заранее похоронил её, настоятельница монастыря смогла подняться со смертного одра, она стала одним из чудес, привлекающих в монастырь паломников. Возможно, именно массовое боголепное преклонение перед ней стало причиной категорично властного поведения Ахут-хатун. Чужое мнение для неё стало совсем ничтожным, а к собственному она стала относиться, как к подсказке бога.

С трудом переваривая наставительный тон сестры, Пангиягер буркнул:

— Есть, — и тут же, взяв себя в руки, стал спокойно рассказывать: — Я подал в суд на Тер-Карапета в изнасиловании им Лейлы. Представляешь, этого урода сначала арестовали, а теперь выпустили до суда. Видите ли, они уверены, что он не сбежит…

— Меня это не интересует, — оборвала его строгая игуменья. — Новости есть?

Получив вторую порцию негатива от безапелляционной манеры общения настоятельницы монастыря, Пангиягер внутренне передёрнулся, сухо бросив:

— Нет.

— Зачем же ты катаешься в такую даль? Зачем? Чтобы рассказать мне о своих «подвигах» в борьбе за кресло епископа?

— Ты же знаешь — это нужно не только мне. Это нужно всей нашей многострадальной общине…

Старшая сестра демонстративно поморщилась:

— Рассказывай кому-нибудь другому. Болтать ты мастак. Не переслушать.

— Ты не справедлива ко мне…

Она махнула рукой:

— Хватит! Справедлива — не справедлива. Что ты собираешься предпринять, чтобы найти нашу девочку?

Тер-Ованес с трудом разжал сжатые от злости губы. Заговорил громче, чем требовалось:

— Я для этого сюда и приехал. Жду, когда Скибан вернётся.

— Второй месяц уже пошёл. Ещё десять лет ждать собираешься? Не пора ли самому заняться делом?

Дождавшись Скибана и выслушав его пустой доклад, Пангиягер вновь вспомнил неприятный разговор с Ахут-хатун. Для успокоения совести он решил сам отправиться на поиски.

Глава 55

7 ноября 1474 года, суббота

О зайцах, пленниках и печальном конце

— Ий-я! — Астер воспроизвёл боевой клич доисторических охотников, загнавших в ловушку мамонта.

Было чему радоваться. То ни одного, ни одного — а тут сразу два! Зайцы были здоровыми, нагулявшимися за лето.

Ух ты! Матёрые зайцы! Будет и шурпа, и солонина. Правда, есть ещё куски вяленой косули, но запасов много не бывает.

Интересно, зайцев вялят? А почему бы и нет? Мясо, оно и есть — мясо. Ничего, пошла охота! Зиму как-нибудь переживём.

Он ещё проверил оставшиеся силки, а затем, схватив добычу, весело двинулся домой.

Астер уже подходил к ручью, когда раздался крик. Крик, больше похожий на визг. Он тут же резко оборвался, словно кто-то заткнул кричащему рот.

Это же Эсмина!

Бросив зайцев, парень с саблей в руке стремглав ринулся к пещере. Вот ручей! Прыг! Вот валуны, по которым надо взобраться на взгорок. Прыг, прыг! Вот раскидистый дуб, за ним растёт граб и опять дуб. Дальше поляна и …

Стоило ему сравняться с последним дубом, как из-за него выскочил воин и ловко сбил Астера с ног. Сабля загремела по камням, а её обладатель, больно ударившись головой, оказался поверженным. Встать он был не в состоянии. Острый кончик клинка упёрся в кадык. Зато видеть мог всё. Откуда-то вмиг нарисовались ещё пять воинов во главе с худым носатым дядькой. Двое из них крепко держали за руки Эсмину. Рот был заткнут кляпом. Выглядела она испуганной и несчастной. Почему выглядела? Такой и была: очень несчастной и очень испуганной.

«М-да, герой! Нечего сказать», — парня распирала досада.

Гончаром он был хорошим, музыкантом посредственным, а воином — вовсе никудышным. Не приходилось ему в жизни саблей махать. Не приходилось…

Носатый властно приказал:

— Кот, Рудой и Смоляр везите красавицу в донжон. А мы пока с мальчиком разберёмся.

Он подошёл к распластанному на земле парню и уставился на него своими косоватыми глазками. Оргузий убрал острый клинок от кадыка и спросил начальника:

— Прикончить?

Носатый возмутился:

— Что у вас за манера такая? Чуть что — сразу «прикончить». Отдай мне все свои деньги.

Казак не понял:

— Зачем?

— Вот и я говорю «зачем»? За такого молодца в Стамбуле две тысячи аспров можно выручить. А здесь за пятьсот толкнуть, как нечего делать. Как звать тебя, красавчик?

Астер упрямо отвернул голову в сторону. Бардиак, это был он, не унимался:

— Скажи нам. Да не бойся. Всё будет хорошо. Отпустим мы тебя и твою кралю.

Обещание благополучного исхода затеплилось в груди юноши слабой надеждой, и он пробормотал:

— Астер.

— А полное имя?

— Астерион Дукас.

— «Дукас»? Хм, Дукас, Дукас, Дукас… Знакомая фамилия. А не из тех ли ты Дукасов?

Астер кивнул:

— Из тех.

Косоглазый повернулся к казаку:

— Вот видишь! А ты хотел его прикончить. Да мы теперь с его родни минимум двадцать тысяч сдерём. Правильно я говорю? — обратился он к Астеру. — Заплатит твой папаша за сыночка? — не дождавшись ответа, подытожил сам: — Заплатит, куда денется.

— Так он богат? — поинтересовался оргузий. — Почему тогда выглядит, как голодранец?

Бардиак чуть склонился над пленником и громче, чем требовалось переспросил:

— Почему ты выглядишь, как оборванец? — Астер не ответил. Уже не видел смысла отвечать. — Видишь, Белограй, парень не хочет с нами разговаривать. Ладно, грузи его. Хотя постой, — он вновь слегка наклонился: — Скажи мне, Дукас, ты эту девочку трогал? Обязательно скажи, а то хуже будет. Потому что, если ты её трогал, Теодоро с тебя живьём шкуру сдерёт и у тебя на глазах на ленточки распустит. Лучше сознайся. Всё сразу проще станет… Молчит. Ну молчи, молчи. Всё, грузите, — махнул он оргузиям.

Астера связали по рукам и ногам и словно мешок с яблоками перекинули через круп коня. После недолгих сборов отряд Бардиака двинулся за теми, кто увёз Эсмину.

Ехали они долго. У Астера, голова которого свисала вниз, красные пятна в глазах уже вовсю мельтешили. Наконец он услышал негромкую команду:

— Стоп!

По цоканью копыт было слышно, что передняя лошадь остановилась, а остальные подтянулись к ней.

Голос Бардиака спросил:

— Что там?

— Всадники навстречу едут.

— Кто такие?

— О-па! Кажись, наши.

— Точно, наши.

Сопровождавшие Астера воины пришпорили коней. Когда они остановились, до ушей парня долетел новый вопрос Бардиака. На этот раз он звучал крайне угрожающе:

— Где девушка, уроды?

Из дальнейших расспросов стало понятно, что пленницу отбили. На перевале всадников, доставлявших Эсмину в донжон Гуаско, окружили казаки. Их было больше двадцати, поэтому полонянку пришлось отдать без сопротивления.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — не мог успокоиться косоглазый. — Она была у нас в руках. Упустили птичку.

Впрочем, стенал он недолго. Спросил:

— Так говорите, с ними был её папаша? Дьявол, откуда он взялся? Ладно, о произошедшем молчок. Не было ничего. Ясно? Чего ты вылупился? Что не так?

— Рудой ещё до этого поскакал в Тасили. Хотел хозяина обрадовать.

— Вот дебил! Заставь дурака богу молиться.

На этот раз он стенал гораздо дольше. В конце концов послал проштрафившихся оргузиев к Теодоро:

— Скачите во весь опор. Расскажите всё, как было. Может, погоню успеет снарядить.

Когда казаки ускакали, оставшийся отряд вновь медленно двинулся вперёд.

До Тасили добрались к ночи. Астериона тут же бросили в камеру. Он всю ночь не смыкал глаз — переживал и занимался самоедством. Надо было быть осторожным. Надо было не разрешать Эсмине выходить из пещеры. Надо было не орать в лесу, когда видишь зайца. Надо было учиться владению саблей. Надо было быть мужиком, а не рохлей… И далее в том же духе. Одно его немного успокаивало: Эсмина попала к отцу, а не к Гуаско. О своей судьбе он даже не задумывался.

Глава 56

9 ноября 1474 года, понедельник

О любви, страсти и влечении

Комната, в которой всё было родным с самого детства, теперь казалась Эсмине страшной темницей. Такой она, по сути, и была. У обоих дверей непрерывно дежурили охранники. В комнату впускали только приносившую еду Лику.

Когда отряд казаков окружил людей Гуаско, Тер-Ованес ожидал от дочери взрыва радости, с последующими слезами и взаимными обнимашками. Но нет, Эсмина, увидев отца, тут же стала умолять его вернуться к пещере и освободить Астериона. Это взбесило Пангиягера. Он не сдержался и при людях выговорил дочери много нелицеприятных слов. Но это её не остановило.

Она кричала, причитала, падала на колени и целовала отцу руки:

— Папочка, давай вернёмся. Спаси Астера! Папа, не губи меня. Это совсем рядом. Что тебе стоит? Папочка.

Казаки молча взирали на её истеричное поведение. Скорее всего, они ей сочувствовали, а её кавалеру завидовали, примеряя ситуацию на себя.

Но у отца к дочери не было ни капли сострадания. А к её «дружку» — только лютая ненависть. Он нервно крикнул казакам:

— Что рты разинули? Ждёте, когда Гуаско погоню отрядит? По коням.

Всю дорогу Эсмина рыдала. Когда доехали до Каффы слёзы иссякли вместе с надеждами на спасение Астера. Она замкнулась, словно ракушка на дне морском, словно схимник в пустоши, словно бутон после захода солнца.

На второй день после возвращения отец вызвал дочь к себе. Вызвал и объявил, чтобы она готовилась выйти замуж за Абгара, сына Котул-бея. Свадьба должна состояться до Рождества.

Эсмина не выдержала и едко заметила:

— Ты так спешишь уничтожить меня, что даже решился нарушить семейную традицию выдавать замуж после исполнения семнадцати.

Пангиягер прикинулся святошей:

— В этом нет ничего плохого. Судя по всему, ты слишком рано созрела и тебе уже не терпится познать все таинства брака. Видит бог, я стараюсь для тебя, ахавни.

— Не смей называть меня «ахавни». После того, что ты со мной сделал, я для тебя не «голубка».

— А что такого я с тобой сделал? А, да — отправил в монастырь. Но это не наказание — это божья благодать. Любому человеку не мешало бы провести какое-то время наедине с богом. Но не каждый имеет такую возможность. Тебе повезло.

— Ты! Ты! Ты отказался его спасать.

— «Спасать»? Как я его должен был спасти?

— Ты знаешь как. Не прикидывайся.

— Ну, допустим, я бы тебя послушал и бросился на выручку этого горшечника. Так? Та-а-ак. Но тогда нам пришлось бы вступить в бой. В этой схватке могли погибнуть люди, в том числе и твой отец. Ты этого хотела? Молчишь. Хорошо, пусть тебе не жалко отца, но своего гончара ты должна была пожалеть? Что так удивлённо смотришь на меня? Тер-Ованес Пангиягер никогда не нарушает законы: ни мирские, ни божьи. Что я должен делать, если в мои руки попадёт беглый каторжник? Нет, не должен — обязан. Я обязан вернуть его в тюрьму. Или убить на месте. Я не убийца, поверь. И не желаю никому ничего плохого. Но так гласит закон. «Dura lex sed lex» — закон суров, но это закон.

Эсмина сжала до скрипа зубы и процедила:

— Никогда не думала, что у меня такой отец.

— Какой? — нарочито простодушно переспросил Тер-Ованес.

— Пустопорожний и жестокий эгоист.

— Дождался на старости лет благодарности. Как говорится, чем больше человеку даёшь, тем больше ему должен.

Эсмина прошипела в ответ:

— Если ты разрушишь нашу любовь — ты разрушишь мою жизнь. Нет! Ты разрушишь весь мир. Всё рухнет! Ничего не останется. Ты потеряешь меня навсегда.

Отец натужно улыбнулся и ответил вполне миролюбиво:

— Ты будешь счастлива в браке с Абгаром. И бог вас детьми не обидит. Будете ко мне их приводить.

— Я люблю его, как ты не поймёшь!?

— Тебе так кажется. Это период созревания. Потом ты осознаешь, что ошибалась и тебе станет стыдно.

— Не станет. Мне нечего стыдиться.

— Он не достоин тебя. Он простой горшечник.

— Сам-то ты влюбился в рабыню.

— О-о-о…, это другое. Я был уже взрослым и мог отвечать за свои поступки.

— За убийство законной жены?

— И это другое.

— «Другое…» Ты ломаешь мою жизнь.

— Когда-нибудь ты скажешь спасибо.

— Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу…

— Ничего, ничего. Сегодня ненавидишь, а завтра будешь благодарить. А пока, как отец сказал, так и будет. Я здесь принимаю решения. И перед богом мне отвечать.

— Ах, так! В таком случае я заявляю, что не выйду замуж ни за кого, кроме Астера. И никто меня не заставит. По крайней мере, не заставит живой. И отныне, пока ты не изменишь своё мнение, я с тобой не разговариваю.

Уверенным шагом девушка покинула кабинет отца.

«В кого она такая? — покачал головой Пангиягер. — Упрямая, решительная, но неразборчивая. В меня? Разве я был таким? Или в мать свою? Нет, Злата точно была не такой. Хотя, кто его знает? Я её узнал, когда купил на рынке. Впрочем, она тоже отдалась мне, словно в омут бросилась. Решительно бросилась. Не боялась, что кто-то узнает, или осудит. Нет, не стоит вспоминать. Всё это было не со мной, — он вновь переключился на дочь. — Только его люблю, говорит. Есть ли она вообще любовь? Сегодня ты думаешь, что любишь этого человека, а завтра уже остыл к нему. Вообще, бывает ли любовь такой, какой её представляют люди? Влюбился и любишь до самой смерти. Разве такое бывает? Нет, конечно. Это всё выдумки сопливого возраста, да писак, которые романы строчат, — неожиданная мысль мелькнула в голове, позабавив: — Правильно я говорю, не может быть любви в нашем понимании этого процесса: когда один любит другого. А иначе получается, что любить могут только христиане, ну, может, ещё иудеи. А что делать с мусульманами? Получается, что они не способны любить так, как это представляет себе Эсмина. У них же гаремы. Ха! Представляю, как какой-нибудь султан говорит: «Я люблю тебя!» Кого он любит? Гарем? Или, хе-хе: «Прости, уважаемый, но пока ты был на войне я и твой гарем полюбили друг друга», — эта мысль изрядно развеселила. Правда ненадолго. Он вновь вернулся к беседе с дочерью: — Влюбился, говорит, в рабыню. Странно, но я об этом никогда не задумывался. Возможно, она права — это была любовь, — он вспомнил трепет, от первого прикосновения. Но тут же передёрнулся: — Нет, глупости всё это. Это было влечение и ничего больше. Да, сумасшедшее! Да, умопомрачительное! Да, бесшабашное! Но влечение. Возможно даже страсть. Страсть и ничего более».

По поводу же заявления дочери, Пангиягер решил занять выжидательную позицию. К чему спешить? Время — отличное лекарство от всех болезней. Особенно от той, которая называется «любовь».

Уже ложась спать, он вновь вернулся к застрявшей в голове теме: «Любовь. Возможно, она и есть. Но большинство живёт, не зная ничего о ней. И многие живут счастливо. Помнится, мать рассказывала, что она впервые увидела отца уже на свадьбе. И ничего, прожили душа в душу до самой смерти. И с Эсминой будет так же. Стерпится — слюбится».

Глава 57

12 ноября 1474 года, четверг

О рабах и галерах

Астерион поднялся на трап корабля со связанными руками. Его, как и других рабов, купленных жирным турком, усадили в отведённое на корме место. Сидели плотно, словно бараны, окружённые волчьей стаей. Когда один кашлял, колыхались все.

Как всё быстро меняется. Буквально вчера ты восхищался балладой в исполнении Эсмины. Ты держал её в объятьях, клялся в любви и целовал в страстно ожидающие тебя губы. До сих пор не верится, что это не сон. Не верится, что такая красавица полюбила тебя. Не верится, что она полностью отдалась тебе. Страстно, без оглядки, без условий… Эх… А теперь тебя везут в Стамбул или в Трапезунд. И что с тобой будет дальше не знает она, не знаешь ты, не знает никто. Нет, этот купец, с трясущимся брюхом, наверняка, что-то знает.

Ничего, ещё не всё потеряно. Сбежал с каторги, сбегу и отсюда.

В ту ночь, когда его бросили в камеру донжона, он тоже всё время думал об Эсмине. А утром в сопровождении своих цепных псов появился Теодоро. Гуаско был зол и плевался ядовитой слюной. Бардиак виновато плёлся следом и косил свой и без того косой глаз куда-то вниз и в сторону. Очевидно, ему здорово досталось от хозяина. Но по всему было видно, что он давно и тщательно изучил братьев Гуаско: досконально знал их повадки, наклонности и прекрасно осознавал свою незаменимость.

Надзиратели шустро и обыденно подвесили Астера за кандалы на крюк, торчавший из стены. Бардиак услужливо подставил стул под попу хозяина и суетливо бросился настраивать канделябры. Смурый Теодоро уселся напротив парня, словно одинокий зритель в пустынном партере. Кто-то кашлянул, кандальная цепь звякнула и всё затихло. Представление началось. Сначала маркиз долго и брезгливо разглядывал своего «соперника». Затем грубо бросил первую фразу реально разыгрываемой трагедии:

— Ты имел мою невесту? Отвечай, падаль!

Астерион молчал, непроизвольно играя желваками. Не дождавшись ответа, Теодоро поднялся с места и отошёл в тёмный угол камеры. Негромко буркнул оттуда:

— Плети!

Бардиак услужливо переставил стул. Тюремщики содрали с жертвы одежду и принялись за работу.

Время от времени Гуаско останавливал их и повторял всё тот же вопрос.

Когда палачи стали смахивать пот с глаз и тяжело дышать, Теодоро остановил экзекуции:

— Хорошо, не говоришь — не надо. Я и сам узнаю. Реально проверю, — он ухмыльнулся. Ухмыльнулся жутко, не по-доброму. Продолжил: — Всё равно она станет моей. Просто хотелось это услышать от тебя и сразу сделать вывод, как к ней относиться. Как к благородной невесте или как к обычной шлюхе.

После сказанного он повернулся к Бардиаку:

— Слушай, зря мы с плетей начали. Есть более эффективное средство. Тащите его на дыбу.

После этого он громко хлопнул в ладоши и активно потёр ими, дав таким образом старт ко второму акту. Все забегали, засуетились…

Астериона утащили в каземат, где была установлена дыба. Его руки завели за спину и зацепили кандалами за крюк, а затем при помощи ворота оторвали от земли. Боль адская! Но Астер не проронил ни звука. Лишь иногда скрежетал зубами. Теодоро сидел напротив и наслаждался страданиями парня. Но так как не было ни стонов, ни мольбы, маркизу это занятие вскоре наскучило. Через четверть часа он вскочил, плюнул и приказал на прощание:

— Пусть висит, пока не сдохнет.

Бардиак впервые подал голос:

— Синьор знает, что этот человек, — он указал на Астериона, — является отпрыском благородного рода Дукасов?

— И что из того?

— Мы могли бы получить за него богатый выкуп.

Маркиз усмехнулся:

— Когда он сдохнет, скиньте его труп со скалы.

— Но почему? — умоляюще произнёс управляющий.

— Потому. Я навёл справки. Нет у него ни гроша. Он вырос в семье горшечника.

— Надо же, — пробубнил Бардиак, — глаза честные пречестные, а врёт и не краснеет. Не хорошо. Не хорошо врать, что ты сын благородных родителей. Вот и надейся на таких…

Тем не менее, когда Теодоро ушёл, он показал рукой подчинённым: «опускай, опускай». Те стали крутить ворот, спустив тело несчастного Астериона вниз. Когда ноги парня упёрлись в пол, Бардиак выставил ладошку: «стоп». После этого подошёл вплотную к подчинённым и предложил:

— Как всегда: сотню на двоих. Согласны?

Те понимающе кивнули. Начальник пояснил, что надо делать:

— Пусть он здесь до утра валяется, — указал косоглазый управляющий на Астера. — А пока принесите мешок с камнями. Да смотрите, чтобы никто не видел. А то придётся и с ними делиться. На мешок наденете его заячью безрукавку и шапку. Рано утром этот мешок скинете со скалы. На этот раз постарайтесь, чтобы караульные на башне вас отчётливо видели. Сразу после этого, пока все спят, горшечника на самый нижний уровень спустите. На самый нижний, где никто из вас никогда не бывал… М-да, жаль, что ты не сын благородных родителей. Подвёл ты меня, парень.

Спектакль окончен и гаснет свет. Наступила ночь.

На заре надзиратели отвели Астериона в подземелье донжона. Спускались по винтовой лестнице. Спускались долго. Да, сюда явно никто не заходил. По ощущению — не заходил никто и никогда. Богом забытое место. И людьми тоже. Абсолютная темнота. Абсолютная тишина. Только изредка где-то о пол цокали одинокие капли. Даже мыши не шуршали. Видимо, им здесь делать нечего. Баланду не носят — значит, столоваться нечем.

Еду принесли только на следующий день. Принёс один из палачей.

Он молча поставил глиняную миску на пол. Спросил:

— Дотянешься?

Астерион уже для себя решил, что ему нужно копить силы для будущего побега. Он натянул цепь, которой был прикован к стене, предельно вытянув руку, уцепил краешек миски и подтянул к себе. Не было ни ложки, ни стакана. Только миска. Слава богу, что в ней была жидкая похлёбка, а не какая-нибудь каша. Очень хотелось пить. Стражник стоял с факелом в руке и смотрел, как парень ест. Ждать пришлось недолго. Перед уходом он неожиданно подобрел:

— Оставлю тебе свет. А то ещё свихнёшься. Тогда плакали наши денежки.

Он подошёл к факелу, торчавшему из стены в коридоре, и зажёг его своим. После этого удалился.

Только теперь Астер смог осмотреться. В принципе, рассматривать было нечего. Стены и дверь — вот и всё. Впрочем, варианты имелись. При желании можно смотреть в потолок или на решётку коридорного окна. Решётка была сделана из толстых металлических прутьев. Именно через неё свет попадал в камеру. Осмотревшись, парень уже собрался закрыть глаза, но неожиданно взбодрился. На стене проявилась надпись. Едва видимая, но вполне читаемая. Затем ещё одна, ещё и ещё. Судя по всему, Астер не являлся новосёлом этой камеры. Предшественников было много. Тут и там в свете мерцающего факела просматривались начертанные на каменной основе стен слова. Большинство записей были изложены предельно кратко. Они содержали только имя и дату. Но попадались и более информативные. От нечего делать узник стал читать. Одну, вторую, третью. Удивляли даты. Самым старым перевалило далеко за тридцать. Имена большей частью попадались христианские. Впрочем, часть текстов узник так и не смог осилить — язык чуждый и непонятный. Взгляд скользил по стене, внимая имена мучеников: Леон, Гойко, Васил, Руске, Баграм, Андаро, Хорсо, Чолбей, Савва, Кирияко, Юрий… Стоп! Вернись. Савва! Астер торопливо стал поглощать оставленное Саввой послание. Текст был пространным. Он гласил: «Меня погубил Антонио ди Гуаско. Будь он проклят! Виню себя за наивность, позволившую довериться этому дьяволу. Я здесь уже год. Гуаско хотел получить за меня выкуп. Для этого он вёл переписку с моим братом… — Астерион остановился, переваривая информацию: «Оказывается у меня есть дядя! Неожиданно». Он вновь обратился к тексту: — Но Костатис наотрез отказался платить, — парень тут же отрёкся от дяди. Никакого Костатиса отныне для него не существовало. Он продолжил чтение: — Такова его благодарность за всё, что я для него сделал. Милая, прости меня. Жаль, но мы уже никогда не увидимся. Казнь состоится утром». Далее следовало прощальное: «Люблю тебя. Жалею лишь о том, что оставил тебя в одиночестве. Твой Савва Дукас. 22 ноября 1457 года».

Пути господни неисповедимы. Я только-только родился, и сразу стал сиротой. Круглым сиротой. И всё же, Савва не сбежал от семьи, не сгинул в диких степях или в московских лесах. Не умер от хворей. Его наглым образом убил изверг по фамилии Гуаско. Так будь же проклята семейка отъявленных бандитов! Сколько вы не кичитесь своим аристократическим происхождением, сколько не задираете нос — вы всё равно бандиты. Обычные, жадные, тупые разбойники. Сколько же негодяев на этом свете? Нет, нет, я верю, что хороших людей в нашем мире гораздо больше, чем плохих. Но есть ещё другой мир. Мир властителей. Там, к сожалению, всё наоборот. Они живут в беззаботной неге, в непогрешимости своих решений, в величии, доставшемся по наследству, в славе, предписанной им с детства. Возможно, в этом причины их бездушия. Такова система. Система устройства мира: раболепие, почитание, власть. Власть, основанная на неравноправии. Когда-то предки всех этих жалких аристократов воспользовались чужой наивностью и своими: силой, наглостью и обманом. После чего возвели себя в ранг правителей. И свои «достижения» они передали по наследству. И это стало традицией. Затем под эту традицию подвели закон. Бездушная традиция, преступный закон. М-да…

Астер вскоре потерял счёт времени. Солнце и луна на дно казематного колодца не заглядывали. Заглядывал только палач с традиционной порцией чечевичной похлёбки. Астер не знал точно сколько он провёл в застенках. Скорее всего, несколько дней. Несколько дней, показавшихся вечностью. Но настал момент, когда его нарядили в чужое рубище и вывели на свет. Вскоре он уже стоял в шеренге невольников, за которых с Бардиаком торговался этот похожий на борова купец. Затем проданных рабов затолкали на турецкую галеру.

А теперь он уже сидел на корме, обложенный со всех сторон друзьями по несчастью. Дышать было трудно, поэтому парень постарался отвлечься и максимально успокоиться. Естественно, мысли, словно мошки, всё время витали вокруг одного и того же источника света. Эсмина, Эсмина, Эсмина…

… Корабль отчалил от берега. Были слышны крики альбатросов, бакланов и чаек. Мерный плеск вёсел время от времени прерывался руганью и свистом хлыста. Галера неотвратимо удалялась от берега…

… Там, на скале, Астер заметил девушку. Она сидела на большом валуне и горестно махала платком. Размеры девушки непрерывно росли, а лицо старело прямо на глазах.

Это Адира — богиня разлуки. Так её представляли древние греки. Но Астер, уже испытавший муки расставания на собственной шкуре, ощущал разлуку по-своему.

Разлука, как заноза в теле. Своей кровавою иглой

Скоблит разлука мне на сердце неугасимый образ твой.

Чем дальше ты, тем ярче образ. Двойная светится звезда.

Нет, это два горячих сердца, что слились вместе навсегда.

Разлука — мрак, где всем влюблённым шлёт испытанье душегуб.

Глаза не видят, слух не внемлет и губы не осязают губ.

Разлука — боль. Саднит на сердце и рвётся в лоскуты душа.

Разлука — соль. Соль вместе с перцем насыпали на рану неспеша.

Разлука — ночь. Она растает, и вернётся к влюблённым алая заря.

Разлука — испытание на прочность. Она приходит к нам не зря.

И если не было разлуки — устрой её, любовь проверь.

Любви, проверенной разлукой, не страшен чёрт, уж ты поверь…

… Блуждания поэтическими тропами любви прервал чей-то резкий голос. Астер вернулся к реальности. Надзиратель что-то рявкнул и уставился на невольников, выбирая из толпы нужный ему экспонат. Выбирал недолго. Крепкая рука ухватила Астера за кудри и наглым болезненным образом выволокла на палубу. Далее надсмотрщик потащил парня к гребцам. Здесь дорогу ему преградил хозяин, который стал ругаться и тыкать в сторону Астера пальцем. Слуга, играя мускулами на обнажённом торсе, отвечал горячо и громко. Они долго жестикулировали и перепирались. Астер за это время успел разглядеть то, что валялось в проходе. Это был мертвец. Грубо схватив его за руки и за ноги, надсмотрщики потащили тело к борту. Там, заученно раскачав, они сноровисто выкинули отмучившегося бедолагу в море. Хозяин выругался и махнул рукой, освободив проход. Надзиратель затолкал Астера на освободившееся у гребного весла место. Сосед не успел чихнуть, как новый гребец уже был прикован ногами к полу, руками к веслу.

Тут же просвистел хлыст, который вкратце пояснил Астеру, что ему надо делать. Парень навалился на весло. Чихнувший сосед ухмыльнулся. И тут же получил плетью по спине.

Когда надзиратель ушёл, Астер спросил соседа:

— Чего они препирались?

— Хозяин говорил, что ты не выдержишь и трёх дней. А Керим — здоровяк, который тебя притащил — поставил десять акче[3] на то, что ты продержишься месяц.

Спина нового гребца представляла собой сплошную коросту. После устроенной Теодоро экзекуции прошло всего лишь пять дней. Грести было нестерпимо больно. Но парень решил, что он продержится не три дня и не месяц. Астер решил, что он продержится до того момента, пока не сбежит.

Глава 58

15 ноября 1474 года, воскресение

О назначении Гедика великим визирем

Мехмед Фатих так и не издал указ о назначении Ахмед-паши визирем империи. Он выжидал. Гедик из кожи вон лез, стараясь исправить этот недочёт, поэтому с предельной серьезностью готовился к сегодняшней встрече с сюзереном. До него дошли слухи, что султан не хочет посылать Ахмед-пашу в поход против молдавского господаря Стефана. Руководство армией Фатих намерен поручить Сулейман-паше.

Гедик ожидал султана, стоя у входа в Айя-Ирини[4]. Фатих по известным только ему причинам решил не перестраивать этот храм, оставив в первоначальном христианском виде. Церковь располагалась на территории возводимого дворцового комплекса Топкапы.

Султан всё никак не появлялся, и это чрезвычайно нервировало верноподданного, что с ним случалось чрезвычайно редко.

Неужели он решил лишить меня своей милости? Что я сделал не так? Где я мог проколоться? Вроде нигде. Вроде всё так. Просто есть пройдохи, которые способны без мыла в любую задницу залезть. И один из них Сулейман-паша. Когда он успел прошмыгнуть в личные покои султана? Раньше меня! Когда? Впрочем, этому женоподобному прихвостню не привыкать. Я на месте султанов категорически запретил бы выпускать евнухов из гаремов. А то они у нас расплодились до безобразия. Куда не сунься, везде слышны их девичьи голоса. Фу, какая гадость! Как можно поручать евнуху такое ответственное дело? Руководить походом. С ума сойти. Вообще непонятно, почему Сулейман-паша столько лет в фаворе? Ведь, как полководец — он жуткий неудачник, как управленец — абсолютный ноль. Во время похода против Искандер-бека[5] проклятый евнух бездарно положил пять тысяч вверенных ему воинов. И битва с крестьянами была бы проиграна, если бы не мудрость Махмуд-паши, пославшего в тыл албанцам отборный отряд янычар. Сулейман-пашу после этого не казнили и не привязали к позорному столбу. Он даже не лишился поста белербея Румелии[6]. Проклятый евнух вновь как ни в чём не бывало вернулся в Эдирне, откуда по сей день управляет всеми Балканами. А ничего, что у него восстание за восстанием? То сербы, то влахи, то болгары. Да и Стефан осмелел до такой степени, что уже 5 лет не выплачивает весьма скромную дань. Он столь нагло поступает лишь потому, что по другую сторону Дуная сидит такой бездарь, как Сулейман-паша. Если бы я был белербеем Румелии, то все эти жалкие славянские народы не могли бы поднимать свои носы из навоза выше турецкого каблука. Но, что-то я разгорячился. Не стоит поминать Сулейман-пашу при Фатихе. Всем известно, что это Гюльбахар-хатун[7] помогла так высоко взлететь своему любимому евнуху. Гюльбахар-хатун — не просто любимая жена. Она «наиболее уважаемая» жена султана. Она мать официального наследника — Баязида. Гюльбахар имеет большое влияние на своего мужа. Очень большое. Слишком большое …

… Пока Гедик перебирал косточки Сулейман-паше, появилась процессия, извещавшая о том, что встреча с султаном всё же состоится. Не дойдя значительное расстояние до того места, на котором его ожидал Гедик, Фатих притормозил и сделал знак для многочисленной свиты. Вся кавалькада засуетилась, ровняя ряды. После этого султан подал знак оркестру, который выдал суровый военный марш. Гедику было смешно наблюдать, как эта нестройная камарилья придворных шутов пытается шагать нога в ногу. Получалось: кто в лес, кто по дрова. Фатих, очевидно, пытался поднять настроение себе и своему пока не утверждённому визирю. По крайней мере, после того как султан пропустил мимо себя марширующую свиту, он по-простому сблизился с Ахмед-пашой и, приветственно подмигнув, прошёл мимо. Это подмигивание говорило о хорошем настроении правителя Османской империи. Гедику ничего не оставалось, как устремиться вслед за своим господином. Они прошли в собор. Церковь оказалась абсолютно пустой. Фатих проследовал в угол храма и спустился по небольшой лесенке вниз. То же самое сделал Гедик. Когда он оказался внизу, то увидел султана, молча уставившегося на саркофаг. Повелитель стоял долго. Ахмед-паша, естественно, не докучал ему даже громким дыханием. Наконец Фатих пошевелился и оторвал взгляд от раки. Негромко спросил:

— Ты знаешь, что было на месте этой мечети до того, как этот город стал называться Стамбулом?

— О да, повелитель. Здесь был христианский храм.

— Нет, ответ неправильный. Здесь был не просто христианский храм. До построения Ай-Софии, этот храм был главным храмом всего Рума[8]. Мы стоим перед усыпальницей Константина Великого, правившего половиной мира. А ещё раньше на месте церкви был языческий храм Афродиты. Сам Искандер Двурогий приходил к нему, чтобы возложить дары у ног её изваяния. Искандер покорил почти весь мир. И завоевал бы его без остатка, если бы не умер в возрасте моего сына Баязида.

Он помолчал и неожиданно повернулся к собеседнику, уперев в него спокойный, но немного колючий взгляд. Объявил мимоходом:

— Я подписал указ о твоём назначении визирем, — Ахмед-паша попытался скрыть эмоции, но они не остались незамеченными. Султан вернулся к храмовой теме: — Все считают, что эту церковь назвали в честь святой Ирины. Но это заблуждение. Правильно понимать это название надо так: Храм Мира. Мы наследники великих предшественников, молившихся здесь о благе для своего народа. Это место святое. Оно намолено самыми выдающимися людьми прошлого. Мы должны взять от них лучшее и позаботиться о всём мире. О всём без остатка. Я объявил о твоём назначении в этом поистине священном месте лишь для того, чтобы ты прочувствовал ту великую ответственность, которую на тебя возлагают.

Он отвернулся, вновь уперев взгляд в саркофаг. Постояв так непродолжительное время, слегка кивнул и пошёл к выходу.

На улице султан продолжил беседу:

— Ты наверняка в недоумении, почему поход против Стефана возглавил Сулейман-паша, а не ты, — не дожидаясь ответа, тут же пояснил: — Надо дать ему шанс. Шанс доказать, что евнухи могут командовать не только гаремом, но и войском. Впрочем, не сомневаюсь, что он победит. Сто двадцать тысяч отборнейших войск, сотни пушек, корабли, янычары, всадники — всё под его рукой. С такой армией можно дойти до океана. А в этом походе ей противостоит сорок тысяч вооружённых вилами крестьян. Да, венгерский король прислал молдаванам пять тысяч гусар. Но эта капля в море. Ей моим янычарам даже не умыться. Матьяш Хуньяди[9] ещё сполна заплатит за такую услугу. После разгрома Стефана мы возьмёмся за него, — не останавливаясь, он перепрыгнул на другую тему: — Как обстоят дела в Газарии?

Выслушав подробный доклад, лишь слегка кивнул головой. Помолчав, высказался:

— Значит, говоришь, он написал письмо, в котором обещал верноподданническую поддержку? Хм. А слей-ка ты это письмо, к примеру, папским шпионам. Мы же всех их знаем по именам.

— Да. Но зачем?

— Просто интересно, что будет происходить в этом гадюшнике дальше. Заодно проверим, чего стоят заверения Эминека. Если всё так, как он пишет, и его поддерживают практически все татары — бек найдёт выход из трудного положения, в которое мы его поставим.

— А если его убьют?

— Что ж, одним негодяем на земле станет меньше. Презираю предателей.

Глава 59

30 ноября 1474 года, понедельник

О тошноте, рвоте, обмороке и других признаках болезни

Настроение у Пангиягера было хуже некуда. Во-первых, он не победил в суде по иску к Тер-Карапету. Да, у него была неопровержимая улика — письменное свидетельство изнасилованной Лейлы. Но судьи придирались к каждому пунктику этой бумажки и в конце концов потребовали личного присутствия пострадавшей. Но найти эту чертовку в Каффе так и не удалось. Дошли слухи, что она пропадает в Солхате. Тер-Ованес сам лично ездил к Эминеку, но тот заверил, что ничего о Лейле не знает. Пришлось попотеть и основательно потрепать собственные нервы. Хорошо, что есть друзья. Благодаря влиянию Котул-бея, вернее сказать влиянию его толстого кошелька, суд принял правильное решение, присудив проклятому Карапету огромный штраф и поражение гражданских прав сроком на пять лет. Это вполне устраивало Тер-Ованеса. Решение суда автоматически вычёркивало Тер-Карапета из списка соискателей на пост епископа Всех Северных Сторон. Но верховный судья в лице консула Каффы Антониотто да Кабелла изменил этот вердикт. Он оправдал насильника за недостаточностью улик. Позднее Пангиягер от знакомого служащего массарии узнал, что это братья Гуаско постарались насолить купцу. Да уж, мстительность этих мерзких пакостников не знает границ! Столько трудов, огромные затраты, надежды и ожидания, нервы, нервы и нервы — всё это полетело в тартарары. Проклятые Гуаско! Продажные чиновники! Жадная ведьма!

Но вторая причина плохого настроения вскоре напрочь затмила первую.

Началось это ещё вчера утром. Пангиягер вызвал к себе Лику:

— Докладывай.

— Что докладывать?

— Лика, ты полная дура? Что докладывать… Доложи, как идут дела у османского султана или сколько ты белья постирала за последний год.

В ответ испуганные глазищи и перекошенный рот:

— Про султана я ничего…

— Лучше заткнись! Не беси меня! Что с Эсминой?

— А-а-а, — наконец дошло до недалёкой, но старательной рабыни. — Всё нормально.

— Она позавтракала?

— Нет.

— Почему. Ты её не кормила?

— Кормила. Но она не притронулась к еде.

— Из тебя клещами нужно всё вытаскивать?

Лика тут же громко затараторила:

— Её рвёт, тошнит. Ещё она в обморок упала. Прям при мне. Трясь, и уже на полу!

Пангиягер поднялся с кресла. Все остальные проблемы, как ветром сдуло.

— Почему же ты молчишь, идиотка?

— Вы не спрашивали.

— А если бы, к примеру, она умерла, ты тоже стала бы ждать, когда я спрошу?

Он тут же бросился к дочери и обнаружил её в весьма плачевном состоянии. Лицо белое, губы синие, под глазами чёрные мешки.

С дуру послал за лекарем. Генуэзский эскулап долго возился в комнате дочери и когда предстал перед вопрошающими очами отца пациентки, заявил:

— Либо это отравление. Рекомендую обильное питьё и воздержание от еды. Либо ваша дочь беременна.

— С чего вы взяли?

— Симптомы совпадают. К тому же она занервничала и не ответила, когда я спросил её о ежемесячных кровотечениях.

Вот это оглоушил! Никогда не думал, что одна единственная дочь может принести столько проблем. Голова раскалывается. Все три сына скопом не вызывали столько головной боли.

Пангиягер, в который уже раз, пожалел о гибели Мананы. Даже посоветоваться не с кем. И послать к дочери для выяснения причин некого. Пришлось идти самому.

На все вопросы отца, Эсмина отвечала упрямым молчанием. В конце концов она отвернулась в другую сторону. Тогда Пангиягер психанул и спросил прямо:

— Ты беременна?

Дочь вскочила с постели и заорала:

— Да! Да! Да! Я беременна. Что тебе ещё от меня надо? Хочешь узнать от кого?

Вопрос был бы лишним. И так всё ясно.

Проклятый горшечник и тут подсуетился. Шустрый малый. А чего ты ещё ожидал?

Пангиягер едва сдержался, чтобы не ударить дочь. В следующий момент у него подкосились ноги, и он плюхнулся на прикроватный стул.

В голове путались обрывки мыслей: «Доктор всем расскажет… Котул-бей откажется от свадьбы… Враги будут тыкать в меня пальцем… Меня не выберут епископом, раз я даже с одной дочкой справиться не могу…»

Он пробормотал:

— Как же ты могла…

— Это как ты мог? Обещал ему свободу, а сам упёк на каторгу. Не смей после этого меня о чём-то спрашивать!

Она вновь легла и отвернулась к стене.

До позднего вечера удручённый отец неустанно ходил по своей комнате, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Уже за полночь он сел за секретер и достал письменные принадлежности. Адресатом была Ахут-хатун.

Глава 60

8 декабря 1474 года, среда

Об одной ладони, которая убивает сразу трёх мух

Оберто Скварчиафико мнил себя великим политиком и стратегом, что, в его понимании означало мастера интриг. Он и в самом деле был весьма изворотлив, хладнокровен и умён. Способность видеть выгоду там, где её, казалось, и в помине нет, была дана ему свыше. Умению выудить из хитросплетения интриг жирный улов всегда завидовали остальные колонисты. И безмерно уважали его за эту способность. Именно поэтому Скварчиафико был всегда на виду, занимая самые высокие должности в колониальной администрации.

Когда в марте этого года консулом был назначен неизвестный никому в Каффе купец из Генуи, все напряглись. До этого существовала неизменная традиция назначать первым лицом администрации человека из местной элиты. По какой причине протекторы банка Святого Георгия изменили правилу? Вопрос настораживал и заставлял задуматься. Испуг подогрели и первые заявления нового консула. Он объявил о проведении строжайшей ревизии и об усилении контроля за движением финансовых потоков. Все испугались. Один только Скварчиафико ухмыльнулся, услышав это. По его мнению, чем строже начальник, тем больше он ворует.

Как ему удавалось так быстро найти контакты с неизвестными до сей поры людьми? Как?! Буквально на следующий день после официального вхождения синьора Антониотто да Кабелла в должность, Скварчиафико оказался его главным помощником, контролировавшим финансы, суд и колониальную администрацию.

Каффа изначально платила пошлину крымскому хану на ввоз и вывоз товаров. За это все генуэзские колонии получали право торговать, строить крепости и города, вести в них любую хозяйственную деятельность. Черноморские колонии постепенно освоились, укрепились за каменными стенами мощных цитаделей, разбогатели на посреднической торговле и стали иметь вес, с которым вынуждены были считаться правители крымского ханства. Теперь любой политический вопрос крымчаки согласовывали с генуэзскими консулами. Так было прописано в союзных договорах. Союз в своё время стал вынужденной мерой на угрозу завоевания Крыма турками. Двадцать лет назад, сразу после падения Константинополя, эскадра османов уже пыталась захватить Каффу. Но взять город с моря силами флота не удалось. Высадке на сушу помешали татарские отряды во главе с Хаджи Гераем. Именно с этого момента союз генуэзцев и крымских татар окреп. Осознавая реальную угрозу турецкого порабощения, к нему присоединилось княжество Феодоро, владевшее горной частью полуострова. Отношения феодоритов и итальянцев до этого момента оставались весьма напряжёнными. Постоянные конфликты, стычки и войны были вызваны конкуренцией соседних государств за долю в посреднической торговле. Горное княжество постоянно прорубало выходы к морю. То там, то тут. Их портом в Каламите пользовались не только сами феодориты, но и вечные соперники Генуи венецианцы. Это особенно не нравилось колонистам Газарии. Теперь же государства Крыма заключили тройственный союз, направленный против турецкого султана. Он был не очень крепким, конфликты и трения продолжались. Но пока существовала внешняя угроза, альянс поддерживали все. Каждый из союзных правителей понимал, что только вместе они могут противостоять могуществу Порты. Осознавал это и султан. Не сомневался в этом и Оберто.

Скварчиафико на протяжении многих лет был серым кардиналом, оказывающим значительное влияние на политику генуэзцев. Он имел и реальную власть, занимая в последнее десятилетие наиболее важные должности колониальной администрации. По традиции Генуэзская республика, а затем протекторы банка Святого Георгия, назначали каждый год нового консула. Оберто уже был консулом три года назад. Сейчас он являлся правой рукой нерешительного Антониотто да Кабелла. К тому же Скварчиафико знал, что его имя возглавляет список кандидатов на эту должность в 1475 году. Он со дня на день ждал прибытия спецпосланника с верительными грамотами для его вступления в должность. Сегодня прибыл не посол. Сегодня прибыл курьер. Он привёз не то, что ждал серый кардинал, но содержание послания взволновало его до такой степени, что письмо было прочитано дважды.

Оберто внимательно изучил его содержание и хмыкнул. Загадочная иезуитская улыбка слегка коснулась губ. Сообщение было чрезвычайно важным и в тоже время чрезвычайно неприятным. Но серого кардинала Каффы трудно было взять на испуг.

По опыту он знал, что любое, даже самое неприятное событие можно использовать на благо себе.

Так считал Оберто. Сейчас он попивал густое красное вино, выращенное руками рабов в его собственных виноградниках, и размышлял, что ему делать с этой новой информацией. К доставленной из Генуи депеши прилагалась копия письма, которое турецкий султан получил от карачи-бека. В нём Эминек просил Мехмеда оказать ему поддержку в борьбе с ханом Менгли. Бек подробно излагал все прегрешения хана: чревоугодие, пьянство, игнорирование традиций народа, преклонение перед западным образом жизни. Эминек писал, что хан хочет отказаться от мусульманства в пользу папской извращённой веры. Он хочет крестить весь татарский народ. А турецкого султана, по словам Эминека, Менгли называет «жалкой собакой», неспособной победить «молдавского кота». Очевидно, по мнению автора письма, напоминание Мехмеду о вышедшем из подчинения Стефане Молдавском должно привлечь султана на его сторону. В конце письма карачи-бек уверял Фатиха в том, что весь татарский народ с нетерпением ждёт не дождётся, когда сапог османского янычара ступит на берег Крыма. Как только это произойдёт, татарское войско повернёт свои сабли против ненавистных франков[10]. Так на турецкий манер в письме были названы генуэзцы. В ответ на обещание полной поддержки Эминек просил у султана ханский трон и первостепенное право татар на разграбление колоний.

Это было не простое письмо. Бомба! Скварчиафико это сразу понял. Понял и стал думать, каким образом использовать полученную информацию.

Первая мысль, которая пришла в голову — шантаж. По сведениям и подсчётам Скварчиафико, татарский бек в последнее время буквально озолотился на продовольственной блокаде Каффы. С другой стороны, Эминек человек неглупый и мстительный. Шантажировать такого — всё равно, что ставить свою жизнь на кон при игре в кости.

Вторая мысль была явным следствием испуга от первой мысли.

Надо передать письмо в руки Менгли и пусть хан сам решает, что ему делать с предавшим его беком.

Были у этой «второй мысли» и положительные эффекты. Оберто никогда не любил заносчивого карачи-бека. Слишком уж тот задирал нос, требуя от генуэзцев непомерного уважения к своей персоне, словно он султан, а не вассал татарского хана. К тому же все жители Каффы будут чрезвычайно благодарны Оберто за снятие блокады, устроенной проклятым Эминеком. Да, второй вариант был хорош и, главное, безопасен. Но, к сожалению, в нём отсутствовала столь милая сердцу премиальная составляющая.

Нет, не пойдёт. Придётся ещё подумать.

Скварчиафико решил не торопиться. Надо было тщательно проработать все возможные варианты.

Что ещё можно сделать? Он стал прикидывать, как можно шантажировать Эминека, не подставляя себя. Мысли вертелись вокруг братьев Гуаско. Эти ребята никого не боятся и вполне могут использовать это письмо на благо себе, ну, и естественно тому, кто передал в их руки этот компромат. Гуаско могут, к примеру, выторговать у бека несколько деревень. Хорошая мысль. Братья, если дело выгорит, уж точно отблагодарят мудрого массария. Да и все жители Каффы воздадут ему должное. Это уж как пить дать. Продовольственное снабжение колонии сейчас полностью зависит от татар. В их ведении большинство деревень, в которых выращивают зерно и овощи для Каффы. Братья Гуаско уже сейчас имеют значительные сельхозугодия. Если, благодаря письму, они отожмут у ширинского бека ещё несколько деревень, то их хлебушек вполне может составить конкуренцию хлебушку татарскому. А это значит, что подобные выходки Эминека в будущем станут маловероятными. При наличии конкуренции ему будет трудно организовать жёсткую блокаду.

Пожалуй, стоит крутануть такую авантюрку. А если о ней узнает консул или протекторы банка Святого Георгия, представлю дело так, что, мол, Братья Гуаско взялись за благородное дело, пытаясь обеспечить колониям продовольственную независимость. А я им просто помогал по мере своих сил. Хорошо… Хм, один хороший вариант уже есть. Но может он не один? Стоит ещё подумать… Стоит… Не каждый год появляется такая возможность. Интересная возможность. Выгодная возможность. Что ещё можно поиметь с Эминека? И главное, как?

Размышления Скварчиафико прервала жирная сонная муха, которая предприняла неуклюжую попытку совершить посадку на край венецианского бокала. Промахнулась и шлёпнулась в вино, забив крылышками по поверхности густого ароматного напитка.

— Откуда ты взялась? — Оберто брезгливо отодвинул бокал. — На дворе зима. Каждому своё время. Вот, что происходит, когда совершаешь необдуманные поступки.

И тут его осенило. Он напрочь отмёл все предыдущие варианты использования «золотого» письма. В его голове родился более изощрённый план. Вполне безопасный и главное гарантированно прибыльный.

«Ты очень умный, Оберто, — похвалил сам себя серый кардинал. — Одной ладонью ты убьёшь сразу трёх мух. Уничтожишь Эминека, унизишь Менгли и основательно разживёшься золотишком из бездонных сундуков вдовы Мамака. Гениально! И главное, абсолютно безопасно».

[1] Ворота возле башни Константина на внешней крепостной стене. За ними находились многочисленные ремесленные и торговые посады, а также дорога в Керчь (Боспоро) и в каменоломни у современного поселения Каменское (в 2 км от крепости Арабат).

[2] Слабоалкогольный напиток на основе ферментации зерна. Тоже, что и пиво, только без хмеля.

[3] Турецкая серебряная монета.

[4] Церковь Святой Ирины. Одна из самых первых церквей Константинополя. После христианизации долгое время была главным храмом города. При завоевании Византии Мехмед оставил церковь в первоначальном виде. Во время строительства дворца Топкапы церковь вошла в его первый внутренний двор. Она является усыпальницей императора Константина. Церковь построена на фундаменте храма Афродиты, разрушенного первыми христианами.

[5] Скандербег, правитель княжества Кастриоти, народный герой Албании.

[6] Наместник провинции Румелия, включавшей все турецкие территории Балканского полуострова.

[7] Главная жена Мехмеда Фатиха и мать его наследника. Имела большое влияние, как на мужа, так и при дворе султана.

[8] Византийской империи.

[9] Матьяш Корвин, король Венгрии с 1458 по 1490 год.

[10] В традиции многих восточных народов франками называли всех европейцев католической веры.

Часть 7

Глава 61

13 декабря 1474 года, понедельник

Как рабы на галерах…

Надсмотрщики в шароварах и с голым торсом задавали ритм гребли. Они бегали по проходу туда-сюда и то и дело пускали в ход длинные бичи из грубых бычьих сухожилий. Хлесть — красная полоса вздувалась на спине очередного бедолаги. Хлесть — и тут же на счёт «ра-а-аз и два-а-а-а» весло загребало и возвращалось в прежнее положение. Было трудно. Но никто не отлынивал, не желая попасть ближе всех к проходу. На каждом весле этой галеры сидело по пять человек. А ближе всего к проходу сажали тех, на кого уже почти махнули рукой: больных, старых, немощных. Тех, кому больше всего доставалось от надсмотрщиков. Тех, кого с нетерпением ожидали морские стервятники. Прижимистые купцы желали выдавить из рабов всё, что можно до последней капли. Поэтому многие умирали прямо во время работы, повиснув на конце весла. Чтобы не допустить преждевременных обмороков выжитых, словно лимон, гребцов, им впихивали в рот хлебный мякиш, смоченный в крепком дешёвом вине.

Хлесть! И ра-а-аз, и два-а-а-а. Секунда тишины. «Дзинь-дзинь!» — это звон кандалов. Хлесть! И ра-а-аз, и два-а-а-а. «У-у-у!» — это скрип уключины. Турецкая галера прошла Дарданеллы и теперь двигалась по направлению к Александрии. Она под завязку была забита рабами. Славянскими рабами. Всю дорогу до Астера доносились стоны и женские рыдания. Время от времени хорошо было слышно, как люки невольничьих трюмов открывались: туда бросали еду, а оттуда забирали трупы. Всё заканчивалось громкими всплесками за бортом. Примитивные похороны жертв незавидной судьбы.

Астериону тоже предрекали скорую участь стать кормом для рыб. Но время шло, а парень только крепчал. Мышцы налились, плечи расправились, грудная клетка увеличилась. Молодость брала своё. Было голодно, холодно, безнадёжно — но организм преодолевал все трудности с невероятным упорством. Давно зажившие от мозолей руки крепко держали весло. Астер знал причину своей живучести. Его глаза всегда были подёрнуты дымкой. Дымкой тончайшего китайского шёлка. Сквозь эту дымку проступали черты любимой. Её улыбка, её смех, её грусть. Омут иссиня-голубых глаз неотвратно манил и призывно зазывал. Губы шептали: «Я тебя жду… Надеюсь и жду… Только тебя… Я буду твоей… Твоей — или ничьей…»

Любимая… Мы встретимся. Мы обязательно встретимся. Мы будем вместе… Вместе до последнего дыхания.

Галера продолжала путь. Ритм гребцам задавали плети. Плети безжалостных погонщиков. Всё, как всегда. Каждый новый день ничем не отличался от предыдущего.

Но это утро стало особенным для Астера. Нет, он не придумал, как ему сбежать. Побег был невозможен. Гребцы были прикованы к вёслам по 16 часов в сутки. Когда темнело, их отводили в душный трюм. Утром всё начиналось заново. За всё это время Астер не успел толком никого ни о чём расспросить. Днём мешала плеть. Ночью — сон, в который гребцы погружались сразу после того, как заглатывали пищу. Парень даже не успевал толком никого рассмотреть.

Сегодня с утра всё пошло не так, как в предыдущие дни. Сначала Астера пересадили ближе к борту. Место освободилось, потому что его сосед не проснулся и сразу отправился за борт. С краю на бывшее место парня посадили нового гребца.

Вскоре к Дукасу подошёл старший надсмотрщик и сунул ему в рот большой кусок бастурмы. Мясо было вкусным и твёрдым. Парень сосал его до обеда. О причине такой поистине царской щедрости он догадался сразу. Довольный Керим демонстративно потряс перед его носом кошельком с серебряными монетками. Прошёл месяц. Астер жив. Значит пари выиграл надсмотрщик.

Затем, загребая, Дукас мельком увидел лицо того, кто занял его место. Увиденное заинтриговало. Каждый раз, склоняясь вслед за уходящим веслом, Астер старался рассмотреть новичка. Так, так, так, где же я тебя видел?

Вскоре его осенило. Это же тот самый казак, который помог ему и Эсмине сбежать из монастыря. Теперь он был худ, болезненно измождён и выглядел гораздо старше своих лет. На месте гладковыбритых скул и подбородка выросла окладистая борода. Лицо обветрило и изрядно осунулось. Но всё же это он. Точно, он!

В следующий момент казачок почувствовал внимание Астера. Их взгляды встретились. Реакция казака была непредсказуемой. Его глаза налились кровью. Он ловко накинул на шею соперника цепь и стал душить, зло шипя при этом:

— Тварь! Где Эсмина? Почему ты здесь? Почему не рядом с ней? Почему?

В глазах Гаркуши отражалась досада от того, что не исполнились его мечты, ревность и непроходящее желание устранить соперника.

И быть бы Астеру удушенным, если бы не надзиратели. Они пытались разжать пальцы казака. Они стегали его плетьми. Они лупили его кулаками. Бесполезно. Все эти действа только затягивали процесс удушения, но не прерывали его. Спас Дукаса тот самый старший надсмотрщик, который заработал на нём кошель с серебром. Он плеснул на разъярённого Гаркушу ведро воды. Тот машинально ослабил хватку и этого было достаточно, чтобы его вытащили в проход, где долго и безжалостно пинали. После наглядных экзекуций казачка приковали к мачте. Через три дня его усадили за весло, но по вечерам снова оставляли, как выражались конвоиры: «охранять мачту». Каждый раз, когда Астера вели в трюм и обратно, Гаркуша шипел и всеми доступными способами пытался сделать парню больно.

Глава 62

17 декабря 1474 года, четверг

О методах правильного лечения

Эсмина умерла. Умерла для всех. Ей не хотелось жить. Жить так. Жить, когда её убивают по частям. Отец убил частичку жизни, которую сотворила она вместе с Астером. Это не образное выражение. Это факт. Жестокий, кровавый, бесцеремонный факт убийства.

Она лежала на кровати, раскинув в стороны руки и совершенно не беспокоясь о правильном положении запавшей на бок головы. Ей было всё равно в какой позе сдыхать. Думать не хотелось. Стоило начинать думать, как в глазах тут же всплывали картинки кровавой бойни, устроенной над её телом. Три дня над ней измывались так, словно она не достойна обычной человеческой казни. Лучше бы сразу повесили или отрубили голову.

Четыре дня назад из монастыря приехала Ахут-хатун, а с ней знахарка-карлица и пара крепких на руки монахинь.

Сначала настоятельница пол дня беседовала с племянницей, стараясь убедить, что ей не нужен плод грешной любви.

Этот плод — грех, за который её ждёт неотвратимая божья кара.

А лишать «плод грешной любви» жизни — это не грех? А ломать жизнь человеку? Астеру пытались сломать, сослав в каменоломню. Мне — убив частичку меня. Ненавижу!

Не сумев уговорить самостоятельно принять решение об избавлении от зародыша новой маленькой жизни, Ахут-хатун бросила в бой кавалерию. Монашки навалились на руки и на ноги, а ужасная карлица издевалась, как могла. Она перетянула живот Эсмины полотенцами и верёвками так, что та чувствовала, как из неё лезут кишки. При этом карлица влезала ногами и прыгала на перетянутом животе. После этого продолжительное время по животу били руками, скалкой и поленом. Плод наотрез отказывался покидать мамкино тело. Тогда экзекуторы поставили на всю ночь на живот Эсмины тяжёлую кадку с водой. Не добившись нужного результата, принялись непрерывно давить в нижнюю часть живота обрубком старой оглобли. При этом в рот несчастной жертвы насильно вливали «питиё». Рецепт этого «лекарства» Эсмина не знала. Но она явственно видела, как карлица толчёт стекло и добавляет ртуть.

Плод счастливой любви категорически отказывался выходить.

На третий день убитую бессонницей и жестокими экзекуциями девушку взяли приступом. Руки связали, а ноги растащили по сторонам, закрепив их ремнями к спинкам кровати. После этого садистка-знахарка залезла своими погаными руками внутрь Эсмины.

Что с ней делали дальше, она уже не понимала. То ли потеряла сознание, то ли кровавый туман ужаса затмил реальность восприятия. Теперь уже не вспомнишь. Да и, собственно, вспоминать подробности Эсмина даже не пыталась. Зачем? Жизнь закончилась. Человеческая жизнь. Жизнь с естественными радостями и с верой в любовь. Она закончилась. Всё!

Вокруг меня вурдалаки. Как я этого раньше не видела? Им нравится делать мне больно. Они питаются моими страданиями. Зачем? Зачем им всё это надо? Ради чего? Ради того, чтобы потом с чистыми глазами пасть на колени пред образом? Страшные, страшные преступления творят люди, прикрываясь богом. Мол, он осудит. Он накажет. Он завещал то-то. Это богоугодное дело… Ага, как же! Богоугодное. Вы всё врёте! Зачем ему моя боль? Зачем ему лишать жизни ещё не родившегося ребёнка? Убийство нельзя оправдать ничем. И бог здесь совсем не при чём.

Она лежала, упёршись остекленевшим взглядом в потолок. Сердце билось, грудь вздымалась. Но она уже умерла. Безвольное, выхолощенное тело валялось на кровати ненужным тряпьём. Ни стона, ни звука, ни мысли.

Но бог всё-таки есть. Его не может не быть. Это он нарисовал на потолке картину и оживил её. Эсмина заинтересовалась и напрягла зрение. Да, точно, это Астер несёт охапку дубовых и кленовых листьев. Из них он делает венок и надевает на голову любимой.

Хм, тогда я не видела, как выгляжу в венке. Теперь вижу. Словно лесная фея. Красиво. Астер улыбается. Любуется мной. Я смеюсь и убегаю от него по опушке рощи. Пересекаю поляну и прячусь за раскидистым дубом. Он летит следом. Я выглядываю, то с одной стороны, то с другой. Затем пытаюсь обмануть, но попадаюсь в его крепкие объятья. Земля уходит из-под ног. Небо звенит. Птицы поют гимн. Гимн любви. Мы валимся на уже по-осеннему сухую траву и целуемся, целуемся, целуемся… Это было давно… Это было вчера… Это уже не повторится… Никогда не повторится…

Она забылась. Ей приснился сон. Астер и Эсмина. Влюблённые, взявшись за руки идут по райскому саду. А впереди сияет солнце. Нет, не земное солнце. Райское солнце. Оно огромное, оно заполняет весь горизонт без остатка. Оно наполняет влюблённых теплом. Нет, не теплом. Оно наполняет влюблённых чувствами. Непроходимым блаженством любить и быть любимым.

Я люблю тебя… Я люблю тебя…

Глава 63

26 декабря 1474 года, суббота

О том, что единожды обманутого проще обмануть вторично, так как он рождён быть обманутым

Интрига, затеянная Оберто Скварчиафико развивалась именно так, как было задумано. Для начала он встретился с вдовой Мамак-бея. Она сразу стала требовать возврата тех денег, которые уже дала. Эта тема была крайне неприятной для генуэзца, но он был тёртым калачом.

— Что ж вы так волнуетесь, Занифа-ханым? Вернутся к вам ваши денежки. С большим наваром вернутся. Вы их моментально отобьёте. Я вас сразу предупреждал, что дело это не простое. Даже консул вам отказался помочь. Ведь отказался? Вот то-то. Я же говорил, что для положительного результата в вашем деле, необходимы большие вливания. Ведь говорил? Говорил. И вы согласились. Никто про вас не забыл. И то, что я с вами сейчас говорю, как-раз доказывает это. Будь я необязательным жуликом, разве стоял бы сейчас перед вами? А я стою. И не просто стою. Я готов отчитаться за каждую монету. Какая в Геную пошла, какая в Рим. Дело трудное и решить его можно только на самом высоком уровне. Вы же уже здорово потратились? Вот видите. Если сейчас остановиться, то все ваши прошлые вложения пропадут. Вы же этого не хотите? Посмотрите на Эминека. Он всего лишь год, как стал беком, но успел построить себе три новых амбара в Солхате и расширил подвал в своей каффинской резиденции. Думаете для чего? Деньги ему складывать некуда. Всё забито под завязку. Для него то, что вы вложили в вашего сына — пшик. Крохи. Вот станет ваш сыночек беком, вы тоже начнёте строить новые золотохранилища. Мамак-бей был скромным человеком. Чистым и непритязательным. До того непритязательным, что даже в упор не видел, как блестит золото под его ногами. Эминек же наглядно показал, как, будучи беком, легко стать самым богатым во всей Газарии. Ему скоро султан начнёт завидовать.

Занифа-ханым слушала с недоверием, но внутри её уже зажглась язва жадности.

— Каким же это образом он так обогатился?

— Простым, Занифа-ханым. Самым простым. Перекрыл потоки продовольствия в Каффу и торгует теперь спокойненько зерном по трёхкратной цене. Думаете, откуда в Каффе хлебушек? Из Генуи возят? Султан продает? Вот и не угадали. Всё местное. Абсолютно всё. Вы об этом не догадывались?

Женщина глубокомысленно покачала головой:

— И почему его никто не остановит?

— А кто его остановит? Народ? Это какой народ? Тот, что недоедает и экономит на всём и при этом готов до блеска вылизывать сапоги своих господ? Притом, что их об этом никто не просил. Народ остановит… Так вы думаете? Не смешите меня. Народу нужен поводырь, который способен указать пальцем и крикнуть: «Ату!» А те, кто принимают подобные решения, оказались в доле с Эминеком. Я про Менгли Герая говорю.

— Если хан в доле с Эминеком, как мой сын сядет на бекский трон?

Серый кардинал даже немного устал обрабатывать упёртую бабу: «Вот ведь вонючка! Надо поменьше болтать, чтобы не давать поводов для её оригинальных умозаключений».

Но что делать? Работа такая. Оберто скорчил гримасу, которая выражала огромную сложность продвижения Сейтака:

— Я и говорю, что дело это совсем не простое. Если бы было легко, я бы вообще задаром взялся. Просто из уважения к вашему покойному супругу. Из глубокого уважения. Хороший был человек, справедливый правитель и надёжный друг. Мой друг. Но дело уж больно сложное, чрезвычайно сложное. Я уже целый год бьюсь над его разрешением. Но теперь наконец пошла обратная волна от тех затрат, что мы с вами сделали, — голос Оберто стал совсем ангельским. — Очень важные персоны взялись нам помочь.

— Кто они?

— Я бы с радостью поделился этой информацией, но не могу. Дал клятву. Сами понимает, что эти персоны настоятельно желают остаться в тени.

— Значит, вы гарантируете, что мой сын станет беком?

— На сей раз — да! Да! И ещё раз — да! Гарантирую. Раньше я сомневался, вы помните. Было много проблем. Сейчас мне удалось маленько расчистить горизонт. Целый год работал в поте лица. Лягу спать — вы мне снитесь. Стоите перед кроватью и пальчиком грозите.

— Что от меня требуется?

— Вы же знаете, я в свой карман даже захудалого серебряника не положил. Всё отправил по назначению, туда? — он образно указал вверх. — И сейчас возьму самую малость. Но надо ещё кое-кого подмазать, чтобы телега двинулась с места: сразу и без скрипа.

— Сколько?

Оберто состроил мордочку святоши и, кратко кивнув, промолвил:

— Пять тысяч.

— Аспров?

— Вы меня удивляете, уважаемая. Серебро при решении подобных вопросов совсем не котируется. Меня просто погонят старыми вениками, если я приду с серебром. Золото и только золото способно пробить русло для новых рек, для новых золотых потоков.

— Пять тысяч динаров?

— Да, — согласился он попросту. — Но венецианские дукаты, либо флорентийские флорины тоже пойдут.

Арабские динары весили больше и соответственно котировались выше европейских золотых монет. Поэтому Скварчиафико и обрадовался. Но женщина упёрлась. Видимо, она заранее настраивала себя на торг:

— Нет, это уже слишком. Пять тысяч — целое состояние!

— Как скажете, уважаемая Занифа. Вам решать, стоит ли заканчивать это дело или всё бросить на полпути к цели. Как скажете.

— И что, меньше никак?

— Никак, никак. Рад бы, но не от меня всё зависит.

— Надо подумать.

— Думайте, уважаемая, думайте. Только поторопитесь. Там целая очередь желающих. Как бы вам и вложенные деньги не потерять и сына не у дел оставить.

Видя колебания со стороны вдовы, и понимая, что, не добившись согласия, её отпускать нельзя, хитрый лис сделал встречное предложение:

— Хорошо, я могу своих добавить. Но три тысячи монет мне необходимы сразу. А остальные донесёте, когда дело выгорит. По рукам?

Немного поколебавшись мать Сейтака согласилась.

Добившись согласия матери, серый кардинал отправился к консулу.

Во время обеда он неожиданно произнёс:

— Всё плохо! На нас идут татары.

Сказано было под руку. Консул поперхнулся так сильно, что слуге пришлось стучать по спине.

Отдышавшись, да Кабелла с волнением в голосе переспросил:

— Эминек?

— Ах, если бы. Уважаемый Антониотто, вы уже скоро год, как правите нами. Давно пора усвоить, кого стоит бояться, а кого всего лишь опасаться. Или в Генуи вас не учат тому, что происходит в колониях? — напомнил Скварчиафико о «пришлости» консула. — Мы же здесь с кровью наших предков впитали все виды опасностей. Слава всевидящему богу, что он нас в последние годы оберегал от татарских нашествий. Но были времена, когда их в год было по несколько штук. Да вы, поди, в малолетнем возрасте учили, как Генуя и вся Европа лет так сто назад сильно пострадали от чумы, — консул изобразил гримасу, мол, не сомневайтесь, да, учил. Серый кардинал продолжил: — Так это было одно из последствий нашествия татар, которых привёл сюда хан Джанибек. Мало того, что он сжёг десятки городов и сотни деревень, так ещё и мор с собой принёс доселе невиданный.

— Да-да, вот про мор совсем хорошо помню.

— Во! К чему бояться Эминека или Менгли? Они могут пойти на нас. Да, могут. Но они местные и совсем безрассудно поступать не готовы. Им и далее здесь жить. Если устроить безответственную бойню — то можно остаться и без денег, и без торговли, и без податного населения. К тому же с ними договориться совсем не трудно. Благо, что предметов торга хоть отбавляй. А вот пришлых татар стоит бояться. Они безжалостны. Им главное поубивать, да пограбить. А то, что нарушается прибыльная торговля — на это им глубоко наплевать. Дикари, одним словом.

— Так кто на нас идёт? Ахмат?

— Вот сейчас в точку. Знаете, есть такой претендент на бунчук ширинского бека. Это сын Мамак-бея Сейтак. Сам он в принципе парень вполне безобидный. Слюнтяй в общем, не способный самостоятельно принимать решения. Но его имя способно наделать много зла. Эминек же совсем недавно стал беком. Чуть больше года назад, когда умер Мамак-бей.

— Да-да, я знаю…

— Так вот, вдова уважаемого Мамак-бея, женщина глупая, но отчаянно упёртая и честолюбивая, загорелась усадить на освободившееся место своего сына Сейтака. Она здесь всех достала. К предыдущему консулу ходила, чуть ли не ежедневно, как на службу. Она его так извела, что Джустиниани поручил мне каким-нибудь образом отвадить её. Мамка видимо до того обнадёжила сына перспективами стать великим беком, что, когда выбрали на это место Эминека, осерчавший Сейтак сорвался с цепи и стал в открытую всем угрожать. Я, мол, приведу сюда ордынцев, и они всех подчистую вырежут. Все посмеивались, но он в конце концов всех застращал. Пришлось мне шепнуть его матери, мол побереги сына, ему за его слова язык скоро отрежут. Причём вместе с головой. Занифа сразу же отослала Сейтака в Тану[1]. Там он и сидел спокойно до сего времени, попивая кумыс и тиская наложниц.

Скварчиафико, перед тем как перейти к основной части излагаемой им информации, встал и потёр ладони. Для большей патетики, как истинный итальянец, он всплеснул руками:

— А теперь из Таны я получил очень тревожную информацию. Сейтак провёл серию тайных встреч с агентом хана Ахмата. Речь там, как мне докладывают осведомлённые люди, шла об организации крупного похода в Газарию. Ахмат хочет посадить вместо Менгли своего племянника Джанибека. А помочь ему в этом должен никто иной, как Сейтак. Этот дурачок обещал Ахмату поддержку всего рода Ширин в обмен на бунчук карачи-бека. Естественно, что это всего лишь влажные мечты недалёкого сыночка почившего Мамак-бея. Ширинская знать его презирает и никогда за ним не пойдёт. Но Ахмат этого не знает. Впрочем, для Ахмата главное предлог. Есть Сейтак, или другой дурак — главное его имя вполне может служить оправданием для вторжения. Мол, хотим восстановить справедливость.

— Да понятно, понятно. Что нам делать? — консул сделал ударение на «нам».

— Надо действовать. Действовать, пока ещё есть время всё исправить. Поход назначен на весну, когда татарские лошадки получат возможность питаться молодой травой. Значит, у нас всего три месяца, чтобы разрулить эту опасную ситуацию.

— Что нам делать? — на этот раз Антониотто сделал ударение на «делать».

— Уважаемый синьор консул, поручите это дело мне. Думаю, я смогу справиться. Как вы считаете?

Консул обрадовался:

— О, дорогой друг. Я ежедневно благодарю бога, что он ниспослал мне такого помощника.

— Как видите, в наших пенатах необходимо постоянно держать руку на пульсе событий. Но эта рука требует всё возрастающих затрат. Вы понимаете, о чём я. Надеюсь, в очередном письме протекторам банка Святого Георгия вы обоснуете увеличение ассигнований по этой статье.

— Не сомневайтесь, дорогой Оберто, сделаю, всё, что смогу. Но что вы собираетесь предпринять, если не секрет?

— Какие у меня могут быть секреты от патрона? Необходимо выманить Сейтака сюда, в Каффу. Пообещаем ему трон. Здесь, в Каффе, Сейтак будет для нас безопасен. Но с Эминеком придётся расстаться.

— Хорошо бы. Но как мы сместим Эминека?

— Это моя забота. Главное сейчас заманить сюда сына Мамак-бея. Вы согласны?

— Делайте, как считает нужным. Я вам полностью доверяю.

Получив карт-бланш от консула, серый кардинал Газарии тут же развёл небывалую активность. Под его диктовку Занифа-ханым написала письмо сыну, убеждая его вернуться в Каффу. К этому письму был приложен статут о намерениях генуэзской администрации поддержать Сейтака в его притязаниях на бунчук бека.

Пока письмо шло, Скварчиафико от имени консула пригласил Менгли Герая и Эминека на встречу для обсуждения чрезвычайно важного вопроса. Оба явились к назначенному времени. Встреча проходила в присутствии консула. Схватив быка за рога, серый кардинал тут же заявил о сговоре хана Ахмата с Сейтаком и о подготовке ими похода против Крымского ханства. Менгли встретил это известие с тревогой, до него время от времени доходили сведения о намерениях хана Большой Орды. А вот Эминек отнёсся к известию равнодушно. Он был уверен, что всеобъемлющая поддержка ширинских беев обеспечит ему бунчук при любом раскладе. А как там дело пойдёт, и кому понадобится помощь мощной ширинской конницы, это можно и нужно решать по мере поступления запросов и исходя из конкретной ситуации. Как он считал, в любом случае его личность останется неприкосновенной, а кошелёк только выиграет. Также равнодушно Эминек воспринял весть о намерениях заманить Сейтака в Каффу. Сына Мамака он считал никчёмным маменькином сынком, о котором рассказывают анекдоты и смеются все ширинские беи. Он столько раз их рассказывал, что, благодаря этому, сам поверил — Сейтака не стоит опасаться.

На следующий день Оберто Скварчиафико встретился с Менгли Гераем в приватной обстановке. Для начала мастер интриг постарался успокоить хана по поводу причин заманивания Сейтака в Каффу.

— Ты же знаешь, глубокоуважаемый, что мы чрезвычайно ценим твоё мнение по любому жизненному вопросу. Все мы прекрасно понимаем, что Сейтак никчёмный субъект. Человек без воли, без принципов и без царя в голове. Но в политике это не главное. История знает субъектов и похуже, которые правили целыми империями. Они существуют и мнят себя владыками, только тогда, когда это кому-то нужно. Например, местной аристократии, либо соседнему монарху. В данном случае, татарским беям Сейтак и даром не сдался. Но Ахмат-хан вполне способен воспользоваться его именем. Вернее, именем его отца. Он может использовать его в качестве знамени и в качестве тарана для проталкивания своих интересов. Не сомневаюсь, что, когда воины Ахмата подойдут к Перекопу, среди татар найдутся люди, которые перейдут под его руку. И оправданием для них станет Сейтак. Его имя способно сбить с толку и с правильного пути многих. Нам это надо? Думаю, нет. Всем будет спокойней, если Сейтак останется под нашим присмотром. Ахмат в таком случае не сможет воспользоваться именем его всеми уважаемого отца. Ты согласен, дорогой друг?

Менгли Герай имел собственное воззрение по этой теме. Но он всё же нашёл в рассуждениях Скварчиафико рациональное зерно и согласился. После этого великий комбинатор передал гостю копию письма Эминека турецкому султану. Ознакомившись с его содержанием, вмиг побагровевший хан спешно покинул место встречи.

Хитрый массарий только усмехнулся, мол, всё идёт по плану. Он знал, чем закончится дело для Эминека. Знал и тут же стал готовить почву для продвижения Сейтака…

… Вчера сын Мамак-бея прибыл в Каффу. Скварчиафико немедленно с ним встретился. В присутствии Занифы-ханым он провёл основательную беседу с молодым беем, снабдив инструкциями, как ему себя вести с Менгли Гераем, ширинскими беями и консулом.

Сегодня серый кардинал представил Сейтака своему патрону. Беседа была не очень продолжительной, но она оставила у консула нужные впечатления. Антониотто да Кабелла воспринял сына Мамак-бея, как человека безобидного, бестолкового и никчёмного. Практически, как себя самого в глазах окружающих. Этого и добивался Скварчиафико.

Оставшись довольным ходом интриги, он стал готовиться к решающей фазе своего плана.

Глава 64

3 января 1475 года, воскресение

О смерти, которая всегда приходит неожиданно

Эсмина с трудом шла на поправку. А, возможно, и не шла вовсе. Выздоровление застопорилось. По чётным дням ей становилось лучше, по нечётным — хуже. Челядь Пангиягера разделилась на два лагеря. Одни считали, что дочь хозяина вот-вот умрёт, другие были уверены, что молодой организм справится. За время, прошедшее после отъезда карлицы, страдалица так ни разу и не встала с постели. Эсмина практически ничего не ела и совсем ни с кем не общалась. Целыми днями она лежала, уставившись в потолок. Девушка исхудала так, что все её грудные кости выперлись наружу. Иссохшие губы, впалые щеки, синие веки — зрелище невероятно ужасающее. Вдобавок у неё, словно у старухи, стали образовываться пролежни.

Пангиягер забеспокоился, опасаясь за исход содеянной с дочерью процедуры. Правда, во всём он винил не себя, а подлого соблазнителя. Тем не менее, его обуревали волнения. Проявлялось это учащённым сердцебиением, потемнением в глазах и головной болью. Узнав о пролежнях, заботливый отец тут же послал за доктором. Доктор осмотрел больную и заявился с докладом к Тер-Ованесу.

Низенький, невзрачный эскулап, с большой кожаной сумкой под мышкой, уселся на предложенный стул. В воздухе повисла напряжённая тишина. Доктор скромно сидел на краешке стула, не смея поднять глаза.

— Что скажите, уважаемый? — обратился к нему хозяин дома.

Эскулап помялся:

— Я бы мог вас успокоить, но, к сожалению, причин для успокоения нет.

Он замолчал. Пауза вновь затянулась, и нетерпеливый отец нервно застучал ногтями по деревянным подлокотникам кресла:

— Говорите, говорите! Какой диагноз?

— Какой может быть диагноз у человека, которому осталось жить от силы недели две-три, не больше.

Тер-Ованеса заштормило. Он до синевы в ладонях вцепился в подлокотники.

Не сберёг! Надо было заниматься дочкой. А не только торговлей, да политикой. Теперь я останусь один. У Ахут-хатун есть целая армия монашек, а у меня кроме ахавни нет никого.

— Её можно спасти? Что нужно сделать? Какие лекарства? Говорите, не стесняйтесь. За деньгами дело не станет.

— Эх, если бы деньги могли лечить пациентов, то болели бы и умирали только бедные. Но, к сожалению, перед богом мы все равны. Ей уже ничего не поможет. Только молитвы. Только уход. Постарайтесь быть с ней предельно нежным и заботливым. Просите прощения и отпустите ей все грехи.

Врач ушёл, а безутешный отец ещё долго сидел в своём любимом кресле. Он не шевелился, словно изваяние, полностью отдавшись своим чувствам, мыслям и переживаниям. Пангиягер даже не заметил, когда напротив него возникла фигура рыдающей кормилицы. Ладони женщины были прижаты к груди, а по щекам сбегали обильные слёзы.

Наконец каким-то шестым чувством купец почувствовал присутствие женщины и сфокусировал на ней взгляд. И тут же, обнаружив слёзы на её лице, вскочил:

— Роксана, что случилось?

Глухая кормилица промычала в ответ:

— Умерла.

Сбив её с ног и сшибая все углы, отец бросился в комнату дочери. Она была набита слугами — не протолкнуться. Бесцеремонно растолкав всех, он добрался до того места, на которое был устремлён общий взгляд. На полу, съёжившись в форме эмбриона, лежало хрупкое тело. Сомнений не было — это труп. Труп девушки. Пангиягер ринулся к трупу и тут же отпрянул. Купца смутила одежда. Его дочь одевается не так. Он присел и повернул лицо покойницы к себе. Волна облегчения прошла по всему телу. Это не Эсмина. Это Лика. Она лежала с широко открытыми глазами. Её взгляд застыл в одной точке и явно уже переживал тот ужас, который испытывают все ожидающие выбор между раем и адом. Изо рта покойницы прямо на одежду и далее на пол выбежала изрядная порция пены. Рядом с пальцами левой руки валялся красивый миниатюрный флакончик. Всё говорило о том, что служанку отравили. Кто? Зачем?

Когда тело вынесли, а слуги разошлись, отец ещё долго сидел возле дочери, непрерывно гладя ей волосы и шепча какие-то молитвы.

Он ушёл поздней ночью. Ушёл, так и не поинтересовавшись, что здесь произошло. Пожалел дочь, оградил её от нервных расспросов. А между тем она могла ему рассказать, то, что слышала. Если бы захотела. Если бы смогла.

Эсмина слышала, как отворилась дверь и в комнату вошла Лика. Слышала, как она рухнула на пол. Прикованная к кровати девушка хотела встать и помочь, но не сумела победить болезненную тяжесть, навалившуюся на тело. Хотела позвать на помощь, но не смогла разомкнуть склеенных болячками губ. Так они и лежали больше часа, уставившись в потолок: Лика остекленевшим, а Эсмина бессильным, выхолощенным болезнью взглядом. Только через час на пороге комнаты появилась Роксана. Эсмина слышала топот толпы и взволнованное дыхание отца. Она осязала жаркий шёпот его молитв, чувствовала нежность его заботливых рук.

Когда за отцом закрылась дверь, девушка забылась, погрузившись в болезненный хаос ощущений. Мыслей не было. Только картинки. Картинки, вызывающие тошноту. Они никак не могли сфокусироваться, края их расплывались, мерцающие огоньки и пестрые полоски приводили в отчаяние. Неожиданно девушке стало чуть легче и в голове смогли сформироваться хоть какие-то мысли.

Лике можно только позавидовать. Она уже у ворот рая и разговаривает с апостолом Петром. Надо мной же измываются так, словно я последняя грешница на Земле. За что? За что мне такое наказание? Наложить бы на себя руки, но сил для этого нет. Впрочем, самоубийц в рай не впускают. Ну и пусть. Зачем мне рай, если там нет его. А, может, есть? Вдруг, Астер уже в раю и ждёт не дождётся меня. Так вот почему я умираю. Он меня ждёт. Поскорей бы. Сил никаких нет. Совсем никаких. А если меня не впустят? Из-за грехов не впустят. У меня нет особых грехов, кроме плода моей любви. Да и то я его грехом не считаю. Я его нагуляла, не из-за распутства, а из-за любви. Неужели бог не поддерживает любовь? Не может быть. Это же такое чистое чувство, когда человек готов отдать всё, в том числе жизнь, за любимого. За одну его улыбку, за одно его прикосновение. Разве в этом есть грех? Бог завещал нам любить ближнего своего. Но разве любовь к Астеру не лучший пример этого? Я бы никогда не позволила себе вынашивать плод любви без венчания, если бы не обстоятельства. Все были против нас. Все хотели нам зла. Никто бы никогда не позволил нам венчаться в церкви. Отец готов выдать меня замуж, то за чудовищного зверя, за земного сатану по имени Теодоро, то за полное ничтожество, каким является Абгар. Чем они лучше Астера? Чем? Нет и не может быть никакого сравнения. Астер искренне любит меня, а я его. Тогда почему нас лишают счастья? Я знаю, почему. Всё дело в деньгах. Отец мечтает выдать меня за сундук с деньгами, а не за человека, который способен любить. В этом всё дело. Отсюда такая несправедливость. И в этой ситуации я не первая и, наверное, не последняя. Так неужели бог посчитает за грех чистую любовь в противовес мерзкой алчности, выгоде и стяжательству? Не верю. Не мог ради этой мерзости пойти на муки распятый на кресте Христос. Его распяли за любовь.

Неожиданно ей вспомнился разговор с Савмаком. Он говорил как раз об этом, о несправедливости мироустройства.

Астерион ушел заготавливать дрова. Эсмина готовила шурпу, а пастух, усевшись на полу, кроил для неё заячий жилет. Между делом девушка и старик болтали. Разговор зашёл о будущем, о мечтах. Эта тема для Эсмины была болезненной и туманной. Ей хотелось найти оправдания тому, что она осталась в пещере с Астером. Она пыталась отыскать свет в конце тоннеля для их совместного будущего. Никакого реального света, кроме того, что появлялся в мечтах, пока на жизненной тропе молодожёнов видно не было. Поэтому девушка спросила у Савмака:

— А вы мечтаете?

— Да, конечно. Пока человек живёт, он мечтает. И наоборот: пока человек мечтает, он живёт. Мы, простые люди, живём только мечтами. Большего нам не дано. Но мечтать надо. Обязательно надо. Иначе свихнёшься и сдохнешь от осознания того, как ты живёшь, где ты живёшь, и кто ты есть.

— Так о чём вы мечтаете?

— Я мечтаю, чтобы люди стали равны между собой.

— Как это?

— Так… Чтобы все были равными. Ведь перед богом мы равны. И рождаемся одинаковыми: голыми и сирыми. Лишь потом узнаём, что один из нас сын пастуха, а другой сын влиятельного бонза. С этих пор оба уже не равны. Им уготованы разные судьбы. Один всю жизнь вынужден трудиться до седьмого пота. Трудиться, чтобы не умереть. А второй и пальцем не пошевелит, а живёт в неге и в достатке. Это несправедливо.

— Но это не мы придумали. Такова жизнь. Видимо, так угодно богу. Бог, когда творил землю, устроил именно так. Я не права?

— Я думаю, что это вовсе не бог так устроил.

— А кто?

— Жадность человеческая. Жадность и зависть. А ещё сила. Если бог решил дать кому-то от рождения много, а другому ничего, то почему богатый тоже может стать рабом? Это же бог ему дал, значит навсегда. Но нагрянули сильные и жадные татары и забрали в полон и сына пастуха, и сына бонзы. Они стали равными. Или, наоборот, пастух увидел, что собаки раскопали древний курган и обнаружил там кучу золота. Разбогател, стал богатым купцом. И такое бывает. Правда первый пример случается чаще. Слышал я неоднократно о нобилях, ставших рабами. Вот о пастухах, сделавшихся богатыми, никогда не слышал, — старик рассмеялся. Помолчав, добавил: — М-да, думаю, что при нашей жизни уже ничего не изменится. Но в будущем, далёком и туманном, равенство обязательно наступит. Не может не наступить.

— Ну, это вы голословно заявляете.

— Почему? Ты же обучена наукам. Умеешь читать и писать. А значит способна мыслить, анализировать. Вот скажи мне: люди всегда умели делать корабли?

— Не знаю. Наверное, всегда.

— Нет. Они их научились делать не так уж и давно. Даже при моей жизни корабли стали более совершенными, более крупными. У них появились управляемые мачты. А в моей молодости ходили только на вёслах, да под прямым парусом.

— К чему вы это?

— А к тому, что всё на свете меняется. Ведь человек научился читать. А это значит… — он замолчал, ожидая, что Эсмина закончит его мысль.

— Не знаю, — она затрясла головой.

— Это значит, что он научился пользоваться не только своим умом, но и чужим опытом. Он теперь может использовать опыт всех предыдущих поколений. А это в конце концов приведёт к тому, что всё в нашей жизни станет совершенней. Люди будут жить лучше и лучше. И наступит когда-нибудь такой момент, когда они запретят сословные привилегии. Наступит эра равноправия.

— Ну это вы загнули. Это ваши грёзы. Ничем необоснованные грёзы.

— Может быть, девушка. Может быть. Но я об этом мечтаю. И вам желаю, чтобы вашему счастью, твоему и Астера, сословные ограничения никогда не мешали. Так? — он засмеялся.

Всё понимал этот простой с виду пастух. Видел и понимал. Мудрый старик. А главное, добрый. Вот бы все люди на свете были такими.

Распластавшись на кровати, словно парализованная, всего в одном миге от смерти, Эсмина неожиданно для себя улыбнулась. Улыбнулась и стала погружаться не в тошнотворные видения с изменяющейся резкостью, с блёстками огоньков и вкраплений, а в нормальный человеческий сон. А может это был вовсе не сон, а как раз видение. Или не видение, а реальность? Она не знала. Несчастная девушка разучилась различать видения и реальность.

Неожиданно она увидела Астера. Своего любимого, долгожданного Астера. Он постучал в окно. Когда Эсмина его распахнула, парень уже стоял посреди сада и манил за собой. В белой ночной рубахе, в чём была, она тут же вышла на улицу. С моря веяло прохладой. После спёртого воздуха комнаты здесь хорошо дышалось. Девушка вздохнула полной грудью и чуть не упала от головокружения. Воздух был жирным, пахучим, свежим, бодрящим. Астер уже стоял возле калитки и продолжал зазывать. Эсмина направилась вслед. Далее она проследовала за ним до ворот крепости, пересекла поле, взобралась на взгорок и вышла к старому дереву, пахнувшему сосновой хвоей. Дерево стояло на краю обрыва. Снизу, из темноты доносился шумный прибой. Волны разбивались о скалы. Где же Астер? Его нигде не было. Но вскоре снизу, сквозь шелест волн донёсся его голос: «Эсмина! Иди ко мне!» Скала была высокой, а тропинки нигде не было. Да и не нашла бы она её в темноте. Но голос продолжал звать: «Ничего не бойся! Шагай смело! Ты не разобьёшься. Я тебя поймаю»

Как он меня поймает? Как? Но раз говорит, значит знает. Главное, чтобы он меня видел. Как по заказу из-за тучки выплыла полная луна. По морю пробежала полоска лунного света. Заблестели волны. Эсмина наконец увидела его. Астер стоял на большом валуне и манил её взмахами руки.

«Ничего не бойся!» — вновь донеслось снизу.

А я и не боюсь. С тобой я ничего не боюсь.

И девушка смело шагнула в пропасть. Но в последний момент её руку поймала сильная мужская рука. Она не позволила сорваться вниз. Рука притянула девушку к мужскому торсу. Эсмина сразу его узнала. По запаху близкого человека, по очертаниям такого знакомого тела, по неповторимому почерку сердца. Это был Астер. Он сжал любимую в объятиях и нежно поцеловал.

— А кто же там, внизу? — взволнованная девушка указала рукой на обрыв.

— Там Лейла.

Эсмина присмотрелась и различила на валуне Лейлу. Чертовка нагло и громко смеялась.

— Как же я могла перепутать? Так ты жив? — наконец дошло до неё. — Почему же ты не приходишь? Почему не пришлёшь весточку?

Неожиданно налетевший вихрь вырвал парня из объятий и увлёк за собой куда-то вверх. Она успела только услышать пару фраз из его ответа:

— Я в неволе… Но я обязательно вернусь… Жди…

Эсмина открыла глаза и не могла понять, верить в то, что она увидела или нет. Всё было таким живым, осязаемым. Капелька-слезинка с трудом выбралась на давно иссохшие веки: «Значит, он жив. Но его вновь сослали на каторгу. Вот почему он не появляется. Он меня не бросил, он меня любит. Он сказал, чтобы я его ждала». И тут до неё дошло, что она может не дождаться любимого: «О, ужас! Я у края пропасти. У меня нет сил. А он не может вырваться из неволи. Я должна выздороветь. Должна, должна! Кто ему поможет? Он не сможет выбраться без моей помощи. Я обязана выздороветь и помочь ему. Если я умру, он почувствует это, обязательно почувствует. И тоже умрёт. Нет, только не это. Пусть он живёт. Я очень хочу, чтобы он жил. Я выздоровею, родной мой. Непременно. Назло всему. Ты только не отчаивайся. Я сделаю всё, чтобы вызволить тебя с каторги».

Эсмина не подозревала, что её возлюбленный сейчас был не в каменоломне, а на галерах. Раб на галерах. А в остальном видение было правдивым. Безумно, невероятно правдивым. Чудеса случаются. Ещё как случаются.

С этого момента Эсмина пошла на поправку. Медленно, но, верно.

***

Лейла тоже не ложилась спать допоздна. Она ждала известий из дома Пангиягера. Наконец ей доложили: умерла. Она и не подозревала, что умерла вовсе не её «сестрёнка», поэтому легла спать в хорошем настроении.

Турецкая шпионка и просто обыкновенная прохвостка не планировала убийство заранее. Это получилось спонтанно. Чистая импровизация.

Воскресный рынок был шумным и суетливым. Народу — не протолкнуться. Она всегда встречалась с Азаряном по воскресеньям. В такие дни проще всего не привлекать к себе ненужное внимание. Даже если кто-то будет рядом, он вряд ли догадается, что на самом деле происходит у него под носом. Вот и в этот раз у прилавка Вардана толпился народ. Завидев Лейлу, турецкий шпион тут же стал её зазывать:

— Это самые вкусные финики, госпожа. Слаще вы не найдёте даже в Багдаде. А в Багдаде знают толк в финиках. Пробуйте! Он протянул блюдо с ягодами.

Лейла надкусила одну из них:

— Да, купец, замечательные у тебя финики. Откуда они?

— Пальмира — самый красивый город в подлунном мире. Только там может расти это чудо.

— Пожалуй возьму целую корзинку.

— Хороший выбор, госпожа. Они у меня уже заканчиваются. Налетай, кто ещё не купил! Торопись! — для проформы вставил он свой звонкий голос в какофонию шумного рынка. И тут же, словно обычный торговец, привычно подвёл итог: — С вас 75 аспров.

Приняв деньги, Вардан передал корзину.

Под ягодами лежал кошель с золотом, инструкции и два флакончика с сильным ядом. Нет, секретная служба Гедика никого не собиралась ликвидировать. Яд попросила сама Лейла. Зачем? Так, на всякий случай. Как в воду глядела. Случай тут же и подвернулся. Не успела она отойти от лавки Азаряна, как услышала знакомый голос:

— Хозяин, почём финики?

Это была Лика. Лейла сразу подхватила её за руку и отвела в сторону.

Служанка очень обрадовалась встрече. В своё время Лейла была ей за подругу. Они делились новостями, и иногда приёмная дочь Пангиягера делала Лике подарки. То свою вещь даст доносить, то поделится парфюмерией. Лика не отличалась особой разборчивостью и сообразительностью. До неё так и не дошло, что подружка-лиса ею часто и откровенно пользовалась. А вот про подарки она помнила отчётливо. Малые радости рабынь — незабываемые радости. Вот и сейчас Лика не стала задавать Лейле сложные вопросы о прошлом — она распахнула настежь глаза и принялась возбуждённо восхищаться внешним видом авантюристки:

— А-а-ах, какая ты стала красивая! Прям, как принцесса. Что за чудо твоё платье! Даже у Эсмины нет такого.

— Кстати, как она? — не преминула поинтересоваться плутовка.

Наивная служанка с радостью поделилась новостями из хозяйского дома. Так Лейла узнала о беременности и болезни Эсмины. «Так тебе и надо», — мысленно порадовалась злодейка. И тут её осенило. А почему бы не помочь сестрёнке? Зачем ей так мучиться?

Откуда в ней взялась эта ненависть, эта зависть, эта мстительность? Какова природа зла? Приёмная мать Лейлы являлась ярким примером добропорядочности. Она из жалости приобрела девочку на невольничьем рынке и воспитывала её, как свою дочь. Как у такой матери могло вырасти такое чудовище? Неисповедимы пути господни. Нет, эта фраза не годится. «Господь» не может иметь какое-либо отношение к таким, как она. К Лейле больше подходит фраза: «Никто не знает корень зла». Она уже родилась такой. Бог при рождении окропил её красотой — но дьявол подкинул зависть. Приёмная дочь Пангиягера ненавидела Эсмину за то, что все восхищались цветом её кожи и волос. Бог избавил Лейлу от рабства, подарив заботу бездетной вдовы. Но сатана заставил видеть не добро и заботу одинокой женщины, а её придирки, наставления и строгость воспитания. Лейла убила свою приёмную мать, задушив ночью подушкой. Убила, и была при этом абсолютно счастлива. Вот и сейчас ей непреодолимо захотелось вновь вернуть то ощущение счастья. Дьявольского счастья.

Эсмина сдыхает. Вот это новость! Но она сдохнет без моей помощи. Хм, это неправильно, так не пойдёт. Нет, нет, нет! Надо ей помочь. Надо непременно помочь этой потаскухе, нагулявшей грешный плод. Я говорила: «В тихом омуте…» Потаскуха! Ха! А Тер-Ованес так гордился воспитанием своей дочурки. Так гордился, так гордился. Порыдай теперь старый развратник.

— И что? Она так сильно болеет?

— Ой, как болеет. Совсем не встаёт с кровати. Доктор сказал, что ей жить осталось недели две-три.

Две-три недели? Может, не стоит тратить дорогое средство на того, кто и так вскоре окочурится?

Так подумала Лейла. Но тут же отогнала несвойственную ей мысль.

Не-е-е-ет! Без моего участия? Не дождётесь! Не бывать такому!

Ей очень хотелось записать смерть ненавистной блондинки на свой счёт. Ей очень хотелось своими руками уничтожить столь восхищающую всех красавицу. И было бы совсем не плохо присутствовать во время её смертельной агонии.

И что они в ней нашли? Теодоро, тот вообще сбрендил на этой почве. Астерион даже с каторги сбежал, так его загипнотизировали её прелести. Нет, дорогая, я не дам тебе умереть своей смертью. Ты сдохнешь, как должна дохнуть всякая нечисть, путавшаяся у меня под ногами.

Лейла тут же картинно изобразила на своём лице эмоции Архимеда в тот момент, когда он вскрикнул: «Эврика!»

— Ты знаешь, Лика! Это воля божья нас сегодня свела. Сестрёнке просто повезло, что ты меня случайно встретила. Я приезжала на рынок вовсе не за финиками, а для того, чтобы выкупить заказанное полгода назад средство. Дорогое средство и главное редкое. Поэтому оно и стоит… — плутовка задумалась... Мысленно махнула рукой, мол, врать, так врать: — Я заплатила по двести золотых за каждый флакон, — она сунула руку под финики и выудила оба бутылька. — Это очень редкое средство. Я заказывала один флакон, а купец привёз целых два. Представляешь, какая удача для Эсмины!

— А чем оно помогает?

— Что ты, что ты! Эти волшебные капли употребляли только древние фараоны. А они жили по триста лет. Теперь оно, слава богу, есть у нас с тобой. Достаточно сделать один глоток, и ты навсегда останешься молодой. Навсегда. Гарантирую! К тому же лекарство помогает от любых хворей. Не веришь? Вот ей богу, клянусь, — плутовка без доли смущения перекрестилась. — Повторяю, когда Эсмина выпьет содержимое вот этого флакона, она тут же забудет про все болезни и уже никогда не состарится. Никогда! — чертовка не врала. Именно это она и собиралась сотворить с «сестрёнкой». — Это чудо-средство изготавливают брахманы Индии, собирая самые редкие на земле травы, которые растут только на вершине священной горы, называемой Сумер. Я бы никогда ни с кем не поделилась, потому что второй раз купить это средство мне скорей всего не суждено. Но мне жаль сестрёнку. Очень жаль. Так жаль. Т-а-ак жаль. Если она выпьет его, то больше никогда уже не будет думать о здоровье, — довольная своей находчивостью плутовка протянула Лике один из флаконов. — Бери, дарю! Только скажи, что это доктор прописал. А то вдруг ей что-нибудь взбредёт в голову, и она откажется.

— Эсмина уже не может самостоятельно пить и есть. Я кормлю её с ложечки.

— Ну тогда сама влей ей в глот… в горло.

— А сколько вливать? Всё?

— Говорят, достаточно одного маленького глотка. Очень сильное средство. Даже капли хватит. Но всё же не скупись. Мне для сестрёнки ничего не жалко.

Восхищённо взирая на чудо-средство, Лика с восторгом приняла подарок подруги.

Вернувшись домой, она тут же понесла его Эсмине.

По пути наивная девушка беспрестанно думала о волшебных свойствах подарка: «Неужели это правда?Тот, кто выпьет эти чудо-капли навечно останется молодым? Лейла говорила, что достаточно употребить один глоток. Но тут, явно больше. Здесь точно будет не один, а два глотка. Зачем Эсмине лишнее? Куда ей молодеть в шестнадцать лет? До грудного возраста? Зато я, как и она, не стану стареть. Это же подарок. Значит я не ворую. А всего лишь делюсь волшебными каплями. Эсмина хорошая, она, если узнает, простит. Да как она узнает? Никак. Я же никому не скажу».

Лика уже дошла до двери хозяйки. Вздохнула, выдохнула и сделала глоток. Непонятные ощущения побежали по всему телу. В голове закружилось.

Ух ты, сильное средство! Сразу взялось за дело. Лейла была права. Какая хорошая, добрая и человечная у меня подруга.

Она приоткрыла дверь, сделала шаг в комнату и тут же рухнула на пол. Флакончик выскочил из бессильной ладони и загремел по полу. Губы прошептали: «Лейла…» И всё.

Сильное средство. Даже глаза не успели закрыться…

Глава 65

19 января 1475 года, вторник

О бегстве проклятого Эминека

Скварчиафико ехал в карете, когда его внимание привлёк мальчуган, кативший перед собой обруч. Он громко кричал на всю улицу:

— Стефан победил турок. Янычары бегут, бросая оружие и награбленное. Мы победили!

Рядом с серым кардиналом примостился старший из братьев Гуаско.

Оберто поинтересовался у него, указывая на пацана:

— Это кто?

— Ты не знаешь? Это юродивый. Как его… А, Патыга.

— Угу, значит тот самый.

Скварчиафико попросил кучера остановиться перед мальчуганом и вышел из кареты.

— Здравствуй, парень. Вот, тебе, денежка, — он протянул юродивому аспр.

Мальчишка взял и тут же засунул монетку за щеку. После этого медленно поклонился в пояс. Генуэзец задал вопрос:

— Что ты сейчас кричал?

Пацан молчал. Его косые глаза казались бессмысленными и смотрели куда-то мимо серого кардинала. Оберто был терпелив. Он вновь спокойным ровным голосом поинтересовался:

— Кто тебе сказал, что Стефан победил турецкого султана?

Мальчуган медленно поднял голову вверх и затем так же медленно, но уверено ткнул пальцем в небо. Промычал что-то несуразное:

— Ау-ра-гы-гы-гы-ха.

После этого его лицо озарилось какой-то совершенно глупой улыбкой, и он тут же покатил обруч дальше. Вскоре вновь раздался его чистый мальчишеский голос:

— Янычары проиграли мужикам! Турки бегут за Дунай!

Скварчиафико качнул головой и вернулся в карету.

— Что, познакомился с каффинским чудом? — подтрунил его Андреотто.

— Да уж, впечатлил. Где он живёт? Кто его кормит?

Гуаско пожал плечами:

— Тебе это надо?

— Да, хотелось бы. Кто-то же снабжает его новостями.

— Наверное, в порту узнаёт.

— Я тоже поначалу так думал. Пока сам не решил проверить. Но оказалось, что весь штат наших соглядатаев в порту ничего не знает, а этот пацан знает. Как?

— Не знаю, чудо, — легкомысленно произнёс Андреотто.

— М-да, чудо. Но хотелось бы это «чудо» монетизировать.

Гуаско засмеялся:

— Узнаю великого прохиндея. В хорошем смысле этого слова — не обижайся. Всё, что плохо лежит или бездействует, этот прохиндей обязательно использует во благо города. Но и себя, естественно, не обидит. Пока я это говорю, ты, наверное, уже подсчитал, что замена одного пацана на всех твоих соглядатаев сэкономит этак с сотню золотых, — он при этом расхохотался.

Хохотать ему было рано. Серый кардинал вёз Гуаско к консулу, где должен был состояться нелицеприятный разговор. Вернее, разбирательство.

После того, как письмо бека к турецкому султану было передано Менгли Гераю, Оберто уже не сомневался в отстранении Эминека. Так и произошло. Хан издал указ. Причём моментально — в тот же день. Серый кардинал предполагал, что отстранённый карачи-бек сразу же сбежит с полуострова. Всё же у всех народов мира за предательство положена смертная казнь. Поэтому в такой ситуации, в какую попал Эминек, бегут все. Но наглый татарин не шелохнулся. Как ни в чём не бывало он продолжал жить в Солхате, ходить по улицам, посещать рынок, мечеть. Менгли Герай тоже бездействовал, не предпринимая попыток схватить предавшего его вассала. Странная ситуация зависла в воздухе. Очень странная. И всё бы ничего, но соглядатаи стали докладывать Скварчиафико, что Эминек готовит переворот, опираясь при этом на верных ему беев. А таких было большинство. Ни к чему хорошему это привести не могло. Поэтому на совещании у консула Оберто поднял вопрос о физическом устранении ненавистного всем Эминека. Все понимали, пока он жив, колонию ждут смуты, продовольственные блокады, а то и того хуже — осада. Смерть ненавистного бека всегда можно было списать на Менгли. При этом к хану никогда ни у кого претензий по этому поводу возникнуть не могло. Так должен поступать любой правитель. Каждый знает: за предательство неминуемо наступит смертный приговор.

С обоснованием смертной казни бека всё ясно. Эминек должен умереть. Но если перейти от лирической части к практической, то сразу выявляется одна малосущественная проблемка. Кто? Кто этот приговор приведёт в исполнение? В штате курии тайных убийц, естественно, не было. Нобили, кичившиеся военными подвигами предков, давно уже стали в Газарии обыкновенными торгашами. Их сабли и кинжалы трансформировались из смертельного оружия в традиционный элемент национального костюма. Многие не могли вспомнить, когда они в последний раз выхватывали из ножен клинок. Исключение составляли братья Гуаско. Этим убить человека, всё равно, что высморкаться. На них и решено было возложить столь ответственную миссию.

Но когда в назначенный час казаки под предводительством Андреотто ворвались во дворец бека, Эминека там не оказалось. Его вообще не нашли ни в городе, ни на полуострове. Он сбежал.

Когда Гуаско, Скварчиафико и да Кабелла уединились в кабинете консульского дворца, в воздухе повисла пауза.

Серый кардинал в конце концов не выдержал. Взглядом и рукой он призвал консула к началу разговора, мол ты здесь главный, не забывай об этом.

Антониотто неуверенно начал:

— Дорогой друг, так как акция не состоялась, вы должны вернуть выделенные деньги.

«Господи, что он несёт?» — серого кардинала даже передёрнуло. Но не успел Скварчиафико и рта открыть, как Гуаско заявил, что ничего возвращать не сбирается, что он понёс большие траты на организацию слежки, подготовку отряда и так далее. Оберто пришлось прервать никчёмный спор:

— Стойте, стойте. О деньгах потом. Надо выяснить, кто помог Эминеку. Это главное. Среди нас есть его человек. И мы должны выяснить, кто он.

Пауза возвратилась. Присутствующие пялились друг на друга и молчали. Наконец Андреотто ди Гуаско не выдержал:

— Вы что, меня подозреваете?

— Ну а кого, друг мой? — спокойным голосом пропел Оберто. — Я и консул вне подозрений. Только трое знали об этом и все трое сейчас здесь.

— Ой, ой, ой! — развязано завопил нобиль. — Какие все чистые и целомудренные. Я точно знаю, что это не я. Поэтому этими вашими «вне подозрений» вы можете подтереться.

Консул покосился на своего зама, мол, давай, разруливай, я не могу разговаривать с этим мужланом. Скварчиафико внутренне вскипел, но в голосе не было ни капли раздражения — всё в пределах мирного разбирательства:

— Уважаемый синьор не так понял. Речь шла о том, что мы с консулом уже выяснили между собой — никто из нас не рассказывал третьим лицам об этой акции. А у вас, что вполне естественно, к ней были привлечены многие. Поэтому можно предположить, что именно там надо искать утечку.

— Я за своих людей ручаюсь. И вовсе не потому, что они такие честные, как вы. Нет. Но они чётко знают — если начнут хитрить и крысятничать, то мигом окажутся на перекладине. У меня с такими разговор короткий.

К серому кардиналу пришло понимание маловероятности точного выяснение того, кто слил информацию Эминеку. Но всё же он сделал ещё одну попытку добиться истины:

— А братья?

— Что братья?

— Они были в курсе?

Да, братья, что естественно, знали обо всём. Но Гуаско не собирался углубляться в тему предательства. Он отрезал:

— Братья ничего не знали. Абсолютно ничего.

Консул, взглянув на Скварчиафико и считав с его лица вывод об исходе разговора, подвёл черту:

— Уважаемый синьор Гуаско, мы надеемся, что вы всё же проведёте своё внутреннее расследования. Мы не преследуем самоцель непременно покарать неправильно поступившего человека. Мы просто очень хотим, чтобы такое впредь не повторялось.

Когда нобиль удалился, Оберто произнёс больше для себя, чем для да Кабеллы:

— Это точно сделал Теодоро, дружок Эминека. Тут и Папой Римским не надо быть.

В это время на пороге кабинета появился седовласый щитоносец консула с письмом на серебряном подносе. Взглянув на патрона, он передал письмо Скварчиафико.

Ознакомившись с ним, серый кардинал не удержался от громкого восклицания:

— Ну вот откуда он всё знает?! Я не пойму. Откуда?

— Кто? — не понял консул.

— Малец этот, юродивый. Сегодня он кричал на улице, что господарь Молдовы разбил османское войско. Я не поверил. Но вот письмо, подтверждающее это, — серый кардинал потряс в воздухе депешей.

— С юродивым говорит бог.

Оберто раздражённо отмахнулся:

— И вы туда же. Просто кто-то использует его втёмную. Вот только надо узнать, кто? И главное, для чего?

— Ты так считаешь?

— Да. Но бог с ним, с юродивым. Новость для нас просто отличная, — он помахал прочитанным письмом. — Стефан и на самом деле наголову разгромил стодвадцатитысячное войско султана. Если бы турки победили, летом можно было ждать их у Перекопа. И наши перспективы в этой связи рисовались бы исключительно чёрными красками.

— У Стефана такая сильная армия?

— Нет. Какое там! Сброд деревенщины, — Оберто презрительно цыкнул. — Нет ни пушек, ни аркебузов. Но я давно за ним слежу. Стефан с таким сбродом давно должен был проиграть, но он постоянно одерживает победы. Либо он настолько умён, либо ему помогает сам дьявол.

— Вот бы сделать его нашим союзником.

Серый кардинал расправил плечи и потянулся, разминая затёкший позвоночник:

— О-а-а! — простонал от удовольствия. Небрежно ответил консулу: — Нам бы со своими союзничками разобраться, прежде чем новых заводить. Я, кстати, вновь хотел обсудить кандидатуру Сейтака на место сбежавшего Эминека.

Консул был готов к этому разговору. Поэтому сразу поделился сомнениями:

— Я, уважаемый синьор Скварчиафико, очень ценю ваше мнение и ваш вклад в процветание колонии. Но люди говорят, что Сейтака все татары не просто не любят — его презирают.

— Я знаю, кто это сказал. Джустиниани, не правда ли?

— Да, и он.

— Синьор Джустиниани хоть и был хорошим консулом, но всё же многого так и не понял. Нам, дорогой патрон, совершенно не надо, чтобы карачи-бека любили татары. В Эминеке они души не чаяли. И что? Нам от этого легче? Наоборот, становилось всё хуже и хуже. Менгли они не любят, но мы с ним прекрасно ладим.

— Удивительная у вас способность видеть то, что другие не видят в упор. Когда вы сейчас так сказали, у меня прямо глаза открылись. А ведь вы правы. Во всём правы.

— Сейтак — это лучшая кандидатура. Он управляем. Смотрите, он живёт в Каффе уже сколько? Недели три? И за это время показал себя только с хорошей стороны. Ведёт себя тихо, сразу реагирует на наши просьбы. Правда любит выпивку, музыку и женщин. Хотя кто из нас в его возрасте не любил это? Менгли наш друг. Но он вскоре появится здесь и предложит нам согласовать кандидатуру Кара-Мирзы.

— Откуда вы знаете?

— Да уж, знаю. Это предсказуемо, — серый кардинал небрежно махнул рукой. — Но вот Кара-Мирзу, как раз, татарские беи очень уважают. Не получится ли с ним так же, как с Эминеком?

Консул всегда и во всём соглашался со своим главным советчиком. И на этот раз он активно закивал:

— Да-да, вы правы.

— Могу ли я считать, что мы пришли к общему знаменателю по этому вопросу?

— Да, мой, друг, можете. Я полагаюсь на ваш опыт.

— Замечательно. В таком случае я могу сослаться на вас в предстоящем разговоре с ханом.

— Я во всём полагаюсь на вас, — повторил консул.

— Отлично. На этом, мой дорогой патрон, я вынужден раскланяться.

В дверях серый кардинал всё же остановился:

— Да! Неплохо бы сегодня-завтра пир закатить.

— По какому поводу?

— По поводу победы Стефана.

— Но это же не наша победа.

— Наша, ещё как наша. Враг у нас общий. А повод состоит в том, что Стефан на долгие годы отвадил сарацинов лезть к нам. Газария может спать спокойно. За это стоит произнести тост.

Глава 66

20 января, среда

О преимуществах слепых и месте евнухов

Господарь Молдовы не зря ещё при жизни получил прозвище «Великий». Он был мудрым и рациональным политиком. Стефан прекрасно понимал, что в открытом бою с турками его войску светит только поражение. Турецкая армия в три раза превышала молдавскую по численности, в пятьдесят раз по количеству пушек и в сто двадцать раз по количеству лёгкого огнестрельного оружия. Но что ещё важнее — армия султана была опытной и закалённой в боях. А войско Молдовы собиралось только по необходимости. Основу османского войска составляли янычары — профессиональные воины, фанатично преданные султану. Воинскому искусству они обучались с малолетства. Смерть за султана считалась у янычар привилегией. Армия Стефана основывалась на народном ополчении. Вооружение их было разнообразным, но далёким от воинских идеалов. Достаточно сказать, что многие пехотинцы были вооружены вилами и не имели даже маломальской кольчуги.

Узнав о том, что гигантская армия османов двинулась к Дунаю, Стефан собрал военный совет. Выслушав мнение приближённых, господарь сказал:

— Вы, словно слепые, боитесь того, чего ещё не видели. Понятно же, что зрячий имеет преимущество перед потерявшим зрение. Тем более, если зрячих трое, а слепой в одиночестве. Предельно ясно, кто выиграет. Но помести всех в тёмную комнату — исход боя уже не столь очевиден. Слепой лучше ориентируется в темноте. Янычары впервые увидят нашу страну. А мы знаем её с рождения. Знаем на ощупь. Надо воспользоваться этим преимуществом. Тогда мы победим.

Вскоре уверенность господаря передалась всем: от первого боярина, до последнего пастуха.

Место генерального сражения молдаване выбрали заранее. Оно располагалось в глубине страны и представляло собой долину, окружённую высокими холмами и густым лесом. В лесу по приказу Стефана устроили ловушки и завалы. На равнине в местах опасных для кавалерийского удара возвели валы и вкопали ряды острых копий. Но к этому месту запланированной битвы османов ещё предстояло заманить. Как только турецкое войско переправилось через Дунай, оно вступило на выжженную землю. Пустые деревни и пройденные палом поля. Фуражом разжиться негде. Легкая конница молдаван донимала комариными укусами. Страстно желающий проявить себя Сулейман-паша изо всех сил старался во чтобы-то не стало настичь врага и уничтожить. В его голову мысль о поражении ни разу даже не постучалась. Он дал команду двигаться на пределе сил, чтобы настичь и разгромить жалких молдаван. Но противостоящее туркам легковооружённое ополчение быстро откатывалось назад. Турецкая артиллерия и обозы вскоре отстали. В результате, огромная армия стала испытывать острый недостаток провизии и фуража. Поэтому настигнув молдавское войско у слияния рек Бырлад и Ракова, евнух вздохнул с облегчением: гонка закончилась, противник загнан в угол. Когда османы пошли в атаку, выстроившаяся на опушке армия Стефана быстро отступила в лес, заманивая соперника в ловушку. Турецкие передовые ряды вошли следом и вскоре упёрлись в валы и завалы. При этом они потеряли строй и стали прекрасной мишенью для лучников, копейщиков и крестьян с вилами. Битва быстро перетекла в бойню. Сулейман-паша, считавший, что до победы остался один шаг, бросал всё новые и новые резервы, которые, войдя в чащобу, бесследно исчезали. Стефан, словно опытный шахматист, проявлял завидную выдержку. Дождавшись, когда битва достигла кульминации, он сделал простой до безобразия, но совершенно неожиданный для турок ход.

По скрытой для глаз лощине в тыл к противнику пробралась группа трубачей, которые дали сигнал к атаке. Не ожидавшие подвоха янычары, посчитали, что их атакуют с тыла и развернулись, оголив фланги. Сюда и ударили свежие засадные полки молдаван. Они скатывались волной с окрестных холмов, вызвав полное расстройство командования и панику. Войско турок пустилось в бега, бросая на ходу тяжёлое снаряжение. Лёгкая кавалерия неустанно преследовала их, тупя сабли о головы янычар. Весь путь от места битвы до Дуная был усеян трупами. На другом берегу великой реки неумеха-евнух смог собрать только половину исходного войска.

Гедик, узнав о поражении Сулейман-паши, испытал двоякое чувство. С одной стороны, ему было больно сознавать, что непобедимая армия Мехмеда, частью которой был он сам, впервые потерпела столь позорное поражение. Но, с другой стороны, чувство злорадства за неудачу придворного конкурента стало сладкой пилюлей.

Вскоре Фатих пригласил новоиспечённого визиря на аудиенцию. Гедик предсказуемо ожидал назначения на должность главнокомандующего давно запланированного похода в Морею. Но его ожиданиям опять не суждено было сбыться.

При встрече султан, как всегда, был скуп на эмоции. Но всё же, хоть и кратко, высказался по поводу поражения Сулейман-паши:

— Всё-таки аллах правильно распределил людей по профессиям. Каждому своё. Крестьянин должен растить хлеб. Купец этот хлеб продавать. Воин их обоих защищать. А что должен делать евнух? Торговать, растить, защищать? Нет, евнух должен быть евнухом. Мы больше не хотим видеть их за пределами гаремов.

Весь остальной разговор касался исключительно Крыма. Султана интересовало абсолютно всё. Выслушав подробный и обстоятельный доклад визиря, Фатих спросил:

— А не переметнётся ли беглый бек к Ахмату?

— Нет. Пока рядом с ним находится наш человек, имеющий на него решающее влияние, такого не произойдёт. К тому же Эминек прекрасно понимает: если он свяжется с Ахматом, то ханского трона ему не видать, как своих ушей. Хан Большой Орды способен организовать поход в Газарию. Но организует он его только для того, чтобы посадить на место Менгли Герая своего племянника Джанибека. С Ахматом максимум на что может рассчитывать опальный карачи-бек — собственный бунчук главы рода Ширин. Но Эминек уже загорелся большим. Он не остановится.

— Мы знаем, что он планирует сейчас?

— Естественно, знаем. Сейчас он ведёт тайные переговоры по организации экстренного курултая. На нём будет подниматься вопрос о смещении Менгли Герая.

— Есть такая возможность?

— Ещё какая. По их традиции Большой курултай имеет право сместить хана и выбрать нового. Сейчас, по нашим прикидкам, из каждых десяти татарских беев шесть во всём слушаются Эминека. Ещё парочка — поддержит большинство. И только двое наверняка не предадут хана.

— Значит ли это, что Эминек вскоре станет ханом?

— Нет, мой владыка, мы так не считаем. Пока что у татарских вельмож доминирует традиция выбирать ханов исключительно из чингизидов. Эминек к этому роду не относится. Поэтому мы через свои рычаги влияния продвигаем следующую многоходовку: Эминек соглашается на то, что ханом пока станет Айдер. Он единственный из братьев Менгли остался на свободе. В свою очередь Айдер возвращает Эминеку кресло карачи-бека. Предварительная беседа с Айдером уже состоялась. Эминеку же мы обещаем ханский бунчук после завоевания Газарии. Правильно ли мы поступаем, о наимудрейший? — склонился в благоговейном полупоклоне визирь.

— Сейчас можно обещать всё, что угодно. Кто с победителя спросит? Никто. И денег не жалей на подкуп. Каждый мешок с золотом, вернётся кораблём, набитым дукатами.

Ахмед-паша приложил руку к сердцу и кивнул, показав этим, что полностью согласен с султаном.

Фатих, заканчивая аудиенцию, приказал:

— Готовь армию к походу на Каффу. Для этого я даю тебе все полномочия.

— Сроки?

— Начало мая. Эту армию возглавишь ты.

— А поход в Морею?

— Потом. Всё потом. Сначала Крым.

Глава 67

29 января 1475 года, пятница

О потере дара речи

Эсмина, хоть и медленно, шла на поправку. Глубоко в неё проникла болезнь. В каждую клеточку. Одними уговорами не выгонишь. Роксана целыми днями занималась лечением. Поила отварами, кормила с ложечки, пела песни. Пела, как могла. Пела, как может петь глухонемая. С конца января кормилица стала заставлять свою подопечную садиться, а затем вставать с кровати. Получалось плохо. Голова кружилась, ноги не держали. Но ещё хуже было с речью. Гораздо хуже, чем у Роксаны. Все домочадцы до поры до времени считали, что Эсмина не хочет говорить исключительно из-за своего упрямства. Но вскоре обнаружилось, что всё гораздо хуже. Эсмина молчала, потому что могла издавать только невнятные звуки. Никто не знает, почему так получается. Жил человек жил. Был молод и весел. Казалось, что его никакая хворь не способна взять. А потом, р-р-раз — и он прикован к кровати. Р-р-раз — и говорить разучился.

Испуганный отец даже думать позабыл и про свадьбу, и про запирание дочери на замок. Выдюжила бы, поднялась бы с кровати, заговорила бы… В любое свободное время он шёл к ней и пытался общаться. Вспоминал хорошие старые времена, забавы детства, пытался шутить. Как-то раз он встретил на рынке подруг Эсмины и попросил их почаще бывать у неё. Девчонки загорелись и обещали. Но посетив единожды, больше не появлялись. Слишком страшным было зрелище: скелет с голубыми глазами и всклоченными белыми, практически седыми волосами. В этом скелете трудно было узнать некогда жизнерадостную приятельницу. И к тому же, говорить с ней не было никакой возможности. Да и не стала сама Эсмина с ними общаться. Отвернулась к стенке и лежала не шелохнувшись.

Сегодня Тер-Ованес вновь заглянул к своей ахавни. Заглянул, чтобы пожелать доброго утра. Дочь сидела на кровати. Удерживая её за плечо, кормилица натирала спину девушки мазью.

Пангиягер присел рядом с Эсминой и положил свою руку на бессильные кисти девичьих рук:

— Вот как хорошо! — как с ребёнком стал разговаривать отец с дочерью. — Нянька натрёт тебе спинку и тебе сразу полегчает. Всё замечательно. Доктор сказал, что ты идёшь на поправку. Он уверяет, что ты заговоришь тогда, когда тебе это сильно захочется. Скажи мне о своих желаниях. Я обязательно исполню.

Ахавни, услышав это, слегка качнулась и разжала иссохшие губы:

— Уа.. найд.. ииа… иехо…

— Что ты говоришь? — оживился отец. Он пододвинулся ближе и задал тот же самый вопрос, громко выговаривая каждое слово: — Что ты хочешь? Скажи! Я постараюсь понять!

Эсмина попыталась повторить, но подбородок у неё затрясся, словно в припадке, и в конце концов она безвольно опустила голову, упершись заострённым колышком в то место, где когда-то вздымалась грудь.

— М-да-а-а, — разочаровано протянул отец.

— Т-ты, ни-ни понял? — промычала свой вопрос кормилица.

Пангиягер с недоверием перевёл на неё взгляд:

— А ты поняла? — получив в ответ утвердительный кивок, спросил: — И что она сказала?

— Эона сы-сказала: «На-а-айди-а иэго».

Сказано было плохо, но гораздо лучше, чем могла это сделать Эсмина. По крайней мере, хозяин понял то, что сказала служанка. Не понял только смысла сказанного.

— Кого «его»?

Роксана хаотично завертела руками в районе своих висков, как бы вопрошая: «Что тут непонятного?» Пангиягер, знал кормилицу с давних времён и уже давно научился понимать смысл издаваемых ею звуков и жестов.

— А я не понимаю. Что? Объясни!

Она выдвинула челюсть вперёд и постаралась выдать нужные звуки:

— А-а-астэр.

Пангиягер вскочил и уверенно двинулся к выходу. Но неожиданно застыл в дверях. Простояв на пороге какое-то время, громко бросил через плечо:

— Сделаю всё, что смогу.

Глава 68

12 февраля 1475 года, пятница

О золоте, которое своим блеском засвечивает картину будущего

Консул диктовал писарю письмо в Геную: «Вызвав в Каффу Сейтака из области Большой Орды, избрали мы его наместником Кампании вместо Эминека…»

Произнеся это, он бросил взгляд на Скварчиафико. Тот в качестве одобрения кивнул головой. Антониотто да Кабелла продолжил: «Избрание Сейтака проводилось в торжественной обстановке в присутствие хана Менгли Герая и его приближённых. Кандидатура сына Мамак-бея была единодушно поддержана. На правильность нашего выбора указывает всеобщий восторг населения: как колоний, так и татарских земель. Хан и его сановники остались очень довольны этим выбором».

Консул опять взглянул на своего помощника. Тот дал отмашку, мол, finita la commedia: подписывай и отсылай.

На испачканной чернилами бумаге всё выглядело просто великолепно. На самом деле события развивались совершенно в другом ключе.

Менгли Герай уже один раз уступил давлению генуэзцев, позволив отвергнуть выдвинутую им кандидатуру на пост карачи-бека. Тогда вместо продвигаемого ханом Кара-Мирзы этот пост занял Эминек. Это дорого далось Менгли. Его авторитет в среде татарской элиты сильно пострадал. Унижение хана от ненавистных генуэзцев вспоминали все, кому не попадя, по всякому случаю и в любом месте, где собиралось больше трёх кипчаков сразу.

На этот раз Менгли Герай решил действовать решительно. Он прекрасно понимал, что повторного унижения ему уже точно не простят.

Проклятых генуэзцев пустили на полуостров с условием, что они будут платить большую дань и во всём подчиняться татарам. А при Менгли Герае мало того, что эта дань стала смехотворной, так ещё пришлые гяуры начали понукать правоверным ханом, как будто это он у них в подчинении, а не наоборот. Примерно так говорили во всех уголках Крымского ханства. Говорили в открытую, громко и уверенно.

Учитывая всё это, Менгли отправился в Каффу с решительными намерениями проявить свою законную власть. Осознавая, что отступать некуда, он во всеуслышание заявил, что карачи-беком станет Кара-Мирза и никто другой.

10 февраля хан Менгли Герай со своим братом Айдером и его свояком Кара-Мирзой торжественно въехали в Каффу. Их приветствовали так, как и положено приветствовать коронованных особ.

Встреча проходила в главном зале консульской резиденции в помпезной обстановке. Со стороны колониальной администрации на встрече присутствовали сам консул, его главный помощник Скварчиафико, бывший консул Джустиниани и Николло Торрилья — действующий глава колониального офиса Банка Святого Георгия. Последний из перечисленных персон по формальной сути был смотрителем и ревизором. Он обязан был следить за тем, чтобы интересы банка, владеющего колониями, не страдали ни при каких обстоятельствах. Но по факту этот деятель был взяточником последнего разлива, который при блеске золотых монет закрывал глаза абсолютно на всё. В частности, за согласие поддержать выдвижение кандидатуры Сейтака, он получил от Скварчиафико сотню золотых монет. Когда в кабинете консула обсуждали любой серьёзный вопрос, мнения Торрильи никто никогда не учитывал, озвучивалась лишь сумма взятки.

Обменявшись любезностями и выслушав приветственный спич консула, высокие стороны перешли к переговорам. Менгли Герай без обиняков предложил подписать соглашение о вступлении Кара-Мирзы на пост тудуна Кампании. «Тудун Кампании» — так официально именовался титул карачи-бека в договорах с каффинской администрацией. Это означало то же самое, что и «синьор Компании».

После того, как хан высказался, в зале повисла кислая тишина. Консул, за которым оставалось главное со стороны генуэзцев слово, не знал, как себя вести и что говорить в ответ. Скварчиафико же выдерживал паузу, настраиваясь на правильную интонацию. Наконец он взял инициативу на себя:

— Достопочтенный хан! И вы, лучшие представители татарского народа. Я обращаюсь к вашему разуму и пониманию сегодняшней непростой обстановки, сложившейся как внутри нашего общества, так и снаружи. Мы и наши союзники сегодня все вместе испытываем наисложнейший период. И связан он как с разрушительной деятельностью внутренних врагов, таких, как Эминек, так и внешних злых наших недоброжелателей, таких как султан Фатих и хан Ахмат. В этот трудный период мы должны сплотиться и прийти к разумному для всех нас выбору. На наш взгляд синьором Компании должен стать человек, который обеспечит преемственность власти и устроит все стороны. И это вовсе не Кара-Мирза. И дело здесь не в том, что уважаемый Кара-Мирза нас не устраивает. Он нас ещё как устраивает. Но всё же мы должны с достаточным пиететом относиться к великим персонам, которых среди нас уже нет, но при которых в наших краях процветал мир, да согласие. Я говорю о Мамак-бее. Мы просто обязаны сохранить всё то, что он сделал при жизни. И в память об этом достойном правителе было бы справедливо выбрать тудуном его сына.

Хан не сдержался. Не сдержался и взорвался:

— Этого не будет!

— Почему? — прикинулся агнцем божьим серый кардинал.

— Да хотя бы потому, что по закону наследия рода Ширин место умершего занимает его брат. И только при отсутствии таковых — сын. Поэтому тудуном будет Кара-Мирза, брат достопочтенного Мамак-бея.

Скварчиафико был спокоен, как паруса в штиль. И этим ещё больше выводил Менгли из себя.

Оберто скуксил ехидную гримасу:

— Как же так, уважаемый хан? Вы говорите о законе наследия, тыча им нам в лицо, но первым, кто его нарушил, были именно вы. Как же так? Или это не вы вместо законного брата Мамак-бея, — он указал рукой на Кара-Мирзу, — утвердили карачи-беком Эминека?

Хан скрипнул губами от злости:

— Пусть даже так. Но этого больше не повторится.

— Повторится. Ещё как, повторится, — серый кардинал говорил нагло, негромко и очень уверенно. Чувствовалось, что он пошёл на принцип: — По соглашению, вы не имеете права назначать тудуна без нашего согласования.

— Это всего лишь «согласование»! Тудуна назначаю я и только я.

— Да, но делаете это вы после нашего одобрения, — Оберто при этом задрал вверх указательный палец.

— Это всего лишь бумажка, которая легко может сгореть в огне, — не переставал перечить хан.

— Нет. В первую очередь это согласие всего нашего общества с вашим обществом. Бумажка может и сгореть, но договор останется.

— Можете засунуть его куда хотите. Я сегодня же подпишу указ о назначении Кара-Мирзы.

— Без нашего согласия?

— Без вашего вонючего согласия.

— В таком случае, мы тоже снимаем с себя все обязательства. Кто там у нас сидит в башне Солдайи? — демонстративно обратился Оберто к консулу.

Но испуганный да Кабелла напрочь забыл имена сидельцев. Отреагировав на беспомощность консула кривой ухмылкой, Скварчиафико развернулся к Джустиниани. Бывший консул напряжённо следил за перепалкой. Он явно не одобрял затею вступать в контры с татарским ханом. Не одобрял, но всё же ответил:

— Нур-Девлет с братьями.

Серый кардинал повернулся к Менгли и развёл руками:

— Нам дорого даётся содержание твоих братьев. У них слишком большие запросы. Пожалуй, в целях оздоровления казны Каффы их следует отпустить.

Хан не знал, что ему ответить. Поэтому в качестве аргумента запустил первое, что пришло в голову:

— В таком случае, размер дани должен вернуться ко временам моего отца.

Скварчиафико с маниакальным наслаждением продолжил унижать высокопоставленного гостя:

— Этот номер у тебя не пройдёт. Есть дополнительные соглашения. Их буквы мы и будем придерживаться. И ни монеты больше.

Обычно спокойного Менгли-Герая было не узнать. Он побагровел и, казалось, вот-вот бросится на обидчика с кулаками.

Оберто сделал контрольный выстрел:

— Впрочем, сэкономленные на содержании Нур-Девлета средства можно передать ему самому. Будет на что купить коней и сабли.

Менгли-Герай с рёвом горного потока рыкнул и широким шагом покинул помещение. Следом двинулись униженные Айдер и Кара-Мирза.

Когда они вышли, в зале консульского дворца повисла тишина. Её прервал голос Джустиниани:

— Мы затеяли плохую игру. Это нам аукнется большими неприятностями.

Синьор Скварчиафико встал и подошёл к заставленному яствами столу. Его приготовили для празднования вступления в должность нового тудуна. Взяв со стола бокал вина и кусочек сыра, серый кардинал вернулся в своё кресло. Отпив с показным удовольствием пару глотков, высказался:

— Завтра Сейтак станет карачи-беком. Можете не сомневаться. Ставлю на это пять тысяч дукатов. А дураков, которые вместо того, чтобы спокойно положить в карман кошель с золотом пытаются пойти на рожон, надо учить. Учить показательно, чтобы другим неповадно было, — он повернулся к да Кабелла и, увидев его испуганное выражение лица, изобразил менторскую улыбку: — Правда, господин консул?

Андреотто неестественно быстро закивал.

Глава 69

14 февраля 1475 года, воскресение

О поцелуе Иуды

Пангиягер не сомневался, что найдёт следы Астера. Только надо ли это? Промучившись пару дней в сомнениях, он, скрипя сердцем, принял половинчатое решение. Надо сначала найти, а потом уже думать, что с этой находкой делать. Обладая аналитическим умом, Тер-Ованес сразу отмёл вариант, что Астерион на свободе. Если бы дело обстояло так, то нужда в поисках отпала бы сама собой. Проклятый горшечник давно ошивался бы где-нибудь здесь, вокруг ахавни. Значит, остаётся два варианта: либо он в заточении, либо уже мёртв. Пангиягер не сомневался, что парня схватили люди Гуаско. Проверить эту догадку не представляло труда. Когда купец освобождал дочь, он обратил внимание на один простой факт. Ни его оргузии, ни те бандиты, в руках которых была Эсмина, не причинили друг другу никакого вреда. Понятно, что воинов у Тер-Ованеса было в четыре раза больше, поэтому захватчики сдались на милость победителям. Но в таком случае должен был сработать закон итога битвы. Победители вполне оправданно могли забрать у побеждённых лошадей, оружие и деньги. Этого не произошло.

Чтобы убедиться в правильности своих догадок, Пангиягер вызвал начальника своей охраны.

— Скажи, дорогой, кто эти люди, что схватили тогда Эсмину?

Вопрос поставил Скибана в тупик. Он пожал плечами:

— Я почём знаю?

— Ясно, они из ваших, из казаков. Я видел, что ты перебросился парой фраз с одним из них. Кому служат? Это, что, секрет?

Скибан вздохнул:

— Нет, не секрет. Просто не хотел, чтобы вы знали, кто их хозяин. Иначе дело могло закончиться кровопролитием. А чья кровь в первую очередь прольётся? Наша, казачья. Брат будет убивать брата.

Пангиягер махнул рукой, мол, всё ясно, дальше можешь не продолжать.

Следовательно, парень у Гуаско. К братьям для Тер-Ованеса путь заказан, поэтому он обратился к мажордому проклятой семейки. Гульельмо Леарди он знал с давних пор. Дворецкий дома Гуаско заказывал у Пангиягера то, что другие купцы достать были не в состоянии. В частности, Тер-Ованес поставлял редкие восточные пряности, в которых, будучи известным гурманом, разбирался лучше всех. Встретившись с мажордомом на рынке, Пангиягер задал ему вопрос:

— Дорогой друг, можешь ли ты мне помочь в поисках одного пропавшего молодого человека.

Вопрос мог удивить, но старый Леарди давно ничему не удивлялся. Гульельмо даже не поинтересовался, почему купец обратился именно к нему. А просто спросил:

— Кто он?

— Его зовут Астерион Дукас.

Мажордом задумался. Эмоции на его лице отсутствовали, окутывая причину молчания покрывалом неизвестности. Впрочем, если бы у Гуаско служил человек с эмоциями на лице, он бы долго не протянул.

Купец принял молчание Леарди за привычное «дай» и полез за кошельком. Но Гульельмо положил свою ладонь на его руку:

— Нет, не надо, друг мой. Я стар и бездетен. Пора уже о вечном думать, а не о суетном. Прежде, чем ответить, я должен знать, кем тебе приходится этот Дукас.

Пангиягер с трудом выдавил ненавистные слова:

— Он жених моей дочери.

Гульельмо ещё чуть-чуть поразмыслил, тряся седой богообразной бородкой, но неожиданно отказал:

— Нет, я не смогу тебе помочь, уважаемый Тер-Ованес. Ищи следы своего Дукаса в другом месте, но не у нас.

Леарди засобирался распрощаться. Он ничем не выдал своих мыслей, но опытный Пангиягер интуитивно почувствовал, что разгадка близка, поэтому ухватился за соломинку обеими руками:

— Астерион Дукас из простых. Ты просто его не знаешь.

— Я знаю всё, что делают мои господа в Каффе и за её пределами, — гордо парировал седовласый мажордом.

Пришлось купцу пустить в ход последний аргумент — жалость:

— Пойми бессердечный старик, моя дочь умирает. Я клятвенно обещал найти её жениха. Поставь себя на моё место.

Произнесено это было столь искренне, что даже мажордома, служащего кровавой семейке, проняло. Старик вздохнул:

— Хорошо, но поклянись для начала…

— Клянусь!

— Поклянись для начала, что ты не затеешь тяжбу…

— Клянусь!

— …И не станешь мстить моим хозяевам.

— Клянусь!

— И моё имя оставишь в тайне.

— Это само собой.

— К сожалению, я не смогу тебе помочь.

— Как? — разочарованию Пангиягера не было предела.

— Моя информация не поможет выздоровлению твоей дочери.

До купца дошёл смысл сказанного. Значит, Астерион мёртв.

— Он точно мёртв?

— Точнее не бывает.

Поначалу Пангиягер даже испытал облегчение: благородно-безродного парнишки, доставившего ему столько неприятностей, больше нет. Но, вспомнив о дочери, взвыл. Что будет, когда она узнает правду? В голове витали абсолютно чёрные мысли.

М-да, не знаешь, что и предпринять. Не скажешь, что случилось с Астером — дочь воспримет это, как нежелание отца помочь. Скажешь — прямиком отправишь в могилу. Дилемма, однако… И посоветоваться не с кем. Мананы рядом нет.

И он, чтобы разделить ответственность в принятии серьёзного решения, отправился в монастырь к Ахут-хатун.

Сестра выслушала брата внимательно. Но дала совет не как член семьи Пангиягеров, а как настоятельница монастыря:

— Да, куку-джан, что-то в нашей семье пошло не так. Наверное, твои грехи прошлого не были в достаточной степени замолены. И теперь они возвращаются назад с утроенной сатаной силой. Надо молиться, брат мой. Молить бога о прощении. День и ночь молить. Глядишь, что-то и получится.

Пангиягер, скрыв внутреннее раздражение, пробормотал кротко:

— Это понятно, сестра. Но ты мне скажи, как поступить в данном конкретном случае?

Она вздохнула:

— Враньё — грех. Но ложь во спасение — благо, одобренное святым писанием. Иуда поцеловал Христа и этим выдал его, обрёк на распятие. Иуда не соврал. Он воспроизвёл истину. Но кому такая истина нужна? Уж лучше бы соврал. Наша девочка больна, и правда, которую ты узнал об этом молодом человеке, сведёт её в могилу. Но если ты будешь просто заявлять, что ничего не знаешь, Эсмина тоже не пойдёт на поправку. Она будет считать, что все её предали: ты не хочешь искать парня, а парень не хочет появляться на её глаза. Надо соврать, но соврать так, чтобы в её сердце поселилась надежда. Это поможет выздоровлению. Такая ложь станет богоугодным делом. А вот когда она окончательно выздоровеет, ты расскажешь ей настоящую горькую правду.

Они долго ломали голову, выдумывая варианты лжи, и в конце концов сошлись на одном.

Вернувшись домой, Пангиягер сразу же направился к дочери и рассказал ей выдуманную историю о её возлюбленном. Мол, парень попал к Гуаско, а те продали его османскому работорговцу. Отец заверил дочь, что не пожалеет средств на выкуп её возлюбленного из рабства. Но на это понадобится время. Естественно, что при этом он не преминул настроить дочь на выздоровление:

— Я его найду, дорогая, обязательно найду. Этот сарацин вот-вот должен вновь появиться здесь. Но и ты постарайся поскорее выздороветь. Ведь, когда он вернётся, ты должна быть прежней. Сыграем свадьбу, и всё будет хорошо. Помни, если с тобой что-нибудь случится, то твой Астер либо так и останется рабом, либо, вернувшись, сойдёт с ума от горя. Ты же этого не хочешь?

Глава 70

22 февраля 1475 года, понедельник

О шахматной многоходовке

Захарий Гизольфи, владетельный синьор Матреги, называемой русскими Тмутараканью, хазарами Самкерцем, а татарами Туменом, с детства пылал неисполнимыми мечтами стать владельцем всего Приазовья, избавиться от генуэзской зависимости и взять в свои руки всю торговлю с восточными и северными странами. Захарий происходил из знатного генуэзского рода, многочисленные отпрыски которого имели значимое влияние не только в самой республике, но и за её пределами. Его дед принял активное участие в колонизации Крыма. Отметив для себя стратегическую важность Керченского пролива и относительную независимость Тмутараканского княжества от европейцев и татар, дед Захария Симеон претворил в жизнь схему практически бескровного отжима понравившейся ему территории. Он женил на дочери Тмутараканского князя своего сына Винченцо. После чего последовательно либо свёл в могилу, либо изгнал прочь остальных претендентов на княжеский престол. В результате дети Винченцо стали единственными законными наследниками. Тмутараканское княжество было большим. Оно занимало оба берега крымских проливов и обширные плодородные земли Кубани. Этническую основу составляли казаки-черкесы, греки, русские, армяне и адыги. При этом казаки являлись оплотом тмутараканских князей генуэзского разлива. Винченцо умер в 1446 году, когда Захарию не было и пяти лет отроду. Тут же появились родственники из Каффы, которые стали править Матрегой от имени малолетнего князя. Тогда-то и возникла зависимость княжества от Генуи, закреплённая договорами с Банком Святого Георгия. В 1457 году черкесы, которым надоело доминирование генуэзцев, прогнали опекунов и вернули место законному князю, которому в ту пору исполнилось шестнадцать. Возмужавший Захарий постарался избавиться от генуэзской зависимости, но его попечители набрали у Банка Святого Георгия такое количество кредитов, выплатить которые было практически невозможно. Кредиторы угрожали военным вторжением, чтобы насильно взыскать долги. В 1465 году Захарий, чтобы поправить финансовые дела, стал собирать таможенные сборы с проходивших по Керченскому проливу кораблей. Это вызвало естественное недовольство Каффы, которая стала угрожать Захарию военным походом. В конце концов безысходность ситуации ему надоела, и он решил искать союзников, чтобы навсегда скинуть иго своих генуэзских соплеменников. Для этого тмутараканский князь завёл переписку с Хаджи Гераем. Но письма перехватили, а самого Захария заманили в столицу Газарии. Он был заточён в ту самую башню Солдайи, в которой впоследствии сидели сыновья Хаджи-Герая. Правда просидел он не так долго, как Нур-Девлет. Через два года по личной просьбе Менгли Герая, пришедшего в то время к власти в Крымском ханстве, генуэзцы выпустили Гизольфи, но навсегда запретили ему появляться на полуострове. С тех пор Захарий продолжал править в Матреге, но при этом остался ярым недоброжелателем генуэзцев. Когда в его «дверь» постучали Эминек и Лейла, он их принял с распростёртыми объятиями. Объединившись на почве противостояния Каффе, новые друзья стали вынашивать планы совместного подчинения всего Крыма. Но если для Захария это был единственный путь, открывшийся перед ним за многие годы, то Эминек обсуждал эти прожекты просто для того, чтобы ублажить гостеприимного хозяина. У него была своя дорога к власти. И Гизольфи не было в числе его попутчиков. Маршрут же этой дороги для беглого карачи-бека прокладывала неугомонная Лейла.

Сегодня она наконец получила очередное письмо от Азаряна. В нём он подробно излагал все последние события.

После скандала в консульском дворце Менгли Герай семь дней выжидал. Он до последнего надеялся, что консул, а вернее его заместитель Скварчиафико, одумается и примет мудрое решение. Но серый кардинал продолжал гнуть свою линию. Он стал демонстративно готовить отряд для отправки в Солдайю, распустив при этом слухи о скором освобождении Нур-Девлета и его братьев. Естественно, для освобождения хватило бы и одного гонца с приказом. Все понимали смысл действий массария. Но хану от этого было не легче. Он прекрасно сознавал, что Оберто устроил спектакль лишь для него одного, чтобы продемонстрировать свою решимость. В конце концов Менгли подписал указ о назначении тудуном Сейтака и, отправив его консулу с посыльным, покинул Каффу.

Зря, конечно, он это сделал. Менгли надеялся, что вынужденный компромисс приведёт к всеобщему умиротворению и не допустит кровопролития родной для него крови. Но он явно прогадал. Всё к этому уже было готово. Все с нетерпением ждали «неправильного» решения хана. И теперь оно состоялось.

Вчера в Каффе и в других городах Газарии пышно праздновали восхождение на бекский престол Сейтака. Новоиспечённого карачи-бека и тудуна Компании в одном лице распирало от долгожданного блаженства. Ещё более довольной выглядела его мать. Консул тоже вовсю ликовал, совершенно не понимая при этом причины своей радости. Скварчиафико как всегда внешне был непроницаем, хотя душа купалась в удовольствии, а мозг тщательно пересчитывал принесённые вдовой деньги. Народу от этого события было ни холодно, ни жарко. Тем не менее, он тоже радовался. Радовался неожиданному празднику с раздачей бесплатного вина и разбрасыванием мелочи. И только Джустиниани своим грустным видом явно осуждал последствия этой авантюры, предрекая хаос и неисчислимые бедствия. Он был прав. Вскоре все поняли, что Скварчиафико рьяно и упорно продавливал подписание смертного приговора. Смертного приговора не себе — всем.

Ознакомившись с письмом, Лейла улыбнулась и прижалась к любовнику:

— Вот и наступил твой час расплаты со всеми твоими завистниками.

— Наш час расплаты.

— Как скажешь. Но всё же я хочу внести коррективы. Мы их примерно оговаривали, но не приняли окончательно.

— Ты опять про Айдера?

— Да. Нам предстоит большое кровопролитие, — срисовав напряжённое выражение лица своего амурного друга, Лейла тут же поправилась: — Хорошо, дай бог, чтобы оно не было особо крупным. Но всё же оно произойдёт. И мы оба это прекрасно понимаем. Так пусть оно будет ассоциироваться у всех не с тобой, а с Айдером. Поэтому, мой любимый будущий хан, ты первым должен призвать всех беев выбрать ханом Айдера. Он старше Менгли и у него больше прав на ханский бунчук. Я уже приготовила письма к беям с твоим воззванием на переизбрание хана. В них подробно излагаются все прегрешения Менгли. И главный грех — рабская покорность перед неверными. Я предлагаю… нет, ты призываешь всех беев собраться двадцать восьмого февраля на Большой курултай и там выбрать нового достойного хана. Такого, который не пойдёт на унизительные соглашения с гяурами. Нам нужен смелый, решительный, мудрый вождь. И главное, законный. Таким ты видишь только Айдера. Учти, факт, что именно ты выдвинул его кандидатуру, вызовет у всех только уважение и преклонение перед твоей мудростью, великодушием и чувством справедливости. Это будет сильный ход. Чего молчишь?

— Молчу, потому что слишком долог путь к ханскому бунчуку. Когда-нибудь наступит мой день? Он есть в твоих планах?

Лейла вновь обняла Эминека и, горячо поцеловав, ответила с сексуальным придыханием:

— Милый, конечно, я о тебе только и думаю. Как только султан высадится на берегу Газарии и покарает гяуров, он сразу предложит беям выбрать тебя. Думаешь, кто-то из них ослушается Фатиха?

Беглый бек понуро ухмыльнулся:

— Думаю, что султана никто не ослушается. Но вот сделает ли он так, как ты говоришь?

— Конечно, родной мой. Конечно, сделает. Он не оставит преданных ему людей без награды. Слушай меня, и всё получится. Разве я когда-нибудь ошибалась?

— Нет, — Эминек ответным поцелуем обозначил свою благодарность, — пока такого не было. Тебе бы в шахматы научиться играть. Никто и никогда не смог бы тебя победить.

— Вот! — Лейла игриво отпрянула и постучала нежным пальцем по его лбу. — Я мудрая. Поэтому от твоего имени написала новое письмо Фатиху.

— Новое? — вмиг стал абсолютно серьёзным Эминек. — И что в нём?

— В нём предлог для вторжения. Султан может делать всё, что захочет. На то он и султан. Но для всех было бы лучше, чтобы Фатих пришёл сюда не как завоеватель, а как гарант справедливости. В этом письме, — она показала пергамент любовнику, — рассказывается о полном бардаке в Газарии, о сплошной несправедливости и нарушении традиций, завещанных предками. Далее ты призываешь султана прийти и покарать тех, кто всё это устроил. И в первую очередь выгнать отсюда генуэзцев. Сделать так, чтобы этих гяуров больше никогда здесь не было. От них весь смрад, от них весь ужас. Восстановить справедливость — что может быть благородней этой цели? Султан тут же на законных правах придёт сюда со своим войском. Кстати, ты в письме напоминаешь ему о полной и безоговорочной поддержке султана всем татарским народом.

— М-да, несправедливость налицо. Но бардака пока ещё особого нет.

— Пока письмо идёт — он наступит. Уж мы постараемся.

— И безоговорочной поддержки нет.

— Это никакой роли не играет. Достаточно той части татарских беев, которые поддержат тебя. А после того, как ты предложишь выбрать ханом Айдера, тебя поддержит большинство. Ну что, тебе нужно время, чтобы всё обдумать?

— Пожалуй.

— Нет, дорогой, медлить нельзя. Нужно действовать, пока унижение Менгли ещё на устах. Пока оно не покрылось пылью новых событий. Либо сейчас, либо никогда.

Эминек, взглянув на решительное выражение лица подруги, согласился, но для начала ознакомился с содержанием писем. Оно ему понравилось. Правда, бек внёс одно существенное дополнение. Он вновь напомнил о том, чтобы татары получили исключительное право первыми грабить захваченные генуэзские колонии. Лейла была не против.

Утром подмётные письма о переизбрании хана разлетелись по адресатам.

[1] Сразу два торговых города (генуэзский и венецианский) с таким названием существовали в то время в нижнем течении Дона (в нескольких км от г. Азов).

Часть 8

Глава 71

27 февраля 1475 года, суббота

О побеге с галеры

Долгое время судьба не предоставляла Астеру шансов на побег. Наконец она сжалилась.

Гроза весь день гналась за кораблём, и он был вынужден укрыться в ближайшем порту. Хозяин надеялся, что буря пройдёт быстро, поэтому приказал не спускать рабов в трюм. Сам же с ближайшими помощниками сошёл на берег, оставив на борту пятёрку надсмотрщиков.

Сосед Астера прошептал:

— Я знаю турецкий. Они говорят, что мы в каком-то Магусе.

Астерион оживился:

— Фамагуста[1] — это генуэзский порт на Кипре.

Товарищ по несчастью вздохнул:

— Эх, сделать бы ноги. Здесь христиане. Они нас туркам не выдадут.

В это время гроза накрыла гавань. Налетел шквальный ветер, задравший волну. Галера заметалась, угрожая сорвать швартовые. Засверкали вертикальные молнии, и следом обрушился ливень. Раскаты грома напугали надзирателей, и они, позабыв всё на свете, ринулись в кормовую надстройку. Когда по проходу пробегал последний турок, казак, прикованный к мачте, ухватил его за шаровары и с силой дёрнул на себя. Не ожидавший такого подвоха надсмотрщик плюхнулся, ударившись при падении головой. Видимо он потерял сознание, так как Гаркуша беспрепятственно вытащил у него связку ключей и освободился от цепей. Оставались кандалы на руках и ногах, но их снять мог только кузнец. Казак, словно зайчик во время брачной игры, запрыгал к борту и сиганул в море.

Рабы занервничали. Всем непреодолимо хотелось на свободу. А ключи, небрежно брошенные казачком возле мачты, лежали на недосягаемом расстоянии. Близок локоть, да не укусишь. Руки ближайших гребцов едва-едва не дотягивались до связки. Обидно.

— Вот вражина! — возмутился сосед Астера. — Сам убёг, а на остальных плевать!

Астер не ответил. Он был занят разгибанием колец на щиколотках. С тех пор, как кузнец заковал его в кандалы, парень всё свободное время посвящал усилиям по их разгибу. Стоило только услышать команду «Суши вёсла», как он начинал свою нехитрую тренировку: нажим туда, нажим сюда. Когда на ночь рабов спускали в трюмы, все моментально отключались. Но только не Астер. Час перед сном он обязательно посвящал этой самой тренировке. Усилия не прошли даром. Он давно ощутил, что металл стал прогибаться под его пальцами. Вот только правильность ощущений до поры до времени не было смысла проверять. Сегодня такой момент настал. Восторг от собственных возможностей взбудоражил тело. Мягкое побеждает твёрдое! Сначала он снял браслеты с ног, а затем и с запястий.

Выскочив в проход свободным человеком, Астер испытал непреодолимое желание немедленно покинуть судно. Но его остановили трясущиеся руки рабов, их полные надежд глаза и просьбы на всех языках, слившиеся в единый ропот: «Спаси! Помоги! Не бросай!»

Для начала пришлось хорошенько приложиться в челюсть начинающему приходить в себя надзирателю. Чтобы он не мешал, Дукас замотал его словно мумию в спущенный парус, а вместо кляпа воткнул морковь, не весть как оказавшуюся под ногами. Пробежавшись по рядам, Астер открыл все замки. Проход тут же заполнили бегущие с корабля рабы. Они создали страшную толчею перед трапом. Заслуги Астера все сразу забыли, оттирая локтями назад. Что делать? Пришлось прыгать в море.

Всех гребцов на судне держали пятёрками. Оковы с них никогда не снимали. В таком виде их спускали на ночь в трюм. Бывало, что особо нетерпеливые надсмотрщики просто сталкивали кого-нибудь из пятёрки с лестницы и тот увлекал за собой остальных. Да, после этого некоторых приходилось выбрасывать за борт. Но надзиратели по этому поводу особо не заморачивались. Одним больше, одним меньше — какая разница? Поздно или рано они всё равно пойдут на корм рыбам. Правда был ещё хозяин, который не хотел терпеть убытки. Но конвоиры ему втирали, что рабы сами оступались. Замки на галере служили только для того, чтобы быстро закреплять пятёрки на гребном месте. Для этого в палубу были вмонтированы специальные кольца.

Всё остальное — браслеты и цепи — были кованными. Никакого ключа для них не существовало. Поэтому рабы могли совершить побег только группками по пять человек. Неудобно? Да! Громко? Да! Медленно? Да! Но можно забыть обо всём, когда перед тобой замаячила свобода.

Со стороны это выглядело довольно забавно. Ливень, гром и ветер. Страшно. Страшно и одновременно смешно. Всполохи молний высвечивали совершенно абсурдную картинку: зайчики группками по пять человек прыгают и скачут по сходням галеры и исчезают в темноте. В море прыгать им было противопоказано. Пять человек, скованных одной цепью, могут стать только балластом. Или на худой конец якорем.

Гавань была заполнена кораблями словно бочка хамсой. Астер решил, что сейчас предпочтительней не выбираться на берег, а двигаться по воде к краю бухты. Стоило ему добраться до соседней галеры, как он убедился в правильности своих суждений: по палубе опустевшего судна громко застучали сапоги погони. Турки бросились ловить беглецов. Процесс, по сути, не сложный, но при этом не быстрый. Рабов ускакало слишком много, а надзирателей хозяин оставил слишком мало.

Астеру было не до сопереживаний о товарищах по несчастью. Самому бы спастись. Осторожно, не привлекая внимания, он стал переплывать от судна к судну. Когда до тёмного угла бухты оставалось совсем ничего, кто-то набросил на его шею цепь и стал душить. Несчастный пловец едва успел просунуть пальцы под петлю, чтобы не дать сломать шейные позвонки. Помогло только на время. Давление цепи усиливалось, дыхание сдавливалось, а силы иссякали. Понимая, что так просто от нападавшего не избавиться, Астер оторвал одну руку от цепи и стал ёрзать ею по лицу соперника. Конечно, эффективней было бы ткнуть пальцем в глаз, но в пылу борьбы рациональность побеждает редко. Но что делать: как получилось, так получилось. Натренированные пальцы Дукаса нащупали чужой нос и с силой крутанули его. Вскрик боли и удавка ослабла. В следующий момент Астер уже плыл к берегу.

— Стой! Стой! — донеслось сзади.

Беглец оглянулся и увидел Гаркушу, зажавшего руками окровавленный нос.

— Чего тебе? — равнодушно спросил Дукас.

— Ты мне нос сломал.

— И поделом.

— Вставь его на место.

— Вот ещё!

— Вставь, будь человеком.

— Нашёл дурака. Я тебе вставлю, а ты меня опять убивать полезешь.

— Не полезу.

Вид казака был довольно несчастным. Он капитально умылся юшкой, льющейся ручьём из носа.

Хороший человек от плохого отличается способностью на зло ответить добром. Астер заколебался:

— Поклянись!

— Клянусь.

— Матерью клянись.

— Ну, клянусь, клянусь…

— Без «ну».

— Задолбал! Мамкой клянусь — пальцем не трону.

Астер вернулся:

— Как это делается?

— Просто верни на место. Да смотри не перестарайся. Не загни в обратную сторону.

— Сложно это. Может сам?

— Не получится. Делай уже. Только аккуратно и резко.

Дукас не стал колебаться. Тут же ухватился сильными пальцами за перегородку носа и вправил её на место. Вскрик боли страждущего и вздох его облегчения. После того, как казак методом аккуратной пальпации обнаружил, что его нос на месте, он стал приходить в себя. Взгляд становился всё уверенней и жёстче. Астер понимал, что ему пора ретироваться, но никак не мог сдвинуться с места, наблюдая за результатами своего знахарского труда.

Гаркуша хмыкнул:

— Чего уставился? Думаешь, я клятву нарушу? Не боись, слово казака кремень.

Астер показал намерения удалиться, но казачок обратился с новой просьбой:

— Помоги избавиться от цепи. На ногах я разбил, а на руках неудобно. Для сильного удара замаха не хватает.

Дурак тот, кто дважды подряд наступает на одну и ту же коровью лепешку. Тот, кто наступает на неё то и дело — просто идиот. Вскоре Дукас с сожалением констатирует, что он из второй категории этой классификации. А пока парень решился помочь другу-недругу.

После того, как цепь была разбита, Гаркуша тут же навалился на Астера и стал душить.

Наивный пацан едва успел выдавить:

— Ты же клялся…

— Плевать.

— Мамкой клялся…

— Ы-ы-ы!

— Слово казака кремень?

Гаркуша зло оттолкнул соперника:

— Чёрт с тобой! Живи! А вот про это я клятву не давал! — и он с размаху врезал сопернику в глаз. Прошипел на прощание: — Не попадайся на моём пути — убью! Эсмина — моя! Заруби себе на носу!

Казак вскоре скрылся на берегу.

Вдали всё ещё были слышны крики турецких моряков, разыскивающих сбежавших рабов. Время от времени крики приближались. Видимо, турки шмонали по всему причалу.

«По дороге из порта в город, они, скорее всего, тоже ищут, — решил Астер. — Надо выждать».

И он забрался под соседнюю наву, ухватившись за её киль. Турки поиски вели основательно. Пару раз мимо беглеца проплывала лодка. В ней узнавались знакомые лица надзирателей, высвечивающих факелами все укромные места бухты. Астер был отличным пловцом — он вырос на море. Каждый раз при их приближении, парень нырял и держался под водой сколько мог. Этого хватало, чтобы не выдать себя.

Прошло часа два прежде, чем всё затихло. Беглец решил, что пора выбираться на сушу. Дальше сидеть в холодной воде не было сил. Февраль не лучшее время для купания даже на Кипре.

Когда он оказался на берегу, гроза прекратилась, ветер стих, всполохи сверкали лишь где-то вдали. В Фамагусте воцарилась тишина. Полная тишина. Лишь лёгкий плеск волны.

Стуча зубами, Астер направился туда, где, по его мнению, беглеца с распростёртыми руками ожидала свобода.

Улица, по которой он двинулся в город, представляла собой сплошной ряд увеселительных заведений. Отовсюду доносились пьяные голоса, женские визги и мужской хохот. Видимо, в одном из них отдыхал хозяин галеры и его телохранители. Дойдя до конца этой весёлой улицы, Астер оказался перед воротами крепости.

Ага, так тебя здесь и ждут! Ночь на дворе. Естественно, мосты подняты, ворота заперты.

Ров, заполненный водой, не позволял постучаться в них. Да и как бы отреагировали сонные охранники на этот стук? Они вполне могли пустить в источник шума стрелу. Стрельнуть, даже не выясняя, кто стучится в ворота. Закон им это позволял. Ночью все должны спать. А стража обязана оберегать сон горожан.

Поразмыслив на эту тему, беглец стал искать альтернативу спасительного убежища. Искать долго не пришлось. Чуть в стороне свет луны высветил купол православной церкви.

К ней он и направились.

На стук в дверь долго никто не откликался. Наконец дверь распахнулась, и старый привратник впустил Астера внутрь. Он не особо удивился, увидев мокрого, озябшего от холода парня. Просто кивнул и двинулся прочь, увлекая гостя за собой. Дойдя до дальнего закутка, пономарь запустил беглеца в какое-то хозяйственное помещение. После чего, не проронив ни единого слова, вышел и запер дверь на ключ.

На этом церемониал спасения закончился. Это как-то напрягало. Подёргав запертую дверь, горшечник стал тарабанить в неё. Тут же снаружи донёсся ровный, как молитва, голос старика:

— Сидите смирно, дети мои. Это в ваших интересах.

Ну что тут скажешь в ответ? Шаркающие ноги удалились и всё затихло.

Тишина была напряжённой. Её усугубляла абсолютная темнота. В следующий момент парню показалось, что в комнате кто-то есть. Прислушался. Слышен был только стук собственных зубов. Одежда не высохла — озноб не прошёл.

Из темноты раздался злой шёпот:

— Ну я тебя предупреждал!

Нарушитель тишины попытался напасть на Астера. Но сделать это было ой как непросто. Кромешная тьма. Не видно ни зги. Даже палец, приставленный к глазу, был невидимым. Поэтому драка получилась немного нарочитой. Соперники промахивались и по инерции улетали в углы и влетали в стенки. Сталкивались при этом с мешками с мукой, принимая их за противника, сносили горшки и кувшины, заполнившие полки клети. Иной раз, кому-то из них удавалось попасть кулаком туда, куда надо. Но это была редкая удача. Вскоре силы иссякли. Оба дуэлянта дружно рухнули на пол. Зато одежда высохла — озноб прошёл.

Тяжело дыша, Астер поинтересовался:

— Чего ты на меня ополчился?

— Ты мне мешаешь.

— Я? Чем?

— Всем. У тебя был шанс. Ты свою жар-птицу упустил. Теперь моя очередь пытать счастье.

— Понятно. Только зря стараешься. Эсмина меня любит.

— Ты останешься здесь. Навечно останешься. Вот когда я один к ней приду, тогда и посмотрим.

— Ты клятву давал, — не зная, как возразить, буркнул Астерион.

Гаркуша долго размышлял над разрешением дилеммы:

— Может, всё само собой разрешится. И клятву нарушать не придётся. До Каффы ещё добраться нужно. Ныне это предприятие опасное, — он помолчал и добавил. — Поэтому надо поспать.

Казак вскоре засопел.

А вот Астер так и не заснул. Мысли об Эсмине напрочь отпугнули Морфея.

Он размечтался: «Теперь я на воле и скоро увижу её. Господи, скорее бы. Как хочется обнять и целовать, целовать, целовать…»

Дрожью в теле разлилось воспоминание о первом божественном соитии…

… Случайное прикосновение… Прикосновение не случайное… Ответное прикосновение… Поцелуй… Ответный поцелуй… Объятия… Стоны! Жаркие объятия… Взрыв! Всё ненужное, наносное — прочь! Обнажённые тела слились… Дикое таинство воплощённых грёз… Протуберанцы огня пляшут на стенах в экстазе тамтамов. Стоны и вздохи — песня страсти. Дыхание учащается! Вздохи всё слаще. Стоны всё громче. Танцы протуберанцев всё ярче. Песня любви всё звонче! Танцы и песня, песня и танцы, танцы, танцы, песня, песня… Губы, руки, глаза, руки, тела… Блаженство… Рай… Блаженство… Райское блаженство…

Так и должно быть, когда двое влюблённых остаются одни. Одни во всей вселенной.

В голове вертелось: «Только ты и я. Я и ты. Ты и я… Пусть я умру. Но умру с любовью в сердце…»

… Утро взбодрило беглецов поворотом ключа в замке. Астер ожидал увидеть на пороге протоирея, диакона или настоятеля церкви. Но в комнату вошли генуэзский офицер и три его помощника. Парней вывели на улицу, где их ждал… хозяин галеры со своими телохранителями.

— Вы не имеете права! Мы граждане Генуи! — завопил Гаркуша.

Но его никто не слушал.

— Святой отец, помоги, — обратился Астер к попу, стоявшему чуть поодаль. — Мы православные.

— Бог поможет. Обязательно поможет, — пропел священник, обозначив в воздухе крест. — А ты крепись. Крепись и молись. Иисус наш милосерден.

— По закону республики христиан нельзя продавать! — вновь крикнул казак, обращаясь к блюстителю порядка.

— Вы проданы в рабство с соблюдением всех формальностей. У вашего владельца есть на вас документы.

— Какие документы?

— Самые, что ни на есть настоящие. Я проверил, — капитан цинично улыбнулся, звякнув кошельком.

В назидание остальным друзей-недругов приковали в проходе. Лицом к мачте, спинами к плетям. Каждый из надзирателей походя оставлял на их спинах новые кровавые полосы.

Ничего, ничего, из каменоломни тоже не с первого раза сбежал. Сбегу и отсюда. Нас оставили в живых. И это главное.

Глава 72

12 марта 1475 года, пятница

О событиях весны 1475 года

Всё произошло в точности так, как предсказывала Лейла. В точности так, как она хотела, в точности то, к чему она направляла и подталкивала Эминека. Подталкивала и продвигала в меру своих способностей. А чертовских способностей у неё, хоть отбавляй. Один сатана знает сколько.

Вскоре Менгли был низложен и с позором изгнан из своей столицы. Вместо него беи возвели на трон Айдера. Свергнутый хан вместе с небольшим отрядом верных ему нукеров бежал в Каффу. А куда ему ещё бежать? Не к Ахмату же, и не к Фатиху. Вслед за позором Менгли состоялось триумфальное возвращение Эминека. В результате этого Сейтак стал таким же каффинским затворником, как и низложенный хан. Вернувший себе власть карачи-бек тут же её употребил, восстановив продовольственную блокаду генуэзской столицы. Всё было так, как предсказывала Лейла: татарские беи торжествовали, турецкий султан готовился к походу, а генуэзские колонисты уныло притихли за стенами своей цитадели, проклиная жадность Скварчиафико и безволие да Кабеллы. Эминек, подошедший со своим войском к стенам города, потребовал выдачи Сейтака. В противном случае бек обещал держать блокаду до последнего. До последнего жителя Каффы.

Всё генуэзское общество разделилось пополам. Одни слушали Джустиниани, призывавшего действовать. Другие заглядывали в рот Скварчиафико, заявлявшего, что всё само собой рассосётся.

Джустиниани понимал, что с татарами в данной обстановке легко справиться не получится. В стане кочевников победила армия войны, а в стане генуэзцев уныние и разброд. Он считал, что султан Фатих данной ситуацией непременно воспользуется и вскоре пришлёт к берегам Крыма армаду. Баттиста уговаривал консула не мешкая отправить письма Банку Святого Георгия, Папе Римскому, европейским монархам и молдавскому господарю с призывом оказать любую посильную помощь. Он считал, что ситуация патовая и выхода из неё без внешней помощи быть не может. К тому же, чтобы справиться с блокадой Эминека, Джустиниани призывал немедленно собрать в единый кулак все резервы других городов Газарии и позвать на помощь союзных Каффе феодоритов. Проблему Эминека надо было решать. Решать срочно. Решать прямо сейчас. И решить эту проблему, по мнению Джустиниани, можно было только военным путём.

Премудрый Скварчиафико был совершенно иного мнения. Он не верил в военную угрозу со стороны Османской империи. Это его мнение базировалось на результатах неудачного похода Сулейман-паши против молдаван. Оберто уверял всех, что после разгрома турецкой армии Стефаном, султан ещё долго будет не в состоянии осуществлять походы в соседние страны. На угрозы со стороны Эминека серый кардинал предлагал не отвечать, а просто выждать. Мол, перебесятся татары и сами приползут с извинениями. Военное решение проблемы, по его мнению, не приведёт ни к чему, кроме вечной вражды. В случае победы генуэзцев, татары надолго перестанут быть союзниками. Что вполне может стать побудительной причиной для вторжения османов. Для убедительности своей позиции Оберто заявил, что лично он начал тонкую игру, подробности которой нельзя озвучивать публично.

Это было правдой. Скварчиафико написал от имени Сейтака письмо хану Большой Орды Ахмату с просьбой навести порядок в Крымском ханстве. Это письмо, якобы случайно, должно было попасть в руки Айдера. По мнению серого кардинала новый хан прекрасно понимал реальную опасность со стороны Ахмата, страстно желающего положить Крымское ханство в свой карман. Кроме этого, Скварчиафико пустил слух, что консул собирается выпустить из заключения Нур-Девлета. Айдер так же, как Менгли, боялся своего старшего брата. Эту угрозу он не мог оставить без внимания.

Соль в рассуждениях Скварчиафико, несомненно, была. К тому же влияние Оберто на бесхребетного Антониотто да Кабелла оставалось столь же сильным, как и прежде. Поэтому консул занял сторону серого кардинала и бездействовал.

В армянской диаспоре тоже произошли заметные события. Генуэзский суд возглавляемый Скварчиафико снял все обвинения с Тер-Карапета и представил всё дело так, как будто это Пангиягер специально оклеветал соперника. Конечно, всё было именно так. Но об этом знали только сам Тер-Ованес и Лейла. Кто надоумил генерального синдика занять сторону Тер-Карапета, Пангиягеру было невдомёк. Он даже в голову не мог взять, что скромные деньги его соперника смогут победить огромный сундук сказочно богатого Котул-бея. И на самом деле в материальном плане Тер-Карапет сильно проигрывал дуумвирату богатого Пангиягера и его супербогатого друга-банкира. Пангиягер, да и сам Тер-Карапет, не могли догадываться, что их тяжбу решили динары османского султана. По инициативе Лейлы взятку Скварчиафико передал Вардан Азарян.

Проиграв, Тер-Ованес пришёл в неистовство. Он понимал, что при таком решении суда победа достанется тому, кто выглядит в глазах избирателей жертвой. Так и получилось. К сожалению, для отца Эсмины перенести выборы на более поздний срок не удалось. В результате армянская община под свежими впечатлениями от судебного вердикта отдала свои голоса честному страдальцу Тер-Карапету. Пангиягер погрузился в уныние, проклиная не столько своего соперника, сколько продажных генуэзцев. Он грозился:

— Настанет день, когда вы все будете рыдать, а я купаться в лучах славы. Обязательно настанет. Потому что вы полные идиоты, которым золото ослепило глаза.

Торговые дела Пангиягера в последнее время тоже не заладились. Сказались блокада и мстительные пакости Гуаско. Поэтому купец постарался абстрагироваться и от дел, и от результатов выборов. Иначе с ума сойдёшь. Единственной отдушиной теперь для него стала забота о собственной дочери. С ней он проводил все дни напролёт. Разговаривал, отвлекал, настраивал на позитив. Сказки о ходе поисков Дукаса он рассказывал с завидным усердием и постоянством. По его версии выходило, что Астера продали в Синоп строителю кораблей. И теперь сердечный друг Эсмины трудится на лесоповале. Отец уверял дочку, что он дал знакомому купцу много денег и тот постарается выкупить Астера.

Обнадёженная девушка постепенно шла на поправку. Она вскоре научилась вставать без посторонней помощи и самостоятельно держать ложку во время еды.

Теодоро в конце концов оставил мысль о женитьбе на Эсмине. На фоне обилия негатива это стало относительно хорошей новостью для Пангиягера. До определённой поры ему докладывали, что вокруг усадьбы увиваются соглядатаи. Тер-Ованес прекрасно понимал, кто стоит за ними. Поэтому значительно усилил охрану. Оргузии дежурили день и ночь. Купец часто сам проводил внезапные проверки и неизменно оставался уверен, что дочь в безопасности. Когда Эсмина совсем слегла, Тер-Ованес на время забыл о намерениях подлого Теодоро. А теперь Скибан уверяет, что с самого начала года никакой слежки за усадьбой нет. Загадка разрешилась буквально на днях. Доктор рассказал, что в наивысший момент кризиса болезни девушки его пригласили к Гуаско. Теодоро долго и тщательно расспрашивал о здоровье Эсмины. Узнав, что девушка безнадёжно больна, он потерял интерес к разговору и отпустил врача восвояси.

Выслушав доктора, Пангиягер дал команду выводить дочь в сад. Погода была прекрасной: светило солнце, пели птицы, цвели абрикосы. Природа страстно желала выздоровления девушки.

Роксана тоже радовалась такому решению хозяина, промычав приблизительно следующее:

— Очень хорошо! Нельзя молодой девушке месяцами лежать в душной комнате. Надо дышать, гулять и получать эмоции. А не то чахотка нагрянет. Оглянуться не успеешь, как она задушит молодой организм.

Посторонний ни за что не разобрал бы, что она говорит. Но для Эсмины мычание кормилицы — бальзам на уши. Слава богу, что рядом родной человек, доброту которого знаешь с детства.

Вокруг бурно просыпалась природа. Жужжали пчёлы, вили гнёзда птицы, кошки и собаки пластом валялись на солнце, набираясь после зябкой зимы живительного тепла. Эсмина всегда радовалась этому пробуждению, эмоционально реагируя на каждую новую примету приближающегося лета. Всегда, но не в этот раз. Она любила выходить в сад. Но сейчас девушка в нём только грустила.

Как долго… Как долго тянутся проклятые дни. Дни изматывающего ожидания. Где ты? С кем ты? Жив ли? Если жив — почему не придёшь? Почему не пришлёшь весточку? Я жду. Я так замёрзла без тебя. Замёрзла в ознобе вымученного сердца. Меня трясёт от безызвестности. Меня разрывает на части от безысходности. Я не могу, не могу, не могу… Я не могу без тебя. Где ты? Если ты мёртв, если злые демоны погубили тебя, и ты уже в раю, попроси ангелов дать мне знать. Я перестану хвататься за жизнь и вскоре буду рядом с тобой.

Этот день был тяжёлым. Тяжёлым, как и все предыдущие дни. Очередной тяжёлый день без него…

Глава 73

19 марта 1475 года, пятница

О логике Скварчиафико

Скварчиафико не мучало предчувствие неотвратимости коллапса, о котором теперь верещали многие.

Да, времена наступили не лучшие. А когда пал Константинополь[2], что, лучше было? Паника началась похуже, чем сейчас. Мы следующие! Ах, ах, ах! И чем всё закончилось? Да, практически, ничем. Просто стали платить дополнительную пошлину за проход через Босфор — и всё. Потом наступил черёд Трапезунда[3]. Паника была ещё сильней. Мы следующие! Ух, ух, ух! И что, чем дело закончилось? Кто-нибудь из генуэзцев пострадал? Нет. Пострадали венецианцы. Но чем хуже венецианцам, тем лучше генуэзцам. Старая истина. Эта парадигма — результат многовекового противостояния двух великих торговых республик. Венецианцы! Сколько они нашей печени исклевали. Туда им и дорога. Это они всё время подначивали персов, греков и армян на борьбу с султаном. За это и получили от него по полной. Заодно получили и те, кто их слушал. Весь Трапезунд пошёл под нож, либо в рабские цепи. Ещё долго после этого в Каффе шёпотом рассказывали страшные истории про бесчинства янычар, и про то, как Фатих собственными руками задушил императора Давида[4] и семь его сыновей. И чему удивляться? Это война. На войне по-другому не бывает. Либо ты — либо тебя. И что? Мир перевернулся? Нет! Каффа, как стояла, так и стоит. И будет стоять. Да, помнится, когда Фатих громил Трапезунд, у нас в Каффе наступил хаос. На улицах стало грязно, расплодились попрошайки, пьяницы. Стражей, следящих за порядком, перестали слушаться. Тут и там происходили драки. Пару раз дело доходило до погромов. Хорошо, что массовые волнения не смогли преодолеть психологический барьер, за которым начинается всеобщее безумное кровопролитие. Кто в ту пору мог покинуть Каффу — уехал навсегда. Остальные либо пустились во все тяжкие, либо спрятались в своих раковинах, пытаясь никак не реагировать на события, происходящие за её пределами. Авось само собой рассосётся и как-нибудь наладится. М-да, с бардаком мы тогда покончили с превеликим трудом. Только назначение консулом Бальдассаре Дориа, человека жёсткого и целеустремлённого, позволило восстановить в Каффе привычный порядок. Отчётливо помню, что в то время только я был спокоен. Привычно спокоен. Спокоен и сейчас. Мой ум и хладнокровие — самая надёжная защита от любых невзгод. Если сарацины придут сюда, я всегда смогу договориться с ними. Выгоду понимают все, а деньги не любит только осёл. Не враги же турки самим себе, чтобы гробить с трудом налаженную торговлю с восточными империями и странами севера. Клиенты из этих стран давно привыкли к нам. Они знают нас в лицо. Они запомнили вкус нашего золота. Если нас из этой цепочки убрать — торговые связи разорвутся, всё одномоментно рухнет. Мехмед это понимает. Поэтому он не трогает генуэзцев. Иначе хитрый турок давно бы перекрыл Босфор, который для генуэзской торговли является подобием человеческому горлу. Без доступа к Чёрному морю — процветанию смерть. Но Фатих, зная об этом, не перекрывает босфорское горло. Все купеческие корабли, проплывающие мимо Константинополя, платят султану пошлину. Золото рекой течёт в его сундуки. Это устраивает османского владыку. Нет, он не дурак гадить в ручей, из которого пьёт. Да и поменялось всё. После падения Константинополя и Трапезунда прошло много лет. Фатих обмяк в роскоши и утехах сотен жён и наложниц. Он давно уже не тот великий воин, каким был на заре своего правления. Великому воину необходимо жить в полевой палатке вместе с солдатами, а не нежиться на пышных перинах царских лож. Последние события прямо на это указывают. Турецкие войска давно не одерживали громких побед. А этой зимой и того хлеще! Стефан дал хорошего пинка под турецкие шаровары. Поэтому не стоит ждать появления сарацинов на горизонте Каффы. Крым — это крепость, которую с моря не возьмёшь. Крым можно захватить только добравшись сюда по суше через Перекоп. Для воплощения подобного плана османам надо кровь из носу победить молдаван. Пока для Мехмеда это непосильная задача. Нет, с юга не стоит ждать нападения.

И Эминек не так страшен. Но печень проклятый бек поклевал изрядно. Никогда не предполагал, что он такой достойный соперник. Вертлявый, скользкий, мстительный. Но не глупый. Не глупый и смелый. Он способен принимать неожиданные решения. Вот ведь вонючка какая! Перекрыл нам зерно. Цены взлетели выше, чем в первую блокаду. Это и понятно, за зиму съели все запасы.

Далее в своих размышлениях главный массарий перешёл к темам насущным. Ему доложили, что письма, якобы, адресованные Сейтаком хану Большой Орды Ахмату, Эминек перехватил.

М-да, перехватил… Но, судя по всему, они не произвели на него должного впечатления. Хитрый гад. Очень хитрый. Угроза выпустить из заточения Нур-Девлета тоже не подействовала. Это и понятно. Пугаться должен новый хан Айдер. Но его, как мне докладывают, Эминек просто задавил своим авторитетом. Айдер ходит за ним, словно собачонка. И по любому вопросу заглядывает в рот. А карачи-бек ведёт себя так, словно это он хан, а не Айдер. Над письмом нашего доблестного консула с угрозами начать военные действия против татар Эминек просто поиздевался. Он в него высморкался! Так доложил гонец. Чем пронять этого хитрого татарина? Должен же проклятый бек хоть чего-то бояться. Он ведь человек, а не сатана.

М-да, что-то надо предпринять. Обязательно надо. Ширин-бек ставит нас в безвыходное положение. Никто уже не может выйти за ворота Каффы. Татары тут, как тут. Всех вяжут. Это раздражает. С продовольствием, думаю, мы решим. По крайней мере, до следующего урожая. Скоро вернутся доверенные лица, посланные к молдаванам, московитам и литвинам. Кто-нибудь из них обязательно продаст зерно. Но если упрямый Эминек будет держать осаду долго — тогда не знаю. М-да. Кто кого переупрямит. Нет, нет! Мы его перетерпим. Обязательно перетерпим. Эминек в конце концов сдастся и приползёт с договором в зубах. Татары не умеют долго держать осаду. Они степняки. Они любят скорость, простор, ветер. Мы же в настоящее время сидим в удобных креслах и едим не провонявший конским потом кусок мяса, запивая его вонючим кумысом, а пирожное, да сдобную булочку. И сдабриваем всё это густым ароматным вином. Мы готовы ещё долго сидеть в тёплых креслах.

В чём-то Скварчиафико был прав. Так уж устроен человек — он быстро приспосабливается ко всяким изменениям. Первые две недели блокады всё население стояло на ушах. Вокруг только и слышны были разговоры о татарах. Все ждали штурма. Но так как ничего подобного не происходило и приготовлений к нему в татарском стане не наблюдалось, народ постепенно успокоился и вернулся к привычному образу жизни. На рынках было людно, все лавки работали. Из ремесленных районов доносился стук молотобойцев. Колокола церквей разливали по округе малиновый звон. А знаменитые старинные часы на башне Христа по-прежнему показывали точное время. Так чего же бояться? Татар?

М-да, не так страшен чёрт, как его малюют. Они не настолько сильны. Семидесятитысячное население Каффы легко может выставить ополчение в десять тысяч воинов. А под рукой Эминека не наберётся и половины. В Каффе полно пушек — а у татар только стрелы. И главное, у них нет осадных орудий и таранов. Стены Каффы высоки, широки и крепки. Бояться нечего. Выдюжим. Деньги у народа пока есть. По вечерам трактиры полны хмельного люда. По воскресеньям на базарной площади подвыпившие горожане традиционно сходятся стенка на стенку. Всё, как всегда. Никаких отличий от прошлых времён. Только хлеб сильно подорожал. Ну, ничего, потерпят. Им не привыкать…

Размышления Скварчиафико о больших и малых проблемах прервал Джустиниани. Он был изрядно взволнован.

Скварчиафико с нескрываемым сарказмом спросил:

— Дорогой Баттиста, что опять стряслось?

Бывший консул уселся на свободное место, снял перчатки и закинул ногу на ногу. Нервно постучал перчатками по колену:

— Наш «друг» перекрыл источники.

Это был новый, неожиданно сильный ход со стороны зловредного Эминека.

Вся питьевая вода поступала в Каффу из горных источников по специально проложенным трубам. Сотни фонтанов и фонтанчиков, являвшихся гордостью горожан, тут же пересохли.

Это вызвало вспышку волнений в городе, которую даже близко нельзя было сравнивать с волнениями по поводу дефицита хлеба.

Чтобы расположенные в черте города колодцы не обмелели совсем, курии пришлось пойти на непопулярные меры по лимитированию потребления воды.

Глава 74

18 апреля 1475 года, воскресение

О любви и верности

Султан поскуливал, положив тяжёлую челюсть на колени Косты. Поглаживая пса, парень причитал:

— Ничего, найдётся твой хозяин. Обязательно найдётся. Он с каторги сбежал. Ему не страшен ни чёрт, ни сарацин, ни царь морской. Он всех обведёт вокруг пальца и всех победит. Такой у нас с тобой друг и брат. Всё будет хорошо. Не может не быть.

Косте было всего десять лет. Но он уже с утра и до вечера помогал отцу в мастерской. Сегодня никто из братьев не работал. Отец был пьян. В последнее время такое случалось часто.

Вчера, когда пришёл Анчилотто, Христодул тоже был выпившим. Мать сразу усадила тщедушного служащего массарии за стол. Накормив, уселась напротив, подперев скулы натруженными кулачками:

— Ну что, синьор Анчилотто, есть новости?

Смачно облизывая пальцы, субтильный клерк выразительно взглянул на Биату:

— Очень вкусно, хозяйка. Но бокал вина обедню не испортит.

Женщина кивнула, мол, извини, не догадалась. Подойдя к занавешенной полке, взяла кувшин с узким горлом. Сосуд весил неприлично мало. Она с раздражением сунула его на место и выругалась себе под нос. После чего быстро перестроилась, продемонстрировав гостеприимную улыбку:

— Погоди, Анчило, сейчас, холодненького принесу.

Вернувшись из погреба, Биата наполнила гостевой бокал и заняла своё прежнее место. Она прекрасно понимала, что вся прелюдия с едой и вином говорит о том, что у Анчилотто есть новости про Астера.

Залпом опустошив бокал, Анчилотто крякнул и помотал головой:

— Ва-а-а! Хорошо. Сколько мне трудов это стоило, так вы должны меня каждый день подобным образом привечать.

Хозяйка слегка улыбнулась и покивала головой: да-да, конечно. Но клерк неожиданно понизил голос:

— Но по результату, вы можете меня и на порог не пускать.

Женщина напряглась и даже привстала. Анчилотто вытянул ладонь:

— Нет, нет. Совсем страшных известий, слава богу, нет. Но те, что есть, не слишком хороши.

— Он жив?

— Возможно.

— Где он?

Субтильный клерк заёрзал, размял губы:

— Ну-ка, плесни ещё!

Биата нервно плеснула. На столе появились лужицы от перелива. Она раздражённо сверкнула глазами:

— Говори уже! Только кратко.

Анчилотто отхлебнул и поднял глаза на собеседницу:

— Кратко не получится. Лучше я по порядку. Слушай! Начнём с того момента, когда твой сын сбежал с каторги.

— Знаю! Я ему теплые вещи передала.

— Вот, видишь, кое-что ты знаешь. А куда он потом делся?

— В Топли, к монастырю женскому пошёл.

— Угу, правильно. А там в это время татары напали. Или не татары. По-разному говорят. Короче, кто-то напал на монастырь. Слышала, конечно.

Женщина затаив дыхание, застыла, прижав руку к груди.

— Эй, эй! Не надо так волноваться. Пока всё хорошо. Его там видели. Он и местный казачок сбежали с дочкой Пангиягера. Знаете такого?

Биата выдохнула и расслабилась:

— Знаю. И дочку его знаю.

— Так вот, — он опять отхлебнул, — я расспросил знакомых из Топли. Они говорят, что татары за ними погнались. А эти втроём убежали в горы. Что там с ними было — никто не ведает. Только, через месяц дочку этого армянского купца домой привезли.

Он замолчал, уставившись куда-то в угол.

— И что? Что? — жестами подзадорила генуэзца Биата.

— Ничего. Она теперь дома, а где те двое — неизвестно. Я пытался узнать у телохранителей Пангиягера. Но они молчат. Даже денег не берут. Но явно что-то знают.

— Может, мало предлагал?

Он махнул рукой:

— Предлагал столько, сколько у нас с тобой сроду не водилось. Но их этим не проймёшь. Боятся чего-то.

Мать скривила гримасу:

— Чего боятся? В толк не возьму.

— Вот и я удивляюсь. Тайна, какая-то. Возможно, они и не знают ничего. Но я по мордам вижу, что знают, — он допил бокал и пододвинул посуду поближе к хозяйке.

Она перевела взгляд на бокал и вновь наполнила его. Подумала, взяла чистую посудину и плеснула чуток себе.

Коста в это время сидел в своей комнате прямо на полу у приоткрытой двери. Так ему было удобней слушать, что говорят про Астера. На его кровати храпел отец. Неожиданно храп прекратился и Христо уставился на сына. Пьяно улыбнувшись, он с трудом поднялся с кровати и, неуклюже переставляя ноги, двинулся к Косте.

— Подслушивать нехорошо, — с весёлой мимикой на лице достаточно громко прошептал отец. — Что там?

Он попытался заглянуть в щель, не удержался и вывалился в столовую. Опираясь на табурет, с трудом приподнялся и уставился на жену и гостя:

— Здрасте! А что мы тут делаем? О вино! — он попытался взять бокал супруги, но она его отодвинула. Разозлившись, муж прорычал: — Чего ты? — но поймав недовольный взгляд жены, сразу сбавил обороты: — Я просто пить хочу. Один глоток. Ну? Один ма-а-аленький глоточек. Тютечку, — он сузил просвет между пальцами до мизера.

— Ты хотел сказать в «стелечку»? — оборвала жена. — Хватит уже, нахрюкался.

Христодул, с трудом фиксируя голову, обвёл пьяным взглядом присутствующих:

— Пожалели. Сами так пьёте. Э-эх! А чего это вы пьёте? У вас что, шуры-муры? Мужа, значит, напоили, а сами того, — он неприлично потёр указательными пальцами друг о друга.

— Угомонись! — прикрикнула Биата. — А то я тебя сама угомоню.

Муж с усилием провёл ладонями по лицу, мотанул головой и плюхнулся на лавку рядом с гостем:

— Шучу. Не обращай внимания, — он положил тяжёлую руку на худосочное плечо генуэзца. — Да и вообще… У меня шпиён есть. Вона, видел! — он указал на Косту, сидящего в открытом проёме двери. — Так что не забалуешь! — Христо погрозил гостю пальчиком. — Враз доложит, хм, мы…, мы…, мы…, мы-не, тьфу ты! Мне, — он опять перевёл нетрезвый взгляд на жену. Оценив её недовольный вид, приободрился: — Спокойно! Я уже совершенно трезв и готов обсуждать самые сложные темы. Только, раз вопрос серьёзный, налей! Биаточка…

Коста выскочил на улицу. Он не переносил пьяного отца. Всех достанет! Да к тому же, судя по всему, никакой новой информации о брате генуэзец не принёс.

Одно ясно, надо идти к дому Пангиягера. Там ключ к разгадке исчезновения Астера.

Сказано, сделано.

Вскоре он уже перелезал через забор знакомого дома. Перелез и сразу затаился в кустах. Парнишка не ожидал, что в саду будут люди. Кругом шлялись охранники. Много охранников. Эсмина сидела на качелях под могучим орехом и весело щебетала с каким-то сутулым повесой. Повеса был неказист во всём — никакого сравнения с Астером.

«Как ты могла? Стоило только брату пропасть, как ты ему замену нашла, — Коста зло скрипнул зубами. — Эх, женщины! Никому из вас верить нельзя. Вырасту, ни на шаг ни к одной не подойду, — ему непреодолимо хотелось выругаться. Только он не мог сообразить, какое ругательство больше всего подходит к подобной ситуации. Неожиданно на ум пришло выражение, которое он слышал от выпившего отца: — Все бабы шлюхи! Кроме жён, дочерей, сестёр и матерей».

Парню было невдомёк, что он наблюдает картину, не предназначенную для всеобщего обозрения. Она разыгрывалась только для одного конкретного человека — Тер-Ованеса. А в действительности всё происходило не так, как выглядело. Совсем не так …

… Слава богу, Эсмина пошла на поправку. Этому способствовала не столько весна, сколько её решение во чтобы то ни стало самой приступить к поискам любимого. После этого решения молодой организм стал быстро возвращаться к стандартам, задуманным создателем. Появился аппетит. Речь вернулась неожиданно даже для неё самой. Запахи весны будоражили потоки энергии и воспевали жизнь. Девушка начала самостоятельно выходить во двор, читать книги, строить планы. Первым пунктиком этих планов неизменно был разговор с родителями Астера. Эсмина очень надеялась, что они прольют хоть капельку надежды на её иссохшую в бесплодных ожиданиях душу. Опираясь на прошлый горький опыт, она не стала называть отцу истинную причину своего стремления выйти в город. Просто сказала, что хочет прогуляться по старым маршрутам. Мол, соскучилась по Каффе. Но отец даже слышать не хотел о прогулках дочери. Ты ещё слаба, Теодоро опасен, в городе неспокойно — таковы основные тезисы его отговорок. Надо было найти предлог, способный повлиять на отца.

И он нашёлся.

В этот воскресный день к Пангиягеру явились гости: Котул-бей с сыном. Эсмина сначала вскипела — что, опять? Но потом в её голову пришла хорошая идея. А не воспользоваться ли Абгаром для выхода в город? Этого обалдуя провести легче лёгкого. А с ним отпустят даже без охраны. И она решила усыпить бдительность отца беззаботным общением с сыном Каияреса.

Пангиягер при появлении гостей сразу стал оправдываться перед дочерью, мол, ты не подумай, что я тебе навязываю жениха. Мол, они зашли случайно, мол, у меня и мыслей нет вас свести. Но перед своей дочерью он мог и не разыгрывать спектакль. Она знала все его повадки наизусть. Истинные намерения легко читались во взгляде, которым он взирал на гостей, в словесных заигрываниях с банкиром и его сыночком. И это огорчало. Огорчало в принципе. Но не очень огорчало сейчас. Эсмина решила изобразить беззаботную молодость, которая быстро забывает старое и распахивается настежь перед новым.

Правда, когда сыночек Каияреса впервые предстал перед девушкой, той сразу захотела отказаться от своих планов. Он был неприятным субъектом. Мало сказать «неприятным». Бог не просто не дал ему красоты. Он наделил его многими физическими недостатками: сутуловатой фигурой, кривыми ножками, слишком выпученными глазками и рано лысеющей головой. В точь-точь молодая копия папаши. Только в отличие от отца Абгар получил в виде «бонуса» ещё и заячью губу. Что вызывало у Эсмины не просто отвращение к жениху, а скорее непреодолимую брезгливость.

Конечно, Пангиягер мог воскликнуть: «Да как же не красив?! У него такой богатый папа!» Но девушке от этого было ни холодно, ни жарко.

Отец встретил гостей с распростёртыми руками:

— Дорогой мой! — обратился он к самому богатому банкиру Каффы. — Я каждый раз с нетерпением и сердечным трепетом жду твоего появления. Так приятны и полезны для меня минуты, проведённые в общении с тобой. Кстати, нам надо поговорить по одному интересному делу. У меня в голове родилась замечательная идея, как нам в связи с новыми условиями, связанными с блокадой, хорошенько подзаработать на ней. Ты не против?

Банкир расплылся своими мокрыми шлёп-губами в довольной улыбке:

— Я тоже рад нашей встрече, любезный Тер-Ованес. Надеюсь, мы, благодаря нашим детям, заведём приятную традицию встречаться по воскресениям. Очень мне нравится твой дом. А особенно твоя кухня. Я даже подумываю перекупить всех твоих поваров, — оба рассмеялись шутке гостя. — Но, если честно, наивысшее удовольствие мне доставляет общение с тобой. Я рад, что мы решили стать родственниками, — они вновь обнялись и дружно похлопали друг друга по спине. Пангиягер при этом опасливо оглянулся — нет ли рядом дочери. Ростовщик продолжил: — А что касается деловых разговоров — я всегда готов к обсуждению. Да, сегодня воскресение. Многие считают, что в этот день грех трудиться. Но это пусть они так поступают. Нам же, деловым людям, которые содержат не только собственный дом, но и весь город, непростительно даже на минуту отвлекаться от дел. Бог нас понимает и относится к этому благосклонно. Видишь, как ярко светит солнце. В противном случае мы бы видели за окном гром и молнию.

— О, мой дорогой, Котул-бей! Ты как всегда мудр в своих помыслах и решениях. Я понимаю, что ты прав. Иначе ты не стал бы самым богатым человеком из всех, кто попадался на моём жизненном пути. А в своей жизни я повидал всякого. Видел и ханов, и царей, и купцов разных стран. Многие из них были очень богаты. Но никто не сравнится с тобой. А это значит, что ты самый мудрый из всех. И я с тобой согласен. На дворе нет грозы. Сегодня удивительно приятный весенний день. Поэтому сегодняшний обед мы перенесли в сад. Там есть удобная беседка. Думаю, тебе понравится. Сначала, как и положено, надо вкусить даров божьих. А уж потом заняться приятным разговором о делах.

Удовлетворившись изрядной порцией взаимных любезностей, они отправились в сад. Здесь на пьедестале возвышалась беседка, размеры которой были вполне сравнимы с размерами большинства домов Каффы. В центре этого фундаментального сооружения стоял обеденный стол, таких же непомерных размеров. Он был накрыт дорогой скатертью и полностью сервирован. Беседку украшали замысловатые узоры. Их ажурность произвела на Котул-бея восторженное впечатление:

— Бог мой! У тебя беседка из сандала! Великолепно! И главное, дорого. Очень дорого. Расскажешь, где ты раздобыл такое чудо?

Довольный хозяин расплылся в улыбке:

— Я рад, что смог восхитить тебя. Беседку только что построили, и она мне самому очень и очень нравится. Но врать не стану. Она не из сандала. Я не настолько богат, чтобы позволить такие безумные траты. Это наш крымский дуб. Просто в руках настоящего мастера он заиграл новыми красками.

— Надо же, а на вид, чистый сандал, — банкир провёл рукой по гладкой капители деревянной колонны. — Услада не только для глаз, но и для рук. Посоветуешь мастера?

— Сочту за честь, — хозяин галантно сопроводил гостей к столу. — Ты, родной мой, присаживайся вот здесь, во главе стола. А ты ахавни, и ты Абгар садитесь рядышком по левую руку.

Слуги быстро наполнили стол яствами. Перед трапезой Пангиягер произнёс короткую молитву:

— Вкусим с миром пищу, приготовленную нам от Бога. Благословен Господь в дарах Своих. Аминь.

Он уже приготовился присесть на широкое кресло, призывая всех повторить его действие, но в этот момент дочь неожиданно обратилась к нему:

— Папа, прости меня, но твоя молитва была слишком краткой. Что не соответствует роскоши этого сказочного стола. Можно я прочту ещё одну?

Такой традиции в семье Тер-Ованеса отродясь не было. Но нововведение дочери нисколько не смутило опытного в жизненных коллизиях отца:

— Она у меня такая набожная, — гордо оправдал он свою «ахавни» в глазах уважаемого гостя. — Конечно, Эсмина, прочти. Хорошая молитва никогда не бывает лишней. В связи с этим я хотел бы напомнить слова нашего преподобного епископа Анастасия, упокой бог его душу. Когда на званом обеде он прочитал слишком длинную молитву, приглашённые генуэзцы язвительно поинтересовались: «У вас все слушают такие длинные молитвы перед обедом?» На что Анастасий спокойно ответил: «Нет, не все. Свиньи и собаки прямо так жрут».

Отцы рассмеялись. Абгар тоже на всякий случай осклабился. Эсмина же закрыла глаза, сложила ладони на груди и запричитала:

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Прости нам обиды ближних, как и мы их прощаем. Прости отцов наших за неправедные дела, как и мы их прощаем. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Молитва не понравилась Тер-Ованесу. Он посчитал её укором в свой адрес. Но виду не подал. Дочь же уставилась на него ангельским блеском глаз. Пришлось похвалить:

— Спасибо, ахавни. А теперь можно и отобедать.

Все приступили к трапезе. Между делом Котул-бей всё же поинтересовался:

— Она и молитвы наизусть знает?

— Да, с детства тянулась к заповедям Христа. Сестра моя, как ты помнишь, настоятельница монастыря. Так Эсмина к ней каждое лето просится. Так ей хочется быть поближе к богу.

— Да-да, там поистине святое, намоленное место.

Обед затянулся. Старики продолжали дегустировать всё новые и новые блюда. Не отставал от них и Абгар. Девушка же быстро насытилась. Для этого ей хватило и бульона. Она обратилась к отцу:

— Папа, можно мы с Абгаром пойдём на качели?

Тер-Ованес состроил мимику счастливого доброго отца:

— Конечно, ахавни. Развлекайтесь.

Эсмина зазывно кивнула «жениху» и выпорхнула из беседки.

Котул-бей, уставился на сына, дожёвывающего кусок баранины:

— А ты чего сидишь? Догоняй!

— Я ещё не доел.

— Дома доешь, — прошипел отец. И откровенно скомандовал: — Встал и пошёл за ней.

Повелительный голос отца возымел нужный результат. Абгар вскочил, словно ошпаренный, и тут же исчез. Котул-бей улыбнулся собеседнику:

— Молодёжь. Ни ума, ни фантазии. Только непомерное самомнение и глупость. Ничего, женится, образумится. Научится жизнь понимать.

Недалеко от беседки рос большой раскидистый орех. С его горизонтального отвода свисали одноместные качели.

Девушка всеми силами демонстрировала избыток счастья. Её сияющая улыбка хорошо была видна из беседки. Подошедший Абгар попытался раскачивать качели. Но Эсмина выставила руку:

— Я не люблю так сильно. Лучше встань рядом. Просто поговорим.

Жених послушно встал, но при этом закрыл Эсмину от взглядов родителей. Девушка, проплывая мимо увальня, загадочно улыбнулась ему:

— Э-э-эй! Встань-ка по другую сторону. Да-да, сюда. Вот так, хорошо. А теперь скажи мне, милый, на какую тему с тобой можно поболтать?

Вопрос поставил Абгара в тупик:

— Э-э-э… ну-у-у… Отец купил мне арабского скакуна…

Эсмина недовольно поджала губы и потрясла головой:

— Ох уж эти мальчишки! Вам бы только своими лошадками да оружием хвастаться. Нет. Мы поговорим на другую тему.

Она задумалась. Но в голове не всплыла ни одна из тем, которую можно обсуждать с этим пучеглазым губошлёпом. «Впрочем, — подумала девушка, — какая разница!»

— Абгар, скажи мне, — засияла она обворожительной улыбкой, — сколько молитв ты знаешь?

Вопрос не поставил парня в тупик. Он сразу стал перечислять:

— «Отче наш», «Помилуй меня грешного», «Слава отцу и сыну», — далее наступил ступор.

— Читай, — проплывая мимо жениха, продолжала улыбаться во весь рот Эсмина.

— Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да придёт Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши…

Далее ступор вернулся. Но сколько жених не пучил глаз, других слов из молитвы он так и не вспомнил. Тогда Эсмина взяла инициативу в свои руки и стала со счастливым видом декламировать скороговоркой все молитвы, которые знала. Когда запас иссяк, она без остановки пошла по второму кругу. На третьем круге, жених неожиданно осклабился и с довольным видом указал:

— Хы, ты эту молитву уже рассказывала…

Эсмина демонстративно залилась смехом, грустно подумав при этом: «Ужас, какой недоделанный!». Но тут же отбросила грустинку в сторону: «Ну, нет! Никогда не быть тебе моим мужем! Никогда! Я это точно знаю».

Отцы, беседующие в беседке, постоянно косились на детей. Когда Эсмина рассмеялась, Пангиягер причмокнул от удовольствия:

— Дорогой друг, мне кажется, что молодые нашли наконец общий язык. Это хорошо. Посмотри, как воркуют! Это очень хорошо. Свадьба будет весёлой!

Каиярес кивнул. Кивнул, и тут же решился поднять тему, которая его давно беспокоила:

— Извини, уважаемый Тер-Ованес, но я бы хотел коснуться деликатного вопроса. Не возражаешь? Отлично. Знаешь, я естественно никогда не верю слухам, но про Эсмину говорят...

Пангиягер не дослушал:

— Не верь. Эти слухи распространяет Гуаско. Теодоро мстительной подонок.

— Я так и думал.

— Моей девочке досталось и без него. Она больше месяца провела в горах одна одинёшенька. Подготовленный мужик бы не выжил. А она… Девочка моя, — он прослезился.

— Значит чиста?

— Чиста, моя голубка, как слеза чиста, — не моргнув глазом, соврал купец.

— Поговаривают, что кроме Теодоро за ней увивались ещё двое: венецианец и горшечник.

— Да как за такой красотой не увиваться? Сам видишь. Но я её берёг, как зеницу ока. Для твоего сынка берёг.

Эсмина тоже осталась довольной сегодняшним днём. Пусть теперь отец попробует не отпустить её вместе с «женихом» в город.

Если не отпустит, то я этому женишку вместе с его папашей устрою такой праздник, который они запомнят на всю оставшуюся жизнь.

С такими мыслями девушка стала готовиться ко сну. И вдруг в ставни постучали. Сердце моментально заглушило этот стук. Голова ещё ничего не сообразила, а ноги уже сами вынесли девушку на улицу. Но там стоял не Астер. На неё сердито глядел его младший брат:

— Хоть ты и завела шашни с каким-то уродом, ответь мне, где мой брат?

Господи, в этом городе, ничего нельзя утаить. Тут же претензии предъявляют.

— Меня не выпускают на улицу, вот и пришлось изображать «невесту» этого недоразумения. Таким способом я хотела вырваться из дома, чтобы к вам прийти, — она искренне улыбнулась. — Понятно?

— Не врёшь?

— Нет.

— Поклянись!

— Вот те крест. Без Астера мне не жить.

После этого они обменялись информацией. По всему выходило, что после того, как Эсмину схватили люди Теодоро, Астер пропал безвозвратно. С тех пор никто о нём ничего не слышал.

На прощание девушка сказала:

— Хорошо, что ты пришёл. Теперь я могу послать сыночка Котул-бея куда подальше.

Прошедший солнечный день сразу почернел. Ситуация не прояснилась. И перспектив на горизонте не прибавилось. Остался только осадочек брезгливости от общения с Абгаром. Да, отец обещал найти Астера. Но судя по сегодняшнему дню, остаётся надеяться только на чудо.

Ах, где ты, Астер? Что же мне сделать, чтобы вернуть тебя? Что?

Вопрос в никуда. Вопрос в пустоту.

Глава 75

30 апреля, пятница

О дне рождения

На Крым надвигалась гроза. Это осознавали все герои нашей истории. Но каждый по-своему.

Фатих организовал эту грозу. Он ждал результата. Положительного для себя результата. Он ждал его от Гедика.

Гедик много трудился для того, чтобы эта гроза разразилась с нужной силой. Он верил в могущество Порты и в свой полководческий талант. Поэтому с присущим ему хладнокровием ждал команду к началу похода.

Эминек, как он сам считал, уже сделал решающий вклад в победу. Его послушать, так он ратовал не за себя, а за всех татар Крыма. За всю нацию. За её величие. За её будущее. Что ж, все мы это уже где-то слышали. И наши отцы слышали. И деды. И даже далёкие предки. Не Эминек первым начал жонглировать столь патриотичными понятиями, как нация, независимость, родина. Но он был талантливым жонглёром. «Меня изгоняли и 22 раза пытались убить. Но я не боюсь. Я готов голову сложить за свободу и счастье моего народа». «Менгли тиран и предатель. Он стелется перед генуэзцами. Мы должны освободиться от тирании во имя светлого будущего». «Хан обедает, сидя за хрустальным столом. Ему подают на золотых подносах диковинные яства. Он пьёт вино неверных. А простой степняк давится последним куском прошлогодней бастурмы, запивая её водой. А между тем воины ислама имеют право брать в земле неверных золото, рабынь и всё необходимое для нормальной жизни». «Я призываю султана только для того, чтобы он навёл в Газарии порядок и дал татарам истинную свободу». «Всё что я делаю — я делаю ради нашей истинной веры. Кто не с нами, тот против Аллаха». Подобных лозунгов, созданных плодовитой Лейлой, бек на пути своего восхождения на ханский трон употребил немало.

Люди, обладающие отменной памятью и высоким уровнем знаний всемирной истории, могли бы привести множество примеров подобных лозунгов. Лозунгов, сбивающих с толку. Лозунгов, одурманивающих массы. Впрочем, о чём я? Каждый из нас знает это самое «множество подобных примеров» не по учебникам истории. И героев, зовущих на борьбу с тиранией, мы тоже вдоволь повидали на своём веку. Трудно во всех этих героях разобраться. Ведь все они до единого говорят очень правильные слова. Нужные слова. Обнадёживающие слова. Но, чтобы они не говорили, как бы себя не выставляли: противниками тирании, героями в изгнании, политэмигрантами или борцами за свободу — для их идентификации есть простая «лакмусовая бумажка». Если такой деятель самостоятельно борется с означенным тираном — он вполне имеет право называться героем. Но если этот деятель обращается за помощью к соседнему могущественному императору — он однозначно предатель. Трусливый, тявкающий шакал. Тявкающий из-под хвоста хозяина джунглей.

Кем был Эминек, судить не нам, а истории? Ну уж нет: историю зачастую пишут такие же прихвостни-шакалы сильных мира сего. Кем был Эминек судить нашему критическому мышлению, нашему уровню образованности и нашему скептическому восприятию. Да, да, изрядная доля здравого скепсиса — хорошее подспорье для реального восприятия мира.

Но вернёмся от Эминека к другим героям.

Антонио да Кабелла никак не мог дождаться, когда закончится его консульство. Замена консулов традиционно происходила в марте. Но в этом году она затянулась. Документы из Генуи никак не могли дойти до Каффы. Это напрягало бесхребетного политика и нервировало его до дрожжи в коленках. Бывает, что бесхребетные политики не лишены дара предчувствия. Де Кабелла относился к таковым. Он боялся будущего, предрекающего что-то страшное. Консул мечтал о возвращении в Геную. Каффа ему стала ненавистной. Его тревожил каждый новый день ожидания. Вырваться бы! Уехать! За последние три месяца он не решил ни одного вопроса, включая пустяковые. А всех посетителей отправлял прямиком к Скварчиафико.

Сам Скварчиафико прекрасно знал, что его имя фигурирует в подписанных протекторами Банка Святого Георгия документах. Оставалось поставить печати и отправить их в колонию. Он ничего не боялся и не мечтал о домике в Генуе. Только ворчал: «Задержались что-то в этом году попечители, задержались. Год консула краткий. Надо успеть немножечко разбогатеть». Оберто категорически не верил в организацию султаном похода на Крым. Да, ему поступали донесения агентов из Стамбула, что там, в заливе собираются сотни кораблей. А на суше разбиты многочисленные лагеря, в которых день и ночь тренируются янычары. Серый кардинал считал себя слишком умным, чтобы поверить, что все эти корабли и янычары приплывут именно сюда, в Каффу. Султан специально распускает слухи о Газарии. Таким образом он хочет обмануть жителей Мореи и Венецию, которая эту Морею клятвенно обещала защищать. По поводу Эминека главный массарий продолжал придерживаться выжидательной позиции. Правда со временем это давалось всё труднее и труднее. В Каффе назревал взрыв вулкана негодования. Горожане устали экономить воду и недоедать. Но Оберто казалось, ещё один денёк и Эминек приползёт к нему на коленках. Приползёт, когда узнает, что османский флот отправился не сюда, а на юг от Константинополя. Как только это случится — всё сразу наладится. И тогда проклятый ширинский бек сдохнет. Эминек должен сдохнуть. Но умереть он должен не от руки генуэзца. Низложить его должны сами татары, которых он водит за нос. Так считал серый кардинал, он же, без пяти минут новый консул. Что ж, запредельное самомнение часто подводит даже отнюдь не глупых людей. Цезаря тоже все предупреждали о заговоре. Но он был уверен, что никто не посмеет поднять на него руку. Тем более в сенате, где каждого он знал, как облупленного.

Лейла ждала вторжение в Крым с нетерпением. Ей хотелось получить сполна те преференции, которые она заслужила. Далее беспредельное воображение возбуждало в талантливой интриганке стремление к новым высотам: «А почему бы и нет? Почему бы мне не стать соправительницей султана? Это не шутка. С моим-то умом, с моей хваткой, с моей изощрённой хитростью взобраться на самую вершину власти — дело техники. И времени. Смогла же портовая шлюха Феодора[5] стать императрицей. Чем я хуже? Её мужа не назовёшь глупцом или неудачником. Юстиниан верною рукой правил половиной мира. Но Феодора своим примером доказала, что женщина может властвовать не хуже самых достойных императоров. Да, она была немного слабой на «энное» место. Но разве мужчины-правители были в этом отношении святошами? Да, она меняла фаворитов, как перчатки, но эта постельная чехарда никак не влияла на способность принимать мудрые и взвешенные решения. Взяв в свои руки скипетр и державу, она уверенной поступью вошла в сонм великих монархов всех времён и народов. Все византийские аристократы слушала её, открыв рот. После смерти императрицы, церковь канонизировала Феодору. Чем не предмет для подражания? Впрочем, я подражать никому не собираюсь. У меня свой путь. Хотя влечение к мужскому полу схожее».

О Феодоре, гетере, ставшей царицей, Лейла узнала, подслушав разговор Пангиягера с одним из его многочисленных гостей. Услышанное произвело на девицу неизгладимое впечатление. Это впечатление стало основой её стремления взобраться на верх властной пирамиды. Не завышала ли она планку в своих мечтах? Не приписывала ли себе лишних заслуг? Нет, плутовка права. Она сделала много, даже слишком много для того, чтобы султан решился на поход в Газарию. Можно сказать и так: это она развалила тройственный союз Крыма. Да, если бы её не было, османы всё равно постарались бы осуществить свои тайные планы. Но насколько быстро, насколько качественно? Неизвестно. Вот вам и роль человека в истории. Эффективность Лейлы по достоинству оценил Гедик. Он даже докладывал об этой чертовке самому Фатиху. Так что не нам судить — мечты Лейлы о вершине власти фантастика или реальный план?

Вот интересно, почему люди делятся на плохих и хороших? Почему одному с детства хочется помочь товарищу, а другому его утопить? Загадка? Ещё какая. Взять хотя бы Лейлу. Почему она это делала? Ведь её никто не заставлял. Она не была поставлена перед выбором. Она не испытывала недостатка в любви. Она жила сытой жизнью. Она не подвергалась насилию. Она росла в атмосфере доброты и заботы. Тогда почему она с таким энтузиазмом бросилась мстить за всё хорошее, что в неё вложили? Для чего проявляла столь незаурядные способности, пуская в ход свой изощрённый ум и прелести красивого тела? Из-за веры? Или из-за зова предков? Нет, нет и нет — всё совсем не так. Она никогда не была мусульманкой и не имела никакого представления о своём происхождении. Сердобольная одинокая армянка купила её на невольничьем рынке. Купила и воспитала, как собственное дитя. В наследство от настоящих родителей девушке досталось только имя. Его сообщил приёмной матери работорговец. Девушка выросла в армянской среде, крестилась в армянской церкви и употребляла армянский язык в качестве родного. Только смуглая кожа, чуть раскосые глаза и чёрные, как смоль волосы выдавали её настоящую кровь. Возможно, зов «настоящей крови» и двинул Лейлу активно помогать туркам. Кто его знает? Возможно. Суть инстинктов человеку не понять. Космический разум непостижим земным мозгом. Не тот уровень. Но однажды попав в водоворот авантюрной жизни, девушка уже не могла из него выбраться. Не могла и не хотела. Ей нравилось управлять людьми. Нравилось пускать в ход своё природное искусство обольщения. Нравилось быть богатой. Турецкие деньги рекой текли в её кошельки. Нравился результат её интриг, разрушающий привычный уклад чужой жизни. В мире только два настоящих наркотика, которые дают несравненную фору алкоголю и опиуму. Это деньги и власть. Власть и деньги. Одно цепляется за другое. Это супернаркотики. Пристрастившегося к ним, уже никогда не вылечить. Лейла просыпалась каждое утро с возбуждённым позывом сотворить что-нибудь этакое, что принесёт ей блаженное состояние эйфории. Маниакальное поведение? Не знаю. Но что-то подобное в ней присутствовало.

Но бог с ней, с Лейлой. А чего ждали Астерион и Эсмина?

Астерион ждал удобного случая, чтобы вновь стать свободным. Только свободным он мог вновь увидеть любимую.

А Эсмина ждала Астера. День и ночь ждала. Ночь и день.

И в этот день ждала особенно. Ведь сегодня ей исполнилось семнадцать.

Этот день рождения останется в памяти Эсмины, как самый ужасный праздник в жизни. А ведь раньше она так радовалась ему.

Сегодня, проснувшись, она обнаружила себя в спальне, наполненной цветами. За пределами комнаты все улыбались и желали ей счастья. Отец за завтраком подарил дочери шикарную диадему из золотых листьев, украшенных драгоценными камнями. В ней она выглядела принцессой. Но ни цветы, ни поздравления, ни подарки не сумели приподнять настроение ни на йоту. Какое может быть настроение у принцессы, если рядом нет принца? Её принца.

Вскоре появились Лола и Кера. Эсмина давно с ними не общалась. Да и теперь она с пустым безразличием слушала их никчёмное щебетание. Странное ощущение. Как быстро всё изменилось. Раньше ей казалось, что разговоры с подругами самые содержательные и важные в жизни. А теперь они раздражали своей пустопорожней мещанской обыденностью. Разговоры про наряды и аксессуары казались глупыми и недалёкими.

Избавившись от подруг под предлогом необходимости побыть в одиночестве, Эсмина уселась на кровать, опустив в бессилии руки. Бесплодные ожидания вымотали её.

В таком виде девушку застал отец.

— Ахавни, ты ещё не переоделась?

— «Переоделась»? Зачем?

— Ну, как? Там гости собрались. Все ждут тебя с подарками.

— «С подарками» … — глухо повторила за ним дочь. И тут же раздражённо выпалила: — С какими подарками, папа? С какими подарками?

Отец не ожидал такой агрессии, непроизвольно повёл руками:

— С хорошими подарками. У тебя сегодня такой день.

— Какой «такой день»? — ещё больше разозлилась ахавни. — Если бы ты вернул Астера — это был бы «такой день». Это был бы настоящий подарок.

— Ну, не всё так быстро… — попытался успокоить её купец. — Не всё зависит от нас.

— Что «зависит»? Уже полгода прошло, как ты мне обещал. Полгода!

— Не всё зависит от меня, — растерянно повторил Пангиягер.

— А я думаю — всё! Всё от тебя зависит. Но ты не хочешь этого. Ты опять врёшь! Нагло врёшь!

Отец вскочил:

— Прекрати! Не смей на меня орать!

— Буду «орать»! Буду! — поднявшись с кровати, дочь стала агрессивно наступать на отца. — Ты врал и до этого. Ты сам всё подстроил, сослав Астера на каторгу. И сейчас юлишь. Смотри мне в глаза! В глаза!

Пангиягер не смог, он отвёл взгляд. Но тут же не выдержал и сорвался:

— В чём ты меня винишь? В том, что я, как заботливый отец, пытался оградить тебя от ужаса, который неотлучно следовал за тобой в образе этого горшечника? От греха, которому ты предалась с ним?

— Да! Я его люблю. И не о чём не жалею, — Эсмина была подобна дикой кошке, готовой к прыжку.

— Вот видишь! Видишь! — отец потряс указательным пальцем. — Значит, я всё делал правильно.

— По-твоему «правильно» — это значит врать, строить гнусные козни и изворачиваться. Убил свою жену, а теперь за меня взялся, — процедила сквозь зубы дочь.

Не сказать, что Тер-Ованес испугался, но он готов был пойти на попятную, так как не знал, чего ждать от неё. И всё же ненависть к Астеру прорвалась:

— Я тебе обещал его найти, и я нашёл. Сразу нашёл. Далеко ходить не пришлось. Просто говорить не хотел, думал, образумишься.

Эсмина сделала ещё шаг, упёршись в отца. Пронзив испепеляющим взглядом, прошипела:

— Говори.

Пангиягер не выдержал и попытался увильнуть от ответа:

— Никто не знает, где он…

Получилось не очень убедительно.

— Опять врёшь! Врёшь, врёшь, врёшь! Всё время врёшь. Когда уже отсохнет твой лживый язык!? — она клокотала злостью. — Как я тебя ненавижу!

— Ненавидишь? Он довёл тебя до гробовой доски. Я спас тебя. Такая твоя благодарность?

— Пусть лучше умерла бы, чем слушать твою гнусную ложь.

И тут отец окончательно сорвался, забыв о всякой предосторожности:

— Хочешь знать правду? Получи! Он сдох! Его убил не я. Его казнил Теодоро! И правильно сделал! Такой мрази не место на земле.

— Врёшь! Врёшь! Не верю!

— Это сказал мажордом Гуаско. Зачем ему врать? Хочешь, я устрою встречу с ним?

— Не верю! Не верю…

Эсмина затряслась в истерике. Она уже утратила контроль над собой. В приступе ярости, дочь бросилась на отца, пытаясь вцепиться в лицо. Но ей удалось лишь слегка поцарапать щеку. Пангиягер перехватил её запястья и с силой толкнул на кровать. Худенькая девушка отлетела, как котёнок, распластавшись на кровати. На неё тут же накатила волна слёз и истерики.

Глядя на вздрагивающие плечи дочери, Тер-Ованес пожалел о своей несдержанности. Он присел рядом и погладил собственное дитя по спине:

— Я, правда, хотел выполнить своё обещание. Вернее, выполнил. Но узнав о смерти твоего… хм, побоялся сообщить об этом. Ты была совсем слабая. Известие о смерти убило бы тебя. Ну-ну, — он отечески похлопал дочь, — всё пройдёт. Время лучший лекарь.

Она вновь вскочила, усевшись на кровати. Медленно покачала головой и мрачно подвела черту:

— Ты не отец. Ты изверг.

— Ахавни…

— Сколько раз говорить! Не зови меня этим дурацким словом. Слышать его больше не могу. Тем более от тебя.

Её взгляд был пронзительным, холодным, ненавидящим. Отец не знал, как себя вести. Мысли путались, губы не слушались. Ситуацию спасла Роксана, тихо приоткрывшая дверь. Пангиягер сразу оживился. Подойдя к кормилице, скомандовал:

— Побудь с ней. Успокой и одень. Гости уже заждались.

После этого расстроенный отец покинул спальню своей ахавни. Подспудно он понимал — теперь в отношениях с дочерью его ждут трудные времена. При этом Тер-Ованес нисколько не жалел о содеянном. Словно инфантильный повеса он успокаивал себя мыслями, звучащими в голове рефреном: как-нибудь наладится, время лучший лекарь, она забудет горшечника и всё вернётся на круги своя.

В зале было шумно. Ничего удивительного. Армянские праздники не бывают тихими и малолюдными. Сегодня здесь собрались друзья самого Пангиягера и значимые люди из армянской общины. Немного выпадали из этой обоймы подруги Эсмины. К ним Пангиягер и подошёл:

— Девочки, спасайте. Ахавни очень нервничает. Успокойте её, помогите одеться и приведите сюда.

Подруги ушли, но вскоре вернулись. Ловя взгляды хозяина дома, они демонстративно пожимали плечами. Пангиягер закончил разговор с сотником армянского квартала и отправился в спальню дочери. Но дойти не успел. Сначала навстречу попалась кормилица с загадочным выражением лица, а следом за ней и Эсмина. Тер-Ованесу сразу стали понятны странные гримасы на лицах Керы, Лолы и Роксаны. Его дочь облачилась в монашеское одеяние. В то самое, в котором она сбежала из монастыря, а затем вернулась домой. Эта одежда была изрядно потрёпана в путешествии по горам, но трудами кормилицы заштопана, отстирана и отглажена до более-менее приличного состояния. Голову дочери прикрывал чёрный платок. Он был надвинут на лоб до бровей. Лицо она тоже скрыла краем платка, который придерживала рукой.

Отец от увиденного опешил и не смог остановить дочь, чтобы задать ей соответствующие ситуации вопросы. Эсмина ловко проскользнула мимо, зашла в зал и тут же уселась на приготовленное для неё место за столом. Приняв позу принцессы: выгнув спину и задрав подбородок, она откинула платок. Тут же стихли не только разговоры, но и сопутствующие любому многолюдному сборищу звуки. Вызывающе ярко накрашенные глаза и губы на фоне аскетичного платья монахини, выглядели откровенно вульгарно.

Блондинка сразу взяла инициативу в свои руки:

— Чего так притихли? Или вы не видели монашек? Вам претит вид невесты Христа? — она слегка улыбнулась. — Ну, раз не претит, прошу всех за стол.

В гробовой тишине приглашённые расселись по местам. Начало праздника затянулось. Все хотели есть. Но никто не ожидал увидеть виновницу торжества в таком виде. Гости не прикасались к сервировке: переглядывались, либо откровенно пялились на именинницу. Все напряжённо ждали продолжения, которое сулило неожиданные повороты сюжета. Невеста Христа окинула всех уверенным взглядом и оглянулась на отца, продолжавшего стоять за её спиной:

— Папа, чего встал? Все тебя ждут, — она повернулась и задорно махнула прислуге. — Подавайте!

Отец понимал, что намерения дочери не предвещают ничего хорошего, но найти достойный выход из создавшегося положения не смог. Он занял место хозяина и кивнул кормилице, мол, делайте то, что сказала именинница.

Прислуга засуетилась, поднося горячее и разливая спиртное. Стол Пангиягера привычно ломился от обилия экзотических яств и восхищал рецептами удивительных блюд. Поэтому гости в предвкушении гастрономических изысков быстро обо всём забыли. Но Эсмина не позволила им расслабиться. Она постучала серебряной вилкой по покрытому эмалью муранскому бокалу:

— Стойте, стойте! Или вы забыли по какому поводу собрались? А где же здравицы? Я хочу выслушать каждого. Начну, естественно, с отца.

Все гости устремили взоры на Пангиягера. Опытного купца и политика трудно было смутить. Но от властного взгляда дочери ему стало не по себе. Впрочем, он быстро взял себя в руки:

— Уважаемые гости, любимая наша дочь. Сегодня мы собрались по особому случаю. Моей голубке исполнилось семнадцать. По древней традиции нашей семьи этот возраст является мостиком во взрослую жизнь. И сегодня я хотел пожелать тебе, моя дорогая, чтобы все жизненные ситуации отныне ты воспринимала по-взрослому, оставаясь всегда молодой и не забывая при этом своего старого отца.

— Хороший тост. За это стоит выпить! — Эсмина подняла бокал и тут же осушила его до дна.

Не давая гостям опомниться, она призывала к новым и новым поздравлениям.

Отец сразу заметил, что его ахавни выпивает больше всех, и втихаря приказал слуге ограничить количество вина в бокале дочери. Но Эсмина этого не допустила. Она каждый раз заставляла виночерпия наливать до краёв, а когда он пытался проскочить мимо, хватала его за камзол и со смехом возвращала к своему бокалу.

Гонка не прошла даром. Вскоре все были в изрядном подпитии. И это при том, что основные блюда ещё не подавали. Эсмина задала нереальный темп для поздравлений. Все по очереди желали ей счастья, здоровья и лучезарного будущего. Когда круг тостующих замкнулся, она встала сама. При этом сильно качнулась, пролив изрядную порцию вина на скатерть. Рассмеялась:

— Это не кровь. Это всего лишь вино. Его можно лить сколько угодно, — пройдясь слегка осоловелым взглядом по лицам присутствующих, продолжила: — Я хочу поблагодарить всех вас. Вы пришли поздравить меня, — именинница сделала ударение на «поздравить» и тут же повторилась, перенеся ударение на последнее слово: — Пришли поздравить меня… А может, всё не так? Да, всё не так! Вы пришли сюда вовсе не из-за меня, а из-за того, что мой отец не последний человек в Каффе. Ну, очень не последний. Он может оказать содействие или протекцию, помочь деньгами, шепнуть кому надо на ушко или просто дать хороший совет. Мой отец такой. Он добрый человек, добрый гражданин, добрый семьянин. Он никогда не врёт! Как не врёте и вы, превознося мои добродетели, коих вы и в помине не знаете, да и не хотите знать. Я вас за это не виню. Так устроен мир. Наш добрый, чрезвычайно человечный мир. Мир, наполненный добрейшими человеками. Ха-ха-ха, смешно звучит это слово во множественном числе. Такими же добрыми, как мой отец. Эти человечки до того добрые, что способны легко и просто убивать своих жён. Правда, им потом приходится бежать в изгнание. А куда деваться, если тебе угрожает месть? Один такой заботливый человечек с маленькой дочкой на руках прибежал сюда, в Каффу. Он, этот человечек, был очень заботливым отцом. До того заботливым, что эта его добродетель с лихвой перекрыла его злодеяние. Этот добрый человечек — надо отдать ему должное — очень способный. Умный, хваткий, пронырливый. На новом месте он не бедствует. Он знает, как затеять выгодное дельце с другими добрыми человечками, поделившись с ними прибылью от обмана человечков простых, а значит никчёмных. Нет, нет! Я не об этом. Торговля основана на обмане, раз в ней заложен хороший барыш перекупщика. Добрый человечек в этом не виноват. Он и правда хороший. Растит дочь, балует её, ни в чём не отказывает. И горожане, и единоверцы его безмерно уважают. А как не уважать человека, моментально сколотившего себе капитал? Я опять не туда. Уж простите. Мне смешно, потому и сбиваюсь, — Эсмина была на взводе. На взводе, усугублённым алкоголем. Ей приходилось делать усилие, чтобы не сбиться с мысли. Но всё же поползновения к этому постоянно возникали. Вот и сейчас чёртики в её глазах остановились на Лоле и Кере. — О, девчонки! О вас я совсем забыла. Вы прекрасные подруги. И ваши отцы наверняка вас любят. Ведь это не просто отцы. Это отцы города. Стоп, стоп. Я не имею права кого-то судить. Каждый может судить только о том, что он испытал на своей шкуре. Я испытала отцовскую любовь. Такую любовь, такую любовь… Такую, от которой меня воротит. От которой меня тошнит. Любовь, которая ломает всё. Всё! Любовь… Погодите-погодите… Как это называется? А, вот! Прокрустово ложе. Так вот, если предмет их любви — я всё ещё говорю о добрых отцах-человечках — не соответствует размерам их представления о счастье, то они готовы на всё! Они готовы на всё, чтобы затолкать своих близких в прокрустово ложе собственных представлений о любви. Ради этого они готовы выламывать руки, отрубать ноги, отрывать голову, вынимать душу. Грубо, беспардонно, жестоко. Лишь бы запихнуть то, что осталось от его дитя, в прокрустово ложе своих предпочтений и желаний. Что это? Любовь? Отцовская любовь? Так кто кого любит? Отец дочь? Или отец самого себя? Ведь это его представление о мире, а не её. Это она страдает, а не он. Это её будущее, а не его. И что в итоге? Пытаясь воплотить в жизнь свои извращённые уставы, он сломал дочери жизнь. Сломал её психику, убил её любимого человека. Ну, да! Он желал ей только добра! Ха-ха-ха! — Эсмина продемонстрировала демонический хохот. — Зачем ей человек, которого она безумно любит? Зачем ей человек, который её безумно любит? Зачем? Ради чего? Чтобы жить в счастье до конца жизни? Вот ещё! Этого человека мы сошлём на каторгу, отдадим на растерзание бандитам, или подошлём к нему проплаченного убийцу. Я не знаю точно, как было на самом деле. Но это было. Добрый отец это сделал. Он говорит, что спас её. Он бормочет о том, что дочь, якобы, не понимает смысла счастья. Любить, того, кто любит тебя — грех! Это он так говорит. Другие живут без любви — и ничего! А ты чем лучше? Любить того, кто любит тебя ¬— плохой вариант. Невыгодный. Он редко приносит прибыль. Так считают эти добрые отцы. Ты не будешь с ним счастлива — талдычат они. Как-будто это им с ним жить, а не дочерям. Они стараются убедить тебя, что ни сердце, ни душа не имеют никакого отношения к счастью. Да и вообще: сердце и душа — это пережиток. Ненужные органы. Наверняка их изобрели проклятые язычники. Да и нет их у истинно счастливого человека. И не может быть! Зато есть устои. Устои! Устои!!! Вот здесь! Вот в этом предмете доброго отца, — она зло постучала по голове, — хранится точная информация о счастье. Ты его любишь, и он тебя — это совсем не счастье. Ты слишком маленькая, чтобы понимать, что такое настоящее счастье. А настоящее счастье вот оно! Вместо устранённого жениха добрый отец-человечек приводит нового. О! Он несравненно лучше предыдущего, — Эсмина чуть покачиваясь от выпитого, подошла к непрерывно жующему Абгару и положила руки на его плечи. — О, несомненно, это лучший выбор! И горбик не такой уж большой. И ноги, не такие уж кривые. И руки для чего-то дадены. И даже голова при деле. Он ей ест и издаёт звуки. Чем не кандидат на счастье единственной дочери? — неожиданно она отпрянула от сына Котул-бея и с силой запустила дорогой бокал в стену. Брызги природного хрусталя разлетелись по всему помещению. После этого пьяная монашка развернулась к отцу, скрипя от злости зубами и сжимая добела кулаки. Резко выдохнула воздух, присев от усердия: — Так почему бы тебе самому на нём не жениться? Женись, раз хочешь! — она практически визжала во весь голос. Подруги даже зажали ладошками уши. Эсмина орала на отца в полной истерике: — А я не желаю! Раз Астер мёртв, теперь у меня один жених — Христос. И я его невеста. В монастыре закончу дни свои. В молитвах о загубленной тобой душе Астера, — словно фурия она развернулась к гостям и, не зная куда деть клокочущую в душе энергию, дёрнула на себя скатерть. Всё полетело со стола на пол. Билось дорогое венецианское стекло, в лужи вина шлёпалась икра, ягоды, выпечка, заморские сласти. Эсмина затопала ногами: — А теперь пошли все прочь! Вон! Вон, я сказала! Мне противны ваши рожи! И доброта мне не нужна. Ни ваша, ни отца. И не суйтесь со своим уставом ко мне в душу. А ты, отец, если не свезёшь меня в монастырь, я найду петлю, и грех самоубийства ляжет на твои руки. На руки, которые и так уже по локоть в крови.

Глава 76

19 мая 1475 года

О выборе между жизнью и смертью

Три недели галера простояла в Стамбуле. Всё это время Астерион и Гаркуша могли воочию наблюдать активные приготовления османов. Корабли всё пребывали, а военный лагерь на берегу уже явно превышал размеры столицы Порты. Ходили слухи, что султан собирал войско для похода в Морею. Но в это слабо верилось. Ведь неспроста все иностранные корабли, направлявшиеся в Чёрное море, турки заворачивали.

Вскоре и плавучая тюрьма-галера Астера встала под загрузку. Грузили воду, крупу, оливковое масло, соль, а также бочки с порохом. Работа для галерных гребцов не казалась тяжёлой, даже наоборот.

С тех пор, как Дукас стал гребцом, он значительно окреп и превратился в мускулистого мужчину. Возможно, слишком худого, но невероятно сильного. Он теперь без труда мог разгибать стальные кольца на ногах. Вот только бежать было некуда. Кругом турки. Вооружённые турки. Злые турки. Среди них не спрячешься. Приходилось ждать более удобного момента. Ждать, ждать и ждать.

С сегодняшнего дня надежда на побег затеплилась с новой силой. С самого раннего утра османский флот тронулся. Он отправился на север — на родину Астера и Гаркуши. Сбежать в Крыму, где всё знакомо и привычно, гораздо проще, чем в чужих краях. Но, с другой стороны, сердца парней наполнились тревогой. Они весь день наблюдали за бесконечным потоком парусных, парусно-гребных и просто гребных судов, загруженных под завязку воинами. Кораблей было много. Очень много. Сотни. Они заполонили всё водное пространство до самого горизонта. Грозная сила. Страшно за родных. Страшно за Каффу. Страшно за Крым.

Как там Эсмина? Ждёт меня? Что с ней будет? Я сбегу и помогу ей. Спасу её.

Астер не знал, что в тот самый момент, когда его галера пристраивалась в хвост армады, его любимая просовывала голову в петлю.

И это не образное выражение…

***

Роксана, неотступно следовавшая за Эсминой, буквально на секундочку покинула свою подопечную. А когда вернулась, той уже след простыл. Бросившись из пустой комнаты в сад, кормилица нашла девушку стоящей на дощечке качелей. Хозяйская дочь перекинула верёвку через мощную ветвь. Петля готова. Осталось просунуть голову.

Женщина с криком бросилась к самоубийце. Эсмина, услышав крик, постаралась поскорей расстаться с жизнью. Но сделать это помешали суета и неустойчивость опоры. Девушка зашаталась, пару раз промахнулась, а в третий — едва успела просунуть подбородок.

В этот момент Роксана и подхватила её. После этого обе потеряли равновесие и рухнули на траву.

Глухонемая сердито промычала:

— Ши-то ты делаешь?! Разе так можа…

Эсмина ничего не ответила, только отстранённо бормотала:

— Всё равно, всё равно, всё равно…

— Глупая, а эсли он жив?

Эсмина, не глядя на Роксану, затрясла головой:

— Нет, нет, нет…

— Ты точно заэшь?

На этот раз девушка закивала, мол, знаю.

— Ты выдэла его мётвым?

Эсмина замерла и уставилась на спасительницу. Та слегка улыбнулась:

— Вот выдэшь… Нелза та-ак. Он вэйнётся, а тэба нэ-эт.

Девушка немного успокоилась и горько вздохнула:

— А если не вернётся?

— Всо рано надо жда-ать. А лучшэ спроыть у Патыги.

— У кого? А… у блаженного.

— Он всё заэт. Эму бог на ухо шэпчэт.

Юродивый. Ну да, о нём девушка не подумала. Божий человек. Блаженный. Впрочем, Эсмина сама последние три недели была практически такой же. Отец отказался везти её в монастырь, сославшись на блокаду города Эминеком. Поэтому несчастная девушка целыми днями молилась в церквах, благо их в округе множество. Молилась исступлённо, не обращая внимания ни на кого. Естественно, это не осталось незамеченным для прихожан. Кто-то ей сочувствовал. Кто-то насмехался, мол, велик грех, раз так кается. Кто-то, смутившись её заношенным монашеским одеянием и отрешённым взглядом, воспринимал, как блаженную.

Пангиягер был не в восторге от желания дочери стать невестой Христа. Ради чего он работал все эти годы? Ради кого? Кому он оставит нажитое непосильным трудом огромное состояние? Монастырю? Вот ещё! Он всегда мечтал, что дочь выйдет замуж и родит ему внука. Движимый намерениями исполнить свою давнюю мечту Тер-Ованес сделал опрометчивый шаг, едва не приведший к гибели дочери. Он вызвал на помощь сестру. Знакомый татарский бей за хорошую мзду привёз в осаждаемую Эминеком Каффу Ахут-хатун.

Эсмина посчитала, что отец согласился с её желанием и вызвал сестру, чтобы сопроводить дочь в монастырь. Но вскоре поняла, что дело обстоит вовсе не так. Настоятельница постаралась уговорить племянницу отказаться от своих намерений. Она вела с ней продолжительные беседы, пытаясь убедить, что бог не поддерживает уход из мирской жизни тех, кто имеет обязательства. А Эсмина, мол, обязана продолжить династию своего отца, так как он происходит из знатного рода, всю свою жизнь посвятил своей дочери и не достоин участи умирать в одиночестве.

Девушка, слушая речи тётки, смиренно молчала. Ахут-хатун восприняла это молчание за хороший знак:

— Сумасшедшая! Другого слова не найду. Разве может человек в здравом уме хотеть уйти в монастырь назло своему отцу? Даже больше. Назло своему счастью! Ведь какой выдался счастливый случай. О таком все девушки мечтают. Брак — это богоугодное дело. Не каждая женщина становится женой. А тебе так повезло. Жених и молод, и богат. Скажи тысячам женщин, что это незавидный жених — забьют до смерти своим рукоделием или сковородкой. Это счастье. Да, он имеет довольно своеобразную внешность и слегка горбат. Он не красив! И что? Но разве для мужчины это главное? Иметь красивого мужа — вот это точно несчастье. Подруги на него заглядываются, а посторонние женщины откровенно вешаются на шею. И что остаётся бедной супруге? А я прекрасно знаю, что ей остаётся. Ей остаётся жаловаться по ночам единственно верной подруге — мокрой от слёз подушке. Поэтому красота мужа — сущее наказание. Настоящий мужчина должен быть чуть-чуть красивее обезьяны. Да и не вечна мужская красота. Кудрявые через несколько лет становятся лысыми. Глазастые — пучеглазыми. У губастых появляется неприятный запах изо рта. Вернее сказать — вонь. Поэтому, принц на белом коне — это радужные мечты глупеньких девиц, которые выросли в неге отцовской любви. Весь мир им кажется красивым и романтичным. Им, видите ли, хочется любви. И что? Любви хочется всем. Поэтому вокруг столько прелюбодеяний. Этой мерзости, противоречащей сути нашей девственной религии. Бог покарает за желание испытать эту самую любовь. Любовь порочна по своей сути, по своей безнравственности и по своим итогам. Ничего кроме страданий и грехопадения любовь не приносит. Ты согласна со мной, девочка?

Эсмина молчала. И продолжала молчать в дальнейшем. Ахут-хатун вернулась в монастырь, посчитав, что миссия удалась. Она была уверена, что зёрна её уговоров легли на удобренную почву и обязательно взойдут.

Но всё было не так. Несчастная девушка отчётливо поняла, что в монастырь её не впустит тётка, а отец не успокоится, пока не выдаст замуж за ненавистного Абгара. Поэтому сразу после отъезда Ахут-хатун Эсмина пошла мылить верёвку.

Это было её стойкое желание. Оно, несомненно, исполнилось бы. Непременно исполнилось, если бы не Роксана.

При последних словах кормилицы Эсмина мгновенно озарилась:

— Ты права. Надо его спросить!

Она тут же вскочила и двинулась к калитке. Но Роксана всё же уговорила дождаться вечерней службы …

… Все знали, что Пстыга по вечерам приходит к храму Святого Ованеса Мкртыча[6]. И сейчас он был здесь. Блаженный сидел прямо на ступеньках церкви и слушал проповедь, доносившуюся из распахнутых настежь дверей. Голова юродивого была задрана вверх. Глаза блуждали по всему небу. Блуждали каждый сам по себе. Это представляло собой достаточно жуткое зрелище. Впрочем, Эсмину оно не смутило. Ей не терпелось задать вопрос.

Когда вечерня закончилась, Роксана кивнула, мол, теперь можно, спрашивай. Девушка протянула мальчишке кулёк с финиками. Тот сноровисто сунул его за пазуху и величаво поклонился. Эсмина спросила:

— Ты не знаешь, где мой возлюбленный?

Она приготовилась подробно рассказать, кто такой Астер, но не успела. Патыга медленно задрал голову, глаза его закатились за верхние века. Вид пустых глазниц вызвал у девушки первобытный трепет. Мальчуган протяжно пропел отрешённым шёпотом:

— Он всё про всех знает.

Холодок пробежал по спине Эсмины. Она переспросила:

— Кто «знает»?

Патыга, не обращая внимания на девушку, запричитал:

— Корабли. Их много. Они, как саранча. Это казнь за грехи. Они уничтожат всё. Ничего не останется. Молитесь. Молитесь. Все должны молиться.

Эсмина с недоумением посмотрела на кормилицу. Та, чуть пожав плечами, промычала:

— Она спрашиваэт, гэдэ Астер? Ты заэшь?

Юродивый, словно не слыша вопросов, продолжал верещать:

— Они очень злые. Добрые погибнут. Добрые станут рабами. Дьявол будет доволен.

Теперь уже Роксана перевела взгляд на Эсмину. Девушка не хотела сдаваться. Она прижала руку к сердцу и стала отчаянно допытываться:

— Ты можешь сказать точно: он жив или мёртв? Я не могу без него жить. Пойми! Я не хочу без него жить! Ответь! Я люблю его! Можешь ты это понять или нет?

Она прослезилась. Патыга всё так же медленно опустил голову вниз и положил свою не по-детски жёсткую ладонь на голову несчастной. Эсмина сразу затихла. Но блаженный ничего не сказал. Он снял ладонь и медленно поплёлся к калитке внешней ограды церкви.

Девушка опешила. Она громко крикнула вслед:

— Так он жив или нет?

Юродивый что-то пробормотал на ходу. Девушка не разобрала, хотела переспросить у кормилицы, но вспомнив, что та может разбирать слова только по губам, бросилась за Патыгой.

Забежав вперёд, попробовала остановить:

— Скажи! Он жив? Это очень важно. Я умру без него.

Юродивый словно слепой выставил руку вперёд и, наткнувшись на препятствие, обошёл Эсмину, двинувшись дальше по известному только ему маршруту.

До неё донеслись его слова:

— Он жив, пока ты ждёшь.

Или Патыга промолчал, а эти слова сами собой возникли в её голове? Эсмина не могла точно ответить на этот вопрос.

Глава 77

23 мая 1475 года, воскресение

Об избрании епископа Всех Северных Сторон

В Гости к Пангиягеру неожиданно нагрянул Котул-бей. В последнее время он редко появлялся в доме купца. Причины были на виду. Во-первых, свадьба его сына с Эсминой не состоялась и практически не имела шансов состояться в будущем. Во-вторых, не оправдались огромные вложения банкира в продвижение Тер-Ованеса на пост епископа. Казалось, между старыми друзьями-компаньонами пробежала чёрная кошка. Но это только казалось. Судя по сияющему выражению лица Каияреса, в перспективах их отношений наметился прорыв. Выслушав гостя, Пангиягер понял: теперь у него снова есть с кем проводить душевные вечера.

Новости были хорошими. Да, что там! Они были грандиозными. Неожиданно грандиозными.

Время лечит. Купец практически смирился с победой Тер-Карапета, стараясь не вспоминать о своём фиаско. Его соперник занял кафедру и развёл бурную деятельность. Тер-Ованес не вникал в суть его реформ и инициатив. Ему было мерзко от одной мысли, что кто-то сидит в кресле епископа вместо него. В последнее время Пангиягер не посещал большие храмы, довольствуясь молитвами в ближайшей часовенке.

Нет, так нет! Не хотите видеть меня своим поводырём и не надо. Надо забыть и абстрагироваться. Иначе сдохнешь от бессильной злобы и досады.

Да, Тер-Карапет де-факто стал новым епископом армян Газарии и всего Северного Причерноморья. Но, как говорится, есть нюансик. Пусть формальный, но нюанс. Подтвердить его полномочия должен был католикос.

Глава апостольской армянской церкви находился далеко. Очень далеко. Он руководил патриархатом из Эчмиадзина — древнего монастыря, основанного царём Великой Армении Вагаршем у подножия Арарата. Путь туда был неблизким. Неблизким и очень опасным. Таким опасным, что посол с документами об избрании Тер-Карапета не смог до него добраться. Он совершенно случайно выпал за борт корабля вместе с документами. Зато другой посол, на руках которого были совершенно другие документы, до Эчмиадзина добрался живым и невредимым. Он передал патриарху протоколы, в которых победителем был указан Пангиягер. Кроме того, этот гонец предоставил католикосу копию заявления Лейлы об изнасиловании её Тер-Карапетом. Эта копия была заверена курией Каффы. Естественно, у Ованеса VII, недавно провозглашённого патриархом, не возникло и тени сомнений о подлоге. Поэтому он со спокойной душой утвердил на пост епископа Газарии Пангиягера.

Именно эти документы принёс другу Котул-бей. Ликующего Тер-Ованеса обуяло непреодолимое желание пойти к архиерейскому дому и выкинуть из него соперника. Но банкир отговорил:

— Завтра, мой дорогой друг. Завтра. Сегодня воскресение. Все наши враги свободны от занятий и тут же примчатся по первому зову Тер-Карапета. Завтра мы это проделаем спокойно, без излишней суеты. Я нанял бойцов, готовых смести на своём пути любую толпу. Подождём до завтра.

— А генуэзцы нам не помешают?

— Нет, не думаю. Месяц назад я отослал письмо протекторам Банка Святого Георгия с жалобой на вмешательство консула в дела армянской церкви. Всем известно, что Генуя запрещает такие действия, поэтому уверен, что наш умнейший консул уже проклинает своего глупого заместителя.

Друзья рассмеялись и обнялись. Ха! Победа!

Впрочем, до заветной цели надо было ещё пройти последние трудные шаги …

… На следующий день мечта Тер-Ованеса исполнилась: он занял заветное место. Занял, вволю насладившись унижением ненавистного соперника.

Торжественное провозглашение Пангиягера епископом было назначено на ближайшее воскресение.

Но всю неделю в Каффе происходили стычки, местные бои и серьёзные битвы сторонников и противников нового епископа. Дело дошло до поножовщины. Наиболее агрессивные крикуны устроили на главной площади Каффы демонстрацию с требованием к консулу принять меры. Но письмо Котул-бея, видимо, дошло до Генуи. Да Кабелла никак не отреагировал на требование толпы. Он и пальцем не пошевелил даже тогда, когда толпа стала скандировать речовку о продажности консула.

К пятнице деньги Котул-бея всё же успокоили бунтующих. Часть подкупленной паствы перешла на сторону Пангиягера. Остальных удалось запугать отстранением от церкви. В конце концов, народ сошёлся на том, что у Тер-Ованеса есть благословение патриарха. И это главное.

В воскресение 30 мая отец Эсмины был провозглашён епископом.

Глава 78

31 мая 1475 года, понедельник

О начале конца

Накануне вечером море окрасилось в багровый цвет. Старожилы с тревогой в голосе вспоминали легенды, связанные с таким цветом Чёрного моря. По этим легендам подобное явление всякий раз становилось предвестником страшных трагедий. Трагедий, кардинально повлиявших на судьбу народов полуострова. По их утверждению, море приобретало кровавый оттенок накануне злопамятного вторжения хана Джанибека, осадившего Каффу и закидавшего его заражёнными чумой трупами. И раньше такой цвет бывал не раз. По рассказам стариков власть византийцев, римлян, греков, сарматов, скифов и ещё более древних киммеров рухнула после того, как море окрасилось в багровые тона. Якобы об этом было написано в какой-то древней рукописи, долгое время хранившейся в Солдайе, изъятой впоследствии генуэзцами и отправленной ими в Рим.

Вместе с этими байками старожилов по городу расползлись тревожные ожидания.

К сожалению, они полностью оправдались.

Юродивый принёс новость на рассвете. Он бежал по тихим сонным улицам и вопил пронзительным голосом:

— Янычары! Янычары!

Это страшное слово мигом сметало сон. Вскоре горожане заполонили пристань, а генуэзцы высыпали на стены цитадели. Шумная толпа взирала на море. Долгое время никто ничего не видел, и некоторые из каффинцев стали утверждать, что блаженный впервые ошибся. Они заткнулись первыми, когда те, кто обладал отменным зрением, стали указывать на горизонт:

— Есть один! Ещё и ещё, и ещё.

Горизонт постепенно темнел, а потом стал светлеть от обилия белых парусов. Завораживающий процесс изменения цвета угомонил толпу до полного гробового молчания. Вскоре даже слепые стали различать армаду, приближающуюся к городу. Зрелище обещало жуткие последствия. Надвигался неотвратимый Армагеддон. Это понимали все. Все, без исключения. Те, кто пошустрей, сразу бросились грузить наиболее ценный скарб на корабли и постарались скрыться морем до подхода османской эскадры к берегу.

Среди первых, кто покинул город, были братья Гуаско. Только Теодоро не успел. Прошедшую ночь он провел вне дома. Кутил до утра в компании таких же повес. Проснулся с трудом, узнав одновременно две новости: о сарацинах и о своих братьях.

Оцепенение от завораживающего приближения турецкого флота прошло одномоментно. Без всякого сигнала, но словно по команде народ схлынул с пристани. Жители окраин бросились собирать пожитки, торопясь попасть в крепость до закрытия ворот. Обитатели самой крепости устремились домой за бронёй и оружием, готовясь встать в строй своей сотни. И только несколько зевак пытались сосчитать корабли неприятеля. Дело было сложным. Они постоянно сбивались. Авангард армады возглавляли три больших галеаса. За ними следовали почти две сотни галер и триста судов меньшего водоизмещения. С палубы адмиральской галеры на Каффу взирал сам великий визирь Гедик Ахмед-паша. План взятия крепости был прописан заранее. Теперь он сверял его с открывшимся взору театром будущих действий. Семьдесят тысяч воинов готовы были с ходу приступить к штурму. Среди них выделялись шесть тысяч янычар и три тысячи тяжеловооруженных всадников — сипагов. Ударная сила, способная решить исход любой битвы.

Вскоре подплывающие к Каффе корабли встали на рейд. Тут же от армады отделились несколько легких галер с янычарами. Они направились к пологому берегу, протянувшемуся вправо от бухты до самого горизонта. Здесь к крепостным стенам примыкала Каваллари — слобода, заселённая менее обеспеченными гражданами. В отличие от армянской слободы Айоц-Берд, она не имела защитных стен. За Каваллари простиралась низина, занятая многочисленными скотобойнями, маслобойнями, свинофермами и другими заведениями, которые по понятным причинам вынесли за черту города.

Янычары ловко спрыгивали в прибрежную волну и шустро карабкались на твердь, торопясь быстрым шагом высушить намоченные шаровары.

Слобожане прекрасно осознавали, что первыми пострадавшими в наметившемся приступе будут именно они. Поэтому, как только стало известно о появлении неприятельского флота, жители предместий тут же ринулись в Каффу. У Кайодорских ворот рядом с башней Константина творилось невообразимое. Крики, давка, истерика. Наиболее ретивые бросали поклажу и лезли к воротам прямо по головам. Обезумевшая толпа давила слабых. Вся дорога в Каффу была усеяна трупами. Тот, кто спотыкался о них и падал, уже не вставал. В какой-то момент перила перекидного моста через крепостной ров не выдержали и десятки осатаневших неудачников посыпались в воду. Ров был широким, глубоким и обрывистым. Он строился так, чтобы попавшие в него, в нём и остались.

Янычары, между тем, заучено принялись выполнять то, за чем их послали. Они знали своё дело назубок. Часть сарацин устроила облаву на замешкавшихся жителей пригородов, другие принялись выжигать и разрушать постройки слободы. Вскоре смысл этих действий стал понятен всем защитникам Каффы. К расчищенному от построек месту схваченные янычарами бедолаги принялись таскать землю. Для этого в ход пошли тележки, повозки и лёгкие вёдра из грубых бычьих шкур. Ручейки пленников тянулись к насыпаемому холму с разных сторон. В воздухе свистели турецкие нагайки, торопившие новоиспечённых рабов. Слабых и медлительных убивали без колебаний. Убивали в назидание остальным.

Стражники на башне Константина уныло наблюдали за приготовлениями турок. Один из воинов попытался послать стрелу в сторону янычар. Но командир осадил его:

— Далеко, не добьёшь. Пусть Скаффа попробует. Дотянешься? — обратился он к арбалетчику.

Тот только хмуро пожал плечами и приготовил тяжёлый арбалет к выстрелу. Выпущенная им по баллистической траектории стрела предсказуемо сделала значительный недолёт.

Командир усмехнулся:

— Они турки, а не дураки.

Воин, пожелавший послать стрелу из лука, предложил:

— Давайте из пушки шуганём.

Командир лишь покрутил головой:

— Можно, но толку никакого. Не навредишь.

— Тогда зачем они нам? — кивнул лучник в сторону бомбард, прильнувших к бойницам башни.

Начальник недовольно вздохнул — вопрос был глуп, а воин молод:

— Вот когда на приступ пойдут, тогда и узнаешь, зачем нам бомбарды. По толпе из них не промажешь.

В это время на башню поднялся консул со своей свитой. Судя по всему, это был экстренный обход крепостных сооружений. Увидев растущий холм в слободе, да Кабелла обратился к сопровождающим его придворным:

— Что это они делают?

Джустиниани демонстративно отвернулся — вопрос явно принадлежал дилетанту. А Скварчиафико наставительно пояснил:

— Они строят площадку для батареи.

Консул удивился:

— А разве просто с земли стрелять нельзя?

Антониотто примирительно кивнул:

— Можно. Но с насыпи сподручней. С насыпи запросто и через стену ядра перекинуть.

Консул, почувствовав, что выглядит глупо, тут же переключился на другую тему:

— Почему ворота до сих пор открыты? — указал он на толпу, ломившуюся в город.

Скварчиафико хотел возразить, но передумав, дал команду капитану крепости:

— Закрывай.

— Так ещё не все вошли, — удивился офицер.

— Запирай! — повысил голос серый кардинал.

Капитан дал команду, и стражники тотчас опустили решётку, преграждавшую путь в крепость. Толпа неудачников взвыла от ужаса и бессилия.

Но консул и его свита, словно ничего не услышав, безразлично двинулись дальше.

В самом городе работа кипела словно котёл в чистилище. Каффа готовилась к осаде. Оружейники усердно драили пушки. Плотники дружно стучали топорами. Они сооружали дополнительные леса, по которым можно было поднимать всё необходимое для отражения штурма: камни, воду, бурлящую смолу, мортиры, ядра. Подле будущих лесов уже росли терриконы камней и булыжников. Толпы людей тащили огромные чаны для кипячения воды и смолы. Главную городскую площадь заполнили ополченцы. Строгие сотники дотошно проверяли амуницию вчерашних ремесленников, мельников, мясников и лавочников. Кузнецы подвозили возы, набитые оружием, и под расписку передавали его счетоводам каффинской курии. Кругом царила суета.

За этой суетой горожане не видели, да и не могли видеть в принципе, как по другую сторону гряды, на вершине которой красовался каффинский маяк, дружно высаживались на берег турки. Здесь их уже поджидали татары Эминека.

Ахмед-паша выбрал в качестве ставки небольшую рыбацкую деревню Посидима. Вскоре вокруг неказистой деревушки вырос целый город. На высоком холме в самом центре турецкого лагеря гордо возвышался шёлковый шатёр. Перед входом из земли торчал бунчук — символ власти великого визиря. Он представлял собой инкрустированное золотом древко, навершие которого украшали золотой полумесяц и три белых хвоста индийских полорогих буйволов.

Здесь и произошла встреча Гедика с Эминеком. Отобедав, они надолго уединились в ставке турецкого паши. Стороннему наблюдателю могло показаться, что встреча прошла успешно и обоюдовыгодно. Но вечером татарский бек пожаловался Лейле:

— Скользкий он какой-то. Вроде говорит правильные вещи, но конкретно ничего не обещает.

Лейла переспросила:

— Что-то не так?

— Я и говорю, вроде всё так: улыбки, восхищение моей мудростью и смелостью, радужные обещания. Вот только конкретики никакой.

— Ты поставил условия?

У Эминека было два непреложных условия его участия в компании турок. Первое исходило от него самого. Бек желал стать ханом. Второе являлось привилегией его армии. Эминек хотел, чтобы после падения Каффу на три дня отдали татарам. По убеждению бека, воины имеют полное право на традиционный приз кочевников, взявших богатый купеческий город. Ему хотелось, чтобы каждый воин сполна прочувствовал правильность решения его поддержать.

— Да, поставил, — раздражённо выдавил Эминек. — Но он ушёл от прямого ответа.

— Но что-то же сказал? Вспомни, что конкретно?

— Он сказал, что считает меня самой достойной кандидатурой на ханский трон. Но только всемогущий Мехмед Фатих может решить быть мне ханом или нет. По поводу Каффы визирь высказался ещё скупее. Мол, не стоит делить шкуру неубитого зверя. Сначала надо взять город. А там уже видно будет.

Лейла ничего другого и не ожидала от хитрого османского царедворца, но постаралась сгладить негатив любовника:

— Выбрось всё из головы. Никуда от тебя не денутся ни ханский трон, ни Каффа. Давай рассуждать логически. Сколько у тебя сабель? Почти шестьдесят тысяч?

Бек усмехнулся:

— Скажешь тоже. От силы тридцать.

— Никому никогда не говори, что под твоей рукой тридцать тысяч. Говори: семьдесят.

— Но это смешно. Кого обманываем?

— Всех. И в первую очередь Ахмед-пашу.

— Думаешь, он не узнает правду?

— Глупый, конечно, нет. Кто кроме тебя имеет право пересчитывать твоих воинов? Никто. А всадники, перемещаясь с одного края крепости на другой, всегда способны создать видимость многочисленности.

— Но зачем? — эмоционально переспросил бек.

— Затем, что визирь должен уважать и ценить тебя. Если ты никто и звать тебя никак, кто будет о тебе беспокоиться во время дележа добычи и исполнения твоих пожеланий? Никто. Подожди, не перебивай. Кроме всего прочего, Гедик должен тебя бояться. Бояться, что ты можешь повернуть своё войско против него. Сколько у него воинов?

— Семьдесят тысяч.

— А вот и нет. Не сомневайся, у него нет и половины от заявленной силы. Всё остальное: гребцы, носильщики, снабженцы и прочая необходимая в походе шелупонь. Но Гедик заявляет о семидесяти тысячах. Он не боится врать. Он делает это намеренно, чтобы деморализовать соперника. И тебя на всякий случай запугать.

— К чему ты это говоришь?

— А к тому, что под твоим началом войско, способное противостоять любому сопернику. Предположим, Ахмед-паша проигнорировал твои хотелки и наплевал на тебя, посчитав, что ты слаб духом и, подтерев сопли, проглотишь все унижения и обиды. Что тогда?

— Что?

— Да, ничего. Сидим и ждём.

— Чего?

— Сидим и ждём. И не дёргаемся. Они побьют проклятых латинян, а затем рано или поздно свалят. Они свалят, а ты останешься. Это твоя земля. Вся твоя армия здесь, а им армия нужна на всех границах их огромной империи. Если он тебя обманет, ты спокойно заберёшь всё. Всю Газарию. И будешь править единолично не только степями, но и городами. Без всяких генуэзцев, венецианцев, феодоритов и турок. Такой вариант ты не рассматривал?

Любовник задумался, потёр шею:

— Сложно это. Очень сложно. С чего начать?

— Начать надо с того, чтобы показать силу своего войска. Для начала продемонстрируй его многочисленность. Передвигай сотни с места на место. В окрестных горах жги в пять раз больше костров, чем требуется. Прояви себя в бою.

— В каком бою? Идёт осада. У меня нет ни пушек, ни осадных орудий, ни штурмовых лестниц. Мои всадники не приспособлены к подобным действиям.

Лейла прижалась к сердечному другу и пожурила его:

— Эх, ты! Дальше своего носа не видишь.

Эминек даже обиделся и насильно отстранил тело Лейлы:

— Ты не очень-то!

— Очень, не очень… Твой враг обязательно сделает вылазку.

— Какой «враг»? — не понял бек.

— Я говорю о Менгли Герае.

— Почему ты так уверена?

— Это очень просто предугадать. Ему деваться некуда. Он уже многое потерял. А в случае падения Каффы — потеряет всё. Поэтому Менгли будет из кожи вон лезть, чтобы защитить город. Этим он отличается от латинян. Они инертны и не захотят рисковать, участвую в вылазках. Почему? При худшем варианте, на что могут рассчитывать генуэзцы? А? Они столь заносчивы и чванливы, столь самоуверенны. Латиняне считают, что их и пальцем никто тронуть не посмеет. Максимум, что их ожидает — так они думают — это материальные потери в виде выкупа из турецкого плена. Но это, по их мнению, маловероятный исход. Кяфиры надеются отсидеться за крепкими стенами. Мол, султан в конце концов оставит их в покое. В зажиревшем мозгу чванливых генуэзцев не может появиться даже мысли, что их отсюда попрут навсегда. А их попрут, непременно попрут. Вопрос только в том, в каком виде? В виде рабов или в виде трупов?

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Просто, знаю. Султан пришёл сюда выгнать латинян, а не нагнуть их, обложив дополнительной данью. Генуэзцы считают, что они непревзойдённые купцы и политики. Но они не понимают, что Фатих их ненавидит. Его ненависть тлела до времени. И вот она полыхнула с невиданной силою. Так обычный костёр перерастает в лесной пожар. Больше никакой торговли латинян с восточными странами не будет. Султан сначала перекроет им кислород здесь, а затем, завоевав Палестину и Египет, не допустит христиан даже к торговле через посредников. Вскоре самовлюблённым кяфирам придёт кирдык. Их могущество поддерживается торговлей, которую они подмяли под себя. Не будет торговли — не будет денег. Не будет денег — не будет армии. Не будет армии — все они станут подданными султана. Кяфиры будут толкаться локтями и грызть глотку соперникам за право сделать обрезание первыми из первых.

Бек мотнул головой:

— Ты такую картину обрисовала. Я теперь не уверен, прав ли я, что ввязался в эту авантюру.

— Вот уверенности тебе и не хватает. Веди себя с Гедиком, как равный. Спокойно и без нажима продвигай свои интересы. А интересы твои заключаются не только в том, чтобы стать ханом и заполучить Каффу на разграбление. Ты должен добиться от Ахмед-паши большего.

— Чего? — бек не мог понять, чего уж больше.

— Как, «чего»? Ты уже сейчас должен добиваться того, чтобы при взятии Солдайи в твои руки отдали братьев Менгли. Правильно? Правильно. Та-а-ак… Ты говорил, что у тебя нет пушек. Но половина мортир, захваченных в генуэзских крепостях, по сути, твоя. Вы союзники — значит, все трофеи должны делить поровну.

— Но у меня нет пушкарей.

— Это пустое. Будут орудия, найдёшь и пушкарей. Да, кроме всего сказанного, не забывай требовать, чтобы все города Газарии и Феодоро достались тебе. Чтобы они находились под твоим началом.

— Не слишком ли большие требования я предъявлю всемогущему султану. Не поплачусь ли за это головой?

— Не поплатишься. Сейчас не поплатишься. Султан уже стоит на берегах Дуная. Он ждёт, когда к нему присоединится Гедик. Фатих поручил Ахмед-паше, чтобы тот договорился с тобой о совместном походе против молдавского господаря. Когда твоя орда перейдёт Днепр и обрушится на молдаван с востока, Стефану придёт конец. Ты нужен, ты просто необходим султану. Сейчас ему без тебя не обойтись.

— А потом?

— Кто знает, что «потом»? Потом ты тоже будешь нужен. Газария станет северным форпостом империи. Кто-то должен противостоять поползновениям Большой Орды, Московии, Полонии и Литвы подмять полуостров под себя.

— «Московии»? — не поверил своим ушам Эминек.

— Чему ты удивляешься? Иван создал крепкое государство. Московиты богатеют и расширяются. В их интересах получить доступ к морю. Не сейчас, так позже. Орда уже не та. Её раздирает междоусобица. Помяни моё слово: вскоре московиты подомнут Орду под себя.

Эминек протяжно выпустил воздух и качнул головой:

— Вот откуда ты такая? Слушаю тебя и не перестаю удивляться.

Лейла довольно хмыкнула:

— А ты слушай и делай, что я говорю. Слушай и будешь всегда на коне.

Восхищенный любовник заключил мудрую девицу в свои объятья:

— Я тебя никому не отдам и всегда буду следовать твоим советам.

Он даже не догадывался, что пройдёт всего лишь две недели, и они расстанутся навсегда. С этих пор у тщеславного бека всё пойдёт наперекосяк. Всё пойдёт не так, как он планировал. Не так, как предсказывала его не по годам продуманная любовница.

Глава 79

1 июня 1475 года, вторник

О предпосылках решения Пангиягера

Пангиягер ждал возвращения сотника. Саркис после расстановки ополченцев в вверенном ему секторе обороны должен был получить запасы стрел и провизии у интенданта крепости, а затем явиться к Тер-Ованесу для доклада. Теперь, став епископом, Пангиягер официально возглавил армянскую общину Каффы. Да, половина паствы оставалась крайне негативно настроена к нему. Но в условиях войны за неподчинение он мог наложить на любого недруга серьёзное взыскание, вплоть до казни. И с этим всей диаспоре приходилось считаться. Тер-Карапет словно испарился и не попадался на глаза. Но его сторонники, хоть и слушали нового епископа с явным презрением, выполняли все указания Пангиягера беспрекословно.

Настроение было ни к чёрту. Из головы не выходил вчерашний день. Особенно вечернее совещание у консула.

«Клоуны, бездари, напыщенные индюки, — язвительно оценил героев-генуэзцев новый армянский епископ. — Напялили на себя кучу железа и думают, что они выглядят героически. Ха! Они уверены, что турки разбегутся, ослепнув от их сияющих лат».

И на самом деле большая часть латинян представлялась в довольно комичном виде. Имея сугубо «антивоенные» тельца, они явились к консулу в полном воинском облачении, напялив тяжёлые шлемы, гремя при этом кирасами, латами, наспинниками и наплечниками. Вскоре они уже просто изнывали от жары, истекая потом, изрыгая проклятия султану, затеявшему вторжение жарким летом.

Пангиягера и главу греческой церкви хоть и пригласили сюда, но за всё время совещания никто ни разу не поинтересовался их мнением.

Идиоты, жалкие вояки, псевдополководцы! Чего от вас ждать, кроме позора? Вы способны только громыхать своим заржавевшим железом!

Так или примерно так продолжал язвительно промывать генуэзские косточки Пангиягер. А что ему ещё оставалось делать? Его разрывало предчувствие страшной катастрофы. Собственно подобное настроение было практически у всех, кто слушал докладчиков.

Доклад капитана крепости звучал и вовсе удручающе. За стенами собралось 70 тысяч турок и почти столько же татар. А число защитников едва превышало десять тысяч. Профессиональных же воинов было на порядок меньше.

«Если не считать местных, разожравшихся за долгий период мира генуэзцев, то к ним можно было отнести только две сотни наемной генуэзской пехоты, да столько же казаков. Ах, да, забыл о сотне татар Менгли и артиллеристах, которыми руководил саксонец Рикард, — продолжал мысленно комментировать услышанное Пангиягер. — М-да, итого: по десять воинов ислама на одного христианина. Долго мы не продержимся. На стены худо-бедно можно хоть кого-то поставить, но что им жрать? Эминек давным-давно перекрыл снабжение. Спасало море. Даже цены на хлеб в последнее время удалось сбить. А теперь полная блокада. С водой ещё хуже. С сегодняшнего дня каждому жителю будут выдавать на руки только маленький кувшин. Маленький, почти карманный. Раз в день попил и всё. А что будет, когда они обнаружат последний родник, питающий Каффу водой? Сдохнем все. Не от палаша сарацина, так от жажды. И к чему тогда упираться? Ради чего? Много было крепостей, которые решили противостоять османам. Всем известно, что ни одна не устояла. А то, что сделали с их защитниками — вспомнить страшно. У меня в библиотеке хранится «История ромеев до падения Константинополя» — весьма правдивый труд, созданный неким греком Дукасом, служившим генуэзским правителям острова Лесбос. Ну надо же, только сейчас сообразил, что этот уважаемый учёный — однофамилец нашего горшечника. А, возможно, и того хуже — родственник. Да, ну, не может быть. Где этот великий Дукас, и где вшивый замухрышка-гончар? Тьфу, ты, сравнил! Так вот. Лесбосский Дукас сам был свидетелем штурма Константинополя и собрал рассказы очевидцев по обе стороны крепостной стены. Он пишет, что по мусульманским законам, если город сдавался, всем жителям гарантировалась жизнь. Если не сдавался — горожан истребляли или превращали в рабов. Константинопольцы решили защищаться. Мехмед Фатих не мог взять столицу ромейской империи до тех пор, пока не пообещал своим воинам отдать город на разграбление. После этого янычары, словно стервятники, бросились на стены и ворвались в крепость. Они убивали и грабили три дня. Трудились над этим без сна и перерывов на еду. Никому не нужных детей, калек и стариков резали без разбора. Прочих забирали в рабство. Вскоре из-за трупов стало не видно земли. Величественная столица ромеев быстро превратилась в картину страшного суда. Реки крови, стекавшие с холмов Петры, окрасили бухту Золотой рог в багровый цвет. Безумные от вакханалии вседозволенности турки хватали всё, что блестит. Они с корнем сдирали ризы с икон, драгоценные переплеты с книг. Сами иконы и книги сжигали. Совсем свихнувшиеся от жадности воины ислама не гнушались даже мозаикой, выковыривая из неё блестящие камушки. Ещё страшней было то, что сделали с телом погибшего императора. По приказу самого Фатиха с него содрали кожу, набили соломой и несколько лет возили получившееся «чучело» по всем турецким провинциям».

Купец задумался, но в следующий момент брезгливо потряс головой, снимая оцепенение надвигающегося ужаса. Фу! Варвары, дикари.

Пангиягеру не стоило вспоминать то, что написано в этой книге. И без того страшно. Впрочем, за свою жизнь он выслушал достаточно много историй о кровожадности сарацин.

М-да, турки жестоки. Но, возможно, их просто не стоит злить? Уверен, всё обошлось бы куда цивилизованней. Султан не зверь. Об этом свидетельствует тот же Дукас. Он запечатлел для нас его тонкую ранимую душу. Когда через три дня в поверженный Константинополь въехал Мехмед Фатих, он при виде разгромленного города прослезился со словами: «Какой прекрасный город подвергся грабежу и разрушению». Поэтому не стоит злить турок. Ими правит благородный правитель, называющий себя наследником Великой Римской империи. Надо сдаться. Непременно, надо. И тогда все останутся в здравии и в благоденствии. Всё наладится. Жители Каффы станут жить и работать, как прежде. Турки, как известно, на завоёванных территориях не запрещают христианскую веру. Заберут несколько храмов под мечети и всё. Да, с частью накоплений придётся расстаться. Но главное, чтобы живым остаться. Кошелёк нарастёт. И паства моя останется.

С этими мыслями в голове он поднялся на встречу вошедшему в кабинет сотнику:

— Дорогой, Саркис, в эту трагическую для всех нас пору будем кратки. Расскажи мне только основные новости.

Сотник упавшим голосом поведал о том, что магометане строят три редута для своих огромных орудий. Эти пушечные монстры страшат более всего. Их отлил для султана саксонец Урбан. Он сделал это в погоне за наживой. Проклятый германец изготовил для Фатиха орудия, подобия которым нет нигде в мире.

Самым страшным его детищем стала царь-пушка, которая стреляла полуторатонными ядрами на расстояние в полторы мили. К стенам Константинополя её волокли тридцать пар быков и двести человек обслуживающего персонала. Ахмед-Паша, что естественно, не потащил царь-мортиру в Крым. Слишком долгий путь по морю опасен для этого чудища. Но взятые им с собой осадные орудия представляли для Каффы не менее реальную угрозу.

Далее Саркис рассказал о подготовке отражения штурма. Армянскому ополчению досталась треть общей городской стены. Но это ещё не всё. Про стену, окружавшую армянский квартал, генуэзский капитан заявил: «Это ваша стена, вы её построили. Вам и защищать».

При этих словах сотника Пангиягер скрипнул зубами:

— Твари! Они же знают, что над Айоц-Бердом нависает холм. Это самое слабое место в обороне. Несомненно, что паша именно здесь наметил штурм.

— Соглашусь с вами, уважаемый Пангиягер. Я тоже об этом сказал капитану. Они устанавливают орудия напротив наших ворот, а также напротив Кайодорских и Садовых. Но там рядом с воротами самые мощные башни: Константина и Круглая. Они выдержат любые ядра. Да и обводные стены не чета нашим. Они двойные! Проломят первую — так за ней не пустота, а уплотнённые землёй камни. Чтобы добраться до второй стены надо ещё потрудиться. А нашу одинарную стену пушки османов проломят враз.

Вид сотника был напуганным и удручённым. Почувствовав неладное, Тер-Ованес поинтересовался:

— Что-то случилось?

Саркис вяло отмахнулся. Новоиспечённый епископ постарался его дожать:

— Ну, говори, говори!

Старый воин вздохнул:

— Есть ещё одно существенное обстоятельство не в нашу пользу. Прямо, беда, — он цыкнул и повёл головой. — Порох сырой.

— Как, «сырой»? Почему сырой?

— Не знаю. Только когда стали выдавать заряды для бомбард, выяснилось, что весь порох словно каша. Набрал воды, аж, капает с него.

— Это же вредительство! Предательство! Кто это сделал? Специально или по недоумию?

— Я ж, говорю, не знаю. Капитан побежал к консулу. Потом мне один генуэзец сказал, что там толпа по пороховой башне бегает. Крику, крику!

Пангиягер вскочил:

— Чего уж теперь кричать. Надо было загодя к осаде готовиться, а не деньги с купцов выманивать по любому поводу. Всё! Всё! Это конец. Однозначно, конец.

Перед глазами Пангиягера снова всплыла картина вчерашнего совещания: громкие призывы гремящих бронёй бравых нобилей, таких, как Симоне де Форнарио и Григорио Россо. Испуганные взгляды старых представителей торговых генуэзских династий, таких как: Джулиан дел Фиеско и Систо Чентурионе. Запомнились глупые прожекты консула, который предлагал немедленно разослать гонцов по всему христианскому миру с призывом срочно организовать новый Крестовый поход. Пожалуй, только молчаливый взгляд Джустиниани говорил о том, что среди всей этой комичной испуганной толпы, несущей бред и не отдающей себе отчёт, присутствуют и умные люди. Молчал и Менгли Герай, урывками бросающий изучающие взгляды на этот змеиный клубок. Впрочем, и Скварчиафико был немногословен.

Он не дурак — всё знает, всё понимает. Но только это его вина. Это он довёл Каффу до сущего паралича, когда нет ни хлеба, ни воды, ни сухого пороха. А главное — нет союзников. Если бы главный массарий не хапал деньги мешками, а думал о городе, мы бы не пришли к такому плачевному финалу, когда главный наш союзник хан Менгли Герай прячется в цитадели Каффы, а какой-то замухрышка-бек устраивает многомесячную безнаказанную осаду. Нет, нам с этими непревзойдёнными дебилами и скудоумными самоубийцами не по пути. Надо что-то предпринимать. Во имя спасения города придётся самому взяться за дело без всякой оглядки на этот феерический по своей бесполезной тупости балаган.

Глава 80

2 июня 1475 года, среда

Об унижении Тер-Ованеса и начале штурма

С утра Пангиягер самостоятельно взобрался на крепостную башню, чтобы воочию оценить обстановку. Пред ним предстало удручающее зрелище. Османы заканчивали установку невиданных по размеру осадных орудий. Их было три. Казалось бы, всего три. Но даже неразумным детям понятно, что и этих трёх монстров достаточно, чтобы сравнять с землёй ветхую армянскую крепость, пристроенную к крепким каффинским стенам. Насыпь под орудия возвели высокой. К тому же под ней холм. С этого места легко простреливалось всё пространство армянской слободы.

«Господи, они могут даже в мой дом попасть!» — Пангиягер нервно заёрзал на месте.

Перед редутом сарацины вырыли глубокий ров на случай вылазки защитников крепости. Чуть поодаль заканчивалось сооружение ещё одного редута. Рядом с ним османы собирали метательные орудия.

«Мать господня, они и катапульты с собой приволокли. С помощью этого создания сатаны они теперь станут закидывать нас зажигательными снарядами и телами заражённых животных. Всё… Это конец», — новоиспечённый епископ сорвался с места, поспешив к консулу, чтобы тот разрешил эвакуировать жителей Айоц-Берда в пределы основных городских стен.

Обстановка в консульском дворце была шумной и нервной. Тут и там что-то друг другу доказывали вооружённые до зубов нобили. Повсюду шныряли посыльные. Выходили и заходили граждане, желающие решить свои насущные проблемы. В кабинете да Кабелла Тер-Ованес застал и вовсе вселенский вопль. Менгли Герай в полный голос орал на серого кардинала, требуя дать ему две сотни казаков-оргузиев:

— Пойми, узколобый кретин! Если мы сейчас не атакуем и не захватим хотя бы одну батарею, то далее нам останется только молиться и ждать смерти.

Скварчиафико, несмотря на унизительные оскорбления, не снимал с себя маску спокойствия:

— Мы не можем выделить тебе две сотни казаков. Сейчас каждый воин на счету. Они уже расставлены по своим местам на стенах. Атакуй своей сотней.

— Сотни мало! Может мне одному атаковать?

— Как хочешь.

— Мерзкий, безмозглый, упёртый баран. На что ты надеешься?

— У нас крепкие стены, двести орудий и полные мужества горожане. Нам надо продержаться месяц. Затем Ди Негро соберёт армию в Солдайе и в других крепостях и придёт к нам на помощь. Есть ещё феодориты.

— У вас нет никого. Все дороги блокированы Эминеком. Кому ты врёшь? Себе? Меня тебе не обмануть. У нас куча проблем: нет еды, воды, мокрый порох и мало воинов. Как только начнутся штурмы, и вы потеряете пару сотен бойцов, многие участки стены останутся без защитников. Они прорвутся. И тогда оставшиеся в живых просто загрызут тебя.

— Не загрызут. Зубы поломают.

Антониотто да Кабелла, всё время переводивший испуганный взгляд с одного спорщика на другого, осмелился вставить своё мнение:

— Дорогой Оберто, может стоит прислушаться к словам уважаемого хана?

Серый кардинал кинул на него уничижающий взгляд и осклабился:

— Да что там?! Вы у нас консул — вам и решать.

Да Кабелла растерялся:

— Так, значит, да?

— Да! Но я умываю руки, —демонстративно сложил руки на груди Скварчиафико.

— Э-э-э… Мы даём согласие?

— Ты даёшь согласие, — отбросил напрочь этикет Оберто. — Чего уставился? Подписывай указ. Решай хоть что-нибудь, консул!

Антониотто покраснел как рак, запыхтел и подозвал писаря.

Пангиягер, улучив момент, подал голос:

— Надеюсь, вылазка будет со стороны армянской крепости?

Скварчиафико наконец нашёл объект, на который можно было выплеснуть накопившееся раздражение:

— Что за бардак. Стража, почему в кабинет консула может зайти любой посторонний? Да не просто зайти! Всякий купчишка тут же мнит себя полководцем.

Тер-Ованес обиделся. Очень обиделся. Никто никогда не позволял разговаривать с ним подобным тоном. Он вспылил:

— «Купчишки» потому мнут себя полководцами, что среди правителей нет ни одного достойного. Всё сплошь болтливые бездари, способные только на то, чтобы запускать свои грязные лапы в городской бюджет. Но для этого много ума не надо.

На этот раз появилось, как минимум, несколько свидетелей, которые впервые увидели взбесившегося Скварчиафико. Нарочитая маска мудрого политика улетучилась. Вместо неё прорезались клыки бешеной собаки:

— Пошёл вон, вонючий армяшка, — выдавил он сквозь зубы. — Вон, я сказал!

На шум сбежалась стража. Серый кардинал издевательским тоном приказал:

— Выкинуть это старое дерьмо из замка. Не из консульского дворца — из цитадели! И впредь не пускать.

Стражники схватили купца под руки, выволокли из консульского дворца, на виду у всех протащили по площади, а затем по улице, ведущей к башне Криско. За воротами цитадели генуэзцы бросили Пангиягера в пыль. Униженный и оскорблённый он едва не плакал. С земли Тер-Ованес поднялся совсем другим человеком. Решительным и непримиримым. С этих пор он стал как никогда уверен, что сдача туркам — благо для всех жителей Каффы. А прогнившая верхушка, в руках которой оказалась власть в этом великом городе, достойна только того, чтобы турки её покарали. Пангиягер готов был тут же броситься в армянскую слободу и распахнуть перед турками ворота. Но армяне жили не только здесь. Большая их часть проживала в купеческих и ремесленных кварталах основной части города.

«Что ж, придётся для начала уговорить всех армян», — так решил епископ апостольской церкви, а значит и официальный руководитель диаспоры.

Пангиягер едва успел двинуться в сторону главного армянского храма, как неожиданно непроизвольно присел. Земля задрожала под ногами, птицы дружно вспорхнули ввысь, раздался истошный женский визг. И тут же до ушей долетел грохот выстрела. Словно гром посреди ясного неба. Далее началась канонада. Одновременно заработали все осадные мортиры, обстреливающие город с трёх сторон.

А Менгли Герай меж тем собрал три сотни всадников и попытался захватить одну из османских батарей. Всадники с улюлюканьем высыпали из Кайодорских ворот и стремглав полетели на врага. Казалось, вот-вот они достигнут цели. Но не тут-то было. В последний момент навстречу им из-за насыпного редута вывалились две лавины татар Эминека. Они явно были готовы к вылазке осаждённых и сразу попытались взять их в защеп. Сотням Менгли пришлось ретироваться — соперник имел слишком большое преимущество. Личная гвардия Герая встала на пути противника, прикрывая отход. Вернувшись, Менгли не досчитался сорока лучших воинов.

Серый кардинал ничего не сказал по этому поводу. Только ехидно ухмыльнулся.

Канонада продолжалась до самого вечера. Перед заходом солнца к мортирам присоединились метательные орудия. Катапульты стали забрасывать за стены осаждённой крепости зажигательные снаряды. Они представляли собой две металлические полусферы, скреплённые обручем и набитые либо спрессованным порохом, либо смесью смолы и канифоли. В снаряд вставляли трубку гусиного пера, набитую порохом. Порох поджигали перед срабатыванием катапульты. При приземлении полусферы распадались, а их содержимое вспыхивало от огня этой самой трубки. Вреда эти снаряды приносили неизмеримо больше, чем ядра мортир. От пожаров страдали люди, а не стены города.

Население охватила паника. Кто-то сам горел, охваченный пламенем, кто-то терял имущество, а кто-то набирался неповторимых эмоций, наблюдая за всем со стороны. Но в основном поведение населения оставалось адекватным. Горожане бросились тушить пожары, не дожидаясь команды. С риском для собственной жизни они спасали погорельцев. Среди спасателей выделялась значительная фигура Тер-Ованеса. Он смог быстро навести порядок, отправив спешно собранные команды добровольцев на доставку воды для тушения, на разборку загоревшихся домов и на поддержку порядка. В первую очередь надо было предотвратить большой пожар, который для густонаселённого города пострашнее османов.

Трупы сносили к девяти церквям и часовням армянской слободы. В первый день осады в Айоц-Берде погибло двадцать восемь человек. Всё сплошь жертвы пожара. Пострадавших от ядер турецких мортир не было. Стены армянского квартала пока держались. Вернувшийся из города сотник рассказал, что остальные две батареи османов, стрелявшие по Кайодорским и Садовым воротам, никакого видимого вреда не нанесли. Катапульты турки больше нигде не установили. За двойной стеной основной крепости не было ни пожаров, ни пострадавших. Создавалось впечатление, что турки решили нанести основной урон именно армянам Каффы.

Известие Саркиса возбудило в душе Пангиягера желание, как можно скорее донести до единокровцев свою идею о сдаче города. Стоя на ступенях церкви Святого Ованеса Мкртыча, епископ произнёс пламенную речь. Смысл её сводился к тому, что армянам не следует глупо погибать в войне османов с латинянами. Тер-Ованес напомнил о том, что основная масса армянского народа проживает именно в турецких городах. Там они живут хорошо. Султан не притесняет их и разрешает справлять христианские обряды по канонам армянской апостольской церкви. Закончил речь он и вовсе эмоционально:

— Так почему мы должны подыхать под руинами генуэзской крепости? Ради чего? Разве латиняне радеют за нас? Вопрос, не требующий ответа. Нет, не радеют. Мы для них всего лишь источник наживы. Но мы сила. Невероятная сила. Основная сила, на которой держится могущество Каффы. Генуэзцы надеются, что именно мы, армяне, спасём их от карающей десницы султана. Что именно наша кровь омоет их путь в счастливое будущее. Сегодня с утра я пошёл к консулу с прошением перевезти всех жителей Айоц-Берда в стены крепости. Но консул глуп. Его умственных способностей и силы воображения не хватает для реальной оценки трагедии, которую нам предстоит пережить. Он во всём полагается на своего заместителя, проклятого Скварчиафико. Подлый массарий не стал меня даже слушать. Он приказал выкинуть вашего епископа из цитадели. Что и проделали его костоломы. Они на глазах у всех проволокли меня до ворот и бросили на грязную мостовую. В этом их суть. Они ненавидят нас. Они относятся к нам хуже, чем турки. Они презрели меня. Они не выслушали меня. Они и пальцем не пошевелили в ответ на мою просьбу. И вот вам результат! — он указал перстом на погибших в пожаре. — Турки воюют с латинянами, а первыми жертвами стали армяне. Мы будем гибнуть и дальше. А если осада затянется, то озлобленные сарацины никого не оставят в живых. Ни нас, ни наших жён, ни наших детей, ни наших матерей. Поэтому я обращаюсь к вам, к моим единокровным братьям! Хотим мы глупо погибнуть за глупость и упрямство напыщенных нобилей? Хотим?

Недружный хор крикнул:

— Нет!

— Что-то я не расслышал ваше мнение. Вы хотите сгореть, как эти несчастные от пожара?

— Нет! — голосов явно добавилось.

— Вы желаете лютой смерти своим домочадцам?

— Нет! — голоса слились в мощный клич.

— Я слышу глас народа. В единении наша сила. Это должны осознавать все. Когда мы вместе — мы сильны. Вместе! Как пальцы, сжатые в кулак, — Тер-Ованес продемонстрировал результат такого сжатия. — Мы заставим с нами считаться. Всех заставим. С нашей силой, с нашей решимостью. Для начала мы уйдём со стен и откажемся защищать Каффу. Только в этом случае латиняне согласятся сдать город целёхоньким. И только тогда Ахмед-паша всех помилует. Он будет рад этому решению и не станет творить беззаконие. Сейчас все желающие могут пойти со мной. Я помогу расселиться среди армян, проживающих внутри крепости. Для тех, кто не найдёт кров у родственников и знакомых, я устрою ночлег в наших церквах. А утром вы постарайтесь правильно донести наше сегодняшнее решение до всех остальных. В полдень все должны прийти на рыночную площадь. Там мы сформируем всенародный ультиматум. А сейчас, хватит слов, идите за мной.

И он направился к воротам основной крепости.

[1] В Средневековье богатый порт, сначала генуэзский, затем венецианский. В 1571 году завоёван Османской империей. Ныне на турецкой части Кипра.

[2] Константинополь был завоёван султаном Мехмедом Фатихом в 1453 году.

[3] Трапезундская империя была завоёвана в 1461 году.

[4] Последний император Трапезундской империи.

[5] Византийская императрица с 527 по 548 год.

[6] Иоанна Предтечи.

Часть 9

Глава 81

3 июня 1475 года, четверг

Об ультиматуме армян

На следующий день огромная толпа армян заполнила рыночную площадь так, что яблоку негде упасть. Немногочисленные торговцы, пребывая в прострации и не понимая цели стекающихся отовсюду людских ручейков, поспешили убрать свой товар, но всё же остались поглазеть, что будет дальше.

Два часа под звук турецкой канонады армяне совещались и вырабатывали ультиматум. Под документом подписались все выдающиеся представители диаспоры. Даже Тер-Карапет не отказался поставить свою подпись. Пангиягер уже собрался нести ультиматум в цитадель, когда на рынке в сопровождении православной паствы появился греческий епископ. Армяне тут же изложили им свои намерения. Греки поддержали выработанный документ и удалились составлять собственные требования. А Тер-Ованес в сопровождении толпы направился к консулу.

Когда толпа стала стекаться к площади у ворот цитадели, стражники заперлись и отказались впускать даже Саркиса, который в эти дни ежедневно бывал здесь по многу раз. Пангиягер не расстроился. Он просто передал ультиматум начальнику стражи. После этого призвал народ расходиться по домам:

— Встретимся здесь утром.

Глава 82

4 июня 1475 года, пятница

О том, что и на старуху бывает проруха

Ещё накануне Тер-Ованес перевёз свою дочь и слуг из Айоц-Берда в городской дом. Он был гораздо меньших размеров, но находился на безопасном расстоянии от прилётов турецких ядер. Сюда на заре и нагрянул начальник стражи с десятью генуэзскими пехотинцами. Капитан безапелляционно потребовал, чтобы Пангиягер следовал за ним. Но у нового армянского епископа имелась собственная охрана из двенадцати человек. Все, как на подбор, статные воины, готовые в любую минуту постоять за своего господина. Они тут же выхватили сабли и встали между епископом и латинянами.

— Я не имел никаких плохих намерений, — сразу сдулся генуэзец. — Мне приказано сопроводить вас к консулу.

Тер-Ованес ухмыльнулся:

— Считай, сопроводил. Я сейчас позавтракаю и приду. Чего встал? Я всё сказал.

Латинянин оторопел от такой наглости. Но делать нечего — пришлось ретироваться.

На башне Криско едва пробило шесть, когда лидер армянского мятежа в сопровождении своей охраны и единомышленников, сбежавшихся по зову епископа, подошёл к воротам цитадели. Здесь произошла заминка. Капитан крепости, вышедший навстречу гостям, потребовал, чтобы к консулу проследовал только Пангиягер. Но Тер-Ованес не отличался ни скудоумием, ни бесшабашной храбростью. Он наотрез отказался, выставив встречное требование войти со свитой из двадцати человек. После долгих препирательств капитан согласился, но отказался пропускать кого-либо с оружием. Потомок Гаврасов и Комниных посчитал сие неслыханной дерзостью. Носить оружие всегда и везде являлось его законным правом дворянина. Поэтому перепалка вспыхнула с новой силой. Она продолжалась до тех пор, пока в проёме ворот не показался сам серый кардинал.

Скварчиафико быстро сориентировался в ситуации:

— Стоп, стоп, стоп! Ещё кровопролития нам до кучи не хватало, — он тут же с предельной учтивостью в голосе обратился к предводителю армян: — Дорогой синьор Пангиягер, я сейчас разрушу все наши недоразумения. Во-первых, хочу принести публичное извинение за тот постыдный поступок с моей стороны. Вы должны меня понять и простить. Все взвинчены! Все на нервах! Все могут сорваться! Во-вторых…

Тер-Ованес не стал слушать, что «во-вторых». Он оборвал оратора размеренным голосом церковного пономаря:

— Если ты, дорогой массарий, думаешь, что я обиделся, то ты ошибаешься. Сан епископа не позволяет мне суетно реагировать на выходки мирян. Наш Христос страдал несоизмеримо больше. Но он терпел. И нам велел. А здесь я по одной причине — хочу спасти свой народ. О переговорах не может быть и речи. Сюда мы пришли не для этого. Мы пришли, чтобы сообщить вам об ужесточении ультиматума. Знайте, что после захода солнца, всё наше ополчение покинет стены крепости. Насколько я знаю, греки решили так же, — приврал он, чтобы добавить веса своим словам. — Если к утру вы не согласитесь на сдачу, мы для начала откроем туркам ворота Айоц-Берда. Если вы и дальше станете упорствовать, мы пойдём к Гедику и сдадимся туркам без вас. После этого визирь сохранит нам жизнь. А сохранит ли вам? Не знаю. Я всё сказал.

Он развернулся и гордой походкой удалился. Восхищённые его поведением единомышленники двинулись следом.

Накануне вечером после получения ультиматума от армян консул и его приближённые провели бессонную ночь, ломая голову, что предпринять в ответ. Каждый из нобилей внутри себя надеялся, что всё само собой рассосётся. Поэтому никакого толкового ответа они к утру так и не придумали. Единственное, на чём сошлись: постараться изолировать предводителя восстания. Для этого и было решено пригласить Пангиягера ночью под видом срочного разговора в цитадель. Как мы знаем, ничего у генуэзцев не получилось. Сейчас, после демарша армянского епископа, когда он продемонстрировал серьёзность своих намерений и полную поддержку армянской общины, все поняли, что наступил кульминационный момент. Далее бездействовать никак нельзя. Обстановка требует немедленного решения. И его надо принимать прямо сейчас. Вот только какое? Кабинет консула погрузился в тягучую напряжённую тишину. Хорошо было слышно, как у объевшегося на нервной почве Систо Чентурионе бурчит в животе. Тишина буквально звенела от мысленных процессов. Но в основном витала одна и та же мысль: «Скварчиафико привёл нас к разбитому кувшину, вот пусть он его и склеивает». Безмолвие в конце концов разорвал привычно спокойный баритон Джустиниани:

— Достопочтенный консул, вы, уважаемые нобили и ты мой дорогой друг, — обратился он к Скварчиафико. — Все вы прекрасно понимаете, что тянуть дальше нельзя. Если мы сейчас не согласимся с требованиями толпы, завтра наши головы будут красоваться на пиках янычар. Ультиматумы этой черни сродни нашему приговору. Как нам поступить? Согласиться мы не можем из гордости. Отказаться мы не можем… Потому что «не можем». Финал в случае отказа известен. Что остаётся? Какие ещё варианты? Других вариантов нет. Твоё предложение, — обратился он к Оберто, — тоже негодно. Устранение Тер-Ованеса, кроме морального удовлетворения ничего реального не даст. Они нам не простят.

— А мы представим всё так, как будто это его соперник Тер-Карапет отомстил.

— Нет, — покачал головой Батиста, — это ничего не решает. Коли начался разброд — его не остановить. Сдача в плен уже крепко сидит в их головах. Пойми, Оберто, нельзя того, кто сегодня решил сдаться, завтра заставить совершить подвиг. А без массового героизма нам не выстоять. Сколько мы ещё продержимся? От силы месяца два. А дальше что? Надеяться нам не на кого. Помощь не придёт. Ей неоткуда взяться. Мы все это прекрасно понимаем. Стены у нас крепкие — они выдержат. Но выдержат ли защитники? Они уже сейчас пасуют, когда всё не так уж плохо. А вот когда кончится еда и костлявая рука голода схватит за горло, когда в жару нечего будет пить, когда турки начнут настоящий штурм — что будет с их мужеством? Ничего. Пшик! Его не будет и в помине. Поэтому приходится вернуться к началу нашего разговора. Согласиться мы не можем. Отказаться тоже. Но согласие подразумевает унижение, а отказ — позорную смерть. Что мы выберем?

Он обвёл взглядом хмурые лица членов совета. Консул уже до такой степени вжался в своё кресло, что все забыли о его присутствии. Наконец, самый старый нобиль, Систо Чентурионе, пропихнув комок в горле, предложил:

— Давайте голосовать!

— Давайте, — согласился Джустиниани.

— Погодите голосовать. Дайте мне слово, — Скварчиафико встал и расправил плечи. После этого вышел в центр помещения и обвёл всех пристальным взглядом. На губах проявилась привычная едва заметная насмешливая ухмылка: — Вы словно мореплаватели, попавшие в лютый шторм. Одни впадают в панику и гибнут. Другие борются из последних сил и получают в подарок жизнь. Да, в борьбе за жизнь иногда приходится принимать непопулярные меры. Скажем так: рубить мачту. Но это делается для того, чтобы выжить. Выжить любой ценой. Нас сейчас тоже штормит. Изрядно штормит. Пик бури впереди. Но я, как кормчий, не лёг в дрейф по ветру. Я старался вывести корабль с опасного курса. В итоге мало что получилось. Но не всё ещё потеряно. Мало кто знает… Вернее, никто не знает, что я одновременно прорабатывал несколько вариантов спасения. Что ж, в этот критический час, мне придётся раскрыть свои секреты. Государственные секреты. Поэтому я обязан взять с вас клятву о неразглашении.

Выслушав заверения, он кивнул и продолжил:

— Уважаемый Менгли, — обратился Оберто к хану, — так как дело касается в первую очередь тебя, прошу выслушать меня до конца, а уже потом высказывать своё мнение. Так вот, нам противостоит сильная армия. Но она неоднородная. Да, и турки, и татары — мусульмане. Да, у них схожие языки. До такой степени схожие, что они понимают друг друга без толмача. Но вот только цели у татар и турок не совсем общие. Почему султан пошёл на нас? А? Почему? Всё ясно, как божий день. Он хочет подмять под себя всю восточную торговлю и торговлю с севером. Мы ему не нужны. А вот нужны ли ему татары? Эминек надеется на то, что Фатих поможет воплотить все его мечты. Какие? Тут, для думающего человека секретов нет. В первую очередь бек желает взобраться на ханский трон. Во вторую, как и любой живой человек, бек надеется грести золото обеими руками. Он считает, что смена Генуи на Стамбул пойдёт ему на пользу. Эминек предполагает, что турки, выгнав латинян, поставят его во главе крымской орды, заключат с ним вассальный договор, предполагающий условную дань и всемерную помощь татарского войска султану, а после этого удалятся назад на южный берег Чёрного моря и оставят бека властвовать над степями и торговыми городами в полном одиночестве. Но будет ли так? Позволит ли Фатих воплотиться грёзам Эминека? Я небезосновательно предполагаю, что многие намерения, которые союзники Эминека выказывали перед походом сюда, были всего лишь обнадёживающими словами. Не думаю, что султан настолько глуп, чтобы предпринять столь дорогостоящую и опасную экспедицию лишь с целью выгнать нас, помочь Эминеку и вернуться назад, оставив всё на откуп татарам. Нет, это не так. Совсем не так. Турки хотят прийти надолго. Можно сказать, навсегда. Завоевав Каффу, они не остановятся. Они завоюют всё! После этого все города, платившие дань нашему уважаемому хану, станут платить её в турецкую казну. Крымским татарам останутся только степи. Поставит султан во главе крымского ханства Эминека или будет подыскивать другую кандидатуру? Не знаю. Он будет решать, выискивая наилучший для себя вариант. И заслуги Эминека в предательстве будут учитываться султаном не в той мере, какую предполагает ширинский бек. Все понимают: единожды предавший способен предать дважды, трижды и так далее. У султана нет никаких обязательств. Их у него не бывает в принципе. Ко всем вопросам он подходит с позиции силы и рациональной выгоды для своей империи. Я считаю, что Эминек ошибся, поставив на кон собственное предательство. Его ждёт полное разочарование. Фатиху не нужны сильные личности среди вассалов. Назидательным примером для него служит Стефан Молдавский, который долгие годы исправно платил дань, а затем усилился и восстал. Теперь для Мехмеда это самая большая головная боль. Поэтому, учитывая собственный негативный опыт, Фатих никогда не поставит во главе крымской орды сильную одиозную личность, способную выкинуть неприятный фортель в самый неподходящий момент. Все узнали в этом описании Эминека? Вижу, все. Исходя из вышесказанного, я предполагаю, что султан готов помочь занять ханский трон любому из братьев нашего уважаемого Менгли Герая. Даже самому Менгли может предложить вернуться на своё законное место. Это вполне вероятные варианты. Здесь он учитывает тот факт, что каждый из Гераев является соперником другим братьям. В такой ситуации легко манипулировать. Я уверен, Эминеку никогда не взобраться на ханский престол. Помяните моё слово. Так и будет. Даже если мы проиграем — всё будет именно так. Но чтобы мы не проиграли и на наших костях не скакали бравые янычары, я затеял одну маленькую интригу. Слушайте внимательно и никому не болтайте.

Для осознания важности излагаемой информации серый кардинал сделал значительную паузу. Обведя взглядом каждого, продолжил:

— Да, против нас стоит войско, многократно превышающее наше. Шансов выстоять невероятно мало. Тут никакой героизм не поможет. Но не все битвы выигрываются на поле боя. Иногда победы случаются, благодаря хитрым, даже можно сказать хитроумным, шагам полководцев. Мало кто из вас знает, что у Эминека есть любовница. Она не просто любовница. Это сильная фигура, королева. Шахматная королева. Молодая, красивая, не по годам мудрая. Она имеет на бека решающее влияние. Об этом докладывают мои соглядатаи. Мы вышли на эту бестию, и она согласилась нам помочь. Эта «королева» уже помогла за умеренную плату провести нашего гонца в Солдайю. Конечно, важно доставить письмо Ди Негро. Но не это главное. Это был пробный шар, проверка — серьёзный она партнёр или нет. Мои шпионы доложили, что гонец прошел беспрепятственно. Значит, наш выбор был правильным. Теперь я хочу сделать ей новое, более серьёзное, решающее для нас предложение. Хочу через неё повлиять на Эминека, чтобы переманить ширин-бека на нашу сторону. Если это произойдёт, тогда уже Ахмед-паша окажется в незавидном положении.

Скфарчиофико сделал очередную, на этот раз кульминационную, паузу и, понизив голос, продолжил:

— Сегодня ночью я с ней встречаюсь. Теперь о цене вопроса. Любовница Эминека запросила за его измену султану 100 тысяч золотых дукатов.

Размер взятки поразил воображение присутствующих. Все зашушукались, заёрзали, закряхтели. Скварчиафико постарался успокоить каффинскую знать:

— На первый взгляд, сумма неподъёмная. Но разве в случае поражения мы потеряем меньше? Нет, мы однозначно останемся без штанов. Возможно, и жизни лишимся. С другой стороны, если разделить размер этой, так скажем, «взятки во спасение» на число жителей нашего города, то получится всего лишь полтора дуката с человека. Согласитесь, это не так уж и много. К тому же, стоит рассчитывать, что после нашей победы все траты вернутся сторицей.

Сумма была и на самом деле гигантской. В переводе на серебряные монеты, которые имели основное хождение в Крыму, взятка превышала шесть с половиной миллионов аспров. Для сравнения, оргузий из личной охраны консула получал 120 аспров в месяц. За один аспр на рыбном рынке можно было купить двадцатикилограммового осетра. Петух стоил 5-6 аспров, а вьючная лошадь 100 аспров. Поэтому у присутствующих был повод волноваться.

Уважаемый всеми Джулиан дел Фиеско крикнул с места:

— Где же взять такие деньжищи?

Оберто Скварчиафико кивнул в ответ:

— Пока о деньгах речи нет. Сегодня состоится предварительная встреча. Но в любом случае сбор средств необходимо начать прямо сейчас. Я считаю, что мы их соберём по подписке с тех, кто в курсе начатых переговоров — то есть, с вас, — он тут же поправился: — С нас. Я вношу двадцать тысяч. Нас здесь тринадцать человек, включая уважаемого Менгли Герая. Ну зачем так шуметь? Не надо волноваться. Да, замолчите вы! У кого-то есть более привлекательные идеи нашего спасения? Вот видите, нет. К тому же, это не безвозвратные траты. Мы всё вернём. Всё до последней монеты. А если, предположить, что деньги исчезнут — такое, к сожалению, тоже бывает — соберём всю необходимую сумму с населения Каффы. Поэтому вам вернётся то, что вы вложили — минус персональный взнос с каждого каффинца, который мы определим позже. Конечно, в процессе переговоров можно попытаться сбить их невероятные запросы. Но учтите, торговаться я буду только для проформы. Сегодня не время для торга. Сегодня нужно обещать всё, что они хотят. Главное снять осаду. А дальше мы воздадим каждому по заслугам. Когда с проклятым Эминеком будет покончено, всё его добро будет разделено между вами, пропорционально внесённой сумме. Я это обещаю. Обещаю публично. А деньги у него водятся немалые.

Нобили стали активно обсуждать выгодность вложений. Массарий не дал им опомнится, продолжив:

— Погодите. В затеваемой интриге есть ещё один важный аспект, который необходимо обсудить. Наше предложение треклятому Эминеку не ограничилось золотым эквивалентом его предательства. Мы обещали беку полное наше содействие стать ханом. Данный аспект напрямую касается вас, премногоуважаемый, — Скварчиафико подобострастно склонил голову перед Менги Гераем. — Как вы уже поняли, мы будем обещать всё. Но это не значит, что кто-то эти обещания станет выполнять. Естественно, вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку. Поэтому, получив какие-либо сведения на этот счёт, будьте уверены — это всего лишь игра. Политика, мой друг, политика! — он облобызал хана улыбкой и подвёл черту: — На этом умолкаю. Теперь надо проголосовать. В случае положительного итога будет составлен соответствующий документ, который и станет основой для всех наших действий.

— Прежде чем мы проголосуем, — подал голос Джустиниани, — скажи, как ты собираешься решить «армянскую» проблему. Я уже высказался по этому поводу. Убийство Пангиягера неприемлемо.

Скварчиафико, загадочно улыбаясь, покачал головой. Так обычно делают слишком уверенные люди.

— Хорошо, ты меня убедил. Как только собрание проголосует за моё предложение, я сразу поспешу к нему. Думаю, мне удастся его уговорить.

***

Нобили поддержали интригу, затеянную серым кардиналом. Но Оберто не сделал так, как обещал. Он не поехал к Тер-Ованесу «сразу…», а дождался, когда наступит глубокая ночь.

Канонада давно стихла, и стук колёс по мостовой приятно отсылал в мирное время. Скварчиафико мысленно углубился в переживания последних дней: «М-да, жаль, что я немного опростоволосился. Не думал, что Фатих так быстро за нас возьмётся. В этой партии султан сделал нам шах. Но партия ещё не проиграна…»

За окном кареты всё было, как всегда: дома, деревья, небо, полная луна. Вот только тут и там под деревьями проглядывали тюки со скарбом и их владельцы, устроившиеся спать на стареньких циновках прямо под открытым небом. Беженцы. Страшное слово.

Серый кардинал в своих мыслях переключился на цель ночной поездки: «М-да, зря ты армяшка на меня обиделся. Мог бы и сдержать гонор. Был бы жив. А теперь ты не оставил мне выбора. А гонору-то, гонору! Ха! Скажите, пожалуйста. Смешно. Всякий бездельник мнит себя прямым потомком императоров. И этот туда же. Из Комниных, видите ли, он свой род ведёт. Ага, как же! Может и выносил какой-нибудь твой предок горшки из императорской спальни. Вполне возможно. Но не более! А вообще, всех сочинителей мнимых родословных надо отдавать под суд. Не можешь доказать — в тюрьму. А то получается, что эти Комнины были до того плодовитыми, что оставили после себя тысячи разных наследников. Даже мне известна пара десятков разных типчиков, заявляющих о родстве с ними. Доходит до смешного. Недавно узнал, что Фатих— и этот туда же — издал родословную, в которой связывает своё происхождение с императорской династией Комниных. Якобы, поэтому он является законным наследником империи ромеев. В продвижении этого тезиса султан даже взял в свой гарем Анну Комнину, дочь последнего императора. Комнины, Комнины, Комнины… Это уже даже не смешно. Все: и правители, и обыватели — все кругом Комнины. Чего же тогда воюют между собой? Вот тут, впрочем, я совершенно не прав. Родственнички воюют друг с другом особо остервенело. Без жалости и пощады. Кровь льют так, словно это вода морская. Ладно, Пангиягер мне, слава богу, не родственник. Дай бог, покончу с ним тихо, без особой жестокости и кровопролития. Сделаем благое дело: одним Комниным на этом свете станет меньше».

За каретой цокал подковами коней отряд оргузиев. Скварчиафико посчитал, что двух десятков проверенных бойцов будет достаточно, чтобы справиться с одним «жирным армяшкой».

Остановились на соседней улице. Всадники спешились. Но не успели они привести в порядок амуницию, как со всех сторон из темноты, словно призрачные тени, к ним бросились вооружённые люди. Эффект неожиданности и численное превосходство без труда преподнесли быструю победу нападавшим.

Вскоре Скварчиафико и его оргузиев доставили к парадному крыльцу дома Пангиягера. Здесь и состоялось свидание серого кардинала с потомком Комниных.

Тер-Ованес возвышался на крыльце, а незваные гости стояли пред ним на коленях с кляпами во рту и связанными за спиной руками. Оберто Скварчиафико поставили впереди всех. Тоже своего рода честь за тайные заслуги перед отечеством.

Надо же, так долго крутился, вертелся, выдумывал, обманывал, насмехался… И такой невероятно глупый исход. Что ж, порой даже самый хитросплетённый узел легко разрубается обычным ударом сабли.

Хозяин дома усмехнулся:

— Попались голубчики. На то вам наука. А мы вас ждали. Думаем, когда это наш уважаемый Генеральный синдик к нам в гости пожалует? Что, дорогой ты мой, — обратился он к Скварчиафико, — другого убить — это, по-твоему, политика. А если тебя? Это что — преступление? Чего он там мычит? Скибан, дай ему возможность покаяться.

Охранник вытащил у Оберто кляп и тот сразу заверещал:

— Уважаемый Пангиягер, ты всё не так понял. Я приехал по заданию совета Каффы переговорить на очень важную тему.

Тер-Ованес скривился и брезгливо махнул рукой:

— Затыкай! Этот понос вранья не переслушать. Переговорить он приехал. Ага, как же! И взял с собой для этого целую армию. Как всегда, за дураков всех держит. Давай, Скибан, тащи их в подвал. Пусть там посидят, пока турки в город не войдут.

Епископ вернулся в дом, где его поджидало своё совещание. Помещение было забито армянскими и греческими представителями. Все в упор смотрели на Пангиягера. Тот спокойным голосом изложил ситуацию:

— Скварчиафико с огромным вооружённым до зубов отрядом прибыл по душам со мной поговорить. А чтобы легче разговаривать, он не забыл надеть тяжёлую броню. И остановились они не перед моими воротами, а на соседней улице.

Народ загудел:

— Понятно с ними всё. Чванливые латиняне. Да пошли они. Мерзавцами были — мерзавцами и остались. Гнать их надо.

Пангиягер успокаивающе поднял руку:

— Надеюсь теперь ни у кого не осталось ни малейших сомнений, что делать дальше? Генуэзцы тонут и нас за собой на дно хотят утянуть. Но разве нам это надо?

Толпа выразила своё мнение выкриками. Их содержание не соответствовало нормам учтивости. Совсем не соответствовало. Если кратко — это была образная, даже очень образная, площадная брань.

Тер-Ованес улыбнулся. Он не выносил сквернословия. Но сегодня оно ласкало уши. Новоиспечённый епископ вновь взял слово:

— Из всего этого мы можем сделать вывод, что генуэзцы наплевали на наш ультиматум. Значит, далее корабль плывёт без них. Делаем всё, как договаривались, только уже без оглядки на латинян. Правильно?

В ответ гул одобрения.

— Саркис, — обратился Пангиягер к сотнику, — уводи людей со стен. Только не распускай по домам. Мало ли что взбредёт генуэзцам в голову.

***

Лейла прождала в назначенном месте больше часа. Ни Скварчиафико, ни его доверенное лицо так и не появились. Нет, она не ждала подвоха ни с той, ни с другой стороны. И за свою жизнь не опасалась. А кого бояться? Турки сами пугались, когда видели пропуск с личной печатью Гедика. Татары повсеместно старались ей угодить и помочь. Они прекрасно знали, что перед ними «личный секретарь Эминека». Каффинцев она не брала во внимание лишь потому, что встреча была назначена с наружной стороны крепости. Это Скварчиафико надо было вести себя осторожно.

«Странно, всё было тихо, но он не пришёл. Передумал? С чего бы это? Другого шанса у генуэзцев не будет. Они понимают, что турки ни за что не снимут осаду. Они знают, что Ахмед-паша поступит с ними предельно сурово. Так в чём же дело? Почему он не пришёл?» — аналитический ум перебирал возможные варианты, но так ни одного убедительного объяснения не нашёл.

Лейла затеяла эту интригу лишь для того, чтобы перестать ощущать себя бедной. Сто тысяч золотых дукатов на дороге не валяются. Это целое состояние. Ничего другого, кроме как «прибрать к рукам лишние денежки тупых латинян», она в этот раз не планировала. Кинуть генуэзцев на огромную сумму — это ли не счастье для начинающей прохвостки? Конечно, можно было бы замутить авантюрку с предательством татар по отношению к туркам. Было бы смешно наблюдать, как они улепётывают не солоно хлебавши. Но такую ситуацию Лейла допускала в своей голове только в варианте — себя повеселить. Она была реалистом. Расчётливым, холодным игроком. Каждый ход был просчитан до мелочей и каждый новый ход должен улучшать позицию. На кону её жизнь, её будущее. При таких высоких ставках нельзя совершать непродуманные авантюрные поступки. Да, она не сомневалась, что при желании, можно легко устроить туркам ночь кровавых ножей. Они вполне расслабились по отношению к татарам. И вполне за это могли поплатиться. Но зачем? Что это даст? Какую прибыль принесёт? Сто тысяч? И что ты с ними будешь делать? Где будешь жить? Где будешь тратить? Она понимала, что латиняне эти деньги дают не просто так. Они в случае успеха постараются их вернуть. Значит, путь в христианские страны отныне станет заказан. Желающих получить за её голову пять обещанных дукатов будет на порядок выше, чем монет за предательство султана. Лейле явственно представилось, как она мчится в набитой золотом карете по дорогам Европы, а из-за каждого куста за ней следит чей-то зоркий глаз, за каждым поворотом ждёт засада. Врагу не пожелаешь такого счастья. В мусульманские страны ей после предательства вообще не появиться. Что остаётся? Московия? Китай? Индия? Ага, сейчас. Что там делать одинокой девушке с мешками золота? Так её там и ждут. Вернее, ждут с распростёртыми руками. С распростёртыми загребущими руками. Нет, не таким видела она своё будущее. Ей нужны были просторы для воплощения своих талантов. Ей нужна была перспектива. А у кого сейчас есть перспектива, которую он удачно и масштабно претворяет в жизнь? У кого, у кого? У Фатиха. Ему не могут противостоять ни латиняне, ни славяне, ни персы, ни арабы. Он всех скрутил в бараний рог. Вот где масштабы, вот где возможность разгуляться!

«Эх, мне бы только добраться до Стамбула, а уж там я покажу, на что способна, — так размышляла Лейла. И ещё так: — Нет-нет, скоро все консулы, ханы, визири и султаны будут валяться у моих ног и ждать соизволения, когда я разрешу встать с колен. Все! Все! Все… Но Скварчиафико не пришёл. На что надеется? Здесь я всё решаю. Не всё, но многое. Почти всё… Ну не пришёл и не пришёл. Значит, так надо. Что ж, пощады не жди. Не от турок. От меня. Не жди от меня пощады. Будь уверен: это гораздо страшней».

Она вздохнула и заспешила в свою палатку. Надо выспаться — завтра назначена встреча с Гедиком. Вернее, уже сегодня. Сегодня в обед.

Глава 83

5 июня 1475 годка, суббота

Об условиях сдачи Каффы

Ночью Скварчиафико никто не хватился. Никому и в голову не пришло бы искать чёрной ночью серого кардинала. Никто и никогда не отслеживал его передвижения. Это он мог за всеми следить в любое время. И это воспринималось, как должное.

Пришло утро, и новости посыпались одна за другой. Армяне и греки ушли со стен. Они не разошлись по домам, а заполнили улицы, где агрессивно реагировали на появление любого генуэзца. Турки продолжали палить. Вскоре они увидят, что стены пусты. И тогда… А что тогда? «Что тогда» — никто толком не мог спрогнозировать. Вернее, не хотел. Страшно. Но все понимали — впереди Каффу ждёт ужас. И ничего кроме ужаса. Что делать? Куда бежать? За что хвататься? Напряжение возрастало. Приближалась кульминация противостояния. Надо было что-то предпринимать. Только что? Вот тут-то все и бросились искать пропавшего массария. Не найдя, стали подозревать, что всемогущий серый кардинал сделал ноги.

Но вскоре обнаружилась лениво бредущая по улицам города безлюдная карета. Карета главного массария. У консула предположили, что Оберто пропал, когда отправился на встречу с этой опасной женщиной. Но вскоре выяснилось, что исчезли и два десятка охранников серого кардинала. На негласную встречу за стены крепости Скварчиафико с таким сопровождением не пошёл бы. Всё тайное вершится в шёлковых перчатках и в тёмных одеждах, а не в броне и в сопровождении армии. В общем и целом, стало понятно, что массарий не покидал пределы крепости. Тогда, вняв толковым советам здравомыслящих советников, консул послал гонцов к Пангиягеру. Все знали, что в первую очередь Оберто собирался посетить именно его. Гонцы вернулись какие-то странные: поникшие, возбуждённые, поникше-возбуждённые. Они поведали о том, что Скварчиафико сидит в подвале у армян. Кроме того, они рассказали, что новый армянский епископ отправился на переговоры к туркам.

Консул тут же устроил истерику:

— Как он мог? Как могли армяне так поступить с нами? С нами, оказывающими им всемерную помощь и поддержку? Варвары, челядь неблагодарная. И что теперь делать?

Вопрос был адресован Джустиниани. Баттиста стоял у окна, заломив руки за спину. Услышав вопрос, пробормотал:

— Ничего не делать. Пришло время молиться.

Да Кабелла вскочил с кресла и шумно заметался по комнате. Его обуял панический страх:

— Молиться? Почему мне никто не подсказал? Почему вы до этого допустили? Я всех уволю! Посажу за решётку! Вы мне ответите! О-о-о!!! Я всех, всех, всех… Может ещё не поздно? Может мне приказать, чтобы этот армянин выпустил Оберто? Я всё же законный консул! Да, надо срочно издать указ, чтобы армяне и греки вернулись на свои позиции, Пангиягер выпустил Скварчиафико, а сам сдался властям. Пусть глашатаи озвучат его на всех площадях.

Джустиниани оторвался от вида из окна и повернулся к Антониотто, чтобы удостовериться, не взобрался ли тот с ногами на стол и не снял ли при этом штаны. Но нет, ничего подобного не происходило. Обнаружилось лишь, что консул пунцовый, как рак, и испуганный, словно побитая собака. Поймав его укоризненный взгляд, да Кабелла неуверенно прошептал:

— Чего смотришь? Я всё же консул. Законный консул. Меня протекторы на это место поставили.

Баттиста вздохнул:

— Ну да, ну да…

***

За большим походным столом в палатке визиря обедали только хозяин и его гостья. Слуги подносили всё новые и новые блюда и внимательно следили за количеством вина в бокалах. Гедик, не отрываясь от еды, продолжал начатый разговор:

— Азарян тебя очень хвалил. Прям, восторгался. Я сначала подумал, что ты его любовница, отсюда такие эпитеты в твою честь. Но судя по результатам, Вардан излагал свои восторги весьма скупо. Я вот сижу, смотрю и понимаю, что ничего подобного в жизни не встречал. Красива, молода, стройна. Вай!

Ахмед-паша сверкнул глазами и даже причмокнул от восторга.

Лейла отпрянула от стола, вытерла губы шёлковым платком и неожиданно серьёзным тоном предложила:

— Так женись на мне.

Гедик на мгновение замер, даже его эта чертовка смогла смутить. Чтобы скрыть проявление чувств опытный переговорщик сделал паузу, хлебнув вина, после чего с улыбкой погрозил проказнице пальчиком:

— Ух-х-х! Ты просто невероятная женщина, — он поставил бокал на стол и откинулся в кресле. — Нет, я на тебе никогда не женюсь.

— Почему? — притворно удивилась Лейла, склонив при этом свою обворожительную голову набок.

Он потянулся через стол и прошептал:

— Боюсь! Ты меня задвинешь, чтобы самой стать визирем.

Наступила пауза, которая прервалась громким заливистым смехом Гедика. В какое-то мгновение смех оборвался, лицо турецкого сановника стало суровым, а голос ледяным:

— Сулейман, эту плутовку схватить, — он указал на девушку пальцем, сверкнув при этом огромным рубином, — и лишить головы. Немедля!

Сулейман громко щёлкнул пальцем, и тут же за его спиной возникли два мощных янычара. Троица ринулась исполнять приказ хозяина. Но тот в последний момент их остановил:

— Стой! Я пошутил, — Ахмед-паша залился ещё более громким смехом и никак при этом не мог остановиться. Наконец успокоившись, вновь указал на гостью перстом: — А ты дашь фору любому мужику. Они бы уже умоляли, ползая в моих ногах. Молодец. Да, я пошутил. Но ты видела, как они бросились исполнять приказ? Всегда помни об этом, — не отрывая взгляда от Лейлы, он медленно постучал пальцами по столу. В следующее мгновение хозяин шатра переключился на ласковую интонацию: — Почему не кушаешь? Не вкусно?

Красавица всё также непринуждённо улыбнулась и принялась за еду. Её выдержке мог позавидовать любой. Дав гостье спокойно поесть, хозяин продолжил расспросы:

— Что ты можешь сказать о сегодняшнем нашем противнике?

Лейла стала излагать суть просто и доходчиво:

— Начнём с главного. Антониотто да Кабелла, консул. Пустой, никчемный человечишка. Как правитель — полный ноль. Не способен принимать самостоятельные решения. Во всём полагается на своего заместителя. Оберто Скварчиафико, его заместитель. Умный, хитрый, изворотливый. От таких всегда жди подвоха. Опасный соперник. Но слишком корыстолюбив. Основное время тратит на то, чтобы набить золотом свои необъятные сундуки. Это порой вредит ему, так как при принятии любых решений он не забывает о собственной выгоде. Когда Эминек обложил Каффу со всех сторон, Скварчиафико вполне мог этому воспрепятствовать. Он умеет удить рыбку в мутной воде и строить интриги не на чём. Но Оберто не стал мешать беку по одной простой причине. Блокада приносила немалую денежку и ему. Он стал активно снабжать Каффу продовольствием. Только его корабли, либо корабли верных ему людей, имели право возить пшеницу из Солдайи. Генуэзец на этом деле сорвал хороший куш. С другой стороны, в результате активного снабжения Каффы по морю удалось снизить цены на хлеб. Скварчиафико преподнёс это, как свою заслугу. Так что массарий, тот ещё малый. Кстати, я думаю, что он не боролся с блокадой ещё по одной немаловажной причине.

— Какой?

— Дело в том, что консульский век совсем не долог. Людям, вхожим в высокие кабинеты Генуи, уже давно известно, что новым консулом Каффы назначен именно Оберто Скварчиафико. Да Кабелла должен был сложить полномочия ещё в марте. Но указ о назначении нового консула пока так и не поступил.

— Теперь уже не поступит, — снисходительно хмыкнул Гедик.

— Да. Но, как мне кажется, Скварчиафико ждал этот указ с нетерпением. Он собирался свалить все неудачи на глупого предшественника, а самому присвоить лавры победителя. Именно поэтому он и пальцем не пошевелил, когда бек устроил блокаду Каффы. Но если бы Скварчиафико успел принять бразды правления, всё могло измениться в корне. Вот и получается, что бюрократические проволочки генуэзского владельца Газарии привели к тому, что время было упущено.

— Ты думаешь, Скварчиафико совладал бы с Эминеком?

— Трудно прогнозировать. Всё могло статься. Но у Эминека, кроме прочего, есть козырная дама, — лукавая улыбка на холодном лице гостьи заставила Гедика поёжиться. Лейла меж тем продолжала: — В том, что у Оберто был какой-то план, я уверена. Прекрасно знаю, что он очень хитрый и расчётливый. Только надо учитывать, Скварчиафико привык всё делать чужими руками, — заметив вопрос на лице собеседника, интриганка пояснила: — Здесь много игроков. Сейчас король положений, несомненно, султан. Но не стоит забывать и о других фигурах. Порой и пешка способна привести к победе.

— О ком ты говоришь?

— Папа Римский — фигура? Фигура. Генуя и Венеция тоже. Но в настоящий момент их партии уже сыграны. Не на них рассчитывает такой игрок, как Скварчиафико. Латиняне не имеют собственной силы, способной решать исход партии. Зато в интригах они мастера. Оберто вполне мог разыграть сильную фигуру хана Большой Орды Ахмата, который спит и видит Газарию в составе своей империи. Ахмат мощная фигура. Очень мощная, — паша внимательно и изучающе слушал девушку, а она продолжала свой анализ: — Есть ещё Иван Московский. В последнее время он невероятно усилился. Даже Ахмат не может справиться с ним в одиночку.

— Ты это серьёзно?

— Вполне. В прошлом году он заключил с Менгли договор о взаимопомощи. Брат хана Айдер сразу после этого совершил налёт на владения литовского князя, соперника Ивана. Поэтому вполне можно предположить, что и Иван способен помочь Менгли. А значит и генуэзцам.

Гедик был в курсе, но делал вид, что сведения девушки являются для него новостью. Паша хотел узнать её взгляд на все обстоятельства. Лейла с присущей ей интуицией чувствовала, что Ахмед-паша намерен слушать её и дальше.

— Не стоит забывать и Литву. В своё время именно литовский князь посадил на ханский престол Хаджи Герая — отца Менгли.

Этого Гедик не знал. Заметив замешательство собеседника, Лейла пояснила:

— Хаджи Герай родился в стране славян и рос под опекой литовского князя. Когда Хаджи возмужал, Витовт снарядил армию и отправил её в Газарию, силой заставив всех местных татар признать Хаджи Герая ханом. Сейчас Литвой правит Казимир. Можно не сомневаться, что он был бы рад при случае запустить сюда свои хищные руки. Казимир мечтает о собственной империи славян, которая простиралась бы от Чёрного моря и до моря Варяжского. От земли латинян и далеко на восток вплоть до Итиля.

В это время у входа в шатёр появился слуга. Визирь сделал знак. Слуга, быстро семеня ногами, приблизился вплотную к хозяину и что-то прошептал на ухо. Ахмед-Паша выслушал и перевёл взгляд на гостью.

— Ты пока спрячься за занавеской, — указал он ей на балдахин, скрывающий походную кровать. — Пангиягер просит аудиенцию.

— «Пангиягер»?

— Да, — Гедик был в курсе их взаимоотношений. Готовясь к походу, он внимательно изучил все донесения.

— Зачем он пришёл?

— Сейчас узнаем.

Визирь встал из-за стола и пересел в кресло, закрывающее собой балдахин.

Вошедший Тер-Ованес сразу бросился к ногам турецкого полководца. Упав ниц, он поцеловал краешек шёлкового халата:

— О, великий визирь, правая рука всемогущего падишаха! Да святится имя твоё и слава твоя во веки веков.

Гедик изобразил на лице зверскую гримасу и произнёс громовым голосом:

— Ещё раз так скажешь, купец, и я прикажу бросить тебя в пропасть.

Пангиягер, не поднимаясь с колен и уперев взгляд в парчовые туфли Гедика, срывающимся голосом вкрадчиво спросил:

— Чем прогневал тебя раб твой?

— А то ты не знаешь? Вставлять слова христианской молитвы, восхваляя меня — это ли не грех? — Сделав паузу, паша сменил гнев на милость: — Ладно, на первый раз прощаю. Но будь осторожен купец. Ты ходишь по острию ножа. Вставай и скажи, зачем ты здесь.

Пангиягер, в одиночку отправившийся в стан врага, был готов ко всему. Но тут оробел. Слова застряли в глотке.

Пауза затянулась. Ахмед-паша вновь добавил стали в голос:

— Ты хочешь впустую потратить моё драгоценное время?

Это сработало. Армянский епископ затараторил:

— О, великий визирь! Меня прислали люди Каффы. Они больше не желают быть под латинянами. Они хотят стать подданными османского султана.

— «Люди»? Кто такие?

— Тебе известно, о всезнающий визирь, что латиняне — всего лишь крошка в каравае населения города. Нас, армян, больше всего. Вторые греки. Вот мы и восстали против проклятых генуэзцев. Они заперлись в цитадели, а город остался за нами. Мы готовы открыть ворота перед твоей царской поступью.

Быстрая сдача крепости даже не рассматривалась Гедиком в качестве возможного исхода. Нет, он не собирался бросать на штурм своих янычар. Это должны были сделать татары. Визирь опасался многочисленности крымчаков. Он планировал ослабить их мощь в ходе тяжёлого штурма. Крепкая крепость Каффы должна была сточить остриё татарского копья. В этом случае их подчинение султану стало бы окончательно безальтернативным. Кроме того, пролитая Эминеком кровь латинян, армян и греков сделала бы невозможным их сговор с татарами в будущем. Повязать всех кровью — старый испытанный метод управления завоёванными народами. Подобный римской формуле: «Разделяй и властвуй». Поэтому, услышав о бескровном сложении оружия, Ахмед-паша вскочил на ноги и эмоционально воскликнул:

— Сдача? Нет! Защищайтесь!

Слова прозвучали полной неожиданностью для Пангиягера. Он оробел. Что делать? Возвращаться с таким ответом — равносильно подписанию собственного приговора. Он мечтал вернуться героем, спасшим от лютой смерти всех армян и весь город. Отправляясь в турецкое логово, Тер-Ованес не сомневался, что Гедик с радостью примет сдачу и даже вознаградит Пангиягера за его услуги. А тут…

Ахмед-паша немного остыл и замер в размышлении. Быстрая сдача рушит его планы, но она имеет ряд преимуществ: «Эминек пожелал, чтобы я отдал ему город на разграбление. Естественно, что я не собирался этого делать. Каффа является жемчужиной всей мировой торговли. Здесь накоплено столько золота, сколько нет у самого Папы Римского. Но надо было найти благовидную причину для отказа. В настоящий момент нельзя терять такого сильного союзника, как татары. А вот отказать им без особой обиды можно. Город сам сдался. Татары его не штурмовали, поэтому не могут претендовать на долю добычи на правах участника битвы. Каффа сдалась султану. А это значит, что отныне она на законных основаниях принадлежит только ему. А отдавать султанский город на разграбление, никому не позволено».

Выждав паузу, Гедик переменился:

— Хорошо, собрались сдаваться — сдавайтесь. Только ключи от города мне должен вынести сам консул.

Задача была полегче, чем «сражайтесь», но тоже не из простых.

— А я сам не могу вам вынести ключи? — армянскому епископу не хотелось просто так дарить глупому генуэзцу лавры миротворца.

— Если бы владыкой города был ты, то вполне. Но официально Каффой правит консул.

— Хорошо. Но всё же на мой ничтожный взгляд было бы лучше, чтобы ключи вынесли всеми уважаемые отцы города, а консул встречал победителей в своём дворце.

Паша рассердился:

— Ты слишком виляешь. К чему все эти условия?

Пангиягер потупился, боясь рассердить могущественного собеседника:

— Кхе… Консул наш глуп и трусоват. Все в городе его таким считают. Боюсь, передача ключей этим ничтожеством понизит статус события в глазах горожан. Да не только горожан, но и татар. И даже ваших соотечественников, извините за дерзость.

— Да, ты, я вижу, дипломат, — визирь осклабился. — Не знаю, что ты там мыслишь на самом деле, но пусть будет так, как ты сказал. Хотя, нет! Пусть ключи вынесет Скварчиа… — он завертел головой в поисках подсказки.

— Скварчиафико? — расшифровал его слово Пангиягер.

— Да, он. Говорят, что реальная власть в колонии принадлежит ему.

Купец замялся:

— Не то, что б ему… Хм, он сидит у меня в подвале с кляпом во рту.

— Что? — захохотал визирь. — Даже так? Ну ты меня удивил. Хорошо, хорошо. Сделаем, как условились. Завтра, когда часы на вашей башне пробьют двенадцать, пусть мне принесут ключи от города прямо сюда. Пусть это сделает представительная делегация лучших отцов города. А консул пускай ждёт меня на крыльце дворца. Да, а Скварчиафико с кляпом во рту должен сопровождать меня в ходе процессии от ворот до дворца. Я войду в Большие морские ворота в шестнадцать часов.

Когда гость ушёл, визирь поинтересовался у Лейлы?

— Ну, как?

Она в ответ улыбнулась и закатила глаза:

— Никак. Совсем никак.

— И я того же мнения. Трусы. Как эти ничтожества так долго управляли Газарией? Слетели с пьедестала при первом дуновении ветра. Смешно. Пусть в дальнейшем не пеняют на судьбу. Они не достойны её благосклонности.

***

Вернувшегося в город Пангиягера уже поджидал Баттиста. Удачно получилось. Не понадобилось долго искать контакт с латинянами.

Джустиниани выслушал Тер-Ованеса с кислой миной лица, кивнул и удалился.

Консульский совет заседал до поздней ночи. Спорили, кричали, рыдали, бросались в драку. Но всё же пришли к выводу, что другого выхода нет. Это было самое эмоциональное заседание городского совета за последние сто лет. Так сказать, финальные аккорды.

Что явилось первопричиной столь стремительного падения города, обладающего гораздо большими ресурсами, чем Константинополь в момент своего падения в 1453 году? Вопрос, который до сих пор мучает многих. Греческий мегаполис выдержал почти два месяца непрерывного штурма прежде, чем пал под ударами турецкого ятагана. В Каффе на момент штурма население достигало семидесяти тысяч, а в Константинополе — всего пятьдесят. То есть, столица Крыма могла выставить гораздо больше вооружённых защитников. Тогда в чём основная причина сдачи? Может сама крепость не была приспособлена к длительной осаде? Ничуть. Цитадель в центре города являлась шедевром своего времени в области фортификации. Сам город имел крепкие, высокие, двойные стены с мощными башнями, способные держать удар самых тяжёлых осадных орудий. Перед крепостной стеной был вырыт грандиозных размеров ров, вымощенный камнями и заполненный водой. Защитники Каффы имели самое современное для своего времени вооружение. В их распоряжении находилось: 131 бомбарда, 32 мортиры, 35 спингард и ещё 50 скорострелов[1], присланных накануне турецкого вторжения из Генуи. Артиллерийские орудия обслуживали опытные бомбардиры, набранные в западных странах. Баллисты и катапульты тоже имелись. Снарядов для всего тяжёлого вооружения хватило бы на годы осады. Порох? Порох жарким летом можно просушить. Стоило только захотеть и изрядно потрудиться. Личное вооружение защитников Каффы являлось одним из лучших для своего времени. К полным комплектам холодного оружия и доспехам стоит добавить огнестрельные кулеврины и сарбатины[2], наводящие ужас на атакующие порядки противника. В арбалетах каффинцы не знали недостатка. В общем, богатый город не жалел средств для своей безопасности.

Может, нападение стало для латинян полной неожиданностью? Нет, все знали, что рано или поздно оно должно состояться. После падения Константинополя и Трапезунда, только Каффа оставалась соизмеримой точкой притяжения для воинственных взглядов султана. Именно поэтому Банк Святого Георгия выделял большие средства на укрепление своих черноморских колоний. В Каффе все эти годы шёл ремонт старых и возведение новых стен и башен. Накануне турецкого вторжения из Генуи прибыл отряд из пятидесяти профессиональных всадников.

Так что же стало причиной столь позорной капитуляции? Причина, как всегда, на виду. Защитникам крепости не хватило самого простого: единения и мужества. Город погряз в пороках. Им долгие годы правили некомпетентные равнодушные люди. Они были заняты только тремя вещами: наживой, наживой и наживой. Межнациональные трения тоже сказали своё веское слово. Порой достаточно одной спички, чтобы порох взаимных обид обернулся взрывом всеобщей ненависти. Лоскутному одеялу всегда требуются особые, крепкие и аккуратные стежки. Иначе оно быстро расползётся по швам.

Глава 84

6 июня 1475 года, воскресение

О процессе сдачи Каффы туркам

Гораздо раньше двенадцати часов по вытоптанной гонцами тропе, пыхтя и потея, на холм великого визиря вскарабкалась делегация нобилей. Джулиан дел Фиеско, Баттиста де Алегро, Систо Чентурионе и Грегорио Россо выстроились у шатра в ожидании аудиенции. Богатством и вычурностью своих парадных мундиров они напоминали персонажей театра гротеска. Их сопровождал знаменосец, трубач и барабанщик. Впрочем, они зря спешили. Здесь, под знойным солнцем Крыма, их заставили ждать точно назначенного времени.

Когда из шатра в сопровождении свиты вышел Ахмед-паша, генуэзский трубач попытался выдуть витиеватое приветствие, но подвело волнение. Получилось, как с пением павлина: кха-кхе. Гедик поморщился, благосклонно махнул рукой и позволил нобилям выполнить своё позорное поручение без лишней помпы. Фиеско и Алегро, припав на одно колено, протянули золотой поднос с символическими ключами от города. Чентурионе и Россо, приняв ту же позу, протянули похожий поднос, но уже с грамотой, свёрнутой в свиток. Это был договор, по которому Каффа сдавалась на милость победителю. В нём власти города признавали, что отныне он принадлежит турецкому султану. Отдельно оговаривалась участь побеждённых. По договору им гарантировалась жизнь, сохранность имущества и незыблемость вероисповедания. Отдельно признавались права генуэзских нобилей, вплоть до ношения оружие, которое определяло их знатный статус.

Гедик подписал договор легко, не моргнув глазом, и сразу же скрепил печатью. Музыканты сыграли тушь. Все были довольны.

Уже через час с трёх сторон в притихший город вошли янычары. Сам великий визирь на адмиральской галере причалил к гавани Каффы ровно в 16 часов. Под звон колоколов всех церквей, под пение труб и литавр он в сопровождении сияющей золотом свиты прошёл через Большие морские ворота. Эти парадные ворота, встроенные меж двух спаренных башен-близнецов, вели с пристани прямо в цитадель на площадь Коммуны, на которой располагались городская ратуша и консульский дворец. Перед ступеньками дворца Ахмед-пашу поджидал бледного вида да Кабелла. Турки шустро заполонили цитадель и столь же быстро закрыли за собой ворота. Городские стражники были разоружены и их место заняли конные турецкие патрули. В Каффе был введён круглосуточный комендантский час. Выходить на улицу запрещалось под страхом смерти. Церквям не разрешалось звонить до особого распоряжения. Город погрузился в тишину, которую нарушал только топот копыт турецких лошадок, да заунывный бой курантов на башне Криско.

Глава 85

13 июня 1475 года, воскресение

О последствиях сдачи Каффы османам

Всю неделю Каффу будоражили ужасные слухи. Они распространялись мгновенно. По содержанию кривотолки были жуткими и мрачными. Значительная их часть претворилась в жизнь практически сразу.

Первый слух касался генуэзцев. Он исполнился в тот же день, как турки вошли в цитадель. Все латиняне и члены их семей были немедленно помещены в подвалы консульского дворца. Здесь располагалась официальная тюрьма Каффы. Уже седьмого июня Ахмед-паша опубликовал приказ об отправке генуэзцев в Стамбул.

Слух об аресте иностранных купцов подтвердился чуть позже. Гости из Литвы, Польши, Московии, Валахии и других немусульманских стран были схвачены, имущество их отобрано, а сами они проданы в рабство.

Далее прошла волна слухов о переписи населения. Это волна была наиболее обсуждаемой. Вести о генуэзцах и иноземных купцах каффинцы восприняли спокойно и даже с некоторой долей злорадства. А вот намечаемая перепись касалась абсолютно всех. Получившие пропуска лидеры общин и сотники кварталов потянулись за разъяснением к Пангиягеру, надеясь на его влияние на Гедика. Никакого влияния, естественно, и в помине не было. Но Тер-Ованес всё же был допущен на аудиенцию с великим визирем. Тот благосклонно объяснил епископу суть мер, которые принимают новые власти. В свою очередь, успокоенный Пангиягер передал эти объяснения тем, кто к нему приходил. Мол, перепись ведётся для обложения всех жителей хараджем. А для этого необходимо знать, какими источниками доходов обладает та или иная семья, какова стоимость их имущества, количество рабочих рук и едоков. Этот налог платили все жители Османской империи, которые не исповедовали ислам. В качестве альтернативы, чтобы его не платить, предлагался добровольный переход в мусульманскую религию. Тер-Ованес со слов визиря объяснил, что налог будет невысоким, не превышающим привычные налоги в казну генуэзских властей. Мол, после его уплаты никто не станет страдать от недоедания. И действительно, налог был вполне щадящим. С каждого человека взималось от 15 до 100 аспров. Его собрали быстро, в течение двух дней.

После этого панические слухи сошли на нет. Население стало привыкать к мысли, что худшее позади. Главный миротворец так вообще испытывал эйфорию. В субботу вечером его, а также самых лучших людей города в количестве пятидесяти человек, османы пригласили во дворец на торжественный банкет.

Накануне в предвкушении своего звёздного часа Пангиягер никак не мог заснуть. Он очень гордился своей ролью в изменении жизни города. Визирь его ценил и обращался к нему крайне уважительно. Жители приветствовали Тер-Ованеса из-за заборов, когда он проезжал мимо. Армяне готовы были носить своего епископа на руках. Разве это не знаки всеобщей благодарности и признания? А теперь наступила кульминация славы. Пангиягера будут чествовать на банкете, устроенном самим визирем великого султана. Новоявленному герою очень хотелось, чтобы единственная дочь увидела это его новое возвышение воочию. Но мусульмане, к большому сожалению, на подобные мероприятия женщин не пускали. Исключение составляли танцовщицы.

Жаль. Хорошо хоть друзья будут присутствовать на торжестве. Есть с кем разделить радость триумфа.

Пиршество было грандиозным. Гедику в наследство от да Кабелла досталась великолепная бригада поваров. Они умели готовить всё, в том числе и блюда восточной кухни, на которую сделал ставку великий визирь. Пангиягер беспокоился, что на столе не будет вина. Он зря волновался. Новый хозяин изрядно опустошил винотеку консульского дворца. Виночерпии разливали по бокалам лучшие вина мира: марсельские, неаполитанские, кипрские, мальвазийские. Играла музыка. Мехмед-паша устроил своего рода соревнование между своими музыкантами и музыкантами консула. Полуобнажённые женщины тут и там трясли в ритме музыки животами. На их грудях зазывно бренчали монисты. Тамада ловко излагал всё новые и новые тосты. Он за долгое торжество прошёлся по всем присутствующим на этом грандиозном празднике. Но в основном пили за здравие Гедика и султана. За их мудрость, смелость, великодушие. Из местных больше всего хвалебных слов, что естественно, досталось Пангиягеру. Тер-Ованеса распирало от самодовольства: из всех гостей только ему предложили занять место подле великого визиря.

Засиделись допоздна. Ахмед-паша не хотел никого отпускать. Слуги выносили всё новые и новые блюда. Вино лилось рекой. Наконец ближе к полуночи появились те, кто уже был не в состоянии продолжать праздновать. Ресурсы организма кончились. Таких поодиночке провожали домой, напутствуя тостами и фанфарами. После того, как слуги вынесли из зала последнего невменяемого, великий визирь разрешил покинуть застолье и всем, кто не клевал носом в разносолы. Но разрешил с одним условием. Каждый гость должен был выслушать здравницу в свою честь, выпить на посошок полный бокал вина и только после этого удалиться под всеобщие славословия и туш оркестра. Такой церемониал прощания затянул торжественный банкет до самого утра. Когда провожали Котул-бея, Пангиягер изъявил желание удалиться вместе с ним. Но Ахмед-паша запретил, заявив:

— Для тебя уготована особая честь. Сиди, жди!

Звучало обнадёживающе.

Когда проводили последнего гостя, уже рассвело. Гедик откинулся в кресле и изучающе уставился на Тер-Ованеса. Выждав длительную паузу, оживился и, громко хлопнув в ладоши, размял затёкшие пальцы:

— Что, купец, ты доволен оказанной честью?

— О, да, мудрейший визирь, доволен. Очень доволен.

Всемогущий Ахмед-паша осклабился:

— Ну-ну… Тебе будут завидовать все твои друзья.

— Они уже завидуют.

— Помолчи. Они будут завидовать ещё больше, когда узнают то, что я сейчас сообщу…

Тер-Ованес напряжённо ждал. В его голову не приходил ответ на загадку, заданную Гедиком. Какую ещё милость можно ожидать от османского вельможи?

Тот наконец изложил суть ответа на загадку:

— Мы теперь знаем всё, что происходило внутри стен этого города. Мы высоко ценим твой решающий вклад в нашу победу. Ты действовал мужественно, решительно и целеустремлённо. Ты взял инициативу в свои руки. Ты не испугался и в трудную минуту повёл себя достойно. Ты всё сделал правильно. К тому же, лично ты арестовал проклятого Скварчиафико. Этот хитрый негодяй своими интригами пытался помешать справедливому исполнению заветов великого Мохаммеда и желанию нашего мудрого султана взять под защиту жителей Каффы. Защиту от мерзких латинян, установивших здесь свою кровавую диктатуру. Кроме того, этот гнусный проходимец в письмах к своим генуэзским хозяевам называл нашего милосердного и мудрого султана Фатиха самыми последними словами. За всё это он поплатится. Поплатится неотвратимо и жестоко. Его ждёт позорная смерть. Тебя же, мой дорогой друг, за все твои непревзойдённые заслуги я решил представить нашему всесправедливейшему султану. Пусть аллах даст ему долгие годы жизни! Пусть создатель позволит нам ещё очень и очень долго жить под сенью его мудрости и справедливости, — он приложил руку к сердцу и сделал глубокий поклон. Взволнованный Пангиягер в точности повторил его движения. Визирь закончил речь непривычно кратко: — Нас ждёт корабль.

Возникла пауза. Не ожидавший такого поворота судьбы Пангиягер осторожно спросил:

— Мне ехать домой собирать вещи?

— Не нужно. Мы отходим в Стамбул прямо сейчас.

— Как? Но у меня дома дочь. Надо известить её.

— В этом нет необходимости. Она уже ждёт на корабле.

— А как же дом, имущество?

— С ними всё будет хорошо. Не беспокойся.

Вскоре, моментально протрезвевший Тер-Ованес спешно поднимался по трапу большой адмиральской галеры. Гедик задержался на причале, давая последние наставления своему заместителю — капудан-паше Диагаржи Якубу. А почивший на лаврах купец бросился к корабельной надстройке. В ней было три двери. Одну из них охраняли два грозных янычара в синих шароварах. Пангиягер сразу понял, что за этой дверью находится его ахавни. Но стражники не позволили войти внутрь. Его пропустили только тогда, когда Гедик поднялся на палубу и дал команду не препятствовать. Тер-Ованес в волнении распахнул дверь и тут же был протаранен собственной дочерью. Она стремглав кинулась по палубе к сходням, но моряки, затягивающие трап на галеру, остановили её. Эсмина в волнении закричала:

— Дайте дорогу!

Османы, получив соответствующий знак визиря, встали на её пути стеной. Пангиягер в это время догнал дочь и заключил в объятьях. Она не переставала вырываться, всхлипывая, сквозь слёзы:

— Я должна быть здесь. Он вернётся, а меня нет. Я не хочу. Не хочу!

В следующую секунду Эсмина неожиданно успокоилась и прижалась к плечу отца. Тер-Ованес принял это за согласие с уготованной судьбой. Но он стоял спиной к борту судна и не видел, как на соседней галере вскочил гребец. Зато его отлично видела Эсмина. Гребец что-то кричал, но шум прибоя и погрузочной суеты заглушил крик. Наконец девушке удалось разобрать то, что он кричал: «Мы идём в Константинополь!» Она сразу перестала плакать. На её лице отразилась радость, которая тут же сменилась волнением. Надсмотрщики подбежали к гребцу и пустили в ход плети. Парень никак не отреагировал на боль. Он продолжал стоять, привлекая внимание любимой. Та в ответ незаметно для отца помахала рукой. Только после этого Астер опустился на гребную лавку.

Тер-Ованес погладил дочь по волосам:

— Ну, что ты? Всё будет хорошо. Мы с тобой едем к султану. К великому султану. Это честь для любого человека. Всё будет хорошо, глупенькая, — он отпрянул и заглянул в лицо дочери. Увидев радость в глазах, добавил: — Вот видишь, ты у меня умненькая. Всё понимаешь. Идём!

Он увлёк её к каюте. Но дочь попросилась остаться на палубе. Отец посчитал, что ей грустно расставаться с родиной — она до сих пор не совершала столь дальних путешествий по морю — и согласился. Они ещё долго стояли у борта. Отец не отрывал взгляда от дочери — никак не мог налюбоваться красотой собственного дитя. Она же неотрывно всматривалась в удаляющийся берег. Её взгляд ни на секунду не отрывался от галеры с воскресшим Астером. Радостное возбуждение наполнило тело. Настроение поднялось ещё больше, когда галера с её любимым отчалила от берега и двинулась вдогонку за остальными.

Всё хорошо… Он жив, и это главное… Всё будет хорошо…

Глава 86

15 июня 1475 года, вторник

О приятном путешествии по морю

Погода была прекрасной. На небе ни облачка. Качка не мучала. Эсмина все дни напролёт проводила у борта судна. Она до боли в глазах вглядывалась в горизонт. Где-то там в лёгкой дымке находился корабль с её возлюбленным. К вечеру первого дня плавания от каравана отстали чайки. Но та самая галера всё ещё была на виду. Утром к своему разочарованию девушка её уже не обнаружила. Видимо, галера отстала и плелась где-то в хвосте османской эскадры.

Жаль… Ну ничего, мы встретимся в Стамбуле. Обязательно встретимся.

Она жила надеждой, мечтая о встрече. Представляя при этом свои чувства и первые слова.

— Красивое море. Голубое, практически лазурное.

Это отец присоединился к дочери. Занятая своими мыслями Эсмина не заметила, как он подошёл. Все эти дни её никто не донимал своим присутствием. Гедик до сих пор ни разу не покинул свои апартаменты, расположенные на верхнем этаже палубной надстройки. Команда галеры обходила девушку стороной, словно это Эсмина представляла для них угрозу, а не наоборот. Видимо, моряков так проинструктировали.

Отец, по-прежнему находившийся в натянутых отношениях со своей ахавни, всеми силами старался вернуть прежний уровень доверительного общения. Он продолжил, глядя в морскую даль:

— Почему его назвали Чёрным? Странно…

Эсмина, настроение которой было приподнятым от предвкушения встречи с любимым, не стала портить такой прекрасный день натужным молчанием. Она поддержала разговор:

— Астер рассказывал, что древние греки называли наше море Аксинским. Для них, рождённых под лучами солнечной Эллады, наше море казалось негостеприимным. Отсюда такое название. Здесь негде было спрятаться от бури. В нашем море, в отличие от Эгейского, нет островов. И климат здесь в сравнении с Грецией очень суровый. А слово «негостеприимное» сродни слову «чёрное». У них общий негативный смысл. В таком толковании я полностью согласна с Астером.

При упоминании имени горшечника, Пангиягер поморщился, но тут же взял себя в руки. Не было никакого смысла перемалывать в душе негатив — проклятый горшечник, слава богу, мёртв.

— За что ты его так ненавидишь?

— Что? — не понял отец.

— Я видела, как ты поморщился. Не отпирайся, — выражение лица Эсмины предвещало грозу.

Тер-Ованес не выдержал. Он сорвался на жёсткую форму разговора:

— А за что его любить? За что?

— А за что любить сыночка твоего Котул-Бея? — вопросом на вопрос парировала дочь.

Пангиягер поперхнулся, сразу не найдя ответа. Но быстро сообразил:

— По крайней мере, он богат.

— Какова его заслуга, в том, что он богат?

— Ему не надо иметь заслуг. Он родился таковым. На небе бог. Он всё видит и всем даёт по заслугам. Раз он сделал Котул-бея богатым, значит тот этого заслуживает.

Эсмина не на шутку завелась:

— Бог, возможно, и даёт кому-то богатство по заслугам. Но в основном золото достаётся людям путём служения дьяволу.

— Что? — взвился новоиспечённый епископ. — По-твоему, я служу дьяволу?

— Выходит так, раз ты готов из-за денег посадить в тюрьму ни в чём не повинного человека. Выходит так, раз тебе наплевать на судьбу единственной дочери.

Кровь бросилась в глаза Пангиягера. Он никогда в жизни даже не предполагал, что будет подобное выслушивать от своей любимой ахавни.

— Что ты городишь? Я думал о своих внуках. Ты хочешь, чтобы они жили в нищете?

— А своими деньгами ты с внуками не готов делиться? Они будут в нищете, а ты будешь сидеть на сундуках и злорадствовать?

— Г-м! Я эти деньги зарабатывал в поте лица. Никто не имеет права обвинять меня в том, что их много. Я всегда подавал нищим и внёс немалый вклад в процветание нашей церкви. Поэтому благодарный народ и выбрал меня епископом. А что сделал для общества твой оборвашка?

— Он никого не обманул и никого не обворовал. Он честный. Это невиданная для нашего города добродетель, где каждый спит и видит, где-бы чего-нибудь урвать.

— Что ты этим хочешь сказать? — Тер-Ованес уже не контролировал себя. Он перешёл на крик: — Ты обвиняешь отца, что он обманом стал священником? Ты это утверждаешь?

Он ждал, что она станет извиняться. Но дочь была непоколебима:

— Да! Именно это я и утверждаю.

В висках застучало. Координация на миг пропала. Пришлось ухватиться за борт. Но он тут же взял себя в руки и вытащил из привычного арсенала другое оружие:

— Как ты можешь? Я же твой отец. Я люблю тебя. Я всю жизнь посвятил тебе. А ты обвиняешь меня в самых страшных грехах. Оглянись! Спроси любого в Каффе, что сделал твой отец, чтобы они жили счастливо. Да чего там! Чтобы просто жили, а не валялись трупами на улицах сожжённого города. Они до самой смерти будут относиться ко мне, как к святому чудотворцу, накормившему всех одним куском хлеба.

— Ещё неизвестно чем дело закончится. И как они будут вспоминать тебя впоследствии, — пробурчала в ответ упорствующая девчонка.

— Вот видишь. Тебе и ответить нечего, — победно улыбнулся отец.

— А я и сейчас считаю: то, что ты сделал — это предательство.

— Ну-ну, — Пангиягер уже взял себя в руки и решил отойти от неприятной темы, — ты упрямишься, как ребёнок. Лишь бы возразить.

— Уверена, многие горожане такого же мнения. Предательство, есть предательство.

— А мне плевать на мнение меньшинства. Люди глупы, они мыслят поверхностными категориями. Но со временем даже последние идиоты оценят то, что я сделал, и воздадут должное. Возможно, даже памятник поставят или крепостную башню моим именем назовут, — он мечтательно помолчал. Вздохнул и продолжил: — А сейчас, ахавни, мы с большим почётом плывем в Константинополь. Великий султан, самый великий правитель мира, желает познакомиться со мной. Познакомиться, чтобы поблагодарить. Заметь, не за тех, кого я предал, а за тех, кого спас. Спас от неминуемой смерти тысячи, десятки тысяч людей. Если бы не я, лежали бы их косточки на пепелище. А ты говоришь, что они проклинают меня. Пусть проклинают. Пусть. Глупые люди всегда не видят дальше своего носа и не понимают своего счастья. Если бы не я, они бы мучились в блокаде, в осаде. Не доедали и дохли бы как мухи. Умирали бы от жажды, аки агнцы в пустыне. Я их всех спас. И теперь они могут жить счастливо в мире и согласии. Жить под сенью справедливой, могущественной руки турецкого султана. Эх, ахавни, ахавни… Возможно, когда-то много веков назад, какой-то богатый купец со своей дочерью так же, как мы, следовал в Константинополь, чтобы облобызать ручку одного из наших с тобой великих предков. М-да, всё всегда возвращается на круги своя. М-да… Вот так вот, девочка моя. Помни, кто твой отец. Помни, кто твои предки. Помни и чти. Наши предки правили миром. А ты вцепилась в этого горшечника, как будто он из золота вылит.

— Нет, отец. Пусть он не из золота, но дороже его для меня нет никого на свете.

— Даже дороже меня?

— У каждого есть отец. У каждого. Но птаха вылетает из гнезда и вьёт новое — своё. Мне без него не жить. Ты же сам любил! Тебя ничто не остановило.

— Я был взрослым и мог оценить свои чувства. А ты молода и наивна — должна полагаться на опыт отца. Ах, дети, дети… Почему вы так стремитесь набить собственные шишки, а не воспользоваться мудростью стариков?

Эсмина сжала губы:

— Я тебе уже говорила — могу и повторить. Либо моим мужем станет Астер, либо никто. И ты, как я помню, согласился. Или нет? Или ты притворялся?

Отец помотал головой:

— Нет, не притворялся. Но всё изменилось. К большому сожалению, твой Астер мёртв. По приказу Теодоро его убили и бросили в море.

Тер-Ованес потупил взгляд, боясь реакции дочери. Она долго смотрела на него, а потом заявила:

— Раз так — прощай!

Ахавни ухватилась за бортик и сымитировала бросок в море. Отец обеими руками ухватился за её талию, удерживая девушку от опрометчивого решения. Но в ответ она залилась звонким смехом:

— Испугался!? А зря. Не будет этого. Он жив.

Отец с грустным выражением лица покачал головой. Эсмина вновь засмеялась:

— Жив! Не веришь? А я верю. Я знаю! Он придёт за мной. Обязательно придёт. И я его дождусь, чего бы мне это не стоило. Другого не дано.

Глава 87

16 июня 1475 года, среда

О восстании рабов

Галера с трудом набирала ход, безнадёжно отстав от каравана. Главной причиной такой медлительности, как это часто бывает, стала жадность. Жадность хозяина судна, решившего урвать, как можно больше. Мало того, что турок по дешёвке скупил мебель, ткани и посуду из генуэзских особняков — он к тому же не смог отказаться от очень заманчивого предложения. Заманчивого и хорошо оплачиваемого. Перевезти золото. Золото султана. Золото, которое отныне стало золотом султана. А также надо было доставить старых владельцев этого золота в Стамбул. Так решил Гедик. Так было заранее обговорено с Фатихом. Жадность не знает границ. Жадность легко побеждает разумность и осторожность. Из-за жадности галеру загрузили так, что она опустилась ниже ватерлинии. Все трюмы были забиты. Все проходы завалены. Мешки, ящики, бочки, рулоны. В трюме, где обычно спали гребцы, теперь были заперты генуэзцы. Самим гребцам приходилось ночевать под открытым небом, прямо на рабочем месте.

Жадность не знает границ. Хозяин судна не смог её побороть и вместе с двумя помощниками остался в Каффе. Он снял несколько крупных помещений под склад и стал скупать трофеи, с которыми воины султана расставались по бросовым ценам. Кому война, а кому время безумного обогащения. Вместо себя за главного турецкий купец оставил боцмана. Тот был опытным моряком и имел большие заслуги перед хозяином. Но, как это часто бывает среди морской братии, имел один маленький, но очень серьёзный недостаток. Он всегда был не прочь пропустить сквозь свою лужёную глотку глоток чего-нибудь горячительного. И на этот раз в отсутствии хозяина боцману захотелось продегустировать содержимое всех бочек, которые были загружены в богатой Каффе. Бочек было много, а вино в них — высшего качества. Как тут не попробовать? Да что там — от одного глотка не убудет. Никто и не заметит. Глоток и бочка не соизмеримы. Но вскоре выяснилось, что боцман слишком увлёкся процессом дегустации. До такой степени увлёкся, что его не было видно с того самого момента, как судно отшвартовалось от каффинской пристани.

В этом была ещё одна причина критического отставания галеры от каравана. Боцман был в полном осадке — команда во всём равнялась на боцмана. У многих получалось даже очень неплохо. В результате гребцы остались без надсмотрщиков. Время от времени кто-нибудь из них, чертыхаясь и с трудом преодолевая заваленную грузом палубу, раздавал по паре профилактических плетей направо и налево и вновь скрывался в кубрике, откуда постоянно доносились пьяные крики и хохот…

…Над морем властвовала ночь. Галера еле двигалась — в парусах поселился штиль. Гребцы, храпя и посапывая, отдыхали после трудного дня, повиснув на вёслах, либо завалившись на соседа. Только Астер не мог заснуть. Он привычно слагал вирши. А что оставалось делать? Мотор сердечных переживаний требовал выхлопа. Он жил мечтой. Без мечты умрёшь. Свои мечты он излагал в стихах. Не всегда получалось хорошо, но парень старался:

«На небе много путеводных звёзд, но лишь твоя звезда ведёт меня домой.

На суше много чистых родников, но для меня живительный источник только твой.

На море волны красят пеной шумный каменный прибой. Но я мечтаю прикоснуться к пене волос твоих своей натруженной рукой.

В лесу птиц певчих много. Они поют наперебой. Но в этом хоре различаю только хрустальный голос твой…»

— Ты чего там шепчешь?

Это спросил Гаркуша.

После того, как на Кипре беглецов вернули на галеру, их долго били. Затем пару недель они плыли прикованными к мачтам. Матросики откровенно потешались, слушая перепалку врагов-товарищей. Когда их всё же спустили на ночь в трюм, Гаркуша устроил грандиозный переполох, пытаясь в набитом рабами помещении добраться до горла соперника. В результате их вновь поселили на палубе. Непримиримая вражда Астера и Гаркуши привлекла внимание капитана судна. Он решил монетизировать их противостояние, устраивая некое подобие гладиаторских боёв. Соперников сажали на длинные цепи так, что они, натянув их, могли пускать в дело только кулаки. Турки, сделав ставки, активно поощряли своих фаворитов к активным действиям криками и плетьми. Было весело. Правда, веселье это вскоре сошло на нет. После ряда боёв уже никто не хотел ставить на Астера. Дело в том, что из тринадцати боёв он не выиграл ни одного. Такая предсказуемость результата вскоре наскучила команде корабля, и непримиримых друзей оставили в покое. Теперь днём они сидели на вёслах, а на ночь их приковывали к мачте. На этот раз к одной мачте. Основание второй теперь было завалено тюками. Подраться они не могли. Во-первых, их приковывали спинами друг к другу. Во-вторых, мешали цепи. А вот поговорить — пожалуйста. Говори, сколько хочешь.

Астер нехотя ответил:

— Это я просто так: бормочу, что на ум придёт.

— А-а-а, а я уж надеялся ты сбрендил. Бежим?

— Что?

— Надо бежать, удобней случая может не представиться.

— Сейчас? Посреди моря? Как!?

— Захватим корабль.

Астер даже не понял сразу. А когда понял, воодушевился:

— Есть план?

Гаркуша не успел объяснить. Дверь в кубрик отворилась, из неё вышел надсмотрщик. Он двинулся по проходу, понося на ходу того, кто завалил палубу грузом. Обходя друзей, моряк споткнулся и больно ударился о стоявшую в проходе бочку. С всхлипами потёр ушибленное место:

— Чёрт! Так и убиться можно, — заметив насмешку на губах казака, грубо наехал: — Чего скалишься? Давно по зубам не получал?

Ответом стал неприличный жест. Изрыгая многодневный перегар, дегустатор крымских вин нанёс удар, но Гаркуша ловко увернулся. Кулак лишь слегка пробороздил скулу. Астер активно принялся разгибать оковы, спеша помочь врагу-товарищу. Он хотел поддать моряку сзади, чтобы тот отлетел в объятия Гаркуши. Но слишком засуетился — кольца на ногах никак не хотели разжиматься. В это время озлобленный стражник ничтоже сумняшеся выхватил саблю и нанёс убийственный удар сверху вниз. Но опытный казак не сплоховал и подставил под сабельный удар растянутую между рук цепь. Сабля лишь притупилась, при этом звякнула и сыпанула искрами, разлетевшимися в ночи ярким фейерверком. От повторного на этот раз горизонтального удара, направленного в шею, Гаркуша увернулся каким-то невероятным нырком вниз. Сабля вонзилась в мачту, откуда её пришлось выдёргивать с усилием. Рассвирепевший турок понял, что махать саблей в плоскостях бесполезно. Он захотел решить исход поединка уколом в грудь. В проходе было тесно, надсмотрщику для задуманного выпада пришлось отклониться назад. Но он не обратил внимания, что Астер к тому времени уже освободился от цепей. Парень крепко схватил турка за горло. Тот не ожидал такой прыти от раба и не успел быстро вырваться из объятий. Турку не хватало сил, чтобы свободной рукой разжать мёртвую хватку натруженных веслом рук. Задыхаясь, он захрипел. Вторая рука османа по-прежнему крепко держала саблю. Чтобы освободиться, он попробовал нанести удар через себя. Получилось не очень. Сабля скользнула по спине Дукаса без ожидаемого эффекта. Что вполне закономерно: сабля турка, как и все сабли, заточена только с одной стороны. Вторая тупая сторона прошлась по спине парня хоть и болезненно, но не смертельно. Астер машинально сдавил горло соперника ещё сильней. Осман выронил саблю и попытался освободиться уже двумя руками. Но не учёл, что у сабли нашёлся новый хозяин. Казак, завладев клинком, тут же вонзил его в грудь османа. Лезвие прошло между рёбер. Надзиратель мигом ослаб в объятиях молодого гончара и был им окончательно удушен. После этого началась суета, связанная с освобождением рабов. Завладев ключами, замки сняли быстро. А вот с клёпками пришлось повозиться. Наконец нашли молоток и зубило, и дело пошло шустрей. Между тем, пока Астер руководил освобождением гребцов, Гаркуша с саблей в руках пробрался к палубной надстройке, в которой пьянствовала корабельная команда. Казак ожидал застать турков спящими, но опростоволосился. Распахнув дверь, он наткнулся на лавину разъярённых османов, ринувшихся напролом с клинками наперевес. Гаркуша, отступая, едва успевал отражать удары сразу трёх мусульман — больше в проходе не помещалось. Горшечник, не имеющий оружия, быстро сообразил и выдернул ближайшее весло из уключины. Видимо его руки были приспособлены не для сабли, а для подобия оглобли. Размахивая веслом, Астер не позволял туркам пробраться по левому борту. Занятый своим делом, он не видел, что творили османы на правом борту судна. Здесь им препятствовали безоружные гребцы, не сумевшие выстроить оборону. Началась обычная резня. Никто из османов не задумывался, что в конце концов грести станет некому. Кровь и только кровь. Кровь бросилась в голову надзирателей. Кровь рабов окрасила палубу. Исход битвы быстро склонялся к триумфу турок. Но неожиданно на чашу весов легло сразу два обстоятельства. Первый заключался в том, что кто-то из рабов выпустил на волю генуэзцев. Второй — этот или другой «кто-то» обнаружил ящики с дорогим оружием. После чего чаша весов быстро склонилась на сторону восставших. Генуэзцы, заполучив оружие, моментально истребили всех членов команды. Всех до единого.

Свобода!!! Толпа ликовала. Ликование быстро перетекло в победный пир. Только к восходу солнца возбуждённая радость триумфаторов сменилась поголовным сном. Вскоре на галере слышался лишь многоголосый храп. Астер едва пригубил. Глоток вина, не больше. Но усталость дала знать. Он, как и все, быстро провалился в царствие Морфея.

Глава 88

17 июня 1475 года, четверг

О перевороте на одной отдельно плывущей галере

Астерион проснулся от боли в горле. Это генуэзская сабля упёрлась в кадык. Пока все спали, на судне произошёл переворот. Латиняне отобрали у гребцов оружие, а их самих согнали на нос корабля. Туда, где находился трюм, в котором генуэзцы ещё накануне сами были бесправными рабами. Такова жизнь. Каждый желает лучезарного будущего, но не хочет помнить поучительных моментов прошлого. Потерявшие свободу нобили всегда будут воротить нос от рабов из низшего сословия. И заслуги вторых воспринимаются первыми, как должное. Как обязанность, как данность, как божье провидение.

В куче «низшего сословия» генуэзцы мигом нашли наиболее слабых духом и заставили их приковать рабов к гребным местам. Вскоре гребцы, налегая на вёсла, привычно гремели кандалами. На этот раз Астер оказался ближе к корме. Он слышал, что говорили нобили на совещании, устроенном возле палубной надстройки. Дукас владел языком латинян. Он всё понимал. Впрочем, заносчивые генуэзцы общались громко, ни от кого не скрываясь. Они решали, что предпринять дальше. Выхода, по их мнению, было всего два: двигаться на Дон в Тану или к устью Днестра в Монкастро[3]. В Тане сидел генуэзский гарнизон. Но при этом были опасения, что турки уже двинули туда свой флот, или двинут его в самое ближайшее время. Да и находилась Тана на востоке — гораздо дальше от Генуи, чем Монкастро. К тому же, по всем раскладам, османы не смогут в скором времени оказаться в устье Днестра. Сначала им надо завоевать всю Газарию, а уж потом браться за молдавского господаря, которому принадлежит этот славянский город. Стефан сильный противник. Он не позволит взять свой порт наскоком. Молдавский господарь совсем недавно преподал султану позорную трёпку, разбив его войско в Васлуйской битве. В настоящее время Монкастро являлся единственным портом в Чёрном море, которым уверенно управлял ярый противник султана. Именно поэтому нобили были уверены, что их там ждёт свобода. Они надеялись продать в Монкастро корабль и купить лошадей, чтобы вернуться в Геную посуху. В конце концов все согласились, что это наилучший вариант.

Маршрут был изменён, судно направилось на северо-запад к устью Днестра.

***

Турецкая флотилия между тем дошла до Синопа. Эсмина, проводившая всё время на палубе, наконец увидела Ахмед-пашу. Он спустился из своей адмиральской каюты и тут же был окружён многочисленной свитой. Великий визирь направился в город. На пристани его поджидал санджак провинции, кадии и остальная местная элита.

По пути к сходням, Гедик неожиданно остановился. Слуги тут же бросились к дочери Пангиягера и подвели её к визирю. Тот внимательно осмотрел девушку с ног до головы, после чего цыкнул:

— Красивая… Но слишком худая.

Эсмина не знала, как себя вести. Её мусолили взглядами, как обычный товар. При этом с ней напрямую никто не общался.

Также неожиданно Ахмед-паша потерял к ней интерес и двинулся дальше. Зато перед её лицом нарисовался один из его подчинённых. Он заявил без обиняков:

— Красавица, надо больше есть. Иначе ты не будешь представлена нашему великому и всемогущему султану. Ты поняла меня?

Не дождавшись ответа, он что-то пробурчал под нос и бросился догонять свиту. Девушка с нескрываемым удивлением и возмущением уставилась вслед. В хвосте шествия она заметила женский силуэт: «Надо же! Не думала, что на галере есть другие женщины». Она решила, что это наложница или жена Гедика. В объёмных нарядах турецкого покроя трудно было узнать фигуру Лейлы. Её лицо скрывалось под плотным шёлковым покрывалом.

Лейла все дни плавания провела под боком Ахмед-паши. В прямом и в переносном смысле. А почему бы и нет, если обе стороны не против? Девушка была не против. А Гедик славился тем, что любил и выпить, и закусить, и всё остальное, что доставляло ему удовольствие. Тем более «всё остальное», в отличие от выпивки, не запрещалось мусульманской традицией. Ахмед-паша строил на счёт Лейлы далеко идущие планы. Для этого он и взял красивую прохиндейку с собой. Её искусство входить в доверие и манипулировать людьми, её ум и сообразительность он хотел использовать во благо не столько султану, сколько себе самому. Но для этого надо было соблюдать секретность. Поэтому он запретил интриганке показываться на людях, а при необходимости публичного появления — скрываться под покрывалом.

Лейла бросила Эминека не в самый подходящий для него момент. Ширин-бек терпел провал за провалом. Его влияние в Крымской орде дало сильную трещину. В этом он винил Ахмед-пашу. Турок обманул все его ожидания. В сдавшуюся Каффу татар вообще не пустили. Бек простоял перед воротами три часа, требуя аудиенции с Гедиком. Но в конце концов к нему выехал только капудан-паша Диагаржи Якуб. Он без зазрения совести объявил, что город сдался султану и великий визирь, в связи с этим, не имеет права распоряжаться имуществом Фатиха. Это должен осознавать каждый. А кто будет против, тот станет личным врагом великого султана, а значит и всей Османской империи. Далее турецкий адмирал намекнул, что впереди ещё много генуэзских городов, штурм которых принесёт беку богатство и славу. Но Эминека такое объяснение не удовлетворило. Он хотел славы здесь и сейчас. Бек публично обещал своему воинству право первыми грабить столицу Газарии. Теперь в глазах всех татар он стал никчёмным пустобрёхом, с которым Гедик совсем не считается. Карачи-бек напомнил турецкому военачальнику об артиллерии Каффы, на половину которой он претендовал. Якуб вновь повторил ответ на первый вопрос. По его словам, всё городское имущество, в том числе артиллерия, теперь принадлежит султану. Даже земля Каффы теперь стала достоянием империи. Вот так вот.

Это уже был полный перебор. Генуэзцы владели этой землёй на правах аренды. Они за это платили специальный налог крымчакам. Грабёж! Обман! Хамство. Взбешенный Эминек вспылил. Он даже не стал спрашивать про поддержку его притязаний на ханский трон. Капудан-паша был фигурой не того уровня, чтоб отвечать на подобные вопросы. Вдобавок, его ответ в этот мерзкий день мог совсем испортить беку настроение. Закусив губу, Эминек вернулся домой и сразу набросился на Лейлу. А на кого ещё? Она вовлекла его в эту авантюру. Но интриганку трудно было испугать. Ещё труднее — поставить в сложное положение. Она тут же навешала на уши любовника уйму красивых обещаний. Девушка рассказала о приглашении Ахмед-паши отправиться с ним в Стамбул для встречи с султаном. Там, по её словам, она сделает всё возможное и невозможное, чтобы Эминеку воздали должное.

Её обещания были слабым утешением. Но карачи-бек уже сделал выбор. Давно сделал. Рубикон перейдён. Обратного пути нет. Остаётся идти вперёд. Но куда? Впереди его ожидал сплошной туман, лучшим выходом из которого могло быть только изгнание. Надо было решать, что делать дальше. Надо было что-то пообещать татарским беям. Пообещать что-то реальное. Осязаемое. Надо было срочно придумать для их успокоения хоть что-то. Выход предложила Лейла. Умная девица. Ей бы править империей, не меньше. Эминек согласился. В его ситуации трудно было не согласиться. Интриганка тут же отправилась к Ахмед-паше и быстро вернулась назад с хорошими известиями. Пусть они были не совсем те, что ожидал карачи-бек, но всё же. Вскоре турки прислали «подарок для всего татарского народа» — связанного Сейтака. Вместе с тем, Гедик передал послание, в котором объяснял невозможность выдачи Менгли-Герая Эминеку. Причиной называлось то, что его казнь желает наблюдать сам Фатих. Всё это немного успокоило карачи-бека и его сторонников. Сейтака они в одночасье казнили прямо здесь, под стенами Каффы. А смерть Менгли-Герая Эминек стал ждать с нетерпением. Карачи-бек с лёгким сердцем отпустил Лейлу, в надежде, что она для него постарается. А что ему оставалось делать? Призрачные иллюзии ухватиться за хвост удачи пока не растаяли окончательно. Неудачники всегда питаются ими. Он не знал, что хитрая лиса уже ступила на следующую ступень своей карьерной лестницы, а его самого в будущем ждёт лавина разочарований.

Глава 89

18 июня 1475 года, пятница

О золоте, галере и шлюпке

Пока перегруженная галера, с трудом преодолевая встречный ветер, тащилась в Монкастро, генуэзцы активно проводили ревизию всего, чем она была перегружена[4]. Время от времени их восторженные крики заставляли встрепенуться даже совершенно выбившихся из сил гребцов. Латиняне обнаружили изобилие золотой утвари, ювелирных украшений, дорогих тканей и мехов. Их восторгам не было предела. Найденного всем должно было хватить до скончания века. Но когда они нашли мешки с золотом, все предыдущие восторги стали казаться всего лишь лёгким удивлением. Толпясь и вопя сплошные восклицания, нобили вытаскивали из каюты владельца судна кожаные мешки с золотыми дукатами. Подсчёт выявил 187 мешков, в которых хранилось 112 238 золотых монет. На эти деньги можно было прокормить не только отдельно взятую семью нобилей, но даже целый город, размером с ту же Солдайю. Причём, не в течение года — а в течение всей жизни. Латиняне были пьяны от осознания, что теперь они безмерно богаты. Всего на судне находилось сорок пять генуэзцев. Так подсчитал Астер. Среди них он узнал двоих. Первый — это Симоне де Форнарио, видный генуэзский нобиль. В своё время его дед был консулом Каффы. С тех пор семья всегда была на виду. Самому Симоне едва перевалило за тридцать. Астер видел его на парадах и празднествах. Нобиль везде выделялся богатством нарядов и надутым видом гуся. Форнарио славился воинственностью и тягой к руководству всем и вся. И здесь, на корабле, он без колебания встал во главе генуэзцев, чётко отдавая приказы и выслушивая доклады. Второй «знакомец» был для Астера более чем опасен. Почему? Теодоро ди Гуаско был в состоянии узнать и Астера, и Гаркушу. Узнать и тогда парням не поздоровилось бы. Второй раз судьба могла и не подфартить. Впрочем, нобили не особо присматривались к рабам. Им было не до них. Всё же, когда по проходу следовал Теодоро, горшечник всякий раз опускал лицо вниз. Бережённого бог бережёт.

К вечеру на горизонте показалась земля. Среди латинян нашлись опытные мореплаватели, которые сразу определили, что перед ними не материк, а остров Фидониси[5]. После этого сначала было принято решение обойти остров и следовать далее в Монкастро. Но затем кто-то высказал предложение закопать часть золота на этом самом острове. Мол, мало ли что будет дальше? Не стоит держать яйца в одной корзине. А за спрятанным можно вернуться в более спокойные времена. На том и порешили. Галера обогнула скалистый остров и бросила якорь в небольшой бухте. На воду спустили шлюпку. В неё посадили четверых генуэзцев с золотом и саблями и трёх рабов с кирками и лопатами. Они должны были закопать на острове 25 мешков, содержащих примерно пятнадцать тысяч дукатов. Это можно было назвать страховой суммой на непредвиденный случай. К удивлению Астера, он и Гаркуша оказались в числе рабов, посаженных в шлюпку. В неё же сел Теодоро.

Остров оказался каменистым, растительность на нём практически отсутствовала. Поэтому кайло пригодилось. В землю пришлось вгрызаться. Работали по очереди то кирками, то лопатами. Яму решили выкопать в полный человеческий рост. Но за полтора часа едва преодолели половину. В конце концов генуэзцы плюнули и приказали опустить мешки в то, что есть. Пока сбрасывали мешки, Астер успел шепнуть казаку:

— Они нас убьют. Я слышал, как они договаривались.

— Я тоже слышал. По моей команде…

Он не успел договорить — один из нобилей со всей силой шлёпнул казака плоской поверхностью палаша:

— Чего болтаем?

Гаркуша держал в руках увесистый мешок. Неожиданно он бросил его обидчику. Тот машинально поймал драгоценную ношу и тут же был столкнут в яму. Казак, не давая нобилям опомниться, схватил с земли кайло и запустил в стоящего рядом генуэзца. Остриё кирки воткнулось точно в глаз, уровняв количество рабов и нобилей: трое против трёх. Теодоро не стал дожидаться прилёта кирки или лопаты. Он выхватил палаш и ловко окрасил его лезвие кровью третьего раба. Промежуточный итог: двое на троих. Расправившись с ближайшим соперником, Гуаско переключился на казака. В этом ему помог оставшийся не у дел генуэзец. Астер тем временем старался не допустить, чтобы первый латинянин вылез из ямы. Он привычно размахивал лопатой, словно веслом или древком журавля. А Гаркуша, подобрав саблю убитого им генуэзца, отбивался от наседавшей на него парочки нобилей. Фехтовал казак филигранно, рисуя саблей едва фиксируемые глазом замысловатые узоры. Сделав выпад против одного соперника, он ловко отражал нападение другого. Теодоро тоже был отличным фехтовальщиком. В процессе боя он приговаривал:

— Что, восставшие из ада, не хотите обратно в землю? Сейчас я вас похороню окончательно.

— А, так ты нас узнал?! — перекрикивал звон сабель казачок.

— Ещё бы! Я не старый маразматик. Получи! — ди Гуаско сделал удачный выпад и ранил Гаркушу в правое плечо.

Тот ловко перекинул саблю в здоровую руку, присел и прошёлся лезвием по ногам второго соперника. Нобиль рухнул на колени и выпал из боя. Казак отразил новый выпад Теодоро и добил косым ударом сабли раненного нобиля. Генуэзец отошёл в мир иной ещё до того момента, как его лицо шмякнулось в землю. Два — два. Пока ничья.

— Молодец! — с ухмылкой похвалил противника Гуаско. — Хорошо владеешь клинком. А как тебе такой выпад?

Он сделал обманный замах, а когда Гаркуша подставил под удар саблю, со всего размаха ударил по ней. Лезвие палаша не выдержало и сломалось пополам. Теодоро на этом не остановился, стараясь добить соперника. Но опытный казак сначала подставил под удар цепи, а затем, прыгнув ничком на землю, схватил горсть мелких камней из отвала и швырнул их в лицо ди Гуаско. Пока маркиз отряхивался и приходил в себя, Гаркуша успел завладеть саблей только что убитого им нобиля. Они опять сошлись, высекая искры из своих клинков. Долгое время никто не мог взять верх. Наконец, генуэзец сделал несколько непрерывных наскоков, чем заставил казака отступать. Ему и без того цепи мешали, а тут ещё под пятку подвернулся крупный камень. Гаркуша еле удержался. Чтобы не упасть он припал на одно колено. Теодоро тут, как тут. Налетел и стал неистово рубить, пытаясь завершить исход противостояния. Гаркуша с трудом отбивался, но его смерть в такой ситуации была лишь делом времени. И не миновать бы худшего. Но увлёкшийся Теодоро не заметил, как Астер всё же словчился и оглушил лопатой сидящего в яме нобиля, после чего тут же бросился на помощь товарищу по несчастью. Удар по голове ди Гуаско пришёлся как нельзя кстати. Впрочем, Теодоро оставался в сознании. Он лишь потерял на миг нить происходящих событий. Но для казака этого мига было достаточно, чтобы воткнуть острие палаша в горло соперника. Тот захрипел, выпучил глаза и схватился обеими руками за лезвие поразившего его клинка. Казак выдернул саблю — кровь из перерезанной артерии хлынула фонтаном. Через секунду всё было кончено. Мёртвый Гуаско — хороший Гуаско. Два — один! Победа? Между тем, выбравшийся из ямы генуэзец задал стрекоча. Понимая, что в кандалах его не догнать, шустрый Гаркуша схватил лопату и послал её вслед. Бросок напомнил удар битой по городошной фигуре. Шансовый инструмент сбил беглеца с ног, а остальное уже было делом техники. Взмах сабли — и полная победа. Но Гаркуша не успел обнулить количество чванливых латинян. Крик Астера остановил его:

— Стой!

— Чего ты? — не понял намерений напарника Гаркуша.

— Он нам нужен.

— Зачем? — казак в недоумении пожал плечами.

— Нужен, нужен, — подсказал лежащий на земле нобиль.

— Тебя не спрашивают. Зачем?

— Как ты собираешься спасаться?

И далее Дукас изложил свой план. Галера бросила якорь в бухте, образованной самим островом и мысом, выдающимся в море метров на триста. Проскочить мимо корабля невозможно. Но мыс имеет перешеек. Этот перешеек — самое пологое место кряжистого острова. Ширина перешейка немногим больше ста метров. Лодка привязана с той же стороны перешейка, что и галера. Если перетащить шлюпку на другую сторону, то в ночи можно вполне успеть оторваться от корабля. Пока генуэзцы заметят исчезновение шлюпки, пока поднимут якорь, пока отойдут в море, чтобы не цепляться о подводные камни, пока обойдут по большому радиусу этот длинный мыс.

— Ну что?

— Мысль хорошая. Но шлюпка слишком тяжёлая. Не осилим.

— Вот! Поэтому я и кричал. Он нам нужен.

— Нужен, нужен, — исступленно закивал головой генуэзец.

— Хорошо, — обратился казак к нобилю. — Если будешь помогать, мы тебя отпустим. Понял? Но смотри — если что — я тебя сразу, — Гаркуша продемонстрировал удар саблей.

Астер быстро освободился от оков. А вот Гаркуше пришлось попотеть. Понимая, что времени в обрез, казачок просто перебил звенья цепи камнем, оставив полное освобождение на потом. В лохмотьях тоже далеко не убежишь — встречают по одёжке. Поэтому они нарядились в одежду мёртвых генуэзцев. Итальянский костюмчик на Гаркуше сидел, как влитой. А вот на худом Астере одежда крепкого Теодоро откровенно болталась. Но в любом случае — это лучше, чем появиться на материке в обносках. Рабские браслеты Гаркуши легко прятались под слишком вычурными манжетами.

Увидев друг друга в новых одеяниях, друзья-соперники стали потешаться:

— О, синьор Астерион!

— Синьор, Гаркуша!

Ночь была в полном разгаре. Но вот беда, вся бухта вместе с галерой и причаленной к берегу шлюпкой в лунном свете видна, как на ладони. Пришлось ждать тучку, которая весьма кстати обнаружилась на небосклоне. Пока туча двигалась, беглецы перенесли золото в то место, куда собирались перетащить лодку. Троица залегла на перешейке, дожидаясь удобного момента.

Генуэзец всё время молчал. Казачок заподозрил недоброе:

— Смотри, гадёныш, только пикни! — он продемонстрировал свой увесистый кулак. — Хотя, погоди, — Гаркуша оторвал пышный лацкан генуэзского кафтана и с силой затолкал в рот нобиля. — Извини, дорогой, но для моего спокойствия тебе придётся потерпеть.

Когда луна зашла за тучку, компания спустилась к берегу. Шлюпка оказалась слишком тяжёлой. Её можно было перемещать по суше вдесятером, не меньше. Но что делать? Единственный выбор не оставлял шансов альтернативе. Рвать жилы, либо сдаваться, что равнозначно смерти. С трудом вытащив лодку на сушу, они потянули её вверх по камням и буеракам. Продвигали на счёт «раз-два» сантиметров по двадцать. Стоило поторопиться, туча вот-вот грозилась улететь. Силы покидали беглецов быстрее, чем заканчивался подъём. Всё же пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

— Ничего, ничего, — Астер вытер пот с лица, — главное затащить на кряж. На той стороне мы её спустим бегом.

— Тяжёлая тварь! — Гаркуша обнаружил, что генуэзец даже не вспотел: — Мне кажется, кто-то из нас волынит. Значит так, синьор, если в ближайшее время ты не вспотеешь, то потеть тебе уже никогда не придётся, — сказав, грубо наехал: — Я ясно выразился?

Нобиль кивнул. После этого дело пошло быстрее. Когда лодку удалось пропихнуть на самый верх перешейка, вышла луна. Беглецы почувствовали себя голыми посреди городской площади. Вот-вот в них дружно тыкнут пальцем. Но на галере никто не зашевелился: то ли все уснули, то ли недостаточно внимательно следили за берегом. Можно было спокойно продолжать волок. Можно было, если бы не генуэзец. Чего он боялся больше: смерти или рабского унижения? Вопрос, оставшийся без ответа. Никто и никогда этого уже не узнает. Генуэзец выдрал кляп и, заорав во всё горло, попытался удрать. Но Гаркуша слов на ветер не бросал. Не успел Астер среагировать, как голова нобиля, подрыгивая, обогнала тело и поскакала по склону в сторону бухты. На галере послышались взволнованные крики и топот. Генуэзцы зажгли факела и стали поднимать парус.

— Чего завис?! Раз-два — навались! Раз-два…

Гаркуша резко усилил темп. Астер уже не оглядывался и не мог видеть, когда именно корабль двинулся огибать мыс. Как бы там ни было, парень очень надеялся, что, спустив шлюпку на воду, он не обнаружит перед собой ненавистную галеру, забравшую у него столько времени и здоровья. Плавучая тюрьма, разлучившая влюблённых — будь ты проклята! Но, слава богу, расчеты оказались правильными. Беглецы спустили шлюпку в полном одиночестве. Впрочем, стоило им оттолкнуться от берега, как из-за мыса показался корабль. Пришлось навалиться на вёсла. Благо опыт был. Жуткий опыт. Но всё же галера с парусом и гребцами двигалась быстрей. Расстояние стало быстро сокращаться. Шлюпка находилась в прямой видимости — не оторваться, не спрятаться. К счастью для беглецов очередная туча накрыла тенью, словно плотным одеялом. Стало темно, как в трюме корабля. Парни выкладывались из последних сил, пытаясь сделать задел.

— Стоп! — прошептал Гаркуша. — Они сушат вёсла. Прислушиваются, где мы.

И большой корабль, и малая посудина остановились. Было совершенно тихо. Каждый выжидал. Но всё же в более выигрышной позиции находились генуэзцы. Настоящие генуэзцы, а не те, что сняли одежду с генуэзских трупов. Очередная тучка, судя по всему, тоже была не бесконечной. Надо решаться хоть на что-то. Астер намочил палец.

— Гребём потихоньку. Ветер дует с их стороны. Нам хорошо их слышно, а им — нет.

Парни стали осторожно налегать на вёсла. Со стороны корабля доносилось:

— Ни черта не видно. Мы их потеряли.

— Куда они денутся? Они тоже стоят. Ждём выхода луны.

— Господа, скажите ради бога, кого мы догоняем?

— Я видел двоих. Один из них — явно Теодоро. Только у него был синий кафтан.

— И на кой они нам сдались? Сбежали, и хрен с ними.

— Хитрую задницу надо наказывать показательной поркой.

— Правильно. Нас было сорок пять человек. Мы захватили 187 мешков с золотом. Это примерно по четыре мешка на брата. А они вдвоём умыкнули сразу двадцать пять. Это грабёж.

— Так чего стоим? Догоним и вернём наше золото. А их на дно.

— Умник, ты их видишь?

— Но-но, синьор! Не забывайтесь! Впрочем, вы правы — я здесь единственный разумный человек. Стрелами с горящей паклей освещать путь не пробовали?

Сердце Астера при этих словах забилось, как дикий голубь в руках человека.

— Они нас сейчас высветят.

Гаркуша в ответ:

— Тогда гребём по полной.

И они навалились на вёсла что есть сил. Это было сделано весьма кстати. Очевидно, генуэзцы уже не слышали беглецов — те удалились на значительное расстояние. К тому же сами латиняне перестали соблюдать режим тишины, заглушив сторонние звуки. Когда первые светящиеся стрелы взмыли над морем, парням были видны только их отсветы. На всякий случай друзья поменяли курс на перпендикулярный и гребли в активном режиме ещё пару часов. И только после этого остановились на передышку.

— И куда мы теперь? — тяжело дыша, поинтересовался Гаркуша.

— К ближайшему берегу.

— А где он?

— Небо расчистилось. Так, Полярная звезда, угу… Нам надо плыть туда, — Астер указал направление.

— Как ты узнал?

— Дед научил.

Шлюпка направилась на запад.

Галера пару раз обогнула остров, после чего высадила на неё группу поиска. Обнаружив трупы нобилей и не найдя золота, генуэзцы торжественно поклялись отомстить. Поклялись и поспешили в Монкастро. Впрочем, напрасно спешили. Ох, напрасно! Кастеляны[6] города с большим удовольствием присвоили корабль со всем имуществом. Самих генуэзцев они посадили под замок, откуда те выходили долго. Настолько, насколько долго собирали выкуп их родственники.

Султан, узнав о потере столь значительного количества золота, рассвирепел. В дальнейшем, требование вернуть корабль с золотом, было одним из главных пунктов ультиматума, предъявленного Османской империей Молдавскому княжеству. Впрочем, это золото не получилось вернуть даже могущественному султану Османской империи. Почему? Хм-м, золото имеет уникальную способность бесследно исчезать. Даже в таком количестве. Куда подевалось? А кто его знает. Вероятно, его взяли во временное пользование со склада вещдоков и просто забыли вернуть. Всё, как всегда…

Глава 90

20 июня 1475 года, воскресение

О судьбе обитателей донжона

Оказавшись в родовом замке, старшие братья не долго радовались удачному побегу из осаждённой Каффы. И за Теодоро они мало переживали. И вовсе не из-за чёрствости или равнодушия. Турки не дали им времени ни для радости, ни для переживаний. В одно прекрасное летнее утро братьев разбудил сильный переполох в стане оргузиев. Это турецкие корабли встали на рейд и приступили к высадке десанта. Под рукой Гуаско было с полсотни казачков, включая тюремщиков донжона. А на берег, судя по всему, высадилось раз в десять больше янычар.

Андреотто сразу засуетился:

— Братишка, сам видишь, долго нам не отсидеться.

— Что предлагаешь? — напрягся Деметрио.

— Нам нужна помощь. Без неё пропадём.

— Это понятно, — голос среднего брата звучал всё заунывнее.

— Я поеду за помощью, а ты оставайся.

— Может, вместе?

— Братишка, ты чего, боишься? У-у-у, да ты слаб, как я посмотрю. Ладно, не обижайся. Стены донжона крепки. Припасов и пороха вдоволь. Здесь можно сидеть годами. Ну, хорошо, месяцами — и это точно. Что ты морду воротишь? Почему я должен объяснять тебе прописные истины? Это наша земля! Это наш замок!

— И что? Давай вместе.

— Он опять за своё. Подвалы забиты добром. Куда всё девать? Туркам оставить? Ага, сейчас. Что на это сказал бы отец?

— Плевать! Жизнь дороже.

— Да, «жизнь дороже». Но какая жизнь? Без гроша в кармане? Ты этого хочешь? Не раскисай, ещё не всё потеряно. Я вернусь с подмогой и ударю им в тыл. Затем, если увидим, что турки захватывают всю Газарию, наймём корабли, загрузим их под завязку — и прямиком в Геную. С такими деньжищами уж точно не пропадём.

Прямо под скалой, где вздымалась башня донжона, была устроена потайная бухточка на два малых ялика. Ночью один из них загрузили золотом.

— Куда тебе столько? — поинтересовался Деми.

— Не мне — нам. Нам для найма воинов.

— На эти деньги можно нанять армию для завоевания Святой земли.

— Ну, хватит! Короче, жди, скоро вернусь.

Собирался вернуться Андреа, или просто для проформы обнадёживал — Деметрио так и не узнал.

Турки, в свою очередь, не стали откладывать на потом, то, что можно сделать сегодня. С раннего утра они зарядили пушки и стали использовать порох и ядра по прямому назначению. Зря, что ли везли в такую даль?! Получалось не очень. Пушки стояли внизу, а донжон возвышался на скале. Всё, что выстреливалось, редко долетало до стен крепости, окружающей цитадель. А уж до донжона и подавно. Зато выстрелы обороняющихся были намного эффективней. По этой причине пальба турецкой батареи вскоре прекратилась.

Но защитники рано радовались. После обеда они увидели сотни крестьян соседних деревень, которых турки заставили таскать к подножию крепости валежник. Собственно, сама крепость, возведённая вокруг донжона, была размером с большую городскую усадьбу. Обложить ее хворостом дело нехитрое. Поняв задуманное османами, Деметрио приказал стрелять по крестьянам из всех орудий. Это помогло замедлить процесс, но не более. Впереди крестьян ждала смерть. И позади их ждала смерть — но не только своя. Турки взяли в заложники крестьянских жён и детей, которых грозились сжечь на костре за непослушание отцов. Страшно — не страшно, хочешь — не хочешь, но крестьяне были вынуждены таскать валежник.

Горы валежника вперемежку с горами трупов вскоре выросли до задуманного турками размера. После этого хворост запалили одновременно со всех сторон. Нет, не сказать, что после этого у обороняющихся вырисовалась всего одна дилемма: сдаваться или умереть. Огонь напрямую никому из них не угрожал. А дым вызывал только кашель, да мешал нормальному обзору. На последнее и рассчитывал хитрый турок.

Сквозь плотный дым штурмовые отряды подошли незамеченными. По приставным лестницам они стали взбираться на стены. Закипела нешуточная баталия. В ход пошли стрелы и камни, затем: кипяток и кипящая смола и наконец: сабли и пики.

Всё же позиция у защитников была гораздо выгоднее. Маленькие крепости имеют свои преимущества. Тем более, если они крепко сложены и размещены на высокой скале. И количественный перевес не играет при этом абсолютно никакой роли. Бросить на штурм всё войско — пустая затея. Только друг другу мешать станут. Поэтому на этот раз, что вполне логично, победа досталась казакам Гуаско. В ходе штурма они потеряли всего лишь трёх человек, тогда как сарацины больше полусотни. Впрочем, даже при таком соотношении, количество защитников оставалось лишь на шестнадцать подобных штурмов.

Следующая пара дней носила выжидательный характер. Внутри крепости гадали, что ещё такого предпримут турки. Казаки прислушивались, принюхивались, приглядывались и делали ставки на последующие действа воинов султана. Кому-то слышался звон кирок в устраиваемом противником подкопе, кому-то виделась башня, воздвигаемая турками рядом с замком. На самом деле ни того, ни другого турки не делали. Слишком затратны подобные мероприятия. И не столько в материальном плане, сколько во временном. Подкоп или возведение штурмовой башни — это предпоследнее средство при штурме хорошо укреплённой крепости. Если и это не помогает, то остаётся только долговременная осада. На этот раз турки просто ждали. Ждали прибытия осадных орудий.

Ещё один день они их выгружали на сушу, устраивали, собирали и налаживали. К вечеру катапульты были готовы забросать цитадель зажигательными смесями. В такой ситуации небольшой размер крепости уже не выглядел преимуществом. Не так уж много попаданий необходимо для того, чтобы выжечь весь донжон дотла. После установки катапульты турки решили, что утро вечера мудренее и отправились спать.

Новый день не сулил защитникам ничего хорошего. Плохие предчувствия рвали душу. И кое-кто спасовал. Имена слабаков выяснились утром. Маркизу доложили, что синьор Бардиак и парочка его подручных бесследно исчезли. Стали искать. Оказалось, что вместе с ними испарился ялик и значительная часть золота, спрятанного за крепкими дверями глубокого подвала. Видимо, у Бардиака к ним давно был подобран ключ.

Деметрио, выслушав доклад, зло плюнул и пошёл встречать новый день на башню донжона.

Здесь его поджидал Хисий. Хорунжий обратился к Гуаско:

— Казаки просят выплатить жалование.

Деметрио поморщился до боли в скулах:

— И ты туда же. Хисий, ты же прекрасно знаешь, что до условленного срока выплаты ещё целых две недели.

— Просто, сейчас условия особые…

— Какие, к чёрту «особые»? Вас для чего наняли? Вот то-то. Извольте исполнять.

Хисий вздохнул и пошёл исполнять. Он не предполагал, что уже к вечеру все его казачки исполнят свои обязательства по полной. Кто-то сгорит в пожаре, кто-то падёт во время очередного штурма. После последнего, пятого, в живых остался только сам Хисий, да ещё пара изрядно пораненных казаков. Хорунжий тоже истекал кровью. Турки окружили троицу, зажав в малой башенке, свисавшей над морем. Вход в неё был завален трупами османов.

Хисий следил за турками, стоя в проёме. Второй казак сидел рядом и деловито точил саблю старым замыленным бруском. Тот, что помоложе, глядел через бойницу на море и непрерывно бубнил:

— Чтобы вороги молчали, мы подковками брунчали… Чтобы вороги молчали, мы подковками брунчали… Чтобы вороги молчали, мы подковками брунчали…

Хисий взглянул на него, но ничего не сказал. Казачок, заметив взгляд старшого, смахнул когда-то белым рукавом рубахи кровь с лица и, выглянув из бойницы, неуверенно произнёс:

— Батька, я сигану?

— Я те сигану! Струхнул?

— Ни-и… Шибко в полон не хотца. Знамо, как они над народом христианским измываются. А особливо над казацким родом.

— Ежели сиганёшь, турок станет баить, что казаки слабы. Что их можа на испух взять. Незля нам слабину казать. Незля.

Казачок только вздохнул и до боли сжал эфес.

Хорунжий спросил молчавшего всё это время товарища:

— Грай, ты как?

Тот равнодушно ответил:

— Я как ты. Чо зря балаболить. Припузого точно с собой прихвачу.

— Врёшь, пузатый мой. А ты Семак, не передумал? Иль летать хотца?

— Не, Батька, я с тобой.

— Славно. Тады, братцы, пора кончать. Обниматься не станем. Апосля обнимки учиним. В раю.

Толстый янычар вновь прокричал:

— Касак! Сдавайся! В плену и-и-и, как карасо! Кизларочки-кызымочки, кроватки-пыриночки, кебаб-мебаб, шашлык-башлык. Вай, как карасо! Пузо набил — лягай, отдыхай! Вино, браска, кумыс — всё султан даст! Чем не жизнь? Султан милостив, аллах справедлив.

— Нам милость сатаны непотребна, — сжав зубы, прорычал Хисий и издал почти волчий рык: — Ур-ра!

Казаки дружно бросились в бой. Последний в жизни бой…

… В это время Деметрио стоял на дне тюремного колодца и слушал, как наверху янычары яростно сбивают замок на решётке, преграждающей путь к винтовой лестнице. Ухмыльнулся: «Дондуки, меня так просто не возьмёшь».

Он проследовал по секретному тоннелю к морю, отнеся туда изрядную порцию золота. Упаковав всё в кожаные сумы, связал их между собой и закрепил на коротком брёвнышке. Рядом пристроил узел одежды. Огляделся, прислушался, повторил: «Меня так просто не возьмёшь». После этого маркиз голым зашёл в море и толкнул перед собой бревно. На берег быстро надвигалась темнота. Её Деми и выжидал.

Ему опять повезло. Он выскочил из западни …

… С тех пор прошло пять дней. Смешно, но судьба, столько раз проявлявшая к нему благосклонность, на этот раз злорадно похихикала и устроила новое испытание. Оно оказалось пострашней прошлого. Маркиз заблудился в горах. Жутко заблудился. Глупо заблудился. Он все эти дни шёл без устали. И шёл вроде в правильном направлении: на запад. Но сейчас Гуаско сидел на опушке и скрипел зубами, истирая их в порошок. Кругом всё было до боли знакомо.

Ну да, стоит обогнуть вот тот холмик, как ты вновь окажешься в Тасили. Чёрт! Дьявол! Сатана!

Досада и злость выгрызали последние силы. Неожиданно до него донесся собачий лай.

«Меня ищут с собаками? Вот ещё. Пятый день пошёл. Или шестой? Ты не султан и не Папа Римский, чтобы тебя столько дней искать. Да и нет у иноверцев собак. А если бы были, они меня ещё в первый день догнали бы. Вывод: собака не принадлежит туркам. Хм-м, значит она принадлежит кому-нибудь из местных», — так решил Гуаско и двинулся на лай.

Немного погодя он увидел большую отару овец. Отара взбиралась в гору в поисках зеленотравья альпийских лугов. Её подгоняла пара лохматых псов. Они-то и лаяли, направляя овечий гурт в нужную сторону. Пропустив овец, Деми направился к пастуху, который плёлся сзади. Старость — не радость. Посох да верный пёс, вот и все виды ускорения, чтобы не отстать от стада.

Деметрио признал пастуха:

— Ба, да это же мой пастух!

Савмак, естественно, тоже узнал Гуаско. Он остановился и устало облокотился на увесистый посох. Варака, взглянув на хозяина, уселась подле.

Деметрио несколько раздосадовало бездействие старика. Он сам валился с ног от усталости, а тут вдруг на дороге попался раб, у которого в котомке явно было что-то съестное.

— Чего встал, как истукан? Давай, корми хозяина.

Но упрямый дед даже не шелохнулся.

— Ты глухой? Чего молчишь? Онемел от счастья? Да, что такое? Бунт?! На колени, раб!

Нобиль выхватил клинок и стал угрожать деду. Но тот не испугался:

— Я не твой раб.

— А чей? — не понял смысла сказанного Гуаско.

— Ничей. Я рождён свободным — свободным и умру.

— Ах ты, тварь такая. Врёшь! Я знаю, что ты пасёшь наше стадо.

— Вы меня силой заставили, вот и пасу.

— Значит, ты наш раб.

— Нет.

— Хватит болтать! Хозяин есть хочет.

Деметрио протянул руку к котомке. Но тут же её отдёрнул:

— Убери псину!

Варака обнажил грозные клыки и при этом не громко, но внятно зарычал.

— Это не твоя еда. Ты её не заслужил. Пусть тебя черти в аду кормят. Пошли, Варака!

Пастух ступил на едва видимую тропу и двинулся по ней вслед за скрывшимся стадом.

Генуэзец даже в страшном сне не мог ожидать такой наглости от жалкого убогого аборигена. Демио готов был убить старика. Его сдерживала плохая ориентация в горах: «Ну, убью я его, а кто меня отсюда выведет?»

— Ну, извини, старик. Я погорячился. Просто весь на нервах. Заблудился. Пять дней маковой росинки во рту не было. Помоги.

— Тебе? Нет, — пастух остановился и покачал головой.

Он смотрел на собеседника спокойным уверенным взглядом. Эта уверенность страшно бесила Гуаско. Но деваться некуда:

— Почему? Объясни, может, тогда мы выясним причину твоего неприятия.

— Причины две. Когда-то давно твой отец увёл у меня невесту. Вернее сказать — жену. Дело было в мою первую брачную ночь. В первую и последнюю. Чего уставился? Как будто не знаешь, что делал твой батюшка с невинными девушками?

— Нет, не знаю, — Деми уверенно пожал плечами. — Как её звали?

— Параскева.

Синьор Гуаско артистично призадумался и покачал головой:

— Нет, впервые слышу.

— Да откуда тебе знать, — усмехнулся старик, давая понять, что он не верит фальшивой маске на лице собеседника.

— И что с ней случилось?

— Известно что. Бросилась в пропасть с этой вашей башни.

— Ну, извини, старик, правда не знал. Когда это было? — он обвёл пастуха взглядом сверху донизу. — У-у-у, да я, поди, тогда совсем сопливым был. Какой с меня спрос? Я за отца не в ответе.

— А за брата?

— «За брата»? Брат-то чем тебе насолил?

— Младший Гуаско разрушил счастье двух влюблённых, а затем замучил юношу пытками до смерти и скинул его тело всё с той же проклятой башни.

Деметрио все эти «басни» уже печёнку проели. Он психанул:

— Сказки рассказываешь дедушка. Пустопорожние байки, сочинённые нашими недругами.

— Нет, не байки. Эти юноша и девушка прятались в пещере, а я их навещал.

— Это ты про блондинку?

— Да.

— Понятно. Нет, дед, враньё всё это. Теодоро её искренне любил, но она связалась с каким-то проходимцем. Говорят, нагуляла от него. Её папаша с парнем и разобрался, — поняв, что старик не внемлет объяснениям, Гуаско вновь перешёл к властному стилю общения: — Значит, ты не желаешь кормить своего господина?

— Не господин ты мне.

Терпение маркиза лопнуло. Он зло прошипел:

— Тогда я сам возьму то, что принадлежит мне по праву.

Деметрио вскинул саблю и сделал резкий выпад. Рубящий удар пришёлся по плечу, на котором висела котомка. Кровь брызнула фонтаном. Лямка котомки разорвалась, и та в свою очередь свалилась на землю. Но Гуаско не успел воспользоваться её содержимым. Варака хоть и был воспитан в уважительном отношении к людям, в данном случае разобрался в ситуации так, как способна разобраться самая мудрая собака. Он ринулся в атаку и вцепился Деметрио в горло. Вес пса был значительным. Генуэзец не устоял и рухнул навзничь. Он успел ударить Вараку эфесом клинка. Но через мгновение всё было кончено. Волкодав, привыкший в считанные секунды справляться с атакой матёрого волка, распотрошил горло нобиля в лоскуты.

Оторвавшись от мертвяка, пёс чихнул и вытер морду о траву. Затем подошёл к старику и тихонько заскулил.

— Ничего-ничего, Варака, не скули. Я так и мечтал умереть. Без долгого старческого слабоумия, быстро, с высоко поднятой головой, — пастух истекал кровью. Он ещё успел потрепать верного друга по загривку: — А здорово ты с ним. Молодец. Не переживай. Убить подлеца не грех. За это ты попадёшь в собачий рай…

[1] Бомбарда — орудие больших калибров с небольшим удлинением ствола; мортира — короткоствольное орудие больших калибров, предназначенное для навесной стрельбы; спингарда — орудие малых калибров, стреляющее металлическими ядрами; скорострелы — многоствольные малокалиберные артиллерийские установки, называющиеся ещё «огневыми органами».

[2] Кулеврины и сарбатины — что-то среднее между малокалиберной пушкой и ружьём.

[3] Ныне Белгород-Днестровский, Украина.

[4] Угнанная галера с золотом в дальнейшем стала одним из главных пунктов обвинений, выдвинутых против Гедика.

[5] Остров Змеиный, Украина.

[6] Правители, иногда выборные. Данный термин широко применялся в Речи Посполитой и в других государствах Восточной и Южной Европы.

Часть 10

Глава 91

29 июня 1475 года, вторник

О гареме, хаммаме и любимой жене турецкого султана

Эсмина с отцом находились в Стамбуле уже больше недели. При этом они виделись последний раз только в день прибытия. Пангиягера Гедик поселил в гостевом доме своей усадьбы, а дочь купца всё это время жила в султанском гареме. Нет, это не означало, что она стала наложницей Фатиха. Со временем дочь Тер-Ованеса узнала, что мусульманский гарем был создан не только для утех великих мира сего. Он также служил убежищем и гостиницей для многих женщин, не имеющих никакого отношения к интимной жизни владельцев гаремов. Здесь могли надолго останавливаться изгнанницы, родственницы султана и его семьи, жёны ушедших в поход видных военачальников, вдовы элиты Османской империи в период пока великомудрый султан не подыскивал им новых мужей и т.д. Эсмина по идее должна была гордиться тем, что стала гостьей султанского гарема. Должна была. Но на первых порах её не покидал страх. Гарем… Такое страшное для христианской девушки место. Она боялась выглянуть за дверь отведённой ей комнаты. Она вздрагивала при каждом скрипе этой двери. Но нет, все к ней обращались весьма деликатно: гостья гарема не слышала даже намёка на грубость. Правда Эсмина долго не могла привыкнуть к евнухам. Поначалу она вообще не понимала, почему эти красивые и стройные мужчины столь свободно ходят по любым помещениям гарема, и никто не обращает на них никакого внимания. Они запросто посещали хаммам полный обнажённых женских тел. И только услышав, что это те самые евнухи, о которых, хихикая, рассказывали подруги, Эсмина немного успокоилась. Успокоилась, но не перестала их стесняться. Всё же это мужчины, хотя и говорят почти женским голосом.

Эсмина каждый день купалась в турецкой бане. Главной причиной, естественно, была её чистоплотность. Но даже если бы она была последней грязнулей, ей всё равно пришлось бы посещать хаммам. Так здесь было заведено: приставучие слуги не отставали, заставляя идти купаться. Именно в бане Эсмина увидела жён и наложниц Фатиха. Их было много. Очень много. Блондинки, брюнетки, шатенки, голубоглазые, сероглазые, кареглазые, с большими круглыми глазами, с глазами миндалевидной формы, с едва видимыми щёлками вместо глаз, узколицые, круглолицые, плосколицые, скуластые, длинноногие и не очень, женщины и девственницы, совсем молоденькие и в возрасте мадонн. Впрочем, всех их можно было описать одним словом: красавицы. Посетительницы хаммама не только мылись, но и просто так тут и там возлежали в разных позах. А главное: щебетали парами, тройками, стайками и группками. Хихикали или рассказывали что-то серьёзное. Активно жестикулировали, либо величественно складывали руки на обнажённой груди. В общем, вся жизнь гарема протекала в хаммаме. Или почти вся. Здесь красавицы попадали в опытные руки массажистов. Здесь специальные банщики могли отмыть до скрипа любую женщину. Здесь же её могли замарать несмываемой краской позора чужие взгляды, чужое мнение, чужие слухи. В гареме все про всех знали всё. Новенькой не обязательно было оголяться в бане. Каждый её прыщик, каждая родинка становились известны всем, стоило только переступить порог.

Однажды в хаммаме появилась женщина, которую сопровождал целый кортеж слуг. Все сразу притихли. Этим она привлекла внимание Эсмины. Женщине на вид было лет сорок. Возможно, чуть больше. Но она сохранила фигуру, которой могли позавидовать многие из присутствующих здесь фавориток султана. Талия на месте, стройные длинные ноги, прямая горделивая осанка. Когда с неё сняли одежды, Эсмина осознала, что выдавало настоящий возраст дамы: чуть опавшая грудь и маленький упругий животик. Впрочем, всё это её не портило, придавая индивидуальный шарм. Женщина вошла в бассейн и его, как по команде, покинули все. Она легла на тёплый каменный лежак чебек-таши и мгновенно осталась в одиночестве. Все её сторонились: некоторые из опасения, некоторые из уважения. По крайней мере, это читалось на их лицах. Вскоре Эсмина узнала, кто эта дама. Девушку пригласили к ней на аудиенцию.

Приём осуществлялся в большом зале на верхнем этаже здания. В ожидании хозяйки Эсмине предложили ассорти фруктов и безалкогольные напитки. В углу помещения инструментальное трио извлекало красивую меланхоличную мелодию из подобия лютни, флейты и цитры. Сама музыка напомнила мелодии, которые исполнял на дудуке Хачатур, музыкант, которого отец особо ценил и часто приглашал в гости. Неожиданно ансамбль сменил тональность музыки на мажорную. И тут же в зал вошла хозяйка. Специальный церемониймейстер представил её, как Гюльбахар-хатун. Из дальнейшего славословия стала понятно, что Эсмине оказана честь быть приглашённой на обед к любимой жене великого султана Мехмеда Фатиха. Ко всему прочему Гюльбахар являлась матерью Баязида, официального наследника султана. Супруга Фатиха удобно устроилась в специальном кресле во главе стола. С непроницаемой маской на лице она чуть кивнула, натянуто улыбнулась и принялась за еду, которую тут же стали подносить расторопные евнухи. Перед Эсминой тоже поставили горячее блюдо и несколько закусок. Подумав, что сидеть просто так глупо, девушка приступила к трапезе.

Вскоре, хозяйка, слегка утолив голод, решила, что уже можно начать беседу.

— Мне доложили, что тебя здесь поселил Гедик. Это так?

— Да, так, — скромно подтвердила Эсмина и отодвинула тарелку.

— Можешь есть, я разрешаю, — хозяйка говорила строго и безапелляционно. Чувствовалось, что она здесь главная. Следующий вопрос был неожиданным: — Ты его наложница?

Эсмина чуть не поперхнулась:

— Я? С чего вы взяли?

— Тогда зачем ты здесь?

Ответить на этот вопрос с кондачка было невозможно. Девушка лишь пожала плечами и скривила соответствующую гримасу. Следующий вопрос был не менее неожиданным:

— Он уже познакомил тебя с султаном?

Эсмина вновь не ответила, лишь покрутила головой.

— Понятно.

Что ей «понятно» для девушки осталось загадкой. Очередной вопрос загнал в краску:

— Ты ведь не девственница, верно?

Неизвестно ответила бы она на подобный вопрос собственной матери. Но уж любому другому человеку Эсмина не стала бы доверять сокровенное. Поэтому возмутилась:

— С чего вы взяли?

— А ты дерзкая. Особо не ерепенься, если хочешь чего-то добиться. Не таращи глаза, не крути головой и не дёргайся, когда тебя спрашивают. Повторяю вопрос.

Но гостья вновь заупрямилась всеми фибрами души:

— Почему это вас интересует и с чего вы взяли, что я обязана отвечать?

Гюльбахар-хатун слегка ухмыльнулась:

— Я сама видела, что ты не девственница.

Девушка впала в ступор: «Вот те на! Я ни разу не ловила в хаммаме взгляд этой женщины, а та оказывается всё видела. И даже многое сумела разглядеть. Интересно, как она пришла к такому выводу?»

Жена Фатиха продолжила давить:

— Так вот, учти, когда султан узнает, что ты не девственница, а он узнает, благодаря мне узнает, он не захочет, чтобы тебя привели в его опочивальню. Вдобавок ты худа, как смерть. Он таких не любит.

Эсмина не сдержалась и взорвалась:

— Какая глупость! Вы думаете, я мечтаю о вашем муже? Я даже думать о нём не собиралась.

Гюльбахар грубо оборвала:

— Заткнись! И не вздумай вновь упоминать имя моего мужа, — надменная турчанка, бросив брезгливый взгляд, добавила в полголоса: — Глупая, избалованная девка!

Гостья при этих словах хозяйки покраснела от ярости и машинально ткнула в себя пальцем: «Это ты про меня?»

Ханша продолжила:

— К тому же ты для него немного стара. Когда меня впервые привели в спальню Фатиха, мне едва исполнилось 16 лет, а ему четырнадцать.

Эсмину прорвало. Она не сдержалась и заявила:

— Говорите, что он не любит старых, но вы его старше на три года.

— На два, — строго поправила Гюльбахар-хатун.

Неискушённая в дворцовых интригах девушка так и не поняла: опытная султанша специально вывела её из себя, дав в полную меру высказаться.

А Эсмину несло:

— Да хоть на двадцать два! Мне вообще плевать: стара я для него или нет. Я и не собиралась строить по этому поводу планы. Я любила и люблю другого! И мне на остальных просто начхать.

— Ты так его любишь? Кто он? — неожиданно просто и трогательно переспросила хозяйка.

Эсмина тут же заткнулась и уставилась на турчанку: к чему такая перемена? Это восточная хитрость или женщина способна реагировать на выражение чужих чувств? Она так и не нашла ответа на свой вопрос. Но к концу вечера опытная собеседница смогла выудить из Эсмины всё: и про саму себя, и про Астера, и про то, как она попала в Стамбул.

Весь вечер Эсмина чувствовала: её слушают внимательно, слушают с интересом и, вероятно, даже с сочувствием. Хотя, возможно ей это просто показалось. Сравнивать было не с кем. До этого девушке некому было излить свою душу.

На прощание Гюльбахар-хатун посоветовала:

— Никому не рассказывай про наш разговор и вообще ни с кем не делись ни сокровенным, ни тем, что ты считаешь пустяком. У всяких стен есть уши. У всяких ушей есть голова. У всякой головы свой интерес. Любые сведения могут быть использованы против тебя или во вред твоим близким …

… Случай вспомнить предостережение ханши представился уже на следующий день. В бассейне турецкой бани к Эсмине подплыла красивая девица: то ли наложница, то ли молодая жена. Она обратилась к блондинке запросто, так, как будто они были давным-давно знакомы. Обратилась по-армянски:

— Всю жизнь бы тут провела. Мало того, что получаешь наслаждение, так ещё очищаешься от всей этой жуткой мировой скверны. А тебе нравится здесь?

Эсмина ещё только-только пришла в хаммам и едва успела окунуться в бассейне. Вход в воду всегда обострял чувства. От этого она испытывала явное удовольствие. Всегда испытывала. Водная стихия была её стихией. Поэтому Эсмина без задней мысли кивнула и добавила:

— Очень нравится, — она засмеялась: — Я бы тоже с удовольствием здесь поселилась. Прямо в хаммаме. Это так здорово жить в тепле, в воде и в удовольствии. А ещё как здорово не напяливать на себя все эти дурацкие невыносимые платья.

— Это ты верно подметила. Мы на одевание тратим половину жизни.

Эсмина тут же обратила всё в шутку:

— А вторую половину на раздевание.

Девчонки дружно рассмеялись. Новая знакомая продолжила:

— А для чего мы напяливаем на себя столько громоздкой одежды? Из-за красоты? Вовсе нет. Только для того, чтобы соответствовать статусу. А по сути, чтобы кряхтеть и потеть на жаре.

— Я думаю, что когда-нибудь люди придумают более удобную, простую, а главное лёгкую одежду.

— О, да ты вольнодумка! — собеседница с интересом посмотрела на Эсмину. — Ты права. Хотя всё уже давно придумано до нас. Посмотри вон на те греческие вазы, — девушка указала на крупные вазы в углу залы. — Они очень древние. На них изображены гречанки, которые жили так давно, так давно… Они жили тогда, когда люди ещё не подозревали, что их создал Аллах. А теперь посмотри, что на них надето? Короткие шёлковые сарафаны. И всё, — собеседница радостно развела руками: — Они невесомы. От них не вспотеешь. А теперь вспомни, что одеваем мы? Ты видела, во что одета Гюльбахар-хатун? Видела?

И тут Эсмина вспомнила о предостережении и сразу же замкнулась. Но новая знакомая не отставала:

— Чего молчишь? Ты же встречалась с ней.

Блондинка отрицательно мотнула головой. Это несколько раздосадовало молодую собеседницу:

— Встречалась, я знаю. Зачем она тебя приглашала?

Эсмина оттолкнулась и, утопив все свои эмоции в воде, медленно поплыла к другому бортику бассейна.

Но прилипчивая собеседница никак не отставала. Весь смысл её речей сводился к одному: скажи, зачем тебя приглашала султанша, а я взамен помогу тебе во всём. Перечень «всего» не ограничился «дружеским советом». Среди обещанных преференций были деньги, украшения и даже молодые евнухи — «истинные волшебники любви».

В конце концов Эсмина вынуждена была досрочно покинуть хаммам и удалиться в свою комнату.

Глава 92

1 июля 1475 года, четверг

О врагах-товарищах

Друзья по несчастью добрались до устья Дуная только к следующему вечеру. Заплыв на вёслах от Фидониси до материка отнял все силы. Поэтому стоило им найти сухой бугорок на каком-то островке в дельте Дуная, как они задрыхли там без задних ног.

Астер проснулся, когда солнце стояло высоко. Проснулся из-за того, что кто-то что-то нудно бубнил прям на ухо. Оказалось, это Гаркуша пересчитывал деньги.

Увидев, что Дукас проснулся, казак демонстративно тряхнул кошельком:

— Жаль, конечно, что мы дали нобилям захватить корабль. Но и этого до гробовой доски хватит, — он откинулся на спину, подсунул под голову мешочек с золотом и мечтательно произнёс: — Эх, загрохаю свадебку… На зависть всем, — в следующий момент Гаркуша резко сел и сразу сменил тональность: — Но тебе на этой свадьбе не бывать. Ты всё профукал. Тебе нельзя доверять таких красавиц.

Он встал, бросил мешок-подушку в кучу остальных кошелей с золотом и взял в руку саблю. Астер машинально поискал рукой свою. Гаркуша съязвил:

— Эту ищешь?

Он вытащил из-за спины вторую саблю. После чего, филигранно фланкируя клинками, начал медленно приближаться к Астеру. Тот машинально стал отползать:

— Ты же обещал… Мамой клялся…

Казак ехидно улыбнулся:

— Не бойся. Это не больно. У нас это называется «ножницы», — он продемонстрировал, как легко можно срезать голову при помощи двух сабель. — Вжик, и всё. Совсем не больно.

— Тебе не будет счастья с Эсминой. Она меня любит.

— «Любит». Ага! Не будет же она мёртвого любить.

— Но я не дам тебе покоя. Буду по ночам приходить.

— А мы попа позовём. Он кадилом помашет — и всё!

Гаркуша уже приблизился для рокового удара.

— Не будет счастья, не надейся. Меня ты убьёшь, а Эсмину тебе придётся брать силой.

Эти слова подействовали. Казачок взбесился и стал неистово рубить высокую траву. Выплеснув злость, неожиданно успокоился:

— Я же давал тебе шанс. Ты его бездарно просвистал. А теперь ноешь. Хочешь я тебе денег дам. Вот тебе пять золотых, и ты сам откажешься от неё.

Дукас отрицательно покачал головой. Казак повысил ставку:

— Хорошо! Даю тебе 20 флоринов, но, чтобы с этих пор я тебя больше не видел. Понял? Попадёшься на моём пути¬ — не пеняй, убью!

Астерион вновь не согласился.

Казак бросил ему кошель с деньгами:

— Бери, мне не жалко. Эти деньги помогут тебе стать счастливым.

Астер вновь пренебрежительно сморщился.

Гаркуша поднял ставку до двух кошелей, до трёх, до пяти…

Ответ Дукаса был неизменным.

Казак вспылил:

— Да, тебя дешевле убить! — он вновь продемонстрировал саблю. — Чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы помог.

— Совсем оборзел? — задохнулся от чужой наглости соперник Астера. — Хорошо! Хорошо! — заорал он. — Я не убивец какой-то. Не могу я тебя взять и убить. Вот если бы мы были незнакомы… Чёрт! Почему я всегда всем помогаю?! Почему? Отчего мне никто помочь не хочет! Дьявол! Хорошо! Хорошо! Я тебе дам ещё один шанс. Возможно, судьба сама нас рассудит. Может, из нас двоих только одному суждено добраться до Каффы.

— Да как ты не поймёшь?! Не будет тебе с ней счастья. Она меня любит. А я её.

— Заладил: «любит — не любит, будет — не будет» …

— Я не отступлю. Можешь убить. И золота твоего не надо. Вон у тебя его сколько. Ты ещё найдёшь своё счастье. Но не мешай нашей любви.

Друг-недруг завертелся ужиком:

— А-а-а! Когда уже мне будет хорошо? Почему всё прямо из-под носа исчезает? Нет! Нет, я сказал. Отныне, наши пути-дорожки разбежались. Каждый идёт в Каффу своим путём. А там будь что будет.

— В Каффу я не пойду, — уверенно и спокойно заявил Астер.

Гаркуша опешил:

— Как?!

— Так. Нет её там. Она в Константинополе.

— Откуда знаешь?

— Видел, когда отплывали от берега. Она мне знак дала.

— Врёшь!

— Сущая правда. Она на палубе главной турецкой галеры стояла.

— Запутать хочешь?

Астер хотел возразить, но в последний момент качнул головой и махнул рукой:

— Делай, что хочешь. А я иду в Стамбул. Отдай мне мою саблю.

Дукас принял от Гаркуши клинок и двинулся к лодке. Но казак его догнал и схватил за руку:

— Вот откуда ты такой? И саблей пока я спал не воспользовался, чтобы деньги прикарманить, и спиной ко мне не боишься повернуться.

Астер, выдернув из захвата руку, предельно просто ответил:

— Я люблю её. Это святое чувство. Его нельзя поганить злыми поступками. Даже злым умыслом нельзя.

Дойдя до шлюпки, остановился в раздумье. Озвучил вывод:

— Лодка тебе больше нужна. Столько золота на горбу не унесёшь. А я и вплавь переберусь на тот берег. Прощай.

Астер стал погружаться в воду, но Гаркуша с усилием махнул рукой, мол, чёрт с тобой:

— Стой! — далее он пробурчал чуть слышно: — Пусть мне это сотню раз аукнется, но я сделаю так, как должен сделать добрый казак, — он возвысил голос, обращаясь к Дукасу: — Мы с тобой плечо о плече и с татарами сражались, и с турками, и с фрязями. Что ж мы из-за бабы перебьём друг друга?

— Я и не собирался.

— То добре. Я клянусь, что тоже не подниму руку против. Но уж больно хочется ещё раз на Эсмину взглянуть. Хочется, чтобы она улыбнулась. Улыбнулась и сказала мне спасибо. Да и не справиться тебе с такой задачей в одиночку. В Стамбул идёшь, в самое логово. Решено! Вместе, так вместе. Больше ты от меня плохого слова не услышишь. Мои деньги отныне общие. Общие невзгоды отныне только мои. Можешь положиться на меня, как на себя. И даже клятву не проси. Я сам поклянусь честью казацкою. И если османы нашу девоньку в своём Стамбуле обидели, пусть пеняют на себя.

И они вместо того, чтобы двигаться на север подальше от ненавистных турок, направились на юг.

Шли долго и упорно. В основном молча. Но вечером на привале разговор вновь вернулся на круги своя. Гаркуша переспросил:

— Ты видел её на корабле Ахмед-паши? Тебе это точно не приснилось?

Казак на всякий случай пощупал лоб своего напарника. Но Астер с досадой отверг его руку.

— У-у-у, как всё печально, — сделал вывод Гаркуша. — Ты её правда так любишь?

— Да.

— И как ты её будешь вызволять?

— Не знаю.

— Тю-ю-ю. Я был прав, без помощника тебе точно не обойтись. М-да, трудно будет вырвать нашу красавицу из лап этого пса.

Гаркуша почти смирился с тем, что девица предпочла его этому молодому греку. Но внутри всё же продолжал тлеть уголёк надежды, что судьба улыбнётся именно ему. Впрочем, он искренне вызвался помочь этому долговязому счастливчику.

Всё, решено: помогу, чем могу. Пусть дева наша будет счастлива. Погано, что она предпочла меня этому сопливому пацану. Но, чёрт возьми, не отдавать же её из-за этого проклятым басурманам?!

Дукас нахмурился, о чём-то напряжённо думая. Наконец озвучил результат мысленного процесса:

— Ты говорил, что я… что мы… Что мы можем тратить дукаты. Давай наймём галеру. На ней дорога до Стамбула короче.

— Ну, уж нет! Хватит с меня галер. На всю жизнь наплавался. Твердью пойдём. Пусть дольше, зато надёжней.

Дальше они двинулись пешком.

В ближайшей рыбацкой деревне друзья купили лошадей: две под седло и две вьючных. Кроме золотых дукатов других денег у них не было. За один дукат можно было купить всю эту деревушку вместе с её обитателями. Естественно, сдачи у продавцов не нашлось. Поэтому их снабдили всем, что могло пригодиться в пути, в первую очередь провиантом: вяленной и солёной осетриной, салом, луком, хлебом и так далее. От остатков оков Гаркуша освободился здесь же.

Жаль, что мы уже никогда не узнаем, как в последствии поделили этот золотой дукат жители деревни…

…Далее путь друзей-товарищей лежал в Сулин, городок на берегу Дуная, а от него в Русу, Тырново и далее на Андрианополь. От последнего до Стамбула рукой подать.

В Русе у еврея-ростовщика они обменяли часть дукатов на мелкую монету и приобрели турецкую одежду, чтобы в дальнейшем не привлекать к себе внимания. Но им это не помогло. На перевале через Родопы друзей остановил османский разъезд — четыре всадника. Никаких документов у спасателей Эсмины, естественно, не было — вместо них пришлось предъявить сабли. Гаркуша сразил троих, Астер с трудом справился с одним. Но справился. Учитель, занимающийся с ним на каждом привале фехтованием, похвалил:

— Ничего так. Сабельный бой у тебя уже вполне. Эфес держишь крепко и выверт кисти уверенный. Вот что значит, целый год заниматься греблей. Только тактика пока хромает. Ты же понимал, что у нас нет другого выхода. Почему же позволил турку выхватить клинок? Надо было активней нападать, не давать ему шансов на защиту.

В результате этой наглой авантюры, парни разжились документами и хорошими боевыми конями. Трупы полетели в пропасть, а спасители девушки отправились дальше. В неизвестность, сулившую им либо триумф, либо позорную смерть.

Глава 93

3 июля 1475 года, суббота

О чествовании героя Каффы

День сменяла ночь, ночь день, день ночь… Но ничего не менялось. Казалось, все забыли о герое Каффы. Однообразная жизнь в османской столице вскоре наскучила до выверта кишок. За пределы усадьбы Пангиягера не выпускали. Друзей здесь не было, а дочь он видел лишь по прибытию в Стамбул. Даже Гедик ни разу не появился. Оставалось лишь сладко спать, вкусно есть и отдаваться в лапы рукастых банщиков визиря. И ждать, ждать, ждать… Ожидание — худшее наказание. Успокаивало лишь то, что ожидаемых почестей был удостоен только он. Единственный из всех жителей многолюдной Каффы.

Наконец в один прекрасный день на пороге комнаты появился привычный слуга в непривычно парадном наряде:

— О, дорогой гость! Султан ждёт тебя с нетерпением.

Волнующий момент. Свершилось! Сердце купца затрепыхалось. Он был доволен. Он был чрезвычайно доволен. Соответствующая случаю улыбка непроизвольно засияла во всё его крупное лицо.

В карете, сопровождаемой квартетом парадных всадников, триумфатора доставили во дворец. Это был старый дворцовый комплекс, возведённый султаном сразу после захвата Константинополя. Пангиягер ожидал, что Фатих устроит приём в главном зале дворца, но слуги отвели гостя на мощённую булыжником площадь. Здесь взору Пангиягера открылась изящная беседка, воплотившая в жизнь все его мечты о подобном сооружении. Во-первых, она была красивой. Её изготовили из благородного сандала, украсив при этом витиеватой резьбой и золотой инкрустацией. Во-вторых, она была просторной. Её размеры соответствовали жилому дому богатой семьи. В-третьих… А что в-третьих? А, да, самое главное. В-третьих, внутри беседки Тер-Ованеса ждал сам султан. Всесильный султан. Владыка бескрайних земель и морей.

М-да… мечта всей жизни: сидеть в богато украшенной беседке вместе с достойными людьми и беседовать с ними о судьбах мира. М-да, мечты сбываются…

Лёгкие шёлковые занавески колыхались в открытых проёмах лебедиными крыльями. Вход в помещение украшали высшие символы власти Османской империи: бунчук и флаг. Воинственные янычары в зелёных шароварах с щитами и ятаганами стояли не только на пороге беседки, но и по всему периметру.

Что ж, прекрасно! Помпезностью удовлетворён. Хи-хи! Жаль только никто из жителей Каффы не видит, какие высочайшие почести мне оказывает сам султан Мехмед. Да, уж… самый могущественный правитель мира трепетно ждёт моего появления, чтобы удостоить личной аудиенции.

Из беседки вышел вычурно разодетый распорядитель. Он с холодной маской на лице строго осмотрел гостя и кивнул охране, мол, пропустите. Тер-Ованес вошёл в палатку в сопровождении четырёх янычар, которых явно подбирали по росту и силе. Внутри помещения дымились благовония, играла музыка, внимательные слуги следили за изобилием еды и наполняемостью бокалов. Вокруг непривычно низкого для армянина стола на мягких диванах разместились неизвестные Пангиягеру сановники. В центре на троне в пышных одеяниях восседал сам султан. По правую руку от него расположился великий визирь. Все уставились на гостя. Изучающие взгляды пронзили насквозь. Холодный пот покрыл спину. Ни один из взглядов не показался купцу доброжелательным. Властный и надменный вид султана вообще не сулил ничего хорошего. От всего этого застучало в висках. Наконец Фатих подал знак. Распорядитель учтиво подтолкнул гостя.

Купец пал ниц, как его все эти дни учили, и подполз к ногам повелителя вселенной. Уткнувшись губами в расшитые золотом мягкие гамаши, он затих, не смея поднять глаза.

— Великий султан призывает тебя посмотреть на него, — услышал он слова слуги.

Тер-Ованес послушался, поднял голову и увидел руку властителя, украшенную перстнями с рубинами и изумрудами самых невероятных размеров. Мехмед слегка придвинул руку к губам и позволил армянскому купцу чмокнуть её. После этого на лице Фатиха появилось подобие улыбки.

— Ну-ну, не бойся. Я не сожгу тебя взглядом, — милостиво промолвил Мехмед. Все присутствующие учтиво захихикали. Султан продолжил: — Мне незачем жечь взглядом того, кто обеспечил нам победу. Напротив, я очень рад, что сегодня рядом со мной будет находиться настоящий герой. Говорят, это ты открыл ворота Каффы, решив исход штурма. Это правда?

— Да, мой повелитель, — Тер-Ованес скромно потупил взгляд, уставившись на башмаки османского владыки.

— Ну-ну, — Мехмед кончиками пальцев приподнял его голову, — Что-то ты совсем оробел. Не бойся. Ты мой гость. И я поступлю с тобой согласно твоим достоинствам и заслугам. Присаживайся. Мы ещё поговорим. Чуть позже.

Распорядитель отвёл Пангиягера к пустующему месту у края стола. Слуга тут же передал гостю золотой кубок, наполненный сладким ароматным вином.

«О! Хорошее вино! Не знал, что турки знают в нём толк», — Пангиягер смачно продегустировал напиток и поставил сосуд перед собой.

Он немного успокоился и огляделся. Присутствующие молчали. Только султан и визирь о чём-то неспешно секретничали. Казалось, все чего-то ждут. Купец протянул руку к вазе с персиками, но расторопный слуга успел поставить перед ним персональную вазочку меньших размеров, в которой поместились точно такой-же персик и по одному экземпляру остальных фруктов, представленных на столе.

«А где же моя дочь? Я думал, она будет присутствовать на чествовании отца», — Пангиягер машинально посмотрел на вход и перевёл взгляд на Гедика.

Великий визирь, поймав его взгляд, ответил лёгкой ободряющей улыбкой.

«Фу-у-у. Как тяжело, оказывается, быть героем у османов. Липким потом изойдёшь от неопределённости. Чёрт его знает, что у них на уме! Ф-у-у, жарко, — купец взглянул на арки беседки, в которых трепетался шёлк: — Сквозняк хороший. Значит не в жаре дело».

Словно из ниоткуда рядом с ним возник персональный негритёнок с опахало.

В это время на площади остановилась ещё одна карета. Из неё вывели человека с мешком на голове. Его подвели ко входу в беседку и сняли мешок. «Ба, да это же Скварчиафико!» — пронеслось в голове Тер-Ованеса. Оберто стоял с покаянным выражением лица, чуть склонив голову набок. Чувствовалось, он едва держится на ногах.

«Ах, вон оно что!» — Тер-Ованес только сейчас заметил на другом краю площади виселицу.

Она была точно такой же, как во всех других городах мира. Только вместо привычной петли, на перекладине висели крючки.

«Понятно, султан решил воздать каждому то, что он заслужил. Пусть это жестоко, но проклятый генуэзец за всё зло, что он сотворил, заслуживает смерти, — армянский епископ вздохнул и мысленно перекрестил Оберто, вспомнив новозаветную фразу, означавшую: — Каждому своё, каждому по заслугам».

Фатих не отказал себе в удовольствии лицезреть в подробностях унижение врага и его страх смерти. Пауза затянулась. Наконец, султан дал соизволение вершить то, что было запланировано заранее.

Два янычара силой поставили генуэзца на колени, а затем несколько раз ткнули лицом в пол беседки. Что это символизировало Пангиягер так и не понял. Слуги в это время убрали занавески, мешающие наблюдать за процессом казни. Несчастного подвели к эшафоту, где его дожидались два откормленных палача. Далее всё произошло мгновенно. Янычары держали ноги и руки жертвы. Первый палач ловко разрезал коротким ножом кожу генуэзца на животе, а второй с силой воткнул в отверстие крюк. Янычары разбежались, а палачи натянули верёвку. В следующий момент вопящий истошным криком генуэзец уже трепыхался на перекладине. От того, что он болтался в агонии, невероятные страдания только усиливались. Эта казнь была гораздо страшнее традиционного удушения петлёй. Подвешенный крюком за ребро умирал медленно и мучительно.

Тер-Ованес перевёл взгляд на османов. Они откровенно хихикали и отпускали гнусные шутки.

«Господи, слава богу, что я не на его месте!» — епископ перекрестился два раза. На третий раз его рука замерла. Он вспомнил, где находится.

Вскоре подъехала очередная карета. Подбежавшие слуги вывели из неё Эсмину. Купец в очередной раз поблагодарил бога. На этот раз за то, что смертная казнь состоялась в её отсутствие. Девушка всё же бросила на несчастного Оберто взгляд полный сострадания.

Её завели в угол беседки и оставили там. Ахавни была наряжена в яркий наряд невесты-турчанки: белое платье и расшитый золотом красный плащ. Голову Эсмины украшали ювелирные изделия, которые Пангиягер ей никогда не дарил.

Распорядитель махнул рукой, и музыка замерла. Замерли все, не мешая султану насладиться красотой девушки. Но Фатиха прелести блондинки явно не зацепили. Он перевёл равнодушный взгляд на подчинённых и взялся за кубок. Его тут же все дружно поддержали. Тер-Ованес был вынужден присоединиться. Когда он оторвался от бокала, то заметил, как Фатих обращаясь к своему визирю, скривил чуть недовольную гримасу и слегка повёл головой, что явно означало, мол «ничего хорошего». Ахмед-паша согласно кивнул султану и подозвал распорядителя. Тот, в свою очередь, выслушав Гедика, направился прямиком к Пангиягеру.

Сладостные мысли роем завертелись в голове купца, предвкушая награды и похвалы султана. Предчувствия его не обманули. Распорядитель прошептал на ухо гостя:

— О, уважаемый! Великий Султан хочет говорить с тобой. Пересядь поближе к его сердцу.

Слуга указал на место по левую руку от Фатиха. Его только что освободил какой-то вельможа.

Заняв нагретое чужими ягодицами место, купец рассыпался в любезностях, называя хозяина самыми высокопарными эпитетами. Наиболее простыми из них были: «всемилостивейший», «наимудрейший» и «всепобеждающий». Но султан быстро прервал его дифирамбы:

— Вот скажи мне купец, ты прожил долгую жизнь, вырастил красивую дочь, ты богат и образован. Ты видел, как я поступаю с врагами. Но ты, купец, мне не враг. Ведь так?

Тер-Ованес тут же бросился уверять собеседника в своей лояльности. Но Мехмед вновь его прервал:

— Мы знаем, что ты нам не враг. Мы помним, что ты сделал для нас в Каффе. Мы готовы тебя наградить. Наградить по твоим заслугам, — голос султана был вполне доброжелательным. — Но перед этим скажи, как ты относишься к предателям?

Неожиданный вопрос застал врасплох. Тер-Ованес сразу и не сообразил, о чём его вопрошает собеседник. Поэтому ответил машинально:

— Плохо отношусь.

— А конкретней?

— Я их не люблю

— А ещё точнее?

— Я их презираю.

Султан расплылся в довольной и одновременно наглой улыбке:

— Вот видишь, мы с тобой в чём-то схожи. Я совершенно не выношу предательство. Поэтому с удовольствием воздам тебе должное.

Он коротко кивнул. Крепкие руки янычар схватили Пангиягера и потащили из беседки. Тер-Ованес не был глупцом. Он понял, что будет дальше. Ноги сразу стали ватными, тело покрылось испариной. Но язык работал, как и прежде. От безысходности Пангиягер стал выкрикивать:

— Я же помог вам! За что? Я сберёг вашу армию! Она бы полегла под стенами Каффы! Вся полегла!

Но его никто не слушал. Совсем никто. Никто ему не сочувствовал. Совершенно никто.

«Рим предателям не платит!» — легендарная фраза Квинта Цепиона была бы здесь к месту. Ведь, по сути, Стамбул (он же Константинополь) был вторым Римом. Римом называл свою империю и великий завоеватель султан Мехмед Фатих. Но вот читал ли он римские летописи? Вопрос без ответа.

Слуги дотащили дрожащего купца до места казни. Палач ловко схватил уверенной рукой крюк. Янычары за локотки подняли Тер-Ованеса в воздух. Силы окончательно покинули бренное тело несчастного. Челюсть отпала и отказалась слушаться. Он уже не мог вымолвить ни слова. Только зрачки продолжали испуганно носиться по периметру глаз. Палач приставил острый конец крюка к подбородку жертвы и направил взгляд в сторону султана.

Фатих с небрежной улыбкой на челе слегка кивнул головой.

Палач незамедлительно сделал своё дело. Хрустнули лицевые кости, ноги затряслись в агонии. Кровавая река потекла по шее и далее вниз, где под ногами Пангиягера стало формироваться багровое озеро. Страшная смерть, которая ещё долго не забирала свою жертву, заставляя мучаться на солнцепёке с ощущением страшной боли и обречённости.

Все зааплодировали, зашептались, заулыбались. Только один человек в это мгновение сидел на корточках, сжавшись до малого комочка, зажав голову в тисках рук и яростно зажмурив глаза. Её истерический крик не смог прорваться через парализованное горло. Он прозвучал страшным резонансом где-то внутри хрупкого тела, поранив сердце, веру в человечество и в саму жизнь.

Тер-Ованес считал себя спасителем. Он был уверен, что сделал благое дело. Он мечтал вернуться домой триумфатором. Но он не знал, что возвращаться ему некуда. Той Каффы, которую он так любил, уже не существует. От слова «совсем». Её зачистили от латинян. Их всех превратили в ноль: кого убили — полный ноль, кого сделали рабом — практический ноль. Он не ведал, что в городе уже не звенит детский гомон. Горожане боятся выпускать детей на улицу, вдруг их заберут турки. Так же, как тех, кого забрали по страшному налогу девширме. Тер-Ованес и в страшном сне не мог представить свой любимый город без каффинских красавиц. Весёлый перестук их каблучков уже давно никто не слышал. Оставшиеся красавицы прячутся по подвалам и потаённым местам. Они боятся участи тех своих подруг, кого забрали в гаремы Турции. Пожалуй, особо обидным для Пангиягера стал бы тот факт, что в Газарии не осталось богатых купцов: ни армянских, ни греческих. Их ограбили до нитки. Обобрали всех. Отобрали всё. И даже больше, чем всё. В то самое время, когда стальной крюк разорвал горло спасителя Каффы, янычары, пройдясь, словно саранча, по ремесленным кварталам, уже заканчивали грабить последних бедняков Каффы. Того, кто не хотел отдавать, безжалостно убивали прямо на пороге жилища. А начался этот кровавый грабёж с того самого праздничного обеда, после которого сам Пангиягер отправился в Стамбул. Он был уверен, что подвыпившие друзья возвратились домой счастливыми, с благословением его имени на устах. На самом деле, никто из них домой не вернулся. Проводы поодиночке являлись по сути издевательской формой казни. Каждый гость, вышедший из зала, тут же попадал в объятия палачей. Описывать процесс нет смысла. Стоит только сказать, что в самом низу парадной лестницы янычары устроили весёлое соревнование, кто первым поймает в мешок скачущую по ступенькам голову. Труп убирали, кровь смывали, и к выходу приглашался следующий гость.

Утром, сразу после отхода галер Гедика в Стамбул, кровавая вакханалия перекинулась на весь город. Богатых горожан и гостей Каффы убивали без предупреждения. Их состояние изымалось полностью. Со всех остальных жителей города турки потребовали 2/3 их оценённого переписью состояния. Того, кто не мог собрать нужной суммы, пытали. Часто до смерти. Вскоре выяснилось, что в большинстве случаев сумма нереально завышена. Никто не мог её собрать. Чтобы вовсе не оставить город без налогоплательщиков, капудан-паша Якуб был вынужден снизить размер дани до половины оценённого имущества. Многие и после этого не могли собрать необходимую для выкупа сумму. Такие становились рабами целыми семьями. Османы день и ночь грузили в трюмы своих кораблей тысячи новых рабов. Но даже тот, кто расплатился, не мог вздохнуть с облегчением. К ним тут же приходили сборщики девширме, налога на маленьких мальчиков. Кроме личного имущества турки присвоили себе полностью всю цитадель, а также общественные склады, бани, банки, рынки, военное имущество и городские часы. Часы попытались демонтировать для отправки в Стамбул, но при этом их безнадёжно раскурочили. Гордость Каффы замолкла навек. Замолчали навсегда и сотни колоколов. Католических храмов в Каффе вовсе не осталось, а количество греческих и армянских сократилось кратно. При этом все храмы подверглись грабежу.

В итоге турки собрали тысячи мешков одних только золотых монет. В каждом из которых находилось по шестьсот дукатов. Золота в изделиях набралось на порядок больше.

Пангиягер не знал, что его имя стало самым проклятым во всей Газарии. По выливаемой желчи, плевкам и нецензурным выражениям в свой адрес новоявленный епископ далеко обогнал Эминека и Скварчиафико вместе взятых.

Тер-Ованес всего этого не знал. А если бы знал, то сразу бы понял, что смерть на крюке предпочтительней возвращения домой.

Ещё в тот момент, когда Тер-Ованеса выволокли из беседки, Ахмед-паша дал команду янычарам:

— Эту, — он указал пальцем на Эсмину, — отвезите ко мне.

Ничего не понимающая девушка следила, как её отца тащат на эшафот, где на крюке всё ещё болтался человек. Она никак не могла взять в толк — это шутка султана такая, какой-то фокус или невероятно страшное видение. А тут ещё её саму потянули в карету практически параллельным курсом. Не задумываясь о своей судьбе, Эсмина из последних сил визжала, кусалась, ругалась и вырывалась из жёстких лап янычар, при этом стараясь не спускать глаз с отца. Когда стало окончательно понятно, что его собираются казнить, она в невероятном порыве вырвалась из медвежьей хватки одного янычара, пнула меж ног другого, третьего просто сшибла и бросилась помешать палачу. Но не успела. Четвёртый янычар настиг её и ударил круглым щитом по голове. Эсмина от удара упала, вскочила, но, увидев содеянное с отцом, присела на корточки и сжалась в комочек.

Естественно, она не чувствовала, что всё это время за ней внимательно наблюдают, как минимум две пары глаз.

Фатих, чтобы ничего не пропустить, не сдержался и ринулся вслед за Эсминой. Он увидел оскал пантеры, он услышал крик раненной львицы, он прочувствовал её звериную ярость. Досмотрев до конца эпизод, тихо прошептал:

— Я хочу её.

Гедик всё это время старательно внимал:

— Когда? Сегодня ночью?

— Хотелось бы. Но видел, как она из-за отца? Боюсь разочароваться. Можно объездить дикого коня, можно заставить раба умереть за хозяина, но нельзя покорить разъярённую кошку. Кроме выцарапанных глаз от неё ничего не добьёшься. Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы она сама, слышишь, сама, по собственной воле, захотела прийти в мою спальню, — он задумался, что-то представляя в своём воображении. Тихо повторил, не отрывая глаз от девушки: — По своей воле, сама. Но только не сломай. Сохрани её дикость, — после этого Фатих резко повернулся и двинулся прочь. Бросил вскользь: — Да откорми её!

Ахмед-паша, задумчиво кивая головой, подозвал подчинённого:

— Она возвращается в гарем. И обращайтесь с ней, как с принцессой. Если хоть волосок упадёт — вслед упадут ваши головы.

Глава 94

16 июля 1475 года, пятница

О планах освобождения Эсмины

Как ни странно, но больше особых проблем по пути в Стамбул у беглецов с галеры не было. Сказывалось хорошее знание турецкого языка Гаркушей. Он общался с незнакомыми людьми нагло и надменно, с любыми, будь то крестьянин или османский воин. Денег на внешний вид друзья не пожалели. Теперь они выглядели, как очень важный человек на службе султана и его молодой помощник. За важного человека выдавал себя Гаркуша. Получалось неплохо. Основная часть жителей Османской империи не являлась этническими турками, да и на службе султана были в основном люди нетурецкого происхождения. Поэтому акцент казачка не вызывал абсолютно никаких подозрений. До Константинополя друзья добрались без приключений. Таким образом, они оказались в самом центре Туретчины. Никто, даже самый проницательный агент османов, не мог предположить такой наглости от беглых рабов. И не от беглых тоже. Взять и нелегально приехать в столицу империи, имя правителя которой во всём мире произносили с неизменным пиететом и содроганием — такое в голове не укладывалось.

В Стамбуле друзья сняли комнату в самой дорогой гостинице. Благо денежки водились. И сразу стали наводить справки об Эсмине. Информацию, слава богу, было чем оплачивать. Вскоре они узнали, что не так давно в гареме султана поселилась девушка с невероятно белыми волосами. Сомнений быть не могло — это она. Пришлось вплотную заняться гаремом. Он находился за пределами как старого дворца Фатиха, так и того, который он столь активно возводил. Это было новое веяние в традициях османских султанов. До Фатиха гаремы располагались исключительно на территории дворцовых комплексов, а сами султаны ночевали на мужской стороне сераля[1], куда им приводили жён или наложниц.

Гаркуша и Астер не особо разбирались в тонкостях сложного мироустройства турецких гаремов. Да и не собирались этого делать. Им казалось, что они способны вызволить Эсмину любым способом из любого места. Но уже вскоре друзья поняли, что не всё так просто, как может показаться на первый взгляд. Сначала выяснилось, что гарем охраняется гораздо лучше, чем тюрьма, в которой содержатся особо опасные преступники. Патрули отборных янычар рыскали по периметру сераля, держа при этом друг друга в поле зрения. К стене мышь не проскочит без их ведома. Стоявшую на воротах стражу можно было назвать армией. Поэтому, понимая, что проникнуть внутрь столь охраняемого дворца нахрапом не получится, парни решили собрать полный объём информации. Для начала они стали наблюдать за гаремом. У них теплилась надежда, что девушка имеет возможность покидать его пределы. Но, к большому сожалению, наблюдение ничего не дало. Время было потрачено впустую. Видимо, Эсмину не выпускали. Астер совершенно не мог взять в толк, что она делает в гареме. Неужели султан решил взять её в жёны? Или в наложницы? Если это так, то, по мнению парня, Фатих приобрёл в его лице очень опасного врага.

Время шло, а блондинка по-прежнему не попадала в поле зрения. И новая информация о ней не поступала. Становилось понятно, что дальше тянуть опасно, как для друзей, так и для девушки. Отчаявшиеся герои-спасители решили установить контакты с тем, кто способен прояснить ситуацию и навести с Эсминой мосты. Для этого заговорщики предприняли кардинальные действия. За время наблюдения они обратили внимание на евнуха, к которому все обращались особо уважительно. Он довольно часто покидал гарем. К тому же, без охраны. Этим на раз-два-три воспользовались Астер с Гаркушей. За небольшой куш наняли старый скрипучий рыдван — это раз. На этом четырёхколёсном сарае ловко подрулили к идущему по своим делам евнуху — это два. Через мгновение красавчик уже сидел с кляпом во рту как раз между парнями — это три. Рыдван был громоздким и толстостенным. Из него можно было запросто устроить не только комнату допросов, но и пыточную камеру. Звукоизоляция была идеальной. Поэтому казак без колебаний вытащил кляп.

К его удивлению, обладатель женского голоса не захныкал и не стал просить о пощаде — он вообще не испугался. Освободившись от кляпа, евнух с ухмылкой уставился на злодеев. Он был хорошо одет, ухожен и красив. И выглядел со стороны, как юнец. К такому восприятию подталкивало полное отсутствие растительности на лице. Но при ближайшем рассмотрении «юнец» оказался человеком, которому далеко за тридцать.

«Ах, ах! — Астер впервые увидел так близко евнуха. — Теперь я понимаю смысл шуточек и ухмылок про оскопление, кастрацию и обрезание. Видимо из-за этого у них отсутствует борода и мужской голос. Хотя почему это происходит и каков механизм воздействия — понять трудно».

Затянувшаяся пауза вскоре надоела Гаркуше:

— Почему ты не спрашиваешь, кто мы?

— А зачем? — голос евнуха был противно высоким.

— Как, «зачем»?

— Я и так знаю, кто вы.

Друзья переглянулись. Астер недоумённо спросил:

— Кто тебе сказал?

— У вас на лбу написано. Вы — трупы. Вернее, скоро ими станете. А пока я вижу перед собой двух болванов.

Гаркуша рассвирепел:

— Сейчас дам в лоб — и некому будет бахвалиться.

— Да не бахвалюсь я. Но только болван всё делает для того, чтобы лично наблюдать, как его оскоплённые органы ему же и запихивают.

— Не слишком ли ты разговорился? — казак звякнул клинком, выдвинув его из ножен.

Но угрозы, казалось, совершенно не действовали на слишком самоуверенного евнуха. Мало того, он сам начал напрягать похитителей:

— Лучше вам меня отпустить и попытаться спасти свои шкуры.

Астер не выдержал и укорил напарника:

— Я предупреждал, что ничего не получится. Придётся этого в расход, а самим в кусты.

Сказано это было по-итальянски, что, очевидно, не являлось признаком очередного варианта запугивания жертвы. Иначе зачем говорить на непонятном языке? Но евнух, как оказалось, понимал много разных языков. При дворе султана необразованных не было.

Тонкий расчет Астера полностью оправдался. С женоподобного красавчика моментально слетела напускная спесь:

— А, собственно, что вы от меня хотите?

Когда друзья поведали ему об Эсмине, он поморщился:

— Это вы не по адресу обратились.

— Как, «не по адресу»?

— Она, находится на женской половине. А я на мужской.

— И, что, — разозлился Гаркуша. — Ты же евнух гарема. Нафига тогда вы нужны?

— Евнух то, евнух. Но меня на женскую половину не пускают.

— Не рассказывай сказки! — напирал казак, уверенный, что нежноголосый пытается увильнуть.

— Погоди, погоди, — выставил перед другом руку Астер. И тут же сам напал на красавчика: — Не ври! А для чего вас тогда кастрируют?

Евнух вздохнул, махнул нежной кистью руки и откинулся на спинку сиденья:

— Глупенькие, аллах дал вам голову только для того, чтобы есть поганую свинину. Вам прочитать лекцию про виды обрезания, оскопления и так далее? Будете слушать? Это долго… На раз-два не объяснишь.

— Чего объяснять собрался? — не на шутку разозлился Гаркуша.

— Разные бывают операции. Для женской половины евнухов кастрируют так, чтобы никто из них не претендовал на отцовство наследников султана. Вам понятно? Угу, хоть это поняли. А на нашей, мужской половине, — он сладко улыбнулся, пострелял глазками и свернул ухоженные ручки калачиком, — делают так, чтобы мужицкая волосня не лезла. Чтобы всё красиво было. И на этом всё. Понятно?

Друзья переглянулись и синхронно пожали плечами:

— Нет.

— Значит и нечего объяснять. Раз вы не в курсе, вам не интересно будет. Главное, чтобы вы, мальчики, поняли, что я вполне могу стать отцом. Поэтому меня и не пускают на женскую половину. Категорически не пускают.

— Так на кой ты тогда нужен султану? — в конец разъярился Гаркуша, уверенный, что его «разводят».

Евнух закатил глаза и состроил соответствующую гримасу:

— Ой, мамочки, откуда же вы такие мужланы берётесь? У Султана четыреста угланов и евнухов. Своих евнухов! Не женских. Вот иди и спроси его: «на кой»?

Впитав в большом количестве незнакомую информацию и термины, казачок напрягся:

— Эти «угланы», или как там… Они кто?

— Прочитать лекцию? Могу. Будете слушать? — не увидев никакой ответной реакции, евнух стал объяснять: — Угланы — это мальчики. По-вашему, пажи. А нужны они султану…

— Всё!!! Дальше можешь не рассказывать!

Просветлённый взгляд Гаркуши говорил о том, что он догадался и эта тема ему бесконечно противна.

Он сплюнул, деловито схватил пленного за горло и, слегка придушив, угрожающе прошипел:

— Ну, ты, жертва обрезания! Или ты сейчас пообещаешь навести контакты с Эсминой, или я тебя прямо здесь придушу.

И он натруженными веслом пальчиками со всей силы надавил на нежное горло красавчика. Тот захрипел и тут же выдохнул:

— Как вы сказали? «Эсмина»?

— Да, я так сказал! — казалось, казака уже не остановить. Его глаза блестели, зубы скрипели. — Я так сказал! И что?

— Я слышал это имя. Я вам помогу.

Жёсткая хватка на нежном горле тут же ослабла. Евнух, бросая обиженные взгляды и нежно дотрагиваясь кончиками пальчиков до помятого горла, стал словоохотливо излагать свой план:

— Я слышал, что там поселили какую-то рабыню из Газарии.

— Она не рабыня, — вздыбился Астерион.

— Хорошо, пусть будет «не рабыня». Зачем перебивать, дорогуша? Что изменилось от того, что ты вспылил? Вот, видишь — ничего. Так вот, я понял, кто вам нужен. Я слышал, что её готовят для султана. Вывод: это очень опасно. Очень.

— Мы поняли, — кивнул Гаркуша.

— Раз, поняли, — евнух обвёл друзей заговорщицким взглядом, оценив при этом стоимость их прикида: — Тогда с вас двадцать золотых.

— За что? — казак бросил на собеседника подозрительный взгляд.

— Я же говорю, опасно. Вы-то будете в уютной каретке сидеть. А я свою шкуру волкодавам султана подставлять. Один неверный шаг и — фьють! — он изобразил затягивание петли на шее. — Всё, нет меня! Поэтому, двадцать до… — он вновь прошелся по одежде похитителей дотошным взглядом, — и пятьдесят — после. Нет! Нет! Слишком рискованно. Пятьдесят до, и пятьдесят после. На меньше я не подпишусь.

Астер согласился сразу и с радостью. Казак чуть погодя и с неохотой. Договорились встретиться на следующий день. Друзья обязались принести задаток, а евнух собрать нужные сведения.

Эти события происходили накануне. Сегодня, в пятницу, спасатели Эсмины сидели в карете и терпеливо ждали.

Наконец евнух появился и сразу же схватил быка за рога:

— Деньги принесли?

Казак уклончиво ответил:

— Мы-то принесли, а ты…

Евнух нагло ухмыльнулся и сунул Астеру бумажку:

— Читай.

Парень нервно развернул её. Текст, написанный женской рукой, гласил: «Любимый! Я так ждала! Ты не опоздал! Верю. Надеюсь. Жду. Люблю. Акмаль обещал всё устроить. Твоя Эсмина». От ожидания скорой встречи закружилась голова.

— Ты Акмаль? — Дукас перевёл взгляд на евнуха.

— Нет, я Серкан. Акмаль — это евнух женской половины. Ваша девушка находится в его ведении. Он поможет, если вы дадите 500 дукатов задатка и столько же после побега.

— Сколько!? — возмутился Гаркуша.

— Это совсем не много. Я бы ещё сверх попросил на его месте. Дело в том, что вашей блондинкой заинтересовался сам Фатих. После её исчезновения много голов полетит. Поэтому тысяча дукатов — это вовсе не большие деньги. Или так — или никак. Вы согласны?

Астер, естественно, сразу согласился. Гаркуша, видя его горящие глаза, не мог не согласиться.

Побег назначили на завтра. По плану Дукас должен был явиться в гарем, наряженный евнухом.

— Ничего, ты справишься. Пушок сбреешь с губ, наденешь вот этот костюмчик, — Серкан передал свёрток с одеждой. — И никто тебя не узнает. Ровно в десять жди под кроной вот этого дерева, — евнух указал рукой на раскидистый дуб. — Акмаль придёт и проведёт тебя к твоей невесте. А дальше он скажет, что делать. Если так получится, что Акмаля рядом нет, а кто-то поинтересуется, кто ты и зачем здесь — скажешь, что ты Кадир. Ну-ка, скажи: «Я Кадир». Нет не так. У тебя не должно быть акцента. Повтори: «Я Кадир», — потренировав Дукаса правильному произношению фразы, махнул рукой: — Ладно, сойдёт. Я пустил слух, что великий султан послал к нам тайного проверяющего, которого зовут Кадир. Так что после этого никто к тебе приставать не станет.

Евнух рассмеялся и нежно похлопал Астера по плечу.

Глава 95

17 июля 1475 года, суббота

О крахе планов Астера

Прошло две недели с момента казни отца. Сценарий жизни напоминал реализацию жутких предсказаний апокалипсиса. Каждая последующая страница оказывалась страшней предыдущей. Она давно плюнула бы на всё и рассталась с жизнью. Рассталась бы… Но надежда. Надежда не покидала сердце.

Он жив. Я его видела. Он видел меня. Значит, всё будет хорошо. Не может, не быть. Обязано быть. Норму по «плохому» я давно выбрала.

Только вера в благополучный исход заставляла Эсмину каждое утро подниматься, читать молитву, ходить в хаммам, есть мусульманскую пищу, читать, учиться дворцовому этикету, заниматься рукоделием. И опять молиться, молиться, молиться и молиться. Молиться за него, за Астера.

Её мало кто отвлекал от ежедневных ожиданий. Гюльбахар-хатун, неофициальная хозяйка гарема, была здесь не самой частой гостьей. Гораздо больше времени она проводила в Эдирне, в основном дворце Фатиха. Пока «в основном». Пока не достроен дворцовый комплекс Топкапы. Но на постоянной основе Гюльбахар проживала в Амасье, где её сын и наследник являлся санджак-беем провинции. Гедик тоже не появлялся. Эсмина не знала, что он вернулся в Газарию для руководства захватом остальных генуэзских колоний. Впрочем, о нём она вспоминала меньше всего. О визире она вспоминала только тогда, когда задумывалась, почему она до сих пор жива и для чего её здесь держат. Эти мысли были не самыми приятными. Но, когда ты живёшь одними ожиданиями, и от тебя ничего не зависит — вообще всё воспринимается не особо приятным.

В гареме она была не одна, людей вокруг много. Но от этого одиночество воспринималось не менее остро. Даже наоборот. Кто эти люди? Что за жизнь, которой они живут? Эсмина ни с кем не заговаривала — с ней тоже никто. Иногда она ловила на себе презрительные, злобные взгляды хорошеньких девушек.

За что? Почему? Чем я вам не угодила?

И только со временем Эсмина поняла, что все окружающие её красотки являются друг другу яростными конкурентками. Конкурентками за право улыбнуться султану, поймать его взгляд, дотронуться до него и так далее. Дело доходило до абсурда. Однажды дочь Пангиягера стала свидетельницей ссоры двух девушек. Очень красивых девушек. Очень молоденьких девушек. Им явно вскоре предстояло стать фаворитками султана. Поссорились они в хаммаме. Вернее, подрались. Так как одежды на них не было — только она и не пострадала. Зато остальное… Это была битва двух жестоких фурий, страстно желающих утопить соперницу. Итогом сражения стали царапины, синяки и клочки волос по всей поверхности бассейна.

Впрочем, такую картину Эсмина наблюдала лишь однажды. Она постоянно пыталась уединиться либо в своей комнате, либо в саду. Сад был сказочным. Здесь журчали ручьи, звенели фонтаны, пели птахи, которых девушка никогда в жизни не слышала. На затейливых клумбах благоухали экзотические цветы. Ажурные беседки утопали в гроздьях винограда. По тропинкам величественно проплывали самовлюблённые павлины.

Здесь к ней и подошёл евнух. Он явно за неё отвечал, так как попадался на глаза чаще остальных.

Евнух приблизился, поклонился и тихо прошептал:

— Посмотри по сторонам. За нами никто не наблюдает? — дождавшись ответа, представился: — Я Акмаль. Меня прислал Астер. Знаешь такого?

Сердце девушки затрепыхалось. Сразу стало легко и беззаботно.

Евнух попросил написать письмо. Забрав его, сказал:

— Завтра я отдам записку Астеру. Послезавтра в десять утра жди его самого …

… Сегодня это «послезавтра» наконец, наконец, наконец наступило. Акмаль сказал, что Астера надо ждать в саду. Он придёт и выведет её за пределы гарема.

Эсмина заранее пришла в беседку и стала ждать. Ожидание давалось непросто. К десяти часам нервное возбуждение достигло апогея.

Вот сейчас! Сейчас! Это он! Нет, это ветерок слегка взъерошил листья виноградной лозы. Вот! Сейчас точно он!!! Нет, это птицы устроили перепалку в густоте древовидных пионов. Колокола известили: десять. Уже десять. Десять! А его всё нет. Нет. Нет и нет…

Он не появлялся. Но неожиданно издалека донёсся чей-то крик:

— Западня! Астер, спасайся!

Эсмина вскочила и выбежала из беседки. Навстречу в сопровождении двух крепких евнухов к ней двигался Акмаль. Он известил:

— Сегодня не получилось. Он придёт завтра.

Лица евнухов были непроницаемы, но Эсмина почувствовала, что случилось что-то страшное. Страшное для неё. Для неё и Астера...

… А случилось вот что. Переодетый в евнуха Астер в сопровождении Акмаля ушёл на встречу к любимой. Гаркуша, ожидая развязки, пересел на козлы. Он готов был пришпорить коней сразу, как только молодые поднимутся на подножку.

Казак не раз задавался вопросом, что он здесь делает. Ясно, что Эсмина любит не его. Силой заставить её любить себя Гаркуша был не в состоянии. Он мог давно развернуться и уйти, уехать в родную станицу, постараться забыть обо всём и там найти себе верную подругу. Но время шло, а лихой казак никак не мог на это решиться. Ему до жжения в груди хотелось увидеть Эсмину. Ещё раз. Последний раз в жизни. Всего один разок. От неё исходило колдовское притяжение. Независящее от него притяжение. Наваждение… Да, поначалу ему хотелось схитрить, обмануть. Даже больше! Устранить соперника, а затем соврать белокурой деве, что тот её позабыл. Но, так уж случилось, что с этим соперником казак много месяцев провёл плечо к плечу в жутком месте, на плавучей каторге. Разве это по-казацки убить товарища по несчастью? Возможно даже не товарища, а друга. За это время Астер стал ему близким. Близким и понятным. Хочешь, не хочешь, а стал. Стал другом, который не подведёт, который не предаст, который придёт на выручку. Другом, на которого можно положиться во всём. Разве на такого поднимется рука? Нет, казаки друга на бабу не меняют. В том часть казацкой силы. Прошло время и теперь, к собственному удивлению, Гаркуша сочувствовал не только Эсмине, но и Астеру. Это было нестерпимо.

«Не моя ли болезочка с другим гуляешь… Чёрт, как же я повёлся? К чему из кожи лезу, чтобы устроить счастье сопернику? Ведь он соперник — энто ясно, — такие мысли последний раз посетили голову Гаркуши в тот момент, когда на горизонте нарисовались стены Константинополя. Но казак решительно их разогнал: — Дьявол! Ежели мне кто так пособлял, разе ж я был супротив? Вот и я помогу, шобы не дирьзать свою душу всю остальную жизть. А там, будя, что будя! Эх, ма! Прощай девонька, прощай болезочка…»

Сейчас, сидя на козлах, он уже не мыслил об Эсмине так, как прежде.

«Бела розочка — прилука. Красна розочка — любовь. Жолта розочка — разлука. Разлучила нас с табой. Эх, ма! Присуха, ты присуха, ретивое сердечушко мне порушила. Эх, раззява! Ясно, что оне явятся парочкой. Оне ужо семья. Голубки, свившие тёплое гнездышко. Добре, пособлю, как обещал, а дальше… А что дальше? Дальше воля! Что казаку надобно? Саблю, поле да коня. И все бабоньки твои! — Гаркуша вздохнул и мысленно перелистнул страницу Книги судеб: — И беги ты, мой конь, да на тихий Дон, ты не стёжкою, не дорожкою, ты тропинкою всё звериною. Доеду до дома — найду себе жинку пригожую. Да таку, шобы пекла пироги не хужее мамкиных. А каки маманя бабошки пекла, у-у-у… Пальчики обмусолишь. С маком, с патокой, с баламукой. А каки помпушечки, пиченики, прянцы-кудрявцы, пышки… Язык заглотить можа. Да поставит на стол глянец молочка студёного…»

Все мысли вмиг улетучились, когда он заметил янычара, крадущегося к задней стенке рыдвана. Присмотревшись, заметил ещё одного. А затем ещё и ещё… Засада!

Тронув с места лошадей, Гаркуша заорал во всё горло: «Астер! Западня!»

Друг не отозвался. Не отозвался он и при повторном крике. Тогда казак залихватски свистнул, стеганул нагайкой по крутым крупам приостановившихся коней и направил экипаж прямо к воротам гарема. Нёсся во весь дух, пристав на козлах, безрассудно хлеща лошадей. От ворот навстречу рыдвану высыпали евнухи-охранники. Двое из них очень выверенно ухватили передних коней за уздцы, повиснув на них, и таким образом сбив темп кареты.

Что делать? Что делать, что делать... Другого выхода, кроме как погибнуть за друга, Гаркуша не видел. Да и не думал он в тот миг о смерти. Он делал всё так, как должен был делать любой другой казак на его месте. Любой другой человек на его месте. Любой другой, такой же лихой, такой же безрассудный, такой же отважный. Делал так, чему жгуче завидовал с детства, слушая рассказы про отважных рубак, идущих в атаку без брони, с голым торсом, с одной саблей в руке.

Казаки не боятся смерти! Смерть сама боится казаков.

Гаркуша выхватил клинок и, свистнув во всё горло, сиганул с козлов прямо в толпу евнухов. На что он надеялся — непонятно. Нет смысла даже браться за прогноз, раскладывая шансы на успех. Безнадёжное дело: их ровно в семь раз больше, чем один-единственный казак. Хотя… Постой… Всё ещё может быть… Ого! Трое остались лежать на мостовой, а четверо трусливо пустились наутёк. Смелость города берёт. Ворота вот они! Перед ними три воина! Нет! Уже два! Один!

«Астер! Держись!» — казачья шашка прорисовала косую рану на шее последнего турка. Гаркуша бросился к калитке. Но не тут-то было! Она сама распахнулась. И тут же казачью грудь, прикрытую лёгкой кольчугой, с хрустом проткнуло сразу два, нет — три бердыша. Тело враз ослабло. Голова склонилась набекрень. Чуб прикрыл глаза. Но ненадолго.

— Ах, твари! — Гаркуша неожиданно ожил, ухватился руками за древки бердышей и продавил толпу османских воинов во двор гарема.

Те в ужасе разбежались: «Шайтан! Шайтан!» Клинок он где-то потерял. В руках оказался вырванный из груди бердыш. Размахивая им, словно деревенский бугай оглоблей, казак ринулся к сералю с криком: «Астер, я уже здесь!»

Неизвестно, чем дело бы закончилось, если бы не пика. Она воткнулась в спину — место для подлых ударов исподтишка. Пика была уже лишней. Лишней даже для самого лихого казака. Весы жизни и смерти после такой добавки резко склонились не в лучшую сторону. Сделав по инерции два шага, Гаркуша рухнул. Смерть не заставила себя ждать. Из-за её торопливости на губах застыли недосказанные слова: «Простите, братцы, что не сдюжил…»

В следующий момент зависшую на миг тишину нервно разорвал несуразный визг толпы. Это возбуждённые османы налетели шакальей стаей и стали втыкать в неподвижное тело свои пики и сабли. Каждый норовил доказать, что смелые евнухи султана казаков не боятся. Вскоре тело Гаркуши превратилось в крошево. В кровавое крошево. Но земля под ногами изуверов не содрогнулась. Тысячелетний город видел и не такое на своём веку.

Астер слышал крики Гаркуши. Слышал, но уже ничем не мог помочь …

… Всё начиналось вроде как не плохо. Акмаль пришёл вовремя и проводил переодетого Дукаса в гарем. У входа на женскую половину от Астера потребовали сдать оружие. Далее его отвели в комнату Эсмины.

Она стояла у окна и как будто ничего не слышала. Астер замер в предвкушении. Девушка была одета в турецкий наряд. Её голову прикрывал шёлковый платок.

— Эсмина, — негромко позвал сияющий от счастья Астерион. — Я пришёл.

Женская фигура не шелохнулась. Тогда парень стремительно направился к ней. Девушка резко развернулась и Астер оторопел.

Это была не Эсмина…

Это была не она…

Это была Лейла…

Проклятая Лейла!

Она засмеялась. Самодовольно, нагло, вызывающе. На парня уже навалились. Навалились гурьбой. Ему заламывали руки, а в голове звучал только этот смех. Его пинали, пинали толпой, звериной сворой — а в голове только смех. Он не мог вынести этот смех. Он ненавидел этот смех. Ненавидел. Уже завязали глаза, уже связали руки, уже воткнули кляп. А голову продолжал разрывать этот невероятно противный смех.

И лишь после этого до ушей донесся крик Гаркуши: «Астер! Я уже здесь!»

Парень встрепенулся, но получив новую порцию ударов, успокоился. Было досадно, было обидно, было невыносимо горько. Но ничего сделать для друга и для любимой он уже не мог. Не мог, не мог…

Глава 96

22 июля 1475 года, четверг

О методах влияния на строптивую блондинку

Несколько дней Эсмина просидела в полном неведении. Из комнаты её не выпускали даже в сад или в хаммам. Разговаривать с ней тоже никто не хотел. За все эти дни прислуга не проронила ни слова. Все приходили и уходили, как немые истуканы.

Неведение — самое страшное из всех наказаний. Намного хуже ожидания.

Наконец настал день, когда всё изменилось. Эсмину сводили в баню, нарядили в красивые одежды турецкого покроя и отвезли в шикарный дворец. Как вскоре выяснилось — это был дворец Ахмед-паши. По своему богатству он вполне мог соревноваться с султанским дворцом.

Разговор состоялся в саду. Визирь дал команду слугам отстать, а сам увлёк девушку на одну из тенистых аллей.

Он начал разговор с расспросов: как живёшь, всего ли хватает, никто не обижает? Естественно, что для Эсмины они звучали предельно издевательски. Именно поэтому она их игнорировала. Гедик не выдержал и спросил не столь любезно:

— Почему молчишь? Не хочешь говорить со мной, да? Ну тогда будешь разговаривать с палачом.

На это Эсмина отреагировала резко и даже дерзко:

— Палач меня пугает палачом. Не вижу разницы.

Великий визирь не обиделся. По крайней мере, ничем не выказал недовольство. Он лишь усмехнулся:

— Хм, а ты спесива. Гордыня не всегда приносит желаемые результаты. Но ты же хочешь чего-то добиться в этой жизни?

Девушка остановилась, упёрла строгий взгляд в собеседника и без тени смущения заявила:

— Хочу! Конечно, хочу. Хочу знать, где Астер. Где он?

Гедика, казалось, ничто не могло вывести из себя. Он спокойно переспросил:

— «Астер»? Какой-такой Астер?

Не дав девушке ответить, поднял руку. На этот знак тут же примчался помощник. Они перебросились парой фраз. После чего визирь спросил:

— Кто он тебе?

— Он мой жених, — отчеканила Эсмина.

— Хм, тогда я тебя разочарую. Твой жених, переодевшись в евнуха, проник в гарем нашего господина. Такое преступление карается смертной казнью без права помилования. Даже сам султан не в состоянии спасти его, — заметив смятение спутницы, визирь не отказал себе в удовольствии подробно расписать суть экзекуций: — Для начала твоего жениха будут три дня истязать плетьми. Счёт плетей при этом укажет сам всемогущий султан. Но не думаю, что Астера забьют до смерти. Хотя раны при этом посыпают солью — это слишком лёгкая смерть. На втором этапе твоего жениха бросят в темницу без воды, света и еды. Каждый день палач будет пытать его калёным железом, станет отрывать ногти, разбивать пальцы, суставы и коленные чашечки. Если твой женишок выдержит месяц пыток, то ему дадут умереть по особому варианту. При этом он пожалеет, что не сдох раньше. Третий этап, мой любимый, самый скоротечный. Он гарантирует смертельный исход. Так слушай, что будут делать с твоим любовником на последнем этапе. Для начала парня оскопят. Сразу после этого, пока кровь на ране не застынет, в его темницу выпустят специально натренированных крыс, которые привыкли питаться человечиной. Наверное, это самая необычная казнь из всех, что я знаю. Только представь, родная: твой жених весь в крови в полнейшей темноте. Вдруг он слышит шорох и злобное рычание. Со всех сторон к нему подкрадывается нечто с жуткими красными глазами. Этот ужас всё ближе и ближе. Затем, словно по команде, злые кровопийцы набрасываются на несчастного… и всё… Не знаю, не знаю — вспомнит ли он тебя перед смертью? Как ты считаешь?

Эсмина не смогла подобрать слов для достойного ответа. Язык онемел.

Гедик остановился, тропинка привела в тупик. Но он не спешил в обратный путь. Насладившись эмоциональным смятением девушки, Ахмед-паша спрятал свои адские ухмылки за привычной маской добродетели.

— Впрочем, в истории бывали случаи, когда за подобное преступление виновник избегал наказания. Ты слышишь, что я говорю? Посмотри на меня! — он взялся своей грубой рукой за её подбородок и повернул голову так, чтобы глаза девушки смотрели на него. — У тебя есть шанс спасти своего Астера. Говорят, вы любите друг друга так сильно, что вам должны завидовать даже боги. Прости меня Аллах за мои глупые слова, — он помолчал. Не дождавшись ответа, повысил голос: — Ты слышишь?

— Слышу.

— Так почему молчишь? Тебе не интересен мой ответ?

— Интересен, — Эсмина отпрянула, высвободив подбородок из его грубой хватки. — Просто я гадаю, что ты и твой властелин потребуете взамен. Ограничитесь телом, или душу вам тоже подавай?

Великий визирь покачай головой:

— Ох уж этот норов! Лошадки с норовом сильно брыкаются, да потом быстро возят. Что ты понимаешь, под словом «душа»? Религию?

— Нет. Самоуважение. Незапятнанную совесть.

— У-у-у… куда тебя понесло. Самоуважение… совесть… Даже не знаю, что тебе сказать. Отвечу предельно цинично, но правдиво. К чему нам ужимки и пустословие? Всё стоит денег. И совесть тоже. Деньги — эквивалент всей жизни на земле. Говорят, без бога можно прожить, хоть и сложно. Но без денег никак не обойтись. Пустынник ли, дервиш ли, богомольный странник ли — никто из этих святых людей без денег обойтись не в состоянии. Все просят подать милостыню для молений в святых местах. Все хотят кушать и пить. А это деньги. Одними молитвами сыт не будешь. В твоём случае всё предельно просто. У тебя есть желания, у нас есть предложение. Мы можем сторговаться. Но можем разойтись, не сторговавшись. В этом случае, твоя жизнь резко упадёт в цене. А цена твоего возлюбленного и ломаного гроша стоить не будет. Понимаешь, о чём я?

Эсмина всё прекрасно понимала. Оставалось выяснить, кто претендует на её тело: султан или его визирь. Она вздохнула:

— Понимаю. И что ты хочешь предложить?

Гедик расплылся в самодовольной улыбке:

— Приятно иметь дело с понимающими людьми. Так вот, девочка, слушай и запоминай! Тебе выпал счастливый жребий. Великий султан обратил на тебя свой чистый взор.

Для Эсмины эта была не новость. Она вообще никак не отреагировала.

Словно считав с её лица всю информацию, Ахмед-паша мотнул головой:

— Хорошо. Ты у нас необычайно проницательна, поэтому вилять не стану, а скажу напрямик, — он всё же сделал небольшую многозначительную паузу. Продолжил: — Великий султан готов отпустить тебя и твоего друга. Но с одним условием. Ты проведёшь ночь в его опочивальне. Сама, по своей воле. Ты обязана любить его так страстно, что даже твой женишок должен этому позавидовать. Полюби его, как первая женщина полюбила первого мужчину в райском саду. Даже больше. Удиви его, очаруй его, наслади его, напитай блаженством. И ты получишь всё, что пожелаешь.

Он говорил страстно, даже сладострастно. Но Эсмине от его слов стало противно. До рвоты, до выворота желудка, до блевотного кашля. Задохнувшись, она всё же сдержалась, процедив сквозь ставшую в горле горечь:

— Человек, казнивший моего отца прямо у меня на глазах, хочет, чтобы я отдалась ему по любви. Он что, дьявол?

Гедик сразу стал предельно холоден:

— Ты неправильно оцениваешь нашего повелителя. Мехмед великодушен и добр. Он вовсе не собирался казнить твоего отца. Просто он презирает предателей. А твой отец предатель. Ты об этом прекрасно знаешь. Султан хотел проучить, попугать. Но палач неправильно истолковал приказ. Палача уже нет. Его разрубили на куски, и этот набор костей сожгли на костре.

Собственно, с таким результатом разговор и закончился. Великий визирь предпринял ещё пару попыток убедить девушку быть благоразумной. Но она оказалась чрезвычайно глупой и необычайно упрямой.

Горевать по этому поводу Ахмед-паша не стал. У него были запасные варианты воздействия. Хорошие варианты. Убедительные варианты. Проверенные временем варианты.

Эсмину увели, а Гедик ещё долго занимался накопившимися за время отсутствия в столице делами: читал донесения, слушал доклады подчинённых, знакомился с отчётами и анализами в области внутренней и внешней политики, встречался с важными людьми. Время от времени, его мысли неизменно возвращались к гарему, к Эсмине и к султану. Фатих изъявил желание лицезреть блондинку в своей спальне, и верный визирь готов был сделать всё возможное и невозможное, чтобы желание Мехмеда сбылось. Да, угождать владыке — прямая обязанность визиря и всех, всех, всех. Но не только подобострастными мотивами питалось рвение Гедика. Да, он совсем недавно поднялся на столь желаемую и мало кем досягаемую высоту иерархической лестницы Османской империи. Выше его только сам султан Фатих и Аллах. Но, как показывала практика и история всех империй, подняться на столь высокую ступень не столь трудно, сколь тяжело на ней удержаться. Именно в этом направлении работала голова Ахмед-паши, когда он впервые увидел Эсмину. Она была необычна. Она была красива. Нестандартно красива. Она выделялась среди всех красавиц. Даже среди тех, кто имел более правильные черты лица, соответствующие самым воспеваемым идеалам. Да, немного худа, но это, слава Аллаху, поправимо. С самого начала великий визирь строил по поводу дочки Пангиягера далеко идущие планы. Он надеялся сделать её фавориткой в спальне Фатиха. Он надеялся сделать её исполнительницей собственной воли. Он надеялся сделать её проводницей собственных интересов. Да, она не глупа, да она своенравна и резка. Но на памяти Гедика ломали и не таких. Ломали даже таких, кто, как говорится, был на одной ноге с небожителями. Главное на сегодняшний момент заставить Эсмину делать то, что скажет визирь, превратить её в послушный инструмент и ублажить Фатиха. Даже если эта интрижка будет скоротечной, последствия будут важными и долгоиграющими. Тот, кто входил в спальню султана, автоматически возвышался в гаремной иерархии. С этого момента он становился доверенным лицом всех и вся. Такой человек был очень нужен Ахмед-паше. Крайне нужен.

Иметь соглядатая в гареме было очень важно. Во-первых, его обитательницы имеют влияние на султана в качестве жён и наложниц. Что поделаешь, женские чары — это сила. Сила внушения и убеждения. Во-вторых, они являются матерями сыновей султана. Это не просто сила — это мощь. В-третьих, гаремом правит Гюльбахар-хатун, мать первенца и официального наследника султана. Перечить её мнению — таких героев в гареме не найти. Да и во всей империи тоже. Ещё бы! Мать наследника, которого в любую секунду могут провозгласить султаном. А кто малолетнему властителю подскажет, что ты ещё с пелёнок был его главным приверженцем? Конечно, мать! Вот и таскаются за Гюльбахар-хатун по всей стране десятки льстивых высокопоставленных прихвостней, надеющихся получить в будущем хорошие дивиденды, перспективы роста, преференции. Чтобы главная жена не поддалась на соблазн переворота, султан подарил ей земли подальше от столицы, на самой восточной границе империи, и сделал наследника санджаком этой области. Теперь, после неожиданной и трагической смерти Мустафы у Фатиха осталось два наследника: сын Гюльбахар-хатун Баязид и младший из сыновей — Джем. Султан никогда не хотел иметь много наследников, так как хорошо знал историю своего рода. Если иметь много сыновей, то большинство из них погибнет в междоусобице, а сама империя превратится в горящее лоскутное одеяло, составленное из уделов многочисленных наследников. Младшего своего сына Мехмед недолюбливал, как говорят, из-за врождённого косоглазия. Основную ставку султан делал на Баязида, объявленного официальным приемником. Именно поэтому к Гюльбахар-хатун было такое благоговейное отношение всех мало-мальски значимых лиц Османской империи.

Именно поэтому новый великий визирь делал всё, чтобы найти точки опоры не только в личной жизни своего сюзерена, но и в его гареме, а также при дворе наследника. А для этой цели в настоящий момент лучше кандидатуры, чем Эсмина, не найти. Можно было найти и другую кандидатуру — Гедик изначально планировал Лейлу — но султан уже клюнул на блондинку.

«Что ж отрабатывать вариант с дочерью Пангиягера мы будем до конца», — решил визирь.

Глава 97

23 июля 1475 года, пятница

О фалаке

Крепость Едикуле когда-то была частью оборонительной стены Константинополя. Именно здесь находились знаменитые Золотые ворота, через которые в столицу Византийской империи помпезно въезжали (или мечтали въехать) триумфаторы: порфирородные кесари, многочисленные узурпаторы, самозванцы, типа Фомы Славянина, и другие претенденты на трон великой империи. На протяжении тысячи лет все более-менее значимые полководцы Европы, Азии и Африки мечтали повесить свой щит на Золотые ворота Царьграда. Но мало кому это удалось. По пальцам сосчитать совсем не трудно. Когда-то при императоре Феодосии ворота были украшены золотыми пластинами, фресками, лепниной, мраморными колоннами редкого изумрудно-зелёного цвета и статуями античных героев. Над воротами был установлен грандиозный памятник: вылитый из бронзы император Феодосий, управляющий колесницей, в которую запряжены четыре могучих слона. Триумфальные ворота сильно пострадали в 1204 году во время штурма Константинополя крестоносцами. Когда в 1453 город пал под натиском турок, ворота лишились последнего лоска. Статуи, фрески и золотая облицовка были уничтожены. Уничтожены полностью. Мехмед Завоеватель приказал заложить проход через Золотые ворота каменной кладкой. Он решил соорудить здесь неприступный замок. Для этого к стенам, примыкающим к Золотым воротам, были пристроены мощные обводные валы с тремя башнями. Новую цитадель, ставшую самостоятельным оборонительным сооружением, назвали Едикуле, что означало «Семибашенная». Мощнейшие стены и высоченные шпили произвели на султана такое сильное впечатление, что он приказал хранить здесь казну и госархив. Но со временем территорию крепости стали использовать и в качестве тюрьмы. Не пропадать же пустующим помещениям в незанятых казной башнях. Опять же и усиленный гарнизон, проживающий внутри крепости вместе с семьями, будет всегда в тонусе. Живые заключённые — это не спящее тихим сном золото. Они требуют бдительности. Действенной бдительности.

Именно сюда, в Едикуле, поздним вечером в сопровождении большого эскорта стражников доставили Эсмину. Когда в сумерках её вывели из кареты и провели через ворота — она ничего не поняла. Что это за место? Почему меня сюда привезли? Сплошное недопонимание. Практически, ступор. Нервный ступор. Ступор в предчувствие чего-то нехорошего: липко-противного и совершенно безысходного. Евнухи крепко держали девушку за руки. Они завели её на лестницу и далее на крышу огромной круглой башни, напоминающей шахматную туру. Здесь было свежо и комфортно. Вечерний бриз с Мраморного моря приносил вожделенную прохладу. С башни открывался отличный вид на Босфор, заполненный кораблями, баркасами и лодками. В столице турецкой империи бурлила жизнь. Но девушке было не до любований панорамой вечернего города. Она прекрасно понимала, что её появление здесь не сулит ничего хорошего. Её мрачные предчувствия вскоре воплотились в реальность.

Евнухи, продолжая крепко держать Эсмину за руки, подвели её к краю башни, направленному на внутренний двор. Факелоносцы потушили огонь, сунув его в специальные вёдра с водой. Верх башни ещё освещался закатом. А там, внизу, уже праздновала очередную победу непроглядная тьма. В следующий момент её стал разрезать свет факелов, двигающихся от самого дальнего конца крепости в сторону наблюдательного поста девушки. В тот момент, когда они преодолели половину пути, гарнизонные воины зажгли осветительные факела, развешенные перед входами в башни цитадели. Но это мало помогло — рассмотреть группу людей, приближающихся к «её башне» у Эсмины всё ещё не получалось. Наконец там, внизу, на площадке между подножием башни и минаретом, возведённом в центре крепости, люди остановились. Вспыхнули факела, зажённые по периметру этой площадки, и Эсмина непроизвольно вздрогнула. Она увидела его. Астер был в кандалах, скрепивших тяжёлыми цепями руки и ноги. Он уставился в землю и не мог видеть ту, ради которой пробрался в Стамбул. Ей захотелось крикнуть: «Я здесь! Подними голову!» Но чья-то рука зажала рот. Другая рука нагло легла на грудь. Негодяй, несомненно, получил бы по морде. Но ему повезло — руки Эсмины по-прежнему крепко держали евнухи. Пришлось пустить в дело зубы. Прокушенная рука наглеца тут же отдёрнулась. Зато вторая сразу перескочила на горло и сжала его так, что стало невозможно не только кричать, но и дышать. Неприятный голос, голос визиря, прошептал на ухо:

— Одно опрометчивое решение и я прикажу казнить твоего дружка прямо сейчас. Я ясно выразился? Если согласна — кивни.

Эсмина кивнула. Рука осторожно отпустила горло, но тут же сползла на грудь.

— Руку убрал! — девушка была непреклонна.

— Ты не очень учтива, — ухмыльнулся старый ловелас.

— Если думаешь, что сможешь многого от меня добиться угрозами — то ошибаешься.

— Хорошо, — Гедик убрал руку, — не будем торопить события. Для начала просто насладимся представлением.

Внизу в свете факелов и на самом деле началось движение, больше похожее на церемонию.

Парочка янычар продолжала сторожить Астера. Четверо держали факела по периметру площадки. Ещё два человека, одетых в короткие кафтаны, красные шаровары и жёлтые сапоги, неспешно взяли шест, с протянутой вдоль него верёвкой. Стражники повалили Астера на спину и задрали его босые ноги. Красношароварники ловко закрепили голые ступни парня на шесте. Сам шест поставили на треноги. Теперь молодой грек лежал на спине, задрав ноги вверх.

Эсмина не знала и не могла знать, что она наблюдает за приготовлением к традиционной мусульманской экзекуции. Эта экзекуция называлась фалакой — наказание ударами палок по босым ступням. А два человека в красных шароварах и в жёлтых сапогах никто иные, как фалакаджи — профессиональные исполнители этих наказаний.

Фалакаджи меж тем достали из наспинных колчанов палки и деловито принялись исполнять привычное дело. По очереди, размеренно и в такт они наносили удары по подошвам Астериона. Сердце Эсмины сжалась в комок: парень молчал, но она понимала, что ему нестерпимо больно. Экзекуция, как ей показалось, длилась вечность. Палки выбивали из голых ступней дикий неистовый ритм тамтамов. Тум-тум-тум! Музыка людоедов. Там-там-там! Шаманский шабаш. Трам-трам-трам! Бесконечный садизм. Больно. Эсмине казалось, что бьют её. Прямо по сердцу. По оголённому сердцу. Тум-тум-тум! Очень больно. Глаза закрыла красная пелена…

Но всё когда-нибудь заканчивается. Когда девушка открыла глаза, то нашла себя лежащей на полу. Евнухи приводили её в чувство. Придя в себя, она вскочила и тут же стала искать глазами Астера. Да, вот он. Всё в той же позе.

Красношароварники между тем, закончив дело, собрали свой скарб и наконец освободили ноги жертвы. В следующий момент палачи растворились во тьме, словно их здесь и не было. Астер никак не мог самостоятельно подняться. Янычары помогли, поставив в вертикальное положение. При этом было видно, как ему нестерпимо больно: ноги не хотели слушаться, неестественно разъезжаясь в стороны. На всякий случай стражники поддержали парня за локотки. Но Астер брезгливо дёрнулся и выпрямился, показывая всем своим видом склонность к бунтарству. Он стоял в центре круга, выхваченного из ночи светом факелов. Стоял и искал глазами Эсмину. Он не мог её видеть. Девушка находилась в полной темноте.

За её спиной опять раздался голос Ахмед-паши:

— Пятьдесят палок — это детское наказание. Многие мальчишки в медресе ежедневно получают такую порцию. И ничего: вскоре они носятся по двору, как ни в чём не бывало.

Эсмину уже трясло от одного этого голоса. От ненавистного, противного, самоуверенного, наставительного голоса. Она развернулась и зло уставилась на Гедика. Она молчала, понимая, что он сказал только пролог. Великий визирь обозначил на губах подобие улыбки, продолжив:

— Но завтра ему нанесут сто ударов. На следующий день — сто пятьдесят. Затем: двести, триста, пятьсот — и далее до бесконечности, пока с его ступней трухой не осыплется вся кожа, а оголённые кости не начнут превращаться в крошево. Вопрос лишь в том, когда остановить экзекуцию? На выбор: когда он сдохнет от страданий; когда станет кривоногим инвалидом? Или всё-таки сейчас?

Эсмина продолжала беззвучно стоять, закусив губу и сверкая глазами. Она была в бешенстве. Она была не в состоянии произнести хоть слово. Её трясло. Трясло от ненависти к этому человеку. От ненависти к экзекуторам. От ненависти ко всем туркам, так беспардонно ворвавшимся в её судьбу. Её трясло от безысходности. От беспросветности. От отчаяния.

Пауза затянулась.

— Великий султан добр и великодушен. Именно он заменил наказание с голодными крысами на фалаку. Согласись, удары палками по пяткам несравненно гуманней, чем те наказания, которым подвергаются проникшие в гарем. Согласна со мной? Ну? Что ты молчишь? — всемогущий визирь был безмерно спокоен. Для него это была привычная ситуация: есть жертва, и есть он — человек-повелитель, в руках которого весы жизни. — Скажи, хоть что-нибудь. Ты хочешь, чтобы он и дальше страдал?

Эсмина так и не смогла совладать с собой. Неожиданно для всех она плюнула в наглую рожу этого самодовольного вершителя судеб. Вышло не очень. От нервного напряжения во рту пересохло.

Но и этого было достаточно, чтобы Гедик вынес вердикт. Он расплылся в полновесной зловещей ухмылке и кивнул головой:

— Ты сама выбрала этот путь. Путь в никуда.

Он хлопнул в ладоши и удалился восвояси. Верные янычары проследовали за ним.

Перед тем, как молчаливые евнухи с факелами в руках потянули девушку к выходу, она успела взглянуть вниз. Её Астер уже был далеко. Он брёл в окружении янычар, при этом то и дело вертя головой в поисках ответа на вопрос: «Где ты?» Эсмина заорала во всё горло: «Астер, я здесь!» Их взгляды встретились. Парень резко дёрнулся и, оттолкнув стражников, попытался вернуться назад, поближе к любимой. Но попытка неповиновения была ловко и быстро пресечена. Один из воинов умно наступил на цепь, волочившуюся за пленником. Астер не совладал с равновесием и неуклюже рухнул лицом в пыль. Тут же сапоги янычар начали зло молотить по рёбрам. Любое неповиновение должно немедленно и жестоко наказываться. Таков закон неволи.

Эсмина не выдержала картины безжалостного избиения. Она резко потащила висящих на её руках евнухов вслед за удалившимся визирем. Тот уже преодолел половину пути по винтовой лестнице, когда девушка крикнула вслед:

— Стойте! Чего вы хотите?

Глупый вопрос. Как-будто она не знала, чего от неё хотят.

Визирь, наплевав на собственную спесь, тут же вернулся на площадку башни. Он поднялся один, без сопровождения. Обученные с детства иерархическим наукам евнухи тут же отошли в сторону. Гедик с привычной полуулыбкой на губах вкрадчиво произнёс:

— Зря ты упрямишься. Ты бы у меня в масле каталась и имела всё, что пожелаешь. Не понимаю, о чём люди думают, когда решается их судьба… — он слегка вздохнул. — Ну, да ладно. Тебе повезло во второй раз. Смотри, не упусти свой шанс снова. Не упусти его, чтобы потом не жалеть до горьких слёзок на твоих сладких щёчках.

Он сделал паузу.

О чём он говорит? Эсмина не слушала. Плевать. Зачем слушать, если и так понятно, что он скажет. Этот жирный старикашка домогается её тела. Домогается нагло. Домогается самыми отвратительными методами. Ф-р-р! Домогается не для себя — для своего повелителя. Б-р-р, старый сводник.

Слегка представив последствия своего согласия, она брезгливо поморщилась. Мне в постель к этому мерзкому самодовольному турку, казнившему отца? Нет! Не бывать этому! Никогда! Да будь он хоть трижды султан!

Опытный царедворец легко прочитал эмоции девушки. Прочитал и закончил начатый монолог:

— Да, наш многомудрый и всевидящий султан оценил твои прелести и возжелал оказать тебе великую честь стать его…

Он остановился, посчитав, что сказано достаточно. Визирь не привык быть многословным в среде, где каждое слово хватают на лету и тут же превращают в исполнение желаний. Но Эсмина не принадлежала к когорте верных слуг великого визиря. Она попыталась закончить его мысль, предположив:

— Стать женой?

Ахмед-паша искренне рассмеялся при слове «жена». Тряся головой, промолвил:

— Стать женой Великого падишаха, повелевающего миром — мечта многих высокородных принцесс. Даже быть его наложницей — честь, оказанная далеко не многим. Впрочем, всё зависит от тебя. От твоих способностей, от твоего рвения. Если ты сумеешь накрыть нашего господина райским покрывалом неиспытанных доселе утех — то вполне возможно, твои желания исполнятся. Такое бывает. Гюльбахар-хатун не могла похвастаться своим происхождением. Её привели в спальню нашего великого господина с одной целью — научить мальчика азам любви. Но она была столь искусна в этих науках, — соответствующая интимной теме улыбка легла на губы царедворца, — что сумела околдовать султана. В результате простая учительница любви стала его первой женой. Прошла целая жизнь, но Гюльбахар-хатун по-прежнему на высоте. Она главная жена Фатиха и мать официального наследника. Без её разрешения ни одна женщина не может попасть в объятия повелителя. Это великая честь, — он на миг задумался и неожиданно разоткровенничался: — Знаешь, — визирь многозначительно качнул головой, — а у тебя хорошие стартовые возможности стать женой Мехмеда Великого. На моей памяти ты первая, кого он приказал привести в его спальню тайно. Возможно — это просто часть любовной игры, обостряющей давно забытые волнительные ощущения близости. Но, мне кажется, ты произвела на него слишком большое впечатление. Такое большое, что он вновь может нарушить каноны и взять в жёны худородную рабыню.

— Я не «худородная» — неожиданно возмутилась Эсмина. — В моих жилах течёт кровь византийских императоров.

Гедик скривил наглую недоверчивую мину:

— Даже так?

— Да, так! Мой отец принадлежит к династии, которая связана общим происхождением и с Гаврасами, и с Комниными.

— Можешь доказать?

— Легко! Все документы хранятся в кабинете отца в Каффе. Отпусти меня с Астером, и я докажу, что со мной нельзя обращаться, как с простой рабыней.

— Я могу отпустить тебя только транзитом через постель нашего великодушного султана, — он вновь ухмыльнулся. — Так ты даёшь согласие?

Я? Как он мог такое подумать? Нет! Никогда я не буду принадлежать другому человеку! Никогда! Или Астер — или никто!

Лицо девушки наполнилось упрямством и решимостью. Она отрезала:

— Нет!

Гедик пожал плечами, мол, зачем звала? Только зря отнимаешь у меня время. Драгоценное время.

Он раздражённо пробурчал:

— Тебя каждый день будут приводить сюда. На твоих глазах молодой и красивый женишок станет инвалидом, а затем и трупом. Я здесь уже не появлюсь, но мои янычары тут же сообщат мне о твоём согласии.

Глава 98

25 июля 1475 года, воскресение

О девушке в тюремных застенках

По коридору застучали каблучки. Дверь в камеру отворилась и на затворника пахнули ароматы цветочной воды и розового масла. Женский голос вкрадчиво произнёс:

— Это я. Не прогонишь?

Лейла убрала накидку с лица и покрутила плечиками, демонстрируя красивое платье. Жеманясь, она приблизилась к узнику, прикованному цепями к стене. У Астера её кривляние не вызвало каких-либо эмоций.

Гостья дотошно рассмотрела лицо и практически обнажённое тело парня: «Нет, ничего так. Думала совсем дохлый. А он, наоборот, повзрослел, похорошел, тело стало мускулистым. Настоящий сказочный герой: крепкий стан, тонкая талия, широкие плечи. А этот гордый мужественный взгляд. У-у-у… М-да, это тебе не старичок Ахмед-паша и не покойный папашка. Даже Теодоро ему в подмётки не годится».

Лейла представила Астера в постели. Воображение сразу пробудило страсть. Дыхание участилось, глазки заблестели, язычок машинально лизнул верхнюю губу: «Вот почему я о нём постоянно думаю? Почему меня магнитом тянет? Зависть? Месть? Ну, не знаю. Непонятное влечение. Хм-м, я могла бы прямо здесь его изнасиловать. Да, изнасиловать! Цепи не позволят сопротивляться. Нет, не интересно. Хотя…»

Она сделала шаг и неожиданно нежно прильнула к его торсу. Мускулы напряглись, цепи натянулись — Астер попытался оттолкнуть её грудью. Неудачная попытка лишь раззадорила обольстительницу. Лейла встала на цыпочки и попыталась поцеловать, вложив в поцелуй всю нежность, на какую была способна. Одновременно с этим одна рука заскользила по его груди, другая спустилась вниз. Астер загремел кандалами и, не зная иного способа противодействия, больно укусил бесстыдницу. Укусил до крови. Она отпрянула и взвизгнула:

— Ты сдурел? — Лейла вынула из рукава платок и приложила к губе.

Боль успокоилась и страсть взыграла с новой силой:

— Это ты так с блондинкой забавлялся? Интересно… Что ж, боль бывает сладострастной, — она протянула руку и нежно погладила по его груди. — Я тоже не против подобных забав.

Астер отвернулся. Лейла продолжили плести словесные кружева:

— Вот строптивый! Вместо того, чтобы насладиться красивой девушкой, он пытается изуродовать её лицо. Я же тебе нравлюсь. Разве нет?

— Вот ещё, — буркнул узник.

— Нравлюсь. Я почувствовала твою воспылавшую плоть. Захотел, захотел… Ещё как захотел! Только не признаёшься. Все вы мужики такие. Даже те, что строят из себя рыцарей в сияющих доспехах.

Она вновь с удовольствием провела по его груди, но на этот раз не ограничилась этим, а постаралась спуститься вниз. Астер так грозно громыхнул цепью, что рука с его тела тут же убралась.

Обольстительница приняла это за игру и ещё несколько раз повторила попытку тактильных наслаждений. Вскоре ей это наскучило, и она стала обрабатывать объект своего внимания словесно. Благо в этом Лейла была мастерицей:

— Вот ты строишь из себя недотрогу, а твоя пассия в это самое время ублажает Фатиха.

Дукас напрягся, но тут же машинально потряс головой — мол, нет, не может быть.

— Да! Это уже свершившийся факт. Не знаю, что подвигло нашу принцессу на это. Возможно, тебя спасти хочет. Или решила стать королевой. А почему бы и нет? Все этого хотят. Поэтому любят царей, да толстосумов, а не нищих, да убогих. Какими бы они красавцами не были. Впрочем, — она прикусила пальчик своими ровными зубками и зазывно поводила бровками, — я исключение. Не буду скрывать — хочу тебя. Всё готова отдать за ночь с тобой.

— Всё — это что?

— О, наконец-то проняло, ответил. Всё — это девичья честь, — при этих словах Астер выразительно хмыкнул. Лейла меж тем продолжала: — Мои накопления. Не думай — они не маленькие. И… — плутовка сделала паузу, — твоя жизнь.

— Моя жизнь? Прям, всемогущая. А молнии метать умеешь?

— Смеёшься. А не знаешь, дитя неразумное, что ты теперь в моей власти, — она опять сделала выразительную паузу. — Мне тебя Гедик продал за сотню золотых.

Парень недоверчиво сморщился: «Кто такая Лейла и кто Гедик!»

— Не веришь? — прохиндейка засмеялась. — А это так. Эсмина, надеялась, что своим героическим поступком она спасёт тебя. Но ты не представляешь, что мне сказал наш порочный визирь, когда отвёз её к султану. Нет, не представляешь. Привожу его слова дословно: «Теперь она пойдёт по накатанной. Султан освободит в ней сатану. С этого момента красавице будет без разницы, сколько раз и с кем она изменила своему горшечнику. Подобное я наблюдал многократно. Увидишь, через месяц она его забудет, и с удовольствием станет исполнять самые гнусные мои приказы. Но если и после султана она продолжит брыкаться, отдам её янычарам. Когда она пропустит через себя первую сотню, сразу станет, как шёлковая».

Девица торжествующе помолчала, наслаждаясь эффектом, и продолжила:

— Я его спросила про тебя. Про твоё будущее. Он ответил: «Чем быстрее мы от него избавимся, тем скорее сможем сломать блондинку». Понимаешь, что это означает? Сегодня последний день твоей жизни. Можешь начинать молиться.

Она развернулась и медленно двинулась к выходу. Но Лейла была бы не Лейлой, если бы не пользовалась театральными эффектами. У дверей она резко развернулась и бросилась к объекту своей страсти. Повисла на шее, целуя куда не попадя, шепча при этом:

— Мне стало тебя жалко. Так жалко… Всё платье слезами испачкала. Мне удалось уговорить Ахмед-пашу не убивать тебя. Пришлось даже честь свою уронить… три раза…

Она отпрянула и засмеялась в голос, трясясь своим бесстыжим красивым телом. Просмеявшись, подвела итог:

— За сто дукатов ты стал моим. Всего одна ночь — и ты будешь свободным. Всего одна! Клянусь! Тебе решать. Но времени на раздумье нет. Палач ждёт завтра в обед.

Она сделал шаг назад и приняла выжидательную позу. Не дождавшись ответа, пошла на новый приступ:

— Ты самый дорогой любовник в мире. Сто дукатов — это целое состояние. Я его отдала за одну ночь с тобой. Ты этого не ценишь? Разве это не говорит о моей любви к тебе? Одна ночь — и ты свободен. Всего одна ночь. Одна! В постели с красивой женщиной, а не в сыром каземате. Потом ты волен делать, что хочешь. Можешь даже вновь попытаться спасти свою блондинку. А так умрёшь и не узнаешь, что с ней стало. Ещё не поздно. Потом она превратится в подобие меня. Дьявол завладеет её красотой. Решайся!

Астер неожиданно громко засопел и выдавил:

— Я согласен. Иди ко мне.

Сластолюбивая негодница тут же приняла осанку готовой к прыжку львицы. Закусив нижнюю губу, она бросилась в объятия того, о ком так долго мечтала. Но не тут-то было. Обняв девушку, Дукас влип в стену. Цепи ослабли. Это позволило сильным рукам галерного раба развернуть прохиндейку к себе спиной, накинуть на её шею цепь и начать душить. Лейлу спасло только то, что она успела просунуть руку. Это позволило и шею спасти и завопить истошным голосом: «Помогите!»

На зов в камеру ворвались дюжие янычары и навалились на узника.

Вырвавшаяся из удавки интриганка, кашляя и чертыхаясь, во весь голос вопила: «Тварь! Тварь!!! Убейте его! Это приказ! Чего вылупились? Убейте!!!».

Но янычары такой инструкции от Гедика не получали. Они для острастки поколотили Дукаса и вернулись к дверям.

— Хорошо, — на прощанье пригрозила Лейла. — Когда завтра крюк воткнётся в твою печень, ты не раз пожалеешь, что отказал мне.

Глава 99

31 июля 1475 года, суббота

О финале этой истории

Злодеяния нельзя оправдать ничем. Ни добрыми намерениями, ни высшей справедливостью, ни верой в бога. Тысячи, сотни тысяч, миллионы… Миллионы ни в чём не повинных людей погибли в крестовых походах, в религиозных войнах, в резне, устроенной фанатиками. Тысячи, сотни тысяч… Сотни тысяч сгорели на кострах, им отрубили головы, четвертовали. Их убили с особой жестокостью. Убили за то, что они, якобы, помогали дьяволу. Чтобы заставить сознаться в этом, им отрывали ногти, подымали на дыбу, обували в испанский сапог, сажали в железную деву[2], начинённую лезвиями и шипами. Страшные пытки. Жестокие приспособления для пыток. Изобретательность садистов не знала границ. Эту изобретательность мы называем «иезуитскими пытками». Хотя иезуиты — слуги божьи. Монахи, посвятившие жизнь служению господу. Это они так говорят. Но их методы стали нарицательными. Они стали символом жестокости и садизма. Ради чего всё это? Ради бога? Бога? Это точно? Ради бога, который является воплощением добра и справедливости для всех живущих на Земле? Вы ради него проливаете океаны крови? Вы утверждаете: да — ради него, ради правильной веры, истинной веры. Но так ли это? Возможно, бог и не знает, что кто-то назвался его слугой. Не знает, что его имя используют вместо устрашающего жупела, ради дохода от индульгенции и для оправдания вседозволенности. Они используют его в качестве орудия достижения низменных целей. Для безмерного обогащения и абсолютной власти. Используют так, как хочется им. Так, как решают они. Они! Люди без следа совести, без намёка нравственности, без тени добродетели в сердце. Злодеяния нельзя оправдать ничем. Люди будут страдать бесконечно. Они расходный материал в чужой борьбе за власть, за деньги, за чью-то непомерную гордыню. Сегодня эти «иезуиты» оправдывают свою жестокость требованиями чистоты веры. Завтра — идеалами революции. Послезавтра — защитой демократии, высшим достижением человеческой цивилизации. Было бы желание воцариться на вершине власти (на пирамиде трупов, усеявших путь к вершине), а оправдания всегда найдутся. Эти оправдания придворные учёные-мозгоправы оформят в виде идеологии. И айда-улю по новым трупам к новым вершинам. Власть опьяняет. Власть вдохновляет. Власть сильнейший наркотик. Вкусивший её единожды, без неё и дня не проживёт. Для них власть — счастье. Эталон счастья. Золотой эталон. Хотя для всех остальных, такая власть — горе. Страшное горе. Но это уже пустяки. Издержки. От них никуда не деться. Всё в пределах погрешности. По-другому не бывает. Лес рубят — щепки летят. Бабы новых нарожают.

Э-х-х! Эсмина и Астер… Эсмина… Астер… Что ждёт вас впереди? Вы знали счастье. Познали и горе. Суждено ли вам стать истинно счастливыми? Или вы так и будете до конца дней своих пускать слезу при воспоминаниях о той маленькой вспышке счастья, которая осветила своды такой дикой, но такой безмятежной пещеры. Страшно то, что вы не можете самостоятельно дать ответ на этот вопрос о вашем личном счастье. Вы, как и большинство жителей нашей планеты, зависите от причуд и желаний вершителей судеб.

Вершители судеб: основатели государств, могучие воины, ревнители веры, блюстители законов, писанных по их же указке. Кто они? Величественные и всемогущие глыбы, почти боги, имена которых пестрят приписными эпитетами — «великие», «грозные», «мудрые»; «завоеватели», «строители», «просветители». А по сути — людишки, взобравшиеся на вершину власти благодаря своей наглости, беспринципности и жестокости. На их руках кровь целых народов, имена которых уже забыты. Что им до судеб двух влюблённых? Так… минутное развлечение. Повод лишний раз осклабить свою циничную улыбку. Способ потрафить своим низменным инстинктам. Время течёт, измеряясь веками и тысячелетиями. Но ничего не меняется. У власти всё те же кровавые короли. Всё те же — как бы они не рядились в одежды цивилизованных правителей. Их именами пишется история цивилизации. Их именами. А жаль. Если бы летописи создавали не придворные воспеватели и ловкие интерпретаторы, а поэты и музыканты — возможно, всё было бы совершенно не так. Не так, как сейчас.

Только представьте, какой была бы история человечества! Настоящая история…

Эпоха Орфея и Эвридики.

Времена Тристана и Изольды.

Век Ромео и Джульетты.

Годы Эсмины и Астериона.

История цивилизации…

История любви…

Зло забыто. Чернила его не фиксируют…

Нет в памяти имён убийц и разрушителей…

Человечество стало добрее…

Миром правит любовь…

Это было бы золотое время…

Не правда ли?

Ах, если бы!

Но это лишь мечты. Радужные мечты. Не имеющие ничего общего с серой действительностью. Впрочем, говорят, бывает и по-другому. Бывает, что кому-то везёт. Везёт тем, кто этого достоин. Кто об этом мечтал больше всех. Кто этого хотел и молил бога. Редко, но такое бывает.

Эсмину четырежды возили в крепость Едикуле. Девушка не могла впоследствии вспомнить дни и часы пребывания внутри её мрачных стен. Она лишь помнила цифры: сто, сто пятьдесят, двести и двести пятьдесят. Именно столько ударов получил Астер.

Он молчал. Молчал, не издав ни стона. Молчал. Но Эсмина воспринимала это молчание за крик: «Не соглашайся!» Не знаю, на что она надеялась. Наверное, как и все мы — на чудо.

Она не соглашалась. Она крепилась, она вздыхала, она зажмуривалась, она старалась не слышать. Она надеялась. Но надежда всё не сбывалась. Зато голова болела всё сильнее, глаза застилал красный цвет, в ушах стоял стук тамтамов. Это становилось невыносимым. Совершенно невыносимым.

Что? Что мне делать? Что??? Выхода нет. Его нет! Нет. Лучше умереть, чем наблюдать, как его убивают. Медленно убивают. Изуверски убивают. Лучше умереть. Но спасёт ли моя смерть его? Ответ очевиден… Выхода нет. Его нет! Нет! Я не хочу больше это видеть. Я не хочу это слышать. Я не хочу это осознавать. Его убивают. Убивают прямо здесь и сейчас. На моих глазах. Его убивает моё бездействие. Моё бездействие убивает! После двух с лишним сотен ударов Астера просто уволокли. Он был не в состоянии встать. Завтра меня вновь приведут сюда, и в моём присутствии ему достанется триста... У-ы-ы… Нет! Нет! Я этого не хочу. Я хочу, чтобы он жил. Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!! Господи, помоги мне. Господи!!! Почему ты позволяешь творить зло?! Иисус, ты страдал. Но ты страдал за правду, за истину, за веру, за людей. Ради чего страдает Астер? Ради похоти османского властелина? Господи! Помоги! Завтра… Завтра он может не выдержать… Завтра… Я не хочу, чтобы завтра всё повторилось вновь. Я не хочу. Всё! Я этого не допущу!

И Эсмина согласилась. Согласилась на предложение Гедика. На гнусное предложение. Гнусное, но спасительное для Астера.

Прости, любимый…

Это было двадцать седьмого июля. На следующий день Эсмину не повезли в Едикуле.

Ахмед-паша не появлялся, но девушка понимала, что ему обо всём доложили. Доложили и стали готовить Эсмину для визита в спальню Фатиха. Для этого девушку переселили в шикарные апартаменты на втором этаже гарема. Здесь ей служили сразу несколько подобострастных служанок и евнухов. Курился ладан, благоухали цветы. Керамический пол постоянно посыпался свежими лепестками роз. Опытные руки непрестанно натирали тело девушки эфирными маслами. В центре комнаты журчал хитроумный фонтан, изображающий беседку, оленя, волка и слона. Здесь же висело несколько клеток со сладкоголосыми канарейками. Непрерывным потоком слуги несли гастрономические изыски. Всё было вкусно и аппетитно: и горячее, и холодное, и фрукты, и напитки.

Наконец настал тот час, когда Эсмину нарядили, как под венец: накрасили губы и брови, подвели румяна, освежили цветочной водой. В костюме восточной принцессы её посадили в золотую карету.

Ехали долго. Достаточно долго. Хотя девушке дорога показалась слишком быстрой. Ей хотелось, чтобы путь был бесконечным. Страшный путь. Путь на эшафот. В данный момент эшафот для неё был более желателен, чем ложе самовлюблённого тирана.

Наконец карета остановилась. Совершенно неожиданно за занавеской открылась картина, сильно отличающаяся от стандартов роскошных султанских дворцов. Волнения, вперемежку с невнятными предположениями, заставили сердце биться, как никогда. Биться изо всех сил…

Странно. Очень странно. Меня привезли на какую-то захудалую окраину Константинополя. Домишки, сараи, бараки, фондуки. Деревянные причалы Босфора. Волны. Мутные волны, забитые водорослями, отходами и помоями, во весь голос кричали об ужасной нищете этих мест.

Причалов было несколько, а корабль всего один.

Ждать пришлось долго. Эсмина не могла взять в толк, что она здесь делает и кого приходится ждать. Сопровождавшие её евнухи на вопросы не отвечали. Но из кареты при этом не выпускали.

Когда пик жары миновал, на причале показались грузчики. Они принялись таскать на корабль бочки с вином и сосуды с оливковым маслом.

Ожидание — страшное наказание. Девушка скрашивала его наблюдением за игрой стайки детишек, резвившихся на свежем воздухе. Смысл игры до неё так и не дошёл. Не успел. Подъехала ещё одна карета.

Выглядела она гораздо богаче кареты Эсмины. Куда уж богаче? Девушка напряглась. Кто это? Что за игры? Кто мне объяснит?

Объяснять никто ничего не собирался. Из подъехавшей кареты показалась рука. Это послужило сигналом для евнухов. Они выскочили и помогли выйти Эсмине. Девушку подвели к подъехавшей карете.

Старший евнух шепнул на ухо:

— Руку целуй.

Сказано это было тоном, не предполагающим возражения. Но Эсмина заупрямилась. С чего ей целовать ручонки неизвестных персон? Да и для чего? Из уважения? Вот ещё! В этом городе нет никого, кто был бы достоин уважения.

Евнух не собирался сдаваться. Он больно ткнул девушку кулаком в бок и зло заверещал прямо в ухо:

— Дура! Это Гюльбахар-хатун. Только она способна тебе помочь. Целуй скорей!

Девушка машинально прислонилась губами к руке. Она пахла розовым маслом. Евнух прав — это рука не султана и не визиря. Это женская рука.

Дверь приоткрылась, и слуга подтолкнул Эсмину внутрь. Здесь было уютно, но немного помпезно. Один из диванов занимала главная жена Фатиха. На другом сидели два крепких евнуха. Евнухи подвинулись, освободив место для девушки.

Гюльбахар-хатун беспардонным взглядом обмусолила гостью с ног до головы. Взгляд был сухим и беспристрастным.

Девушка заволновалась: «Какой властный неприятный взгляд! Что он мне сулит? Страшное? Хм-м, нет, он просто строг. Из-за него не стоит волноваться. Что дальше?»

А дальше Эсмина увидела, как к карете султанши со всех ног бежит хозяин корабля. То, что он является владельцем посудины, стоявшей под загрузкой, узница смогла убедиться за время ожидания. Этот турок ходил с важным видом по палубе, изучал товар и давал команды морякам и грузчикам.

Запыхавшийся хозяин галеона подбежал и тут же облобызал предоставленную ему руку госпожи. Он бы её вылизал до блеска, если бы рука не ударила для острастки по его носу.

Гюльбахар-хатун отодвинула оконную занавеску так, чтобы капитану была видна Эсмина.

— Это она. Понял? Запомнил?

Капитан подобострастно закивал. Султанша подала знак, и слуги проводили взволнованного хозяина галеона в исходную точку. Сбитая с толку Эсмина сложила руки на груди и запричитала:

— Нет, нет, нет, ради бога! Только не это! Не отдавайте меня ему.

Опытная жена султана сразу поняла причину испуга гостьи. Она снисходительно улыбнулась:

— Ты что подумала? Что я тебя в наложницы этому старому, набитому вином бурдюку отдам?

Эсмина не знала, как себя вести. Она не понимала причину своего появления в этом странном месте. И всего остального тоже не понимала. Любой на её месте подумал бы именно так. Поэтому девушка закивала в ответ. Мол, да, именно так я и подумала.

— Глупышка, — Гюльбахар-хатун хмыкнула, — думаешь мне делать больше нечего, как раздавать наложниц старым пьяницам, — она тут же перескочила на другую тему: — Ты правда армянка?

— Да, госпожа, — Эсмина чувствуя, что именно сейчас её судьба может резко измениться, стала предельно уважительно обращаться к этой властной особе.

Султанша вновь бросила на девчонку критический взгляд:

— Рыжих армян полно повидала. Все они голубоглазые. Русых много. Но с такими волосами я даже славян не видела. Нет, впрочем, видела одного. Но откуда-то с берегов Студёного моря.

— Госпожа права — моя мать славянка.

— Откуда она родом?

— Я не знаю. Она умерла сразу после моего рождения.

Гюльбахар-хатун задумчиво покивала головой:

— Ну, в таком случае тебе как раз на этот корабль и надо. Он направляется в Московию.

Это сообщение должно было обрадовать девушку, но оно её напугало:

— Госпожа, не делайте этого! Я вас очень прошу! — Эсмина упала на колени и принялась целовать руки.

Султанша слегка озадачилась:

— Так чего же ты хочешь? Остаться в гареме?

Девушка мелко затрясла головой:

— Нет-нет, нет! Только не это.

Гюльбахар-хатун отняла руку и жестом приказала девушке сесть на место:

— Этого не хочешь, и этого… Рассказывай, чего тебе надо.

— Астер. Это мой жених. Я люблю его.

— Я знаю.

— Знаете?

— Да.

— Единственно, чего я хочу — быть с ним до конца своих дней.

Султанша улыбнулась:

— Мечты сбываются. Скоро его привезут.

Блондинка не поверила своим ушам:

— Это какой-то подвох? Мне надо продать душу дьяволу?

— За любовь я бы сама продала душу кому угодно. А тебе просто повезло. Звёзды сошлись.

Эсмина встрепенулась и выглянула в окно. Гюльбахар-хатун махнула пальчиками, и евнухи тут же покинули карету, оставив женщин наедине. Жена султана предложила:

— А теперь поговорим толком …

… Эсмина не могла знать, что её судьба решилась не сейчас, а накануне, во время встречи Гюльбахар-хатун и Ахмед-паши.

Встреча прошла без свидетелей. Её инициатором стала хозяйка гарема.

— Я слышала, ты готовишь новую девушку для Мехмеда? — вопрос не требовал ответа. В его интонации было заложено всё. В том числе позиция султанши. Крайне отрицательная позиция.

Гедик не стал отпираться, но постарался смягчить явную угрозу в голосе собеседницы. Правда, для начала он захотел точно определить в чём состояла суть этой угрозы:

— Многоуважаемая Гюльбахар-хатун, мы все знаем, что без вашего ведома в гареме нашего великого султана…

— Хватит вилять! — оборвала его султанша. — Ещё от тебя мне не престало выслушивать горы бесполезных слов. Ты готовил эту девицу — блондинку. Мне важна простая констатация факта. Всю информацию я и без тебя имею.

— Ну, всё обстоит несколько иначе...

— Не зли меня — хуже будет. Да или нет?

Великий визирь прекрасно осознавал силу этой женщины. Он кивнул:

— Да.

— Молодец! Не долго сопротивлялся. А теперь слушай, что я скажу. Слушай, дорогой, — выставленная ладошка указывала на то, что Гюльбахар-хатун не допустит, чтобы её перебивали. — Слушай и мотай на ус. Никогда. Слышишь? Никогда ты больше не будешь готовить женщин для своего хозяина без моего участия или, на худой конец, согласия. Это раз. Второе. Если собрался со мной бодаться, то должен осознавать, что ты находишься в совершенно невыгодном для себя положении. У тебя слабая позиция, а партия заведомо проигрышная.

— Почему это? — всё же осмелился перебить визирь.

— Потому. Забей себе на носу маленькую, но неоспоримую истину. Визирей у султана может быть много, а мать наследника одна. Другой матери у Баязида нет. Поэтому султан слушает и будет слушать меня. К тому же, позвав тебя для разговора, я спасла твою шкуру, и ты теперь мне многим обязан. Что смотришь? Не веришь? А я докажу. Ты знаешь, кто эта блондинка?

Гедик ухмыльнулся:

— Конечно. Это дочь богатого армянина из Каффы.

— Дурак. Ты взялся за дело, в котором ничего не смыслишь. Это тебе не войском командовать. И советчики твои дерьмо. Пороть их мало за такие промашки.

— В чём промашки, дорогая Гюльбахар-хатун? В чём?

Великий визирь считал этот наезд пустым намерением попугать.

— Да это не промашки — хуже. Не сносить тебе головы. «Дочь богатого армянина…» — передразнила его женщина. — Ты смотришь на внешнюю сторону вопроса. А надо бы заглянуть внутрь.

— Чего-о?

— Девочка-то твоя — дырявая.

Утверждение застало врасплох. Впрочем, откуда бы ей знать? Прикормленный евнух утверждал, что с блондинкой никто никогда не общался. Тем более — Гюльбахар. Ясно, она блефует.

Визирь ответил кратко, но уверенно:

— Блондинка девственница.

Султанша демонстративно рассмеялась:

— Ты такой смешной. Столько лет прожил, а всё ещё не в состоянии отличить девственницу от той, что досконально изучила мужское достоинство.

— Уважаемая Гюльбахар-хатун, ты-то откуда об этом узнала?

— Ладно, шутки в сторону. Я видела её в хаммаме.

— И что?

— У неё соски женщины, а не девицы.

— Слушай, как ты определяешь? — взорвался визирь, считая, что его водят за нос.

— У неё соски не просто девушки, познавшей грех. У неё соски женщины, выносившей плод.

— Что? Нет, это глупо. Ты пытаешься выиграть эту партию обманом.

— Знаешь, я слов на ветер не бросаю. Ты решил в обход меня подложить эту девку под моего мужа. Ты можешь не слушать меня и поступать, как хочешь. Но когда Фатих обнаружит, что девка пользованная — грянет буря. А я этой буре поддам жару. Шепну, что это ты её испортил. Испортил из-за похоти и назло султану. Все знают, что, увидев новую красотку, ты готов забыть о долге, лишь бы удовлетворить своё естество. Я скажу и приведу доказательства. Они найдутся. Обязательно найдутся, — султанша замолчала, наблюдая за эмоциями, последовательно сменявшими гримасы на лице царедворца.

Наконец визирь пробурчал:

— Чего ты хочешь?

Вопрос доказывал, что он всё обдумал и согласился с проигрышем. Если выяснится, что блондинка не девица, султанша права, ему несдобровать. Она запросто лишит его должности. Да, что там должности — жизни. Легко, даже не поморщится. Но мать наследника не стала выжидать этого момента и пошла на контакт заранее. Значит, чего-то хочет.

В доказательство его предположения, Гюльбахар-хатун стала излагать свои условия:

— Я ничего не имею против тебя. Конкретно против тебя. Но мне категорически не нравится, когда новый человек, сумев подпрыгнуть выше головы, пытается на лету сорвать все плоды райского сада, не задумываясь ни о других его обитателях, ни о последствиях для себя самого. Ты решил интриговать против меня. Молчи! Я всё знаю. Всё. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Меня и моего сына. Вообще навсегда. А с султаном можешь общаться сколько угодно. Главное, чтобы это общение было направлено не против меня. При этом все вопросы, связанные с гаремом и личной жизнью Фатиха, обязаны решаться со мной. Абсолютно все. Исключительно со мной. Если ты дашь клятву на этот счёт, в моём лице ты обретёшь нейтрального друга. Поддержку я оказывать не намерена, но и препятствий чинить не стану. Если согласен — тогда по рукам.

Неужели, я так ошибся в этой белокурой армянке? Да, конечно, ошибся. Гюльбахар так просто не завела бы этот разговор. Ка-та-стро-фа… Фатих легко от меня откажется. Он ещё не привык. Не привязался так, как к Ангеловичу. Я пока в его глазах не являюсь незаменимым. То, что легко простилось бы Махмуд-паше, мне будет каждый раз припоминаться. И что теперь делать? Для начала надо выждать. Придётся соглашаться.

Гедик согласился и принёс соответствующую клятву на Коране.

Перед прощанием Гюльбахар-хатун сказала:

— Да, вот ещё что, девочке этой и её мальчику не мсти. Не стоят они того, чтобы меж нами вновь возникло недоверие. Я их отправлю подальше, чтобы глаза не мозолили.

— А как же Фатих?

— Не беспокойся. Я скажу ему, что ты выказал сомнение, а я проверила и обнаружила подвох. Всё будет хорошо, — она улыбнулась и как-бы невзначай легкомысленно махнула рукой: — Ты, наверное, ещё не слышал, какое несчастье в гареме произошло?

Ахмед-паша напрягся. Султанша продолжила тоном обычной сплетницы:

— Ой, тут одна новая красотка пошла в сад погулять. Молоденькая такая, красивенькая. И всё бы ничего, да на грех нацепила наша девушка-красавица на шею длинный шёлковый шарф. И так ей было хорошо, так она заигралась, что не заметила, как конец шарфа зацепился за розовый куст. Побежала девочка наша за бабочкой, а шарфик взял и задушил её. Красотку эту — не бабочку. Прямо насмерть задушил. Правда она умерла не сразу. Долго бредила. Пока бредила, разболтала всё, что знала.

— К чему вы уважаемая Гюльбахар-хатун это мне рассказываете?

— Да просто так, для информации. Вдруг ещё кому-то вздумается бегать по моему саду с шарфом на шее. Шёлковые шарфы крепкие, они крепче шеи. Да и девушку жаль. Красивая была, молодая. М-да, молодость часто бывает слишком самоуверенна — и вот результат: Лейлы с нами больше нет. Горе-то какое, — султанша усмехнулась и нагло уставилась на визиря. Голос её зазвенел металлом: — Так вот, больше не подсылай своих девиц, а то мало ли… Каждый может ненароком за что-нибудь зацепиться. И ты не исключение…

…Эсмина, что естественно, не знала ничего об этой встрече. И не могла знать в принципе.

Гюльбахар-хатун повторила:

— А теперь поговорим толком. Наедине. Ты должна поклясться, что сохранишь в тайне всё, что я тебе сейчас скажу. Клянись.

— Клянусь.

— Поклянись здоровьем Астера и своих будущих детей.

— Клянусь.

— Хорошо. Сейчас твоего жениха привезут. Или он тебе уже муж?

— Да, вы правы. Он мой муж.

— Хм, ладно. В общем, вам несказанно повезло. Я отпускаю вас на волю.

— Правда? — радость Эсмины проявилась влагой на глазах.

Обрадовалась, но тут же осеклась. Надо сначала выслушать до конца, а уже потом выказывать эмоции.

— Да. Моё великодушие не будут для тебя дорого стоить. Оно опасно для меня. Только для меня. Вот, что я решила. Здесь вам оставаться нельзя. Правильно? Правильно. И в Каффе вам делать нечего. Каффой теперь Гедик заведует. Не даст он вам спокойно жить. Изведёт. Ты согласна со мной? Вижу, согласна. А не отправиться ли вам в Московию?

Вопрос застыл в воздухе. Эсмина мало что знала об этой северной стране. Султанша слегка напрягла:

— Чего молчишь? Не нравится? Хорошо, есть другой вариант. Примите магометанскую веру, и тогда я поселю вас где-нибудь на востоке. Но пока визирем в империи Ахмед, и здесь вам жизни не будет. Он отомстит за своё унижение. Мне отомстить у него духу не хватит. Но на слабых и беззащитных он точно отыграется. Если не хотите менять веру, то другого варианта, как ехать на север, у вас нет. Только там осталась греческая вера в Христа. Можно и к молдавскому князю, или к литовскому. Но сейчас беженцев лучше всех князь Иван привечает. Откуда знаю? Поверь мне, я говорю только то, что истинно. Я всё знаю, всё ведаю. Кроме того, я сама хочу, чтобы вы поехали именно туда. У тебя есть возражения?

— Надо бы Астера спросить.

Гюльбахар-хатун закатила глаза и с шумом выпустила воздух:

— Началось! Вот и делай людям добро. Пять минут назад молилась, чтобы дружка живым оставили, а теперь… Знаешь, что, дорогая. Зачем я вообще этот разговор затеяла?

Эсмина испугалась. Теперь испугать её было делом нехитрым. Девушка сжала руки на груди и принялась сбивчиво извиняться:

— Простите меня. Дура я. Глупая дура. Приказывайте, мы с Астером сделаем всё, что вы скажете.

— То-то же. Тогда так. Этот корабль идёт до булгар. Подниметесь с ним по Волге. А дальше доберётесь до Москвы. Я дам адреса в Казани, вам помогут. Всё у вас будет хорошо, девочка.

Слышно было, как на улице стучат копыта лошадей и шуршат по камням обитые железом колёса повозки. Гюльбахар-хатун отогнула край занавески:

— Твоего привезли. Сиди! Сначала я закончу, — она вздохнула, словно решаясь на что-то очень важное. Потом ещё раз вздохнула и выдохнула:

— Вы по Оке к Москве пойдёте. Стоит на этой реке городок Таруса, — султанша затаила дыхание и отвела взгляд в сторону. Эсмине показалось, что она прослезилась. Женщина продолжила разговор: — На другом берегу Оки, напротив Тарусы деревенька есть. Велегож зовётся.

— Как?

— Не перебивай. Я всё написала здесь, — она похлопала по объёмистому кожаному кошелю. — Всё здесь. И адреса, и имена. Сама деревенька на холмах, а на берегу рядом с ней выселки. Кузнец там жил с семьёй. Большая семья была: деды, братья, дети. Много детей. Двенадцать. Жену Парасьей звали. А самого кузнеца Радосветом. Здесь всё написано, — она вновь отвела глаза и затихла. Помахала ладошкой перед лицом: — Ой, ладно. В общем, девонька моя, задание тебе. Найдёшь кого-нибудь из их семьи и отдашь этот кошель. Здесь сто золотых. Не найдёшь — оставишь себе. Только учти, обманешь, я во сне каждую ночь приходить стану. Ясно? Да, если никого в живых нет, на кладбище вот этот платок и крест прикопаешь, — она передала старенький платочек и потёртый медный крестик. — Помолись за них и попроси прощения.

— За кого просить?

Гюльбахар-хатун резко махнула рукой:

— Они поймут!

— А если жив кто? Что сказать? От кого богатство?

— Скажешь… Скажешь бог послал. Нет, не так. Скажи: Добрава, мол, передала, — жена всевластного султана неестественно улыбнулась, закрепив сказанное отчётливым закрыванием век. Продолжила уже в другой, привычной для себя интонации: — Да, вам тоже деньги нужны. Вот, возьми, — она протянула ещё один кошель, туго набитый монетами. — И давай прощаться. Сейчас выйдешь к своему и сразу на корабль садитесь. Не светитесь особо. И лучше лишний раз без повода, пока в море не отплывёте, на палубу не выходите. Давай! — она приобняла Эсмину и расцеловала в обе щеки. — Счастья вам и детишек побольше. Не поминайте плохим словом. Да не болтайте никому о нашей встрече. Чего встала? Иди! Да не реви! Иди, сказала. Иди, пока не передумала.

Эсмину сто раз уговаривать не пришлось. Она выскочила и, вытирая на ходу слёзы, бросилась к карете Астера.

Астер все последние дни пребывал в неведении. С ним никто, кроме Лейлы, не разговаривал. Даже когда начали бить по пяткам, никто не удосужился объяснить, зачем и для чего. Слава богу, что в первый же вечер экзекуций он увидел Эсмину. Это помогло выживать. Помогло терпеть и надеяться. Астер, увидев на башне любимую, сразу понял, что турки хотят её склонить к чему-то гнусному. Поэтому, когда размеренное расписание экзекуций неожиданно застопорилось, он сильно запереживал: неужели это всё? Неужели она сломалась и теперь её телом станет обладать другой? Неужели Лейла права? Я бы вытерпел и десять тысяч палок…

…Когда карета привезла его на забытую всеми окраину порта, Астер окончательно уверился в предположениях, что Эсмину сломали, а его теперь вновь сошлют на галеры. Поэтому появление девушки стало для парня полной неожиданностью. Он онемел. Столько раз представлял эту встречу и вдруг остолбенел. Столько раз подбирал красивые и нежные слова, но теперь не мог произнести и одного. Не проронив ни слова, не отрывая друг от друга глаз, влюблённые поднялись по трапу на корабль.

Эсмина, улыбаясь сквозь слёзы, рассматривала каждую шероховатость на его лице, словно пытаясь убедиться, что ей не подсунули кого-то другого. Так они и молчали первые десять минут. Да, поцелуи, слёзы, страстные объятия. Как без этого? Но всё без слов. Хотя, к чему слова? Язык молчит, когда ликует сердце.

Сердца поют:

— Ты ангел. Мой ангел-хранитель.

— А ты мой принц.

— Ты путеводная звезда. Тобой любуясь в небе, я выбрал путь. И вот я здесь, в раю. И ты уже мой рай.

— Ты смелый рыцарь. Без страха и упрёка. Как долго я тебя ждала.

— Был труден путь.

— Всего ужасней ожидание.

— Согласен я.

— А я согласна быть твоей женой.

Когда солнце упёрлось в горизонт, галея была уже в открытом море. Её путь лежал к Синопу, а от Синопа в Боспоро и далее в Тану. А затем по неизведанным рекам далеко на север. Туда, где снег лежит в то время, когда в Газарии вовсю цветёт черешня. Как влюблённых примет холодная Москва? Неизвестно. До этого ещё предстоит дожить. А пока Эсмина и Астерион стояли у борта судна и без умолку болтали, целовались, обнимались, плакали… И цикл повторялся вновь… Повторялся до бесконечности. И никто им не мешал. Разве что крикливые альбатросы. Да, пусть кричат. Они их счастью не помеха.

Запах моря манил, шелест брызг зазывал, блеск волны рисовал призрачные очертания будущего. Что тебе до этой массы воды? Опасной массы. Что ты пытаешься рассмотреть там, за морским бескрайнем горизонтом? Я обращаюсь к тебе, человек. Зачем ты выходишь в море? Может ты ищешь одиночество, как тот парящий в небе буревестник? Или тебе нужны ощущения братства, как той стае дельфинов, что сверкает в лучах заходящего солнца? Ты и сам не знаешь. Море — это судьба. Твоя судьба. Никогда не знаешь, что она тебе уготовила. Что ждёт тебя впереди: земля или дно? Мы все мечтаем узнать свою судьбу. Все. Все и во все времена. Судьба — это море. Волнующее, таинственное, непроницаемое.

Счастливые влюблённые стояли в обнимку на палубе корабля, который пересекал Чёрное море. Сегодня его волны были голубого цвета. Хотя на закате пробивался едва уловимый багровый оттенок. Но он влюблённых не пугал. Они столько пережили, что их трудно было чем-то напугать. Тем более сейчас. Сейчас, когда они совсем неожиданно друг для друга оказались в раю.

О море! Чёрное море! Ты бездонно! Ты волшебно! Чёрное море — чудесный мир, где есть волны, солнце, умиротворение, красота и справедливость. Где нет денег, жадности и кичливости аристократов. Где все равны и каждый выбирает сердцем.

Это море. А это солнце. Прошли века, но они помнят. Они всё помнят.

[1] Один из вариантов названия гарема, производное от тур. «saray» (дворец).

[2] Орудие пытки в виде металлического шкафа с торчащими вовнутрь гвоздями.

Часть 11

Послесловие автора

Всегда хочется узнать дальнейшую судьбу героев. Что ж, это можно.

Начнём со второстепенных. Гюльбахар-хатун, устроившая влюблённым счастливый конец их непростой истории, пережила своего мужа на одиннадцать лет. Она познала радость и гордость за сына, ставшего владыкой Османской империи. Мехмед Завоеватель, известный, как Фатих, создавший эту империю, скоропостижно скончался в 1481 году. С утра занемог, а к вечеру его глаза уже навек закрылись. Поговаривали, что его отравили. Но мало ли что болтают злые языки. Ахмед-паша пережил своего сюзерена всего на год. Будучи великим визирем, он вознамерился стать первым в свите нового султана. А, возможно, даже… Возможно. Но он не смог преодолеть барьер Гюльбахар-хатун. Её стараниями ещё при правлении Фатиха прыткий царедворец был задвинут: снят с должности и помещён в тюрьму. Впрочем, там он пробыл совсем недолго. В империи не хватало опытных полководцев. Гедик был помилован, назначен капудан-пашой и завоевал для Османской империи Албанию, а также часть южной Италии. Но эти заслуги не помогли, когда султаном стал Баязид. Хотя Гедик из кожи вон лез, чтобы показать свою преданность новому султану и его матери, вскоре он был «вознаграждён» за всё сполна. Ахмед-паша был благородно задушен удавкой из тетивы лука. Той самой удавкой, которой был задушен Махмуд-паша Ангелович, столь почитаемый Фатихом. В обвинении Гедику припомнили утерянную галеру с золотом Каффы.

Да, а что стало с Каффой? Начиная с 1475 года, Каффа постепенно и неуклонно превращалась в истинно турецкий город. Церкви переделывались в минареты, население массово принимало ислам. О генуэзцах вскоре и помнить перестали. Как будто их и вовсе не было. Но армяне и греки ещё долгое время составляли значительную часть населения этого великого города. В 1778 году по результатам очередной русско-турецкой войны, в ходе которой Крымское ханство приобрело независимость, всё христианское население Каффы было переселено в Приазовье. Тогда-то и позабылась городская легенда об Эсмине и Астере, став достоянием всего лишь нескольких семей. Но вернёмся в 1475 год. О судьбе подруг и тёти Эсмины нам ничего не известно. А вот семья Астера сумела пережить турецкое вторжение почти без потерь. Косту, как и многих других каффинских мальчиков, забрали в Стамбул, и дальнейшая его судьба затерялась в этом огромном городе. А вот Тодор по приглашению Эсмины и Астера перебрался в Московию, где положил начало купеческой династии. Старший брат Астера Анастас наотрез отказался покидать родной город, приняв гончарное дело из рук дряхлеющего отца. Имена его потомков прослеживаются в турецких документах вплоть до 18 века. Сведения о Котул-бее, как и многие другие сведения той эпохи противоречат друг другу. По одним он погиб на том самом злопамятном обеде, организованном Гедиком для армянской знати, сдавшей Каффу. Хотя, с другой стороны, ходили упорные слухи, что он переселился в Стамбул, где сменил имя и веру. Но документальных подтверждений этому найти не удалось. Из трёх братьев Гуаско в живых после турецкого завоевания Крыма остался лишь старший Андреотто. Поначалу он вместе с братом надеялся отсидеться в фамильном замке, известном теперь, как развалины замка Чобан-Кале (между Судаком и Алуштой). Но, сбежав оттуда в Солдайю (Судак), якобы за помощью, Андреа вскоре удостоверился, что турки настроены решительно и что они выдвигают армию и артиллерию для штурма всех без исключения укреплений и крепостей Крыма. Осознав это, он решил бежать в Матрегу к де Гизольфи. Почему туда, на восток, а не на запад? У маркиза в далёкой метрополии не было даже ломаного гроша. Всё их состояние было нажито здесь, в Крыму, благодаря наглому грабежу и торговле. Им и в голову не приходило, что когда-нибудь всё изменится и придётся расстаться со всем награбленным имуществом. Поэтому, даже воочию убедившись в серьёзности намерений султана, оставшийся в живых ди Гуаско не потерял надежду всё вернуть. Мало того, он вынашивал планы самому стать правителем независимой Газарии. Для воплощения своих прожектов в жизнь, Андреотто побежал к де Гизольфи, имеющему значительную армию. Но всё, как часто бывает, пошло вкривь, да вкось. Едва добравшись до Тамани, Гуаско вынужден был спешно удирать в Грузию. Причиной тому стали турки, которые решили покорить не только Крым, но и Тамань, Кубань, Тану и всё Приазовье. В Грузии никто не захотел помогать беглому нобилю, так как ссориться с султаном себе дороже. Поэтому Андреа проследовал дальше на восток к извечному противнику султана персидскому шаху. Не найдя и там поддержки, он бросился в Европу, побывав при дворе многих коронованных особ. Но человек, имеющий только желания, но не обладающий материальными и людскими ресурсами, был никому не интересен. Андреотто тем не менее ещё долгие годы вёл активную переписку заваливая письмами властвующих особ Европы и Азии. Он даже Менгли Гераю писал, предлагая различные планы по захвату власти в Северном Причерноморье.

Кстати, о Менгли и о татарах. После вторжения турок в Крым нисколько не лучше синьоров ди Гуаско чувствовал себя и главный зачинатель всех этих трагических событий. Эминек собирался стать главным бенефициаром — получить в свои руки всю власть на полуострове с соответствующими материальными и титульными преференциями. Но в итоге стал главным неудачником. Турки его откровенно кинули, не дав абсолютно ничего. И это при том, что татары под началом Эминека внесли решающий вклад в завоевание всего Крыма, как генуэзского, так и феодоритского. Кроме того, под его началом татарская конница дважды ходила в поход против молдавского господаря. Но, несмотря на отчаянное рвение карачи-бека, турки выпустили из заточения братьев Менгли Герая. Итог был предсказуем. Девлет-Герай провозгласил себя ханом, а его братья стали это оспаривать. Крымское ханство охватила невиданная с давних пор смута. Из-за этого Эминека не проклинал только ленивый. Его имя упоминалось татарами исключительно в уничижительном виде, как пример человека-дурня, приведшего страну в упадок. И это было именно так. В Крымском ханстве кровь лилась рекой. Не чья-то генуэзская, армянская или турецкая — татарская. Казалось, каждый брат хотел убить брата, дети ненавидели отцов, ограбить соседа стало считаться нормой. На самого Эминека в борьбе за бунчук карачи-бека пошёл войной его младший брат Хаджике. И конца этой кошмарной междоусобице не было видно. Горизонт татарской государственности был чёрен, как никогда. Проигравшие в борьбе за власть крымские беки и ханы толпами бежали в Большую Орду. Оттуда они приводили отряды, готовые убивать и грабить без всяких условностей. Но все эти грабежи и вторжения не привели к закреплению на троне ни одного из претендентов. В конце концов, всё это надоело даже хану Большой орды Ахмату, и он решил кардинально изменить ситуацию. Ордынец послал в Крым значительную армию, которая покорила степную часть полуострова. После этого крымским ханом был провозглашён племянник Ахмата Джанибек. Эминек едва успел укрыться в Эски-Кырыме. Заканчивался 1477 год. Два с лишним года Крымское ханство поедало само себя. Эминек наконец понял, что ему в нынешних условиях остаётся мечтать только о спокойной старости. Освободившись от притяжения власти и золота, он смог поступить мудро. Возможно, в его буйной жизни это было первое рациональное решение, направленное на благо не только себя. Бек-неудачник написал письмо турецкому султану, в котором умолял освободить из плена Менгли-Герая и вернуть ему власть в Крымском ханстве. Если бы до этого карачи-беку кто-нибудь сказал, что он будет просить Фатиха вернуть Менгли — Эминек рассмеялся бы в лицо этого сказочника.

Письмо было прочитано. И вскоре Менгли-Герай вернулся в родные просторы. Очевидно, на решение султана повлиял факт союзных отношений Джанибека с Венецией. А это уже было опасно. Большую Орду, ставленником которой был Джанибек, опасались абсолютно все. В том числе и турки. Орда всё ещё представляла собой значительную силу. Менгли-Герай, вернувшись на престол, правил очень долго, вплоть до 1515 года. За этот время, он, хотя и признал себя вассалом Османской империи, сумел превратить Крымское ханство в могучее государство, с которым считались все соседи. Потеряв мощные крепости, отошедшие к Порте, Менгли-Герай тем не менее смог подчинить своей воле многие территории Северного Причерноморья. Он окончательно разгромил Большую Орду, став главным наследником Великих Чингизидов.

Да, кстати, мы забыли о консулах. Жалкий и непутёвый Антониотто да Кабелла был сослан турками на галеры, где и скончался осенью того же 1475 года. Что случилось с Баттиста Джустиниани доподлинно не известно. Кто-то уверял, что его казнили в первые дни овладения Каффы турками. Другие рассказывали, что он был отправлен в заключение в Стамбул. По этой версии после внесения выкупа Баттиста уехал в Геную, где следы его теряются. Консул Солдайи Христофоро ди Негро — единственный руководитель крымских колоний, который остался верен своему долгу до конца. Он погиб. Погиб, как и полагается настоящему лидеру и полководцу. Погиб при отражении турецкого штурма Солдайи.

Мы достаточно прошлись по судьбам второстепенных героев этой истории. Пора вернуться к главным. При этом напомню, что история эта основана на реальных событиях и на судьбах реальных людей. Канву я черпал из многих источников. В том числе из семейной легенды потомков Астера Чекалиди. Такую фамилию носил отец нашего героя. Отец, который его воспитал. В те времена горшечников в Каффе звали чекалами (цекало, цукал).

Поначалу на новой родине у Астера и Эсмины не всё пошло так гладко, как хотелось бы. Они добрались до Москвы весной следующего года. И здесь начались проблемы, связанные с документами. Тогда, как и сейчас, никто не хотел верить на слово. Подтвердить изложенную молодой четой легенду было некому. Надо понимать, что описываемое мной время сильно отличалось от современного. И главным отличием являлось сословное неравенство. Беглецам было отказано в признании их благородного происхождения. К купеческой гильдии их тоже не отнесли. Слава богу, что не объявили крепостными. Это я ёрничаю, естественно. Крепостными на Руси могли быть только титульные русаки. Ни один иностранец «похвастаться» таким «достижением» не мог. Всё же через год они получили грамоту на право вести торговые операции. Но отсутствие документов — это не единственное препятствие для быстрой адаптации. Ко всему прочему Астеру и Эсмине не разрешили селиться в столице. Поэтому в качестве новой малой родины они выбрали Калугу. Новосёлы при этом надеялись наладить торговлю с Крымом. Место поселения было выбрано отнюдь не случайно. Калуга в те времена являлась южной заставой русского государства. Собственно, все значимые торговые пути на полуостров, включая знаменитый Муравский шлях, начинались либо здесь, на южных переправах через Оку, либо в Туле. Стартовый капитал у молодых переселенцев имелся, что предвещало безбедное будущее. Но вот купец из Астериона получился никудышный. Временами ему просто не везло. То оплаченный товар разграбят лихие людишки, то сгорит лабаз с дорогими тканями. Время шло, деньги таяли. Жизнь начала рисовать удручающие перспективы. Вдобавок к этому Эсмина никак не могла забеременеть. Видимо сказалось варварское вмешательство монастырской знахарки. В какой-то момент Астер сломался и запил горькую. В таком жалком подвешенном состоянии прошло несколько первых лет их русской жизни. Не знаю, что стало первопричиной, но наш герой всё же одумался, взял себя в руки и завязал с пагубной привычкой. Тем более, звонкая монета перестала водиться в его пустых карманах. В результате он занялся тем, что умел делать в совершенстве. На оставшиеся деньги Дукас-Чекалиди устроил гончарную мастерскую и лавку при ней. Вероятно, поэтому на Руси он получил фамилию Гончаров. Но возможно, это был перевод его греческой фамилии. Ведь в переводе с греческого она означала «горшечник».

В таких внутренних мытарствах переселенцев наступил 1480 год. В этом году в окрестности Калуги заявились передовые отряды хана Ахмата. Слава богу, в сам город орда не сунулась, ограничившись грабежом ближайших деревень и застав. Ханская рать переправилась через Оку чуть южнее Калуги и ушла к реке Угра, где Ахмат намеревался встретить полки союзного ему литовского князя Казимира. Астер тут же попрощался с Эсминой и записался в народное ополчение. Судьбе было угодно, чтобы в составе рати под управлением князя Василия Ноздроватого-Звенигородского он участвовал в походе к низовью Волги. Эта рать была послана Иваном Великим, чтобы склонить хана Ахмата к возвращению в свою столицу. Спустившись на судах по Волге, русские сожгли Сарай и ближайшие улусы татар. Во время этого набега Астер был ранен и попал в татарский полон. Ему повезло, буквально через неделю его вызволили вятские ушкуйники, привычно грабившие купеческие караваны, как татарские, так и русские. Таким образом, новоявленный подданный великого князя всея Руси попал на Вятку в Хлынов[1]. Здесь он долго выздоравливал и собирался с силами, чтобы вернуться назад. В Калугу он попал только к концу лета следующего 1481 года. Эсмина всё это время провела в монастыре. Она молила бога вернуть ей мужа и дать дитя. Встреча супругов была страстной. Разлука обострила старые чувства. И вскоре у них появился первенец. Счастье зачатия Эсмина связала с целительной силой родников, бьющих на территории обители. И, правда, после первого ребёнка появился второй. А затем ещё, и ещё, и ещё.

Супруги были счастливы, в их доме зародилось будущее. Всего Эсмина принесла Астеру семерых: троих сыновей и четырёх дочурок. Как это часто бывает, вслед за личным счастьем, стали налаживаться и дела хозяйственные. Эсмина в отсутствие супруга не дала умереть гончарной лавке. Она, как это ни странно звучало для того времени, сама освоила это нелёгкое ремесло. Правда изделия собственных рук она выдавала за запасы, сделанные её мужем. Но в любом случае они были ничем не хуже, так как покупатели не замечали подмены. К возвращению Астера Эсмина сумела накопить некоторые средства. Именно они легли в финансовую основу торговой коммерции Гончаровых. С этими деньгами Астер вернулся в Хлынов, где до того обзавёлся нужными знакомствами. Здесь новоявленный купец приобрёл партию пушнины и вместе с ушкуйниками двинулся вниз по Волге. Пока его товарищи занимались грабежом прибрежных поселений, молодой грек сумел проскочить мимо астраханцев в Хвалынское море и добраться на ушкуе до Дербента. Здесь он выгодно обменял рухлядь — так в то время называли пушной товар — на заморские ткани и благовония. Предприятие принесло молодой семье баснословные барыши. С тех пор Астер стал заниматься сразу двумя делами. В Калуге он был известен, как искусный горшечник по фамилии Гончаров, а в Хлынове, как сурожский (крымский) торговец. Здесь все именовали его купцом Сурошниковым. В те времена на Руси всех выходцев из Крыма называли сурожцами (сурожанами, по русскому названию крымского города Судака (визант. Сугдея, итальянск. Солдайя, древнерус. Сурож).

Да, видно богу было угодно, чтобы после всех невзгод и перипетий у молодой семьи переселенцев наладилась жизнь и появилось обильное потомство. Когда дети выросли, часть из них осталась в Калуге. А старшие сыновья поселились в торговой фактории в Хлынове. Отсюда повелось две линии фамильного древа, основанного Астером и Эсминой: Гончаровы и Сурошниковы.

Сурошниковы в середине 18 века переселились в Самару, где играли заметную роль в экономической и общественной жизни этого губернского города. Они избирались в самарскую Думу, были почётными гражданами города. Кроме торговли члены династии строили доходные дома, первую самарскую электростанцию, крупнейший в Европе на тот момент железнодорожный мост. Они владели большими земельными угодьями, заводами, пароходами, мельницами, кузнями и магазинами. В настоящее время потомки этой ветви беглецов из Крыма проживают в Самаре, Москве, Санкт-Петербурге, а также в США и в Италии.

Не менее заметный след в истории нашего государства оставили и Гончаровы. Михаил Дементьев и Ирина Ободовская в своём биографическом исследовании происхождения рода Гончаровых писали следующее: «История семьи Гончаровых тесно связана со старинным русским городом Калугой. Еще в конце XVII века в числе калужских посадских людей значились «горшешники» — Иван Дементьевич Гончаров и его сын Абрам Иванович, имевшие небольшую гончарную лавку; отсюда, по-видимому, происходит и их фамилия. Потомок этих горшечников Афанасий Абрамович Гончаров нажил огромное состояние. Недалеко от Калуги, на реке Суходрев, он имел полотняный завод и бумажную фабрику. Петр I, создававший в те времена русский флот, широко покровительствовал Гончарову, вел с ним переписку, присылал ему мастеров из-за границы. Учитывая конъюнктуру, Гончаров расширял свои предприятия. Парусные полотна его фабрик имели большой спрос не только в России, но и за рубежом. По преданию, весь английский флот того времени ходил на «гончаровских» парусах. Особенно наживался Гончаров на войнах. По свидетельству самого Афанасия Абрамовича, на него три раза «шел золотой дождь»; так, он очень разбогател во время войны Франции и Англии за Канаду в 1756—1763 годах и позднее во время отложения Америки от Англии. Воспользовался Гончаров и возросшим спросом на бумагу — бумага его фабрики считалась лучшей в России.

Наряду с фабриками и заводами у него было 75 вотчин, то есть поместий. Состояние Гончарова оценивалось в три с половиной миллиона рублей!

В Калужском краеведческом музее сохранился до наших дней портрет Афанасия Абрамовича. Неизвестный художник изобразил его уже в летах. В руке Афанасий Абрамович держит письмо Петра I — его письмами он очень гордился.

После смерти Петра I Елизавета продолжала покровительствовать Гончарову. Она пожаловала ему чин коллежского асессора, дававший право на потомственное дворянство.

Впоследствии, в 1789 году, Екатерина II подтвердила это право специальным указом, выданным уже внуку Афанасия Абрамовича, Афанасию Николаевичу, деду Н. Н. Пушкиной».

Да, да! Как тесен мир! Неожиданно, правда?! Оказывается, герои старой, практически забытой городской легенды Феодосии вовсе не сказочные персонажи. Не фантастические попаданцы из века в век. Они вполне реальны и даже оставили свой след в истории нашей родины. Та самая Наталья Гончарова, супруга Пушкина, является прямым потомком Эсмины и Астера. Если вы внимательно всмотритесь в портретные черты Натальи Николаевны, то, возможно, сможете представить, как выглядели герои этой невероятной истории. Жизнь преподносит нам самые неожиданные сюжеты, которые невозможно выдумать. Жаль, что многие из них истираются в ноль жерновами времени, войнами, революциями, человеческими страстями.

Откуда я всё это узнал? В далёком 1975 году вместе с отцом я совершал долгую поездку на поезде, следуя из Душанбе в Свердловск. Мне тогда было пятнадцать. Но я помню всё из той поездки вплоть до деталей, вплоть до ненужных мелочей. Так уж устроена наша память. То, что произошло вчера, мы вспоминаем с трудом, а то, что произошло в далёком детстве, мы помним до нереальных подробностей. Дальше вы уже догадались — нашим попутчиком оказался старичок с умными грустными глазами. У него не было очков, не было седой бороды. У него вообще не было волос на голове, за исключением бровей. Не было волос, но и практически не было морщин. Он не сутулился, его голос не дребезжал от предельного возраста. Он рассуждал вполне разумно. Но мне он показался тогда столетним дедом. Что-то заставило меня так думать. Не знаю «что», но это было именно так. Возможно, я ошибался. Но я и сейчас считаю, что попутчику было далеко за восемьдесят. Разговаривали мы обо всём: о спорте, о кино, о жизни. Я был начитан и обладал не по-детски развитым кругозором. Тем не менее, в основном молчал, давая высказаться собеседнику. Слишком уж он был стар для меня. Помнится, он очень хвалил Хрущёва. Мол, это недооценённый, недопонятый современниками политик. Великий политик. Мне было, что возразить. В моей семье плевали в телевизор во время появления на экране Брежнева и столь же активно изливали желчь при воспоминании о временах Хрущёва. У меня были аргументы. У меня были возражения. Но я молчал. Молчал, словно чувствуя, что мне за такое терпение уготована вишенка на торте. Три дня мы с ним провели в коридоре купейного вагона, то уставившись в окно, то усевшись на откидные креслица. На третий день он и изложил мне легенду об Эсмине и Астере. Его звали, если я не ошибаюсь, Владимир Акатьевич. Имя я мог и перепутать. Но вот странное на мой взгляд отчество я запомнил навсегда. Почему старичок рассказал эту легенду именно мне? Я не знаю. Возможно, он рассказывал её каждому встречному. Но мне чудится, что в моём образе попутчик нашёл благодарного слушателя. Ведь старикам, порою, так трудно найти того, кто бы их выслушал. А держать столь важную информацию на закате своих дней порой невыносимо трудно. С появлением всемирной паутины я неоднократно предпринимал попытки найти хоть какие-нибудь сведения о моём давнем респонденте, изложившем мне столь дивную историю. Но всё тщетно. Кто он? Какое отношение имел к той или иной ветви каффинских беглецов? Правду он мне изложил или свой невероятный вымысел? Видимо, мне уже не суждено узнать об этом наверняка. Меня и самого время торопит поделиться накопившимися за долгую жизнь историями. Хорошо помню только то, что всё вышеизложенное он назвал «семейной легендой». Столь же чётко я запомнил имена главных героев. На мой запрос «Эсмина» или «Астер» интернет ответил равнодушной белибердой, не имеющей ровно никакого отношения к данной истории. Поэтому я призываю читателей либо верить мне до конца, либо не верить вовсе. Но от этого, слава богу, уже ничего не изменится. Астер не умрёт на кровавом крюке или на плахе османского владыки, а Эсмину не приведут в его опочивальню, приготовленную для плотских утех. Ничего не изменится. Всё уже произошло. Но согласитесь — их история достойна того, чтобы о ней знали.

Именно поэтому я решил изложить её в письменном виде. Естественно, многое пришлось додумывать, многое пришлось изучать. Скажу больше, мне, когда я только взялся за повествование, казалось, что изложенные события произошли в Судаке. Поэтому я долго копался в истории и легендах именно этого города. Но когда переключился на Феодосию, всё тут же встало на свои места. Вспомнились и имена братьев Гуаско и имя отца Эсмины. Именно их называл Владимир Акатьевич в те памятные дни под монотонный стук колёс.

На этом всё. Прощаюсь. Если кто-нибудь когда-нибудь слышал эту легенду из других уст — отзовитесь. Мне очень хочется знать: один я в целом мире посвящён в эту историю, или нас много. Обязательно отзовитесь! А то мне иногда кажется, что всё изложенное мне просто приснилось.

Санкт-Петербург. 2017-2025.

[1] Колынов, Хлынов, Вятка, Киров.

Часть 12

Приложение

Славяне в Крыму

Как отчётливо высветили истину события современной эпохи, история оказалась наукой прикладной, наукой, постоянно меняющейся (вернее, как сейчас модно выражаться, «переобувающейся на лету») в точном соответствии с идеологическими веяниями времени. На одни и те же исторические процессы историография царского, советского и современного времени зачастую имеет, как бы парадоксально это не звучало, совершенно противоположные взгляды. А ведь есть ещё германская историография, где всё с немецкой педантичностью вычищено, систематизировано и рафинировано в угоду только одному глубоко этническому взгляду. С развалом СССР найти истину стало ещё трудней, так как количество «оригинальных» идей в изложении истории кратно возросло. Но если внимательно разобраться, то количество новых вариантов истории увеличилось в основе своей за счёт откровенного бездоказательного бреда, которым постарались зашпаклевать трещинки здравомыслия на фундаменте непреступного монолита давно укоренившихся стереотипов. Стереотипов, многие из которых сотканы из откровенной глупости, легко разрушающейся обычной человеческой логикой и критическим подходом к изучаемому материалу.

Поэтому, когда пишешь художественные произведения, имеющие определённую историческую канву, приходится основательно готовиться, чтобы как можно точнее отразить суть происходивших событий. Для этого нет необходимости штудировать учебники. В современных учебниках можно найти только густую идеологическая кашу, сваренную из сплошных противоречий и откровенного преднамеренного вранья, лишь слегка для достоверности приправленного истиной. Поэтому суть исторической картины надо искать не столько в анализе академических работ, сколько в дотошном изучении первоисточников, данных археологии, палеогенетики и других научных дисциплин. Но в любом случае без критического сравнительного анализа всей совокупности исторических данных никак не обойтись.

«Багровые волны Чёрного моря» — это художественное произведение, где многое основано на интуиции автора, на его доосмыслении. Но всё же оно создано с максимальным отражением исторической канвы. Для этого пришлось попотеть и изрядно покопаться в источниках той эпохи.

У друзей, участвующих в вычитке, возник только один вопрос по истории. Их совершенно не удивило наличие в пятнадцатом веке на территории Крыма генуэзцев, греков и армян. Что ж, мои друзья люди начитанные и образованные. Но они неожиданно резко отреагировали на присутствие здесь славян: «А не за уши ли ты, дружок, притянул сюда свои славянофильские взгляды?» Только один сказал: «Да, славяне присутствовали в Крыму, но исключительно в качестве рабов, которых татары массово пригоняли после набегов на Литву, Польшу и Московию. Но вряд ли их селили в деревнях полуострова. Генуэзцы перепродавали славян в Италию, Испанию, Францию и в мусульманские страны».

Перед тем, как перейти к доказательствам присутствия славян на полуострове, всё же сделаю ремарку по поводу оставляемых там рабов. Венецианский купец Эммануэль Пилоти[1] в своём трактате «Возвращение Святой Земли» (1420 год) писал: «Город Каффа — генуэзский. Он окружён землями язычников — татар, черкесов, русских». Особо обращу ваше внимание на наличие в те времена русских язычников. Согласно нашему христианскому восприятию и современным историческим канонам наличие русских язычников в 15 веке — просто нонсенс. Далее Пилоти рассказал, что невольникам, происходившим из перечисленных народов, каффинские власти предлагали принять христианскую веру. Тех, кто упорствовал в своём язычестве, продавали мусульманам. А тех, кто соглашался, превращали в рабов и оставляли в Крыму.

Перо Тафур[2], испанский дипломат, оказавшийся в Каффе в 1436 году, поведал о местной работорговле: «У них есть папская булла на право покупать и вечно держать на правах пленников христиан определённых народов, чтобы те не попадали в руки мавров и не отрекались от веры. Это русские, мегрелы, абхазы, черкесы, болгары…»

Видите, на этот раз речь вновь идёт о русских, но уже о христианах. Очевидно, что русские христиане являлись полонянами, которых татары пригоняли из Московии и Литвы. Сразу задам предварительный вопрос: «А кто такие русские язычники?» Настоятельно выделю: Пилоти упоминает русских язычников, существующих в начале 15 века. Нет, он не описался, не оговорился и это не «очепятка» переписчика. И тем более не фальсификация. Есть и другие свидетельства о русских язычниках, пребывающих в «религиозном невежестве» не только в пятнадцатом веке, но и даже в веке семнадцатом. Даже на исходе этого века. Тогда, когда уже родился царь-просветитель Пётр Великий. К примеру, турецкий путешественник и писатель, Эвлия Челеби, побывав в середине 17 века на Северном Кавказе, в Подонье и в Нижнем Поволжье, отметил там массовое присутствие христиан, мусульман и язычников, служащих московскому царю. Последних он называл народом «мужик». Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что это за племена, он подчеркнул: «…они [мужики] разговаривают по-московитски. Однако у них [в языке] имеются особенности, свойственные другому наречию».

Некоторые современные исследователи посчитали (или постарались ввести в заблуждение), что этим термином Эвлия обозначал беглых крепостных, селившихся на периферии русских территорий. Но это вовсе не так. Челеби недвусмысленно называет «мужиков» народом. Народом весьма многочисленным и проживающим на огромных территориях. По численности этот народ превышал даже казаков. Несомненно, что этим термином Эвлия обозначал народ, с древних времён проживающий в Поволжье и в Приуралье, вплоть до берегов Яика. Термин «мужик» в данном случае имеет лишь опосредованное отношение к «русским мужикам». Несомненно, он связан с более древним термином, обозначавшем идолопоклонников и огнепоклонников. К примеру, арабы называли подобных язычников термином «маджус». Но это слово не является исконно арабским. Оно заимствованно ими у персов — «magus». Подобное определение встречается у Геродота: «magus», или «magos». Этим термином в античные времена чаще всего обозначались не только жрецы иранской религии, но и все, кто поклонялся огню и солнцу. А кто в Восточной Европе был упорным последователем древних верований своих отцов-солнцепоклонников? Нам хорошо известны вятичи. После завоевания их в 12 веке Юрием Долгоруким, они бежали на восток на Вятку и в Прикамье, где ещё на протяжении ряда веков отказывались принимать христианство. Но вятичи — это лишь часть очень древнего праславянского племени, проживающего в колыбели всех индоевропейцев между Волгой и Уральским хребтом. Про них рассказывал в 5 веке до н.э. Геродот. Их хорошо знают булгарские летописи, в которых они названы «мурдасами». Также надо отметить, что они составляли основную часть подданных гуннского вождя Баламбера Дуло. Русская летопись называла их впоследствии дулебами. Эвлия Челеби более сорока раз упоминает «мужик» и называет его народом, сопоставимым с московитами. Приведу примеры: «И вот сей народ, татары, вторгшись в страны христианских народов — непокорных казаков, поляков, чехов, шведов, московитов, мужиков, краковцев, трансильванцев, срединных венгров, курус, австрийцев…» «Курус» в этом перечне — это славяне, которые попали под власть, вторгшихся в конце девятого века венгров. Венгры их называют «орос». Этим же именем они называют русских. Ещё пример (про Среднюю и Нижнюю Волгу): «Вода здесь — из реки Волги, она проточная и полезная... Цвет лица у юношей и девушек — красноватый, лица воспаленные, отчего жители зачастую выглядят весьма пожилыми. Воинские части неверных в основном [состоят] из народа мужик… По этой причине король Москвы каждый год посылает сюда все снова и снова по десять тысяч вспомогательного войска из народа мужик». Путешествуя от Волги до Яика, Эвлия пишет, что это девятнадцатидневное путешествие проходило по землям народа мужик. Несколько городов, упомянутых Челеби, своим названием обязаны этому народу. Среди них огромный город Мужик на Волге, Мужик-керман на Северном Кавказе, Мужикров на Дону. Аль-Масуди, автор 10 века, называет религиозного лидера язычников лютичей-волынян термином «Маджк», что близко по звучанию и значению народу «мужик» Челеби.

Несомненно, приведённые выше свидетельства Пилоти и Тафура подтверждают тот факт, что генуэзцы селили в Крыму славян. Селили на правах безропотных рабов. Впрочем, основную часть славян-христиан они всё же продавали в Западную Европу. Генуэзцы представляли эту торговлю в качестве этакого акта христианского милосердия. Конечно, мол, рабская жизнь — есть рабская жизнь. В Европе она ничуть не лучше, чем у «мавров». Но зато (как здорово!) православные рабы получают возможность стать католиками[3].

На протяжении всего Средневековья славяне были раздроблены, а значит беззащитны. В ту эпоху они являлись основным товаром на невольничьих рынках Европы. Да, мы редко задумываемся над тем фактом, что при смене рабовладельческого строя феодальным рабы не исчезли. Возможно, их стало меньше. Возможно. Но в Западной Европе они были всегда и повсеместно. И основная масса рабов вплоть до семнадцатого века имела славянское происхождение. Чтобы уяснить эту грустную истину, достаточно набрать в online-переводчике слово «раб». В результате выйдет: англ. «slave»; исп. «esclavo»; немец. «sclavе»; франц. «esclave». В раннем Средневековье бытовал ещё один термин: serv/serb, который употреблялся со времён Римской империи. И это не просто совпадение. Порфирородный император Константин (10 век) прямо это подтверждает: «Сербами же на языке ромеев обозначаются "рабы"».

Небольшая ремарка. Почему просвещённые европейцы перешли впоследствии от славян к африканцам? Ответ прост до безобразия. Белые рабы стали дефицитом. С каких щей? А с таких.

Как подсчитали лингвисты, единый славянский народ распался в 5 веке н.э. на западных, южных и восточных. Западные славяне, издревле проживавшие на территории Древней Германии вплоть до берегов Атлантического океана, к тому времени (к 15-16 векам) изрядно «подзакончились». Сказалась политика агрессивного геноцида и насильственной ассимиляции. Правда кое-где они продолжали жить повсеместно. Для примера можно привести полабских сербов (существующих поныне) и славян-вендов, проживающих в местности Вендланд вблизи Гамбурга и Люнебурга (древнего славянского Бардовика), которые вплоть до 19 века по свидетельству «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона»: «…сохранили много старинных обычаев и некоторые особенности языка»[4]. Но эта категория и без того была абсолютно бесправной. Как сейчас бы сказали: «недограждане» (унтерменши). Их жизнь мало чем отличалась от рабской.

Южные славянские народы к 15 веку практически в полном составе попали под турецкое иго и выпали из внешнего товарооборота. А восточные славяне, наоборот, создали собственные мощные государства: Речь Посполитаю и Россию. Поэтому несчастным европейцам в поисках рабов пришлось обратить свой взор на Африку.

Но в эпоху, в которую происходили события вышеизложенного романа, славянские рабы не просто присутствовали на полуострове. Они там изобиловали! Изобиловали они и на всём протяжении существования татарской гегемонии в Крыму.

Это изобилие славянских рабов засвидетельствовал всё тот же Эвлия Челеби в рассказе о том, как поссорились ширин-беи и крымский хан. По сведениям этого турецкого автора во время его посещения Крыма на полуострове находилось около миллиона славянских рабов. Подробности этого изложены ниже в главе «Семнадцатый век».

Далее я буду рассказывать о доказательствах пребывания славян на полуострове с самых древних времён в качестве самостоятельных свободных жителей. Но разве можно забывать о славянах-рабах? Да, тогда они были достойны лишь презрения, объедков, конских кишок и каторжного труда. Но они там жили, трудились и умирали. Земля Крыма густо полита их кровью и потом. Разве найдётся тот, кто, прочитав рассказ турецкого автора, заявит, что рабов нельзя учитывать в качестве жителей этой страны?! Попробовал бы он подобное заявить про афроамериканцев. Вот, то-то же.

Но вернёмся к претензиям моих друзей. Нет, я не собирался натягивать славянофильское одеяло на историческое ложе той эпохи. Я старался быть объективным. Первая конкретика, которую мне поставили в упрёк — славянские имена оргузиев. Да, я считаю оргузиев славянами. В основном славянами. Позвольте спросить: «Почему все считают их не славянами?» На этот конкретный вопрос никто не может дать толковый вразумительный ответ. Интересно почему? Да просто потому, что это всего лишь общепринятое мнение: неизвестно откуда взявшееся и не опирающееся на какие-либо свидетельства или научно обоснованные данные. Другими словами, это пустопорожняя болтовня. Но почему так происходит? Отвечу прямо: «В современном мире все «стесняются» прослыть славянофилами, поэтому зажмуриваются при виде любого даже самого реального доказательства». Да, это так. Вот и по поводу термина «оргузии» какой только бред сивой кобылы не выставляют в качестве «неопровержимых аргументов». А то и вовсе пишут бездоказательную ерунду. К примеру, у вполне уважаемых мною авторов (не хочу позорить их имена публично, но читатель способен сам набрать нижеприведённую цитату и узнать конкретное имя корифея) можно прочитать следующее «научное» толкование: «В латинских текстах приводится в написании orgusii, иногда - argusii, orguxii. Полагаю, что это слово имеет тюркские корни. Возможно, что оно вошло в Крыму в обиход со времен нашествия гуннов». Чего уж там гуннов! Сказали бы сразу: «Со времён тавров». На этот таинственный античный народ и без того навешали слишком много объяснений различных исторических загадок. Почему бы таврам не стерпеть ещё одну? Странно всё это. Странно, ведь ответ лежит на поверхности и вовсе не на родине далёких гуннов. Дело в том, что «оргузии» — это не этноним. Оргузии — это термин, обозначающий профессию. Моё утверждение легко проверить. Данный термин встречается во всех морских словарях. Достаточно в поисковике набрать слово «аргузин» и прочитать:

«Аргузин — полицейский чин на галерах, охранник-конвоир, должностное лицо без лицензии, подчиненное комиту и ответственное за наблюдение над гребцами; аргузины делали обходы, проверяли состояние кандалов и цепей, контролировали ночных стражей, осветительные фонари и навигационные огни в темное время суток, пополняли запасы дров и воды на борту»[5].

Генуэзская республика была сугубо мореплавательной державой. А её колонии являлись сухопутными кораблями, плывущими в море чужеродных народов. Поэтому нет ничего странного в том, что генуэзцы перенесли морской термин на сушу. Тем более, что «сухопутные» оргузии исполняли точно такие же обязанности, как и «морские». Оргузий = аргузин. Оргузиями, к примеру, назывались личные охранники консула. По уставу этот отряд охраны высшего должностного лица набирался из свободных воинов, имеющих собственную лошадь, экипировку и оружие. Но кто они были по своему этническому происхождению? На этот вопрос нам позволяет уверенно ответить Устав Каффы и множество других письменных свидетельств, в которых вместо термина «оргузии» употребляется слово «казаки». В некоторых документах можно даже встретить обобщающий термин «казаки-оргузии». Друг выслушал мои доводы и согласился с разъяснением термина «оргузии». Но он наотрез отказался считать казаков славянами. Так и сказал: «Казаки в то время не имели никакого отношения к славянам. Они были кавказского (касожского) происхождения. Поэтому и назывались черкесами. Они не знали русского языка и даже близко не были похожи на славян». На мой вопрос: «А где доказательства?» — он ответил неотразимым аргументом, часто применяемым в современной научной дискуссии: «Это известно всем. Поэтому не требует доказательств». Я этого и ждал. Фактов того, что казаки в описываемые романом времена были не славянами, а, к примеру, предками современных карачаево-черкесов, нет. Вообще нет. Но у меня есть доказательства (письменные, засвидетельствованные документами, которые приняты в оборот официальной историографией) того, что оргузиев-казаков Каффы набирали из славян. Именно из славян. Приведу всего одно свидетельство, но уже точно неопровержимое. Его опубликовал Мартин Кромер (1512-1589), посол польского короля в Риме и по совместительству историк, автор фундаментального тридцатитомного исторического труда «О происхождении и деянии поляков»[6]. Согласно его сведениям, за двенадцать лет до описываемых мной событий, а именно в 1463 году, в Подолию (в широком смысле — правобережье Днепра вплоть до Карпат; в узком — историческая территория между Буковиной, Галичиной, Волынью и Киевщиной) из Каффы был направлен генуэзец, которого звали Гамацо. Этот Гамацо был уполномочен консулом набрать на службу в каффинскую колонию отряд казаков в количестве пятисот сабель. Правда на этот раз случилась досадная оплошность. Среди набранных Гамацо оргузиев оказались охочие до грабежа вожаки. Они взбаламутили этот немаленький по тем временам вооружённый отряд (столько же было в дружине Ермака, завоевавшего Сибирь) и по ходу движения на юг взяли приступом и сожгли город Брацлав[7], являвшийся в ту пору главным опорным центром всей южной части Великого княжества Литовского. Брацлавский воевода Михаил Чарторыйский вынужден был спешно собрать дружину и броситься в погоню за буйными казачками. В битве на берегах Буга князь Чарторыйский разгромил их, а остатки рассеял. Очевидно, что эта громкая история стала причиной попадания сведений о месте набора каффинских оргузиев на страницы летописей. Если бы не буйство наёмной дружины, то мы вероятно никогда бы не узнали истинное происхождение каффинских казаков. Можно предположить, что в меньших количествах и менее шумно казаки-оргузии набирались в землях славян на постоянной основе. Кстати, донских и днепровских казаков в старину называли ещё и черкасами (черкесами). А их центрами зачастую были города с подобными названиями: у днепровских казаков — Черкассы, у донских казаков — Черкасск и Новочеркасск[8]. В генетическом плане донские и днепровские казаки к кавказскому народу черкесов никакого отношения не имеют. Практически не имеют. В том смысле не имеют, в котором сейчас пытаются запутать историю Восточной Европы некоторые горе-учёные. Они старательно и отчаянно селят генетических предков карачаево-черкесов не только по всему Кавказу и Крыму, но и по обширным пространствам всех восточно-европейских степей. Не буду углубляться в эту весьма неумную тему. Чтобы отвязаться от её апологетов, достаточно задать им встречный вопрос: «А где языковое, генетическое и культурное наследие кавказских народов у известных нам запорожских, донских и иных казаков?» Но всё же для общего представления приведу свой взгляд на происхождение терминов «казаки» и «черкесы».

Чтобы не загружать читателя большим потоком косвенной, хотя и важной для нашего исследования информацией, «свой взгляд» я поместил в конце этой работы (см. главу «Черкесы»)

То, что в Крыму присутствовали казаки-оргузии это факт. То, что они имели славянское происхождение, согласится теперь любой не твердолобый человек, который ознакомился с вышеизложенными доказательствами. Но я всё же считаю, что славяне и их предки повсеместно присутствовали в Крыму и помимо казаков-оргузиев.

Начну с самого простого. Если в Крыму с давних пор проживали славяне, значит они должны были оставить свой след в географических названиях.

Для затравки вспомню всем известный Перекоп

Надеюсь, никто не будет ставить под сомнение славянское происхождение этого топонима? Перекоп (вал) был сооружён для защиты Крыма от угроз с севера. Был он устроен в совершенно седые времена. Но во времена воцарения Хаджи Герая (отца Менгли Герая) на крымском троне, термин Перекоп уже многократно отметился на картах Крыма. На большинстве ранних и более поздних карт европейских картографов он так и назван: «Perecop». Это прямо указывает на присутствие здесь славянского этноса.

Давайте, заодно коснёмся и других топонимов полуострова и прилегающих к нему территорий, которые имеют явно славянское (древнерусское) происхождение.

Сразу извинюсь за отсутствие карт. В наше время старинных карт достойного качества в свободном доступе нет. Хотя в тоже время появились качественные интерактивные копии, на которых можно рассмотреть невооружённым глазом даже самую мелкую деталь. Я не имею финансовых возможностей для их размещения в этой статье. Копия одной карты стоит от двух и до двадцати пяти тысяч долларов. За моей спиной не стоят богатые спонсоры и господдержка. Я даже прорекламировать сайты с качественными картами не могу. Не имею на то права. Тем не менее, мне никто не запрещает сослаться на поисковик. Любой поисковик. Наберите в нём тему поиска: Russiae, Moscoviae et Tartariae. И уже в числе первых вы найдёте сайты, открытые для просмотра прекрасных интерактивных копий. На них любой читатель сможет самостоятельно убедиться в правдивости топонимических сведений, которые я изложу ниже.

Часть 1

Глава 1

Славянские топонимы северного побережья Чёрного моря

В своём изыскании я объединил Крым с прилежащими к нему территориями Северного Причерноморья. Почему? Дело в том, что эти территории имели зачастую общую историю. И в изучаемую нами эпоху они входили в подчинение татар, а затем и турок.

Начну с напоминания высказывания Нестора в зачине «Повести временных лет» (ПВЛ): «…а уличи и тиверцы сидели по Днестру и возле Дуная. Было их множество: сидели они по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне…» Другими словами, славянские города на берегах Чёрного моря доподлинно существовали в начале 12 века, во время написания «ПВЛ». Давайте теперь разберёмся что за города имели славяне на Чёрном море.

В поисках славянских топонимов двинемся по берегу моря с запада на восток. Начнём с города, который славяне называют своим, татары своим, а румыны своим. Многие утверждали и утверждают доныне, что Белгород-Днестровский не был славянским городом, поэтому назывался в прежние времена: Тира, Альба Юлия, Аспро́кастрон, Монка́стро, Мауро́кастрон, Аккерма́н, Четатя-Албэ. И только, мол, в 1944 году он получил своё современное название: Белгород-Днестровский. Но на карте средневекового голландского картографа Захариаса Хейнса[9] он назван Bielo Gradi. Интересно, это на каком языке? При этом в бытность Захария город принадлежал туркам. И, якобы, при них (и до них) славян в нём не было. Но, к примеру, на картах Джакомо Росси[10] и Кателли да Вигнола[11] название города продублировано в двух вариантах — Akierman/Bialogrod. Этот факт, запечатлённый на реальной средневековой карте, фиксирует для нас и чисто славянский топоним и славянское присутствие в турецкую эпоху на берегу Чёрного моря. А иначе латинские картографы не давали бы славянское название турецкому городу. Раз существовало славянское название, значит существовали в этом городе и славяне. По поводу же румынского названия (Читатя-Албэ) скажу одно — оно появилось (было выдумано) гораздо позже всех остальных. Ведь вплоть до того времени, когда стараниями Российской империи Румыния в конце 19 века получила государственность, она никогда не имела выхода к морю. Черноморскую Добруджу[12] румыны приобрели гораздо позже. О Белгороде[13] и говорить не стоит. Румыны в тех местах появились только в 20 веке. Сразу же после получения независимости на территории вновь образованного румынского государства начались процессы, которые можно попросту назвать геноцидом. Дело в том, что в Румынии, которая сложилась из нескольких независимых друг от друга государственных образований и исторических провинций, таких как Молдова и Валахия, в момент получения ею независимости славянское население преобладало над румынским (валахским, валашским). На территории Добруджи носители румынского языка и вовсе отсутствовали. Но стараниями националистов всё изменилось, как по мановению волшебной палочки. Румыния полностью избавилась от славян. Большинство старинных славянских топонимов было переименовано на румынский лад, история переписана в корне. А ведь славяне доподлинно проживали и доминировали на этих территориях более полутора тысяч лет. Впрочем, подобные процессы мы имеем возможность наблюдать воочию на примере прибалтийских и некоторых других республик бывшего СССР. Добавлю, что Молдова в описываемые в романе времена тоже была славянским княжеством. Поэтому никакими «читатя-албэми» в ту эпоху Белгород называться не мог. Государственным языком княжества, которым руководил Стефан Великий, был старорусский. Все документы писались на этом языке. На гербовой печати господаря государство это названо «Землёй молдавской». Это не перевод, это дословное название. На печати 1395 года надпись «Печать Стефана Воеводы господаря Земли Молдавской» выполнена кириллицей на древнеславянском языке. Большинство молдавских печатей выполнены подобным образом. Только на более ранних документах, когда Молдова была вассалом польского короля, славянский текст печатался с помощью латинских знаков. Все молдавские летописи также писались по-славянски и использовали кириллицу. Поэтому современные историки называют их «славяно-молдавскими». Основу национального состава Молдовы составляли уличи и тиверцы, несомненные славяне. Автономной и практически независимой она впервые стала во времена Ивана Берладника, русского князя из галицкой ветви Рюриковичей. Но, как учит нас история, государственный язык той или иной территории вполне может в корне поменяться в течении жизни одного поколения.

Печенеги в самом конце XI века заставили значительную часть уличей, живших вдоль днепро-бугского лимана переселиться на север — в Поросье. Но в последующем эти территории поделили между собой Великое княжество Литовское и Молдова, государственные образования с преобладающим славянским населением. Поэтому ни у кого не должен вызывать недоумения тот факт, что на итальянских и голландских картах мы обнаруживаем здесь названия городов с чисто славянской этимологией.

К примеру, город в устье Днестра генуэзцы называли Дженестра. Это сугубо славянский гидроним и производное от него название города такое же. Кстати, Данастром Днестр называли и арабо-персидские средневековые авторы. В частности, так эта река названа у Идриси (12 век).

Вы скептик, который сотню раз читал другое мнение, выдаваемое за официальное и непререкаемое? Ну тогда по поводу Белгорода я приведу «непререкаемое» доказательство. Знаете, а ведь этот город упоминается в «Списке городов русских дальних и ближних». Что это за список такой? Дело в том, что в русских летописях обычно присутствовали отступления, либо послесловия в виде отдельных статей, начинающихся словами «А се имена всем градом рускым далним и ближним». В 15-17 веках появились и отдельные сборники посвящённые географии русских городов. Так вот, наш Белгород-Днестровский неоднократно в этих текстах упоминается. К примеру, Первая Новгородская летопись[14] так об этом пишет: «На сеи сторонѣ Дунаа, на усть Днѣстра над моремъ Бѣлъгород». Повторюсь, эта летопись не является более поздней перепиской. Это древнейший текст на пергаменте, который датируется не позднее 13 века. Т.е. не позднее 13 века на этой бумаге начали писать текст летописи, закончив его 1444 годом. Никакого подлога не может быть даже в принципе. Поэтому я прав на 100 %. Кстати, если обращаться к «Списку русских городов…», то можно прийти к выводу, что на противоположном берегу Днестровского лимана русские летописцы помещали город Чернь. Ныне на его месте находится Овидиополь. Но достоверно известно, что в 16 веке его называли Черноградом (Черногородом). Если принять этот факт, как должное, то можно понять, почему Белгород византийцы одновременно называли Чёрным Городом (Мауро́кастрон) и Белым городом (Аспро́кастрон). Так вот, ничего подобного не было. Речь у византийцев шла о двух городах, расположенных очень близко друг от друга, но на разных берегах лимана. Византийцы не путались, да и не могли этого делать, так как вели здесь активную торговлю и занимались вопросами православной веры. Запутались в названиях современные историки, приняв сообщения о двух соседних городах (расстояние между ними 8 км), за информацию об одном городе. Кстати, в «Списке городов Свидригайло», датируемом 1432 годом, этот город назван «Czarnygrad» (Черниград). Этот же источник сообщает нам, что чуть севернее, на берегах этого же лимана расположен город (крепость) Маяк (Mayak), а восточнее на месте современной Одессы город (крепость) Kaczabeyow (Качабеев). Какова бы не была этимология этого топонима (тюркская — от Хаджибея, либо польско-литовская — от Кацюбы), форма его явна славянизированная.

От Днестра двинемся далее на восток и здесь обнаружим топонимы, прямо указывающие на то, что славянское население проживало в этих местах задолго до завоеваний татарских ханов и литовских князей.

В частности, итальянцы фиксируют для нас славянское название Олешья[15] — Эличе, известного нашим летописям ещё в 10 веке. Олешьем в то время обозначался значительный анклав по обеим берегам Днепро-Бугского лимана, заселённый славянами. Именно поэтому на европейских средневековых картах, отображающих территорию от Крыма и вплоть до западной оконечности Кинбурнского полуострова, мы найдём целую россыпь славянских топонимов: Sterlnicza (Стерльница), Salena Voda (Салёна вода), Studine (Студин) и другие.

Обозначен на средневековых картах и Очаков. Причём в чисто славянской форме с окончанием на «ов» (Oczacow). У самого названия города этимология, на мой взгляд, вовсе не славянская. Но форма астионима с окончанием на «ов» прямо указывает, что в таком виде название могли дать только проживающие там славяне, что и зафиксировали западноевропейские картографы. К примеру, таким мы можем найти его на карте Меркатора.

Этот город имел в своей истории множество имён. В популярной ныне Википедии по этому поводу написано следующее: «Очаков был заложен в 1492 году крымским ханом Менгли Гиреем, на месте литовской крепости Дашев (которая была основана в 1415 году), и первоначально назывался Кара-Керман (Черная крепость). Одновременно с этим в Крымском ханстве было распространено и второе его название Узу-Кале. С 1502 года крепость стала принадлежать туркам и вплоть до взятия её в 1788 году русской армией там содержался сильный турецкий гарнизон. Турецкое название Ачи-Кале, переиначенное в Очаков, так и закрепилось за городом до наших дней».

Стоп! Вот с этого поподробнее. Вы хоть иногда читаете то, о чём пишите? На развалинах литовской крепости Менгли Герай (по всем канонам современной историографии исконный татарин и татарский хан) строит крепость Кара-Кермен. Очень хорошо. Татары его называли ещё и Узу-Кале, а турки Ачи-Кале. Отлично! Откуда тогда в это же время западные картографы фиксируют славянскую форму топонима в виде «Oczacow»? Кстати, это разрушает очевидное заблуждение, массово повторённое на страницах интернета, что славянский вариант этого топонима впервые появился тогда, когда в 1791 году этот город по Ясскому мирному договору отошёл к России. Мол, «… впервые Очаковом турецкий Ачи-Кале прозвали солдаты Суворова». Ну, да, ну, да… Взгляните ещё раз на карту Меркатора, жившего за пару столетий до Суворова, и не засоряйте больше своими глупыми взбросами человеческие умы и интернет!

Тогда откуда появился славянский вариант этого топонима? Сразу скажу, что на некоторых средневековых картах продублировано сразу три названия этого города: Oczacow/Ozu/Dziarcrimenda[16].

Вновь напомню, что согласно современным представлениям об истории Причерноморья, никаких славян на побережье Чёрного моря во времена турецкого владычества вовсе не было. А между тем, форма названия «Oczacow» прямо указывает на наличие в этом месте славянского населения. К чему я это? А к тому, что нами управляют обычные стереотипы восприятия мира. Сказали нам ещё в школе, что после нашествия татаро-монголов в степях Восточной Европы жили только тюркские племена, и мы этому безоговорочно верим всю оставшуюся жизнь.

Теперь обратимся к истории этого города.

Ещё задолго до прихода в Северное Причерноморье татар и турок в районе днепро-бугского лимана существовал доподлинно славянский анклав. Русские летописцы называли его Олешьем. Археологи при раскопках в этих местах давно находят славянские артефакты 9-12 веков и следы славянских поселений той эпохи. Летописцы, пусть и скудно, но всё же повествуют об Олешье, как о месте, где киевские князья встречали митрополитов, направленных из Константинополя на Русь. Это было стратегическое место, обеспечивающее связь и торговлю Древней Руси с Византией, с персами, с арабами и со странами Средиземноморья. Арабские источники времён существования Киевской Руси называли русский город в устье Днепровского лимана Алеска. К примеру, арабский картограф 12 века Абу Абдуллах Мухаммед Идриси пишет: «От Алеска, красивого города в устье Днепра, до города Кано (Канев) считают 4 дня». Эта его «Алеска» как раз и локализуется на месте Очакова. Другими словами, Витовт и Менгли Герай строили крепости Дашев и Кара-Керман соответственно на месте (либо совсем рядом) куда более древнего славянского города. Совершенно ясно, что город на этом месте существовал задолго до появления здесь литовцев и татар. И существовал он под именем Олешье. Скажу даже больше: город существовал и задолго до того, как Идриси запечатлел его название в виде Алеска (Олешье).

Древнерусское и арабское названия города отсылает нас ещё на много столетий назад, когда собственно Очаков и возник. Обо всём этом я подробно писал в статье «Черноморский город Галич. История основания». Сейчас повторю его историю вкратце.

В 82 году нашей эры Ольвию (стоявшую в 30 км от современного Очакова) посетил греко-римский оратор Дион Хрисостом. Он оставил следующее свидетельство о Буго-Днепровском устье: «Обе реки впадают в море около крепости Алектор, принадлежащей, как говорят, супруге сарматского царя».[17]

В этом месте как раз и стоит современный Очаков. Олешье, Алеска и Алектор — это одно и тоже название. Просто здесь имеет место трансформация при заимствовании «т» в «с» и последующая метатеза фонем «с» и «к».

Как видим, самое старое название Очакова принадлежит грекам. «Алектор» по-гречески означает «петух». Археологи подтверждают древность Очакова, относя возникновение города к первым векам до н.э. Но они утверждают, что это был однозначно не греческий полис. В то же время они сомневаются в определении населения Алектора, как «сарматское». Впрочем, информация, содержащаяся в свидетельстве Диона о «супруге сарматского царя», также не подталкивает нас к выводу о сарматском происхождении Алектора. Судите сами, Дион говорит, что город принадлежит супруге сарматского царя[18]. А это значит, что он не принадлежит самому царю и его народу. Это лишь означает, что супруга сарматского царя была родом из династии, правящей Алектором. Возможно, что она была и правительницей города. Но этническую сущность происхождения Алектора информация Диона нам не раскрывает. Тогда кто же мог построить данный город? Греки? Однозначно нет. И это подтверждает не только свидетельство Диона. Ни в одном перечне греческих полисов Северного Причерноморья, составленном на основании источников, мы не найдём Алектора. Сарматы? Сомнительно. И сомнения эти разделяют археологи. Тогда кто? Ответ, однозначно, надо искать в истории соседней с Алектором Ольвии. Возможно, что в каких-нибудь эпиграфических надписях остались сведения о народе, который построил Алектор, или хоты бы намёк на этот народ. И такой эпиграфический документ есть. Это надпись на мраморной плите из Ольвии, которая получила название «Декрет в честь Протогена». Датируется надпись III в. до н. э.[19] Она повествует о многочисленных добрых делах гражданина Ольвии Протогена. В частности, он выстроил на собственные деньги городскую стену. Сделал он это во времена страшной опасности, когда: « …перебежчики извещали, что галаты и скиры составили союз и собрали большие силы, которые и явятся зимою, а сверх того еще, что фисамиты, скифы и савдараты ищут укрепленного места, точно так же боясь жестокости галатов и когда вследствие этого многие впали в отчаяние и приготовились покинуть город».[20]

Галатами греки называли галльские племена. Когда и почему галлы ринулись на восток — разговор не на одну страницу. И даже не на одну книгу. Впрочем, обо всём этом я писал подробно. Поэтому озвучу только выводы. На Ольвию, Поднепровье и всё Северное Причерноморье в то время обрушились бастарны. Те самые бастарны, которые по свидетельству римлян и греков были галлами (галатами), а по свидетельству Иоакимовской летописи праславянами: «Славен с братом Скифом, ведя многие войны на востоке, идя к западу, многие земли у Черного моря и Дуная себе покорили... Князь Славен, оставив во Фракии и Иллирии около моря по Дунаю сына Бастарна, пошел к полуночи и град великий создал, во свое имя Славенск нарек. А Скиф остался у Понта и Меотиса в пустынях обитать, питаясь от скота и грабительства, и прозвалась страна та Скифия Великая».[21] Термин «бастарны», по моему глубокому убеждению, является синонимом термину «варяги». Оба они прочно связаны с религией наших предков. Когда скифы и родственные им племена сарматов были кочевниками, им не нужны были профессиональные воины, наподобие бастарнов и варягов. Кочевники по своей сути являлись воинами от рождения. Но когда под давлением с востока они мигрировали на запад Европы, то оказалось, что здесь нет обширных пастбищ (за исключением Паннонии). Поэтому им пришлось приспосабливаться к новым условиям. Так скифы постепенно превратились в земледельцев. Земледельцы, в отличие от кочевников, не были прирождёнными воинами. Поэтому со временем в их среде возникла потребность в профессиональном воинстве. Потомки скифов расселялись на новых территориях Запада родами и племенами. Они гордились своей вольной жизнью, поэтому называли себя волынцами. Именно про это писал Нестор в зачине «ПВЛ».[22] Вскоре выяснилось, что просто так вольно жить невозможно: кругом враги, как внешние, так и свои родственные. Поэтому межплеменные союзы стали создавать религиозные центры, в которых воспитывались и постоянно находились профессиональные воины. В латинских и греческих источниках они запечатлены, как бои, вои, веринги (варанки, фаранги, франки), бастарны, марсы, марсаки. Сами они называли себя воинами Яра (сравни белорусское «вояр» (ваяр) — воин). Бастарнами они стали называться по образу своей жизни. Они содержались в специальных крепостях «бастах» (бастионах), где обучались воинскому мастерству. Они не сеяли и не пасли скот. Они только воевали. Это зафиксировали такие древние писатели, как Тит Ливий. По этому подобию в Древней Руси варягов иногда называли гридями (от слова «град», крепость). Какую-то параллель можно провести между варяжскими «бастами» и казацкими Сечами. Бастарны появились на страницах греко-римских источников в 3 веке до н.э. Их появлению предшествовало изгнание галлов из Италии. Вполне возможно, что имя «бастарны» вои Яра заимствовали у латинян. Может быть. Но то, что бастарны были галлами (галатами) — нет никаких сомнений[23]. Об этом есть множество свидетельств. Они же утверждают, что бастарны не сеяли, не пасли, а только воевали. Всё то же самое, что впоследствии писали средневековые авторы о варягах. На Апеннинском полуострове такие воинственные галльские племена (а точнее воинские образования) назывались в том числе боями и присутствовали там повсеместно. В 3 веке до н.э., когда началась активная экспансия Рима против галлов, бастарны появляются на левобережье Дуная, на территории Чехии, в Карпатах и в Среднем Приднепровье. По свидетельству Юстина они победили царя даков Оролеса и, очевидно, подчинили их своей воле[24]. Древние авторы перечисляют тех, кого они относят к бастарнам. Среди них Страбон называет атмонов, сидонов, певкинов и роксолан. Все эти племена проживали на территории между Доном и Дунаем. Из этого можно предположить, что бастарны создали государство на завоеванных территориях перечисленных племён. В те же времена на берегах Чёрного моря возникли многочисленные города-крепости бастарнов. Образцом их цитадельного искусства являются Созополь и Несебр, построенные на прибрежных островах, соединённых с материком искусственными перешейками. Точно такой же принцип использовали галлы, строившие в болотах и на озёрах свои оппидумы, а впоследствии варяги Западной Европы (смотри славянские крепости на территории современной Германии). Предположу также, что запечатлённый поход галатов и скиров с севера на Днепр и далее в Северное Причерноморье ошибочно перенесён Иорданом в заслугу готов. Готы пришли из Средней Азии. Это чётко прописано в скандинавских сагах. Кто не согласен, ознакомьтесь внимательно с «Сагой об Инглингах». Кстати, Идриси, описывая северо-западное побережье Чёрного моря, упоминает город Бастарнов: «…от города Ракнуви, [расположенного на] суше, о котором мы упоминали прежде, в четвертой секции, до города Бастарнас — день [пути], а от города Бастарнас до города Русукастру — пятнадцать миль». Русукастру (Русская крепость), на мой взгляд, может отождествляться с городом Русе на Дунае. Значит и город Бастарнас надо искать в Нижнем Подунавье. О том, что бастарны присутствовали в Крыму или вблизи Крыма свидетельствуют войны с Римом понтийского царя Митридата. Бастарны в этой войне были активно задействованы в качестве союзников последнего.

Почему я считаю, что на Ольвию в 3 веке до н.э. двинулись именно бастарны? Дело в том, что огромное количество античных авторов рассказывали о расселении бастарнов в Карпатах. Именно там и чуть к северу они помещают и скиров (упомянутых в Декрете), до того времени племени спокойного, неотмеченного особой воинственностью. Те же авторы утверждают о продвижении бастарнов к Днепру.

Теперь вернёмся к негреческому городу Алектор. Как можно связать это греческое название с бастарнами? Здесь всё просто. Бастарны были как раз теми, кого называли не только галатами и кельтами, но и галлами. А галлами их называли за боевые чубчики (райки, оселедцы). Причём галлами их называли римляне. «Gallus» на латыни означает «петух». То есть, название города (Алектор) и народа (галлы, «gallus») означало одно и то же — «петух».

Это подтверждается и из других источников.

Вот что повествует булгарский летописец Гази-Барадж, описывая жизнь булгар после смерти Атиллы и дальнейшего бегства их из Западной Европы (в скобках мои пояснения): «Место поселения булгар между устьем Бури-чая (Днепра) и Джалдой (Крымом), где находились города румцев (византийцев), Бел-Кермек (сын Атиллы, Эрнах по Приску) назвал Алтыноба — в память об осаде Алтын Баша (Константинополя). Оставленный лагерь потом стал городом, который местные ульчийцы (славяне, уличи) называли Галиджем (Галичем), а булгары — “Учулы” ([Город] Трех Сыновей [Атилле])».

Город “Учулы” (Учу-Кала) легко идентифицируется, как Очаков. Но нет ничего удивительного в том, что в более раннее время «местные ульчийцы» (славяне) называли его Галичем. Ведь город основали галлы. Другими словами, изначально город, который ныне нам известен, как Очаков, назывался Галичем. Это название этимологизируется, как город галлов. Греческое название «Алектор» является смысловой калькой этого названия. Всё сходится.

Единственное, что более внимательное знакомство с текстом

Идриси, подталкивает нас к выводу, что Галич (Алекса, Алектор, Олешье) и Учулы (Очаков) — это всё же не один, а два города. Приведу свидетельство арабского автора: «От Барасанса до города Мулса в устье реки Данабрис — пять переходов. А Алеска — город в устье реки Данабрис с восточной стороны. От города Алеска до города Кану (город Канев на Днепре) — три перехода». Как видите, свидетельство Идриси указывает нам, что эти два города находились напротив друг к другу, на разных берегах Днепро-Бугского лимана. Со скидкой на трудную арабскую транскрипцию Мулсу не сложно признать за Учулы (Мулса> Мулча> Улча> Учла> Учулы).

Из приведённого текста можно прийти к выводу о причинах столь разных названий. Алеска — это старинный город бастарнов на левом (восточном) берегу устья лимана, а Мулса-Учулы-Очаков —крепость на противоположном берегу. Очевидно, что город Алеска канул в неизвестность, а Учулы дожил до нашего времени.

Хотел бы отметить, что средневековые авторы, описывающие османский Очаков, часто упоминали чисто славянские топонимы, сохранившиеся в этом старинном городе в турецкую эпоху. Так, для примера, сошлюсь на т.н. «Трактат об османских крепостях Северного Причерноморья», созданного в самом начале 18 века (в турецкую эпоху) Зденка Весела.[25] При ознакомлении с этим трактатом осознаешь, что автор писал его не с чужих слов. Он сам посещал описанные им крепости — до того всё детально описано. Так вот, в Очакове Зденка запечатлел для нас, что часть крепостной стены называется «Мельничник», комплекс внешних бастионов — «раньше назывался свинарней», а соседние крепости носят название «Каманка» (Каменка) и «Мияк» (Маяк).

Немногим выше Очакова на карте Меркатора отмечен Оржабов (Orzabov). Что это за город, кто в нём жил, и кто его основал — неизвестно. Но вновь обращу внимание на славянскую форму астионима.

В этих же местах мы найдём ещё множество названий, по праву причисляемых к славянским. Одно из них — Березань.[26]

Березань — это остров, который византийцы называли островом Святого Эферия. В турецкое время он был известен, как Озибек.

Существует две версии современного происхождения названия острова (Березань). Согласно первой, оно происходит от древнегреческого названия Днепра — Борисфен. Вторая версия связывает название острова с иранским «березант», что означает «высокий». И в том, и в другом случае, как утверждают разработчики и той, и другой версии, жители переосмыслили эти названия в созвучное, производное от корня «берёза» (укр. «береза»). И уже в дальнейшем, новое название острова дало имена лиману и реке, впадающей в него.

С любым из этих вариантов можно было бы и согласиться, но возникает одно «но», отсылающее нас ко времени «славянского переосмысления». Если это произошло после присоединения Северного Причерноморья к Российской империи, то почему за основу взята древнеславянская форма топонима с традиционным для древних форм окончанием «ань»? Напомню для сравнения архаичные для славян названия: Тмутаракань, Коростень, Хатынь, Ильмень. Несомненно, если бы переосмысление произошло после 1791 года, то остров получил бы название в более современной форме: либо Берёзовый, либо Березовский. И второе: откуда поселившееся на новых землях славянское население знало о «березанте» и «Борисфене»? Они сдавали экзамены о древней истории этих мест? Смеюсь, конечно. Преемственность? Но в таком случае, господа, забудьте о своём собственном утверждении, что славян в татарскую и последующую за ней турецкую эпохи на этих территориях не существовало.

Да, и почему именно «переосмысление древних иноязычных топонимов»? Ведь аналоги «березани» существуют и там, где не ступала нога ни древнего грека, ни не менее древнего иранца. Так, хорошо известен древний славянский город Березань под Киевом. Либо, Березань — сотенный центр Переяславского полка. Кстати, польский посол к крымскому хану Мартин Броневский бывал в этих местах в 1578 году. Он зафиксировал для нас название лимана, образованного речкой Березань, впадающей в Днепро-Бугский лиман напротив острова Березань — «Березанское озеро». 1578 год — время абсолютного татаро-турецкого господства в Северном Причерноморье. Интересно, кто передал Броневскому это название? Татары? Турки?

Скажу ещё, что археологические раскопки на острове Березань указывают на тот факт, что во времена Древней Руси остров был заселён славянами, о чём говорит древнерусский культурный слой. Здесь обнаружены землянки и полуземлянки славянского типа, осколки древнерусской керамики, железные топоры, нательные кресты, остатки кузницы и т.д. Из этого можно прийти к выводу, что название «Березань» существовало уже в ту пору. А это напрямую доказывает, что на северном побережье Чёрного моря с древних времён и вплоть до присоединения Причерноморья Екатериной Великой существовала славянская преемственность, которая донесла до нас столь архаичную форму названия острова.

Глава 2

Славянские топонимы северного побережья Азовского моря

Теперь с черноморского побережья переберёмся на северный берег Азовского моря.

Итальянские документы и карты фиксируют множество топонимов, которые мы не можем оставить без внимания. Так в устье Миуса, впадающего в Азовское море, они помещают населённый пункт, названный ими Россо. Также они называли и саму реку Миус. Сейчас основная часть исследователей считает, что этот топоним необходимо толковать, как «красный». Не буду спорить. Просто напомню, что арабы и Азовское море, и впадающий в него Дон называли соответственно Славянским морем и Славянской рекой. Впрочем, поспорить можно. На многих средневековых картах и портуланах этот населённый пункт назван, как «Casale de Rossi». А этот топоним можно перевести на русский язык исключительно, как «Русская деревня». Река Миус в этих источниках обозначается, как «Lofiume Rosso», т.е. «Русская река».

У Мюнстера[27] в описании Руси находим название Alba Russia (Белая Русь) — область близ Танаиса (Дона) и Меотийских болот (Азовского моря).

Разные средневековые авторы размещают в Приазовье и возле устья Дона населённые пункты Росия и Русия. То, что в этом нет ничего случайного и необычного наглядно доказывает арабский историк, географ и путешественник первой половины 10 века Аль-Масуди : «Между большими и известными реками, изливающимися в море Понтус (Чёрное море), находится одна, называемая Танаис (Дон), которая приходит с севера. Берега ее обитаемы многочисленным народом славянским». Как видите, Масуди свидетельствует о том, что берега Дона во времена, предшествующие разделению Киевской Руси между Мстиславом и Ярославом, были заселены славянами. Напомню, что именно вокруг Дона концентрируется центральная часть Салтово-Маяцкой археологической культуры. Во времена Масуди она испытывает наивысший расцвет

Добавлю к этому, что многие древние и средневековые авторы считали устьем Дона Керченский пролив. А само Меотийское озеро (Азовское море) принималось ими всего лишь как болотистая дельта этой реки. Поэтому Керченский полуостров (представленный многочисленными артефактами салтово-маяцкой культуры) древние тоже считали берегами Дона.

На картах Феррандо Бертелли[28] река Грузский (Хуруский?) Еланчик названа Русская река (Roso fiume). Река Тана продублирована чисто славянским «Дон».

Двинемся дальше. При ознакомлении с латинскими и голландскими средневековыми картами Приазовья в глаза сразу бросается обилие чисто славянских топонимических терминов. К примеру, множество песчаных кос так на этих картах и названы: kasa, kosa.

А теперь попробуйте меня переубедить, что этот термин имеет тюркское, готское, либо персидско-апачи-угорское происхождение. Какие бы вы этимологии не выводили, коса останется косой. Недаром, немцев ставит в тупик перевод простой русской фразы: «Косил косой косой косой».

Наряду с «косой» отмечу множество других явно славянских терминов: velko, malo, melko, suho, solono.

Глава 3

Славянские топонимы Крыма

Скажу так: для нашего повествования наибольший интерес представляют те топонимы, что помечены средневековыми картографами на территории самого Крыма.

Для начала напомню, что многие крымские города в русских источниках назывались на свой лад: Херсонес (Севастополь) — Корсунью, Судак — Сурожом, Боспор — Корчевом. «Сурожи» и «корсуни» можно найти и на территории «континентальной» Киевской Руси. Почему именно крымские города обладали такой привилегией дублирования названия? Причём это непросто переосмысление или приспособление созвучных форм. Приведённые выше названия явно собственные и даны они этим городам по определённым причинам. По каким? Размышления на эту тему я оставляю на откуп читателям. Сам же обращусь к ономастике полуострова, запечатлённой генуэзцами и западноевропейцами.

Как следует из коммерческих генуэзских документов, на рынках Каффы выше всего ценился воск Загоры. И где эта Загора? Большинство исследователей считает, что речь идёт о Болгарии. Да, часть Болгарии, разделённой Родопами на две части, в Средние века часто называли термином «Загоры». Но на европейских картах той эпохи мы найдём Загору гораздо ближе, чем Балканы. На карте Меркатора (смотри выше) она расположена на северном берегу Каркинитского залива. По другую его сторону сразу два населённых пункта Меркатор обозначил, как Козло. Здесь же он отметил населённый пункт Евпатория. Всем известно, что старинное название Евпатории — Козлов. Сразу ожидаю мгновенную реакцию современных интерпретаторов, заполонивших толкование этого топонима этимологиями на основе турецкого «гёзлеф». Даже не буду спорить. Объясняйте, как хотите. Просто сошлюсь на практику применения. На тюркских территориях мы не найдём ни единого аналога топониму «Гёзлеф». А вот различных «козловых» в славянских местностях несчётное количество. К примеру, Мичуринск до 1932 года назывался именно Козловым. Город Тамбовской волости, что вполне естественно, не имел никакого отношения к турецкому «гёзлеф». Откройте любой атлас на «козл», и вы увидите, как много на славянских территориях населённых пунктов с названием Козлов, Козлово, Козельск, Козловка, Козловск, Козлодуй и т.д. И почему евпаторийский «Козлов» категорически нельзя объяснить на основании славянской этимологии? Мне говорят, славян, де, в Крыму не было. Странно, но в таком случае, почему никто не противится явно славянскому «Перекопу»? «Perecop», который можно найти практически на всех средневековых картах, имеет такую прозрачную этимологию, что с ней не могут поспорить даже самые «антиславянские» учёные. Но Перекоп находится всего лишь в ста км от Козлова (Евпатории). Это ставит под сомнение твёрдость аргументов о невозможности нахождения славян в средневековом Крыму и в Козлове, в частности. К тому же нет ни единого свидетельства, что в генуэзские времена Козлов принадлежал татарам. Не принадлежал он и феодоритам. И итальянцы им не владели. Тогда кто был хозяином этого города? Об этом есть явные топонимические подсказки в окрестностях Козлова, обозначенные на средневековых картах, атласах и портуланах. Сразу отметим крайнюю точку на полуострове Тарханкут (на котором расположен город Козлов-Евпатория) названную в итальянских источниках как «Rosofar», что означает «Русский маяк»[29]. Местность по соседству обозначена, как «Rossoca». Каркинитский залив, омывающий полуостров Тарханкут с севера назван на старинных картах «Varangito», что переводится, как «Варяжский залив». На северном берегу залива на Тендровской косе мы найдём ещё один населённый пункт, обозначенный итальянцами, как «Rosso». Здесь же обозначен топоним Casale dei Rossi. Напомню, что в непосредственной близи от этой плеяды русских топонимов находятся и остров Березань, и Очаков, и Олешье. Это не может быть случайностью. Исходя из такого обилия топонимов, собранных в одном месте, можно предположить, что здесь у варягов-русь, была целая опорная база. А для чего она нужна в этом углу, имеющем, казалось, лишь одно стратегическое значение: выход в море из Днепра? Ответ подсказывает император Византии (правил с перерывами с 913 по 959 год) Константин Багрянородный[30]: «Самый же залив Меотиды тянется в направлении к Некропилам, находящимся близ реки Днепр, мили на четыре, и сливается [с ними] там, где древние, прорыв канал, проходили в море, отгородив [таким образом] находящуюся внутри всю землю Херсона и Климатов и землю Боспора, простирающуюся миль на тысячу или несколько больше». «Некропилы» — византийское название Каркинитского залива. «Херсон, Климаты и земля Боспора» — это, собственно, и есть весь Крымский полуостров. Сообщение о канале сразу объясняет причину, почему варяги селились именно здесь. Несомненно, что варяжские купцы пользовались Перекопским каналом и гнилым Сивашем чтобы обезопасить и сократить путь из Днепра в Дон и далее в Каспийское море. К тому же, и это на мой взгляд самое важное, подобным образом они обходили хазарских таможенников, контролировавших Керченский пролив. То, что такие мои предположения не бред воспалённой фантазии, доказывают археологические раскопки. На упомянутом мной острове Березань найдены многочисленные артефакты присутствия на нём варягов и даже викингов, привлекаемых на службу в русско-варяжские дружины. Один только надгробный камень с рунической надписью чего стоит! Уверен, при одном упоминании этого факта сразу же оживятся апологеты норманнской теории происхождения Руси, свидетели первого пришествия «шведских викингов Рюрика» прямо из Старых Ситгунов в Старую Ладогу. Я считаю, что в находке камня со скандинавским футарком нет ничего необычного. И это вовсе не свидетельство скандинавского происхождения Древней Руси. Варяги — это не национальность. Это социальный термин[31], обозначавший воинов Яра (вояры> вояринги> варянги> варяги).

Так что неспроста античная Евпатория называлась в средние века Козловым.

То, что термин «перекоп» в старые времена обозначал именно «канал», а не крепостные валы, как многие сейчас считают, доказывает ещё один старый термин — «Турецкий перекоп» (не путать с Турецким валом). Так называли канал между Доном и Волгой, который затеяли строить турки во время своего похода на Астрахань в 1569 году. Термин «перекоп» в значении «канал» часто встречается в русских документах. Так, в частности, называет его в письме от 1570 года русский посол в Турции И.П. Новосильцев: «…делати перекоп з Дону на Волгу…» Тот же Челеби этот недостроенный канал называет «Турецким перекопом» (Тюрк ору).

Что интересно, на карте голландского картографа Яна Янсона кроме Козлова мы обнаружим ещё и населённый пункт Козлавия (Coslavia). Расположен он на южной стороне Каркинитского залива, но ближе к Перекопу. И при чём здесь «Гёзлев»?

Кстати, на средневековых картах Крыма можно найти ещё ряд населённых пунктов с корнем «коз». К примеру, можно вспомнить населённый пункт Козы (ныне посёлок Солнечная Долина). Современные авторы по старой непререкаемой традиции выводят это название из татарского, а то и турецкого языка. Не хочу приводить примеры всех этих «голубых глаз», а просто задам один простой вопрос: «Почему в населённом пункте, название которого придумали тюрки жили в основном не татары и не турки?» Я ничего не сочиняю. Есть документальные свидетельства. Кози упоминается в договоре Генуи с Элиас-беем Солхатским от 1381 года (когда турок в Крыму и в помине не было). По этому документу поселение de Cozo, и другие поселения вместе « …с народом, который суть христиане, полностью переходит во владения Генуэзской республики». В различных документах генуэзской Газзарии упоминаются жители этой деревни, такие как Савва и Георгий. Да, в этих свидетельствах нет ссылки на проживающих там славян, но я это и не утверждаю. Я утверждаю, что топоним «Козлов» никак не связан с татарами или турками. И подобный ему «Козы» с ними не связан. Поэтому незачем натягивать тюркскую этимологию на явно не тюркское название. Козы изначально не был татарским населённым пунктом. Туркам даже после трёхсотлетнего владычества не удалось полностью ассимилировать его население. Александр Суворов участвовал не только в войнах с турками, но и в переселении христианского населения из Крыма в Приазовье. В его «Ведомости» от 18 сентября 1778 года сказано, что из деревни Коз выселено 14 семей (74 человека) христиан. Это доказывает, насколько население Коз было чуждо тюркам. Поэтому этимологию как Коз, так и Козлова не стоит искать в тюркских языках. Хотя бы из уважения к памяти жителей этих населённых пунктов, которые на протяжении столетий терпели иноземное иго.

По поводу «Варяжского залива», населённого пункта Varangito вблизи мыса Тарханкут и рунического скандинавского камня напомню свой взгляд на происхождение варягов. Это не племя и не народ. Это сословие воинов изначально религиозного происхождения. В состав варяжских дружин могли попасть не только славяне. Но тем не менее, основу их составляли именно славяне. Балтийские славяне. Надо сказать, скандинавские саги отличали своих викингов от чужих варягов (верингов) и призывали убивать последних, где бы они не попадались. Саги также запечатлели варягов-эстов и ближайших союзников варягов: колбягов и карелов. Арабские авторы тоже не сомневаются, кто такие русы, кто такие славяне и кто такие варяги.

Племена, которые у ал-Идриси называются русами, у ад-Димашки предстают как племена славян (сакалиба). Упоминая о варягах (варанк), ад-Димашки называет их «славянами из славян» (саклаб ас-сакалиба). Встречаются также такие понятия, как «река русов и сакалиба» и «море варанк и сакалиба». Кстати, подобное можно отметить и у западных картографов. Каркинитский залив называемый Варяжским, венецианец Феррандо Бертелли отметил, как «Русский» — Rossa. А на карте Джованни Де Росси, выпущенной в 1684 году, этот залив вообще назван Московским (Golfo Di Moscovia). Куда уж дальше? Варяжский залив сначала превратился в Русский, а затем в Московский. В Московский, а не в Стокгольмский. Так кем по происхождению являлись варяги? Правильно, в основном они состояли из славян. Если точнее, из западных славян: лютичей, бодричей, руян, волынцев и балтийских галичан. И куда они подевались? Часть их ассимилировали немцы в результате «Драг нах Остен». Другая часть переселилась на восток.

От варягов вновь вернёмся к заявленной теме.

Так почему же при реальной власти татар в Крымском ханстве итальянские и голландские карты 15-17 веков пестрят славянскими топонимами? И это при том, что современные историки утверждают, что в Крымском ханстве славянское население не проживало. Но если бы его там не было, то зачем практически всем западным картографам отдавать предпочтение топонимам славянского происхождения, хотя были хорошо известны и собственные татарские названия. Именно поэтому многие картографы давали дублированные имена городов. Примеры: Козлов (Koselow/Giusleu), Белгород (Biologrod/Akierman), Очаков (Oczacow/Ozu/Dziarcrimenda), Азов (Asow/Azak), Корчев (Pontico/Chiеrche/Kerci) и т.д. И вообще, откуда на территории, где, якобы, славяне никогда не проживали, вдруг ни с того ни с сего появились славянские названия?

По всем современным данным в Крыму кроме правящих народов (татар и генуэзцев) было полно армян, греков, готов, евреев. Армяне, якобы, вообще составляли основу населения Крымского ханства. Славян, напомню, там нет. И никто из современных исследователей их там даже в упор не видит. Но почему в таком случае славянских топонимов Крыма на европейских средневековых картах пруд пруди?

Давайте включим логику. Если «Козлов» — это чисто татарское название, означавшее, якобы, «дом с глазом», то зачем картографы указывали сразу два варианта звучания. Пример на карте Алексиса Ялота: «Koselow at. Giusleue» (Козлов или Гюзлеу). Если мы примем к информации, что подобные двойные названия, отмеченные десятком и более западных картографов, встречаются повсеместно, то придём к однозначному выводу, что одно из значений этого двойного или тройного обозначения имеет чисто славянское происхождение. Почему так? Почему Бахчисарай, Манкуп или Каффа на этих картах не имеет двойного названия, а, к примеру, Перекоп (Or, at. Perecop) пожалуйста.

Нас уверяют, что русские стали называть его Козловым из-за созвучия с чисто турецким (или татарским) названием города. Такое бывает. Но такое могло произойти уже исключительно после присоединения Крыма к России в самом конце 18 века. Козлов же красуется на западноевропейских картах и в 15, и в 16, и в 17, и в восемнадцатом веке. И зачастую красуется в двух вариантах произношения: в славянском и в турецком. Как с этим быть? Где спит ваша логика? Турки в конце 15 века стали полновластными хозяевами Северного Причерноморья. Разве они позволили бы дублировать свои «исконные» названия славянами, которых в Крыму, якобы, и близко не было? Нет, ни за что! Вот и выходит, что турки появились в этих местах гораздо позже славян. Именно в этом причина дублирования. Это турки переделывали старые славянские имена на свой лад. Это факт. А ещё это факт продолжающегося проживания славян на территории, которой владели турки и крымские татары.

На карте голландца Вильяма Блау, изданной в Амстердаме в 1635 году, мы вновь найдём маяк Рософар, Козлов и Перекоп. Вот только залив Варягов отсутствует, но на его южном берегу отмечен населённый пункт Varangito.[32] Сам залив Варягов назван Нигрополи (Черногородским). Зато остров (или полуостров) на другой стороне залива назван Rosso. Вполне возможно, что остров Россо можно ассоциировать с Кинбурнской косой либо с островом Березань, расположенным чуть западнее. Именно он был доподлинно населён в стародавние времена славянами.

Славянское название Керчи — Корчев — в настоящее время ни у кого не вызывает возражений и не пораждает инсинуаций. Все согласились, что это название город получил в период его вхождения в древнерусское Тмутараканское княжество.

Кроме Тарханкутского полуострова и западной части Крыма, славянская топонимия попадается за редким исключением. Среди таких исключений назову город Abskow, обозначенный на многих средневековых картах. Его можно локализовать западнее Гурзуфа в районе современной Алупки и Никитского ботанического сада.

Ещё один интересный топоним существует и поныне. Это плато и гора Бойка. По форме и по сути — это сугубо славянский термин. Вновь сошлюсь на воинское сословие древних славян. Римляне отмечали бойев повсеместно. Практически нет такого места, где бы эти «племена» не обитали. Это и понятно, так как бойи (вои, воины) присутствовали в каждом праславянском племени или племенном союзе. Для воспитания молодых воинов и содержания профессионального войска бояре (командиры-наставники) выбирали труднодоступные территории: острова, болота, горные плато. Многие такие места дали в дальнейшем названия современным территориям. Для примера можно вспомнить Воеводину, Паннонию (Бойнонию), Богемию (Бойгемию), Болонью, Баварию (Байерн) и т.д. Несмотря на кажущееся несоответствие, этимология всех этих топонимов напрямую связана с боями. Народ, называемый себя бойками, обитал на северо-восточных отрогах Карпатских гор. Именно там, откуда пришли к Чёрному морю бастарны. О бойках, кстати, упоминает в своём трактате «Об управлении империей» византийский император Константин Багрянородный. Он рассказывает нам о прародине белых сербов, переселившихся на Балканы в 7 веке. Она по его ориентирам как раз и располагалась на севере Карпат. Именно там до сих пор живут бойки. Сейчас их квалифицируют, как этническую общность русинов. А когда-то они занимали обширные пространства на стыке современной Украины, Белоруссии, Словакии и Польши. Это горная страна, как и плато Бойка в Крыму.

Из-за скудности сведений утверждать что-либо наверняка об этнической принадлежности жителей плато трудно, но тот факт, что ещё в 8 веке византийцы построили в этом труднодоступном районе православный монастырь, косвенно подтверждает, что Бойка в своё время была оплотом славянского язычества Крыма. Это вовсе не секрет, что на всех языческих капищах и в местах поклонения древним славянским богам, христиане ставили свои культовые объекты. Развалины храма, поселений и многочисленных укреплений, защищавших территорию плато по периметру, можно обнаружить и сегодня. На данный момент кроме монастыря на территории урочища выявлены шесть поселений и множество укреплений, различных сооружений, рукотворных горных дорог шириной до двух метров, пробитых в горах. Археологи утверждают, что поселения Бойки возникли в конце IX — начале X века, а прекратили своё существования при завоевании Крыма турками. Ниже, в главе «Девятый век», я коснусь причины моих утверждений о славянском населении плато Бойка.

Напоследок топонимических изысканий изложу краткий дайджест различных фиксаций.

Турецкий путешественник 17 века Челеби отмечает название косы в Керченском проливе — Чочка. Несомненно, что так он назвал косу известную и поныне, как Чушка. Название её произошло от русского «чушка» (свинья). Имя своё она получила из-за дельфинов, которых местное население издревле называло «морскими свиньями». В бурную погоду волны во множестве выбрасывали дельфинов на песчаную отмель Чушки.

Пролив (разрыв, протока) в Арабатской стрелке отмечен средневековыми европейскими картографами, как «Tinka Voda» (Узкая вода). Вполне возможно, что он рукотворен и служил продолжением водного пути через Перекоп.

Сиваш на многих западноевропейских картах назван Сухим морем (Suka Morzi).

Развалины крепости возле Судака ещё недавно именовались "русскими". Похожее название носила и крепость в пределах Большой Ялты (на территории Никитского ботанического сада). Первые исследователи, появившиеся в Крыму после его присоединения к Российской империи, ещё застали местных жителей, которые именовали её городище не иначе, как Рускофиль-Кале или Рускофулей.

Можно ещё порассуждать о Фуллах, которые посетил изобретатель славянской азбуки Кирилл Философ. Горожане Фулл, согласно сохранившимся источникам, говорили на «фулльском языке». При знакомстве со всеми краткими сообщениями об этом исчезнувшем, но некогда значимом городе (в своё время существовала даже Фулльская метрополия), становится понятно, что жителями его не могли быть ни греки, ни готы, ни армяне. Все эти народы рано приняли христианство. Жители же Фулл во второй половине 9 века всё ещё оставались язычниками. Святой Кирилл смог убедить их креститься. Он, согласно легенде, самолично срубил священный дуб, которому они поклонялись. Кроме того, фулльский народ фигурирует в различных византийских перечнях в одном списке с хазарами. Это исключает и хазарское происхождение жителей Фулл. Наиболее радикальные авторы стали утверждать (на мой взгляд, мало аргументированно), что жителями Фулл были либо чёрные болгары (предки балкарцев), либо гунны. Оба этих народа в те времена оставались кочевниками. Я слышал, что они были приверженцами тенгрианства, но никогда не знал, что вера в Тенгру, сочетается с поклонением деревьям. «Кочевники» и «деревья» вообще слабо коррелируются. А вот про галлов (галичан) и славян, поклоняющихся священному дубу, я читал многократно. О поклонении балтийских славян дубам и другим священным с их точки зрения деревьям есть многочисленные свидетельства средневековых латинских писателей. В частности, о данном виде религиозного поклонения лютичей неоднократно упоминается в "Сказании об Оттоне Бамбергском..." Константин Багрянородный, живший на сто лет позже Кирилла, рассказал нам о племенах, обитающих в устье Днепра, которые почитали деревья. А кто жил при Константине в устье Днепра? Правильно, при нём там обитали славяне Олешья. Не могу утверждать наверняка о славянском населении Фулл — для такого утверждения слишком мало фактического материала. К тому же Кирилл не упомянул о славянстве населения этого города. Впрочем, мы знаем, что в Крыму им было приобретено Евангелие, написанное на «русском языке». Видимо, письмо было не алфавитным, а рунным, слоговым. Но несомненно, что изобретатель славянской азбуки использовал его при разработке славянского алфавита.

Интересно, что в византийских документах Фулльская епархия традиционно называлась «охоцирской». Любой начинающий историк не может не заметить лингвистическое сходство «охоциров» с известными ещё древним авторам «акацирам». В русских источниках акациры тождественны древлянам. Возможно, они так названы не потому, что жили в дремучих лесах, а из-за того, что поклонялись деревьям.

Впрочем, вновь повторюсь, вопрос идентификации происхождения «народа Фулл» неимоверно сложный. Хотелось бы, чтобы своё веское слово сказали археологи, которые пока ещё не нанесли на карту археологических открытий название этого загадочного древнего города.

Автор и путешественник 17 века Эвлия Челеби также рассказывает о развалинах древних городов в западной приморской части горного Крыма. Почему я об этом говорю? Потому что турецкий автор свидетельствует о присутствие славян в Крыму задолго до описываемых мной в романе «Багровые волны Чёрного моря» событий. Развалины двух городов, описанных Эвлия, расположены на берегах Севастопольской бухты. Первую разрушенную крепость Челеби обнаружил, отправившись от Инкермана к Чёрному морю. И далее он пишет: «В древние времена ее построили польские короли. Когда обладателями Крыма стали генуэзские франки, генуэзцы захватили эту крепость. Через 70 лет польский король и хозяин Ак-кермана Салсал-оглу соединили сердца и помыслы и вырвали эту крепость из рук генуэзцев. Тут один из сыновей польского бея не смог ужиться с братом, и сын польского бея по имени Михаил[33] убежал к московскому королю и привел по воде реки Озю 3 тысячи лодок, а также пешее войско к этому Сар-керману. Они долго воевали с братом. В конце концов ночью брат сел в корабли и убежал из крепости, и ее захватил брат, пришедший из Москвы. Он жил в крепости с московским войском 1 год, и чтобы она не досталась его брату, в конце года разрушил ее».

На первый взгляд, эти сведения не выдерживают критики. Какие «польские короли»? Какие «древние времена»? Но если обратиться к другим страницам произведения Челеби, то всё становится вполне реальным. В другом месте, он пишет: «Затем на его место взошел его младший брат Тадан-хан, сын Тогар-хана. Он вышел из города Сарая, что в степях у реки Идиль, и стал самодержавным ханом в Крымской стране. В его время ляшские казаки вошли в залив Авлута на западе Крыма и отобрали крепость Сар-керман из рук генуэзских неверных. Тадан-хану не суждено было отобрать вышеуказанную крепость у казаков. Крымский народ чрезмерно обвинил в этом Тадан-хана, и он был свергнут собственным народом.

В 690 году на его месте ханом стал сын Менгертем-хана Даг Дагаг-хан. Он был склонен к смутам, порокам, безнравственности, развлечениям и увеселениям. Генуэзские неверные, а также короли московов, ляхов, Костантинии и Эдирне, сарафов и болгар, молдаван и валахов, и другие, начали нападать и грабить некоторые места Крыма. Он не попытался освободить крепость Сар-керман из рук ляхов». Из приведённого отрывка становится понятным, что под «древними временами», Эвлия подразумевает конец 13 века. 690 год по мусульманскому календарю, соответствует 1291 году от рождества Христова. Второе же вторжение «польских королей» («через 70 лет» после 1291 года) в Крым, несомненно связано с завоеваниями князя Ольгерда. В 1362 году во время похода на юг этот литовский князь разгромил объединённые силы татар Ямбулуцкой[34], Перекопской и Крымской орд. Непремену упомянуть, что силами Ямбулуцой орды руководил хан Димитрий. Согласно летописям, Ольгерд собрал своё войско в Белоруссии, а при движении на юг к нему присоединились казаки Киевщины, Подолии и Волыни — территорий, плативших в те времена дань татарам. Разбив татар в битве на берегах реки Синие Воды, Ольгерд двинулся в Крым, разрушив навсегда Херсонес Таврический. После его завоеваний значительная часть Северного Причерноморья надолго стала литовской.

На этом вторжения литовских князей в Крым не прекратились. Племянник Ольгерда Витовт неоднократно вторгался на территорию полуострова. Так, в 1397 году он прошёлся мечом и огнём по всему полуострову от Херсонеса и до Каффы. В дальнейшем Витовт неоднократно посылал свои дружины в Крым, поддерживая того или иного ставленника на татарский престол. Именно он посадил на трон Хаджи Герая, основателя династии Гераев.

Исходя из вышесказанного, «фантастическим» сведениям Челеби вполне можно доверять. Известно, что только в самом конце 15 века хорошо нам известному Менгли Гераю удалось захватить Дашков и другие польско-литовские крепости, прилегающие к Крыму.

Вновь вернёмся к свидетельствам турецкого путешественника. По словам Челеби: «Между этой крепостью Сар-керман и двумя большими заливами, на противоположной стороне залива этой крепости, на расстоянии мили находится Великий город-крепость Салуния».

Другими словами, второе городище располагалось на другом берегу Севастопольской бухты. Турецкий путешественник так описывает увиденное: «Здесь было сто восемьдесят тысяч зданий, сорок тысяч лавок, и в каждом квартале — по церкви, и много сот тысяч зданий с валяющимися на земле разбитыми мраморными колоннами. Фундаменты зданий заметны и различимы. Этот город Салуния находится напротив города Сар-кермана, а между ними находится вышеупомянутый залив. Из города в город перевозили в лодках по сорок тысяч человек. И [этот город] разрушили московские войска сына польского бея, здесь поселились совы и вороны, змеи и ящерицы, [разные твари] свили себе гнезда. В зимние времена в эти развалины крепости загоняют много сот тысяч овец крымских благородных людей».

Известно, что Сар-керменом турки называли Херсонес Таврический (Херсон, Корсунь), предтечу современного Севастополя. Но судя по описанию, древнегреческий полис, вернее, его развалины, больше соответствуют «Великому городу-крепости Салунии». Именно здесь Эвлия обнаружил мраморные колонны, которые «польский король» вряд ли бы установил. Очевидно, что имея сведения об этих городах, Эвлия Челеби, прибыв на место, перепутал их местами. «Салуния» — это чисто славянское название. Оно нам известно по истории древнего полиса Салоники. Но именем «Солунь» этот город называли только славяне.[35] Они на протяжении многих веков составляли основное население Салоников. Шесть раз во времена Византийской империи город испытал осаду славянских племён. Именно в Солуни родились братья, создавшие славянскую азбуку. Поэтому, я бы не удивился, если бы «ляшские казаки», силами которых «польские короли» вторглись в Крым, дали бы новому городу такое название. Для нас же, повторюсь, рассказ Челеби является очередным подтверждением присутствия славян на крымской земле.

Глава 4

Славянские топонимы Тамани

На Тамани древних славянских топонимов не так много, как на других территориях Северного Причерноморья, но они увесистые.

Про русские Тьмутаракань и лежащий на противоположном берегу пролива Корчев смысла повествовать нет, так как существование Тмутараканского княжества, слава богу, ни у кого не вызывает сомнений. Отмечу только созвучие итальянского названия Керчи — Черке (Chierche), с этнонимом «черкесы». Впрочем, ничего утверждать не берусь.

Но кроме Тмутаракани всё же есть о чём поговорить.

Пару-тройку терминов-загадок подкинул нам арабский географ 12 века аль-Идриси. Во-первых, Азовское море у него обозначено Русским морем. Во-вторых, Кубань он называет Русской рекой. В-третьих, в её устье он помещает город Русия (Русиййа).

Вот уж где раздолье для словоблудия поднаторевших в софистике историков, упорно и фанатично стоящих на позициях категорического отрицания любого положительного свидетельства распространения славянской цивилизации. Ведь так удобно было им пребывать на зыбких позициях теории исторической неполноценности славян, основы которой выдуманы в 18 веке Байером. А тут какой-то Идриси со своей «Русиййа» вылез откуда-то из небытия. Поэтому Русию Идриси с самого начала старались не замечать. Категорически не замечали. О ней упорно замалчивали. Но наконец настал тот час, когда к источникам получил доступ широкий круг читателей. Не замечать «Русиййю» стало трудно. Тогда «шельмы» переключились на самого Идриси, называя его фантазёром, дилетантом или просто двоечником, допустившим пару сотен ошибок при переписывании неизвестного нам источника. Про это даже академик Б.А. Рыбаков[36] писал: «Идриси не посчастливилось в русской исторической литературе. Несмотря на то, что арабский текст был переведен Амедеем Жобером еще в 1840 г., а карта издана в латинской транскрипции Иоахимом Лелевелем в 1849 г., восточноевропейская часть его труда не пользовалась вниманием историков, не подверглась ни разбору, ни строгой источниковедческой критике, а просто была взята под сомнение, как недостоверная и фантастическая».

В общем, всё, как всегда.

Когда умалчивать о Русии Идриси стало неприличным, выдумали удобненькую фразу-отмазку. Мол, Русиййа — это фантом, контаминация информации о разных городах. Угу, именно Русия — контаминация. Никогда не слышал, чтобы какой-нибудь немецкий Бремен был объявлен чем-либо подобным. Это я к тому, что «сложные термины» аль-Идриси почему-то не находят локализации только в славянских землях. В Неметчине каждому его термину нашлось место на карте. Каждому! В этом может убедиться всякий любитель истории, ознакомившись с современными переводами «Книги Рожера», созданной аль-Идриси. Благо они теперь в широком доступе. Вот и выходит, что арабский автор 12 века про Западную Европу написал всё верно, даже указал точные расстояния между городами, а вот про Русь и славянские территории прям насочинял-насочинял. Может, не стоит выдумывать оправданий? Может, лучше беспристрастно заниматься исследованиями? М-да, трудно ими заниматься, если они не приносят тебе абсолютно никакого удовлетворения… Мало того, выворачивают наизнанку.

Я не сомневаюсь в существовании города «Русиййа». О нём кроме Идриси упоминают ещё несколько арабских авторов. В частности, Димашки и аль-Магриби. Широкое распространение в Северном Причерноморье и в Приазовье топонимов с корнем «рос» также значительно повышает реальность его существования. Кроме того, не будем забывать, что Тамань долгое время контролировалась русскими князьями. Именно «русскими». Этот факт современные горе-исследователи уже не отрицают. Хотя были времена, когда даже Тмутараканский камень с выгравированным на нём текстом князя Глеба они объявляли подделкой. Нисколько при этом не смущаясь. Трудно пробивается истина в нашей стране. Ох, трудно. Никто её не любит — бездомную девушку в неприличных лохмотьях всеобщих гонений и отрицаний.

Но от эмоций пора переходить к фактам. Идриси, описывая восточное побережье Чёрного моря от Трапезунда и до Азовского моря, пишет про реку с названием Русиййа следующее (в скобках мои расшифровки): «Это большая река, вытекающая с высот гор ал-Кабк (Кавказ). Далее она течет на север и пересекает землю ал-Ланиййа (Аланию). На ней нет известных городов, но по обоим ее берегам — населенные деревни и обильные посевы. Затем эта река течет на запад до тех пор, пока не впадает [в море] в этом [упомянутом] месте». Идриси указывает, что город Русия стоит на западном берегу этой реки, при впадении её в море. Также он называет расстояния от Трапезунда до города Русии — пять дней плавания. Это соответствует переходу под парусом от Трапезунда до старого устья реки Кубань.

Многие историки, согласившись с существованием Русии, помещают этот город то на берегах Дона, то в Крыму. Странно всё это. И очень похоже на саботаж. Лишь бы отмахнуться и завалить несуразным. Я это столь категорично заявляю, так как аль-Идриси оставил чёткие параметры. Во-первых, он указывает, что Русия расположена в устье реки Кубань. Во-вторых, он обозначил расстояние от Русии до Тмутаракани — 27 миль. Миля Идриси, как давно выяснили исследователи, равна 1.55 км. Вот и получается, что расстояние от Тмутаракани до города Русия составляет примерно 42 км. Всего лишь сорок два. Представляете?!

А кое-кто утверждает, что никакого города с таким названием быть не может! Откуда, мол, город с таким названием в начале 12 века на Кубани? Не смешите меня. Из русской Тмутаракани до этой самой Русии пешком за день можно дойти. Марафонцы научились преодолевать точно такое же расстояние за два часа. Про всадников и моряков я даже не заикаюсь.

Тмутаракань находилась на территории современного города Тамань. От Тамани отмерим окружность с радиусом в 42 км. Когда смотришь на современную карту, то самой привлекательной точкой на этой окружности является станица Голубицкая, та, что под Темрюком. И расстояние нужное (ровно 42 км до станичного маяка), и устье Кубани рядом. А уж раскопанных и не раскопанных холмов, набитых артефактами — пруд пруди. Стоит только поискать и Русия отыщется. Чем городище «Голубицкая-1» не подходит? Это древнее поселение, существующее с античных времён. Мало того, наивысший расцвет оно испытало в 11-13 веках. Как раз в то время, когда Тмутараканью правил Мстислав. Как раз в ту эпоху, когда Идриси создавал свой труд. Упомянул о грандиозных развалинах этой крепости и Челеби, прогулявшийся до неё пешком из Темрюка.

М-да, всё так. Но всё не так просто. Дело в том, что в древности (в том числе во времена Идриси) Кубань впадала сразу несколькими рукавами не только в Азов. Даже напротив — основной сток Кубани попадал в Чёрное море. Это в начале 19 века кубанские казачки переделали устье реки до неузнаваемости. Они перекрыли несколько проток, устьев и ериков и направили основной сток в Азовское море между Темрюком и Голубицкой. Исходя из этого и воспринимая тот факт, что при Идриси главное русло Кубани впадало в Кизилташский лиман и далее в Чёрное море, вновь отмерим 42 км и ещё раз обратимся к тексту Идриси: «Один ее рукав (Кубани) течет до города Матраха (Тмутаракани) и впадает в море между ним (городом Матрахой) и городом Русиййа». Тмутаракань не стояла на берегах ни одного из рукавов Кубани (даже т.н. Субботин ерик впадал в Таманский залив достаточно далеко от этого города; к тому же, ерик нельзя считать полноценным «гирлом»). Зная это, Идриси добавляет: «От устья реки Русиййа до Матрахи 20 миль». Отмеряем это расстояние и убеждаемся, что от Тамани до устья Старой Кубани как раз 31 км. Всё, верно. Учитывая, что Идриси указывает на тот факт, что Русия и Матраха лежат по разные стороны от русла Старой Кубани, неизведанную «Русийа» надо искать по левую руку от устья. Искать там, где расположены станица Благовещенская, Витязево, Уташ и Анапа. Можно поискать Русию и выше по течению. Где? Да где угодно. На Таманском полуострове в нижнем течении Кубани выявлено более десятка городищ. И большинство из них всё ещё ждут своих археологов.

Внимательный читатель спросит: «Как? Идриси же указывал на то, что город Русия лежит на западном берегу. А старое русло Кубани впадало в лиман практически к северу от Анапы». Ну, не совсем к северу. Скажем так: «К северо-западу». Отвечу просто: если воспринимать Анапу за Русию, то в целом она лежит к западу не от устья, а от основного русла реки. Кубань поворачивала резко на запад уже на исходе своего течения, а в основном на всём протяжении своего стока текла и течёт на северо-запад. И здесь надо учитывать тот факт, что большинство географов Античности и Средневековья воспринимали «восток», гораздо севернее, чем мы. А «запад», соответственно, южнее. Другими словами, их «восток» — это «северо-восток», а «запад» — «юго-запад». Поэтому, на мой взгляд, Русию Идриси надо искать ближе к Анапе, если не в самой Анапе. Надеюсь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет по-новому взглянуть на исторические артефакты, извлекаемые из анапской земли. Впрочем, город назван Идриси Русиййа, а русские любили строить свои города не на берегу моря, а на берегу озера, залива либо лимана, связанного с морским побережьем рекой, а то и просто протокой. Так устроены древний Изборск, Великий Новгород, Псков, Старая Ладога и многие другие русские города, занимающиеся морской торговлей. Поэтому стоит поискать Русию и на берегу одного из лиманов. При этом надо учитывать, что со времён Идриси берега всех таманских лиманов значительно изменили свои очертания. В таком случае (если город стоял на берегу лимана) Идриси абсолютно прав: Русиййа могла располагаться к западу от основного русла реки без каких-либо оговорок.

Подтверждением моей версии о расположении Русии близ Анапы может служить ещё одна подсказка Идриси: «От города ар-Русиййа до города Бутар 20 миль». Что это за «Бутар» такой? А вот это-то как раз расшифровывается очень легко. Древний город, стоящий на месте современного Новороссийска, назывался Бутияром (Батияром, Батиаром, Батой). Надо поискать, что за древний город расположен от него на расстоянии 20 миль. Это уж точно не города Подонья или Крыма! Зато Анапа и близлежащие к ней города вполне соответствуют заданным Идриси параметрам.

Надо сказать, что при таких условиях поиска на роль Русиййи лучше всего подходит городище возле хутора Уташ. Оно расположено на западном берегу старого русла Кубани при впадении реки в Кизилташский лиман. Расстояние от Тмутаракани при таком раскладе достаточно точно соответствует параметрам Идриси, хотя и с некоторыми оговорками.

Кто-то вполне ожидаемо выскажет сомнения. Мол, какое отношение Анапа (или близкий к ней ныне несуществующий город) может иметь к русам (славянам)? И даже напомнит мне, что и Анапа (Мапа), и Новороссийск (Батияр), и Славянск-на Кубани (Копыл) во времена Идриси были частью Зихии, византийской провинции на правах, так скажем, автономии. Откуда там русские? Не обычное ли это созвучие названия города, не имеющее смысловой связи с русами?

В ответ напомню, что в 1022 году Мстислав Храбрый присоединил Зихию, победив Редедю. Вероятно, вследствие этого князь Олег Гориславич в конце 11 века (незадолго до Идриси) на печатях своих именовался «архонтом Зихии, Матрахов и Хазарии». Это означало, что под его рукой был современный Крым (Хазария), Таманский полуостров (Матраха) и Зихия (значительная часть современного Краснодарского края, лежащая к югу и юго-востоку от Таманского полуострова). Поэтому я не стал бы так категорично отвергать данную локализацию города Русиййа. Да и вновь повторюсь: очень близко стоял этот город от Тмутаракани. Всего в 42 км. Почти рядом, практически, за рекой.

К городищу возле Уташа мы вернёмся чуть ниже, а пока приведу ещё пару фактов об этом малоизвестном и очень таинственном городе. Саид аль-Магриби уверял: «Русийа — главный город русов». Все арабские авторы подчёркивали, что в данном случае речь идёт об Ар-Русии. Ар-Русия — это «Внешняя Русия» (анклав). Константин Багрянородный тоже говорит о двух Россиях: внешней и внутренней. Как Русия, расположенная вблизи Анапы (или на месте Анапы) могла быть главным городом русов? Да, было поблизости русское Тмутараканское княжество. Но его столицей являлась Тмутаракань (Таматарха). При чём здесь какая-то Русиййа?

При том…

Обратите внимание ещё на одну загадочную фразу Идриси: «Между жителями Матрахи и жителями Русиййи постоянная война». С одной стороны, это известие напрягает. Но если объективно взглянуть на известную нам историю Тмутаракани, то, в принципе, удивляться нечему.

Стоит поговорить о претендентах на престол Тмутараканского княжества в поздний период его существования. Были среди них и Олег Гориславич, женившийся на Феофании, представительнице аристократического византийского рода Музалон. Сидел на престоле Тмутаракани и вечный изгой Юрий, сын Андрея Боголюбского и по совместительству муж царицы Тамары. Претендовал на этот трон и князь Игорь Святославич. Узнав о вокняжении Юрия, он оставил плачущую на стенах Путивля Ярославну и поскакал через дикие степи туда, где Керченский пролив осыпал хозяина Тмутаракани таможенным золотом. Но Юрий и Игорь навострились в Тмутаракань уже в 1185 году, через двадцать лет после смерти Идриси, являвшегося придворным историком и географом сицилийского короля Рожера. Своё произведение и карту Идриси создал в 1154 году. Олег Святославич, названный в «Слове о полку Игореве» Гориславичем, жил чуть раньше. Но, как ни странно, судьбы упомянутых мной князей затянуты вокруг Тмутаракани в один крепкий узел. Олег Гориславич — это внук Ярослава Мудрого и одновременно дед князя Игоря.

Автор «Слова о полку Игореве» обвиняет Олега в грехах княжеской смуты, принёсшей много горя и ставшей причиной ослабления Руси. Беспристрастный взгляд на междоусобицу укажет нам на невиновность Олега. Всё это было порождением лиственничного права, когда каждому княжескому отпрыску был положен свой удел. Но уделов не становилось больше, зато княжеских отпрысков год от года изрядно прибавлялось. При дележе уделов появлялось много обиженных, обделённых. Так уж устроены люди. Они всегда считают себя достойными большего. А уж княжичи… О чём тут говорить?! Олег тоже оказался в числе обделённых. Не имея собственной сильной дружины, Гориславич привлёк к реализации претензий на большее своих тмутараканских родственников, а также половецких ханов. Именно привлечение половцев к решению сугубо русских распрей ставит автор «Слова…» в качестве главного греха Олегу. Князь прожил буйную, неспокойную жизнь. Были у него и взлёты, когда он подминал под себя всё черниговское княжение, а также значительную часть Северо-Восточной Руси. Были и поражения. И даже позор. После смерти отца молодой Олег лишился своего удела во Владимире-Волынском и вынужден был жить в Чернигове при дворе Всеволода Ярославича (дяди). Так и не дождавшись от дядьёв удела взамен отобранного, Олег решил силой добыть себе то, что должно было, по его мнению, достаться по праву. В 1078 году он отправился за помощью к своему брату Роману, правившему Тмутараканью. Там совместно с Романом и Борисом, двоюродным братом, также оказавшимся без вотчины, он собрал войско, нанял половцев и двинулся на Чернигов против своего дяди Всеволода (отца Владимира Мономаха). После череды успехов войско тмутараканцев потерпело сокрушительное поражение. С немногочисленными телохранителями Олег вернулся в Тмутаракань. Поражением Гориславича поспешила воспользоваться Волжская Булгария. Для неё Керченский пролив представлял стратегическое значение. Ещё в конце 9 века булгары перекрыли Волгу, заставив варяжских и восточных купцов обмениваться товаром на территории Булгарии (на Арском поле в черте современной Казани[37]). Но путь через Керченский пролив, Дон и Нижнюю Волгу в Каспий оставлял конкурентам возможность обогащаться в обход Волжской Булгарии. Естественно, что этот путь для булгар был словно кость в горле. Поэтому они, не откладывая дела на потом, тут же привлекли воинов из принадлежащей им крепости Хазар для похода в Тмутаракань. Хазар — это предтеча Воронежа. Его называли Хазаром в связи с тем, что булгары держали там гарнизон из тюрок, переселённых из Нижнего Поволжья (территории некогда составлявшей ядро Хазарии). Именно поэтому в русских летописях было написано, что князя Олега пленили хазары (это вызывало у исследователей неподдельное недоумение, так как хазары в конце 11 века уже не представляли собой какой-либо самостоятельной силы). В самой Тмутаракани было множество недовольных правлением русского князя. Олег перед походом на Чернигов изгнал всех купцов, имеющих связи с Волжской Булгарией. Очевидно, он нуждался в средствах для организации похода. Их имуществом завладели иудейские купцы, обещавшие князю райские кущи. Когда нагрянули «воронежские хазары», немногочисленные сторонники Олега в Тмутаракани не стали сопротивляться и сдались на милость победителей. Но игроков на берегах Керченского пролива было традиционно много. Несомненное влияние здесь имели и византийцы. Греческие купцы также пострадали от действий Олега Гориславича. Булгары постарались заключить с императором мирный договор на взаимовыгодных условиях, поэтому сразу выдали князя Олега византийцам. Но булгары не долго радовались результатом своей многоходовки. Вскоре в Тмутаракань нагрянула рать, посланная Всеволодом.

Надо отметить, что борьба между Олегом и его дядей имела особый накал и передалась их наследникам в таком же яростном виде. Юрий (сын Андрея Боголюбского) был продолжателем рода Всеволода, а князь Игорь из «Слова о полку Игореве», являлся внуком самого Олега Гориславича.[38]

Посадник Ратибор, посланный Всеволодом, изгнал булгар и заявил византийцам, что отныне Тмутараканью будет править великий князь Киевский (Всеволод в это время был провозглашён великим князем), как правили ею киевские князья со времён Святослава, Игоря и Вещего Олега. Византийцам были обещаны прежние привилегии в обмен на ссылку беспокойного Олега Гориславича куда подальше. Всеволод не желал смерти своему племяннику, но и смуты в своих владениях не терпел. Византийский император сослал Гориславича на остров Родос. Но правление Ратибора в Тмутаракани тоже было недолгим. Уже в 1081 году сюда нагрянули ещё два молодых изгоя: Володарь Ростиславич и Давыд Игоревич, которого в некоторых летописях именовали Давыдом Буйным. На берегах Керченского пролива вновь стало беспокойно. Это не могло не сказаться на прибылях купцов. В это время в Византии провозгласили нового императора. Алексей Комнин, занявший престол, мечтал о восстановлении былой мощи империи. Он решил использовать родосского пленника для укрепления собственной власти в Тамани и на Крымском полуострове. Чтобы привязать русского князя к империи Алексей женил его на Феофании Музалон, семья которой относилась к самым аристократическим византийским родам. Фамилия Музалон часто всплывала в кулуарах истории при перечислении приближенных различных императоров и в качестве церковных иерархов. В сопровождении византийского флота и дружины, собранной из русских воинов на службе империи, молодожёны высадились на берегах Керченского пролива и триумфально завладели Зихией, Хазарией и Таматархой, изгнав из последней Володаря и Давыда.

После этого вплоть до 1094 года Олег и Феофания правили вышеназванными территориями, не попадая на страницы летописей. Очевидно, что в это время на берегах Керченского пролива воцарились столь долгожданный мир и спокойствие.

Стала ли Тмутаракань после этого обычной провинцией Византии? Не думаю. На печати Феофании, найденной в Керчи, она названа архонтессой России.[39] Но всё же, я считаю, что какое-то ограничение независимости со стороны империи существовало. Возможно, именно эти ограничения привели к тому, что Олег бросил жену и южное приволье и вновь ринулся в борьбу за наследие своего отца. А может, наоборот всё было хорошо, но его неугомонной натуре не терпелось вырваться из золотой клетки. Как бы там ни было, узнав о смерти своего дяди (князя Всеволода) и о вновь закипевшей борьбе за черниговский и киевский престолы, Олег Гориславич не утерпел и ринулся в самое пекло этой борьбы. Он больше не вернулся в Тмутаракань, умерев в Чернигове в 1115 году.

Что случилось с русским княжением в Крыму и на Тамани после того, как Олег удалился? Хороший вопрос. В связи с тем, что в русских летописях «тмутараканская тема» больше не всплывала, думаю, что им правили наследники Олега и Феофании. Возможно, они княжили при активной опеке со стороны Византии. Возможно. Печать Феофании косвенно указывает на то, что она после отъезда Святослава некоторое время правила самостоятельно, являясь регентшей при малолетнем правителе. Особо отмечу, что никто из русских князей не вторгался в Тмутаракань вплоть до 1184 года. Это говорит о том, что все согласились с законными правами наследников Олега. Кто они? Что за наследники? Как их звали? Не знаю. Имена наследников Олега, правивших в Тмутаракани, так и остались неизвестными. Но они были. Несомненно, были. А иначе вряд ли в середине 12 века аль-Идриси упомянул бы о городе Русиййи, главном городе русов Ар-Русии. А через 70 лет после Идриси турецкий летописец ибн-Биби не стал бы рассказывать о русских в Крыму и об их русском князе. А буквально через 35 лет после турецкой карательной операции, описанной ибн-Биби, францисканский монах Гильом де Рубрук, посланный французским королём к монголам, не писал бы о «великом» количестве русских в Крыму.

Но вернёмся к Идриси. В чём тогда смысл фразы о вечной войне Русии и Тмутаракани, спросите вы? Возможно, речь здесь идёт о междоусобной войне прямых наследников князя Олега (феодальная раздробленность — обычное явление для той эпохи). Или о попытках Волжской Булгарии выдавить русских с берегов Керченского пролива. Трудно сказать наверняка. Я склоняюсь ко второму.

То, что одной из сторон в этой «вечной» войне Таматархи и Русиййи являлись булгары, косвенно доказывает следующий отрывок из произведения аль-Идриси: «От впадения реки Русийя до Матрахи двадцать миль. Это необычайно древний город, и никому не известно, кто его построил. Там много виноградников и возделываемых земель. Его владыки, Улубас, обладают силой, крепостью и решительностью. Они внушают уважение (страх) своей смелостью и своим господством над соседями». Идриси называет владык Тмутаракани «Улубас». Это явно не имя собственное, а термин, означающий «правители» на языке местного источника, которым пользовался Идриси. Я этот термин встречал исключительно в булгарских летописях, таких как «Гази-Барадж тарихы». Там улубиями называются в основном русские князья. Исключение составляют только Мамай и Едигей. Впрочем, если мы вспомним, что наследниками Едигея являлись князья Урусовы, а потомками Мамая князья Глинские, то можно прийти к выводу, что булгарские летописцы такое «исключение» сделали вовсе не просто так. Сами русские, как мы знаем, не знали такого термина «улубий».[40] Это означает, что источник знаний Идриси был булгарского происхождения. В этом нет ничего удивительного, так как обмен информацией внутри мусульманского мира был на порядок выше, чем обмен между христианами и магометанами. Но в то же время это является косвенным свидетельством того, что булгары присутствовали в этом регионе (либо пытались присутствовать). Несомненно, Идриси пользовался и славянскими источниками. Именно поэтому он передал некоторые чисто славянские по своей сути названия. Херсонес у него звучит, как Корсунь, река Днестр — Данастр, Учулы — Улиска (Уличка).

Одно могу утверждать однозначно: Идриси не врёт и не сочиняет. Прямых доказательств о войне Русиййи с Таматархой у меня нет. Но зато есть косвенные, от которых так просто не отмахнёшься.

Речь идёт о центрах епархий Зихии и Матрахи. Если при Мстиславле Храбром существовала объединённая архиепископия Матрахи и Зихии с центром в Таматархе (Тмутаракани), то в дальнейшем разделения-объединения Зихийской и Таматархской кафедр становятся постоянными и довольно частыми. При этом разделение епархии при правлении Олега Гориславича я считаю исключением из правила. В данном случае оно связано с тем, что русский князь попытался связать местную церковь с киевской метрополией. Для этого он назначил Тмутараканским епископом Николая (русского по происхождению), присланного по его просьбе из Киева-Печорского монастыря. Очевидно такое самовластное нарушение церковной иерархии не понравилось приверженцам константинопольской метрополии, к которой до этого времени относилась объединённая епархия. Это и привело к возникновению двух независимых друг от друга кафедр. Но дальнейшая возня с объединением и разделением епархий, на мой взгляд, связана исключительно с «непрерывной войной Таматархи и Русии». Дело в том, что со времён епископа Николая Киевская митрополия уже не претендовала на Зихийский и Тмутараканский приходы. Архиепископы этих кафедр назначались исключительно в Константинополе (это вполне логично, учитывая роль Византии в тмутараканском вокняжении Олега Гориславича). Поэтому внутренней причины для разделения уже не существовало. А вот внешняя, связанная с вторжением в Тмутаракань иноверцев, вполне могла быть. Судите сами, в горячие годы, когда власть русских христианских князей в Тмутаракани менялась, как в калейдоскопе, архиепископия оставалась объединённой, что не удивительно — князья дрались не из-за веры, а из-за удела. Но в дальнейшем Тмутараканское княжество неоднократно пытались прибрать к своим рукам правители Волжской Булгарии. Правители эти, как хорошо всем известно, были мусульманами. Поэтому, как я считаю, изгнанные из Тмутаракани наследники князя Олега бежали в эту самую Русиййю. А вместе с ними туда перемещались и архиепископы. Когда русские князья возвращали себе Таматарху, вновь объявлялась объединённая архиепископия.

Из этого моего умозаключения резонно предположить, что Русиййю Идриси следует ассоциировать с центром Зихийской епархии городом Никопсисом. Надо сказать, локализация этого города современными исследователями далека от моего предположения. Большинство из них помещают Никопсис на черноморских берегах нынешней Абхазии или в сочинском регионе. Не скажу, что данная локализация не имеет никаких обоснований, но всё же, она (локализация) слишком далека от основной паствы Зихийской епархии. «Никопсис» имя далеко не уникальное, поэтому, как я считаю, центр епископата Зихии всё же надо искать на территории Древней Зихии, что лежала к северу от древней Абхазии.[41] То, что это именно так, косвенно доказывают многочисленные свидетельства, которые помещают Никопсис на северное побережье Чёрного моря (чего не скажешь о берегах Абхазии) и упоминают его в купе с крымскими городами. Наглядный пример можно заимствовать из «Жития преподобномученика Стефана Нового», жившего в 8 веке. Жития эти составлены через полвека после кончины святого. В этом церковном документе сказано, что во время раскола, связанного с иконоборцами[42], иконопочитатели бежали на север от Эвксинского (Чёрного) моря в область Зихию: в Херсон (совр. Севастополь), в Воспор (Керчь) и в Никопсис. Ещё раз подчеркну: «Зачем Византии размещать епархию зихов в земле абазгов (абхазов), если у абазгов был свой независимый епископат в Севастополисе (совр. Сухуми)»? Напомню, что одним из главных патриарших принципов при делении на епископаты являлся принцип неделимости паствы. Очевидно, причинами для выработки этого принципа были прецеденты, связанные со скандалами между двумя толком неразграниченными епархиями. Если бы Никопсис Зихийский располагался в Новом Афоне, либо между современными Гаграми и Сочи, проживавшие в тех местах абазги обязательно отправлялись бы на служение в его храмы. Почему? Попросту по причине удобства. Такая ситуация явно бы не понравилась епископату абазгов.

Исходя из вышесказанного, я склоняюсь к тому, чтобы искать развалины древней Никопсии вблизи Анапы. Почему вблизи Анапы? На это наводит ряд данных. Судите сами. Император-писатель Константин Багрянородный и ряд других авторов прямо указывают, что Никопсис стоит на границе Зихии и Абазгии (Абхазии). Абхазия в период своего наибольшего расширения (произошло это в 10 веке, в том самом веке, когда жил император Константин Багрянородный) дотягивалась по берегу моря практически до Анапы. И в дальнейшем многочисленные авторы указывали, что граница между Зихией и Абазгией проходит вблизи Анапы. Даже спустя несколько веков турецкий автор Эвлия Челеби подтверждает это: «Анапа — очень прочная крепость, стоящая на крутой скале на берегу моря, на самой границе земель абхазов и черкесов». Черкесы — это основное население Зихии. Как известно, с 10 века и до времени Идриси граница Абазгии не изменилась. Поэтому Никопсис Зихийский не должен был располагаться южнее Анапы. Кроме того, Челеби отмечает, что во времена генуэзцев-франков Анапа была столицей. Интересное заявление. А правда, столицей чего могла быть Анапа? Достоверно известно, что столицей генуэзских колоний была Каффа. Может быть, Анапа была столицей государства-наследника Тмутараканского княжества, которым с 15 века правила семейка Гизольфи? Да, это государство было независимым и при Гизольфи имело всего лишь условный протекторат Генуи. Но Гизольфи сидел в Таматархе (Тмутаракани). Несомненно, что она и была его княжеским центром. Мне кажется, что, называя Анапу столицей, Эвлия донёс до нас старинные сведения о Никопсисе, который был вторым центром Тмутараканского княжества (по крайней мере религиозным) и полуофициальной столицей Зихии. Ещё одной причиной, по которой я считаю, что Никопсис располагался вблизи Анапы на территории Зихии, а не как уж не на территории Абазгии (южнее Анапы) является тот факт, что Зихийская епархия часто объединялась с Тмутараканской (Матрахской), а вот с епархией абазгов никогда. На это стоит обратить особое внимание. Объединение епархий может указывать на то, что их общей паствой является по преимуществу один и тот же народ, либо общий правитель. Кроме вышесказанного можно вспомнить ещё один косвенный, но весьма показательный археологический факт. В восьмидесятые годы прошлого столетия при раскопках Тмутаракани были найдены первые две свинцовые печати (всего пять) с надписью: «Богородица, помоги Антонию, архиепископу Зихскому». Известно, что Антоний занимал зихийскую кафедру в середине 11 века, сразу после гибели Мстислава Храброго. Я как раз и считаю, что Мстислав, покорив касогов Редеди, накрепко привязал Зихию к Тмутараканскому княжеству и таким образом создал повод для объединения епархий Тмутаракани и Никопсиса. Обнаружение моливдовулов[43] в Тмутаракани, а не в Севастополисе (Сухуми) косвенно указывает на географическую близость Никопсиса к Тмутараканскому княжеству, а не к побережью Сочи и современной Абхазии.

У меня есть внутренняя уверенность, что Никопсис стоял вблизи современной Анапы. Эта уверенность базируется не только на интуиции и на приведённых выше косвенных фактах, но и на цепочке логических построений. Кстати, не только я пришёл к выводам, что Никопсис надо искать вблизи Анапы. Ряд исследователей связывает этот пропавший старинный город с развалинами возле хутора Уташ. Что ж, надо признать, что это хорошая версия. Развалины эти, в том числе развалины христианских храмов, расположены на кромке поймы Старой Кубани. Причём на левом её берегу (как Росиййа у Идриси). Пойма Старой Кубани хорошо видна из космоса. Она и на самом деле соприкасается с Уташским городищем. Судя по масштабам пойменной территории, можно прийти к выводу: в Средние века город на месте Уташа стоял на берегу Кизилташского лимана. В связи с избытком поступающей по основному руслу Кубани воды, Кизилташский лиман в ту эпоху представлял собой одно целое с Витязевским лиманом. Существовало несколько проток из этих лиманов в Чёрное море. Главное гирло располагалось севернее станицы Благовещенской. В турецкую эпоху это гирло запирала крепость Кизил-таш. В то время эта крепость располагалась на острове, ограниченном Чёрным морем, Лиманом, Кизилташским гирлом и протокой, связывающей Витязевский лиман с морем. На этом острове также находят остатки древних и не очень древних городов и крепостей. Вполне можно было бы предположить, что именно на этом условном острове (Благовещенском) располагался этот самый Никопсис. Да, масштабы обнаруженных городищ не особо впечатляют. Но в данном случае надо учитывать активное разрушающее воздействие моря, которое ежегодно метр за метром поглощает древний культурный слой.

Поначалу мне казалось заманчивым вывести название турецкой крепости Кизил-таш из «Русиййа». Все условия, заданные Идриси, великолепно подходят для этой локации. И главное: название то, что надо. «Кизил-таш», переводят с татарского, как «красный камень». Всё так. Но надо знать, что разные народы по-разному воспринимают топонимы, которые появились в местах их обитания раньше их самих. Русские редко переименовывали топонимы, осваиваемых ими территорий. Именно поэтому с момента завоевания Ермаком Сибирского царства не было ни одного случая изменения на русский лад аборигенных названий Тюменской области. Исключение составляет Берёзово. Но я считаю, что этот город построили (и соответственно дали ему своё название) новгородские купцы, пришедшие в эти места задолго до Ермака. Но многие другие народы, в отличии от русских, по сею пору не терпят инородных названий, какими бы способами они не появились на их земле. Если вы возьмёте в руки карту той же Прибалтики начала 20 века и сравните с сегодняшней, вам может показаться, что вы видите абсолютно разные территории. К чему я это? А к тому, что булгары и татары часто шли совсем другим путём. Они не так часто давали объектам собственное название, но и не оставляли тех, которые придумали другие народы. Булгары и татары чаще всего просто-напросто калькировали топонимы, переводя их смысл на собственный язык. Примеров множество. Сошлюсь для краткости на упомянутое в «Слове о полку Игореве» булгарское название Рязани — Кисан (от кысанте — резать). Мне кажется, что и в случае с Кизил-Ташем имеет место тот же вариант калькирования. Идриси называет главным городом русов Русиййа (Россия), печать Музалон, называет её «архонтессой России». Но мы знаем, что начиная с 13 века в эти места активно проникают латиняне, которые дают свои варианты толкования топонимов. Чуть выше мы с вами уже сталкивались с двумя смыслами названия населённых пунктов, отмеченных на средневековых картах: Руссофар, Россо, Русо и т.д. Многие современные исследователи, а значит и люди, жившие в Средние века, воспринимали эти «россо», не как «русский», а как «rosso» — «красный». Итальянцы верховодили на больших территориях Северного Причерноморья и Приазовья с 13 века и вплоть до турецких завоеваний в конце века пятнадцатого. В связи с этим названия многих городов могло передаться туркам именно при их посредничестве и с их смысловым наполнением. Поэтому при таком посредничестве вполне логично «руссо» воспринимать как «красный». Что и нашло своё отражение в названии крепости Кизил-таш и производное от неё название лимана (Кизилташский).

Хорошая версия? Я думаю, что не плохая. Но при всём при этом, я всё же склоняюсь к версии, что древний город Никопсис, называемый арабскими авторами в эпоху расцвета Тмутараканского княжества не иначе, как «Русиййа», стоял не в месте излива вод Кубани из Кизилташского лимана в Чёрное море, а в устье этой реки, при её впадении в лиман. То есть именно там, где расположено Уташское городище. Город на месте хутора Уташ был многолюдным и процветающим. Многочисленные фундаменты церквей и монастырей подтверждают это. Находят здесь и множество каменных надгробий, прямо указывающих на высокий статус древнего города. Одна из подобных стел, случайно найденных ещё в 19 веке, зафиксировала следующее посвящение: «Преображение Христово. О душевном спасении севаста Артемия». Датируется надпись 13-15 веками. Судя по этому краткому изречению (декрету в честь возведения церкви, либо эпитафии), некто, носящий высокий титул севаста, либо крестился в этом городе, либо дал денег на постройку храма. В любом случае, активное участие в жизни города носителя титула «севаст» говорит о высоком статусе поселения. После разделения Римской империи в греческой её части титул «севаст» (калька римского титула «август») носили только императоры. Он имел точно такое же значение, как «базилевс». В дальнейшем, уступив пальму первенства последнему, титул «севаст» стал присваиваться только членам императорской семьи и лицам весьма приближённым к ним. Далее этим титулом стали награждать владык других стран. В греческих документах его носили правители Болгарии, Сербии, Грузии, Армении. Я считаю, что в данном случае носителем титула «севаст» являлся один из прямых потомков Олега Гориславича и Феофании Музалон. Кем был этот самый Артемий, мы можем только гадать. Но то, что город, в котором в честь него воздвигли памятную стелу, был важным административным либо культурным центром — это несомненно. Во времена Челеби город близ Уташа уже представлял собой руины. Но турецкий автор донёс до нас одно из его названий: «Адахун». Эвлия утверждает, что у развалин этой крепости произошло решающее сражение между казаками и татаро-турецкой армией.

Пользуясь случаем, немного расскажу об Адахунском сражении, так как лишний раз напомнить об этом достаточно забытом важном историческом событии — вовсе не грех. Многие из нас знают о многочисленных походах русских армий к турецкой крепости Азов, которая закрывала России выход к южным морям. Походы эти были большей частью неудачными. Даже Петру Великому взятие Азова удалось только со второй попытки. Но многие и вовсе не слышали о беспримерном захвате этой крепости казаками, которые пять лет героически её удерживали. Этот подвиг вошёл в исторические анналы, как «Великое Азовское сидение».

В 1637 году неожиданно для турок и татар крепость была взята штурмом объединённой армией донских и запорожских казаков. Не буду излагать подробную летопись их невероятного пятилетнего мужества. В данном контексте коснусь только той части, которая рассказывает о действиях казачьей эскадры на морях. Да-да, я не ошибся, казаки были прекрасными мореходами. Они сохранили традиции своих предков, ладьи и однодревки которых исколесили вдоль и поперёк не только Чёрное, Азовское и Каспийское, но и моря Средиземноморья.

Надо сказать, что первый из запечатлённых казачьих морских походов состоялся ещё при жизни тех, кто воочию наблюдал за падением Каффы. В 1492 году казачьи корабли (чайки) захватили турецкую крепость Тягин и при этом потопили османский корабль. После этого морской разбой казаков стал повсеместным. Можно рассказывать долго. Очень долго. Сошлюсь лишь на сведения уже не раз мной цитируемого Эвлия Челеби. Он в своих путешествиях по Причерноморью постоянно с горечью стенал о разрушенных турецких крепостях не только северного побережья Чёрного моря, но и южного, таких как: Синоп, Амасра, Трабзон, Инеболу, Самсун. К примеру, тот же Синоп, начиная с 1575 года, не менее шести раз подвергался нападениям казачьих флотилий. При описании Тамани Эвлия неоднократно упоминает о казачьих дружинах («проклятых русских»), ставших настоящим бедствием для татар и турок. В частности, при описании Анапы, Челеби констатирует: «Анапа — очень прочная крепость, стоящая на крутой скале на берегу моря, на самой границе земель абхазов и черкесов. Однако в настоящее время в ней нет ни души. Несколько раз ее опустошали донские казаки». Эвлия Челеби был свидетелем Азовского сидения казаков. Он неоднократно бывал вблизи мест битвы и общался со многими его участниками (с предводителями турок и татар). Поэтому без сомнений он достаточно правдиво изложил ход и суть Адахунского сражения. Сведения об этой битве дошли не только из турецких источников. Свидетельств со стороны русских тоже хватает. При сопоставлении фактов с обеих сторон вырисовывается следующая картина.

Захватив Азов, казаки вполне резонно ожидали прихода османского флота. Мощную крепость татарским всадникам было не взять. Здесь нужен был мощный флот, способный преградить казакам пути подвоза припасов и подавить корабельной артиллерией пушки крепости. Именно для противодействия турецким кораблям казаки стали высылать свои передовые флотилии к берегам Крыма и Тамани. Стоит отметить, что лёгкие и быстрые корабли казаков (струги, чайки, челны, байды и др.) имели способность ходить не только по глубоководным морям, но и по шельфовому мелководью. Основных задач у этих «дозорных» флотилий было три. Первая состояла в том, чтобы не позволить турецкому флоту осуществить переправку войск и воинских припасов с крымского берега на берег таманский. Вторая — воспрепятствовать движению турецкого флота к устью Дона. Третья задача являлась вспомогательной: путём нападения на города Крыма и Тамани вынудить татаро-турецкое руководство оставить как можно большее количество войск для защиты внутренних областей и коммуникаций. Казаки, сражавшиеся в Адахунской битве, были участниками третьей за 1638 год экспедиции донского флота к берегам Крыма. Изначально они собирались напасть на Каффу. Но на их пути в Керченском проливе у мыса Чушка встал значительный турецкий флот во главе с адмиралом Пияле-Пашой. Казаки тут же свернули в Таманский залив, подвергнув нападению саму Тамань и крепостицы на косе Тузла. Но к сожалению для казаков, глубины Таманского залива подходили не только для стругов, но и для больших турецких галер, называемых русскими «каторгами».[44] Турецкий флот активно принялся обкладывать казачью эскадру со всех сторон и прижимать к берегу. Это не стало для лёгких на подъём казаков очевидной проблемой. Ночью они перенесли свои чайки через косу Тузла, оказавшись на черноморской стороне Таманского полуострова. Но тут появилось неожиданное препятствие. Опытный турецкий адмирал предвидел такой ход соперника. Он оставил часть своих галер в самой узкой части Керченского пролива, чтобы не допустить возвращение донской флотилии в родные пенаты. Казаки и здесь не пали духом. Нас не пускают в Азовское море через Керченский пролив? Ха! Ничего страшного. Они развернулись и двинулись в Чёрное море. Дело в том, что в старые времена Таманский полуостров часто называли либо островом, либо архипелагом. Причиной этого была полноводная Кубань, устроившая в своей пойме большую сеть из лиманов, озёр, стариц, русел, гирл, ериков и проток. Всю эту сеть и пути движения по ней казаки знали, как свои пять пальцев. Вот и тогда они направились к главному кубанскому водостоку из Кизилташского лимана в море. Но здесь их тоже ждали. Засада. Турецкие многопушечные каторги стали прижимать казацкие чайки к берегу. И быть бы беде, но на помощь донцам и запорожцам пришла непогода. Подул сильный ветер с моря. Каторги, боясь сесть на мель, отошли подальше от берега. А казацкие чайки, наоборот, смело двинулись к песчаной косе. Поднявшаяся волна облегчила им высадку на сушу. Челны и чайки казаки без особых хлопот перетащили через узкую Бугазскую косу в лиман. Все лиманы[45] «Кизилташского разлива» (сам Кизилташский, Витязевский, Бугазский и Цокур) были мелководными. Казаки почувствовали себя в полной безопасности. Теперь без всякой суеты они могли уйти тремя возможными путями (протоками) в Ахтанизовский лиман и далее по Азовскому морю к родным пенатам. Другим вариантом являлся маршрут через Шемарданский рукав или Субботин ерик в Темрюкский залив. Наконец, запасным вариантом мог стать подъём по Кубани до Чёрной протоки (ведущей в Ачуевский лиман Азовского моря) — путь далёкий, но достаточно безопасный. Казаки выбрали первый вариант, как наиболее простой. Видя беспомощность турецкого флота, состоявшего из тяжёлых морских галер, неспособных зайти в мелководные лиманы, казачки расслабились. Издевательски, на виду у неприятеля, они отдохнули и неспеша двинулись вглубь Таманского полуострова к Ахтанизовскому лиману. Но здесь их ждал новый сюрприз. Оказалось, что крымский хан Бехадыр-Гирей уже переправился через Керченский пролив и по согласованию с турками поспешил перекрыть казакам путь к отступлению. Встав на протоках, он не позволил их чайкам беспрепятственно пройти через заросшие камышом узкие каналы в Ахтанизовский лиман. Но в болотистых топях кочевники плохие воины, чего не скажешь о привычных к таким местам обитания казакам-пластунам. Татарам дорого стоило их упорство. Потеряв значительную часть войска, хан понял, что не сможет сдержать напор ретивых казачков. Поэтому он по давней привычке степняков перешёл к льстиво-расчётливым переговорам. Мол, я ничего не имею против казацкого рода. Мол, моё войско двигается вовсе не на Азов, а на юг, в Закавказье. Туда, где в настоящий момент ведёт непримиримую борьбу с проклятым персидским падишахом наш доблестный султан. Он всех верных слуг зовёт к себе в помощь. А не пойти ли вам с нами? Казаки и татары — это сила! В ход пошли посулы. Мол, султан обещал золотые горы, зипуны и полное обеспечение. Прямой подкуп тоже имел место: хан быстренько организовал на берегу лимана беспошлинный торг табаком, салом и прочими деликатесами. Казаки отказались от предложения двинуться вместе с татарами в Персию. Но льстивый хан не отставал. Его посулы росли, как на дрожжах. При этом он призывал не торопиться с решением. Мол, подумайте хорошенько от чего вы отказываетесь. Казаки совсем расслабились, не видя перед собой достойного их доблести соперника. А между тем, пока татары тянули время (по некоторым данным переговоры длились целых три дня), османский воевода Хаджи-паша трудился в поте лица. Его воины сгоняли людей, которые день и ночь забивали в Ахтанизовских протоках колья. В наиболее опасных местах Хаджи-паши затопил наполненные камнями грузовые суда. К тому же казаки не знали главного. Пока они лоснились от самодовольства, мол, нету в мире силы, крепче их силы, что даже сам султан ждёт от них помощи. Пока они теряли время в бесплодном трёпе с хитрым крымским ханом. Пока они за обе щёки уминали беспошлинное сало и почти дармовой турецкий самосад, османский флотоводец Пияле-паша бодрствовал в непрерывных трудах. По его приказу в Крыму собрали все лёгкие суда, всё, что было: барки, полугалеры, трофейные чайки, тунбасы. На них установили орудия и укомплектовали экипажами. Одним прекрасным солнечным утречком казаки увидели на мелководье лимана новоявленный турецкий флот. Лишь тогда до них дошло, что их развели, как безусых пацанов. Они бросились к протокам, да не тут-то было. Ох, какой кровью им аукнулось их легкомыслие! Ряд источников уверяет, что несмотря ни на что, казакам удалось прорваться через три ряда преград, разбив при этом заслоны и расчистив русло от кольев. Но разведка донесла, что впереди их ждут отборные янычары Хаджи-паши и конница Бехадыр-Гирея, рвущаяся взять реванш. Ночью казакам вновь было не до сна. Они резко изменили направление своего движения. Единственным спасительным вариантом для них оставалась река Кубань. Так им казалось. Но они не знали, что предусмотрительный, неугомонный и старательный Пияле-паша, уже обогнул таманский полуостров и завёл свои галеры в кубанское русло, встав непреодолимой стеной чуть выше развалин крепости Адахун. Казаки вошли в русло Кубани при впадении её в Кизилташский залив и оказались в окружении. Зажатые со всех сторон они были вынуждены вытащить свои чайки на берег. Для чего? Для обороны. Чайки привычно перевернули днищами к врагу и выстроили из них неприступные редуты. По сведениям Челеби «проклятые русские» десять дней держали оборону в этой импровизированной крепости. И держали бы дольше, да припасы подошли к концу. Не осталось ни пуль, ни пороха. К тому же запорожцы дали слабину и перешли на сторону врага. Не дожидаясь от неприятеля решительного штурма, который, наверняка, превратился бы в банальную резню, донцы приняли решение выходить из окружения самостоятельно. Ночью, они рассыпались по заросшим берегам Кубани малыми стайками. Не помогло. Османы загодя выставили повсюду заставы. Мало кому удалось уйти. Но и туркам с татарами победа досталась дорого. Эвлия Челеби пишет: «Пиялекетхуда с султанским флотом десять дней и десять ночей вел отчаянное сражение в заливе этого Кровавого острова (по-турецки «Адахун») с 86 злосчастными русскими чайками. Наконец удача и победа [пришли] к воинам дома Османа. Все суда неверных были побеждены… Но на этом Кровавом острове нашли себе вечный покой тысяча семьсот шехидов дома Османа…»

Некоторые исследователи, невнимательно читая Эвлия Челеби, пишут, что термин «адахун» применяющийся к крепости и лиману появился после битвы османов под руководством Пияле-паши (Пиялекетхуда) с казаками. Нет, конечно, это не так. Во-первых, Челеби чётко указывает время появления термина «Кровавый остров» — 1479 год. Во-вторых, город (или крепость) Адахун (Адехон) можно найти на западноевропейских картах, выпущенных задолго до 1638 года. Так, на картах Меркатора (1585 год) и Вильяма Блоу «Адехон» помещён на берегу Кубани, при её впадении в Кизилташский залив. То есть, там, где он и располагался у Челеби. Всё это указывает на тот факт, что крепость Адехон (Адахун) стояла в этом месте задолго до турецкого вторжения. Но судя потому, что до появления этого «османского» термина в 1479 году, мы ничего не знали о её существовании, она называлась по-другому. Тогда как? Обращу ваше внимание на тот факт, что крепость Адехон (Адахун) помещена на картах как раз в том месте, где находятся развалины Уташского городища. А это значит, что Адехон, судя по данным археологических раскопок в Уташском городище, очень древний город. Как же он тогда назывался изначально? Напомню, что в турецкую пору и лиман, и крепости у этого лимана и остров, прилегающий к лиману, назывались двойственно: Кизилташ/Адахун. Вам не кажется, что эти два названия семантически близки друг к другу? «Красный камень» и «Кровавый остров». Я считаю, что смысловое значение этих топонимов тесно связано с итальянским «rosso» — красный.

Да, это всего лишь версия. Но версия, имеющая целый ряд крепких оснований. Во-первых, чёткая локализация Адахуна: на берегу Кубани при её впадении в Кизилташский залив. Эту локализацию дают, как многочисленные русско-турецкие источники, повествующие об Адахунском сражении, так и западные картографы, помещающие крепость «Адехон» в этом же месте. Во-вторых, локализация Адахуна/Адехона полностью соответствует параметрам «Русиййа» аль Идриси: при устье реки Русиййа, в 27 милях от Тамани/Матрахи и в 20 милях от Новороссийска/Бутара. В-третьих, Адахун, судя по результатам раскопок, был крупным и важным городом, что соответствует описанию арабских источников: главный город русов, соперник Матрахи/Тмутаракани.

Ко всему вышесказанному, я отождествляю Адахун/Русиййа с Никопсисом. На мой взгляд, именно это название носил город изначально. Русиййей его назвали в пору мощного доминирования русских на этих территориях — «город русов», «столица руссов». Во времена генуэзской колонизации город обозначали, как «Rosso». Таких топонимов латиняне оставили в Северном Причерноморье в большом количестве. Турки, перенявшие пальму первенства у итальянцев, восприняли «rosso» в качестве цвета. Вполне возможно, что экспрессивному переходу от «красного» к «кровавому» добавило рьяное сопротивление местного населения турецкой экспансии. Тот же Челеби неоднократно рассказывает о сложности присоединения этих территорий к Османской империи. Он говорит о том, что завоевания 1475 года были зыбкими. Местные вскоре выкинули захватчиков из этих мест. Пришлось собирать специальную военную экспедицию, которая с большим трудом и с великими потерями присоединила Тамань и Кубань к землям турецкого султана. Эвлия подчёркивает, что до турецкого завоевания эти земли были густо заселены, что позволяло «кяфирам» только на острова Тамань собирать стотысячную рать. Естественно, что это преувеличение. Тем не менее, это отражение реальности. Исчезнувшей реальности. Реальности, оставившей после себя след в виде множества разрушенных крепостей. Об этом прямо говорит турецкий автор, описывая развалины и малозаселённые пространства. Для подтверждения приведу пример: «На этом шахском острове (о. Тамань) со стороны мыса Чочка есть несколько разрушенных крепостей. Но во времена кяфиров-генуэзцев этот остров и крепости были так населены, что два раза [тут] появлялось войско из ста тысяч кяфиров и погрязших в грехе. Позже некоторые области, по-видимому, разрушил и сжег Тимурленк». Гибель целой цивилизации Эвлия приписывает Тимурленку. Я не сомневаюсь, что жестокий Тимур, вторгшийся в эти места с огромной армией, камня на камне не оставил от многих цветущих городов. Тем не менее, ряд авторов, в том числе и сам Эвлия, рассказывая о походе 1479 года, сравнивают его с океанской волной. Приведу пример из Ибн-Кемаля[46]: «В стране черкесов каждый день гордые храбрецы… опустошив находящиеся на побережье области, хлынули в тот край, подобно океанской волне. В каждом селении страны черкесов пленили по 50—100 красавиц; обратили в рабство множество пленников. Присоединив к Кубе также и Анабу…»

Куба — это не Славянск-на Кубани, как многие считают. В Прикубанье было много населённых пунктов с корнем «коб», «коп», «куб». По моей версии крепость на месте современной станицы Голубицкая называлась Коба, а крепость на месте Славянска-на Кубани — Копыл. Судя по всему, основной удар в 1479 году турки нанесли по Таманскому полуострову (если смотреть с крымского берега они разгромили всё до линии «Куба-Анаба»). Результат этого похода отражён не только турецкими летописцами, такими как Ибн-Кемаль и Эвлия Челеби, но и многочисленными разрушенными крепостями, основная часть которых так и осталась лежать в руинах. Эвлия Челеби пишет: «На этом шахском острове со стороны мыса Чочка есть несколько разрушенных крепостей». Мыс Чочка находится на косе Чушка в Керченском проливе. Кроме разрушенных крепостей на берегах пролива, я бы назвал ещё Копу\Кобу (на месте станицы Голубицкая возле Темрюка), масштабами укреплений которой восторгался Челеби. А также Адахун.

Повторю свои выводы. Я считаю, что название это (Кровавый остров, от «ада»— остров и «къян» — кровь) возникло именно тогда, в 1479 году, а не во время героической обороны импровизированной крепости из казачьих стругов. До завоевания османами, город этот, как я полагаю, назывался Русиййа, а также Никопсис. О том, что разрушенный город был назван турками Адахуном после повторного вторжения в Тамань в 1479 году прямо указывает Челеби: «Здесь [была] большая битва Гедик Ахмед-паши с неверными казаками и так как победа [далась ценой] потоков крови, ее стали называть «Адахун», или «Кровавый остров». После победы крепость разрушили». Речь в этом отрывке идёт о разрушенной османами крепости, которую захватчики прозвали «Адахун». Как видите, Челеби прямо указывает, что здесь произошла битва между «неверными казаками» и войском Гедика (Ахмед-паши), того самого покорителя Крыма в 1475 году. Выше в этой же главе, Челеби рассказывает о лимане Адахун, который ныне называется Кизилташским. Получается, что во времена, о которых рассказывается в моём романе, на берегу Кизилташского залива стояла сильная крепость, которую казаки защищали с особым остервенением. Особо подчеркну, по словам Челеби крепость защищали не неведомые абхазы, адыгейцы либо балкарцы, а казаки. Это к разговору, что казаков в 15 веке, якобы, вообще в природе не существовало. Казаки эти прямо называются Челеби русскими. Поэтому, как я считаю, моя версия о передаче названия этого древнего города по схеме: Нокопсис> столица руссов> Русиййа> Rosso> Красный> Красная твердыня> Красный камень/Адахун/Адехон/Кизилташ — небезосновательна. Всё это, естественно, моё предположение, мой взгляд. Но как бы там ни было, факт, остаётся фактом: здесь на берегу Кубани при впадении её в Кизилташский залив вплоть до 1479 года стояла сильная крепость, которую упорно защищали казаки. Казаки, называемые Челеби «русскими».

После завоевания османами Таманского полуострова (совершенно справедливо воспринимаемого в Средние века в качестве острова), он стал напрямую подчиняться турецкому султану. Отсюда его название во времена турецкого ига: Шахский (Султанский) остров.

Описанные мной выше турецкие свидетельства являются частью ответа на вопрос: «Куда делись русы?» Как я покажу ниже, по свидетельству Ибн-Биби в начале 13 века Тмутараканская Русь ещё была сильна, но в дальнейшем о ней ни слуху, ни духу. Впрочем, удивляться нечему. Следом за походом турок на Судак, свидетелем которого стал Ибн-Биби, в Северное Причерноморье вторглись татаро-монголы, разгромившие в 1223 году в Приазовье объединённую армию половцев и князей Киевской Руси («Битва на Калке»). На пару столетий после этого притихла не только Тмутараканская Русь, но и самые крупные империи того времени. Впрочем, по многим свидетельствам Прикубанье с трудом покорилось татарам. Мало того, жители этих мест первыми из покорённых народов освободились от ига Золотой Орды. Нам это известно по ряду косвенных свидетельств. Вот только подробностей мы не знаем. Жаль. Впрочем, освобождение от татаро-монгольского ига не дало Тмутараканскому государству какой-либо длительной передышки. Калейдоскоп внутренних неурядиц Золотой Орды, выплёскивающих в Приазовье непрерывные походы претендентов на монгольский трон, не мог дать спокойной жизни никому из соседей великой империи, созданной Чингисханом. Нашествие Тимура в 1395 году, как известно, разорило не только города Придонья, но и Крым, Северный Кавказ, а также Прикубанье и Таманский полуостров. Впрочем, складывая из скудных сведений пазлы событий, можно прийти к выводу, что в 15 веке основное население Кубани и Тамани продолжало связывать свои истоки с Тмутараканским княжеством. Правда, судя по всему, в первой половине 15 века род правивших в Тмутаракани князей прервался по мужской линии, чем незамедлительно воспользовались генуэзцы Гизольфи. Что было дальше? А дальше было падение Каффы. Падение приведшее к эффекту домино и завоеванию турками всего Северного Причерноморья. Ну, естественно, что турки, обмишурившись в Тамани в 1475 году, постарались реабилитироваться. Реабилитироваться с лихвой. После «океанской волны» 1479 года часть славянского населения попала в рабство, другая часть была подвержена традиционно мощной тюркизации и исламизации. Бежавшие в горы черкесы-славяне попали там в культурно-исторический котёл горских народов. Впрочем, как я считаю, значительная часть черкесов Тмутаракани, Крыма и Зихии мигрировала на Дон и Днепр. Туда, где доминировали родственные им племена, которых мы называем «казаками». Прошло ещё немало лет прежде, чем их потомки вернулись в те места, где их пращуры были известны как «русы» Тмутаракани и Русиййи. Тем не менее, можно предположить, что часть славянского населения Тмутараканского княжества, Крыма и Зихии продолжала проживать на своих традиционных землях и во времена турецкого господства. Для такого утверждения есть масса прямых и косвенных оснований. К примеру, Эвлия Челеби пишет про Анапу: «Издавна в этой гавани добывали один вид жемчуга, еще и теперь попадаются раковины… И ныне русы каждый год бросают в этой гавани якоря и без страха и боязни занимаются водолазным делом, добывают жемчужные раковины».

Это он писал как раз в то время, когда «русские казаки» захватили турецкую крепость Азов и почти пять лет держали в ней оборону. Перед тем, как написать про жемчуг, Челеби прошёл на корабле вдоль черноморского берега от Стамбула до Трабзона и далее до Анапы. По пути он все время стенал о том, что русы-казаки постоянно занимаются разбоем, грабя даже близкие к Константинополю города. Только вдумайтесь! Русские, ставшие к тому времени заклятыми врагами турок, спокойно собирают жемчуг в бухте Анапы. Какие «русы»? Наша историография знает во времена Челеби только русов Московии и Литвы. Ну не в отпуск же они ездили на Чёрное море?! Или это такая сезонная подработка у далёких киевлян и москвичей была: жемчуг собирать? Ну, не может же такого быть! Жемчуг в стародавние времена традиционно собирали исключительно приморские жители. Так кем были эти самые русы?Русы, которые спокойно собирали жемчуг в том самом месте, где по утверждению современной историографии их не было ни в то время, ни до того. Вообще не было. Отродясь не было. Или всё же были? Если они были при Челеби, тогда почему наличие славян на этих территориях до татаро-монгольского и до турецкого владычества вызывает такие возражения?

Приведу ещё одно доказательство. Не прямое, но вызывающее у мыслящего человека определённые выводы. Как известно, Российская империя, закрепилась на берегах Чёрного моря благодаря стараниям Екатерины Великой, Суворова, Потёмкина и многих других героев той эпохи. По манифесту Екатерины Великой Крым и Кубань вошли в состав Российской империи в 1783 году. Но в 1730 году Катеньке исполнился лишь первый годик, Сашуля в этом году только родился (в ноябре), а Гришаню родители спланируют только через девять лет. Какие славяне могли быть в то время на берегах Чёрного моря в местах близких к Анапе? Да, вроде бы никаких. Но если мы взглянем на карту, выпущенную Матеусом Зойтером в 1730 году, то на побережье Чёрного моря к северу от Анапы обнаружим водный объект, названный картографом «Bolselimanum» (Большой Лиман). А под этим обозначением то ли второй вариант, то ли пояснение: «Bulzk vel Limanum». Что такое «Большой Лиман»? Название, которое совершенно не ставит в тупик. В те времена, когда Кубань впадала в Чёрное море, не было отдельно Витязевского и Кизилташского лиманов. Вместе с Цокуром и Бугазом они составляли один, самый большой во всём Причерноморье лиман. Эвлия Челеби называл его Адахуном. Интересно, какой это народ дал ему название «Большой лиман»? Турки? Татары? Армяне? Греки? Абхазы? Или горские черкесы? Или может это созвучие? Или описка? Ошибка? То, что название «Bolselimanum» неспроста появилось на карте немецкого автора, доказывают и другие топонимы на его карте. Севернее «Большого» Зойтер поместил ещё один водоём с говорящим названием: «Solotna Mortza». Дело в том, что к северу от Большого (в настоящее время к северу от лимана Цокур) и поныне существует Лиман с таким названием: «Солёный» (Урочище Лиман Солёный). На его берегу вы найдёте хутор Солёный. К югу от Цокура и к западу от Бугазского лимана ещё есть озеро Солёное. В настоящее время оно объявлено памятником природы. А в старые времена, даже можно сказать в стародавние времена, люди традиционно добывали здесь соль (прекратили это делать только в 1952 году). Несмотря на небольшие размеры озера, оно было известно далеко за своими пределами. И это понятно, соль в старину ценилась. А здесь её добывала сама природа. Вода в этом мелководном озере очень солёная. Жарким летом оно полностью высыхает. Отложившуюся соль собирали в валы и после вымывания горьких фракций дождями помещали в бочки. Поэтому Матеус весьма точно отметил на своей карте этот объект. На его же карте явно по-русски читается ещё один топоним: «Tzornoprotok». Чёрная протока или просто Протока — под этими названиями и сейчас известен рукав Кубани, самый ранний из отделившихся, впадающий в Азовское море возле Ачуева. Эта протока и изображена на карте Матеуса Зойтера. Татары называли её Каракул, а казаки, обозначали в своих пояснительных записках (ещё с 16 ввека), как Черноводы. Казалось бы, чему удивляться, глядя на карту немецкого картографа? Он мог составить свою карту со слов, либо с карты какого-нибудь русского коллеги, казака, либо негоцианта. Всё так, и купцы и казаки бывали в этих местах. Несомненно, бывали. Но ведь бывали гостями. Так нам говорят. Вспомним при этом, что казаки, как рассказал нам Челеби, частенько шерстили всё Черноморское побережье. Но при этом Зойтер не нанёс на северное побережье современной Турции ни одного славянского названия. Почему же здесь мы допускаем такой вариант? Допускаем, что иноземный автор мог взять названия, придуманные народом, который в этих землях не живёт, а только иногда наведывается поторговать и пограбить. Нет, не верю. Нонсенс! Абсурд! Такого не бывает. Казаки, бывавшие в чужих краях (а тем паче, купцы) никогда не станут пользоваться своими выдуманными словами, неупотребляемыми аборигенами. А раз они пользуются своими славянскими названиями, значит и среди аборигенов присутствует значительная прослойка единокровцев. И то, что это именно так доказывает карта Зойтера. На ней мы найдём и другие термины явно славянского происхождения: «Долгая коса», «лиман», «Белая коса», «Кривая коса», «Жабье Море» (Mare Zabache). Да-да, именно так названо Азовское море. Почему «Жабачье»? Вы, наверняка, уже догадались. Если учесть, что с самого начала его называли Меотидой, что переводится с древнегреческого на русский язык, как «Болото», то «Жабье»[47] в этом контексте смысловой наполняемости вполне уместное название. Очевидно, снисходительно-издевательское название мелководного Азовского моря каким-то образом попало в немецкую историографию. Возможно, это произошло при посредничестве немецких офицеров, которых немало служило в русских армиях. Вопрос только в том, от кого они услышали все эти названия? Явно от аборигенов тех мест. Вот только каких? Ответ очевиден. Ведь жабу называют жабой исключительно славянские народы.

На других западноевропейских картах того времени (задолго до присоединения к Российской империи Крыма, Тамани и Прикубанья) тоже можно найти чисто славянские топонимы, такие как Чёрная Кубань и Пески.

Отмечу также топоним «Sloboda Саpli» (Слобода Капли). Этот топоним, в частности, нанесён на карту Рейнера и Джошуа Оттенса, отданную в печать в 1740 году. «Слобода» — термин, понятный на всех славянских языках. А вот что такое «Капли»? Ба! Да это же совсем просто. Никакой это не «Капли», а Копыл. Так называли древний город, предтечу Славянска-на Кубани (Копыл, Копли, Копа — варианты старинных названий реки Кубань). Погодите, а может никакой предтечи и нет. Возможно, наоборот есть преемственность: Копыл> Слобода-на-Копыле> Слободянск-на-Кубани> Славянск-на-Кубани.

Мне говорят, что в начале 18 века в Копыле уже были казаки-некрасовцы, сбежавшие под турецкую юрисдикцию в 1708 году после подавления Булавинского восстания. Да, некрасовцы бежали на Кубань. Но те исследователи, что ссылаются на краткие сообщения о трёх городках некрасовцев у Копы, путают Копу (Кобу, Темрюк), с Копылом. Те же самые исследователи пишут, что некрасовцы основали эти три городка на Казачьем ерике. Но Казачий ерик расположен возле Темрюка, а вовсе не рядом со Славянском-на Кубани. К тому же (если разбираться основательно), Казачьего ерика в восемнадцатом веке не существовало. Он был выкопан кубанскими казаками в 1819 году (через сто лет после бегства некрасовцев) для опреснения Ахтанизовского лимана. Да и не усидели некрасовцы в городках, основанных ими сразу после принятия турецкого подданства. Уже в 1711 году по их следам в Прикубанье вторгся экспедиционный корпус П.М. Апраксина, после чего некрасовцам пришлось бежать поближе к Керченскому проливу.

Я же, со своей стороны, не собираюсь что-то скрывать, либо притягивать за уши. Некрасовцы не селились в Слободе на Копыле. Зато там селились староверы. После реформы патриарха Никона, не принявшие её христиане Руси подверглись гонениям. Раскольники (староверы, двоедане и пр.) вынуждены были бежать в дикие места, на окраины Руси, а то и в сопредельные страны. Многие из них осели в землях казаков. Причина была проста: «С Дону выдачи нет». Смысл этой фразы на протяжении ряда веков был понятен всем. Те, кто бежал на Дон, вступали в число вольных казаков. Но в конце 17 века многое изменилось. Разгром восстания Степана Разина и плата за царскую службу вынудили казачье старшинство стать покладистым. В 1688 году они не выдержали требований царского правительства о выдаче староверов. Часть раскольников была выдана. Другая бежала куда глаза глядят. Более тысячи двоедан во главе с Львом Маныцким переселилась на Северный Кавказ на берега реки Кумы. Часть казаков-раскольников двинулась на Кубань. Это они поселились в Слободе на Копыле, выбрав своим атаманом Савелия Пахомова.

Об этом говорят письменные источники. Но сколько ещё раз казаки селились на Кубани до этого — мы можем только предполагать. Да, утверждать, что эти казаки вернулись на родину своих предков, я не берусь. Но такое переселение назидательно показывает, что безапелляционные утверждения об отсутствии славян в Крыму и в Прикубанье вплоть до присоединения этих территорий Российской империей — всего лишь чья-то прихоть, а не исторический факт.

В любом случае можно сделать вывод: селились ли на Кубани старообрядцы и беглые казаки, не селились ли, но анализ всей совокупности сведений летописного, археологического и ономастического характера позволяет прийти к выводу, что во времена татарского, генуэзского и турецкого доминирования на берегах Кубани и прилегающих территориях продолжали жить славяне, наследники жителей Тмутараканского государства. И это несмотря на все старания турок по уничтожению славянской общности. Кроме прямого уничтожения и насильственной ассимиляции турки по свидетельству Эвлия Челеби неоднократно переселяли на Кубань различные племена из Закавказья, с Ближнего Востока и Передней Азии. После чего и без того многонациональный Кавказ превратился в поистине ассимиляционный котёл, в котором перемешались и уварились до неузнаваемости многие племена. Многообразие ингредиентов, участвовавших в этом процессе, дало особый вкус современной кавказской этнической кухне. И в степях Северного Кавказа и в Прикубанье было большое этническое многообразие. Сюда непрерывным потоком вторгались татары, турки, многонациональные войска Тимура, калмыки и ещё бог знает кто. При этом надо сказать, что все перечисленные этнонимы являются титульными, что никаким образом не даёт повода говорить об этническом однообразии этих народов. К примеру, в Крым и на Кубань неоднократно переселялись ногайцы. Сам этот народ являлся сборной солянкой, сформированной потомком Чингисхана Ногаем. В самом конце 13 века он правил фактически независимым от Золотой Орды улусом (между Дунаем и Днестром). Именно поэтому, кроме кипчаков в его армии было огромное количество потомков скифов и сарматов, известных нам как казаки. В дальнейшем ногайцы делились и кочевали по огромным территориям евразийских степей, включая в свою орбиту всё новые и новые этнические компоненты.

Примерно таким же этническим многообразием были наполнены степи Прикубанья, Приазовья и всего Северного Кавказа. Я предполагаю, что именно по этой причине появилась из ниоткуда Кабарда (государства Большая и Малая Кабарда в степях Приазовья и Прикубанья). Термин «Кабарда» впервые зафиксирован в 16 веке. Русские часто соотносили его с касогами и пятигорскими черкесами (черкасами). На мой взгляд, топоним этот связан со словом «барда», а «ка», что означает «большая». Слово «барда» мы знаем по «бардаку». «Устроить бардак» означает всё перемешать, поменять местами. Откуда произошло это слово? Дело в том, что бардаком в России традиционно называли процесс и результат сбраживания различных продуктов (кваса, браги и т.д.)

Заглянем в словарь Даля: «Барда - ж. гуща, остатки от перегона хлебного вина из браги, броженного затора; идет на откорм скота».

Это слово традиционно выводят из турецкого, либо крымскотатарского слова «bardak», означающее кувшин с широким горлом. Подобное слово есть и у казаков, украинцев, южных руссов и вообще у славян. Поэтому я бы поспорил с почитателями Фасмера, которые считают его изыскания непогрешимыми. В России бардаком ещё называли публичные дома. Явно, слово это имело переносный смысл. Но вспомним, что и во Франции подобные заведения назывались борделем. Какое отношение французский «бордель» имеет к турецкому кувшину? Ещё один пример. Вплоть до эпохи завоеваний Карла Великого самым знаменитым торговым городом на Эльбе был славянский Бардовик. На мой взгляд его название также связано со «смешиванием». Дело в том, что этот город стоял на границе балтийских славян (ободритов), полабов, саксов и франков и славился в те времена, как место свободной торговли. Мне говорят, мол вслушайся в этот термин (бардак). Он звучит вовсе не по-славянски. В ответ всегда отвечаю: «А слово «порядок» в таком случае почему звучит так же, как «бардак», но при этом имеет сугубо славянскую этимологию «по ряду, по полочкам».

На мой взгляд, термин «Кабарда» невозможно чётко отнести ни к языку тюркских, ни к языку славянских народов. Всё по той же причине: Северный Кавказ — это этнический многонациональный котёл. Именно поэтому «Кабарда» означает «великая смесь». «Ка» при этом чисто тюркское «великий, большой». Это слово мы знаем по «Катай» (Китай, Катайа у Гильома Рубрука), что означает «Большие таи/тайцы» или каган — великий ган (кан, хан).

Поэтому термин «Кабарда» можно истолковать, как место «великого смешивания народов».

Впрочем, для объективности стоит привести версию турецкого путешественника середины 17 века Эвлия Челеби. Он пишет: «Его называют «кабарты», «кабартай». Это потому, что старшим сыном Серакиса был Кабартай. В Багдадской земле от этих кабарты остались арабские племена — кабаили-тай. Вместо «кабаили-тай» их по ошибке называют «кабартай», «кабарты», «кабарта». Итак, эти привлекательные места их расселения — та самая страна, которую вначале Хулагу-хан пожаловал арабу Серакису и племени кабаили-тай. Первоначально черкесский народ распространился из земель Шегарке, затем из этих девственных земель». Оставлю этот текст без комментариев.

Подводя итоги главы, вновь вернусь к теме русскости Тмутараканского княжества. Про монаха Киево-Печерского монастыря Николая, ставшего епископом Таматархи при князе Олеге, я сказал. Стоит также упомянуть об одном из основателей Киева-Печорской обители и христианском писателе преподобном Никоне. Он дважды долгое время проживал в Тмутаракани (с 1061 по 1067 годы и с 1073 по 1077). Им была поставлена церковь во имя Пресвятой Богородицы и при ней основан монастырь.

Кроме того, не забуду отметить оригинальное и редкое по своей форме свидетельство русскости народа Тмутаракани. Это надпись-граффити на стенах Софийского собора в Киеве. Это свидетельство по счастливой случайности дожило до наших дней. Надпись сделана на старорусском языке. Автор (вот молодец, приоткрыл для нас завесу тщательно скрываемой тайны) при этом называет себя тмутараканцем и что особо важно — Дедильцем-касогом. Естественно, что наша современная историография данное свидетельство никоим образом не учитывает, ссылаясь на то, что русские тоже порой знают не только свой родной язык. Ну да, ну да… Вот только надо понимать, что надписи на русском языке во французском туалете оставляли вовсе не немцы и не итальянцы.

Столь длинное отступление я сделал для того, чтобы показать сложные исторические процессы, бурлившие в Крыму, на Тамани и в Зихии.

Де Гизольфи женился на представительнице княжеской династии, правившей Таматархой с незапамятных времён. Так говорят источники. Естественно, что современные исследователи в унисон друг другу твердят о её черкесском (касожско-адыгском, по их горячему мнению) или греческом происхождении. Всё может быть. Одно только непонятно, почему наследник этого высокочтимого брака генуэзского нобиля и «касожско-греческой» княгини во время нашествия турок писал письма именно к русскому царю Ивану Великому, умоляя дать ему приют в Москве. Может, всё же он имел право обращаться к представителю рода Рюриковичей, как, пусть к дальнему, но родственнику?

Добавлю напоследок, что Эвлия Челеби, путешествующий по Северному Причерноморью в 17 веке, называет большинство крымских деревень местным термином «сала». Несколько примеров: «Сала Чопчи — это большая деревня, более пятисот домов насчитывающая… Сала Камышлы, сала Тузла». Не только я, но и большинство современных историков, выводят крымскотатарский термин «сало» из славянского «село». Татары были кочевниками. Термин «сало» они явно позаимствовали у земледельцев. У каких и где, если термин этот широко употреблялся в Крыму?

[1] Венецианский купец (годы жизни 1397 — 1441).

[2] Кастильский путешественник 15 века (умер в 1484 году). В 1436-1439 годах он совершил большое путешествие с посещением Крыма. Оставил после этого путевые заметки «Странствия и путешествия».

[3] Подобные оправдательные лейтмотивы можно обнаружить и у мусульманских авторов. К примеру, Эвлия Челеби пишет о рабах, приводимых в крымские земли татарами, следующее: «… они идут на государства неверных, обреченных попасть в ад, грабят их и уводят, стенающих, в плен. Они захватывают детей и взрослых, жен и дочерей. Пленников с разбитыми сердцами и связанными ногами они всячески мучают, кормят их конской кожей, внутренностями и кишками. Всех неверных с детьми и родственниками они отправляют в земли ислама, где те удостаиваются счастья быть обращенными в мусульманство».

[4] Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. Статья к «Вендланд».

[5] Самойлов К. И. Морской словарь. М. Л.: Государственное Военно-морское Издательство НКВМФ Союза ССР, 1941.

[6] Martini Gromeri, De origine et rebus gestis Polonorum. Gracoviae. 1566. Lib. XXV, 374.

[7] Ныне посёлок Браславль (укр. Брацлав) в Винницкой области Украины.

[8] Кстати, в связи с тем, что генуэзцы и впоследствии голландские картографы часто называли Керчь (Корчев) не иначе как Черкио (Cerchio), можно предположить, что столицей крымских казаков (черкесов) был как раз этот город.

[9] Годы жизни 1566-1630.

[10] Годы жизни 1627-1691.

[11] Годы жизни 1643 -1695.

[12] Историческая черноморско-дунайская провинция, отошедшая к Румынии в результате Берлинского конгресса 1878 года.

[13] Белгород принадлежал Румынии в результате оккупации с 1919 по 1940 год.

[14] Древнейшая из всех сохранившихся до наших дней рукописей русских летописей. Список событий в этом своде заканчивался серединой 15 века — временем, изложенном автором в романе.

[15] Популярные этимологии происхождения Олешья от «ольхи», а тем паче от «олежек — воинов князя Олега, поселившихся в этих местах после кончины легендарного князя», я категорически отвергаю.

[16] Кстати, татарский и славянский варианты среди них присутствуют, а турецкого нет. На мой взгляд и третий вариант (Царькрыменда) имеет составную славяно-татарскую этимологию. О происхождении этого названия я догадываюсь, но пока доказательно выразиться не могу. Населённый пункт Crimenda можно найти на многих картах западноевропейских картографов к западу от Каффы. Вполне возможно, что этим именем названа столица Эминека Солхат (ныне Старый Крым).

[17] Дион Хрисостом. Борисфенитская речь, произнесенная Дионом на его родине, в кн.: Поздняя греческая проза, под ред. М.Грабарь-Пассек, М., ГИХД 1961, С. 92-93.

[18] Очевидно, здесь речь идёт о Рескупориде II, представителе сарматской династии, правившей Боспорским царством. Рескупорид правил с 68 по 93 год н.э. Именно его возвысил римский император Веспасиан, передав Боспорскому царству власть над Ольвией, Херсонесом и Тавроскифским царством. Рескупорид был рьяным союзником Рима. Именно поэтому греки и римляне, такие, как Дион, могли спокойно посещать Боспорское царство, воспринимая его, как римскую провинцию. К сожалению, сведения о супруге Рескупорида II до наших дней не дошли.

[19] Как раз тем временем, которым археологи датируют Алектор.

[20] М.В.Скржинская. Будни и праздники Ольвии в VI-I вв. до н. э. / Научное издание. - СПб.: Алетейя, С. 212. ISBN 5-89329-293-6.

[21] В.Н. Татищев. История Российская с самых древнейших времен. М., 1994. Т.1.С.107.

[22] Он пишет про Паннонию и Норик: «Сидели ведь тут прежде славяне, а затем землю Волынскую захватили волохи». Волохами (волками) Нестор называет римлян, главным символом которых была волчица, вскормившая братьев-основателей Вечного города.

[23] К примеру, древнеримский историк Тит Ливий называл бастарнов прямыми родственниками галлов-скордисков.

[24] Юстин (32.3).

[25] Современные исследователи предполагают, что Зденка Весела был по происхождению чехом. По воле судьбы он принял ислам и верой, и правдой служил турецкому султану. Соглашусь с таким выводом. При ознакомлении с его трактатом создаётся чёткое впечатление, что Зденка был послан султаном в качестве объективного ревизора для выявления недочётов и недостатков оборонительных сооружений. Кстати, русских он называет «неприятелем» и «неверными москавитами».

[26] Легендарный остров, который многие современные исследователи связывают с эпическим Буян-островом. Я так не считаю. По моему мнению остров Буян больше соотносится с балтийским Руяном, где находился главный религиозный центр всех балтийских славян. Именно этот остров был главным оплотом варягов, которые по свидетельству арабских и латинских источников не сеяли, не пасли стада, а только буйствовали по всем морям, отдавая значительную часть добычи храмам Арконы. Кстати, у латинских авторов зафиксировано что иногда в этих храмах замаливали арконских идолов и скандинавы. В этом нет ничего необычного. Изначально «варяги» — это не этнос, а профессия. И на берегах Скандинавии проживали варяги, которые постепенно ассимилировались пришлыми племенами тех, кого мы ныне называем германцами, да скандинавами. Напомню, в связи с этим, что древнейшее название Швеции — «Королевство свеев, вендов и готов».

[27] Себастиан Мюнстер, немецкий учёный (1489-1552 гг.) В 1544 году издал собственный труд «Cosmographia», где дал подробное описание всех известных на то время стран. Текст сопровождали почти 500 гравюр и 26 карт.

[28] Венецианский гравёр и картограф. Родился около 1525 года.

[29] Здесь, на самом крайнем выступе полуострова у села Окунёвка археологи обнаружили остатки массивного каменного сооружения, которое, несомненно, являлось развалинами разрушенного маяка.

[30] Константин принадлежал к т.н. македонской династии византийских императоров. Это современный историографический термин, исходящий из места рождения Василия, первого императора из этой династии, представленной шестнадцатью правителями. Однако абсолютно все арабские источники и многие собственно византийские хронисты всегда называли его Василием Славянином. Этот факт, как всегда, когда дело касается славянской истории, оспаривается многими современными западными и прозападными историками. Они утверждают, что Василий был армянином. Главным доводом для них является факт владения Василием армянским языком и наличием среди его приближённых лиц армянского происхождения. С этим можно было бы и согласиться. Но, тот, кто без предубеждений изучал удивительную историю Второго Рима (Византии), подтвердит, что армяне на всём протяжении византийской истории входили в круг приближённых практически всех василевсов. Но всё же это не повод для утверждения, что все императоры Константинополя были армянами. Соглашусь, их было не мало. Не мало, но далеко не все. По поводу же знания языка, скажу следующее: «Пётр Великий прекрасно говорил по-немецки. Среди его друзей и приближённых было очень много немцев. И что из этого следует?»

[31] Мне часто говорят: «Да, полно вам. Вы бредите. Сочиняете о том, чего нет ни в одном источнике». Я отвечаю: «Есть. Просто, вы не там читаете. А, прочитав, не способны или не испытываете желания к анализу и обобщениям». Да, на мой взгляд, разделения на сословия начались ещё в те времена, когда человечество от низкопродуктивной охоты и рыбалки перешло к более производительному земледелию и скотоводству. На родовом, племенном и уровне племенных союзов, стали выделяться в отдельные сословия те, кого кормили остальные члены племени. Религия всегда стояла выше всего. Это святое! Это не тронь! Именно из-за религии на земле больше всего полегло народу. Поэтому высшим сословием стало духовенство. В славянской среде такими являлись святые бояны, которые хранили в своей памяти заветы прошлого, и волхвы, которые умели гадать. Вторым по значимости сословием стали воины Яра. Есть аналогии моим утверждениям? Безусловно. Мы часто говорим, что не осталось письменных источников, предвосхитивших время русской государственности. Но мы забываем об источниках, написанных на языке, самом близком к старославянскому. А именно, на санскрите. Из этих источников можно составить полное представление о сословной иерархии древних индоарийских племён. Вторым после брахманов (что соответствует древнерусским боянам, ведунам и волхвам) сословием там являлись кшатрии (соответственно: вои Яра, бояры). Из их среды выбирались раджы (князья). В руках высшего сословия была сосредоточена вся духовная и представительная власть. В руках второго — власть исполнительная. Такое положение дел со временем изменилось. Почему? Сказался рост населения, рост значимости богатств и влияние других культур. В Киевской Руси смешались разные ветви древней индоарийской религии. Кто-то верил в Перуна, кто-то в Ярило-Хороса. Кто-то возвеличивал новых (Радогоще, Сварог), либо некогда второстепенных (Волос и т.д.) богов. Религиозная власть зашла в тупик, какого не должно быть на территории единого государства. Именно поэтому Владимир совершил переворот, взяв на себя функции духовно-представительной власти. Он заменил многочисленные ветви старой религии на единую новую. Далее вы знаете. Но форма старого правления, когда кшатрии — ой, извините — бояре (вои Яра) имели власть над князьями (в той или иной мере), сохранилась вплоть до времён Петра Великого. Как и в Индии, сословие воинов стало основой земледельческой аристократии. Именно поэтому на Руси их представителей называли: боярин, сокращённо — барин. На близость религиозных воззрений и обрядов праславян и индусов обращали внимание и многие средневековые авторы. Арабский писатель первой половины 10 века Аль-Масуди отмечал: «Что же касается язычников, находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть Славяне и Русы. Они живут в одной из двух половин этого города (столицы хазар) и сожигают своих мертвецов с их вьючным скотом, оружием и украшениями. Когда умирает мужчина, то сожигается с ним жена его живою; если же умирает женщина, то муж не сожигается; а если умирает у них холостой, то его женят по смерти. Женщины их желают своего сожжения для того, чтоб войти с ними (мужьями) в рай. Это есть одно из деяний Гинда, как мы упомянули выше; только у Гинда обычай этот таков, что жена тогда только сожигается с мужем, когда она сама на это соглашается». Под «Гиндой» здесь подразумевается Индия. У Ибн-Фадлана, кстати, девушка по собственной воле согласилась стать женой умершего руса. После этого она была задушена и сожжена вместе с ним.

[32] Варангито, судя по картам, располагался на месте древнегреческого полиса Калос Лимен (прекрасная гавань), который в поздний период своего существования являлся торговым портом скифского государства. В первом веке его разрушили сарматы. Но поверх античных слоев археологи находят средневековые, в основном салтово-маяцкого происхождения. Итальянцы помечали его на картах не только как Varangito, но и со старым именем Кало-Лимена. Город этот, как и Козлов не принадлежал ни татарам, ни итальянцам, ни феодоритам.

[33] С Михаилом можно ассоциировать отца Дмитрия Михайловича Боброка, героя Донской битвы. Он происходил из литовской династии Гедиминовичей.

[34] Ямбулуцкая Орда явно брала своё название от города вблизи древнего Херсонеса. Теперь мы называем его Балаклавой. Вот что пишет по этому поводу польский посол к крымскому хану (1578 г) Мартин Броневский, оставивший нам «Описание Татарии»: «Ямбольд или по-гречески Ямболь, турки назвали Балахея, то есть рыбий город, от того, что в этом месте море изобилует рыбою».

[35] Неоднократно приходилось слышать, что древнее названия Судака (Сугдак и Сугдея) является прямым доказательством того, что им владели сарматы, происходившие из Согда (Согдианы). И это, в свою очередь, является прямым доказательством ираноязычия сарматов. Возможно, что жителями Судака и на самом деле были сарматы из Согдианы. Вот только насколько они были ираноязычными, если учитывать, что вторжение сарматов в Восточную Европу произошло в 4 веке? У меня есть противовес доказательств, указывающих на возможное славянское происхождение название Сугдака. Назову, для проформы, одно. Крепости Салуния и Сугдак имеют прямую копию своих названий в славянской среде. Про Солунь (Салоники) я уже говорил. Скажу ещё, что в 7-8 веках жителями Солуни и её окрестностей являлись сагудаты. Сагудаты или, как их ещё называли, сагудеи были достоверно славянским племенем. Вполне возможно, что своим происхождением они обязаны среднеазиатским сарматам из Согдианы. Вполне. Но говорили сагудаты из Солуни на славянском языке. Добавлю, что населённый пункт Сагудаи, населённый славянами, зафиксирован византийской писательницей Анной Комниной. Располагался он в Вифинии (Малая Азия).

[36] Борис Александрович Рыбаков (3 июня 1908 года, Москва — 27 декабря 2001 года, там же) — советский и российский археолог, организатор науки, исследователь славянской культуры и истории Киевской Руси.

[37] Этот торг просуществовал вплоть до завоевания Казани Иваном Грозным. Русский царь перенёс ярмарку вверх по течению. В дальнейшем она перебралась ещё выше и стала известна как «Нижегородская ярмарка».

[38] Стоит напомнить об истоках этой борьбы. После смерти Ярослава Мудрого Русью стал править триумвират трёх его сыновей: Изяслава (погиб в 1078 году в битве на Нижатиной Ниве, где ему и Всеволоду противостоял Олег Гориславич), вышеназванного Всеволода и Святослава (отца Олега Гориславича). После смерти Мстислава Храброго, булгары решили прибрать его наследство к своим рукам. Постепенно они руками половцев подчинили своей власти все степи Восточной Европы от Дуная и вплоть до Яика.Территории Предкавказья, завоёванные Мстиславом тоже подчинились булгарам. В 1041 году нанятые булгарами кипчаки захватили и Тмутараканское княжество. Ярослав Мудрый не стал этому противиться. Но после его смерти (он умер в 1054 году) Святослав (отец Олега Гориславича) в союзе с византийцами выгнал из Тмутаракани булгарского наместника Рахмана.

[39] Найденная при раскопках в Керчи печать Феофании хранится ныне в Эрмитаже. На печати есть надпись: «Господи, помоги своей рабыне Феофании, архонтессе России, Музалонисси».

[40] Несомненно, термин «улубий» является булгарской калькой русского термина «великий князь» (улу — тюрк. высший, великий; бий — вождь, князь. Синонимом «бию» является тюркский термин «бек», отсюда «улугбек»).

[41] Искомый нами Никопсис иногда называли «Зихийским» очевидно для того, чтобы отличать от других «Никопсисов».

[42] Религиозное движение в Византии (8-9 вв.), направленное на борьбу с почитанием икон.

[43] Средневековая двусторонняя печать на подвеске, распространённая в том числе на Руси и в Византии.

[44] От этого варианта названия галеры появились слова «каторжанин» и «каторга».

[45] Надо сказать, что в русских документах (в частности, в тех, что описывали Адахунское сражение) этот термин звучал, как «ильмень». Не раз мне доводилось читать, что озеро Ильмень, из которого вытекает Волхов, получило своё название от финно-угров. Подобные этимологии считаются в наше время основными. Но тот факт, что русские называли мелководные черноморские лиманы, заросшие тростником, и мелководное озеро, заросшее тростником, одним и тем же термином, всё расставляет по своим местам. Дополнительным доказательством славянской этимологии Ильменя являются названия подобных гидронимов там, где никогда не ступала нога угро-финна. В частности, в местах проживания западных славян (на территории современной Германии), мы найдём город Ильменау, стоявший на одноимённом озере, которое ныне обмелело и превратилось в сеть малых озёр. А также речку Ильменау, приток Эльбы (Лабы). Казаки называли не только лиманы, но и озёра термином «ильмень». Читаем «Донской словарь» А.В. Миртова: «Ильмень — 1) Всякое озеро, озерцо 2) Собственное имя озера. Близ Ильменей обычны и Ильменские хутора. Также называются озёра с заросшими камышом берегами в низовьях Волги; во множестве изобилуют в дельте Волги. И где в Северном Причерноморье (в казацких землях) и в дельте Волги финно-угры?

[46] Турецкий учёный, историк, богослов (1469-1534 гг.)

[47] На Дону традиционно «жабой» называют лягушку. По крайней мере так это зафиксировано в «Донском словаре» А.В. Миртова, изданном в 1929 году в Ростове-на-Дону.

Часть 13

Часть 2

Археологические свидетельства и данные ономастики

От топонимов перейдём к археологическим свидетельствам.

На плато Тепсень, рядом с современным Коктебелем, археологами обнаружены поселения славян. Эти поселения прекратили своё существование в XII—XIII веках. Отрытый на холме храм по своему облику близок к храмам Киевской Руси. Печи близки к традиционно славянским. Остатки древнерусских церквей выявлены и в других регионах Крыма, но основная их часть находится на востоке полуострова (ближе к границам, которыми современные историки ограничивают Тмутараканское княжество). Найденные фрагменты фресковой росписи и штукатурка, близки к подобному материалу киевских соборов XI—XII веков.

Кстати, рядом с Тепсенем (от этого места до Каффы-Феодосии 14 км по прямой) находилось местечко Посидима. То самое, где выгружались войска Ахмет-Паши. Посидима стояла на берегу бухты Провато. Современные жители этих мест называют бухту Праватка, что означает «правая». И на самом деле Праватка является самой правой из четырёх бухт Коктебельского залива.

Подтверждением присутствия славян являются даже т.н. готские могильники с захоронениями по обряду трупосожжения с содержанием элементов черняховской культуры.

Многие исследователи считают Черняховскую культуру готской. Я придерживаюсь совершенно других воззрений на её происхождение. Вельбарская и Пшеворская культуры, оказавшие несомненное влияние на формирование Черняховской культуры, не имеют абсолютно никакого отношения к готам. Это не готы двигались на юг с берегов Балтийского моря, а венды (венеды, руги, велеты), объединённые властью галичан. Если точнее, галлов, бежавших из Норика, Паннонии, Галлии и т.д. от римлян на север. Именно они принесли на север Европы элементы римской культуры. Здесь они сформировали собственный союз, объединив балтийских праславян и автохтонов Северной Европы (носителей гаплогруппы I1). Готы пришли к Дону из Средней Азии во времена императора Траяна, покорившего Парфянское царство и продвинувшего свои когорты к местам обитания древних готов (массагетов, канглов, дахов, саксов). По сведениям собственно скандинавских и германских эпосов вождём (героем), двинувшим войска с берегов Балтии к границам Римской империи был некий Вилькин (Вильцин). Сошлюсь на сказание «О Тидреке Бернском»: «Был конунг по имени Вилькин, славный победами и храбростью. Силою и опустошением он овладел страной, что называлась страной вилькинов, а теперь зовется Свитьодом и Гуталандом, и всем царством шведского конунга, Сканией, Скаландом, Ютландом, Винландом (Vinland) и всеми царствами, какие к тому принадлежат». Вилькинами всегда называли вильцев (лютичей).

Страна вилькинов стала называться Свитьодом и Гуталандом после того, как безжалостный Атилла в середине 5 века загнал готов на север Европы.

Далее Вилькин двинулся к Дунаю. На его пути встало войско Марка Аврелия. Произошло это в 180 году н.э., т.е. задолго до того, как император Траян разгромил Парфию. Сформированное Вилькином царство авторы различных саг о Тидреке называют Русциландом, либо Руссией. Вилькина вполне можно отождествлять с Германарихом (Германариксом). «Риксами» римляне и галлы называли князей. Славянское же «яр», греческие и римские автора всегда передавали, как «гер». Пример: имя славянского князя Яровита в греческих и латинских текстах известно, как «Геровит». Кстати, сами современные «германцы», никогда так себя не называли. Напомню, что немцы сами себя зовут «дойчами». Просто они расселились на землях Ярмании. Так часто бывает в истории. Современные египтяне не имею никакого отношения к Древнему Египту. Берберы не знают, что все их зовут берберами. Турок соседние народы зовут ромеями, а народ суоми финнами. Примеры можно приводить до бесконечности.

Основными носителями черняховской культуры являются анты, государство которых существовало на значительной части Восточной Европы вплоть до вторжения из-за Волги гуннов Баламбера. Их последним государем был тот самый Бож. Глиняная посуда черняховского типа обнаружена в Ай-Тодорском, Инкерманском, Севастопольском и Чернореченском могильниках. К типичным находкам этой культуры, найденным при археологических раскопках в Крыму, относятся: костяные гребни, пирамидальные костяные подвески с кружковым орнаментом, двухпластинчатые и двучленные прогнутые подвязные фибулы, пряжки и железные ведёркообразные подвески. Массовое распространение предметов черняховской культуры в Крыму невозможно объяснить сугубо торговыми отношениями. Это доказывает присутствие предков славян на полуострове в первые века нашей эры. Кроме предметов черняховского типа археологи обнаруживают и артефакты более поздних бесспорно славянских археологических культур, таких, как колочинская и пеньковская. Это указывает на то, что славяне присутствовали в Крыму в 6-7 веках н.э.

К примеру, в нижнем горизонте наслоений Судакской крепости выявлено обилие посуды пеньковского типа.[1] В Судакской коллекции находятся практически все типы пеньковской керамики. Это наводит на мысль, что возможно неспроста русские источники называли Судак чисто по-славянски Сурожем.

***

К ономастическому материалу я отношусь довольно скептически, так как имена у народов часто меняются под воздействием активных соседей и религиозных веяний. Ещё столь любимый нашими германофилами Иордан, написавший в 6 веке «Гетику», отмечал: «Ведь все знают и обращали внимание, насколько в обычае у племен перенимать по большей части имена: у римлян - македонские, у греков - римские, у сарматов - германские. Готы же преимущественно заимствуют имена гуннские».

Но всё же я коснусь и этого вопроса. До нашего времени дошло мало документально подтверждённых имён собственных, проживавших в Крыму народов. К тому же надо учитывать частую кардинальную смену религий и доминирующих племён. Поэтому я буду краток и коснусь лишь содержания одного редкого документа, созданного в Крыму в 1652 году. Называется он «Османские налоговые ведомости». Содержание его достаточно скудное. Он содержит список податных христиан, которые были обязаны платить налог в ханскую казну. Понятно, что христиане в основе своей носили имена, данные им по святцам, христианскому календарю, каждый день которого содержал имена святых. Поэтому вполне естественно, что они получали имена иудейского, греческого, либо латинского происхождения. Но всё же в написании и в прозношении данных имён есть особенности, присущие тому или иному народу. Честно сказать, я не ожидал, что после нескольких столетий татарского, генуэзского и турецкого господства в списке 1652 года можно будет найти какие-либо доказательства славянского присутствия в Крыму. А они есть. Так, одним из наиболее встречающихся в этих списках имён, стал Юрий (Йури). Это имя встречается здесь даже в старославянском варианте: Юрги (Йорги). Не спешите осмеивать меня. Да, это христианское имя. Но каждый народ писал и произносил его по-своему. Приведу примеры, как его произносят христианские народы, проживавшие в то или иное время в Крыму. Армянам оно известно, как Геворг; грекам — Гаврилос, Георгиос; итальянцам (генуэзцам) — Джорджо. И только русские звали носителей этого имени, как Юрий. В наше время оно даже отделилось от имени Георгий. Лингвисты говорят, что нашим предкам было трудно произносить начальную мягкую «г». Отсюда такая странная форма: Юрий, Юрги. Не могу возразить, либо согласиться. Но факт остаётся фактом, Юрий — это чисто русское имя. По форме русское. Родственные русским народы также используют похожие формы, такие, как: Юрко, Юрый, Юрась. Я, честно сказать, предполагаю, что славяне при крещении адаптировали старые свои имена, под новые условия. Именно поэтому славянская форма настолько отличается от аутентичного. Кстати, с другим славянским вариантом имени Георгий в виде Егор, похожая история. Поэтому, частое употребление этого имени (его имеет наибольшее количество списочных душ) если не напрямую фиксирует славян в этих «Ведомостях…», то уж точно говорит о значительном славянском влиянии при формировании этих самых податных жителей Крыма. Подобную форму имеют и многие другие имена списка. Приведу несколько примеров: Кириако (на старославянском «принадлежащий богу»), Кирако, Янко, Параскеве, Василку, Януш. Что интересно, у многих платильщиков налога присутствуют отчества (или южнославянские фамилии) в форме, которую формировали исключительно славяне. Приведу примеры (транскрипция с турецкого): Йури Тодорич, Манол Юрич, Триандафил Йуридж (Юрич), Васил Афендич и т.д. Кроме подобных имён, имеющих явно славянский вариант произношения, можно выделить и другую группу. Я просто приведу её дословно: Красну, Красне, Велед, Стирко, Рус, Руске. Последние два явно являются именами этнического происхождения. Кто-то скажет, что этнические имена чаще всего употреблялись за пределами территорий проживания этнических групп, их давших. Я и не спорю. Странно было бы предполагать, что имя Роман возникло в Италии. Естественно, это произошло за её пределами, как и фамилия Фрязин, обозначавшая выходцев с полуострова, проживающих на Руси. Но Крым издавна был полиэтничен. Здесь подобные имена предполагают, как минимум присутствие этнической диаспоры. Именно поэтому в «Османской налоговой ведомости» множество подобных имён (фамилий): Черкес, Хазар, Татар. Но что интересно сын Татара обозначен в этом списке, как Сава Татарич. А это говорит о многом. Поэтому присутствие в списке этнического имени Руске, совсем не лишнее в системе моих доказательств.

Если кто-то пожелает проверить вышесказанное мной, может обратиться к краткому биографическому справочнику: «Греки в истории Крыма», изданного в Симферополе в 2000 году (стр 283-290).

[1] Пеньковская культура (5-7 вв). Является наследницей Черняховской культуры. Сейчас уже ни у кого не вызывает сомнений её славянское происхождение. Большинство исследователей сходятся на том, что её носителями были анты, несомненно славянское племя.

Часть 14

Часть 3

Летописные свидетельства присутствия славян в Крыму

Если обратиться к современным учебникам, то может показаться, что таких свидетельств и вовсе нет. Между тем они есть. Мало того: их множество.

Начну излагать сведения о присутствии славян в Крыму и на прилегающих к полуострову территориях не по возрастанию летоисчисления, а наоборот: по убыванию (с 17 века к 7 веку и ранее).

Глава 1

Семнадцатый век

Стартую с темы, затронутой в начале. С присутствия славянских рабов на полуострове. О славянских рабах (казацком ясыре) подробно рассказал Эвлия Челеби.

Он пишет, что в Крыму существовал весьма оригинальный налог[1]. Один раз в тридцать лет каждый татарин обязан был заплатить за голову каждого раба, которым владел. Очередной срок этого налога пришёлся на время вступления на престол Чобан Герая.

В этот раз кади (переписчики ясыря) доложили Чобан Гераю[2], что всего в Крыму сосчитано 400 тысяч рабов. Челеби по этому поводу восклицает: «Действительно, пусть хоть камень треснет, но в Крыму нет войска больше, чем восемьдесят семь тысяч, а кроме войска есть еще сто тысяч почитателей Пророка, но ясыря казацкого они имеют четырехкратно по сто тысяч. Если бы все же — да сохранит Аллах — такое количество неверных и своевольных казаков взбунтовалось и восстало бы, то весь полуостров Крымский перевернули бы они вверх ногами».

Отмечу при этом, что здесь и далее Эвлия называет крымских рабов (ясырь) исключительно «казаками», женщин-невольниц — «марий», а девиц-полонянок — «дивками». Именно в такой транскрипции. Всё это прямо указывает на происхождение крымских рабов.

Чобан Герай не поверил переписи кади и послал по крымским городам и весям своих переписчиков. Челеби пишет: «Таким образом насчитано было шестикратно по сто тысяч пленников. Записано было также сто двадцать тысяч невольниц, женщин и "дивок", сверх того, двукратно по сто тысяч "копнов", или юношей пленных, ибо "копна" — это название несовершеннолетнего ясыра. Этих девиц — "дивок", невольников "копнов" и невольниц "Марий" также переписали, хотя, согласно законам, переписывать их не надлежало».

Как не трудно подсчитать: татары Крыма владели почти миллионом славянских рабов.

Беи ширинов, как и во времена Менгли Герая, были склонны к бунту по любому поводу. Естественно, что они возбудились и на этот раз. Собрав всё своё войско, они обложили столицу Крымского ханства, угрожая низвергнуть нового хана, в случае если он не откажется от сбора этого налога. Чобан Гераю пришлось уступить. Но уступить с условием, что ширины помогут восполнить утерянную прибыль большим полоном из Московских земель. Как видим, здесь прямо указывается на место происхождения крымских рабов.

Ширины, всегда готовые участвовать в набегах и грабежах, с радостью согласились и разъехались по улусам в приподнятом настроении. Но рано они радовались, восклицая: «Хан трусоват! Он испугался и уступил нашим требованиям. Мы, ширины, сильные воины. Возьмём и скинем Чобана!» Но новый хан вовсе не был трусоватым глупцом. На утро он объявил о сборе войска для похода на Москву. Род Ширин выставил сильное войско, с которым собирался напасть на неугодного им хана. Но вскоре ширинские беи узнали, что хан собрал под свои знамёна втрое больше войска, чем у них. Тогда они и поняли для чего был объявлен поход на Москву. Поняли и бежали в Азов к туркам, а затем далее в Дагестан. Но я привёл этот рассказ не для того, чтобы повествовать о вечных распрях крымских ханов и беев из рода Ширин. Просто при изложении этих сведений Эвлия Челеби постоянно подчёркивал многократное численное преобладание «ясырских казаков» над собственно крымскими татарами. Приведу ещё один отрывок из его рассказа: «В Крыму находится сто тысяч войска, и когда ханы на войну выступают, то берут с собой не менее семидесяти или восьмидесяти тысяч. По горам, садам и полям ходит сейчас шестикратно по сто тысяч неверных пленников со скованными руками и ногами, но каким-то чудом ни один из этих шестисот тысяч неверных казаков сбежать с полуострова Крымского не может. Ибо когда все крымские воители на войну с ханом выезжают, то вместо них все жены… садятся на коней, цепляют к поясу сабли, привешивают через плечо сагайдаки и вместе с казаками выезжают в сады, в горы и поля... Когда же мужья их из похода возвращаются, то находят урожай уже собранным. Поэтому жители Крыма согласились платить эту несправедливую дань за невольников…»

Кто-то скажет, что под «неверными казаками» Эвлия понимал всю совокупность крымских рабов. Для сомневающихся приведу следующий отрывок из книги турецкого путешественника: «В походы идёт сорок тысяч, а если хан пожелает, в бой идёт восемьдесят тысяч татар, за исключением тех, кто остаётся в Крыму. Потому что в самом Крыму находится четыре раза по сто тысяч пленных казаков, четыре раза по сто тысяч казачьих жён и три раза по сто тысяч их сыновей и дочерей, которых они зовут «копна». И ещё там есть двадцать тысяч греческих, армянских и иудейских неверных. А франкских и мадьярских христиан нет. Из-за того, что в Крыму столько пленных казаков, все военные отряды не ведут в поход. Только хан ходит в поход с восьмьюдесятью тысячами воинов, не имеющими другой веры, [кроме истинной]. Он мстит всему Кяфиристану и толпами уводит их детей на Крымский остров…» Этот отрывок даёт ясное представление о соотношении национальных общин, проживающих в Крыму.

Как-то на пресс-конференции российскому президенту задали риторический вопрос, мол, крымские татары составляли до 18 века основное и к тому же коренное население Крыма. Мол, поэтому они должны иметь на полуострове привилегии титульной нации. На что президент ответил, что не стоит забывать о греках с армянами. Да, соглашусь, эти две нации являются многочисленными и наиболее древними обитателями полуострова. Греки стали массово селиться в Таврии с 5 века до н.э. Армяне появились тысячью годами позже. Эвлия Челеби на страницах своей рукописи неоднократно отмечал, что сами татары связывают своё появление в Крыму с завоевательными походами наследников Чингисхана. А русские? Под русскими в данном случае я понимаю всех славян и казаков. И что, русские вообще не имеют никаких прав на Крым? Количество русских рабов многократно превышало количество татар и турок. Они там вкалывали и умирали. Они там, наверняка, рождались. Или рабы и по современным воззрениям не имеют каких-либо прав?

Глава 2

Шестнадцатый век

Ладно, прочь эмоции… Вернёмся к трезвым фиксациям письменных свидетельств. Шестнадцатый век не столь изобилен по части летописных свидетельств проживания славян в Крыму. Но зато он систематически фиксирует постоянные морские походы донских и запорожских казаков по периметру черноморских берегов. Они настолько часты и болезненны для Османской империи, что задаёшься вопросом: «Насколько прочной и безоговорочной была власть султана в Северном Причерноморье?» Насколько? Судите сами: казаки спокойно спускали свои флотилии в Азовское и Чёрное моря, а турки на протяжении столетий не могли этому эффективно противодействовать. Не буду подробно разбирать количество и направление действий казацких флотилий. С этой информацией легко и просто ознакомиться посредством интернета.

Глава 3

Пятнадцатый век

Гораздо больший интерес для нашего исследования представляет век пятнадцатый. Ведь именно из-за скепсиса моих друзей по поводу славянского происхождения казаков-оргузиев я публикую этот материал. Год падения Каффы 1475 — этот год относится к 15 веку.

Одним из наиболее ярких примеров того, что нога славянина, причём вовсе не раба, неоднократно ступала на крымскую землю во времена описываемых в романе событий, является история возникновения Крымского ханства. Первым ханом полностью независимой Крымской Орды, стал отец Менгли Герая. Как вы считаете, кто помог, а по сути, поставил Хаджи Герая ханом Крыма? Секрет отгадки кроется в месте рождения Хаджи. По месту рождения будущий независимый хан является никем иным, как белорусом. Это не шутка. Он и на самом деле родился в западно-белорусском городе Лида. И всё его детство прошло именно там. И значительная часть молодости. Хаджи Герай родился в Лиде в 1397 году. За два года до этого его отец и дядя бежали из Крыма после вторжения на полуостров войск Тамерлана. Предки Хаджи Герая происходили из ветви чингизидов рода Джучи, с основания Золотой Орды управлявших полуостровом в качестве потомственных наместников крымского улуса. После ухода Великого Хромца, в Крыму началась кровавая борьба за власть. Длилась она до тех пор, пока в далёкой от Чёрного моря Лиде не подрос ещё один реальный претендент. Пожалуй, претензии юного Хаджи Герая были более предпочтительными — ведь он опирался на крепкую руку всемогущего Витовта. Великий князь Литвы в то время и на самом деле был всемогущим. Его держава по своим размерам и многообразию народов являлась империей, раскинувшейся на просторах от Чёрного моря и до Балтийского, от восточных рубежей Смоленщины и до Карпат. Это если не считать польских земель, входивших в унию. Ходил Витовт в походы и против татар. Его армия громила ордынцев на Волге. В 1397 году Витовт вторгся в Крым, подчинил Херсонес и дошёл до Каффы. На следующий год литовский князь вновь совершил походы в Крым и на Дон. В устье Днепра он построил замок. На северном побережье Чёрного моря Витовт укрепил и построил целый ряд городов-крепостей: Дашев (Очаков), Хаджибей (Одесса), Балаклы (на Буге), Рашков, Соколец. Никоновская летопись приписывает Витовту следующие слова: «Пойдём и пленим землю татарскую…»

Эти планы отодвинула катастрофа на Ворскле, где Витовт вчистую проиграл войскам Кутлуга и Едигея. Это тягчайшее поражение навсегда поставило крест на дальнейшей экспансии Великого княжества Литовского на земли Золотой Орды. Тем не менее, Витовт не отказался от своих интересов в восточной политике. Он неоднократно давал приют беглым золотоордынским царевичам и оказывал им посильную помощь в занятии трона. Он надеялся, что в знак благодарности чингизиды помогут ему одолеть Московскую Русь, Орден и недругов на западе. Но всё напрасно. Золотая Орда, вернее, то, что от неё осталось, в то время кипела от непрерывных дворцовых переворотов, междоусобиц и сторонних нашествий. В такой чехарде невозможно было играть вдолгую и успевать получить хоть какие-нибудь дивиденды от вложений. В какой-то момент, поняв, что толку от протежируемых претендентов на золотоордынский престол нет, Витовт захотел за все свои старания на татарской ниве получить хотя бы синицу в руке. Он решил сделать своим верным союзником пусть не хана Золотой Орды, так хотя бы владыку Крыма. Благо, что для этого у него имелся явный претендент, который вырос при его дворе в качестве названого сына. Напомню, Хаджи Герай не просто родился в Лиде, что под Гродно. Всё своё сознательное детство, юность и молодость он провёл в славянских землях. Он жил там до тех пор, когда в 1428 году престарелый Витовт решил направить его в Крым.

Естественно, что Хаджи Герая на полуострове никто не ждал. Абсолютно никто. Про его существование даже не подозревали. Но острые казацкие пики способны творить чудеса. Благодаря им местная татарская элита подчинилась изгою из Лиды. Первыми на его сторону перешли мурзы из рода Ширин, затем все остальные. Но глава рода Ширин Тегене-бей не сдался и сбежал к хану Золотой Орды Улу-Мухаммеду. Вскоре он вернулся с отрядом золотоордынских воинов и согнал с престола Хаджи Герая. Тот в свою очередь сбежал в славянские земли, где Витовт собрал для него новую армию. В 1431 году, не зная, что его попечитель скоропостижно скончался, Герай вновь вторгся с этой армией в Крым, разбил татарское войско и захватил Солхат. И всё повторилось вновь. В 1434 году хан Золотой Орды Улу-Мухаммед появился на полуострове во главе большого войска. Хаджи Герай выступил навстречу. Дальше всё как под копирку. Беи из рода Ширин предали ставленника Литвы и ударили в тыл. Герай с остатками войска вынужден был бежать. Куда? Правильно, за Днепр. Здесь он начал собирать новую армию. Но пришедший к тому времени к власти Сигизмунд отменил поход и отозвал Хаджи Герая к себе. Пожив какое-то время в Вильно, вечный странник-челнок вернулся в Лиду. Многие мои оппоненты уверяют, что в рядах войска Хаджи Герая были исключительно татары, которых, якобы, в те времена в Литве было множество. Но в таком случае, почему Герай не мог собрать армию единокровных воинов и совершить самостоятельный поход? Что ему мешало? Или Сигизмунд был способен указывать «чисто татарской» армии, запрещая или разрешая её походы? Если мы наложим даты походов Хаджи Герая в Крым на историю Литовского княжества, то нам сразу всё станет ясно. Воспитанник Витовта после того, как Сигизмунд расстроил его планы, прожил в Лиде вплоть до 1440 года — года гибели литовского князя в результате заговора. Кстати, известно, что Улу-Мухамед в своё время поддержал в борьбе за литовский престол Сигизмунда, за что просил его не ходить на Крым. В 1440 году к власти в Литовском княжестве пришёл Казимир. Он не имел обязательств перед золотоордынцами. Поэтому новый князь тут же вызвал Хаджи Герая, дал ему в помощь маршалка Радзивилла и направил в Крым. И где здесь «чисто татарское войско»? В результате Хаджи Герай с Радзивиллом изгнали с полуострова наместника Большой Орды. Вся крымскотатарская знать присягнула лидскому изгою на верность, а маршалок Радзивилл от имени великого князя литовского Казимира Ягеллона провозгласил Хаджи Герая крымским ханом.

Но на этом история не заканчивается. Вскоре после того, как маршалок Радзивилл покинул Крым, ширинские мурзы, наплевав на клятвы, затеяли бунт и призвали на помощь хана Большой Орды Сеид-Ахмеда. Тот послал большое войско и Хаджи Герай вновь вынужден был бежать за Днепр. Вскоре он вернулся с новой армией. Здесь кончаются копировочные повторения. На этот раз Герай не сумел покорить Крым. Зато он укрепился в Перекопе, где в течение трёх последующих лет отражал нападения как со стороны полуострова, так и со стороны Большой Орды[3]. В 1445 году состоялась решающая битва между Хаджи Гераем и самим Сеид-Ахмедом. Литовский ставленник победил и триумфально вступил в Крым, где ширинские и иные беи принесли ему очередную присягу. В самом Крыму Хаджи Герая стабильно поддерживали только феодориты, с которыми хан заключил союз. Как в то время практиковалось, сын Хаджи Герая Менгли воспитывался при дворе феодоритского князя Алексея, а сын Алексея рос при дворе Хаджи Герая в Солхате.

Вот такая история чисто татарской междоусобицы. Или всё же признаем, что хотя бы маршалок Радзивилл был славянином? Не примите лёгкий сарказм за утверждение.

Я думаю, все согласятся: крымско-татарская независимость зарождалась при активном участии воинов Великого княжества Литовского (ВКЛ). Только не надо путать современную Литву со средневековой. ВКЛ было славянским государством, собирателем русских земель. Достаточно сказать, что сами литовские князья издавали свои указы и вели переписку на русском языке.

В поисках опоры Хаджи бежал не на Волгу, не на Кавказ, не к османам. Он бежал за Перекоп и Днепр к тем, у кого он родился, вырос и возмужал. Возможно, как раз в благодарность за эту неоценимую помощь Хаджи Герай подарил Витовту очень дорогой и уникальный пояс. Пояс этот был обнаружен в Белоруссии при раскопках вблизи деревни Литва (Минская область). Было установлено, что этот пояс произвели на рубеже 15 и 16 веков каффинские ювелиры. Впрочем, факт дарения пояса не подтверждён источниками. Но всё же, легенды иногда вещают правду.

Эвлия Челеби, путешествуя всю свою жизнь по бескрайним просторам Османской империи и соседних стран, собрал множество сведений в десятитомную «Книгу путешествий».[4] С 1665 по 1667 годы он путешествовал по Крыму и Северному Причерноморью. Челеби зафиксировал давнее присутствие славян и казаков в Крыму. В частности, он нас переносит в 15 век, во времена последующие вторжению османов Фатиха в Каффу.

Так рассказывая о замке Виран Килисседжик, расположенном в самом узком месте Керченского пролива, он указывает, что при генуэзцах здесь была мощная крепость, которую сразу по завоеванию её турками разрушили казаки: «Во времена гяуров это была крепость весьма могучая и укрепленная. Разрушили этот замок казаки азовские, когда замок Керчь под османское управление попал». Другими словами, казаки разрушили эту крепостицу в то время, когда Боспоро (Керчь) была захвачена турками. Произошло это всё в том же 1475 году (год повествования вышеизложенного романа).

Рассказывает Челеби и о крепости Арабат, в которой содержались каторжане, работающие в каменоломнях. Нам этот рассказ интересен тем, что османский автор фиксирует факт существования крымских казаков: «Как-то раз несколько невольников казацких из казаков крымских, пользуясь удобным случаем, переплыли с этого мыса море Азовское и достигли степи Хейхат…»[5]

Что это за «казаки крымские»? Может, как уверяют нас многие современные авторы это были черкесы, не имеющие никакого отношения к славянам? Нет, ничего подобного. Челеби знает только одних казаков. Тех самых, что известны нам, как донские и запорожские. Их он проклинает, их опасается, про них пишет, рассказывая про сидение в Азове (захват и удержание казаками турецкой крепости Азов в 1637-1642 годах).

Глава 4

Четырнадцатый век

Двинемся дальше вглубь веков.

Про крымских казаков упоминает и булгарский летописец Бу-Юрган в «Казанской истории» (середина 16 века). Он относит нас к концу 14 века к событиям, последовавшим за Куликовской битвой (в скобках мои пояснения): «Вскоре после Мамаевой войны разнеслась весть о прибытии в Кыпчак из Кук-Орды (Южной Орды) хана Тахтамыша… Мамай попытался было помешать Тахтамышу переправиться через Идель (Волгу), но Бармак перешел на сторону хана и улубий (Мамай) бежал в Джалду (Крым) со своими биями-убийцами. Но в Крыму злодеев ожидала западня Шонкара, в которой они все лишились своих нечестивых голов. За это Тахтамыш дал Крыму, бывшему раньше лишь улусом Кыпчака, право удельного бейлика и назначил Шонкара первым крымским беком. Шонкар построил себе дворец в городе Багча-Болгар (в последующем переименованный в Багча-Сарай), склонил на службу к себе казаков и вместе с ними остановил продвижение артанцев (литовцев) и раздвинул пределы Джалды (Крыма) от Сулы (Дуная) до Шира (Дона)...»

В этом же веке, как я ссылался выше на Эвлия Челеби, литовские князья не просто вышли к берегу Чёрного моря, но и закрепились в Крыму в районе Херсонеса, разрушив этот древнейший полис и воздвигнув на противоположном берегу Севастопольской бухты собственную крепость Салуния.

Коснусь правдивости этих сведений. Эвлия пишет, что казаки польского короля захватили Сар-керман (Царскую крепость, видимо, название намекает, что Херсонес долгое время принадлежал императорам Византии) незадолго до 1291 года. После захвата «ляшские казаки» некоторое время владели крепостью. Затем крепость завоевали генуэзцы. Через семьдесят лет после первого завоевания ляшские казаки вновь захватили Сар-Керман. И далее вновь приведу дословный отрывок: «В древние времена ее построили польские короли. Когда обладателями Крыма стали генуэзские франки, генуэзцы захватили эту крепость. Через 70 лет польский король и хозяин Ак-кермана Салсал-оглу соединили сердца и помыслы и вырвали эту крепость из рук генуэзцев. Тут один из сыновей польского бея не смог ужиться с братом, и сын польского бея по имени Михаил убежал к московскому королю и привел по воде реки Озю 3 тысячи лодок, а также пешее войско к этому Сар-керману. Они долго воевали с братом. В конце концов ночью брат сел в корабли и убежал из крепости, и ее захватил брат, пришедший из Москвы. Он жил в крепости с московским войском 1 год, и чтобы она не досталась его брату, в конце года разрушил ее».

Давайте порассуждаем о правдивости этих сведений. Итак, 1291 год. Что тогда происходило, кто правил в Литве, в Крыму и в Золотой Орде?

Никаких особо одарённых воителей, способных вторгнуться в Крым, среди литовских князей в ту пору не наблюдалось. Поэтому сделаю 3 предположения.

1. Эвлия Челеби, фразой «в древние времена ее построили польские короли» отсылает нас ко времени крещения Владимира Красное Солнышко. В 988 году русский князь вторгся в Крым, где осадил его главный на тот момент город Херсон (Корсунь) с требованием выдать за него дочь византийского императора. Здесь же, согласно летописям, он принял крещение. Как это событие соотносится с сообщением Челеби? Эвлия вполне обоснованно для своего времени мог называть князя Владимира «польским королём», ведь тот же Киев с 1362 по 1654 год входил в состав Литвы и Польши. Мне возразят, что Эвлия указывает на то, что «польские короли» построили Сар-Керман. Но выше я уже указывал: Эвлия перепутал местами Саркерман (Корсунь) и Салунию. Его Салуния наполнена разрушенными каменными колоннами, что прямо указывает на греческий полис. Значит, Сар-керман, описанный Челеби является Салунией. По названию её вполне можно воспринимать за славянский город. О присутствии в этих местах славян говорит также славянский вариант названия Херсонеса — Корсунь. Что ж, можно предположить, что русские после вторжения князя Владимира в Крым, вполне могли соорудить (для контроля) собственную крепость под стенами Корсуни.

2. Под «польскими королями» Эвлия вполне мог иметь ввиду литовских князей. Всё по той же причине — уния Литвы и Польши. Литовские князья, как мы знаем, нередко провозглашались королями Польши и Речи Посполитая. Вот только история конца 13 века никак не соотносится с возможностями литовских князей. Да, Литва в ту эпоху сильно расширилась за счёт белорусских, украинских и русских земель. Но не более того. Поэтому я бы мог предположить, что западной частью Крыма в конце 13 века завладел Ногай. Этот внук хана Джучи, хоть и не взобрался на золотоордынский трон, имел в своё время влияние гораздо больше ханов Золотой Орды. За свою жизнь, где он только не воевал. И в Закавказье, и в Греции, и в русских землях. Можно перечислять долго. Данниками Ногая были Византия, Сербия, Болгария и Галицко-Волынская Русь. Он был женат на дочери византийского императора. А вот в военном деле Ногай как раз опирался на казаков. Кроме того, в его военных походах участвовали многочисленные дружины болгар, сербов и русинов Галицко-Волынской Руси. Ядром державы Ногая (де-юре подчинённой Золотой Орде, а де-факто независимой) были земли Северного Причерноморья от Дуная и до Днепра. Сходить в поход в Крым для Ногая не представляло особого труда. И оставить в районе Херсонеса Таврического дружину из казаков, тем более. Власть же в Крыму в конце 13 века была непрочной. Правители Крыма ничем особым себя не отметили. Не отметили они себя и далее. Именно на это пеняет Эвлия Челеби. Пример: «В 690 году на его месте ханом стал сын Менгертем-хана Даг Дагаг-хан. Он был склонен к смутам, порокам, безнравственности, развлечениям и увеселениям. Генуэзские неверные, а также короли московов, ляхов, Костантинии и Эдирне, сарафов и болгар, молдаван и валахов, и другие, начали нападать и грабить некоторые места Крыма. Он не попытался освободить крепость Сар-керман из рук ляхов».

Но насчёт Ногая — это всего лишь догадки и ничем не подкреплённые умозаключения. Не более. Наверняка утверждать трудно. История Корсуни, начиная с 13 века, скупа на летописные сведения. Причём, «скупа» — слишком сильно сказано.

3. Можно сделать предположение, что описанные Челеби события как-то связаны с Феодоро. Судить что-либо не берусь всё по той же причине — полное отстутсвие сведений, просто приведу факты, которые в той или иной мере можно связать с информацией Челеби. Смотрите: княжество Феодоро возникло точно в то же время, когда литовский князь Ольгерд вторгся в Крым. Это княжество было полиэтничным, но в состав его населения достоверно входили черкесы. Как известно, казаки, в том числе «ляшские», сами себя называли ещё и черкасами. Севастопольская бухта, на берегах которой Эвлия Челеби обнаружил развалины Салунии и Сар-кермана, служила для феодоритов единственным выходом к морю. Здесь в устье реки Чёрная был единственный морской порт горного княжества — Авлита, который прикрывался крепостью Каламита. Эвлия называет Севастопольскую бухту Авлутой. Крепость Каламита в дальнейшем была захвачена турками и с тех пор стала называться Инкерман. Кстати, крымские татары называли речку Чёрная не иначе, как Чоргунь, что вновь уводит нас к давнему присутствию в этих местах славянского субстрата. Меркатор на своей карте обозначил эту реку, как Casaklen Flu (казачья река). Примерно так её называет и Эвлия Челеби. Ещё один вариант названия этой реки донёс до нас русский картограф конца 18 столетия Фёдор Чёрный. На его карте она обозначена, как Кирмень.

Двинемся дальше. Челеби пишет о генуэзцах, захвативших Сар-Керман. Здесь как раз никаких домыслов нет. Феодоритская Авлита была для латинян костью в горле. Она подрывала монополию на черноморскую торговлю, которую оспаривали между собой Венеция и Генуя. Генуэзцы не единожды ходили войной и вели осаду Каламиты.

Не слишком фантастической выглядит и последняя часть сведений Челеби о городищах на берегах Севастопольской бухты. Просто мы слишком мало знаем о вторжениях литовских князей в Крым. И вовсе не потому, что сведения об этом напрочь отсутствуют. Они есть. Но до страниц учебников они пока не дошли.

Вновь напомню эту часть сведений Челеби: «Через 70 лет польский король и хозяин Ак-кермана Салсал-оглу соединили сердца и помыслы и вырвали эту крепость из рук генуэзцев. Тут один из сыновей польского бея не смог ужиться с братом, и сын польского бея по имени Михаил убежал к московскому королю и привел по воде реки Озю 3 тысячи лодок, а также пешее войско к этому Сар-керману. Они долго воевали с братом. В конце концов ночью брат сел в корабли и убежал из крепости, и ее захватил брат, пришедший из Москвы. Он жил в крепости с московским войском 1 год, и чтобы она не досталась его брату, в конце года разрушил ее…»

Как мы выяснили, «через 70 лет» указывают нам на 1361 год. Именно в это время литовский князь Ольгерд вместе с племянниками (сыновьями его брата Кориата) двинулся в поход на юг. На берегах реки Синие Воды (приток Буга) он разгромил татарское войско. Далее, по отрывочным сведениям, различных источников, он вторгся в Крым. Также мы знаем, что вновь завоёванные южные земли он отдал в управление своих племянников, проявивших себя в этом походе. «Польским королём» в этом отрывке, мог быть только князь Ольгерд. Именно он разгромил крымских татар в битве у Синих Вод. Кто-такой Салсал, выяснить трудно. В описании Челеби он предстаёт этаким полумифическим исполином. Его имя мне ни о чём не говорит. А вот название города, которым управлял Салсал вполне реальное. Ак-керман — это современный Белгород-Днестровский. В дальнейшем он входил в состав средневекового молдавского государства. Мог «хозяин Ак-кермана» участвовать в походе в Крым? Вполне. Мы знаем, что в молдавские господари и князья Феодоро практически всегда были в союзнических отношениях. Мало того, они часто роднились. К примеру, женой упомянутого мной Стефана Великого была дочь феодоритского князя Олубея Мария. Кстати, в источниках она названа «черкешенкой». По свидетельству Мартина Броневского, посланника польского короля Стефана Батория к Крымскому хану Мухаммед-Гирею, татары называли Мангуп (столицу княжества Феодоро) Черкессигермен — «черкесской крепостью». Эти факты очередной раз наводят на определённые параллели.

Далее стоит обратиться к Димитрию, хану Ямбулуцкой Орды. Выше я уже делал ссылку на вероятную причину названия «ямбулуцкая» — от Ямболь, города, прозванного татарами Балаклавой (рыбный город). Мартин Броневский считал, что «Ямболь» — это греческое название. Я бы поспорил. В Болгарии мы найдём город с таким же названием «Ямбол». Это древний город, хорошо известный по античной и средневековой истории. Считается, что его создал в 293 году император Диоклетиан. Тогда город носил название Diospolis — «город Зевса». Византийцы называли его Diampolis, арабы Dinibouli. И только славяне упростили это название до Ямбол, Ямболь. Такой же процесс изменения древнегреческого названия мог происходить и в Крыму. Но не это главное. В некоторых источниках вышеназванный Димитрий, назван «монлопским» ханом. Если под этим названием прячется Мангуп (Манлуп) — горная столица Феодоро, то тогда противниками Ольгерда в битве у Синих Вод предстают исключительно крымчане (орды: перекопская, крымская и мангупская). В связи с эти становится понятным направление основного похода литовского князя — Крым. В связи с этим стоит вспомнить о срочном ремонте стен Мангупа в 1361-1362 годах. В это время башни и стены крепости были в срочном порядке перенесены на более высокое место, основательно перестроены и укреплены. Что послужило причиной на первый взгляд неожиданного похода Ольгерда на юг? Мы не знаем. Можем только догадываться. Возможно, он хотел стать одним из активных участников международной торговли. Также можно предположить, что, крестившись, он решил присовокупить к своему государству православную реликвию, которой, несомненно, являлся Херсонес (место крещения Владимира Красное Солнышко). Или он собирался восстановить в Крыму власть русских князей, которые там правили на протяжении ряда веков. Не знаю.

Двинемся дальше. А кто такой «сын польского бея по имени Михаил»? Если предположить, что в рассказе Эвлия Челеби речь идёт об Ольгерде, сыне основателя династии Гедимина, тогда Михаил — это его брат Кориат. Крестившись, он принял имя Михаил. Обычно в современных исследованиях пишут, что Кориат скончался между 1358 и 1365 годом. Почему такое большое расхождение? Просто никому неизвестно, где был брат Ольгерта в последние годы жизни и где он скончался. Просто он исчез со страниц летописей и всё. Какое отношение Михаил (Кориат) имел к Москве? И имел ли вообще? Имел. В 1349 году великий князь литовский Ольгерд послал своего брата к хану Золотой Орды Джанибеку. Цель: склонить Орду на свою сторону для войны с Тевтонским Орденом и Москвой. Но у Джанибека были свои планы. Он за отступные выдал Кориата и его сыновей Симеону Гордому, правившему в то время Северо-Восточной Русью. Так Михаил-Кориат попал в Москву. Понимая, что брат может стать оружием в руках московского князя, Ольгерд был вынужден пойти на мир с Симеоном в обмен на освобождение брата. Но, видимо, Михаилу в Москве оказали достойный приём. Не даром до нашего времени дошли сведения, что знаменитый герой Куликовской битвы Дмитрий Михайлович Боброк — это один из многочисленных сыновей Кориата.

А есть ли сведения о ссоре Кориата и Ольгерда? Прямых сведений нет, но можно проанализировать косвенные. На ссору братьев может указывать судьба героев битвы у Синих Вод. В ней отличились сыновья Кориата: Александр, Юрий, Константин и Фёдор. Именно им Ольгерд пожаловал вновь завоёванные территории. Но если проследить их биографии, то окажется, что вскоре после триумфа все они оказались изгоями. Казалось бы, наслаждайся правлением огромного государства (Подолии и др.), с царского плеча, подаренного дядей. Ан нет. Александр уже в 1362 году оказался на службе у польского короля Казимира, где принял католичество. Юрий стал искать счастья в Молдове, где впоследствии был отравлен завистниками. Константин перебрался в Венгрию. Там же оказался и Фёдор. Чем объяснить такие коллизии в судьбе героев южного похода Ольгерда? Делайте вывод сами.

Предположу, что, поссорившись с братом, Кориат (Михаил) попытался закрепиться в завоёванной части Крыма. Не получилось. Потерпев неудачу, Кориат бежал к сыну в Москву. По нескольким летописям известно, что в 1356 году великий князь Иван Красный (сын Ивана Калиты) выдал свою дочь «…за Кариадова сына, внука Гедиманова». Карамзин уточняет, что Иван выдал свою дочь Анну за Дмитрия Кориатовича, племянника Ольгерда. Поэтому не приходится удивляться тому факту, что Дмитрий Кориатович Боброк смог занять столь видное место в иерархии Московской Руси. Он стал мужем родной сестры Дмитрия Донского. Этот факт косвенно подтверждает возможную помощь Москвы свёкру Анны в его борьбе с братом за Крым.

Кстати, река Озю, по которой спустился русский отряд — это Днепр.

Глава 5

Тринадцатый век

В 1253 году Крым посетил монах-францисканец Гильом де Рубрук. Двигаясь из Судака к Перекопу, Рубрук остановился у татарского вельможи Скатая, где попытался склонить его к христианству. В ответ Скатай заявил, что не может себе этого позволить, так как не сможет жить без кумыса. По его словам, христиане Крыма утверждают, что им по их вере пить кумыс строжайше запрещено. Рубрук пишет: «Я никоим образом не мог отвратить его от этого мнения. Отсюда знайте за верное, что они весьма далеки от веры вследствие этого мнения, которое уже укрепилось среди них благодаря русским, количество которых среди них весьма велико». Очевидно, что Скатай обитал в области, близкой к горному Крыму. Этот вывод следует из дальнейшего рассказа Рубрука о пятидневном переходе от ставки Скатая до Перекопа.

Из Крыма посольство Рубрука двинулось вдоль Азовского моря на восток к Дону. Здесь они подошли к переправе, которую обслуживали русские: «Сии Руские взимали большие деньги в пользу Батыя и Мангу».

И далее он пишет про Дон: «Эта река служит восточной границей Руссии и начинается из болот Меотиды». Также Рубрук рассказывает о боязни проводников двигаться по степям, так как они наполнены разбойничьими шайками русских и других племён. Напомню, что этот тайный посол французского короля к монгольским ханам отправился в путешествие сразу после покорения чингизидами Восточной Европы.

Отрывочные упоминания о русских в Причерноморье мы найдём и у других авторов той эпохи. Чтобы меня не посчитали голословным приведу парочку примеров. В 1263 году участник дипломатической миссии от султана Бейбарса[6] к хану Золотой Орды Бирке[7], сообщал о том, что в городе Солхат[8] «…живут кыпчаки, русь и аланы».[9] Солхат — это тот самый город, в котором в 15 веке восседал бек Эминек.

Георгий Пахимер[10] упоминает об аланах, русских и готах, покоренных татарами Ногая: «Ногай из тохарцев был человек могущественнейший, опытный в управлении и искусный в делах воинских. Посланный от берегов Каспийского моря начальниками своего народа, носившими название ханов, с многочисленными войсками из туземных тохарцев, которые назывались монголами, он напал на племена, обитавшие к северу от Эвксинского Понта, издавна подчиненные римлянам, но по взятии города латинянами и по причине крайнего расстройства римских дел, отложившиеся от своих владык и управлявшиеся самостоятельно. При первом своем появлении, Ногай взял те племена и поработил. Видя же, что завоеванные земли хороши, а жители легко могут быть управляемы, он отложился от пославших его ханов и покоренные народы подчинил собственному своему владычеству. С течением времени соседние, обитавшие в тех странах племена, каковы аланы, зикхи, готфы, руссы и многие другие, изучив их язык и вместе с языком, по обычаю, приняв их нравы и одежду, сделались союзниками их на войне».

Как видите, Пахимер указывает на то, что покорённые племена порой трудно отличить от завоевателей. Это я делаю предварительную ремарку к своему утверждению (в конце статьи), что многие автохтонные племена Восточной Европы сотни и тысячи лет проживали в степях, прячась под обобщающим именем своих поработителей.

Мы не будем перечислять далее отрывистые упоминания, так как в нашем распоряжении есть гораздо более увесистое свидетельство. Я бы даже сказал, прямое свидетельство проживания русских в Крыму.

Для этого обратимся к началу века. Ко времени, предшествующему вторжению монголов. За три года до приснопамятной битвы на Калке, в Крыму произошло событие, видную роль в котором сыграли русские. В 1220 году крымские половцы обидели сельджукских купцов, отобрав у них товар и деньги. Реакция турецкого султана была незамедлительной. Он тут же собрал флот и отправил его в Крым. Высадившись на берег, сарацины взяли в осаду самый богатый на тот момент город Крыма — Судак (Сурож в русских летописях). По словам турецкого летописца Ибн-Биби (свидетеля событий) жители Судака тут же отправили гонцов к половцам и к русскому князю. Так и написано: «к русскому князю». Современные нам историки либо откровенно не обращают никакого внимания на это свидетельство (по неизвестным мне причинам), либо пишут неубедительный бред, уверяя, что жители Судака обратились к киевскому, либо к каким-то другим князьям Древней Руси. К примеру, вот что говорит по этому поводу доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент Российской академии наук, декан исторического факультета МГУ Сергей Павлович Карпов: «Мы знаем, что, например, в начале тринадцатого века, в городе Судак, было значительное русское население. Русский рязанский князь, это отражено в источниках арабских того времени, персидских, у Ибн-Биби, например, приходил на помощь Судаку, когда на него нападали сельджуки, переплывая через море. Мы такие сведения имеем от начала тринадцатого века».

Откуда здесь взялся именно рязанский князь — совершенно непонятно. Для того, чтобы читатель мог составить собственное представление о сути этого исторического события, приведу большой отрывок штатного летописца турецкого султана Ибн-Биби. Далее текст с моими пояснениями в скобках.

Ибн Биби излагает следующее:

«Рассказ о проезде войска султана через Хазарское (Чёрное) море под командой Хусам-ад-дин Чупана.

Султан пробыл еще некоторое время в Кейкобадии - Кесарии, где и выжидал известий о победах. Когда войско, идя по направлению к Хазарии (Крыму), прошло море, жители Сугда (Судака) увидели, что плывет большое войско. Они немедленно отправили к Хусам-ад-дину посла, которому поручили сказать следующее: «Мы верные слуги и исполнители приказа султана. Неведомо нам, по какой причине послано большое войско. Если в уплате баджа и переправ (пошлины за переправы) обнаружился некоторый недосмотр, то пусть султан штраф наложит; если же султан поход на русских предпринял, то мы согласны дать ему в помощь нашу молодежь, которая будет хорошо сражаться». Одновременно власти Сугдака отправили гонца в степи к кипчацкому хану. Когда флот с войсками турок-сельджуков приблизился к берегу, тотчас же хан кипчацкий отправил посла с уведомлением к князю русскому. В результате из русских и кипчаков составили войско в 10.000 всадников и поджидали, какой ответ принесет посол сугдиан (жителей Судака), отправленный к Хусам-ад-дин Чупану.

Когда вышеупомянутый посол явился к главе амиров, то в речи, обращенной к нему, выразил надежду, что войско турок-сельджуков повернет и возвратится назад, обещав со своей стороны, что жители Сугдака постараются исправить все недосмотры. В конце речи он предложил 50.000 динаров в качестве “сбора на подковку лошадей” войска. Глава амиров Хусам-ад-дин речью этой возмутился и заявил, что он прибыл не для того, чтобы, благодаря золоту, стать недостойным, добавив, что с непокорными он поступит сурово, а подчинившихся — наградит. Таким образом посол ни с чем возвратился домой (в Сугдак). Войско же султана благополучно пристало к берегу, куда и перенесло свое снаряжение. Амир Хусам-ад-дин пир устроил и до полуночи предавался с амирами веселью. Под утро (обращаю внимание на временные рамки!) явился с передового поста всадник и заявил, что показались отряды вражеского войска. Хусам-ад-дин приказал бить военный сбор и начать сражение раньше, чем врагам придет помощь со стороны русских и Саксина[11]. Утром произошло сражение, которое не дало, однако, победы ни той, ни другой стороне. В рядах кипчацкого войска сражались и русские. Прерванное ночью сражение возобновилось с новой силой на следующий день. На этот раз победа окончательно склонилась на сторону сельджукского войска. Кипчаки были на голову разбиты и бежали.

Рассказ о подаче слезной просьбы князем русских и попытке его заключить мир с главой амиров Xусам - ад-дин Чупаном, да будет милосерд к нему бог.

Когда русский князь узнал о гибели кипчацкого войска, то пришел к заключению, что он не в силах сражаться с победоносным сельджукским войском. Поэтому он решил отправить к Хусам-ад-дин Чупану посла мудрого и изворотливого, которому и вручил грамоту следующего содержания: «Слышал я, что Хусам-ад-дин пришел с войском. Не знаю, по какой причине явилось оно и кто враги. Если войско кипчацкое от глупости впало в заблуждение, то я остаюсь верным рабом султана Ала-ад-дин (Кейкобада), каковым вы меня всегда и считайте (Это писал рязанский князь? Вы тоже так считаете?). Просьба моя в том, чтобы Хусам-ад-дин сообщил об этой моей покорности султану». С послом русский князь отправил к Хусам-ад-дин Чупану большие подарки, состоящие из лошадей и русского льна[12] и 20.000 динаров. Когда русский посол к ставке Хусам-ад-дина подошел, то пришел в безмолвное состояние от окружающего великолепия и смог только сказать — о боже! Узнав о прибытии посла, Хусам-ад-дин приказал его с почетом встретить и отвести ему подобающую его положению палатку. На следующий день русскому послу был устроен торжественный прием. Когда его к Хусам-ад-дину ввели то он лицо к земле приложил и послание вместе с подарками вручил. Глава амиров подарки принял и тотчас же войску роздал. Посла три дня продержали без ответа. На четвертый Хусам-ад-дин собрал амиров и сказал им следующее: «Русский посол льстивость проявил и счел обязательным выплату баджа и хараджа. Следует и нам честь нашей власти поддержать и довести об этом до сведения султана». Амиры выслушали мнение Хусам-ад-дина и одобрили его. Он приказал привести русского посла, выразил ему в вежливых выражениях удовлетворение по поводу высказанной русским князем дружбы, одарил его подарками, великолепным халатом и шитой золотом султанской шапкой, вручил ему грамоту, составленную в дружеских выражениях, и отправил домой. После этого он отправил большое количество добычи в Синоп и Кастоманию».

Конец приведённого мной отрывка.

Отдельно отмечу, что из текста становится ясным, что наибольшей силой в Крыму на тот момент обладали русские. Жители Судака просят о помощи половцев, а те обращают свои взгляды на русского князя. Судакцев с их 50 тысячами динаров сельджукский воевода и слушать не стал, а 20 тысяч динаров русского посла принял в качестве знака уважения к князю. Посла также облекли заботой (палатку, соответствующую статусу, торжественный приём) и подарками (шитый золотом халат и султанская шапка). Конечно, это эмоциональная сторона события, но она тоже важна для понимания русской роли в истории Крыма. Всё говорит о том, что русские в начале 13 века были главными в Крыму.

Но вернёмся к сути. Как я уже говорил выше, большинство современных историков данное свидетельство откровенно в упор не видит. Их можно понять — ведь пришлось бы что-нибудь выдумывать и объяснять читателю, приученному к одностороннему взгляду на историю. Но те исследователи, которые решились комментировать летопись Ибн-Биби, выглядят откровенно бледно. Часть этих исследователей сразу (по давнишней привычке) стала утверждать, что свидетельство Ибн-Биби является недостоверным источником. Но эта позиция явно слабая, так как сообщения Ибн-Биби, являвшегося официальным придворным летописцем сельджукского султана, неоднократно использовались маститыми западными учёными в качестве источника точных сведений. К тому же в данном случае он рассказывал не с чьих-то слов, а являлся прямым участником похода в качестве специально посланного летописца. Другая часть исследователей попыталась доказать, что уважаемый Ибн-Биби просто описался и речь в его летописи идёт вовсе не о «русских». Эта позиция и вовсе невнятная. В приведённом мной отрывке Ибн-Биби ровно двенадцать раз упоминает русских. И что, он описывался каждый раз? Это уже ни в какие ворота.

Остальные историки встали на позицию, что, мол, да, скорее всего свидетельство реальное, но речь в нём идёт об одном из двух русских князей: либо киевском, либо рязанском. Как вы читали выше, С.П. Карпов считает, что речь в летописи Ибн-Биби идёт о рязанском князе. Давайте разберём: так это или нет.

В тексте чётко сказано, что половецкий хан с приданным ему русским отрядом заявился уже на следующий день после высадки турецкого войска на берег. Бог с ним, пусть это выглядит совсем нереально, но предположим, что рязанский князь всегда держал в Крыму малую дружину (хотя с чего бы это?). Но далее ещё веселей. Наступило время битвы. Ибн-Биби чётко заявляет, что сражение длилось два дня. И далее он пишет, что русский князь вскоре узнал о поражении и решил откупиться. Где в это время был рязанский князь? Как быстро он узнал о поражении и как быстро смог отправить гонца и дары?

Сотовой связи в то время, естественно, не существовало. Но, вероятно, можно было заказать ковёр-самолёт. Шутки-шутками, но судя по рассказу Ибн-Биби посол русского князя появился вскоре. Откуда он так быстро добрались? И где здесь про Рязань? Нигде. Как видим, подробные описания пиров, впечатлений послов и скорый приход кипчаков с русскими прямо указывает на то, что поход длился совсем не долго. Но чтобы откинуть в сторону всё наносное и все сомнения, давайте просто измерим расстояние от Судака до Рязани. Оно составляет 1 200 км по прямой. Дороги в те времена были весьма извилистыми. Что речные, что сухопутные. Но даже не закладывая коэффициент на кривизну дорог, можно и не будучи профессором сообразить, что общий путь туда-сюда составит 2,4 тыс. км. Половину этого пути должен был пройти гонец, посланный половцами. Если задрать планку и предположить, что конное войско и гонец двигались со скоростью 40 км в день, то рязанский князь должен был подойти к Судаку только через два месяца. И что, турецкое войско столько дней пировало, даже не приступив к штурму? Но ведь, положа руку на сердце и через два месяца Хусам-Ад-Дин не дождался бы рязанского князя. Напомню, что обычно войско проходило в те времена не более 25 км в день. Его тормозил обоз с оружием и припасами. Это раз! К тому же у рязанского князя явно не было сил быстрого реагирования, способных незамедлительно двинуться на выручку незнамо куда. Для организации похода войско ещё следовало собрать. Это два! А правда, с каких это щей, рязанскому князю бросаться неведомо куда? У него что там, санаторий на берегу моря? Но, предположим, невероятное: рязанцы прибыли быстро и успели застать турецкое войско и целёхонький Судак. Предположили? И что сделал запыхавшийся князь? А он отправил к туркам посла с уверениями, что Рязанский князь остаётся верным слугой султана. Что??? Где Рязань и где Турция? Где, я вас спрашиваю? Но бог с ним, сделаем ещё одно невероятное допущение. Пусть он признал султана своим хозяином, хотя бы на словах. И что дальше? Что делает рязанский князь? Чтобы не рассердить заморского султана, русский князь шлёт ему лошадей, двадцать тысяч динаров и русский лён. Ага, выходит, что, выйдя в поход из Рязани, князь ещё и приторговать льном заодно собирался. А лошадей? Откуда лошади? Свои отдал? Значит, в Рязань князь возвращался пешком. Пешком и без денег. Ничего себе сбегал в такую даль помочь Судаку, жители которого готовы были отрядить своих юношей в совместный с турками поход на русских! Очевидно, альтруизм у нас в крови от далёких предков. Ну, ладно, допустим не ожидал увидеть столь грозного противника. С кем не бывает? Но в таком случае, почему бы просто на цыпочках не повернуть назад и видели тебя, как знали. Зачем сразу всё отдавать?

Вот и выходит, что, когда дело касается русских или славян, наши доблестные историки, либо откровенно умалчивают о подобных сведениях, либо пытаются выкрутиться. Но выкручиваются они обычно столь неумело, что просто диву даёшься. Или они нас всех за наивных дурачков держат? Любой исследователь, находящийся в здравом уме, будь он любителем или обличённым регалиями, из этого текста может прийти только к одно выводу. Речь идёт о русском князе, проживающем там же, где и упомянутые в летописи кипчаки. То есть, в Крыму. Это факт и от него так просто не отмахнуться. Очевидно, что русские, участвующие в битве на стороне кипчаков, проживали совсем рядом с Судаком (Сугдеей), а сам русский князь, вероятней всего, правил в Тмутаракани, до которой из Сугдеи не так далеко, но и не так близко. Если быть точным во всём: 142 км по прямой. Сравните 1200 км до Рязани и 142 км до Тмутаракани. И какие впечатления от такого сравнения?

Когда я прилюдно озвучиваю этот вывод, на меня всегда сразу набрасывается сонм несогласных. Мол, где свидетельства русских источников на этот счёт? Вновь отвечу, как и прежде. В русских источниках таких свидетельств и не должно быть. Все русские источники — это церковные своды. Другими словами, их составляли монахи. Православные монахи. И писали они о князьях православных, входящих не просто в Киевскую Русь, но и в православную епархию киевского митрополита. Вот если бы дело и правда касалось рязанского или киевского князя, наши летописи наверняка бы сообщили о столь далёком походе. Но князь из вышецитированного источника либо был христианином другой епархии, либо вовсе являлся язычником.

Хорошо, после столь подробного разбора, надеюсь все согласятся, что в начале 13 века в Крыму и в его окрестностях доподлинно присутствовали русские. И не просто русские, а русские, выращивающие лён, традиционно славянскую культуру.

Глава 6

Двенадцатый век

Ибн-Биби рассказал о походе турок на Судак почти через 70 лет после того, как Идриси поведал нам о Руссии, столице русов в устье Кубани. Объединённые в одно целое эти события хорошо сочетаются друг с другом и создают объективную, неведомую нам до сего времени реальность.

Но обратимся к двенадцатому веку.

После гибели в 1036 году Мстислава Храброго Тмутараканское княжество ещё долго упоминалось русскими летописцами в качестве части Древней Руси. В 12 веке подобные известия сошли на нет. О причинах речь пойдёт ниже.

В конце 1184 года власть в Тмутаракани перешла к человеку, запечатлённому не столько в наших, сколько в грузинских летописях. После убийства Андрея Боголюбского[13] в результате булгарского заговора, его малолетнего сына Юрия, родившегося от второй жены Андрея (булгарской принцессы Байгюль), вывезли в Рязань к князю Глебу, помогавшему заговорщикам. Попечители намеревались использовать княжича в качестве предлога для захвата трона Владимиро-Суздальской Руси. Но у них ничего не вышло. Всеволод Большое гнездо, младший брат Андрея, крепкою рукой подобрал бразды правления и жестоко покарал виновных в убийстве брата. После этого, малолетний Юрий превратился в бесполезную персону, навлекающую на попечителей гнев могущественного князя Северо-Восточной Руси. По этой причине Глеб Рязанский сплавил Юрия в Волжскую Булгарию, откуда была родом его мать. Байгюль-би и её отца (хана Булгарии Амбала Хисами, в русских источниках «Анбала Ясина») Андрей Боголюбский взял в полон во время похода на Булгар в 1164 году. Матерью Байгюль была аланская княжна. Собственно, Байгюль и её отец являлись заглавными заговорщиками. За что жестоко поплатились (Анбала Ясина по приказу Всеволода заколотили в ящик и утопили в озере, Байгюль прилюдно подвесили на воротах и расстреляли из луков). Булгарские ханы, вечные противники князей Северо-Восточной Руси, приютили малолетнего сироту и постарались устроить его судьбу. Для этого в конце 1184 года был организован поход в Тмутаракань. Собственно, жители далёкого русского княжества особо и не сопротивлялись, так как считали это действие привычной княжеской междоусобицей. Ведь, по сути, Юрий был вполне законным претендентом на княжение в Тмутаракани, так как являлся единственным оставшимся в живых сыном Андрея Боголюбского, имеющего не меньше прав на Тмутаракань, чем другие Рюриковичи. Это учитывали и булгары, намеревавшиеся таким образом закрепиться на берегах Керченского пролива.

Возведение булгарами на тмутараканский престол Юрия, на мой взгляд, стало главной причиной знаменитого похода черниговских князей 1185 года, известного нам по литературному памятнику «Слово о полку Игореве». Игорь и его брат Всеволод были возмущены незаконному, по их мнению, захвату Тмутаракани потомками Всеволода Ярославича. Ведь это их дед Олег Гориславич яростно боролся со своим дядей Всеволодом Ярославичем и с его сыном Владимиром Мономахом (прадедом Юрия Андреевича Боголюбского). Ведь это их дед, Олег Гориславич, являлся законным князем Тмутаракани, которого на этом посту утвердило не только обычное право наследования от рода Рюриковичей, но и патриарх Константинопольский, а также император Византии. На тмутараканской печати Олега значилось, что он архонт Матрахи (Тмутаракани), Зихии и всей Хазарии. Собственно, употребление таких терминов, как «архонт», «Матраха» и «Зихия» прямо указывает на то, что власть Олега контролировалась византийским императором. Сохранившиеся печати Олега (в крещении Михаила) подтверждают это: «Господи, помоги Михаилу, архонту Матрахи, Зихии и всей Хазарии». При этом надо упомянуть, что печати Олега, мало чем отличаются от печатей наместников византийских императоров. Зихия — это как раз та самая территория, которую присоединил Мстислав Храбрый, убив в поединке Редедю. Как видите, Тмутараканское княжество не замыкалось на городах Керчь и Тмутаракань, и их окрестностях. Оно было гораздо больших размеров, чем рисуют художники на исторических картах современных учебников. Исходя из титула Олега Гориславича, обозначенного на печати, можно смело предположить, что он как минимум правил всем Крымом (Хазарией), Таманским полуостровом (Матрахой) и Прикубаньем (Зихией).

Предположу, что потомки Олега, правившие до 1184 года, тоже никуда не делись. После того, как в 12 веке волжские булгары начали предпринимать усилия для возведения в Тмутараканском княжестве своего ставленника (одним из результатов чего стало появление здесь Юрия Андреевича), потомки Олега Гориславича не отказались от его наследства. По крайней мере Идриси, написавший в 1154 году по заказу сицилийского короля историко-географическое сочинение, сообщает о двух русских центрах на берегах Керченского пролива: Таматархе и Русиййи. Эти два центра, по его словам, постоянно враждуют между собой. Я думаю, что упомянутый в моём романе генуэзец де Гизольфи породнился с потомками Олега и его византийской супруги. Именно поэтому источники сообщают, что для захвата власти на Кубани Гизольфи женил своего сына на невесте из греческой династии, издавна правившей в Таматархе (Тмутаракани). В этой связи стоит напомнить, что супруга Олега происходила из знатной греческой фамилии. Также предположу, что Гизольфи хорошо было известно, что одним из предков таматархской невесты был князь Олег Гориславич из рода Рюриковичей. Именно поэтому последний тмутараканский князь Захарий Гизольфи писал письма Ивану Великому (деду Ивана Грозного), умоляя принять его под своё крыло. Кстати, в письмах он сам себя именует не Захарием Гизольфи, а Захарием Гуил Гурсисом. Не является ли последняя часть имени отсылкой к древнему происхождению тмутараканских правителей от русских князей (от урусов> хурсов> гурсов)?[14]

Кроме того, если исходить из версии, что город Русиййа, упоминаемый Идриси — это современный Темрюк (он находится в 22 милях (42 км) от Таматархи-Тамани, как указывает Идриси), то можно понять причину, по которой Большая и Малая Кабарда столь упорно просились в состав московского государства. Вполне очевидно, что Кабарда брала свои истоки от того самого Тмутараканского княжества. Поэтому можно предположить, что Мария Темрюковна являлась потомком династии русских тмутараканских князей. Именно поэтому она стала женой Ивана Грозного. Впрочем, это только предположение.

В дальнейшем после правления Олега Гориславича прямых свидетельств русских летописцев о том, что Тмутараканским княжеством правят русские князья, нет. Зато есть свидетельства латинских, арабских и турецких авторов, в соответствии с которыми основное население Тмутаракани составляли русы и аланы, а князья Матрахи именуются не иначе, как «русские». Исходя из этого можно предположить, что вплоть до булгарского вторжения 1184 года Тмутараканским княжеством правили прямые потомки Олега и его византийской жены, вероятно являвшейся племянницей императору. Звали её Феофания. Умерла супруга Олега не раньше 1090 года. Феофания происходила из знатного рода Музалонов. При этом приходилась тёткой будущему патриарху Константинополя Николаю IV. Именно византийцы сделали ставку на Олега, женив его на представительнице знатного рода. В 1083 году в сопровождении византийского флота и императорской армии Олег и Феофания явились в Тмутаракань и стали править этим легендарным княжеством. Как видите, борьбу за престол далёкого Тмутараканского княжества вели: в 1083 году Олег, в 1184 Юрий, в 1185 Игорь. Борьба при этом велась совсем не шуточная: с подключением сторонних тяжеловесов в виде Волжской Булгарии и Византии. Это и понятно, через Керченский пролив в то время происходила самая выгодная торговля с Индией, Персией, Китаем и с северными странами. Поэтому свидетельство Идриси о том, что Матраха и Русиййа ведут непрерывную борьбу друг с другом, меня не удивляет.

По поводу вышесказанного могу отметить полное и безоговорочное влияние русских в Крыму и на сопредельных территориях. Ведь все три, указанных мной претендента на власть в Тмутаракани были русскими. Вернее даже так: русскими князьями из рода Рюриковичей. В связи с этим стоит озвучить один интересный факт, подтверждающий существование славян (и даже «России») в Крыму в стародавние времена.

В 1912 году при раскопках в Керчи была найдена древняя печать. Надпись на ней гласила: «Господи, помоги своей рабыне Феофании, архонтісі России, Музалоніссі». Сейчас эта печать хранится в Эрмитаже.

Прежде, чем перейти к дальнейшему изложению, позволю себе небольшую ремарку. В своё время я досконально разбирал текст «Слова о полку Игореве». Результаты публиковал в интернете. Основные мои усилия были устремлены на выяснение направления похода черниговских князей. Тем не менее, попутно мне посчастливилось сделать сразу несколько открытий, на которые по какой-то причине никто из серьёзных исследователей не обратил никакого внимания. К примеру, в тексте «Слова…» есть упоминание неких «дебрь Кисаня». Приведу отрывок в контексте: «Всю нощь съ вечера бусови врани възграяху у Плѣсньска на болоньи, бѣша дебрь Кисаню и не сошлю къ синему морю». Исследователи обычно начинают в этом месте проявлять разного рода измышления. Мол, это какая-то языческая аллегория, либо описка переписчика. Ничего подобного. Почему-то никому в голову не пришло поискать слово «Кисан» в специализированных словарях. В редком татаро-русском словаре 19 века это слово нашлось. Оно было в приложении, где географические названия дублировались на русском и татарском. Так вот, Кисан — это ничто иное, как Рязань. Кстати, наличие именно такого названия на татарском языке прямо указывает на домыслы, когда этимологию топонима «Рязань» выводят из «эрзянь» — племенного названия финно-угорского племени эрзя. Дело в том, что сам топоним «Кисан» несомненно выводится из татарского глагола «кисантэ» — «резать», что смыкается с русским названием «Рязань». Ещё одним примером моих реальных успехов является толкование текста «Слова…» о песнях готских дев: «На реке на Каяле тьма свет прикрыла; по Русской земле рассыпались половцы, точно выводок гепардов, и великую радость пробудили в хинове. Уже пала хула на хвалу, уже ударило насилие по воле, уже бросился Див на землю. Вот уже готские красные девы запели на берегу синего моря, позванивая русским золотом, поют они о времени Бусовом, лелеют месть за Шарукана…» Все исследователи в один голос утверждают, что речь идёт о готах Крыма. Да, и «берег синего моря», вроде как это подтверждает. И «время Бусово», когда в 4 веке готы убили Буса (Божа) князя антов, захватив таким образом власть в государстве сарматов (антов, аланов). Но причём тогда «месть за Шарукана»? Шарукан являлся реальным половецким ханом. Почему готские девы должны лелеять месть за его унижение (разгром русскими войсками и пленение). А дело в том, что я правильно вам рассказывал о потомках ветви индоевропейцев, носителей гаплогруппы R1b. Именно они являлись носителями тотема в виде тура (полорогого быка), отчего и прозвались туранцами, тюрками, турками, тюрингами. Как и все предки индоевропейцев, древние готы были кочевниками. Согласно «Саге об инглингах» и «Старшей Эдде», проживали предки готов в Великом Туране (в Средней Азии). Откуда и выдвинулись в начале нашей эры к Дону, где долгое время воевали с антами (названными в сагах «вантами» «ванами»). Они не были классическими носителями тюркских языков. Они говорили на готском наречии, положившем начало всем современным германским языкам. Тюркские языки — это результат ассимиляции готских (массагетских) племён восточными племенами. Формировались тюркские языки к северу от Китая и выплеснулись на запад в период экспансии двух Тюркских каганатов. Эти экспансии стали причиной распространения тюркских языков по всем степям Евразии и ассимиляции многих племён (в том числе носителей R1a) тюрками. Именно поэтому алтайцы и киргизы являются наиболее чистыми носителями гаплогруппы R1a, но говорят они на языках тюркской группы и выглядят по-восточному. Половцы явились одним из последних тюркских племён (изначально тюркских), которые имели генетические признаки индоевропейцев (светлые волосы и голубые глаза). Эти мои утверждения зиждутся не только на русском названии этого племени — половцы (от полова, светло-жёлтый), но и на свидетельствах ряда европейских писателей. Матвей Меховской (1457-1523 гг.) в своём «Трактате о двух Самариях» свидетельствует: «Половцы — это племя, обитавшее по северному берегу Эвксинского моря, за Меотидскими болотами, которое другие называют готтами (Gotthos)». Ему вторит австрийский посол при русском дворе Сигизмунд Герберштейн (1486-1566 гг.): «Русские утверждают, будто половцы были готы, но я не присоединяюсь к их мнению». Это «я не присоединяюсь к их мнению» является прямым доказательством того, что русские и на самом деле называли половцев ещё и готами. А иначе зачем австрийскому послу понадобилось упоминать сведения, которые расходятся с его мировоззрением. Другими словами — это констатация факта. Яков Рейтенфельс, побывавший в Московии в 1670-1673 годах также называет половцев готами: «…те половцы, которые жили первоначально близ Волги, т. е. готоланы и сарматоготы, остатки готов, были истреблены татарами при их нашествии на Московию...» Речь здесь несомненно идёт о половцах, обитавших в указанных местах и истреблённых при нашествии монголо-татар, считавших половцев своими «сбежавшими рабами».

Половцы пришли в Восточную Европу из Средней Азии (Туркестана), оттуда же, откуда несколькими веками раньше нагрянули готы. По крайней мере на это указывает ряд скандинавских источников. В частности «Сага об инглингах» повествующая о прибытии готов на берега Дона и о борьбе готов с донскими ванами, прямо указывает, что пришли они из Средней Азии (Великого Турана). В саге рассказывается, что на земле предков остались два брата Одина (Ве и Вили), а также о том, что конунг Свейгдир, пятый правитель скандинавов, если начинать считать с Одина, «… побывал в Стране Турок … и встретил там много родичей, и эта его поездка продолжалась пять лет». В этой саге даётся точное описание маршрута миграции древних готов из Средней Азии мимо южной оконечности Уральских гор на Дон, а оттуда в Скандинавию, а также точное время начала исхода готов: когда римляне появились на границах их прародины (речь идёт о войнах Рима с Парфией и Сасанидской Персией во 2-3 веках).

Раскрыл я и термин «хинове», употребляемый не только в «Слове о полку Игореве», но и в русских летописях. Изыскания на эту тему изложены мной в статье «Цингаловы».[15]

Несомненно, что автор «Слова…» вполне отчётливо понимал происхождение и готов, и печенегов, и половцев. Поэтому в данном отрывке плачут вовсе не крымские, а половецкие девы, которых он называет готскими, подчёркивая родственность перечисленных народов. Древнерусский автор при этом проводит параллели, вспоминая и готов, разгромленных и «разведённых на две стороны» в 4 веке Бусом, и печенегов, давно «прищученных» русскими ко времени похода Игоря, и половецкого хана Шаруканя, разгромленного войсками Владимира Мономаха в 1111-1116 годах. Другими словами, данный отрывок и свидетельства Меховского с Герберштейном являются важными доказательствами моего утверждения о среднеазиатском происхождении готов.

Вот такие превратности этногенеза, когда из одного этнического корня (носителей гаплогруппы R1b) вырастают столь разнообразные плоды в виде готов (современных германцев), половцев и тюрок.

Есть и другие открытия. Но о них чуть позже.

Я достаточно сильно отвлёкся от заданной темы. Поэтому вернёмся к славянам Крыма. Поход Игоря закончился бесславно, а Юрий Боголюбский в конце того же 1185 года перебрался в Грузию (видимо в Тмутаракани, месте жарком и переменчивом, нашёлся местный претендент на княжеский трон), где женился на царице Тамаре. Брак этот продлился всего два года, после чего по инициативе Тамары он был расторгнут. Надарив бывшему мужу подарков, она отправила его на корабле в Константинополь. Но в столице ромеев беглому князю делать было нечего. Империя клонилась к закату своего величия и судьбы иноземных изгоев ей были уже безразличны. В русские княжества вход ему был заказан, так как там не было ни прямых родственников, ни лиц, заинтересованных в его возвращении. Да и воспитан он был в духе русского антагонизма. Но и в Булгарию Юрий возвращаться не захотел. Всё, что могли, правители булгар для него уже сделали. Зато грузинские аристократы, недовольные правлением самовластной Тамары, быстро проявили к нему интерес. Основным союзником Юрия стал царский советник Абул-Асан (Аблас). Это именно он в своё время предложил кандидатуру Юрия в качестве жениха. На деньги изгнанных из Грузии вельмож была собрана армия, во главе которой бывший муж Тамары вторгся в пределы страны. Потерпев поражение с первой попытки, Юрий предпринял ещё две. Безрезультатно. При этом он попал в плен, но был прощён бывшей супругой.[16] В конце концов опальный князь смирился с положением изгнанника. Единственное, что скрасило его удел — это сын, которого он выкрал в Тбилиси. С малолетним ребёнком несостоявшийся царь некоторое время скитался по государствам, соседствующим с Грузией. Осознав, что ему не удастся одолеть свою бывшую супругу, Юрий ретировался на территорию Волжской Булгарии. Здесь, получив должность воеводы, он во второй раз женился. Сын же Тамары вырос и тоже вскоре поступил на булгарскую службу. Булгарский хан поставил его во главе гарнизона Белой Вежи. Сын Юрия Андреевича и царицы Тамары сумел отметиться и в русской летописи — в повествовании о битве на Калке. Здесь он фигурирует, как предводитель бродников Пласкина. Странное имя? Вовсе нет. Юрий дал своему сыну имя того, кто помог ему стать царём Грузии — имя Абласа. Когда молодой Аблас стал воеводой Саркела (Белой Вежи), называемого булгарами Хином, его имя стало звучать, как Аблас-Хин, что и послужило поводом русскому летописцу назвать его Пласкиной. Бродниками же гарнизон Белой Вежи называли по той причине, что рядом с крепостью располагался древний брод через Дон, по которому сухопутные торговые караваны следовали к Волге и к Каспию. В 1223 году Субэдэ-богатур взял Саркел приступом. Пленённый Аблас, как известно, уговорил русских князей сдаться монголам. Субэдэ всех обманул и никого не пожалел, уничтожив при этом элиту русских войск под корень. Далее он двинулся в Крым, а уже оттуда в Волжскую Булгарию.

[1] Налог этот являлся древним. Эвлия называет его «чингисханским законом».

[2] Был воспитан при дворе турецкого султана, который к родовому имени хана «чобан» добавил имя Адиль. Крымский хан с 1666 по 1671 год.

[3] Вполне возможно, что именно в то время крупный полуостров, врезающийся у Перекопа в Сиваш, стал называться Литовским.

[4] Османский путешественник, исследователь, писатель (1611-1682 годы жизни).

[5] Степи Хейхат — одно из восточных названий Причерноморских степей.

[6] Мамлюкский султан Египта и Сирии (1260-1277).

[7] Монгольский правитель Улуса Джучи с 1257 по 1266 год. Первым из потомков Чингисхана принял ислам.

[8] Ныне Старый Крым.

[9] Поляк А. Н. Новые арабские материалы позднего Средневековья в Восточной и Центральной Европе. — М.: Наука, 1964. — С. 29−61

[10] Византийский учёный 1242-1310 гг.

[11] Саксин, древняя провинция с центром в районе современного Волгограда. Восточные авторы Белую Вежу иногда относили к этой провинции. Предположу, что здесь речь идёт именно о Белой Веже (Хине, Саркеле), которой, в ту пору правил Пласкина.

[12] В раннем Средневековье ткани ценились наравне с золотом. К примеру, варяги императорской гвардии Византии, предпочитали получать плату за службу не деньгами, а отрезами.

[13] Великий князь Владимирский, сын Юрия Долгорукого, внук Всеволода Ярославича (сына Ярослава Мудрого). Убит в 1174 году.

[14] Можно даже предположить, что и вторая часть имени является больше титульным, чем личностным. Ведь «гуил» это не что иное как династическое имя тех, кто ведёт своё происхождение от рода Аттилы Дуло, звучащее в некоторых языках (в частности, в венгерском), как Gyula. Князья, цари и короли из рода Дуло правили Волжской Булгарией, балканской Болгарией, Тмутараканью, государством вятичей, Венгрией. Согласно булгарским летописям, род Рюриковичей — это ветвь родового древа Дуло. А Игорь Рюрикович являлся сыном Лачына (Сокола), правителя всей Булгарии, в которую входили и все земли Древней Руси, включая Киев. Имя же «Игорь», согласно «Гази-Барадж тарихы» никоим образом не связано с именами скандинавов (Ингерд и подобные ему). Это типичное для Средних веков этническое имя, указывающее на то, что его мать имела угорское происхождение. То, что булгарские источники правы, уверяя в том, что т.н. Рюриковичи были из династии Дуло, косвенно подтверждает гаплогруппа N1а, которая обнаружена у большинства представителей рода Рюриковичей и представителей династии Дуло. В таком случае последний правитель независимой Тмутаракани именовал себя в письме к русскому царю «Захарий из русской ветви рода Дуло». По поводу же Лачына скажу, что в ту пору государство булгар в Восточной Европе в значительной степени ославянилась. Это утверждает и Гази-Барадж, и косвенно признаёт автор «Слова о полку Игореве».

[15] Хинове — это печенеги, народ проживающих на рубеже эр в Семиречье и на северо-западе Китая (Хина, одно из названий Китая). Из-за места их древней прародины печенегов (баджанаков) часто называли «хинове», а также «цингалами» (цынганями). Русские князья традиционно нанимали печенегов в качестве княжеской дружины. Сами князья, как известно, не селились в городах. Для этого за стенами городских крепостей возводились княжеские крепости. Такие укреплённые городки, населённые печенегами, зафиксированы как: Цингалы (несколько населённых пунктов на Украине), Хинов (Воронеж), Хин-Кала (Цинлянск, Цимлянск, Белая Вежа), Китай-город (множество топонимов по всей Восточной Европе). Остатки печенегов, как известно, откочевали к Дунаю, где вскоре исчезли из хроник. Зато вдруг из ниоткуда появились кочевники-цынгане (греч. Τσιγγάνοι — цинга́ни; итал. — zingari), большие любители лошадей.

[16] Этот факт противоречит утверждениям Гази-Бараджа о том, что Тамара была чуть ли не исчадием ада в юбке.

Часть 15

Глава 7

Одиннадцатый век

Русские летописи достаточно регулярно описывали события, происходящие в Тмутараканском княжестве в 11 веке. Не буду перечислять всех князей, в то или иное время правивших на берегах Керченского пролива. Коснусь наиболее важных событий.

Про Олега Гориславича, женатого на Феофании Музалон, я достаточно подробно писал выше.

Вторым тмутараканским князем, правившим в 11 веке и оставившим яркий свет в истории Руси, является Мстислав Владимирович. Или, как его чаще звали, Мстислав Храбрый.

В его время Тмутараканское княжество предстаёт мощным форпостом Руси. Настолько мощным, что местная дружина стала решающим фактором, в восхождении Мстислава к вершинам русской государственности.

Для начала обратим пристальное внимание на период истории Древней Руси, начавшийся сразу после смерти Владимира Красное Солнышко. Когда он умер, среди его многочисленных сыновей (их было не меньше тринадцати) вспыхнула нешуточная борьба за власть. В конце концов претендентов на трон осталось двое: Ярослав Мудрый и Мстислав Храбрый. Согласно летописям, князь Владимир отдал Тмутараканское княжество, лежащее на обеих берегах Керченского пролива, в удел своему малолетнему сыну Мстиславу. Мстислав долго со стороны следил за борьбой своих старших братьев за киевский престол. Борьба эта была кровопролитной и казалась бесконечной. Только через 8 лет после смерти отца, возмужав, Мстислав впервые предъявил свои права на его наследство, захватив с тмутараканской дружиной (основу которой составляли черкесы) Чернигов. Сюда он и перенёс свою столицу. Перед тем в 1022 году Мстислав Храбрый совершил поход вверх по Кубани и покорил касогов, лично зарезав в честном поединке их князя Редедю. До этого Мстислав укреплял своё влияние в Крыму, где помог византийцам восстановить власть в Херсонесе. В 1024 году, тысячу лет назад, Мстислав в битве при Листвене наголову разбил варяжское войско Ярослава. С остатками своей армии побеждённый брат бежал в Новгород.

Вот здесь я вновь вернусь к собственной фразе о критическом восприятии информации и её анализе. Внимание! Что обычно делал победитель с побеждённым? Правильно, Мстислав мог сотворить со своим братом всё, что его душеньке заблагорассудится. Но что сделал триумфатор? Возможно, он оказался настоящим братом и просто хорошим человеком. Да, вполне возможно. Хотя в ту пору это выглядело невероятным по своей уникальности событием. Но факт остаётся фактом — Мстислав предложил Ярославу поделить Русь поровну: «Сѣди ты на столѣ своемь Кыевѣ, понеже ты еси старѣй братъ, а мнѣ буди ся сторона». В результате Ярослав (что, естественно) согласился, и они поделили наследство отца пополам. Так говорят летописи. Так утверждают современные историки. Срединной линией разделения стал Днепр. А теперь наложим это деление на карту Киевской Руси, которую легко найти в учебниках истории. Впрочем, других карт у нас и нет. Наложили? Вас ничего не напрягает? Какие русские земли достались победителю? Перечислю, это совсем не трудно: Черниговское княжество, княжество Тмутараканское и крепость Белая Вежа. Всё на этом. А проигравшему? Проигравшему достались сущие пустяки: новгородские и псковские земли, вся Северо-Восточная Русь с Ростовом Великим, Муромом, Суздалем и Владимиром. Куча княжеств по правому берегу Днепра, вплоть до границ с Угорщиной, Польшей и Влахией (Волынь, Галиция и т.д.), Полоцкая земля, Смоленщина. И ещё много чего. Да, территорию современной Белоруссии забыл (Туров, Минск, Пинск и т.д.). Впрочем, они в списке земель, отошедших к Ярославу Мудрому, вполне могут затеряться. Ещё раз спрошу: «Вас это не напрягает?» Не кажется ли вам странным такое деление? Или Мстислав был слишком «Храбрым», а потому не менее глупым? Нет, конечно. Всё это не так. Всё это может так выглядеть только на первый взгляд. Любой здравомыслящий исследователь обязан был обратить на эту несуразность и несоразмерность самое пристальное внимание. Но почему-то никто кроме меня не обратил. Странно.

Давайте разбираться. На мой взгляд, ничего удивительного в таком делении нет. Я считаю, что в степях Восточной Европы в те времена проживало много потомков скифов и сарматов, на основе которых и сформировались славяне. Эти потомки скифо-сарматов по-прежнему оставались кочевниками, либо находились на стадии перехода к оседлой жизни. Поклонялись эти кочевники старым богам и назывались сторонними хроникёрами скифами, сарматами, сакалибами и сакланами. Они и были прямыми предками черкесов-казаков. Их земли и учитывал Мстислав при делении державы, доставшейся в наследство от отца. На них он и собирался опираться в дальнейшем. Поэтому при дележе ему достались не только Чернигов и Тмутаракань, но и вся территория от Днепра до Волги.[1] Только этим можно объяснить столь несуразное на первый взгляд деление. Но вслед за объяснением этой несуразности сразу возникает новый вопрос. Почему мы ничего не знаем об этих предках казаков?

Для того, чтобы понять, где они от нас прятались, надо знать и понимать многослойное устройство степных империй, государств и обычных уделов (улусов). Вспомним для примера структуру аварского каганата, веками владевшего огромными территориями Восточной Европы. Структура эта представляла собой пирамиду. Верх этой пирамиды занимало немногочисленное, но воинственное аварское племя. Принадлежность к этому племени являлось привилегией, которую защищал закон. Авары были элитой каганата. Правящей элитой. Сами они никогда в бой не вступали. Для этого у них были зависимые народы. Ступень ниже в аварской пирамиде занимали булгары. В каганате они исполняли функции надсмотрщиков и карателей. Они следили за порядком и наказывали любое проявление неповиновения. Основание аварской пирамиды составляли многочисленные славянские племена. Они были главными налогоплательщиками и ударной армией, идущей на штурм вражеских позиций. Во время битв позади славян стояли заградительные отряды булгар, следящих за отсутствием паники, но в то же время готовых броситься в бой, чтобы решить исход сражений. Много вы узнали из летописей о славянах Аварского каганата? Да, практически ничего. Так, вскользь. Везде: авары сделали то-то, авары пошли войной на того-то. Но стоило скинуть иго авар (обров в русских летописях), как о них сразу все забыли.[2] Даже Нестор на примере этого высказался нарицательно: «Сгинули аки обры». Слишком малым народом они являлись по сравнению с морем славян.

Каганат назывался «аварским». Но авары моментально растворились среди франков. А славяне живут на территории бывшего каганата до сих пор. Именно эту мысль я стараюсь донести. Часто за внешним названием скрывается совсем другая суть.

Славян в каганате было в сотни раз больше, чем авар и булгар вместе взятых. Почему же славяне терпели тех, кто их за людей не считал, кто бросал их в мясные штурмы на неприступные стены Константинополя и Салоников? В кровавые штурмы… В безжалостные… Как говорится, до последнего славянина. Как они терпели тех, кто по свидетельству русского летописца запрягал в телеги славянских женщин? Тех, кто по свидетельству франкского хрониста Фредегара, приезжая к славянам на полюдье, нагло в открытую насиловал их жён и дочерей. Как? Почему не восстали? Ведь их так много, а авар так мало. К примеру, византийский историк Менандр в конце 6 века утверждал, что этнических авар, завоевавших миллионы славян, «насчитывалось около двадцати тысяч». Такая огромная разница в численности — почему не восстали? Всё очень просто. В каганате хорошо действовал старый имперский принцип: «Разделяй и властвуй!» Славяне были разобщены. Мало того, авары натравливали одно славянское племя на другое. Это натравливание привело к тому, что некоторые славянские племена просто исчезли. Испарились вовсе. Как-будто их и не было. Всё, как всегда. Всё, как сейчас. Сделаю ударение на последнюю фразу.

Примерно таким же образом были устроены и другие империи кочевых народов: гуннов, тюрков, монголов, хазар. Новые воинственные племена выгоняли с насиженных мест предыдущих владык и занимали их место на вершине давно выстроенной пирамиды. Но основная масса племён оставалась на своих родных пастбищах и землях, подчиняясь новым хозяевам, платя им дань и участвуя в набегах и войнах. И всё повторялось вновь. Со сменой «царских» племён, менялись и этнонимы. Многие старожилы восточноевропейских степей уже давно позабыли, что они когда-то назывались сколотами, сарматами, роксоланами, скифо-сарматами, антами, асами, аланами. Многие из них были ассимилированы. Но судя по устойчивым обобщениям персидских, арабских, византийских и других авторов, называвших кочевые племена причерноморских степей «скифами», «сарматами», «сакланами», «анчийцами» и «сакалибами» — основная масса кочевников Восточной Европы продолжала говорить на языке, который можно было отнести к праславянскому.

К этому же выводу придёт тот, кто трезво взглянет на результат раздела Руси между Ярославом и Мстиславом. Или вы считаете, что Мстислав опирался в борьбе с могущественным братом, который до этого подчинил своей воле всю известную нам Русь, лишь на черкесов Тмутаракани? Вы правда так считаете? Кстати, дальнейшая активная деятельность Мстислава прямо указывает на то, что в степях Восточной Европы, отошедших к нему после раздела, он имел всестороннюю поддержку.[3] Как известно, начав с правления в Тмутаракани, Мстислав смог захватить и Белую Вежу, и Чернигов с Переславлем, и все степи вплоть до Волги. Он сражался и с волжскими булгарами, и с их союзниками в прикаспийском регионе. Мстислав подчинил своей воле алан, аварцев, адыгов и касогов. Победив Ярослава, он совершил ряд походов в Закавказье, погромив Дербент, Ширван, Армению и т.д. Во втором кавказском походе погиб его единственный сын Евстафий.

С другой стороны, следует обратить внимание с какой лёгкостью аланы и многие другие обитатели восточноевропейских степей подчинялись русским князьям: Святославу, Владимиру, Мстиславу. Это происходило так запросто, словно они являлись ближайшими генетическими родственниками. Не я первым обратил на это внимание. Это давно заметили добросовестные исследователи. Ещё профессор Мавродин В.В.[4] предполагал существование старинной этнической связи. Он отмечал, что само появление в дружине Мстислава алан, касогов, овсов было обусловлено не только успешными военными походами Мстислава, но и предыдущими вековыми социально-культурными и этническими связями народов Северного Кавказа с народами славянского Приднепровья и Подонья. Связями, возможно, уходящими ещё в древний скифо-сарматский мир. Также отмечу, что впоследствии черкесы степей Северного Кавказа назывались пятигорскими казаками. И внимание в данном случае надо обращать не на «казаки», а на «пятигорские». Именно так, чисто по-славянски, они были названы не только в русских летописях, но и во многих иноязычных источниках. Так они обозначены на десятках портуланов и карт Средневековой Европы.

В подтверждение моего утверждения о славянской по своей сути, но не христианской по общей вере державе Мстислава сошлюсь на арабские источники той эпохи. Все они рассказывают о существовании не одной Руси, а двух или даже трёх. Об этом нам рассказывает не только араб Идриси, но и базилевс Византии Константин Багрянородный.

В ответ на мои рассуждения мне всегда парируют: «Предположим, что в степях Восточной Европы присутствовали родственные славянам племена. В таком случае, почему мы о них ничего не знаем? Почему молчит Нестор и другие древнерусские летописцы?»

Это-то как раз нетрудно объяснить. Всё очень просто. Во-первых, эти племена в основе своей оставались языческими. А монахи-летописцы времён Киевской Руси были христианами и писали историю сугубо христианских княжеств. Во-вторых, долгие века все эти многочисленные племена проживали под внешней властью других народов (гуннов, булгар, авар, хазар, половцев, татар). Их обобщающим внешним именем они и назывались. Летописцы даже не думали, что со временем кто-то будет недопонимать этническую суть народов, заселявших степи Восточной Европы. При этом сами монахи-летописцы не обращали никакого внимания на отвратительных язычников, пусть даже те являлись прямыми этническими родственниками славян-христиан. В летописи попадали только эпизоды, связанные с походами в Дикое поле русских князей, да с упоминаниями нанимаемых в этих степях кочевников. Именно по этой причине в наших летописях встречаются какие-то клобуки, торки, ковуи и берендеи. Именно поэтому мы знаем о существовании на Дону непонятных нам городов «половецких»: Сугрова, Шарукани, Волина (Галина). Только вот взяв «половецкие» города, можно в них пленить много ясов «…и жену полони собе Ясыню». Так сделал в 1116 году сын Владимира Мономаха Ярополк. Ясы — это, конечно, совсем не половцы. Но и аланов, называемых также «ясами», на Верхнем Дону представить, казалось бы, трудно. В общем по поводу степного междуречья Волги и Днепра летописцы писали, казалось бы, полную ерунду. Единственное, с чем можно было бы без разборок согласиться, что там последовательно доминировали булгары, хазары, мадьяры, печенеги и половцы. «Доминировали» — да! Но только ли они там проживали? Да, проживали там тюркские племена торков и прочая. Но ясы то откуда взялись?

На мой взгляд, они там обитали с давних пор. Минимум с 4 века до нашей эры. И звались они сарматами, аланами, антами. И говорили эти ясы вовсе не на языках иранской группы, на которой говорят современные аланы Кавказа. Я глубоко погружался в эту тему. Она очень объёмная. Лучше мы её минуем. Иначе её изложение займёт страниц семьдесят.

Поэтому обратимся к более миниатюрным по объёму свидетельствам. Время от времени в разных источниках проскакивали чисто славянские имена и названия народов, проживающих в степях Восточной Европы. Таких свидетельств много. Приведу для начала одно из них. Согласно современным воззрениям никаких славян в степях Восточной Европы отродясь не было. Сначала там властвовали скифы и сарматы (как утверждает современная историография они были ираноязычными племенами). А после гуннского нашествия эти территории захлёстывали волны тюркских пришельцев. Откуда здесь взяться славянам? Но, к примеру, арабский историк Ат-Табари[5] засвидетельствовал слова правителя Дербента Шахриара, произнесённые в 644 году: «Я нахожусь между двумя врагами: один - хазары, а другой - русы, которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того чтобы мы платили дань, будем воевать с русами сами и собственным оружием. И будем удерживать их, чтобы они не вышли из своей страны». Теперь найдите на карте Дербент и взгляните на страницы учебника истории, где нам рассказывают о происхождении славян. Согласно современным постулатам никаких славян, никаких «русов» и близко от Дербента не было. Тем более, если говорить о седьмом веке. О кочевниках-урусах нам рассказывают и булгарские летописцы. Гази-Барадж пишет, что в середине 8 века, кочевники-урусы, недовольные возвышением анчийцев (антов) подняли восстание. Булгарский балтавар по имени Авар разгромил восставших. После этого урусы были вынуждены бежать из своих степей. Часть из них ушла на север к галичанам (ильменским словенам, которых булгарский автор называет ещё «балынцами» — волынцами, волинцами), которые для них построили на Ильмене крепость Урус (очевидно Старую Русу). Приведу отрывок из летописи: «Одна половина их предпочла подчиниться балтавару, но другая предпочла бегство. Некоторые беглецы ушли в Галидж (земли Новгорода), но большинство их переселилось на Шир (Дон), где получило название буртасов.[6] В это время как раз умер Кук-Куян, и хазарским хаканом стал сын Айбата и приемный сын Кук-Куяна Барджиль. Новый хакан весьма обрадовался смуте в Кара-Булгаре и не только не вернул беглецов, но и построил для них город Урус. Точно также и галиджийцы радушно встретили урусов и построили для них на своем озере другой город Урус. Разгневанный Авар послал своего старшего сына Тат-Утяка на север, и тот разрушил Галидж и Урус до основания. Испуганные мятежники бежали еще дальше на север, но спустя некоторое время вернулись и возобновили свои поселения...» Очевидно, так возник Новгород.

Или другой пример. В конце двадцатого столетия на территориях Самарской области и Татарстана неожиданно обнаружилась Именьковская археологическая культура. Абсолютно по всем признакам она определяется, как славянская. Вот только её наличие разрушает все построения, воздвигаемые современной историографией. Культура эта исчезла в 8 веке н.э., а славяне в это время, согласно школьным учебникам, ещё только начинали двигаться в Восточную Европу с запада. Именьковская культура распространена на огромных территориях. Она прямо доказывает, что за Волгой и в среднем её течении славяне жили с самых древних времён. Они являются автохтонами этих мест. Ещё Геродот рассказывал об особых скифах (не подчиняющихся царским скифам), живущих на северо-восточной окраине европейских степей. Именно оттуда в 375 году прадед Атиллы Баламбер переправил через Волгу свои армии. Он был основателем династии Дуло. А теперь вспомните, что при перечислении славянских племён Нестор упоминает дулебов. Откуда такое имя? А дулебы (по династическому имени Дуло — «дулевы») как раз и являются потомками тех славян, что пришли из-за Волги вместе с Баламбером. Кстати, вы не задумывались, почему гуннского хана Дуло все звали Баламбером? Причём «Баламбер» — не самый распространённый вариант его имени. Чаще в летописях он назван Баламиром, Валамиром, Баламуром или Булюмаром. Постойте-постойте! Но ведь именно так на языках латинян, германцев и тюрков звучит славянское имя Владимир! Я далёк от того, чтобы признавать гунна славянином. На основе этого я только могу прийти к выводу, что славяне-дулебы составляли основу племён, которые Баламбер вывел из-за Волги, положив начало Великому переселению народов. Именно многочисленные славяне-дулебы передали собственный вариант его имени (ведь, по сути, «Владимир» — это даже не имя, а титул) всем остальным народам. Это же утверждает и булгарская летопись «Джагфар-тарихы». В летописи Булюмаром зовётся и гуннский вождь Баламбер Дуло и Владимир Красное Солнышко, и Владимир Мономах, и город Владимир. Вот только дулебы в этой булгарской летописи названы мурдасами. То, что такой этноним существовал подтверждают многие параллельные европейские и арабские источники. При этом речь идёт вовсе не о привычных для нас мордвинах. Вернее, не только о них. Мордва — это только частица некогда огромного народа. Ассимилированная финно-уграми частица. Но были ещё и вятичи. Огромный народ, пожалуй, самый крупный во всей Восточной Европе. Его возникновение непосредственно связано с этими самыми мурдасами. Но вятичи — это лишь небольшая частица народа мурдасов, проживавшего на огромных территориях: от современного Брянска и до Оренбурга; от берегов реки Вятки и вплоть до низовий Волги и Дона. Про мурдасов упоминает и Плано Карпини, и папский посол Юлиан, и турецкий путешественник Эвлия Челеби, и некоторые другие авторы, называя их народом «мужик», маджусами или морданами.

Подобных примеров множество. Кроме мурдасов в степях и лесах Восточной Европы проживало ещё множество родственных им, а значит и праславянам, племён и народов. Одни были родственны только по древней генетической линии гаплогруппы R1a. К ним можно было бы отнести племена аров, которые занимались охотой и рыболовством в лесной части Восточной Европы. Другие, кроме гаплогруппы, неоднократно входили в общие с мурдасами государственные образования: Скифию, Сарматию, Гуннию, Булгарию, Аварию, Хазарию. Среди этих племён можно отметить кривичей, радимичей, древлян (агачиров, агафирсов), овсов, асов, алан, кочевых урусов (хурусов, от них по матери получил своё имя каган Урус), буртасов. Их можно перечислять до бесконечности. Некоторые из перечисленных племён растворились в древнерусской общности. Другие были ассимилированы уграми и тюрками. Но некоторые с завидным упорством сохраняли свою первозданность в обычаях и вере вплоть до времён Петра Первого. Впрочем, я не совсем прав. Прямыми наследниками значительной части этих племён являются казаки.

Так почему мы так мало знаем об этих племенах?

Когда меня спрашивают об этом, я повторяю вновь и вновь: «В русских источниках таких свидетельств и не должно быть». Все русские источники — это церковные своды, писанные монахами киевской метрополии, которой с момента создания подчинялись приходы всей Древней Руси. Именно поэтому «русский князь» присутствует на страницах «Сельджук-намэ», а для наших летописцев он «невидимка».

О «русском князе» из «Сельджук-намэ» мы говорили чуть выше. А сейчас вновь обратимся к Мстиславу Храброму. По различным свидетельствам того времени русский князь совершил серию походов в Закавказье, в Византию и в другие восточные и южные страны. Высаживался в Баку, поднимался вверх по Куре, воевал в Ширване, Арране, Армении. Из летописей мы знаем, что его единственный сын Евстафий погиб в битве на территории современного Дагестана. И на кого мог опираться Мстислав? Чтобы совершать такие дальние и продолжительные походы надо было иметь крепкое преданное войско. В восточных летописях его армия называется «русской». Современные интерпретаторы истории считают, что русской она называется только из-за этнической принадлежности князя. Некоторые допускают, что войско было русским, но только частично. Другие идут ещё дальше и просто пишут «касожско-аланское войско Мстислава». Ну да, касоги и аланы известные мореплаватели. Мстислав в Закавказье ходил по Каспию. А это значит, что он обладал большим флотом. Это раз. Он спускался по Волге. Это два. Значит, как минимум, ему были подвластны те, кто умел строить корабли, и Волга для него была безопасна. Это значит, что держава Мстислава простиралась от Днепра и до Волги. От Чернигова и до Кавказа. По многим свидетельствам арабских, персидских и тюркских летописцев здесь в степях проживали не только тюркские племена, но и не менее многочисленные сакалибы. Надо сказать, что арабские и персидские хронисты термином «сакалибы» всегда чётко и однозначно обозначали не какие-то обобщённые географическими понятиями народы, а именно «славян». Почему же о них не пишут наши летописи? А не пишут они по причине, на которую я уже указал. Эти славяне не были христианами. В доказательство напомню, что летописцы Древней Руси практически ничего не говорят о многих территориях, однозначно заселённых славянами. В частности, Нестор упоминает в своей летописи о кривичах, дулебах, уличах и вятичах. Но мы при этом о них практически ничего не знаем. А ведь в зачине «Повести временных лет» летописец прямо указывал, что это всё славянские племена. Но в дальнейшем он о них больше не вспоминает.

Возьмём для примера вятичей. Кто был их князем? Как они жили? С кем дружили? С кем торговали? Об этом вы ничего не найдёте на страницах русских летописей. А всё дело в том, что, когда остальных славян крестили, вятичи оставались язычниками. В этом причина молчания летописцев. А ведь земли вятичей были огромными. Их территория намного превышала вместе взятые территории Венгрии и Чехии. Казалось бы, не упомянуть о них лишний раз — грех. Вятичи жили практически в центре Древней Руси. Современные Московская, Брянская, Тульская, Липецкая, Калужская, часть Воронежской, Тверской, Смоленской, Орловской и Рязанской областей — всё это земли вятичей. Именно из-за вятичей Северо-Восточную Русь часто называли Залесьем (вспомним для примера города Переславль и Переславль-Залесский, которые располагались к югу и к северу от территории вятичей). По пути из Киева в Ростов Великий христианам-русичам приходилось стороной огибать лесную землю язычников-вятичей. По народным сказаниям Илья Муромец был настолько смел и силён, что, выйдя из Мурома, пошёл в Киев к князю Владимиру напрямик. Дремучие чащобы Соловья-разбойника — это и есть лесная территория вятичей. Надо сказать, что это племя было упорным сторонником своей древней веры. Есть описания жизни святых просветителей, которые отправлялись в их земли со словом Христа на устах. Но вятичи неизменно их отвергали и чаще всего просто убивали. Примером служит житие святого Кукши, который отправился в начале 12 века крестить вятичей, проживавших на территории современной Орловской области. Там он и был убит в 1114 году. Мощи этого святого до сих пор хранятся в Ближних пещерах Киево-Печерской лавры. В своё время Святослав Игоревич и его сын Владимир Красное Солнышко ходили в поход на вятичей и даже стали собирать с них дань. Но в дальнейшем в летописях об этом племени ни слуху, ни духу. Вплоть до того времени, когда Юрий Долгорукий сумел в 1147 году покорить их земли. Только не надо слушать исследователей, которые утверждают, что леса Центральной России были дремучими и дикими и только поэтому руки русских князей не доходили до вятичей, «живших там в дикости». Муром от Киева был гораздо дальше юго-западных форпостов «страны вятичей», находившихся на северо-восточных границах Черниговщины. И муромские леса были не менее дремучими. Тем не менее князь Святослав захотел и сумел присоединить к Киеву Муром, который в то время был заселён всё теми же вятичами. Нет, дело не в дикости. Всё дело в том, что вятичи имели и собственных князей, и свои города. При этом они крепко стояли за свои древности. В своём «Поучении» Владимир Мономах сообщает, что дважды ходил на вятичей. В результате второго похода он сумел захватить их столицу Кордьне (Коростень, Хорысдан), которая располагалась в районе современной Тулы (возможно, что Коростень — не путать с одноимённой столицей древлян — располагался прямо на территории современной Тулы. А само название «Тула» связано с тем, что по сведению булгарских источников князья вятичей были из рода Дуло. Того самого рода, из которого происходил Атилла, а также все булгарские князья, такие, как хан Аспарух и Кубрат). Вероятно, после падения Коростеня новой столицей государства вятичей стала Москва. Мы называем год возникновения Москвы по первому упоминанию в русской летописи. Но в летописи ясно говорится, что Юрий Долгорукий праздновал свою победу над вятичами в Москве, а не построил этот город сам. Кроме этих двух столиц известны названия ещё нескольких городов Вятичей. В частности, упоминается Дедославль, Колтеск, Неринск, Зарайск, Мценск, Лобынск, Пронск, Дубок, Елец, Ижеславец. Боярин Кучко, очевидно, был последним князем этого государственного образования. Почему тогда в летописях он назван «боярином»? Ничего удивительного. В христианских летописях он назывался «боярином» лишь для того, чтобы показать, что некрещённый правитель вовсе не ровня крещённому князю из рода Рюриковичей. К тому же, такое понижение статуса фактически исключало князей вятичей из числа соискателей на правление теми или иными территориями. На то, что Кучко был князем и правителем вятичей, указывает известный факт. Юрий Долгорукий, после захвата Москвы сосватал дочь «боярина Кучко» Улиту за своего сына Андрея, известного впоследствии, как Андрей Боголюбский. Для чего он так поступил? Он поступил так для того, чтобы показать народу вятичей, что его власть и власть Андрея над ними является законной (преемственной). Но разве стал бы Юрий Долгорукий сватать за своего сына дочь какого-то захудалого боярина, как нам представляет личность Кучко современная историография? Нет, конечно. Тут и говорить не о чем.

Именно с того момента, как Юрий Долгорукий завоевал Москву и крестил жителей завоёванных территорий, сведения об этих землях начинают ярко освящаться нашими летописцами.

Всё это я столь подробно рассказал для примера. Вятичи были славянами. Но мы могли об этом так и не узнать, если бы Нестор не преминул засвидетельствовать их славянство в зачине своей летописи. Если бы этого не случилось, то вполне возможно, что впоследствии для нас могли выдумать легенду о том, что на территории вятичей собирались беглые крепостные, а до того территория эта была дикой и пустынной, либо заселённой финноугорскими племенами. Точно такую же легенду, как ту, что выдумали про казаков. Кстати, вятичи, не захотевшие принимать новую религию, массово бежали от Юрия Долгорукого на восток. Их было так много, что земли, которые они заселили (и главную реку этих земель) стали называть Вяткой. Эта территория стала освещаться русскими летописцами только с 16 века. Почему? Всё по той же причине. До этого времени эти вятичи оставались язычниками. Получается, что для русской историографии земли Вятки, заселённые славянами, не являются славянскими? Так что ли?

Именно потому, что летописцы Древней Руси отражали только события, связанные с христианскими княжествами, мы ничего не знаем о территориях, которые отошли к Мстиславу Храброму. Поэтому для всех нас Черниговщина и Тмутараканское княжество — это несомненно территория Древней Руси, заселённая в основном славянами, а все остальные степи, отошедшие к Мстиславу — дикие территории, в которых всё сплошь тюрки, да угры. Хорошо, предположим, что все кочевники восточноевропейских степей были тюрками и уграми. Но ведь там жили и некочевые народы. Археологами на этих территориях выявлены более сотни больших земледельческих поселений, возникших ещё во времена Хазарского каганата, а то и до него. Там же существовали большие города и крепости, такие как: Харьков, Чугуев, Олешье, Змиев, Белая Вежа, Семикаракорское городище, Маяцкое городище и т.д. Во всех этих поселениях жили вовсе не кочевники. В них обнаружены кузницы, амбары, деревянные и каменные дома, мельницы, овины, риги, рынки.

Кто же в них жил? Я как раз и считаю, что в основе своей в них жили оседлые потомки кочевников, некогда доминировавших в этих степях. Потомки скифов и сарматов. Археологи давно уже выявили несколько археологических культур, которые локализуются в междуречье Днепра и Волги. Взять хотя бы салтово-маяцкую археологическую культуру. Её городки как раз и лежат по всему Подонью, густо облепляя территории Приазовья. Эта культура оставила множество памятников в Крыму. Весь Керченский полуостров ими просто усеян. Керченский полуостров, который достоверно входил в состав Тмутараканского княжества. И существовала эта культура как раз в то самое время, когда эпический Чиркеш собирал первых черкесов-казаков, когда на огромных территориях Восточной Европы доминировала Киевская Русь, когда Тмутараканское княжество было русским. На севере эта культура упирается в места расселения вятичей, занимая значительную часть северного Подонья. Именно там сын Владимира Мономаха пленил ясыню. Территорию между реками Семь и Дон я считаю местом расселения северян и древлян, которых Нестор тоже назвал славянами, но больше не упоминал о них, как и о вятичах. Ольга сожгла столицу древлян Коростень, а князя Мала переселила с левобережья Днепра на правый берег, где Мал построил город с таким же названием. Всё так. Даже предположу, что трансформация салтово-маяцкой культуры, начиная с середины 10 века, напрямую связана как раз с этими событиями. Потеряв наследственное княжение династии Мала, древляне подверглись разностороннему влиянию других племён и народов, в связи с чем растеряли свои отличительные черты. Впрочем, не буду углубляться в эту тему. Скажу только, что салтовцы — это оседлое земледельческое население степей Восточной Европы. Но как мне, кажется, Мстислав Храбрый опирался в первую очередь на кочевников Восточной Европы. Вот культуру кочевников очень трудно локализовать. Её можно выделить только по погребальным комплексам. Славяне-язычники и их предки (скифы и сарматы) были устойчивыми солнцепоклонниками, исповедуя религию, напрямую связанную с богом Солнца (Яром, Хоросом). Пришлые кочевники: тюрки, угры, половцы и печенеги поклонялись другим богам и имели отличительный от язычников скифов, сарматов и славян обряд погребения. У праславян погребальный обряд был связан с кремацией. Князей по скифо-сарматскому обряду хоронили в склепах под насыпными курганами. Тех, кто был ниже по статусу сжигали в ладьях, колодах и на плотах, отправляя по реке смерти, которая называлась Одром (отсюда многочисленные реки Одра, Одер, Эдер). Прах низших сословий помещали в горшках на высоких жердях, либо хранили в полых нагрудных амулетах. Угры и тюрки имели обряд трупоположения. Именно потому, что определить гаплогруппу кремированных праславян пока не представляется возможным, мы не можем ответственно доказать, что все многочисленные факты кремации в степях Восточной Европы связаны именно с предками славян. А основная часть населения, заселявшего территории степей Восточной Европы, кремировала своих умерших родственников. Для салтовцев, как раз, традиционна кремация. Гораздо реже попадается трупоположение, что прямо указывает на присутствие на территории расселения салтовцев тех, кто их завоёвывал. Тем не менее, не смотря на частую смену доминаторов-завоевателей, раннесредневековые авторы и летописцы прямо указывают, что в степной зоне Восточной Европы преобладали народы, которые они относили к прямым родственникам славян. Греко-византийские авторы, как и прежде обозначали их скифами, сарматами или скифо-сарматами. Русские летописцы звали их ясами. Булгарские источники называли их анчийцами (этот термин явно связан с антами, а также с ванами «Саги об Инглингах», можно ещё вспомнить, что финно-угры до сих пор называют славян и Россию термином «вена») и сакланами. Арабские и персидские источники именовали обитателей степей Восточной Европы сакалибами. Во всех этих названиях нет противоречий. Согласно Геродоту и последующим авторам скифы и сарматы — это родственные народы, язык которых имеет лишь незначительные различия. Поэтому древние авторы часто и употребляли термин «скифо-сарматы». Все последовательно доминирующие в европейских степях народы средневековые авторы называют своими племенными именами: гуннами, булгарами, аварами, хазарами, печенегами, половцами и т.д., отделяя их таким образом от вышеназванных антов, скифов, сакалибов и т.д.

Что касается Крыма, то можно однозначно заявить, что князь Мстислав Храбрый владел не только Тмутараканью. Он присоединил к своим владениям Зихию, победив касожское войско Редеди. Он завладел всем Крымом (Газарией), отдав Византии только Херсон (Корсунь). Собственно, с этого времени только этот город оставался политически зависимым от Византии. Остальные территории полуострова подчинялись ромеям Константинополя только духовно, через Константинопольский патриархат.

Глава 8

Десятый век

После трагической гибели Святослава Игоревича в 972 году на Руси привычно разыгралась очередная смута. Наследники князя перегрызлись в междоусобице, победителем из которой вышел Владимир. Про него мы точно знаем, что он правил Крымом и Кубанью. Как известно в 987-988 годах он вторгся в Крым, где после долгой осады взял Херсонес (Корсунь, современный Севастополь).

При отце Владимира князе Святославе Тмутараканское княжество также входило в состав Киевской Руси. Известно, что Святослав в 965 году окончательно разгромил хазарский каганат и стал крепкой ногой на берегах Боспора Киммерийского (Керченского пролива). Но положа руку на сердце надо сказать, что к тому времени Русь уже присутствовала в Крыму.

Как известно, князь Игорь Рюрикович ходил в поход на Царьград. Одним из результатов этого похода стал обширный договор между Русью и Византией. Один из его пунктов гласил об охране Русью византийских городов Крыма (а также Керченского пролива) от чёрных болгар. Чёрные болгары — это не те, кто ликом черны. В традициях многих древних народов «чёрным» именовался запад (тёмный закат), а «белым» — восток (восход солнца). Если вы прочитаете в исторических документах, что в Среднюю Азию вторглись каракитаи («кара» — в тюркских языках означает «чёрный»), то это говорит лишь о том, что эти «китаи» были самыми западными из всех родственных им племён. Кубанские булгары (предки карачаевцев) были самыми западными из всех булгарских племён, проживающих в то время, как на Кавказе, так и на Волге. Балканские болгары, говорящие на славянском языке, в этой градации не учитывались. То есть, по договору 944 года Русь брала на себя обязательство охранять южный берег Крыма и Таманский полуостров от булгар. И когда послы императора осенью того же года приехали в Киев для ратификации договора, наместник князя Игоря уже контролировал Керченский пролив. Присутствие русских при князе Игоре подтверждает целый ряд письменных источников. В частности, византийский писатель 10 века Лев Диакон[7] пишет, что император Цимисхий угрожал в письме Святославу следующими словами: «Я думаю, что ты, Святослав, еще не забыл поражения отца своего Игоря, который, презревши клятву, с великим ополчением, на десяти тысячах судов, подступил к царствующему граду Византии и едва только успел с десятью ладьями убежать в Воспор Киммерийский с известием о собственном бедствии…»

«Воспор Киммерийский» — это Керченский пролив, на берегу которого стояли Корчев (Керчь) и Тмутаракань (Тамань).

Когда после смерти Игоря его сын Святослав ещё не вступил по малолетству в княжение, а Русью правила княгиня Ольга, царь Абхазии Георгий II в переписке с византийским императором говорил о помощи Руси в исполнении взятых ею обязательств по охране Керченского пролива. Абхазское царство в тот период испытывало пик своего расцвета, а её правитель слыл ярым христианином и союзником Византии. Его владения в середине 10 века простирались до современной Анапы. Абхазы в те времена активно помогали византийцам в христианизации Северного Кавказа.

Мало того, русские владели Тмутараканью и до договора Игоря с Византией. Судя по сведениям «Кембриджского документа» («Письмо неизвестного хазарского еврея 10 века») первым князем Киевской Руси, захватившим Тмутаракань, был Вещий Олег. Приведу отрывок: «А Роман [злодей послал] также большие дары X-л-гу (Олегу), царю Русии, и подстрекнул его на его (собственную) беду. И пришел он ночью к городу С-м-к-раю (Самкерцу, Тмутаракани) и взял его воровским способом». Если совместить годы жизни и правления императора Византии Романа Лакапина и Вещего Олега, можно прийти к выводу, что этот поход русского князя в Тмутаракань и в Крым пришёлся на 920 год.[8]

Глава 9

Девятый век

А теперь пришёл черёд, на мой взгляд, самых интересных сведений. Они давным-давно доступны всем, но никто никогда не объединял их вместе и особо не анализировал.

Начну со свидетельств константинопольского патриарха Фотия.[9]

1. В своих сочинениях Фотий неоднократно упоминает народ «рос». При этом он упоминает никакой-то далёкий народ, а тот, что устроил погром на южных берегах Чёрного моря и Пропонтиды (Мраморного моря). Выдающийся литератор и полемист Фотий оставил, спасибо ему за это, два литературных свидетельства, которые были условно названы историками «На нашествие росов». Кроме этого, Фотий оставил после себя т.н. «Окружное послание к восточным патриархам», датируемое 867 годом, где снова упомянул нападения и осаду росами Константинополя в 860 году, свидетелем которой он был сам. Заранее обращу ваше внимание, что русы в этом последнем документе Фотия (в «Окружном послании…») названы уже «поддаными и друзьями». И что очень важно: Фотий говорит о крещении этого народа. Из факта крещения необходимо сделать вывод, что речь в произведении Фотия идет не о русах Киевской Руси. Точнее, напрашивается только один вывод: «росы» буянившее в Чёрном море в бытность Фотия не связаны в основе своей с Киевской Русью, крещёной в 988 году Владимиром Красное Солнышко. Они сами по себе.

Для того, чтобы меня не обвинили в пустословии, приведу сообщения патриарха без купюр.

В первой т.н. беседе, созданной в 860 году, он пишет: «Я вижу, как народ грубый и жестокий окружает город, расхищает городские предместья, все истребляет, все губит — нивы, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей, — всех поражает мечом, никого не жалея, никого не щадя. Всеобщая гибель! Он, как саранча на жатву и как плесень на виноград, или, лучше, как зной или Тифон, или наводнение, или не знаю, как ещё назвать, напал на нашу страну и истребил целое поколение жителей… Где теперь наш царь христолюбивый? Где воинство? Где оружие, машины, военные советы, припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это? Царь переносит продолжительные труды за пределами, вместе с ним отправилось переносить труды и войско, а нас изнуряет очевидная гибель и смерть, одних уже постигшая, а к другим приближающаяся. Этот скифский, и грубый, и варварский народ, как бы выползши из самых предместий города, подобно полевому зверю, истребляет окрестности его».

Вторая беседа также является обличающей варваров: «Народ неименитый, народ несчитаемый (ни за что), народ, поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода на нас, незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь траву или тростник или жатву. Все было наполнено мертвыми телами. В реках вода превращалась в кровь, источники и водоемы, одни нельзя было распознать от того, что вместилища их были завалены мертвыми телами, от других оставались совершенно неясные следы прежнего вида, потому что брошенное в них наполняло остальные их части. Пещеры наполнились ими. Горы и холмы, лощины и овраги нисколько не отличались от городских кладбищ, таких страданий было исполнено это разрушение; так зараза этой войны, несомая на крыльях грехов наших, пролетала повсюду, погубляя все встречающееся!

Никто не мог бы изобразить словом постигшую нас тогда илиаду бедствий. Кто же, видя это, не признал бы, что на нас излилась до дна та чаша, которую приготовил гнев Господа, вскипевший от наших грехов? О как все тогда расстроилось, и город едва, так сказать, не был поднят на копье! Когда легко было взять его, а жителям невозможно защищать, то, очевидно, от воли неприятелей зависело — пострадать ему или не пострадать. Помните ли вы тот трепет и те слезы, и рыдания, которым тогда предавался весь город в крайнем отчаянии? Помните ли ту мрачную и страшную ночь, когда жизнь всех нас готова была закатиться вместе с закатом солнца и свет нашего бытия поглощался глубоким мраком смерти? Помните ли тот час невыносимо горестный, когда приплыли к нам варварские корабли, дышащие чем-то свирепым, диким и убийственным... когда они проходили перед городом, неся и выставляя пловцов, поднявших мечи, и как бы угрожая городу смертию от меча, — когда всякая надежда оставила людей и город держался надеждою на единственное убежище у Бога, — когда трепет и мрак объял умы и слух отверзался только для одной вести: «Варвары уже перелезли через стены, и город уже занят врагами»? Ибо неожиданность события и нечаянность нашествия как бы заставляла всех воображать и слышать это. Нечаянно было нашествие врагов, неожиданно совершилось и удаление их; чрезмерно негодование Божие, но неизреченна и милость; невыразим был страх от них, но презренно было и бегство их; в нападении на нас сопутствовал им гнев Божий, но мы сподобились человеколюбия Божия, отвратившего набег их».

Несомненно, что столь страстная, эмоциональная речь создана под собственными впечатлениями от нашествия. Это подтверждают и параллельные источники, и сохранившиеся тексты проповедей (гомилии), с которыми Фотий обращался к жителям Константинополя во время осады «росами».

Тон красок, используемый Фотием при изображении «народа рос», значительно меняется в «Окружном послании»: «И не только этот народ променял первое нечестие на веру в Христа, но даже многими многократно прославленные и в жестокости и скверноубийстве всех оставляющие за собой русы, которые, поработив находящихся кругом себя и отсюда помыслив о себе высокое, подняли руки и против Ромейской державы, — в настоящее время даже и сии променяли эллинское и нечестивое учение (идолопоклонство, прим. автора), которое содержали прежде, на чистую и неподдельную веру христианскую, с любовью поставив себя в чине подданных и друзей наших, вместо грабления нас и великой против нас дерзости, которую имели незадолго. И до такой степени в них разыгралось желание и ревность веры, что приняли епископа и пастыря и лобызают верования христиан с великим усердием и ревностью».

В этих эмоциональных строках содержится много информации, косвенно отвергающих «норманнскую теорию». Патриарх пишет, что русы доселе поставлялись вместе с рабами на невольничьи рынки. О рабах из Скандинавии в Византийской империи и слыхом никто никогда не слыхивал. Зато славяне являлись главным рабским товаром. При этом, славяне в ту эпоху во множестве проживали и в пределах империи, и на её границах. Автор, словно чувствую недоумения сегодняшних читателей, поясняет: «…где-то далеко от нас живущий». Это явный намёк на прибалтийских славян. Далее Фотий фиксирует тот факт, что эти самые русы, живущие далеко от Византии, стали теперь соседями империи: «…поработив находящихся кругом себя и отсюда помыслив о себе высокое, подняли руки и против Ромейской державы». Здесь речь явно идёт о завоевании Бравлином Крыма, ставшего базой для дальнейших походов руси. Об этом я расскажу ниже.

Вновь повторюсь: ясно, что в данных письменных «беседах» патриарха речь идёт вовсе не о русах Киевской Руси, принявших христианство через сто лет после смерти Фотия. Отмечу так же, что единственным епископством на северных территориях (откуда на кораблях можно приплыть в Константинополь и Амастриду), паствой которого являлся достаточно таинственный народ, была Фулльская епархия. Надо сказать, она возникла достаточно давно (в середине 4 века). Но в 9 веке, как я писал выше, жителями Фулл являлись язычники, поклоняющиеся деревьям и родникам. Это прямо указывает на смену доминирующего здесь населения. Напомню о том, что создатель славянской азбуки Кирилл Филосов, посетив этот город, смог убедить язычников принять христианство. Произошло это в 861 году.

Есть ли подтверждения сведениям уважаемого патриарха? Несомненно, есть. Никита Пафлогонянин, составивший в 880 году жизнеописание константинопольского патриарха Игнатия, рассказывая об осаде города, указывает, что нападение свершилось со стороны Чёрного моря. Сам Фотий, как сказано им выше, называл нападавших ещё скифами и северными варварами. Всё это ясно указывает на Восточную Европу, как место обитания этих самых росов. Про нападение росов на Константинополь есть множество сообщений. Это и письмо римского папы Николая Первого к византийскому императору Михаилу Третьему от 865 года, где он описывает событие и пеняет, что враги ушли неотомщёнными. Продолжатель хроники Феофана Исповедника писал: «Потом набег росов (это скифское племя, необузданное и жестокое), которые опустошили ромейские земли, сам Понт Евксинский предали огню и оцепили город (Михаил в то время воевал с исмаилитами). Впрочем, насытившись гневом божиим, они вернулись домой- правивший тогда церковью Фотий молил Бога об этом-а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их божьему крещению. Что и произошло». Все перечисленные сведения принадлежат современникам событий. В дальнейшем многие средневековые авторы 10-12 веков упоминали, либо описывали эти события. Перечислю наиболее значимых: Симеон Логофету, Иоанн Скилица, Иоанн Зонара, Михаил Глика, Лев Грамматик.

Византийский хронист и поэт 12 века Константин Манассия даже сообщил точную дату нападения руссов: 18 июня 860 года.

О нападении русов на Константинополь сообщают и русские летописи. В частности, об этом говорит «Новгородская первая летопись младшего извода». Она практически слово в слово повторяет сведения греческой хроники, названной в историографии «Хроникой продолжателя Георгия Амартола». В «Повести временных лет» уточняется, что походом руководили легендарные Аскольд и Дир. Приведу эти сведения ПВЛ: «В год 6374 (866). Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян, дошел уже до Чёрной реки, когда епарх прислал ему весть, что русь идет походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и смочили в море её полу. Была в это время тишина и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русских, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

По этому поводу оставлю два своих мнения. 866 год, указанный в летописи, никого не должен смущать. На несовпадение с греческой датой «860 год», могло повлиять два факта. В раннем Средневековье систем летоисчислений было множество. К тому же Нестору необходимо было свести все сведения в общую легенду возникновения государства Русь от князя Рюрика.

У меня собственный взгляд на историю возникновения Киевской Руси. Но в том, что год нападения русов на Константинополь 860, а не 866, солидарны ныне большинство историков. Несомненно, это так. 860 год прямо указывает на то, что Рюрик не имел никакого прямого отношения на появление варягов-русь в Восточной Европе. А Аскольд и Дир никак не связаны с Рюриком. Это я о том, что, согласно ПВЛ, они являлись его боярами. Напомню: новгородцы призвали Рюрика в 862 году. А Аскольд и Дир находились на территории будущей Киевской Руси задолго до появления легендарного князя. Они имели свою собственную долгую историю в Восточной Европе, как легендарные варяжские предводители. Дир, как и его отец Вадим Храбрый, служил ославяневшейся булгарской династии Дуло. Аскольд — соперникам булгарских балтоваров хазарам. В 840 году Аскольд попал в плен к Диру и дал клятву верности. Но в 858 году он переметнулся к хазарам, предав Дира и бросив Вадима (отца Дира) на растерзание толпе. В 870 году Аскольд убил самого Дира. В 882 году Вещий Олег захватил Киев, в котором сидел Аскольд. При этом сын Дира Джун отомстил за смерть отца и деда, убив Аскольда.

Эта долгая предыстория доказывает, что Аскольд и Дир не были боярами Рюрика, сидевшими в Киеве по его соизволению.

Сведения об Аскольде и Дире, казалось бы, противоречат моему утверждению, что крещение росов, ходивших на Царьград в 860 году, никак не связано с Киевской Русью. Есть ряд сведений, указывающих на крещение Аскольда и Дира после похода на Царьград. Также есть сведения о том, что в Киеве ещё до захвата его в 882 году Олегом Вещим, имелся православный храм. Всё так. Но отсутствие в Киеве византийской епархии (хотя Фотий прямо говорит о назначении епископа) косвенно указывает, что основная масса «росов», ходивших в поход, проживала вовсе не на берегах Днепра. Напомню в связи с этим, что православные храмы (без определённой епархии) в разные эпохи располагались на территориях, далеко не христианских. Можно вспомнить о православных храмах золотоордынской столицы. Но никто на этом основании не станет утверждать, что Сарай был оплотом христианства, а все ордынцы вокруг были христианами.

Нет, основная масса «росов», ходивших в 860 году на Константинополь, проживала вовсе не на территории будущей Киевской Руси. Тогда где? Об этом разговор ниже.

2. "Житие Георгия Амастридского"[10], составленное примерно в 830 году, прямо утверждает, что «русы» — это прямые потомки тавроскифов (крымских скифов). Этому утверждению трудно возразить. При этом сам Георгий Амастридский достоверно посещал Крым, сопровождая мощи святого Иоанна Готского, христианского епископа, сбежавшего из заключения в Фуллах, куда его поместили хазары. После побега Иоанн поселился в Амастриде, где и скончался не позднее 807 года. Георгий Амастридский сопроводил мощи усопшего в Тавриду (Крым), в Партенит (Алушту).

А теперь о главном. В «Житие Георгия Амастридского» рассказывается о нападении на Амастриду (а также на другие города побережья Мраморного и Чёрного морей) безжалостных варваров русь. Эти варвары по словам автора поклоняются источникам, рощам и лугам. О поклонении жителей крымских Фулл деревьям я рассказывал выше. О поклонении балтийских славян дубам и дубовым рощам можно прочитать у раннесредневековых латинских писателей. К примеру, об этом пишет Гельмольд в «Славянской хронике»: «Здесь среди очень старых деревьев мы увидали священные дубы, посвященные богу этой земли, Прове. Их окружал дворик, обнесенный деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. Все города изобиловали пенатами и идолами, но это место было святыней всей земли. Здесь был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношений. Сюда каждый второй день недели имел обыкновение собираться весь народ с князем и с жрецом на суд. Вход во дворик разрешался только жрецу и желающим принести жертву или тем, кому угрожала смертельная опасность, ибо таким здесь никогда не отказывалось в приюте».

Приведу текст «Жития Георгия Амастридского», касающийся народа русь: «Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный на деле и по имени народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигли, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы». Точной даты в этом тексте нашествие нет. Но косвенные, указывающие на написание текста в период иконоборчества (окончательно запрещено в 843 году, после смерти императора-иконоборца Феофила), а также годы жизни предполагаемого автора Игнатия Диакона (скончался около 848 года), говорят о том, что данное нашествие варваров-русь никак не связано с походом «росов» в 860 году. Кроме того, если бы данное «Житие…» было написано после 860 года, византийский автор не преминул бы напомнить об осаде Константинополя, о патриархе Фотии и о последующем крещении варваров-русь. Ничего этого в данном источнике нет.

Другими словами, нападение варваров-русь на Пропонтиду и черноморские города Византийской империи происходило до 860 года. Многие современные историки называют 830 год. Соглашусь с этим мнением. Автор «Жития…» кроме прочего отмечает: «…варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого…» Это «как все знают» прямо указывает, что данные варвары-русь обитали вблизи границ Византийской империи. Где? Я считаю, что автор, называя варваров-русь потомками тавроскифов прямо указывает на место их обитания. Мог быть Крым таким местом? Несомненно. Вспомним о «Варяжском заливе» на средневековых картах и портуланах, о варяжских древностях на острове Березань и многочисленных топонимах типа «Русский маяк».

Так могли ли варяги в начале 9 века обитать в Крыму? Несомненно. На это прямо указывает ещё один древний источник.

3. «Житие Стефана Сурожского»[11], епископа крымской Сугдеи (Сурожа), участника Второго Никейского собора (787 год), повествует о нападении на Сурож русского князя Бравлина из Новаграда. Исходя из того, что Стефан Сурожский в 787 году был преклонным старцем, можно уверенно утверждать, что нападение Бравлина произошло в самом конце 8 века.

Надо сказать, что данное свидетельство «Жития…» о нападении на Крым русского князя Бравлина из Новаграда в настоящее время либо отвергается современными историками, либо подвергается беспощадной обструкции.

Естественно, что трендовые исследователи тут же ухватились за этот «Новаград» и стали уверять, что событие это нереальное, так как Новгорода в 8 веке ещё не существовало. Смешные. Где в источнике написано, что это тот самый Новгород? «Новгород» — это традиционное славянское название (Новгород-Северский, Нижний Новгород, Новогрудок и т.д.). Да и не только славянское. Чтобы это понять, достаточно вспомнить итальянский Неаполь. Или Неаполь Скифский, расположенный в 70 км от Сурожа. «Неаполь Скифский» — это его внешнее название. Так называемая калька, передающая смысл, а не форму. А как сами скифы его называли? А? Вот вопросик. К тому же, чтобы столь уверенно говорить о возрасте Великого Новгорода надо для начала его перекопать. Основательно перекопать. Весь город перекопать. А до этого, ой как ещё далеко. Впрочем, переписчик «Жития» мог употребить термин «Новаград» взамен названия старого города (предшественника Новгорода) для общего понимания места исхода Бравлина. Логика подсказывает, что раз есть новый город (Новаград), значит был и старый. А для определения возраста предтечи Новгорода, необходимо для начала определить место, где он стоял.

Другая часть исследователей уцепилась за имя князя, не имеющее аналогов в русских летописях. Что тут сказать? Данный источник, я имею ввиду «Жития…», создан грекоязычным автором. Но греческие авторы могли изменить имя князя до неузнаваемости. Могли это сделать изначально, могли и при переписке. Примеров подобных тьма. Как только не коверкали славянские имена русских князей латинские, греческие, либо арабские летописцы. И родная мать не узнает! В связи с этим отмечу, что в любом случае автор «Жития…» не оставляет никаких шансов другим вариантам происхождения легендарного князя, кроме русского. Судите сами, он пишет: «По смерти же святого (Стефана Сурожского) мало лет минуло, пришла рать великая русская из Новаграда. Князь Бравлин, очень сильный, пленил [всё] от Корсуня и до Керчи. Подошёл с большой силой к Сурожу. 10 дней бился зло там. И по истечении 10 дней Бравлин ворвался в город, разломав железные ворота.

Русский князь кинулся в храм святой Софии, где разграбил золотую утварь и прочие драгоценности, наваленные возле гроба святого…»

Где тут повод для сомнений?

Исходя из этого текста, можно прийти к выводу, что славяне и русские присутствовали в Крыму уже с рубежа восьмого и девятого веков. С того самого времени, когда русский князь Бравлин из Новаграда вторгся сюда и повоевал абсолютно весь Крым: Корчев, Сурож и Корсунь.

Кроме всего прочего, обращу внимание, что все русские летописи, отсылающие читателя в Крым, неизменно употребляют чисто славянские варианты названия городов, часть из которых, такие как Сурож, не имеют аналогов в других языках. Кстати, «Сурож» привычный топоним на территории Киевской Руси. Подобные названия до сих пор во множестве встречаются в Польше, в России, в Белоруссии и на Украине.[12] Из этого не трудно предположить, что топоним «сурож» является чисто славянским.[13] Корсунь (Коростень) также является типичным и архаичным славянским топонимом, который встречается на территории Восточной Европы не реже «сурожа». Его происхождение также связано с языческими воззрениями древних славян. Всё это является поводом задуматься: почему по отношению к той же Италии, либо Персии, русские летописи не употребляют собственных топонимов, а по отношению к Крыму повсеместно? Ведь это неспроста? Преемственность? Несомненно. Но какая?

Да, кроме чисто славянской топонимии должны быть и другие доказательства преемственности. И они есть.

Обратите внимание, святой Кирилл, поехал за источником вдохновения по составлению славянской азбуки куда? В родную Солунь, населённую в его время преимущественно славянами? Нет! В Константинополь? Нет! В Киев? Нет! Для того, чтобы составить славянскую азбуку он поехал в Крым. Зачем? Подумайте сами над его поступком. Что он там надеялся найти? И почему именно там?

Напомню суть и ход событий. В 861 году Кирилл (в миру Константин) направился в Крым, где приобрёл древнее Евангелие и Псалтырь "писанные руськы письмены".[14] Особо обращу ваше внимание, что Евангелие было древним. Т.е. перевод на русский язык был сделан задолго до Кирилла и Мефодия. Это не умаляет заслуг солунских братьев. Главная заслуга их состоит в том, что они изобрели славянскую азбуку, реформировав и систематизировав «руськы письмены».[15]

Какой вывод из этого можно сделать? Получается, что задолго до Вещего Олега и Святослава в Крыму обитали русские. Так что ли? Несомненно, так. Но откуда они там взялись? Напомню в этой связи с тем, что, к примеру, арабский автор первой половины 10 века аль-Масуди, упоминает о причерноморских русах, которые не связаны с Киевом. Мало того, он считает, что именно они совершили нападение на Андалузию перед 300 год хиджры (перед 912/913 годом). При этом он называет напавших «племенем маджус», указывает, что они напали на Андалузию не со стороны океана, а со стороны Средиземного моря. И далее он пишет: «Я же думаю, а Бог лучше знает, что этот рукав (Средиземное море) соединяется с морем Маиотас и Найтас (Азовским и Чёрным) и что этот народ - Русы, о которых говорили мы выше в этой книге…»

«Выше в этой книге» он кроме всего прочего говорил о русах, которыми руководил царь Маджк: «И эти (славяне-язычники) разделяются на разные роды: из них род, у которого с глубокой древности была государственность. Был у них царь, которого называли Маджк. И этот род называется в.линана (волыняне). В древности за этим родом следовали остальные роды ас-сакалиба (славян), так как именно у них (волынян) был царь, и другие их цари подчинялись ему…» И далее он пишет: «И ас-сакалиба много родов и разновидностей. Эта наша книга не подходит для описания всех их разновидностей и различных их разветвлений. Ранее мы упомянули известие о царе, которому подчинялись все их цари в древности, и это Маджк в.линана. И этот род один корень из корней (царская династия) ас-сакалиба, почитаемый в их родах. И это идет у них с древности. Затем появились разногласия между их родами, и исчез их порядок. И их роды стали враждебны друг другу. Царь каждого их рода является царем, как мы упомянули, из их царей, по причине, о которой долго рассказывать. И первый из царей ас-сакалиба царь ад-дайр (царь духовного центра, места нахождения храма ас-сакалиба). И у него большие города и многочисленные населенные пункты. И торговцы-мусульмане приезжают в столицу его владения с различными товарами».

Секрета нет о чём писал древний арабский автор. Маджк — это не просто светский царь. Это ещё и религиозный лидер. Маджк — это не имя и не титул. Маджиками арабы (и не только они) называли жрецов солнцепоклонников. Другими словами, Маджику принадлежала и светская, и религиозная власть. Он был бояром волынян. Их главным светским городом был Волин в устье Одры (Одера). Туда, видимо, и приплывали «торговцы-мусульмане». О древнем верховенстве волынян над другими славянскими племенами пишут и многочисленные латинские писатели.

А теперь сравним «Маджк в.линана» с именем русского князя, названого греками «Бравлин». Если учесть, что «Маджк» это арабский термин, обозначающий «верховного жреца», соответствующий славянскому термину «бояр», то при сопоставлении получается «Бояр в.лина». В слоговом письме соответственно: «Брвлн».

4. А теперь вернёмся к предположению о том, что русы появились в Тавриде во времена вторжения на полуостров полчищ князя Бравлина. Критики реальности вторжения русов Бравлина в Крым на рубеже 8 и 9 веков обычно сосредотачивают свои претензии на источнике, рассказавшем об этом событии. Им в нём не нравится абсолютно всё, что касается русов и князя Бравлина. И стиль, якобы, не соответствует, и совсем древних манускриптов не сохранилось, и событие больно неординарное. Откуда вдруг он взялся из ниоткуда? Угу, из ниоткуда. А то, что у вас самый многочисленный народ Европы взялся из ниоткуда — это вас не напрягает? У всех народов есть прошлое. Только славянам в нём отказано. И греческие и латинские и естественно славянские летописцы всегда считали скифов прямыми предками славян. Абсолютно все считали и утверждали это. Авторов и текстов, утверждавших обратное, в Средние века не было. Совсем не было. И только сейчас гении от истории категорически отказали славянам в скифском происхождении. Ладно, сей грех на их червивой душе и к науке он отношения не имеет.

Вернёмся к «событие больно неординарное». Да как же неординарное, когда той же эпохой источники (к примеру, указанное выше «Житие Георгия Амастридского») датируют вторжение русов в Амастриду. И не только в Амастриду. Русы в начале 9 века прошлись по значительной части черноморского побережья полуострова Малая Азия. Они разграбили города Пропонтиды (регион Мраморного моря). Мало того, они взяли бы приступом и Константинополь (это уверяют византийские источники), но к счастью для горожан согласились на выкуп. Почему эти события никто не сопоставляет? Сильный русский князь захватывает Крым, а затем русы волной цунами проносятся по побережьям византийских морей. Разве это не подразумевает вывод о реальности данных событий? Несомненно, это так. Только брызгающий в своём упорстве слюной может со мной не согласиться.

Тогда кем был этот князь Бравлин? И что за русы были под сенью его могучей руки?

Почему-то особенно много споров вызывает его имя.

5. Про точное происхождение его имени у меня есть своя версия, которой я коснулся, комментируя известие Масуди о Маджк в.лина. Дело в том, что византийские и латинские авторы часто переносили воинское звание и статус (титул) на личное имя той или иной исторической личности из внешнего круга греко-римской цивилизации. Так в анналах истории возникли многочисленные Бренны (вожди тевтонов, галлов, галатов, бойев и т.д.). На самом деле «бренн» — это вовсе не имя. Это воинский титул предводителя: «боярин (брн), воярин (врн), вояр, бояринг, вояринг, варяг, варанк, веринг». На Западе этот древний титул впоследствии зазвучал, как «барон»; в Восточной Европе, как «боярин» и даже «барин». Вот и в данном случае Бравлин мог быть просто предводителем (боярином) варягов племени «валина». Так латинские, греческие и арабские писатели часто называли лютичей. «Волыняне» или «волинцы» (вильцы, вильты, вилеты, вилетабы) — это их самоназвание.

Я считаю, что имя (титул) Бравлин, было передано византийскому автору «Жития Стефана Сурожского» посредством слогового «руськы письмены». Означало оно «Бояр волынян», а писалось, как «брвлнн». Оставалось вставить гласные. В греческом исполнении имя-титул стало звучать, как «Бравлин».

Лютичи были наиболее мощным племенем балтийских славян. Их главный город Волынь (Волин, Винета, Юлин, Юмна), расположенный в устье Одры (Одера) по свидетельству немецкого хрониста Адама Бременского[16] был самым крупным в Европе: «За лютичами, которых иначе зовут вильцами, протекает Одер, самая полноводная река в земле славян. В её устье, там, где она впадает в Скифское озеро, расположен знаменитый город Юмна, весьма оживлённое местопребывание варваров и греков, живущих вокруг. Поскольку о великой славе этого города рассказывают многое и не всегда правдиво, мне также хочется упомянуть о нём кое-что заслуживающее внимания. Это, действительно, крупнейший из всех расположенных в пределах Европы городов…»

Волыняне входили в состав мощного западнославянского племенного союза вместе с ругами (рутенами, руянами) и балтийскими поморами (колбягами). Все побережье вокруг устья Одера и ближайшие балтийские острова населяли руги (раны, руяны, руны, русены, рутены). Адам Бременский пишет: «Остров рунов Ройне лежит рядом с городом Юмне, так что у них общий король». Здесь: Ройне - остров Руян (Рюген); Юмне или Юлин[17] - так называли город Волин германцы. О том, что у руян есть король, пишет и Баварский географ (приблизительно 840 год): «Зеруяне (Zeriuani), у которых одних есть королевство и от которых все племена славян, как они утверждают, происходят и ведут свой род». Главным религиозным центром этого племенного союза была Аркона, расположенная на острове Руян (Ройне, Рюген). Здесь в Арконе и в других закрытых для постороннего взгляда крепостях воспитывались вояре (вои Яра), религиозные воины, с детства посвящённые службе богам и дающие обет безбрачия до выполнения священных обетов (либо поразить определённое количество соперников, либо принести на алтарь Арконы определённую сумму).

Могли ли волыняне на рубеже 8-9 веков добираться в своих походах до Чёрного моря? На это есть однозначный ответ: вполне. Первым подспорьем такой уверенности служит карта кладов 7-12 веков, которая чётко указывает на движение денежных потоков по пути из греков в варяги (а также из арабов в варяги), где Волин и Руян являются крупнейшими центрами их массового захоронения.[18] При этом вплоть до 10 века основной поток денежных средств из арабских стран и Византии направлялся именно сюда. И только с 10 века он стал постепенно перемещаться на север в Скандинавию. Сейчас можно с полной уверенностью говорить о том, что походы воинов Руяна совершались не только на близлежащие земли, но и «за тридевять земель». Так, по арабским хроникам давно был известен поход руссов на Севилью в 844 году. К примеру, арабский автор 9 века ал-Якуби[19], оставивший сведения о нападении на Севилью назвал нападавших вовсе не норманнами, а «ал-маджус, которых именуют ар-рус». «Ал-маджус» в данном контексте обозначает «язычников». Современная наука называет этот набег «норманнским», величая руссов «неизвестным науке норманнским племенем». Но в семидесятые годы 20 века на Рюгене, в районе современного города Ральсвик был найден клад из более чем 2 тысяч арабских монет, среди которых было большое количество монет арабской Испании. Младшая монета этого клада датируется 842 годом. А это значит, что напавшие на Севилью воины, отвезли свою добычу именно на Руян. Никаких норманнов на Руяне тогда и в помине не было. Аркона[20] была главным культовым местом всех западных славян. А воины Арконы для того и воспитывались, чтобы защищать святыню от иноземцев. И.… зарабатывать средства на её содержание. Лишь спустя несколько столетий, славянский остров был захвачен иноземными захватчиками. Случилось это в 1168 году, когда датский король Вальдемар Великий разгромил армию короля ругов Яромира, покончив с их язычеством, что привело впоследствии к полной ассимиляции лютичей и ругов германцами. По иронии судьбы сам Вальдемар Великий был правнуком русского князя Владимира Мономаха, того самого, что пенял лютичам на то, что те крестились по католическому обряду, а теперь волком готовы выть.

Что интересно, в 2018 году на острове Рюген был найден очередной крупный клад. В нём находилось 600 монет и ювелирных украшений. Учёные датировали обнаруженный клад второй половиной 10 века. Примерно 100 монет этого клада чеканились королём Дании и Норвегии Харальдом I Синезубым. Данный факт стал причиной того, что эта новость разлетелась по миру с глупым антиисторическим названием: «На острове Рюген найден клад норвежского короля». Смех, да и только. Найденные монеты Харальда были с крестами. Это указывает на тот факт, что Харальд уже крестил своё королевство. Это произошло в 965 году. Поэтому ему незачем было дарить христианские драгоценности религиозным языческим центрам. К тому же Руян был славянским, а король был датским. Зачем ему дарить деньги Арконе? Некоторые горе-исследователи, после появления озвученных мной сомнений, тут же стали уверять, что Харальд завоевал (хотя бы на время) Руян. Не знаю, откуда что берётся. Никакой информации на этот счёт не существует. Да и противится такая гипотеза обычной человеческой логике. Вот вы сами, если бы грабанули чужой народ, стали бы закапывать деньги, привезённые с собой (со своим портретом и именем на реверсе) в чужой земле? Вот то-то и оно. Никаких оснований для этого у Харальда не было. Когда идут в поход, денег берут по минимуму. Это в первую очередь касается Средневековья. Завоеватели всегда планируют разжиться золотишком. Разжиться, а не разбазарить имеющееся. Назовите мне того, кто ринулся в чужие земли, чтобы раздавать свои богатства покорённым народам. Из этого следует простое умозаключение: клад на острове Рюген с монетами Харальда — это результат похода лютичей в Данию, либо последствие их морского разбоя. За последний вариант говорит ещё одна находка. На острове Волин, в устье Одры, на том самом острове, где стояла многославная Волынь (Волин, Юмне) был найден золотой диск Харальда Синезубого. Современные исследователи несут привычную несусветную чушь, что здесь, в глубине территории славян, ярых противников шведов и датчан, находилась знаменитая крепость викингов Йомсборг. Кто первым изобрёл этот «бред» уже давно позабыто, но он упорно пролезает в любые исторические диспуты. Что ж, давно известно: истина доказывается с трудом, а ложь достаточно озвучить. М-да, вот такой был славный, добрый король Харальд Синезубый. Бродил он по славянским землям: здесь клад прикопает, там другой. А то и крепостишку воздвигнет, при взятии которой затем сам и погибнет. Сейчас уже до того заврались, что прямо указывают на Саксона Грамматика и Адама Бременского, как на источник информации, что Волин — это тот самый Йомсборг, который построил Харальд и при взятии которого он и погиб. Уверяю вас: ничего подобного у этих средневековых авторов нет. И у других, на всякий случай, тоже. Они лишь сообщают, что Харальд погиб, сражаясь против своего сына Свена Вилобородого. Обычное дело. Особенно для того времени. То братья подерутся, то отец с сыном. Но никаких выводов, подобных тем, что выдумывают современные авторы, из этой краткой и простой информации сделать невозможно.

Но вернёмся к возможностям лютичей-волынцев устраивать походы вплоть до Крыма и южных берегов Чёрного моря. Речь идёт о конце восьмого или начале девятого века, когда Бравлин напал на Сурож, а варвары-русь обложили Амастриду. В это время Рюрик с братьями ещё под стол пешком ходили, а то и вовсе не родились. Русы же в ту пору уже вовсю теребили Европу и Азию.

Вспомним для затравки ряд субъективных сведений. Для начала коснёмся Ронсевальской битвы, которая как известно произошла в 778 году, незадолго до вторжения Бравлина в Крым. Поэтическое произведение, описывающее это событие, называется «Песнь о Роланде». Вот как описывается в данном произведении армия эмира Сарагосы:

«Нубийцев, русов в третий полк он свел.

Боруссов и славян — в четвертый полк.

Сорабы, сербы — пятый полк его».

Конечно, такое упоминание может быть литературным приёмом, но оно есть и от него не так просто отвязаться. Тем более, что в «Песне о Роланде» упоминаются не только безликие славяне, сербы и русы, но и конкретные личности:

«И Дапамор, князь лютичских земель.

Знай, если ты собьешь с французов спесь,

В лен дам тебе я часть страны моей -

От Кайруана и по Маракеш».

Мне говорят, что это более поздняя приписка. На что у меня сразу возникает встречный вопрос: «Разве позднее лютичи стали более известными?» Нет, в том-то и дело, что именно в то время союз «лютичских земель», включавший волынян, ругов и поморян-колбягов, был на подъёме. Позднее они уже попали в сферу немецкой экспансии, известной нам, как «Дранг нах Остен». И начал этот «Дранг…», сам Карл Великий, ходивший войной на лютичей в 789 году (через 11 лет после битвы в Ронсевальском ущелье). Этот поход имел все признаки карательного.

Между тем, среди имён, т.н. «арабского» войска мы найдём имя близкое по алгоритму к имени «Бравлин». Звучит оно, как «Вальдаброн» (так звали язычника, подарившего Ганелону меч для убийства Роланда; надо сказать, что все язычники в произведении — это славяне, а христиане и магометане — все остальные). Опять напомню своё мнение по поводу того, что имя «Бравлин» двусложное. Вы сами можете поразмышлять о близости имён «Бравлин» и «Вальдаброн», учитывая при этом, что «бра» = «брон» (боярин-воярин), а «вальд» и «влин» являются различными огласовками одного и того же племенного имени: велеты, вельты, волинцы, вольцы, волыняне и т.д. Кстати, в подкреплении этой гипотезы назову ещё одно имя, которое знают все, но мало кто подозревает его значение. Тем более такое. Хорошо известно, что часть наших имён имеет этническое происхождение. Среди них можно назвать: Роман, Франк, Армен, Поль (Полак), Герман и т.д. Про фамилии я даже не заикаюсь. Чаще всего подобные имена и фамилии оставили нам значительные в прошлом этносы. Саксы и скандинавы называли остров в устье Одера Вильхельмом (островом вильцев, ныне остров Волин). Именно на этом острове стояла Волынь (Юлин), главный город волынцев-лютичей. Древнескандинавское название расшифровывается просто — «хельм» означает «остров», а «виль», соответственно, племя на нём обитающее. Другими словами, имя Вильгельм является этническим, изначально обозначавшим в германоязычной среде лютичей, выходцев из города (или острова) Волин. В дальнейшем имя Вильгельм, в частности, носили германские кайзеры. В изменённом виде оно попало к другим народам (Вильям, Гульермо и т.д.). Данный факт указывает на значительность племенного союза лютичей в раннем Средневековье. Лютичи в то время сражались с франками Карла Великого не только на страницах древних французских баллад. Они достоверно воевали с полками короля и на севере Европы. Кстати, в «Песне о Роланде» лютичи и другие славяне воюют на стороне «сарацинов», а даны и саксы на стороне франков.

Что интересно, во всех аутентичных вариантах «Песни о Роланде» ни разу не упомянуты ни арабы, ни мавры. Противостоящее Карлу Великому войско во всех источниках именуется не иначе, как «сарацины». А этим термином в Средневековье обобщённо обозначали мусульман. Обобщенно, без всякой этнической привязки. «Арабы» же и «мавры» этих литературных памятников полностью лежат на совести наших доблестных переводчиков. Нет, я вовсе не виню литераторов в подлоге. Они, как и все мы, находятся в лабиринте стереотипов, из которого сложно выбраться. Тем более тогда, когда пытаешься подобрать рифму и соблюсти стиль. Но иногда литературный перевод и вовсе доходит до абсурда, убеждая внимательного читателя в неоднозначности прочитанного. Приведу пример из «Песни о Роланде»:

«Князь лютичей схватился с Гинеманом,

Но граф его в щит расписной ударил,

Пронзил и раздробил на князе панцирь,

Вплоть до значка всадил копье в араба».

Как видите, здесь князь лютичей Дапамор оказывается арабом… И таких несуразиц можно подметить множество. А если не подмечать, то можно не сомневаться, что в Испании правили настоящие арабы.

Но двинемся дальше. Некоторые исследователи предполагают связь имени Бравлина с битвой при Бровалле. Произошло это сражение в последней четверти 8 столетия, т.е. незадолго до появления князя Бравлина в Крыму. Вроде бы всё совпадает. Вот только эти самые исследователи настаивают на том, что данное совпадение является прямым доказательством шведского происхождения самого Бравлина и его войска. Да помилуйте, господа, читали ли вы описание битвы Саксоном Грамматиком? Вникали ли вы в суть событий? Да, эта полулегендарная битва скорее всего происходила в Швеции и велась между двумя шведскими конунгами. Но только вот стоит упомянуть, что в этой битве участвовало огромное количество славян. Каких и почему? И ободритов (бодричей), и вильцев (лютичей). Ободриты и лютичи были самыми сильными союзами балтийских славян. Почему они участвовали в скандинавских разборках? Они что, были их рабами? Ни в коем случае. Ободриты и лютичи были сильными самостоятельными племенами. Так в чём же дело? А дело в том, что лютичи часто нанимались за деньги. Для них это было привычным делом. Их потомки затем служили киевским князьям, хазарам, булгарам и императорам Византии. А вот ободриты в исходе этого сражения явно имели кровную заинтересованность. Дело в том, что и они, и шведы, и датчане имели одну общую ветвь правящего дома. Причём не просто там «какая-то княжна вышла замуж за какого-то конунга».[21] Здесь всё гораздо грандиознее. Знаменитый скандинавский конунг Ивар Широкие объятия, объединивший в конце 7 века Швецию, Данию, Норвегию, Северную Англию, Фризию, Вагрию и многие другие земли, смог взрастить из всего своего многочисленного потомства только Ауд Богатую. Он выдал её замуж за своего вассала. Выдал вопреки её воле. Ауд уже была влюблена в княжича Вагрии Ратибора. Любовь была столь сильна, что Ауд убила своего отца, возжелавшего погубить её возлюбленного.[22] Ратибор, женившись на Ауд (Оде), стал князем не только Вагрии, но и всего государства, доставшегося ему от тестя. И только после смерти самого Ратибора его государство раздробилось на несколько уделов. Битва при Бровалле происходила между главными наследниками Ратибора: его престарелым приёмным сыном Харальдом и внуком (от кровного сына Рандвера) Сигурдом Кольцо. Именно поэтому славяне, которые сами себя звали ваграми, а внешние источники по имени князя Ратборда (Ратибора) — (рати) бодричами, либо ободритами (ратиборитами), принимали живое участие в этой битве. Именно поэтому вагры чуть позже моментально встали на сторону датского короля Годфрида, когда он вторгся в славянские земли. Годфрид был правнуком Ратибора и имел все права на княжение не только в землях вагров, но и на территориях всех ободритов (чему противился действующий ободритский князь, заключивший союзнический договор с франками). По этой причине Годфрид захватил Рёрик и казнил князя ободритов. Именно поэтому появление Годфрида так испугало Карла Великого. Он хорошо представлял, чем опасно объединение скандинавов и славян для его королевства. Он прекрасно знал, как это было во времена войн с Ратибором.

Но не будем далеко уходить от основной линии изложения материала. Я лишь хотел аргументировать собственные возражения оппонентам. Даже если предположить, что князь Бравлин получил своё имя из-за участия в битве у Браваллы, где факты, указывающие на то, что князь был шведом, а его войско (русы) скандинавами? Где? Ещё раз повторюсь: битва при Бравалле была эпической битвой разных народов. Саксон Грамматик[23] перечисляет среди прочих множество славянских предводителей и славянских героев. Таких, как женщина-воительница Висна, которая привела с собой из Шлезвига целое славянское войско. Подтвержу свои слова цитатой из «Деяний данов»: «Висна, женщина сурового склада и весьма опытная в ратном деле, была предводительницей склавского войска, а Барри и Гнизли считались её лучшими воинами. Все люди из её войска прикрывали свои тела небольшими щитами. У них были длинные мечи и щиты цвета неба, которые они в бою либо закидывали на спину, либо отдавали тем, кто носил их поклажу, после чего сами, не имея спереди никакой защиты, с открытым для [неприятельских] ударов телом, обнажив мечи, предавались битве. Самыми прославленными из них были Толькар и Ими».

Обращу ваше внимание на именослов славянских героев. Это я пишу для тех, кто на основе имён привык делать далеко идущие выводы. После крещения Владимира на Руси стали давать имена христианских святых. Но мы же не делаем вывод, что, скажем, при Иване Грозном в Московском царстве жили исключительно иудеи и греки. Кстати, отец и дед Саксона служили при дворе датского короля Вальдемара. Своё имя Вальдемар (Владимир) получил от русской матушки (дочери Мстислава Великого, внучки Владимира Мономаха). Но тем не менее у части недобросовестных исследователей проявился соблазн уверять нас, что имя Владимир имеет скандинавские корни. Смешно, да и только.

Кроме перечисленных славянских предводителей и героев на сторону Ринга встало ещё немало славян. Наиболее уважаемым славянским вождём среди них являлся Дюк Склав. Напомню, что титул древнеримского происхождения «дюк» («дука», «дукас» у южных народов, в том числе и у славян) соответствовал французскому титулу «герцог». В принципе имя «Дюк Склав» этимологически и семантически идентично имени «Бравлин» (Бояр Волынян). Впрочем, далеко идущих выводов я бы не стал делать. Но скажу при этом: «Утверждать, что героями битвы у Браваллы были только шведы — совсем не этично».

Кроме славян Саксон Грамматик упоминает и другие народы. Я привёл пример из состава войска Сигурда Ринга. В армии Харальда тоже присутствовало огромное количество вовсе не скандинавских племён. Вновь приведу цитату: «Между тем к флоту Харальда присоединились склавы и ливы, а также семь тысяч саксонцев».

Я думаю, что этого достаточно, чтобы задать встречный вопрос оппонентам: «С чего вы взяли, что князь Бравлин был скандинавом? А может, саксом, славянином или ливом? Есть что возразить?»

Нет, версия о том, что русский князь Бравлин был шведом является всего лишь ничем не подтверждённой гипотезой норманистов. Да, вполне можно было бы предположить, что князь получил своё имя из-за участия в битве при Бравалле. Но это ни в коей мере не доказывает его шведское происхождение. В подтверждение моих доводов напомню о значительном присутствии в крови скандинавских народов «славянской» гаплогруппы R1а. Откуда она там взялась? А она там присутствовала задолго до появления в Скандинавии готов (гаплогруппа R1b), загнанных туда в середине 5 века безжалостным Аттилой. Для убедительности напомню сведения самих скандинавов о своём происхождении. Согласно «Саги об Инглингах» готские племена покинули Большой Туран (Туркестан) в первые века нашей эры (во время римско-парфянских войн). После временной остановки на Дону они попали в круговорот Великого переселения народов. В результате часть готов оказалась на территории Северо-Западной Европы. Атилла загнал их на остров Фюн, где они жили и плодились вплоть до конца 5 века. Далее, как нам сообщает «Младшая Эдда», детям Одина стало тесно на острове и готы, не имея на тот период достаточных сил для установления гегемонии, пошли на хитрость и при помощи галлюциногенных средств сумели обмануть князя Глеба (Гюльви), владевшего в то время Скандинавией, захватив в итоге Зеландию. Со временем готский удел вырос до значительных размеров. Они расселились в районе Упсалы и Старых Ситгунов. А во времена Ивара Широкие Объятия (последняя четверть 7 века) наследники Одина стали доминирующим этносом не только в Скандинавии, но и во всей Северной Европы. Только надо учитывать тот факт, что во времена Ивара процессы ассимиляции местного населения пришлыми готами ещё не закончились. Его государство было полиэтничным. Об этом говорят не только саги, но и археология. Можно долго разбирать причину смены археологических культур в Скандинавии. Но несомненно, что появление на рубеже эр доминирующих черт южных кельтских культур, связано с изгнаниями римлянами галлов. И речь здесь не идёт исключительно о Галлии (Франции). Галлий было много. Всё Подунавье, приальпийские территории, да и собственно большая часть Апеннинского полуострова — всё это земли, заселённые до прихода римлян галлами. Они потому и назывались кельтами, что являлись прямыми наследниками сколотов. Сколоты> склт> (с)клт. Жители Туманного Альбиона никогда себя кельтами не именовали. Это научная приписка 19 века, сделанная для удобства и прижившаяся навсегда. Римляне выгнали галлов (греческое название, калька с «арии» — от «ярила», «галлы» от «гелиос»; где ярило и гелиос означали солнце. Вспомним ещё «коло», синоним «гелло»). Оказавшись на севере Европы, галлы (потомки скифов) подмяли под себя местные племена (в основном носителей северо-иллирийской гаплогруппы I1) и набрались сил для реванша. Начиная со второго века н.э., на фоне стагнации Римской империи новые северяне начинают движение на юг. Именно они, а не готы, как сейчас принято считать, разнесли гаплотип, ассимилированных ими северных иллирийцев по южным территориям. Именно поэтому фон гаплогруппы I1 распространился на огромных территориях от Иберийского полуострова до центральных районов России. В частности, в Испанию, по моему мнению, фон гаплогруппы I1 занесли сербы (sue(r)bi, свебы, свеи) и вандалы, посланные князем Вандалом за Рейн в 406 году. О былом доминировании в Скандинавии галичан, смешавшихся с другими группами праславян (поморами, сербами, смолянами и т.д.) напоминает, в частности, обильная доготская топонимия. Один перечень скандинавских и датских исторических провинций чего стоит! Достаточно вспомнить шведские Руслаген и Халланд (земля галлов), норвежскую провинцию Ругаланд (земля ругов). Кстати, кроме Ругаланда в Норвегии была ещё территория, называемая в сагах "Варна" (варны — племя балтийских славян). Сегодня на этой территории расположена коммуна Рюгге (норв. Rygge), провинции Эстфолл. В Дании подобных названий ещё больше. К примеру, на самом севере Ютландского полуострова, который в древние времена назывался «землёй вендов», а в настоящее время является датской исторической провинцией Вендсиссел.

Сейчас можно прочитать, мол Ибн Фадлан описал похороны русского купца, которые в точности соответствуют обрядам, принятым у скандинавов. Всё правильно, я и не отрицаю данного соответствия. Но давайте подходить к решению любых исторических задач комплексно. Что про эти обряды говорит важнейшая краеугольная «Сага об Инглингах»? А она прямо указывает, что до того, как попасть на остров Фюн, народ Одина никогда не сжигал своих умерших[24]. Обряд кремации (в том числе идентичный описанному Ибн-Фадланом) готы переняли у местного населения. А то, каким это население было до готского переселения прямо указывает топонимия. В том же Вендсисселе, что не населённый пункт — то напоминание о проживании в этих местах вендов. Венды-лютичи до последнего держались за датские проливы. Великий конунг Ивар Широкие объятия поставил крест на их доминировании. Но даже и после этого венды в этих местах ещё долгое время противились германизации.

Дания, до прихода туда в пятом веке германских племен во главе с Одином, была в значительной мере заселена славянами. Саги пестрят сообщениями о вендах (вендилах), проживающих на датских островах. Так в «Саге об Инглингах» автор постоянно называет Данию «Вендильскими землями». К примеру, рассказывая о смерти ярла Оттара (его смерть датируется современными шведскими исследователями 525 годом) скальд сообщает: «Оттар конунг узнал, что Фроди уехал. Он садится на боевой корабль, отправляется в Данию, разоряет страну и не встречает никакого сопротивления. Он узнает, что на Селунде собралось большое войско. Тогда он направляется на запад, затем на юг, в Йотланд (полуостров Ютландия), входит в Лимафьорд (система проливов и заливов, отделяющих остров Вендсиссель от Ютландии), разоряет Вендиль (современный остров Вендсиссель), жжет там поселения и опустошает земли... Битва кончилась тем, что Оттар конунг погиб и большая часть его войска тоже. Датчане перенесли его тело на берег и положили на какой-то курган на растерзание зверям и птицам. Они сделали ворону из дерева и послали ее в Швецию, сказав, что Оттар конунг не больше ее стоит. Они потом называли Оттара вендильской вороной».

Вендами, вендилами или вандалами скандинавы традиционно называли славян. Славянские анклавы ещё долгое время сохранялись в датской и в шведской землях. Напомню древнейшие титулы королей Дании и Швеции. В числе их мы найдём и такие, как «Король свеев, готов и вендов», либо «Rex Sklavorum», либо «Vendes Konung» и т.д. и т.п. Даже в позднем средневековье во всех скандинавских странах существовали провинции с названием Вендиль. К примеру, в Норвегии: Вендиль, Вендельшён, Венделон и т.д. Да и значительная часть астионимов имеет явно славянское происхождение. Так, в Дании мы найдём: Крамнице, Биннице, Кёбелев, Наксков, Сторсков. Много славянских названий и в районе древнего города Хедебю (современное местечко Бусдорф в земле Шлезвиг-Гольштейн, Германия): озеро «Виндебир Нор», населенные пункты Козел, Любек (Любеч) и т.д. На немецком сайте города Шлезвига можно прочитать, что данный город известен с 5 века и назывался до 10 века Славсвиком — «городом славян». Данная информация изложена в той жеВикипедии на английском языке (…from a tribe of West Slavs who lived in "Slavsvick" between the 5th century and 10th century AD). Напомню, что именно из Шлезвига привела своё славянское войско Висна. Археология находит многочисленные славянские захоронения и артефакты не только в Шлезвиге, но и в других местах сегодняшней Дании. Современная наука утверждает, что 17% датчан носят в себе Y-хромосомную гаплогруппу R1a, присущую славянам».

Добавлю ещё, что наличие славянских артефактов, славянских кладов, славянских поселений и круглых типов крепостей, характерных для балтийских славян и галлов на территории Дании и Скандинавии признают сейчас и многие западные учёные. Приведу пару примеров из их работ: «Наиболее ранний рассматриваемый датский материал включает керамику, относящуюся к началу эпохи викингов. По форме и технике изготовления она близка некоторым типам сосудов, распространенным главным образом на побережье Северного моря и на южном побережье Балтийского моря... Между тем на восточнодатских островах сложилась совершенно иная традиция. Вплоть до начала XIII в. шаровидный горшок оставался там, безусловно, чуждым элементом. Доминировали плоскодонные кухонные сосуды славянского типа... Почти все названные клады происходят из области давнего крестьянского расселения вдоль побережья. В тот же археологический контекст следует включить раннесредневековые поселения на Лоланде. Но здесь, так же как на о. Фальстер, складывались совершенно особые отношения. Такие названия, как Крамнице, Корзелице, Тиллице и Виннице (датское -itze, слав, -ice), позволяют рассматривать южнодатские острова как область славянского расселения» (О. Клиндт-Енсен Либготт, Нильсон-Кнуд. Керамика - свидетельство связей со славянским побережьем. Славяне и скандинавы. Под ред. Е.А. Мельникова. М. :Прогресс, 1986.). И ещё: «Ранние города Дании поддерживали тесные связи со славянскими раннегородскими центрами на Балтике. Особенно интересные находки, свидетельствующие о контактах со славянским населением южного побережья Балтийского моря, сделаны в последнее время при исследованиях в Педерсборге на о. Зеланд» (Оле Клиндт-Енсен. Ранние города и укрепления. Славяне и скандинавы. Под ред. Е.А. Мельникова. М.: Прогресс, 1986).

В том, что славяне жили в Дании в раннем Средневековье вообще нет ничего необычного. Достаточно вспомнить, что ещё в 11 веке, по свидетельству Адама Бременского, остров Фемарн, находящийся в 90 км к востоку от города Шлезвиг, был базой славянских пиратов. Добавлю также, что Адам Бременский упоминает не только «остров Вендиле», который ассоциируется с Вендсисселом, но и город Вендиль в Дании, а также пишет о том, что Балтийское море называлось ранее Вендским: «Это дорога императора Оттона до самого последнего моря Вендиле…».

Простите, опять отвлёкся от основной линии. О шведах, данах и вендах Скандинавии сказал вполне достаточно. Теперь ещё чуть-чуть о лютичах.

Открываем труд франкского хрониста Ноткера Заики (840-912гг) «Деяния Карла Великого» и читаем: «Случилось раз Карлу, странствуя, неожиданно прибыть в какой-то приморский город Нарбонской Галии. В этой гавани (во время его завтрака, о котором никто не знал) появились лазутчики норманнских пиратов. И когда, увидев корабли, одни стали говорить, что это еврейские купцы, другие, что африканские, третьи — что британские, мудрейший Карл, узнав по оснащению и быстроходности кораблей, что это не купцы, но враги, сказал своим: «Эти корабли не товарами заполнены, а набиты злейшими врагами». Услыхав это, они, обгоняя друг друга, бросились к кораблям. Но тщетно: норманны, узнав, что здесь Карл Молот, как они сами его обычно называли, и опасаясь, как бы все их оружие не притупилось об него или не разлетелось вдребезги, обратились в невиданное по быстроте бегство и избегли не только мечей, но даже взглядов [преследователей]». Нарбонская Галлия, как известно, находится на берегу Средиземного моря. А данный факт является прямым доказательством того, что флотилии балтийских воинов достигали во времена Карла Великого Средиземного моря. Поэтому в сообщении о разграблении русами Севильи в 844 году нет ничего необычного (многие не верят в вероятность такого события из-за удалённости Балтии от Испании). Кроме того, я предположу, что данные «норманнские пираты» были лютическими варягами. Почему? Во-первых, термином «норманны» франкские хроники называли всех северных «пиратов». Но доподлинно известно из скандинавских и франкских источников, что славянские морские разбойники также активно участвовали в рейдах по далёким странам. К примеру, о нападениях славян писал средневековый историк Матвей Парижский. Если даже во времена жизни Адама Бременского (11 век) в Балтии были острова, заселённые «безжалостными славянскими пиратами», то, что уж говорить про 8-9 век, когда балтийские славяне только-только стали испытывать на себе экспансию франков и скандинавов. Во-вторых, для того, чтобы сделать вывод о том, кто из балтийских пиратов был наиболее опасен для франков эпохи Карла Великого, достаточно вспомнить тот факт, что только одному народу на свете лично Карл Великий запретил продавать оружие. Я говорю о Тьонвильском (Диденхофенском) капитулярии от 805 года, который категорически запрещал продавать мечи[25] именно вендам, так франки называли балтийских славян. Вендам, а не шведам и данам. Поэтому «норманнские пираты», заскочившие в порт средиземноморского побережья франкской державы, вполне могли быть лютичами. Если мы вспомним вышеизложенный материал, то обнаружим датчан в стане Карла Великого, а лютичей в стане его «арабских» противников. Даже, если предположить, что данная информация является «измышлизмами» франкских авторов, всё равно придётся признать, что данная традиция является отражением настоящего положения дел в Европе того времени. Сам факт того, что посреди дня в средиземноморский порт, принадлежащий франкам, заскакивает корабль, а затем тут же ретируется обратно, может говорить только о том, что эти «пираты» перепутали данный порт с каким-либо другим портом. Почему? Потому что нападение или разведка таким способом не осуществляется. Если бы это было нападение, то оно в любом случае закончилось бы кровопролитием. Если бы это была разведка, то «пираты» ни в коем случае не обнаружили бы себя столь нагло и откровенно. Предположу, что испанские вандалы наладили связь со своими родственниками в Балтии и предоставили им порты Андалузии. И те, прибыв в незнакомое им место, вполне могли заблудиться и попасть в порт соседней с Андалузией Нарбонской Галлии. В этой связи участие князя лютичей Дапамора в андалузской армии не представляется столь уж фантастическим сюжетом. Эмир обещает ему за победу удел от Кайруана (Тунис) до Маракеша (Марокко). Это территория ранее принадлежала вандалам, а во времена Ронсевальской битвы она входила в состав Кордовского эмирата. Для того, чтобы у вас всё разложилась по полочкам, напомню, что Испания при «арабах» называлась Андалузией (Вандалусией). Вдумайтесь, с чего бы им Испанию называть Вандалией, если согласно канонам современной историографии, вандалы были на полуострове всего лишь транзитом (в 409 пришли, а уже в 415 их, якобы, погнали оттуда вестготы, выжив окончательно в 429 году). Почему арабы назвали Испанию Андалузией (Вандалией), а не Готией? Ведь готы по современным воззрениям безраздельно правили Испанией целых два столетия. Странно, не правда ли? Подобных аналогий в истории и вовсе нет. Никто и никогда не называл страну именем народа, который там бывал мимоходом. Идём дальше. Основу гвардии всех «арабских» правителей Андалусии составляли «сакалиба» (буквально «славяне», но очевидно: вандалы, сербы и аланы). Мусульманские авторы часто рассказывают о сакалиба Испании. В их изложении данные сакалиба имели и собственных правителей, и собственные города, и собственные территории проживания. Так, к примеру, Абд ар-Рахман III, Кордовский халиф (891-961) несмотря на то, что считался выходцем из арабской династии Омейядов, имел 15 тысячную гвардию, составленную исключительно из сакалиба. Армия по тем временам, просто огромная. Ведь это было профессиональное войско. Напомню, что в судьбоносной для всей Западной Европы битве при Пуатье (732 г.) с обеих сторон принимало участие по 20-30 тысяч человек. При этом надо учитывать, что в ту эпоху настоящие арабы традиционно формировали свою армию не по профессиональному, а по религиозному принципу. Все мусульмане обязаны были участвовать в войне. У кордовского же халифа всё было не так. У него была профессиональная армия в 15 тысяч человек. И составлена она была исключительно из сакалиба. Случайно ли? При этом все гвардейцы Абд ар-Рахмана III не были мусульманами. Сохранилось описание внешности данного халифа. По своим этническим признакам он был явно не арабского происхождения. У Абд ар-Рахмана III были синие глаза, светлая кожа и белокурые с рыжим отливом волосы, которые он красил в черный цвет. Ещё до того, в 762 году, хрониками был запечатлён аббасидский ставленник и мусульманский миссионер Абд ар-Рахман Фихри по прозвищу «сакалиба». Эмир Абд ар-Рахман II (умер в 852 году) по свидетельству современников был веротерпимым правителем. На основании некоторых косвенных фактов, отраженных в мусульманских хрониках, можно сделать вывод, что он весьма благоволил к сакалиба. До такой степени, что после его смерти сакалиба закрыли ворота толедской крепости, чтобы не допустить распространения сведений о его кончине. Вообще известия о сакалиба, влияющих на власть халифов, сопровождали всю историю испанского халифата. Так в 1010 году сакалиба поставили халифом Кордовы правнука Абд ар-Рахмана III Мухаммеда II, но затем сами его убили «за высокомерие». В 1016 году сакалиба вновь убили действующего халифа и провозгласили нового. В дальнейшем сакалиба ещё не раз влияли на расстановку сил в Кордовском халифате, свергая и провозглашая мусульманских правителей. Это продолжалось до тех пор, пока халифат в первой половине 11 века не развалился на многочисленные уделы.

В именах правителей этих уделов (эмиратов, тайфов) также нередко можно встретить титул «саклаб», означавший этническую принадлежность носителя такого имени. Приведу несколько примеров: Мулук ат-тафа'иф («удельным правителем») в Альмерии были Хайран ас-Саклаби (около 1013—1028) и Зухайр ас-Саклаби (1028—1038). В Бадахосе: Сабур ас-Саклаби (1012-1022). В Валенсии: Мубарак ас-Саклаби и Музаффар ас-Саклаби (1010/1011—1017/1018); Лабиб ас-Саклаби (1017/1018—1020/1021). В Мурсии, Альмерии и Валенсии: Хайран ас-Саклаби (1012/1013—1028); Зухайр ас-Саклаби (1028—1038). Как видите, сразу после дробления Кордовского халифата сакалиба правили на значительной территории мусульманской Испании. Тем не менее, даже в тех эмиратах, где не отмечены правители с именем «саклаб», сакалиба оказывали значительное влияние на политику правителей. К примеру, так происходило в Севилье. Сакалиба с самого начала не были только простыми воинами. Уже на заре завоевания арабами Испании они достоверно занимали высокие должности в армии и в политической элите халифата и эмиратов. К примеру, в начале 10 века сакалиб по имени Наджа возглавлял армию, посланную халифом против королевства Леон. Самым известным из «саклабских» правителей мусульманской Испании был правитель Дении (главная её часть находилась на Балеарских островах) Муджахид аль-Амири. Он был и известным полководцем (в частности, в 1015 году он овладел Сардинией), и покровителем науки и искусства. При нем в Пальма де Майорке творили два величайших мусульманских гения той эпохи: теолог, поэт и историк Ибн Хазм и шейх аль-Баджи. Вообще, на территории мусульманской Испании было огромное количество не только военачальников-сакалиба, но и учёных, писателей, поэтов. Недаром, выдающимся творцам сакалиба была посвящена целая монография Хабиба ас-Саклаби («Книга побед и успешного противоборства с теми, кто отрицает достоинства сакалиба»). Хабиб, как вы поняли, также не был этническим арабом.

Все эти данные напрочь отвергают популярную ныне идею, что в Андалузию сакалиба (славяне) попали исключительно в качестве рабов, а затем возвысились. С этим можно было бы согласиться, если бы речь шла о каком-то единичном случае в одном из государственных образований «арабов» в Испании. Сакалибы же влияли на политику и жизнь абсолютно всех арабских государств Андалузии.

Предложу ещё порцию информации, изложенной мной в книге «Сакалиба Западного Средиземноморья»: «Сакалиба, как явствует из сообщений арабских авторов, составляли значительную часть населения не только в Испании, но и в Сицилии, на Балеарских островах и в Северной Африке. То есть как раз на тех самых территориях, на которые в своё время распространяло свою власть Королевство вандалов и аланов. Так, сакалиба, согласно сведениям арабских источников, возглавляли неудачную попытку свержения султана Накура (Западный Алжир — Марокко) Саида ибн Салиха. Рядом с городом Накуром (совр. город Эль-Хосейма) по сообщению арабского историка и географа Аль-Бакри (1014-1094), автора «Книги путей и государств», находился населённый пункт Сакалиба. Сакалиба Масуд, проживавший в Тунисе, захватил в 924-925 гг. город Санта Агата на Сицилии. В самой Сицилии сакалиба также были хорошо известны. Приведу для подтверждения цитату из книги Кобычева В.П. «В поисках прародины славян»: «По сведениям арабского писателя Ибн Хаукаля, в городе Палермо в Сицилии в X веке два из пяти городских кварталов были заселены славянами, о чем свидетельствуют их наименования: Сакалибах (Славянский) и Ибн-Сакалиба (Сын славянина). Они были самыми крупными в Палермо, на их территории находилась и морская гавань города».

Хочу напомнить при этом, что вандалам кроме Северной Африки принадлежали Балеарские острова, Сардиния, Корсика, Мальта и Сицилия. То есть как раз те территории, на которых арабы отмечают значительные анклавы проживания сакалиба. Этими же островами впоследствии владели эмиры Андалузии. Совпадение? Не думаю.

Повторюсь, подобных свидетельств уйма и ещё немножечко, чайная ложечка... Но даже на основе приведённых мной фактов можно прийти к выводу, что на территории бывшего Королевства вандалов, в период завоевания их арабами проживало значительная часть этих самых вандалов, алан и сербов (свебов, в латинских источниках sue(r)bi).

В своё время вандалы активно поддержали арабское вторжение, мечтая отомстить византийцам, разрушившим их королевство. По сути, вторжение имело успех только из-за позиции вандалов. Но позже, они поняли, что сменили одно ярмо на другое. Восстания не помогли. Арабы легко купировали разрозненные, несогласованные выступления всех недовольных новой властью. Как говорится, для успеха им явно вождя не хватало. А когда он появился, вандалы тут же провозгласили его своим общим правителем.

Халифат, покоривший при помощи вандалов Северную Африку и Вандалузию, был очень сильным. Он неминуемо гнул ситуацию в свою пользу. Религиозное воздействие тоже нельзя отрицать. Оно меняло людей до неузнаваемости. Вандалы стремительно исчезали, как нация, как народ. Халифат также видел опасность вандальского преобладания и посылал в Андалузию новые и новые порции истинных мусульман из Сирии, Йемена и других провинций. В тот период реальным выходом и объединяющей перспективой для вандалов могла стать идея провозглашения собственного независимого эмирата. И они это сделали. Как это произошло? Халиф Абу-ль-Аббас ас-Саффах (722—754), основатель династии Аббасидов, придя к власти в 750 году, вырезал под корень правившую до него династию Омейядов. Спаслись немногие. Среди редких счастливцев был внук десятого по счёту халифа. Звали его Абд-ар-Рахман. Убегая от посланных вдогонку убийц, девятнадцатилетний юноша добрался до Табарки (Барки; античное название Thabraca), города в Тунисе. В своё время король вандалов Гейзерих построил здесь женский и мужской монастыри. Это говорит о том, что Барка была важным культурным и религиозным центром вандалов. Почему юный араб бежал именно сюда? Дело в том, что здесь была родина его матери. Летописи называют её Рахой, либо «Рах оу Редда», пленной берберкой родом из Магриба.[26] Так называет её Ибн Идхарис Аль-Байан Аль-Могриб и многие другие арабские средневековые авторы. Итак, многие источники рассказывают нам, что высокородный беглец добрался до Барки. Но, что интересно, всего в 13 км от Барки, на современных картах можно найти поселение Рас Рахель (Ras Rajel). Созвучие? Совпадение? Не знаю. Прояснить историю деревушки нет возможности. Но всё же факт, остаётся фактом: внук десятого халифа бежал не в глубь континента, где испокон века кочуют берберы, а высадился и остался на побережье Средиземного моря, в том самом месте, где некогда доминировали вандалы. Здесь его уже ждали. И что стала делать группа заговорщиков? Стала прятаться по щелям? Нет, сын халифа и «берберки» вместе с подвижниками триумфально двинулись от Барки к Гибралтару, собирая по пути армию вторжения. Предки современных берберов (маврусиев) никогда не жили на побережье Средиземного моря. Поэтому можно сделать очевидный вывод, что матерью Абд ар-Рахмана была вандалка. Современные берберы и нынче не подозревают, что их зовут этим именем. Берберы — это внешнее название, означавшее ни что иное, как «варвары». Мать беглеца была варваркой, имеющей происхождение близкое к вандальским королям. Именно этот вывод объясняет причину быстрого возвышения юноши. Вскоре он собрал сильное войско и переправился с ним в Испанию. Здесь практически бескровно и триумфально быстро он покорил весь полуостров. Вскоре Абд-ар Рахман был провозглашён независимым от халифата кордовским эмиром.

Логика событий, в основном дошедших до нашего времени в преломлении кривого зеркала инквизиции, устроенной в процессе Реконкисты[27], позволяет с высокой степенью достоверности считать вандалов значительной частью населения Испании в период правления там мусульманских эмиров.

В связи с этим можно пойти дальше по цепочке фактов.

«И был князь Вандал, правил славянами, ходя всюду на север, восток и запад морем и землею, многие земли на побережье моря завоевав и народы себе покорив, возвратился во град Великий (Велиград)…

После сего Вандал послал на запад подвластных своих князей и свойственников Гардорика и Гунигара с великими войсками славян, руси и чуди. И сии уйдя, многие земли завоевав, не возвратились...»

Так уверяет нас Иоакимовская летопись. Но, вандалы — они кто? Современные исследователи хором уверяют нас, что вандалы были германским народом, родственным немцам, данам и голландцам. Но так ли это? Абсолютно все авторы прошлого прямо свидетельствуют: славяне — это вандалы. Либо наоборот: вандалы — это славяне. Все! Абсолютно все! Что не так? Почему сейчас пишут по-другому? Какие для этого есть поводы? Поводов нет никаких, за исключением ничем не подкреплённого желания некоторых так называемых «историков». Все это «грязное идеологическое одеяло», натягиваемое на неприкрытую ложь современной нечистоплотной политики. Современная историография — это часть современной политики. Все аргументы, приводимые во всяких там «…педиях», легко разрушимы. Я не буду на этом останавливаться, иначе мы забудем с чего начали сей рассказ. Поэтому перейдём к самим вандалам.

Напомню, Прокопий Кесарийский в своей книге «Война с вандалами» зафиксировал факт, когда с севера европейского континента в Африку к вандальскому королю прибыла делегация почётных седовласых старейшин. Они просили его либо отказаться от права наследования на своей далёкой северной родине и остаться в Африке, либо вернуться домой. Для нас этот факт важен достоверной констатацией, что вандалы Европы и Африки продолжали поддерживать отношения. Именно поэтому нет ничего странного в том, что в составе войск сарагоского эмира присутствовал лютич Дапамор. К тому же, если до Африки могли добраться старцы, то почему бы туда не добраться и воинам?

Поэтому в том, что лютичи были способны совершать длительные походы, нет ничего удивительного. Ободриты, возглавляемые князем Мстивым[28] и его сыном Мстиславом способны были совершать дальние походы на самый юг Италии. А их вечные соперники лютичи не могли что ли? При этом поход Мстивого был направлен против «сарацин», захвативших Сицилию и южную часть «итальянского» сапога. Сарацины эти были точно такого же розлива, что и «сарацины» из Андалузии. Доказательством этого моего, казалось бы, фантастического утверждения является древнефранкская рукопись «Коронование Людовика». Там речь идёт о передаче власти состарившимся Карлом Великим своему сыну Людовику Благочестивому и о первых деяниях нового короля. В частности, в этом произведении рассказывается об обороне Людовиком Рима от нападений «сарацинов». Этому событию посвящены следующие строчки данного произведения: «Со стороны Руси идёт пожар, который Рим со всех сторон объял…». Исследователи опять упирают на то, что данная «Русь» всего лишь аллегорическое обобщение автора с русами Киева. Но, на мой взгляд, странно звучит как раз не присутствие «Руси» на страницах древнего источника, а толкования учёных по поводу «аллегории». Какая может быть аллегория по поводу событий, предшествующих приглашению Рюрика на правление? Причём здесь русы Киевской Руси и Рим? Причём??? Нестор пишет, что имя «Русь» пошло от варягов-русь, которых привёл Рюрик. Рюрик, как известно, приплыл в 862 году. А Людовик Благочестивый умер за 22 года до этого события. Причём здесь Киевская Русь? И вообще, какое отношение она могла иметь к нападению арабов на Рим? Какое? Ведь для любой аллегории должно быть основание. Всё объясняется, если проследить, откуда «арабы» нападали на Рим. Рим, как известно, находится на берегу Тибра, впадающего в Тирренское море. Если мы посмотрим на карту, то поймём, что нападение на Рим осуществляли «сарацины», подчиняющиеся Кордовскому эмирату, ставшему в 10 веке халифатом. Вся западная часть Средиземного моря была наполнена «арабскими» островами. Вспомним при этом, что вандалы во времена своего доминирования в Западном Средиземноморье подчинили своей власти и Сицилию, и Сардинию, и Корсику, и Балеарские острова, и Мальту. Несомненно, что часть вандальского населения продолжало проживать там и после падения Королевства вандалов. Подтверждением этому являются сообщения арабских источников о деревнях Сакалиба в Северной Африке, о доминировании сакалиба на Балеарских островах и о том, что в Палермо два квартала из пяти были заселены славянами, о чём я говорил выше. «Арабы» в 8-9 веках вновь захватили большинство перечисленных островов. Вторжение в Италию происходило из Карфагена (главного оплота вандалов в Африке) в Сицилию и далее на Апеннинский полуостров, где позже возникло несколько исламских государств. В то же время «сарацины» несколько раз пытались захватить Лацию и Рим. Об одном из этих событий и рассказывает «Коронование Людовика». Поэтому можно выдвинуть смелую, но вполне логичную гипотезу, что ударной силой исламских завоеваний в Италии, точно так же, как и в Испании, были вандалы. Именно поэтому франкский эпос говорит о том, что «со стороны Руси идёт пожар…» и рассказывает далее о защите Рима от «сарацинов». Сакалиба (они же вандалы, они же русь)[29] пытались повторить «подвиг» своих предков. А именно — захват Рима королём вандалов Гейзерихом в 455 году. Поэтому, несомненно, автор «Коронования Людовика» подразумевал под Русью, не аллегорический намёк на Киевскую Русь, которая никогда не имела никаких военных конфликтов с франками, а вандалов, составивших этническую основу «арабских» завоевателей.

Опять совпадение? Не думаю.

Да, князь Бравлин до того, как совершил поход в Крым, мог быть и участником битвы при Бравалле и участником битвы на перевале (првл). Откуда также мог получить своё имя (П(е)рев(а)лин). Имеется ввиду сражение 778 года в Ронсевальском ущелье, в котором погиб маркграф Роланд. Мог, но участвовал ли? Не думаю. Не думаю, так как считаю, что он просто был бояром волинцев — Бра(бояр)влин(волынян). Если создатель «Жития Стефана Сурожского» владел «руськы письмены», а они предположительно использовали слоговое письмо (когда пишется только слоговая основа, а гласные подбираются по смыслу), то он вполне мог прочитать, что в Крым вторглись русы, которыми руководил «брвлн» и отнести эту запись не к титулу, а к имени бояра волынян. Такова моя гипотеза.

Но вернёмся к варягам Крыма и к русскому князю Бравлину.

Вырисовываются следующие даты из истории крымских росов (варваров-русь):

1. На рубеже 8 и 9 веков Крым покорил русский князь Бравлин.

2. С этих пор территория полуострова становится базой для разбойных нападений варваров-русь. Об этом свидетельствуют «Жития Георгия Амастридского, составленные не позднее 830 года и рассказы патриарха Фотия о зверствах языческого народа «росы» при осаде им Константинополя в 860 году.

3. В 861 году Кирилл приобрёл в Крыму древние письмена — переводы Св. Евангелия и псалтыря на русский язык. В это же время Кирилл убедил народ Фулл отречься от язычества и креститься.

4. Далее, в 867 году патриарх хвалит росов за усердие в принятии христианских истин и называет этот народ дружественным.

Из всего вышесказанного можно предположить, что Кирилл приобрёл «русские письмена» не просто в Крыму, а именно в Фуллах, очевидно ставших столицей крымских росов. На чём зиждется моя уверенность? На логике и на свидетельстве старинного «Псковского хронографа» о посещении Кириллом Крыма: «Иде же книги обретошася, тоу и крещение обретесь» (где книги приобрёл, там и крещение произвёл).[30]

Очевидно, что именно крещение Кириллом жителей Фулл, стало причиной изменения тона Фотия в отношении народа росов.

Всё это, наряду с «русским письмом», с которым Кирилл познакомился в ту поездку, подталкивает нас к версии, что после завоевания Крыма Бравлином там возникло некое русское государство. Косвенно это доказывает наличие Залива Варягов на западной оконечности Крыма. Там же большое количество славянских топонимов, типа «Русский маяк» и город Козлов. Там же варяжский остров Березань, на котором присутствует надгробный камень викингов. Вероятно, именно поэтому и существовала Русь Внешняя и Русь Внутренняя не только у арабских авторов, но и у того же Константина Багрянородного.

Из всего сказанного можно предположить, что поселившийся в Крыму и в устье Днепра народ волынян стал причиной возрождения древнего этнонима «тавроскифы» на страницах византийских источников. Этот этноним совершенно верно определял наследство славян от скифов.

Варяги, что очевидно, крепко вцепились (как минимум) в западную часть Крымского полуострова. Они чётко выявили преимущества данного места базирования. Отсюда через Перекоп можно было без проблем проникать в Азовское море. Про берега Чёрного моря я даже не заикаюсь. Фотий указывает на раннюю христианизацию данных русов, что совершенно отрывает их историю от истории Киевской Руси. Но зато наличие данных варягов-русь в Крыму объясняет причину, по которой святой Кирилл поехал на полуостров в поисках славянской письменности. Кстати, всё это приводит нас к выводу, что русы были вовсе не шведами. Ведь «русские письмена» помогли Кириллу составить славянскую азбуку, а не шведскую.

Кроме вышеприведенных сведений о крымских русах можно вспомнить и тот факт, что в одно время с появлением Бравлина на Русь пришёл ещё один варяг, которого звали Вадимом Храбрым. Дир был его сыном. Вадим со своей дружиной нанялся к булгарским балтаварам. Тем самым, что правили Русью и перечислены в «Слове о полку Игореве». Вадим нанялся к Чернояру (Караджару по «Гази-Барадж тарихы», князю Чёрному по русским былинам, его именем был назван Чернигов) и далее служил его сыну Светогору (Угыр-Айдару). Согласно «Гази-барадж тарихы», Вадим (Будим) является основателем Минска, Смоленска, Ростова и Мурома. В то же время в Восточной Европе появляется и множество других варягов. Они нанимались на службу к русским князьям, к булгарам, к хазарам, а затем и к византийцам. Их было множество, поэтому рассказ о них был бы долгим. Но я не могу не вспомнить предводителя, которого булгарский автор называет Чинавызом. Вам ничего не напоминает это имя? А так: «Синавыс». Ба, да это же легендарный брат Рюрика Синеус! Долго корифеи норманнские примазывали Синеуса к своей теории. То скандинавское имя ему подбирали, а в последнее время просто стали утверждать, что это не имя, а строчки из неведомой скандинавской саги. И означает она ни что иное, как «сине хус» (его дом). До того уверенно они в этом всех убеждали, что и сами поверили в высосанную из пальца сказочку. На самом же деле это имя хазарского наместника посаженного править Псковом и Новгородом. А поставил его на эту должность каган Урус. При этом Синеус был вовсе не варягом, а сыном Уруса. Да, того самого из «Бертинских анналов», в которых под 837 годом упоминается некий «каган Рус». Между тем, хазарский каган Урус, названный так по национальности матери, являлся союзником Византии. При помощи греков он построил Саркел (Белую Вежу), восстановил былую мощь каганата и продлил его доминирование ещё на век с лишним. В 837 году Урус вел активную борьбу с булгарским балтаваром Светогором, которому подчинялась территория будущей Киевской Руси. Именно поэтому служившие кагану Урусу варяги не могли в 837 году свободно проехать на свою балтийскую родину через Волгу, Новгород и далее в Варяжское море. Им бы пришлось пробираться через земли Светогора. Из-за этого им пришлось плыть вокруг Европы, оказавшись при дворе Людовика Благочестивого.

Ещё одним косвенным фактом в копилку приведённых выше сведений о появлении и присутствии «народа рос» в Крыму и в Причерноморье, является фиксация появления варяжской стражи при дворе византийского императора. Хрисовулы византийской администрации начинают их фиксировать либо как варанков (варягов), либо как росов, с конца 9 века. Другими словами, варяги и сопутствующие им всюду колбяги (поморы Колобжега) появляются при дворе базилевса как раз в то время, когда Кирилл Филосов смог убедить жителей Фулл принять христианство, а патриарх Фотий рассказал о крещении «народа рос», и о том, что они поставили себя: «… в чине подданных и друзей наших, вместо грабления нас и великой против нас дерзости, которую имели незадолго (до этого)».

После этого походы крымских русов против византийцев заканчиваются. Начинаются походы язычников Киевской Руси, хорошо известные нам.

Факт появления варягов-русь в гвардии базилевса также полностью опровергает их скандинавское происхождение. Варяги-русь появились при дворе императора в конце 9 века. А скандинавы когда? Мы знаем точный ответ, который зафиксировала для нас Лаксдельская сага («Сага о людях из Лососьей долины»). Данная сага рассказывает, как Болле Болленсон, реально существующий персонаж, живший в 11 веке, служил при императорском дворе в Византии: «... он провел там короткое время, как вступил в общество верингов. У нас нет придания, чтобы кто-нибудь из норманнов служил у Константинопольского императора прежде, чем Болле, сын Болле». Все четко и ясно: Болле - первый скандинав (норманн) в императорской гвардии. Тогда как варяжские «секироносцы» (веринги, варанги) были там уже давным-давно. Болле служил в византийской дружине в 1020-1030 годах. Харальд Суровый, на которого часто ссылаются норманисты, и того позже (с 1030 по 1043 годы). Напомню, что в византийской гвардии служили абхазы, осетины, армяне, болгары и даже сарацины. И что? Этот факт ни о чём никому не говорит. А вот для норманистов факт присутствия в императорской гвардии скандинавов, видите ли, является прямым доказательством шведского происхождения Руси. Однако, диагноз!

Византийский автор Никифор Вриенний сообщает, что варанги (варяги) происходили «из варварской страны вблизи океана и отличались издревле верностию византийским императорам». Ясно, что варяги не скандинавы. Мало того, что служба Болле Болленсона при дворе басилевса не могла быть для Никифора Вриенния (1062-1137) древней (отличались издревле), к тому же византийские авторы традиционно называли Скандинавию островом, а уж никак не «страной вблизи океана». Именно потому, что скандинавы, как утверждают их собственные саги, стали служить в Константинополе с 11 века, они называли его не Константинополем, а Миклагардом. А ведь по утверждению современных «норманистов» Русь, где данный город с глубокой древности по традиции именовали Царьградом, была государством, созданным норманнами. Другими словами, скандинавы толком узнали о Константинополе всего лишь в 11 веке, когда туда нанялся с целой дружиной Харальд Суровый. Это произошло в период правления Микьяла. Так они называли византийского императора Михаила Пафлагонского (1034-1041 гг.).

Вероятно, не имея возможности воевать на два фронта (с варягами Крыма и с мусульманами в азиатской части империи), византийцы нашли выход в найме варягов на службу. Зачем подвергать столицу и богатые города черноморского побережья разорению и платить дань, когда можно за меньшие деньги нанимать своих врагов в императорскую гвардию. Варяги были заточены с детства для военной службы. Вероятно поэтому они и согласились. Хорошим подспорьем для византийцев в решении проблемы варваров-русь стала их христианизация. Кстати, есть сведения (в основном канонические), что варяги Аскольд и Дир были христианами. Учитывая тот факт, что Рюрик и Вещий Олег являлись их врагами, можно прийти к выводу, что Аскольд и Дир принадлежали к династии Бравлина, в лоне которой и приняли христианскую веру. Другими словами, Бравлин был лютичем (волинцем)[31], а Рюрик ободритом, в землях которых существует предание[32] о Рюрике и его братьях, ушедших на восток. А ободриты и лютичи с давних пор были в жёстких контрах.[33] Это и объясняет тот факт, что Вещий Олег убил Аскольда. ПВЛ прямо пишет, что Аскольд и Дир были варягами, но не из племени Рюрика: «…два мужа, не племени его, но боярина».

Что стало причиной переселения варягов с берегов Балтийского моря к Чёрному?

Причин было несколько:

1.Варяги наладили очень выгодный торговый путь из «варяг в греки». Но наибольшую выгоду приносил путь «из варяг в персы». К такому выводу можно прийти, исходя из количества арабских дирхемов, основная часть которых вплоть до 10 века оседала в землях балтийских славян. Эти выгодные пути надо было защищать. И не только защищать, но и бороться с теми, кто не хотел пускать варяжских купцов в Каспийское море. Главными противниками варяжской торговли являлись Хазария, Волжская Булгария, усилившаяся в самом конце 9 века, и Византия. Как мы видим, на первых порах варяги-русь справились с византийцами и легко обошли керченские таможни хазар, проложив короткий путь через Сиваш. Стоит отметить два факта, подтверждающие моё утверждение о славянстве варягов-русь. Эти подтверждения далеко не единственные, но они как раз в тему. Арабский таможенник и писатель 9 века Хордадбех[34] утверждал, что купцы-русы, торгующие в Персии и в Дамаске, являются «славянами из славян». Они доплывают до самого южного порта Каспия (Гиркана), где нанимают переводчиков из местных славянских рабов и двигаются в составе караванов в Дамаск и в другие мусульманские города. Сразу задам вопрос: «Зачем варягам (если они согласно норманской теории были шведами) нанимать славянских переводчиков? Речь идёт о 9 веке. О первой половине 9 века. Поэтому сказ о том, что варяги к тому времени, якобы, усвоили язык закабалённых ими восточных славян Новгорода и Киева не принимается. И ещё. Все мы знаем про самый сильный союз балтийских купцов. Он назывался Ганза. Судя по тому, что основная часть входящих в него городов являлась в прошлом городами балтийских славян, изначально этот союз являлся союзом варяжских купцов. Судите сами, такие города, как Любек (фактическая столица Ганзы, изначально славянский город Любич), Гамбург (его предтеча славянский Бардовик), Шлезвиг (Славсвиг), Росток, Висмар (Весьмир), Колобжег (Колбяг), Великий Новгород, Псков, Гданьск и др. являются (либо изначально являлись) городами балтийских славян. Это говорит в пользу утверждения, что варяги — это вовсе не какие-то там готы и шведы, а самые, что ни на есть, славяне. Балтийские славяне с глубокой древности являлись неоспоримыми лидерами в торговле, как в Варяжском море, так и за его пределами. Даже и близко подобных доказательств нет в норманской теории. По сути, кроме умозаключений и вольных предположений там вообще ничего нет. Смешно, но самым главным доказательством германофилов является выдуманный отрывок из несуществующей саги (или петроглифа на надгробном камне), начинающейся с гипотетического «Сине хус и тре вор». Где этот камень? Где эта сага? Кто-то её читал, или хотя бы слышал о её существовании? Может другая сага на неё ссылалась? Нет! Нет! И, нет! Так на нет и суда нет. Это далеко не «Иоакимовская летопись», которую держал в руках Василий Татищев и с которой перекликаются и коррелируются многие древние русские и нерусские эпосы. «Сине хуса» вообще не было. О нём ляпнул невпопад один известный западник, выдающий себя за славянофила. Вот и всё доказательство.

2.Бросить свой взгляд на восток и усиленно начать строить там фактории и торговые города варягов заставили франки, а впоследствии и их наследники императоры Священной Римской империи (не путать с двумя предыдущими Римскими империями). Они вели крайне агрессивную политику, направленную против славян. Дранг нах Остен! Зачем скандинавам-варягам, если бы такие существовали, бежать от франков и саксов? Нет ни одного факта, чтобы католические державы отняли у скандинавов хотя бы кусочек суши. Наоборот, викинги в 9-10 веках значительно усилились, что вылилось в их захват Англии и части Франции (Нормандия). А вот прибалтийским славянам с конца 8 века выпало на своей шкуре познать милость католиков. Именно на них был испытан двойной кнут (христианизация + военное подчинение), который привел к ускоренной ассимиляции оставшегося на местах населения и к бегству на восток тех, кто не желал такого «счастья». До 724 года немногочисленные католические государства сами боролись за выживание. Судите сами, в то время христианство западного образца существовало только на территориях современных Франции и Италии. Испания была мусульманской, все остальные территории языческими (кроме Византийской империи). К концу 7 века язычники севера были объединены в одну мощную державу. Сделал это великий шведский завоеватель Ивар Широкие Объятия. Но результаты его воинских трудов достались его зятю, славянскому княжичу из Вагрии Ратибору. Ратибор смог значительно увеличить шведское наследство присоединением многих славянских племён. Он совершал даже далёкие походы на Дунай. В противостоянии державы Ратибора и королевства франков прошла первая четверть 8 века. На карту было поставлено всё. Будущее Европы могло стать совсем иным. Интересы супердержав столкнулись на территории Фризии. Именно тогда и там святой Беда Достопочтенный пытался склонить Ратборта (так назван Ратибор во франкских источниках) и его жену Ауд Богатую к крещению. Впрочем, неудачно. Именно тогда Беда записал, что (около 700 года) мажордом Пипин назначил св. Виллиброрду епископом новообращенной им страны фризов. В качестве резиденции епископа он выбрал «… славную крепость, которая называется у тех народов древним именем Вильтабург, т. е. городом вильтов (вильцев), а на языке галлов Trajectum (Утрехт)». Следом за Виллибрордом во Фризию пришёл Ратибор, которого в качестве унижения франкские писатели называли «князем фризов». Хотя они прекрасно знали, что за спиной Ратибора стоят воины балтийских славян, Дании и Скандинавии. Тогда франкам, а вместе с ними и Папе Римскому, удалось выстоять. Правда, не сумев победить в открытом бою, они по древней привычке прибегнули к яду. Опасность объединения «северных варваров» осознали все последователи Пипина Короткого. Осознали и обратились к методам прошлых империй. Не только Римской. История Аварского каганата только что подошла к своему финалу. Но метод, при помощи которого авары удерживали в узде славян, франкам, ой как, пригодился. Экспансия против балтийских славян активно началась при Карле Великом. Сначала они оторвали от северного союза саксов. Затем ободритов. Саксы и ободриты стали ударной силой франкской экспансии. Осознав, что наиболее мощные племена балтийских славян (лютичи) скованы отныне борьбой с собственными братьями ободритами, Карл сумел отвоевать многие славянские земли на территории современной Тюрингии, Швейцарии, Австрии, Северо-Западной Италии и в других местах. Всё это напоминает и совсем недалёкую для нас историю. В том числе и ту, что вершится на наших глазах. В какой-то момент могло показаться, что чаша весов судьбы вновь склонится в другую сторону. У Карла появился новый серьёзный противник в лице Годфрида. Но католический король не стал биться в амбициях, вызывая соперника на поле брани, а просто обратился к заказному убийству. Ещё перед этим (в 789 году) Карл совершил поход против лютичей. Главной ударной силой франкской армии стали ободриты, саксы и полабские сербы. До Одера армия Карла не дошла. Но многие союзники лютичей, такие как редари, пострадали сильно, согласившись на дань и деятельность на их территориях католических миссионеров. Именно тогда и отмечается первый большой наплыв варягов-русь в Восточную Европу. Речь идет не только о купцах и воинах, но и о полном переселении целых народов, ставших основой для формирования таких племён, как вятичи и радимичи. К примеру, значимое племя смолян на Лабе (Эльбе) кануло в неизвестность. Зато появились переселенцы во главе с Вадимом, которые построили Смоленск.

Что можно сказать, подводя черту этой главы?

Сведения патриарха Фотия вкупе с Житиями Георгия Амастридского и Стефана Сурожского рисуют реальную картину вторжения варягов в Крым, откуда они стали совершать походы на другие территории. Фотий являлся непосредственным свидетелем нападения русов на Константинополь в 860 г. Этот факт не оставляет никаких сомнений в реальности, как захвата Крыма Бравлином на рубеже 8 и 9 веков, так и нападения варваров-русь на Амастриду и другие города Византии сразу же после смерти Георгия Амастридского (святой скончался примерно в 825 году, а «Житие…» было составлено не позднее 830 года).

[1] Предположу, что при Мстиславе Храбром форма организации черкесов (она была идентична казацкому кругу) и их имя распространилось по всей территории доставшейся ему при делении Руси с Ярославом.

[2] Франкские летописцы свидетельствуют, что аварский каган в начале 9 века жаловался королю франков на безжалостных славян, взявшихся истребить «несчастных» аваров. В этих же письмах каган просил дать возможность его народу переселиться в границы франкского государства. Желание кагана было исполнено. Но после этого об аварах уже никто и никогда не вспоминал. Они растворились в море франкских племён, внеся свою малую лепту в этногенез современных французов.

[3] Хохол и кацап — изначально вовсе не прозвища украинцев и московитов. Изначально так друг друга отличали те из славян, которые приняли христианскую веру и те, кто остался верен старым богам. Другими словами, изначально это деление осуществлялось по Днепру. На левобережье (у Мстислава) жили в основном те, кто по старой традиции выбривал голову, оставляя раёк (оселедец), за который, по поверью бог затягивал душу погибшего воина в рай. На правом берегу Днепра преобладали те, кто принял христианство и, согласно новым обычаям, отращивал бороду-кацапку, как у козла (козёл по-гречески: «кацика», западные славяне и западные украинцы называли козла «цап», отсюда: выглядишь, «как цап»). То есть, во время появления этих прозвищ на территории, где в дальнейшем возникла Украина, преобладали кацапы, а на территории современной Южной России хохлы. Именно по внешним признакам (кацапке-бороде и хохлу-оселедцу) в эпоху Мстислава/Ярослава можно было различить, кто принял новую веру, а кто остался апологетом старой.

[4] Советский историк (1908-1987), специалист по русской государственности и этнической истории славян.

[5] Арабский учёный, историк (838-923), названный «отцом мусульманской историографии».

[6] Часть волжских буртасов в дальнейшем ассимилировалась тюрками.

[7] Византийский писатель и учёный 10 века. Автор десятитомного сочинения «История». Свидетель многих событий. В частности, войны князя Святослава Игоревича с императором Цимисхием.

[8] Тмутаракань до 10 века был одним из трёх важнейших хазарских городов. Не по поводу ли этого похода до нашего времени дошла легенда, воплощённая поэтом в песнь: «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»? Шутки шутками, но когда-то и сказки являлись былью.

[9] Фотий I (около 820 — 896) — византийский богослов, патриарх Константинопольский (858 — 867 и 877 — 886 годы). Третий после Григория Богослова и Иоанна Златоуста из Отцов Церкви, занимавших константинопольскую кафедру. По всеобщему признанию выдающийся интеллектуал IX века.

[10] Святой Георгий из Амастриды (совр. Амасра, город на черноморском побережье Турции, в 280 км на восток от Стамбула). Родился в середине 8 века умер не позднее 825 года.

[11] Стефан Сурожский (около 700 — после 787). Византийский святой, архиепископ Сугдеи (Сурожа).

[12] Город Сураж можно найти на карте Черниговской области Украины и в Брянской области России. Еще один город с таким же названием есть в Белоруссии. Лингвисты связывают происхождение названий Сураж и Сурож с ономастическим гнездом «Srg». В Средние века русские Азовское море называли Сурожским. Некоторые считают, что данное название оно получило от крымского города Сурож (современный Судак). Но для такой аналогии нет никаких оснований, так как Сурож находится на берегу Чёрного моря, а не Азовского. Причём он стоит на приличном расстоянии от Керченского пролива (более 150 км). Поэтому русские купцы скорее назвали бы Азовское море не «Сурожским», а «Корчевским», так как на их пути из Дона в Чёрное море сначала встречался город Корчев (Керчь), а не как уж не Сурож.

[13] В древности славяне поклонялись многим богам. В их пантеоне мы встретим Велеса, Перуна, Мару, Белобога, Святовита. Но самым древним из славянских богов однозначно является Сурья. Данный бог существовал еще во времена индоарийского единства (до переселения части носителей гаплогруппы R1a из Восточной Европы в сторону Индии), так как в индуизме Сурья, бог солнца, до сих пор занимает важное место. О нем говорится в «Ведах». В «Риг-веде» ему посвящено десять гимнов. Другими словами, у индийцев он имеет такое же звучание и значение, что и у славян. И это понятно, бог солнца был главным богом у древних индоарийцев, потомками которых являются и индийцы, и славяне. Именно поэтому они и назывались «арийцами». «Сур», «хур», «сар», «ар» и «яр» — это варианты произношения имени бога, почитаемого индоевропейцами-солнцепоклонниками с глубокой древности.

[14] Обращу ваше внимание на одну из тысяч нестыковок в т.н. «Норманнской теории происхождения Руси». Согласно её устоям, в 862 году в Новгород приплыл шведский конунг Рюрик. Приплыл со своим народом, который звался «русь». Эти шведы, мол и передали своё племенное имя славянам. Но оказывается, что за год до прибытия Рюрика в Новгород, Святой Кирилл приобрёл в Крыму «древние русские письмена». Да не просто неизвестно какие (шведские ли, тюркские ли, маурийские ли), а самые что ни на есть славянские. Русские письмена, которые помогли Кириллу и Мефодию составить славянскую азбуку.

[15] Предположу, что исходный русский текст был написан рунами слогового письма, когда пишутся только согласные буквы, а гласные вставляются по смыслу.

[16] Адам Бременский (до 1050 — 12 октября 1081/1085). Автор хроники «Деяния епископов Гамбургской церкви».

[17] Юлиным этот город называли по главному артефакту, установленному на центральной площади города: копью Юлия Цезаря. По свидетельству латинских авторов это было старинное ржавое копьё. Сказать что-либо об этом с достаточной долей уверенности сейчас трудно. Германофилы это сообщение древних авторов откровенно высмеивают. Я же в защиту гипотезы о копье, принадлежащем консулу Римской империи, могу напомнить только одно: волинцы, кроме племенных имён, называли себя ещё и галичанами. Напомню также, что так называемый «Железный Римский век» в археологической классификации Северной Европе начался как раз после завоевания Галлии Юлием Цезарем, после чего толпы галльских племён хлынули на север.

[18] Существует распространённое заблуждение, что люди в то время зарывали клады на чёрный день. Было и такое. Но основной причиной обращения к земле, как к сейфовой ячейки банка, была религия. Религия наших предков уверяла в том, что человек может воспользоваться земными накоплениями после смерти. Именно поэтому, после повсеместной христианизации, количество кладов в славянских землях резко сократилось.

[19] Арабский автор из Багдада, умерший в самом конце 9 века. Автор историко-географических произведений, в частности, «Книги стран», увидевшей свет не позднее 891 года.

[20] Аркона, от «ар» (яр) и кон. Сравните: закон и након (ныне употребляется, как канон). Здесь: «закон Яра» (власть Яра).

[21] И такое было частым явлением. Достаточно сказать, что женой упомянутого мной Харальда Синезуба была Това Ободритская, дочь знаменитого князя Мстивого, ходившего в походы в Италию, осаждавшего Гамбург и другие франкские и саксонские города. Именно он возглавил знаменитое Славянское восстание на полтора столетия заморозившее немецкую экспансию.

[22] Биографию Ратибора я изложил в романе «Ратибор и Ода». Книга художественная, но она даёт представление о событиях той далёкой от нас эпохи.

[23] Датский хронист (примерные годы жизни 1150-1220). Автор 16 томного фолианта «Деяния данов», фрагментами переведённого на русский язык.

[24] Цитата из «Саги об Инглингах»: «Он (Один) постановил (после того, как расселил народ в Скандинавии), что всех умерших надо сжигать на костре вместе с их имуществом. Он сказал, что каждый должен прийти в Вальгаллу с тем добром, которое было с ним на костре, и пользоваться тем, что он сам закопал в землю. А пепел надо бросать в море или зарывать в землю, а в память о знатных людях надо насыпать курган, а по всем стоящим людям надо ставить надгробный камень. Этот обычай долго потом держался».

[25] Событие достойное попасть в «Книгу рекордов», как первая санкция западных европейцев против славян.

[26] Средневековое арабское название территорий Северной Африки, которые ранее принадлежали Королевству вандалов. Сюда же включались «вандальские» острова: Сардиния, Сицилия, Балеарские острова.

[27] Считается, что в процессе Реконкисты «мавры» были изгнаны из Испании. Но это внешняя, я бы сказал «красивая» формулировка откровенного геноцида. В те времена в Испании процветали самые бесчеловечные методы католической инквизиции. Изгнание дьявола из человека и изгнание мавров из Испании происходили по одной лекале.

[28] Князь ободритов. Годы жизни: 925-995. В 983 году вместе со своим братом Мстидрагом возглавил Великое славянское восстание, отказавшись от христианства, разрушил Гамбург и многие другие города Нордальбингии.

[29] Кстати, князя Вандала, скандинавские источники и в частности «Сказание о Тидреке Бернском» прямо называют русским королём — конунгом Русиланда (Ruzcialande). Поэтому нет ничего странного в словах «Со стороны Руси идёт пожар». Очевидно, что древние авторы прекрасно понимали кто-такие «арабы Вандалузии», вандалы и русы.

[30] «Житие Стефана Сурожского» рассказывает о крещении, которое принял Бравлин после захвата Сурожа. Предположу, что именно тогда в конце 8 века, либо в самом начале века девятого, были переведены на «русские письмена» первые христианские книги. При этом логика дальнейших событий толкает нас к выводу, что после смерти самого Бравлина его народ вернулся в своей основе к язычеству. Подобное часто бывало в истории.

[31] Кстати, средневековые латинские авторы рассказывали, что в Волине, самом крупном городе лютичей, с древних времён проживает множество приверженцев греческой религии. Это косвенно указывает на лютическое происхождение крымских росов, крещённых Кириллом в 861 году.

[32] Предание опубликовано французским писателем-фольклористом Ксавье Мармье (1809-1892) в сборнике «Письма с севера» («Lettres sur le nord»), увидевшем свет в 1840 году.

[33] Ободриты не могли простить лютичам того, что те помогли Ивару Широкие Объятия захватить Вагрию и убить их князя (отца Ратибора). Лютичи ненавидели ободритов за то, что те с конца 8 века стали союзниками франков и нападали вместе с ними на земли лютического союза.

[34] Писатель-географ иранского происхождения (820-890 гг.), автор «Книги путей и стран», созданной не позднее 847 года (за 15 лет до призвания варягов-русь Рюрика).

Часть 16

Глава 10

Античные времена. Скифы, сарматы

В зачине этой главы хочу напомнить, что некоторые арабские и булгарские источники не только говорят о многочисленности славян в Восточной Европе, но и сообщают о том, что многие степные народы были ассимилированы ими. Речь идёт о булгарах причерноморских степей, хазарах, торках. Это в очередной раз подтверждает тот очевидный факт, что в степях Восточной Европы в Средневековье преобладали потомки скифов и сарматов. А иначе механизм ассимиляции совершенно непонятен.

Ибн-Якуб пишет: «В общем, славяне смелы и воинственны, и, если бы они не раскололись на множество разобщенных групп и подразделений, то никакой народ на земле не устоял бы перед их натиском. Они населяют те страны, которые наиболее плодородны и наиболее обильны в средствах пропитания. Они занимаются с большим усердием земледелием и приобретением пропитания и превосходят в этом все народы севера. Их товары идут по земле и морю в Русь и Константинополь. Большинство племен севера говорят по-славянски, так как они смешались со славянами, как племена Ултршкин, Анклий, печенеги, Рус и хазары».

Об ассимиляции хазар (возможно речь идёт о Крыме, часто называемом Газарией) и печенегов славянами (сакалибами) сообщают и другие арабские авторы. В частности, об этом пишет ал-Бекри. Вполне возможно, что эти сообщения являются истинными, по крайней мере по отношению к части этих племён. А теперь задумайтесь, кто в таком случае ассимилировал, к примеру, печенегов? Славяне Киевской Руси? Невозможно даже вообразить механизм ассимиляции кочевников земледельцами. А теперь представьте ситуацию, когда печенеги, мигрировав в европейские степи с востока, вошли в общность более многочисленных индоевропейских кочевников, с древности обитавших в Северном Причерноморье, прямыми наследниками которых являются казаки. Судя по всему, не только славян-земледельцев, но и индоарийских кочевников арабские писатели называли «сакалиба». И явно этих «кочевников-сакалиба» было множество. Только при этом условии они были способны ассимилировать пришлых хазар и печенегов. Вероятно, из-за славянской сущности большинства восточноевропейских кочевников Ибн-Фадлан именовал булгарского хана Алмыша царём всех сакалиба. И именно поэтому булгарские авторы называли все степи Восточной Европы славянскими (сакланскими): Кара-Саклан и Ак-Саклан.[1]

Булгарская летопись «Гази-Барадж тарихы» тоже подтверждает количественное верховенство предков казаков в степях Восточной Европы: «Сулаби правил 27 лет и умер в 727 году, оставив власть своему сыну от аварки Авару. При нем опорой булгарской власти в Кара-Булгаре, который называли и Кара-Сакланом (степи от Дона и до Дуная, примечание автора) - в отличие от хазарского Ак-Саклана (от Дона и вплоть до Яика) - стали анчийцы (анты). А анчийцы, как я уже отмечал, являются смесью части ульчийцев с некоторыми родами урусов и булгар, от которых унаследовали мужество. А из наших булгар в состав анчийцев вошли многие из родов ердим, сэбэр, бакиль, агачир, барын и из других, которые потом возглавили анчийские роды... Анчийцев освободили от всех повинностей, кроме воинской, и взятым от них на службу не разрешалось даже жениться во время несения ее. Однако анчийцы с удовольствием несли эту повинность, ибо были воинственны и получали за нее обширные земли в округе Башту (Киева) и хорошее жалованье».

Здесь речь идёт об антах, являющихся наследниками Сарматии, существовавшей в Восточной Европе со времён изгнания скифов. Анты стали генетической основой формирования казачества, а также вошли в состав южнорусских племён, таких, как поляне.

То, что сведения Гази-Бараджа о численном доминировании славян в Восточной Европе, а также о механизме генезиса русской нации по подобию формирования болгар на Балканах правильны, косвенно подтверждает «Слово о полку Игореве». Читаем: «И много вои брата моего Ярослава съ Черниговьскими былями, съ Могуты и съ Татраны и съ Шельбиры, и съ Топчакы, и съ Ревугы, и съ Ольберы. Тии бо бес щитовь съ засапожникы кликомъ плъкы побеждаютъ, звонячи въ прадеднюю славу».

На сегодняшний день не существует разумного толкования данного отрывка и некоего перечня, зафиксированного древнерусским автором. Но все исследователи дружно пришли к общему знаменателю, что слово «былями» означало «боярами».

Только советский тюрколог С.Е. Малов, обратив внимание на то, что все из перечисленных терминов являются тюркизмами, попробовал истолковать данный отрывок древнерусского произведения с помощью тюркского языка. Получилось плохо. Оно и не могло получиться хорошо. Потому что данный перечень — это не просто набор тюркских терминов, переданный нам древнерусским автором. Это его отсыл в прошлое, к былям (былям-былинам, традициям, а вовсе не к «боярам») Черниговской земли. Поэтому и «звонячи въ прадеднюю славу». Почему все исследователи, когда им хочется, допускают, что в древности все были малограмотными людьми? Судя по поэтике «Слова...» его автор был достойным литератором. Поэтому под былью он подразумевал быль. Также, он не случайно написал данные термины с большой буквы. А почему он их написал с большой буквы? Потому что все они образованы от имён собственных. Нормы правописания того времени давали ему основания писать слова, производные от имён собственных, с большой буквы. Нет это не этнонимы в полном понимании данного слова. Просто таким образом автор нас отсылает ко времени правления неких Могута, Татры, Шельбира, Топчака, Ревуга и Ольбера. Всех этих правителей мы легко можем найти в «Гази-Барадж тарихы». Они являются частью генетического древа династии Дуло, правившей в степях Восточной Европы со времён Атиллы и вплоть до независимости Киевской Руси. Гази-Барадж подробно рассказывает о правлении булгарских балтаваров, среди которых мы найдём и Татру ("Татраны"), и Тубджака ("Топчакы"), и Чельбира ("Шельбиры"), и Масгута ("Могуты"), и Албури ("Ольберы"), и Арбугу ("Ревуги").

Но для нас важно не это, а тот факт, что булгарский автор фиксирует количественное доминирование в степях Восточной Европы славян (антов). Славян, которые, как и в балканской Болгарии сумели ассимилировать государственно-образующую элиту.

Всё это в свою очередь подтверждает мою версию последовательной смены доминирования «царских племён» в кочевых империях Восточной Европе, при количественном преобладании автохтонного населения, обеспечившего преемственность в культурном, религиозном и языковом плане. Исходя из этой версии можно считать сарматов и скифов говорящими хоть на языке тумба-юмба. Они вернулись на свою прародину, в колыбель всех индоевропейских народов, где продолжали жить те, кто никогда никуда не откочёвывал. Этот индоевропейский субстрат и обеспечивал неизменный базис языка, который изначально мало чем отличался от санскрита и лёг в основу славянского языка.[2]

Мою версию полностью подтверждает генетика. Несмотря на длительное доминирование в Восточной Европе гуннов, авар, булгар, хазар, угров, печенегов, половцев и татар, здесь сохранилось преобладание славянской гаплогруппы R1a. Это же утверждение относится и к Крыму, и к Причерноморью, с той разницей, что кроме перечисленных доминирующих народов в перечень можно добавить греков, генуэзцев и турок. Не так давно учёными были исследованы останки 18 мужчин, живших в Причерноморье с 1900 года до нашей эры до 400 года нашей эры. Оказалось, что 17 из них имеют гаплотип R, причём среди ранних костяков доминирует "арийская" гаплогруппа R1a.

Гаплогруппа R1a встречается у 48% современных русских. У других славян этот показатель колеблется от 38 до 63%. В древности её обладателями были скифы, киммерийцы, сарматы — то есть всё древнее население степной зоны Восточной Европы, включая Крым. Причём у них встречался субклад R1a-Z2123, распространённый от Днепра до Урала во II тысячелетии до нашей эры. Сейчас его можно встретить у жителей Луганской и Кировской областей, на Украине, в Польше и в Белоруссии.

К приведённым выше свидетельствам ассимиляции славянами других обитателей восточноевропейских степей, добавлю слова Идриси о славянах-русах: «И они, в то время, когда мы составляем эту книгу, уже победили буртасов, булгар и хазар, изгнали их из их страны и отняли ее у них. И не осталось там, кроме них, никакого другого народа, а лишь только [их] названия в [этой] земле».

Здесь говорится о территории между Волгой и Днепром. Когда-то булгары властвовали в этих степях. По свидетельству Идриси князья Киевской Руси безраздельно завладели этой землёй, вытеснив оттуда хазар, булгар и буртасов. Идриси жил в 12 веке, когда эта информация устарела. На политической арене степей Восточной Европы появились новые игроки, такие, как половцы. Но по отношению к 10 веку и началу 11, его информация вполне соответствует истине. Походы Святослава, Владимира и Мстислава Храброго оставили только одну Булгарию (Волжскую). Хазары вообще сошли с политической арены, а буртасы ослабли настолько, что уже не могли играть самостоятельную роль, застряв на орбите Волжской Булгарии.

Теперь обратимся к главной теме: к Крыму.

Ещё раз напомню старую истину, писанную в наших канонах: славяне — это потомки скифов. Эта истина до недавнего времени вообще никогда не подвергалась сомнению. Все средневековые авторы не сомневались в том, что славяне произошли от скифов и сарматов. Все. Абсолютно все.

Вот и в Крыму, который греки называли Таврией, вплоть до начала третьего века н.э. существовало скифское государство («Тавроскифия» в греческих текстах) со столицей в Новгороде (в греческом варианте «в Неаполисе»). Кирилл приобрёл в Крыму «русские письмена» через пятьсот лет после того, как готы и сарматы завоевали Тавроскифию. Могли потомки скифов в середине 9 века сохранять свой язык и культуру? Вполне. После разрушения их государства прошло около пятисот лет. Это немного, но и не мало. Вы утверждаете, что у меня бред. Нет, совсем нет. Сохранились многочисленные письменные свидетельства, которые прямо называют русских потомками тавроскифов. Так "Житие Георгия Амастридского", составленное примерно в 830 году, прямо утверждает, что «русы» — это прямые потомки тавроскифов (крымских скифов). Этому утверждению трудно возразить. Никакой заинтересованности в искажении информации у древнего автора не могло быть в принципе. Тем более трудно прибегнуть к излюбленным методам наследников Байера и Шлёцера, которые в случае невозможности аргументированно отстаивать свою позицию, объявляют тот или иной первоисточник современной подделкой. Данное «Житие…» сохранилось в экземпляре, написанном на пергаменте, изготовленном не позднее 10 века.

О родстве русских и тавроскифов сказано не только в «Житие Георгия Амастридского». Так Лев Диакон, познакомивший нас с подробностями русско-византийской войны, при её описании 47 раз назвал войско князя Святослава скифами либо скифским народом. Это же войско 25 раз названо россами, россиянами или россиянской ратью. Но нас больше всего волнует другое. В шестнадцати случаях он именует их тавроскифами. Современные авторы отмахиваются от «привычки» византийских летописцев именовать русских тавроскифами. Мол, они, не задумываясь, звали их ещё сарматами и даже скифосарматами. Это, мол, такая традиция называть обитателей восточноевропейских степей по имени прошлых обитателей. Вроде бы вполне сносный аргумент. Да, действительно, Киевская Русь занимала часть исторической Скифии и Сарматии. Но тавроскифы здесь при чём? Согласно современным историческим канонам, русские до Святослава в Крыму не появлялись. Видимо, не ведал Лев Диакон никаких таких канонов. А может он был никудышным историком, плавающим в вопросах происхождения того или иного народа? Ничего подобного. Каждый, кто ознакомился с его трудами, отмечал широкий кругозор и образованность этого византийского автора. Ну, тогда, может быть, в географии он был полным профаном? Опять промашка. Лев Диакон легко ориентируется в местах описываемых им событий. К тому же он сам был прямым свидетелем многих из них, так как являлся придворным дьяком, неотлучно сопровождавшим базилевса. Тогда почему он называет русских тавроскифами? По этому поводу на страницах своей «Истории» он оставил следующую ремарку: «Возведя в достоинство патрикия Калокира, мужа пылкого нрава и во всех отношениях горячего, он отправил его к тавроскифам, которых в просторечии обычно называют россами…» Другими словами, очевидно, что называть «россов» тавроскифами — это не прихоть и не дань византийских учёных своим великим предкам: Геродоту, Плутарху или Полибию, заложившим основы историко-географического мироздания. Нет, это просто народная традиция (просторечие), распространённая повсеместно. То, что она отражает реальное определение происхождения россов —¬ несомненно. С какой погрешностью? Это уже другой вопрос.

То, что Лев Диакон называл россов тавроскифами не в качестве дани какой-то там традиции, а осознанно считая первых наследниками вторых, прямо указывают его исторические отступления. Так, в одном из них, он рассказывает о происхождении Ахиллеса, называя его при этом скифом из местечка Мармикион, стоявшего подле Меотийского озера. Проведя исторический экскурс его деяний, Лев Диакон подводит черту: «Изгнанный скифами за свой дикий, жестокий и наглый нрав, он впоследствии поселился в Фессалии. Явными доказательствами [скифского происхождения Ахилла] служат покрой его накидки, скрепленной застежкой, привычка сражаться пешим, белокурые волосы, светло-синие глаза, сумасбродная раздражительность и жестокость, над которыми издевался Агамемнон, порицая его следующими словами: “Распря единая, брань и убийство тебе лишь приятны”. Тавроскифы и теперь еще имеют обыкновением разрешать споры убийством и кровопролитием…»

Этот отрывок чётко показывает, что Лев Диакон называл россов тавроскифами не по традиции византийских летописцев. Он определённо считал первых прямыми наследниками вторых.

Тавроскифами россов называет не только Лев Диакон. Этот термин широко использовали такие византийские историки, как Георгий Кедрин[3], Иоанн Киннам[4] и многие другие.

Выше я неоднократно упоминал антов (анчийцев). Но кто они такие? Каково их происхождение? Анты — одно из древних имён сарматов, поселившихся в Причерноморских степях примерно в 4 веке до н.э. Их ещё называли «аланами» (полянами, сакланами). Все средневековые латинские и византийские авторы прямо относят антов к славянам (склавинам). Есть ли здесь противоречие? Ведь большинство современных историков считает, что сарматы и скифы — это ираноязычные народы. Но славянские летописи и предания упорно связывают происхождение славян исключительно со скифами и сарматами. К примеру, Иоакимовская летопись об этом пишет так: «Славен с братом Скифом, ведя многие войны на востоке, идя к западу, многие земли у Черного моря и Дуная себе покорили...Князь Славен, оставив во Фракии и Иллирии около моря по Дунаю сына Бастарна, пошел к полуночи и град великий создал, во свое имя Славенск нарек. А Скиф остался у Понта и Меотиса в пустынях обитать, питаясь от скота и грабительства, и прозвалась страна та Скифия Великая». Ему вторит Нестор в «Повести Временных Лет»: «И жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты. Дулебы же жили по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и тиверцы сидели по Днестру и возле Дуная. Было их множество: сидели они по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне; и греки называли их Великая Скифь».

В старые времена никто не сомневался, что славяне своим происхождением обязаны скифам. Абсолютно никто. Это сейчас почему-то появились ничем, на мой взгляд, не обоснованные сомнения и даже обратные утверждения.

Скифы появились в степях Восточной Европы в 9 веке до н.э. тогда, когда Персидской империи и в помине не было. Сарматы пришли на смену доминирования скифов чуть позже. Но для утверждений об ираноязычии этих народов надо понимать механизм формирования языков. Все индоевропейские языки своим происхождением обязаны носителям гаплогруппы R. Охотничье племя (или группа племён), обозначенная этим хромосомным маркером, пережило сход Великих Ледников. Пережило его где-то в Уральских горах. В те времена они говорили на одном праязыке. После ухода вод они экстенсивным путём постепенно заселили степи между Волгой и Уралом. Здесь им удалось приручить лошадь. Скотоводство намного более продуктивный вид хозяйствования, чем охота, рыбалка и собирательство. Благодаря скотоводству произошёл демографический взрыв. Всё новые и новые роды стали отпочковываться от материнского племени, расселяясь в поисках кормовой базы по степям всё дальше и дальше от первоначальной точки, давая таким образом основу для новых племён и народов. Изолируясь от родственников и вступая в контакты с автохтонами территорий нового расселения, индоевропейские племена превращались в котле этногенеза в новые народы. Так появились персы (иранцы). Так появился персидский язык. Родственные им племена расселялись в других местах и контактировали с другими народами. У них формировался совершенно другой язык, не имеющий прямого отношения к иранскому. К тому времени близкородственные племена уже имели две основные ветви: R1a и R1b. Первые дали генетическую основу таким современным народам, как киргизы, алтайцы, славяне, индийцы, таджики, иранцы, курды. Вторые стали основой формирования большинства тюркских и западноевропейских народов. Вполне очевидно, что и те, и другие уже тогда имели множество этнонимов, связанных с местностью проживания, эпическими именами предводителей и т.д. Но в древности над всеми этими названиями местного характера существовали и более обобщённые этнонимы, связывающие родственные племена с их общей древней религией. Именно с религией связан наиболее крупный этноним всех древних носителей R1a — «арийцы», поклоняющиеся богу солнца (Яру, Арию, Аросу, Хоросу, Хуру). Отсюда возникли многие древние этнонимы, такие как: хоросанцы, арранцы, хурриты, хурды, армяне, русские и прочие.

Да-да, я предполагаю, что именно так возник этноним «русские». Все восточные народы с глубокой древности называли и называют до сих пор русских «урусами» («хурусами»). Венгры, к примеру, и теперь зовут русских «оросами». Как вы считаете, неспроста? Откуда взялись эти фонемы впереди привычного нам этнонима? Нестор, рассказывая о почитаемых князем Владимиром языческих богах, упоминает и бога Хорса (Хороса). Хорос — это наиболее старый бог языческого пантеона, синоним Яру, Ярилу, Арию. Я считаю, что Яром бога называли потомки скифов, а Хоросом — потомки сарматов. Во времена Великого переселения народов скифы и сарматы перемешались на карте Европы словно в миксере. Об этом писали ещё древнеримские и древнегреческие авторы. К примеру, сарматы достоверно селились во Франции, Испании и в Северной Африке. В формировании праславян участвовали, как потомки скифов, так и сарматов.

Как в наше время все делятся по религии, называя себя христианами, мусульманами, буддистами и т.д., так и в прошлом люди обозначали (идентифицировали) себя приверженцами родной религии. В данном случае они называли себя солнцепоклонниками — «хоросами». Затем начальное придыхательное, как часто бывает, выпало и осталась лингвистическая основа «рос» (рус). То, что это было именно так нам подсказывает древнее слово, сохранившееся в нашем языке — «хороший» (хоросый), т.е. приверженец правильной религии. Кстати, в осетинском языке слово «хороший» тоже звучит, как «xorz». Мы вообще редко задумываемся, что многие современные слова нам достались от далёких предков, поклоняющихся богу Солнца и окружающих его богов. К примеру, слово «кур» (петух), напрямую связано с тем фактом, что эта птица являлась обычным предметом жертвоприношения Хуру (Хорсу). Или что за «Ура!» мы кричим, поднявшись в атаку? А это всё из той же оперы. Наши далёкие пращуры кричали «Хура!», чтобы Хорос дал им мужество в бою и забрал после смерти в рай (ирий). Или «красный» (корасный, хорасный) — традиционный цвет Хороса. Как известно, наши предки, как и другие предки индоарийцев сжигали покойников. Но когда в пустой степи невозможно было найти дрова для кремации, они клали покойника в могилу и посыпали его красной охрой, которая символизировала огонь. Именно по таким захоронениям удалось установить гаплогруппу скифов и сарматов — R1a.

Древние верования наших предков глубоко проникли в нашу бытность и культуру. Порой мы об этом даже не подозреваем. Задумываясь над этим, всегда вспоминаю об эпитетах феодальной элиты: ваша светлость, ваше сиятельство, ваше преосвященство. Все они несомненно, являются наследием дохристианской эпохи солнцепоклонников. Как я считаю, этимология слова «святой» также связана со словом «свет».

Происхождение же этнонима «славяне», в отличие от этнонима «хурусы» имеет, на мой взгляд, тотемную первопричину. Если носители гаплотипа R1b поклонялись туру, на рогах которого по их представлениям выкатывалось на небо Солнце (поэтому их потомки и прозвались турками/туранцами[5]), то их генетические родственники с маркером R1a считали своим покровителем сокола. В природе сокол атакует жертву, пикируя со стороны солнца. Видимо этому его поведению обязано появлению легенды о том, что Хорос (Яр, Арий) наказывает провинившихся людей огненным соколом (молнией, рюриком, рарохом). Сама этимология этого слова связана с «коло» — солнечным диском. Сокол — это птица, падающая с «коло». Тотем этот (атакующий сокол, ошибочно воспринимаемый как «вилы») на протяжении многих тысяч лет был тотемом и гербом элиты индоарийских народов. Запечатлен он не только у Рюриковичей, но и у многих сарматских, скифо-сарматских и прочих царей. В частности, у правящей савроматской династии Боспорского царства. Племена, пестовавшие культ сокола, назывались соколовяне (соколоты). Именно этот этноним приводит Геродот, рассказывая о том, что скифы сами себя называют «сколотами». Очевидно, что архаичный суффикс «от» со временем заменился на «ин» (ян, ен). В результате этноним стал звучать, как «склавины». В такой, либо родственной форме мы находим его у всех раннесредневековых европейских авторов. И везде сохранена фонема «к» после начальной «с» (склавены, склавины, склавы), которая указывает на связь этнонима со «сколотами». Арабы, булгары и персы тоже называли славян со второй согласной «к» (сакалибы, сакаливы, сакланы). В дальнейшем, с развитием языческих культов и переходом в христианскую веру, произошло переосмысление древнего тотемного этнонима. Буква «к» выпала из него, а смысл этнонима стали объяснять на основе «слава», либо «слово».

Но вернёмся к персам и ираноязычию скифов и сарматов. Персидский язык возник в процессе исторических и культурных контактов древних индоевропейских кочевников и автохтонов Иранского нагорья. Дальнейшее его распространение связано с персидскими завоеваниями. Те сарматы, которые попали под власть персов (либо добровольно нанимались к ним в качестве войска), постепенно ассимилировались иранцами в культурном и языковом плане. Но кроме этих сарматов было множество и тех, кто вообще никаким образом не контактировал с персами. Поэтому говорить об ираноязычии всех сарматов глупо. Геродот пишет о савроматах, живущих к востоку от Скифии — к востоку от Дона. Он утверждает, что язык савроматов такой же, как у скифов, только «немного испорченный». Так как скифы никоим образом не могли участвовать в этногенезе персов (скифы вернулись в Восточную Европу в 9 веке до н.э. — тогда, когда сами персы были небольшой этнической группой, подчиняющейся другим доминаторам, в частности мидийцам) и никогда не попадали под их власть в процессе персидских завоеваний (как известно, царь Дарий не смог покорить скифов), то и говорить об ираноязычии этого народа не приходится. Те редкие слова из скифского языка, зафиксированные древнегреческими свидетельствами, не могут являться аргументом в пользу ираноязычия скифов. Скорее, наоборот.

Единственным на сегодня доказательством того, что сарматы, пришедшие на смену скифам, говорили не на «испорченном скифском» языке своих предшественников, а на языке иранской группы, является ираноязычие современных аланов. Да, тут двух мнений быть не может — аланы говорят на языке иранской группы. Причём, на языке северо-восточной группы иранских языков, к которой относится согдийский, хорезмийский, осетинский, ягнобский. То, что они говорят на согдийском[6] диалекте, как раз и указывает, что языковые предки современных осетин связаны с ираноязычными согдийцами, а не с аланами, которые вторглись в степи Восточной Европы в 4 веке до н.э. Согдийцы как раз попали в систему культурного и языкового влияния иранцев, став частью иранского мира. Но как они с территории современного Таджикистана попали в современную Аланию? Персидские шахи всегда вели своеобразную политику по укреплению границ своей империи. Они переселяли племена с одного конца своего государства на другой. Это позволяло вновь прибывшим всегда быть в тонусе и не идти на сговор с чуждым им местным населением. Таких переселений на кавказские границы Персидских империй было несколько. Приведу пример.

Арабский летописец 9 века Ахмад Ал-Балазури сообщает: «…Когда, после Кобада на престол сел его сын, Кесра Ануширван, … он построил… город в области Джурзан, в который он поселил согдийцев и персов…» Здесь: Кесра Ануширван — Хосров I, шахиншах из династии Сасанидов, правивший Ираном с 531 до 579 года.

Я считаю, что современные осетины являются потомками согдийцев и ягнобцев переселённых с территории современного Таджикистана в Дарьяльское ущелье и его окрестности в IV-VI веках н. э. шахиншахами Сасанидской династии. Таким образом укреплялась кавказская граница Персии. И, в частности, наиболее распространённые пути проникновения северных племён на юг, в частности «Аланские ворота». Именно переселением согдийцев объясняется ираноязычие кавказских аланов. От них осетины (внешнее имя) получили свое самоназвание. Ведь осы (асы) — это не самоназвание современных осетин. Это один из этнонимов всё тех же сарматов. Так же, как и этноним «аланы» он был перенесён на осетин во времена средневековой Великой Алании. Самоназвание же современных осетин говорит о многом: «…ir/iræ «осетины/осетинский народ» (точнее осетинское племя); iron «осетин»; Ireston/Iriston «Осетия» … И соответственно «ирон» полученное из древнего «иран» — дословно значит «иранец», но означает «осетинец». Другими словами, современные осетины, хотя в историческом смысле и являются наследниками Великой Алании, по происхождению были иранцами, поселёнными в Дарьяльском ущелье персидскими правителями. Кочевники же аланы частью были истреблены монголо-татарами, но в основном вошли в состав казаков и других народов. После сокрушительного нашествия безжалостного Тимура на Северный Кавказ некогда Великая Алании превратилась в небольшой горный анклав, в котором доминировали сарматы-переселенцы из Согда. Такое часто бывало в истории, когда имя доставалось не тому народу, который его дал. Древние египтяне не были арабами, а древние германцы (ярманцы) гото-саксами. Кстати, арабский путешественник Ибн-Гарнати, посетивший в 12 веке Аланию и Северный Кавказ, перечисляя языки народов Кавказа, наряду с аланским назвал и асский. То есть он зафиксировал различие этих языков и существование обоих параллельно друг другу. Некоторые утверждают, что они могли быть разными, но близкородственными. Всё может быть. Не буду спорить. Но это факт, от которого трудно отмахнуться. В купе с другими доказательствами он говорит в пользу моей теории. По ней, по этой теории, аланы (сарматы), вторгшиеся в конце прошлой эры на земли скифов, создали собственное огромное государство, имеющее два политических центра: на Днепре и в Пятигорье. Государство это утонуло в волнах Великого переселения народов. Сарматам с тех пор никак не удавалось создать собственное значимое государство. В конце концов наследники этого государства окончательно разделились на предкавказских и тех, что остались в степях Восточной Европы. Первые сохранили значительную автономность, цепляясь за непреодолимые врагами ущелья. Вторых затянуло в орбиту многочисленных кочевых империй. Но обе части долго сохраняли контакты и общую память о своих предках. Именно поэтому каждый раз, когда Святослав Игоревич, Мстислав Храбрый или Владимир Святой шли в походы на юг, аланы Предкавказья сразу становились их надёжными союзниками. Это я как раз отношу к тому, что в армиях русских князей было много ясов с Дона, Днепра и Поволжья. В какой-то момент сарматам Кавказа удалось создать собственное государство и у их родственников появилась надежда, что его название (Великая Алания) станет поистине великим. Но дальнейшая трагическая судьба Восточной Европы больно ударила по потомкам сарматов: как степных, так и предкавказских. Степные в конце концов полностью сгенерировались в славянские народы и в казачество. А остатки северокавказских алан, подвергшихся сильному истреблению, вынуждены были бежать в горы. Здесь они и слились в один народ с потомками тех самых согдийцев, переселённых в Аланские ворота персидскими шахами. От Великой Алании им досталось внешнее название, а от ираноязычных согдийцев язык и самоназвание (этноним «iron»).

Поэтому, как я считаю, ясы были прямыми потомками тех самых сарматов, властвовавших в степях Восточной Европы с 4 века до н.э. по 4 век н.э., основная часть которых со временем стала этнической основой и этнической составляющей современных украинцев, русских и казаков.

К чему я это всё рассказываю? Как мой рассказ связан с Крымом? Крым долгое время (более полутора тысячи лет) был оплотом скифов, савроматов и сарматов. Скифы появились в крымских степях в 9 веке до н.э. и властвовали здесь вплоть до 3 века н.э., называясь ещё тавроскифами. Савроматы завладели Приазовьем, Прикубаньем и частью Крыма в 5-4 веках до н.э. Савроматская династия на протяжении ряда веков правила Боспорским царством (480 до н.э. — VI век). С 3 века н.э. в Крым проникали и сарматы.

Глава 11

Ещё раз о Перекопе

Небольшое послесловие, связанное с топонимами Крыма.

Выше я приводил свидетельство Константина Багрянородного, что в его время (в 10 веке) перекопский ров использовали в качестве канала. Кроме византийского императора на существование рукотворного канала для перетаскивания кораблей через перешеек указывает татарское название Перекопа. На их языке он назывался Ор (ров, канава) или Ор-Копа (вероятно, одно из обобщённых названий, объединяющую славянскую и тюркскую этимологии). Очевидно, что этимология топонима «Перекоп» в первую очередь связана не с возведённым укреплением для защиты полуострова от вторжения с севера, а для осуществления протаскивания судов из Каркинитского залива в Сиваш. Другими словами, это доказывает важность данного места для древней торговли. Купцам на плоскодонных ладьях, спускающимся по Днепру, Днестру, Бугу или Дунаю было проще и дешевле перетащить свои ладьи через узкий перешеек, чем огибать весь полуостров, да ещё платить пошлину за проплыв по Керченскому проливу. Предположу, что разрывы в Арабатской стрелке тоже сделаны рукотворно для прохождения судов. Проход через Перекоп и Сиваш сокращал путь на 200 км. Про финансы и говорить не приходится.

Император Василий Багрянородный прямо указывает на то, что канал позволял сокращать путь из Чёрного моря в Азовское. Подтверждением этому, на мой взгляд, являются топонимы, о которых я расскажу ниже.

Многие слышали о высоком (15 м над у.м.) сухом полуострове, вдающемся со стороны Перекопа в гнилое озеро Сиваш. Сейчас он называется Литовским. Странное для этих мест название давно привлекало внимание исследователей. Каких только гипотез они не выдвигали. Наиболее популярной версией, которую предлагают в качестве этимологии и сегодня, является гипотеза о том, что название этого полуострова связано с царским Литовским 51-м пехотным полком. Разработчики этой версии предполагают (именно, предполагают), что данный полк когда-то воевал в этих местах, что и послужило появлению топонима. Но ничего подобного в послужном списке полка не наблюдается. Поэтому никаких оснований для подобных утверждений нет. Тем не менее, давайте проверим даже гипотетическое присутствие Литовского полка в районе Перекопа. Полк был сформирован в 1809 году, а название «Литовский» было ему присвоено в 1811 году. В связи с этим мы исключаем данное воинское подразделение из участия в русско-турецких войнах, связанных с присоединением Крыма к Российской империи. Эти события происходили в 18 веке. А когда ещё в Крыму в царское время велись военные действия? Да, конечно! В Крымскую компанию 1853-55 годов. Верно, Литовский полк участвовал в этой войне. Но его участие ограничилось в основном закавказским театром военных действий. И только на последнем этапе Крымской войны (с 17 сентября 1854 года по 27 августа 1855 года) два батальона означенного полка были переброшены в Севастополь. От Севастополя до Перекопа, как вы понимает, далече (две крайние точки полуострова). Никаких событий в это время на перешейке уже не происходило. Полк никаким образом не мог оказаться в Перекопе. А это значит, что и переноса названия на Литовский полуостров не могло быть. Далее по фактологии военные действия на территории Крыма велись уже в Гражданскую. Но ко времени обороны полуострова войсками Врангеля (осень 1920 года) Литовский полк уже давно был распущен (февраль 1918 года).

Ещё одна современная версия выводит название полуострова от имени А.В. Дзенс-Литовского (1892-1978 гг.), известного специалиста в области соляных отложений. Не буду подробно разбирать это утверждение. Сошлюсь лишь на тот факт, что названный учёный впервые начал проводить свои изыскания на территории Крымского полуострова в тридцатые годы двадцатого века, а название «Литовский» уже доподлинно упоминалось в документах времён гражданской войны.

У меня есть своя версия. Естественно, что доподлинно утверждать и настаивать о чём-либо я не берусь, так как для этого должны быть фактические данные. А их, к сожалению, нет. Зато есть известные устоявшиеся топонимы, которые косвенно свидетельствуют в пользу моей версии (нескольких версий, имеющих общий знаменатель). Современные исследователи не верят в присутствие в этих краях литовцев, давших название Литовскому полуострову. А между тем они здесь доподлинно присутствовали, как минимум с конца 14 и до второй половины пятнадцатого века. Вспомним в связи с этим про Дашков и другие крепости, построенные литовскими князьями на рубеже 14 и 15 веков в Северном Причерноморье. Строились они совсем рядом с Перекопом. А армии литовского князя Витовта и вовсе шлялись через перешеек туда и сюда, когда помогали Хаджи Гераю (отцу Менгли) стать ханом крымских татар. Помните, я выше рассказывал, как Хаджи Герая неоднократно выгоняли из Крыма соперники. Однажды, по сведениям источников он провёл в Перекопе почти три года, отражая атаки и со стороны Крыма, и со стороны причерноморских степей. На кого опирался татарский хан, рождённый в далёкой земле белорусов? Известно, на кого. На литовское войско, возглавляемое маршалком Радзивиллом. Поэтому в ту эпоху полуостров вполне мог получить название «Литовский». В связи с этим, можно предположить, что купцы Великого княжества Литовского тоже пользовались древним волоком через Крымский перешеек. А сухой и высокий Литовский полуостров служил местом, где размещалась охрана волока, грузчики, бурлаки и специалисты по ремонту судов.

Вот с последними, как я считаю, связано второе название полуострова. Тюрки его называли Субашским. Очевидно, что в этих местах превалировало славянское население, которое переформатировало это название в Чувашский. На этом маленьком полуострове до 20 века существовало два населённых пункта: Старый и Новый Чуваш. Ну вот, скажет читатель, где Литва и где Крым, а здесь: где Крым, а где Чувашия. Прямого отношения к Чувашии Старый Чуваш не имеет. А вот опосредованное, да. Своё имя волжские чуваши получили замысловатым путём. Об этом рассказывает свод булгарских летописей и в частности «Джагфар тарихы». Согласно их сведениям в эпоху правления хана Сулаби[7] зародилось новое сословие: «Сулаби, в отличие от отца, недолюбливал войны и всячески старался избегать их. Зато балтавар[8] охотно занимался делами торговыми и сделал оживленными сухопутные и водные дороги, идущие в Аварию, Артан, Рум, Джалду, Сэбэр и Кашэк.[9] Лучшую часть ульчийцев он отделил от остальных игенчеев и, велев им нести повинность по изготовлению судов, назвал их субашами». Со временем центр Булгарского ханства переместился из Северного Причерноморья в Среднее Поволжье. К тому времени субаши уже составляли отдельное сословие, имеющее ряд привилегий. Они не участвовали в войнах.[10] Налоги платили в разы меньше игенчеев (простолюдинов, составляющих основное податное население Булгарии). Они не могли попадать в рабскую зависимость. Более мелких преференций было гораздо больше. Естественно, что простые игенчеи, изнывающие от разного рода повинностей, завидовали субашам чёрной завистью. На территории современной Чувашии, входящей в Средние века в состав булгарской державы, проживали ары и черемисы. Они являлись самым бесправным населением Булгарии. Но однажды им выпал счастливый билет. Когда Иван Грозный приступил к завоевание волжского соседа и одержал ряд побед, дела у булгарских ханов совсем не заладились. К тому же Казанское ханство разрывали внутренние смуты. Претенденты на трон сражались друг с другом с гораздо большим остервенением, чем с внешним врагом. В одной из таких междоусобиц ополчение простых игенчеев разбило наёмное войско одного из претендентов. Его соперник, получив нежданную победу, поинтересовался у предводителя ополчения: «Что ты хочешь?» Галикай ответил: "Воли для угнетенных". Хан на это заметил, что может дать волю только игенчеям Ханской части Казанского иля. Галикай согласился: "Хорошо, освободи хотя бы казанских игенчеев - и я поддержу тебя". Шах-Гали с легким сердцем подписал указ, по которому, согласно закону сеида Мохаммед-Гали, разрешил 40 тысячам игенчеев ханского двора, 40 казанчиев и 1200 мурз перейти в разряд субашей. Галикай тут же отправился на Горную сторону, где к нему немедленно присоединились 6 тысяч булгарских кара-чирмышей, 12 тысяч горных аров и сербийцев. Все они приняли ислам и были переведены ханскими чиновниками в субаши. Освобожденные от зависимости сербийцы были так довольны этим, что стали называть себя "народом субаш». Автор пишет, что русские после этого стали их звать также, переиначив имя в «чуваши». Иван Грозный, услышав о таком примере, озвучил воззвание к игенчеям, пообещав им переход в сословие субашей: «Русским удалось отколоть сербийских повстанцев от Галикая, пообещав им свободу. В подтверждение этого Алаша (Иван Грозный, прим. автора) написал соответствующую грамоту, в которой назвал сербийцев субашским народом - "чувашским" по-русски, а воеводы крепости дали им некоторую сумму балынских денег».

Но вернёмся к Старому Чувашу Литовского полуострова. Несомненно, что это немного переиначенное на русский лад название тех самых субашей, которые строили, либо ремонтировали корабли. Видимо они здесь появились для обеспечения эффективной работы волока. Я не могу утверждать наверняка. Возможно, что это совпадение. Но когда в одном месте сходятся такое количество логических нитей, версия становится вполне реальной.

Вторая моя версия, плотно связанная с первой, приводит варягов, отмеченных на многочисленных средневековых картах, и литвинов, засветившихся в топониме «Литовский», к одному знаменателю. Вполне возможно, что вся это топонимия обозначает не разные народы и племена, примостившиеся вблизи перекопского канала, а один и тот же народ. Вернее одну и ту же сущность — воинов Яра. Варяги были изначально созданы для защиты веры. Они были сословием, кастой. Но эта каста постепенно трансформировалась до формирования отдельных племён и народов, являющихся прямыми потомками этих самых варягов. К таким племенам можно отнести боев, мерсиев, марсаков, ругов, варнов и, несомненно, лютичей. Они потому и получили своё имя, что наиболее жёстко, а то и жестоко отстаивали веру в Яра. Это мощное племя имело ядро в нижнем течении Одры (Одера). Лютичами называли и ругов, проживающих на острове Руян (современный Рюген). Несомненно, что этот остров и явился прообразом того самого острова Буяна. Ведь лютичи потому и получили своё имя, что были особо буйными. Именно лютичи, на мой взгляд, являлись основой тех самых варягов, которых Бравлин привёл с собой из Новаграда. Косвенно это подтверждает тот факт, что среди этих варягов было множество колбягов. Колбяги — это балтийские поморы, центром которых был город Колобжег.[11] По свидетельству целого ряда латинских средневековых авторов они входили в один племенной союз вместе с ругами и лютичами. Так вот, варяги-лютичи, теснимые с запада Великой Римской империей германских народов, переселялись на восток не только из-за «Дранг нах Остен», но и в поиске наживы. Было много путей, связывающих восточные страны с Европой. Любой из них приносил баснословные прибыли. Западноевропейцы стремились проторить этот путь силой, назвав эту акцию «возращением гроба Господнего». Но наиболее прибыльный и относительно спокойный путь из Европы в Персию и далее в Индию пролегал через Каспий. Когда булгары в 10 веке перекрыли наиболее удобную «волжскую трассу», все стали искать альтернативные пути. Одним из них явился путь из варяг в греки. Только он не ограничивался, как многим сейчас кажется, одним возможным путём, связывающим посредством Днепра, Волхова и притоков Ильменя Балтийское море с Чёрным. К примеру, псковичи были связаны с Балтикой через Нарву, Чудское и Псковское озёра, а в Чёрное море попадали, поднимаясь вверх по реке Великой и далее волоками в верховье Днепра. Купцы Изборска имели настолько секретные пути, что современные исследователи до сих пор не могут достоверно их локализовать. К западу же от Пскова и Великого Новгорода имелось ещё множество лёгких на подъём купцов, проторивших свои собственные пути из варяг в греки. Для примера можно вспомнить полочан и пруссаков, использующих речные сети Немана и Западной Двины. Каждая из перечисленных купеческих группировок тщательно скрывала и обороняла собственные водные пути, не давая пользоваться ими другим купцам. Среди купцов, претендующих на свою долю в торговле с восточными странами, были и лютичи, имя которых постепенно менялось на лютуане, лютване, литване, литвины. К востоку от них поселились родственные руги, построившие Ригу[12]. К западу пруссы (пружане). Но католическая агрессия нашла беглецов с Одры и Руяна и в этом диком углу. Сначала пала Пруссия с достославной столицей Трусо, затем Ливония с Ригой. Литвинам хочешь, не хочешь пришлось остервенело работать локтями. С переменным успехом они сражались на два фронта с обложившими их по бокам Ливонским и Тевтонским орденами. По происхождению литуане-литвины были славянами. Истории не известен ни один документ Литовского княжества, написанный на литовском. Все указы, вся переписка и летописание велись на древнерусском языке. Другими словами, литовцы не говорили на литовском языке. Не было тогда такого языка. Откуда же взялся современный литовский? Это язык жемайтов, маленького племени местных автохтонов, оказавшихся в самой гуще борьбы немецких крестоносцев, литовцев и финно-угров, продвигающихся в эту же эпоху (начиная с 9 века) с востока.[13] Надо сказать, что жемайты очень эффектно и эффективно маневрировали в этом горниле священных битв славянского язычества и латинского христианства. На зависть одному «богоизбранному» народу они выковали в этом горниле немалые преференции. Не проронив при этом ни капли собственной крови. Так, к примеру, когда Жемайтию отбил у крестоносцев литовский князь, они выторговали у него право уникальной автономии, в которой они имели преимущественные права ремёсел и торговли и неучастия в воинском призыве. Жемайты имели собственные законы и условный по размеру взнос в бюджет Литовского княжества, которое пообещало оберегать жемайтов от внешних врагов. Литовские предводители легко пошли на это. Народ был ничтожный по своему количеству и территорию он занимал ничтожную. Только потом на протяжении многих веков литовцы и немцы остервенело уничтожали потомство друг друга, а маленький народец жемайтов размножался и богател в тепличных условиях. В этих особых условиях сформировался и своеобразный жемайтский язык, взяв что-то от финнов, что-то от немцев, что-то от славян. Когда мир изменился, и территория Литовского княжества вошла в состав Российского государства все стали искать: куда делись литовцы? Они же были такими могучими, что даже боролись за право собирания Руси. Литовцы потому и боролись за это право, что были русскими (славянами). Хватились, ан нет никаких литовцев, сгинули. Впрочем, нашлись культурно-этнографические общности на территории Белоруссии, Украины и России, которые называли себя литвинами, но они мало чем отличались от великорусов, белорусов, либо малороссов. Поэтому, не бывать же вакууму, литовцами объявили потомков жемайтов. И те надо сказать, не стали отнекиваться и отказываться от подарков в виде великой истории и культуры. Чего уж там, они и государственность приняли спокойно, без лишней шумихи. Литовцы, так литовцы. Имеем право ими быть. Со временем новые литовцы даже подзабыли, что они сами себя именовали жемайтами.

После столь пространного отступления я вновь вернусь к Литовскому полуострову. Может или не может его название и название многих топонимов в округе, типа Варангито, Русофар и т.д. связано с одним и тем же народом? А именно с варягами-лютичами? Я считаю, что вполне. Возможно, именно они наладили путь «из варяг в персы», но неожиданно обнаружили калитку, ведущую в обход булгар, хазар и греков прямиком на восток. Поэтому они и ухватились за этот тонкий перешеек мёртвой хваткой. Варяжские ладьи легко ходят как по морю, так и по рекам. По Сивашу тоже запросто. Плоскодонные ладьи имеют малую осадку. Осталось только через Перекоп перескочить. Но это для варягов, имеющих множество волоков по всей Европе, сущие пустяки. По сравнению с волоком из Дона в Волгу этот волок — просто «тьфу», пустяк, полная ерунда. Кстати, обратили внимание на название Гнилого моря? Сиваш. А теперь сравните с поселениями Литовского полуострова: Старый Чуваш, Новый Чуваш… Субаши, занимающиеся изготовлением и ремонтом кораблей. Это вас не наводит ни на какую аналогию? Меня одного что ли?

Да, а что я хотел сказать про гипотезу, объединяющую сразу две? По одной из них, полуостров получил своё название в то время, когда в этих местах стали строить крепости литовские князья. По другой своё название Литовский полуостров мог получить в одно время с заливом Варягов (Каркинитским). Получить от лютичей, которых привёл Бравлин. Другими словами, и первый и второй вариант связаны с именем этого воинственного племени.

Глава 12

Черкесы

Мавро Орбини[14], историк, научный труд которого издан в России по личному указу Петра Великого, прямо заявляет, что черкасы — это славяне. При этом ссылается на значительный список авторов, согласных с его мнением. Надо сказать, что по поводу «Славянского царства» Орбини современные исследователи неизменно изгаляются, называя автора фантастом, свалившим, исходя из собственных предпочтений, всё в одну кучу. Можно было бы с ними и согласиться, если бы не одно «но». Эти же рьяные критики Орбини, как я неоднократно убеждался, не менее рьяно призывают нас безоговорочно верить Иордану, который в угоду своим готским заказчикам полностью переписал историю Раннего Средневековья. Не будучи в достаточной мере осведомлённым в сути тех или иных исторических процессов, а также имея минимальный уровень общего образования, позволяющий ему с трудом составлять на бумаге осмысленные предложения, Иордан стал главным историческим источником Раннего Средневековья для германофильской публики и продвигаемого ею научного сообщества. Но при этом он до такой степени запутался сам, что при ближайшем рассмотрении его информация ничего кроме недоумения не вызывает. Сплошной клубок противоречий. Впрочем, это не мешает корифеям германофильской историографии раздёргивать «Гетику» Иордана на цитаты и представлять их в качестве неопровержимых доказательств. В области объективности и доказуемости изложенных сведений Иордан ничем не лучше Орбини. Но Орбини хоть пишет человеческим языком, а не выражается непонятными междометиями, словно ученик первого класса ЦПШ.[15] Такая избирательность при определении корифеев и изгоев наводит на нехорошие мысли. Ведь эти два учёных отличаются только тем, что первый (Орбини) является ярым славянофилом, а второй (Иордан) — до безумия упорным германолюбом.

По поводу же утверждения Мавро Орбини о славянском происхождении черкасов, просто предложу взглянуть на карту голландского картографа Абрахама Ортелия.[16] У него, как и у многих других картографов того времени, степи Северного Кавказа заселены черкасами. Да не просто черкасами, а черкасами пятигорскими. Несомненно, что эти самые «chirkassi petigorski» во времена Ортелия были славянами. Или кто-то будет утверждать, что термин «пятигорские» имеет тюркское, либо иранское происхождение? Данное свидетельство Ортелия прямо фиксирует для нас славянскую сущность пятигорских черкасов.

Напомню, что черкасами себя называли также донские и запорожские казаки. Почему? Откуда этот этноним?

Приведу свою версию происхождения данного термина.

Приведу без доказательств. В данном случае без доказательств, так как формат изложения этих доказательств весьма пространный. Эти пространные доказательства я уже публиковал в своих исследовательских работах. Здесь же они лишние из-за своего большого объёма (практически отдельная книга).

Так вот, этноним «черкесы» является эпонимом, т.е. произошедшим по имени легендарного предводителя Черкеша (Чиркеса). Этот Черкеш проживал во второй половине 10 века и происходил из знатного греческого рода, входившего в элиту Тмутараканского княжества (Самкерца, Тамани, Тамья-Тархана) ещё со времён хазарского правления. После того, как князь Святослав[17] разгромил каганат и покорил все хазарские земли вплоть до устья Волги и Кавказских гор, Тмутаракань со многими крымскими городами отошла к Руси. Но после гибели легендарного князя в 972 году в русском государстве воцарилась традиционная для той эпохи междоусобица. В 982 году ослаблением Киевской Руси воспользовались правители Волжской Булгарии.[18] Они захватили Белую Вежу[19] и все земли Тмутараканского княжества. Престол Киева к тому времени занял Владимир Красное Солнышко. По мере укрепления его власти стало понятно, что возвращение тмутараканского княжества под сень руки киевского владыки — всего лишь вопрос времени. Именно поэтому у Черкеша, являвшегося наместником булгар на берегах Боспора Киммерийского[20], возникла идея создания местной армии для противостояния намерениям русского князя. Деньги, собираемые в виде таможенной пошлины с проплывающих проливом купцов, водились немалые. А вот с людскими ресурсами имелись явные проблемы. Тогда Черкеш и бросил клич о сборе наёмного войска. Причём, в него принимались все, кто умел держать в руках щит и меч, независимо от вероисповедания и этнического происхождения. Я думаю, что к нему стекались молодцы со всего Кавказа и прилегающих к морям степей. Но, к примеру, без жителей современной Абхазии уж точно не обошлось. Они были известны в те времена в качестве идеальных наёмников. По крайней мере, именно абхазы (абазги) наряду с русами, варягами и колбягами чаще всего фигурируют в византийских хрисовулах (императорских грамотах), описывающих состав личной гвардии базилевсов. Тем не менее, в армии, собираемой Черкешем, преобладали славяне. Именно они и стали основой народа, известного нам теперь, как казаки.

Немного терпения, сейчас всё объясню. С чего я взял, что в армии, собираемой в Тамани, на Кубани и в Крыму, преобладали славяне? Всё очень просто. Они преобладали на этих территориях с более раннего времени. Персидские и арабские авторы той эпохи в один голос говорят о славянах, проживающих в Северном Причерноморье. Они даже Дон, Волгу и Кубань называют одинаково — Славянской рекой (а Азовское и Чёрное море — Русским морем[21]). Сакалибы (славяне) на страницах арабских и персидских хроник проживают повсеместно на всей территории Восточной Европы вплоть до Кавказского хребта и Уральских гор.

Продвинемся пока чуть дальше по временной шкале истории 10-11 веков. В 985 году (перед тем, как двинуться на Крым) князь Владимир совершил успешный поход на Волгу и заключил с булгарами выгодный для себя договор. Затем он спустился до Каспийского моря, где окончательно покончил с хазарами. Надо сказать, что в те времена руссы были на пике своего могущества. Дружить с ними хотели многие, а воевать — никто. В ту эпоху мы обнаружим руссов не только в личных гвардиях византийских императоров, хазарских каганов и других владык, но и в качестве самостоятельных и наёмных войск, громящих врага в Закавказье, в Сирии, в Эгейском море и т.д. Поэтому, когда Владимир появился в Крыму, Черкешу уже никто бы не помог. Булгары притихли и подписали договор. Хазары окончательно исчезли с исторической арены. Аланы, абхазы и византийцы заключили с князем Владимиром союз. Очевидно, что после всего этого новоявленные черкесы стали подданными русского князя и скорее всего это произошло бескровно. Именно этим можно объяснить молчание летописцев. Впоследствии черкесы традиционно составляли костяк тмутараканской армии. Их имя стало нарицательным и было перенесено на других обитателей степей Восточной Европы, имеющих схожий уклад. Этот перенос проявился в полную силу во время правления Мстислава Храброго.

Далее, если проследить линию этногенеза черкесов-казаков, надо добраться до эпохи Золотой Орды. Батый, завоевав огромные территории Европы и Азии, попал в затруднительное положение. Основная часть монгольской армии, участвовавшей в его завоеваниях, во главе с Гуюком, Мунке, Бури и Субудэ вернулась на первоначальную родину. Батый остался один на один с окружающей его кыпчакской знатью. К тому же он поссорился со своими родственниками, наследниками Чингисхана. Когда в 1246 году вместо скончавшегося Угэдея каганом всей монгольской империи выбрали Гуюка (ненавидевшего Бату), хан Золотой Орды всерьёз задумался о создании новой армии. Кыпчаки его не устраивали из-за своей непредсказуемости. Они веками служили сильнейшим мира сего за страх и за право грабить побеждённых. Но это не самые надёжные стимулы для удержания кого-либо в узде. Бату нужен был противовес, способный воспрепятствовать соблазну кыпчаков предать его в пользу другого золотоордынского хана, либо самим захватить власть. Многонациональные империи древности всегда пользовались системой сдержек и противовесов. Поэтому, обратив внимание на воинскую структуру черкесов, не имеющую однозначную этническую привязку и являющуюся по сути структурой профессионального наёмного войска, хан решил распространить опыт Черкеша во всей своей империи. Переименовав черкесов в казаков, он расселил их по границе Золотой Орды.[22] Эта засечная черта шла от Дуная по берегу Чёрного моря, по Крымским горам, Кавказскому хребту и далее по южным границам современного Казахстана вплоть до Алтая. По всей этой линии границы мы найдём казачьи войска. В дальнейшем ханы Золотой Орды стали селить их и вдоль границы с Литовским княжеством, упорно продвигающим свою государственность на юг (тогда и возникли Черкассы, как столица днепровских казаков), а затем и на границе с усилившейся Москвой (рязанские, воронежские и самарские казаки)[23]. Со временем на восточных границах Золотой Орды победил тюркский этнический субстрат (осталось только имя — казахи[24]), а на западных восторжествовал славянский (яицкие казаки, терские, гребенские, пятигорские, донские, астраханские, запорожские и прочие).

Как я доказал в зачине статьи, консулы Каффы набирали казаков-оргузиев за Днепром, в славянских землях. Надо сказать, что христиане-степняки Поднепровья и Киевщины, употреблявшие в качестве самоназвания слово «казак», зафиксированы уже в XIV—XV вв., в эпоху Золотой Орды. Именно степняки. Это я опять возвращаюсь к своему утверждению, что в степях Восточной Европы в большом количестве проживали наследники скифо-сарматского мира. Именно они в своё время стали оплотом державы Мстислава Храброго. Именно про степняков-анчийцев (антов) говорит булгарский летописец, рассказывающий о возникновении казачества. Казаки изначально были степняками-кочевниками. Или вы считаете, что Бату набирал свою новую казацкую армию из славян-христиан-земледельцев? Земледельцы не были прирождёнными воинами. А вот кочевники были. Это их жизненный удел.

Таков мой взгляд на этногенез казаков-черкесов. Распространённую ныне легенду о формировании казаков из беглых крестьян считаю откровенно недалёкой. Получается, что крестьяне Руси и Литвы бежали за лучшей долей через все враждебные степи ненавистной и безжалостной Орды, чтобы поселиться на её дальних границах с другими враждебными государствами? К примеру, в середине 15 века терские казаки достоверно существовали. Но в те времена Золотая Орда была очень и очень сильна. Выходит, что полон или смерть от татарской сабли являлись более приятной альтернативой, чем жизнь в Руси, либо в Литве? Смешно, да плакать хочется, когда читаешь такие теории. Весьма агрессивные теории. Хотя и смешные. Татары организовывали сложные дальние набеги, чтобы привести в черноморские порты полон. Получается, что они были глупыми и многого не знали. Так что ли? Зачем было рисковать здоровьем с шашкой наперевес, когда в твои степи потенциальные рабы сами отовсюду стекаются толпами? Хм-м, конечно, я подначиваю. Нет, беглецы были. Но они потекли в степи гораздо позже. Тогда, когда там на развалинах былых тюркских империй уже вовсю властвовали самостоятельные казачьи государственные образования. Туда, где казаки говорили на понятном беглецам языке.

На Кавказе часть черкесов постепенно ассимилировалась автохтонными народами: абхазами, балкарцами, адыгами, карачаевцами и т.д., оставив при этом в качестве одного из этнонимов имя «черкесы» (это внешнее обобщающее название, сами кабардино-черкесы называют себя «адыгэ»; карачаево-черкесы — «аланла», «тайлула», «карачайлыла»; данные самоназвания прямо указывают какое племя являлось ядром ассимиляции: адыги, аланы, балкарцы, карачаевцы).

После развала Золотой Орды казаки-черкесы (по сути своей профессиональные воины) стали наниматься на службу ко многим владыкам мира сего: к казанским, к астраханским и к крымским татарам, к ногайцам, к полякам, к литвинам, к русским. Нанимались они и к генуэзцам. Это я опять вернулся к началу статьи.

Надо сказать, что никто из средневековых авторов никогда не утверждал, что черкесы — это не славяне. Зато обратных утверждений пруд пруди. Да и логика, обычная человеческая логика, является прямым подтверждением славянского происхождения черкесов. Посудите сами, мы с вами выяснили, что в Крыму в большом количестве в генуэзское время обитали оргузии-казаки. Их, как я доказал выше, набирали в славянских землях. Это факт и от него никуда не деться. То есть крымские казаки были славянами. В тоже время всем известно, что казаки называли себя также черкесами (черкасами). Вывод? Могу его и не произносить. Всем и так всё понятно.

Вывод

На этом я закончу свой небольшой экскурс в славянскую историю Крыма. Смог ли я кого-либо хоть в чём-то убедить, либо не смог? Не знаю. Но в любом случае обилие славянской топонимии на карте Крыма и близлежащих к нему территорий не должно было остаться без внимания исследователей. Странно, что я себя ощущаю килькой посередь безмолвного океана. А как же Perecop, Oczacow, Zagori, Kozloff? Неужели это всё созвучия? Даже Чёрное море некоторые западные картографы обозначили на своих картах не на турецкий, татарский или античный манер, а чисто по-славянски. Пример на карте немецкого картографа Питера Шенка: «Czarne Morze vulgo Pontus Euxinus» (Чёрное море или Понт Эвксинский). Он тоже что-то там перепутал? И конечно же: malo, stary, suhe (suhi), velke (wielki), saline woda, kosa — это всё не из славянских языков? Хм…

А как же Русиййа Идриси? А как же Тмутаракань? А как же походы Бравлина? Всё это никому не интересно?

Надеюсь, что это не так.

В конце хочу сказать, что Русь жива. Она будет жить до тех пор, пока русские женщины способны рожать. Пока они готовы рожать. Наши стратегические недоброжелатели всегда это понимали. Поэтому на пути победы над Русью они любыми способами старались устранить данную проблему. Для этого в ход шло развращение русской (славянской) женщины. Пропаганда бездетной жизни: «Зачем плодить нищету?» и «Надо жить в удовольствие». А также прямое устранение способности рожать. Мало кто знает, что так называемые «Центры планирования семьи» появились впервые в России не после развала СССР. Тогда они стали повсеместны, и их пропаганда велась напрямую с главных телевизионных каналов. Но задолго до этого, в июне 1941 года, точно такие же центры планирования семьи пришли к нам вслед за германской армией. Лозунги их были идентичными, а действия ничем не отличались от современных действий. Всего за 300 рейхсмарок русским женщинам предлагалось стать бездетными.

Помните об этом и берегите женщин. Они у нас лучшие в мире. Перо Тафур, автор «Странствий и путешествий» (15 век), о котором я говорил выше, написал по поводу русских женщин следующее: «Говорят, что во времена, когда Карл Великий завоевал Иерусалим, на обратном пути, по которому надо было возвращаться, многие люди проходили через Грецию, и греки убивали их всех, и христиане, после того как были оповещены об этом, отправлялись в путь через Татарию и Русь, где [население] — христиане, а оттуда добирались до Венгрии и Германии; и говорят, что русским в тех краях случается быть очень красивыми, потому что многие французы оставались и женились там».

Санкт-Петербург. 2017-2025 гг.

На этом всё. Прощаюсь. Берегите себя.

[1] Отчёт секретаря посольства багдадского халифа к хану Волжской Булгарии в нашей российской историографии скромно именуется: «Записка о путешествии на Волгу». «Записка…», смешно. На самом деле подробный и обстоятельный отчёт Ибн-Фадлана назван им самим: «Книга Ахмада ибн-Фадлана ибн-аль-Аббаса ибн-Рашида ибн-Хаммада, клиента Мухаммада ибн-Сулаймана, посла аль-Муктадира к царю славян». И в своём отчёте Ибн-Фадлан именует булгарского хана Алмыша не иначе, как «царь ас-сакалиба» (царь всех славян). Современные исследователи мимо этого факта проходят, опустив глаза, бубня невнятное: «Либо Ибн-Фадлан что-то напутал, либо хан Алмыш таким образом пытался поднять свой вес в глазах халифа». В квалификации Ибн-Фадлана сомневаться не приходится. Он прожил в Булгаре долгие годы и создал подробный отчёт об этом на основании собственных наблюдений и изучения местных письменных источников. Этим же «бубнильщикам» хватает совести ссылаться на Ибн-Фадлана, возводя его подробный рассказ о похоронах руса в качестве одного из главных доказательств норманнской теории происхождения Руси. А вот про славян арабский летописец, якобы, всё «напутал». Второе объяснение и вовсе звучит глупо. Почему бы для большего веса Алмышу не назваться: «Царём всех славян, турок, угров, латинян и норманнов»?

[2] Преемственность обеспечивала численное преобладание местного населения, над пришлыми завоевателями, которыми несомненно являлись скифы и сарматы. Меня спрашивают: «Каким образом немногочисленные пришельцы могли покорить народ, значительно преобладающий его в количественном отношении?» Вновь повторю: империи кочевников были лоскутными, где каждое племя отстаивало свои интересы. Править лоскутными империями можно только по принципу: «Разделяй и властвуй». Но пришельцам в любом случае нужно было победить царское племя. Здесь на мой взгляд решающую роль играл не только человеческий фактор в виде таланта того или иного предводителя, но и техническая оснащённость войск. К примеру, Геродот и ещё целый ряд древних историков указывают на то, что племя скифов (сколотов, ас-колов) было слабым и находилось в рабской зависимости от массагетов. Но сбежав от них, скифы смогли победить киммерийцев и подчинить своей воле бескрайние степи Восточной Европы. Как? Каким образом? Здесь на мой взгляд решающим элементом могло выступить передовое оружие. Все мы помним плеяду мифов у разных народов о богах, либо героях, которые изобрели железные мечи. В славянских летописях таким героем выступает Сварожич. Я про это говорю, намекая на тот факт, что скифы пришли в степи Восточной Европы с юга (с берегов реки Аракс). В ту эпоху Передняя Азия и Ближний Восток являлись центром всей мировой цивилизации. Здесь, в Передней Азии, изобреталось и ковалось оружие, которое помогло в дальнейшем многим завоевателям покорить мир. Я имею ввиду не только скифов, вернувшихся в Причерноморье в эпоху троянских войн, но и мидян, персов, греков и т.д. Изобретение стали, колесницы, тяжёлого вооружения являлись факторами тотального преобладания над соседями. Впрочем, сейчас тоже самое. Передовое оружие позволяет быть царским племенем.

[3] Византийский монах, писатель, историк. Автор всемирной исторической хроники «Обозрение истории». Жил на рубеже 11 и 12 веков.

[4] Византийский писатель. Личный секретарь императора Мануила. Годы жизни: 1143 — после 1184 года.

[5] Эту веру они донесли до Древнего Египта, где также верили в полорогого быка, на рогах которого помещалось Солнце. В своё время, сравнив религиозные верования, я заявил (об этом есть скрин), что фараоны Египта являются носителями гаплотипа R1b. Надо мной тогда многие откровенно посмеялись. Каково же было их удивление, когда через два года после моего заявления, были опубликованы генетические исследования мумии Тутанхамона.

[6] Согд (Согдиана), историческая провинция в междуречье Сырдарьи и Амударьи.

[7] Правнука хана Великой Булгарии Кубрата. Сулаби правил с 700 по 727 годы.

[8] Титул булгарских правителей.

[9] В Подунавье (Аварию), в земли балтийских варягов (Артан), Византию (Рум), Крым (Джалду, откуда получил своё название город Ялта), в земли древлян и северян (Сэбэр), в земли касогов (Кашэк).

[10] Только в крайних случаях они могли участвовать в ополчении.

[11] По-кашубски название этого города до сих пор звучит, как «Колбзяг», колбяги являлись восточными соседями лютичей, столица которых город Волин стояла в устье Одры в 85 км от Колобжега.

[12] Многие средневековые авторы прямо указывали на то, что Ригу построили руги. В частности, это утверждал знаменитый деятель Реформации Меланхлен.

[13] Угры (чудь) появились в Прибалтике, как и во всей Восточной Европе вовсе не раньше славян, как многие сейчас считают. Поводом для такого моего заявления послужило не только утверждение академика Янина по поводу чудского и славянского населения. По его выводам они появились на территории новгородских земель как минимум одновременно. Чтобы разобраться в этом вопросе надо вникнуть в происхождение финно-угров. Все они являются прямыми потомками носителей гаплогруппы N1а, обитавших изначально в Восточной Сибири. Оттуда они постепенно мигрировали на запад. И только в самом начале 9 века, разгромленные печенегами, угры разрозненно расселились по Восточной Европе. Часть их вторглась в Причерноморские степи, откуда в 898 году мигрировала в район озера Балатон. Другая часть с разрешения булгарских ханов поселилась в пределах Волжской Булгарии, образовав т.н. Великую Угорию. За разрешение жить в Поволжье и на Урале угры стали главным средством и оружием Волжской Булгарии по осуществлению экспансии на север и к истокам Волги. Соперников для воинственных кочевников-угров здесь было мало. Огромные территории Северо-Восточной Европы заселяли немногочисленными племенами индоевропейцев (поэтому большинство названий этих племён корнем связаны с «ар»), с древности уединившихся в лесной зоне и промышлявших охотой, рыбалкой и примитивным земледелием. Более многочисленные и организованные угры быстро подчинили аборигенов своей воле и также быстро ассимилировали. В Верхнем Поволжье и на территории Прибалтики угры массово появились на рубеже 9 и 10 веков, когда славянские племена здесь уже давным-давно имели свои поселения (в данном контексте речь идёт о славянских племенах, мигрирующих в эти места с запада. Автохтонные славяне, типа кривичей, проживали на этих территориях с незапамятных времён).

[14] Далматинский священник (1550-1614 годы). Автор сочинения «Славянское царство» (1601 год).

[15] Мне в своё время многие пытались доказать, что язык в древности был столь трудным, а письменность столь сложной, что никто в те времена, якобы, не мог толково излагать. А Иордан, мол, в этом деле даже преуспел. Такое ощущение, что эти люди никогда не читали Прокопия Кесарийского, Тита Ливия или хотя бы Цезаря. Вот если бы читали их внятные, филигранно изложенные тексты, то в таком случае про эпоху Иордана и про него самого даже не заикались бы.

[16] Абрахам Ортелий, голландский картограф. 1527-1598 годы жизни. Автор первого в мире географического атласа.

[17] Святослав Игоревич, великий князь киевский с 945 по 972 год.

[18] Государство на Средней Волге, имеющее значительное влияние в степях Восточной Европы и на Северном Кавказе.

[19] Крепость в излучине Дона. Построена в 837 году византийцами для своего союзника хазарского кагана Уруса (фиксация имени этого кагана на страницах Бертинских анналов стало причиной возникновения различных псевдоисторических теорий под общим названием «Русский каганат». Скажу по этому поводу лишь одно: «В конце 14 века ханом Золотой Орды некоторое время являлся Урус-хан. Но это не является поводом для выстраивания теорий о существовании «Русской орды». Достаточно вспомнить, что Урус-хан был чингизидом и на этом успокоиться. У многих восточных народов причиной появления подобных «этнических» имён стало многожёнство. Несомненно, что каган Урус был назван так по этносу матери). Крепость предназначалась для контроля волжско-донского торгового пути и крупнейшего на Дону брода. Хазары нарекли её Саркел (Белая крепость). Русское название переводится на современный язык, как Белая Башня. Булгары называли эту крепость Хин или Хин-кала, что в переводе означало «Китай-город». Название связано с тем, что первым гарнизоном Саркела, стали нанятые Урусом печенеги, которых булгары называли не только баджанаками, но ещё и хинцами. Кстати, в некоторых русских источниках они тоже называются «хинове». Под таким именем, в частности, печенеги упомянуты в «Слове о полку Игореве». Поэтому Китай-город, который существовал не только в Москве, но и повсеместно по всей Древней Руси — это укреплённое место, где князья селили нанятую ими дружину печенегов.

[20] Керченский пролив.

[21] Достоверно известно, что так его называли в 10-14 веках арабские и латинские источники. Русские летописи также использовали именно этот термин. Читаем в ПВЛ: «А Днепр тремя жерлами впадает в Понт, море, которое зовётся Русским». Современные историки объясняют появление этого названия тем, что «…его активно использовали мореплаватели из Руси». Охотно поверю в эту белиберду, если мне представят ещё один подобный пример. Хотя бы один. А до тех пор я буду утверждать, что Аравийское море названо так из-за того, что на его берегах живут арабы, Японское море — японцы, Китайское — китайцы, Индийский океан — индусы и т.п. Чёрное море в различные исторические времена именовалось по-разному. Кроме «Русское», были у него и другие «этнические» имена. Когда-то оно называлось Сперским по имени приморского народа саспиров. Скифским — по обитающим в Причерноморье и в Крыму скифам. Персидские авторы по схожим причинам иногда называли его Грузинским. Название «Русское» прямо указывает на факт проживания на берегах Чёрного моря руссов.

[22] Сравните данные о возникновении казаков, переданные булгарским автором второй половины 13 века Гази-Бабой (в скобках мои пояснения): «Когда татары и наши на обратном пути остановились в Башту (булгарское название Киева, от древнеславянского «баста» — цитадель, кром, кремль) и хан (Батый) спросил, как удержать многочисленных ульчийцев (славян) под своей властью, эмир (Гази-Барадж, известный в русских летописях, как Бурундай) сказал ему: “Среди ульчийцев есть очень много недовольных своими беками — это анчийцы (анты, славяне сарматского происхождения). Собери и соедини их с каубуйцами (ковуи, потомки причерноморских булгар-кочевников; после вторжения в 9 веке на их территорию угров, часть из них ушла на Кубань, часть в Волжскую Булгарию, а оставшиеся стали служить русским князьям. По свидетельству Гази-Бараджа, они ещё в 7-8 веках окончательно перешли на язык славян) в одно войско, и оно будет верно служить тебе”. Бату так и поступил…, и тогда эмир (Бурундай) предложил хану назвать воинов этого войска казаками. “Слово казак у булгар означает доблестного бахадира (богатыря), сражающегося без кольчуги в знак пренебрежения к смерти (наподобие скандинавских берсерков). Такие бахадиры дают обет не жениться до тех пор, пока не прославят себя воинскими подвигами. Пусть эти воины будут подобны казакам”, - добавил Гази-Барадж».

[23] То, что этноним «казаки» имеет профессиональное происхождение, косвенно доказывает слово «казаковать», которое распространено в обиходе всех казаков. «Казаковать» — означает «полевать», т.е. выходить на службу, в поле, в дозор, в Сечь, в поход.

[24] Подтверждением моих утверждений является внешние названия «казаков» и «казахов». Мы их отличаем по согласной (многие считают, что в русском языке фонема «к» никогда не переходит в «х». Но есть множество примеров такого перехода. Так, князья Волконские получили своё имя по уделу на реке Волхонка). А наши соседи не различают вообще. Так киргизы и тех и других называют одинаково: «Казактар». Это же делают таджики, башкиры, татары, сами казахи и некоторые другие соседи, имеющие исторические контакты и с теми, и с другими.