Багатур

Глава 1

Часть первая. РУСЬ СВЯТАЯ

Глава 1, в которой Олег Сухов встречает рассвет пополудни

Лето 936 года по Рождеству Христову выдалось в меру жарким. Природа, словно балуя злаки и дерева, не скупилась на дожди, но и не задерживала тучи в небесах, открывая землю горячему свету. Пахари радовались скорым урожаям, вычищая громадные пифосы[1] и представляя, чего и сколько они купят в Городе, лишь только закончится страда.

А сам Константинополь жил и горя не знал – купцы торговали, набивая мошну потуже, чиновники соскребали с пергаментов указы прошлых лет, дабы испачкать их новыми записями, нищие попрошайничали, воины скучали, священники молились во здравие и за упокой.

Громадный Город‑Царь, отстроенный на краю Европы императором Константином, красовался, выставляя себя напоказ, гордился своим величием, изнемогая от богатств, самим видом своим, роскошью немыслимой, внедряя в умы и сердца народов окрестных идею превосходства Ромейской империи.[2]

Константинополь – око и центр вселенной. Базилевс[3] – глава всех народов земли. И сами ромеи – народ особый, отмеченный свыше. Все прочие – варвары, неименитые и несчитаемые, удел которых состоит в служении ромеям.

Константинополь – Второй Рим, и никому не сокрушить его, ибо град сей находится под надёжной защитой Провидения. Христианский Рим, преславный Константинополь, будет царить над миром вечно!..

Внимали ли этим истинам заезжие варвары, история умалчивает. Русы, франки, норманны, хазары, угры, болгары бродили по великолепной и пышной Месе,[4] дивясь бесконечным колоннадам и статуям, золотым куполам церквей, неисчислимым толпам горожан, разодетых в парчу и бархат. Вот только не почтение возбуждалось в их душах, а зависть и ревность.

Варвары не признавали законов, не ведали ни стратегии, ни тактики, их действия были абсолютно непредсказуемы, но они крайне редко терпели поражения. К горю людскому, алчность дикарей‑европейцев или азиатов‑кочевников подкреплялась глупостью христолюбивых царей, множащих беды, подрывающих устои, близящих грозное крушение государства.

Величайший, Святейший, Августейший, Единственно‑премудрейший базилевс Роман I Лакапин долго думал, как же ему умилостивить противников, да ещё пуще порадовать сторонников, и придумал – устроил гонения на евреев. Бедных иудеев хватали по всей стране, силою заставляя креститься. Массы беженцев покидали империю, уезжали, уплывали в Хазарский каганат к своим единоверцам, а тамошний иша[5] Йосып бен Аарон, привечая гонимых, ответил гонителям массовыми казнями христиан. Тогда ромеи подкупили русского князя Хельгу, дабы тот воевал за них в степях таврических. Среди ночи воины Князевы напали на Самкерц[6] и захватили его из‑за беспечности градоначальника Хашмоная, подавшегося на охоту. Каганат тут же нанёс ответный удар – хазарский полководец Песах осадил Самкерц и разорил подряд три города ромейских – Феодосию, Сукдею и Алустон.[7] Так, из ничего, из сумасбродства неумного правителя, возжёгся огнь войны…

Магистр Олегарий, он же Олег Романович Сухов, аколит средней этерии,[8] вышел на Месу, чувствуя, что настроение испорчено окончательно – базилевс слал его в Киев, к великому князю Ингорю Старому, за подмогой. А оно ему надо?

Олег вышагивал, хмурясь и раздражённо толкая прохожих. Те иной раз огрызались, но живо смолкали, стоило им углядеть белый магистерский скарамангий[9] с пурпурными нашивками на груди. Кому ж охота связываться с вельможей такого ранга? Не все, правда, сникали от почтения – гости города, те же амальфитанцы или венецианцы, не ведавшие здешнего подобострастия, сникать особо не спешили, а бранились, порою и за нож хватались. Один такой, чернявый, с кривыми ногами, обтянутыми штанами‑чулками, гневно обернулся, заработав тычок в плечо.

– Ты чем‑то недоволен? – холодно спросил его Олег, засовывая большие пальцы за пояс‑сингулум из красной кожи с золотой пряжкой. Он подставлялся под удар.

Чернявый лишь оскалился, вооружаясь изящным стилетом. Сухов не стал дожидаться, когда лезвие попортит скарамангий, и вышиб у строптивца кинжал из руки. Ударил под дыхало. Чернявый согнулся, сипло втягивая воздух и роняя шапочку с длинным пером. Олег ухватил нечаянного супротивника за длинные патлы, приложил головой об колено, добавляя кулаком по затылку – готов. Дерзостник рухнул на каменные плиты, истёртые подошвами и пятками.

А магистру полегчало – согнав злость на патлатом, он малость успокоился, повеселел даже. Шаг его замедлился, придавая поступи величавость, подобающую царедворцу.

«Да и что такого особенного произошло?» – подумал Олег. Можно подумать, в прошлые годы было легче – постоянно его слали куда‑то. И в Хазарию он хаживал, и в Херсон, и в Александрию, арабами переиначенную в Искандарию. В Болгарии бывал, в Венеции, в Хорватии, в Бургундии и Лотарингии, Моравии и Швабии. Да легче сказать, куда его не закидывала судьба и приказ императора. Может, ему просто лень отправляться в дальний путь? До Киева – месяц пути. Да столько же обратно. Хорошо, если удастся к осени вернуться…

Наверное, он, Сухов, просто повзрослел – сделал вывод Олег. Пропал прежний азарт, прежнее рвение, желание преуспеть. Он добился столь многого, что впору делиться с неудачниками!

Щербина на каменной мостовой заставила его споткнуться и отпустить чёрта. Прохожие заулыбались, радуясь магистерской оплошке.

– Ур‑родцы… – выцедил Сухов.

Если бы он ещё и растянулся на камнях, восторг толпы предела не имел бы.

– Вода, вода! – послышался звонкий мальчишечий голос. – Холодная вода из цистерны Аспара! Вкусная! Кому водички?

Сухов узнал одноглазого Никитку Хромца, маленького калеку‑водоноса. Согнувшись под тяжестью двух бурдюков, перекинутых через худенькое плечо, Никитка побрякивал оловянными стаканчиками.

– Ну‑ка, налей мне, – остановился Олег.

– Мигом, господин!

Обрадованный водонос доверху наполнил стакан и поднёс Сухову. Магистр выпил с удовольствием. Действительно, холодная…

– Держи, – сказал он, вкладывая в протянутую ладонь серебряный милиарисий.

– А у меня сдачи не будет… – протянул Хромец.

– А и не надо! – отмахнулся Олег и пошагал дальше, оставив за спиной осчастливленного Никиту. Легко быть добреньким…

Обычно Сухов следовал принципу: «Не спеши творить добро!» Не повинуйся порыву, подумай, не умножит ли содеянное благо твои горести? Легче жить недоброму… Но иногда можно себе позволить благость.

Ободрившись, Олег прибавил шагу, устремляясь к форуму[10] Аркадиана, где располагался так называемый Дом Василия, он же Дом Варвара – дворец, в котором поселялись воины‑наёмники, принятые в среднюю этерию.

В разные годы императора оберегали и варяги, и норманны. Под командованием Сухова служили и двухметроворостые северяне из хирда[11] доблестного ярла Олафа, сына Харальда Змееустого, и молчаливые, очень дружные йомсвикинги[12] из Юмны,[13] и варяжская дружина Либиара из Хенугарда.[14] Но больше всех Олег любил «ребятишек» светлого князя Инегельда Боевой Клык, ныне как раз и занимавших Дом Варвара.

В одном строю с дружиной князя он повоевал немало, покоптился у одного костра, погрёб в одной лодье, не раз спасал товарищей от смерти неминучей, а они бросались на помощь ему, своему аколиту, некогда такому же варягу, молодому бойцу‑дренгу по прозвищу Полутролль.

Дружина Инегельда числом не поражала, едва ли большая сотня[15] мечей набралась бы, зато все были как на подбор – отличники боевой и политической подготовки. И были среди них лучшие из лучших – тринадцать витязей прекрасных, знаменитая «Чёртова дюжина» Боевого Клыка. Когда‑то и Олег Полутролль числился в её рядах, чем весьма гордился. «Чёртова дюжина» всегда была на передовой. Брали город приступом, а тринадцать добрых молодцев уже за стенами крепости, побивают стражу у врат и впускают своих внутрь. Сталкиваются лодьи с арабскими сафинами,[16] зачиная морской бой, – «Чёртова дюжина» первой идёт на абордаж. И к кому ещё обратиться магистру и аколиту за помощью? Кого брать с собою в чёртов Киев, понуждать чёртовых славинов надрать задницы чёртовым хазарам? «Чёртову дюжину», разумеется…

Князя Инегельда Олег приметил ещё с улицы – Боевой Клык стоял в одной рубахе на ступеньках у входа и озирал Мессу. Вид у него был героический – больше всего князь походил на завоевателя, только что поправшего знамя противника и занявшего его крепость.

– Приветствую высокое начальство! – радостно протрубил Инегельд.

– Здорово, Клык.

– Проходь, дёрнем по маленькой. День‑то какой! Грех не выпить.

– Повод уж больно сомнительный, – улыбнулся Сухов, крепко пожимая громадную лапищу князя. – Я на минутку. Тут такое дело… Это самое… Мне срочно нужна «Чёртова дюжина» в полном составе.

– И я?

– Кстати, да. Куда ж без тебя…

– А то! И куды именно без меня – ну, никак?

– В Киев, князь. Мою особу беречь будете.

– Ага… Куда и чего – ясно. А когда?

– Сегодня. Это самое… Чем быстрее туда, тем скорее обратно.

– По рукам!

Распрощавшись, магистр повернул обратно – домой. Шёл и думал, как, в принципе, бессмысленна жизнь. Один наихристианнейший венценосец затеял евреев гонять, другой самодержец, приверженный иудейству, принялся крещёных казнить, а теперь венценосная особа, коя первой начала, жаждет и бойню устроить, и не запачкаться. А смысл? Почему славины должны теперь кровь пускать, себе и хазарам? Чего для? И всегда так – вышестоящие накосячат, наворотят, а «выпрямлять» приходится нижестоящим, теряя здоровье, а порой и само житие.

Философический настрой привёл Сухова в равновесие, но хрупкий, едва обретённый покой ненадолго задержался в душе – на форуме Константина Олег стал свидетелем безобразной сцены. Справа от колонны, подымавшей над площадью золотую статую равноапостольного императора, располагался Нимфей – каскад бассейнов с гротами и арками, со статуями и чашами фонтанов. На краю Нимфея гомонила толпа. Сухов пригляделся и сморщился в гримасе отвращения – двое дюжих молодцев окунали в воду визжащего иудея, а толстый священник крестил его. Еврей лупил глаза, хватая воздух перекошенным ртом, и брыкался – руки его были связаны. Наконец ему удалось чувствительно задеть одного из молодчиков – тот упал, но и сам иудей не удержался, скрылся под водою. А в руках доброхотов уже билась, крича и рыдая, черноволосая девушка, наверняка Сара или Суламифь.

– Эй, доставайте! – кричали в толпе. – Никак утоп!

– Ничего, – успокаивали их другие, – лучше крещёным в рай попасть, чем нехристем жить!

– Евлогий, чего встал? Тащи девку!

– Сымай с неё всё! Покрестим!

– Гы‑гы‑гы!

Олег круто свернул в переулок, углубляясь в регеон[17] Арториан. Настроение снова упало в минус.

Он мог спасти эту евреечку, но не стал – опасно сие. И дело даже не в молодчиках, которых базилевс лишил химеры совести. С толпою Сухов справился бы. В крайнем случае, достал бы меч из ножен. А что потом делать? Выслушивать слезливые слова благодарности от спасённой Сары или Суламифи? А кто будет спасать его собственную жену и дочь от погрома? Кто защитит «пособника иудеев»? На титул магистра рассчитывать не стоит, да и надолго ли он его сохранит? Найдутся сметливые людишки – тут же нашепчут кому надо о предосудительном поведении «Олегария», поступающего наперекор благим намерениям Божественного императора. А тот сделает оргвыводы…

Сухов снова ускорил поступь, угрюмо глядя под ноги. Самое неприятное заключалось в том, что ему даже не пришлось подавлять позыв вмешаться и прекратить безобразие. Прошло то время, когда он то и дело хватался за меч в глупом мальчишеском стремлении восстановить попранную справедливость. Ныне он зачерствел, заматерел, скрылся за скарамангием от сует беспокойного мира. Что ему та Суламифь? Не убивают же её, в самом‑то деле…

Дошагав до кованой решетки, огораживавшей парк, разбитый вокруг дома Мелиссинов, Олег подошёл к воротам. Калитку ему открыл верный Игнатий Фока.

– Ну, как там, при дворе? – поинтересовался он по обычаю.

– Как в курятнике, – буркнул Сухов, – не заклюют, так обгадят.

Игнатий захихикал и сказал, предваряя вопрос:

– Дома хозяйка. Гостей принимает.

– И каковских? – поинтересовался Олег, хотя мог загодя назвать имена визитёров – захаживали к ним одни и те же.

– Протоспафарий[18] Александр пожаловал.

– Ну, конечно, – улыбнулся Сухов, – кто бы сомневался… Пожаловал! Можно подумать, он отсюда вылазил…

Шурик влюбился в Геллу Читти, их кормилицу. Втюрился как мальчик. Гелла сперва робела, смущаясь, когда такой знатный господин оказывал ей знаки внимания, но вскоре разобралась в ситуации и тоже, как и Олег, стала называть протоспафария Пончиком. Это прозвище куда лучше, нежели имя, отражало натуру Александра Игоревича Пончева – доброго, мягкого, нерешительного и неуверенного в себе человека. Кормилица стала позволять себе милые капризы, могла и губки надуть – Пончик то страдал сладчайшей мукой, то воспарял выше ангелов небесных, будучи удостоен ласкового взгляда возлюбленной.

Олег не вступался за друга, даже с укором не смотрел на Геллу. Напротив, радовался тому, что девушка ожила и снова открывается миру. Этой весной Читти пережила трагедию – она потеряла ребёнка. И её груди, полные молока, вспоили дочь Олега и Елены, найдёныша Наталью. Впрочем, при Елене Мелиссине Сухов никогда не упоминал слова «приёмыш» – женщина была свято уверена, что девочку послал ей сам Господь. Стоит ли говорить, что Олег ни разу не позволил себе усомниться в этом вслух?

Елена Мелиссина, любимая его Алёнка, имела всё, что нужно женщине для счастья, – богатство, красоту, здоровье, любимого человека. И только детей не дал ей Бог. Елена сильно переживала, плакала украдкой, молилась и каялась во грехах, но понести не смогла. И вот, ровно год назад, в далёкой Италии, куда Мелиссину занесли чужие интриги и вражья злая воля, сосуд её исстрадавшейся души наполнился счастьем доверху – течение безымянной реки принесло корзинку с прелестным младенцем, малюсенькой девочкой с золотистыми кудряшками. Этот херувимчик не орал и не хныкал, он задумчиво сосал палец, лупая в небеса глазами василькового цвета.

В тот миг вся природа будто замерла в явлении чуда – хмурые тучи, блиставшие молниями, рассеялись в могучем порыве вышнего ветра. Стихли громы, и солнце опустилось за край небес, рассекая закатный багрянец «Мечом Господа», знаменитым «зелёным лучом»…

А Олег всё равно не поверил в чудесное обретение Натальи – сказывалось его прошлое, которое осталось в будущем. Эту свою тайну он не раскрывал никому, даже Елене. Только двое знали её – Олег Сухов и Александр Пончев. Они оба были пришельцами из года 2007‑го, чужаками в лето 936‑е…

Магистр прошёлся по аллее, напрягая слух. Вот оно, предвестие дома – из окон донесся заливистый смех Натальи, перебиваемый воркованием сразу двух мамочек.

Олег усмехнулся, покачал головой. Он никогда не страдал чадолюбием и относился к детям как к взрослым – иной ребёнок нравился ему, что случалось редко, а в основном малышня вызывала у него раздражение, в лучшем случае – равнодушие. Младенцами же Олег и вовсе брезговал, искренне не понимая, как можно восхищаться розовыми морщинистыми тельцами, представлявшими собой кишки, оравшие спереди и гадившие сзади.

А вот с Натальей ему, можно сказать, повезло. Когда Елена выловила её, аки жена фараонова – Моисея, девочке исполнилось от силы полгода. Ходить она ещё, само собой, не умела, зато кушала с удовольствием – охватывала ручонками большую Геллину грудь и присасывалась, тараща глазята, в которых читалось безмерное радостное удивление: «И это всё мне?!»

Сухов поднялся по лестнице и потянул на себя тяжёлую дверь. Перешагнул порог, додумывая мысль: а ведь ему ни разу не доводилось размышлять о продолжении рода. Да и что ему тот род? Пускай желающие успокаивают себя, что после смерти их черты проявятся в потомках, передадутся по наследству следующим поколениям. Но ему‑то какая разница? Закончится ли на нём цепочка «прадед – дед – отец – сын» или продолжится в будущее до седьмого колена, ему‑то что? Его‑то, Олега Романовича Сухова, уже не будет в живых – помрёт он! А мёртвым безразличны дела сущих.

– Пр‑рывет! – воскликнул Пончик, встречая Сухова в обширном вестибюле. – Как жизнь, сиятельный?

Александр, полный и румяный, буквально лучился счастьем.

– По‑моему, – усмехнулся Олег, – сияешь здесь как раз ты. Что такого случилось, эпохального? К ручке тебя допустила? Или к ножке?

Пончик замахал на него руками, но не выдержал, признался.

– Она меня… поцеловала! – выдохнул он, блаженно улыбаясь. – Угу…

– В губы? – уточнил Сухов.

– Э‑э… В щёчку. Да какая разница?! Гелла меня по‑це‑ло‑ва‑ла! Меня! Представляешь?! Она – меня!

Шурик тут же осёкся, продолжая излучать в любовном диапазоне. По лестнице спускалась Елена в длинной голубой столе,[19] цветущая, радостная и на диво красивая. Следом ступала Гелла в оранжевой тунике, держа Наталью на руках. Ростику Читти была небольшого, но стройна, белолица, а большие груди её тяжело покачивались, продавливая сосками тонкую ткань.

Олег поймал себя на том, что с удовольствием пялится на Геллин бюст. Хотя почему сразу – пялится? Любуется…

– Ты уже вернулся? – спросила Елена. Она выглядела оживлённой и радостной. – Будем кушать! Ирина, накрывай на стол.

Домоправительница Ирина, женщина строгая и хозяйственная, родом из болгар, поклонилась госпоже и удалилась – строить и школить лакеев. С такой не забалуешь.

Олег взял Елену под руку и повёл в трапезную, где стоял большой овальный стол и удобнейшие стулья с гнутыми спинками.

– Ты чем‑то встревожен, милый? – негромко спросила Мелиссина. – У тебя рука напряжена…

– Ничего‑то от тебя не скроешь, – улыбнулся Сухов. – Не то чтобы встревожен… Скорее, раздосадован.

– Чем же?

– Не буду портить тебе аппетит. Да ты не волнуйся – так, ничего серьёзного…

Омыв руки, все расселись и отдали должное мастерству повара – худого Никомеда, чья тощая стать не соответствовала расхожему мнению о тучных кулинарах. В меню была нежнейшая телятина с разваристыми бобами, обильно политая соусом, душистым, острым и архисложным в приготовлении – одних трав надо было покрошить десятка три видов. Но получалось очень даже вкусно.

Олег оглядел сотрапезников. Елена и Гелла кушали как птички, не доедая даже свои кукольные порции. Игнатий приканчивал уже вторую добавку, регулярно напоминая Пончику о трапезе – протоспафарий, в основном, пожирал глазами сеньору Читти, изредка, когда Фока непочтительно пихал его в бок, накалывая двузубой вилкой пару бобов или кусочек мяса.

Сухов отмахнулся от лакея и сам разлил вино по драгоценным стеклянным кубкам.

– Пончик, – сказал он, – плесни компота Геллочке.

Протоспафарий кинулся исполнять просьбу, едва не пролив весь кувшин на обожаемый им предмет, чуть не умер от огорчения, но все же умудрился наполнить кубок ягодным отваром, почти не измарав скатерть.

Читти улыбнулась, мимоходом осчастливив Пончика, и поделилась напитком с Натальей. Пей, дитятко, пей…

Отхлебнув вина, Олег сказал:

– Сообщаю пренеприятнейшее известие: базилевс повелел, и я должен отправиться в Киев. Хочет наш Святейший напакостить хазарам по‑крупному – и чужими руками. Не получилось у него аланов натравить на каганат, так решил он побить хазар войском русским, напустить на них дружину Ингоря, сына Рюрика…

– А ты? – спросила Елена.

«По‑моему, она не слишком‑то и опечалена», – ревниво подумал Сухов и буркнул вслух:

– А что я? Хватаю своих варягов и двигаю Ингоря Рюриковича уговаривать, злато‑серебро сулить…

Тут Гелла прижала к себе Наталью, так, что глаза кормилицы только и были видны из‑за светлого чубчика, и сказала волнующим грудным голосом:

– Александр, ты тоже будешь героем?

Пончик, который в это время растерянно смотрел на Олега, соображая, как же ему быть, мигом втянул живот, выпрямился и решительно, солидно проговорил:

– Конечно. Куда ж они без меня? Угу…

Сухов испустил нарочито длинный вздох, косясь на Елену, однако прилива любви и нежности не дождался. Вернее, прилив‑то был, но весь запас тёплых чувств жена растратила не на мужа. «Всё лучшее – детям».

– Кому мы тут нужны, Понч? – сказал Олег, преувеличенно печалуясь.

– Им нас совсем не жалко! – подхватил Шурик горестно, взглядывая на Геллу. – Угу…

– Скучать и тосковать по нам уж точно никто не станет.

Посмотрев на обеих мамочек, с увлечением менявших пелёнки Наталье, Сухов вздохнул уже неподдельно и махнул обречённо рукой.

– Пойдём собираться, Понч.

– Пошли… Угу.

Тщательно отмывшись в купальне, Олег переоделся в чистое и поднялся к себе. Елена уже была там – она стояла у сундука‑«башенки», откинув высокую крышку, и впрямь похожую на четырёхскатную кровлю.

– Смену белья возьмёшь, – сказала Мелиссина непререкаемым тоном, выкладывая сложенные вещи, – полотенце не забудь… А где твой сагий?[20]

– Лето на дворе, – проворчал Сухов, – буду я ещё жариться в сагии…

Женщина повернулась к нему, изгибая губы в сладкой улыбке, положила руки Олегу на плечи.

– Ты меня к Наталье ревнуешь? – промурлыкала она. – Глупый мой варвар…

Сухов притянул Елену к себе, чувствуя, как кровь начинает потихоньку закипать.

– А давай прямо здесь? – сказала Мелиссина, быстро подбирая подол столы и стягивая её с себя.

– А давай!..

…Отплывали рано утром, когда солнце едва показало краешек за кипарисами на восточном берегу Босфора.

Ладная, длиннотелая скедия[21] отчалила, толкаемая вёслами и подгоняемая красно‑белым парусом. «Чёртова дюжина» в полном составе гребла, а светлый князь Инегельд гордо восседал на месте кормщика.

Олег устроился посерёдке, у самой мачты – сидел, полуприкрыв глаза, и слушал, как скрипит дерево, как острый нос скедии надрезает шумливую волну. Унылый Пончик расположился тут же, длинно и тоскливо воздыхая.

– Что развздыхался? – пробурчал Сухов. – Нечего было в добровольцы записываться, сидел бы дома.

– Ага, – тускло сказал протоспафарий, – а что бы я Гелле сказал? Извини, мол, не гожусь в герои? Ещё чего…

– Тогда не вздыхай.

– Буду, – буркнул Пончик.

Усмехнувшись, Олег пересел на свободную скамью – погрести. Перед ним пыхтел огромный Малютка Свен, похожий на учёного медведя, позади кряхтел Ивор Пожиратель Смерти, изящный, как девушка, и опасный, как демон ночи.

– Устал сидеть? – добродушно пробурчал Свен.

– Да сколько ж можно… Руки нам не для того вставлены, чтобы их на коленях складывать.

– Эт точно…

И варяги продолжили тягать вёсла. Земля отдалилась, засинела зубчатой полоской, утончилась до линии и пропала из глаз. Одно море раскинулось кругом. Русское море.[22]

Пересечь Понт Эвксинский было проще всего – попутный ветер исправно поддувал в широкий полосатый парус. Подняться по Днепру стоило усилий куда больших – четыре недели гребли варяги, одолевая течение. Слава Богу, на порогах их никто не поджидал – ни угры, ни печенеги засад не устроили, даже Айфор[23] удалось пройти тихо и мирно.

А вот выше по реке, уже в пределах Киевского княжества, «Чёртовой дюжине» перестало везти – громадный, полупритопленный ствол дерева проломил скедии днище. Пришлось варягам разделиться – шестеро остались с Инегельдом, корабль чинить, а остальные отправились пешком по возвышенному западному берегу, пока не вышли к стойбищу булгар‑ультинзуров, коих славины прозывали уличами.

Здесь варяги присмотрели себе степных лошадок – коротконогих, с толстыми шеями и длинными гривами. Сторговались быстро – ромейское серебро сразу нашло путь к сердцам табунщиков. Сёдел, правда, не было, одни вонючие попоны, так и ехать было недалёко – в дневном переходе к северу находился Витахольм, варяжская крепость на Днепре, а оттуда до Киева вёрст тридцать, от силы. Рядом совсем!

…Олег не торопил своего лохматого коня, он благодушествовал. Полуденное солнце пригревало, но душно не было – по правую руку протекала великая река, уносящая к морю прорву мутно‑зелёной воды, а слева поддувал ветерок, щекоча ноздри горьким травяным духом. Хорошо!

Отряд взбирался на крутые склоны, стараясь держаться низин или пробираясь дубравами, спускался в глубокие, сырые овраги, вскачь одолевал клинья степи, прорывавшейся к самому берегу Днепра, выносившей к камышам широкие разливы зелёного ковыля.

Сухов ехал налегке, доверив латы и оружие вьючной лошади.

Впереди скакали Свен с Ивором, сзади догоняли Акила Длинный Меч и Фудри Московский, а Стегги Метатель Колец на пару с Сауком, сыном Тааза, прикрывали магистра и протоспафария с флангов.

Еле заметная тропа завела кавалькаду в густой ольховник, за которым открылась бесконечная зелёная равнина. Степь поднималась навстречу дремучими травами, бурьяном такой высоты, что коня укрывала с головой. Дикое Поле.[24]

Стоял июнь, степь продолжала цвести – отходила нежная голубизна незабудок и золотистые разливы крестовика и лютика, начиналось царствие тёмно‑лилового шалфея. Пахло им же и ещё полынью.

Разъезжать у всех на виду в степи – очень нездоровое занятие, но уже открылся взгляду высокий мыс, на котором крепко сидела деревянная крепость.

– Витахольм! – довольно прогудел Малютка Свен.

Сухов кивнул, соглашаясь, и в то же мгновение свет, заливавший реку и поле, померк. Небывалая, немыслимая тишина упала на степь. По небу разлилось странное сиреневое сияние, отсветы его пробегали по траве, бросая на изумлённые лица варягов лиловые тени.

– Ах, чтоб вам пропасть!.. – зашипел Олег, ярея, и разразился самой чёрной бранью, какую только помнил.

– Не хочу‑у! – заскулил Пончик.

Но бесполезно было ругать или уговаривать мироздание. Откуда ни возьмись, наплыл голубой туман, обездвиживая всё сущее, – и бысть тьма.

…Свет ударил неожиданно, распахнул ясное, холодное небо. Солнце было неярким – алым полушарием выползало оно из‑за горизонта, ещё не давая тени, тая в углубинах рельефа ночные сумерки. Воздух был сырой и льдистый.

Олег ощутил себя сидящим в седле – конь под ним испуганно храпел, топчась по рыхлому снегу. Пончик гарцевал рядом – и никого больше, пусто.

Сухов сгорбился, словно под гнётом обрушившегося на него несчастья. Задохнулся, унимая позыв выть и рубить наотмашь.

То, чего он больше всего боялся, всё‑таки произошло – их с Пончиком опять, в который раз, перебросило во времени. Раньше это хоть и бесило, но представлялось приключением, а теперь… Теперь случилась беда – между ним и Еленой пролегла пропасть. Век разделил их или вечность – какая разница? Всё едино – навсегда. Или – разгорелась вдруг безумная надежда – весна пришла, года 937‑го?!

Вокруг стелилась степь, холмистым раздольем убегая к западу. Снег лежал рваным серым покрывалом, Днепр был скован льдом. Изо рта у Олега шёл пар, а Пончик, известный мерзляк, и вовсе закоченел.

– Февраль, – определил Сухов. – Или март.

– Ты так спокойно об этом говоришь! – страдающим голосом сказал Александр. – А ведь, если нас опять перекинуло лет на сорок, как тогда, то всё! И Гелла, и Елена давно состарились, даже твоя Наталья уже взрослая тётка! Мы их потеряли! Слышишь?!

– Заткнись, – процедил Олег.

Минутное отчаяние как накатило на него, так и схлынуло, зато в груди заклокотала злоба, бешеная ярость поднималась из глубин души – да сколько ж это можно?! Никому не позволено, ни Богу, ни Гомеостазису Мироздания, так жестоко изгаляться над человеком! Есть некая таинственная сила, которая стремится вернуть их с Пончем в «родное» время? Ладно! Так пусть возвращает сразу, пока ты не врос в чужой век, пока не сроднился с ним, не укоренился дружбами да любовями! Нельзя вырывать вот так, с кровью, с сукровицей! Больно же!

Чудовищным усилием воли Сухов подавил осатанённость. Кому тут пенять? К кому взывать?

Привычно хлопнув по боку, меча он не обнаружил – его верный акуфий[25] остался в прошлом, на вьючной лошади.

– Т‑твою‑то ма‑ать… – протянул Олег и ощупал кошель на поясе. Не туго, но увесисто. И ещё здоровый кинжал в ножнах. Вытащив клинок, Сухов посмотрелся в блестящее лезвие.

– Называется: «Приплыли», – сказал он.

Сощурившись, магистр осмотрелся. Степь, да степь кругом… И ни единого следа на мокреющем насте, кроме тех, что оставили их кони. Какой‑нибудь печенег обалдеет, когда увидит отпечатки – с неба эти скакуны свалились, что ли? Или время печенегов уже вышло? Витахольм вдали почти не изменился, разве что больше стал…

– Поехали, Понч, – сказал Олег, – оденемся по сезону.

– Да что ж ты за человек такой? – простонал Шурик. – Или тебе всё равно?

– Мне не всё равно! – с силой ответил Сухов. – Но я не позволю себя сломать ни человеку, ни закону природы! Не дождутся, понял?

– Господи… Господи… – запричитал Пончик, крепко зажмуриваясь и тряся головой. – Что ж нам делать‑то?

– Жить, Понч, – сказал Олег с прочувствованностью и похлопал товарища по плечу. – И пошло оно всё на хрен!

Он замолчал, оглядывая расстилавшуюся степь, Днепр, бронированный чёрным льдом с намётами снега, серое небо, спешащее голубеть, и красное солнце.

Ненавижу, подумал он. Ненавижу этот мир, этот век. Всех тут ненавижу. Тем хуже для них…

– Поехали, Понч, – сказал Сухов и направил коня к Витахольму.

[1] Пифос– огромный широкогорлый кувшин в форме шара с плоским дном. В таких хранили зерно, воду, рыбу (обычно пифос закапывали в землю). Кстати, именно в пифосе проживал Диоген.

[2] Ромейская империя – государство, которое принято называть Византией, хотя это то же самое, как если бы Российскую Федерацию именовали Московией.

[3] Базилевс – император ромеев, то бишь византийцев.

[4] Меса– Средняя. Главный проспект Константинополя, центральная улица.

[5] Иша– «управляющий богатством»; как бы царь Хазарин, правящий от имени кагана. Надо особо отметить, что вся верхушка каганата, купцы‑рахдониты, ведущие заморскую торговлю, и часть простонародья исповедовали иудаизм.

[6] Самкерц– надо полагать, нынешняя Керчь.

[7] Нынешние Судак и Алушта.

[8] Магистр– высший титул, которого мог удостоиться царедворец, не состоящий в родстве с базилевсом. Всего магистров в империи насчитывалось 12 человек. Аколит (или аколуф) – командир наемников. Этерия – личная гвардия императора. Различалась великая этерия, комплектовавшаяся из македонцев, малая этерия, в которой служили хазары и арабы‑христиане, и этерия средняя, наёмная, куда брали викингов‑норманнов или варягов (ромеи прозывали их варангами).

[9] Скарамангий – парадное одеяние вроде лёгкого кафтана длиною до икр, довольно узкое, стянутое в талии кушаком или особым поясом.

[10] Форум– площадь.

[11] Хирд– дружина. Русский вариант – гридь.

[12] Члены своеобразного братства викингов, существовавшего на территории нынешней Северной Германии в описываемую эпоху.

[13] Порт, предположительно находившийся в устье Одера.

[14] Ныне Изборск.

[15] Большая сотня – приблизительно 120 человек. Был и большой десяток – 12–15 бойцов.

[16] Сафина– боевой корабль на 50 гребцов.

[17] Регеон– район Константинополя. Регеон Арториан числился в престижных.

[18] Протоспафарий – высокий придворный чин, самый младший из тех, которые давали право их владельцу присутствовать на заседаниях синклита (тайного совета).

[19] Стола– длинное платье прямого покроя, подвязывалось поясками в талии и под грудью.

[20] Сагий– плащ‑накидка.

[21] Скедия– варяжский корабль, классом пониже лодьи, рассчитанный на 40 гребцов.

[22] Ныне Чёрное. Ромеи прозывали его Понтом Эвксинским.

[23] Айфор – «Водопад на волоке» – самый опасный из днепровских порогов, его обходили по суше, переволакивая суда «в объезд» за шесть вёрст.

[24] Дикое Поле – так называли степь на Руси.

[25] Акуфий– меч в виде клюва цапли, хорошо «вскрывал» кольчужные доспехи.

Глава 2

Глава 2, в которой Олег производит себя в рыцари

Был Витахольм, да весь вышел – покинули его варяги. Видать, на север перебрались, к воле новгородской поближе, от князей киевских подальше. Ныне крепость звалась Витичев холм и выглядела запущенной – нижние венцы городских стен подгнили, шатровые кровли на башнях, некогда крытые тёсом, обветшали так, что оголились рёбра стропил. Посад[1] на склоне горы тоже измельчал – десяток рыбацких изб торчал между крепостью и берегом, да столько же бань, вот и всё поселение.

Сухов помотал головой – окружающий мир был, настолько реален во плоти своей, что рассудок отторгал самую мысль о путешествии во времени. Путешествие с пересадками – криво усмехнулся Олег и тут же нахмурился, сжал зубы: хватит! Довольно об этом.

Проехать в город удалось легко, стража у воротной башни магистру с протоспафарием не препятствовала, только проводила их глазами, удивляясь странной заморской одёже.

– Холодно! – пожаловался Александр.

– Потерпишь, – буркнул Сухов.

– Чего ты такой злой? – обиделся Пончик. – Между прочим, я не меньше твоего переживаю! Угу…

Олег почувствовал прилив раздражения.

– Кто тебе сказал, что я вообще переживаю? – накинулся он на товарища. – Да по фигу мне это время! Мне всё по фигу!

– Не злись, – миролюбиво сказал протоспафарий, ещё пуще разозлив Сухова.

– Не лезь ты ко мне! – грубо ответил магистр. – Я тут поубивать всех готов, а он лезет…

Шурик надулся и отвернул голову. Легче Олегу не стало, но хоть злость прошла, сменилась глухой досадой. Воистину, проще убить кого‑то, чем успокоиться…

Выехав в город, Сухов осмотрелся. Маленькую площадь, на которой он находился, замыкали большие бревенчатые амбары, крытые почерневшим камышом. Грязный снег вокруг был вытоптан в мерзкую бурую жижу, копыта коней противно плюхали по ней, но горожане как будто и не замечали этого – они суетились, радовались, переговаривались громко и весело.

Олег напряжённо вслушивался в звуки их речи. К его великому облегчению, он понимал то, о чём говорили жители Витичева холма – люди переживали, хватит ли зерна до нового урожая, ругали скупердяя Микиту Творимирича, хвалились выдержкой хмельного мёда, грозясь в одиночку вылакать целый жбанчик, тем более, и повод есть – Новый год как‑никак! Грех не выпить!

Тут же Сухов припомнил Инегельда. Ещё быстрее он запретил себе думать об этом, а то мигом потянется ассоциация, связывая «Дом Варвара» с регеоном Арториан, где напротив церкви Святого Сампсона живёт… Стоп!

Олег сосредоточил все мысли на настоящем, боясь даже памятью возвращаться в прошедшее.

Язык, на котором он разговаривал с Боевым Клыком, был грубее того, что слышался на улицах Витичева холма, – грубее, резче, выпуклей, что ли. Ныне говор стал напевней и мягче – чувствуется влияние славинских наречий. Вот некий Местята упрекает соседа: «Данило, чему еси давно те пришёл, а ныне еже еси пришёл, а то добро же, пьеши ли наше питие?» (Данило, почему раньше не приходил, а теперь пришёл? Но и то хорошо. Пьёшь ли наше питьё?) А Данило отвечает Местяте: «Доселе есмь не пил, ныне же ты велишь, пью!» (Раньше не пил, но теперь ты велишь, поэтому пью!)

Тут целая орава посадских мальчишек высыпала из проулка. Чумазые от копоти курных изб, одетые как попало – кто в рваном отцовском полушубке, кто в материной душегрейке, – мальчиши, взбудораженные праздничной суматохой, заозирались, выискивая приключений на задницу. И доискались – стали потешаться над скарамангиями пришельцев, дразниться и обзываться противными голосами:

– Эй, скоморох на лошаде !

– Глянь‑ко, чисто пугало!

– С огорода сбежало, коняку зажало!

– Чучело! Чучело!

Обычная сдержанность изменила Сухову – он замахнулся, но мелкая шпана ничуть не испугалась. Издавая неприличные звуки и хохоча, мальчишки стали подбирать с земли конские «яблоки» и бросаться в «скоморохов». Здорово разозлённый, Олег спешился – и угодил в яму. Под настом из мокрого снега воды было по колено. Ледяной.

Малолетки завизжали от восторга, а распаренный, краснорожий мужик в наброшенном на плечи тулупе, наблюдавший эту сцену, гулко загоготал, приседая и шлёпая себя по ляжкам.

Не помня себя, Сухов выхватил кинжал и бросился на обидчиков.

– А ну!..

Завопив, мальчишки дунули в щель между амбарами. Мужик в тулупе кинулся следом, втесался, но застрял – и заорал благим матом:

– Рятуйте, православные!

Проклиная всё на свете, Олег забрался на чалого. Всё не так! Всё не там!

Уняв дыхание, Сухов медленно сосчитал до пятнадцати. Спокойствие, только спокойствие… Перехватив испуганный взгляд Пончика, Олег решил помириться и сухо сказал:

– И вправду холодно…

– Ага! – с готовностью отозвался Александр.

– Слушай, Понч… это самое… будь другом, сгоняй вон к церквушке, узнай хоть, какое время на дворе.

– Сейчас я!

Шурик порысил к маленькому храму, приткнувшемуся к крепостной стене, и, не слезая с седла, задал вопрос проходившему мимо попу, толстому и важному. Поп понял его и дал ответ. Вернувшись, Пончик проговорил в возбуждении:

– У них тут Новый год! Представляешь? Первое марта одна тыща двести тридцать седьмого года![2] Угу…

– Да‑а… – протянул Олег. – Закинуло нас…

Александр, только что оживлённый, увял, поник весь.

– Триста лет минуло… – сказал он. – Всех наших давным‑давно нет уже… Угу…

– Молчи! – жёстко потребовал Сухов. – Забудь! Понял?

– Понял‑то я, понял, – вздохнул Шурик, – только как же тут забудешь?

– А ты делом займись, – присоветовал Олег, – некогда думать будет. Короче. Ставим перед собой цель и добиваемся её. А какая у нас цель? А та же, что и раньше, – рваться вперёд и вверх! Рваться и рвать всех подряд, кто помешает нашему возвышению. А для начала надо приискать князя, чтобы послужить ему и выбиться в люди.

– А потом? – спросил Шурик.

– Суп с котом. Поехали к торгу!

И они поехали – мимо покосившейся звонницы, мимо высоких заборов с грязными, осевшими сугробами в тени, мимо старого терема, мимо постоялого двора, прямо к рыночной площади, куда, казалось, сошлось всё население города. Одни продавали, другие покупали, и все орали наперебой, перекрикивая друг друга:

– А вот жито! Зернышко к зёрнышку! Сухое да звонкое!

– Рыбка, рыбка свежа‑айшая! Только что из Днепра!

– Кому мёду? Хорош медок! Липовый! А уж как пахнет…

– Мясо парное, ишшо остыть не успело! Глянь только – ни хрящика, ни жиринки, мякоть одна!

Народ вокруг разный суетился, горожане, в основном, да степняки. Хотя различишь не сразу – витичевцы кутались в рыжие и бурые армяки,[3] подвязанные кушаками, а кочевники носили тёплые халаты и кафтаны, разве что с запахом на другую сторону – разница невелика. И на лицо похожи были местные – все одинаково черноволосы да черноглазы, разве что степняки поскуластее выглядели, да чуток пораскосее, а ежели мельком глянуть, то не сразу и распознаешь, кто есть кто. Из разговоров в толпе Олег уяснил, что кочевники тут не пришлые, а вроде как свои, хоть и не коренные, – торки, печенеги, берендеи, ковуи. Всех их «чёрными клобуками» прозывали – за войлочные колпаки‑капюшоны. Посмотришь со спины – вроде монах‑черноризец шагает, а как обернётся – лицо загорелое, кострами копчённое, бородёнка в косичку заплетена, а глаз с прищуром, целится будто. Степная порода.

Ну, это, так сказать, гости города, а вот как прикажете хозяев называть? Раньше‑то просто было – тут соседствовали северяне‑русы и южане‑славины. А теперь, триста лет спустя?

Оказалось, что все тутошние – киевляне.[4] Не жители града на Днепре, а люд, населяющий Киевское княжество, подданные великого князя, что в Киеве сидит и оттуда правит. Восточней проживали черниговцы, к западу – галичане, дальше на север – рязанцы да смоляне. Разобщённые, чужие друг другу. Друг другу? Скорее уж, враг врагу… Печенег какой‑нибудь, вольный сын степей, был киевлянину ближе, чем гордец‑новгородец или задавака‑суздалец.

– Хватит сидеть, – бодро сказал Сухов. – Слезай, пройдёмся!

– Да ну, – сказал Пончик боязливо, – тут собаки…

– Ну и что? Пинками тех собак!

– Ага! А если укусят?

– Так я ж и говорю – пинками! Пошли.

Олег покинул седло и неторопливо прошёлся по рядам, ведя чалого в поводу. Привязывать его к коновязи он опасался (вдруг уведут?), да и просто захотелось подвигаться, согреться.

«Меховые изделия» удалось купить по дешёвке – не сезон. Сухов быстро переоделся, накинув поверх рубахи кунью шубу, крытую вишневым бархатом‑аксамитом, с откинутым бобровым воротом, и прикрыл голову войлочной шапкой с разрезом спереди.

– Ну как? – спросил он у Пончика.

– Все девки – твои! – ухмыльнулся тот и пригасил улыбку, вздохнул.

– Чего развздыхался? Меряй!

– Может, чего попроще? – неуверенно проговорил Александр. – Денег жалко… Угу.

– Чего их жалеть? Деньги на то и придуманы, чтобы их тратили. Лично я собираюсь ко двору князя киевского, а там по прикиду и встречают, и провожают. Ты со мной или как?

– С тобой!

– Ну так меряй!

И Пончик примерил бобровую шубу, обшитую сукном, и круглую шапку с соболиной опушкой.

– Ну, вот, – оценил Олег, – совсем другое дело.

Рассчитываясь с суетливым торгашом золотыми номисмами,[5] Сухов принял на сдачу серебряную гривну и полную горсть мелочи – кожаных кун и векш.[6]

Приосанившись, Олег проследовал к оружейникам. Народу возле лавок, торговавших доспехами, щитами да оружием, было немного – уж больно дорого всё. Трёх коней можно было приобресть по цене одного простенького меча, а за полный набор доспехов и воинских «орудий труда» отдашь столько гривен, что хватило бы на покупку стада коров, голов этак с десяток‑полтора.

Среди бойких купцов Сухов сразу выделил «чужеродное тело» – долговязого крестоносца, зябко кутавшегося в свой плащ. Видать, из самого Константинополя прибыл «лыцарь», да поиздержался, раз уж понёс на торг свою «сбрую»[7] – длинную кольчужную рубаху‑хауберк, с капюшоном и «варежками», ведёрчатый шлем с прорезями для глаз и дырочками для дыхания.

Покупатели обходили рыцаря стороной, прицениваясь к привычным шеломам[8] и панцирям из бычьей кожи. Заметив интерес Олега, долговязый оживился.

– Не желаете ли купить? – прожурчал он в манере разбитного продавца, разве что с запинками в трудных словах. – Всё в лучшем виде, работа знатнейших мастеров Милана и Аугсбурга! Как раз ваш рост, словно кто мерку снял!

Его русская речь была удивительно чиста, разве что подчёркнуто чёткий выговор выдавал в рыцаре инородца.

– Вы говорите по‑гречески? – спросил Олег церемонно.

– О, да!

– С кем имею честь?

Крестоносец неуловимо изменился – он будто вырос, сквозь торгашескую угодливость прорезалось достоинство.

– Барон Гийом де Танкарвиль, – представился рыцарь.

– Магистр Олегарий, – отрекомендовался Сухов. – Приветствую вас, милорд. И позвольте вам представить моего друга, протоспафария Александра.

Гийом и Шурик сдержанно поклонились друг другу.

– Что привело вас на эти стылые берега? – вежливо поинтересовался Олег, переходя на русский.

Барон улыбнулся.

– Под уч‑ти‑во‑стью сиятельный магистр скрыл иной вопрос, – сказал он. – Почему рыцарь продает свои доспехи? Видит Бог, я верно служил и храбро сражался, посему и был отягощен грехами тяжкими. Меч мой испил немало крови сарацин, но поднимать его на христиан только за то, что они право‑слав‑ные… – барон де Танкарвиль покачал головой. – Нет, этого моя душа не приемлет. Я решил уйти от мира и за‑тво‑риться в тихой обители, где проведу остаток дней в молитвах, взыскуя покоя…

Сухов кивнул и скинул шубу. Натянул на себя толстый стеганый гамбезон – мягкую подкладку под кольчугу, гасящую удары. Хм. Надо же… И впрямь, будто по нему сшито.

Гийом помог магистру надеть скрипящий доспех. Олег напялил меховой подшлемник, просунул голову в кольчужный капюшон, затянул шнурок вокруг лицевого отверстия. Плосковерхий, похожий на бочонок шлем довершил облачение. Шлем сидел как влитой. Благодаря ременной подкладке, он не давил, зато облегал плотно, в самый раз. Смотреть на мир сквозь узкие прорези Сухову было непривычно, но это пустяки, дело житейское.

– Ну, как? – глухо раздался его голос. Пар от дыхания протёк через насверленные дырочки.

Пончик выразительно показал большой палец:

– Класс!

Олег величественно кивнул и стащил шлем.

– Я беру латы, – сказал он.

– А меч?

– И меч.

– Слава тебе, Господи! – вырвалось у барона.

Сухов выскреб остаток золота из кошелька и передал его Гийому.

– О, сиятельный! – с чувством изрёк рыцарь. – Вы меня спасли! Скоро уже лёд сойдет, и к югу двинется купеческий караван, а у меня ни гроша на дорогу! Уж год минул, как я тут око‑ла‑чиваюсь. Послали меня к великому князю киевскому с поручением, а вот обратно всё никак не выберусь… Что ещё могу я сделать для своего благодетеля?

– Расскажите, милорд, о князе – сам к нему направляюсь. Кто он и что он?

Гийом смутился.

– Это сложно, сиятельный, – сказал он с запинкой. – В том году княжил Владимир Рю‑ри‑кович, но он попал в плен к половцам…

– К «чёрным клобукам»? – вставил Олег, демонстрируя свою осведомлённость.

– Что вы, сиятельный! «Чёрные клобуки» – пострадавшая сторона. Половцы изгнали их из степи, и те немного обрусели, крестились даже, многих к оседлости потянуло. А степь не зря зовётся Половецкою… Так вот. Трон Владимира Рюриковича занял Изяслав Мсти‑сла‑вович «Смоленский». Зимой великий князь Владимир выкупился из плена и выгнал Изяслава из Киева…

– Ага… – задумался Сухов. – Чувствую, без пол‑литра тут не разберёшься…

– Что? – не понял барон.

– Я говорю, просто так в нынешней сложной политической обстановке не разобраться. Буду обязан, если милорд согласится разделить с нами трапезу.

– Плачу я! – поставил условие Гийом.

– Идёт!

Харчевня отыскалась неподалёку – это была огромная изба с низким закопченным потолком, подпёртым резными деревянными столбами. Тусклый свет, падавший из малюсеньких окошек, заделанных слюдой, уступал отблескам огня из открытой печи, напоминавшей камин и такой огромной, что хоть быка в ней жарь. В душном полумраке угадывались длинные столы и скамьи. Скамьи, натёртые седалищами, блестели, словно покрытые чёрным лаком, а вот столешницы сияли белизной скоблёного дерева. Пахло дымом и квасом.

– Чистенько, – снисходительно сказал Пончик. – Белый верх, чёрный низ. Угу…

Барон тайком рассчитался с краснолицым кабатчиком, видимо, погашая прошлые долги, и громким голосом заказал мяса, хлеба и вина.

Олег сел за стол, по привычке – спиною к стене. Шурик притулился рядом, Гийом устроился напротив.

– Что вы хотите знать о князе киевском, сиятельный? – спросил он.

– Всё!

Барон потёр редкую рыжеватую бородку, сморщил хрящеватый нос, задумался.

– Тут такой узел завязался, – протянул он, – что слова и дела одного лишь князя киевского не выпростать из общей путаницы…

– А вы по порядку, милорд, – спокойно ответствовал Сухов. – И учтите, что я совершенно не знаю, что здесь творится. Давно не был. Очень давно…

– Хорошо! – тряхнул головой Гийом. – Начать надо с того, что на востоке Киевское княжество соседствует с Черниговским. Там правит Михаил, старший из рода Ольговичей, сын Всеволода Чермного. А на западе проходит граница с княжеством Галицким, на чей престол раз за разом пытается взойти Даниил Романович, волынский князь. И все эти три больших царства‑государства раздроблены на множество мелких. Так вот… Тут уже лет десять, если не больше, идёт война между местными государями. В начале позапрошлого года князь Даниил потерял Галич. Тогда же к Киеву двинул войска Михаил Черниговский, вместе с Изяславом Мсти‑славо‑вичем. Тогдашний великий князь киевский, Владимир Рю‑ри‑кович, пошёл на союз с Даниилом Галицким. Михаил Черниговский отступил, а Изяслав бежал к половцам, с коими весьма дружен, к хану Котяну Сутоевичу. Владимир же с Даниилом повернули на Чернигов, и там к ним присоединился князь Мстислав Глебович. Он отговорил их нападать на Чернигов, но при этом лукавил, поскольку являлся тайным союзником Михаила Всеволодовича и желал измотать князей галицкого и киевского в мелких стычках.

– А Мстислав Глебович – это кто? – спросил Пончик.

– Мелкий феодал, – ответил Олег со знанием дела. – И что было дальше, милорд?

– Повоевав под Черниговым, – продолжал барон, – князья повернули на запад и, не доходя до Киева, столкнулись с половцами, призванными Изяславом Мстиславовичем… Так вот. Даниил и Владимир повернули в степь и у Торческа, города «чёрных клобуков», их полки были смяты и рассеяны войском половецким. Владимир Рю‑ри‑кович угодил в плен, а Даниил Романович бежал в Венгрию, к королю‑крестоносцу Эндре II, где близко сошёлся с австрийским герцогом Фридрихом Бабенбергом. Даниил всё искал стороннюю помощь, но его преследовали неудачи. Понадеялся Романович на союз с поляками – не вышло. Венгры… Умер король Эндре, и в октябре на престол должен был взойти давний противник Даниила, Бела IV. Волынский князь… как тут говаривают – из кожи вон лез, лишь бы угодить новому государю и склонить его на свою сторону. Он даже шагал в составе коронационной процессии в Секеш‑фехер‑варе, как последний вассал – вёл под уздцы королевского коня. Не помогло!

Тогда же бояре галицкие зазвали к себе в князья Михаила Всеволодовича, а Изяслав, сын Мстислава Романовича Старого, сел на трон в Киеве. Так Господь одним уготовил поражение, а другим даровал победу…

Тут пышнотелая девица принесла запотевшую амфору‑корчагу, разлила вино по чарам, быстренько обернулась, расставила блюда с парящим мясом, порезала духовистый каравай.

Троица налегла на вино и закуску. После второй чарки Гийом отёр усы и продолжил «политинформацию»:

– Так вот… – сказал он внушительно. – Весною прошлого года Михаил Черниговский затеял поход на Владимир Волынский, где в ту пору засел Даниил Романович. Тогда же Владимир Рюрикович выкупился из плена, изгнав из Киева князя Изяслава. Он снарядил и послал в помощь Даниилу Галицкому союзных «чёрных клобуков» и полк воеводы своего, Данилы Нажировича. Войско сие взяло в полон князей Волховских, и Михаил Черниговский, объединившись с Конрадом Мазовецким…

– Польским королём? – решил блеснуть познаниями Олег.

– Ах, что вы, сиятельный! Короля в Польше давным‑давно нет, там творится то же, что и здесь, – некогда единая страна порезана на княжества‑лоскутки. Ими правят Генрих Набожный, Владислав Тонконогий, Болеслав Стыдливый, Лешек Белый и ещё добрый десяток мелких властителей. А Конрад княжит в Мазовии. Так вот. Объединившись с ним, с половцами Изяслава, Михаил Черниговский осадил Владимир, якобы желая вызволить болховцев… И тут половцы изменили, ушли к Владимиру Рюриковичу! И всё! Конрад Мазовецкий бежал, потопив половину войска на переправе, Михаил Черниговский отступил, а Изяслав Мстиславович снова захватил Киев. И вот, уже этой зимою, Даниил Романович и Владимир Рюрикович обратились к Ярославу Всеволодовичу, князю переяславскому, под чьею рукой сам Новгород Великий, и предложили ему занять киевский стол… Ярослав Всеволодович согласился. Да любой рыцарь на его месте дал бы согласие! Оставив Новгород на сына своего, Александра Храброго,[9] князь выступил с войском, разоряя города в землях черниговских и тяжкие откупы собирая с них. Ныне Ярослав Всеволодович должен уже к Киеву подойти, а что дальше станется – Бог весть!

– Понятненько… – проговорил Олег и разлил вино по третьему разу. – Тогда поспешим навстречу князю переяславскому и поможем ему обрести трон киевский!

– Поспешим… – эхом отозвался задумчивый Пончик и встрепенулся: – Э‑э… Милорд! А не расскажете ли о Константинополе? Что вообще творится в тех краях? – Перехватив предостерегающий взгляд Сухова, Александр торопливо пояснил свою просьбу: – Мы очень давно не были в империи, странствовали повсюду, то в Азию нас занесёт, то в Африку…

Чувствуя, что перебрал в выдумках, Шурик смолк, но де Танкарвиль, изрядно захмелевший, принял его слова за правду.

– А что еще может твориться в Латинской империи,[10] кроме всеобщего развала? – горько вопросил он, поняв вопрос по‑своему. – Тридцать лет и три года тому назад венецианцы, купцы и скупцы, устроили страшную резню в Константинополе. Они разграбили всё, что можно и нельзя, – могилы разрывали, коней с императорской трибуны на Ипподроме стаскивали, даже с фресок Святой Софии соскребали сусальное золото. И всё! Не восстать более блистательному Царьграду! Душою скорбел, когда видел запущенное, неопрятное захолустье, каковым стал Второй Рим, а народу там проживает вдесятеро меньше, чем бывало – целые улицы стали выморочными.

Ныне императором коронован Балдуин II, но в Киев меня послал не он, а Иоанн Бриеннский, бывший король Иерусалимский, выбранный баронами регентом и пожизненным правителем империи. Увы, Иоанн де Бриенн умер, а Балдуин обнищал настолько, что ездит по европейским дворам и выпрашивает подачки. Терновый венец Спасителя он заложил в Венеции, выкупить не смог, и священная реликвия была приобретена Людовиком Святым.[11] Да что там говорить, если Балдуин тем же богатеньким венецианцам заложил собственного сына Филиппа!

Гийом выпил подряд две чарки вина, взгляд его помутнел, а речь стала бессвязной.

Олег с Пончиком переглянулись, кивнули и покинули заведение.

На свежем воздухе хмель малость выветрился. Веяло теплынью, так что Сухов решил остаться как был – в рыцарских латах. Отвязав своего чалого, Олег приторочил к седлу вьючок с шубой и вскочил в седло. Пыхтя, Пончик взобрался на своего гнедого.

– Была империя и не стало… – пробормотал он, всё ещё находясь под впечатлением рассказа барона.

– Знаешь, какая мне мысль в голову пришла? – обратился к нему Сухов.

– Не знаю. Угу…

– Мы тут пока чужие, не обвыклись ещё. Что, если я князю представлюсь странствующим рыцарем?

– А что? – обдумал идею Пончик. – Не так уж и глупо. Угу…

– Пойдёшь в оруженосцы?

– Как Санчо Панса? – подозрительно спросил Шурик. – Намекаешь на мой излишний вес?

– Да Бог с тобою! Намекаю, что к рыцарской службе ты не годен.

– А к чему годен? – пробурчал протоспафарий. – В смысле, что я должен буду делать?

– Повсюду таскаться за мною и оказывать первую медицинскую помощь.

– Ну, это я умею! – повеселел Пончик.

Беседуя на темы будущего возвышения, друзья направились к городским воротам. По дороге их обогнала компания «чёрных клобуков» – трое степняков сопровождали четвёртого. Этот четвёртый сразу не понравился Олегу. Во‑первых, не похож он был на торка или печенега – тех легко было спутать с русским человеком, а этот выглядел чужаком даже для половцев – лицо плоское и тёмное, цвета седельной кожи, глаза совершенно косые, усы длинные свисают, а борода «лопаткой» подстрижена. Во‑вторых, держал себя плосколицый до того надменно, что поневоле вызывал раздражение.

Вперив тяжёлый взгляд в Олега, плосколицый словно ожидал угодливого поклона. Не дождался и спросил властно, не тая угрозы:

– Что уставился, орос?

– Тебя не спросил, – ответил Сухов с лёгким пренебрежением.

Глаза чужака полыхнули бешенством, скрюченные пальцы метнулись к сабле в роскошных ножнах, но Олег уже поглаживал рукоять меча.

– Гуляй! – процедил он, страстно надеясь сойтись в поединке с этим неприятным степняком. Но удовлетворения Сухов так и не получил.

По лицу чужеземца пробежала судорога, на лбу выступили капли пота. Чудовищным усилием совладав с собой, он повернулся в седле, «сохраняя лицо».

– Хуррагш![12] – прорычал чужак.

Повелительный взмах рукой – и все четверо порысили к воротам.

– Он на монгола похож, – неуверенно произнёс Александр и протянул, расширяя глаза: – Слу‑ушай… А может, уже монголо‑татарское иго наступило?!

– Может, – согласился Олег.

Вдохновившись, Шурик с жаром предположил:

– А этот, с плоской мордой, шпион из Орды! Круто?!

Сухов покусал губу и спросил Пончика:

– У тебя что было по истории СССР?

– Чего‑чего? А‑а… «Четвёрка», по‑моему. А что?

– Даты хорошо помнишь? Когда случилось Батыево нашествие?

Александр задумался.

– Кажется, в тыща двести сороковом, – сказал он без особой уверенности. – Или в сорок первом…

– Чует моя душа, – медленно проговорил Олег, – что скоро мы это узнаем точно. Поехали!

– Куда?

– В Киев.

– В Киев! – эхом отозвался Пончик. – В Киев!

[1] Посад– то же, что и слобода; поселение вне городских стен.

[2] В старину Новый год встречали по ромейскому (и римскому) обычаю, по церковному календарю – 1 марта.

[3] Армяк– длиннополое теплое одеяние из армячины – верблюжьей шерсти. Больше всего напоминало просторную, безразмерную шинель. Подвязывался кушаком.

[4] Если выговаривать по тогдашним правилам, то «кияне». Но слово «киевляне» нам привычней.

[5] Византийская золотая монета (3,79–4,55 г, в зависимости от эпохи). Чеканилась с IV века н. э.

[6] Тогдашняя денежная система опиралась на серебряные гривны (49,25 г). Одна гривна была равноценна 25 ногатам, или 50 кунам, или 100 векшам.

[7] Понятия «латный костюм» в те времена не существовало. Доспехи подчас назывались просто «сбруей».

[8] Шелом– сфероконический шлем с плавным переходом в остриё на верхушке. Хорошо защищал от вертикальных ударов мечом или саблей, потому и продержался у русских витязей несколько веков подряд.

[9] Будущий Александр Невский.

[10] Латинская империя, или Романия, – государство со столицей в Константинополе, образованное рыцарями‑крестоносцами в 1204 году.

[11] Французский король Людовик IX Святой (1214–1270).

[12] Хуррагш! – «Вперёд!» (монг.) Надо полагать, именно от этого древнего монгольского клича произошло русское «Ура!»

Глава 3

Глава 3, в которой Олег завоевывает Киев

Сухов с Пончевым, следуя берегом Днепра, миновали Перевесище – охотничьи угодья князя – и выехали к стольному городу.

Первый раз в Киеве Олег побывал ещё в 860‑м. В то лето дружина Аскольда‑сзконунга спускалась вниз по Днепру, да и решила сделать остановку. Оно и понятно, ведь сэконунг, «морской король», славен воинскими победами, да и только. Лодьи у него имеются, и храбрецов вдосталь, а вот земель нету ни клочка. И решил Аскольд на старости лет обзавестись каким‑никаким княжеством.

В ту пору Киева как такового ещё не существовало. Имелась древняя крепость Самбат да пара‑другая крошечных посёлков, раскиданных по горам и долам приднепровским. Аскольд хотел сперва зашибить тамошнего правителя Дира, но тот выразил покорность захватчикам, втёрся к ним в доверие – пригожусь, дескать.

И стал Аскольд‑сэконунг жить‑поживать да добра наживать. А четыре года спустя на пару с Диром отправился мзду требовать с Константинополя, в чём немало преуспел.

К 921 году посёлочки на Горе и Подоле[1] слились в город, а нынче, три века спустя, Киев и вовсе разросся – вона, сколько дымов печных поднимается к небу, а купола золотые блестят как!

За полверсты до городских стен все заросли были вырублены, и деревья, и даже кустарник – не подкрадёшься. На пустыре этом Сухов особенно остро почувствовал всю свою неприкаянность и бездомность. Воистину, один в поле не воин…

«Ну, это мы ещё посмотрим», – подумал Олег, направляя чалого к южным воротам киевским, прозванным Лядскими. Вскоре он обнаружил, что те заперты, а на стенах полно народу, оружного и весьма воинственно настроенного. И было отчего – полсотни конников вертелись перед вратами. Они носились туда‑сюда, гарцевали, поднимали лошадей на дыбки, изредка постреливали из луков.

Что интересно, узкий мост, переброшенный через ров, был цел. Обычно, когда враг приступал к городу, мосты сжигали, а этот, наверное, просто не успели спалить.

Осаждающие весело материли осаждённых, те отвечали такой же похабенью, словно и не воевали враждующие стороны, а так, сошлись потехи ради.

– Видать, подоспел Ярослав Всеволодович, – сделал вывод Пончик.

– Видать, – согласился Сухов.

Всадники‑матерщинники заметили парочку и поскакали навстречу. Александр поначалу осадил коня, но Олегов чалый продолжал шагать, поэтому гнедок, потоптавшись, догнал собрата.

Гикая и свистя, конники закружили вокруг «рыцаря с оруженосцем», а после, повинуясь команде, остановились – кони зафыркали, задёргали головами, пыхая паром и звякая уздою.

Всадники отличались высокими скулами, были курносы и конопаты, а вот их командир выглядел на варяжский манер – светлокожий был и сероглазый, с чубом цвета соломы. Бросалась в глаза и северная привычка биться в пешем строю – восседал варяг на могучем рыжем рысаке, однако кавалеристом был никаким – держался в седле куль кулем.

Храня невозмутимость, он послал коня вперёд, загораживая Сухову дорогу. Олег хладнокровно завернул чалого, пытаясь объехать старшо го, но тот, по‑прежнему сохраняя каменное выражение лица, подал рысака назад, не давая проезда.

Конники даже привставали с сёдел, дабы не пропустить увлекательного зрелища, и Олег не разочаровал почтенную публику – мгновенно выхватив меч, он с размаху ударил рысака варяжского плоской стороной клинка. Звонкий шлепок мигом сменился диким ржанием – рыжий рванул с места с такой прытью, что всадник почти упал спиной на круп.

Дорога освободилась, и Сухов чуток пришпорил чалого, хотя и не надеялся, что его оставят в покое. Так и вышло – конники, только что скалившие зубы, сурово нахмурили брови и потянулись к оружию.

– Ребята, – ласково заговорил Олег, – убить‑то вы меня, конечно, убьёте, но двоих‑троих из вас я обязательно прихвачу с собой. Может, и пятерых – это уж как повезёт.

– А вот хрен тебе! – воскликнул молодой воин. Он был без шлема, и его большие, лопухастые уши смешно оттопыривались, алея на просвет.

– Уши побереги, – хладнокровно посоветовал Сухов.

Добрый молодец бросил коня вперёд, сверкнула степняцкая сабля… Нет, прямой меч оказался быстрее – клинок отсёк молодчику левое ухо. Струйки не в меру горячей крови протекли за ворот чешуйчатого панциря.

– У‑уй! – по‑детски вскрикнул молодчик, мигом растеряв весь гонор.

– Займись им, Понч, – обронил Олег.

Демонстрация силы помогла – двое самых безбашенных всадников кинулись на Сухова, но вот основная масса придержала коней, оценив удар – молниеносный, могущий стать смертельным, но не ставший им.

Парочка наехала на Олега с двух сторон, грозя короткими копьями с крючьями, как вдруг раздался грозный бас военачальника, и копейщики неохотно отступили.

Хмурый командир подъехал поближе и спросил:

– Ай издалека?

– Из греков, – ответил Сухов.

Тут его перебил недовольный голос Пончика:

– Да убери ты свою железяку, дурак! Дай перевяжу!

Все повернулись к пострадавшему, рану которого пытался затампонировать Александр.

– Ну, куда ты руку суёшь?! – орал Пончев, серчая. – Занесёшь заразу – и майся с тобой потом!

– А это кто? – Командир качнул шлемом в сторону Шурика.

– Это мой оруженосец и врач, – ответил Сухов.

– А ты?

– А я – странствующий рыцарь.

– Латинянин небось?

Конники напряглись.

– Мы оба православные, – сказал «странствующий рыцарь».

– А не врёшь? – прищурился «варяг».

– Вот те крест!

Конники расслабились.

– Имя? – осведомился старшой.

– Имён у меня много… Можешь звать меня Олегом.

– И куда ж ты собралси, Олег?

– До князя Ярослава Всеволодовича собралси.

– А на что тебе князь?

– А послужить хочу князю. Ещё вопросы будут?

– Ишь ты, ершистый какой! Думаешь, раз ухо мальцу отчекрыжил, так и всё, в герои выбилсси?

– Могу и голову отчекрыжить, – холодно сказал Сухов. – Ему или тебе, мне без разницы.

– Не ерепенься! – буркнул старшой. – Меня кличут Якимом Влунковичем,[2] я у князя воевода на больший, новоторжан[3] в узде держу и за всеми прочими приглядываю. Понял? Во‑от… Али ты думал, будто сам Ярослав Всеволодович в дружину бойцов призывает? Не, без моей воли ни один конный али пеший в строй не становитсе! Понял? Во‑от…

– А мне в строю делать нечего, – по‑прежнему холодно вставил Олег, – вырос я из рядовых.

– Да цто ты говоришь? – съехидничал Яким.

– Что есть, то и говорю, – отрезал Сухов. – Я флотом командовал, тысячи в бой водил, крепости брал. Негоже мне всё сызнова начинать, не юныш какой.

– Так ты, смотрю, в воеводы метишь?

– Согласен и сотником начать.

Влункович довольно крякнул.

– Не, нам такие люди нужны! – осклабился он. – Наглые! Дерзкие! Поставлю тебя десятником. Понял? Во‑от… Ежели портки не обгадишь и всё как есть исполнишь, тогда и потолкуем. Лады?

– Лады, – кивнул Сухов. – Чего надо хоть?

– Подол взять приступом! Исхитришься? Вдесятером‑то?

– Легко, – обронил Олег.

Полки[4] Ярослава Всеволодовича подступили к Подолу со стороны Почайны – днепровского притока, чьи тихие воды образовывали удобную гавань. Но это летом, а сейчас, на перепаде между зимою и весной, Почайну скрывала толстая кора льда. А сам лёд прятался под возами с сеном на корм лошадям и санями с припасами для войска, под палатками и шатрами, бойцами конными и пешими – тут их собралось несколько тысяч. Вои‑новгородцы и новоторжане стояли вместе, суздальцы держались наособицу – распри делили не одних лишь князей, весь народ разводили они, сея рознь и вражду «межи человеки».

За пологим берегом поднимался не шибко высокий земляной вал, укреплённый острогом – частоколом из толстых брёвен с острёными верхушками. В одном месте линия укреплений прерывалась, оставляя проход, – его запирали мощные ворота.

Над крепостной стеной то и дело показывались головы защитников, качались наконечники копий, вылетали стрелы, пущенные навесом, но оборона шла вяло.

Дворяне и вои кучковались на льду Почайны, проверяя оружие, подтягивая завязки на панцирях и успевая лениво переговариваться:

– Како ся урядим, братие?

– Таран нужон, без тарана – куда?

– Да где ж ты таран возьмёшь? Близ городу больших деревьев не сыскать!

– Раньше надо было думать.

– А нам по чину не положено, это пущай князюшка думает!

– Верно баешь! Приказу такого не было, чтоб таран мастерить. Вот и стой.

– Да цего ж стоять зря? На льду‑то? Дубеешь как дурак!

– А ты дубей как умный! Вона, лунку проколупай и рыбку лови. Удом своим! Не отмёрз ишшо?

– Почнём, что ли?

– Куда торописсе, кулик?[5]

– А чего сразу – таран? Што, на воротах белый свет клином сошёлси? Глянь, тын какой – не низок, не высок. В самый раз!

– Лестницу надо, да не одну.

– Во‑во! А никто не побеспокоилси!

– Да успокойтеся вы! То таран им, то лестницы… Чего скажут, то и делать станем!

Олег оглядел свой большой десяток. Да‑а… Зря он заподозрил Якима Влунковича в симпатиях к своей персоне – воевода отдал ему под руку ополченцев, набранных в новгородской глуши, – увальней в армяках и лаптях, вооружённых топорами и луками. Худые вечные[6] мужичонки, охотники‑лесовики – вот такой у него личный состав. Новики все, салабоны‑новобранцы. Редко у кого из них имелся шлем, а панцирь был в единственном числе – на румяном, кудрявом парне, гордо назвавшимся Олфоромеем Лысуном. Выучкой же, опытом боевым, похвастаться не мог ни один – схватки с медведями и волками не в счёт.

Десяток без особых проблем подчинился новому командиру. Кое‑кто, правда, дозволил себе поартачиться, но пара зуботычин привела строптивцев ко смирению.

– Скотина этот Влункович, – громко прошептал Пончик. – Он же тебе мстит, на смерть посылает!

– Помнишь, как в былинах богатырь говаривал? – тихо сказал Сухов. – «Не бывать тому!»

Обернувшись к своему десятку, что перетаптывался, сбившись в кучу, Олег громко спросил:

– Кто из вас белке в глаз попадает?

Новики заулыбались со снисхождением – экий у них десятник глупый!

– Да все и попадают, – ответил Лысун. – Как иначе‑то? Мы‑ить все промыслом живём, шкурок не портим!

– Отлично… – медленно проговорил Сухов. – Тогда слушай мой приказ. На тебя, Олфоромей, вся надёжа – побудешь возницей. Вон, видишь телегу с сеном? Погонишь её к воротам!

Объяснив каждому его манёвр, Олег напялил шлем на голову, в правую руку взяв меч, в левую – горящий факел. Олфоромей обошёл кругом телегу – здоровенные дроги, запряжённые парой могучих волов. На дрогах пошатывалась в неустойчивом равновесии целая гора сена.

Перекрестившись, Лысун взгромоздился на козлы, стегнул бичом, страгивая с места ленивых животин, и дроги покатились к воротам. Остальные бойцы из Олегова десятка выстроились в ряд и начали обстрел вражеских позиций. Они никому не позволяли высунуться над частоколом, чуть кто покажется – тут же слали стрелу. Кому‑то из защитников Киева повезло – успели пригнуться, а кому‑то и нет – пустили им стрелу в глаз, как той самой белке.

Войско Ярослава Всеволодовича притихло, с интересом наблюдая за потехой. Дружинники‑дворяне не верили, что какие‑то новики способны на подвиги воинские, и готовились потихоньку к приступу, исподволь наблюдая за «бельчатниками», подшучивая и пересмеиваясь.

Меж тем Олфоромей Лысун загнал дроги под самые ворота. Повинуясь жесту десятника, двое новиков – Олекса Вышатич и Ратша Гюрятич – подбежали на подмогу. Поднапряглись, втроём опрокинули кучу соломы, да бегом отвели дроги – в тыл.

Сухов швырнул факел. Сено задымилось, погнав белые, плотные клубы, и вспыхнуло. Яркое пламя заревело, вздымаясь выше острога, а когда солома опала грудой раскалённой трухи, гул и треск огня лишь усилился – горели ворота. Сухие брусья лопались, брызгая смолой и нагоняя такой жар, что снег стремительно отступал от ворот, протаивая кругом до парящей земли.

– Ну, дела… – выдохнул Олфоромей, зачарованно следя за прогоравшими воротинами. – Эхма!..

Олег хлопнул его по широкому плечу.

– Готовься! – сказал он. – Запрягай, как я сказал.

– Задом наперёд?

– Ну!

Лысун с Ратшей сноровисто перепрягли волов, поставив тех мордами к телеге.

Городовые полки уже не подсмеивались – на их глазах «бельчатники» ковали победу. Новгородцы, новоторжане, переяславцы настороженно наблюдали за действиями Олегова десятка, а «бельчатники» словно стряхнули с себя былую неуклюжесть, обрели уверенность, задвигались быстро и чётко, без суеты.

– Давай! – рявкнул Олег, углядев, что ворота достаточно прогорели, и махнул рукой.

Олфоромей как пошёл стегать волов, как те замычали, как заработали ногами бешено, разгоняя пустые, грохотавшие дроги перед собою, как те врезались в обуглившиеся створки! Ворота не рухнули, но отворились с грохотом, разламываясь и поднимая тучу искр.

Олег первым ворвался в Киев, за ним, издавая восторженные вопли, рванули его новики.

– Ура‑а! – заорал Пончик.

Невеликое число осаждённых мигом оставило стены, удирая по кривым подольским улицам, скача по огородам, перепрыгивая через плетни… Победа!

– Стой! – заорал Сухов, придерживая разгорячившийся десяток. – Подождём отстающих.

Возбуждённые новики сгрудились вокруг своего десятника, довольно похохатывая. Уделали они‑таки заносчивых сальников из Переяславля! Утёрли носы дворянам!

А ополченцы повалили в догорающие ворота, сотня за сотней, полк за полком, с удивлением и неверием поглядывая на «лапотников», пыжащихся от гордости за содеянное.

Мимо проскакала «Золотая сотня» княжеская, особенно нарядная – все в блестящих кольчугах, с вызолоченными пластинами на груди, изображавшими дерущихся львов, с флажками на копьях, с малиновыми щитами миндалевидной формы. И вот показался сам князь Ярослав Всеволодович.

Это был плотный невысокий мужчина, из тех, про которых говорят: «Ладно скроен, крепко сшит». Недостаток роста скрадывался горделивой осанкой, подтянутостью и выправкой. Лицо князя дышало силой, всё в нём выдавало натуру властную и решительную – плотно сжатые губы, хищный нос, густые, нахмуренные брови, похожие на мохнатых гусениц. А вот глаза… Глаза Ярослава Всеволодовича тревожно бегали, щурились или расширялись, отражая коварство и хитрость, понуждая тонкие губы кривиться в недоброй улыбке.

Князь ехал на великолепном белом коне, рассеянно слушая Якима Влунковича. Придержав коня рядом с Олегом, Ярослав Всеволодович спросил воеводу:

– Он?

– Он, княже, – поклонился Яким.

– Эва как…

Князь с интересом оглядел Сухова, а тот стащил с себя шлем и низко поклонился.

– Ну, не расхотел ли служить мне? – спросил Ярослав Всеволодович с хитрой ухмылочкой.

– Не расхотел, княже, – ответил Олег Романович.

– Тогда ступай за мной, рыцарь. Порадовал ты меня. Ей‑богу, порадовал!

Сухов скромно пристроился сбоку от князя, почтительно отстав на полкорпуса, и махнул рукой своему десятку и Пончику: поспешайте следом!

А войско между тем подходило и подходило, на рысях следуя кривыми улицами Подола, растекаясь в поисках удачи и добычи. Вот уже где‑то заголосил, запричитал визгливый женский голос, проклинающий грабителей, завизжала насилуемая девушка, а уж предсмертные хрипы мужиков, встающих на защиту родного дома… Кто ж их расслышит за топотом копыт и лязгом оружия?

Vae victis…[7]

[1] Гора– Старокиевская гора, историческое ядро Киева, где располагалась крепость Самбатас («град Кия»), выросшая в X веке до «града Владимира», а после и до «града Ярослава». Подол – слобода, предградье Киева, занимавшее низину между Горой и реками – Днепром, Почайной и Глубочицей.

[2] Реальное историческое лицо.

[3] Новоторжане – жители города Новый Торг («пригород» Новгорода Великого), ныне Торжок. Суздальцы – здесь не жители Суздаля, а выходцы из Владимиро‑Суздальского княжества, в данном случае переяславцы.

[4] Надо заметить, что к XIII веку понятие «дружина» претерпело изменения. Под дружиной понимался «княжой двор» – личное войско князя из его придворных. А полки формировались («нарубались») из воев‑ополченцев по принципу «1 воин на коне и в доспехе полном (конно и оружно) с 10 сох». Если же возникала прямая и явная угроза, то воина выставляли и с 4 сох. (Соха – это единица поземельного налога, именно соха облагалась податями. К примеру, новгородская соха равнялась 3 обжам, а обжа – это та площадь земли, которую обрабатывал один человек – с конным плугом, но без помощников).

[5] Кулики, сальники – обидные прозвища суздальцев.

[6] Вечные мужики, вечники – миряне с правом голоса на вече.

[7] Vae victis – Горе побеждённым (лат.).

Глава 4

Глава 4, в которой Олег наживает себе врагов

Ни бревенчатых домов, ни беленых хат на Подоле не стояло, киевляне проживали, в основном, в жилищах типа фахверков – сооружали бревенчатый каркас из стояков, откосин и перекладин, а пустоты заполняли кирпичом‑сырцом. Получалось что‑то среднеарифметическое между северными избами и южными мазанками. Оно и понятно – глинобитный дом попросту размоет весеннее половодье, а вот фахверк выстоит. Ремонта потребует, конечно, но выдюжит накат вешних вод. А изба… Не тот лес на Днепре, чтобы избу ставить. Степь рядом.

Улочки подольские были нешироки, дома зажимали их плотно, стена к стене, часто возносясь на пару этажей, а бывало, что и на все три. Внизу не жили, и высокие крылечки поднимались на столбах до второго этажа, куда и вели ступени лестниц и где отворялись двери. Было легко догадаться, кто на улице богаче, а кто беднее, – состоятельные киевляне чаще белили стены, а крыши не соломой крыли или камышом – тёсаный лемех ладили, даже плитками шифера выкладывали.

Однако намётанный глаз Олега примечал отнюдь не архитектурные излишества – было видно, что Подол терпит второе нашествие за зиму. Раз за разом попадались пожарища, открывавшие взгляду маленькие огородики, окружённые плетнями, частенько поваленными, а снег был истоптан копытами коней. Видел Сухов и двери, порубленные топорами, и запертые ставни, в которых застряли наконечники обломанных стрел. Надо полагать, дружина Изяслава Мстиславича порезвилась вволю, а теперь пришёл черёд Ярослава Всеволодовича.

Что и говорить, не везло Киеву, многих князьков притягивал великий стол. Тринадцатый век только начался, считай, а сколько уже раз город приступом брали – в 1202‑м, в 1203‑м, в 1207‑м, в 1210‑м и ещё, и ещё… И всякий раз князья‑штурмовики смерть сеяли и насилие, брали жителей в полон, грабили их почём зря. Хуже ворогов были свои же, проклятые черниговские Ольговичи, волынские Изяславичи, смоленские Ростиславичи, суздальские Юрьевичи!..

– Не понимаю, – буркнул Пончик, хмуро оглядываясь, – почему князь ведёт себя как захватчик? Ему ж с этими людьми жить! Угу…

– Почему… – усмехнулся Олег. – А чтоб боялись, Понч. Чтоб и пикнуть не смели! Ярослав не отдаст Киев на поток и разграбление. Скоро он прижмёт своих, но… не сразу. Пускай уж поозоруют, возьмут своё, оттянутся по полной. После князю с воеводами легче будет их строить да школить. А как утихнет беспредел, киевляне ещё и благодарить станут Ярослава!

– За что? – проворчал Александр. – Что не всех поубивали?

– Именно, Понч!

Войско продвигалось по Боричеву току, главной улице Подола, ведущей от пристаней на Почайне к Верхнему городу. Улица была пуста – ни души. Дворяне проезжали мимо затворённых дверей, опасаясь бесчинствовать на глазах у князя, и завидовали ополченцам, избравшим параллельные улочки, – оттуда неслись заполошные крики и весёлая ругань. А князь Ярослав и ухом не вёл – ехал себе да на солнышко щурился.

Боричев ток вывел Олега на вечевую площадь, где в гордом одиночестве возвышалась церковь Успения Богородицы Пирогощи, и мало‑помалу на подъём пошёл, прозываясь уже Боричевым взвозом.

Заорали воеводы, призывавшие бойцов, им вторили сотские и десятники, спускавшие приказ до подчинённых, – впереди поднимались стены Верхнего города, а Боричев взвоз утекал под ворота громадной въездной башни. Дружинники построились, припоздавшие вои поспешали за братией, торопливо пряча за пазуху шейные гривны и бусы, браслеты и даже меховые шапки – все те «пенки», которые удалось снять с мирного населения.

Полки были настроены воинственно – лёгкая добыча раззадорила бойцов, они готовы были штурмовать Подольские ворота, запиравшие проход на Гору.

– Цегой‑то ты сена не прихватил? – обратился Яким Влункович к Олегу, приоткрывая в ухмылке крупные жёлтые зубы. – Али раздумал огнём баловатьсе?

Сухов усмехнулся в ответ, примечая оживлённое шевеление на воротной башне. И не простые воины суетились, толкаясь за парапетом, а кое‑кто поважней, в соболях да в бархате.

– Солому пожалей, – сказал он. – Ворота необязательно жечь.

– А цего?

– В них можно просто войти, – проговорил Олег с усмешечкой, глядя, как вздрагивают створы Подольских ворот, и добавил, как гостеприимный хозяин: – Прошу!

Воевода даже рот раскрыл от изумления – ворота открылись, распахиваясь настежь, и в глубине арки показалась процессия – плотным строем вышли бояре под предводительством толстого архиепископа.

Ярослав Всеволодович подбоченился, не покидая седла, а «вятшие люди града Киева» низко поклонились князю.

– Исполать тебе, Ярослав свет Всеволодович! – гулким басом пророкотал архиепископ. – Войди во град сей и блюди его по всей правде![1]

Князь, обретающий приставку «великий», ничего не ответил, только кивнул небрежно и тронул с места коня. Бояре расступились, пропуская Ярослава Всеволодовича за стены Верхнего города.

Выехав на свет божий, Сухов понял, что боярство киевское прогибалось не зря и смогло‑таки расположить к себе нового правителя – стража вывела пред светлы очи Князевы прежнее руководство – Изяслава Мстиславича, растрёпанного парня лет тридцати, с полным лицом, щекастым и губастым.

– Казнить не стану, – снисходительно молвил Ярослав Всеволодович, – милую! Бери коня, бери дружину и ступай с Богом.

Мстиславович поглядывал на князя переяславского исподлобья. Полные губы его вздрагивали, пухлая щека подёргивалась. Ни слова не говоря, Изяслав развернулся и вскочил на подведённого ему коня, подав знак малой дружине – сплошь из половцев, смугловатых степняков в стёганых халатах и доспехах из бычьей кожи. Почти у всех у них на головах были островерхие шлемы с интересными откидными забралами, изображавшими человеческие лица в металле – будто маски посмертные.

Половцы, в отличие от своего предводителя, молчать не стали – загикали, засвистели, завыли и вихрем унеслись за ворота (с этого дня Изяслав Мстиславович всё равно что умер – никто с ним, отовсюду изгнанным, не водился более).

А великий князь Ярослав Всеволодович отправился далее, шествуя, что твой триумфатор, – окружённый «Золотой сотней» под командованием верного окольничего[2] – Акуша, проныры родом из Бостеевой чади.[3] За княжьими мужами ступали полки новгородский, новоторжский и переяславский.

– На тебя уже зыркают, – негромко сказал Пончик, склоняясь в седле к Сухову.

– Акуш и Яким? – промурлыкал Олег, щурясь.

– Они! Соперника почуяли. Угу…

– Пускай чуют, Понч. Живее бегать станут, а то раздобрели на княжьих‑то харчах!

Сам же Сухов «зыркал» на Киев. Такого Верхнего города он не застал в прошлом, а до будущего тутошнее великолепие не дотянет, найдётся кому разнести всё по кирпичику.

Уж и вовсе по‑царски выглядел Бабин Торжок – площадь у Десятинной церкви. Здесь красовалась бронзовая квадрига,[4] вывезенная князем Владимиром из Херсонеса, – гридни стащили её с триумфальной арки Феодосия. До кучи князь прихватил и статуи мраморные, изображавшие Афродиту, Артемиду и Геру.

«Бабами» обычно назывались истуканы‑балбалы, воздвигнутые кочевниками на курганах. Может, оттого и площадь была прозвана Бабиным Торжком? Какая богобоязненному христианину разница, прекрасное изваяние ли воздвигнуто на постамент или грубое творение варвара? Всё одно – идол…

С трёх сторон площадь замыкали княжьи дворцы. Самый большой из них располагался к западу от Десятинной церкви. Трёхэтажное строение простиралось двумя крыльями, выстраивая редкие колонны, выставляя напоказ яркий фасад, облицованный мрамором и плинфой. Лепота!

Ярослав Всеволодович спешился у парадного входа и сказал Якиму, оборотясь:

– Пошли людей верных на Подол, пущай осадят воинство, а то забалуют.

– Всё сделаю, как велишь, княже, – поклонился воевода.

Дождавшись, пока великий князь скроется в палатах, и уже не пряча усмешечки, Влункович приблизился к Сухову.

– Слыхал? – сказал он. – Даю тебе ишшо две сотни новиков из полку Косты Вячеславича, хватай их – и на Подол! Наведи порядок. Понял? Во‑от… Ежели «баловники» не послушают сразу – заставь!

– Сделаем, – пообещал Олег.

– И вот чего ещё… – Яким помялся, но договорил: – Ты больно‑то роток не разевай на милости великокняжеские. Понял? Во‑от… А то зашью!

– Не грози, Влункович, – улыбнулся Олег неласково. – Не тебе решать, кого князю одарить, а кого ударить. Понял? Во‑от… – передразнил он воеводу.

– Врагов ищешь? – вкрадчиво проговорил воевода. – Мотри, обрящешь на свою голову!

– Своих врагов я всех похоронил, – холодно ответствовал Сухов. – Не набивайся ко мне в неприятели, Яким, проживёшь дольше!

Воевода скрыл гнев, только глянул на Олега пристально, а после махнул рукой, подзывая ополчение. Новики – пешие, без броней, вооружённые чем попало, – всей толпой шагнули к Сухову…

…Олег спускался по Боричеву взвозу и думал, не слишком ли круто он портит отношения с Якимом? Обмозговав это дело, пришёл к выводу, что выбрал верный путь. Как себя поставишь, такое тебе и уважение окажут.

Кивая своим мыслям, Сухов выехал на Боричев ток и развернул коня. Оглядел свои сотни – передние столпились, задние догоняли бегом. Ждут. Верят. Аж рты раскрыли от усердия.

– Кто из вас мечом обзавёлся? – громко спросил Олег.

Над толпой поднялся один‑единственный клинок.

– Ясно, – кивнул сотник. – Ну, про топоры не спрашиваю…

– А цего? – удивился Олекса Вышатич, вскидывая секиру. – Имеетсе!

– Князь приказал воев своих к порядку призвать, – терпеливо объяснил сотник, – чтоб не озоровали особо и местных не обижали зря. Вои те не раз в походы хаживали, князь их с собой и на Литву водил, и под Псков, и Чернигов воевать. Вы же все новики, в первый раз на войне…

– А цего… – вякнул Олекса, и на него зашикали.

– А того, – хладнокровно сказал Сухов. – Я вам всё это не потому толкую, что вы распоследние. Запомните: вступать с воями в ближний бой вам запрещается! А к дворянам даже близко не подходите и их к себе не подпускайте! Луками пользуйтесь, понятно? Если я прикажу этим воякам закругляться и уматывать, а те не послушаются – гоните их! Вон, у кого копья, в первом ряду пойдут. Тычьте их в бочины, задницы колите – и держите на длине копья! Только чтоб все вместе шагали, плечом к плечу. Уразумели?

– Нешто мы без понятия? – пробурчал Олфоромей.

– Вот и прекрасно. А чтобы вои сами на вас не кинулись, луки примените – тупыми стрелами в шею метьте, а острыми – в ногу, в руку… Не дойдёт – в пузо натыкайте! Понятно?

– Ага! – прокатилось по толпе. – Понятно, цего там… Ясно дело!

– Ну, раз ясно, тогда вперёд.

Первыми на пути новиков попались свои же новгородцы – человек двадцать здоровяков увлечённо громили лавку, мечами раздирая тюки, секирами вскрывая сундуки.

Сам купец в отчаянии метался вокруг, всплескивая руками и упрашивая налётчиков оставить ему хоть что‑нибудь. Новгородцы хохотали в ответ и добродушно отмахивались от назойливого киевлянина, продолжая делить ценные вещи.

– Не трогать! – гаркнул Олег, подъезжая и кладя руку на меч.

Здоровяки, те из них, кто располагался ближе к дверям лавки, остолбенели. Иные же, из тех, кто забрался поглубже, не слыхали ничего, поглощенные изыманием чужого добра.

– Глянь‑ко, Фрол! – доносились их глухие голоса. – Никак, сукно… Доброе!

Новгородец, что стоял в дверях, с кудрявенькой бородкой и перебитым носом, оглянулся на Фрола. Снова оборотился к Сухову, растягивая рот до ушей, словно в предвкушении скорой веселухи. На шее у него болталась целая связка лисьих да куньих мехов, а за полурасстёгнутый панцирь была напихана бухарская хлопчатая зендянь – лазоревая, с белыми цветами.

– А эт‑то цто тако? – вопросил он гнусаво. – Цто эт‑то за лёв‑звирь выискался, рыкает на нас? Да страшно‑то как, я аж убоялси!

Из лавки стали выглядывать прочие любители поживы, и купец, поозиравшись, бросился к Олегу, на колени пал.

– Убереги! – взвыл он. – Последнего лишают!

– Замолкни, купечь! – прикрикнул на него здоровяк.

– Княжье дело! – провозгласил Сухов. – Ярослав Всеволодович приказал местных не обижать. Ну‑ка, вернули всё на место, и марш отсюда!

Новгородцы переглянулись и загоготали – от души, радуясь силе своей, здоровью крепкому, воле и скорому развлечению.

– Слышь‑ко, – заговорил с угрозой ополченец с перебитым носом, – мотай отседова, а то допросиссе!

– Слышь, гугнявый, – ответил ему в тон Олег, – ты вон зендянцу хапнул, а заплатил ли?

Вой оскорбился и потянулся за мечом.

– Олфоромей, – негромко сказал Сухов, и в тот же миг тупая стрела ударила новгородца в шею, рассекая кожу до крови и вырубая добра молодца на счёт «раз». Гугнявый, где стоял, там и упал, выстелился на пороге. Товарищи его растерялись сперва, а в следующее мгновение поперли, памятуя, что штурм и натиск – средство посерьёзнее ума‑разума.

Олег не страгивал коня с места, не слезал с седла, даже меч свой не выхватил. А вот новики выстроились вокруг, в несколько рядов, и только приказа ждали, наложив стрелы, готовясь растянуть тетивы.

– Взялись! – рявкнул Сухов.

Десятки стрел пропели, втыкаясь новгородцам в руки и ноги. Вои спотыкались и падали, летели кувырком по грязному снегу, роняли оружие, сталкивались друг с другом. Лишь один, самый быстрый, самый вёрткий, добрался‑таки до Юрка, робкого, тишайшего мужичка, и всадил в того меч.

– Юрко! – взвыл Олфоромей, бросаясь на выручку с копьём наперевес.

Напор его был так страшен, что наконечник прободал вёрткому и панцирь, и рёбра. Новгородцы застыли в растерянности, а вот новики‑копейщики не дрогнули, мигом окружили «озорников», щекоча тех наконечниками на уровне живота и удерживая на дистанции.

– Юрко! – простонал Лысун и вдруг оборотил к ополченцам лицо, искажённое яростью. – Вы пошто другана моего зашибли?! – заорал он. – Всех перережу! Всем кровь пущу!

– Успокойся, Олфоромей, – твёрдо сказал Олег. – Ты уже взял плату за смерть Юрка, не пачкай душу зазря.

Лысун увял.

– Скидываем оружие и брони! – приказал Сухов новгородцам. – Складываем в одну кучку, а что награбили – в другую. Живо!

Под пение натянутых тетив вои быстро поскидывали дедовские кожаные панцири с бронзовыми накладками, шлемы, мечи, ножи, секиры – всё это звякало и лязгало, а рядышком ложилась груда чужого добра, едва не ставшего добычей. Ткани и меха шелестели и шуршали.

Новгородцы без броней, без оружия, без славы стояли, перетаптываясь и сжимая могучие кулаки. Они поглядывали из‑под нахмуренных бровей, мрачно и тяжело, но уже не полагались на удачу – лучник метнёт стрелу быстрей, им за новиками не поспеть…

– Вон отсюда, – холодно приказал Олег.

– Куда? – просипел гугнивый.

– Да хоть к чёрту.

– Брони наши…

– Были ваши, стали наши.

– Отдай… – засопел новгородец.

– А ты отними, – усмехнулся Сухов.

– Дорогие оне…

– Ещё раз вякнешь, отправишься на Гору босиком!

Гугнивый посопел только перебитым носом, сгорбился, да и побрёл в сторону Верхнего города. За ним двинулись остальные.

Новики расступились, опасливо посматривая на воев, но уже прорезались на их напряженных лицах победительные улыбки. Они‑таки одолели заносчивых ополченцев! Заставили их поступить по‑своему! То‑то будет разговоров, когда они вернутся в родные деревни!

Проводив взглядом удалявшихся воев, Олег повернулся к своим сотням и пальцем указал:

– Копейщики Олфоромея и вы, стрелки… Кто там над вами?

– Станята! – раздался одинокий голос.

– …И стрелки Станяты. Разбирайте брони и оружие, оно ваше. И за просто так никому не отдавайте, разве что за выкуп хороший.

Новики, не веря своему счастью, загомонили, накинулись на кучу амуниции и холодного оружия, быстро и толково поделили – тебе, Станята, эта бронь не по мерке, широк больно. Матерущий, беда! Бери вон ту, глянь, как переливаетсе! Тебе, Олекса, меч и ножны, тебе, Радько, сабля половецкая!

А уж купец едва не плакал от счастья, сапоги Олеговы целовать кинулся.

– Угомонись, – улыбнулся Сухов, – и послушай моего совета – переберись в другое место, со всем скарбом – от греха подальше.

– Так и сделаю! – с жаром уверил его купец.

А новики отправились дальше. У Пирогощи они разняли дерущихся вояк – сцепились новоторжане с переяславцами. Как выяснилось – не поделили серебряные подсвечники, спёртые в Успенской церкви.

– Вот она, феодальная раздробленность, – молвил Пончик назидательно. – У себя дома небось и свечку не стырят, а тут как будто язычники прописаны, тут можно – чужие же все!

– Ты прав как никогда, – согласился Олег и крикнул Олфоромею: – Пусть разуются!

– Да куды ж нам без сапог? – возмутился кто‑то из новоторжан. – Снег же!

– А это тебе епитимья[5] такая! Не будешь храмы осквернять. А ну, дуйте отсюда!

Ойкая, кряхтя, матерясь, разутые вояки понеслись к Горе, смешно ковыляя и вздёргивая босые ноги.

Олег объехал всю вечевую площадь, где обычно шёл торг, проверил садики и закоулки за Туровой и Михайловской божницами и уже хотел было вернуться к своим, когда мимо проскакал «чёрный клобук» на сером коне. На мгновение из‑под капюшона выглянуло плоское лицо. Эге… Никак старый знакомый!

– Стоять! – крикнул Сухов, но плосколицый не послушался, свернул в неприметные воротца, за которыми расставлял кривые ветки вишнёвый садочек.

Олег проскакал в объезд – пусто. И тут с соседней улицы выехали двое «чёрных клобуков» – один на чагравом коне, опоясанный по‑воински, с саблей в красных сафьяновых ножнах, а другой… Другой, оседлавший неприметного серого мерина, ехал, сгорбившись, перепоясанный простою верёвкою. Похоже, это не «чёрный клобук» вовсе, а особа духовного звания – из‑под чёрного плаща с пелериной и капюшоном выглядывала белая туника. Надо полагать, монах‑доминиканец.[6]

Всадники на чагравом и сером свернули и разъехались. Неплохо придумано – мелькнуло у Олега. За двумя монахами погонишься, ни одного не поймаешь.

И Сухов последовал за ехавшим на чагравом. Всадник не оборачивался, пока не завёл Олега на старое пожарище, где переминались кони троих «чёрных клобуков». Засада? Если это ловушка, то он легко – и очень глупо – угодил в неё.

Тут всадник на чагравом обернулся, и Сухов узнал плосколицего.

– Ой‑е! Какие люди! – сказал «монгольский шпион» насмешливо. – Не пойму, урус ты или урум?[7]

– Я и тот и другой, – ответил Олег. – А ты‑то кто, «копчёный»?[8]

– Дзе‑дзе, какой отчаянный, – поцокал языком плосколицый.

Трое «чёрных клобуков» – то ли друзья «копчёного», то ли подчинённые, – схватились за сабли.

– Дозволь убить его, Бэрхэ‑сэчен! – воскликнул степняк с длинной бородкой, заплетённой в косичку.

– Не сейчас, Савенч, – остудил его пыл Бэрхэ‑сэчен и добавил что‑то на непонятном, но звучном языке. «Чёрные клобуки» расхохотались и повернули коней.

Покусывая губу, Сухов поглядел им вслед. Странно… Он‑то был уверен, что монах, пересевший на серую лошадь, – это уловка Бэрхэ‑сэчена, простейший способ пустить по ложному следу. А выходит, что его как раз и уводили от бенедиктинца, или кто он там.

– Дело ясное, – проговорил Олег, – что дело туманное…

Глухой стук копыт по мёрзлой земле загулял эхом меж двумя рядами домов, и к Сухову подскакал Олфоромей Лысун. Беспокойство на его лице сменилось облегчением.

– Еле нашёл… – проворчал он и кивнул в сторону отъезжавших «чёрных клобуков»: – А кто это?

– Да так, враг один, – пожал Сухов плечами. – Поехали отсюда.

С вечевой площади новики углубились в переулки, выходившие к замёрзшему ручью, незамысловато прозванному Ручаем, – и на первом же перекрёстке столкнулись с сотней Акуша. Половец осадил коня и крикнул:

– А вы чего здесь?

– Княжью волю исполняем, – бодро ответил Олег, – оберегаем покой мирных жителей.

– Это нам приказано было! – возмутился приятель Акуша по имени Сатмаз, как бы заместитель окольничего. – А вы давайте, мотайте отседова!

– А ты нас прогони, – сказал Сухов с ласковостью в голосе.

Новики, насторожившись было, задвигались посмелее, заулыбались. Акуш, успокаивая грызущего удила коня, похлопал его по шее и заговорил:

– Ты, как я погляжу, совсем страха не чуешь? Не много ли воли взял?

– Мне хватает.

– А почто брони отобрал у новгородцев?

– Что, уже мамке нажаловались? Ты знаешь, Акуш, у нас, у рыцарей, есть обычай такой. Мы, когда на турнирах в поединках сходимся, то проигравший отдаёт победителю свой доспех. Вот и мои тоже выиграли… Ну что, Акуш? Расходимся? Или турнир затеем?

Окольничий криво усмехнулся.

– Обойдёшься. Мне твой шлем ни к чему.

– Ну, прощевай тогда.

– Свидимся ещё, – выцедил половец.

– В любое время, Акуш.

«Золотая сотня» ускакала, поигрывая мечами, булавами, саблями. Глухой топот копыт затих, затерялся в путанице улочек Подола. Олег осмотрелся – дома, дома, дома… Дерево скрюченное. Слякоть внизу, хмарь вверху. Сухов почувствовал внезапный упадок сил. Чего ради стремиться куда‑то, добиваться чего‑то? Смысл в этом какой? Вот зачем он сразу двоих врагов нажил? Каких двоих? А третий? Этот‑то, плосколицый который? Ну вот, значит – троих. Зачем, спрашивается? Что за дурацкая манера – сначала создавать трудности, а потом их героически преодолевать? Чего он, вообще, добивается? Тёплого местечка при великом князе? А оно ему надо? А что ему тогда нужно? Чего он по‑настоящему хочет? Не из того убогого выбора, что предлагает ему время, а вообще?

«Ты ещё смысл жизни поищи!» – зло скривился Олег. Хватит! Довольно. Устал он, наверное. Ясное дело, устал! В веке десятом скакал с восхода до полудня, а в веке тринадцатом опять, по новой, рассвет встретил. И весь день то на ногах, то в седле, а солнце‑то село уже, темнеть скоро начнёт.

Житейские дела вернули Сухова к реалу. Тут не до депрессии, думать надо, где ему ополчение разместить да чем кормить две сотни здоровых лбов. Вернуться на Гору? Тогда вместо ужина «подадут» разборки…

Додумать и решить Олегу помешал недалёкий девичий крик. Встрепенувшись, Сухов развернул коня и поскакал на звук, пока не оказался на улице под названием Пасынча беседа. Там стояла старинная Ильинская церковь, а наискосок от неё ещё более древнее сооружение – приземистое жилище хазарского наместника‑тудуна, который некогда подати собирал с киевлян (Аскольд того тудуна вздёрнул на ближайшем дереве, а местным посоветовал дань ему нести).

Тут‑то они и собрались – четверо вояк с Горы, пьяных и мерзких, прижавших к стене резиденции тудуна девушку. Шубу с неё уже сдёрнули, и теперь грязные пальцы тянулись к расшитому нагруднику, похожему на распашонку, накинутому поверх длинной белой рубахи.

Олег на скаку покинул седло, с разбегу вонзая меч в спину ближнему из насильников. Лезвие вышло спереди, разваливая печень.

Трое собутыльников оказались не настолько пьяны, чтобы уж и вовсе растерять бойцовские качества. Они махом обернулись к шестому лишнему, выхватывая из ножен сабли да мечи. Сухов стал отступать, уводя троицу от девушки, но та и не думала сбегать, только что шубку подхватила да на плечи накинула.

Трое рубак – это сила, если при этом они не будут мешать друг другу. Поединок требует простора, чтобы было куда отступить, куда отскочить, а вот когда напавшие на тебя давку устраивают… Им же хуже.

Вои ожесточились – кроили мечами без устали, не давая Олегу продыху. Сухов понемногу отступал. Неожиданно вляпавшись в свежую коровью лепёшку, он поскользнулся, но не упал, утвердившись на колене. Один из нападавших вырвался вперёд – вонючий мужик с бородой, выпачканной в подливке, в сорочке тонкого белого полотна, шитой цветными шелками и облитой вином. Вот в эту‑то винную кляксу и попал клинок Олега – пятно мигом расплылось, набухая хмельной кровью.

Изнемогая, отбивая удары, рубящие сплеча и секущие наотмашь, Сухов медленно, содрогаясь от натуги, поднялся во весь рост – и уложил третьего, грузного, в кольчуге и пластинчатом доспехе, но без шлема, с головой, обритой наголо и покрывшейся бусинками пота.

Бритоголовый упал беззвучно – остриё меча вошло ему под выпяченную нижнюю челюсть. Обратным ударом Сухов поразил четвёртого, худущего, с брыластым лицом. Худой растянулся «звёздочкой», раскинув костлявые руки и тонкие ноги.

Тяжело дыша, Олег постоял, унимая бешеное сердцебиение, вяло обтёр клинок об рубаху бритоголового и вернул меч в ножны.

А тут и новики подтянулись. Топоча, как табун лошадей, они вывернули из переулка.

– Живой ле?! – заорал Олфоромей и тут же крикнул, оповещая своих: – Живой!

– Прости, что не поспели, – выдавил Станята, отпыхиваясь и с ужасом оглядывая череду мертвяков. – Ох ты, мать честная… Да сколько их тут! Батюшки…

– Ты как дунул верхом, – с ноткой обиды сказал Пончик, – а мы пёхом! Думали, опоздаем… Угу…

– Да всё в порядке, – сказал Олег.

Обернувшись, он увидел девушку там же, где она и раньше стояла. И почему‑то обрадовался. А ближе подойдя, ещё и восхитился – красавицей оказалась спасённая им киевляночка.

– Как звать тебя? – спросил Сухов, как мог, мягче.

Девушка похлопала ресницами и губы развела в робкой улыбке.

– Олёной наречена, – сказала она. – Спасибо тебе, ратоборец,[9] что уберёг от лихих людей.

Сердце Олегово дало сбой. Олёна… Алёна…

– А ты б не ходила боле одна по улицам, – проговорил он с хрипотцой в голосе, – знаешь ведь, каково нынче в городе.

Олёна лукаво улыбнулась:

– А ты меня проводи до дому, чтоб одной‑то не идти…

И без того большие глаза девушки стали и вовсе огромными. Олег же вздохнул с огорчением.

– Я бы проводил, да на мне – вона, две сотни мужиков, и всем надо ночлег сыскать, да какую‑никакую еду…

– А там есть! – обрадованно сказала Олёна. – Два амбара здоровых стоят, и сена в них навалом – ночью тепло! И поснидать[10] найдём чего. Пойдём!

– Ладно, уговорила.

Сухов с удовольствием подсадил девушку на чалого и повёл коня в поводу. Новики, уже куда более походя на отряд, затопали следом.

«Два здоровых амбара» обнаружились в конце Пасынчей беседы, там, где Ручай перегораживала невысокая плотина и стояла водяная мельница.

– Это деды мои построили, – сообщила девушка, – они оба мельниками были…

– Были?

– Сгинули оба лет восемь тому под Галичем.[11] Несчастливый это город для нас – там же и отец мой погиб… Но мельницу я никому не отдала, родни у меня много! Тем и живём – зерном берём с помола али деньгами.

– И амбары твои?

– Мои! – гордо заявила Олёна.

Дом у мельника больше на крепость походил – первый этаж из дикого камня сложен, а второй из дуба рублен. Крыша была, будто чёрной чешуей, выстелена осиновыми пластинами‑лемешинами, а высокий частокол замыкал в себе обширный двор, мощённый деревянными плахами. Посторонним вход воспрещён!

Девушка протянула руки, и Олег с удовольствием снял её с седла.

Олёна перешла улицу, постучалась в соседний дом, пошла теребить своих тётушек, те примчались тут же, засуетились, забегали по двору, разжигая очаги, вытаскивая большие котлы, подняли племяшей, те наносили воды из проруби. Времени совсем немного прошло, а уже потянуло аппетитным варевом – новики задвигались поживее, заходили кругами вокруг бурлящих котлов, потирая руки и нащупывая кленовые ложки, засунутые за голенища «трофейных» сапог, – на месте ли?

Успокоившись за своих, Сухов поднялся в дом, где его встретила Олёна, переодевшаяся в запону[12] василькового цвета. Волосы её были заплетены в косу и убраны под серебряный обруч с качавшимися подвесками‑колтами. Раскрасневшаяся девушка оторвалась от плиты, где булькало жаркое в горшке, и показалась Олегу ещё краше, чем была. Сухов не преминул сказать ей об этом. Олёна смутилась, но глаза её засияли радостней.

– Садись, ратоборец, – проговорила она ласково, – сейчас снидать будем.

Олег присел на широкую лавку и даже закряхтел довольно.

– Ох и устал я… – признался он.

Сухов сидел, привалясь к стене, и отдыхал душой. Горница была велика, низковатый потолок поддерживался парой витых столбов, а весь угол занимала круглая глиняная печь с дымоходом, выдолбленным из ствола дерева. Рядом, на полицах, сияла медная посуда, начищенная до блеска. Напротив висела большая икона, украшенная вышитым рушником, а пол был застелен дорожками, вязанными из тряпочек.

Углядев бадейку около двери и полотенце‑утиральник, висящее на крюке, Олег с сожалением поднялся.

Скинул кольчугу, скинул гамбезон, подозрительно принюхался к рубахе. Омыл лицо, руки, шею. Утёрся, чувствуя, что посвежел, словно зарядился от холодной воды.

Ужин прошёл тихо‑мирно, по‑семейному. Разомлевший в тепле, осоловевший от вкусной и здоровой пищи, Сухов поднялся по лестнице в горенку, где ему постелила хозяйка. Испытывая блаженство, улёгся.

В темноте блеснули два зелёных глаза.

– Кис‑кис‑кис! – позвал Олег. Кот в ответ невнятно мурлыкнул, подрал когти о половичок.

Сухов вздохнул. Спать хотелось ужасно, но дрёма вызвала к жизни те мысли, которые спугивал день и дневные заботы, – об усадьбе Мелиссинов, о Наталье и Гелле, о Елене, Алёне, Алёнушке… Как она там, без него? А он как – здесь? Господи ты боже мой, какие ещё «там», какие «здесь»?! Их не пространство разделило, а время! И что? Говорить «тогда» и «сейчас»? Язык не поворачивается…

Умом Олег прекрасно понимал, что с момента их последней встречи с Алёной минуло три века, что всё – потерял он любимую женщину. Расскажут ли ей варяги о том, как пропал супруг в голубом тумане, под сиреневые сполохи? Найдёт ли Елена отчима Наталье? Если хорошо подумать, то сие неважно. В любом случае, даже прапра‑правнуки Елены давно уж похоронены. Вернуться бы в Константинополь, глянуть, что с домом, найти бы хоть какие‑то следы… Алёнкину могилку… «Да что у него за мысли, в самом деле!» – рассердился Сухов. Могилку… Это умом он хочет поклониться давно усопшей – а ведь ужасно даже представить себе красавицу Елену дряхлой старухой! В чёрном гробу, в белых смертных пеленах… Ужас!

Но душа не верит в эти страшилки. Не принимает жестокую правду. Отрицает, казалось бы, очевидное. А если душа права? Триста лет… Подумаешь, триста! Его вон и через тыщу с лишком перекидывало…

Сухов откинул одеяло и сел. О босые ноги потёрся кот. Машинально почесав у животинки за ухом, Олег стал памятью возвращаться в прошедшее, погружаясь всё глубже и глубже. Кровь тяжко застучала в виски.

…Алёна убегает от него в парк проастия,[13] по аллее к фонтану, что бил посреди круглой полянки, заставленной мраморными статуями. Он бросается искать женщину, но та находится сама – выходит на солнце, нагая и прекрасная, и манит к себе…

…Игнатий Фока ширкает метёлкой по плитам подъездной дорожки, смахивая опавшие листья, и громко переговаривается с Ириной. Домоправительница ласково беседует с Фокой, изредка обращаясь к поварёнку, и тогда следует строгий окрик…

…Гелла кормит Наталью, сидя на веранде. Её круглая, загорелая грудь так велика и так упруга, что дитёнку с трудом удаётся обхватить тяжёлую округлость и вжать ладошки в атласную туготу…

Сухов встал и осторожно прошлёпал к двери, боясь отдавить хвост коту. Спустился и вошёл в светёлку Олёны. Перешагнув порог маленькой комнатки, он замер, привыкая к тусклому мерцанию светца, в коем горела лучина.

Скрипнула кровать, и девушка легла на спину. Тёплое покрывало соскользнуло, обнажая груди, повторявшие формою опрокинутые чаши, и крутой изгиб бедра.

– Иди ко мне… – прошелестел в темноте вздрагивавший девичий голос. И Олег внял ему.

[1] Подразумевается «Русская Правда» – свод законов. Исполать – выражение, заимствованное из греческого, означает «хвала, слава».

[2] Окольничий – придворный чин и должность, занимал второе место после боярина. Служба окольничего заключалась в устройстве всего необходимого для путешествия князя («устроить путь и станы для государя»), но мог и полк возглавить.

[3] Бостеева чадь – род (колено) половецкого народа, названный в честь прародителя. Летописи упоминают Бостееву и Чаргову чади, роды Вобургевичей, Бурчевичей, Токсобичей и Улашевичей.

[4] Квадрига – упряжка из четырёх лошадей. У эллинов – тетриппа.

[5] Епитимья – наказание.

[6] В 1228 году доминиканцы во главе с братом Яцеком (Гиацинтом) основали в Киеве монастырь своего ордена, дабы содействовать «воссоединению православных князей и епископов с Римом».

[7] Урусили орос – русский; урум – ромей, грек (монг.).

[8] «Копчёный» – обидное прозвище для степняка.

[9] Ратоборец – рыцарь.

[10] Поснидать – поужинать.

[11] В 1227 году князь Мстислав Удатный передал Галич королевичу Андрашу, весьма способному правителю, но после смерти Удатного волынский князь Даниил Романович напал на город и развязал долгую и ненужную войну за галицкий престол.

[12] Запона– платье типа сарафана, не сшитое по бокам. Носилось с поясом, поверх рубахи, скреплялось у колен заколкой.

[13] Проастий – загородное имение.